Анастасия Усович

(nastiel)

Пепел и пыль

Пролог

Юноша, на вид лет семнадцати, раз за разом вчитывался в только что появившуюся на пожелтевшей странице старинного фолианта строчку.

Ярослава Романова.

Он знал немногих людей с такой, казалось бы, популярной фамилией. Точнее, всего двоих.

Причём одним из них был он сам.

Юноша упёрся ладонями в стол и прикрыл глаза в попытке собраться с мыслями. Разум убеждал, что это не значит ровным счётом ничего, а сердце, вопреки всему, тревожилось не на шутку, и непривычный диссонанс заставлял юношу дышать часто и тяжело, будто лёгкие заполнились инородной жидкостью.

— Вань, ты в порядке? — спросил женский голос.

За сегодняшнее утро он уже много чего произнёс, этот голос, но именно сейчас это был его первый вполне себе обоснованный, по мнению Вани, вопрос.

— Да, — кивнул Ваня, не открывая глаза. — Глянь, пожалуйста.

Он слышал, какой шаркающий звук издавали кроссовки подошедшей девушки, как хрустнула бумага, когда она ткнула пальцем в открытую страницу. Ване даже показалось, что он различил изменение в её сердцебиении, когда она прочитала то, что обнаружил он сам секундами ранее.

— О! Новенькая! — воскликнула девушка.

Звали её Виолетта, и она терпеть не могла своё полное имя, хотя при этом была не очень привередлива по отношению к его сокращениям: кто-то называл девушку Ветой, кто-то даже Олей. Ване же больше нравилось имя Виола (что с латинского означает «фиалка», и Ваня знал это, потому что был по-настоящему одержим значениями имён. Некоторые посмеивались над такой его привычкой, но Ваня был твёрдо уверен — как корабль назовёшь, так он и поплывёт).

Ваня открыл глаза и посмотрел на подругу. Виола явно не разделяла его беспокойство. Когда их взгляды встретились, она пожала плечами и заправила за ухо выбившуюся прядь чёрных волос. Из-за их такого глубокого цвета, Виола казалась бледнее, чем есть на самом деле, и запросто могла бы сойти за сирену.

— Почему ты так удивлён? — спросила Виола и коснулась Ваниной руки.

И он тут же её отдёрнул. Ваня не любил лишние физические контакты, не воспринимал объятия или дружеские похлопывания. У Вани не было матери, и в детстве некому было сказать ему, что это нормально — касаться человека, о котором ты беспокоишься.

— Фамилия, — отрезал Ваня, развернувшись спиной к книге.

Температура в комнате с каждым часом поднималась всё выше, и к полудню пришлось открыть единственное в лаборатории окно нараспашку; август выдался феноменально жарким даже в свой последний день. Ваня расстегнул ещё одну пуговицу на своей тёмно-синей фланелевой рубашке, повыше закатал рукава, на автомате поправил очки, которые и без этого идеально ровно сидели на носу. Он ждал, когда до подруги наконец дойдёт вся подозрительная неправильность ситуации.

— И? — не понимала Виола.

— Она принадлежит капитану, — нехотя пояснил Ваня. Ему бы больше хотелось, чтобы Виола сама до этого дошла. — И мне.

— Но ты же понимаешь, что фамилия эта не такая уж и редкая, — подметила Виола спокойным тоном. — Ивановы, Петровы, Морозовы, Романовы: их вокруг пруд пруди.

— Писание Авеля показывает только потомственных стражей. Значит, кем бы эта Ярослава Романова ни была, её предки были стражами.

Ваня взглянул на Виолу, но на её лице, вопреки его ожиданиям, не дрогнул ни один мускул.

— Мне кажется, ты просто сам себя накручиваешь, — честно заявила она. — А ещё тебе определённо нужен отдых.

Ване не нравились подобные разговоры. Он сам прекрасно понимал, что за последнее время слишком много времени проводит за работой, но после того, что случилось с Пашей, Тори и Феликсом, Ваня не мог по-другому.

Он считал смерти друзей только своей ошибкой. Если бы он был внимательнее, и по-взрослому относился к своим обязанностям, они были бы живы. А теперь команда «Дельта» состояла только из него одного; все остальные стали Спящими.

Не дожидаясь продолжения разговора, Ваня, не глядя, подхватил писание, развернулся на пятках и пулей вылетел из лаборатории. Книга, как ему казалось, тяжелела в его руках с каждым шагом.

Капитан относился к Ване по-особенному. Они оба были одиноки вдвоём вот уже больше четырнадцати лет: с тех самых пор, как маленьким мальчиком Ваня остался без семьи. Капитан никогда не говорил о том, что именно с ними случилось, но Ваню это особо и не интересовало до тех пор, пока мужчина заменял ему отца.

А теперь появилась эта Ярослава… И если она и правда родственница капитана, то всё могло изменится в худшую для Вани сторону.

Ваня остановился перед дверью в кабинет капитана, огляделся по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, снова открыл писание. Имя девушки переливалось, чернила были совсем свежие. Ваня провёл по буквам ногтем указательного пальца, но смазанного следа не осталось.

— Ярослава, — прочитал он.

И тут же ему показалось, что когда-то давным-давно он уже слышал, как кто-то другой произносит это имя вслух.

Новенькая

Глава 1

— … и теперь она сказала, что мне тогда лучше сразу съезжать из её дома, потому что бездельников она кормить не собирается, — разочаровано вздыхаю я, подводя рассказ к логичному завершению. — Либо университет, причём абсолютно любой, хоть экономический, хоть строительный, либо иди, доченька, собирай по помойкам пустые бутылки.

Я держу телефон, зажав между ухом и плечом, потому что заняты обе руки: в одной стаканчик наивкуснейшего кофе, а в другой тубус с чистыми листами ватмана. Машины, одна за одной, пролетают мимо меня, и иногда приходится повышать голос, чтобы быть уверенной — брат на другом конце провода меня услышал.

— Ты же понимаешь, что матушка шутит?

Я останавливаюсь на перекрёстке, перехватываю тубус подмышку, делаю большой глоток тёплого напитка и беру мобильный телефон рукой, чтобы было удобнее.

— Понимаю. Но всё равно бесит, — я прыскаю. — Дань. Дружище. Братишка. Ты же на моей стороне, да?

— Слушай, Слав, ну я-то, в отличие от тебя, хочу в универ, — отвечает Даня.

— Ага. Поэтому, наверное, из нас двоих мама больше любит именно тебя.

Это шутка только отчасти; Даниил и правда всегда был лучшим ребёнком, лучшим учеником, лучшим другом — лучшим всем, в отличие от меня. И каждый раз в детстве, когда мама хвалила его, пусть и заслуженно, я была готова рвать и метать. Где это видано, думала я, чтобы детдомовского ребёнка ставили выше родного?

Но это было годы назад, сейчас всё иначе. Теперь без Дани под боком я себя уже не представляю.

— Ну да, ну да, — после небольшой паузы раздаётся в телефоне. Едва на светофоре загорается зелёный, я подрываюсь с места. — Ты домой сейчас?

— Не-а, — протягиваю я. — Мы с Лией договорились встретиться, так что дома я буду часа через два, не раньше.

— Ясно, — Даня тяжело вздыхает в трубку. А уже секунду спустя кричит: — Ты ватманы купила?

Художник, значит, он, а я: «Слав, ты же всё равно пойдёшь на улицу, так купи заодно ватманы, ладно? Только у меня пока денег нет, возьми из тех, что ты откладываешь на новую куртку, окей?».

— Купила, купила. Всё, отбой.

Сбросив вызов, я допиваю остатки кофе залпом, отправляю стаканчик в один конец до дна урны и иду к автобусной остановке, расположенной напротив старой пожарной станции. На улице достаточно пусто для последнего летнего дня: вместе со мной, наверное, в ожидании автобуса, на остановке одиноко топчется парень, одетый в камуфляж. Он стоит ко мне спиной и разглядывает щит с изображением карты города.

Старый мост — дыра. Тут едва ли наберётся хотя бы триста тысяч жителей, но туристы почему-то всё равно никогда не пропускают его в своём маршруте по самым мистическим городам страны.

Конечно, легенды я знаю: и про тот самый старый мост, в честь которого назвали город, и про чудовищ, и про часть города, которая осталась по ту сторону, и теперь недосягаема. Но это ведь сказки, не более того. И верят в них только впечатлительные дети или сумасшедшие старики.

Лия появляется спустя двадцать минут моего ожидания, вся разодетая, как женщины в крутых телешоу. Я поднимаюсь со скамейки. Кусаю щёку, неотрывно следя за тем, как подруга бодро шагает в мою сторону. За то, чтобы выглядеть как Лия, все девчонки школы готовы убить. Плюс ко всему, она отличница, и это открывает перед ней огромные привилегии, хотя бы тот же престижный университет (чему была бы несказанно рада моя мама, которая уже устала умолять, угрожать и откровенно запугивать меня бесперспективным будущим и просто перешла в режим вечного и монотонного капания на мозги).

— Можно, я тебя ударю? — с улыбкой на лице, но с обидой в голосе, прошу я, когда Лия останавливается передо мной. — Это же то платье, которое мы видели в журнале, да? Хотя, нет, не говори, это окончательно разобьёт моё сердце.

— Я предлагала тебе купить такое же, только другого цвета, — напоминает Лия.

Она смахивает с плеча платиновый водопад волос и крепко обнимает меня в знак приветствия.

— Ты знаешь, как у меня обстоят дела с деньгами.

Неполная семья, где работает только мама, да и то на государственном предприятии — этот факт говорит о нашем материальном состоянии лучше, чем любая налоговая декларация.

А потому, когда нам с Даней перепадают карманные деньги — это просто праздник какой-то.

— И деньги я тебе тоже предлагала, — напоминает Лия. Раньше, чем я пускаюсь в разъяснения, она добавляет: — Но у тебя принципы, я помню. Поэтому мы сейчас просто закроем эту тему, чтобы снова не разругаться, и пойдём, чего-нибудь перекусим.

Лия подхватывает меня под руку, свободную от тубуса, и тянет в сторону пешеходного перехода. Мне кажется, я замечаю кого-то позади нас, но, когда быстро оборачиваюсь через плечо, вижу только того же парня на остановке.

Стоп. И как я не заметила, что он всё это время был там, за двадцать минут так и не сев ни на один автобус?

— Я угощаю, — Лия щиплет меня за руку, привлекая моё внимание. — Или, если хочешь, можем притвориться, что у меня сегодня день рождения!

— Ага. — Я опускаю взгляд под ноги, перешагивая через лужу. — Кажется, уже четвёртый раз за год. Такими темпами тебе скоро исполнится полтинник.

— Ну, это не так уж и много, — уверяет меня Лия. — К тому же, согласись, для такого возраста выгляжу я что надо!

Остальные слова Лии, а так же быструю дробь, которые отбивают по асфальту её каблуки, заглушает визг колёс, скрип тормозных колодок и грохот удара металла о металл.

Я роняю тубус на землю.

Прямо перед нами, на той дороге, которую планировали перейти, страшная авария: мощный грузовик превратил легковой автомобиль в консервную банку, прижав его вместе с фонарным столбом к фасаду офисного здания. Я вскрикиваю. Уверена, что мой голос всё равно затеряется в общем шуме, и поэтому не придаю этому никакого значения. Меня больше пугают люди, находящиеся в автомобиле.

— Нужно помочь им! — я, не глядя, дёргаю Лию за рукав. — Звони в скорую!

— Слав, ты чего? — её голос слишком тихий.

За криками мужчины, — водителя грузовика, — его практически не слышно. Он цел, по крайней мере, серьёзных ран точно нет. Мужчина медленно стаскивает с головы кепку, прижимает её ко рту. Его лицо искажает гримаса ужаса.

Я вырываю свою руку у Лии и бегу к дороге, забыв и про тубус, и про лужи, и вообще про всё вокруг. Из легкового автомобиля никто не выходит. Водитель грузовика же падает на колени.

— Вы в порядке? — кричу я, останавливаясь у самого края дороги. Ещё шаг — и я на проезжей части. — Вы видите, кто-то в машине остался в живых?

Мужчина не смотрит на меня. Он опускает руки на асфальт и подползает ближе к автомобилю. Я замечаю маленькую ручку, под неестественным углом свешивающуюся из открытого окна легковушки.

Где-то кричит женщина.

Перед глазами всё плывёт. Я провожу ладонями по лицу, убирая слёзы, кричу Лие, чтобы поторопилась. Тем, кто сейчас в легковушке, нужна помощь. Каждая секунда имеет значение.

Я заношу ногу для следующего шага, когда раздаётся взрыв, отбрасывающий меня назад и ослепляющий, словно солнечный зайчик, пущенный прямо в лицо.

— О Господи, Слава, ты в порядке? — Это Лия. Она хватает меня за плечи и трясёт, пока я не открываю заслезившиеся глаза. Её лицо расплывчатое, как и всё вокруг. — Что ты там говорила про скорую? Тебе плохо?

Нет времени на сантименты. Я отпихиваю подругу и оборачиваюсь, ожидая увидеть что-то страшное, вроде брызг крови и масла, искорёженного металла, людей, сталкивающихся друг с другом в панике. Но вместо этого… ничего. Машины следуют непрерывным потоком. Ни мужчины, ни грузовика, ни куска железа вместо легковушки. Из всего, что я видела — только мои слёзы и грязь на джинсах от падения оказываются правдой.

— Но… где? — всё, что я могу из себя выдавить.

— Что? — в голосе Лии отчётливо слышится беспокойство.

— Авария… Взрыв. — Я не могу отвести взгляд от дороги. Это не может быть игрой воображения — всё было слишком настоящим. — Мужчина кричал и плакал…

— Слава… Не было никакой аварии.

Лие с трудом, но удаётся повернуть моё лицо на себя. Паника в её глазах пугает меня не меньше криков того мужчины.

В голове эхом звучат её слова: «Не было никакой аварии».

Не было.

Но что тогда, чёрт возьми, я только что видела?

* * *

Ночью мне не уснуть, и не помогает даже присутствие Дани, который развалился сейчас на моей кровати поверх одеяла и храпит лицом в подушку вот уже минут сорок. Я закрываю глаза и вижу аварию, которая казалась такой реальной, хотя кроме меня, похоже, её никто не видел. И это странно. Ведь могу поклясться, что слышала звук лопающегося стекла, скрежет металла, скрип тормозов…

Я не сошла с ума. Я в порядке.

Сажусь в кровати и несколько минут просто слушаю. Мама легла спать ещё в одиннадцать, и сейчас, наверное, видит уже десятый по счёту сон, поэтому из звуков во всей квартире только тиканье настенных часов, сопение брата и моё дыхание: немного сбивчивое и отрывистое, будто секунду назад я закончила десятиминутку на беговой дорожке.

Скидываю с ног одеяло и подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками. Часами ранее ни одна поисковая система в интернете не смогла выдать мне ничего обнадёживающего по запросу «что, если я вижу то, чего другие не видят?».

Я не сошла с ума. Я в порядке.

Но в чём же тогда дело?

Хватаю мобильный телефон с прикроватной тумбочки и провожу по экрану для разблокировки. До подъёма в школу остаётся четыре часа и семь минут. Выспаться уже точно не удастся, поэтому слезаю с кровати, осторожно выскальзываю из комнаты и иду в ванную, чтобы умыться и окончательно отогнать даже малейшие намёки на сон. Вытерев лицо полотенцем, я поднимаю глаза на зеркало, висящее над раковиной. Оттуда на меня смотрит серая тень из прошлого; похожая усталость сопровождала меня бессонными ночами после смерти лучшего друга. Закрыть глаза и провалиться в дрёму тогда было для меня настоящей роскошью.

Прежде чем выйти из ванной комнаты, прислушиваюсь, не проснулись ли мама или Даня от шума воды. Поначалу мне кажется, что я слышу голоса, но тут же отгоняю эту мысль прочь вместе с воспоминанием о дневной аварии.

Точнее, об её отсутствии.

Однако стоит мне только открыть дверь, как я осознаю, что рано записала себя в параноики: кто-то и правда разговаривает, причём на повышенных тонах. Голоса мне незнакомы. И самое страшное, что доносятся они из моей комнаты.

Почему в квартире, где живут две женщины и парень-астматик, нет оружия? Наверное потому, что об этом всегда задумываешься лишь тогда, когда в этой самой квартире появляется кто-то чужой. Но у нас и красть-то нечего, что могло их заинтересовать?

Нужно что-то делать, причём срочно. У меня есть два варианта: либо попробовать проскочить мимо своей комнаты и разбудить маму, либо попытаться самой справиться с проблемой. Если окажется, что голоса привиделись мне, как и авария, и я подниму шум зря, то оставшееся время ночи мама будет выносить мне мозг, а это — непозволительная роскошь. Поэтому я решаю сначала убедиться в том, что это всё мне не мерещится.

Выскальзываю из ванной, прижимаюсь спиной к стене и двигаюсь вдоль неё до тех пор, пока между мной и дверным проёмом, ведущим в комнату, остаётся не больше четверти метра.

— Ерунда какая-то, — заявляет низкий голос с хрипотцой. Он принадлежит парню или даже мужчине. — Давай свет включим, ничего не видно же!

— Ты серьёзно? — второй голос тоже принадлежит парню, но он более высокий и приятный на слух. — Может, ещё развесим шарики и быстренько нарисуем плакат: «Поздравляем! Ты не такая как все!»?

— Напомни мне, почему я с тобой, таким нытиком, вообще дружу? — вздыхает первый.

— Я не нытик.

— Хорошо, нытик. Тогда давай откроем портал, чтобы свет из штаба хоть немного осветил комнату.

— Давай.

Голоса замолкают. Я слышу шаги, затем какой-то шелест. Ещё спустя некоторое время — скрип.

— Бен, тише!

— Я стараюсь. Она же раньше не скрипела никогда!

Снова скрип, только в этот раз чуть дольше и ещё противнее. Я передёргиваю плечами.

— Бен! — призывает высокий голос.

— Пытаюсь! — отзывается низкий.

В ответ не поступает ничего, кроме шумного выдоха. В квартире снова повисает тишина. Я накрываю рот ладонью, чтобы случайно не выдать себя раньше времени, когда мою комнату наполняет непонятно откуда взявшийся жёлтый свет.

— Нараспашку не открывай, — говорит высокий голос. — Не хватало нам ещё свидетелей.

Свидетелей. Они собираются меня убить.

Значит ли это, что они уже расправились с Даней?

Я с трудом сглатываю. На размышления времени почти не осталось: прошмыгнуть в мамину комнату незамеченной я теперь не смогу, да и позвонить в полицию тоже — телефон остался на прикроватной тумбочке. Вглядываюсь в полумрак коридора и замечаю висящий у входа металлический рожок для обуви. Конечно, оружием это не назвать, но в моей ситуации выбирать не приходится. Я хватаю его, крепко сжимаю и завожу руки назад.

Стоит ли считать до пяти, прежде чем хочешь атаковать грабителей?

— Слушай, чего-то она долго, — произносит низкий голос. — Может, утопилась?

Высокий голос издаёт короткий смешок в ответ, и я принимаю это за знак — в прыжке я оказываюсь на пороге собственной комнаты и, размахивая рожком для обуви, начинаю кричать, что есть мочи:

— ПОШЛИ ПРОЧЬ! Я СЕЙЧАС ПОЛИЦИЮ ВЫЗОВУ!

Первое, что заставляет меня перестать размахивать рожком перед лицом — это огромная овальная дверь в стене напротив моей кровати. Некоторое время я просто пялюсь на неё и на свет, льющийся из небольшой щели, не в состоянии пошевелиться.

— Она чокнутая, — сообщает низкий голос. — Повезло же!

Я, будто в замедленной съёмке, поднимаю свободную от рожка руку и шарю ей по стене в поисках выключателя. Когда раздаётся характерный щелчок, и в комнате становится ещё светлее, я наконец различаю своих «грабителей», и лишь не до конца ушедший страх не позволяет мне прыснуть: эти двое едва ли старше меня.

— Привет! — радостно произносит тот из них, что повыше.

Обладатель приятного голоса. Он улыбается. Смахивает со лба курчавую чёлку. Парень такой же долговязый, как мой Даниил.

Даня! Я кидаюсь к брату. Он лежит на кровати всё в той же позе: лицом в подушку, подложив руки под живот. Его плечи опускаются и поднимаются в такт спокойному дыханию.

Живой — это хорошо. Но как он ещё не проснулся от шума и света?

— Эй! Ты глухая, что ли? — произносит грубый голос.

Я оборачиваюсь. Второй парень, низкорослый и крепкий. В отличие от своего друга, юноша не выглядит добрым или хотя бы располагающим к себе. У него тяжёлый квадратный подбородок, коротко подстриженные светло-русые волосы. Нахмуренный лоб пересекают глубокие морщины. Кажется, парень чем-то недоволен. Но больше всего меня напрягает его одежда в цветах камуфляжа: тёмно-зелёная брезентовая куртка, коричневая футболка, болотного цвета штаны и массивные военные ботинки в тон футболке.

Где-то я уже это видела…

— Могу себе представить, как глупо всё выглядит, — высокий продолжает попытки до меня достучаться. На нём одежда ярче: красная водолазка, серые джинсы и ярко-жёлтая дутая жилетка. — Но ты не волнуйся, мы не причиним тебе вреда. Я обещаю. — Юноша делает небольшую паузу и поднимает ладони, словно собирается сдаваться. — Меня Марк зовут, а это Бен… То есть, Андрей.

— Не. Всё-таки лучше Бен, — коренастый салютует мне, как положено отдавать честь в армии. — Здарова.

И они оба замолкают, ожидая моей реакции.

— Вы серьёзно думаете, что я буду вам представляться? — я чуть ли не смеюсь. Страх куда-то улетучивается, и ему на смену приходит уверенность. Или это просто адреналин играет в крови? — Кто вы оба такие, и что вы делаете у меня дома? — Я указываю рукой, сжимающей рожок для обуви, на дверь в стене. — Да меня мама на куски порвёт, если завтра утром это увидит!

— Дверь исчезнет, как только мы отправимся в штаб, — спокойно отвечает Марк.

Я замечаю, как он делает совсем небольшой шаг мне навстречу.

— Тогда давайте, отправляйтесь уже отсюда, а? — выдыхаю я.

Иду к двери, выглядываю в коридор, проверяя, не проснулась ли от моих криков мама. Вроде, тихо. Тогда я плотно закрываю её и прижимаюсь к ней спиной.

— Не парься, она не проснётся, — Бен кивает на стену, за которой находится мамина комната.

— Вы что, мать мою убили? — спрашиваю я. Затем указываю на Даню и добавляю: — А брата вырубили?

— Господи, нет, конечно! — восклицает Марк, качая головой.

Но на губах Бена почему-то улыбка. Честное слово, этот парень выглядит так, словно ему только дай повод кого-нибудь убить!

— Мы не можем уйти без тебя, — произносит он, продолжая скалиться.

— В смысле? — переспрашиваю я.

— В том, что у нас к тебе важный разговор, — отвечает за него Марк. Он присаживается на край моей кровати, осторожно отодвигая для этого ногу Дани, и устраивает свои сцепленные в замок руки на коленях. — Дело в том, что ты другая… Господи, как всё это глупо… Я же говорил, нужно было заранее написать какую-нибудь речь!

Бен издаёт смешок, больше похожий на лай осипшей собаки. Марк бросает на него укоризненный взгляд, на что тот лишь закатывает глаза, отмахивается и, развернувшись в удивительно ровной стойке, отходит к моему письменному столу.

— Помнишь все эти легенды? — спрашивает Марк. Я киваю. — Они не врут. На территории нашего города действительно есть точка разлома, в которой миры пересекаются друг с другом…Она называется призмой.

Я прищуриваюсь.

— Пересекаются миры? — уточняю я, будто не расслышала. Марк кивает. — В смысле, наш и ещё какой-то?

— На данный момент их четыре. Раз в определённый отрезок времени призма меняется, закрывая проход в один мир и открывая в другой. Так разные формы жизни могут путешествовать. И люди в том числе.

— Не думаю, что конкретно сейчас Ярославе будет это интересно, — подаёт голос Бен.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — интересуюсь я, отлипая от двери.

Бен разворачивается ко мне лицом. У него в руках моя радужная пружинка Слинки.

— А вот. Секрет, — отвечает он.

И принимается играться с пружинкой. Суровость на его лице теперь оттенена искренним детским восторгом.

— Вы что, ещё и следили за мной? — мои щёки пылают.

Тот парень на остановке, вспоминаю я. Теперь в моём воспоминании он — один в один Бен. Интересно, как давно эти психи держат меня под прицелом?

— Не волнуйся, — голос Марка всё такой же спокойный. — Ничего противозаконного мы не делали.

Его слова меня совсем не успокаивают.

— Слушайте, парни, — начинаю я, — понятия не имею, кто вы, что вам надо и на каких наркотиках вы сидите. А ещё не знаю ни про какие там разломы, так что лучше вам валить по-хорошему туда, откуда вы пришли, и забрать с собой эту гигантскую дверь.

Бен снова хмыкает, при этом не отрывая взгляд от пружинки. Марк елозит на месте, вытирает ладони о джинсы и встаёт на выдохе.

— Ярослава, тебе правда нужно пойти с нами, — просит, даже почти что умоляет он. — Ты — страж. Так же, как я и Бен. В общем, сотни лет назад, когда разлом…

— О Господи, — восклицает Бен, словно он уже слушал эту историю как минимум двадцать раз, и двадцать первый точно не выдержит. Парень кидает пружинку обратно на стол, скрещивает руки на груди и обращает на меня всю мощь своего взгляда. — Там, — он кивает на дверь, — куча крутых штук, типа магии и классного оружия, и, если повезёт, можно будет глянуть на то, как оборотни превращаются в волков или лис. Я тебе лично покажу парня, который горит как факел и ему хоть бы хны, только пошли уже, а то я за последние два дня спал всего четыре часа и уже почти не соображаю.

Секунда — ровно столько мне требуется для того, чтобы принять решение.

— Ладно, — киваю я.

— Серьёзно? — Марк качает головой. — Вот так просто?

— Чувак, ну я же говорил тебе уже миллион раз — никому не интересны факты из истории, которые ты, к тому же, неправильно рассказываешь. Для этого посылали бы хранителей, а не нас с тобой.

— Ну да, — кивает Марк. — Завлечь, а не надоесть. Ясно.

— Зануда, — Бен тычет пальцем в его дутый жилет. Затем оборачивается на меня. — А ты, коротышка, давай, переодевайся.

— Я не коротышка, — отзываюсь я.

Ростом, конечно, не вышла, но и этому придурку задирать себя не позволю.

Пячусь к шкафу с одеждой, не спуская взгляд с Бена и Марка. Они, в свою очередь, показательно отворачиваются (наверное, чтобы убедить меня, что не собираются подсматривать). Бен снова хватает со стола пружинку. В этот раз он крепко сжимает её в руке, подносит к лицу Марка и выстреливает её ему в нос. Тот морщится и отодвигает руку Бена.

— Ведёшь себя ужасно, — слышу я голос Марка.

Копошусь в вещах, а сама пытаюсь разобраться в самой себе. Что творю? С чего это вдруг решила согласиться? Нет, не поверила — с разумом у меня ещё всё в порядке. Но и зрение никогда не подводило, а потому как можно объяснить появившуюся из ниоткуда дверь, которой раньше никогда в моей комнате не было?

— Скажи это ещё раз, — отзывается Бен.

Одежду я особо не выбираю: джинсы после стирки ещё не высохли, поэтому остаются только лосины. К ним как обычно — длинный свитер. В конце концов, не на приём к английской королеве же они меня зовут.

— Я не хочу повышать на тебя голос, — говорит Марк. — Пожалуйста, прекрати.

— Пожалуйста, прекрати, — передразнивает его Бен.

Он еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос.

Повернувшись, я застаю их за тем же занятием: Бен настойчиво лезет Марку в лицо моей пружинкой, Марк, в свою очередь, с невероятным упорством делает вид, будто ему всё равно.

Как маленькие, честное слово.

— Всё, — говорю я, приглаживая волосы на макушке.

— Отлично, — первым оборачивается Бен. Он перекидывает мою пружинку из одной руки в другую. — Пошлите быстрее, пока капитан ещё на месте. А то потом я снова буду единственным, кому прилетит по шее.

— Только возьмём с собой моего брата, — я киваю на Даню.

В нашем дуэте именно он умный и рассудительный, тогда как я мастер неправильных решений и удивительно глупых косяков.

— Исключено, — резко заявляет Бен, как мне кажется, даже не успев переварить моё предложение.

— Но без него не пойду.

Бен выгибает свои густые брови. Ничего не ответив, он поворачивает голову на Марка и смотрит так, словно говорит ему: «Ну давай, у тебя есть ещё одна возможность убедить её при помощи своих занудных речей!».

— Нам правда нельзя брать с собой твоего брата, — мягко произносит Марк.

— Почему?

— Не положено по уставу, — отвечает за него Бен.

Он косится в сторону двери, ведущей чёрт пойми куда.

— Люди могут посещать штаб только после официального разрешения.

— Но я…

— Если твой брат не страж, доброволец или, на крайний случай, меченый заключённый, его нахождение в штабе система посчитает нарушением, — отчеканивает Бен. — Думаешь, она станет разбираться, брат он твой или потенциальная угроза, прежде чем уничтожит?

Я поджимаю губы. Звучит довольно угрожающе, и, несмотря на то, что я всё ещё не до конца уверена, что не сплю, это работает:

— Ладно, — киваю я.

Бен облегчённо выдыхает. Хватается за ручку двери и тянет её на себя, открывая нараспашку. Теперь я хорошо вижу помещение, которое до этого от меня скрывали. Непроизвольно, делаю несколько шагов чуть ближе к порогу, когда кто-то грубо толкает меня в спину, подгоняя.

Перестарались. Я падаю вперёд точно на пол из красивого мозаичного паркета, едва успевая вытянуть перед собой руки для страховки.

Глава 2

Я не падаю: спасибо Марку, который успевает схватить меня за свитер, собирая его на спине, и дёрнуть назад.

— Ты в порядке? — он же любезно спрашивает, когда я выпрямляюсь.

Киваю в ответ, поправляю свитер. Бен беззлобно хихикает. В его руках всё ещё моя пружинка. Я хочу накричать на Бена за то, что толкнул меня, но всё моё внимание в секунду достаётся комнате, в которой мы теперь находимся. Это большое помещение с красными каменными стенами. Шторы, на вид тяжёлые, плотно задвинуты, а источником жёлтого света оказываются маленькие настенные светильники, развешанные по всему периметру. Комната разделена на две зоны: справа обычная гостиная, где стоят два здоровенных дивана точно друг напротив друга, между ними пёстрый ковер и журнальный столик. Чуть позади, буквально в двух шагах, камин с таким количеством фотографий на деревянных полках, что для новых уже попросту нет места. А слева библиотека. Только теперь замечаю, какие высокие тут потолки: книжные стеллажи идут до самого конца, поэтому здесь имеется деревянная лестница, ведущая наверх на второй и третий книжные уровни. По бокам стеллажей струятся лианы, цвет листьев которых находится между зелёным и красным, словно кто-то неаккуратно смешал акварельные краски.

В воздухе витает запах пыли и мокрого кирпича. Странно, но он приятно одурманивает.

— Наша гостиная, — говорит Марк.

Он закрывает дверь, через которую мы сюда попали. На моих глазах она превращается в каменную стену, сливаясь с обстановкой.

— Мрак, — только и выдаю я.

— Это только вершина айсберга, — утверждает кто-то.

Оборачиваюсь и вижу мужчину, вошедшего сюда через межкомнатную арку. Он высокий, атлетически сложенный, его коротко подстриженные русые волосы совсем недавно тронула седина. Одет он не в камуфляж, как Бен, но и не в яркое, как Марк. Вместо этого на мужчине строгий чёрный костюм «тройка», чёрная рубашка с одной расстёгнутой пуговицей. На шее вяло болтается бабочка.

— Парни, — говорит он, кивая Марку и Бену. Тембр мягкий, приятный. — И прекрасная юная леди. Добро пожаловать в штаб стражей.

— Здрасте, — произношу я.

— Меня зовут Дмитрий, — произносит он, подходя ближе.

Протягивает руку, я жму её. Моя ладонь влажная от волнения, его — сухая и холодная. Не лучшая комбинация, поэтому я поскорее возвращаю свою руку обратно и прячу её за спину, попутно вытирая о свитер.

— Ярослава, — представляюсь я.

— Очень приятно, — улыбается мужчина в ответ. — Меня принято называть капитаном, но…

— Капитан, поднять паруса! — шепчет Бен, хихикая.

Дмитрий бросает в его сторону недовольный взгляд. Свет падает так, что в какой-то момент его глаза из тёмно-серых становятся почти чёрными.

— Андрей, — произносит Дмитрий таким тоном, что кровь стынет в жилах. — Я недоволен твоими результатами по предотвращению конфликта с фейри.

— Почему это?

— Потому что два человека видели, как ты сносишь голову работнику супермаркета. Какое у нас самое главное правило?

— Капитан, я…

— Андрей?

Бен закатывает глаза. Косится на меня, словно его больше бесит не то, что его отчитывают, а то, что это делают перед незнакомым человеком.

— Конфиденциальность, капитан, — сквозь зубы произносит он.

Дмитрий удовлетворённо кивает.

— За это ты завтра будешь помогать на кухне.

— Но…

— Я всё сказал.

Бен долго и шумно выдыхает. Обходя Дмитрия, он плетётся прочь из гостиной, но задерживается в дверном проёме, чтобы показать ему средний палец.

— Меня принято называть капитаном, — повторяет Дмитрий, — но ты пока можешь называть меня по имени.

Я прокручиваю в голове разговор, которому стала случайной свидетельницей:

— А кто такие фейри?

— Некоторые из них хорошие, но остальные — противные т…существа, — Марк морщится. Похоже, грубость даётся ему с трудом. — Тот, которого убил Бен, вызывал галлюцинации у покупателей в супермаркете. Было даже несколько летальных исходов. Если останешься, я познакомлю тебя с Виолой — она тебе подробнее обо всём расскажет.

Марк хлопает меня по плечу, словно мы старинные друзья, и уходит вслед за Беном, оставляя нас с Дмитрием наедине.

Внезапно я понимаю, что мне жутко хочется спать.

— Какова вероятность, что я не сошла с ума? — спрашиваю я. Приходится прикрыть рот, чтобы скрыть зевок.

Дмитрий идёт к дивану, попутно касаясь пальцами стопки бумаг на журнальном столике.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос отвечает он, присаживаясь.

Прежде чем полностью опуститься, Дмитрий расстёгивает пуговицу на пиджаке и встряхивает его подол.

— Ну, — я скребу в затылке. — Все фильмы: фантастика, фэнтези… Со стороны человечества было бы самонадеянно предполагать, что хотя бы частичка из этого не является правдой.

Дмитрий приподнимает одну бровь. Спустя пару секунд, к ней присоединяется вторая.

— Итак?

— Итак, либо я сплю, либо всё это взаправду. Но, честно признаюсь, — я складываю руки на груди, — мне трудно сказать, какой вариант меня бы больше устроил.

Дмитрий качает головой.

— Ты не спишь. А это правда. Знаю, понять и принять сложно. А ещё знаю, что у тебя много вопросов. — Он откидывается на спинку дивана, кладёт ногу на ногу и легко улыбается. — Я тут именно для этого. Спрашивай.

С чего бы начать?

— Авария, — наконец произношу я. Сколько времени мы провели в молчании? Секунду? Минуты? — Я видела аварию сегодня днём, но подруга, которая была со мной, сказала, что у меня, вероятно, глюки… Ваша работа?

— Это называется активизацией, — спокойно произносит Дмитрий. Он хлопает по дивану рядом с собой, приглашая меня присесть. Я слушаюсь, но выбираю место на диване напротив. — Процесс, запускающийся в мозгу в определённое время. Никто не знает, почему у одних это случается в шестнадцать, а у других — в двадцать. Тем не менее, никогда после двадцати пяти.

— И что это значит?

— В тебе просыпается магическая энергия, которую ты получила вместе с генами от своих родителей. Иными словами, это похоже на болезнь, которая ждёт подходящего момента, чтобы выйти из стадии ремиссии. Именно это и будет означать, что ты готова стать стражем.

Я смущаюсь, но даже не потому, что тут говорят о магии. Дело в том, что Ярослава Романова — обычная девчонка. У неё нет суперспособностей, она не ходит в школу для одарённых детей и вообще едва понимает, для чего встаёт по утрам, когда каждый день — лишь повторение предыдущего.

Я — тень человека. Подросток. Пластилин в руках противного мальчишки, который то и делает, что лепит из него всякие бессмысленные штуки.

— Узнаю этот взгляд, — произносит Дмитрий, привлекая моё внимание.

— А?

— «Почему я», верно?

Я пожимаю плечами.

— Каждый из нас был для чего-то рождён, — продолжает Дмитрий. — Если твоё имя есть в писании Авеля, значит, твои родители когда-то были стражами. Это у тебя в крови. Они подарили тебе возможность, теперь тебе осталось только решить, воспользоваться ею или нет.

— Вы знаете их?

— Кого?

— Моих родителей.

— Да, — Дмитрий кивает. — Твой отец был стражем, Тамара — нет. Но она обо всём знала и относилась к работе твоего отца…неоднозначно. Скептически, если хочешь. Впрочем, как и все нормальные люди, которые хоть раз столкнулись с чем-то необъяснимым с точки зрения науки или религии.

Дмитрий наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и кладёт подбородок на сцепленные в замок руки.

— Уже лет четырнадцать не видел её, — продолжает он как-то отстранённо. — Как она? Всё ещё работает в детдоме? — Я киваю. Дмитрий растягивает губы в полуулыбке. — Вдвоём живёте?

— Втроём.

Секунда — мужчина меняется в лице. Хмурит брови, отводит взгляд куда-то мне за спину.

— Тамара вышла замуж?

Я отрицательно качаю головой, потом задумываюсь. Неужели, это ревность в его глазах? Между Дмитрием и мамой что-то было?

— Она усыновила одного мальчика.

— О, — Дмитрий качает головой. Снова расслабляется. — Хорошо, — произносит на выдохе.

— Так, значит, магия реальна? — спрашиваю я, меняя тему.

— Да.

— И какую роль во всём этом играют стражи?

Дмитрий заметно веселеет. Он встаёт с места и обходит диван, явно направляясь в сторону библиотеки. Не доходя до книжных стеллажей пару шагов, он оборачивается через плечо:

— Хочешь увидеть карту?

— Карту?

— Да. Призму миров.

Дмитрий протягивает руку в мою сторону и манит пальцем. Я встаю и плетусь к нему, по пути цепляясь взглядами за все предметы вокруг.

— У тебя будет ещё время, чтобы осмотреться, — подгоняет Дмитрий. — Если захочешь остаться, конечно. Насильно тут никого не держат.

Когда я подхожу ближе, он хватает меня за кисть и подводит к книгам. Теперь я вижу, что книг на русском или английском тут почти нет. В основном, на корешках изображены какие-то символы, линии, круги, лишь издалека напоминающие буквы.

— Что это за язык? — спрашиваю я, пальцем свободной руки тыча в первую попавшуюся книжку.

— Язык огненного народа, — небрежно бросает Дмитрий, будто бы я спросила у него, какой фильм он смотрел на прошлой неделе. — Прости, — тут же добавляет он, оторвав глаза от книг. Сейчас, когда мы стоим рядом, я чувствую терпкий запах его одеколона. — Привычка. Представляю, как забавно всё выглядит с твоей стороны. Огненный народ — это фениксы.

— Фениксы, — зачарованно повторяю я.

Поймав мой взгляд, Дмитрий улыбается. Широко, искренне.

— Ты очень похожа на папу.

Я пожимаю плечами.

— Мама не любит говорить о нём.

Дмитрий дёргает бровью. Он снова поворачивается к книгам и быстро пробегает пальцами по их корешкам в поисках какой-то одной. Та, что он искал: тонкая, но длинная, в потёртом синем переплёте. Книга без имени. Единственное, что красуется на её обложке — рисунок двух ромбов, один в другом.

Он протягивает её мне, но я медлю.

— Она не укусит, — мягко произносит Дмитрий. — Открой.

Он отпускает вторую мою руку, и только тогда я принимаю протянутую им книгу.

Странно, но она тяжелее, чем выглядит.

— Что это? — спрашиваю я, открывая первую страницу.

Листаю дальше. Тут нет слов ни на одном из языков, лишь рисунки. Дмитрий не отвечает. Вместо этого он снимает пиджак и бросает его на ступени позади меня. Подворачивает рукава рубашки и хватается за книгу с другой стороны.

Секунду ничего не происходит. Затем я вижу какие-то символы, появляющиеся и тут же исчезающие на коже предплечья Дмитрия. Мне не удаётся их разглядеть, они сменяют друг друга слишком быстро. В то же мгновение, как исчезает последний символ, книга в моих руках начинает дрожать. Я отпускаю её, Дмитрий — тоже. Вижу, как её страницы перелистываются и путаются сами по себе.

Теперь вместо книги передо мной настоящая карта, буквально парящая в воздухе.

— Старый мост? — спрашиваю я.

— И да, и нет, — Дмитрий легко взмахивает рукой.

Бумага поворачивается перпендикулярно полу, слоится, делится на части, каждая из которых принимает своё особое положение вокруг основной карты.

— Призма миров имеет четыре стороны. Каждая из них — портал между нашим и параллельным миром. Раньше их было больше, но некоторые пришлось закрывать вручную.

Я не могу оторвать взгляд от парящей бумаги. Подхожу ближе, внимательно вглядываюсь в изображения. Теперь вижу и надписи на русском: каждая из карт подписана чернилами бордового цвета.

— Огненные земли, — вслух читаю я, скользя взглядом по названиям. — Волшебные земли. Ликаония. Проклятые земли.

— Четыре мира. Одновременно и похожи на наш, и настолько различны, что ты себе даже представить не можешь.

— И люди не знают о них?

В ответ Дмитрий хмыкает. Я с трудом отрываю взгляд от карт и поднимаю его на мужчину. Дмитрий стоит рядом, сложив руки на груди.

— Слава, люди, может, и умны, но не настолько, чтобы адекватно реагировать на оборотней, ведьм или нимф. Некоторым из них, чтобы сойти с ума, хватает и веры в Бога. Ты спрашивала о роли стражей во всём этом… Так вот, мы оберегаем людей от правды, которая способна их убить.

Дмитрий касается ближайшей к нему части бумаги, и она тут же меняется местами с центральной. Теперь перед нами карта Проклятых земель. Из всех она самая большая и самая пёстрая.

— Каждая область принадлежит отдельному народу, — говорит Дмитрий. — Синий — водному, жёлтый — горному, зелёный — лесному. Поселения сирен помечены чёрными треугольниками.

— Они тут везде.

— Сирены очень любят захватывать чужие территории, особенно прибрежные. Но это не наша забота: всё, что происходит в другом мире и не касается человеческого, стражей беспокоить не должно. — Дмитрий обводит указательным пальцем место на карте, где изображено самое большое скопление чёрных треугольников. — Из всех народов Проклятых земель именно сирены доставляют больше всего проблем, когда попадают в наш мир.

— Например?

— В основном разбои, похищения. Они насилуют мужчин, чтобы обеспечить себя потомством, и…

Я морщусь.

— Предлагаю оставить такие подробности на следующий раз.

Дмитрий кивает и щёлкает пальцами. Карта складывается. Снова превратившись в книгу, она не успевает упасть на пол, потому что мужчина вовремя её подхватывает.

— То есть, ты думаешь, что ещё вернёшься?

— А есть те, кто отказываются? — вопросом на вопрос отвечаю я.

Дмитрий пожимает плечами и идёт обратно к стеллажам, где возвращает книгу на своё законное место.

— Таких больше, чем ты думаешь.

Замолчав, мужчина выходит из комнаты. Я смотрю ему вслед, не зная, стоит ли идти за ним.

— Слава? — доносится из коридора.

Тогда я нагоняю Дмитрия, но не встаю рядом, а иду чуть позади. Мы в коридоре. Он крохотный, потому как почти сразу справа от меня идёт другое помещение, скрывающееся за двустворчатой дверью. Но мы идём к большой деревянной лестнице.

— Тихо тут у вас, — шепчу я. — Все спят?

— Стражи никогда не спят. Ну, то есть, кто-то спит, а кто-то дежурит. Команда «Альфа» сегодня на сутках. Это Бен, Виола и Марк, — после небольшой паузы поясняет Дмитрий.

— А куда мы идём? И где я вообще нахожусь? — Вопросы начинают бесконтрольно сыпаться из меня как конфеты из сломанного автомата. — Штаб, кажется, да? Он хоть в городе? Домой, надеюсь, меня потом тоже через портал отправят? Ночью идти по улицам не хочется… Кстати, завтра в школу. Мы долго ещё?

Резко остановившись, Дмитрий оборачивается на меня всем корпусом. Я жду, что он вспыхнет или одарит меня каким-нибудь тяжёлым взглядом, от которого захочется заткнуться на ближайшую сотню лет, но вместо этого он лишь улыбается и прикладывает палец к губам.

— Слава, — шепчет он. — На полтона тише. Некоторые из ребят сегодня вернулись с заданий, и сейчас нуждаются в отдыхе. До подъёма и так осталось чуть больше трёх часов.

— Извините, — виновато произношу я.

— Ничего, — Дмитрий возобновляет ход.

Мы поднимаемся на этаж выше. По сравнению с ярко освещённой гостиной, узкий коридор скрыт в полумраке. Единственное, что добавляет хоть немного света — это приоткрытая дверь впереди.

— У нас есть четыре оперативные команды, и у каждой своя общая комната. Здесь живёт «Бета», и сейчас они хорошенько у меня получат за то, что не спят.

Дмитрий бедром толкает дверь в комнату. Раздаётся вопросительный возглас. Когда всё затихает, и мы входим в ярко освещённую комнату, кто-то смачно матерится.

— Капитан, — к нам подскакивает одна из девушек (всего их в комнате трое). — Извините, после миссии никак не уснуть.

Она виновато улыбается, но смотрит Дмитрию точно в глаза. Внешность у неё интересная: кожа оттенка на четыре темнее моей, волосы, чёрные и кудрявые, собраны в высокий хвост. В глаза сразу бросается шрам на её груди: ни начала, ни конца его я не вижу, так как с обеих сторон он исчезает за воротником жёлтой футболки. Старая травма словно обнимает девушку.

— Это Полина, — представляет её Дмитрий.

Только после этого она опускает свой взгляд на меня. Именно опускает — Полина выше меня как минимум на голову.

— «Бета», знакомьтесь. Ярослава.

— Очень приятно, — мягко произносит Полина и протягивает мне руку.

Я жму её, стараясь вложить в жест как можно больше уверенности.

— Взаимно.

— С каких это пор вы водите новеньких по комнатам, капитан? — спрашивает девчонка, которая лежит на кровати, задрав ноги на стену.

— Это Нина, — говорит Дмитрий, смотря на меня. Затем переводит глаза на Нину. — И это не твоё дело.

Последняя девушка выделяется на фоне остальных своей копной блестящих рыжих волос. Она улыбается поджатыми губами, не выражая явного интереса к моей персоне, и всё же, когда мы с Дмитрием подходим чуть ближе, она встаёт из-за стола.

— Лена, — произносит рыжая, не дожидаясь представления со стороны Дмитрия.

Я киваю. Лена невероятно красива. Каждая черта её лица — произведение искусства. Даня, как художник, наверное, умер бы от сердечного приступа, увидев её.

— Лена — хранитель. Это стражи, отвечающие за умственную подготовку своей команды. От того, насколько осведомлена Елена, зависит очень многое. Есть ещё защитники, наша боевая мощь. В «Бете» за это отвечает Нина. А Полина — миротворец. Они, по мере возможности, поддерживают мир между расами без использования физической силы.

— Интересно, — протягиваю я.

Скрещиваю руки на груди (чтобы девушки подумали, что всё вокруг меня не очень-то и удивляет) и оглядываю комнату. Именно так, я всегда думала, выглядит общежитие. Тут три кровати, рядом с каждой стоит небольшая тумбочка. Два больших шкафа, огромное зеркало от пола до потолка, стол с компьютером, над ним висит книжная полка. Ещё я вижу дверь. Наверное, она ведёт в ванную комнату.

— Вам следовало бы отдохнуть, — строго произносит Дмитрий. — Завтра ваша очередь дежурить.

— Я думала, мы заслужили выходной после того, как разобрались с ведьмой, — подаёт голос Нина.

— Ты ошибалась.

Нина недовольно морщит нос, встаёт с кровати и исчезает за дверью, громко ею хлопнув.

— Извините её, — произносит Полина. — Выдалась тяжёлая неделя.

Дмитрий понимающе кивает.

— Лена, я жду от тебя рапорт.

— Уже на вашем столе, капитан, — безразлично произносит она.

Пока дверь за нашими спинами не закрывается, оставляя комнату позади, Полина не сводит взгляда с Дмитрия, готовая выполнить любой его приказ по первому же зову.

— Значит, вот как это работает, — произношу я.

Мы снова сокрыты полумраком. Они владеют магией, но экономят на электричестве?

— Ты это о чём? — уточняет Дмитрий.

Я слышу щелчок, и над нашими головами загорается ещё один настенный светильник, но даже две лампочки на такой здоровый коридор всё ещё кажутся мне недостаточным освещением.

— Вы делите людей на три группы, чтобы работать более продуктивно.

— Мы никого не делим.

— Но…

— Они сами делают выбор. Я не собираюсь заставлять ребят насильно быть хранителями или защитниками. Они уже достаточно взрослые, чтобы принять самостоятельное решение.

Мы идём дальше. Коридор длиннее, чем мне казалось изначально. Каждый раз, когда мы минуем один светильник, он потухает и вместо него загорается следующий. Я различаю ещё восемь или девять дверей, идентичных той, что ведёт в комнату девочек.

Конец коридора — снова дверь. Но она другая: из металла, а не из дерева. А ещё у неё нет ручки.

— Выглядит угрожающе, — говорю я.

Дмитрий молча касается поверхности двери. Его предплечье снова переливается огнями неизвестных мне символов.

— Не в двери дело, — отвечает Дмитрий, не глядя на меня. — А в том, что за ней находится.

Металлические створки расходятся в стороны. Я вглядываюсь в темноту. Дмитрий обходит меня и делает шаг внутрь, я следую за ним. Загораются синие лампочки под потолком. Мы в маленьком, я бы сказала крохотном, помещении, напоминающем лифт. Тут ни дверей, ни окон, ни чего бы то ещё: голые металлические стены.

— Держись рядом и ни с кем не разговаривай, — строго произносит он.

Я киваю, хотя Дмитрий на меня не смотрит.

Дверь закрывается, лифт дёргается и медленно опускается вниз. Я, ради любопытства, считаю про себя. Лифт останавливается, когда я дохожу до десяти.

— Низковато, — тихо произношу я.

— Недостаточно, — отвечает Дмитрий.

И я не понимаю, что он имеет в виду, до тех пор, пока двери лифта не открываются.

Узкий коридор, освещённый такими же маленькими синими лампочками. Я отчётливо различаю камерные решётки, вижу тени разных размеров: длинные, короткие, большие и маленькие. Некоторые — такой странной формы, что у меня в животе что-то сворачивается в тугой узел.

В месте, где коридор кончается, виднеется развилка в обе стороны. Насколько огромное это помещение на самом деле?

— Знаешь, что такое КПЗ? — спрашивает Дмитрий.

Его голос эхом отражается от стен, и когда раздаётся последний отклик, я слышу другие звуки.

Не могу сказать, что это люди. Не могу сказать, что произносимые ими слоги вообще возможно сложить в слова. Отчётливо слышны завывания. Вместе с ними нечто, напоминающее рык.

По коже рук бегут мурашки.

— Камера предварительного заключения, — тихо говорю я.

— Верно, — отвечает Дмитрий. — Здесь мы держим тех нарушителей, которых потом передаём властям в их родные миры.

— Я думала, вы убиваете монстров.

— Только в том случае, если есть угроза жизни человека. И, Слава, — я вздрагиваю, когда Дмитрий касается моего плеча. — Они не монстры. Они преступники. Есть разница.

Дмитрий шагает вперёд, я следую за ним. Ноги ватные, для того, чтобы передвигать ими, приходится приложить немало усилий. Я не из пугливых, но то, что скрыто за решётками, наверняка сидит здесь не за хорошие поступки.

— Эй, кэп, — говорит кто-то вполне человеческий, когда мы минуем первую решётку. — Может, хотя бы принесёте чего-нибудь перекусить?

Я оборачиваюсь. Ни в лифте, ни возле него никого нет. Значит, голос доносится из камеры.

— Кто это? — спрашиваю я у Дмитрия.

— Это Тай. Он у нас завсегдатай. Парню невдомёк, что мы каждый раз будем ловить его и высылать обратно в Ликаонию, если он не перестанет вести себя неподобающим образом.

Дмитрий сказал, чтобы я ни с кем не разговаривала, но про смотреть он умолчал. А потом я подхожу ближе. Я задерживаю дыхание, ожидая увидеть монстра, но вместо этого из тени выходит парнишка лет пятнадцати. У него ни щупалец, ни хвоста, ни клыков. Единственная странность — рокерский наряд: косуха, рваная футболка, болтающиеся на бёдрах чёрные джинсы, массивные ботинки. На голове у парня бардак из каштановых (как мне кажется в синем освещении) волос.

— Он оборотень, — говорит Дмитрий. — А ещё сын моих старых товарищей, поэтому до сих пор не наказан по-настоящему.

— Тай, — представляется парень и медленно протягивает мне руку между прутьями решётки.

Ни шерсти, ни когтей. Я разочарована.

— Слава, — представляюсь я и пожимаю руку.

В этот момент всё и меняется. Я чувствую, как что-то движется в моей ладони.

А затем вижу.

Человеческая рука, которую я пожимала мгновение назад, теперь напоминает игрушку для Хэллоуина: жёсткая серая шерсть, чёрные когти. Я едва не вскрикиваю.

— Тай, — произносит Дмитрий строго.

— Капитан, я не виноват! — беззаботно отвечает Тай. — Девчонка сама в меня вцепилась!

Я отрываю глаза от его лапы-ладони, и как только наши взгляды пересекаются, вижу, что его собственные горят бледно-голубым сиянием.

— Волк-оборотень, — поясняет Дмитрий. — У лисов глаза оранжевого цвета, у котов — зелёного.

— Но лицо у него человеческое, — говорю я.

— Это вопрос? — уточняет Дмитрий.

Я качаю головой и поспешно выпускаю руку Тая. Лучше этому парню не превращаться сейчас у меня на глазах в оборотня, иначе я либо закричу, либо грохнусь в обморок.

— Если решишь остаться, тебе придётся многое узнать об оборотнях, — Дмитрий делает огромный акцент на слове «если».

Он привёл меня сюда, чтобы я испугалась и сбежала раньше времени?

— Это в случае, если я стану хранителем, — говорю я, доказывая ему, что не пальцем делана. — Ведь это они отвечают за информацию.

— Хранители просто знают больше других. Но есть и универсальные знания, необходимые всем, кто хочет подольше задержаться на этом свете.

Теперь, значит, мы открыто говорим о возможности протянуть ноги? Думаю, Дмитрию стоит почитать несколько книжек по психологии и педагогике, прежде чем общаться с детьми.

Мы идём дальше, но теперь я смотрю только ему в спину, хотя сама чувствую чужие взгляды на себе. А ещё звуки, и это самое страшное. Кто-то воет, кто-то скребётся, кто-то рычит.

Возможно, Тай здесь самый нормальный. И это включая меня и Дмитрия.

— Тебе нечего бояться, половина камер сейчас свободна, — говорит он, разворачиваясь на пятках.

Так неожиданно и резко, что я чуть было не врезаюсь в него всем телом.

— Но вы минуту назад сказали мне, чтобы я ни с кем не разговаривала. Или это тоже был тест?

— Почему тебе кажется, что я хочу тебя проверить?

— Потому что это очевидно, — говорю я. Стараюсь делать это громче, чтобы не обращать внимания на посторонние звуки, но это только усугубляет ситуацию, так как теперь помещение наполняется ещё и эхом моего голоса. — Вы привели меня сюда, чтобы я поверила, но при этом чтобы проверить, не испугаюсь ли я при виде какого-нибудь монстра…

— Я не монстр, — доносится возмущение Тая.

— Извини, — на автомате говорю я, даже не отвлекаясь от собственных рассуждений. — Я в порядке, если вам интересно. Но всё ещё в недоумении.

Дмитрий хмурится (если я правильно отличаю его брови от упавших на лоб теней).

— Я был чертовски прав, — сообщает он, словно разговаривает с самим собой. — Ты очень похожа на своего отца.

— Ну да, — бурчу я. Мне эта тема совсем неинтересна.

Не знаю, зачем Дмитрий привёл меня сюда, с какой целью: убедить в том, что мне есть ради чего вернуться, или наоборот отбить всё желание даже подумать об этом. Так или иначе, пока у него не вышло ни то, ни другое.

— Что дальше? — спрашиваю я.

— Мне нужно выпустить Алису, — говорит Дмитрий. — У нас помимо прочего есть и политика первого предупреждения. Таких, как Алиса, мы не держим тут дольше четырёх часов. И если они достаточно умны, то больше просто не попадаются.

Дмитрий прикладывает ладонь к тонкой полоске стены, которая отделяет соседние камеры. Небольшой квадрат вспыхивает по её контуру ярко-синим. Вместе с этим загораются и символы на предплечье мужчины.

Я вглядываюсь в камеру, которую он собирается открыть, но вижу лишь высокий силуэт.

— Вы держите сверхъестественных преступников под железным замком? — уточняю я, указывая на прутья решётки.

— Только фейри. Решётки, за которыми сидят оборотни, сделаны из смеси железа и обсидиана. Прикосновение к такому сплаву причиняет им сильную боль.

— Но Тай высунул свою руку…

— Если бы ты была внимательнее, то заметила бы, что он не коснулся прутьев.

Я закусываю щёку. Всё вокруг — целая система. Живая. Отдельная от мира людей. Здесь свои законы, свои правила, свои герои и свои злодеи.

У меня кружится голова.

Как долго мы живём так: миры с разными существами, бок о бок? Как долго человеческий мир живёт, разделившись на тех, кто знает, и тех, кто остаётся в блаженном неведении?

Что-то щёлкает, дверь камеры открывается. На свет выходит девушка. Она виновато улыбается, склонив голову на бок.

— Надеюсь, это послужит тебе уроком, Алиса, — говорит Дмитрий.

— Извините, — произносит девушка. — Мне правда очень стыдно.

— Что она сделала? — шёпотом спрашиваю я у Дмитрия.

— Пыталась освободить заложников! — восклицает Алиса, услышав меня.

Она смахивает волосы с плеча за спину и устало выдыхает. Я кошусь на Дмитрия.

— Обманом проникла в зоопарк и устроила целое восстание среди лисиц, — поясняет он.

— Обманом?

— Они не хотели пускать меня в человеческом облике, — с обидой в голосе произносит Алиса.

— Но можно же было просто купить входной билет…

— Она сделала это в начале первого, — говорит Дмитрий. — После полуночи.

— А-а-а, — протягиваю я.

Смотрю на Алису, пытаясь разглядеть в ней хоть какие-то черты лисы. Ничего. У неё даже волосы не рыжие в противовес всем моим представлениям, а каштановые. Они обрамляют узкое лицо с подведёнными чёрным карандашом светлыми глазами (чёрт бы побрал это синее освещение, из-за которого мои собственные уже скоро будут гореть огнём!).

Красивая девушка. Ненавижу таких, потому что именно им обычно достаётся всё, но не могу испытывать негативных эмоций конкретно к Алисе. Она располагает меня к себе целиком и полностью, хотя мы только что встретились.

— И ты можешь делать фишку с глазами? — спрашиваю я.

— Фишку с глазами? — переспрашивает Алиса.

— Парень в первой камере тоже оборотень. Я видела его руку, — я зачем-то демонстрирую ей свою. — Выглядела она странно. А потом его глаза вспыхнули голубым.

— О, — Алиса мягко улыбается.

Не сводя с меня взгляда, она моргает, и я вижу оранжевые ореолы вместо обычных зрачков.

— Вау, — я присвистываю.

Оранжевый цвет её глаз сияет намного ярче туманного голубого у Тая. Я чувствую себя маленькой девочкой, зачарованно смотрящей на огонь.

— Ты классная, — заверяет меня Алиса. — Хочешь пойти со мной?

Да! Хоть на край света!

— Перестань, — с нажимом произносит Дмитрий.

Его голос сливается с иными звуками и превращается в сплошной фоновый шум до тех пор, пока что-то крепкой хваткой не сжимает моё плечо. Я чувствую под кожей разряд тока и вздрагиваю всем телом.

— Ай! — восклицаю я. На моём плече рука Дмитрия. — Я ничего не делаю!

— Я говорю с Алисой, — строго произносит он. — Она лисица, и, в отличие от других оборотней, у них есть довольно специфический дар. Даже некоторые стражи не могут ему противостоять, что уж говорить об обычных людях.

— Я не специально! — Алиса разводит руками. Она выглядит такой невинной, такой слабой. Хочется пожалеть её. — Не сажайте меня больше сюда, пожалуйста.

Ещё один разряд тока. Я дёргаю плечом, чтобы скинуть руку Дмитрия, но он вцепился в меня мёртвой хваткой.

— Знаю. Особям, которые какое-то время живут без стаи, становится всё труднее это контролировать. Я бы на твоём месте отправился домой.

— В Ликаонии скучно, — надув губы, сообщает Алиса.

— Хватит наезжать на бедную девушку, сказано же вам, она не специально, — меня буквально разрывает непонятно откуда взявшееся возмущение и обида за то, что Дмитрий так невыносим.

— Спасибо, — с благодарностью в голосе произносит Алиса. — Мы можем быть друзьями…

— Нет, не можете, — перебивает Дмитрий голосом строгого папочки. — Ты, — он смотрит на Алису, — уходишь и больше никогда не попадаешься стражам. А ты, — теперь на меня. Почему он такой злой? — со мной. На сегодня наша экскурсия окончена.

* * *

Дмитрий утверждал, что я была под гипнозом. Именно поэтому лисиц называют плутовками — они делают так, чтобы ты полностью им доверился, и затем используют это в своих интересах. Как по мне, так Алиса просто очень харизматичная и обаятельная девушка, но в ответ Дмитрий сказал, что в этом и есть эффект их чар. Тогда пришлось заткнуться — ему-то виднее.

Хотя против Алисы я всё-таки ничего не имею.

Дома я оказалась так же — через дверь, которая появляется и исчезает по одному волшебному прикосновению. Дмитрий не прошёл в квартиру, лишь слегка подтолкнул меня вперёд, когда я ещё некоторое время сомневалась, перешагивать ли порог. Прежде чем закрыть портал и оставить меня, Дмитрий сказал, что даёт мне одни сутки на принятие решения.

Сейчас я стою напротив зеркала в ванной, расчёсываю волосы и вполуха слушаю Даню, готовящего завтрак. Даже не до конца уверена, что вообще улавливаю, о чём он говорит. Все мои мысли не тут, а где-то далеко за гранью понимания.

Чтобы поверить в то, что всё случившееся мне не приснилось, придётся ждать.

Знаю точно — это будут самые долгие двадцать четыре часа в моей жизни.

Глава 3

— Резюмируем, — протягивает Даня. — Это было самое унылое первое сентября в истории.

— Я тебе об этом сказала ещё в самом начале директорской речи, — говорю я, облокачиваясь на стену и складывая руки на груди.

— А расписание ты видела? — Даня лезет в карман за телефоном. — Завтра первым уроком химия. Химия, мать! Не знаю, возможно ли вообще придумать что-то похуже.

С естественными науками у брата, мягко сказать, отношения напряжённые. Конечно, это не мешает ему хорошо учиться и всё равно получать свои четвёрки, но какой ценой! Такое не для меня — предпочитаю не напрягаться и довольствоваться тройками.

Я сканирую взглядом толпу, заполняющую школьный коридор, в поисках Лии. На линейке во дворе мы стояли рядом, а потом, когда директриса разрешила всем разойтись, она будто сквозь землю провалилась.

— В пятницу только четыре урока, — продолжает Даня. — Зато в среду семь. Нет, ну кто так делает?!

Я качаю головой, едва ли акцентируя внимание на словах брата, и продолжаю искать подругу. Её было бы трудно не заметить среди одинаково «уже уставших от школы, хотя только первый день» лиц других ребят, поэтому я точно уверена: Лии тут попросту нет.

— Ты не видел Вебер? — спрашиваю Даню.

— После линейки — нет, — отзывается тот.

— Куда она могла подеваться…

Я успеваю обменяться парой дружеских улыбок с одноклассниками, прежде чем наконец вижу Лию. Она идёт со стороны лестницы, но не одна — рядом с ней в ногу шагает парень, которого лично я вижу впервые. Назвать его блондином будет чистой воды оскорбление: волосы его белее снега.

— Дань, — зову я.

Когда брат не оборачивается, я хватаю его за лямку рюкзака и притягиваю к себе.

— Ой!

— Не ойкай, — шикаю я и киваю в сторону Лии и незнакомца. — Знаешь, кто такой?

Даня провожает их взглядом, пока те не останавливаются у двери кабинета.

— Не. Впервые вижу. Новенький?

— Кто вообще меняет школу в выпускном году?

— Он болтает с твоей подругой. Иди и спроси.

Я устало выдыхаю, но и не согласиться не могу. Даня прав. Лия, не сказав ни слова, исчезла после линейки, а теперь стоит с каким-то блондином, совершенно забыв про меня, свою лучшую и, между прочим, единственную подругу!

— Сейчас вернусь, — бросаю я Дане и направляюсь в сторону Лии.

Она не замечает меня даже тогда, когда я останавливаюсь в полушаге и кашляю в кулак в попытке привлечь к себе внимание.

— Эй, — я касаюсь плеча Лии. — Ты куда пропала? — затем оборачиваюсь на незнакомого блондина. — Привет. Я Слава.

Парень, кажется, в ступоре.

— Это Ал, — представляет парня Лия.

— Ал? — переспрашиваю я. — Сокращение от чего?

— Просто Ал, — поспешно добавляет она, не давая самому Алу и слова вставить.

— Ясно, — я провожу ладонью по волосам и пытаюсь выдавить из себя улыбку. — Что ж, очень приятно. Ал, Лия… Ребят, вы прям как из фэнтези сбежали!

Мои попытки разрядить обстановку рушатся на корню, когда я вижу озадаченное лицо Ала и обеспокоенное лицо Лии. Прежде чем я успеваю ещё что-то сказать, появляется Лидия Юльевна — моё спасение.

В сердцах я облегчённо выдыхаю.

Не знаю, когда Даня успел подойти, но когда оборачиваюсь, чтобы позвать его, вижу, как он уже заходит в кабинет. Не смотря на меня, он протягивает руку, и я хватаюсь за рукав его свитера. Мы не настолько сводные брат и сестра, насколько мы близнецы. Раньше я часто смеялась над тем, что, быть может, в прошлой жизни так оно и было, вот только теперь мне не до смеха.

Если существуют другие миры, возможны ли другие жизни? А что насчёт путешествий во времени?

— Ну? — спрашивает меня Даня, когда мы усаживаемся на своё привычное место: первый ряд, четвёртая парта. — Узнала?

Рюкзак Даня всегда кладёт на подоконник, тогда когда я кидаю свой в ноги. Глупая привычка держать вещи рядом, желательно так близко, чтобы после звонка сразу схватить их и пулей вылететь из кабинета.

— Только то, что этого парня зовут Ал, — отвечаю я, а сама не свожу взгляд с него и Лии.

Обычно подруга всегда садилась позади нас с Даней, составляя компанию Грише — приятелю брата. Но сейчас она выбрала парту в другом конце класса.

— Ал? — переспрашивает Даня. Я перевожу взгляд на него. Брат кривит лицо, будто съел что-то кислое. — Кто называет ребёнка Алом?

— Подозреваю, что те же, кто называют ребёнка Лией, — бурчу в ответ.

На самом деле, мне плевать на его имя, пусть хоть Наполеоном назовётся. Он сидит с моей лучшей подругой, и я о нём совершенно ничего не знаю — вот, что важно.

— Хватит пялиться, — одёргивает меня Даня.

— Нет, — я качаю головой. — Буду смотреть на них до тех пор, пока обоим не станет неловко.

Лидия Юльевна начинает что-то говорить, и мне, нехотя, но приходится перевести взгляд на неё и притвориться, что слушаю.

— Может, они родственники? — шепчет Даня. — Глянь. Оба блондины и красавцы: ни дать, ни взять.

Даня прав. Если ко внешности Лии я уже привыкла, то Ал сейчас, хочет того или нет, заставляет нервничать всех девчонок в классе. Он аристократически худ и бледен. У него красивое лицо, обрамлённое белоснежными волосами. Мутно-голубые глаза смотрят на всё вокруг с лёгким прищуром. Когда чёлка падает ему на высокий лоб, он смахивает её небрежным движением.

Я бы не удивилась, если бы узнала, что он является солистом какой-нибудь новомодной мальчиковой группы.

— Это ни о чём не говорит, — я наклоняюсь ближе к парте. — У меня светлые волосы, у тебя — каштановые. Я норм, ты на любителя, но мы всё равно родня.

Даня закатывает глаза.

— Это другое.

— Короче, — я бью ладонью по столу. Несколько пар глаз, включая ярко-зелёные, принадлежащие суровому лицу классной руководительницы, недовольно смотрят на меня долгие секунды. — Если он собирается увести у меня подругу, я его убью, — продолжаю я как можно тише. — А ты потом поможешь спрятать тело.

— Разумеется, — кивает Даня, откидываясь на спинку стула.

Он барабанит пальцами по столу, иногда поднимает глаза на Лидию Юльевну и даже кивает в такт некоторым её словам. Я смотрю на него, прищурившись — жду, что он скажет что-то ещё. Но Даня молчит, закусив щёку.

Дурацкая привычка. У меня такая же.

— Даже не скажешь, что я слишком драматизирую по этому поводу?

Даня пожимает плечами.

— После вчерашнего и сегодняшнего, я уже ничему не удивлён. Теперь только думаю, как втайне от матери сдать тебя в психушку.

Рассказать Дане по пути до школы о том, что произошло ночью, заведомо было огромной ошибкой. И всё же я совершила её, искренне рассчитывая на его понимание.

— Я не вру. И это был не сон.

— Ага.

— Клянусь тебе!

— Ну-ну.

Я с силой пинаю Даню ногой, попадая, кажется, в колено, и показательно отворачиваюсь, откинувшись на спинку стула, максимально съехав под парту и скрестив руки на груди. Лия так и сидит рядом с этим Алом, совершенно меня игнорируя. Между собой они тоже больше не разговаривают.

— Ты чего, обиделась? — Даня трясёт меня за плечо.

— А пинок под столом тебе ни о чём не сказал? — огрызаюсь я.

— Я же пошутил. Ну Слава-а-а…

Я оборачиваюсь на брата. Даня сдвигает брови, надувает губы. Строит такую мину, что не улыбнуться просто невозможно.

— Романовы! — собственная фамилия заставляет вздрогнуть.

И опять эти недовольные взгляды со всех сторон. Вот сейчас я не прочь воспользоваться магией и куда-нибудь исчезнуть.

— Извините, — произношу я и слышу, что говорю это одновременно с Даней.

— Хотя бы потише, — вздыхает Лидия Юльевна. — Просить вас замолчать я уже даже пытаться не буду.

— Это правильно, — еле слышно добавляет Даня.

Я беззвучно хихикаю.

Лидии Юльевне удалось сделать то, чего не удалось мне: среди других одноклассников и Лия обернулась на меня через плечо. Я не успеваю никак среагировать на это, когда подруга улыбается, а затем показывает мне свой телефон и что-то произносит одними губами.

— Чего? — вслух переспрашиваю я.

— Думаю, она хочет, чтобы ты глянула свой мобильник, — шепчет Даня за спиной.

Лезу в карман джинсов, достаю телефон. На экране и правда горит оповещение о новом сообщении.

«Прости! Ал — это сын друзей моих предков. Он приехал из моего родного города. Потом всё тебе расскажу, обещаю».

Я показываю сообщение Дане.

— Откуда она?

— А?

— Родной город у неё какой, спрашиваю?

Я открываю рот, чтобы ответить, но внезапно понимаю, что сказать-то мне нечего. Что я вообще знаю о прошлом Лии?

— Понятия не имею, — говорю я, медленно поворачиваясь на стуле.

— Да уж, — Даня качает головой. — В людях ты разбираешься ещё хуже, чем в музыке.

Мне бы обидеться на его слова, но вместо этого я задумываюсь. Лия перешла в нашу школу в восьмом классе, и мы с ней как-то сразу спелись, да так, что уже через неделю я спокойно могла назвать её своим другом. Но что я знаю о ней в сухом остатке? Её зовут Лия Вебер, её родители — бизнесмены с немецкими корнями, и большинство времени их нет в городе по работе. Ей семнадцать, как и мне. Она дева по гороскопу и невероятный счастливчик по жизни. Она нереально одержима всем золотым (до неё я ни разу не видела, чтобы человек носил больше десяти колец разом), а ещё всюду таскает с собой тетрадь для личных записей, в которую никому не позволяет заглядывать.

Вроде, всё. Не густо.

— Может, они скандинавы? — шепчет Даня.

— Спешу тебе напомнить, — я добавляю голосу как можно больше скептицизма. — У меня тоже светлые волосы.

— Но я ни разу не видел, чтобы ты разговаривала, скажем, по-норвежски, — Даня пожимает плечами.

У меня не находится достойного ответа, поэтому я, как делаю это обычно в таких ситуациях, закатываю глаза и цокаю языком.

Лидия Юльевна заканчивает свою речь словами о том, что у тех, кто ещё не взялся за ум, сейчас для этого есть последний шанс (почему мне кажется, что она смотрит на меня, когда говорит это?), а потом просит некоторых ребят сходить до библиотеки и забрать книги на новый учебный год. Я вызываюсь добровольцем, потому что не хочу сидеть за партой в одиночестве и смотреть, как Лия продолжает общаться с Алом и игнорировать меня.

Нас собирается двенадцать человек, и всей толпой во главе с самой Лидией Юльевной мы идём в сторону библиотеки.

— Хочешь, мы его загуглим? — спрашивает Даня.

— Кого?

— Ала.

— Как ты себе это представляешь?

— Не знаю, я просто терпеть не могу, когда ты злишься, вот и пытаюсь придумать хоть что-то.

Даня разводит руками и опускает плечи. Я толкаю его в спину, затем обнимаю, прижимаясь щекой к его плечу.

— Ты лучший брат в мире, — заверяю его я.

— А ты всё-таки подумай насчёт психиатра, — произносит он.

Я фыркаю вместо ответа, ускоряю шаг и, пробираясь через одноклассников, встаю позади Лидии Юльевны. Кажется, она замечает это, потому как чуть поворачивает голову в сторону.

— Ярослава, — произносит она. Мне приходится поравняться с ней. — Как прошло лето?

Девяносто один день из девяноста двух я морально деградировала в интернете, разлагалась на диване или шаталась по улицам города без причины, а вот вчера, например, ко мне заявились странные парни и отвели в не менее странное место, где я видела двух оборотней и познакомилась с мужчиной, который умеет колдовать.

Что же вам, Лидия Юльевна, ответить?

— Нормал, — говорю я. Тут же поправляюсь, когда учительница меряет меня недовольным взглядом: — …льно. Нормально.

— Ездила куда-нибудь?

— Нет.

— Может, завела новые знакомства?

— Неа.

— На улицу-то хоть выходила?

— Ну, было пару раз.

Лидия Юльевна поворачивается на меня. Её брови складываются домиком, выражая, кажется, что-то вроде сомнения вперемешку с удивлением.

— Неужели совсем ничего интересного за лето не произошло?

Такой простой вопрос, сказанный с такой особой интонацией, ставит меня в ступор. Я смотрю на Лидию Юльевну, она — на меня. Помимо диалога, который мы ведём вслух, явно проходит какой-то параллельный немой разговор.

Губы женщины дёргаются в ухмылке.

Было бы менее очевидно, если бы она встала посреди школьного коридора с мигающей яркими лампочками табличкой «Я знаю» в руках.

Ничего ей не ответив, я замедляю шаг, позволяя Лидии Юльевне и некоторым из одноклассников снова выйти вперёд.

Нет, ну этого просто не может быть…

— Всё нормально? — спрашивает кто-то.

Я оборачиваюсь. Даня разглядывает моё лицо, нахмурившись.

— Ага.

— Уверена?

Я киваю, но на самом деле чувствую какое-то неприятное ощущение в животе; как позор, когда стоишь у доски неподготовленный и ловишь на себе осуждающие взгляды всего класса.

— Пойду, дойду до туалета, — говорю я. — Скажешь Юльевне?

— Разумеется, — кивает Даня.

Его взгляд на своей спине чувствую всю дорогу до поворота, за которым исчезаю, преодолев метров десять.

В туалете включаю воду, быстро умываю лицо. Затем какое-то время смотрю на своё отражение в зеркале над раковиной, пытаясь распознать явные признаки паранойи или шизофрении, но кроме тех же мешков под глазами, которые появились ещё ранним утром, ничего не нахожу. Тогда, не выключая воду, пячусь назад и с ногами забираюсь на подоконник напротив раковины.

Тошнота медленно отступает, и на её место приходит что-то другое: менее горькое, но такое же тяжёлое.

— Если она знает, что, конечно, не имеет смысла, но мало ли, то как понять, кто ещё может быть в курсе? — бурчу я под нос и опускаю глаза на свои руки.

Буквально несколькими часами ранее они трогали настоящую магию. Кажется, это было так давно. Но самое странное не то, что всё это действительно было (отсутствие пружинки на столе и присутствие недосыпа не могут врать!), а то, что я не могу ни с кем об этом поговорить. Наверное, именно это сейчас и разрывает меня изнутри: если среди моих знакомых кто-то и правда осведомлён о стражах, то я всё равно не могу просто подойти к любому из них и спросить: «Эй, приятель, ну-ка скажи мне, как давно ты знаешь о других мирах?».

На примере Дани я поняла, что любой нормальный человек посчитает меня сумасшедшей. Поэтому говорить с Лией даже смысла нет.

Я вдыхаю полной грудью, пытаясь отогнать дурные мысли. В нос ударяет тошнотворный запах хлорки. Снова смотрю в зеркало. Заправляю непослушные волосы за уши, хмурю брови. Я ведь должна быть сильной, благодарной. Это честь — знать то, о чём другим не хватит смелости даже подумать. Наверное, шанс отказаться для того и нужен, чтобы решить, способна ли я хранить правду, которая день ото дня будет пытаться выбить почву у меня из-под ног.

Слезаю с подоконника, выключаю воду, напоследок ещё раз сполоснув лицо. Нужно возвращаться, пока Лидия Юльевна ничего не заподозрила.

Открываю дверь туалета, но не успеваю сообразить, как громко кричу. Коридор заполнен полулюдьми, полумонстрами. И все они — мои знакомые. Мама с волчьими руками и вытянутым лицом, покрытым густой каштановой шерстью, Даня, парящий над полом с огромными чёрными крыльями за спиной. Его кисти выгнуты, вместо пальцев — длинные когти. У Лии не одна пара ног, а как минимум пять. И это вовсе не ноги, а щупальца.

Помимо них здесь все и каждый, с кем я когда-либо дружила, даже детсадовские ребята, которых сейчас я вижу только на фотографиях. У этих детей шипы на плечах, сгорбленной спине и руках, а головы плоские, как тело рыбы. Когда они синхронно открывают рты, меня оглушает звук, напоминающий колокольный звон.

Я закрываю глаза, но когда снова открываю, монстры не исчезают. Наоборот, теперь они ещё ближе: нас разделяет максимум пара метров. Я быстро захлопываю дверь и пячусь вглубь туалета.

— Это всё неправда, — шепчу я.

Замираю на месте, когда спиной упираюсь во что-то твёрдое. Это не стена или дверь кабинки, потому что это «что-то» крепко обхватывает меня и сдавливает грудную клетку.

Не могу обернуться, поэтому лишь опускаю глаза вниз. Это не руки, а железные цепи. Пытаюсь расшатать их, бросаясь вперёд и в стороны, и когда мне немного это удаётся, я разворачиваюсь всем телом.

Огонь. Всё в огне. И всё же, несмотря на слепящее пламя, я вижу, что нахожусь уже не в туалете, а на крыше какого-то здания, а те цепи, которые меня охватывают, уходят вниз, за её края. Как только я замечаю это, неведомая сила начинает тащить меня в ту сторону. Я кричу, когда прохожу через огненные языки. Кожа плавится. Всё, о чём могу думать — пусть всё это поскорее кончится.

Цепи перестают тянуть меня, когда я становлюсь на самый выступ. До земли целые километры. Я задыхаюсь. Больше всего на свете я боюсь высоты.

— Слава! — зовёт кто-то издалека.

Я поворачиваю голову в сторону и вижу незнакомого мне паренька. Его одежда уже давно превратилась в пепел, но он сам пока цел.

Когда наши взгляды пересекаются, он одними губами произносит то, что я, почему-то, разбираю сразу: «Пожалуйста, помогите! Я не хочу умирать!».

— Слава!

Я вздрагиваю всем телом, когда цепи ослабляются и падают мне в ноги. Больше нет опоры.

Порыв ветра — и я лечу вниз.

— Романова!

Я снова в туалете, на том же месте, где стояла — напротив раковины с рукой, сжимающей регулятор холодной воды. Голос принадлежит Лие, я вижу её через зеркало.

— Ты что, не слышишь? — Лия поднимает указательный палец в воздух. — Пожарная сигнализация. Нужно уходить.

Она протягивает мне руку, и я хватаюсь за неё, как за спасательный трос.

Окончательно прихожу в себя только на улице, когда Лия подводит меня к нашему классу и передаёт в руки Дане. Тот обнимает меня за плечи и внимательно разглядывает моё лицо. Но вопросов не задаёт, лишь сильнее прижимает к себе.

Пусть лучше и правда думает, что меня тошнит, чем знает правду.

— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает Лия, дёргая меня за рукав.

Я бессознательно киваю.

— Что ты тогда делала там так долго?

— Где?

— В туалете.

Я хмурю брови.

— Как долго меня не было?

— Четверть часа где-то, — за Лию отвечает Даня. — Мы уже вернулись с учебниками, а тебя всё не было.

Я делаю несколько глубоких вдохов подряд. Для меня всё прошло слишком быстро: буквально минуты, не больше.

Окрестность взрывается звуковым сигналом приближающихся пожарной машины и кареты скорой помощи. Они сразу приковывают к себе всё внимание окружающих, поэтому отделившихся от толпы трёх молодых людей никто не замечает.

Никто, кроме меня. Но мне не уйти от Лии и Дани незамеченной, поэтому всё, что я могу — это наблюдать за тем, как Бен, Марк и Нина исчезают за дверьми школы.

Обратно они уже не выходят.

Тревога оказывается ложной, поэтому спустя некоторое время нам снова позволяют вернуться в школу. Там мы не задерживаемся — забираем учебники и уходим: Даня — домой, а я — к Лие, которая внезапно изъявляет желание пригласить меня в гости. Раньше она никогда этого не делала, поэтому я соглашаюсь, не раздумывая, ведь знаю — это может быть мой первый и последний шанс.

Однако мой энтузиазм уменьшается, когда компанию нам составляет Ал.

— Я думала, нас будет только двое, — бурчу негромко.

— Мне нужно отдать Алу кое-что, — оправдывается Лия. — Это займёт буквально пять минут. Потом я вся твоя. Обещаю.

Ал идёт чуть позади нас, я оборачиваюсь на него через плечо. Когда наши взгляды встречаются, мне вдруг становится неловко, и я поспешно делаю вид, что дёргаю затёкшей шеей.

Старый мост заполнен одинаковыми многоэтажками, поэтому я, мягко сказать, слегка удивляюсь, когда мы, доехав на автобусе до конечной остановки, оказываемся не перед одной из них. Вместо этого нас ожидает скрытый за чёрным металлическим забором здоровенный частный дом.

Мы подходим ко входу, где Лия набирает короткий код на специальной панели. Ворота беззвучно распахиваются.

— Добро пожаловать в дом Веберов, — громогласно заявляет Лия и подталкивает меня в спину, видимо, найдя в моём лице парализующее непонимание, удивление и, возможно, каплю зависти — такую, в которой легко можно кого-нибудь утопить.

Я снова смотрю на Ала. Тот, в отличие от меня, совсем не удивлён: парень лишь суёт руки в карманы и оглядывается вокруг с таким видом, словно видел хоромы и получше.

Не, я тоже видела, только по телевизору. Но это же не одно и то же.

— Я знаю, почему ты никогда не приглашала меня в гости, — говорю я, когда Лия хватает меня за руку и тянет вперёд по бетонной подъездной дорожке в сторону крыльца. — Не хотела, чтобы у меня случился сердечный приступ.

— Можно и так сказать, — бросает Лия, даже не повернувшись.

Ала она не трогает, но он и сам, кажется, прекрасно знает дорогу.

Внутри дом ещё лучше, чем снаружи: это больше замок, чем дачный коттедж. Я не уверена, что знаю, в каком стиле всё выполнено (эх, Даня, где твой мозг художника, когда он так нужен?), но это не так важно. Единственное, что имеет значение — это позолоченные вазы, в которые тесно впихнуты красные и белые розы, кожаные диваны в гостиной, которые видны уже из коридора, чёрный рояль у окна и такие пушистые ковры, что ступать на них босиком просто незаконно.

— Твои родители и правда много зарабатывают или знают, где воровать? — спрашиваю я, ставя тяжеленный рюкзак с учебниками на пол. — Если второй вариант, то пусть поделятся координатами этого сундука с сокровищами.

— Да брось! — смеётся Лия.

Она наклоняется, чтобы расстегнуть молнию на сапогах, и когда выпрямляется обратно, я вижу румянец на её щеках.

— Не брошу. У тебя тут разве что сцены для караоке не хватает!

Лия жмёт плечами, мол, дело небольшое. Она совсем не замечает, что Ал, в отличие от нас, не разувается, проходя дальше.

— Моя комната на втором этаже, — произносит Лия.

Она бегло показывает нам первый этаж: гостиная, коридор с выходом на задний двор (чёрт, это что, крытый бассейн?), кухня, столовая, лестница, с которой мы начали. По ней мы и поднимаемся наверх. Почти забыла, что с нами Ал — мне об этом напоминают его довольно тихие (несмотря на то, что он в сапогах), но всё-таки различимые шаги.

Второй этаж разделён на западную и восточную части, которые кардинально отличаются стилизацией: первая выполнена в светлых тонах, тогда как вторая резко начинается с красного ковра и стен из тёмного дерева. Вопреки моим ожиданиям, Лия ведёт нас по восточному коридору.

— В другой части этажа нет ничего интересного: кабинеты родителей, комнаты для гостей, ванны для гостей и прочая ерунда, — лениво перечисляет Лия.

Мы идём до конца, пока не упираемся в красную двустворчатую дверь.

— А вот и моя комната! — голос Лии заметно веселеет.

Она распахивает дверь.

Образ, формировавшийся у меня в голове все эти годы, разбивается на мелкие осколки. Я представляла, что комната Лии будет светлой, местами даже розовой, заполненная мягкими подушками, цветами и прочей чепухой, которую я, быть может, и хочу иметь в своей комнате, но не могу из-за того, что проживаю там вместе с Даней. Но вместо этого передо мной в полном смысле этого слова «помпезное» помещение. Комната, несмотря на свой небольшой размер, выглядит очень громоздкой. Чего стоит только одна двуспальная кровать с чёрным шёлковым постельным бельём, стопкой белоснежных подушек и золотым изголовьем.

— Милая норка, — присвистываю я.

Интересно, покрывало на кресле сделано из настоящей животной шкуры?

— Правда? — удивлённо переспрашивает Лия. — Думала, тебе не понравится.

— Да что ты, — я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Оглядываюсь, медленно приходя в себя.

— Посидишь пока тут? — говорит мне Лия, указывая на кровать. Потом на диван. — Где хочешь, в общем. Мы с Алом отойдём на пару минут.

Я согласно киваю. Пока разглядываю вещи в комнате, ребята уходят; всё, что я слышу — это короткий хлопок двери.

Сразу же приступаю к тщательному осмотру, потому что, кто знает, удастся ли мне ещё хоть раз побывать в гостях у Веберов. В комнате у Лии катастрофически много свечей: зажги я их все, и помещение в буквальном смысле слова будет в огне. От мысли об этом меня передёргивает; сразу вспоминается то странное видение в туалете.

Чтобы отвлечься, иду к шкафу: здоровенному, из тёмного дерева. Хватаюсь за ручку и дёргаю на себя. Брендовые платья, юбки, блузки, костюмы, сумки, туфли — вот, чего я ожидаю там увидеть.

И снова всё иначе.

Взгляд не знает, на чём остановиться, поэтому я осматриваю всё сразу. Книги в потёртых кожаных обложках, бутылочки с цветным содержимым различной консистенции, какие-то ножи, ножницы, иглы, шерстяные нитки, несколько картонных коробок различного размера, сухие и живые цветы, карты, разложенные в один ряд рубашкой вверх. И самое неприятное: терпкий, очень сильный и ненавистный мне запах корицы.

Я беру одну из карт и переворачиваю её лицевой стороной. В отличие от рубашки, выполненной в лучших традициях стимпанка с её механизмами, переплетающимися между собой в известном одному художнику танце, она представляет из себя обычный чёрный лист.

— Что за чёрт… — шепчу я и хватаю остальные карты.

На всех одно и тоже — чёрная пустота.

— Кто же знал, что всё повторится, — доносится до меня голос Лии.

— Вообще-то, все, — отвечает ей Ал. — Просто большинство делало — и, кстати, продолжает делать! — вид, будто всё в порядке вещей. И к чему, в итоге, мы пришли? Сбежали как крысы с тонущего корабля!

Я хочу быстро положить карты на место, но руки, как назло, перестают слушаться, и те дождём падают на пол.

Мне конец.

Двери открываются вместе с тем, как затихают голоса ребят.

— Слава? — всё, что может произнести ошарашенная Лия.

Я пожимаю плечами, продолжая прижимать к груди те карты, которые я успела поднять.

— Тут, это… Шкаф открылся. Сам, Богом клянусь!

— Ты ведь в него даже не веришь! — вздыхая, говорит подруга.

Она оборачивается на Ала, замершего в дверях. И хотя его лицо совсем ничего не выражает, по глазам вижу — парня ситуация очень забавляет.

— Зачем тебе такие странные карты? — спрашиваю я, когда вижу, что Лия, в общем-то, и не сердится на меня. — С ними даже в «Дурака» не сыграешь.

Подруга помогает мне поднять остальныекарты с пола, затем забирает их из моих рук.

— Они не игральные, — вместо Лии отвечает Ал.

Я уж и не думала, что мы с ним когда-нибудь поговорим.

— Для чего они тогда? — спрашиваю я и протягиваю в его сторону единственную, которую Лия забрать ещё не успела.

Если он так говорит, значит, знает, как именно ими пользоваться.

Несмотря на мои ожидания полного игнорирования данного жеста со стороны Ала, парень подходит ко мне и берёт карту. С позволения Лии он заимствует остальные и идёт к кровати, где усаживается на пол, облокотившись на её изножье. Я перевожу взгляд на Лию. Та, похоже, нервничает (а иначе чего это у неё так глаза забегали?).

— Для гадания, — спокойно отвечает Ал.

— Ты не похож на цыгана.

— Знаешь, это попахивает расизмом, — Ал медленно и методично раскладывает карты перед собой.

— Не думаю, что Славе это правда интересно, — высказывается Лия.

Она срывается с места и идёт к Алу с явным намерением закончить то, что собирается начаться, но тут происходит странное: когда Ал поднимает на неё глаза, Лия останавливается, как вкопанная. Её ладони сжимаются в кулаки, что значит — девушка злится.

Спустя долгие секунды, что они сверлят друг друга взглядами, Лия разворачивается ко мне. Красная как рак.

— Пойду, принесу чего-нибудь перекусить, — сквозь зубы произносит она и пулей вылетает из собственной комнаты, громко хлопнув дверью.

— Что это было? — спрашиваю я.

Ал пожимает плечами, и вместо того, чтобы ответить, рукой указывает мне на место напротив себя.

— Садись, — говорит он.

Я слушаюсь.

— Что теперь? Мне нужно вытащить карту, которая больше нравится?

— Нет, — Ал, похоже, не очень любит болтать не по делу. — Дай мне руку.

С этими словами он протягивает свою. Забавно; он тоже, как и Лия, любит золотые кольца причудливой формы.

— Если ты не хочешь… — начинает Ал, когда не получает никакой реакции на своё предложение.

— Ладно, — обрываю его я и хватаю за пальцы.

Холодные, чистый лёд.

— И?

— Тихо.

Ал смотрит мне в глаза, не моргая. Неловкость сменяется непониманием, непонимание — страхом. В голову закрадываются мысли о том, что Ал обладает гипнозом, и из дома Лии я выйду уже без мобильника и без единственной ценности, которую всегда ношу при себе — серебряного кулона с изображением знака зодиака.

— Не бойся, — говорит Ал. — Только взгляд не отводи.

Я едва киваю. Голова внезапно обволакивается тяжестью; она не чугунная, как принято говорить в таких случаях, а каменная.

Я — статуя.

Исчезают звуки, исчезает всё вокруг. Единственное, что я ощущаю сильнее всего — ледяное прикосновение Ала. А единственное, что вижу — его голубые глаза.

И мне уже совсем не страшно.

— Беда.

Я отмираю, снова начинаю дышать. Ал уже не смотрит на меня, теперь всё его внимание устремлено на карты, лежащие на ковре между нами. Из девяти лицевой стороной перевёрнуты пять, и теперь я вижу картинки вместо черноты.

— Это ты? — удивлённо спрашиваю я.

— Перевернул их? — Ал качает головой. — Нет, не я. Ты.

Открывается дверь, в комнату заходит Лия с подносом. Не знаю, чем её смущает увиденная картина, но она тут же подлетает к нам, совсем забыв про чай, который плещется из кружек.

— В чём дело? — обеспокоенно спрашивает она, опускаясь на колени сбоку от нас с Алом.

Только сейчас он выпускает мою руку. Я снова чувствую себя свободной.

Ребята переглядываются, смотрят на меня, но ничего не говорят вслух. Не знаю, пугаться этого или нет, ведь я не верю в такую ерунду как гадание на картах. Знаю, что Ал сам перевернул их, а теперь лишь нагоняет тревогу своим суровым видом.

— Слав, — зовёт Лия. Голос у неё какой-то слабый, вид — потерянный. Она не отрывает глаза от карт, когда говорит: — Даня звонил, жалуется, что у тебя телефон недоступен. У него что-то срочное… Тебя проводить до остановки?

Намёк я понимаю сразу.

— Не, спасибо, — отвечаю я, вставая. — Мне ж не шесть лет. Увидимся завтра в школе.

— Будь осторожна, — вместо прощания говорит Ал.

Уже на улице я шумно выдыхаю и, кажется, полностью прихожу в себя. А ещё начинаю понимать: меня только что надули, вот только пока не знаю, где именно.

* * *

Сутки истекли почти в четыре часа утра. Всё это время я развлекала Даню как могла, лишь бы он не уснул, потому что хотела доказать ему, что ничего не придумала. Но все мои старания уже к половине третьего ночи пошли коту под хвост: под предлогом сходить попить водички, брат уснул, растянув свои длиннющие конечности на кухонном угловом диванчике.

Будить его было бы бесчеловечно (хотя я еле сдержалась), поэтому теперь я сижу в нашей комнате одна. Сижу и гипнотизирую эту чёртову стену. С каждой секундой моргать становится всё труднее. Чувствую, что сон явно побеждает, но борюсь из последних сил.

Однако проигрываю, хотя и совсем не помню, когда именно.

А просыпаюсь уже от того, что кто-то зовёт меня по имени.

— Отвали, Дань, — бурчу я и сползаю по стене, в которую упиралась спиной. Теперь под щекой мягкая подушка.

— Твоя очередь. Я не собираюсь гладить её по волосам, как мамочка, и просить открыть прекрасные глазоньки, чтобы встретить новый день.

Я вскакиваю как ошпаренная, когда спящий мозг наконец опознаёт хозяина этого низкого хриплого баритона.

— Бен? — спрашиваю я, с трудом, но открывая глаза.

Щурюсь. Откуда в комнате свет? Ах, да. Дверь в стене.

— Милая пижама, — весело замечает он.

— Это футболка!

Да, на ней изображён танцующий кекс. Но какая разница? Страна-то у нас, вроде как, свободная — что хочу, то и ношу.

— Привет, Слав!

Я перевожу взгляд на Марка. Эти двое из ларца всегда ходят вместе?

— Привет, привет, — я встаю с кровати, вежливо отталкиваю Марка, чтобы подойти к зеркалу. — Который час?

— Восемь утра, — отвечает Бен.

— Вы опоздали.

— Возникли кое-какие трудности.

Почему-то мне кажется, что, даже если я спрошу, в подробности меня всё равно не посвятят. Поэтому молча собираю волосы в хвост, подхватываю со спинки стула джинсовый пиджак, надеваю кроссовки.

— Идём?

— Значит, ты решила согласиться? — губы Марка растягиваются в улыбке.

Я пожимаю плечами.

— Что-то странное начало происходить в моей жизни. Мне нужны ответы и, насколько я понимаю, все они есть там. — Указываю на портал.

Бен кивает, но явно без особого энтузиазма. Затем он суёт руку в карман «кенгурушки» цвета хаки и что-то вытаскивает оттуда. Только приглядевшись, я вижу свёрнутую в несколько раз купюру.

— Благодарю, — с усмешкой говорит Марк, забирая деньги.

— Что это? — спрашиваю я.

— Мы поспорили на то, что ты откажешься: испугаешься или ещё чего хуже.

— Ну да, например, посчитаешь себя сумасшедшей и спрыгнешь с крыши, — вставляет Бен.

Его слова болью от свежей раны пробуждают воспоминания о видении в туалете. Я легко передёргиваю плечами.

— И Бен проиграл, — продолжает Марк. — А я в тебя верил!

Он демонстрирует мне купюру номиналом пятьсот рублей.

— Радостно слышать, — благодарно киваю я. Пока мы не шагнули через портал, решаю задать тревожащий вопрос: — А что вы делали в моей школе?

— Мм? — Марк приподнимает брови.

Неужели он и правда думает, что я поверю в это его наигранное недопонимание?

— Сегодня, когда прозвучала пожарная тревога, и все вышли на улицу, я видела, как вы двое и Нина наоборот попёрлись внутрь.

Марк выпячивает челюсть и переводит взгляд на Бена. Тот отрывисто выдыхает и пожимает плечами.

— Один из наших включил сигнализацию, чтобы все вышли из здания, — наконец произносит Марк. — Потому что им был замечен фейри, нарушивший первое и самое главное правило нахождения других форм жизни в человеческом мире: нельзя ни при каких условиях, включая те, когда их собственная жизнь находится в опасности, вредить людям. Этот фейри уже долгое время работал уборщиком в вашей школе. И сегодня шестиклассник вывел его из себя, когда назло ему вылил тюбик корректора на пол.

— Короче, — вмешивается Бен. — Фейри наслал на парнишку такие глюки, что тот принялся слизывать корректор с пола, а потом бегал по коридору с криками: «Помогите! Я не хочу умирать!»

Это не совпадение. Похоже, именно этого мальчика я видела в своей галлюцинации.

— Где, говорите, это произошло? На каком этаже?

— На третьем, — отвечает Марк.

Как раз там, где находилась я. Может ли быть такое, что я попала в радиус поражения магии фейри и тоже получила свою долю кошмаров наяву?

— А что? — уточняет Бен.

Я отрицательно качаю головой, мол, просто интересуюсь. Расскажу им потом, если представится случай.

— Ставлю тысячу, что дойду до конца, каким бы он ни был, и стану стражем, — произношу непринуждённым тоном, меняя тему. — Ну как, Бен? Годится ставочка?

Бен особо не думает — сразу протягивает мне ладонь:

— Принято.

Мы пожимаем руки. Хватка у него — будь здоров. Если бы не Марк, увидевший, вероятно, гримасу моего лица, он точно сломал бы мне пару пальцев.

— Готова? — Марк кивает в сторону портала.

— Что меня ждёт теперь?

— Три ознакомительных дня, в течение которых узнаешь, чем занимаются миротворцы, защитники и хранители. Это поможет тебе сделать правильный выбор в сторону одного из направлений.

— Или понять, что ты слишком слаба для этого, — вставляет Бен.

— В твоих мечтах, — огрызаюсь я.

— У вас ещё будет уйма времени тихо ненавидеть друг друга, — напоминает Марк. — А сейчас нам пора, пока твоя мама и твой брат, Слава, не проснулись.

Бросив короткий взгляд в сторону Марка, Бен, не сказав больше ни слова, исчезает в портале. Там снова гостиная (я узнаю её по книжным стеллажам).

— А что будет с ними? — спрашиваю я, указывая себе за спину. — Ведь я ухожу на три дня… Думаю, такое мама с братом заметят.

— Обычно родителям уже известно, что дети станут стражами, пойдут по их стопам. Поэтому проблем с пониманием не возникает. Но у тебя другой случай: мама — человек, отца нет. Твоя жизнь никак не соприкасается с миром стражей. Поэтому для твоих родных мы создадим новые воспоминания.

Я оборачиваюсь, с сомнением поглядываю на дверной проём, представляя Даню, развалившегося на кухонном диване. Затем думаю о маме, которая спит так, словно никого не хочет побеспокоить — на самом краю кровати, оставляя место для кого-то, кто давно её покинул.

— Марк? — зову я, не поворачивая головы.

— А?

— Скажи честно: оно того стоит?

Марк тяжело вздыхает.

— Может, тебе не сразу так покажется, — говорит он. — Как и мне в своё время. Но в итоге да, Слава, оно того стоит.

Глава 4

Бена я больше не вижу, а вот Марк остаётся, чтобы провести беглую экскурсию по всем четырём этажам штаба. Первый не представляет особой важности, потому что это всего лишь проходная с несколькими лестницами. Второй мне знаком чуть лучше: именно тут располагаются общая гостиная, а ещё столовая, медицинский корпус и корпус миротворцев. На третьем — общие комнаты и тот самый лифт до подвала с преступниками. На четвёртом — корпус хранителей и кабинеты руководителей и кураторов. На мой вопрос о том, где же находится корпус защитников, Марк, зевнув, невнятно протянул что-то про один из подвалов. Повторно спрашивать я уже не стала.

Заканчиваем экскурсию там, где и начали — в общей гостиной. Марк усаживает меня на диван и просит немного подождать, обещая прислать ко мне кого-нибудь другого.

— У меня есть работа, которую я должен был сделать ещё вчера, — виновато произносит Марк. — Через три дня тест по экстремальной медицине, и Ваня составил мне отличный режим для изучения, чтобы всё запомнилось лучше, но вчера мне пришлось отступить от него из-за Бена, который отрабатывал наказание на кухне, и…

— Марк, — я качаю головой. — Я всё понимаю. У вас здесь своя жизнь, и она идёт и без меня, так что я не претендую на всеобщее внимание. Иди. Я подожду.

Облегчённо выдыхая, Марк улыбается мне на прощанье и покидает гостиную. Пользуясь временным одиночеством, я решаю осмотреть бумаги на журнальном столике. Какие-то рапорты с пометкой «подшить». Я наугад вытаскиваю листок из середины стопки. Он датирован двадцать первым декабрём прошлого года. Исполнитель: Роман Агафонов, хранитель, «Омега».

«Двадцать первого декабря защитниками Неплюевой и Козловским при патрулировании на маршруте № 6 (ул. Советская — ул. Горьковская) около 16:00 на пересечении ул. Советской, дом 11 и ул. Горьковской, дом 47, был обнаружен подозрительный предмет (визуально: бутылка стеклянная, без этикетки, 1,5 литра, красное содержимое). При более близком рассмотрении и поверхностном сканировании было выявлено, что содержимым является жидкое взрывчатое вещество не местного происхождения. Вещество было изолировано и изъято из общего доступа. Свидетелей как таковых удалось избежать (проходное пересечение).

Взрывчатое вещество было доставлено в штаб для дальнейшего изучения».

— Доброе утро, солнышко.

Я так погрузилась в чтение и осмысление, что вздрагиваю, услышав незнакомый голос. Отрываю глаза от бумаг и вижу Нину, застывшую на пороге арки с двумя кружками чего-то дымящегося. Когда она подходит ближе, я ощущаю запах свежесваренного кофе.

Одну кружку Нина протягивает мне.

— Привет, — отвечаю я.

Нина выгибает бровь и ухмыляется. Приседает на диван напротив, забираясь на него с ногами. После первого знакомства были мысли, что эта Нина та ещё штучка. Но сейчас девушка выглядит спокойной, даже дружелюбной. Радует, но немного настораживает.

Я делаю небольшой глоток кофе. Жидкость неприятно обжигает язык, и всё же это не мешает мне заметить, что вкус у напитка восхитительный. Всё как надо: сахар, молоко, сироп. Ни дать, ни взять, карамельный латте из моей любимой городской кофейни.

— Марк попросил немного посидеть с тобой, пока не подошёл Женя, — говорит Нина. — Женя у нас куратор хранителей. Сегодня ты проведёшь день, изучая их направление. И так как я в этом особо не шарю, могу пока рассказать тебе что-нибудь о штабе, например.

— Было бы здорово, — киваю я.

— Ну, начнём с самого начала, что ли. Итак, если тебе Марк об этом ещё не рассказал — штаб располагается в старой пожарной станции, той, что в центре…

— Рассказал, — я киваю. — Это, кстати, довольно странно.

— Ни капельки, — Нина качает головой. — Как говорится, прятаться лучше всего именно у всех на виду. Да и место — высший класс. Тут куча потайных ходов и подвалов, хотя снаружи и кажется, что здание небольшое. Я за три года так и не успела пока осмотреть каждый его угол.

— Ты здесь уже три года?

Нина кивает, с гордостью ударяя себя кулаком в грудь.

— Одна из тех, кто стал стражем в самом раннем возрасте — когда только стукнуло шестнадцать.

Нина отпивает из кружки и даже не морщится. От удивления я чуть не роняю собственную.

— Я не пью горячий, — поясняет Нина, отвечая на мою немую реакцию, и в подтверждение суёт палец в свой кофе. — Чувствительный пищевод. Так вот, о штабе. Можно сказать, что это и наш приют, и наше рабочее место. Одни буквально проживают здесь, другие предпочитают ночевать у себя дома. В этом плане здесь каждый волен сделать свой выбор. Правда, иногда жилых комнат не на всех хватает, но для этого у нас есть надувные матрасы.

— А родители как на это реагируют?

— А что они? Сами же в нашем возрасте тем же занимались. У меня, например, мама хранитель, а папаня — защитник. Сейчас уже оба в отставке в силу возраста, но всё ещё ничего. Помогают штабу по мере своих возможностей.

Нина бегло оглядывает меня, словно приценивается. Я здесь новенькая. Возможно, единственная на данный момент. Поэтому, сейчас либо всё внимание будет уделено мне, либо меня будут игнорировать, пуская всё на самотёк — третьего не дано.

— Почему ты стала защитником? — задаю я вопрос, которым застала врасплох Марка во время осмотра штаба.

Он ответил что-то о том, как важно не потерять то единственное, чем мы отличаемся от большинства жителей других миров — саму суть человечности. Теперь мне хотелось узнать мотивы защитницы Нины.

— Потому что я не очень люблю работать головой, только если это не «бычок».

Я непонимающе пожимаю плечами. Нина закатывает глаза.

— Ох, жесть, как с вами, с новичками, тяжко. Короче, я стала защитником, потому что мне нравится драться.

— Ага, а нам, миротворцам, по твоей логике очень нравится залечивать чужие синяки, да?

В комнату входит Полина. Она идёт к нам, садится рядом с Ниной, толкает её в плечо, улыбаясь. Та в ответ только прыскает.

— Как ты, Ярослава? — интересуется Полина, переводя взгляд на меня.

— Пока не знаю.

— Тогда готовься, следующие три дня будут интересными, но сложными.

— Да-да, — вторит ей Нина. — Полный крышеснос.

— Все вокруг так часто говорят о возможности свихнуться, что я начинаю бояться, если честно, — протягиваю я.

— Это правильно, — Нина залпом допивает остатки кофе.

— Не пугай её, — прыскает Полина. — Не помнишь, что ли, как тебе тяжело было первое время?

— Не помню, — Нина пожимает плечами. — Потому что такого не было. Меня родичи с детства готовили к этому. У меня школьный друг был оборотнем, а первой любовью вообще фейри, чёрт бы побрал эту сумасшедшую бабу, после расставания с которой я потом ещё три дня пролежала без сознания!

Полина качает головой, но улыбается. Я тщательно перевариваю услышанное и в итоге предпочитаю сделать невозмутимое лицо, оставляя все замечания и вопросы личного характера при себе. По крайней мере, пока эти люди не начнут мне доверять.

— Мы тут, знаешь, как семья: большая такая, многонациональная, со своими тараканами и уродцами. У Полины вон, папа ведьмак, но мы не шугаемся от неё с бешеными глазами.

— Эта шутка стала несмешной ещё в прошлом столетии, — устало произносит Полина.

— Ладно, ладно. Прости. Слава, — Нина подаётся вперёд и хлопает по журнальному столику. — Ты вообще как в школе учишься? — затем Нина снова обращается к Полине: — Как думаешь, потянет она требования к уровню образованности от нашего Женьки?

— Конечно, — ничуть не сомневаясь, отвечает Полина. — Он хоть и очень умный, но не жуткая зануда.

— И то верно, — соглашается Нина. Её взгляд снова скользит по мне. — Мы тоже ходим к нему раз в неделю, чтобы подтягивать кое-какие знания.

— Зачем вам это? — спрашиваю я. — Вы же по другому профилю.

— Защитники посещают свои тренировки четыре дня в неделю и по одному дню — занятия у миротворцев и хранителей, — слышу я голос Дмитрия со стороны входа. — Аналогично и для двух других направлений. Есть общие знания, которые необходимы каждому, например, картография или экстремальная медицина. Привет, Слава. Рад снова тебя видеть.

— Здравствуйте.

Дмитрий проходит вглубь гостиной. На нём снова чёрный костюм-тройка, только сегодня вместо бабочки — галстук.

— Ну как твои дела?

— Отлично, — тут же отвечаю я и выпрямляю спину, стараясь придать виду уверенности.

— Сегодня день проведёшь с хранителями, — Дмитрий останавливается в паре шагов от нас. Складывает руки на груди. — Правда, Евгения всё ещё нет на месте, поэтому я попросил Ваню. У него как раз свободное утро.

— У-у-у-у, — протягивает Нина и морщит нос.

В помещении повисает многозначительная пауза, в течение которой девушки и Дмитрий успевают обменяться различными по содержанию взглядами.

Чует сердце, что-то тут нечисто.

* * *

Общая комната хранителей — это лаборатория, очень похожая на кабинет химии. Тут сильно пахнет гарью и чем-то кислым, по партам разбросаны химикаты, колбы, пробирки и прочее оборудование. Некто по имени Ваня, тот самый, который произвёл тихий фурор в гостиной десятью минутами ранее, сейчас стоит за белой ширмой. Слышу, как он чем-то шуршит, иногда тяжело вздыхает. Но чаще всего его тень, которую я различаю, делает одно: замирает на мгновение и поворачивает голову в мою сторону.

Я готовлюсь к худшему.

— У меня, на самом деле, нет на всё это времени, — наконец произносит Ваня. Его тень за ширмой снимает с себя куртку или что-то в этом роде. — Но не мог же я отказать капитану. Да и Женя будет только завтра… Так что, считай, нам обоим не повезло.

Я молчу. Не получив в ответ никакой реакции, Ваня спрашивает:

— Как мне к тебе обращаться? Ярослава?

— Лучше Слава.

— Ладно. Тогда предлагаю начать. Только сразу одно условие: я говорю, ты слушаешь. В конце задашь интересующие вопросы. И не перебивай, терпеть этого не могу. Договорились?

— Ага.

— Вот и чудненько. Насколько я осведомлён, только твой отец — страж. Значит, ты полукровка. Но мы предпочитаем не акцентировать внимание на чистоте крови и делиться только в рамках нашего закона, то есть, на команды и направления. Направлений у нас имеется три: хранители, защитники и миротворцы. Хранители изучают теоретическую основу возникшей проблемы. Миротворцы, по мере возможности, пытаются решить её, — не хочу повторяться, но придётся, — мирным путём, или же, в идеале, предотвратить её ещё до наступления критической точки. Защитники вступают, когда необходимо применить физическую силу… Но Дмитрий уже должен был сообщить тебе о том, что мы не убиваем без надобности.

Ваня замолкает и наконец выходит из-за ширмы. В ярком свете, источником которого является единственное широкое окно, я вижу его слишком чётко. Я гляжу на Ваню и не могу вдохнуть. Торчащие в разные стороны каштановые волосы, карие глаза, спрятанные за стёклами очков, родинки, которыми усыпаны щёки и скулы, вздёрнутый кончик носа, полоски тонких губ. Я угадываю его рост с точностью до сантиметра (метр семьдесят пять, который как раз удобен для объятий с моим метром шестьдесят) и приблизительное телосложение, скрытое за свободной фланелевой рубашкой и мешковатыми джинсами, закатанными до колена.

Узнавать мелочи в его внешности для меня скорее, формальность, привычка. А всё потому что этот Ваня, кем бы он ни был, один в один мой сводный брат Даня.

— Постоянная составляющая в нашей иерархии — четыре оперативные команды: «Альфа», «Бета», «Дельта» и «Омега». Туда входят самые подготовленные стражи, независимо от возраста и пола. Каждые три месяца сдаётся экзамен на вступление в эти команды, и бывшие оперативники сдают его наравне со всеми. В случае, если их результаты так и остаются лучшими, они продолжают свою службу, а если нет — становятся обычными рядовыми. Помимо стражей к штабу привязаны ещё добровольцы — группа людей, оборотней, ведьм и ведьмаков, фейри, нимф и представителей прочих форм жизни, которые помогают нам по мере необходимости. Они не приносят клятву, как мы, но связывают себя некоторыми обязательствами. Например, молчанием.

Я щиплю себя за нежную кожу с внешней стороны ладони; больно. Нет, это не сон.

Но и не реальность.

У Дани нет близнеца, уж об этом я бы точно знала!

— Перед тем, как человек становится полноправным стражем, он проходит через процесс активизации, который случается в период с шестнадцати до двадцати пяти лет, и у каждого он выглядит по-разному, но катализатором всегда является одно — энергия, которая «пробуждается» в организме. Она зовётся эхно, является первейшей материей и представляет из себя, — Ваня задумчива пожёвывает губу, — магию, если хочешь. Но лично я не люблю этот термин из-за его ненаучности.

Ваня опускает взгляд на свои руки и, растопырив пальцы, некоторое время внимательно разглядывает ногти. Я не думаю, что он закончил говорить, поэтому жду.

— Вместе с процессом активизации имя новообращённого стража появляется в писании Авеля. Именно так мы узнаём его личность и привязанность к какому-либо роду. И, собственно говоря, приходим, чтобы предложить ему стать тем, кем стать ему велит его же кровь. Так новичок попадет к нам, где проходит вводный курс, — Ваня подходит ближе и останавливается, когда между нами остаётся едва ли больше метра. — Твой курс начинается сегодня. В течение трёх дней ты будешь слушать лекции и пробовать кое-что на практике по каждому из направлений, а также пообщаешься с остальными стражами. В общем, узнаешь всю необходимую для принятия решения информацию.

Я молча киваю.

— Последним этапом твоего посвящения станет принесение клятвы перед Советом, где тебе в кровь добавят эфир, который при взаимодействии с эхно будет помогать тебе управляться с различными энергетическими потоками. Плюс ко всему, это разовьёт необходимые для защитника, хранителя или миротворца качества в более короткий срок, улучшит твою мышечную и мозговую деятельность. Ты сможешь…

Ваня вдруг замолкает, плотно поджав губы.

— Я слушаю, — тихо произношу я.

— Это-то да, — отзывается Ваня беспокойно. — А ещё смотришь на меня как-то странно. Какие-то проблемы?

Я отрицательно качаю головой. Проблемы? Хах. Тот факт, что он полная и абсолютная копия моего приёмного брата едва ли можно назвать проблемой.

Это чёртова катастрофа.

— Могу задать вопрос, не дожидаясь конца лекции?

— Нет, — с каменным лицом отвечает Ваня.

Что ж, это было предсказуемо.

Киваю и отвожу взгляд. Видимо, Ваня принимает это за знак согласия, потому как продолжает:

— Каждый новичок имеет право отказаться. В случае, если ты выбираешь обычную жизнь вместо этого, — Ваня машет рукой, имея в виду, наверное, не конкретно комнату хранителей, но и вообще всё вокруг, — происходит процедура выборочного стирания памяти. Ты не будешь помнить ни о чём и ни о ком. Более того, обычно после этой процедуры люди становятся закоренелыми скептиками. Наверное, это что-то вроде побочного эффекта.

Я стараюсь вообще не меняться в лице, хотя с каждой секундой, которую мы продолжаем топтаться друг напротив друга, меня всё сильнее распирает от желания ударить себя по щекам, чтобы привести в чувства.

— Ты можешь перестать?

Я вздрагиваю, когда Ваня повышает голос. Оказывается, я уже непонятно сколько времени выстукиваю ногтями по столу известный одной Вселенной ритм.

— Прости, — я завожу руки за спину. Затем опускаю. Потом скрещиваю на груди. Лихорадка бродит по всему телу, не собираясь уходить. — Я просто…

— Нервничаешь?

— Нет.

— Волнуешься?

— Нет, я…

— Боишься? — Ваня хмыкает. — Новички все одинаковые.

— Дело в том, что ты просто очень-очень-очень-очень сильно напоминаешь мне одного знакомого.

Ваня ведёт бровью (в точности, как делает Даня, когда мы спорим).

— Я всё время всем кого-то напоминаю, — вздыхая, говорит он. — Лицо типичное.

— Не сказала бы.

Ваня пожимает плечами. Обходя стол с противоположной от меня стороны, он идёт к одинокой стопке книг, растущей от пола (сейчас она вполовину его роста) и приседает напротив неё на корточки.

— А что…? — начинаю я, но не успеваю договорить, потому что в помещение входит незнакомая мне девушка.

Она, в упор меня не замечая, направляется к Ване. Тот выпрямляется. Некоторое время они о чём-то бурно шепчутся, а как только замолкают, Ваня срывается с места и идёт в другой конец комнаты. Там наспех хватает какие-то бутылки, колбы, пакетики. Я жду. Не думаю, что стоит попадаться под горячую руку, тем более Ване, который, по каким-то причинам, не очень ко мне расположен.

Интересно, изменилось бы его мнение, если бы он узнал, что я живу под одной крышей с его близнецом уже больше десяти лет?

— А! Слава, — говорит он на пороге, оборачиваясь на меня через плечо. Я почти поверила, что он уйдёт, совсем про меня позабыв. — Считай, что тебе повезло. Пошли.

Я не жду второго приглашения.

А уже в коридоре до меня доносятся леденящие душу крики.

— Ты новенькая? — спрашивает девушка. Я поднимаю на неё глаза и киваю. — Меня Даша зовут.

— Слава.

— Приятно. Там картина не для слабонервных. Не брезгуешь?

Я передёргиваю плечами. Смотря что она имеет в виду: если пара кровоточащих царапин, то мне плевать, в общем, а вот если у кого-то оторвало руку…

Мы спускаемся на этаж ниже. Комната «Беты» там — единственная с распахнутой настежь дверью. Крики доносятся именно оттуда.

— Что произошло? — спрашиваю я у Даши.

Она прищуривается.

— Сейчас увидишь.

Мы заходим внутрь. Полина, Нина и ещё кто-то, чьего лица я не вижу, стоят у кровати в дальнем углу, склонившись над тем, кто лежит и стонет от боли. Я не спешу расталкивать людей локтями, чтобы пробраться к больному, потому что это, как минимум, не моё дело, но всё-таки умудряюсь пригнуться и заметить рыжие волосы. Ваня на ходу начинает свои манипуляции, открывает колбы зубами, сплёвывая при этом пробки на пол. Никто ничего не говорит и не мешает парню заниматься делом, в котором он явно мастер.

— Вы капитану сообщили? — спрашивает Ваня, присаживаясь на край кровати.

Нина, сжимающая ладонь Лены в своей, прыскает.

— Романов, мы, по-твоему, совсем с ума сошли? Да он же нам головы оторвёт раньше, чем мы ей поможем!

Я так внимательно слежу за людьми в комнате, что услышанное до меня доходит не сразу. А когда это всё-таки происходит, я совсем выпадаю из разговора. Нина назвала Ваню моей фамилией. Ваню, чертовски похожего на моего, пусть и приёмного, но всё-таки брата.

Я запутываюсь окончательно. У меня кружится голова. Приходится сжать ладони в кулаки, больно впившись ногтями в кожу. Это немного отрезвляет, и я решаю все вопросы на эту тему оставить на потом. А пока прохожу за Дашей и встаю так, что мне видно лицо Вани. Сам он внимательно осматривает Лену, поджимает губы. Достаёт шприц из индивидуальной упаковки. Дальше всё происходит очень быстро, отчего я понимаю: подобный случай не первый. Ваня набирает в шприц какую-то чёрную жидкость, затем добавляет фиолетовую, зелёную и делает укол девушке в шею.

Лена открывает глаза, когда Ваня выкидывает шприц в поднесённое Дашей мусорное ведро.

— Ваня? — зовёт она. Голос такой слабый, что даже я, зная девушку всего и ничего, начинаю переживать.

Не представляю, что чувствуют сейчас её друзья, стоящие рядом.

— Ну и сколько раз я ещё буду вынужден спасать тебя? — горько усмехаясь, спрашивает Ваня.

Лена слабо улыбается, дёргает плечом и моментально отрубается. Никто не волнуется, и я понимаю, что всё нормально — девушка просто уснула.

— Что с ней? — думаю, подходящий момент наконец поинтересоваться, что за дерьмо тут происходит.

Ваня, не произнося ни слова, поднимает в воздух руку Лены. На коже предплечья я вижу зелёные пятна, как волдыри, только плоские, с грубой коркой по краям. Теперь, приглядевшись, я замечаю такие же на шее и на лодыжках Лены.

Зрелище на любителя пощекотать себе нервы. Я морщу нос и непроизвольно делаю шаг назад.

— Фейри, — поясняет Ваня. — Лена у нас любит связываться с плохими парнями, наивно полагая, что именно для неё они вдруг станут хорошими. — Голос у Вани ледяной. — Если останешься с нами, запомни — никогда не доверяй фейри, независимо от того, какому двору они принадлежат и с какой просьбой к тебе обращаются. Вероятность того, что, в итоге, ты заполучишь какую-нибудь нечеловеческую волчанку, стремится к бесконечности.

— Поняла, — я киваю.

Теперь, когда жизни и здоровью Лены ничего не угрожает, все смотрят на меня. Поворачивается даже незнакомка — девушка с русыми волосами, едва касающимися плеч, и таким хмурым взглядом, что недовольный Бен по сравнению с ней — миленькая щенячья морда.

— Ну как? — подаёт голос Нина. — Блевать не тянет от такого зрелища?

С сомнением, но всё-таки отрицательно качаю головой.

— Это хорошо. Нам тут нужны только крепкие орешки.

Смотрю на мокрое от пота лицо Лены, на зелёные корки, под определённым углом напоминающие рыбью чешую. Всё происходящее больше не кажется глупой сказкой. Угроза действительно есть — её последствия сейчас лежат на кровати бледные, как мел.

Готова ли я подвергнуть себя такой опасности? Готова ли я оберегать от подобного других людей?

Три дня на размышления теперь кажутся совсем незначительным сроком.

* * *

Ваня остаётся с Леной, посылая вместо себя девушку по имени Виола (ту самую, о которой упоминал Марк). С Виолой мы сразу находим общий язык, хотя бы потому, что она, в отличие от Вани, не ведёт себя так, словно я — муха на её завтраке.

Правда, и минусы есть — Виолу не заткнуть. В течение полутора часов, что мы проводим вместе, я узнаю многое не только о хранителях, но и жизни самой девушки.

— Братец у меня тоже хранитель, — говорит она и облизывает кончик пальца, прежде чем перевернуть страницу книги, лежащей перед ней на столе. — Может, видела уже, высокий такой, крупный, волосы чёрные. Зовут Рэм. Он сам придумал себе прозвище, когда нам исполнилось по двенадцать. Типа, Рома — это недостаточно круто для него.

Я молча слушаю, иногда киваю. Не хочется упустить важную информацию, поэтому приходится сосредоточится, чтобы выудить её из этого непрекращающегося словесного потока.

— Кстати, ты не подумай чего, на самом деле Ванька у нас добрый парень.

— Ага, я видела. Точнее, слышала. Точнее, всё сразу.

— Просто жизнь его не особо жалует, — Виола косится на приоткрытую дверь. — Ты уже знаешь, наверное, что случилось с его командой и куратором на последнем задании?

Я качаю головой. Виола, явно взвешивая все за и против, нервно покусывает губу.

— Паша и Тори, миротворец и защитница команды «Дельта», отправились в Огненные земли, чтобы решить кое-какие проблемы с местной стаей оборотней-отшельников. Ваня остался тут, но обеспечил ребят полной информацией, как это принято. Спустя пару дней штаб потерял с ними связь, и тогда следом отправился Феликс — куратор команды. Обратно, как ты понимаешь, никто уже не вернулся. После этого случая у нас ввели правило двенадцати часов, а Ваня… он теперь себя винит, мол, остался, когда на задание отправилась вся его команда.

Виола замолкает. Вмиг погрустнев, она захлопывает книгу и отодвигает её от себя.

— Они все погибли? — спрашиваю я.

Виола пожимает плечами.

— Чёрт знает. Не хочу тебя пугать, но мы их так и не нашли… Ну, то есть…

Виола обрывает себя на полуслове, скребёт в затылке. Она меряет меня взглядом, полным сомнения, словно то, что она почти сказала, могло бы перевернуть мой мир с ног на голову.

— Что? — подгоняю я.

— Если быть точнее, мы не нашли их целиком, — произносит она тихо.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому полностью погружаюсь в книгу, посвящённую Огненным землям. Точнее, делаю вид, потому что слова Виолы в голове продолжают звучать громким эхом.

Теперь я полностью понимаю Ваню. На его месте я бы, наверное, сделала с собой что-то похуже, чем просто закрылась от людей.

* * *

Ровно в двенадцать мы делаем перерыв. Виола куда-то уходит, оставляя меня наедине с книгами, но вскоре вместо неё является Даша. Она некоторое время просто разглядывает всё в лаборатории, пока я делаю вид, что дочитываю страницу (хотя, на самом деле, слежу за самой Дашей). Когда закрываю книгу, Даша оживает.

— Наконец-то, — выдыхает она, когда я поднимаю на неё глаза. — Виола сказала мне взять тебя на склад, пока у всех обед.

— На склад? Зачем?

— За одеждой. У нас, если ты ещё не заметила, тут дресс-код.

Я морщусь. Звучит как что-то, что мне явно не понравится.

— Ну как, дресс-код, — поправляет себя Даша. — Это, скорее, просто цветовое разделение. Защитники носят зелёное, коричневое… В общем, камуфляжные оттенки. Миротворцы носят жёлтое, серое, красное. — Даша указывает на свой наряд (к слову, одета она достаточно просто: красные джинсы, серая футболка с круглым вырезом, серые кеды). — Хранители — синее, белое, чёрное. Формально, ты можешь носить хоть купальник, главное, чтобы он был в цвете твоего направления.

Я вспоминаю всех ребят, с которыми успела познакомиться, и теперь наконец мозаика складывается: Бен и Нина в зелёно-коричневом, Даша, Полина и Марк в жёлто-сером, местами красном, Лена, Ваня и Виола — в синем и чёрно-белом.

Даша молча ждёт, пока я встану с пола, уберу книги. Она напоминает мне Марка. Возможно, это и есть их обязанность — оставаться спокойными в любых ситуациях. Ну или просто такой характер, и тогда всё ещё понятнее — именно из-за него они и выбрали миротворческое направление.

Склад с одеждой находится в здании, похожем на здоровенную металлическую коробку. Чтобы туда попасть, нужно выйти на улицу, во внутренний дворик. Оставляя тяжёлую дверь склада открытой, Даша опускает рычаг, торчащий из стены, и тогда в помещении загорается слабый свет. Склад огромен, со множеством полок, коробок, стеллажей и вешалок.

— Что любишь носить? — спрашивает Даша.

— Всё недорогое, — отвечаю я.

Вопрос о чувстве стиля, сочетании цветов и годности материалов не стоит, когда в кошельке нет денег.

— Ладно, — протягивает Даша. — Посмотрим… — Она обходит меня, встаёт перед лицом, оценивающе разглядывает. — Сорок четвёртый размер, рост метр шестьдесят, — констатирует она.

Я киваю.

— Проблем со зрением у тебя явно нет.

— Это всё потому, что тут полумрак, — Даша поднимает голову к потолку на несколько одиноко покачивающихся лампочек без плафонов. — Из-за волчьего гена моё зрение лучше, чем у людей. В абсолютной темноте я вообще вижу идеально… Кстати, надо бы лампочки заменить.

Даша вертит головой, обращая внимание то на меня, то на содержимое полок. Сегодня явно тот самый день, когда мне позволено задавать много вопросов — привилегия новичка. Поэтому, я рискую и спрашиваю:

— Ты оборотень? — пальцем в небо.

Тем не менее, Даша кивает.

— На одну вторую. Кто-то из моих родителей был оборотнем. В таких случаях, ребёнок обычно рождается с рецессивным геном. Остаются кое-какие черты, вроде зрения, или обоняния, или слуха… Но, вообще-то, я не очень люблю рассказывать о себе, ты уж извини. Особенно незнакомым людям. Поэтому давай займёмся одеждой. Без обид?

— Без обид, — соглашаюсь я.

Даша водит меня между стеллажами, иногда останавливаясь и тыча пальцем в то, что она сама любит носить. В основном, это блузки, футболки, яркая джинса.

— Я так понимаю, предлагать платья тебе бесполезно? — резко останавливаясь, спрашивает она. — Не похожа ты на девочку «девочку».

— На мой изысканный вкус у вас платьиц попросту не найдётся, — ухмыляюсь я.

Даша прыскает. Почесав подбородок, она подходит к ближайшему стеллажу и достаёт с верхней полки аккуратно сложенную фланелевую рубашку. В чём-то похожем, кажется, ходит Ваня.

— Некоторые девчонки подвязывают её, выходит платье, — она вопросительно косится на меня.

Я пожимаю плечами.

— Рубашка должна оставаться рубашкой, — говорю я. Когда Даша тянется, чтобы вернуть её на место, я добавляю: — Погоди. А есть такая же, но в клеточку?

В итоге, спустя минут десять, у меня в руках три рубашки, только разного цвета: сине-чёрная, красная и зелёная. Плюс к этому, пара коричневых джинсов, чёрные брюки и бордовая юбка в пол.

Теперь я понимаю, почему меня одевает мама; вкусом тут и не пахнет.

— На три дня тебе хватит, — констатирует Даша. — А потом сможешь принести свою.

Я оглядываю стопку одежды в руках. Ощущение чего-то нового накрывает с головой, да так, что мне уже не терпится примерить первый наряд — тот, что сделает из меня хранителя.

Только внешне, конечно, но уже хоть что-то.

Когда Виола возвращается с обеда, я восседаю на одном из крутящихся табуретов в лаборатории уже при полном параде (точнее, в новой одежде, почему-то насквозь пропахшей то ли ромашкой, то ли ещё какой-то травой).

— Выглядишь круто! — Виола поднимает большой палец в кулаке. — Синий и чёрный — однозначно твои цвета.

— Это ты меня так агитируешь вступить в хранители? — я соскакиваю со стула.

— Не знаю, — девушка пожимает плечами. Улыбка ни на секунду не сходит с её лица. — Может быть. Смотря с какой стороны посмотреть.

— В смысле?

— Вдруг ты захочешь подсидеть меня, или Ваню, или моего брата, чтобы тоже стать частью одной из оперативных команд? Про Лену не говорю, её с нагретого местечка скинуть просто невозможно — уж слишком умная.

— И при этом она так спокойно ведётся на доверии к тому, кому доверять не следовало.

Виола вопросительно приподнимает бровь.

— Ваня так сказал, — поясняю я. — Сегодня, когда случилось… то, что случилось.

— А, точно. — Виола идёт к стойке, снимает с крючка два белых халата. — Понимаешь, так бывает: если ты хорошо разбираешься в смесях, нейтрализующие различные виды ядов, это не значит, что ты с таким же успехом отличишь подлеца от благородного джентльмена.

— Я, конечно, почти ничего не поняла из всего, что ты сказала, но звучит убедительно.

Виола подходит ко мне и протягивает белый медицинский халат. Я принимаю его, но надевать не тороплюсь.

— Зачем это?

— Затем, что хранители не только книжки читают, — произносят за моей спиной.

Я оборачиваюсь. Ваня стоит, держа в руках две тарелки с пюре и котлетами. От запаха и вида еды у меня урчит в животе. Точно! Я ведь ничего не ела уже, кажется, целую вечность!

— Как Лена? — спрашивает Виола. Ей хватает секунды, чтобы сменить тон голоса с расслабленного на крайне обеспокоенный.

— Жить будет, — коротко отвечает Ваня. Проходит дальше, ставит на стол тарелки, осторожно (или брезгливо?) пододвигает одну из них в мою сторону. Вытаскивает из кармана вилку и со звоном кладёт её рядом. — У тебя пять минут, потом займёмся химией. — Ваня тяжело вздыхает, и, как мне кажется, одному ему известно, что за этим скрывается. — Тебе нужно будет надеть защитный халат, перчатки, защитные очки и внимательно следить за каждым нашим движением. Но при этом не мешать и не лезть под руку. Ясно?

Виола виновато на меня глядит, извиняясь за слова Вани. Я, так как пока вообще понятия не имею, как на это реагировать, беру вилку и принимаюсь за еду.

Ваня не врал насчёт пяти минут: едва время истекает, как тарелка (к слову, не до конца опустевшая) у меня забирается, а вместо неё, несмотря на мои возмущения, ставится маленький деревянный поднос с высокими бортами, заполненный одинаковыми баночками с разным содержимым.

Ни на одной из них нет подписи.

— Что это? — спрашиваю я, тыча в банку с тёмно-фиолетовыми хлопьями.

Только взяв её в руки и максимально приблизив к лицу, я различаю сушёные лепестки.

— Цветки вербены, — отвечает Ваня. Затем, видимо, чтобы я больше не задавала глупых вопросов, начинает перечислять, попутно указывая на баночки: — Масло пассифлоры, посеребрённый порох, дроблёный обсидиан, омела, пепел рябины, белладонна, кое-какие суспензии от ведьмаков, о составе которых, как они сами любят выражаться, нам, простым смертным, лучше не знать.

— Но они хотя бы говорят, для чего это нужно, — подключается Виола. — Что уже хорошо.

— То, что твой парень — ведьмак, ещё не делает их всех хорошими, — Ваня закатывает глаза.

Щёки Виолы вспыхивают.

— Он не мой парень! — восклицает она, затем поджимает губы.

И больше, — (что для неё, наверное, стоит нечеловеческих усилий), — ни слова не произносит до тех самых пор, пока не заканчивается их совместная работа. К слову, зрелище выходит воистину завораживающее: мало того, что эти двое понимают друг друга без слов и общаются лишь жестами и знаками, так ещё и раньше, чем один хватается за какой-либо ингредиент для, как мне потом пояснили, парализующей мозговую деятельность сыворотки, второй уже держит необходимую мерную тару.

Ваня и Виола могут быть разными, как небо и земля, но, работая вместе, они становятся единым организмом. Они, вероятно, давно уже выяснили, что только так смогут достичь максимальной продуктивности. Или же просто понимают, к каким последствиям может привести хотя бы одна допущенная ошибка.

Ведь ничто не прививает любовь к командной работе лучше, чем реальный риск погибнуть.

Глава 5

Голова трещит по швам, и что конкретно является тому причиной, сказать сложно: тут и попытка впихнуть в неподготовленный мозг невероятный объём информации, и то, насколько эта информация странная или даже безумная.

Но самое безумное — Ваня. Он продолжает относиться ко мне с лёгким пренебрежением, а ещё заставляет изучать книги: одну за другой, подряд, без права на отдых. Разумеется, я пролистываю больше половины впустую, потому что осилить шесть толстенных томов за один день невозможно — и я ясно это понимаю, в отличие от Вани: тот считает, что я просто неорганизованная и несерьёзно отношусь к работе.

Возможно, чтобы я лучше разобралась, или чтобы я сделала это скорее и наконец оставила его в покое, Ваня многое рассказывает сам. А я, в свою очередь, действительно слушаю, а не делаю вид. И даже конспектирую кое-что в подаренный Виолой блокнот.

Видела бы меня мама! Она бы наверняка обрадовалась тому факту, что я всё-таки умею концентрировать внимание на учёбе.

После ужина я уговариваю Ваню продлить наш перерыв минут на пятнадцать. И сейчас, когда время моего отдыха медленно, но верно подходит к концу, я, скрипя зубами, пытаюсь придумать причину, чтобы снова увильнуть от занятий.

— Вставай, — говорит Ваня.

Он выходит из слепой для меня зоны (а так как я лежу на полу, то она распространяется на всё вокруг, кроме стены напротив) и нависает, грозно нахмурившись.

— У меня есть ещё пара минут.

Ваня отрицательно качает головой.

— Нету. Но вместо этого у тебя есть, — он выводит вперёд руку и роняет мне на живот какую-то книгу, — нетронутый раздел о ведьмах и ведьмаках.

Я охаю, откидываю книгу в сторону и сворачиваюсь клубочком. Мне не больно, но будет приятно, если Ваня так подумает.

— Неправдоподобно, — заявляет он спустя какое-то время моих томных вздохов и попыток воззвать к его совести.

— Ладно, — я выпрямляюсь. С трудом, но встаю с пола. Всё тело затекло, в мышцах неприятно колет. — Но я ужасно устала и уже забыла всё, о чём ты говорил. Почему мы не можем заняться чем-то другим?

— А смысл? — Ваня идёт к многочисленным шкафам у дальней стены. — Или у тебя есть таланты к физике, химии, программированию, биологии, фармакологии, картографии и языкам, которые ты от нас так старательно скрываешь?

Я поджимаю губы, из последних сил удерживая себя от вступления в словесную перепалку, победителем из которой у меня может и есть шанс выйти, но как бы потом не пришлось разгребать её последствия. А потому я лишь отмалчиваюсь и слежу за тем, как Ваня роется на полках, то приседая, то снова поднимаясь, и наконец находит то, что искал: когда он поворачивается, я вижу у него в руках круглый медальон.

— Принадлежало одному ведьмаку. Подобные амулеты, будь то кольца, браслеты или подвески они используют в качестве сосуда для энергии. — Ваня накручивает цепочку амулета на палец. — Большинство, конечно, предпочитает переносить её во что-то более одушевлённое, создавая настоящих фамильяров. Те могут быть как людьми, так и животными. В большинстве случаях и тем, и тем сразу.

Ваня подходит ближе, даёт мне медальон. На вид обычный, совсем не магический: серебряный с какими-то завитками по краям и круглым гранёным красным камнем в центре. Что-то такое вполне могло было быть во вкусе Лии, если бы было сделано из золота.

— И как работает это перенесение магии? — спрашиваю я, возвращая медальон Ване.

— Существует несколько способов. Например, передача силы с помощью специального магического обряда; у каждого ковена он свой. Ещё такое может произойти при чрезвычайных обстоятельствах, например, если нужно спасти чью-то жизнь.

— Хочешь сказать, ведьмы таким образом делают добро?

— Ну, не совсем. Всё-таки в том, чтобы быть фамильяром, минусов больше, чем плюсов. Считай, человек или животное навеки связан со своим хозяином. — Ваня закидывает медальон в металлическую посудину. — Нужно извлечь камень, а то из-за него техника частенько фонит. Но этим займусь я, а у тебя, — Ваня кивает на книгу, лежащую на полу, — впереди основные шесть ковенов, с которыми работают стражи, и их законы, традиции и виды применяемой магии.

Я оборачиваюсь на валяющуюся книгу. Хоть убейте, но снова читать — это последнее, чем я хочу сейчас заниматься.

— Может, сам перескажешь? — предлагаю я.

— С чего бы это?

— Так я лучше всё запоминаю. Или хотя бы пополам: я согласна почитать о половине ковенов, если о другой ты сам мне расскажешь.

— Здесь тебе не рынок.

— В смысле?

— Не надо со мной торговаться.

Я выдыхаю от безысходности. Поднимаю книгу, перетаскиваю один из табуретов поближе к окну и размещаюсь за подоконником как за столом. Из окна вид так себе: цепочка гаражей, простирающаяся до самого оврага. Когда-то там шумела река, сейчас же — просто глубокая трещина в земле. А её «украшение» — половина того самого знаменитого ржавого моста. Выглядит как архитектурное издевательство. Давно бы его снесли, и дело с концом, но мэр считает, что именно из-за этой коряги Старый мост и имеет такую популярность у туристов.

Популярность равно деньги. Эта формула мне понятнее теории о дриадах или оборотнях.

Я опускаю глаза в книгу. Тут шесть отдельных разделов, каждый выполнен в своём цвете: белом, чёрном, красном, фиолетовом, бледно-синем и зелёном.

Открываю первый.

— «Ковен „Белая роза“, — вслух зачитываю я. Искоса гляжу на Ваню, но он совсем не обращает на меня внимания. — Один из новейших ковенов Северных земель».

— Новейший, если быть точнее, — поправляет Ваня. — «Серенити», считающийся ровесником «Белой розы», на самом деле старше его на пару десятилетий. Такой срок у ведьмаков не считается большим, поэтому они часто опускают этот факт.

— «Испокон веков место верховного в ковене занимали только мужчины», — продолжаю я. — «Но с 1904 это изменила Розамунд Трокс — единственный ребёнок в семье сильнейшего ведьмака своего времени Лорелла Трокса. С тех пор претендовать на место верховного может любой, независимо от пола».

— С 1905, - снова вставляет Ваня как бы невзначай. — Лорелл умер первого января в полпервого ночи, но ковену объявили, что это случилось тридцать первого декабря, чтобы Розамунд стала верховной в священную для «Белой розы» новогоднюю ночь.

— Слушай, — я отклоняюсь назад, — может ты всё-таки сам расскажешь?

— Нет.

— Тогда помолчи, пожалуйста.

Ваня поднимает на меня взгляд. Игра в гляделки длится чуть дольше секунды.

— Разрешите продолжить, господин профессор?

Ваня качает головой. Отодвигает от себя металлическую посудину, пододвигает ноутбук и наклоняется так низко к клавиатуре, что теперь я вижу только его макушку.

— «Ведьмы и ведьмаки „Белой розы“ сильнее всего в дневное время суток». — Я делаю паузу, чтобы вглядеться в расплывчатые буквы и прочитать правильно. Чернила в некоторых местах совсем стёрлись, и несмотря на то, что написано чёрным по белому, чтобы отличить «к» от «н» приходится прикладывать не мало усилий. — … Самое сильное… сильные… заклинания… Чёрт! Вам бы это заново переписать, а то тут без ста грамм ничего не разберёшь!

Скрипит стул, когда Ваня, отодвигая его, встаёт. Идёт ко мне и хлопком закрывает книгу прямо перед моим носом.

— «Белая роза» используют полную визуализацию. Они придумывают заклинания и воплощают их в жизнь с помощью специального пергамента. Так же они лучшие чтецы карт. — Ваня замолкает, сильно хмурится. — И да, я уже в процессе. Если ты не заметила, остальные книги в полном порядке.

Когда Ваня говорит, он переводит взгляд на меня очень редко; в основном смотрит на пейзаж за окном.

— Что за специальный пергамент?

— Бумага, сделанная из самого редкого дерева Северных земель — красной Секвойи. Они пишут на нём заклинание или рисуют в картине, и происходит магия. Карты они, кстати, тоже делают из этого пергамента.

Я вспоминаю об Але и картах Лии. Мысли путаются. Те картинки появились на чёрных листах словно по волшебству. И чувства, что я испытывала, пока Ал не сводил с меня взгляд… Как под гипнозом.

— В городе много таких?

— Ведьм и ведьмаков, в смысле?

Я киваю.

— Ну, конкретную цифру я не скажу, но если тебе действительно интересно: люди и другие формы жизни в Старом мосте относятся друг к другу в соотношении два к трём.

— Нас больше? — спрашиваю я, хотя и так всё очевидно.

— Держи карман шире, — бросает Ваня.

Я смотрю на него, даже не пытаясь скрыть удивление. Ваня чешет подбородок, тяжело вздыхает и поворачивает голову в мою сторону.

Мы оба молчим. Я — потому что мне просто нечего сказать. Ваня — видимо, ожидая от меня реакции.

— Сейчас ведьм и ведьмаков в нашем городе, наверное, больше, чем когда-либо, — наконец произносит он. — В последнее время их миры очень страдают из-за войн: как внутренних, так и внешних. Несколько миров даже были полностью уничтожены.

Что-то с грохотом падает в коридоре. Этот звук отлично сливается с накалившейся обстановкой. Я передёргиваю плечами.

— Иногда я думаю о том, что, рано или поздно, придут и за нами, — снова заговаривает Ваня.

Он снимает очки, надевает их на голову. Зажмурившись, трёт переносицу. Теперь у меня перед глазами призрак Дани. Конечно, я всё ещё вижу разницу между Ваней и братом, но теперь, когда парень снял очки, она ушла на второй план.

На первом — полное внешнее сходство.

— Кто придёт? — уточняю я.

Ваня пожимает плечами, не открывая глаз.

— Кто-то, кто гораздо сильнее нас. И тогда у людей не будет другого выбора, кроме как сдаться.

* * *

Я лежу на кровати, уставившись в потолок. Уже давно за полночь, но заснуть мне никак не удаётся — в отличие от Вани, который уже вовсю храпит на соседней кровати. Комнатой, выделенной мне для временной дислокации, оказывается место «Дельты» — команды, единственным живым членом которой сейчас является Ваня.

Интересно, поселить меня с ним в одной комнате — чья идея? Капитана?

Я переворачиваюсь на бок спиной к стене, подкладываю ладони под щёку. В тот же момент, как по сигналу, загорается карман висящего на спинке стула джинсового пиджака. Стараясь не издавать лишних звуков, встаю с кровати и достаю мобильный.

Сообщение от Лии:

«В час у нашего сквера. Приходи. Я волнуюсь».

До этого от неё уже было около десятка пропущенных звонков, но заметила я их, как мне показалось, слишком поздно, чтобы перезванивать. Однако, похоже, не мне одной не спится этой ночью. Перевожу взгляд на Ваню. Мне виден лишь его силуэт. Снова смотрю на экран. Не успеваю набрать ответ, как тут же приходит новое сообщение:

«Я убью тебя, если ты не придёшь. А потом и себя, потому что навряд ли смогу жить с руками по локоть в крови своей лучшей подруги».

Секунда — ещё одно смс:

«Можешь не приходить, но хотя бы скажи, что с тобой всё нормально».

И снова через мгновение:

«Слав. Я очень за тебя переживаю».

«Я приду», — набираю в ответ, чтобы успокоить подругу и предотвратить другие сообщения, которые она наверняка уже продумала в своей голове.

Быстро одеваюсь, выскальзываю из комнаты. И едва закрываю за собой дверь, как в кого-то врезаюсь.

— Слава? В чём дело?

Марк удивлённо таращится на меня. На нём одни только пижамные штаны синего цвета и полотенце, накинутое на плечи.

— Я… — как ни стараюсь, экстренно придумать хороший предлог улизнуть у меня не получается. — … совсем не умею врать. Подруга написала, хочет встретиться. Мне же можно выйти на улицу? Или у вас тут как в тюрьме, прогулки только по расписанию?

Марк поджимает губы.

— И куда ты? Надолго?

— Буквально до сквера и обратно. Это очень важно, Марк, правда.

Марк тянет за край полотенца. Накручивает его на кулак. Пользуясь моментом, я быстро оглядываю парня. У него тонкая, бледная кожа, и рёбра, наверное, можно пересчитать, коснувшись пальцами. Для миротворцев явно не важна идеальная физическая форма.

— Капитан разозлится, если я разрешу тебе уйти одной в такой поздний час, — наконец произносит Марк. — Поэтому встречаемся возле входа через минуту, — добавляет он более тихим голосом.

Моей благодарности нет предела. Я хочу хлопнуть Марка по плечу, но меня останавливает отсутствие на нём верхней одежды.

Так мы и расходимся: Марк исчезает в своей комнате, я спускаюсь вниз. Стараюсь делать это максимально тихо, но ступеньки предательски скрипят, словно только и ждут, чтобы выдать меня с потрохами.

Наконец я на первом этаже. Коридор у входа ночью явно освещается лучше других помещений в штабе. Если раньше я не обращала внимания на обстановку, то теперь вижу и старинные часы с кукушкой, и растения в здоровенных горшках, и даже оленьи рога на стене. Ещё тут висят фотографии: в больших и маленьких, в круглых и прямоугольных рамках. В ожидании Марка, решаю разглядеть некоторые.

Начинаю с чёрно-белых. В основном на них большие компании, но кое-где есть и портреты. Все фотографии объединяет одно — несмотря на абсолютную внешнюю непохожесть, люди на них явно чувствуют себя родными друг другу.

Я нахожу фотографии и с уже знакомыми лицами: Беном, Марком и Ниной, Виолой и её братом Рэмом, с которым я познакомилась, когда он принёс нам с Ваней ужин из столовой, с Полиной и Леной.

Слышу приглушённые шаги за спиной и оборачиваюсь. Марк. Подойдя ближе, он протягивает мне какой-то свёрток.

— На улице прохладно.

Расправляя его, вижу, что это толстовка с капюшоном. Зелёная. На Марке такая же, только красная.

— Это не Бенова, случаем? — спрашиваю я, натягивая толстовку поверх джинсового пиджака.

— Ага. Он убьёт меня, если узнает, что я дал её тебе.

Мы выходим на улицу, и я тут же понимаю, насколько Марк был прав: действительно холодно, и даже толстовка едва спасает.

— Надеюсь, никому больше не приспичит попить водички или перекусить на ночь глядя, как мне, — говорит Марк, когда мы проходим мимо автобусной остановки. — Например, капитану. Наша пропажа его обеспокоит.

— Он опекает всех, как папочка? — смеюсь я.

Марк вжимает голову в плечи, когда очередной порыв ветра пытается вернуть нас обратно в штаб.

— Капитан хороший человек. — Мы останавливаемся перед пешеходным переходом, пропуская одинокий мотоцикл, мчащийся по дороге с бешеной скоростью. — Многим в штабе он заменяет родителей по той или иной причине. Особенно это касается Вани.

Переходим на другую сторону. Там сворачиваем с главной улицы в один из переулков. Назначенное Лией место, — сквер имени Виктора Морозова, — уже виднеется вдалеке. Я могу разглядеть вывеску и металлический забор с позолоченными острыми колышками.

— Почему ты выделил Ваню? — спрашиваю я.

— Ну, — вместо ответа протягивает он. Похоже, Марк и так уже слишком много мне рассказал. — Ваня — приёмный сын капитана.

Новость немного выбивает из колеи. Если то, что сказал Марк — правда, то у Вани должна быть фамилия капитана.

Но у Вани моя фамилия.

От множества догадок на эту тему меня спасает то, что я замечаю Лию. Она стоит в свете самого дальнего фонаря, и, кажется, сильно замёрзла: сжимает ладони в кулаки, а их трёт друг о друга.

— Эй! — зову я. Машу рукой. — Лия!

Девушка отмирает, завидев меня. Она срывается с места, разрывая пустынную улицу цоканьем каблуков. Когда мы доходим друг до друга, она врезается в меня своими объятьями.

— Слава! Боже, я так переживала! — восклицает Лия. — Твоя мама несёт какую-то чушь про научную выставку в другом городе. В смысле, ты и научная выставка? Я что, совсем дура, что ли? Почему ты не отвечала на мои звонки? И почему наврала маме? Что происходит?

Мне приходится изловчиться, чтобы выбраться из объятий подруги, продолжающей засыпать меня разными вопросами с одинаковым — «Какого чёрта?» — содержанием. Краем глаза наблюдаю за Марком. Как только Лия подошла ко мне, он чуть отдалился, и сейчас стоит в паре шагов от нас, скрытый в тени.

— Что я должна была думать? — тараторит Лия. — Почему ты мне ничего не рассказала? Мне казалось, у нас с тобой нет проблем по части доверия!

— Тот же вопрос, — отвечаю я. — Мы дружим три года, а у тебя не нашлось даже секунды, чтобы признаться в том, что ты ведьма?

Лия выглядит так, словно своими словами я зарядила ей по лицу. Мгновение она таращится на меня, выпучив глаза, а затем пятится назад, пока не врезается спиной в фонарный столб.

Мне об этом рассказал Ваня. Точнее, помог дойти до вывода самой. После подробного описания каждого из ковенов, мне стало предельно понятно, что подруга моя совсем не тот человек, за которого выдавала себя всё это время. А карты, старинные вещи в её квартире и тот странный парень Ал, который, на самом деле, Альбус Трокс — сын нынешней верховной ковена «Белой розы», только расставили всё по полочкам.

— О чём ты говоришь? — Лия ещё худший лжец, чем я. Её наигранный драматический голос срывается на писк.

— Сюрприз, — произношу я.

— О Господи, Слава…

— Ты же, вроде, тоже в него не веришь?

Лия трясёт головой. Я вижу страх в её глазах, но не могу понять, чем он вызван: она боится за свою раскрытую тайну или за меня?

— Теперь я знаю не только об этом, — продолжаю я. — Ал ведьмак. И вы с ним из одного ковена.

Лия кивает.

— Откуда? — тихо спрашивает она. Скользит взглядом в сторону, где стоит Марк.

— Я сейчас со стражами, — говорю я. — Первый день.

По глазам Лии, блестящим от слёз и широко распахнутым, понимаю — перед ней сейчас разворачивается настоящий конец света.

— Даня знает?

— Нет. Ни мама, ни Даня — никто. Тебе бы тоже не стоило… До поры, до времени.

Мгновение мне кажется, что я смотрю на чужого человека. Она ведьма. Она в любой момент могла провернуть на мне свою магию, а я бы даже никогда об этом не узнала. Она могла проклясть меня, если бы я дала ей на это повод. А, зная мой временами непростой характер, поводов уже было предостаточно.

— Теперь ты меня боишься? — спрашивает Лия. Она виновато клонит голову вниз. — Мои родители ненавидят стражей, — добавляет она грустно. Принимается теребить шарф на шее. — Они считают, что те только и делают, что лезут не в своё дело.

— И всё же они отпустили тебя в Старый мост — часть человеческого мира, которую эти самые стражи охраняют, — говорю я, потирая окоченевшие ладони.

— Нам пришлось бежать из-за гражданской войны в Северных землях, — Лия дёргает плечом. — Мои родители сейчас помогают маме Ала, Эрафине — нашей верховной, найти ковену новый дом, куда все семьи могли бы вернуться, снова объединившись.

Я понимающе киваю. Держу спокойствие на лице, хотя внутри чувствую себя паршивее некуда. Лия всё ещё моя подруга. Мы буквально поклялись друг другу о том, что всегда будем вместе, несмотря ни на что.

А ещё я хорошо помню, что та клятва была её идеей.

Возможно, Лия знала, что, рано или поздно, её тайна станет явью.

— Я не могла сказать тебе, — виновато произносит Лия. — Очень хотела, но не могла.

— Я понимаю.

Быстро оборачиваюсь на Марка. Его лицо скрыто тенью.

— И что будет дальше? — спрашивает Лия, привлекая моё внимание. — Конец?

— Мы давали клятву, — напоминаю я. — Лучшие друзья навсегда. Или ты забыла? Я — нет.

Лия улыбается. Она подаётся вперёд и снова обнимает меня, но теперь это что-то больше, чем просто проявление дружбы. Это благодарность. Она, наверное, думала, что я уйду, когда правда всплывёт. И я уже никогда не узнаю, как бы поступила несколько дней назад, когда ещё не была в курсе всех подробностей.

Хочется верить, что даже тогда дружба была бы для меня на первом месте.

Теперь я вдвойне рада тому, что Марк напросился пойти со мной. Возможно потом, если у него поинтересуются, действительно ли я, по его мнению, заслуживаю стать стражем, он расскажет, что однажды я повела себя разумно и достойно, когда осталась верна не ведьме, но своей подруге.

— А это кто? — спрашивает Лия, отстраняясь.

Секунда — и вот её голос уже сух, как шелест листьев.

— Меня зовут Марк, — и он наконец выходит на свет. Улыбается. — Миротворец.

Марк снимает капюшон, ерошит свои кудри. А Лия, получив ответ на свой вопрос, снова переводит взгляд на меня.

— Нужно поговорить наедине.

— Не думаю, что Марку это понравится.

— Он твой начальник? — Лия искоса глядит на Марка. — Я, конечно, слышала, что стражи достаточно молоды, но должен же кто-то взрослый приглядывать за этим детсадом?

— Марк не мой начальник, — я едва сдерживаю смешок.

— Но сейчас я отвечаю за Славу головой, — встревает Марк. — Если нужно поговорить — делайте это тут. И прошу, пожалуйста, быстрее. — Он высовывает ладони из карманов толстовки. — У меня сейчас пальцы отвалятся от холода.

Лия недовольно цокает языком и лезет в карманы пальто. Я напрягаюсь. В голову сразу приходит мысль о том, что она захочет применить магию, но, вопреки моим ожиданиям, Лия достаёт наружу бархатные перчатки.

— Держи, — она кидает их Марку в грудь.

И пока тот ловит перчатки и затем надевает, Лия хватает меня за локоть и тянет в сторону.

— В чём дело? — спрашиваю я.

— Помнишь, у меня дома Ал предложил тебе погадать на картах? — Я киваю. — Они… Точнее, одна из них оказалась картой смерти. Я не сказала тебе, потому что знала, что ты не поверишь. Но тут ты не берёшь трубку, и ещё эта ерунда про научную выставку… Что я должна была подумать?

— Например, что я действительно уехала на выставку?

— Ага, — Лия касается своей переносицы. — В первую неделю учебного года. К тому же, Слав, с твоими оценками…

Я приподнимаю брови. Лия замолкает.

— Извини, — бормочет она. — В общем, я очень испугалась. Это же не противозаконно?

— Спроси у Марка, — смеюсь я. — Я пока не очень хороша во всём этом.

А сама чувствую, как меня охватывает новый приступ тревоги. Карты показали смерть, и если ещё несколько дней назад я бы, как и сказала Лия, не поверила в подобную чушь, то теперь, если я стану стражем, то мне придётся погрузиться в мир, где смерть держит каждого на коротком поводке.

— Обещай мне, что будешь осторожна, — говорит Лия.

— Буду стараться, — отвечаю я, напрягаясь.

Лия кивает, но по сдвинутым к переносице бровям я понимаю, что мой ответ её не удовлетворил.

— Ты, — Лия обращается к Марку. Тот отрывает свой взгляд от пальцев в перчатках девушки. — Я тебя не знаю, но ты кажешься нормальным парнем. Береги мою подругу, иначе я превращу тебя во что-нибудь противное, и плевать, если потом придётся поплатиться за это собственной шкурой.

Впервые что-то подобное слетает с языка моей воспитанной, не позволяющей себе ругнуться лишний раз, подруги. И сейчас я не знаю, что делать: восхищаться или бояться.

Глава 6

Я стою посреди огромного поля. Далеко в небе огромный красный солнечный диск медленно уходит за горизонт, и из-за этого природа вокруг приобретает розоватый оттенок.

Красиво.

Неожиданно тишину разрывает чей-то голос, зовущий меня по имени. Оборачиваюсь. Никого. А когда снова обращаю взор в сторону заката, порыв холодного ветра с дождём сносит меня с ног.

Я открываю глаза.

В комнате светло, окна расшторены. Видимо, Ваня уже проснулся, но его самого я не вижу, зато прямо над собой наблюдаю Бена. В его руках стакан с водой, а у меня по подбородку и щекам стекают её капли.

— Утро доброе, — бормочет он.

Я вытираю лицо краем одеяла.

— Ты совсем чокнулся?

Спросонья тело не очень хорошо меня слушается, поэтому я нащупываю кроссовок, который планирую кинуть в Бена, слишком поздно — он уже отходит в сторону, тем самым уменьшая мои шансы попасть в себя.

— В системе какой-то сбой, поэтому будильник не работает… — последнюю часть предложения Бен проглатывает, зевая.

Похоже, сам парень тоже только что встал: на нём всё ещё пижамные шорты и майка. Опомнившись, подтягиваю одеяло к самому подбородку — вчера, когда мы с Марком вернулись, я особо не обременяла себя переодеваниями и легла спать в одном нижнем белье.

— Ой, брось, — Бен отмахивается, замечая, как старательно я скрываю под одеялом открытые участки своего тела. — Если бы мне очень приспичило, я бы всё посмотрел, пока ты спала.

— Но ты ведь не смотрел, я надеюсь?

Бен пожимает плечами. Напевая что-то себе под нос, он разворачивается и плетётся в противоположную сторону комнаты к кровати Вани. Пользуясь моментом, я выскальзываю из-под одеяла и быстро хватаю одежду. Правда, не успеваю и брюки натянуть, когда Бен поворачивается с явным намерением что-то у меня спросить.

И так ничего и не произносит, кроме «Ой».

— Отвернись, — спокойно произношу я.

— Я не смотрю, — прыскает Бен. — И кстати, — он тыкает в висящую на стуле вчерашнюю одежду, — нужна другая. Явишься в синем и чёрном в тренировочный зал, тебя оттуда с позором погонят.

Точно. Сегодня у меня день с защитниками. Бен снова отворачивается, я иду к полке, которую мне временно выделил Ваня, беру зелёную рубашку и коричневые джинсы. Одежда сидит как влитая, если не считать слишком длинные штаны, которые приходится подогнуть.

Потом мы с Беном идём к нему в комнату, где теперь мне приходится ждать, пока переоденется он. И если бы я знала, сколько времени это займёт, могла бы ещё поваляться в кровати.

Бену мало просто взять чистую одежду из шкафа; он вертится перед зеркалом, прикладывая к груди то одну рубашку, то другую. То же самое с джинсами и футболками. Единственное, над чем он не думает — это кепка. Хватает с крючка единственную, тёмно-зелёную, и, ловким движением перекидывая кепку через плечо со спины, ловит её головой.

Я бы подумала, что он пытается произвести на меня впечатление, если бы это был кто-то другой. А Бен, скорее, просто любуется собой.

За всё это время я успеваю хорошенько разглядеть комнату оперативной команды «Альфа». Ещё на входе я сразу ориентируюсь, где спит Марк, где Бен, а где Виола. Уголок первого педантично чист, у каждой вещи есть своё место. На полке стоят несколько книг, цветок со свисающими длинными листьями и пластиковая коробка для мелочей. Одежда аккуратно висит на спинке стула, кровать заправлена под линейку. Место Виолы выглядит аналогично, разве что покрывало на кровати синее, а не красное, а полки забиты музыкальными дисками. То, что это именно её кровать, я понимаю по подушке с инициалами «В.А.».

Кровать Бена — цитадель хаоса этой комнаты. На выделенной настенной полке лежит какой-то хлам, кровать расправлена, а бельё скручено так, словно по ней прошёлся табун лошадей. Самая нормальная вещь среди всего этого — это фотография его и Марка, висящая на стене. На ней обоим, похоже, не больше десяти.

— Вы давно с Марком дружите? — интересуюсь я у Бена, когда мы выходим в коридор и спускаемся по главной лестнице на первый этаж.

— С начальной школы, — отвечает Бен. Последнюю пару ступенек он преодолевает большим прыжком. — Нам туда, — он указывает на дальнюю узкую винтовую лестницу. — Тренировочный зал на первом подвальном этаже.

— Разве там не камеры для преступников?

— А те ещё ниже, на втором.

Бен обгоняет меня и пулей спускается вниз. Металлическая лестница скрипит и шатается, я крепче сжимаю перила, а вместе с этим и стискиваю зубы. Меньше всего сейчас хочется скатиться кубарем и сломать себе что-нибудь.

Внизу мне открывается бесконечно огромное помещение, очень светлое, с металлическими стенами и жёстким ковровым покрытием на полу. Визуально пространство разделено на секторы, некоторые из них застелены чёрными матами. В воздухе витает три отдельных запаха: металл, пот и пыль. Я пытаюсь привыкнуть к ним и несколько секунд глубоко дышу носом.

— Ты сегодня учишь меня? — спрашиваю я.

— Да не дай Бог, — Бен быстро оборачивается на меня через плечо. — Мне, по-твоему, заняться больше нечем? Тобой наша Татьяна займётся.

Мы проходим дальше, маневрируя между другими защитниками. Я замечаю, что они не тренируются: сбились в группы по несколько человек и беседуют, либо коротают время за тем, что в шутку замахиваются друг на друга кулаками. Вижу Нину. Она стоит напротив сенсорной доски и что-то на ней набирает.

Думаю, что мы подойдём к ней, но Бен ведёт меня мимо, к самому дальнему борцовскому ковру. Слежу за тем, что делает Бен, и повторяю за ним: он снимает обувь, я снимаю обувь; он подворачивает штаны до колена, я поправляю свои.

Оставляя кепку на своих кроссовках, Бен идёт в центр матов. Тут я медлю.

— Мы будем драться?

— Драться? — переспрашивает Бен. Он останавливается и прикладывает ладонь к уху, будто не расслышал с первого раза. — Если ты останешься и даже если станешь защитником, то тебе придётся ещё минимум полгода учиться для того, чтобы сразиться со мной на равных!

Я кусаю щёку. Он, конечно, прав, но ведь можно было выразиться и без этих своих выкрутасов. Что ж, делать нечего — ступаю на маты. Их холод чувствуется даже через носки, и я поджимаю пальцы на ногах.

— Зачем тогда ты вытащил меня сюда, если не для драки?

Бен наклоняется вперёд. Выпрямляется. Машет руками над головой. Похоже на разминку на уроке физкультуры.

— Я подумал, будет забавно использовать тебя как спарринг-партнёра.

— Спарринг-кого…?

Не успеваю договорить, как Бен налетает на меня и в секунду кладёт на лопатки. Звонкий шлепок моего упавшего тела разносится по всему залу, и оглушает, в первую очередь, меня саму.

— БЕН! — взвизгиваю я.

Быстро поднимаюсь на колени, затем кое-как, шатаясь, на ноги. Но спустя мгновение я снова на полу.

— Что-то ты сегодня не в форме, Слава, — смеясь, заявляет Бен.

Прежде чем опять попытаться встать, я быстро осматриваюсь. Похоже, никому до меня нет дела. Глазеют только девчонка с ярко-красными короткими волосами и парень в солнцезащитных очках.

— Ты меня инвалидом хочешь сделать? — спрашиваю я, делая несколько шагов назад.

— От тебя сейчас всё равно пользы мало, а так хоть я немного потренируюсь.

— Значит, как бы двух зайцев сразу, да?

Бен хмыкает, пожимает плечами. Я напрягаюсь, ожидая, что Бен захочет совершить очередную попытку нападения. Но вместо этого он разводит руками и наклоняется вперёд, словно приглашает закружиться в вальсе.

Издевается, придурок!

Бен подворачивает рукава водолазки выше локтя. Предплечья у него мощные, как две медвежьи лапы. На левом поблёскивают символы клятвы.

Я отвлеклась, и это становится моей ошибкой. Бен резко подаётся вперёд. Я пячусь назад, спотыкаюсь о собственные ноги и заваливаюсь на спину.

Бен громко хохочет.

— Ты так безнадёжна, что мне тебя даже немного жалко, — говорит он, подходя ближе.

Я жду, что Бен схватит меня за ногу и потащит в центр ковра, где скрутит в бараний рог, но вместо этого он протягивает руку с явным намерением помочь мне подняться. Я принимаю помощь и тут же плачу за это тем, что перелетаю через плечо Бена в очередном броске.

В этот раз приземляюсь на живот, попутно ударяясь о маты и подбородком. Челюсть ноет, я провожу языком по зубам. Все на месте. Крови, вроде, тоже не чувствуется.

— В следующий раз, напомни мне напомнить тебе о том, что Бену нельзя доверять, — произносит незнакомый голос.

Я переворачиваюсь на спину и вижу женщину с рыжими волосами. Она тоже протягивает мне руку, и в этот раз я не верю. С трудом, но встаю сама.

— Теперь об этом я сама уже не забуду, — сквозь зубы цежу я.

Бен позади рыжей довольно скалится, но как только женщина легко дёргает головой в его сторону, он встаёт в ровную стойку: ноги на ширине плеч, руки за спиной, лицо становится непроницаемым.

— Татьяна, — представляется рыжая. — Куратор защитников. А ты Ярослава?

— Слава.

— Точно, — Татьяна щёлкает пальцами. — Дима мне говорил. Ну, как тебе у нас?

Я неуверенно пожимаю плечами.

— Необычно, — затем пальцами касаюсь ушибленного подбородка. — И немного больно.

— Дети, — вздыхает Татьяна. — Так и норовят сломать что-нибудь себе или окружающим. Поэтому я своих и не завожу — мне этих с головой хватает. — Она на одних пятках разворачивается ко мне спиной. Я несмело подхожу ближе, поднимаю на неё глаза. Татьяна оглядывает зал, словно что-то проверяя. — Дмитрий мне явно не доплачивает.

Я прыскаю, но по неизменно серьёзному лицу Татьяны понимаю, что это не шутка. Тогда делаю вид, что кашляю, скрывая смешок.

— Ладно, — Татьяна упирает кулаки в пояс. Одета она как все защитники: камуфляжные штаны, такая же майка, коричневый пояс из грубой кожи, армейские сапоги. — Бен, вольно. Собирай всех на построение через пять минут, я пока покажу Славе оружие.

Бен коротко кивает и ретируется к своей обуви. Татьяна же ведёт меня в другой сектор. Он отгорожен от основной части помещения металлическими пластинами, стоящими вплотную друг к другу. Мы огибаем их, и я понимаю, что это не пластины, а задние стенки стеллажей. Их полки забиты оружием.

У меня перехватывает дыхание.

— Я являюсь куратором защитников, но преподаю только боевые дисциплины. Помимо этого у нас имеются теоретические и практические занятия в других областях, вроде тактики или экстремальной медицины. — Татьяна проводит ладонью по полке стеллажа. — В зависимости от ситуации, мы пользуемся оружием для ближнего боя, метательным или огнестрельным. Лично я в своё время больше предпочитала это. — Татьяна снимает с крючков то, в чём я не сразу, но всё-таки узнаю арбалет. — Для всего остального у меня были руки и ноги.

Тут не поспоришь: Татьяна в отличной форме. Бицепсы на её руках внушительные, я вижу их изгибы, когда женщина перехватывает арбалет и делает вид, что целится в несуществующую мишень.

— Стреляла когда-нибудь? — спрашивает Татьяна.

— Компьютерные игры считаются?

Татьяна усмехается.

— Я так и думала. Знаешь, это даже хорошо. С нуля научить гораздо легче, чем переучивать того, кто один раз пострелял в тире и теперь считает себя профессионалом.

Татьяна протягивает мне арбалет. Он тяжелее, чем кажется на вид.

— Всё колющее и режущее у нас сделано из различных сплавов: от серебра до обычного железа, в зависимости от того, против кого его необходимо использовать.

Возвращаю кураторше арбалет, а взамен она протягивает мне кинжал причудливой формы: его острие загнуто внутрь и разделено надвое.

— Например, так как нимфы хоть и смертны, но обладают сильным даром исцеления, им для перестраховки лучше вырвать сердце.

Перебрасываю кинжал из ладони в ладонь, прикидываю, с какой силой нужно бить, чтобы проломить им рёбра. Делаю вид, что это меня совсем не пугает, хотя в животе образуется тугой узел.

— Чёрное покрытие на этом красавце, — Татьяна снимает с подставки кинжал, лезвие которого напоминает волну, — обсидиан. Подобный сплав не очень по душе оборотням.

Этот кинжал беру во вторую руку. На единственном свободном куске стены тут висит зеркало, и я иду к нему, чтобы взглянуть на себя со стороны. В отражении какая-то девчонка с серым лицом и ножами, которые из-за причудливой формы можно принять за сувенирную безделушку.

Я выгляжу глупо и одновременно поэтично: ни дать, ни взять обезьяна с гранатами.

— Слава, не напрягайся, — доносится до меня женский голос. — Ножи не причинят никому боли, если твои руки не позволят им это сделать.

Вместо того, чтобы послушать совета, я разглядываю в зеркале Татьяну. У неё грубые черты лица, острый подбородок, высокие скулы. Яркое освещение оставляет тени на её сильно выступающих ключицах, а плечевые кости настолько остры, что, мне кажется, колют не слабее ножей. Но из-за мышц у меня не повернётся язык назвать Татьяну худой.

Она сильная. Более того, она кажется мне непобедимой.

— Ладно, давай это сюда.

Татьяна забирает у меня ножи и перед тем, как вернуть их на место, прокручивает каждый в руке, словно ударник барабанные палочки.

— Пожалуй, подождём пока с огнестрельным, если на тебя такое впечатление произвели обычные зубочистки.

Я согласно киваю. Параллельно пытаюсь вообразить, каково это — спустить курок, целясь кому-нибудь в сердце. Мне даже кажется, что я различаю звук выстрела. Оказывается, это Татьяна хлопает в ладоши.

Раз. Два. Кто-то бегает по залу.

Когда мы выходим из-за стеллажей, Татьяна хлопает в третий раз, и в помещении повисает оглушительная тишина.

Все защитники выстроились в одну шеренгу.

— Дисциплина — это единственное, чего я требую от своих ребят. Не проблема, если они плохо стреляют или не отличают прямой удар от бокового. — Татьяна хватает меня за локоть и подводит ближе к шеренге. — Проверено на опыте — от того, что одна из единиц не умеет слушать, вся команда страдает сильнее, чем если она же не с первого раза попадает по мишени.

Татьяна ставит меня между Беном и девушкой с красными волосами. Я повторяю их позу, чтобы хотя бы тут не выделяться: выпрямляю спину, ставлю ноги на ширину плеч, руки завожу за спину, сцепляю ладони.

Но моя обувь всё ещё стоит в десятке метров от меня. Остаться незамеченной уже не получится.

— Начнём наше утро как обычно: получасовая разминка, затем оперативники берут тренировочное оборудование и идут в имитационную комнату. Остальные делятся на пары и приступают к спаррингам. — Татьяна замолкает. Её взгляд останавливается на мне. Вопреки моим ожиданиям, жалости в нём я не вижу. Татьяна командует: — Направо. — Все поворачиваются, я — с опозданием. — Лёгким бегом по залу — марш!

Шеренга дёргается в унисон и пускается трусцой. Я бегу за девушкой, зацепившись взглядом за её красные волосы. Первые пару кругов держусь на оптимизме и адреналине, потом начинаю чувствовать боль в правом боку. Но никто не останавливается и не сбавляет шаг, поэтому я сжимаю челюсть и пытаюсь вспомнить, как правильно дышать.

Носом? Ртом? Кажется, уже не важно — и так, и так, я задыхаюсь.

— Шагом пошли! — кричит Татьяна. Не знаю, сколько времени прошло, но у меня перед глазами уже давно всё двоится.

Замедляюсь, перехожу на шаг. Боль в боку не сразу, но проходит.

— Ну как ты? — слышу позади знакомый голос.

Ещё через мгновение со мной равняется Нина. Она даже не покраснела и, кажется, готова хоть вечность бегать по кругу.

— Нормально, — невозмутимо произношу я.

Для убедительности демонстрирую ей поднятый большой палец в кулаке.

— Молодца!

Нина хлопает меня по плечу. Бок о бок мы проходим ещё два круга, затем Татьяна даёт команду развернуться и бежать спиной вперёд.

Если Ад и существует, то выглядит он именно так.

Тридцать минут разминки длятся для меня целую вечность. Когда поступает долгожданная команда остановиться, я падаю на колени, совсем позабыв о том, что сейчас привлекаю к себе то самое внимание, которого так старалась избежать.

— Держи, — кто-то ставит передо мной мою обувь.

Я поднимаю глаза. Бен. Лыбится. Счастливый.

— Спасибо, — выдыхаю.

Ещё одно слово, и, есть огромная вероятность, что меня стошнит.

— Ладно.

Бен мнётся на месте, оглядываясь по сторонам. Затем наклоняется, хватает меня под руку и в этот раз действительно помогает встать.

— Думаю, стоит сказать Татьяне, что со спаррингом тебе стоит подождать, — говорит он серьёзно.

Я согласно киваю.

Правда, Бен так и не успевает воплотить задуманное — Татьяна сама отправляет меня вместе с ним, Ниной и ещё одной девушкой (той самой, которая стояла в комнате «Беты», когда Ваня спас Лену) в имитационную комнату.

Как я узнаю позже, её зовут Лиза, и она из оперативной команды «Омега», в которой состоит Рэм.

— Играла когда-нибудь в компьютерные стрелялки? — спрашивает Нина.

Мы вышли из тренировочного зала и сейчас сидим в маленьком коридорчике у двери с горящей табличкой: «Не входить! Идут учения!».

— Было пару раз, — отвечаю я.

Мне уже лучше. За те десять минут, что Бен находится в имитационной комнате, я успеваю прийти в себя.

— Здесь будет что-то подобное. Тебе выдадут оружие и специальный шлем, а также закрепят импульсный датчик. Вот тут, — Нина касается пальцами шеи со стороны спины. — Он связан с программой и будет посылать мозгу необходимые команды.

— Какие ещё команды?

— Боль, в основном, — впервые за всё время подаёт голос Лиза.

От её ответа легче не становится.

Раньше, чем я успеваю попросить её пояснить, табличка гаснет, дверь открывается, и появляется Бен. Он морщит нос и потирает плечо.

— Кажется, Анита не простила меня за прошлый раз, — обиженно бурчит он и опускается на скамейку рядом с Лизой.

— Ты сказал, что с новой причёской она похожа на медузу Горгону, — напоминает Нина. — Я бы за такое тебя вообще убила.

Бен фыркает. Следующей за дверью исчезает Лиза.

— Кто такая Анита? — интересуюсь я.

— Доброволец, — отвечает Нина. — Доктор каких-то там наук, имеет учёную степень в какой-то там области. У нас она в качестве программиста. Очень умная девчонка.

— И злопамятная, — продолжает ворчать Бен.

Человек, которому удалось поставить на место Бена, заочно вызывает у меня уважение.

После Лизы следует Нина. Я иду последней. Имитационной комнатой оказывается светлое и абсолютно пустое помещение с мягкими стенами и потолком.

— Имя, фамилия? — спрашивает женский голос, стоит мне только закрыть за собой дверь.

— Ярослава Романова, — говорю не так уверенно, как бы хотелось.

Что-то справа издаёт скрип, я оборачиваюсь. Одна из мягких панелей оказывается дверью. Ко мне выходит молодая женщина в очках и медицинском халате, под которым я вижу оранжевую майку с ярким мультяшным принтом. На женщине много пирсинга: помимо ушей, проколоты ещё бровь, губа и крыло носа. Чёрные волосы заплетены в дреды и сейчас собраны в высокий конский хвост.

— Новенькая, — весело констатирует женщина.

Это не вопрос, и всё же я киваю.

— Меня зовут Анита, — она протягивает мне свободную руку, я пожимаю её.

Второй рукой Анита держит маленькую пластиковую коробочку, а подмышкой зажимает белый шлем.

— Не боишься?

— Если бы я вообще знала, что меня ждёт.

Анита улыбается и протягивает мне шлем.

— Подержи, пожалуйста. А я пока займусь этим, — она открывает коробочку.

Там, в металлических зажимах, лежит маленький чёрный кусок пластика.

— Импульсный датчик, — говорю я, вспоминая слова Нины.

— Он самый. И предупреждаю сразу — будет немного больно.

Анита вынимает датчик из зажимов и просит меня поднять волосы. Я слушаюсь. Спустя мгновение вздрагиваю от колющей боли в области шеи.

— Прости, — когда я поворачиваюсь, Анита виновато кривит губы. — Первый раз всегда так. Потом привыкнешь.

После регулировки крепления на шлеме, Анита помогает мне его надеть. Из-за того, что визор полностью тонирован, я ничего не вижу. Только чувствую, как Анита нажимает кнопку на шлеме (отчего несильно сдавливает мою голову). Тонировка «уезжает» наверх, и я снова ослеплена белизной помещения.

— Какие, говоришь, у тебя с оружием отношения?

— На «вы» и шёпотом, — честно отвечаю я.

— Татьяна сказала дать попробовать тебе вот это.

С этими словами, Анита вытаскивает из кармана халата пистолет. Приглядевшись, я понимаю, что он игрушечный.

Пистолет удобно ложится в руку. Ещё Анита даёт мне такой же лёгкий нож.

— Не волнуйся, я поставлю тебе первый уровень. Главное помни, что это имитация.

В последний раз касаясь моего шлема, Анита возвращает тонировку в визор. Я запоздало киваю, хотя не уверена даже, что Анита всё ещё стоит рядом.

Раздаётся предупредительный сигнал. Яркие краски вспыхивают перед глазами — программа включена. Внезапно я уже не в имитационной комнате, а в центре Старого моста. Я узнаю улицу, дом, в котором находится театр, и фонтан напротив, но не понимаю, который час: то ли раннее утро, то ли вечер — темно.

— Привет, — раздаётся в голове голос Аниты.

Я вздрагиваю.

— Прости, не хотела тебя пугать. Просто подумала, что будет лучше, если в первый раз я буду тебя консультировать.

— Спасибо, — шепчу я.

— Оглядись. Ты должна заметить кое-что странное.

Делаю, как говорит Анита.

Улица безлюдна, а потому «странное» в глаза бросается сразу. Бездомный, в рваной одежде и с картонным стаканчиком в ногах сидит в паре метров от меня, прислонившись к бордюру. Его лицо скрыто за длинными спутанными волосами и капюшоном.

— Он? — уточняю я у Аниты.

И бездомный тут же вздрагивает, будто я обращаюсь к нему.

— Программа воспринимает любые твои слова. Осторожнее. Но да, это он.

Я крепче сжимаю пистолет в руке, напоминая себе о том, что а) я вооружена и б) это всё не по-настоящему.

— Это не человек, — говорит Анита.

Оно и понятно. Ведь было бы странно, если бы программа настраивала меня на убийство людей.

Я заставляю себя поверить в то, что ничего не боюсь:

— Эй!

Бездомный снова дёргается.

— Уважаемый! — зову я.

— Уважаемый? — смеясь, переспрашивает Анита.

Ладно, попытка номер два. Надо вспомнить, как там говорят в полицейских сериалах…

— Встаньте и поднимите руки над головой, — я вывожу пистолет перед собой. — То есть, заведите за голову!

Анита в моей голове долго выдыхает. Кажется, так она пытается скрыть свой смех. А вот бездомный слушается. Он встаёт на ноги, не поднимая головы.

Сначала ничего не происходит. А затем он в одном прыжке сокращает расстояние между нами и сносит меня с ног. Я больно ударяюсь головой об асфальт, но до последнего держусь, чтобы не закрыть глаза.

Знаю, если закрою их — отключусь.

Зрение никак не хочет фокусироваться. Я выставляю руки перед собой, упираясь в плечи бездомного. Чувствую, как под ладонями что-то двигается. Раздаётся треск — с таким звуком обычно лопается одежда. Наконец различаю не размытое пятно, а лицо. Точнее — морду. Это уже не человек, но ещё и не волк; что-то среднее, и от этого ещё страшнее.

У меня есть пистолет, но я не могу выбраться из-под оборотня.

Он слишком силён.

А вот я слабая.

— Слава, сопротивляйся, — говорит Анита.

Она больше не смеётся.

Оборотень надо мной извивается, словно змея. Клацает зубами в сантиметрах над моим лицом. Я не понимаю, откуда во мне столько физической силы, что на вытянутых руках я всё ещё могу сдерживать его. И всё же в этом мало толку — так я не смогу выстрелить. Вспоминаю про нож, который сунула за пояс джинсов. Его вытащить мне удастся только в том случае, если я уберу одну руку, но тогда оборотень, скорее всего, сожрёт моё лицо.

Его слюна и так уже затекает мне в нос.

Лишь бы не стошнило.

В голову приходит единственно верное решение. Я видела это в передачах про собак, точнее, про их тренировку, где кинологи надевают на предплечье специальный мягкий нарукавник и выставляют его перед собой.

Жаль, конечно, что у меня нет такого нарукавника.

В одно мгновение убираю правую руку, а левую сгибаю в локте, прикрывая лицо. Раньше, чем достаю кинжал, на предплечье смыкаются мощные челюсти.

Кричу от боли, слёзы застилают глаза.

Теперь нож у меня в ладони.

Я наношу удар.

Всё гаснет, когда я начинаю захлёбываться собственной кровью, которая тёплыми каплями орошает моё лицо.

Глава 7

— Слава?

В глаза бьёт свет, когда Анита снимает шлем с моей головы. Пока я расслаблено выдыхаю, она толкает меня в плечо, переворачивая, и отцепляет датчик.

— Ты умница, — говорит Анита. — С наклонностями суицидника, конечно, но умница.

Лежу на боку и смотрю на левую руку. Ни укусов, ни царапин, ни крови. Это было не по-настоящему. Имитация. Но боль такая сильная! Продолжаю таращиться на руку, всё ещё не понимая, чему верить: глазам, которые видят её живую, или воспоминаниям, которые продолжают проигрывать в голове последние секунды программы?

— Они всегда такие агрессивные? — спрашиваю я. — Оборотни?

И не узнаю свой голос. Сиплый. Слабый. Откашливаюсь, переворачиваюсь на живот. Выпрямляю руки, поднимаю корпус. Левая, от плеча и до кисти, идёт мелкой дрожью. Приходится ускориться, чтобы встать раньше, чем тело предаст меня, и я плашмя упаду обратно.

— Только те, у которых нет стаи. Отшельники, омеги. Такие оборотни быстро теряют разум, превращаясь в диких животных.

Рука пульсирует ноющей болью, но когда Анита спрашивает, чувствую ли я что-нибудь, отвечаю, что всё нормально. Не сказав больше ни слова, выхожу в коридор. Тут никого. Видимо, ребята ушли в тренировочный зал. На ватных ногах плетусь туда. Спарринги в самом разгаре: со всех сторон доносятся удары вперемешку с голосами, которые для меня быстро сливаются в один сплошной шум.

Перед глазами до сих пор морда оборотня.

Или лицо.

Я не знаю.

Обхожу помещение по периметру и тогда понимаю, что самый более-менее тихий угол здесь — сектор с оружием. Иду туда, сажусь на пол, прислоняясь спиной к зеркалу, пытаюсь успокоиться. Его жёлтые зубы с такой силой вцепились в моё предплечье, что, будь это все реальностью, я бы попрощалась с рукой навсегда. А может и с жизнью.

Вот так просто: одна ошибка — и я труп.

Растираю руку, массируя мышцы пальцами. Боль не собирается уходить. Более того, она поднимается выше и вот уже захватывает плечо. Рука немеет. Затем горит огнём. Большого труда мне стоит отвлечься от своих ощущений и поднять глаза на нежданного гостя.

В проёме между стеллажами замер Бен.

— А я думал, выглядеть более жалко ты уже не сможешь, — произносит он.

Его слова немного приводят меня в чувства.

— Терпеть тебя не могу, — бормочу я. — А ведь мы знакомы меньше недели! Что будет, если я останусь? Мы убьём друг друга?

— Ненависть — хорошее чувство, — Бен пожимает плечами. Дёргает ногой, будто пинает что-то в воздухе. — Намного сильнее любых других.

— Но я не ненавижу тебя. Ты меня просто бесишь… Не знаю… На клеточном уровне.

— Взаимно. — Бен подходит ближе и приседает на корточки. — Только реветь не вздумай, ладно? — Просит он.

Я делаю вид, что не слышу его просьбы и спрашиваю:

— Что было в твоей программе?

— Сирены, — Бен морщит нос. — Целая банда. Ненормальные какие-то. Одна ранила меня в плечо осколком от пивной бутылки.

Мысль о том, что идеальному Бену тоже пришлось несладко, действует на меня как лёгкое обезболивающее.

— А у тебя что?

— Бомж-оборотень.

— Ооо, — понимающе протягивает Бен. — Первый уровень. Помню его. Ну, и как ты справилась?

Перед ответом я зачем-то демонстрирую ему свою целую руку.

— Лишилась конечности, но, кажется, вспорола ему брюхо.

Бен смотрит на мою руку, затем на меня, потом снова на руку. Ухмыляется.

— Отвага и безрассудство, да, коротышка? — спрашивает он. Затем, не дождавшись ответа, выпрямляется. — Пошли. Перерыв десять минут, потом снова к оборотню.

Новость огорошивает меня. Вернуться в имитационную комнату я планировала не раньше, чем дам клятву (в случае выбора в пользу защитников). Поднимаюсь на ноги уже на автомате. Мозг окончательно отключается, и на смену всем прочим ощущениям приходит мёртвый покой.

Боль в руке тем временем захватывает всё тело.

* * *

В этот раз в обед меня берут с собой в столовую. Она находится на втором этаже, между общей гостиной и корпусом миротворцев, и совсем не похожа на ту, в которой мы питаемся в школе. Тут в четыре ряда стоят длинные деревянные столы и стулья с высокими спинками, а также отсутствует прилавок или раздача, где обычно кухарки накладывают тебе в тарелку то, на что ты сам ткнёшь пальцем. Вместо этого из небольшого окошка сразу выдаётся поднос с готовой едой. А, главное, платить ни за что не надо.

Мы размещаемся за крайним слева столом, у самых окон. Я сажусь между Марком и Ниной, напротив меня — Полина. Один стул рядом с собой она оставляет свободным, не давая сесть туда даже подошедшему Ване. Тогда он выбирает место с другой стороны.

— Мы ждём кого-то ещё? — интересуюсь я.

Тут Марк, Бен, Нина, Полина, Лиза, Ваня. Рэм с Виолой сидят через несколько мест от нас; когда мы пришли, они уже доедали свой обед. Лена всё ещё отлёживается в комнате, ей еду приносят отдельно.

— Ага, — подаёт голос Бен. Он сидит по левую руку от Марка. — Полининого жениха.

Что-то в тоне, которым он произносит последнее слово, заставляет меня усомниться в его объективности.

— Бен, сделай одолжение — замолкни, — говорит Нина.

Полина же никак не реагирует, лишь привстаёт и смотрит над нашими головами. Я быстро поглощаю суп и рис, даже не чувствуя вкуса пищи. Отдаю рыбу, на которую у меня аллергия, изъявившему желание Бену. Мне приходится постараться, чтобы скрыть дрожь в правой руке — той самой, которой я за последние часы уже несчётное количество раз вскрыла живот оборотню в имитационной комнате. А левая уже не болит. Точнее, я её вообще не чувствую.

— Восьмой уровень, — доносится до меня голос Нины. — Ведьма накинулась на маленькую девочку в торговом центре. Мне нужно было не только приструнить эту сумасшедшую и спасти мелкую, но и разобраться со свидетелями. И поверьте мне, собрать в одну кучу больше двух десятков перепуганных до чёртиков людей — миссия из разряда невыполнимых.

— И что вы с ними делаете? — тут же спрашиваю я. — Как разбираетесь со свидетелями?

— Вообще, правила требуют от нас максимальной конфиденциальности, — отвечает Ваня. Он лениво возит последним куском рыбы, наколотым на вилку, по тарелке. — Когда этого достичь не получается, необходимо проводить нейтрализацию.

— Нейтрализацию?

— Ну да, — Нина отодвигает от себя тарелку, так и не доев. — Например, если свидетелей немного, их можно вырубить чем-то тяжёлым по голове.

— Не неси ерунды, — встречает Марк. Нина хихикает. — Нам нельзя так делать.

— А жаль. Иногда уж очень хочется.

— У нас есть синтетическая сыворотка, — говорит Ваня, резко обрывая все шутки реальным фактом. — Нейтрализатор. При единичных случаях, её мы вводим внутривенно. При массовых — респираторно. Она воздействует на участок мозга, отвечающий за память, и стирает последние от десяти до сорока минут в зависимости от настроек и концентрации. Но лучше, конечно работать без свидетелей, а иначе…

— А иначе, страж из тебя так себе, — произносит Бен.

Что ж, разумно.

Больше мы ничего не успеваем сказать, потому что приходит тот, кого ждала Полина. Я понимаю, что это он, когда мужчина останавливается за спиной Полины и чмокает её в макушку.

— Привет, — мягко произносит он. Затем поднимает глаза на нас. — И вам!

— Привет, — почти хором отвечают все.

Кроме меня, потому что я понятия не имею, кто это, и Бена. Тот бубнит что-то вроде «Здрасте», а после этого ещё и томно вздыхает. Мне приходится наклониться ближе к столу, чтобы взглянуть на него. Бен сидит, выпятив челюсть, и разглядывает свои руки.

Надулся, как маленький.

— Это Слава, — представляет меня Полина, когда мужчина опускается на стул. — А это Максим.

— Очень приятно, — произносим мы одновременно.

Когда он улыбается, я вижу ямочки на его щеках и мелкие морщинки в уголках глаз. Сложно сказать, сколько ему лет, но он явно старше остальных.

— Макс — куратор «Омеги», — шепчет мне на ухо Нина, подловив момент, когда все перестают акцентировать внимание на подошедшем. — Они с Полиной встречаются.

— Сколько ему лет? — так же тихо спрашиваю я.

— Двадцать три, — неуверенно отвечает Нина. — Или двадцать четыре. Что-то около того.

Я бегло осматриваю этих двоих. Ребята — типичные влюблённые. Максим глаз не сводит с Полины, даже садится боком к остальным. А Полина, в свою очередь, только и делает, что краснеет.

— Я всё, — скрипит стул, Бен встаёт с места. — Пора возвращаться к тренировкам.

В этом его энтузиазме проглядывается другой, пока скрытый от меня, смысл. Но по тому, как Полина виновато провожает его взглядом, кое-что становится ясным — между этими двумя что-то было. И, похоже, это «что-то» не очень хорошо закончилось.

По крайней мере, для Бена.

— Ты готова? — спрашивает меня Нина.

Я киваю и отодвигаю от себя тарелку.

— Снова имитационная комната?

— Надеюсь, что нет, — бросает она равнодушно.

Однако я понимаю, что не мне одной не по душе от мысли, что придётся туда вернуться.

Нас прерывает сигнал. Дребезжание напоминает трель будильника, разве что с тревожными нотками. Несколько секунд — и всё замолкает. Я оглядываюсь по сторонам. Те, кто на мгновение перестали есть или общаться, снова возвращаются к своему занятию, как ни в чём не бывало. Только ребята рядом со мной вдруг становятся очень серьёзными.

— Пошли, — Нина встаёт со стула так резко, что он падает назад. Хватает меня за руку. — Ну же!

— В чём дело?

Нина тащит меня, словно собаку на поводке. Я едва поспеваю за ней. Мы заходим в гостиную.

— Что-то случилось, — говорит она.

Тут уже сидят Виола с Рэмом и молодой человек, которого я вижу впервые. Именно с ним наши взгляды сразу пересекаются. Он мне улыбается. У него непропорционально большие карие глаза. Я сомневаюсь, отвечать ли ему тем же.

Но больше всего меня пугает расхаживающий взад-вперёд Дмитрий.

— Слава, Нина, — кивает он, как только замечает, что мы вошли.

Происходит это, кстати, не сразу. Мы успеваем сесть на диван, а Нина ещё и перекинуться парой фраз с Виолой.

Так мы узнаём, что никто ещё не в курсе причины общего сбора.

Гостиная быстро заполняется народом. Я замечаю, что присутствуют только члены оперативных команд и кураторы. Разве что Лены нет. А я наоборот лишняя.

Последними заходят Максим и две женщины. Одна — блондинка в кожаной куртке — мне незнакома. А вторую — женщину в строгом чёрном костюме — я знаю слишком хорошо.

— Лидия Юльевна? — от удивления я даже встаю.

В образовавшейся тишине мой голос звучит непростительно громко. Лидия Юльевна улыбается и кивком приветствует меня. Я поняла, что она знает, ещё тогда, в школе, и всё же сейчас, когда я вижу подтверждение догадок своими глазами, мне вдруг становится нехорошо. Я неотрывно слежу за тем, как она подходит к Дмитрию и что-то шепчет ему на ухо.

— Я так и думал, — доносится до меня его голос.

Дмитрий выходит в центр гостиной. Блондинка в кожаной куртке закрывает дверь изнутри. Нина дёргает меня за рукав и требует, чтобы я села. Слушаюсь и резко опускаюсь обратно на диван.

— Сегодня с утра были неполадки с системой, — начинает Дмитрий. — Как оказалось, это было вызвано выбросом иной энергии в черте города.

Дмитрий замолкает. Мне приходится крепко сцепить пальцы в замок, чтобы прогнать желание задать вопрос.

— Систему удалось восстановить, и наши датчики тут же определили источник этого выброса… Новости неутешительные. Это новый портал.

И вот тут происходит то, чего мне так не хватало. Живая реакция. Люди в гостиной начинают шушукаться, перебивать друг друга. Через некоторое время кто-то даже переходит на крик.

— Ещё портал? — улавливаю я вопрос Бена.

— Да. Такой же, как и призма, только односторонний, — отвечает Лидия Юльевна.

— И куда он ведёт?

— В Огненные земли.

Все замолкают.

— Как это вообще могло произойти? — Это Максим.

Он скрещивает руки на груди. Максим больше не кажется мне милым и беззаботным. Я перевожу взгляд на Полину, сидящую на ступеньках лестницы. Она нервно дёргает ногой.

— У нас есть пара предположений, — начинает Лидия Юльевна.

Но Дмитрий тут же её перебивает:

— И одно хуже другого. Нам нужно, чтобы вы отправились на место и проверили, что собой представляет этот портал и сколько раз через него совершали проход в обе стороны.

— Кто пойдёт? — интересуется Бен.

Он стоит у окна, сунув ладони в карманы штанов и упершись спиной о подоконник.

Дмитрий молча переводит взгляд на Татьяну. Та кивает:

— Все оперативные защитники. Пока мы не знаем масштаб угрозы, лучше перестраховаться. И два миротворца. Нужно отправиться к Доу и её людям и выяснить, известно ли ей что-либо об этом портале.

— Кто такая Доу? — спрашиваю я у Нины.

Но вместо того, чтобы ответить, она отмахивается от меня, как от надоедливой мухи. Тогда я осматриваю всех, кто сидит поблизости, в поисках хоть одного расслабленного лица, которое смогло бы мне пояснить. И снова тот большеглазый парень. Он наклоняется вперёд и кивает — знак. Я делаю то же.

— Доурина — глава огненного народа, — шёпотом поясняет он. — Фениксов.

— Спасибо.

— Не за что. Меня Саша зовут.

Теперь причислить его к одному из направлений у меня труда не составляет. Красные джинсы, серая футболка с подвёрнутыми рукавами и рваным горлом: Саша — миротворец. Если он тут, значит состоит в одной из оперативных групп. В «Альфе» — Марк, в «Бете» — Полина. В «Дельте» после смерти друзей Вани никого кроме него самого, нет. Значит, Саша с Лизой и Рэмом в «Омеге».

— Слава.

Саша скребёт заросший щетиной подбородок. Затем весело мне подмигивает.

— А что она тут делает?

Я напрягаюсь. Говорят обо мне — это точно. Оглядываюсь. Вопрос задала та самая блондинка в чёрной кожаной куртке. На вид ей ближе к тридцати. Она указывает на меня пальцем.

— Я подумала, что ей будет интересно, — несмело произносит Нина.

Блондинка прыскает. Татьяна, сидящая на подлокотнике дивана, хватает её за руку.

— Оль, — произносит она. — Спокойнее. Это Слава. — Татьяна бросает косой взгляд в сторону Дмитрия. — Романова.

Странно, но моё имя в качестве аргумента действует. Та, которую назвали Олей, пристально разглядывает моё лицо.

— С кем ты проводишь сегодняшний день? — спрашивает она у меня.

Взгляд у неё тяжёлый; меня к дивану им будто прибило.

— С защитниками.

Получив ответ, Ольга поворачивается к Дмитрию.

— Что ж, тогда, я думаю, ей стоит отправиться вместе с Беном, Ниной и Лизой, — спокойно сообщает она.

— Исключено, — Дмитрий отвечает мгновенно.

— На тренировке в зале она уже была, — вмешивается Татьяна.

— Помимо опергрупп, у нас есть и другие хорошие защитники, которые могут рассказать Славе о своей работе.

Дмитрий непреклонен. Его забота меня раздражает, но я не думаю, что имею права перечить. Однако находится человек и с кардинально противоположным мнением — Бен. Он делает шаг вперёд и говорит:

— При всём уважении, капитан, должен заметить, что в мой первый день с защитниками я сломал палец, и когда Татьяна привела меня к вам, вы предложили мне перестать ныть и приложить к перелому подорожник, цитирую: «Авось пройдёт».

На последних словах Бен делает кавычки пальцами. Татьяна соглашается, коротко кивнув. Мне приходится очень плотно поджать губы и выдохнуть, чтобы не рассмеяться.

— Он прав, — произносит Ольга. — Насколько я знаю, единственное, что правила запрещают новичкам — это участие в боевых заданиях.

— Но она не является оперативником, — настаивает Дмитрий.

— Дим, — Татьяна встаёт. — Как минимум несправедливо ограждать её от реальной возможности чему-нибудь научиться только из-за того, что она…

Не договорив, Татьяна замолкает, обрывая саму себя на полуслове.

— Только увидев всё воочию, Слава сможет сделать правильный выбор, — продолжает она спокойнее, теперь хорошенько подбирая слова.

И вот опять. Без меня меня женили.

— Она сегодня одиннадцать раз сражалась против волка-омеги, — продолжает Татьяна. — В первую свою попытку она пожертвовала рукой. В пятую попыталась напасть на него со спины. В восьмую я предложила Аните добавить случайного свидетеля — потенциальную жертву — и она спасла его. А в последний раз она даже додумалась составить тактический план.

— И причём тут это? — спрашивает Дмитрий, а сам нервно теребит галстук на шее.

— Явно с намёком на Славины высокие моральные ценности, — слышу я голос Бена.

И не успеваю сообразить, как Татьяна уже заламывает ему руку.

— Таня! — восклицает Дмитрий.

Кураторша едва обращает на него внимание. Она отпускает Бена лишь тогда, когда его лицо становится пурпурным, как джинсы Саши.

— Не время устраивать сцены, пора выдвигаться, — произносит Лидия Юльевна, привлекая к себе всеобщее внимание. — И продолжать надеяться, что за всё это время никто не воспользовался порталом в корыстных целях.

С её словами уже ни у кого нет желания спорить.

* * *

Всё-таки Дмитрий разрешает мне пойти. Правда, я слышу это не от него, а от Татьяны, снаряжающей нас для вылазки. Ей помогает Ваня, бегло консультирующий всех о том, чем, в теории, могут быть опасны самопроизвольно открывшиеся в межмировом пространстве дыры.

— В том случае, если портал создали специально, — говорит он, передавая Лизе магазины с патронами. Себе в оружие девушка выбирает крупнокалиберный пистолет, который суёт в кобуру на поясе. — Вам стоит опасаться охранных заклинаний, которые, вполне возможно, были на него наложены.

— Ты думаешь, это может быть дело рук какого-нибудь ведьмака? — спрашивает Бен.

— Или ведьмы, — добавляет Нина.

Она заправляет штаны в высокие сапоги с отворотами. Туда же суёт один небольшой кинжал крючковатой формы.

— Всё возможно.

Татьяна выходит из-за стеллажей с оружием. В её руках какое-то непонятное мне оборудование. Оно достаётся всем: Нине, Бену, Лизе. Всем, кроме меня.

— Нарукавный портативный компьютер, — произносит Ваня раньше, чем я раскрываю рот. — Универсальный. Служит защитникам как средство связи, а в некоторых случаях даже как оружие. У хранителей и миротворцев его заменяют наладонники, так как нам нет необходимости оставлять руки свободными, чтобы в любой момент вступить в схватку.

Бен подходит ближе. Он улыбается, когда показательно затягивает на предплечье крепления своего компьютера.

— Такие штуки носят только взрослые мальчики и девочки, — говорит он. — Коротышкам они не положены.

— Точнее, они не положены новичкам, не принесшим клятву, — поправляет Ваня. — Компьютер распознаёт её символы и работает за счёт их силы.

— Понятно, — протягиваю я. — Хочешь играть с крутыми игрушками — плати.

Однако меня всё равно не оставляют совсем без ничего. Как и все, я получаю оружие, разве что с той разницей, что другие ребята выбирают его сами, тогда как за меня это делает Татьяна. И она удивляет, когда приносит начищенный до блеска меч с затемнённым лезвием.

— Держи, — говорит Татьяна, протягивая мне меч.

Вместо ножен — специальный ремень-крепление с металлическими вставками на спину. Ей приходится несколько раз показать мне, чтобы я смогла запомнить, как правильно, с какой силой и в какую сторону дёргать, чтобы выхватить меч за долю секунды.

— И с чего это Славу решили сделать королём Артуром? — спрашивает Бен.

У него самого в руках арбалет.

— Эй! — Татьяна выпадает вперёд, отчего Бен вздрагивает. — За языком следи, или я доломаю твою руку.

— И всё-таки? — осторожно переспрашиваю я, поддерживая Бена.

Интерес — интересом, но мне мои руки ещё дороги.

— За все одиннадцать раз в имитационной комнате ты ни разу не воспользовалась пистолетом, — напоминает Татьяна.

А я даже не задумывалась об этом. Как так получилось? Помимо первой, у меня было достаточно попыток, чтобы пристрелить оборотня, но всё, что я делала — это держала его на мушке, используя, в итоге, нож.

Почему?

— Я подумала, что с этим тебе будет комфортнее. Хотя, он, конечно, немного больше пластикового ножа.

Я верчусь на месте, заглядывая себе за спину. Немного? Да он огромен!

— К тому же, навряд ли он тебе действительно пригодится, — продолжает Татьяна. — А вот уверенности, в случае чего, точно прибавит.

В каком-то смысле Татьяна права. Пока у меня нет ни навыков, ни силы, которую даёт клятва, уверенность — это единственное, чем я могу воспользоваться.

— Поставьте меня на быстрый набор, — встревает в разговор Ваня.

Когда он на мгновение снимает очки, чтобы потереть глаз, я задерживаю дыхание. Ваня равно Даня. Даня равно Ваня. Я трясу головой. Странно, но за всё время, что я была тут, я почти не вспоминала о брате. Возможно из-за того, что Ваня, чертовски похожий на моего Даню, часто был рядом, а мозг в состоянии шока попросту не распознавал разницу между ними?

— Уже, — произносит Лиза.

Она быстро щёлкает по кнопкам на своём компьютере.

— В случае чего, сразу звоните.

— Конечно, — подаёт голос Бен и тоже набирает нужную команду у себя на предплечье.

К тому времени, как я перевожу взгляд на Нину, она с этим уже покончила.

Они не спорят с Ваней. Не говорят, что его беспокойство излишне, ведь это обычная проверка (а именно так сказала Татьяна, когда Дмитрий совершал свои последние попытки оставить меня в штабе). Нина, Бен и Лиза помнят, чем в последний раз закончилась подобная миссия — поэтому делают так, как говорит Ваня. И всё же я не думаю, что, будь у него возможность, он бы поехал с нами. Скорее, попросил бы всех остаться — так надёжнее.

Через некоторое время, полностью вооружённые и готовые, мы спускаемся на первый этаж, где нас уже ждут Марк и Саша.

— По коням! — восклицает Бен, хлопая Марка по плечу.

— По одному… коню, — поправляет Марк. — Мы все едем на одной машине.

— Да знаю я. Кто, по-твоему, за рулём?

Выходим мы не через главную дверь (что логично, пока у меня за спиной меч), а во двор. Там нас уже ждут Дмитрий и Лидия Юльевна. И машина. Точнее, зверь. И не только потому, что здоровый, как медведь, но и потому, что грязный, как свинья.

— Нравится лошадка? — спрашивает Нина.

— Сложно сказать, — честно отвечаю я. — Вы, я погляжу, очень любите оставаться незаметными.

Ведь нет ничего более идеального для маскировки, чем большущий четырёхдверный красный внедорожник.

Первым к нему подлетает Бен. Он забирается на вспомогательную подножку у водительской двери и протирает боковое зеркало рукавом спортивной куртки, натянутым на ладонь. Обходя меня, к Бену бредёт Марк. Между ними тут же завязывается какой-то разговор. Замечаю, что, в отличие от нас, ни Марк, ни Саша не обременены оружием. Единственное, что у них появилось — это брезентовые сумки-мешки, перекинутые через голову. Об их содержимом приходится только догадываться.

— Это действительно будет хорошим уроком, — произносит Дмитрий, подходя ко мне. Теперь он делает вид, будто отправить меня на вылазку изначально была его идея. — Ничто не сможет лучше способствовать принятию верного решения, чем стрессовые ситуации.

Не до конца соображаю, сарказм это или нет. Когда с нами равняется Лидия Юльевна, Дмитрий меняет тему:

— Почему Татьяна дала тебе меч?

Он бегло осматривает меня с ног до головы.

— Вам не нравится? — уточняю я.

— Нет, просто… Странный выбор.

— Татьяна сказала, что с ним мне будет комфортнее, чем с пистолетом.

Дмитрий удивлённо выгибает одну бровь. Прежде, чем он успевает что-то сказать, я переключаюсь на Лидию Юльевну.

— Значит, и вы тут, — протягиваю как бы невзначай, смотря при этом не на неё, а на то, как Бен, Марк и Лиза наспех протирают двери внедорожника.

— Теперь и ты тоже, — произносит она.

За все года, что она была нашей классной руководительницей, я хорошо выучила её мимику. Поэтому легко представляю, как она сейчас улыбается.

— Я куратор группы «Бета», — продолжает она. — Уже пять лет.

— До этого были просто стражем?

— Да.

— И вы знали, что, рано или поздно, я сюда попаду?

Я оборачиваюсь на Лидию Юльевну. Она продолжает смотреть перед собой, прищурившись. Сегодня солнечно. Карие глаза Лидии Юльевны блестят золотом.

— Да, — наконец произносит она. — Знала.

А затем Нина утаскивает меня прочь, схватив за локоть и не давая никаких шансов на то, чтобы остаться и устроить допрос Лидии Юльевне. Они должны мне информацию: всю, целиком, без недомолвок. Уже надоело клешнями вытаскивать по одной.

— В салоне только пять мест, но у нас большой багажник, — говорит Нина, когда мы подходим к внедорожнику.

И понятно сразу, кого они собираются туда посадить.

Хотя, в итоге, я не жалуюсь. В багажнике оказывается просторно и достаточно удобно. В основном, именно из-за него машина такая огромная. Поэтому я снимаю меч со спины, сажусь, вытянув ноги, откидываюсь на прохладный автомобильный пластик и закрываю глаза. Хочу хотя бы так побыть наедине, несмотря на разговоры в салоне, и вскоре проваливаюсь в сон.

А просыпаюсь от того, что кто-то осторожно толкает меня в плечо. Открываю глаза и вижу Сашу. Он перегнулся через спинку заднего сиденья ко мне в багажник.

— Мы приехали, — говорит Саша.

Я киваю. Тру глаза.

— Сколько прошло времени?

— Двадцать минут.

Дмитрий говорил, что портал находится в черте города. За двадцать минут от центра, где расположен штаб, можно доехать до самой окраины Старого моста.

Выбравшись из машины, я обнаруживаю, что мы действительно уже не в жилой зоне. С обеих сторон от дороги нас окружает полосы поля, а дальше — лес. Я перебрасываю меч за спину. Потягиваюсь. Из-за того, что всю дорогу просидела, скрючившись, как мне сначала показалось, в очень удобном положении, сейчас ощущаю дискомфорт в мышцах.

— Почему мы не воспользовались порталом? — спрашиваю я, подходя к ребятам, столпившимся на краю дороги.

На эту мысль, что странно, меня наводит распахнутая настежь водительская дверь, в которую я, зазевавшись, врезаюсь плечом.

— Это не так работает, — говорит Нина. — Ты не можешь просто взять и открыть портал, когда вздумается.

— Но эти двое, — я киваю на Марка и Бена, — создали портал в мою комнату.

— Нужно хорошо знать место, в которое хочешь переместиться с помощью портала, — отвечает Марк. — В идеале уже когда-то там быть. Поэтому в тот раз портал открывали не мы. А сейчас, — Марк замолкает и лезет в сумку. Достаёт устройство, напоминающее квадратный смартфон. Включает его и быстро что-то набирает с помощью стилуса. — Сейчас у нас есть только координаты. Кстати, нам туда.

Марк указывает на север, в сторону леса.

— Погодите-ка, — говорю я. — В смысле, «уже когда-то там быть»? Кто и когда успел побывать в моей квартире?

Ребята тушуются. Нина косо глядит на Марка, тот, покраснев, отворачивается и принимается сосредоточеннее необходимого сверять маршрут со своим наладонником. Бен снимает с крепления на спине арбалет и подозрительно долго проверяет его механизмы. Только Саша и Лиза, кажется, так же озадачены, как и я.

— Ну?

— Это ведь не наша тайна, да? — вдруг спрашивает Нина у Бена.

Тот пожимает плечами.

— Мне вообще всё равно, — отвечает он. Поворачивается к Марку: — А ты что думаешь?

— Капитан убьёт нас, — сразу же произносит Марк. — И это в лучшем случае.

— Я вообще-то здесь, и всё слышу! — напоминаю я.

— Ладно, — наконец восклицает Нина. — Ладно, — повторяет чуть тише. — Давай отойдём.

Она увлекает меня к багажнику. Теперь от остальных ребят нас отделяет машина и пара метров.

— Обещай, что не будешь злиться, — говорит Нина.

— Не очень хорошее начало для разговора.

— И всё-таки?

— Ладно, — нетерпеливо произношу я. — Обещаю.

Нина удовлетворённо кивает, однако не спешит делиться информацией. Вместо этого она, покусывая нижнюю губу, некоторое время просто стоит и смотрит куда-то мимо. Я жду, сосредоточенно разглядывая её лицо. Это и оказывается моей главной ошибкой.

Правда, понимаю я это лишь тогда, когда Нина подаётся вперёд, хватает меня за руку и крепко сжимает. Раздаётся щелчок. Ещё спустя мгновение я вижу что-то вроде наручников, связывающих меня с дверной ручкой багажника.

— Потом ещё скажешь мне «спасибо», — произносит Нина с улыбкой, но меня не обмануть — по глазам вижу, как ей стыдно.

Она уходит, а я громко сыплю ругательствами — всеми, что знаю, без разбора. Затем начинаю просто орать. Отпускает меня только когда начинает саднить горло. Тогда приходится замолчать.

Ребята всё равно не вернутся.

Теперь я пытаюсь сорвать наручники. Они странные, совсем не такие, какими я себе их представляла благодаря фильмам. Здесь нет никакого замка, который можно вскрыть заколкой или булавкой. Они даже не металлические; эти наручники сделаны из чёрного пластика.

Левой рукой вытаскиваю меч из-за спины и принимаюсь пилить их. Несмотря на остроту лезвия, материал наручников оказывается прочнее, чем кажется на первый взгляд. Меня охватывает волна негодования, я замахиваюсь и кидаю меч на дорогу. Затем приседаю на колени (приходится держать руку поднятой). Вдыхаю на весь объём лёгких, долго выдыхаю. Успокаиваюсь. И принимаюсь размышлять.

Нина сказала, что это не их тайна. Марк зачем-то упомянул капитана. Даже Бен на какое-то мгновение показался мне растерянным. Но причём тут портал в мою комнату? И кто мог побывать там раньше, чтобы помочь Бену и Марку? Методом исключения: Даня точно не причём, мама — тоже. Ведь, по словам Дмитрия, она относилась к стражам неоднозначно, несмотря на то, что её муж был таковым.

Её муж — мой отец. Что я о нём помню? Какие-то совсем незначительные отрывки. Его лицо в моих воспоминаниях размыто, как и слова, которые он говорит. Что от него осталось? Цвет волос, по словам мамы. И отчество.

Романова Ярослава Дмитриевна.

В голове переключается невидимый рычаг. Теперь всё кажется таким очевидным.

— Дмитрий — мой отец, — вслух произношу я, потому что предположение кажется слишком диким, пока оно существует лишь у меня в мыслях.

Насколько нужно быть недалёкой, чтобы сообразить об этом только сейчас?

Это безумие. Но зато теперь всё ясно: и то, почему он так разволновался, когда Ольга предложила мне присоединиться к вылазке, и то, почему он с такой нежностью упоминал моё сходство с отцом.

Вот же сволочь!! Молчал, улыбался, делал вид, что весь такой из себя хороший! Был лжецом, им и остался!

Перед глазами мутнеет от гнева. Я широко замахиваюсь и бью кулаком по дверце багажника, ещё и ещё, до тех пор, пока не слышу скрип тормозных колонок. Автомобиля не вижу, но думаю, что водитель заметил меч, валяющийся на дороге, и именно поэтому остановился. Кисть пульсирует от боли, и как ни стараюсь, не могу полностью её игнорировать.

Щелчок открытого замка. Хлопок закрывающейся двери. Тихие шаги по земле. Их хозяин останавливается за внедорожником, так и не появившись в поле моего зрения.

— Эй? — зову я. — Привет?

Шуршит одежда. Я придвигаюсь чуть ближе и выглядываю из-за машины. Девушка. Очень высокая, с каштановыми волосами, осторожным взглядом и тканевой сумкой, которую она бережно прижимает к себе.

— У вас всё в порядке? — спрашивает она.

Несмотря на вопрос, в голосе у неё совсем не слышно волнения.

— Да, — отвечаю я. Затем бросаю взгляд на наручники и понимаю, что эта незнакомка — мой единственный шанс оказаться на свободе раньше того, как вернутся ребята. — Вообще-то, нет. Одни люди решили, что мне будет безопаснее остаться тут, чем пойти с ними, и поэтому — вот.

Я отхожу обратно за машину, девушка приближается ко мне. Её взгляд падает на наручники. Я ожидаю увидеть улыбку на её губах или удивление, но её лицо остаётся непроницаемым.

— Кто это сделал? Ваши друзья?

— К моему счастью, нет, — бурчу я.

Девушка хмурит брови, словно не понимает, о чём я.

— Это ваше? — она кивает в сторону меча.

— Ага.

— Вы страж?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я бегло осматриваю незнакомку. Не похожа она на жильца другого мира — обычный человек.

— Откуда ты знаешь о стражах? — интересуюсь я, тут же переходя на «ты».

— Вообще-то, я ищу их, — она делает шаг ко мне навстречу. — Меня зовут Лиса. И мне нужна ваша помощь.

Её голос всё такой же ровный, однако он бьётся во мне эхом. Я в растерянности.

— Ничего не могу поделать, пока на мне вот это, — говорю я, имея в виду наручники.

Лиса коротко кивает и протягивает руку. Неотрывно слежу за тем, как её тонкие пальцы обхватывают пластик. Затем чувствую тепло, медленно перерастающее в настоящий жар.

Пластик плавится.

— Как это? — спрашиваю я и поднимаю глаза на Лису.

Но она не успевает ответить — падает навзничь, вырубленная точным ударом по голове. Спустя секунду из-за машины выходит Бен с недовольной миной.

— Оставили тебя, называется, — он качает головой. — А я говорил, что уж лучше держать тебя под присмотром, чем оставлять вот так вот. И смотри-ка — был прав! Ты уже успела подружиться с фениксом!

Наручники испорчены — Лиса почти полностью расплавила крепление. Поэтому мне уже не составляет труда доломать их самой одним резким движением.

— Она хотела мне помочь! — я тру запястье.

— Ты хотя бы теоретически представляешь, насколько может быть опасна встреча с фениксом на безлюдной дороге? — спрашивает Бен. Он явно злится. — И что это за фокусы? — Он оборачивается и тычет пальцем на валяющийся меч. — Это, по-твоему, игрушка, что ли?

— Не тебе возмущаться, — я решаю пойти в ответную атаку. — Вообще-то, это вы приковали меня наручниками к машине и бросили на произвол судьбы!

— Ой, только не надо драматизировать! У тебя был меч!

— Да он даже не смог прорубить этот чёртов пластик!

— Потому что это не обычный пластик, тупая ты башка!

Бен замолкает и шумно выдыхает. Касается ладонью лба, проводит ею вниз до подбородка. Опускает взгляд на лежащую на земле Лису.

— Она в порядке? — уже спокойно спрашиваю я.

— Жить будет, — бросает Бен.

— Знаешь, ты мог бы как-то по-другому вмешаться в наш разговор. Необязательно было сразу лезть с кулаками.

Мы оба уже вдоволь накричались — теперь разговариваем нормально.

— У Марка должна быть аптечка, но он сейчас вне зоны доступа. И Саша тоже.

— А девочки где?

— Исследуют портал. — Бен поднимает Лису и перекидывает её руку через свою голову, поддерживая девушку, безвольно болтающую конечностями, на весу. — Мы нашли его.

— Тогда зачем ты вернулся?

Бен оставляет мой вопрос без ответа. Вместо этого он кивком просит открыть багажник, куда затем не очень осторожно укладывает Лису. Мне приходится внимательно проследить за тем, чтобы, его усилиями, девушка не ударилась головой.

— У меня было другое задание, — наконец отвечает он. Лениво, растягивая промежутки между словами. — Капитан велел мне проследить за тем, чтобы ты была в безопасности.

Я нахожу это идеальным моментом наконец спросить о том, что сейчас волнует меня больше всего:

— Капитан… То есть, Дмитрий. Он — мой отец?

И Бен выдерживает небольшую паузу, прежде чем кивает, видимо посчитав, что я, всё-таки, заслуживаю знать правду.

Глава 8

Выскакиваю из машины за секунду до того, как Бен жмёт по тормозам. Слышу за спиной его предостерегающие крики, а ещё, кажется, голос Нины, но мне всё равно. Все сорок минут обратной дороги (а Бен будто специально ехал медленнее, и ещё два раза останавливался, потому что якобы слышал какой-то стук под капотом) я только и делала, что прокручивала в голове слова, которые планировала высказать Дмитрию в лицо.

Поднимаюсь на четвёртый этаж. Напоминаю себе — главное, больше оскорблений. Чтобы он в красках понял, через что матери пришлось пройти, чтобы обеспечить нам с Даней беззаботное детство.

Нина описала, как выглядит дверь, ведущая в кабинет Дмитрия, и её, с треугольной резьбой и позолоченной ручкой, я нахожу сразу. Дёргаю на себя, но она не поддаётся. Закрыто. Тогда, будто в бреду, начинаю трясти дверь со всей силы.

— От себя.

Оборачиваюсь. Татьяна, скрестив руки на груди, разглядывает меня с неприкрытым интересом.

— А?

— Дверь открывается от себя. Дима никогда её не закрывает.

В этот раз я осторожно кручу ручку и легко толкаю дверь в нужном направлении. Она открывается тихо, без скрипа.

— Как прошла поездка?

Меня раздражает её спокойный тон.

— Спросите Лизу и Нину. Я всё время просидела в машине из-за него, — с силой толкаю дверь, она распахивается настежь и ударяется о стену. — Тоже мне, образцовый папаша. Вы знали? Оказывается, мы не просто однофамильцы!

— Много кто знал, — отвечает Татьяна. — Кураторы, оперативники… Может, кто-то из рядовых. Дима не хотел, чтобы ты прознала об этом раньше времени, поэтому предупредил, чтобы мы держали язык за зубами.

— Почему?

Татьяна подходит ближе и хватает меня за руку. Ту самую, разбитую.

— Не знаю. Может, боялся такой реакции?

— Ребята приковали меня наручниками, — поясняю я. — И ушли.

Татьяна дёргает бровью и возвращает мне руку.

— Как разберёшься здесь, зайди в медкорпус, — советует она.

Я издаю смешок. Боль — последнее, что меня сейчас волнует.

— Я серьёзно, — добавляет Татьяна. — Выбитые пальцы не помогут тебе стать сильнее.

С этими словами она идёт дальше по коридору и исчезает двумя дверями левее.

— Но вы сами чуть не сломали Бену руку! — кричу я ей вслед.

Тишина является мне ответом. Ещё несколько секунд стою на пороге, разглядывая видную мне часть кабинета Дмитрия. Тут очень светло и уютно. Ветер, впущенный внутрь приоткрытым окном, играет бледно-голубыми полупрозрачными занавесками. Рядом стоит телескоп и плетёное кресло. На полу постелен пушистый зелёный ковёр.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем зайти. Здесь играет лёгкая музыка: джаз, или что-то в этом роде. Это должно расслаблять, но на меня действует с точностью наоборот. Я иду к приёмнику и бью кулаком по кнопке включения. Всё затихает. Направляюсь в другую часть комнаты, где перпендикулярно друг другу стоят два деревянных стола. На одном из них разбросаны какие-то бумаги, на другом стоят письменные принадлежности и открытый ноутбук. Подхожу ближе и вижу на его заставке припорошенный снегом лес. Жму на пробел. Выскакивает окно, предлагающее ввести пароль.

Мысль попробовать собственное имя или дату рождения мамы прогоняю сразу же. Нужно быть реалисткой.

Замираю и прислушиваюсь. Дверь я специально оставила открытой, чтобы сразу услышать чьё-либо приближение. Но сейчас тишина. Тогда принимаюсь открывать ящики в столе, не трогая вещи, но внимательно разглядывая содержимое. Не нахожу ничего интересного: обычные мелочи, которые абсолютно все без исключения хранят в письменном столе. Не знаю, что именно ищу, и всё же чувствую разочарование, когда не нахожу ни одного своего следа. Ни фотографий, ни заметок. Зато вместо этого на самом видном месте — между компьютером и подставкой под канцелярию, — стоит портрет мальчишки в деревянной рамке.

Мальчишки, который очень похож на маленького Даню.

Дмитрий выбрал приёмного сына вместо родной дочери. Что ж, для его же сохранности лучше ему иметь на это действительно веские причины.

Сначала я слышу голос. Потом — ровные шаги. Быстро иду к плетёному креслу и присаживаюсь на край. Затем плюю на всё и расслабленно откидываюсь, скрестив руки на груди и перекинув ногу на ногу.

— Нет. Я не думаю, что это хорошая идея… Амад… Амадеус, послушай…

Второго голоса я не слышу, что наводит меня на мысль о телефонном разговоре.

— Совет прибудет послезавтра, поэтому ты можешь… Доу я предупредил… Нет, Амадеус, он…

Дмитрий замолкает раньше, чем заходит в свой кабинет. Он видит открытую дверь. На его лице в равных пропорциях отражаются замешательство и удивление. Затем он натыкается на мой взгляд. Я растягиваю губы в улыбке.

— Перезвоню чуть позже, — отрезает Дмитрий и убирает телефон в карман брюк.

И всё-таки какая-то его часть остаётся спокойной. Он знал, что, рано или поздно, я приду и потребую ответов. Просто не думал, что так рано.

— Здравствуй, Слава.

— Ага, — отзываюсь я.

— Что там с порталом? Вы обнаружили его?

— Спросите лучше у других ребят. В смысле, у тех, кто вышел за пределы машины. Нина приковала меня наручниками к багажнику, а потом Бен вернулся и запер меня в салоне. Согласно вашему, кстати, приказу. — Я замолкаю и оценивающе осматриваю Дмитрия с ног до головы. — Ну что, капитан? Хотите спросить, понравилась ли мне первая миссия?

Дмитрий проходит в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

— Я волновался за тебя, — говорит он, нахмурив брови.

— Не прошло и четырнадцати лет, да? — с губ срывается самопроизвольный смешок.

Дмитрий выпячивает челюсть, прикрывает глаза. Опускает голову — то ли виновато, то ли учтиво. Проходят, как мне кажется, года, прежде чем он наконец отвечает:

— Догадалась?

— Да уж, запоздало, правда, вашими-то усилиями. Ребята готовы врать о чём угодно, лишь бы получить ваше одобрение.

— Твоё, — поправляет Дмитрий. — Теперь, думаю, будет странно, если ты продолжишь говорить со мной на «вы».

Его голос пышет уверенностью, и это заставляет меня подняться с кресла. Уходить я не собираюсь, просто мне хочется ударить что-нибудь или пнуть — желательно, лицо самого Дмитрия.

Лишь боль в левой кисти напоминает о том, чем кончился последний приступ гнева.

— У меня не было другого выхода, — он уверен в своей правоте. Он не чувствует вины. — Я любил твою мать и тебя слишком сильно, чтобы остаться.

Я слышу смех, и лишь секунды спустя понимаю, что он — мой собственный.

— Зло во благо? По-вашему, я настолько тупа, что поверю в подобную чушь?

— Слава…

— Нет! — ору я. — Не хочу выслушивать ваши жалкие попытки оправдать подлость и трусость! — качаю головой. — Вы учите детей быть храбрыми, учите их защищать других. Учите доброте и милосердию. А сами… Да ты даже ни разу не позвонил мне в день рождения!

Детская обида вырывается наружу вместе с тем, как на пол падает первая попавшаяся под руку вещь — приёмник. Дмитрий не произносит ни слова. Я кидаюсь к двери, потому что чувствую, что сейчас расплачусь. Но Дмитрий успевает раньше: он перекрывает мне выход своим телом.

— Куда ты?

— В медпункт, — я демонстрирую ему ушибленную ладонь. — Хоть кто-то в этом чёртовом здании должен обо мне позаботиться!

Взглянув на мою руку и поджав губы, Дмитрий отходит в сторону, позволяя мне уйти. Я пулей спускаюсь на второй этаж. Чтобы попасть в медпункт, нужно пройти через корпус миротворцев, и мне остаётся только надеяться на то, что сейчас там никого нет. Но я ошибаюсь. Три человека: девушка в красном сарафане, брюнет, играющий в шахматы с самим собой и ещё один, кажется, самый юный из всех, кого я видела, парень, со светлыми волосами, в жёлтых штанах на подтяжках и в красной футболке. Он первым поднимает на меня свой взгляд, отрывая его от наладонника.

— Медкорпус? — спрашиваю я прямо с порога.

Ни здрасте, ни до свидания. Мне плевать. После разговора с Дмитрием я стараюсь вывести физическую боль на передний план, чтобы отвлечься, а потому рука буквально горит.

— Дверь в конце, — отвечает брюнет.

Киваю и быстрым шагом пересекаю комнату.

— У тебя всё в порядке? — спрашивает кто-то ещё. Наверное, тот самый светловолосый парнишка.

Я не оборачиваюсь. Не хочу сейчас никого видеть, а уж тем более не хочу, чтобы меня успокаивали.

— Всё просто прекрасно, — бросаю я и исчезаю за дверью.

Тут снова коридор, но совсем узкий. Впереди меня ждёт единственная дверь. Её я толкаю плечом и попадаю в помещение, которое кажется мне даже излишне стерильным из-за начищенных до блеска металлических ламп и каркасов кроватей. Когда я вхожу, из-за стола встаёт женщина в белом халате, застёгнутом на все пуговицы. У неё рыжие короткие волосы и большие зелёные глаза, которые она распахивает ещё шире, когда видит меня.

— Привет, — произносит она.

Голос приятный, успокаивающий.

— Нужна помощь, — говорю я и демонстрирую ей ушибленную ладонь.

Рыжая манит меня к себе, сажает на стул и берёт мою руку.

— Где это тебя так угораздило?

— Пыталась избить машину, — я делаю попытку пошутить. — Понимаю, что явно неудачную, по тому, как на меня непонимающе смотрят. И в итоге отмахиваюсь: — Не берите в голову. Просто тяжёлый день.

— Оу, — понимающе протягивает девушка. — Сочувствую.

Она отпускает мою руку на стол, встаёт и идёт к шкафу. Я внимательно слежу за тем, как она достаёт пластиковую баночку с прозрачной жидкостью, какой-то кусок фольги и тюбик с мазью. Всё это девушка прижимает к груди одной рукой, второй, тем временем, открывает выдвижную полку.

— Ты же та самая Слава, да? — спрашивает она, повернувшись.

«Та самая» режет слух так, как если бы она обозвала меня. Лучше бы она действительно обозвала меня.

Как угодно. Кем угодно.

— Да, я дочь Дмитрия, — выплёвываю я. — Но я не хочу говорить на эту тему. Извините.

— Вообще-то, когда я говорила «та самая», то имела в виду новенькую, пришедшую пару дней назад. — Рыжая с опаской приближается ко мне. В её глазах я, наверное, представляю из себя бомбу, способную рвануть в любой момент. — Просто в последнее время никто не задерживается у нас надолго.

Она выкладывает собранные лекарства перед собой, пододвигает стул чуть ближе ко мне и принимается обрабатывать мою руку. Сначала — те редкие ссадины на костяшках. Потом — синяк. В конце она укутывает кисть в эластичный бинт и даёт мне похожий на фольгу пакет.

— Это — если будет беспокоить боль, — поясняет она. — Нужно раздавить ампулу внутри пакета, тогда он станет холодным.

Я благодарно киваю. Хочу уйти, но меня не отпускает чувство недосказанности, появившееся после её слов.

— Почему никто не остаётся? — спрашиваю я. Затем, чтобы не выглядеть наглой, добавляю: — Как думаете?

— Не знаю, — рыжая пожимает плечами и тяжело вздыхает. — Люди просто… перестали верить.

— Скептики, — соглашаюсь я.

Об этом же говорили Ваня и Дмитрий… Дмитрий. Ненавижу его.

— Или, возможно, верят, но боятся чужого осуждения, — продолжает женщина.

Я выгибаю одну бровь в немом вопросе.

— Они рассказывают о том, что видели, другим, но те лишь поднимают их на смех… Тогда и они начинают сомневаться. В итоге всё заканчивается тем, что люди записываются к психиатру и начинают пить: кто успокоительные, а кто и что покрепче.

От слов девушки мне становится не по себе. Вроде бы она не говорит ничего страшного или нового, но тон её голоса, полный безнадёги, заставляет меня поёжиться.

Так может говорить только тот, кого это когда-то коснулось.

— Вы миротворец? — спрашиваю я, когда замечаю жёлтые манжеты за белыми рукавами халата.

— Куратор миротворцев. Меня зовут Марта.

— О, — только и вырывается у меня. — Мы с вами должны были завтра познакомиться.

— Ну, не думаю, что кому-то стало хуже от того, что мы сделали это раньше, — улыбается Марта. От её улыбки мне становится легче. — Береги руку, Слава. И постарайся больше не попадать в неприятности до тех пор, пока не принесёшь клятву.

* * *

Из-за ушиба Татьяна разрешает мне пропустить спарринг, но вместо этого в альтернативу даёт задание Нине потренировать со мной удары ногами. У нас в распоряжении перчатки, которые Татьяна обозвала боксёрскими лапами, и полчаса. Потом она проверит мой результат.

— Слышала, ты устроила спектакль в кабинете у капитана, — говорит Нина. Она поднимает лапу на уровень своего живота и переворачивает её вниз. — Удар носком.

— Кто тебе сказал? — я осторожно бью по лапе, боясь причинить Нине дискомфорт.

— Стены тонкие. И бей сильнее, а то с таким ударом тебе разве что балет танцевать.

Учитывая обстоятельства, я принимаю Нинины слова как оскорбление. Ей явно лучше видно — слабая я или нет. Уж кто, а она точно не будет делать мне поблажки только потому, что я чья-то там дочь.

— Так что? — произносит она спустя какое-то время. — Семья воссоединена? Уже заказала ему кружку с надписью: «Самый лучший в мире папа»?

Замахиваюсь и бью со всей силой. Руки Нины чуть вздрагивают — она явно не ожидает такого энтузиазма. Вижу, как тут же напрягаются её мышцы.

— Приму это за «нет».

Качаю головой между ударами. Нина рефлекторно повторяет это движение за мной.

— Ты уж извини, что сегодня так вышло. — Её громкий голос заглушает очередной удар моего носка о кожаную поверхность лапы. — С машиной, с наручниками, с твоим папаней. Но нам правда нельзя было говорить тебе.

— Проехали, — сквозь зубы произношу я.

— Уверена? Если ты останешься с нами, не очень хочется проснуться в одно прекрасное утро с ножом, представленным к горлу.

Я меняю ногу. Левая слабее, ей нужно больше времени для тренировки.

— Не собираюсь я тебя убивать. Ты не виновата в том, что Дмитрий — трус.

— Может, не всё так просто? Вдруг у него были свои веские причины уйти?

Я останавливаюсь.

— Твои родители в разводе?

— Нет.

— Тогда ты не знаешь, о чём говоришь.

Больше Нина вопросов не задаёт. Оставшееся время мы тренируемся молча, и хотя мне немного не по себе от того, что Нина могла на меня обидеться, вида я не подаю. Как только истекает положенное время, к нам подходит Татьяна. Она забирает у Нины лапы, надевает их сама и просит меня произвести девять ударов: два на быстроту реакции, где она поднимает лапу в воздух, а мне нужно незамедлительно нанести удар, два на силу, где я должна бить во всю имеющуюся мощь, и пять на выносливость, где я должна нанести одинаковые удары раз за разом, не возвращая стопу на пол.

У Татьяны непроницаемое лицо и в процессе, и когда я уже заканчиваю. Поэтому мне сложно сказать, довольна она или нет.

— Кажется, мы нашли твою сильную сторону, — говорит она, снимая лапы.

— Какую?

— Гнев. Неплохо для новичка, Слава. Неплохо. Конечно, могло бы быть и лучше, если бы ты ещё при этом хоть моментами включала голову.

Я поджимаю губы и киваю. Наверное, стоит засчитать это за похвалу. С огромным натягом, но всё-таки.

— Что теперь?

— Смотря, как твоя рука, — отвечает Татьяна.

— В порядке, — вру я.

На самом деле, рука страшно ноет. Мазь дала лишь временно облегчение.

— Тебе нужен отдых, — Татьяна отдаёт Нине лапы и просит, чтобы та убрала их на место. — Но я не люблю бездельников, поэтому можешь пока присоединиться к тем малахольным на полу. — Я оборачиваюсь, прослеживая за поднятой рукой. — Они занимаются йогой. Господи, клянусь чем угодно, что в день, когда поза прогибающейся кошки спасёт им жизнь, я к чёрту отсюда уволюсь.

Прыскаю, а сама задумываюсь. Отдых бы не помешал, но я знаю, что не время. Конечно, решение здесь принимаю только я: стать стражем или уйти, — но мне необходимо показать всем вокруг, что я больше, чем просто человек, которому повезло родиться в нужной семье. Мне хочется остаться, и именно поэтому я не должна позволять себе останавливаться.

Поэтому я отрицательно качаю головой.

— Хочу в имитационную комнату.

Татьяна прищуривается.

— Редко кто изъявляет подобное желание, — осторожно произносит она. Подходит ближе, касается ладонью моего лба. — Жара нет. Может, ты не только рукой об машину била?

— Я хочу в имитационную комнату, — чётко повторяю я.

Татьяна едва улыбается.

— Ладно, — соглашается она. — Только сделай мне одолжение — попроси у Аниты что-то серьёзнее, чем нож и пистолет.

Я молча киваю и иду к двери. Прежде чем открыть её и выйти в коридор, оборачиваюсь, потому что чувствую на себе чей-то взгляд, но не нахожу никого, кто бы мог отвлечься от своей тренировки: Бен молотит подвешенную боксёрскую грушу, Нина прыгает на скакалке спиной ко мне, Лиза борется на ножах (тех, которыми невозможно ранить) с парнем в солнцезащитных очках. Татьяна, уже давно потеряв неожиданно вспыхнувший к моей персоне интерес, сейчас стоит над одним из защитников и что-то объясняет ему на повышенных тонах.

Хватаюсь за ручку, толкаю дверь от себя. Когда она закрывается за моей спиной, повисает тишина. Я смотрю на свою перебинтованную руку, поднимаю глаза на выключенную табличку «Не входить! Идут учения!» и вдруг у меня срывает крышу. Я разворачиваюсь, упираюсь лбом в дверь и дышу так тяжело, что сводит лёгкие.

Интересно, именно это чувствует Даня, когда забывает дома свой ингалятор?

— Слава?

Мне не пошевелиться. Каждая мышца в теле — свинец. Я понимаю, что это Анита, и что она сейчас стоит где-то за моей спиной, но не могу повернуться. В голове тараканами копошатся мысли о том, насколько сильно мне нужно выложиться, чтобы хоть немного приблизиться к уровню хранителей, миротворцев или защитников, а также как усердно мне придётся работать потом, чтобы стать одной из них.

Именно мысли подводят меня к правильному диагнозу.

Это страх. Паническая атака, чёрт бы её побрал.

С трудом, но разворачиваюсь, теперь прижимаясь к двери спиной. Глаза Аниты за очками просто огромны. Неужели, я выгляжу настолько паршиво?

— Что случилось? Ты в порядке?

Мой ответ уже не имеет значения — она наверняка видит его в моём побелевшем лице, в дрожащих руках, в испарине на лбу. И всё же я произношу это. Собираю последние остатки достоинства и выкидываю их Аните под ноги:

— Нет. Я не в порядке. Совсем.

* * *

Смутно помню, что произошло за последние десять минут, и всё же сейчас мне ужасно стыдно за слабость, свидетелем которой стал посторонний человек. И хотя Анита не выглядит так, словно собирается использовать увиденное против меня, я всё равно жалею, что не осталась в тренировочном зале по совету Татьяны.

Сижу на полу в небольшой лаборантской, прилегающей к имитационной комнате. Зажимаю между ладонями полупустую бутылку воды. Анита сидит спиной ко мне за столом, представляющим из себя один большой механизм с многочисленными кнопочками, рычажками и маленькими экранами. Ещё один большой дисплей висит точно над столом.

Анита занимается своими делами, но я замечаю, как она иногда поворачивается вполоборота и косо на меня смотрит.

— Ты не переживай, — вдруг произносит она, когда я совсем не ожидаю и уже снова успеваю задуматься. — Я никому не скажу. Обещаю.

— Спасибо, — произношу я.

Это моё первое слово с той секунды, как я перестала задыхаться, поэтому голос немного хриплый. Открываю бутылку и одним большим глотком допиваю остатки.

— Не расскажешь, что случилось? — Анита поворачивается на стуле. У него нет спинки, из-за этого Анита немного сутулится. — Ты, конечно, пыталась что-то объяснить пару минут назад, но я ничего не поняла. В основном потому, что ты задыхалась.

Я провожу ладонями по лицу. Щёки горят.

— Тяжёлый был день, — бурчу я себе в пальцы то, что некоторое время назад в медкорпусе сказала Марте.

— Ясно.

Анита встаёт со стула. Я ожидаю, что сейчас она подойдёт ко мне и сделает попытку обнять, но вместо этого Анита лезет в сумку, висящую на вешалке.

— У меня для таких дней есть вот это, — она достаёт из сумки шоколадный батончик. — Диатез? Диабет? Аллергия?

— Неа.

— Вот и отлично, — кивает Анита и бросает мне батончик.

Тот ударяется в стену совсем рядом с моей головой.

— Прости. — Анита достаёт ещё один такой же для себя. — Слышала, ты сегодня ездила с ребятами на поиски портала, — говорит она, снова опускаясь на стул. — Ну и как? Удачно в этот раз?

— Бен сказал, что да, — вспоминаю я. — Нашли. Исследовали… — я привстаю. — Погоди, в этот раз?

— Около года назад было что-то похожее, — говорит Анита.

Она поворачивается ко мне спиной и начинает щёлкать кнопки на приборной панели. Я окончательно поднимаюсь на ноги и иду к ней. Передо мной на множестве маленьких экранов отражаются какие-то цифры, бегущие строки, неизвестные мне коды и пароли. Поднимаю глаза на большой экран. Там библиотека с кучей папок, привязанных к одной корневой, имеющей вместо названия аббревиатуру АПО.

— Автоматизированное программное обеспечение, — без вопроса поясняет Анита. Она бьёт по маленькому экрану пальцем, и на большом открывается папка с именем «Аутентификация». — В этом каталоге фиксируются все проверки подлинности проходящих через портал видов. Но это работает только на главный портал.

— Что значит проверка подлинности?

— Портал считывает генетический код каждого пришедшего или покинувшего Старый мост, будь то человек или любая другая форма жизни. А код автоматически передаётся на наш жёсткий диск.

— Как?

— Тебе научным языком или так, чтобы было понятнее?

— Второе.

— Тогда, считай, что это работает как магический «вай-фай», — улыбаясь, произносит Анита.

Я присвистываю. Это совсем не укладывается в голове. Пытаюсь представить, как всё это происходит с точки зрения науки, но моих знаний явно недостаточно. К тому же, наверное, пора бы запомнить, что искать логическое объяснение чему-то магическому нет смысла.

— Что дальше?

— А дальше наша совершенно человеческая и немного допотопная камера фотографирует проходящего. Так мы получаем и код, и портрет.

Анита тыкает на первый попавшийся файл. В нём две привязки, делящие экран пополам: с одной стороны картинка генетического кода в нескольких вариациях, а с другой — чёрно-белое фото отвратительного качества.

Но именно оно помогает мне понять, что главный портал находится на том самом единственном оставшемся куске моста.

— Это же Тай! — восклицаю я, когда Анита увеличивает фото. — Мы виделись с ним, когда Дмитрий водил меня к камерам.

— Дмитрий водил тебя вниз? — теперь очередь Аниты делать удивлённое лицо.

— В мой первый день. Самый первый, — уточняю я. — До вводного курса. Ему нужно было выпустить одну лисицу.

Анита с пониманием кивает, закрывает профайл Тая и открывает папку без имени.

— Отчёты обо всех сбоях в системе мы храним тут, — говорит она. — Их немного. В течение моей службы было только два: сегодняшний и тот, первый.

Файл, датированный десятью месяцами ранее, открывается на большом экране в несколько окошек. Каждый несёт свою информацию. Я переключаю внимание на то, где большими буквами написано «РАПОРТ», а чуть ниже: «Исполнитель: Никитина Елена, хранитель, „Дельта“».

Быстро пробегаюсь глазами по тексту.

— Здесь сказано, что они ничего не нашли, — говорю я.

Точнее, написано: «На зафиксированном с помощью АПО территориальном отрезке не обнаружено никаких изменений и (или) нарушений целостности межмирового пространства», но не думаю, что смогу произнести такое вслух, не запнувшись.

— Так и есть, — соглашается Анита. — Ребята с той вылазки вернулись ни с чем. Поэтому, когда сегодня вспышка энергии повторилась, капитан сначала не хотел снова собирать группу.

— И что же изменилось?

— Звонок в службу спасения от некоего гражданина, который утверждал, что сейчас напротив него в лесу в воздухе повис неопознанный летающий объект. Нам просто повезло, что мы успели перехватить его, а иначе проблем было бы столько, что разгребать бы пришлось двумя руками.

Анита даёт дочитать рапорт до конца, хотя мне и без этого прекрасно ясна его суть. Прошлая вспышка была всего лишь ложной тревогой.

— Тогда чем мог быть вызван тот сбой системы? — спрашиваю я.

— Да чем угодно, — Анита пожимает плечами. — Вплоть до атмосферных явлений.

Не думаю, что так оно и было, и всё же не спорю. Анита закрывает все папки и открывает новую под названием: «На сортировку».

— Ты в имитационную комнату пойдёшь? — спрашивает она, глядя на меня поверх очков. — Я бы тебя запустила и начала работать.

Я киваю, когда взгляд цепляется за ещё одно открытое окошко, спрятанное в самом углу. В нём фотография, а на фотографии — подозрительно знакомое лицо.

— Анита, — зову я и указываю на интересующее меня окошко. — Кто это?

— Та феникс, которую вы с вашей миссии привели…

— Лиса? — я обрываю Аниту на полуслове. — Где она сейчас?

— Не знаю. Её привели ко мне, чтобы я собрала необходимые анализы, и увели прочь. Куда — не отчитались.

Первая мысль, всплывающая в голове — этаж для преступников.

— Имитационная комната отменяется, — говорю я. Поспешно обнимаю Аниту за плечи. — Спасибо, что помогла. Мне нужно бежать.

Только когда преодолеваю тренировочный зал и оказываюсь этажом выше, понимаю, что сделала: обняла человека, которого совсем не знаю. Запоздалое чувство стыда отражается вспыхнувшими щеками, но я тут же стараюсь отогнать его от себя. И тогда замечаю Виолу, входящую в штаб со стороны внутреннего дворика.

— Эй! — она реагирует первой. — Привет! Как съездили?

От девушки пахнет влажной землёй. Быстро оглядев её, я замечаю пятна грязи на джинсах и обуви.

— Не видела, куда увели Лису? — сразу же спрашиваю я.

Либо она знает, либо знать ей необязательно.

— Кого? — Виола хмурит брови.

— Не важно, — перебиваю я. — Извини. Тогда поговорим потом.

Срываюсь с места и бегу наверх. В тот раз лифт и дверь камеры Дмитрий открыл с помощью своей силы — значит, без одного из стражей мне точно не справиться. Но сработает ли это с другими, или обязательно присутствие директора — вот вопрос.

Поднимаюсь на четвёртый этаж. Там лечу в комнату хранителей. Прямо с порога меня встречает сильный запах гари, который отрезвляет не хуже пощёчины. Я накрываю рот и нос натянутым на ладонь рукавом.

В комнате хранителей несколько человек в халатах и респираторах склонились над чем-то кипящем в кастрюле, стоящей на маленькой переносной плите. Чтобы привлечь внимание, мне приходится несколько раз ударить в открытую дверь носком кроссовка.

За первым же снятым респиратором вижу лицо Вани.

— Чего? — нетерпеливо спрашивает он.

— Помощь нужна, — чтобы сказать, я задерживаю дыхание и на секунду убираю ладонь.

Ваню я выбрала скорее рефлекторно, чем действительно ожидая, что он поможет. Просто Даня всегда помогает.

Ваня оглядывается на своих коллег, чьи лица от меня закрыты. Затем идёт ко мне и говорит:

— Сейчас не очень подходящее время. К тому же, сегодня ты с защитниками…

— Понятно, — вырывается у меня. — Извини, что потревожила.

Могла бы и не пытаться.

Разворачиваюсь на пятках и собираюсь бежать вниз на поиски другой помощи, когда Ваня хватает меня за подол рубашки. Случайно задевает больную руку, и я вздрагиваю всем телом. Видимо, слишком сильно, так как Ваня тут же отпускает меня.

— Что случилось? — спрашивает он, хмуря брови.

Теперь, когда он остановил меня, надежда на его помощь вспыхивает с новой силой.

— Не знаешь, где сейчас феникс, которого мы привезли? Лиса?

— Вероятнее всего внизу, — отвечает он.

— Но она же ничего не сделала!

— А вот этих подробностей я не знаю, — Ваня разводит руками.

Раньше, чем он замолкает, чьи-то руки осторожно ложатся мне на корпус выше талии.

— Разрешите протиснуться? — спрашивает мужской голос с приятным акцентом.

Эти же руки аккуратно отодвигают меня в сторону, затем тут же отпускают. Обернувшись, я вижу смуглого мужчину с чёрной шевелюрой, уложенной немного наверх, и густой бородой. Когда наши взгляды пересекаются, он улыбается, и на контрасте с кожей его зубы кажутся мне ослепляюще белыми.

— Это Женя, — представляет Ваня.

Так вот он какой, тот самый Евгений, о котором я до этого только слышала, но не видела: высокий, худой и совсем не похож на типичного носителя такого имени. Весь в синем, только верёвки капюшона толстовки белые.

— Слава, да? — уточняет Евгений. Я киваю. — Жаль, что не смог лично пообщаться с тобой в твой день с хранителями, но, так уж вышло, должен был отлучиться.

Евгений оглядывает ребят в респираторах и халатах поверх моей головы и недовольно качает головой.

— Ничего, — отвечаю я. — Ваня хорошо справился.

— Тем не менее, если захочешь поболтать — приходи в любое время.

Ничего, кроме симпатии, Евгений вызывать не может: добрые глаза и широкая белозубая улыбка — убийственная комбинация. Плюс ко всему, от него очень приятно пахнет — даже через гарь я слышу пряно-цветочный аромат его парфюма.

— Хорошо. Очень приятно познакомиться, Ев…

— Назовёшь меня полным именем, я своё приглашение заберу обратно, — обрывает меня Евгений. — Я не сторонник всей этой субординации. Каждый из вас может быть младше меня максимум на одиннадцать лет, и это из расчёта на то, что тебе шестнадцать.

— Мне почти восемнадцать, — уведомляю его я.

— Вот именно! — восклицает Женя и хлопает меня по плечу.

Когда он отходит, я замечаю, как вытянулось Ванино лицо.

— Я так понимаю, ты хочешь найти Лису, — произносит он утвердительно.

— Да, — я киваю.

— Не расскажешь, зачем?

— А ты поможешь?

Ваня выдыхает через рот. Расстёгивает халат, потянув за ткань в обе стороны. Звук открывающихся заклёпок теряется в звонком смехе Жени. Не знаю, что конкретно его так насмешило, но вижу, как он отклоняется назад, кладёт ладонь на грудь и смеётся до тех пор, пока не начинает хрипеть.

— Возможно, — отвечает Ваня.

Он кидает халат куда-то в сторону и выталкивает меня в коридор, закрывая за нами дверь.

— Может, спросим у капитана, где Лиса? — предлагает Ваня.

От упоминания Дмитрия меня передёргивает.

— Без меня.

— Почему?

Ваня говорит спокойно, ничем себя не выдавая. Возможно это, а возможно и то, что он сейчас, по неизвестной причине, решил довериться моему решению, я говорю ему, что всё знаю.

Молча, мы спускаемся на этаж ниже — именно отсюда можно зайти в лифт.

— Поэтому ты ко мне так и относишься да? — я первая нарушаю паузу.

— Как так?

— С холодом.

Ваня ничего не отвечает. Мы подходим к металлической двери лифта, и он делает то же, что делал тогда Дмитрий — прикладывает ладонь и недолго ждёт. Когда дверь открывается, мы поспешно заходим в лифт.

— Можешь не беспокоиться по этому поводу, — произношу я. — У меня уже есть семья: мама и брат. Нам хорошо втроём. Я не собираюсь прыгать в объятья Дмитрия только потому, что ему когда-то давно удалось затащить в постель женщину, которая меня родила и вырастила. Так что, прошу, — я развожу руки в стороны. — Забирай капитана со всем его дерьмом, мне такой папаша не нужен.

Только когда слова уже слетают с губ, я понимаю, как грубо это звучит. В своей голове я была просто обиженной и недовольной, но такое мог произнести только обозлённый на весь мир человек.

— Ладно, это было грубо, — признаю я.

Лифт останавливается, дверь медленно уходит в сторону.

— Полагаю, у тебя есть полное право так говорить, — не меняясь ни в лице, ни в голосе, говорит Ваня.

В синем свете здешних ламп я внезапно замечаю то, что раньше как-то ускользало от моего взгляда: у Вани есть тонкий шрам на левой скуле.

— Ты хотя бы видела эту Лису?

— Да. Неужели, капитан сюда всех подряд пихает?

— Потенциальной угрозе лучше оставаться потенциальной, — замечает Ваня.

Мы двигаемся прямо. Сегодня тут светлее, чем было тогда, когда мы явились сюда с Дмитрием, поэтому мне нет нужды напрягать зрение, чтобы разглядеть тех, кто сидит за решётками. Почти все из них внешне — люди. Встреть я их на улице, прошла бы мимо, даже не обернувшись. Возможно, даже случайно толкнула бы кого-нибудь из них локтем в автобусе.

Так нечестно. Если бы я видела монстров, мне было бы легче осознать необходимость их нахождения в этом месте.

Лису мы находим в камере за поворотом. Она сидит на полу, скрестив ноги. Её глаза закрыты, а ладони покоятся на коленях.

— Лиса? — зову я шёпотом.

Она открывает глаза, и целое мгновение в них горит ярко-красное пламенное сияние.

— Ты, — она узнаёт меня и, как мне кажется, я вижу некое облегчение на её лице.

Вспоминаю, что так и не представилась ей.

— Едва узнаю тебя без наручников, — иронично подмечает Лиса.

Чувствую на себе вопросительный взгляд Вани.

— Потом расскажу, — говорю ему. Затем обращаюсь к Лисе: — Почему тебя заперли? Стражи что-нибудь сказали?

— Да, — девушка встаёт на ноги. — Что я буду сидеть тут до выяснения обстоятельств, но максимум — четыре часа. Забрали у меня сумку с вещами, но кое-что мне всё-таки удалось спрятать.

Лиса касается своего живота, и я не понимаю, о чём она, до тех пор, пока девушка не задирает край мешковатого свитера.

Пистолет.

— Вот чёрт, — выдыхает Ваня.

— Я не собираюсь никого убивать, — заверяет Лиса. Она подходит ближе к решётке, и краем глаза я вижу, что Ваня наоборот отклоняется назад. — Это просто самозащита. Тем более, я же говорила, что мне нужна помощь. А недругов и так хватает.

Лиса одёргивает свитер и выжидающе смотрит на меня. Я киваю.

— Открывай, — прошу я.

Но никакой ответной реакции не поступает. Я оборачиваюсь. Ваня напряжённо таращится мимо меня на Лису.

— Вань! — я машу рукой перед его лицом. — Дверь!

— У неё револьвер, — только и произносит Ваня.

А выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок.

— Она же сказала, что не будет его использовать…

Ваня издаёт короткий стон, полный безнадёги.

— Открывай, — повторяю я.

Хватаю Ваню за плечо и подталкиваю к решётке.

— Ладно, — бурчит он в ответ.

Продолжая коситься на меня, он прикладывает ладонь к невидимой глазу панели на стене. Загорается след от его руки. Щелчок — замок открывается. Я не понимаю, почему Лиса тут же не выбирается на свободу. Затем вспоминаю про специальный сплав и сама открываю камеру нараспашку.

Лиса выходит, Ваня пятится от неё прочь. Я только и успеваю, что подскочить и просунуть руку между его спиной и решёткой другой камеры, прежде чем чьи-то пальцы с когтями смыкаются на его шее.

— Осторожно!

Теперь Ваню наоборот кидает на Лису. Та морщит нос, но не подаёт вида и даже помогает ему выровняться.

После лифта мы передвигаемся мелкими перебежками: сначала идёт Ваня и проверяет, нет ли кого на горизонте (и отвлекает, если есть), потом Лиса, потом я, как прикрывающая тылы. Так мы добираемся до Ваниной комнаты.

— Что теперь будем делать? — спрашивает Ваня, закрывая дверь и прижимаясь к ней спиной. — Ну, в смысле, после того, как нас выгонят, а её, — он указывает на Лису, — посадят обратно?

— Не паникуй, мы что-нибудь придумаем, — говорю я.

— Я — хранитель! Думать — это моя профессия! И в данный момент у меня вот тут, — Ваня бьёт кулаком по собственной макушке, — пусто!

В отличие от Вани, Лиса совсем не переживает. Её больше увлекает комната, в которую она попала; девушка ходит вокруг и внимательно рассматривает вещи. Я пользуюсь моментом, подхожу совсем близко к Ване и начинаю шептать:

— Давай просто дадим ей шанс, ладно?

Ваня запускает пальцы себе в волосы.

— Если нас выгонят, мне придётся поселиться у тебя, учти это, — произносит он. — У меня нет другого дома, кроме штаба. И родственников, кроме капитана, тоже.

Я поджимаю губы. Казалось бы, вот он — идеальный момент рассказать Ване о той стороне правды, о которой пока знаю только я. И всё-таки что-то меня сдерживает.

— Знаешь, — произношу вместо этого, — если капитану удалось вырастить тебя таким хорошим, значит, наверное, я поспешила с выводами на его счёт.

Ком встаёт в горле, когда наши взгляды пересекаются. Ваня впервые улыбается. По-настоящему. Широко, пусть и только одними губами.

Даня улыбается по-другому: асимметрично, смешно прищуривая левый глаз — и вот ещё одно их отличие.

Но это уже неважно.

Глава 9

Первое, что делает Ваня, когда Лиса замолкает — это поворачивает голову в мою сторону.

— Ну? — спрашивает он, скрещивая руки на груди. — Что скажешь?

Не думаю, что ему действительно интересно моё мнение; скорее, это что-то вроде: «Ну, и ты всё ещё думаешь, что выслушать её было хорошей идеей?».

— Это похоже на правду, — я пожимаю плечами.

Прийти в наш мир ради того, чтобы отыскать пропавшую год назад подругу — по-моему, отличный повод.

— Так вы поможете мне? — Лиса встаёт с кровати.

Она не только выше меня, но и выше Дани. Навскидку, её рост давно перешёл отметку в метр восемьдесят.

— Я — да, — отвечаю и поднимаю руку.

Ваня тут же опускает её обратно, осторожно, даже брезгливо, тыча в неё указательным пальцем.

— Ты даже не страж ещё, — замечает он. — Как ты собралась помогать ей?

Ответ: «По ходу дела разберёмся» явно не то, что хотел бы услышать Ваня, поэтому я лишь морщу нос. На что он закатывает глаза.

— Нужно будет разузнать у Аниты о твоей подруге, — говорю я, обращаясь к Лисе.

— Как её зовут? — интересуется Ваня.

— Кам, — мягко произносит Лиса.

— Кам, — повторяю я. — Интересное имя. Но оно нам не пригодится, ведь система фиксирует только генетический код. Ну, и сохраняет фотографию отвратительного качества.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Ваня, мрачно глядя на меня.

— Анита рассказала, — честно признаюсь я. — И показала. Это плохо?

В ответ Ваня просто качает головой.

— Мы должны поговорить с Дмитрием, — он снова гнёт свою линию. — Слав, мы выпустили задержанного из камеры. Это нарушение одного из внутренних правил штаба.

— А в правилах указано что-нибудь о том, что нельзя сажать за решётку невиновных?

— Нет, но политика первого предупреждения…

— Бред сивой кобылы эта ваша политика, — говорю я.

И всё же где-то глубоко внутри я согласна с Ваней — вдвоём мы не справимся. Если предупредим кого-то из старших по рангу, не только уменьшатся потенциальные проблемы, но и увеличатся шансы на успех.

Но Ваня отвергает мои предложения рассказать Татьяне, Лидии Юльевне или Евгению, и поэтому мне приходится согласиться на его идею, где он обо всём рассказывает Дмитрию, а я, если тот разозлится, беру вину на себя. Потому что мне-то плевать, а Ваня, похоже, очень зависим от одобрения капитана.

Уже спустя пятнадцать минут, мы с Лисой стоим в коридоре за дверью кабинета Дмитрия в ожидании «приговора».

— Почему ты решила помочь мне? — спрашивает Лиса.

Я пожимаю плечами.

— Потому что ты сделала то же для меня сегодня утром. А я привыкла отдавать долги.

Лиса легко улыбается, касается моей руки, чуть её сжимая. Я думаю, как сильно ей, должно быть, дорога подруга, если она шагнула в неизвестность ради её поисков. Смогла бы Лия поступить так ради меня? И, что более важно, хватило бы мне смелости сделать это ради неё?

Опускаю глаза вниз и замечаю на внешней стороне ладони Лисы чёрный след, напоминающий штрихкод. Не помню, чтобы Ваня рассказывал мне о какой-то такой особенности фениксов, поэтому спрашиваю:

— Что это?

— Это мне поставила женщина в халате, после того, как взяла анализы.

— А она не сказала, зачем это?

Лиса отрицательно качает головой. А мне в голову приходит только одно объяснение — метка преступника.

В коридоре мы ждём довольно долго. Иногда я подхожу совсем близко к двери и прижимаюсь к ней ухом, но всё равно ничего не слышу. Тогда я решаю использовать это время, чтобы побольше узнать о Лисе и её виде. Со слов Вани и со страниц книги — это одно. Но узнать историю из первых рук — совсем другое дело.

— Я слышала о твоей маме, — говорю я, когда Лиса признаётся, что её маму зовут Доу. — Глава фениксов.

— Да, — подтверждает Лиса. Она заводит руки за спину и стоит, покачиваясь с пяток на носки. — У нас большая семья, а всё потому, что каждый мамин избранник оказывается не в состоянии стерпеть её тяжёлый характер. Мы бы с Лукасом и Ланой тоже ушли, наверное, если бы не тот факт, что один из нас станет следующим главой.

— Лукас и Лана — это твои брат и сестра?

— Да, старшие. Ещё есть младший брат Зоул и сестра, — Лиса делает паузу, чтобы выдохнуть, — Агнэт.

Пятеро. Должно быть, у них были серьёзные проблемы с делёжкой игрушек.

— Твоя мама знает, что ты здесь?

— Что ты! — Лиса трясёт головой. — Хотя, даже если бы я ей сказала, не думаю, что она услышала бы или, уж тем более, запомнила. Матери нужно помогать остальным главам руководить коалицией, у неё и без детей проблем полным полно.

Помню, Ваня рассказывал о коалиции Огненных земель, куда входят фениксы под руководством Доурины, оборотни лисы и их лидер альфа, а также ведьмы и ведьмаки ковена «Восьмёрка» с их Верховной. Отдельно от всех в Огненных землях проживают лишь мрачные гончие — одиночки, которые и в своей-то общине держатся в стороне друг от друга, что уж говорить о том, чтобы сотрудничать с другими.

— Она, должно быть, очень сильная, твоя мама, — говорю я с восхищением.

— Даже слишком, — отвечает Лиса.

Больше ничего она сказать не успевает, потому что дверь кабинета открывается, и на пороге появляется Дмитрий. За его спиной я вижу Ваню. Он смотрит на меня, поджав губы.

Кажется, ничего не вышло.

— Заходите, — сухо произносит Дмитрий. Глядит на меня, потом на Лису. — Обе.

Его снисходительный тон меня отрезвляет. Я тут же вспоминаю, почему ранее пулей выбежала из этого кабинета.

Дмитрий закрывает дверь хлопком, и я вжимаю голову в плечи, чтобы никто не заметил, как я вздрогнула. Он идёт к письменному столу, присаживается на стул и кладёт на столешницу сцепленные в замок руки.

— Ну, — говорит он.

Я жду криков или, как минимум, выговора. Что-то наподобие: «Ты вообще соображаешь?».

— Что? — холодно уточняю я.

Поворачиваю голову на Лису и киваю ей. Хочу, чтобы она понимала — я на её стороне.

— Полагаю, мне стоит извиниться перед вами, юная леди, — говорит Дмитрий. — С вашей матерью я знаком давно, но, увы, лично с вами ни разу не виделся. Узнал бы раньше — разумеется, мы бы избежали всей этой, — Дмитрий машет рукой, подбирая слова, — путаницы.

— Ничего страшного, — спокойно произносит Лиса. — Наверное, вы только с Лукасом хорошо знакомы.

— И то верно, — подмечает Дмитрий. — Прекрасный юноша.

— Всеобщий любимчик.

Дмитрий кривит губы, скрывая улыбку.

— Вы поможете ей? — спрашиваю я, делая шаг вперёд.

— Да, — тут же отвечает Дмитрий. — Анита уже ждёт нас, чтобы попробовать отыскать информацию о… Кам? — Лиса кивает в знак подтверждения. — А ты, должно быть, Шиго, — мягко произносит он.

— Лиса, — поправляю я.

— Нет, он прав. Меня зовут Шиго. Лиса — имя, которое, я подумала, людям будет привычнее слышать.

Я перевожу взгляд с Лисы на Дмитрия в немом: «А вы-то откуда знаете?» вопросе.

— Я не видел всех детей Доу лично, но по именам знаю каждого.

— Вау, — бурчу я без особого восторга. Удержать язвительный комментарий оказывается непосильной для меня задачей, поэтому добавляю: — А дату, в которую родной дочери раз в году нужно позвонить, значит, запомнить трудно?

Дмитрий тяжело выдыхает.

— Ты родилась первого декабря после полудня, — произносит он, вставая. Стул отъезжает на колёсиках и ударяется в стену позади Дмитрия. — Тем же вечером в Старом мосте выпал первый снег.

Я сжимаю челюсть.

— Очень мило, — сдавленным голосом произносит Ваня позади меня.

У меня смешанные чувства. Мне неловко перед Ваней, мне неуютно от того, что Дмитрий произнёс всё это с каменным выражением лица, сделав мне одолжение. Что-то сдавливает горло, но я стараюсь не обращать на это внимание.

И откашливаюсь, прежде чем говорю:

— Думаю, пора идти. Не хочу нагнетать и без того напряжённую атмосферу, но Кам пропала год назад — мало ли что могло случиться за это время.

Из кабинета мы выходим молча. Так же спускаемся вниз, в тренировочный зал. Защитники при виде нашей странной компании тушуются. С одной стороны, они видят Дмитрия — своего директора, с другой — Лису, в которой, как я понимаю, они сразу признают чужака (спасибо глупой метке на ладони). На Ваню реакция обычная: его сегодня здесь уже видели, когда он собирал нас на вылазку.

Меня и вовсе игнорируют.

Заметив нас, Татьяна направляется в нашу сторону. Дмитрий успевает вытолкнуть нас из зала раньше, чем женщина задаёт вопрос.

— Идите без меня, — бросает он, а затем закрывает дверь прямо перед нашими удивлёнными лицами.

Анита уже ждёт нас. Ваня поднимает руку, чтобы схватиться за металлическую ручку, как дверь сама открывается, только чудом не ударяя его по лицу.

— Прости… — говорит Анита. — Входите. А ты, должно быть, Шиго, да?

Лиса кивает. Теперь я не знаю, как мне её называть. Лиса — привычнее, но Шиго — её настоящее имя. Мне бы не понравилось, если бы кто-то назвал меня Ясей, хотя это и производная от Ярославы.

— Ладно, — Анита потирает ладони. — Я собрала файлы всех фениксов, которые переходили в Старый мост и покидали его за последний год. Нам повезло: таких вышло всего около шестидесяти.

Анита быстро щёлкает по кнопкам. Большой экран заполняется развёрнутыми окошками. Пытаясь зацепиться взглядом за каждую, я отмечаю, что ни на одном фото нет обладателя светлых волос. А ещё совсем нет маленьких детей и стариков: одни молодые, максимум — ровесники Дмитрия.

— Вот она, — произносит Лиса, тыча пальцем в одну из папок.

Анита увеличивает фотографию, чтобы мы все на неё взглянули. Простая девушка: длинные тёмные распущенные волосы, за спиной — сумка. Только вот одета странно. На ней что-то вроде платья, но спереди оно длинное, до самых щиколоток, а сзади едва доходит до середины бедра. Обувь — высокие сапоги.

— Это Кам, — ещё раз подтверждает Лиса. — Это точно она.

Я слежу за Анитой. Она уже не смотрит на большой экран, всё её внимание теперь обращено к маленьким. На одном из них висит какой-то рапорт. Анита тяжело вздыхает и быстро всё закрывает, и всё же я успеваю сохранить в памяти отрывок одного из предложений: «… найден в подвальном помещении жилого дома…».

— У меня две новости, — заключает Анита.

Она отъезжает на стуле назад, заставляя нас троих шагнуть подальше, и поворачивается.

— Начинай с хорошей, — говорит Ваня.

— А кто тебе сказал, что есть хорошая?

— Вы нашли Кам? — спрашивает Лиса.

— Можно сказать и так. Кам мертва.

Секунда. Две. Пять. Общее молчание прогибает нас под своей тяжестью.

Первой отмираю я:

— Но ведь фениксы бессмертны. После того, как оболочке наносится смертельная рана, тело сгорает и возрождается из пепла в виде птицы.

Я оборачиваюсь на Ваню. Тот качает головой, подтверждая мои слова.

— Не совсем так, — тихо произносит Лиса, привлекая внимание к себе.

Выражение её лица совсем не изменилось, но вот глаза потускнели.

— Наше тело выделяет живой огонь, только пока мы дышим, — Лиса поднимает руку вверх. Кончики её пальцев вспыхивают ярко-оранжевым пламенем. — В нашей стране есть ритуал под названием «къергээн», который в переводе на ваш язык обозначает…

— Массовое сжигание тел в яме размером с четверть футбольного поля, — перебивая, поясняет Ваня.

— Да, — соглашается Лиса. — Без сожжения феникс не становится…фениксом.

Её рука продолжает полыхать, и я концентрирую всё внимание на огне. Однако это не помогает избежать мыслей о смерти.

— Так что случилось с Кам? — спрашивает кто-то.

Выпавшая из реальности, я снова действую на автомате, и не до конца понимаю, что интересующийся — это я сама.

— Вань, помнишь задание двухнедельной давности, где жильцы дома жаловались на собачий вой в подвале? — спрашивает Анита.

Ване не требуется и секунды, чтобы ответить:

— Припоминаю.

— А остатки, которые вы там нашли, помимо истощённых до полусмерти оборотней?

— О, чёрт, точно…

— У фениксов очень своеобразный состав клеток, — объясняет Анита. — Уникальный химический состав белка позволяет им быть… хорошим кормом для животных, в частности оборотней, которые уже давно попрощались со своим разумом.

Я не представляю, что сейчас чувствует Лиса. Даже меня тошнит, и чтобы скрыть эмоции, приходится опустить голову, пряча лицо за волосами.

Анита, тем временем, продолжает:

— Мы оповестили ваше правительство о случившемся и вывезли, кхм, остатки Кам в ваш мир. Твоя мама должна была знать об этом, Шиго. Странно, что она не сказала.

— Мама никогда не любила Кам, — говорит Лиса. Она — феникс. Ребёнок огня. Но сейчас её голос отдаёт арктическим холодом. — Она считала, что та плохо на меня влияет, и говорила, что мне стоит уделить всё своё время общению с братьями и сёстрами. В итоге, правда, именно сестра Агнэт предала меня, когда увела жениха прямо в день свадьбы.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. «Мне жаль», — разве этого достаточно? Разве вообще можно подобрать какие-либо слова сейчас?

— Это ужасно, — говорит Ваня.

— Да, — подтверждает Лиса. — Раньше я тоже так думала, а сейчас… Просто продолжаю жить.

* * *

Следующий час я, Лиса и Ваня проводим за тем, что просто сидим в комнате и молчим. Ваня оказался впечатлительнее, чем я могла подумать. Он поднял все документы дела, в котором погибла Кам, и теперь, забравшись на свою кровать с ногами, и перебирает бумажки, одну за другой, внимательно вчитываясь. Не знаю, что конкретно он ищет. Каждый борется с шоком как может. Меня вот, например, после фотографий, которые Анита случайно вывела на экран, где было изображено то, что осталось от Кам, всё-таки вырвало потом в туалете. А Лиса стала ещё отстранённее. Сейчас она сидит рядом, отвечает на мои вопросы и даже задаёт свои, но я вижу, что она находится где-то далеко.

В воспоминаниях, думаю я. В тех, где Кам всё ещё рядом.

— Дай мне свою руку, — вдруг говорит Лиса.

Не знаю, зачем, и всё же протягиваю ей правую. Лиса качает головой.

— Другую.

Перевязанную? Ладно.

Лиса осторожно отматывает эластичные бинты и зачарованно оглядывает мои разбитые костяшки.

— Вы, люди, такие хрупкие, — тихо произносит она. — Как сухие листья. Причинить вам боль, сломать ваши кости, убить вас — совсем ничего не стоит.

Я напрягаюсь. Странная тема для разговора, особенно с тем, кто за себя постоять, в случае чего, не сможет.

— Но ведёте вы себя с точностью наоборот, — продолжает она. — Так, словно бессмертны. Словно не существует ни старости, ни болезней, ни опасностей.

Лиса берёт мою руку в свои две, но поддерживает её при этом только пальцами: указательными и большими. От её кожи исходит тепло.

— Кам всегда говорила, что хотела бы родиться человеком именно потому, что вы смертны — в этом, она считала, и есть настоящая ценность жизни. Кому нужна такая, которая никогда не кончается?

Всё, что я могу — это пожать плечами в ответ.

Тепло в руке перерастает в лёгкий жар, но я боюсь пошевелиться. И хотя уверена, что Лиса не причинит мне вреда, всё равно не могу полностью ей довериться.

— Это поможет, — говорит Лиса.

— Тепловой компресс, — подключается Ваня.

Я перевожу на него взгляд. Видимо, он уже довольно долго следит за нами: документ, который он держит в руках, свёрнут в трубочку.

— Хорошо помогает от синяков наравне с холодом, потому что увеличивает приток крови к месту ушиба, — поясняет он.

Я снова обращаю взор на Лису. Она мягко улыбается мне.

— Спасибо.

— Ты помогла мне, теперь я хочу помочь тебе, — говорит она практически моими словами.

— Но у меня плохо получилось…

— И это не твоя вина.

Возможно, но чувствую я себя совершенно по-другому.

Тепло и правда работает. Ноющая боль в руке, к которой я уже успела привыкнуть, исчезает, уступая место облегчению. Лиса выпускает мою руку и помогает подвязать бинты обратно.

— Тебе, наверное, теперь нужно отправляться домой, — произносит Ваня.

Он встаёт с кровати и принимается собирать документы в одну неряшливую стопку.

— Наверное, — бросает Лиса.

По её тону ясно, что ни в какой дом она возвращаться не хочет; возможно даже, ни в каком доме её и не ждут вовсе.

— У меня есть на примете отличное место для ночлега, — сама не верю, что говорю это. — Можешь пересидеть там сколько нужно, всё обдумать. Твоя мать и так, похоже, уже в курсе, где ты и что с тобой, поэтому поисковую бригаду она точно направлять не будет.

Немного поразмыслив, Лиса соглашается. Краем глаза замечаю, как Ваня роняет несколько листочков на пол.

— Слава, — тихо произносит он.

— Не переживай, я не собираюсь устраивать её в твоей комнате. У меня есть идея получше.

Получше — не значит «сработает — сто процентов», и всё же я пробую. Выхожу в коридор, закрываю за собой дверь и нахожу в телефонной адресной книге знакомый контакт. Трубку на другом конце провода поднимают после первого же гудка.

— Ты ещё жива? — обеспокоенно уточняет Лия.

— Нет, звоню с того света, — фыркаю я. — И мне тут очень весело посреди огромного зелёного поля с золотистыми ретриверами и голыми по пояс мужчинами.

Лия прыскает.

— Серьёзно, как ты?

— Всё нормально. Я не в концлагере, Лия.

— Знаю. Но для моих родителей это почти что одно и то же.

— Но ведь я сейчас разговариваю не с ними.

Лия замолкает. Короткую паузу заполняет короткий стук на другом конце провода.

— Ты права, — наконец произносит Лия. — Тогда к чему звонок?

— Дело есть, — сразу выдаю я. — У тебя же, вроде, полдома свободно, да? Комнат двести-триста, и все для гостей?

— Очень смешно, — я могу представить, как Лия закатывает глаза. — Ну, допустим.

— Не найдётся одной для моей новой знакомой?

На другом проводе повисает молчание: ни шорохов, ни вдохов, ни выдохов. В ожидании я скребу носком кроссовка какое-то серое пятно на половице.

— Кто она? — наконец спрашивает Лия. — Страж?

— Вообще-то, нет… Феникс.

Возможно, стоило соврать? Так или иначе, уже поздно. Я кусаю губы. Снова молчание на другом конце провода.

— Мои родители точно убьют меня, — сообщает Лия. — А потом попробуют и тебя, но тебя защитит штаб, и в итоге они погибнут сами… Романова, мой род прервётся из-за того, что я потакаю твоим желаниям!

Я не могу не улыбнуться. Знаю, что Лия несерьёзно — слышу это по её голосу. И всё же уточняю:

— Это значит «да»?

— Да, — подтверждает Лия. — Сегодня зайду к вам вечером.

Повисает секундное молчание, и когда я уже хочу попрощаться, Лия тяжело вздыхает.

— Что? — спрашиваю я. — А то меня даже через трубку чуть ветром не сдуло.

— Быстро же вещи изменились, — говорит она грустно. — Я ведьма, ты — та, кто за такими, как я, иногда охотится.

— Я никогда не причиню тебе боль, — уверенно заявляю я.

Об этом и речи быть не может. Я скорее свою жизнь под удар поставлю, или репутацию, или что-либо ещё, но никому и никогда не дам причинить Лие боль.

— Знаю, — отвечает Лия. — А что, если придётся?

— Не говори ерунды.

— Спрашиваю ради перестраховки!

— Лия…

— Ладно, ладно… Извини. Тогда до вечера.

Заканчиваю разговор. Возвращаюсь в комнату и застаю Лису и Ваню читающими одну книгу. Она лежит у Вани на коленях, и он делает в ней какие-то пометки. Я громко хлопаю дверью, привлекая к себе внимание.

— Лиса помогает мне с книгой по народам Огненных земель, — произносит Ваня, не поднимая на меня взгляд.

— Круто.

— Она не считает книги глупостью.

— Шикарно.

— В отличие от некоторых.

— Зато я уладила вопрос с жильём, — я так горда собой, ведь впервые смогла решить проблему сама, без обращения к маме или Дане, что даже потираю ладнони. — Моя подруга Лия с большим удовольствием даст тебе приют в своём доме. Единственное, есть загвоздка…

— Какая?

— Она ведьма.

Лиса приподнимает одну бровь. У неё это выходит гораздо выразительнее, чем обычно получается у меня.

— И?

— Из ковена «Белой розы», — продолжаю я.

Лиса пожимает плечами, всё ещё не улавливая причину моего беспокойства.

— Для меня это не имеет значения, — говорит она. — Фениксы столетиями проживают с ведьмаками бок о бок.

Я чуть улыбаюсь и киваю. Наверное, она права. Это для меня всё вокруг в новинку, а Лиса выросла среди магии и огня.

Да и она сама — буквально настоящее пламя.

Вскоре, — что хорошо, потому что я не успеваю заскучать в компании Вани и Лисы, которые продолжали возиться с книгой, — за мной приходит Бен и сообщает, что пора бы оторвать задницу от дивана и заняться серьёзными делами. Под ними, как оказывается позже, он имеет в виду «бумажную» для защитников работу — чистку оружия.

Когда мы только появляемся в тренировочном корпусе, там уже сидит Нина. Разместившись на полу в секции с оружием, она окружила себя баночками с жидкостями, спреями и кремами, а также тряпками, губками и прочим необходимым инвентарём.

— Эй! — приветствует нас Нина, размахивая двумя ножами.

— Мы тут одни? — спрашиваю я, оглядываясь.

Тут и правда никого нет, я даже немного удивлена. Как я уже поняла, именно тренировочный зал — самое шумное помещение в штабе.

— Когда день свободен от лекций, вторая половина дня — время для глупых совместных занятий во благо штаба, — объясняет Нина. — Кто-то моет машину, кто-то помогает миротворцам в оранжерее, кто-то патрулирует город.

Бен останавливается рядом с ней, и Нина бьёт его кулаком в голень:

— А где Лиза? Ты позвал её?

— Она с Рэмом перебирает книги в библиотеке.

— Ох. Это ничем хорошим не кончится.

— Точно.

Бен подходит к стеллажам, хватает с подставки мачете и прокручивает его в руке. Затем смотрит на меня, будто приценивается, можно ли мне давать такое оружие. В итоге, он кладёт мачете на место и протягивает небольшой нож, лезвие которого напоминает ряд из острых редких зубов.

— Это всё, что ты можешь мне доверить? — уточняю я, разглядывая нож.

— Боюсь, что порежешься и забрызжешь кровью всё вокруг. У нас потом только работы в два раза больше будет.

Нина хмыкает. Когда я присаживаюсь на пол рядом с ней, она в дружеском жесте пихает меня локтем в бок.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что ничем хорошим общение Рэма и Лизы не кончится? — интересуюсь я, пока тема ещё свежа.

Нина откладывает свои ножи в сторону и показывает мне, чем и как нужно протирать лезвие. Для этого защитники используют обычные губки для мытья посуды, хлопковые тряпки и куски поролона, автополироль, хранящуюся в непрозрачных банках разной формы с самодельными наклейками, на которых круглым почерком написаны пометки: «Неабразивная», «Мелкоабразивная», «Абразивная», а также что-то, напоминающее масло.

— Они типа любят друг друга, — говорит Бен.

Он стоит к нам спиной, его лица я не вижу, но по тону сразу ясно, какое ко всему этому отношение у самого Бена.

— И это типа плохо? — уточняю я, вторя его интоннации.

— У родителей Рэма и Виолы есть небольшой «пунктик», — Нина делает кавычки пальцами, — по поводу отца Лизы.

— Что ты имеешь в виду?

— Он же оборотень, — Бен разворачивается. У него между пальцев зажаты маленькие ножички, каждый не больше обычного маркера. — Кажется, его зовут… Аниторий?

— Адаразус? — подключается Нина.

По улыбкам на их лицах понимаю, что они шутят.

— Амадеус, — предполагаю я. — Слышала, как сегодня Дмитрий разговаривал с кем-то по имени Амадеус по телефону.

— Он самый, — подтверждает Нина. — А родители Рэма из тех, кто считает чем-то вроде предательства перед самим смыслом существования стражей позволение другим видам заводить детей с человеком.

— Какая-то межвидовая дискриминация получается.

— Во-во. Лиза и Рэм встречались два месяца назад, но когда его родители прознали про её родителей — пришёл конец отношениям под стать Ромео и Джульетте.

— И теперь им приходится прикидываться просто приятелями, — говорит Бен. — Ну, и иногда прятаться в оранжерее, чтобы пообниматься.

— Я всё никак не пойму, почему из твоих уст это всегда звучит как оскорбление, — замечает Нина.

— Просто отношения для слабаков и девчонок, — Бен проводит кончиком одного из ножей по линии подбородка.

— Что-то не припоминаю, чтобы ты был сильно недоволен, когда встречался с Полиной.

Бен поджимает губы, будто сдерживается, чтобы не взболтнуть лишнего. Не знаю всей ситуации, и всё же считаю, что и самой Нине стоило секундой ранее промолчать.

— Кстати об оскорблениях, — я решаю сменить тему, пока не произошло чего плохого. — Почему вы больше ни с кем не общаетесь? Всё время только в рамках оперативных команд… Даже за обедом сидите отдельно от всех. Такое чувство, что вас никто не любит.

— Не то, чтобы уж прям не любит, — протягивает Нина. — Скорее, завидуют. В оперкоманды попадают лучшие из лучших. Все остальные хотят быть с нами, но не могут, вот и злятся.

— Или хотят быть вами, — подыгрываю я.

— Или их просто бесят ваши рожи, — сообщает Бен уверенно. — Но не моя. Я красавчик.

Мы с Ниной переглядываемся. Возможно, причина того, что они с Полиной расстались, лежит на поверхности — просто потому, что Бен такой придурок?

— Что там Марк? — интересуется Нина. — Есть весточки?

— А давайте ему позвоним? — предлагает Бен.

Он шарит по полкам, пока не находит нарукавный компьютер. Бен в футболке, поэтому сразу цепляет компьютер на руку, щёлкает по кнопкам. Раздаётся одиночный писк, после него — монотонный непрекращающийся треск.

— Дамы, — вежливо произносит Бен, когда садится на пол и расталкивает нас бёдрами, размещаясь в центре. — Благодарю.

— Да уж как тебе откажешь, — отвечает Нина.

Я слежу за маленьким квадратным экранчиком. Похоже, треск является звуковым отображением помех.

Мы ждём. Я на автомате продолжаю натирать лезвие ножа. Наконец картинка перестаёт играть серыми полосами, и на экране появляется лицо Марка.

— Приве-е-ет! — кричит он.

— Ну как вы там? — интересуется Бен.

— Отлично! Вы представляете, тут сегодня праздник! И Доурина любезно разрешила нам остаться!

Марк уводит наладонник в сторону. Нас тут же ослепляет яркая вспышка, оказывающаяся огнём. Его эпицентр — высокая кривая скульптура, вокруг которой пляшут люди. Те, кто не пляшут, выпивают из высоких бутылок с широким горлом. Те, кто не выпивают, расположились на земле и покачиваются в ритме музыки, которую я никак не могу отнести ни к какому известному мне жанру.

Всё это происходит ни в лесу, ни в поле, а на краю какого-то обрыва, но я не вижу никакой воды, только грязно-розовое небо, покрытое дымкой редких облаков, и огромное небесное тело, напоминающее полную луну, с той разницей, что в том мире оно располагается ближе, отчего становится даже немного страшно; будто вот-вот столкнётся с землёй.

Но это хороший страх. Увидеть это того стоит.

— Очень красиво, — восхищённо произношу я.

— Это нужно видеть вживую, — произносит закадровый голос Марка.

— А что за праздник-то? — спрашивает Бен.

Наладонник дрожит. Картинка скачет, пока Марк выравнивает его.

— День рождения Лукаса, — за вновь появившемся Марком маячит Саша.

Он ерошит свои волосы, что-то стряхивая.

— И когда вы вернётесь? — интересуется Нина.

— Завтра утром. Но мы выяснили — Доурина знать не знала о том портале. Хотя, порядком забеспокоилась, потому что её дочь Шиго…

— Скажи ей, что она в порядке, — перебиваю я. — Мы нашли ей отличное место для ночлега.

— Стойте, это что, тот феникс, которого я вырубил? — охает Бен.

— Ага, — отвечаю я. — Браво, гений.

Бен морщит нос. Мгновение — и свободной рукой он выхватывает у меня один из ножей, которые я чищу. Ещё секунда — и этот самый нож остриём смотрит мне в шею.

— Если ты закроешь рот, никто ни о чём не узнает, — шипит он.

Блефует, конечно, и всё же по спине пробегает холодок.

— Заканчивайте, ребят! — просит Марк. — Вот бы вас сюда!

— Мы и тут можем закатить вечеринку, если приспичит.

— Ты знаешь, о чём я.

Бен корчит лицо, говоря: «Ну да, ты прав, но я не собираюсь произносить это вслух». Наконец он возвращает мне нож, и я, от греха подальше, оставляю их на полу с другой от Бена стороны.

— Ладно, нам пора, — Марк улыбается в экран. — Сейчас будут подавать праздничный десерт.

— Торт?

— Нет, — отвечает Саша. — Тут вместе торта такие солёные слоёные пирожки с чем-то, похожим на персики.

— Солёные пирожки с фруктами? — переспрашиваю я.

— Не осуждай, пока не попробуешь!

— Короче, идите уже, — Бен тянется к одной из кнопок на компьютере.

— Стойте, стойте! — кричит Марк, размахивая второй рукой. Саша позади него даже немного пятится назад. — Слава, — он хмурит брови и принимается кусать губу. — Могу я тебя кое о чём спросить?

Я киваю.

— Твоя подруга Лия… У неё кто-нибудь есть?

Вопрос застаёт меня врасплох. Обычно, Лия сама находит себе парней и не нуждается в моей помощи как в свахе. Скорее, наоборот — она всё время пытается свести меня с кем-то, несмотря на мои бесконечные отказы. И я знаю, что у самой Лии довольно стереотипный вкус, куда высокий и тощий Марк с длинным крючковатым носом, кудрявыми волосами, тонкими губами и большой родинкой на подбородке не входит ни по каким параметрам.

— Вроде нет, — говорю я. — А почему ты спрашиваешь?

— Я должен отдать ей перчатки, — Марк скромно улыбается. — Ну, и думал пригласить её куда-нибудь между делом.

Если я скажу, что это хорошая идея, Лия убьёт меня.

— Что это вы тут устроили смотрины на выезде? — возмущается Бен. — Решите этот вопрос потом. Тебе пора, нам пора. Всё, пока!

— И всё же, Слав, ты уточни…

Бен цокает языком и жмёт на кнопку с крестиком.

— Не благодари, — произносит он, расстёгивая крепление на нарукавнике.

— За что это?

— За Марка, — Нина догадывается раньше меня. — У парня крышу срывает каждый раз, когда ему кажется, что между ним и девчонкой, которую он видел один раз в жизни и то мельком, «пробегает искра».

— Он безнадёжный романтик, — добавляет Бен.

— И сколько у него было девушек?

— Ни одной, — Нина первая встаёт с пола. Она трясёт каждой ногой по очереди, затем наклоняется и поднимает свои ножи. — Дальше первого свидания обычно не заходит.

— И это ещё в лучшем случае. Иногда он просто вертится вокруг них до тех пор, пока те не меняют номер телефона.

Звучит немного жалко, но я не говорю об этом вслух. Марк — замечательный, но, кажется, я понимаю, почему ему не везёт с девчонками. Он просто влюбляется в тех, до кого ему никак не достать.

Такие, как моя Лия. Это не девушка-звезда, это девушка — соседняя галактика, лететь до которой две бесконечности кряду.

— Ладно, хватит разговоров, — Нина оборачивается на стойки. — У нас тут работы ещё на пару часов — это точно.

С ней никто спорить не берётся. Я натираю ножи, которые мне выделили, до такого блеска, что улавливаю в них своё отражение. Нина стоит перед стеллажами, решая, в какую комбинацию ей переложить оружие, а Бен стряхивает пыль с самих полок и держателей. В общем и целом, несмотря на то, что каждый занят делом, никто из нас особо не напрягается.

— В следующий раз надо спихнуть это на кого-нибудь из рядовых, — говорит Нина, прерывая тишину. Она поднимает ладонь, растопырив пальцы, и внимательно её оглядывает. — Кажись, у меня аллергия на моющее средство.

— У тебя аллергия на саму работу, — прыскает Бен. Его руки безвольно опускаются по швам. — Хотя, врать не буду, самого уже достало.

— Так давайте оставим это на потом? — предлагаю я. — Скажем, что сделали всё возможное…

— Не, не, не, — Бен отрицательно качает головой. — Мы жалуемся, но не халтурим, коротышка.

— И в чём же логика?

— В том, что Бен боится Татьяну, — смеясь, заявляет Нина.

Я тоже не могу удержаться и прыскаю.

Бен надувает щёки, оглядывая сначала Нину, потом меня. На мне он особо долго задерживает взгляд, отчего даже становится неловко. Я вижу, как ходят желваки на скулах Бена, но не успеваю заметить, когда он дёргается в мою сторону, подхватывает и закидывает на плечо с такой лёгкостью, будто я — не я, а его рюкзак.

— Бен, пусти! — визжу громко.

Извиваюсь всем телом, как могу, но Бену хоть бы хны. Так он быстро доносит меня до матов и со словами: «Бесишь невыносимо!» скидывает вниз. В этот раз я успеваю сделать свой ход раньше, чем приземляюсь на лопатки, и цепляюсь за Бенову футболку. То ли от неожиданности, то ли ещё из-за чего-то, но Бен теряет равновесие и падает плашмя прямо на меня.

Ощущение такое, будто тонной кирпичей придавило.

— Ты сколько весишь, парень? — сдавленно спрашиваю я, когда Бен откатывается в сторону.

Наши взгляды пересекаются, уголок губ Бена дёргается. И тут я буквально взрываюсь смехом, да таким, что сотрясается всё тело. Откидываюсь назад и хохочу до тех пор, пока не начинаю хрипеть — просто потому, что мне так хочется.

Просто потому, что, кажется, это единственное, что мне сейчас необходимо.

Глава 10

Утром я просыпаюсь раньше Вани, и всё же заставляю себя подняться с кровати только когда слышу, что он начинает ворочаться. Всё остальное время до этого лежу с закрытыми глазами и думаю. В основном — о Дане. После того, как Лия не только узнала тайну, которую мне пока приходится скрывать от семьи, но и побывала здесь, в штабе, я чувствую, что предаю своего брата. Конечно, я уже пыталась всё ему объяснить, а он мне не поверил, но вдруг это — моя вина? Вдруг я недостаточно старалась?

Да и Лия — это другое. Она ведь ведьма. Она сама — часть моей тайны.

Вылезаю из постели, наскоро принимаю душ и переодеваюсь в красное и жёлтое. Надолго останавливаюсь напротив распахнутой гардеробной и критически осматриваю своё отражение в зеркале, висящем на двери. Красная юбка оказывается слишком длинной и волочется по полу. У рубашки оттянуты локти. Я закатываю рукава, расстёгиваю две верхние пуговицы и заправляю низ рубашки за пояс. Так лучше, но с юбкой всё равно нужно что-то делать…

— Лена обычно подвязывает подол сбоку в небольшой бантик, — доносится из-за спины.

Я ловлю на себе взгляд Вани через отражение в зеркале. Он сидит в кровати, обхватив руками колени. Уже в очках, хотя, я уверена, спал он без них.

— Хм.

Делаю так, как он советует. Бантик получается у меня не с первой попытки, и в итоге он и вовсе не очень похож на бантик, скорее, на здоровенный узел, но, по крайней мере, так подол уже не мешает.

— Спасибо, — говорю, выпрямляясь. Ваня демонстрирует мне оттопыренный в кулаке большой палец. — И привет.

— Доброе утро. Ты сегодня что-то рановато.

— Не спалось.

Поправляю воротник рубашки, а сама не свожу взгляд с Вани. Он садится на край кровати и несколько долгих мгновений смотрит точно перед собой, очень медленно моргая. Затем тянется за одеждой, висящей на спинке стула. Ваня приготовил её ещё с вечера, убрав грязную в корзину для белья.

— Хотел вчера спросить, но не дождался, пока ты придёшь, и уснул… Твоя подруга забрала Лису?

— Да. Лия вчера приходила. — Я вижу, как Ваня недовольно кусает губы. — Она была в штабе ровно восемь с половиной минут, — добавляю я. — У меня было всё под контролем.

— Хорошо.

— Лия сказала, что лично проводит Лису в её мир.

— Отлично!

Ваня выдыхает и заметно веселеет. У него явно есть какой-то пунктик насчёт соблюдения правил.

— Кстати, у меня тут возник вопрос после встречи с подругой, — говорю я, разворачиваясь на пятках. — Почему вы не называете миры именами стран или городов, где открывается призма? Лиса знает, что наша конечная станция — Старый мост, а всё, что есть у нас — это жалкие позывные, вроде содержательного прилагательного к слову «земля»: Проклятые земли, Волшебные земли, Огненные земли. Только Ликаонию называете нормально.

— Дело в переводе, — отвечает Ваня, окончательно покидая кровать. Он спит в пижаме: длинные штаны и футболка. И как ему не жарко ещё и под тёплым одеялом? — Сейчас, конечно, всё упростилось: наш язык считается межмировым, так как первый портал открылся именно здесь, и первым, кто начал с ним работать, был человек. На это ушли столетия, но теперь в мирах, которые нам открывает призма, большинство разговаривают по-русски.

— Говоришь так, словно это повод для гордости.

Ваня пожимает плечами и направляется в ванную. Дверь оставляет приоткрытой, чтобы его было слышно, но не было видно.

— Что касается твоего вопроса, — шуршит одежда. — У фениксов, например, очень сложный язык. Помнишь, Лиса говорила про тот ритуал сожжения, где одно их слово равно целому нашему предложению?

— Ага.

— У их страны тоже есть похожее по сложности название. Представь, сколько времени будет занимать только её произношение.

Звук застегивающейся молнии. Кряхтение. Шум воды.

Я снова отворачиваюсь к зеркалу.

Через пару минут Ваня выходит из ванной комнаты, и мы вместе идём завтракать. В столовой никого нет, и только сейчас я вспоминаю, что ещё не сработал будильник. Это ж насколько рано я сегодня поднялась?

— Который сейчас час? — спрашиваю, когда мы садимся за стол.

На подносе передо мной большая порция пшённой каши, кусок тоста и сок. На вид — вишнёвый. Я делаю глоток.

— Когда мы выходили, было без пятнадцати восемь, — отвечает Ваня.

Он хватает ложку и начинает уплетать кашу. Раньше я не замечала, что он левша.

— И ты сам всегда встаёшь так рано?

— Бывает.

Ваня ест быстро, и всё время поглядывает на выход. В один момент он вдруг замирает. Его щёки вспыхивают, а рот приоткрывается, как от удивления или восторга. Я оборачиваюсь. У входа стоит Лена. Это первый раз, когда я вижу её после того случая, и выглядит девушка вполне здоровой. Она улыбается нам.

Скрипит стул — это встаёт Ваня. Но я не смотрю на него, продолжая таращиться на Лену. Она идёт к нам, скрывая улыбку за поджатыми губами.

— Марта наконец разрешила мне посещать общие комнаты, — говорит она, подходя ближе. — Высыпания прошли полностью, а вирус и вовсе оказался незаразным… Привет.

Я молчу, потому что не хочу угодить в неловкую ситуацию, когда окажется, что Лена поздоровалась не с нами обоими, а конкретно с Ваней.

— Я же говорил! А она заставляла меня и девочек надевать этот дурацкий респиратор и резиновые перчатки длиною до самых подмышек.

— Вы выглядели ужасно!

— Рассказывай!

Лена приглушённо смеётся. Ваня первый обнимает её, крепко прижимая к себе: одна рука на затылке, вторая — на талии. Лена обвивает своими руками Ванины плечи.

— Я рад, что с тобой всё в порядке, — говорит Ваня.

— Я тоже, — отвечает Лена.

— Ну и я, — решаю всё-таки вмешаться.

Ребята вздрагивают. Они что, успели уже обо мне позабыть?

— Слава, — протягивает Лена. Прикидывает, наверное, правильное ли имя всплыло у неё в памяти. — Привет.

— Привет, — я поднимаюсь со стула. С Леной мы познакомиться так и не успели толком, поэтому я в качестве приветствия я обхожусь рукопожатием. — Здорово, что тебе уже лучше.

— Спасибо, — отвечает Лена. Она пожимает мою руку, умудряясь при этом всё ещё оставаться в объятьях Вани. — Ты сегодня с миротворцами, как я погляжу.

Она имеет в виду мою одежду. Я киваю. На этом существенная часть нашего разговора заканчивается, и он превращается в диалог между Ваней и Леной. Я не мешаю; завтракать и подслушивать меня всецело устраивает.

Когда мы заканчиваем, как раз звенит будильник. Мне нужно найти кого-нибудь из миротворцев, и я решаю проверить, не вернулся ли Марк. Разделяюсь с Ваней и Леной, которые поднимаются выше, оставляя меня на третьем этаже. Дверь в комнату «Альфы» плотно закрыта; после того, как прозвенел будильник, оттуда ещё явно никто не выходил. И, вероятно, не входил. И всё же я решаю попробовать.

Громко стучусь и жду, но мне никто не открывает. Тогда я дёргаю за ручку и заглядываю внутрь. Звук музыки смешивается здесь со звуком включённой воды, доносящейся из открытой ванной комнаты. Виола спит себе преспокойно, похоже, совсем ни на что не обращая внимания. Ни Марка, ни Бена я не вижу.

— Эй? — шёпотом окликаю я.

В ответ ничего. Тогда я проскальзываю внутрь, осторожно прикрывая за собой дверь. В ту же секунду выключается вода, и остаётся только музыка. Песня мне знакома: что-то из очень далёкого прошлого… Когда вспоминаю, едва сдерживаюсь, чтобы не произнести название группы вслух. В этот же момент из ванной, пританцовывая, выходит Бен в одном только полотенце, повязанном на бёдрах. Он придерживает его правой рукой, а левой ерошит мокрые от душа волосы. Мой взгляд падает на его правый бок. Точнее, на татуировку. Чёрно-серый орёл, расправивший крылья. В его когтях меч, а над головой — звёздное небо.

— Матерь Божья! — вскрикивает Бен, замечая меня. — Ты что здесь делаешь?

Вместе с этим он сильнее стискивает в пальцах полотенце.

— Крутая татушка, — говорю я, игнорируя его вопрос.

Бен отворачивается к стулу и пытается одной рукой отыскать в куче одежды что-то определённое.

— Только давай обойдёмся без вопросов типа: «Больно ли было?», «Дорого ли стоило?» или «А мать твоя знает, что ты сделал с её ребёнком?», — комментирует он мои слова.

— Даже не собиралась.

Бен оборачивается. Бегло оглядывает меня с ног до головы.

— Миленький наряд, — произносит он саркастично.

— Ты вообще стоишь сейчас в одном полотенце, — парирую я.

— И заметь, выгляжу куда лучше тебя.

Я вопросительно выгибаю одну бровь, Бен в ответ мне кривит губы в улыбке уголками вниз. Он продолжает притоптывать ногой в такт играющей песне, и когда замечает, что я, в свою очередь, замечаю это, немного приподнимает подбородок и смотрит мне в лицо, будто свысока.

— Марк ещё не вернулся? — я разрываю наш бессмысленный зрительный контакт и перевожу взгляд на кровать Марка.

— Неа.

— Ладно, — кусаю губы.

Нужно уходить, разговаривать нам всё равно больше не о чём. Но сейчас и именно в самый ненужный момент и самым ненужным человеком во мне вдруг просыпается девчонка. Я скольжу взглядом по голой спине Бена, по рукам и по той часть пресса, которая мне видна. Парень в отличной форме. Я бы сказала, в прекрасной. Мне уже удосужилось увидеть полуголого Марка, и он хрупкий, как птичка. Бен же, по большей степени, медведь. Или шкаф.

— Эй! — Бен щёлкает пальцами возле своего лица. — Женщина! Мои глаза здесь!

— Да-да, — рассеяно бормочу я и пулей вылетаю из комнаты, пока чего ещё не ляпнула.

Если нет Марка и Саши, то из знакомых мне миротворцев остаётся только Полина. Поэтому я иду в комнату «Беты», по пути пытаясь привести мысли в порядок. И мне везёт — в этот раз я нахожу нужного человека на его месте.

— Смотрите, кто уже не спит! — мягко восклицает Полина.

Это не сарказм, Полина действительно удивлена и действительно рада меня видеть.

— Утро доброе? — с сомнением спрашиваю я.

Так же обычно по утрам со мной здоровается Даня. Он знает, что мне всегда нужно время, чтобы решить, доброе ли оно или, как бывает в 99,9 % случаях, совсем нет.

— Доброе, — подтверждает Полина.

Она уже одета и явно готова идти на завтрак.

— Я поела, — предупреждаю я.

— Молодец. Тогда давай встретимся минут через пятнадцать во внутреннем дворике, хорошо?

Она выскакивает в коридор, попутно цепляя меня за локоть в дружеском жесте. Я выглядываю в образовавшийся проём и вижу, что у лестницы Полину уже встречает Максим. Вместо приветствия они целуются. Я пытаюсь представить Бена на месте Максима, но у меня получается полнейшая ерунда. В какой-то момент мозг играет злую шутку, и я представляю Бена на месте Полины. Это смешнее и ещё бредовее. А всё потому, что я понимаю — Бен мог бы встречаться разве что с самим Беном, потому что никого сильнее себя он всё равно никогда любить не будет.

Не знаю, чем можно занять себя на пятнадцать минут, поэтому решаю позвонить Лие, чтобы убедиться, что за ночь ни ведьма, ни феникс не убили друг друга. Абонент оказывается недоступен, что странно, потому что Лия всегда следит за тем, чтобы батарея была заряжена, и даже носит с собой запасную. Я в смятении. Набираю номер ещё раз, и ещё, и ещё.

Недоступен.

Стоит волноваться?

Сегодня пятница, учебный день, но сейчас нет ещё и девяти, что значит — подруга должна быть дома. Максимум — в дороге.

Тогда я, совершенно не думая, набираю новый контакт — номер Дани. И в этот раз не успеваю очнуться и сбросить вызов, когда на другом конце провода раздаётся голос.

— Смотрите-ка, кто-то соизволил позвонить своему единственному брату!

— Привет.

— Тебе не стыдно? Два дня прошло, между прочим! Могла бы и разбудить утром, когда уезжала.

— Дань…

— Ну правда! Мама сказала, чтобы я сам не звонил, вдруг помешаю твоей научной выставке. Кстати, о ней. Почему ты не сказала мне, что готовишь проект?

— Можешь успокоиться хоть на секунду? — прошу я.

Даня судорожно выдыхает.

— Я спокоен. Немного обижен и чувствую себя брошенным, но спокоен.

— Прости. Я тебя люблю.

— А вот теперь начинаю волноваться. Последний раз, когда ты говорила, что любишь меня, ты залила мой ноутбук соком.

— Слушай. Нет никакой выставки, Дань. Помнишь, я говорила тебе о тех ребятах, которые появились в нашей комнате ночью, и…

— Не начинай, — предостерегающе произносит Даня. — Не делай этого. Лучше скажи правду. Ты связалась с наркоторговцами? Они заставляют тебя делать ужасные вещи?

У меня снова не выходит. Даня непробиваемый.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Спроси Лию, если не веришь мне, — выдаю я. — Она знает больше, чем я. Больше чем кто-либо, на самом деле.

Даня молчит целую вечность. Я слышу посторонние звуки на другом конце провода; брат собирается в школу и попутно с разговором делает обычные утренние дела, вроде одевания, складывания рюкзака или завтрака.

— Значит, нет никакой научной выставки? — спрашивает он осторожно.

Я чувствую, как огромный груз падает с моих плеч. Качаю головой, забывая, что Даня меня не видит. Произношу вслух:

— Нет.

— Тогда где ты?

— Я скоро буду дома, обещаю, и всё тебе объясню. Даже доказательства принесу. Только маме не говори.

— Тогда зачем ты позвонила?

Теперь моя очередь замолчать. И правда, неужели лишь потому, что не смогла дозвониться до Лии и запаниковала?

— Потому что я соскучилась.

Я знаю, что такой ответ Даню устроит всецело, и поэтому ничуть не удивляюсь, когда он говорит:

— Ладно. И хотя я всё ещё не уверен, что верю тебе, пожалуйста, будь осторожна.

— Постараюсь.

— Я тоже тебя люблю, — произносит он, прежде чем я сбрасываю звонок.

Разговор проигрывается у меня в голове ещё некоторое время, пока я иду на первый этаж, там — на улицу, во внутренний дворик. Не думаю, что уже прошло пятнадцать минут, поэтому просто меряю периметр шагами, грея лицо под тёплыми лучами солнца. Бабье лето в самом разгаре, и мне совсем не холодно в одной только рубашке.

Огибаю склад с одеждой и вижу оранжерею. Она состоит из четырёх отдельных полукруглых длинных секторов, соединённых короткими стеклянными проходами. Дверь тоже стеклянная, поэтому я заглядываю внутрь, когда подхожу ближе. Как человек, который никогда не был силён в ботанике, я едва ли различаю хоть одно знакомое растение.

Возможно, конечно, и не во мне дело. Есть вариант, что все эти растения просто не из нашего мира.

Обхожу оранжерею вокруг, но другой двери не нахожу. Только деревянный умывальник и пару махровых полотенец между третьей и четвёртой секцией.

Приходится вернуться обратно. Там я вижу приближающуюся Полину.

— Это не я опоздала, это ты пришла рано, — сразу декларирует она.

Дверь открывает, приложив ладонь к похожей панели, как та, что позволяет управлять замками на этаже преступников.

Всё в этом месте работает так, чтобы не дать никому постороннему и шанса сунуть свой нос не в своё дело.

Полина пропускает меня вперёд. Я делаю шаг, спотыкаюсь о деревянный порог и целый метр безуспешно пытаюсь вернуть себе равновесие, размахивая руками.

— Только не трогай колючку! — кричит Полина.

Понятия не имею, о чём она говорит, но, чтобы перестраховаться, ни за что руками не цепляюсь. Только когда мне удаётся плотно ощутить почву под ногами, Полина подходит ближе, старательно скрывая смех за кулаком, прижатым к губам.

— Колючка? — уточняю я, касаясь пальцами лба.

Моё лицо горит.

Полина кивает на высокое растение в отдельном горшке, стоящее в двух шагах от меня. Оно кремового цвета, исключение составляют только маленькие зелёные бугорки, которыми растение покрыто полностью.

— Оно очень ядовитое, — говорит Полина. Отходит к дальней стене, где стоит деревянный шкаф, снимает один из фартуков с крючка под полкой с инструментами и повязывает его на талии. — Если хотя бы капля попадёт внутрь — не успеешь даже завещание написать.

Полина достаёт из кармана фартука плотные хлопковые перчатки.

— Смотри.

Она подходит к колючке и медленно подносит к ней ладонь. Когда между ней и растением остаётся не больше пары сантиметров, Полина вдруг резко отдёргивает её обратно.

И я понимаю, почему. Растение выпустило длинные, толщиной с мизинец, колючки.

— Зачем вы его держите, если оно так ядовито?

— Сок, который находится в стебле, можно использовать как обезболивающее наружного действия. Подай-ка мне плоскогубцы.

Я беру инструмент с полки и отдаю его Полине. Она ловко вытаскивает с помощью него одну колючку. Из образовавшегося отверстия сочится прозрачная жидкость.

— Твоя рука ещё болит? Не хочешь попробовать?

— Рука в порядке, спасибо, — я демонстрирую Полине отсутствие бинтов и способность сжимать пальцы в кулак без болевых ощущений. — Мне уже помогли.

Когда Лия явилась в штаб вчера вечером, чтобы забрать Лису, первое, что она сделала — это отчитала меня как маленькую девочку. Второе — вылечила руку, показав, как работает её магия. Оказывается, тот самый «дневник», который Лия всё время таскает с собой — это тетрадь с особым пергаментом. Лия что-то быстро чиркнула на одной из страниц, оторвала исписанный кусочек, вложила мне в руку, подожгла его с помощью зажигалки и, пробормотав что-то себе под нос, согнула мои пальцы. Я даже не успела вскрикнуть, когда почувствовала боль — последний отголосок ушиба. После, раскрыв ладонь, вместо пергамента увидела лишь пепел. А стряхнув его на пол, обнаружила, что рука в порядке — даже ссадины исчезли.

Полина просит меня достать из шкафа пластиковый пакет для утилизации биологических отходов и прячет в него колючку. Пакет сворачивает в рулон и отдаёт мне в руки, чтобы я кинула его в плетёную корзину.

Пока Полина заканчивает с колючкой, я оглядываюсь и нахожу интересный экземпляр: одинокий и высокий цветок с пушистым ярко-синим бутоном и здоровыми, как у лопуха, листьями.

— А это что? — спрашиваю я.

Полина следит за моей рукой.

— Песочник. Не ядовитое, но редкое. Кстати, презентовано Доуриной Дмитрию на день рождения.

— Кстати?

— Ну, Нина рассказала мне, что ты вчера устроила с её дочерью, — Полина добро улыбается и трясёт меня за плечо. — Молодец, что действовала по справедливости.

— Спасибо.

Мне правда этого не хватало — чтобы кто-то понял мои мотивы. Ведь наверняка и со стороны Вани, и со стороны Дмитрия помощь мне была вынужденной: одного я фактически прижала к стенке, а второму, откажись он, закатила бы истерику.

Никто из них не поинтересовался, зачем я это делаю.

— Значит, ты устроила Лису у подруги? — продолжает Полина.

Интересно, хоть что-нибудь из того, что я Нине и Бену вчера рассказала, осталось в тайне?

— Да, — отвечаю я. — Лия сказала, что сможет потом отправить её домой, если Лисе тут не понравится.

Полина понимающе качает головой. Мы проходим между посаженными в два параллельных ряда растениями, напоминающими мне лаванду.

— Что за цветок?

— Лаванда, — Полина оборачивается на меня через плечо. — Думала, ты догадаешься.

— Я и догадалась, просто это было бы слишком очевидно на фоне всего… остального. И зачем вам столько лаванды?

— Это ты у хранителей спроси.

Во втором секторе в основном плодовые растения, и здесь мы не задерживаемся. Полина сразу ведёт меня в третий сектор.

— Задача миротворцев, помимо всего прочего, состоит в том, чтобы внимательно следить за состоянием каждого растения, — говорит Полина, наклоняясь и проводя ладонью по бело-зелёным листьям куста, который достаёт ей до колена. — Большинство из них используются в качестве ингредиентов для различных магических смесей, но есть и те, которые полезны в медицине. Или даже такие, которые можно использовать в еду. Главное — ничего не перепутать. А то был у нас один случай…

Полина морщит лоб.

— Кто-то умер? — спрашиваю я.

— Боже, нет! — восклицает Полина. Она хватает меня за кисть и тянет куда-то вперёд. — Где-то полгода назад у нас была миротворческая экспедиция в Проклятые земли, в результате которой одна нереида… — (каким-то чудом я вспоминаю, что это разновидность водных нимф), — … презентовала нам концентрированный сок морских ягод. Его можно использовать для дезинфекции. Внешне этот сок очень напоминает напиток из черноплодной рябины, который делает Феликс. — Полина запинается на полуслове и трясёт головой. — То есть, делал… В общем, мы разбирали вещи в общей гостиной, когда пришла Нина…

Я уже представляю, чем всё кончилось. Чувствительный пищевод, значит.

— Она отравилась?

— Можно и так сказать.

Мы останавливаемся, когда обходим последний куст с фиолетово-жёлтыми листьями. Передо мной ровным строем вдоль стены растут цветы. Если бы я не видела их своими глазами, подумала бы, что это какой-то бред сумасшедшего. В их бутонах собраны все существующие оттенки синего: начиная от какого-нибудь пафосно названного аквамарина до глубокого чернильного цвета. Бутоны широкие и напоминают увеличенные вдвое кувшинки, только в середине не жёлтые лепестки, а белые.

— Синичка, — говорит Полина.

— И в чём его польза?

— Он просто красивый.

Я подхожу ближе и приседаю на корточки. Уже так, не принюхиваясь, слышу лёгкий весенний аромат, вмиг переносящий куда-то далеко, в горы, где дует прохладный ветер, от которого кожа рук покрывается мурашками, и внезапно сильнее обычного хочется жить.

— Действительно красивый, — говорю я.

Полина приседает рядом. Теперь вместе с ароматом цветка я слышу и запах арбуза. Наверное, парфюм или гель для душа.

— Мы сегодня целый день будем разглядывать цветы? — спрашиваю я.

— Не только, — отвечает Полина. — Потом пойдём к Марте в медкорпус.

— А путешествие в другой мир мне пока не светит?

— Успеешь ещё.

Полина встаёт и хлопает себя по бокам. Я смотрю на неё снизу вверх, и так она кажется мне ещё выше. Думаю, что они с Лисой если не одного роста, то очень рядом.

— Ну что, готова немного поработать?

Я качаю головой, что можно расценить и как да, и как нет. Это последний день моего вводного курса, и именно он расставит всё по своим местам. Уже завтра утром я должна проснуться с чётким осознанием того, кем собираюсь стать и чем буду заниматься.

Ещё буквально пару недель назад мама пилила меня на тему того, что я до сих пор не определилась с будущей профессией, а сейчас ни её, ни Дани рядом нет, и уже никто не подтолкнёт меня в нужном направлении.

Похоже, взрослеть придётся раньше, чем я планировала.

Я немного боюсь, но не хочу выдавать себя. Поэтому натягиваю улыбку, встаю и коротким кивком демонстрирую Полине свою полную готовность.

* * *

В оранжерее мы сидим и до, и после обеда, пересаживая, перепалывая, собирая, поливая, удобряя растения. Мне нравится общаться с Полиной, хотя иногда я забываю, что она не может ответить мне сарказмом или иронией, как это делают Бен, Нина или моя Лия, поэтому перегибаю палку. Но Полина реагирует на мои подколки спокойно — просто улыбается и делает вид, что всё в порядке.

Она очень добрая. Не представляю, что такая, как она могла, встречаться с таким, как Бен.

Часов в пять мы, измазанные в земле и немного уставшие (я — уж точно), идём сначала по своим комнатам, чтобы умыться, а потом встречаемся в общей комнате миротворцев. Полина позволяет мне осмотреться, и я прихожу к выводу, что эта общая комната мне нравится больше всего. Тут не пахнет химикатами, как в лаборатории хранителей, или потом, как в зале защитников. Тут уютно, светло и свежо, на креслах постелены клетчатые пледы, а в углу стоит кофеварка и корзинка со свежей выпечкой.

Сегодня брюнет, которого я видела в прошлый раз, играет в шахматы не один — компанию ему составляет Даша.

— Ребята, — Полина хлопает в ладоши. Немногочисленная публика отрывает взгляды от своих занятий. Я киваю Даше. Она улыбается. — Эту красотку зовут Слава.

Полина приобнимает меня за плечи и встряхивает, побуждая сказать что-то приветственное.

— Ты же та девчонка с больной рукой, — меня опережает блондин.

Я вспоминаю — парень в жёлтых штанах на подтяжках. Сегодня он в красном комбинезоне.

— Уже в порядке, — отвечаю я.

— Это Тёма, — представляет его Полина.

Тёме навскидку не больше семнадцати. Я не помню, чтобы видела его в своей школе. Наверное, он из другой, той, что находится в центре.

— За шахматами Антон и Даша.

— А мы уже знакомы, — Даша встаёт.

— Она помогла мне выбрать одежду, — подтверждаю я.

— Вы к Марте? — спрашивает Даша.

Полина кивает.

— Расскажем Славе, как мы спасаем конечности своих друзей.

— Тогда вам повезло. Тут буквально десять минут назад кое-кто в тренировочном зале чуть не перерезал себе горло.

— Чудесно! — с излишним энтузиазмом в голосе говорит Полина. — В смысле, ужасно, конечно, но ты зато сможешь увидеть всё воочию.

В отличие от Полины, меня подобная перспектива не так сильно радует.

Когда мы заходим в медкорпус, я вижу парня, который всё время носит солнцезащитные очки. Он лежит на койке, скрестив руки на груди. Не могу понять, спит он или нет — стёкла очков не дают заглянуть в глаза.

— Слава! — радостно приветствует меня Марта. — Как твои дела?

— Отлично, — отвечаю я. — Мы с Полиной были в оранжерее, делали кое-какую работу.

— Тебе понравилось?

— Было необычно. Раньше я никогда не занималась садоводством. В принципе, как и оружие в руках не держала. Да и, будем честными, учусь в школе я через силу, так что Ванин, как он сам сказал, ликбез, у меня как по маслу не прошёл. В общем, неделя открытий.

— Сейчас будет ещё одно, — произносит Марта.

Она протягивает мне белый медицинский халат. Такой же надевает Полина. Парень, лежащий на койке, шевелится. Всё-таки, он не спит.

— Ну, Кость, — Марта косится на парня в очках. — Не расскажешь девочкам, что с тобой произошло?

— Порезался, когда брился, — отвечает Костя.

— Вот этим?

Я поворачиваю голову. Полина держит в руках один из кинжалов защитников. На его лезвии виднеются пятна крови.

— Может быть, — Костя пожимает одним плечом.

— Я рану пока не зашивала, жду Ваню, он должен принести мазь.

Подхожу ближе и замечаю у Кости на шее комок ваты, держащийся за счёт двух квадратиков пластыря.

— Можно? — уточняет Марта, прежде чем коснуться Костиной шеи.

Тот коротко кивает.

Под ватой кривой порез, скрепленный какими-то белыми тонкими полосками. Он уже не кровоточит.

— Разве ножи, с которыми вы тренируетесь, могут нанести такие раны? — спрашиваю я.

И уже знаю ответ на свой вопрос: нож, который показала Полина, боевой.

— Можете просто йодом помазать, и я пойду? — раздражённо бурчит Костя.

Он привстаёт, но тут же встречает сопротивление в лице Марты, которая толкает его в плечо, призывая опуститься обратно.

— Кость, ты не мозоль натёр, а ранил себе шею. Чуть сильнее или чуть глубже — сейчас бы мы с тобой уже, возможно, не разговаривали.

На Костю, похоже, её слова не особо действуют. По крайней мере, лицо его никак не меняется; возможно, дело в глазах, но их-то я не вижу.

— Поль, — Марта оборачивается на Полину через плечо. — Сходи, пожалуйста, до Вани, может, всё уже готово.

Я провожаю Полину взглядом, пока она не исчезает за дверью.

— Татьяна тебя, наверное, живьём закопает, — предполагаю я, снова обращая своё внимание на Костю.

Тот едва поворачивает голову в мою сторону.

— Я её не боюсь, — как-то не очень уверенно произносит он.

— Все её боятся. Даже я.

— Я ничего не боюсь.

— А зачем тебе… — начинаю я, но меня обрывают: не словом, а действием.

Костя снимает очки и переносит чёлку на другую сторону. Я вижу шрамы от ожогов на коже лба и на правом глазу, где нет ни ресниц, ни брови. А сам глаз — это всего лишь мутное глазное яблоко.

В голове всплывает история, которую на уроке химии нам преподнесли как «поучительную и напоминающую о том, что всегда нужно быть осторожным с опасными веществами»: мальчик случайно вылил себе на лицо кислоту, когда хотел достать её с верхней полки. Что за мальчик, кто разрешил ему брать такой химикат и зачем он мог ему понадобиться, никто, конечно, не уточнил, что делало историю больше похожей на очередную сказку.

— Шесть стежков, думаю, хватит, — говорит Марта, когда Костя отворачивается от неё, чтобы удобней было работать с раной. — Но в следующий раз, Кость, прошу тебя, аккуратнее!

— Обязательно, — бурчит он.

Наши взгляды пересекаются. Тот глаз, что видит, у него тёмно-жёлтый. Я такого интересного цвета никогда не встречала.

— Слава!

Я вздрагиваю. Марта смотрит на меня, приподняв брови.

— А?

— Говорю, подай, пожалуйста, синюю коробку в правом нижнем ящике.

Я выполняю просьбу. В коробке оказываются медицинские инструменты в индивидуальных упаковках каждый.

Марта зашивает рану на шее у Кости, вернувшаяся Полина приносит мазь бледно-сиреневого цвета, которой они обрабатывают стежки и края пореза. Я только смотрю. Даже когда Марта предлагает мне хотя бы повязку наклеить, я отказываюсь.

— Я думала, ты не боишься крови, — говорит Полина.

— Не боюсь, — подтверждаю я. — И всё же…

И всё же я лучше пока с этим повременю. Мои руки, недавно впервые в жизни державшие оружие, не готовы к новому стрессу в виде чужих открытых ран.

Костя уходит, как только Марта последний раз касается его шеи, плотнее прижимая повязку. Он не произносит ни слова, когда проходит мимо меня, лишь бросает быстрый косой взгляд. Я успеваю последний раз глянуть на его шрамы, прежде чем он надевает очки и встряхивает чёлку, возвращая её на привычное место.

— В школе нам рассказывали о Косте и о том, что с ним случилось, — произношу я, когда дверь захлопывается. — Но ведь это была не кислота, да?

Когда оборачиваюсь, вижу, что Марта поправляет одеяло на койке, где лежал Костя.

— Да, — подтверждает она. — Он потерял глаз, но спас одну жизнь. Это ведь того стоит.

Я киваю, но задумываюсь.

Стоит ли?

* * *

За ужином не сразу понимаю, что именно изменилось. Ребята сидят за столом на тех же местах, так же переговариваются между собой, так же смеются. Еда такая же вкусная.

Но что-то не то.

У меня уходит целая котлета и половина стакана томатного сока, прежде чем я понимаю.

— Эй? — зову я, отклоняясь назад.

Бен не проронил ни слова с тех пор, как мы встретились. Он даже ничего не сказал о том, что в моих волосах случайно оказалась трава с землёй, которую я вытащила только тогда, когда одна из них упала мне в тарелку.

Бен на мой зов не поворачивается. Лишь вижу, как он сжимает челюсть.

— А где Марк с Сашей? — слышу высокий голос Виолы, наполненный беспокойными нотками.

Они до сих пор не вернулись?

— Вы звонили им? — спрашиваю я. — Пытались связаться?

Бен роняет вилку на стол. Он совсем не притронулся к еде. Я выравниваюсь и смотрю на Ваню, сидящего напротив. Как я раньше не заметила, что он весь серый и насупившийся?

— Не отвечают, — отвечает Ваня сипло.

Прикусываю губу. Некоторое время за нашим столом больше никто не произносит ни слова. Я успеваю прокрутить в голове десяток ситуаций, которые заканчиваются невесело, и ещё пару, которые заканчиваются совсем уж печально.

Первой паузу нарушает Лиза:

— Кто-то из старших знает?

— Это неважно, — Рэм качает головой. — Утром Марк звонил Ване и сказал, что они чуть задержатся и вернутся уже после обеда.

— Значит, не прошло ещё двенадцати часов после последнего выхода на связь, — поясняет Виола слова брата.

— Что, если с ними что-то случилось? — Нина крутит пустой стакан в руке. — Будем сидеть и ждать, пока не дойдёт до того, что домой они вернутся как Тори, Паша и Феликс, в трёх небольших коробках?

Следует два удара: глухой и звонкий. Первый нанесён кулаком Бена по столу, второй — тарелкой, разбившейся об пол. Опять же, с лёгкой Беновой подачи.

— Успокойся, — Нина хватает его за кисть, останавливая на пути к третьему удару.

Я не вижу её повёрнутого к Бену лица, но голос её холоден.

— Мы расскажем Ольге, она что-нибудь придумает, — продолжает Нина.

— А как только истекут положенные двенадцать часов, отправимся в путь, — подтверждает Полина.

— Все мы, — кивает Лиза.

Я качаю головой. Теперь и мне кусок в горло не лезет. Кладу вилку на тарелку, отодвигаю тарелку прочь. Затем лезу себе под рубашку и достаю телефон из лифчика, где сегодня таскала его ввиду отсутствия карманов на юбке. Набираю Лию.

— Я видела, что ты мне звонила! — вместо приветствия раздаётся мне в ухо после третьего гудка. — Клянусь, уже собиралась перезванивать!

Встаю из-за стола и отхожу к входу в столовую, чтобы меня не было слышно.

— Не важно, — бормочу я. — Как ты? Как Лиса?

— Знаешь, на удивление, очень даже спокойно. Я проводила её домой ещё ранним утром, заодно навестила своих родителей.

— А где они сейчас?

— Далековато отсюда, — неоднозначно отвечает Лия. — Но ведь ты звонишь не за тем, чтобы убедиться, что мы с твоей новой подружкой не поубивали друг друга, — произносит она чуть погодя. — Тут что-то другое.

— Она не моя подружка.

— Тем не менее, я слышу по голосу, что тебя что-то беспокоит. Выкладывай.

На мгновение я отстраняю телефон от лица и смотрю на красную кнопку сброса вызова, сомневаясь, правильно ли вообще поступаю, когда снова хочу просить помощи у Лии. Затем перевожу взгляд на фотографию, которая у меня стоит на её контакте. Мы сделали её этим летом, когда кормили голубей в сквере. Банальное селфи на фоне деревьев переросло в комедию, когда один из голубей сел Лие на голову.

Фотография хоть и смазана, но это не мешает разглядеть расширившиеся от ужаса глаза подруги и моё перекосившееся от дикого смеха лицо.

— … я знала, что так всё и кончится, — слышу я, когда возвращаю телефон к уху. — Сейчас ты боишься меня, потом, когда ты принесёшь клятву, я начну бояться тебя…

— Опять ты начинаешь, — обрываю я. — У меня просто к тебе просьба… Очередная.

— Я скоро начну брать за них деньги, — предупреждает Лия.

— Кажется, двое хороших ребят пропали, — говорю я, игнорируя шутку Лии. — Помнишь, я рассказывала тебе вчера о вылазке?

— Рассказывала? — Лия усмехается. — У нас было десять минут на весь разговор, ты не рассказывала, ты тараторила как в последний раз.

— Новый портал, — напоминаю я. — Ведущий в Огненные земли.

— Да помню я, помню. Ну?

— Марк и Саша до сих пор не вернулись. Сначала они обещали сделать это утром, потом — после обеда. Сейчас уже семь вечера.

— И чего волноваться? Вдруг, у них какие-то дела…

— В последний раз, когда стражи так пропали, их нашли мёртвыми.

Я слышу эхо своего голоса в трубке. Никогда бы не подумала, что могу звучать так испуганно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — уточняет Лия.

— Не знаю. Что угодно. Кроме тебя у меня больше нет знакомых с такими… интересными способностями. Может, выйдешь на связь с Лисой?

— Знаешь, что мои родители сказали сегодня? — вдруг спрашивает Лия.

Полагаю, ничего хорошего.

— Они сказали, что им будет очень жаль, если со мной что-нибудь случится по вине стражей. — Лия делает паузу, чтобы вздохнуть. — Жаль, представляешь? Так неприятно звучит.

Я ничего не знаю о родителях Лии. Совсем. Ну, разве что кроме того, что дочь свою они, похоже, любят чуть меньше, чем свои принципы.

— Ладно, я всё сделаю, — говорит она чуть позже. — Одной глупостью больше, одной меньше. За эти двадцать четыре часа я уже столько всего сотворила, что очередное приключение ситуацию точно не ухудшит.

Не знаю, что именно она имеет в виду под «всё сделаю», но пока я доверяю Лие, как себе, уточнять мне нет необходимости.

Попрощавшись, собираюсь уже было вернуться, когда вижу, как из-за стола встаёт Бен и пулей летит к выходу. Едва успеваю прижаться к стене, чтобы он не снёс меня с ног. Оборачиваюсь на ребят, те в растерянности. Звук шагов Бена, тем временем, теряется где-то на главной лестнице.

У меня есть два варианта: вернуться и расспросить у ребят, или пойти за Беном. И собственное решение ставит под вопрос мою адекватность.

Я на ходу сую телефон обратно в лифчик, пока спускаюсь по ступенькам вниз. Есть только одно место, куда бы пошёл защитник, которому нужно выплеснуть эмоции — тренировочный зал. Именно там я и нахожу Бена, с остервенением молотящего грушу.

— Если я скажу, что представляю твою голову на месте этой груши, ты отвалишь? — рявкает он, едва я подхожу ближе.

— Нет.

— Я так и думал.

Он бегло оборачивается на меня через плечо, затем снова возвращается к своему занятию. Через пару минут снимает кофту, оставаясь в одной майке. Я молчу. Мне и сказать-то толком нечего, вообще не знаю, зачем последовала за ним.

— Ты ведь не представляешь мою голову на месте груши? — всё-таки я решаю, что лучше в этом убедиться.

— Отвали.

Приму это за «нет».

— С Марком всё будет в порядке…

— Послушай, — Бен обрывает меня на полуслове. — Мне твоя жалость не нужна.

— Я попросила свою подругу помочь, — говорю я. — Она — ведьма.

— Ты, я погляжу, не очень хорошо разбираешься в людях.

— И почему все считают своим долгом сказать мне об этом?

Бен наносит несколько боковых ударов подряд. Его мышцы очерчиваются плавными изгибами на плечах.

— Если ты пришла поболтать, то лучше не надо, — произносит Бен между ударами.

Я скрещиваю руки на груди, обхожу Бена так, чтобы теперь видеть его лицо, и облокачиваюсь на стену, демонстрируя ему своё решение остаться, хочет он того или нет.

— Тогда говори на какую-нибудь другую тему, — Бен на мгновение останавливается и смотрит на меня. — Что-нибудь нейтральное.

Я прикидываю, о чём таком можно ему рассказать.

— Мазь, которой Марта обрабатывает раны, пахнет мокрой половой тряпкой, — зачем-то произношу я, вспоминая дневную операцию на Костину шею.

Кулак так и замирает, не столкнувшись с грушей. Бен прищуривается, разглядывая моё лицо секунду, затем говорит:

— Мазь от растяжений пахнет солёными грибами. Но на вкус пробовать не советую.

Я смеюсь. Бен, как мне кажется, немного расслабляется: его плечи опускаются, недобрый блеск в глазах гаснет.

— Поди сюда, — зовёт он, приманивая меня рукой.

Не сводя пристального взгляда с Бена, я в одно движение отлипаю от стены.

— Чего?

— Повторяй за мной.

Бен вращает запястьями, затем локтями, потом плечами.

— Зачем это?

— Хочешь ещё чего-нибудь себе вывихнуть? — скептически спрашивает Бен.

— У меня был ушиб, — напоминаю я. — Из-за тебя, кстати.

— Прекрати быть занозой в одном месте и пользуйся моей добротой, пока я не пожалел об этом.

Делать нечего, я присоединяюсь к разминке. После рук идут вращательные движения ногами и всем корпусом.

Затем Бен заставляет меня прыгать на месте. Первое время я путаюсь в юбке, и тогда он говорит мне подвязать ещё выше, так, чтобы даже колени были открыты.

После мы перемещаемся обратно к груше.

— Держи равновесие, — произносит Бен. — Стой на обеих ногах. Не вешайся на мешок, как на своего парня.

— Очень смешно.

— Не толкай, а бей. Если закрыть глаза, твой удар должен быть звонким шлепком, а не глухим стуком, — продолжает Бен. — И помни, что удары должны быть постоянны. В идеале: перерыв между каждым — не больше двух секунд.

Звучит как что-то достаточно простое. Я киваю и приступаю к пробам. Однако на практике всё оказывается гораздо сложнее. Я начинаю задыхаться, а перерывы между комбинациями у меня выходят катастрофически длинными.

— Попробуй чередовать удары по схеме «один-два-один-два», — говорит Бен.

У него интонация зазнавшегося наставника. Он сосредоточен на моих руках. Кажется, мне удалось окончательно его отвлечь.

— То, что ты сейчас делаешь, называется: «Если я буду так же сражаться на миссии, меня прибьют в первую же минуту», — обречённо вздыхает Бен после моей очередной неудачи. — И, Боже, подними руки выше! Теоретически, тебе уже миллион раз попали по голове.

— Ты худший учитель в мире, — я опускаю руки, за что тут же получаю пятернёй между рёбрами. Приходится поднять их обратно в стойку.

— Не заставляй меня снова ронять тебя на ковёр, — угрожающе произносит Бен.

Я сжимаю челюсть, вспоминая о синяке на рёбрах, который заметила вчера вечером, когда переодевалась ко сну.

— Ты прав, — говорю я. Оборачиваюсь и заглядываю Бену в глаза. Они у него светло-серые. — Даже если я стану защитником, мне понадобятся десятилетия, чтобы добиться хоть чего-нибудь.

— Ой, брось, — Бен качает головой — его явно поражает то, как быстро я сдаюсь. — Всего ты добьёшься. — Он показывает мне предплечье, где символы клятвы едва ли можно сейчас разглядеть. — Эта штука поможет.

— Чем?

— Я до клятвы был таким же неудачником, как ты.

— Врёшь.

— Конечно, вру, я всегда был крутым парнем, и вообще драться научился раньше, чем ходить. Мои предки тоже защитники. Я уже знал, кем буду, когда впервые сюда пришёл.

Везёт же. Кто бы мне помог определиться.

— Ну а ты? — вдруг интересуется Бен. — Уже решила?

Я жму плечами.

— Даю подсказку: синий тебе не очень идёт. О, — Бен тянет руку к моему лицу. Секунду спустя я вижу грязную травинку между его пальцев, — и вот это тоже.

Затянувшуюся и немного неловкую паузу прерывает чей-то крик наверху. Кто-то зовёт меня по имени. Ещё через секунду на лестнице появляется Полина.

— Слав, там к тебе пришла подруга, — произносит она как-то странно.

Будто предупреждает о чём-то. Я бросаю взгляд на Бена, тот пожимает плечами. Это, должно быть, Лия. Может, она уже успела что-то разузнать? Но ведь едва ли прошло больше двадцати минут после нашего разговора!

Она, конечно, ведьма, но не всемогуща же.

Я поднимаюсь наверх за Полиной и сначала вижу Рэма, Лизу и Нину. Они отходят в сторону, я замечаю Лию. Пришла она не одна.

Нет. Только не это.

Пожалуйста, пусть это будет Ваня.

Но тот человек дёргает Лию за рукав и наклоняется, чтобы что-то сказать ей на ухо. Ваня, вчера испугавшийся Лису, не подошёл бы к Лие так близко.

А значит, всё пропало.

— Даня? — зову я.

Брат, как только видит меня, срывается с места. Расстояние мы сокращаем мгновенно, и вот я уже в его объятьях.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я.

— Последовал твоему совету и позвонил Лие, — отвечает Даня.

Только сейчас понимаю, как сильно по нему соскучилась.

— Тебе нельзя тут быть. И Лие тоже. Особенно Лие.

— Почему?

Я не успеваю ответить, потому что слышу шаги. Кто-то спускается по главной лестнице.

Я не верю в Бога, но сейчас молюсь всем, кто, теоретически, может мне помочь, включая и его, и Вселенную, и судьбу — пусть это будет не Ваня.

Кто угодно. Уж лучше Дмитрий.

Но меня снова никто не слышит.

Я понимаю, когда взгляды Вани и Дани пересекаются, потому что в это же мгновенье руки, обнимающие меня, безвольно опускаются вниз.

Мой мир трещит по швам.

Это должно было произойти тогда, когда мы все будем готовы. Сейчас — худший момент из возможных.

Я задыхаюсь.

Они смотрят друг на друга, я смотрю на них.

Время останавливается.

Глава 11

Первой тишину нарушает Нина:

— Скажите мне, что не я одна это вижу.

Я разворачиваюсь. Теперь смотрю на Ваню, а Даню непроизвольно пытаюсь скрыть за своей спиной. Знаю, что это бесполезно, потому что он на голову меня выше, но сейчас мозг почти не соображает. Всё, о чём могу думать — это как повернуть время вспять и выставить Даню за дверь раньше, чем появится Ваня — его близнец.

Тот самый, о котором он ни сном, ни духом.

— Это мой брат, — произношу я сипло. Затем откашливаюсь и добавляю: — Приёмный. Ва… То есть, Даня. Его зовут Даня. Даниил.

За спиной какое-то шевеление. Я оглядываюсь через плечо. Озадаченность на лице Дани сменяется испугом. Испуг — удивлением.

— Даня, — зову я. Брат опускает на меня глаза. — Это Ваня.

— Один из этих? — Даня беззвучно шевелит губами, подбирая слово. — Как их там, чёрт подери… стражей?

— Лия тебе рассказала?

Даня кивает. Снова смотрит на Ваню. Я могу только догадываться, что сейчас творится у него в голове.

— В общих чертах, — подаёт голос Лия.

С ней я вообще не хочу разговаривать; так подставить меня — это надо было постараться!

— Почему мы с ним одинаковые?

Это спрашивает Ваня. Он окончательно спускается на этаж, делает ещё пару шагов нам на встречу и замирает. Суёт ладони в карманы джинсов. Прямо за его спиной, как молчаливый ангел-хранитель, стоит Лена.

Не знаю, какого ответа Ваня ждёт. Голова взрывается тысячами фейерверков. Мне не хватило времени на то, чтобы продумать этот разговор. Я понимала, что, рано или поздно, мне придётся поставить этих двоих перед фактом: получите, распишитесь, вы — близнецы! Но я и представить не могла, насколько нервным на самом деле будет это напряжение, и насколько многое будет зависеть от слов, которые я скажу.

Даня выходит из-за моей спины, теперь мы с ним стоим плечом к плечу. Чувствую исходящий от него холод и не могу удержаться, чтобы не коснуться его ладони. Пальцы ледяные. Я стискиваю их в своей руке и, возможно, впервые в жизни не получаю в ответ совершенно никакой реакции.

— Кто это? — спрашивает Даня, указывая на Ваню свободной рукой.

— Я же сказала…

— Нет, Слав, — Даня обращается ко мне, но не сводит взгляд с Вани. — Кто это?

— Я не знаю, — честно отвечаю я.

Я могу поделиться с ним моими предположениями, которые вынашивала последние пару ночей, но ведь от этого они не превратятся в правду!

— Когда у тебя день рождения? — спрашивает Ваня.

— Двенадцатого марта, — отвечает Даня.

Ваня кивает. Это жест подтверждения, дескать, так я и думал.

— Значит, ты приёмный, — продолжает Ваня.

Не знаю, к чему он клонит, но это всё же лучше, чем просто стоять и пялиться друг на друга в полнейшей тишине.

— Полагаю, ты тоже.

— Свою настоящую фамилию знаешь?

Даня дёргает плечом. Чувствую на себе его взгляд и качаю головой. Мама никогда не говорила о прошлом Дани: ни о родителях, ни о причине, по которой они его бросили, ни о фамилии, ни тем более о том, почему она решила принять его в нашу семью. В один момент Даня просто стал её мальчиком. А мне пришлось смириться, привыкнуть и, незаметно для самой себя, полюбить его, как родного брата.

— Филонов, — говорит Ваня. — Я узнал об этом, когда стал стражем.

Обдумываю его слова. В писании Авеля появляются фамилия и имя стража, данные ему от рождения — именно так сохраняется кровная ветвь, позволяющая определить, чьим родственником является новичок. Не важно, кто именно из родителей был стражем, и не важно, согласились ли родители на эту свою привилегию, когда пришло их время — так или иначе, каждый ребёнок, рождённый в семье стражей, бывших, настоящих или несостоявшихся, получает в наследство этот ген.

Каждый.

Я впиваюсь взглядом в Даню, сильнее сжимаю его ладонь.

К-а-ж-д-ы-й.

— Как мы можем быть братьями? — спрашивает Даня.

Он, похоже, совсем не замечает моего смятения.

— Можно мне? — доносится слева. Я поворачиваю голову. Оказывается, Бен тоже поднялся вместе со мной и Полиной, и сейчас стоит, прислонившись бедром к хлипким перилам. — Я не хранитель, но кое-что помню ещё со школьного курса анатомии. — Он делает паузу, чтобы почесать подбородок. — Полагаю, двенадцатого марта восемнадцать лет назад вы оба вылезли из одной женщины.

Худшая шутка из всех, которую он в этот момент мог придумать. Я ничего не говорю, но взглядом и качанием головы пытаюсь показать ему, каких масштабов он придурок.

— Что? — уточняет Бен, невинно хлопая ресницами. — По крайней мере, я не отрицаю очевидного, что, почему-то, пытаются сделать остальные!

— Мы ничего не отрицаем, — говорю я.

— Но и вслух не произносите.

— Бен прав, — произносит Нина. — Дико такое говорить, конечно, но факт налицо. В прямом смысле. Парни-то близнецы.

Последнее слово забирается в мою голову и там звучит эхом ещё как минимум раз десять.

Близнецы.

— Стойте, — вдруг произносит Лена, привлекая к себе внимание. Её брови сильно нахмурены, и в этом напряжении нет ничего хорошего. — Как вышло, что оба родителя Славы усыновили по одному из вас?

Этот вопрос едва ли адресован к Ване или Дане. Скорее, ко мне. Но я не могу ничего на это ответить.

— В каком смысле? — уточняет Даня.

Я смотрю на него. Его расширенные от удивления глаза заставляют меня поёжиться. Зато лицо Вани остаётся тем же. Ну, разумеется. Ведь он сложил этот пазл ещё в ту секунду, как я сказала, что Даня — мой приёмный брат.

— Мужчина, усыновивший Ваню, мой папа, — произношу я. И на мгновенье цепенею, когда понимаю, как только что назвала Дмитрия.

Папа. Так просто и так по-домашнему.

Жду, что сделает Даня. Сейчас он может развернуться и уйти, может потребовать отвести его домой, чтобы поговорить с мамой. После того, что он узнал, я не буду требовать от него спокойствия в любом из случаев.

— И давно ты в курсе? — спрашивает Даня у меня. Вырывает свою ладонь из моей хватки и делает крохотный шаг назад, который кажется мне километровым расстоянием. — Давно знаешь обо всём этом?

— С того дня, как вы с мамой считаете, что я уехала на научную выставку, — отвечаю тихо.

Даня фыркает. Он слышит, насколько жалобно звучит мой голос. Он различает оставшиеся между строк слова, которые я так и не произношу вслух.

«Мне очень жаль».

«Я должна была рассказать тебе раньше».

Слышу голоса этажом выше и грузные шаги. Немного расслабляюсь, когда вижу Татьяну и Женю. Мужчина и женщина переговариваются на высоких тонах, о чём-то спорят. Первым, кто обращается к нам, оказывается Женя.

— Отлично, что вы все здесь! — говорит он, похоже, едва ли замечая происходящее. — У нас ситуация. Вик прислал смс, говорит, в «Дочерях войны» что-то намечается.

— Скорее всего, ложная тревога, — подключается Татьяна. — Вы же знаете Вика. И всё же, нужно проверить. Бен, Лиза, Нина, собирайтесь.

Защитники гуськом исчезают на лестнице, ведущей в тренировочный зал. Ваня, бросив последний взгляд на меня и Даню, разворачивается и поднимается наверх. За ним, чуть погодя, следует Лена. Остаются только Рэм с Полиной, но и они вскоре уходят по своим делам.

— Так, а это ещё кто? — спрашивает Татьяна, указывая на Лию.

Я не успеваю ничего объяснить, как она останавливает свой взгляд на Дане. Затем оборачивается на лестницу, где буквально полминуты назад мимо неё прошёл Ваня. Потом снова смотрит на Даню. Женя реагирует на её озадаченность почти сразу же. Я вижу, как поднимаются его брови и как открывается рот, чтобы что-то сказать.

Приходится его опередить:

— Это моя подруга, она просто зашла в гости и уже уходит.

Разворачиваюсь на пятках и выталкиваю Лию с Даней из штаба. Это занимает чуть больше времени, чем мне бы хотелось: первая подчиняется сразу, а вот второй из вредности оказывает слабые попытки сопротивления.

— Простудишься! — восклицает Лия уже на улице, когда замечает, что я в одной рубашке и юбке.

— Она длинная, — говорю я, развязывая узел.

Ногам становится теплее. А вот рубашка совсем не спасает от холодного вечернего ветра.

— Слава, прости! — продолжает нарочито заботливым тоном причитать Лия. — Я не знала, что… Я думала, будет хорошей идеей привести Даню…

— Ты не виновата, — говорю я. — Мне самой стоило всё рассказать ему ещё пару дней назад.

— Да уж, — Даня надувает щёки. — О такой новости, как брат-близнец, хотелось бы знать заранее.

Я тянусь к брату и обнимаю его, пытаясь этим жестом показать, как мне жаль. Не хочу, чтобы он на меня обижался. Неприязнь, оттенок которой замечаю в его потемневших карих глазах, причиняет мне физический дискомфорт.

— Ты вся дрожишь, — сухо замечает Даня. Он отталкивает меня, хватая за плечи. Кивает на здание штаба за моей спиной. — Возвращайся.

— Нет. Я хочу проводить тебя домой.

— Тогда возьми это.

Лия снимает с себя мягкую кожаную куртку. Наверное, безумно дорогую.

— А ты?

— Я же иду за твоими друзьями, а в Огненных землях температура никогда не падает ниже двадцати градусов по Цельсию.

Я закусываю губу. Некоторое время назад по телефону Лия сказала, что «всё сделает», но я и подумать не могла, что под этим она подразумевает одиночное путешествие в другой мир.

Когда я не принимаю куртку, её из рук Лии забирает Даня. Он накидывает её мне на плечи.

— Ты не обязана, — говорю я.

— Обязана, и ещё как. К тому же, не волнуйся. Теперь не ты одна под защитой штаба.

Она расстёгивает пуговку на манжете, закатывает рукав блузки и демонстрирует мне внутреннюю сторону своего запястья. Белый рисунок в форме круга с двойным крестом внутри. Не могу удержаться — касаюсь его пальцем. Он немного выпуклый на ощупь, напоминает старый шрам.

Я видела такой же символ на запястье Аниты. Лия стала добровольцем.

— Когда ты успела? — спрашиваю я.

— Ну, может, я проводила Лису домой немного раньше, чем сказала тебе. И, может, потом сразу отправилась к Совету. Она немного щипет, кстати, если тебе интересно. И это не единственный минус. Мои родители теперь в ещё большем бешенстве и, вероятно, откажутся от меня в ближайшее время. Но мне плевать — я выбираю тебя. Потому что они всегда были слишком заняты своими проблемами и проблемами ковена, пока ты была рядом, чтобы помочь мне решить мои.

Внезапно перед моими глазами та самая четырнадцатилетняя девчонка, которая вошла в класс первого сентября несколько лет назад и сразу привлекла внимание всех сидящих, включая и моё. Но если другие видели в ней лишь невероятную красотку и удивительную умницу, то я… я разглядела в ней настоящего друга.

— Эти ребята очень хорошие, — говорю я. — Но если с тобой что-то случится, я…

— Расслабься, Романова, — немного нервно произносит Лия. Она пытается выглядеть беззаботно, но её глаза говорят об обратном. — Я же ведьма! И у моих родителей есть парочка знакомых из местного ковена. Не пропаду!

Она дарит мне свою лучшую улыбку, прежде чем разворачивается на пятках и убегает в известном мне направлении — к порталу. Впервые за всё время на Лие кроссовки и джинсы вместо юбки и каблуков.

— Ты уверена, что хочешь проводить меня домой? — спрашивает Даня.

— В смысле?

Я нервничаю, поэтому путаюсь в куртке. Даня помогает мне.

— Мне кажется, тебе больше понравилось бы вернуться к своим новым друзьям и вместе с ними отправиться в бар.

— В какой ещё бар?

— «Дочери войны». Ты что, совсем не слушала ту рыжую женщину?

Я пожимаю плечами. Голова в тот момент была забита более важными вещами, чем миссия, на которую меня всё равно не возьмут.

— Погоди, откуда ты знаешь, что это бар?

Лицо Дани на мгновение перекашивается.

— Пару месяцев назад. Местные новости. Пожар, — напоминает он недовольным тоном.

Ну да, точно. В одной из пивнушек закоротило проводку, в результате чего погибло несколько человек.

— Они вовсе не мои друзья, — сообщаю я. — Но да, возможно. Правда, какой смысл? Мне всё равно не позволят присоединиться к ним из-за того, что я новичок.

Даня ерошит свои волосы. Я вглядываюсь в его лицо. Что-то изменилось. Наверное, именно так выглядит человек, который только что узнал правду: это и поджатые губы от «у меня есть брат близнец», и потерянный взгляд от «моя сестра связалась со сверхъестественным», и дрожащие ресницы от «теперь жизнь разделилась на до и после и я понятия не имею, что мне делать дальше».

— Пойдём, — наконец произносит Даня.

Я хочу взять его за руку, но он суёт ладони в карманы куртки. Могла бы подумать, что это всё от холодного ветра, если бы была достаточно наивной.

— Что тебе рассказала Лия? — интересуюсь я в попытке наладить контакт.

— Ну, у неё было немного времени — от нашего дома до центра десять минут на автобусе, — отвечает он. — И всё же кое-что новое я узнал и о ней, и о тебе, и об этом адском логове на месте пожарной станции.

— О штабе стражей.

— Я так и сказал. — Даня ускоряет шаг, и мне приходится сделать то же, чтобы не отставать. — Значит, твой отец — избранный?

— Страж, — поправляю я.

— Ну да. И ты теперь тоже.

— Ага.

— А тот парень? Если он — такой, то и я могу быть, да?

Даня специально игнорирует имена и любые определяющие существительные, косвенно демонстрируя мне своё недовольство и, в какой-то степени, даже брезгливость. Меня всегда бесила это его привычка, но сейчас я не имею права злиться.

— Ваня тоже страж, да. Хранитель. Он очень умный, и он помогал мне всё это время. Кто-то из ваших родителей был стражем, значит, и ты тоже сможешь им стать. Просто время ещё не пришло.

— Так странно, — Даня оборачивается на меня через плечо. — Единственное, что я теперь знаю о своих настоящих родителях — это то, что они какие-то там чудики.

— Стражи, Дань! — восклицаю я. — Не чудики и не избранные, просто… Такие, какие есть. — Я хватаю его за куртку и тяну на себя, останавливая. — Стражи защищают наш мир, наш город. Твои родители могли быть героями. Подумай об этом.

Даня сильно хмурит брови. Он едва сдерживает слёзы. Я лихорадочно пытаюсь подобрать нужные слова, но сбиваюсь, когда замечаю, что идём мы в противоположную от дома сторону.

— Стоп. Куда ты меня ведёшь?

— В бар «Дочери войны». Мне нужно больше доказательств, а тебе это, похоже, просто нужно.

Я качаю головой.

— Там может быть опасно.

Даня опускает глаза на мою руку, держащую его за ткань куртки. Я разжимаю пальцы.

— Разве тебе не всё равно?

— Там может быть опасно для тебя, — поясняю я. — Тебе нельзя идти.

— Но я уже иду.

Даня возобновляет движение. Если я не последую за ним, я буду предательницей и обманщицей. Если я скажу ему, что не хочу, чтобы он шёл со мной, я буду предательницей. Если я скажу ему, что сама не хочу идти, я буду обманщицей.

Все пути ведут к моему неизбежному поражению. Все, кроме одного.

И я молча нагоняю Даню.

* * *

Бар «Дочери войны» находится в том квартале Старого моста, где стоят двухэтажные дома. Несмотря на то, что одна половина из них уже заброшена, другая продолжает цепляться за жизнь прямо-таки всеми возможными способами. Выкупленная у граждан, она представляет из себя калейдоскоп сомнительных агентств недвижимости, контор по ремонту одежды и обуви, танцевальных и йога-студий, а так же питейных заведений, после посещения которых лучше обязательно наведаться к врачу.

Нам приходится несколько минуть плутать кругами, прежде чем мы находим нужный дом и нужный бар. Над металлической дверью вывеска: «Дочери войны». А сбоку, на единственном окне, табличка: «Только в эту пятницу — марафон лучших футбольных матчей этого года!».

— И что же может быть не так с этим баром? — спрашивает Даня. — Ну, кроме очевидной антисанитарии?

Он брезгливо оглядывает вывеску и морщит лоб. Нелюбовь к спортивным играм — это у нас семейное.

— Не знаю. Ты всё ещё хочешь проверить?

— А ты?

— Нас вообще туда пустят? Тебе ещё нет восемнадцати.

— А у тебя нет с собой паспорта.

— Они, наверное, попросят документы, если мы закажем алкоголь, — Даня пожимает плечами. — Так что мы можем просто выбрать что-нибудь из еды.

Мой брат — не авантюрист. То, что он делает сейчас ради меня и себя, свидетельствует об огромном желании разобраться в ситуации.

Хорошо это или плохо? Пока не знаю.

— Пошли, — произношу я.

Уверенность в голосе — только для вида. На самом деле, у меня неприятным спазмом скручивает живот. Это может быть совсем и не ложная тревога. Возможно, открыв дверь в бар, мы лицом к лицу встретимся со смертью.

Поэтому Даня должен уйти. Но он не сделает этого без меня.

Подходим ближе, я хватаюсь за холодную металлическую ручку и тяну её на себя. Дверь со скрипом открывается. По сравнению с уличным холодом, в баре тепло и вкусно пахнет жареным хлебом. Едва различимая музыка сливается с голосами посетителей и работающими телевизорами, где транслируется какой-то матч. Когда Даня закрывает за собой дверь, и в спину перестаёт дуть ветер, мне становится жарко. Я снимаю куртку Лии и вешаю её на стойку у входа.

К нам подходит миловидная официантка азиатской наружности.

— Вас будет двое? — спрашивает она.

Улыбкой она меня не обманет; в голосе я слышу холод.

— Да.

— Отлично.

Официантка разворачивается на пятках и манит нас за собой. Замечаю, что одежды на ней совсем мало: короткий топ, открывающий живот, и джинсовые шорты. Мы проходим мимо уже занятых столиков, и мужчины провожают нашу официантку недвусмысленными взглядами. Меня всю передёргивает.

Нас сажают в углу. Отсюда хорошо видно всё помещение. Сегодня аншлаг: во-первых, вечер пятницы, а во-вторых, футбольный марафон, привлекший мужчин всех возрастов. Я вижу и молодых людей старше нас с Даней, возможно, всего на пару лет, и дяденек с полысевшими головами и трескающимися на круглых животах рубашками, и даже двух дедков, стол которых заставлен пустыми кружками из-под пива. Из девушек тут только я и светловолосая девчонка, которая составляет компанию красавчику с армейской татуировкой на плече и мужчине постарше, вероятно, её отцу.

Остальные женщины здесь — работницы бара: барменша и официантки.

— Как думаешь, я себе накручиваю, или они все на одно лицо? — спрашивает Даня, наклоняясь к столу.

Он прав. Каждая из девушек похожа на предыдущую по одним и тем же пунктам: тёмные прямые волосы, обязательно длинные и обязательно заплетённые в мелкие косы, миндалевидные глаза, узкие лица, острые подбородки. Все, как одна, хоть и худые, но жилистые, и достаточно высокие, даже несмотря на плоскую подошву их обуви.

Я не пытаюсь наложить одно на другое — голос Вани сам врывается в моё сознание:

«Сирены — настоящие амазонки. Внешне ты едва ли отличишь их от азиаток… Сирены используют мужчин лишь для продолжения рода, выбирая для этого самых сильных особей… Эти женщины — воины, и могут убить тебя голыми руками… Правда, скорее, они убьют меня, потому что себе подобных они предпочитают не трогать. Исключения — кровная вражда, месть. Ну, или если ты помешаешь их охоте».

Меню в моих руках идёт мелкой дрожью. Я выдыхаю, пытаясь успокоиться. Этот план настолько продуман, что невольно вызывает восхищение: как ещё можно заманить большинство мужчин, если не пивом и спортом?

Я поворачиваю голову на Даню. Только что я собственноручно завела его в клетку к зверю, любимый деликатес которого — мужчины.

— Что? — моё волнение передаётся Дане. — В чём дело?

— Ничего, — говорю я. Откидываюсь на деревянную спинку стула и выпячиваю подбородок. — Расслабься.

Даня меряет меня взглядом, полным непонимания. Но это длится всего несколько секунд. Затем что-то в его взгляде меняется, и он вторит моей позе, а ещё берёт в руки меню и даже отпускает пару глупых шуточек. Он понял, что мы должны играть в ничего не подозревающих посетителей.

Теперь остаётся только надеяться на то, что защитники прибудут вовремя.

Когда к нам снова подходит официантка, мы заказываем два безалкогольных коктейля и гренки. Чтобы хорошенько осмотреться, я оставляю Даню и иду в туалет. По дороге отмечаю про себя как можно больше деталей: и количество официанток, и вход в кухню, и ещё одно окно в закутке у туалета, который, в свою очередь, оказывается общим. Внутри — три кабинки, три раковины, большое и очень грязное зеркало и одинокий писсуар в углу, видимо, для самых раскрепощённых. Только две кабинки из трёх — рабочие. Из них одна занята. Я включаю воду, мою руки. Украдкой поглядываю на занятую кабинку через отражение в зеркале. Дверь не доходит до самого низа, и я вижу ноги в кроссовках. Это определённо мужчина. Когда слышу шум спускающейся воды, тут же выключаю кран и делаю вид, будто поправляю причёску. Открывается дверь, из кабинки выходит молодой человек. Наши взгляды пересекаются, и он улыбается мне. Навскидку, парню немногим за двадцать пять. Одет он очень просто: тёмно-синий свитер, джинсы. На голове беспорядок из светлых волос, торчащих во все стороны. Я бы сказала, что именно так выглядят завсегдатаи подобных заведений, но лицо у парня слишком уж гладкое.

Всё время, которое парень моет руки, он не сводит с меня взгляд. Я старательно это игнорирую.

— Любишь футбол? — вдруг спрашивает он. — Необычное хобби для девчонки.

— Я пришла за компанию с братом, — отвечаю я.

— Тогда могу посоветовать спортбар в паре кварталов отсюда. Местечко намного лучше этой дыры.

— Если это дыра, что ты тогда тут делаешь?

Парень ничего не отвечает. Я решаю, что разговор окончен, и направляюсь к выходу, но незнакомец успевает перехватить меня за локоть.

— Уходи отсюда, если тебе дорог твой брат, — произносит он тихо. — Я серьёзно.

У парня ярко-зелёные глаза, под определённым углом отливающие тёмным золотом. С трудом, но я вырываю свою руку обратно из его цепкой хватки.

— Ты не Вик, случайно? — спрашиваю я, вспоминая слова Жени.

— Откуда знаешь?

Он снова хватает меня за руку, но теперь для того, чтобы взглянуть на моё предплечье. Когда не находит ничего, что бы его заинтересовало, перехватывает другое.

— Я не приносила клятву! — восклицаю я. — Ещё… Но буду. Завтра.

— Стражи прислали новенькую? Они совсем спятили?

— Меня никто не присылал. Я здесь сама по себе.

— Тогда, возвращаясь к тому, что я говорил ранее — уходи. И как можно скорее. Ты понятия не имеешь, что здесь намечается.

Секунду мы с Виком сверлим друг друга взглядами. Затем я говорю:

— Мы уже в ловушке. Когда я шла в туалет, видела, как одна из сирен закрывала входную дверь.

Вик громко ругается и бьёт кулаком по ближайшей раковине. Вместо ожидаемой болевой агонии, которая, как я знаю на своём примере, обычно приходит после подобного выплеска эмоций, трещина идёт по кафелю раковины, а не по руке Вика.

— Ты не человек, — выдыхаю я удивлённо.

— Оборотень, — подтверждает Вик.

— Доброволец?

— Боже, упаси!

— Зачем ты тогда предупредил Женю?

Вик отмахивается, как если бы я не понимала очевидного.

— Так они придут или нет? — вместо ответа спрашивает он. — Защитники?

— Должны.

— Главное, чтобы не опоздали, — Вик усмехается, оглядывая меня. — Я смогу за себя постоять, ты — девчонка, и сирены тебя не тронут, а вот брату твоему наверняка крышка.

Я поджимаю губы. Вик, в противовес мне, изображает на лице беззаботную улыбку и возвращается в зал походкой лёгкой и непринуждённой. У меня же будто на плечах по пять килограммов песка.

Возвращаюсь к Дане, но в глаза ему не смотрю, а сказать и вовсе ничего не успеваю, потому что раздаётся страшный грохот. За ним — крик. Вздрагиваю и оборачиваюсь. Одна из сирен, видимо, не выдержав, перевернула столик, за которым сидят два пожилых человека. На глазах у всех она хватает одного из них за горло и поднимает в воздух.

— Эй! Какого чёрта? — это встаёт красавчик с татуировкой.

За своё возмущение он тут же получает точный удар палкой в руку от сирены за барной стойкой. У палки на конце — острый колышек.

Это копьё.

Едва соображая, я кидаюсь через стол и падаю вместе с Даней на пол. Накрываю его своим телом. Секунда — и это больше не бар, а настоящая преисподняя. Паника, крики, звуки бьющегося стекла, ломающейся мебели и падающих замертво тел смешиваются воедино, превращаясь в общий для всех предсмертный марш.

Бам. Один точный удар по голове.

Ба-бам. Кто-то сегодня не вернётся домой.

Не знаю точно, сколько времени проходит, но для меня оно растягивается на часы, в течение которых я замечаю каждое упавшее тело, слышу каждый, даже самый отдалённый, крик. Брат подо мной пытается пошевелиться, но я не могу позволить ему встать.

В голове звучат слова Вика: «Ты — девчонка, и сирены тебя не тронут, а вот брату твоему наверняка крышка».

Я зажмуриваюсь. Шум становится невыносимо громким, но своё имя среди него я каким-то чудом различаю:

— Слава? Ты что тут забыла?

Открываю глаза. Это Бен. Он стоит в нескольких шагах от нас и отражает атаку одной из официанток. На помощь Бену приходит мужчина, который сидел за одним столом с красавчиком и блондинкой: он со всего размаху бьёт сирену бутылкой по голове. Стекло летит во все стороны, но сирена не отключается, лишь на секунду отворачивается от Бена.

И это — её ошибка.

Бен наносит сокрушительный удар остро заточенным мачете. Голова официантки бьётся об пол лишь единожды, а затем закатывается под соседний стол. Я быстро встаю на колени и только и успеваю, что отвернуться к стене, как меня тошнит.

Всё в тумане. Я едва понимаю, кто и когда выводит меня на улицу. Вижу только, что спасена не я одна: ещё мой брат, та блондинка и пожилой мужчина.

— Почему они делают это? — спрашивает блондинка.

Я вытираю рот рукавом и, покачиваясь, подхожу ближе к брату.

— Ты в порядке?

Даня качает головой. Он весь бледный, как мел. Тяжело вздыхает, отходит в сторону. Вытаскивает из кармана ингалятор.

— Чего они добиваются? — блондинка повторяет свой вопрос.

— Не знаю, — вру я. — Как тебя зовут?

— Снежана.

— Я Слава. Ты не ранена?

— Нет, но мои брат и папа…

Красавчик с татуировкой и мужчина, который помог Бену. Я гляжу сначала на Снежану, потом на дверь. Вспоминаю, что насчитала около четырёх сирен-официанток. И чёрт знает, сколько ещё их скрывалось в кухне.

Вик не дал никакой конкретной информации, поэтому прибыли только Нина, Бен и Лиза. Они предполагали, что это будет ложная тревога и никак не ожидали попасть в самый разгар смертельного карнавала.

Вчетвером, даже если считать Вика, они могут и не справиться. Но как я могу им помочь?

Снежана срывается с места. Я едва успеваю преградить ей путь.

— Ты погибнешь!

— Плевать! Ты не понимаешь, там мой брат!

Недалеко за её спиной стоит, согнувшись, мой собственный. Упёр ладони в колени и тяжело дышит.

Снежана даже не представляет, насколько я её понимаю.

— Просто ворвёшься туда и всё? — спрашиваю я.

— У тебя есть другая идея?

Она смотрит на меня, поджав губы. Я отворачиваюсь от неё, когда слышу крик. В следующее мгновение с петель слетает металлическая дверь бара, а вместе с ней и то, что послужило толчком — тело сирены. Могу только представить, с какой силой нужно было её швырнуть. Магия, не иначе. Теперь двери нет, и я снова вижу помещение бара и некоторых из тех, кто всё ещё сражается за жизнь. Один из таких — молодой парень — выпучив глаза, еле перебирает ногами в нашем направлении. Его жёлтая футболка на боку насквозь пропитана кровью.

Будто в замедленной съёмке, его рот раскрывается. Он протягивает в мою сторону руку и просит о помощи, но едва переступает порог, как падает замертво. Копьё в его спине, застрявшее перпендикулярно полу, становится отметкой конца: его жизни и чего-то внутри меня.

Ты никогда не узнаешь, как больно падать, пока впервые не споткнёшься. Этот парень — ступенька, которую я не замечаю.

И падаю.

Бегу вперёд, хватаюсь за копьё и после нескольких рывков вытаскиваю его из бездыханного тела. Меня никто не замечает — ведь сиренам нужны только мужчины. Дочери войны не ожидают встретить отпор ни от меня, ни от Снежаны, и именно это помогает мне застать одну из них врасплох. Я знаю, что моих сил будет недостаточно, поэтому даже не пытаюсь проткнуть сильное тело насквозь, а лишь бью сирену другим концом копья по спине. Она поворачивается, и я вижу её настоящие глаза: хищные и полностью чёрные, без радужек.

— Пошла прочь! — рявкает она.

Быстрый взмах; такой, что я замечаю его только при самом столкновении ладони сирены с моим лицом. Щека горит огнём, что-то тёплое течёт по подбородку. Я теряю равновесие и падаю, но скорее, чем сталкиваюсь с полом, меня подхватывает чья-то рука. Красавчик. Он помогает мне выровняться, несмотря на травму в плече. Краем глаза замечаю, как Снежана с криком: «Дима!» бросается обратно в бар.

Дима дёргается ей навстречу. Вместе с этим помещение разрывает громкий женский крик. Даже, скорее, клич. Призыв к действию. Я оглядываюсь. Пытаюсь восстановить в памяти всех сидящих в баре до начала драки и понимаю: Диму сирены точно не отпустят.

Он — идеальный кандидат.

— Эй! — ко мне подлетает Лиза. У неё разбита губа, но в целом девушка в порядке. Она вкладывает мне в руку пистолет. — Держи.

— Что? — я едва могу крепко держать его. — Зачем?

— Ты собралась идти на них с этим? — Лиза глядит на поломанное копьё, сейчас валяющееся у меня в ногах.

Она права. Я не могу рисковать. И пусть стрелять я ещё не умею, но, приставив дуло вплотную к чьему-нибудь телу, уж точно не промахнусь.

Руки трясутся, но я из последних сил пытаюсь сохранить контроль над своими действиями. Вижу, что Снежане с трудом удаётся поддерживать на весу своего брата, который раза в два, должно быть, тяжелее моего, и иду к ней. Помощь не предлагаю — сразу ныряю под вторую Димину руку.

— Нам нужно срочно вывести его отсюда, — говорю я. — Твой брат — их главная цель.

Снежана вопросов не задаёт, просто кивает. Её взгляд падает на пистолет в моей правой руке.

— Ты умеешь им пользоваться? — спрашивает она.

Я не успеваю ответить. Снежана переводит глаза на что-то за моей спиной; неподдельный ужас секундной вспышкой проносится по её лицу. Снежана выпадает в мою сторону, выпуская брата и перекладывая весь вес его тела на меня, выхватывает у меня пистолет и стреляет.

Звук выстрела и глухой удар. Я не могу обернуться, чтобы посмотреть, куда попала Снежана: Дима слишком тяжёлый и ограничивает меня в движении. Колени подкашиваются. Одна с ним на плечах я не смогу сделать и пары шагов. То, что я стою — уже чудо.

— Папа нас с Димой на все праздники водит в тир, — бросает Снежана, возвращая мне пистолет и снова подхватывая брата, облегчая мою ношу.

Хотя мне, на самом-то деле, плевать, где и когда она научилась стрелять. Сейчас она, возможно, мне жизнь спасла.

Мы выводим Диму на улицу, где прислоняем к одной из припаркованных недалеко от бара машин.

— Я вызвал полицию! — сообщает Даня, подбегая к нам.

— Стражи перехватывают их звонки, так что мог бы не стараться, — задыхаясь, говорю я.

Мне нужна передышка. Ноги дрожат, и, чтобы как-то удержаться, упираюсь ладонью, свободной от пистолета, в стекло машины. Из отражения на меня смотрит девушка с потерянным взглядом и щекой, покрытой кровью. Едва я удивляюсь, что совсем не чувствую боль, как она приходит и забирает себе половину моего лица.

Я сильно сжимаю челюсть, сдерживая скулёж.

— Что теперь? — спрашивает Даня.

— Не знаю.

Поднимаю руку с пистолетом и в момент, когда думаю бросить его на землю, вдруг чувствую: за спиной что-то происходит. Оборачиваюсь и вижу выходящую из бара сирену. Она сразу замечает нас, потому что мы и не прятались, и заносит ногу для шага, но вместо этого… взлетает. За её плечами раскрываются широкие крылья. Они рвут одежду. Теперь на сирене одни лишь шорты, и я могу увидеть, что её грудь и живот, как и крылья, покрыты чёрными перьями.

Снежана вскрикивает. И я её понимаю.

Крылья сирены двигаются так естественно: один взмах, балансирование в воздухе. Нас разделяют метров десять, поэтому до полного сближения едва ли больше пары секунд. Их как раз хватит на то, чтобы зачарованно наблюдать за её полётом перед тем, как умереть.

Но я принимаю другое решение и спускаю курок. Расстреливаю весь магазин, потому что не знаю, попала ли хоть раз. Звуки выстрелов грохочут в моей голове ещё какое-то время после того, как сирена падает на землю.

Внезапно всё вокруг затихает. Ветер забирается под рубашку, и я вспоминаю, что куртка Лии осталась в баре.

Чувствую боль в коленях. Когда я успела осесть на землю?

Слышу чьи-то шаги и поднимаю глаза. Бен вытирает кровь с рук о джинсы. Слишком привычное движение; я делаю такое же, когда мою руки, но забываю про полотенце.

Нина с Лизой, помятые, но, главное, живые выходят из бара вместе с Виком. Больше — никого. Но я не верю, что все случайные участники потасовки мертвы, поэтому жду. И чутьё меня не подводит: вскоре я вижу розовый дым, сочащийся из разбитых окон и дверного проёма. Он почти сразу рассеивается вместе с холодным осенним ветром.

— Мой отец! — восклицает Снежана.

— Он в порядке, — отвечает Бен, подходя ближе. — Твой папа — боец. Военный?

— Юрист, — выдыхает Снежана. — Но служил в морской пехоте.

— Старая школа. Крутота!

Бен останавливается и приседает на корточки, чтобы разглядеть сирену, в которую я стреляла.

— Эй, Лиз? — зовёт он. — Сколько патронов было в магазине?

— Полный, — отзывается Лиза. — Я его перезарядила, прежде чем дать Славе.

— Три попадания из восьми, — констатирует Бен. Поднимает на меня глаза. — Две в живот, одной пулей обожгла ей щёку.

— Мне было не до прицеливания, я старалась не сдохнуть! — раздражённо бурчу я. — И пуль было семь: Снежана подстрелила одну сирену ещё в баре.

— А я тебя и не критикую. В этот раз, по крайней мере. — Бен выпрямляется, подходит ко мне и протягивает руку. — Давай, вставай. Нужно помочь нейтрализованным, разобраться с трупами и заняться этими тремя.

Бен говорит о Снежане, её брате и пожилом мужчине — единственных, кого не нейтрализовали в баре. Оставляю мысли при себе, но мне кажется несправедливым стирать память Диме и Снежане. Они оба не просто свидетели — они помогли нам. Пусть Бен такое не признает никогда, но в том, что мы всё-таки выбрались из бара живыми, есть и заслуга этой семьи.

Оставить им воспоминания о дне, в который эта семья могла бы потерять друг друга, будет лучшей им благодарностью. Ведь разве не шрамы делают нас теми, кто мы есть?

Но всё, что я сейчас могу — это кивнуть, соглашаясь, и позволить Бену помочь мне подняться с земли. Всё равно никто не будет слушать ту, которая попала во врага лишь два с половиной раза из семи.

Глава 12

Я клюю носом, пока Полина обрабатывает моё лицо. Не то, чтобы хочу спать, просто чувствую дикую усталость, физическую и моральную, словно последние несколько часов меня только и делало, что крутило в огромной центрифуге.

— Вот поэтому новичкам и не позволяют участвовать в боевых миссиях, — говорит Полина. Она отходит на шаг назад и критическим взглядом осматривает моё лицо. — Я не смогу сделать тебя красавицей к завтрашнему дню.

— Сделать меня красавицей у природы за семнадцать лет не получилось, так что не расстраивайся.

— Чувство юмора на месте — это хороший знак, — улыбается Полина.

Я не могу ответить тем же. У меня перед глазами до сих пор стоит лицо того паренька, павшего от копья. Подумать только: пойди он этим вечером в другое место или останься дома, всё закончилось бы иначе. А теперь он мёртв — безымянная ступенька, подтолкнувшая меня к действию.

Таких, как он, согласно рапорту Лены, ещё двое. Итого трое погибших и как минимум шестеро раненых физически и психически. В каком-то смысле, Даня тоже в их числе. Мы ведь с ним даже толком не успели поговорить после того, как прибыли другие стражи, чтобы забрать преступников, скрыть следы, которые могут смутить полицию, и разобраться с нейтрализованными. Включая и Снежану с Димой. Что было с ними дальше, я уже не знаю: мы исчезли в портале, как только услышали звуки приближающихся полицейских машин.

— Эй, — я чувствую чужую руку на своём плече. Перевожу взгляд с окна на Полину. — Что тебя беспокоит?

Даня просто ушёл. Он ничего не сказал, даже не попрощался. А теперь ещё и трубку не берёт. В моих исходящих уже пятнадцать звонков на его телефон, но ни один из них не закончился разговором.

Я из последних сил стараюсь себе не накручивать, и всё же от самых ужасных мыслей избавиться не удаётся.

Не хочу жить в мире, где брат меня ненавидит.

Полина в последний раз касается моей щеки, размазывая по царапинам пахнущую чем-то кислым мазь.

— Брат, — наконец признаюсь я.

— А представляешь, каково сейчас им обоим: Ване и Дане? Не знаю, что стало бы со мной, узнай я о наличии близнеца. Тут и так что ни день, то вот такие, — она машет рукой напротив моего лица, — приключения. Больше не болит?

— Нет.

Я соскальзываю со стола, на котором сидела, проигнорировав койки и стулья.

— Ты ему звонила?

— Не берёт трубку.

Подхватываю с койки куртку Лии. Накидываю на плечи. В нос забивается запах крови. Снимаю куртку и осматриваю её. На левом рукаве и боку переливаются алым пятна разного размера.

— Давай, — Полина забирает куртку у меня из рук. — Я отнесу её в чистку.

— Спасибо, — киваю я.

— А ты бы отдохнула немного. Завтра важный день.

Знаю, что она права, но не думаю, что, несмотря на усталость, смогу вздремнуть.

— Есть какие-то новости от Марка и Саши? — вспоминаю я.

Уголки губ Полины ползут вниз.

— Нет, — она качает головой. — Ещё и Дмитрию не удаётся связаться с Доуриной.

— И что это значит?

— Я верю в то, что слова и мысли материальны, поэтому не решаюсь делать никаких предположений. Мне комфортнее думать, что это всего лишь проблемы со связью. А мальчики наши в порядке.

Полина отворачивается от меня и идёт к шкафу, достаёт бумажный пакет и складывает в него мою куртку. Уверена — всё это лишь для того, чтобы скрыть от меня свои глаза; Полина не хочет, чтобы я видела, как она сама, в противовес своим словам, медленно теряет надежду.

И я тоже этого не хочу. Пусть хоть кто-то из нас верит до последнего.

Покидаю медкорпус со смешанными чувствами. Юбка путается в ногах, приходится сжать её ткань в пальцах и поднять вверх, чтобы она не мешала подниматься по ступенькам. Иду уверенно, даже слишком. Не знаю, что именно меня ведёт, но понимаю: по-другому никак. Если я хочу разобраться, то вот он — идеальный момент.

Либо сейчас, либо уже никогда.

Стучусь в дверь единожды, чтобы не показаться излишне вежливой. Не дожидаясь разрешения, кручу ручку и заглядываю в кабинет. Дмитрий сидит в кресле возле окна, читает какую-то книгу. Не знала, что он носит очки. В прямоугольной чёрной оправе, совсем как у Вани. Когда я вхожу, Дмитрий скидывает ноги с пуфика, откладывает в сторону книгу и встаёт.

— Что с твоим лицом? — спрашивает он, едва я закрываю за собой дверь.

— Прочитаете об этом в рапорте Лены, — отвечаю я. — И, опережая все вопросы, я в порядке и пришла сюда не за тем, чтобы вы пытались изобразить из себя заботливого папочку.

Дмитрий поджимает губы. Дёргается, наверное, в попытке подойти ближе, но я выставляю перед собой руку. Тогда он остаётся на том же месте.

— Сегодня ко мне подошла Татьяна, — начинает Дмитрий, — и заявила, что своими глазами видела двух Вань.

Я молчу.

— Но я был уверен, что предусмотрел все возможности их столкновения, поэтому сделал вид, что понятия не имею, о чём она. А чуть позже ко мне пришёл и сам Ваня — точно так же, как и ты, с наездом прямо с порога. Он сказал, что поймет, если я буду врать. Поэтому мне пришлось рассказать правду.

Я прикусываю щёку, предостерегая саму себя от первоначальных выводов. Пусть Дмитрий сначала договорит.

— Это будет долгая история, Слав. Не хочешь присесть?

Сам Дмитрий опускается обратно в кресло. Я качаю головой.

— Ну ладно, — выдыхает он. Откидывается на спинку кресла. — Я был стражем долгое время, за которое, разумеется, успел найти настоящих друзей. Одними из таких людей были Филоновы. Ну, точнее, Аня Терентьева и Валя Филонов. Про таких, как они, говорят: «сами небеса их благословили». Поэтому я не удивился, когда они объявили о помолвке. Именно на их свадьбе я встретил твою маму и… влюбился без памяти, как последний школьник. Ещё четыре года спустя случились сразу несколько самых замечательных в моей жизни событий: в январе мы с твоей мамой поженились, в марте у Филоновых родились двое прекрасных сынишек, один в один похожих друг на друга. Аня назвала одного в честь своего отца — Даниилом, а Валентин второго в честь своего погибшего брата — Иваном.

Дмитрий замолкает. Его губы растягиваются в улыбке, в уголках глаз образуются мелкие морщинки радости.

— А третье событие? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

Не так уж и сложно, если вспомнить, что мы с Даней родились в одном году с разницей в девять месяцев.

— Твоё рождение в декабре, разумеется.

Словно что-то вспомнив, Дмитрий хмыкает себе под нос. Я обхватываю живот руками.

— Ты была такая крошечная, укутанная в это здоровенное белое одеяло, — Дмитрий отрывает взгляд от пола. — Такая красивая малышка. Моя копия. — Тяжёлый вздох. — Я любил вас: тебя и Тому. Безумно. Но мне было тяжело, потому что твоя мама, она… обычный человек. Она понимала, насколько важна моя работа, но не могла смириться с тем, что каждая секунда моего отсутствия могла нести с собой мой последний вдох. Из-за этого мы с ней часто ругались. Тома пыталась заставить меня бросить всё это, говорила, что у тебя, Слава, должна быть полноценная семья, а не серая тень матери, оплакивающей своего почившего мужа. Я знал, что она права, но не мог перестать делать то, чем жил с шестнадцати лет…

Дмитрий замолкает. В одно резкое движение он встаёт и подходит к окну. Теперь я не могу видеть его лица.

— А через несколько лет Филоновы погибли. Это был сентябрь, дождь шёл уже третьи сутки и, казалось, не собирался останавливаться. Грузовик занесло, и он протаранил легковушку, в которой ехали Валя, Аня и маленький Ваня. Даня в тот период подхватил ветрянку, одновременно с тобой, поэтому вас обоих было решено временно держать вместе в нашей квартире, подальше от Валентина, который в свои годы ещё не успел ею переболеть.

Дмитрий снова хмыкает, и в этот раз у него получается так нервно и вымученно, что я чувствую холодок под кожей.

— Аня и Валентин погибли на месте, — продолжает он. — Ваня балансировал на грани жизни и смерти долгую неделю… А потом вдруг пошёл на поправку. Врачи не скрывали — говорили, что это могло быть только настоящее чудо. — Дмитрий оборачивается и пожимает плечами. — Но я так наивен не был, поэтому едва ли удивился, когда в один из вечеров ко мне заявился старый знакомый. Боунс — оборотень-лис. Однажды он спас мне жизнь, позволив вернуться домой к вам с Томой целым и более-менее невредимым, и, разумеется, в тот раз Боунс пришёл просить меня о помощи в счёт долга. Тогда-то я и узнал, что за рулём грузовика был именно он. А ещё именно благодаря ему Ваню перевели из реанимации в обычную палату, потому что, пробравшись ночью в больницу, Боунс его укусил. Лисий вирус сработал на «отлично» — Ваня поправлялся с нечеловеческой скоростью. Но ещё вместе с этим он превращался в бомбу замедленного действия. Оставалось только ждать, когда же она рванёт, и кем, в итоге, сделает Ваню. Я бы, может, и не переживал так, ведь среди оборотней очень много замечательных личностей, но Тома… Она, втайне от меня, начала собирать документы на усыновление Вани и Дани. Хотела сделать мне сюрприз, потому что знала — так или иначе, я сам захочу этого. И была права, разумеется, но теперь, когда Ваня был укушенным, я… Тамара с её отношением ко всему, что выходило за грани разумного, могла отказаться от своей идеи, если бы узнала, а я не мог позволить парням жить без семьи. Поэтому и принял единственное, как мне тогда казалось, верное решение — покинул свою семью ради обещания, которое когда-то давно дал отцу Вани и Дани: помогать его детям, что бы ни случилось. Так я усыновил Ваню, а Тамара, чуть погодя, взяла себе Даню.

— И она знала, что ты…?

— Конечно, нет, — перебивая меня, отвечает Дмитрий. — Существует тайна усыновления. А Тома была лишь педагогом, она не участвовала в самом процессе.

— Но почему ты не забрал двоих?

— Я догадывался, что Тома всё равно закончит начатое. Аня, мать Дани, была её лучшей подругой. Тома бы никогда не оставила мальчишку в детдоме.

Не знаю, что сказать. Дмитрий опять отворачивается к окну, и тогда я хватаюсь за лицо, позабыв про ранки на щеке. Боль пробуждает. Это всё так безумно и одновременно так просто, что я путаюсь в собственных мыслях, пытаясь связать их воедино.

Невольно представляю, как бы сложилась наша жизнь, останься отец с мамой, и возьми они в семью Ваню и Даню.

О, дивный новый мир!

— Наверное, мне стоит извиниться, — произношу я на выдохе. Когда Дмитрий разворачивается, я вижу искреннее непонимание на его лице. — За то, что имею дурацкую привычку делать выводы по следствию раньше, чем узнаю причину, — поясняю я.

— То есть, теперь ты меня не ненавидишь?

Теперь моя очередь хмыкать.

— Не гони лошадей, папаша, всё-таки маме с двумя спиногрызами на шее пришлось хлебнуть лишнего после твоего ухода!

— И, несмотря на это, вы вон какими выросли! Я видел Данины работы на городской выставке. Парень — настоящий талант.

— Да, — соглашаюсь я. Тут уж улыбку скрывать нечего: братом я очень горжусь. — Тогда были куплены четыре его картины!

— Знаю, — кивает Дмитрий.

Он идёт к двери в другом конце комнаты и на некоторое мгновенье исчезает за ней. Я успеваю различить изножье кровати. Наверное, это его спальня.

Когда Дмитрий возвращается, в его руках что-то квадратное и замотанное в картонную бумагу.

— Я так и не смог распечатать её, — произносит он с грустью в голосе. — Смелости не хватило.

Дмитрий разрывает бумагу, которая кусками падает ему под ноги, и поворачивает картину на меня. Я хорошо помню день, когда Даня создал её. Это был подарок на мой день рождения, который после я позволила ему отправить на выставку. На этом портрете мне пятнадцать, и Дане удалось изобразить меня такой красивой, что даже я сама не смогла придраться.

— Это и мило, и немного странно, — произношу я, смеясь.

— Я надеялся, что это будет только мило, — признаётся Дмитрий.

Он улыбается, но теперь это улыбка облегчения. Наверное, чувствует то же, что и я: контакт.

Он ещё не до конца налажен, но, всё-таки, он есть.

* * *

Я не тороплюсь возвращаться в комнату Вани, потому что знаю — её хозяин ждёт моего прихода. Некоторое время слоняюсь по штабу без дела, потом выхожу на улицу, прихватив куртку, одолженную мне Полиной вместо запачканной кровью куртки Лии. Укутываюсь плотнее, вжимаю голову в плечи. К десяти часам на Старый мост окончательно опустились сумерки, а вместе с ними и собачий осенний холод. Иду к одинокой скамейке в центре внутреннего дворика. Ложусь на деревянное сиденье, свесив ноги с металлического подлокотника. Несмотря на то, что небо заволокло серыми тучами, луну всё равно хорошо видно. Складываю ладони под голову. До полнолуния осталось не больше пары дней, и это наводит меня на мысль об оборотнях. Точнее, об одном — о Ване. Со всеми этими разговорами о семье, я позабыла расспросить у Дмитрия о том, оправдались ли его опасения. И хотя не успела заметить за Ваней каких-либо признаков оборотня, это ничего не значит — рецессивный ген, он на то и рецессивный, что не будет проявляться полностью и моментально превращать Ваню в зверя. Может, он как Даша — тоже хорошо видит в темноте?

Разглядываю здание штаба. Мне нравится, что оно полностью сделано из красного кирпича, смущают лишь заколоченные окна, попадающиеся на каждом этаже в разном количестве, от одного и до трёх. Сбоку по зданию идёт зигзагообразная пожарная лестница: ступеньки, пролёт, ступеньки, пролёт — и так до самой крыши. Как и все лестницы, кроме главной, эта сделана из металла и явно видела слишком многое для того, чтобы всё ещё быть рабочей.

В любой обычный день меня было бы к этой лестнице и под дулом пистолета не подвести. Но всё сегодняшнее не подходит ни под одни рамки обычного. Кряхтя от отдающей в ушибленное колено боли, я слезаю со скамейки и направляюсь к лестнице. Энтузиазм стремительно падает до нуля, когда оказывается, что самая нижняя ступенька располагается на уровне моей груди. Мало того, что нужно подтянуться, так ещё и перенести весь вес своего тела на хрупкую, только лишь чудом держащуюся под углом, конструкцию.

Я хватаюсь за крайнюю ступеньку и чувствую, как в кожу впиваются ошмётки отходящей ржавчины. Это определённо плохая идея. Даже в сравнении с той, когда я позволила Дане попасть в ловушку сирен. Я ведь чертовски боюсь высоты. Сама не понимаю, что со мной, но будто что-то внутри просит: «Давай, проверь себя! Сегодня ты стреляла в сирену! Кто знает, на что ты ещё способна?».

Я цепляюсь за ступеньку повыше, подаюсь вперёд и на секунду повисаю в воздухе. Лестница выдерживает. Без скрипа, лишь немного кренясь. Я опускаюсь обратно на землю. Привстаю на носочки. Уверенно хватаюсь за самую дальнюю ступеньку, до которой могу дотянуться. Выдыхаю. Подтягиваюсь.

Мои руки слабее, чем я могла предположить. Только на то, чтобы оказаться на первом пролёте, у меня уходит около минуты. Зато потом всё идёт легче, и мне остаётся лишь не смотреть вниз, чтобы не струсить раньше времени.

Ведь это и так неизбежно.

— Коротышка! — кричит кто-то внизу.

Я не оборачиваюсь. Понятно, что это Бен, но, что бы ему от меня не нужно, это явно не стоит мгновенной панической атаки от брошенного вниз взгляда.

— Слава, стой! — второй голос, женский.

Я часто дышу. Цепляюсь крепче за металлические перекладины, как если бы от них зависела моя жизнь.

Чёрт… Она ведь и правда сейчас от них зависит.

— Ты чего удумала? — снова эта девушка.

— Если у тебя депрессия, то тут в паре кварталов есть девятиэтажка. Может, лучше оттуда спрыгнешь? — предлагает Бен. — Всё-таки мозги твои с земли нам потом оттирать!

— Шёл бы ты, Бен! — кричу в ответ.

Стискиваю зубы, возобновляю движение. Мне просто хочется добраться до крыши, чтобы доказать себе… что-то. Конечно, четыре этажа — это не небоскрёб, но, в моём случае, всё, что выше уровня земли хотя бы на метр, уже чёртова карусель.

Последняя ступенька, и вот я на крыше. Ветер тут страшный; моя юбка громко хлопает, развеваясь. Я гляжу на свои ладони. Крупные и мелкие куски ржавчины впились в кожу. Сую руки в карманы куртки, оставляя эту проблему на потом, и медленно направляюсь к противоположному краю крыши.

Машин в такое время суток мало. Все, кто торопился домой после работы, уже давно отдыхают перед телевизором, поэтому случайные путники сейчас скорее исключение, нежели правило.

Я держусь от огораживающего бордюра на достаточном расстоянии, но и так уже смогу увидеть дорогу, если опущу глаза. Вместо этого концентрирую внимание на больших окнах противоположного дома. Кажется, там расположены офисы, и, несмотря на поздний час, я различаю сидящих за компьютерами людей.

— А я говорил, что ты чокнутая, — раздаётся за спиной.

Так близко и неожиданно, что я вздрагиваю. Взгляд случайно падает на дорогу. Кружится голова. Я делаю большой шаг назад.

— Ты пила в том баре? Начало отпускать, и тебе захотелось острых ощущений?

Бен встаёт передо мной. Широкая довольная улыбка в секунду меняется на гримасу непонимания.

— Ты чего такая бледная?

— Я высоты боюсь, — выдавливаю с трудом.

— И именно поэтому ты полезла на крышу? — Бен скептически приподнимает бровь. — В принципе, я не удивлён.

Он трёт ладони друг о друга. Понимаю, что всё дело в шелухе ржавчины. Закончив с этим, Бен разворачивается, подходит к краю и приседает на бордюр.

— А вид-то ничего такой.

— Нормальный.

— Ты что решила, кстати? Остаёшься?

— Если я скажу да, ты скинешь меня с крыши, пока не поздно?

— Вообще-то, я так грязно не работаю.

Бен бросает на меня быстрый взгляд через плечо, я замечаю его ухмылку.

— Ты ведь, на самом деле, не боишься высоты, — говорит он. — Это тебе только так кажется. Типа, самовнушение.

Я качаю головой и скрещиваю руки на груди.

— Не все такие бесстрашные, как ты, Бен.

В ответ мне он лишь хмурит брови. Я думаю, что Бен захочет предложить мне помочь спуститься вниз, ведь любой нормальный человек на его месте именно так бы и поступил, и даже мысленно решаю согласиться, когда Бен вдруг вскакивает на бордюр спиной к четырёхэтажной пропасти и растягивает губы в широкой улыбке.

— Не будь дураком, — говорю я. — В смысле, ещё большим, чем есть на самом деле.

Бен делает совсем небольшой шажок назад, который кажется мне фатальным.

— Бен! — громко восклицаю я.

Но самого Бена это лишь забавляет. Он-то ситуацию контролирует — это я понятия не имею, чего от него ждать.

В ровной армейской стойке Бен разворачивается на пятках ко мне спиной, широко раскидывает руки в стороны и принимается балансировать на одной ноге.

Это всё никак не вписывается в рамки моего терпения.

С абсолютным вакуумом в голове, на ватных от страха ногах, я подлетаю к Бену, хватаю его за куртку и с нечеловеческой, как мне кажется, силой тяну на себя. Бен, размахивая руками как пытающийся удержаться на плаву тонущий, падает с бордюра обратно на крышу.

— Ты чего творишь? — вопит он, аж щёки горят.

Я бью его по козырьку кепки, она слетает с его головы и начинает парить по крыше, подхваченная потоком ветра.

— А ты чего творишь? — переспрашиваю я. — Помереть хочешь?

— Я смерти не боюсь! — прыскает он в ответ.

Эти его слова накладываются на другие, очень похожие, но сказанные с более игривой детской интонацией, и заставляют меня вспомнить то, что я так старательно пытаюсь в себе похоронить вот уже долгие пять лет.

То, из-за чего до встречи с Лией у меня не было друзей.

«Не волнуйся! Я — супермен! Я не боюсь ничего: ни врагов, ни смерти!».

— А стоило бы, — произношу я приглушённо. Голос как из трубы. Прежде чем продолжить, я откашливаюсь. — Хотя бы подумай о тех, кому ты дорог.

— Из таких остался только Марк, и я понятия не имею, жив ли он сам, — Бен старается говорить спокойно, но его выдают эмоции на лице. — Чего мне терять?

— А родители?

Вместо ответа Бен отмахивается.

— Перестань, — продолжаю я. — У тебя вон, целый штаб людей, которым ты не безразличен!

Бен смеётся, и от этого смеха мне холоднее, чем от пробирающего до костей ветра.

— Знаешь, как я их вижу? Добрая половина — незнакомцы, с которыми я за всё время обменялся лишь парой фраз. Все они ненавидят меня, ведь я лучше. Для кураторов я просто очередной подросток, и они не побоятся, в случае чего, запихнуть меня в самое сердце какой-нибудь войны, лишь бы только спасти человечество. Плюс, бывшая девушка и её парень, которые так счастливы, что меня блевать тянет. И только Марк — лучший друг на всём белом свете. Была ещё Тори, но ты в курсе, что от неё не осталось ничего, кроме воспоминаний и мясного фарша.

Я морщусь. Невозможно так говорить об умершем друге. Уж лучше совсем не говорить — именно так я и поступаю.

Поэтому о Кирилле все уже давно позабыли.

Все, кроме меня.

— Ты не прав.

— Не тебе меня судить.

— Не думай, что если я новенькая, то ничего не понимаю. Особенно — по части потерь.

Бен оглядывает меня. Долго. Внимательно. Так обычно рассматривают кого-то, кто действительно смог заинтересовать: прицениваются, просчитывают выгоду, прикидывают потери.

В конце концов, Бен кивает.

— Прости, — вдруг произносит он.

Это меня обезоруживает.

— За что?

— За всё, что сейчас рассказал. Помутнение какое-то. Жаловаться — не моя фишка.

— Дай угадаю: как и любовь, потому что это тоже только для девчонок и слабаков?

— Отношения, — поправляет Бен, будто учесть эту разницу крайне важно. — Любовь забавная. Она как единорог, или аленький цветочек, или пасхальный кролик…

— Намекаешь на то, что её не существует?

— Бинго! А от того, что не существует, обычно меньше всего проблем.

Бен бросается в сторону в попытке догнать свою кепку раньше, чем она упадёт с крыши. Я слежу за ним. Бен всей своей сущностью вызывает во мне противоречивые чувства. С одной стороны, он круглый болван, придурок и неандерталец, и я скорее спрыгну с крыши вниз, чем подружусь с ним. Я никогда ещё не встречала настолько зацикленных на себе людей с огромным комплексом Бога и самолюбием таких размеров, что оно заходит в комнату раньше своего владельца.

Но с другой стороны, всё это настолько абсурдно, что я почти уверена: фальшь, напускное, игра на публику. Он не верит в любовь — значит, однажды ему разбили сердце. Он ненавидит жаловаться — значит, однажды ему плюнули в раскрытую душу.

Бен наконец ловит кепку и водружает её обратно на голову. А я и представить себе не могу, каким терпением придётся запастись, чтобы принять его со всеми заморочками. Как-никак, с завтрашнего дня и на неопределённый срок нам придётся работать вместе и, возможно, даже жить в одном здании.

— Кстати! — вспоминаю я. — Ты должен мне косарь. Я прошла вводный курс и завтра принесу клятву!

— Принимаешь кредитки или чеки? — спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой. Направляюсь в сторону лестницы.

— Веб-мани? Может, возьмёшь консервами? — слышу за спиной приближающиеся шаги.

— Нет, спасибо.

— Ну и ладно.

Бен обгоняет меня, в прыжке разворачивается и оказывается уже на лестнице. Исчезает из виду, едва я успеваю опомниться. Десяток секунд — и между нами как минимум пара пролётов. Точно сказать не могу, потому что на лестницу не смотрю.

Страшно.

— Тебя там парализовало, что ли? — кричит Бен.

И оказывается прав. Ноги и руки действительно не слушаются. Я стою в шаге от лестницы и всё никак не могу собраться. Горло сковывает огненное кольцо, а лёгкие наполняются свинцом.

Я не смогу спуститься. Разве что кубарем.

Слышу скрип железа. Из-за бордюра показываются сначала пальцы, потом предплечья, подтягивающие за собой остальное тело. Наконец и голова Бена.

— Всё настолько плохо, что ли? — спрашивает он, так и замерев. Не знаю, что ему ответить. Качаю головой. — Чем же тебя высота так пугает? В детстве много падала?

Почти угадал. Я закусываю губу, раздумывая. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминала о Кирилле, но говорить о нём вслух — это как выставить напоказ что-то только твоё, что-то очень личное.

— Когда мне было двенадцать, — произношу тихо, всё ещё не уверенная в правильности этого, — у меня и у моего лучшего друга было достаточно необычное хобби: мы лазали по стройкам в попытке найти приключения на свою пятую точку. В один из таких вечеров, Кирилл сорвался вниз. Расстояние было не таким уж и большим, и всё бы, может, обошлось, если бы он не упал на металлические штыри. Последнее, что помню — это его кровь и запрокинутая голова с остекленевшими глазами. С тех пор, высота для меня — табу.

— Мне очень жаль, — произносит Бен. Кряхтя, он забирается обратно на крышу. — Хочешь, откроем портал?

— Ради того, чтобы просто спуститься на этаж вниз?

— У тебя есть другие идеи?

— Я справлюсь, — говорю я.

Бен, похоже, едва ли верит. Он прыскает, отходит в сторону и указывает на лестницу в приглашающем жесте. Я собираю всё то последнее, что нахожу в себе: гордость, принципиальность, остатки храбрости — и делаю первый шаг к краю.

— Как ты вообще сюда забралась?

— Не знаю.

— А зачем?

— Захотела проверить, не стала ли я более бесстрашной после сегодняшнего… Или наоборот, осталась ли я собой. Не знаю. Правда, Бен, не знаю. Я особо не думала в этот момент…

— Что верно, то верно, — отмечает Бен. — Ладно. — Он протягивает мне руку. — Я помогу. А ты простишь мне ту тысячу.

Воспользовался-таки моментом.

— Чёрт с тобой, — отвечаю я и хватаю его за руку.

Не думала, что у Бена в запасе столько терпения. Он не торопит, пока я осторожно перебираюсь со ступеньки на ступеньку, не причитает, когда я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Даже когда остаются лишь последние шесть лестниц (а я считаю их всех, это немного помогает сконцентрироваться), он не уходит, пока я не становлюсь на землю.

— Спасибо, — говорю я, когда чувствую почву под ногами.

До этажа с общими комнатами мы идём молча. Я всё ещё чувствую руку Бена в своей, и это мне не нравится. Чтобы отвлечься, я на ходу вытаскиваю из ладони остатки краски. Уже на месте, когда пора расходиться: Бену налево, а мне — пару шагов прямо и направо, Бен говорит:

— Только давай не будем раскисать? Просто сделаем вид, будто ничего не было. Так и мне, и тебе будет проще.

— Ну ладно.

Бен поджимает губы. Бросает на меня последний взгляд. Кивает. Я прохожу дальше и слышу, как хлопает закрывшаяся дверь.

Бен — странный. У меня уйдут года на то, чтобы его понять. Марк, должно быть, очень его любит, раз терпит такие перемены в настроении и сложный характер. В каком-то смысле, Лия делает то же самое. Она молчит, когда я иронизирую или отвечаю ей сарказмом. Она закрывает глаза на мои выпады. Она никогда не скажет мне, насколько на самом деле я её раздражаю.

Нам с Беном повезло иметь таких друзей. Лие и Марку повезло меньше.

Я захожу в комнату и тут же погружаюсь в темноту. Свет выключен, окна зашторены. Я различаю очертания Ваниного силуэта, лежащего на кровати. Не думаю, что он спит, но всё равно ничего не произношу и стараюсь двигаться максимально тихо. Раздеваюсь, складываю вещи на стул, залезаю под одеяло.

Даже закрываю глаза… Но не могу заснуть ни сразу, ни в первый час, ни в несколько последующих.

Слишком много всего случилось за последние сутки. Наверное, за всю жизнь у меня не наберётся столько равнозначно важных, интересных, странных и опасных событий.

Про убивающую неизвестность и говорить не стоит.

В порядке ли Марк с Сашей? Почему они не выходят на связь? Отыщет ли их Лия? Всю ли правду рассказал Дмитрий?

Смогу ли я справиться? Стану ли я хорошим стражем?

Выживу ли?

Глава 13

Совет прибыл ранним утром и не в полном составе. По словам Лены, общее количество членов в Совете — девять: нечетное, чтобы можно было принимать решения при помощи голосования. Сам состав обновляется редко — только после чьей-то смерти. Такого понятия, как отставка, у них и вовсе нет: если ты однажды удостоился чести стать членом Совета, то, будь добр, сохрани это право за собой до самого конца.

Провести моё посвящение прибыли трое: низкорослая женщина с седыми прядями в пышной копне каштановых волос и выкрашенными в красный губами по имени Моника, Ларион — мужчина с ярко-зелёными глазами и ямочкой на подбородке, и светловолосый Илья, отличительной чертой которого является огромным шрам от ожога, покрывающий шею и часть правой щеки.

Все члены Совета облачены исключительно в чёрное. Одежда — не классика, какую носят Дмитрий и Лидия, и не уличный стиль, какой предпочитает Ольга. На них что-то явно не из нашего мира: рваные плащи, брюки с многочисленными ремнями и креплениями, кофты с высоким горлом, полностью скрывающим шею.

Я вижу членов Совета впервые, когда спускаюсь на завтрак. Молча, они проходят мимо меня, оставляя за собой шлейф из странного земляного запаха. Когда мы на короткое мгновение равняемся, я даже замираю. Совет — не просто стражи. Они лучшие. Мудрейшие. Сильнейшие. Представить сложно, через что они успели пройти за долгое время своей службы, и против каких врагов им пришлось сражаться, чтобы защитить нас — людей в неведении.

— Сколько лет Илье? — спрашиваю я у Виолы.

Именно она по моим описаниям заочно представила мне членов Совета.

— Он ведьмак, — говорит Виола. — А их возраст предсказать сложнее, чем погоду.

— Я слышал, что ему восемьдесят, — отвечает Бен.

Я сижу в комнате «Альфы» — пришла сюда сразу после завтрака. Ваню не видела с самого подъёма, что наводит на мысль о старательном игнорировании меня.

— Ему может быть и сто восемьдесят, — парирует Виола. — И тридцать.

Она вызвалась сделать мне причёску, и хотя я не очень люблю все эти косички, всё же разрешила ей немного «поиграть в парикмахера».

— А твоему Власу сколько лет? — спрашиваю я.

То, что парень Виолы — ведьмак, я запомнила сразу.

— Двадцать один.

— Уверена?

— Ну, паспорт я у него не спрашивала, — раздражённо бурчит она.

Я чувствую резкую боль в затылке и прошу Виолу быть повнимательнее, если она не хочет, чтобы мой скальп остался у неё в руках.

— Извини. И вообще-то, он не мой парень!

— Да, — подтверждает Бен. — Я тоже так говорю всем девчонкам, с которыми сплю. Только вот они, почему-то, обижаются.

— Ты отвратителен! — Я снимаю с себя кроссовок и кидаю в Бена, но промахиваюсь: он успевает исчезнуть за дверью, ведущей в коридор.

А кроссовок с грохотом ударяется об стену.

— Влас правда не мой парень, — говорит Виола извиняющимся тоном. — В смысле, я бы очень хотела, чтобы он им был, но мама с папой не позволят мне встречаться с родственником одного из самых опасных магов.

— Да уж, — киваю я. — С подобной биографией с родителями знакомиться не придёшь.

— Тем более, с моими. Ты бы знала, какие они снобы по части чистоты крови.

— А я уже слышала о Лизе с Рэмом. Печально.

Виола ничего не отвечает. Некоторое время она молча перебирает мои волосы, пропуская между пальцев. Когда заканчивает плести, перевязывает их белой шёлковой лентой.

— Мне так больно смотреть на то, как Рэм мучается, — говорит она, легонько толкая меня в спину, как бы говоря: «Я закончила, можешь вставать с пола».

Я поднимаюсь, отряхиваю зад и сажусь на кровать рядом с ней. Сегодня на мне всё белое, и из-за этого я чувствую себя не в своей тарелке: ни к чему не прислониться, ничего не коснуться — вдруг испачкаюсь раньше посвящения.

Белое — как метафора того, что пока я не принадлежу ни одному из направлений.

— Он любит её?

Виола кивает.

— Очень. Мы же двойняшки, и понимаем друг друга без слов. Рэм всегда был популярен у девчонок из-за своей внешности, но никогда ни с кем не встречался. Девчонки вешались на него, а он… ждал Лизу всё это время. И те два месяца, которые они встречались… — Виола закрывает глаза и улыбается. — Боже, я брата никогда в жизни не видела таким счастливым! Он светился изнутри! Знаешь, ему ведь всё равно на то, что отец Лизы оборотень. И даже если бы ген, передавшийся ей, хоть как-то проявился, он бы всё равно от неё не ушёл.

— То есть, Лиза совсем не оборотень?

— Нет, несмотря на то, что Амадеус — альфа. Можно сказать, что Лиза лишь на 2 процента волк и на 98 процентов человек. Максимум, который она получила — редкие головные боли.

— И ваши родители всё равно против?

— Настолько, что у мамы чуть вена на шее не лопнула, когда Рэм привёл Лизу к нам в гости. С тех пор с предками он не разговаривает, даже все вещи свои перевёз сюда, в штаб. Но с Лизой всё равно не встречается — за неё боится. Мало ли что.

Подобное поведение родителей Виолы и Рэма кажется мне ужасным. Я сразу вспоминаю слова Дмитрия о том, какой непонимающей оказалась моя мама. Но её я могу хоть как-то оправдать гиперопекой над своим любимым и над ребёнком, а тут… И вроде то же самое, но как-то по-другому.

В дверь раздаётся одинокий стук. После Виолиного: «Войдите», она приоткрывается, и в небольшую щель свою голову просовывает Нина.

— Готова? — спрашивает она.

Я встаю.

— Да, — выходит как-то неуверенно. Я повторяю ещё раз: — Да. Готова.

— Отлично, — она широко распахивает дверь и манит меня. — Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Нина ведёт меня в общую гостиную. Возле двери она желает мне удачи и быстро ретируется в неизвестном направлении. Я гляжу на дверную ручку, а у самой в голове мысли вроде: «Если я сейчас сбегу, кто-нибудь это заметит?». Да, я твёрдо решила, что останусь, но ведь и право на крошеное сомнение имею. Такое, в стиле: «Мне ведь, вроде, не хочется умирать раньше двадцати от рук какого-нибудь чупакабры из другого мира!».

Переминаюсь с ноги на ногу, сжимаю в пальцах край белоснежного свитера. В животе неприятное чувство, а овсянка, съеденная на завтрак, так и просится наружу. Облизываю губы. Во рту сухо, как в жаркой пустыне. Круглый ворот свитера душит, я машу ладонью перед лицом, поднимая лёгкий ветерок.

Я ведь совсем не такая сильная, какими являются здешние ребята. Лишь вопрос времени, когда я совершу свою первую ошибку и обреку на провал не только себя, но и тех, с кем придётся работать…

Так, хватит! Я легко бью себя по щекам, хватаюсь за дверную ручку. Выдыхаю. И поворачиваю её.

В общей гостиной темнее, чем я помню. Окна плотно зашторены, но из-за раннего времени свет всё равно проникает в помещение. Если Совет пытался навести таинственную атмосферу, то их план явно провалился.

— Проходи, — говорит мужской голос.

Я поворачиваю голову и замечаю членов Совета. Они стоят возле книжных стеллажей, и, как мне кажется на первый взгляд, вид у них скучающий.

Закрываю за собой дверь и прохожу в центр комнаты. Они молчат, я — подавно. Может, они ждут от меня чего-то?

Чёрт, почему я подробнее не расспросила о процессе посвящения у Виолы?

— Значит, ты дочь Дмитрия? — вдруг спрашивает Моника.

Она первая делает шаг мне навстречу. У Моники приятный голос. Если закрыть глаза, можно представить перед собой голливудскую диву восьмидесятых годов.

— Да, — киваю я.

Моника щурится.

— Ты очень на него похожа.

— Знаю. Мама из меня это сходство всегда хотела ремнём выбить.

Закончив, я издаю нервный смешок. А когда понимаю, что именно сказала, мне хочется убить себя на месте. Пора бы уже запомнить, что стоит держать рот на замке в моменты волнения. Всё равно ничего хорошего из него не вылетает.

— Что с твоим лицом? — Ларион хмурит и без того слишком низко посаженные брови.

— Упала с лестницы.

— Упала с лестницы? — будто не расслышав, переспрашивает Моника.

Я киваю.

— С той, что ведёт в тренировочный зал. Там кто-то что-то пролил, и…

Замолкаю, когда понимаю, что мой ответ всё равно не изменит уже испорченное первое впечатление.

— Дай мне свою руку, — заполняя тишину своим низкий голосом, приказывает Илья. — Нерабочую. В зависимости от того, левша ты или правша.

Он двигается быстро: два шага, и вот расстояние между нами уже минимальное. Я слушаюсь и протягиваю левую руку. Илья хватает меня за предплечье и поворачивает его внутренней стороной к себе. Тут вступает Моника. Едва я вижу, что у неё в руке что-то поблёскивает, как чувствую боль в среднем пальце.

Сильно сжимаю челюсть. Не хватало ещё взвизгнуть, чтобы окончательно довести ситуацию до предела неловкости.

Боль проходит вместе с тем, как Моника капает мне на палец что-то из небольшого флакончика, похожего на тот, в котором хранятся пробные экземпляры духов. Видимо, эта серебристая жидкость и есть эфир, о котором говорил Ваня.

Прямо на глазах эфир смешивается с каплей моей крови, но не стекает по пальцу, а наоборот проникает внутрь. Теперь я не вижу, но чувствую: движение целого роя пчёл под своей кожей.

— Не опускай её, — говорит Илья.

Он больше не держит мою руку. Вместо этого, тянется к поясу, где в чёрном мешочке висит что-то, что я изначально приняла бы за термос. Но этим оказывается странный предмет, напоминающий броню для предплечий. Я даже не удивляюсь, когда Илья раскрывает его и надевает на мою руку.

— Не буду врать, — произносит он, защёлкивая замочек, — ощущения не из приятных.

Второй такой же обод он надевает на своё предплечье. Снова берёт меня за руку, в этот раз чуть выше локтя. Наши ободы соприкасаются по шву. В какой-то момент мне кажется, что они становятся одним целым.

— Ярослава — дочь Дмитрия, рода Романовых, — произносит Илья, представляя меня перед кем-то невидимым. — Сосредоточься. — Он трясёт наши сцепленные руки. — Посмотри мне в глаза.

Глаза у Ильи холодного серого цвета, почти белые. Несмотря на уродливый шрам, я не могу назвать Илью непривлекательным. Черты лица у него правильные, а здоровая кожа — без единого изъяна, вроде мелкого прыщика или морщины. Если Илья — ведьмак, то он наверняка может излечить себя, как Лия излечила мою руку. Но тут, что бы с ним ни случилось, исправить ситуацию не удалось. Может, сама магия в какой-то момент выступила в роли его противника?

— Кем ты решила стать? — голос Ильи вырывает меня из размышлений. — Что ты выбрала, Ярослава?

Я кусаю щёку. Мой выбор — осмысленный ли он? Хорошо я подумала? Все ли «за» и «против» взвесила? Поняла ли, насколько фатальным станет моё решение, в случае провала?

Ответ один: не знаю. И так каждый раз. Вопросы множатся в геометрической прогрессии, а ответов как не бывало. Разве может быть стражем этого мира и спасителем сотни тысяч чужих жизней настолько неуверенный в себе человек?

— Я…

А что, если Бен прав, и страх — это лишь самовнушение, попытка избежать ответственности или оправдать свою слабость?

— Да, я…

Илья недовольно качает головой.

Боже, Слава, скажи хоть что-нибудь, пока тебя отсюда не выгнали!

— Защитники! — восклицаю я слишком громко. — Я выбрала защитников!

Илья едва заметно поворачивает голову назад, на своих коллег. Моника кривит губы в ухмылке, Ларион хмурит брови.

— Хорошо, — произносит Илья. — А теперь слушай внимательно и повторяй за мной. Слово в слово. Это крайне важно.

Я киваю, мол, поняла. Меня не на шутку начинает потряхивать. Могу лишь надеяться на то, что Илья этого не чувствует.

— Клянусь быть верной принципам штаба как своим собственным, — произносит он, предельно чётко выделяя каждое слово.

— Клянусь быть верной принципам штаба как своим собственным.

— Клянусь соблюдать законы и правила штаба, изучить которые станет моей прямой обязанностью.

— Клянусь соблюдать законы и правила штаба, изучить которые станет моей прямой обязанностью.

Клятвы напоминают о маминых попытках привлечь меня к её еженедельным воскресным походам в церковь. Однажды я сказала, что боюсь ступить на порог и самовоспламениться, и она, хоть и обиделась, но тут же бросила эту затею.

— Клянусь защищать тех, кто будет в этом нуждаться, несмотря на цену, которую придётся заплатить.

— Клянусь защищать тех, кто будет в этом нуждаться, несмотря на цену, которую придётся заплатить.

Чувствую жжение под металлическим ободом. С каждым произнесённым словом, оно становится всё сильнее.

— Клянусь сражаться до последней пули, последнего удара, последнего вдоха.

— Клянусь сражаться до последней пули, последнего удара, последнего вдоха.

— Клянусь охранять человеческий мир от других, враждебно настроенных.

— Клянусь охранять человеческий мир от других, враждебно настроенных.

Понимаю, что ещё немного — и мне уже будет не до клятв. Всё перед глазами плывёт настолько, что я почти не различаю стоящих позади Ильи Монику и Лариона.

— Клянусь убивать только тогда, когда не будет другого выхода.

— Клянусь убивать только тогда, когда не будет другого выхода.

— Клянусь быть бесстрашной и самоотверженной, сильной физически и стойкой духовно, совершенствовать свои умения и всегда стремиться быть лучше.

— Клянусь быть бесстрашной и самоотверженной, сильной физически и стойкой духовно, совершенствовать свои умения и всегда стремиться быть лучше.

Начинает зудеть не только предплечье. Это странное ощущение разрядом тока поступает в каждую клеточку тела. Мне хочется разбежаться и удариться головой об стену, лишь бы прекратить всё это.

Глаза закрывать нельзя. Я щурюсь, фокусирую взгляд на лице Ильи.

— Клянусь использовать по назначению доверенную мне силу, эквиваленту которой является чистая магия.

— Клянусь использовать по назначению доверенную мне силу, эквиваленту которой является чистая магия.

— Клянусь именем Авеля — первого стража, чья кровь была пролита за мир, — что стану достойным преемником былой славы своих предков.

— Клянусь именем Авеля — первого стража, чья кровь была пролита за мир, — что стану достойным преемником былой славы своих предков.

И вдруг всё проходит, и вместо боли я ощущаю внезапный подъём сил. Сейчас дайте мне любые горы — и я сверну их одной правой.

— Поздравляю, Ярослава, — произносит Илья.

Он снимает с моего запястья обод. От кисти и до сгиба локтя красным горят символы на неизвестном мне языке.

— Через пару дней они станут почти прозрачными и будут проявляться только при необходимости использовать эхно или при определённом угле освещения, — говорит Ларион.

Он отходит к столику и берёт в руки зелёную мантию с коричневыми капюшоном и оборками по шву вдоль кроя. Сине-чёрная и жёлто-красная остаются одиноко лежать. Ларион передаёт мантию Монике. Она — Илье. Илья, в свою очередь, накидывает мантию мне на плечи и застёгивает маленький крючочек впереди, чтобы она держалась.

— Теперь ты защитник, — произносит Моника.

Интересно, кем были сами члены Совета в своё время?

— Клятва поможет тебе постигать любые азы боя, а также владения оружием, — говорит Илья. — Она поможет улучшить стратегическое и тактическое мышления, подарит тебе необходимую уверенность и стойкость. Будь готова к тому, что теперь ты совершенно другой человек.

Я вглядываюсь в символы. Касаюсь их пальцами.

— Хранители передадут тебе свод законов и правил, его нужно будет проштудировать и запомнить. Важно следовать каждому пункту.

Я киваю, не сводя взгляда с руки. Сжимаю и разжимаю кулак. Интересно, стражи всегда чувствуют эту вибрацию под кожей?

— С этого момента, ты обязана носить только одежду форменного цвета и посещать плановые и внеплановые тренировки в любое время суток.

Правила, правила, правила. Я едва улавливаю слова Ильи. Сейчас меня больше интересует практическая часть; не терпится применить новообретённую силу в деле.

— Эй.

Горячие пальцы поднимают моё лицо за подбородок.

— Может, она и дочка Дмитрия, но ведёт себя как все новички, — произносит Моника. Она подходит к Илье и кладёт ему ладонь на плечо. — Отпусти её уже.

— Но нужно…

— Она, как и все, разберётся по ходу дела. В первый раз, что ли?

Илья закатывает глаза, но отступает. Последние слова, которые я получаю от членов Совета, произносит Ларион:

— Ты можешь не знать всех правил, главное, помни, что это не освобождает тебя от ответственности.

Я выхожу в коридор. На этаже тихо. Во мне бурлит столько энергии и уверенности, что я, не раздумывая, бегу по лестнице на четвёртый этаж. Нам с Ваней нужно во всём разобраться. В конце концов, что самое плохое может произойти? Ну, уйдёт он, хлопнув дверью — что с того? Я ведь не собираюсь заставлять его называть меня своей сестрой!

Мы просто поговорим. Даже в нашей ситуации это не противозаконно.

Но в лаборатории я нахожу Лену, Виолу и других хранителей, познакомиться с которыми ещё не успела. Вани тут нет.

— Слава! — первой меня замечает Виола.

Она взмахивает руками, и добрая половина красной жидкости выплёскивается из пробирки, которую она держала, на белый халат Лены.

— Смотри-ка, на тебе зелёное! Поздравляю! Я бы обняла тебя, но тут, сама понимаешь, — она поднимает пробирки над головой. — Мы, кажется, на пороге открытия! Разве это не круто?

— Я даже не удивлена, — произносит Лена, оглядывая меня. — Если бы ты выбрала что-то другое, это была бы трагедия. — Замолчав, она опускает взгляд на расплывающееся пятно на своём халате и недовольно качает головой. — Прямо как вот это.

— А Ваня где? — спрашиваю я.

— Не видела его с самого утра, — отвечает Виола.

Она-то, может быть, и не видела, а вот Лена… Подозрительно она как-то брови хмурит.

— Он с Беном, — словно прочитав мои мысли, говорит Лена.

— С Беном?

— Да, они… В общем, тебе лучше отыскать их самой. Если расскажут — хорошо. А я больше ничего не скажу.

Вылетаю из лаборатории и бегу вниз. Успеваю достигнуть первого этажа, когда в кармане штанов вибрирует телефон.

— Даня? — отвечаю я, притормаживая и не доходя до металлической лестницы, ведущей в тренировочный зал, пару шагов. — Ты не в школе?

— Нет. А тебе, где бы ты сейчас ни была, лучше вернуться домой.

Голос у него взволнованный. Слышу, как на заднем плане кто-то разговаривает на повышенных тонах.

— В чём дело?

— Утром к нам припёрся какой-то мужик, который, впоследствии, представился маминым бывшим мужем.

— Что?

— Да-да, ты не ослышалась.

— Не Дмитрий, случаем?

— Угадала.

Я едва не роняю телефон.

— И что он сказал?

— Не знаю, — Даня тяжело вздыхает. — Но матушка рвёт и мечет. Они орут друг на друга уже который час. Никогда бы не подумал, что так долго вообще можно о чём-то спорить.

О чём думал Дмитрий? На что рассчитывал? На счастливое воссоединение семейства?

— Эй, коротышка!

Оборачиваюсь. Бен идёт ко мне со стороны внутреннего дворика. На нём полное вооружение: за спиной рюкзак и арбалет, на нагрудной части комбинезона в специальных креплениях красуются кортики. Кожаные перчатки, ветровка. Вместо привычной кепки — камуфляжная бандана, повязанная полоской.

— Защитник, хах? — Бен прыскает в кулак. — Даже не знаю, поздравить или посочувствовать.

— Дань, погоди, — говорю в трубку. Зажимаю динамик ладонью и обращаюсь к Бену: — Лена сказала, что Ваня с тобой.

— Уже нет, — Бен машет себе за спину. — Ваня с Полиной заканчивают со сборами на складе. Мы уходим.

— Куда?

— За Марком и Сашей.

— А что капитан?

Бен пожимает плечами.

— Его весь день нет в штабе. Татьяна сказала, что всё сама ему объяснит.

— И надолго вы?

— Пока не найдём обоих. — Он поправляет лямки рюкзака и язвительно добавляет: — Или ты думала, мы на отдых едем?

Я цокаю языком. Подношу телефон к уху и слышу, как Даня в ожидании меня напевает в трубку какую-то ерунду.

— Ладно, я… — Бен прочищает горло. — Мне нужно забрать кое-что из тренировочного зала, а потом выдвигаться. Удачи тебе, коротышка. Теперь мы с тобой перестанем общаться, ведь я крутой член оперативной команды, а ты просто рядовой страж, так что предлагаю без лишних сантиментов попрощаться уже сейчас.

Он проходит мимо, хлопает меня по плечу.

— Бен! — окликаю его я.

Он оборачивается.

— Я попросила подругу помочь с поиском парней. Ту, что вчера приходила вместе с моим братом. Помнишь?

Бен щурится.

— У меня отвратительная память на лица. Она рыжая?

— Блондинка.

— А-а-а, такая в синем лыжном костюме?

— В лыжном… Боже, Бен, ты издеваешься?

Он хихикает и бегом пускается по ступенькам.

— Я просто хотела попросить, чтобы вы и её забрали оттуда! — кричу ему вслед. — Я не прощу себе, если с ней что-то случится по моей вине!

Шаги прекращаются. Скрипит лестница, я вижу, как шатаются перекладины.

— Ты отправила свою подругу одну в Огненные земли?

— Она ведьма.

— Из местного ковена?

— Нет, из «Белой розы».

— Она хоть раз была там раньше?

— Я… не знаю.

— В таком случае, тебе лучше прикупить что-нибудь чёрное.

— Зачем это?

— Потому что твоя подруга — труп!

Я с силой сжимаю телефон в руке. Едва сдерживаюсь, чтобы не кинуть его в стену.

— Когда найдёте Марка, скажи ему, что нужно забрать Лию. Он точно помнит, как она выглядит, потому что она ему понравилась.

В ответ долгое время ничего не раздаётся. Я выжидаю.

— Хочешь пойти с нами? — вдруг прилетает вопрос, которого я ну совсем не жду.

— Что?

— Ты слышала. Не заставляй меня повторять дважды.

И снова тишина. Спустя некоторое время я почти уверена, что Бен уже где-то в конце зала, собирает свои вещи и совсем меня не слушает. Поэтому не отвечаю, отхожу подальше от лестницы и возвращаюсь к разговору с Даней.

— Что Дмитрию надо?

— О! — выдыхает Даня. — Наконец! А чёрт его знает, я с ним не разговаривал. Даже если бы хотел, мама своим криком не дала бы мне и слова вставить. Ты придёшь?

— Не знаю.

— Ну так думай быстрее, — доносится со стороны лестницы.

Бен поднимается. В его руках меч, которым я пыталась воспользоваться лишь единожды. Он протягивает его мне.

— Разве это не нарушает какой-нибудь закон или правило? — уточняю я.

— Разумеется, — кивает Бен.

И улыбается.

— Алло, приём, Слава! — крик брата в трубке заглушает мои мысли.

— Да, я тут!

— Тогда я повторюсь: в каком это смысле ты не знаешь? Я тут один выслушивать это не собираюсь…

— Тогда иди в школу, Дань! — Сама не понимаю, почему кричу. — Прости, — тут же добавляю я. — Просто тут столько проблем…

— Ну да, новая жизнь. На старого брата уже плевать, да?

— Не смей так говорить, — произношу сквозь зубы.

Бен начинает перебрасывать меч из одной руки в другую.

— Всё с тобой понятно, — бросает Даня.

И тишина. Абонент прервал вызов по причине того, что он — невообразимая истеричка.

— Я полагаю, проблема твоего сомнения устранена? — с этими словами Бен кидает мне меч.

Зря. Все игры с мячом в школе проходят мимо меня не только из-за проблем с пинанием и бросанием, но и, в большинстве своём, из-за проблем с ловлей. Я по привычке зажмуриваюсь, выставляя руки перед собой, чтобы защититься от удара, но… чувствую в своих пальцах шершавую поверхность ножен.

Меч у меня в руках, а я даже не прилагала никаких усилий!

— Это… как? — всё, что могу из себя выдавить.

— Это так, — произносит Бен.

Подходит ближе, закатывает рукав моей мантии и тычет пальцем в моё предплечье.

Клятва.

— Я поймала!

— Я видел.

— Нет, Бен, ты не понимаешь! Я поймала!

— Господи, да на, — он изворачивается и достаёт из бокового кармана рюкзака конфету. — Поздравляю.

— Я тебе что, дрессированная собака? — я морщу нос. Но конфету всё-таки беру и сую в карман. — Шоколадная хоть?

— Я, может, и плохой человек, но не настолько, чтобы угощать людей карамельками.

С этими словами, Бен идёт в сторону выхода во внутренний домик. Видимо поняв, что я за ним не следую, он оборачивается у двери.

— Ну? — его брови ползут вверх.

А у меня в одной руке телефон, в другой — меч. И нужно бы перезвонить Дане, спокойно с ним поговорить, возможно, даже поехать домой и разобраться, чего это Дмитрий себе возомнил, но на другой чаше весов Лия, и я понимаю, что, коснись чего, ребята ни за что не поставят её жизнь в приоритете.

В отличие от меня.

— Слушай, коротышка, я уговаривать не стану.

Я быстро набираю Дане смс, перебрасываю меч за спину.

— И не надо. Только мне бы переодеться.

— Разумеется, — кивает он. — Я бы и сам с тобой никуда не пошёл, пока ты в таком наряде.

На улице Бен отправляет меня к складу, где ещё должны быть Полина с Ваней. Но когда я вхожу, вижу только оставленный включённым свет. Чтобы не терять время, решаю в этот раз сама заняться своим внешним видом. Иду в секцию с вещами защитников, беру первое, что бросается в глаза: камуфляжные штаны на резинке, коричневую майку, ветровку. Выбираю кроссовки полегче, расплетаю косу и собираю волосы в небрежный пучок. Белую одежду осторожно сворачиваю и оставляю на одной из пустых полок вместе с зелёной мантией и старыми кроссовками. Последними зачем-то подхватываю солнцезащитные очки.

Уже на выходе сталкиваюсь с Полиной.

— Эй! Посмотри-ка на себя, какая красавица! — она обнимает меня за плечи. — Поздравляю!

— Спасибо, — я отвечаю улыбкой.

— Бен сказал, что ты отправишься с ними, — добавляет она шёпотом. — Может, не стоит?

Я качаю головой. Лишние сомнения с моей стороны сейчас в лёгкую раскачают эти дурацкие весы, на чашах которых два моих самых дорогих человека.

— А она что тут делает? — как гром среди ясного неба раздаётся Ванин голос.

Он выглядывает из-за Полининой спины.

— Привет, Вань, — я стараюсь вести себя как обычно, но ответа мне не поступает. Мы отходим от склада, туда, где уже стоят Бен с Ниной. Там Ваня повторяет свой вопрос.

— Она с нами, — ему отвечает Бен.

— Итого, четырнадцать, — констатирует Ваня.

— Четырнадцать чего?

— Четырнадцать правил мы собираемся сейчас нарушить.

Бен фыркает и вместо того, чтобы успокоить Ваню, игнорирует его просьбой к Полине принести ещё один рюкзак.

— Защитница! — довольно восклицает Нина, толкая меня в плечо. — Поздравляю!

— Спасибо.

— И я рада, что ты решила пойти с нами.

— Я тоже.

— А я — нет, — вмешивается Ваня, старательно избегая моего взгляда.

Полина возвращается со склада и помогает мне надеть рюкзак, уже на него прицепить ножны. Затем в ход идёт нарукавник. Он защёлкивается на предплечье, как и обод для клятвы, но совершенно не чувствуется. Точнее, чувствуется, но как её часть: как шрам, родинка или татуировка — словно так и должно быть.

Нина показывает, куда нажимать, чтобы включить. Говорит, что дальше я разберусь сама, и что это не сложнее, чем новый мобильник. Их с Беном нарукавники уже давно красуются на предплечьях.

Прощаемся с Полиной и быстро покидаем территорию штаба, пускаясь вниз по небольшому холму. Ныряем за дальний ряд гаражей. Отсюда до моста бежим трусцой.

Впереди всех, разумеется, Бен. Нина старается держаться на одном уровне со мной, но я ещё не тренирована и не могу держать её темп, поэтому вскоре она присоединяется к Бену. Ваня плетётся позади.

Телефон в заднем кармане штанов, куда я сунула его, когда переодевалась, с каждым шагом в сторону моста кажется мне всё тяжелее. Он напоминает мне о разговоре с Даней. Не знаю, правильно ли поступаю. Не уверена, что вообще существует это злополучное «правильно».

К мосту подбегаем спустя минут десять. Бен притормаживает у крайней балки, Нина чуть дальше, проходя по мосту и осматриваясь. Я полностью доверяю им любые дальнейшие действия. Сейчас эти двое единственные, кто точно знают, что делают.

— Ладно, — произносит Бен. Мы подтягиваемся к нему поближе. — Пока мистер Зануда не начал свою лекцию, — Бен кивает на Ваню. Тот надувает губы и демонстративно отворачивается. Но не уходит. — Я быстренько объясню всем, куда именно мы сейчас идём.

Бен встаёт вполоборота и указывает на мост. Я вглядываюсь, даже прищуриваюсь, но ничего не вижу.

— Она прозрачная, — поясняет Бен усталым тоном. — Ты едва увидишь ещё даже если встанешь вот на таком, — он неожиданно выставляет перед моим лицом ладонь, едва не касаясь кончика моего носа, — расстоянии.

— Не правда, — встревает Нина. — Ты же воду видишь, хотя она тоже прозрачная, умник.

— Ларионова! Я, может, коротышку хотел дезинформировать, а ты всё испортила!

— Ага, и с моста под шумок не в том месте скинуть, — Нина качает головой. — Не слушай его, Слав. Я покажу тебе покажу..

— А вы уже это делали?

— Защитникам разрешено посещать другие миры только при наличии приглашения или разрешения местных властей, — вставляет Ваня. — То есть, в основном, исключительно в экстренных ситуациях.

— Не начинай, — морщится Бен.

— Уж лучше послушать Ванину занудную правду, чем соскребать с ушей твою лапшу, — говорит Нина.

— Может, просто сделаем это? — предлагаю я.

Бен приподнимает брови. Я прямо-таки вижу, как в его голове рождается очередная глупая шутка, но Нина опережает его тем, что даёт нехилый подзатыльник.

— Пойдём, — она хватает меня за руку и тянет к краю моста. — Врать не буду, лично я ни разу нигде не была. — Мы останавливаемся за несколько шагов до обрыва. Торчащие металлические штыри наводят на меня ужас. — Видишь? — Нина указывает куда-то пальцем.

Я вытягиваю шею.

— Куда смотреть?

— Где-то ближе к правому краю.

— Тут ничего нет.

— Ты недостаточно стараешься!

Она подталкивает меня в спину, но я не сдвигаюсь с места ни на шаг — только сильнее наклоняюсь вперёд.

И наконец замечаю.

Нина была права — это как смотреть на воду через прозрачный стакан. Лёгкой волной у самого края идёт едва заметное глазу пятно размером около двух метров в ширину и в два раза больше в высоту. Двухмерное нечто, от которого даже с моего места веет чем-то… нечеловеческим.

Я поёживаюсь.

— Ну что, поехали? — спрашивает Бен.

Он разбегается, мчится прямо к краю пропасти. Я с трудом заставляю себя не зажмуриться и вижу, как он исчезает где-то по ту сторону.

— Я что-нибудь почувствую?

— Смотря где приземлишься, — на помощь снова приходит Ваня. Он всё ещё злится на меня — это я вижу по скупому взгляду, которым он меня одаривает. — Из-за того, что призма меняется, порталы каждый раз открываются в новом месте.

Он снимает одну лямку рюкзака.

— У меня есть карта, где отмечены…

— По-моему, сейчас не время, — вмешивается Нина.

С этими словами она повторяет махинации Бена. В этот раз я внимательно слежу за каждым движением и запоминаю, откуда лучше стартовать и куда себя направлять.

— Может, вместе? — предлагаю я.

Не знаю, как насчёт него, но мне и правда так будет легче.

Ваня молча качает головой.

— Ладно. — По крайней мере, я попыталась. — Тогда встретимся на той стороне.

Потираю ладони, мысленно представляю, как прохожу сквозь призму и оказываюсь по ту сторону. Беру для разбега чуть больше пары метров. В последний раз проверяю, удобно ли сидит рюкзак. И когда уже почти срываюсь с места, Ваня выпадает в сторону и перекрывает мне дорогу.

— Стой! — восклицает он. — Не думаю, что смогу… один.

Я киваю, совершенно не меняясь в лице, хотя внутри более чем удовлетворена. Ваня встаёт рядом со мной. Мы переглядываемся. Последнее, что помню, прежде чем темнота поглощает меня — это громкий Ванин крик и его пальцы, пытающиеся поймать мою руку.

Защитница

Глава 1

Я парю в неизвестности. Что-то тёплое и мягкое укутывает меня, закрывает мои глаза, закладывает уши, заставляет раскинуть руки в стороны и лететь. Я — пылинка по сравнению с огромной Вселенной.

Возможно, меня и не существует вовсе.

— Вытаскивай её!

Что-то в груди сильно горит. Успокоение сменяется паникой. Я пытаюсь вдохнуть, но вместо этого извергаю солёную воду изо рта и ноздрей.

Кашляю.

— Вань, ты-то как?

— В порядке…

Открываю глаза. Надо мной серо-розовое небо. Чистое, без единого облачка.

— Она, вроде, живая.

Расплывчатое пятно перекрывает мне небо. Чьи-то мокрые руки касаются лица.

— Даже не удивлена, что ты звучишь расстроено. — Через мгновение пятно превращается в лицо Нины. — Сколько пальцев? — спрашивает она, демонстрируя мне указательный и средний.

— Два, — с трудом выдавливаю я.

Во рту привкус соли, а горло сильно саднит. Снова откашливаюсь.

— А так?

К двум пальцам Нины прибавляется средний палец Бена.

— Пошёл к чёрту.

— Да, — в поле зрения попадает и сам Бен. — Она точно жива.

Нина помогает мне подняться на ноги. Приходится некоторое время крепко за неё держаться, чтобы не упасть.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Портал, — Нина кивает головой себе за спину, — выбросил нас к озеру. Ты подскользнулась, упала, ударилась головой о камни и потеряла сознание.

Я ощупываю затылок, затем смотрю на пальцы. Кровь.

— Кто-нибудь ещё пострадал?

— Нет, только ты такая везучая…

Нина разворачивает меня к себе спиной, рассматривает рану от удара. Нинина одежда полностью сухая, а у Бена намокли только края штанов. Я же насквозь, до последней ниточки, промокла. Одежда ужасно тяжёлая, а что случилось с рюкзаком, сейчас валяющимся на земле, даже думать не хочу. Надеюсь, там нет ничего ценного.

— Всё, что собирается в рюкзак, упаковывается в водонепроницаемый вакуум или в коробки, — говорит Ваня, проследив за моим взглядом. — Нужно обработать твою голову, чтобы не допустить заражения. Местные воды могут быть населены флорой и фауной, опасной для здоровья и жизни человека.

— Нужно было просто под ноги смотреть, — рычу сама на себя.

Стыдно, аж щёки горят. Первая же миссия — и уже такое фиаско на самом старте.

— Моя вина, — подаёт голос Ваня. — После прыжка я на рефлексе дёрнулся вперёд и чуть сам не налетел на камни, но ты успела схватить меня за кофту. Я удержался на ногах, а ты упала.

Ваня снимает свой рюкзак и ставит на землю. Достаёт оттуда серебристую коробку, и когда открывает её, я вижу лекарства, бинты и шприцы.

— Повезло, что вход в озеро неглубокий.

Похоже, благодарить меня за спасение Ваня не собирается.

— Ладно, — киваю и тут же ощущаю неприятную боль в затылке.

Пока Ваня обрабатывает мою рану, Нина смотрит на нарукавнике наше местоположение, а Бен подворачивает мокрые штанины, что-то недовольно бормоча себе под нос. И я думаю, вот она, значит, какая — команда мечты по спасению друзей: неумёха, заучка и два сумасбродных болвана. По уши в неприятностях из-за десятка нарушенных правил и на прицеле у опасности, поджидающей за каждым углом.

— Не больно? — спрашивает Ваня.

— Нет.

Даже недели не прошло, а я уже заработала ушиб запястья, раны на щеке и пробитую голову. Если так и дальше пойдёт, боль станет моим вечным спутником.

— До столицы тридцать пять километров, — объявляет Нина.

— Часов за шесть доберёмся, — говорит Ваня.

— Нам стоило взять с собой кого-нибудь, кто уже бывал в столице, чтобы открыть туда портал, — замечаю я.

— Умничать у нас в команде позволено только Ване, — говорит Бен.

— Но она права, кстати. — Нина дёргает за молнию на Беновом рюкзаке, и несколько коробок и пакетов падают на землю. — Так что уймись.

— С локтя бы тебя вынести, — рычит Бен и наклоняется за своими вещами.

— Кишка тонка.

В итоге, со всеми перепалками и сборами, мы выдвигаемся в путь спустя минут десять. Уже после первой пары километров, я вспоминаю слова Лии касаемо местной температуры и даже радуюсь тому, что моя одежда мокрая — это позволяет мне наслаждаться блаженной прохладой, пока Нина, Бен и Ваня на ходу то снимают с себя что-то, то расстёгивают, то подворачивают.

— Шесть часов, значит, — пыхтит Бен, в очередной раз перехватывая рюкзак, чтобы стянуть с себя последнее, что у него осталось сверху — футболку.

Но почему-то мне кажется, что он совсем и не расстроился появившейся возможности пощеголять голым торсом в мире, где его, этот самый торс, пока никому не посчастливилось увидеть.

— Я предупреждал, чтобы вы одевались полегче, — напоминает Ваня.

— Был выбор между тем, чтобы одеться легко, и тем, чтобы одеться красиво. И, в отличие от вас, у меня есть чувство стиля, которое невозможно просто взять и выключить.

— Зато с мозгами, я погляжу, у тебя такое запросто получается, — ухмыляется Нина. Она вытирает лоб тыльной стороной ладони и подмигивает мне: — А ты как, Слав?

— Прекрасно! — с нескрываемым удовольствием говорю я. — Уже даже не жалею, что свалилась в озеро.

— Видимо, слишком сильно головой ударилась, — бурчит Бен.

Я игнорирую его слова и принимаюсь внимательнее разглядывать местность. Мы идём по грунтовой дороге, вокруг неё — сухая трава, редкие растения, но не зелёного, а тёмно-бордового, почти чёрного цвета. Основная флора — деревянные бесформенные коряги. Солнца не видно, но вместо него есть то большое небесное тело, которое через наладонник показывал нам Марк.

— Это луна? — спрашиваю я у Вани.

Самое логичное предположение, если брать во внимание удивительное сходство с земным спутником.

— Здесь нет луны, — отвечает Ваня. Быстрым движением поправляет очки и добавляет: — Потому что мы не на нашей Земле. А это — местное солнце.

— Получается, оно никогда не светит?

— На самом деле, оно делает это круглые сутки, просто свет у него белый и достаточно слабый. При этом передаваемая температура стабильно высока и никогда не опускается…

— Ниже двадцати градусов, — с умным видом заканчиваю я.

Ваня косо глядит на меня.

— Откуда знаешь?

— Я просто не такая уж и глупая.

Ваня дёргает бровью и уводит взгляд в сторону. Я тоже отворачиваюсь, делая вид, будто одинаковая местность меня интересует больше, чем разговор, который так и не состоялся.

— На карте видно, что через шесть километров будет небольшое поселение, — говорит Нина. Она обгоняет нас, разворачивается лицом и указывает на свой нарукавник. — Сделаем перерыв?

— Согласен! — с энтузиазмом восклицает Бен. — Мне уже жрать охота…

— Мы можем поесть и по дороге, — говорит Ваня. — Останавливаться, когда во времени мы и так ограничены — не лучшая идея.

— Не думаю, что с ребятами случиться что-то за те пятнадцать минут, которые мы потратим на привал, — подключаюсь я.

— Не в этом дело, — Ваня качает головой. — Мы до восьмого числа должны вернуться домой.

— Почему?

— Потому что восьмого призма поменяет своё направление, и портал, перенёсший нас сюда, закроется.

Ноги врастают в землю. Для счёта не требуется много времени: сегодня пятое сентября, а значит у нас только три дня на то, чтобы найти Марка, Сашу, Лию и вернуться домой.

Казалось бы, не страшно — шесть часов на дорогу до столицы, обратно уже можно будет открыть портал, ведь мы знаем, где расположена призма. Но где гарантия, что ребята будут в столице? К тому же, вдруг Лия ещё не успела отыскать Марка и Сашу? Сейчас они могут находится в двух противоположных концах страны!

Без Лии я отсюда не уйду. Бен — без Марка. Интересная у нас выходит ситуация.

— Вы серьёзно? — спрашиваю я. Уже без удивления, поразившего меня сначала, но всё ещё растеряно. — Почему сразу не сказали?

— Хочешь сказать, что тогда не пошла бы? — уточняет Бен.

— Нет, пошла. Просто такое лучше знать заранее.

— Мы успеем, — уверяет меня Нина.

— У нас нет другого выхода, кроме как успеть, — замечает Ваня.

Вот она — разница между слепой уверенностью и пониманием ситуации. Нина с Беном просто делают, рассчитывая на то, что последствия будут не самые страшные. Ваня же знает, какими именно будут последствия, и уже от этого просчитывает каждый свой шаг в попытке их изменить.

Обе эти тактики имеют место быть, и я пока не уверена, какая подходит лично мне. А потому выбираю самую здравую — Ванину. И предлагаю ребятам ускорить шаг, чтобы не тратить время, которое для нас не безгранично, на топтание на месте.

* * *

Шесть километров — это немногим больше часа ходьбы в умеренном темпе. Шесть километров — это ровно двадцать восемь Беновых шуток, пятнадцать Нининых колких замечаний, одиннадцать Ваниных заумных фактов, и бесконечное количество моих собственных тяжёлых вздохов. Ноющая боль в уставших мышцах голени уже почти не чувствуется, да и голова из ватной превратилась в просто бетонную.

Мне уже всё равно. Свались сейчас с неба какой-нибудь метеорит, я едва ли поведу хотя бы бровью.

Температура стабильно держит один и тот же градус. Моя одежда полностью высохла, и теперь я тоже ощущаю жар на коже. Приходится снять когда-то охлаждающую ветровку и повязать её на талии.

— Тебе нужно обработать рану, — напоминает Ваня под истошные вопли Бена, с которым Нина, после очередной глупой шутки, решила разобраться физически.

— Всё нормально.

— Температура, совершенно другой воздух, плюс открытое соприкосновение с чужой для твоего организма водой. Ты могла занести инфекцию…

— Займёмся этим, когда сделаем привал.

Мы достигаем края дороги. Дальше — спуск по холму, который ведёт к низине, где за высоким забором в хаотичном порядке возвышаются двухэтажные дома. Ворота забора распахнуты настежь.

— Нас приглашают войти, — говорит Нина.

Она лезет в рюкзак к Ване и достаёт оттуда бинокль.

— Ловушка или гостеприимство? — спрашивает Ваня.

Нина, смотрящая вниз через бинокль, жмёт плечами.

— Понятия не имею, но никакого движения не засекаю. Секундочку. — Нина что-то переключает на бинокле и снова прикладывает его к лицу. — Мама дорогая…

— Что такое? — нетерпеливо спрашивает Ваня.

Он едва сдерживается, чтобы не нырнуть Нине под руку и глянуть самому.

— Там трупы. Море трупов…

Мы с Беном переглядываемся. На его лице застыла маска, от которой у меня перекручивает внутренности. Сейчас мы с ним об одном думаем, и гадать не надо: найдём ли среди трупов своих друзей?

Я бросаю взгляд на поселение, мысленно проклинаю себя за то, что собираюсь сделать, и первая пускаюсь вниз по склону.

Здесь, на равнине, где стоит едва ли город, скорее, деревушка, природа меняется. Серый грунт остаётся, но к нему прибавляются растения: настоящие, зелёные, некоторые из них — цветы. В воздухе ощущается влага, и даже температура воспринимается по-другому. Я отвязываю ветровку от пояса, на ходу снимаю рюкзак и накидываю куртку на плечи.

Удивительно. Я оглядываюсь на ребят. Склон — не крутой, и едва ли большей протяжённостью, чем двадцать метров, а такая разница в погоде.

— Как местные относятся к стражам? — спрашиваю я у Бена, который первым меня настигает.

Он тоже одевается на ходу.

— Доурина и Дмитрий старые приятели, поэтому нормально, наверное.

Ваня останавливается в паре шагов от нас, чтобы перевести дыхание. Последней спускается Нина, но только лишь потому, что параллельно что-то набирает на нарукавнике.

— А что?

— Просто что мы здесь чужие. От того, как к нам отнесутся, многое зависит.

Бен задумчиво пожёвывает губы. Затем вытаскивает конфету из бокового кармана рюкзака, разворачивает фантик и целиком суёт её в рот.

— Ты слишком много думаешь, — заключает он. — Прямо как хранители.

— Она уже выбрала защитников, смирись, — говорит подошедшая Нина.

У неё в руках складной арбалет, приведённый в состояние полной боевой готовности. Бен касается ножей на переднике своего комбинезона. Ваня, как не владеющий оружием хранитель, просто напрягается. Я проигрываю в голове процесс вытаскивания меча из крепления на рюкзаке.

Повисшую паузу заполняет лишь крик пролетающих мимо птиц. Я провожаю их взглядом: одна — ярко-синяя, с длинным хвостом и одним жёлтым крылом. Другая — почти сливается с небом, если бы не чёрный клюв.

Мы подходим ближе к воротам. С каждым шагом мне всё больше хочется остановиться или даже убежать прочь, пока не поздно. Я пока не готова сражаться. Не готова защищать себя. Я чувствую силу, которая, благодаря клятве, теперь стала моей частью, но всё ещё не знаю, как ей пользоваться.

Дайте в руки ребёнка заряженный пистолет. Как скоро падёт первая случайная жертва, и какова вероятность, что ею не будет сам малыш?

Я — ребёнок. Магия во мне — пистолет. И в этом пистолете сейчас полный магазин. Я держу его в руке, под его тяжестью прогибается спина. Я хочу попробовать выстрелить, но боюсь отдачи и боюсь промаха.

Но больше всего боюсь того, что кто-то другой сможет заставить меня обратить дуло моего пистолета к собственному виску.

Прежде чем окончательно войти в поселение, Ваня просит нас подождать. Он берёт пробу с поверхности ворот, собирает на крошечный белый бумажный квадрат каплю красной жидкости, размещает её на выездной из наладонника пластине. Спустя десять секунд результат высвечивается на дисплее.

— Кровь феникса, — сообщает Ваня.

Нажимает на бок наладонника и вынимает пластину с пробой. Запечатывает её в пластиковый пакет для утилизации, а на её место ставит чистую.

— Сделать привал уже не кажется такой уж хорошей идеей, да? — говорит Бен.

Его горькая усмешка — отражение моих собственных мыслей.

Но чёрт с ним. И мы шагаем за ворота.

Все дома в поселении сделаны из крупного камня, как и извилистые дорожки, петляющие между ними. Что странно, растений тут ещё больше, чем снаружи или на холме, и они не только зелёные, но и красные, оранжевые, жёлтые. В целом, по атмосфере напоминает Старую Европу — ту самую, которую Даня однажды изобразил на своей картине в одном из пейзажей, срисованных с книжки.

Я очень бы хотела восхититься окружением, но Нина, на нашу беду, не соврала — на мощёных тропах, ведущих от одного дома и до другого, лежат бездыханные тела. Я начинаю считать их, но когда дохожу до семи, останавливаюсь из-за нехватки воздуха в лёгких. В какой-то момент я попросту перестаю дышать.

— Что, чёрт возьми, здесь произошло? — произносит Бен.

Вопрос задан без иронии и без надобности кому-то из нас на него ответить.

— Я уже не хочу есть, — говорю я.

— Нужно осмотреться, — игнорируя мои слова, говорит Ваня.

Ни Нина, ни Бен с ним не спорят. Тогда мы делимся на пары и расходимся в противоположные стороны.

— Есть идеи, кто мог это сделать? — спрашиваю я у Вани, когда мы остаёмся наедине.

— К сожалению, нет, — отвечает он.

Чем дальше от ворот мы уходим, тем меньше нам попадается мёртвых. Я старюсь не смотреть на тела, но их присутствие неприятным запахом витает в воздухе даже тогда, когда мы заворачиваем и находим чистую улицу, без крови и следов борьбы.

— Чувствуешь? — Ваня останавливает меня, преграждая путь вытянутой в сторону рукой. — Гарью пахнет.

Я верчусь на месте, но не вижу ничего горящего. И лишь приглядевшись замечаю, что пол в ближайшем к нам доме чёрный не из-за использованных материалов, а из-за того, что от ковра, постеленного на нём, остался лишь уголь.

— Видимо, в этой части поселения тех, кого не убили на улице, пытались поджечь, — говорю я.

— Или выкурить наружу, — предполагает Ваня.

Он, как и я, старается держаться, но в голосе раз за разом проскакивают испуганные нотки.

Мы идём дальше. Поселение окружено забором, а потому, дойдя до противоположного воротам конца и не обнаружив никого живого, мы разворачиваемся и плетёмся обратно. Молчание не тяготит, но я чувствую, что должна о чём-то заговорить. И потому выбираю самую безобидную сейчас тему:

— Ты, может, хочешь узнать что-нибудь о Дане? Задавай любой вопрос, я братца знаю, как облупленного.

Ваня молча и, совершенно не церемонясь, хватает меня за плечо и разворачивает к себе вполоборота.

— Нужно сменить твою повязку.

— Вань…

— Один из признаков заражения: больной начинает нести всякий бессвязный бред.

Лицо у Вани серьёзное. Он явно не шутит. Лучше бы я так и продолжала молчать.

— Хочу ли я знать что-то о своём родном брате-близнеце, которого от меня скрывали в течение всей моей жизни? — Ванины губы растягиваются в недоброй улыбке. — Я так не думаю.

— Почему?

— Потому что я — один. У меня есть только Дмитрий. Ни матери, ни, уж тем более, брата-близнеца! — начал Ваня спокойно, но к концу уже кричит. — Дмитрий… Ты пришла, и я уже не уверен, что нахожусь у него в приоритете!

Его возмущение вперемешку с моим непониманием образуют леденящую душу напряжённость. Хотя, нет. Кожа на руках чувствует настоящий ветер. В этой части поселения, похоже, просто почему-то очень холодно.

— Не надо на меня огрызаться, — говорю спокойно. — Я так же запутана в этой ситуации, как и ты.

— По крайней мере, ты своих настоящих родителей знаешь в лицо.

— Напоминаю: четырнадцать лет я жила с мамой и приёмным братом. Отцом даже не пахло.

— Это не одно и то же. Тебя никто от людей не скрывал, потому что боялся, что однажды ты можешь обратиться. — После объяснения Дмитрия, слова Вани не кажутся мне загадкой. — Укушенные — нестабильны, — продолжает он. — Рождённые себя контролируют, а я… До сих пор не знаю, будет ли ещё хуже, или это, — он резким движением снимает с себя очки, — максимум моей странности.

Ваня стоит передо мной с закрытыми глазами. Я в растерянности.

— Считай до пяти, — говорит он.

— Что?

— Пожалуйста.

Он хмурит брови, и в этом движении столько жалости к самому себе, что у меня щемит сердце. Я считаю:

— Один, два, три…

Ваня кусает щёку. Похоже, эту дурацкую привычку я углядела за Даней, а не наоборот.

— Четыре… Пять.

Ваня открывает глаза. Больше нет радужки карего цвета; теперь вместо него оранжевый огонь. Блестящий. Яркий. Дикий.

Я помню взгляд Алисы — оборотня-лиса, которую встретила на этаже КПЗ. И сейчас, несмотря на внешнее сходство, я сильно ощущаю эту разницу:

между тем, кто родился лисом, и тем, кто стал им по ошибке;

между тем, кто знает, как контролировать силу, и тем, кто её боится.

— Раньше я пытался быть более грубым, потому что не хотел случайно кого-то приворожить, но люди… Они считали безразличие на моём лице особым шармом. — Ваня сжимает очки в кулаке и трясёт ими перед моим лицом. — Я всю жизнь ношу либо их, либо контактные линзы, потому что цвет моих глаз всегда оранжевый. Это специальный сплав стекла, и он помогает мне быть частью общества, но он же и убивает меня… — Ваня замолкает, поджимает губы. Он словно пытается остановить себя, пока не наговорил лишнего. — Излучение. Стекла очков и силикон контактных линз содержат в себе то, что медленно лишает меня зрения. Есть вероятность, что к годам тридцати я ослепну окончательно.

От услышанного у меня неприятно скручивает живот.

— И чья это была идея? — спрашиваю я. — Дмитрия?

— Что? — Ваня качает головой, словно не понимает суть моего вопроса.

Я выхватываю очки из его рук.

— Вот это! Вы же жили в мире, где такое — норма. Или, погоди… Он что, скрывал от тебя штаб, пока ты сам не оказался в писании?

— Конечно, нет! Это было бы глупо, — отвечает Ваня, поглядывая на свои очки. — Я всё знал с самого начала. Я вырос в штабе, потому что у Дмитрия нет своего жилья. Я видел всё: и магию, и оборотней. И о себе знал правду тоже, но… Просто сам не хотел быть каким-то особенным. У меня было два варианта: либо учиться дома и общаться только с ребятами, которые в два раза старше меня, или носить эти дурацкие очки, но ходить в школу и хотя бы внешне казаться обычным.

Ветер завывает мне прямо в ухо. Мы стоим посреди незнакомого поселения, не то, чтобы в чужой стране, но в чужом мире: два человека с разными жизнями, но судьбами, которые, не по нашей воле, крепко связаны. И поэтому, а, возможно, и по причине Ваниного сходства с моим братом Даней, я чувствую потребность помочь ему. Но всё, что могу — сказать, что мне жаль.

— Я бы очень хотела тебе помочь, — произношу я.

— Но ты не можешь. Пожалуйста, верни очки.

Ваня пытается забрать их, но я завожу руку за спину.

— А ребята знают? — интересуюсь я. — Бен, Нина? Лена?

Её имя я специально выделяю паузой. Ребята явно близки. Не знаю, насколько: просто приятели, лучшие друзья, или же кто-то из них тайно в другого влюблён, но что-то особенное в воздухе чувствуется каждый раз, когда эти двое находятся рядом.

— Не все, — чуть погодя, отвечает Ваня. — Только Лена и Рэм.

— Ты очень скрытен.

— Не думаю, что найдутся люди, которые любят рассказывать посторонним о своей болезни.

— Но она спасла тебе жизнь! — теперь моя очередь помочь Ване напрячь память.

— Разве? — с усмешкой уточняет он.

— Даня — астматик, — произношу я. — И вот это — болезнь. Но видел бы ты, с какой гордостью он носит свой ингалятор в кармане брюк!

Я смеюсь, но это совсем не разряжает обстановку. Ваня вытягивает ладонь, настойчиво требуя у меня свои очки.

— Тебе стоит хотя бы попытаться принять себя, — говорю я.

Раньше, чем успеваю вложить очки в его ладонь, в доме рядом с нами раздаётся грохот. Я вздрагиваю, непроизвольно тянусь за мечом… И только по глухому стону Вани понимаю, что произошло.

Очки, упавшие на каменную дорогу, дали трещину.

— Смотри, что ты наделала! — восклицает Ваня.

Он падает на колени и бережно поднимает очки в двух руках.

— Ты слышал? — я выхватываю меч и настораживаюсь. — Какой-то грохот.

Делаю шаг к крыльцу, вглядываюсь в окна, скрытые за занавесками. Кажется, замечаю промелькнувшую тень.

— Ты разбила их, — Ваня продолжает причитать за моей спиной. К нему присоединяется и шебуршание.

Быстро оборачиваюсь. Ваня копошится в своём рюкзаке.

— Тебе лучше помолиться за то, что я всё-таки положил запасную пару.

— Я в Бога не верю, — бросаю я. — Но вот проверить, что там, — добавляю шёпотом, — стоит.

Осторожно приближаюсь к дому, прижимаюсь щекой к двери. Вроде, тишина. Перехватываю меч одной рукой, второй берусь за металлическую ручку. Приоткрываю дверь, заглядываю внутрь. Сразу с порога: справа — кухня, слева — гостиная с камином и небольшим цветастым диваном. Всё в копоти. Кое-что до сих пор искрит от не затухшего огня.

Собрав всю силу воли в кулак, крепко обхватив рукоять меча и выдохнув, я прохожу дальше.

Первый этаж пуст: ни трупов, ни останков, ни живых, поэтому я поднимаюсь по каменным ступенькам на второй. Там две спальни, одна из них детская. Ещё ванная комната, совместная с туалетом. Все вещи похожи на наши: и мебель, и одежда, и различные атрибуты — и всё же есть какое-то отличие. Возможно, в мелочах, вроде необычного орнамента или материалов, из которых сделан тот или иной предмет. Захожу в ванную, упираю меч в стену, включаю воду. Кран тут только один, а вода — лишь холодная. Быстро мою руки, споласкиваю лицо. А когда тянусь за полотенцем, чувствую чью-то крепкую хватку на своём плече.

Секунда — и мне зажимают рот. Я чувствую вкус грязи. Хочу закричать, но получаю удар под рёбра. Перед глазами всё плывёт, но сдаваться я не собираюсь. Соображаю быстро. Ему, — а я понимаю, что это мужчина, когда слышу, как грубо и отрывисто он дышит, — со мной не получится справиться, если я буду сопротивляться. Поднимаю ноги в воздух, перенося вес тела на спину, и отталкиваюсь от края раковины. Вместе с нападающим падаем назад, в коридор, и ему, как я и рассчитывала, намного больнее, чем мне. Он воет, но не выпускает меня, однако ослабляет хватку достаточно для того, чтобы мне чуть спуститься и надавить ему локтем на живот.

— Ах ты сучка! — рычит он, впиваясь ногтями мне в шею.

Я вскрикиваю, за что тут же получаю удар по голове. Вокруг: на сиреневом потолке, на белых стенах — теперь пляшут звёзды. Я собираю в себе последние силы и пытаюсь представить, как можно извернуться, ударить незнакомца в пах, встать и убежать…

Но не успеваю воплотить свой план в жизнь, потому что мужчина внезапно перестаёт со мной бороться. Я выныриваю из его рук. Пошатываясь, встаю на ноги. И вижу, как незнакомая женщина с явным недовольством и брезгливостью на лице вытаскивает из груди моего нападавшего свой нож.

— Падаль, — произносит она грубо. Вытирает кровь с лезвия об обнажённый сгиб своего локтя. — Ненавижу, когда мальчики обижают девочек, считая, что те не дадут сдачи. А они дают, и одним ударом они поражают две цели: их яйца и их самолюбие.

Я рассматриваю лежащего навзничь. Это не человек. У него челюсть слишком сильно выпячена, а глаза неестественно большие и ввалившиеся. Щёки покрыты грубой шерстью, как и руки от плеча и до локтя. Ногти, которые вцепились в моё плечо, оказываются загнутыми вовнутрь желтоватыми когтями. Я касаюсь своей шеи и вляпываюсь во что-то мокрое. Смотрю на пальцы. Кровь вперемешку с зелёной жижей.

— Кто это? — спрашиваю я, делая шаг назад.

— Мне больше интересно, кто ты, — отвечает женщина.

Едва я успеваю моргнуть глазом, как она сокращает расстояние между нами до минимума, толкает меня в стену и прижимает нож к моему горлу.

— На кого работаешь?

— Я… Я…

Что сказать? Кто знает, какое у неё отношение к стражам. Судя по тому, что ни один мускул на её лице не дёрнулся, прежде чем она прибила нападавшее на меня существо, быть её врагом — не лучшая идея.

— Ну? Считать до трёх не буду, прирежу сразу!

— Я страж! — кричу, закатывая рукав ветровки.

Хорошо, что клятва всё ещё видна — мне не нужно прикладывать усилия, чтобы незнакомка поверила моим словам.

Всё — или ничего. Если эта женщина когда-то уже сталкивалась с мне подобными, и исход этой встречи был печален для одной из сторон, то мне крышка.

— Что ж, по крайней мере, ты не врёшь, — говорит женщина. — Вы не опасны, пока вас не трогаешь, но этот ваш Дмитрий… — Она убирает нож. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выдохнуть вслух. — Шкуру бы с него спустить. Знаю как минимум семьдесят шесть существ, кого это невероятно порадует.

Женщина отходит к трупу, опускается на корточки и принимается шарить по его карманам.

— Как тебя зовут? — спрашивает она, не отвлекаясь от своего занятия.

— Слава.

— Не знаю, зачем ты сюда пришла, Слава, но советую вернуться домой, и чем скорее, тем лучше.

Её находки: пара ножей и какие-то кожаные мешочки. Ещё женщина снимает с трупа меховую жилетку.

— Ты тут одна?

— Нет. Мы ищем друзей, они…

— Вероятнее всего, мертвы, — будничным тоном произносит женщина. — Либо в бегах. Смотря что они успели сделать в момент нападения.

Она выпрямляется, суёт найденные сокровища в сумку на поясе, а меховой жилет накидывает сверху на свою рваную футболку.

— Тот парень на входе, ему лучше приложить к затылку холод, — произносит она небрежно. Затем выпрямляется, словно струна, и вдыхает воздух на весь объём лёгких: — Тебе, кстати, тоже. Рана начинает неприятно пахнуть.

Женщина идёт в спальню. Я — за ней. Она рыщет по полкам и шкафам, я просто стою в стороне, внимательно разглядывая её.

— Это ведь не ваш дом, да? — наконец, собравшись с силами, спрашиваю.

— У меня нет дома.

— Что вы тогда здесь делаете?

— Ну, мне же нужно что-то есть.

Она опускается на колени, шарит под кроватью. Вытаскивает оттуда старый чемодан. Открывает его, и я вижу несколько одиноко лежащих потрёпанных тонких фолиантов.

— Кто вы?

— Тебя больше должно волновать то, что в следующий раз, если наши дороги когда-нибудь пересекутся, я уже не отпущу тебя так просто, — бросает она, захлопывая чемодан.

Её внешность напоминает мне о сиренах, но это точно не она. Те — резки, молчаливы, с расчётом на похищение или убийство, но никак не на кражу имущества. Тут что-то другое.

Когда незнакомка кидается к окну, распахивает его настежь и перелезает через подоконник с явным намерением забраться на крышу, я кричу:

— Стойте! — Странно, но она слушается. — Спасибо, что спасли меня.

Женщина коротко кивает. С улицы доносятся знакомые голоса Бена и Нины.

— Меня зовут Магдалена, — произносит она. А прежде, чем окончательно исчезнуть снаружи, добавляет: — Запомни это имя как то, которое ты навряд ли захочешь услышать ещё раз.

Глава 2

Когда спускаюсь на улицу, застаю Бена поднимающим Ваню на ноги. Тот, сильно зажмурившись, трёт затылок и что-то недовольно бормочет.

— Что случилось? — спрашиваю, подходя ближе.

Прикрываю шею, сдвинув капюшон ветровки на одну сторону. Они ведь меня прибьют, если узнают, что я снова поранилась. Или ещё чего хуже — пожалеют, что решили взять с собой.

— Не знаю, — отвечает Ваня. Он выставляет перед собой руки, глаза не открывает. — Я сидел и искал очки в рюкзаке, потом резкая боль — и темнота.

— Он очнулся-то только тогда, когда мы с Беном его окликнули, — подтверждает Нина. Она смотрит на меня с подозрением. — А ты где была в этот момент?

— Я услышала шум в доме и решила проверить.

— Почему вдвоём не пошли? Сказано же было: больше не делиться. — Нина недовольно качает головой. — Было глупо отпускать их одних, — продолжает она, оборачиваясь на Бена.

— Почему на меня-то смотришь? — спрашивает он, всё ещё придерживая Ваню за руку. — Это не моя идея была.

— Да, но это ты сказал, что с коротышкой не пойдёшь, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь, и что пусть она идёт с Ваней, ведь, раз уж они родственники, это их обязанность — терпеть друг друга.

Бен жмёт плечами, вот только едва ли виновато. Я смотрю на Ваню. Похоже, запасные очки он всё-таки не взял. И теперь из-за меня ему придётся открыть глаза.

Какой это уже раз по счёту? Наверное, тысячный. И снова, как и в предыдущие попытки стать наконец хорошим человеком и помочь кому-нибудь, всё заканчивается полным фиаско.

Может стоит вернуться к старому доброму игнорированию проблем: своих — в частности, чужих — по определению?

Поднимаю с земли Ванины очки. Трещина идёт только по одному стеклу, второе осталось целым. Быстро протираю стёкла о край майки и вкладываю очки в Ванину руку. Он надевает их, открывает глаза; один — коричневый, другой, за сломанным стеклом, горит ярко-оранжевым. Я качаю головой, Ваня снова зажмуривается.

— В чём дело? — спрашивает Нина.

Они с Беном, к счастью, ничего не заметили.

— Что-то с его левым глазом, — говорю я. Соображать приходится быстро. — Сильно покраснел. У нас есть с собой какие-нибудь лекарства для этого?

Ваня приоткрывает глаз, тот, который карий.

— Чего?

— Примочка нужна, — поясняю я. — Чтобы снять покраснение. На один глаз.

Ваня, продолжая на меня таращиться, опускается к рюкзаку. Чтобы отвлечь Нину и Бена, мне приходится рассказать им о своём несостоявшемся нападении. Тогда они идут в дом: удостовериться, что монстр мёртв.

— Что ты придумала? — спрашивает Ваня шёпотом.

— Целое стекло ещё работает, а вот от второго уже нет никакого толку. Запасные же ты не нашёл? — Ваня отрицательно качает головой. — Ну вот. А рассказать правду всем, я так понимаю, ты ещё не готов.

Ваня, поняв, к чему я веду, достаёт аптечку. Пока он открывает упаковку с полосками лейкопластыря, беру охлаждающий пакет, раздавливаю ампулу внутри него и прикладываю к Ваниному затылку.

От моего прикосновения он замирает, как вкопанный.

— И да, — говорю я, когда Ваня сам перехватывает пакет поудобнее. — Всё-таки мою голову тоже стоит обработать. Кажется, становится хуже.

— А я говорил, — кивает Ваня.

Когда мы заканчиваем с его глазом, Ваня даёт мне бинтовую салфетку, на которую предварительно наносит пасту зелёного цвета.

— Так остановится процесс заражения, — поясняет он, когда я жалуюсь на раздражающий запах. — И это лучше, чем тот аромат, который сейчас источает твоя рана.

— Я ничего не чувствую.

— Поверь мне, оно и к лучшему.

Первым знать о себе даёт Бен. Он выглядывает из окна, через которое на крышу пробралась Магдалена, и кричит нам:

— Тут ещё один труп, только не феникс! Химера! Мужик какой-то! Ну и рожа у него, я вам скажу!

Мгновение спустя открывается дверь. На пороге — Нина.

— Это ты его грохнула? — спрашивает она у меня.

— Нет.

— Но это он хотел тебя грохнуть?

— Да.

— И всё равно грохнула его не ты?

— Ага.

Нина подходит ко мне, несколько секунд смотрит точно в глаза, будто проверяет, правду ли я сказала. Затем оборачивается на дом:

— Бен?

Тишину сотрясает топот. Из оставленной открытой двери видно, как Бен бегом спускается по лестнице.

— Там, это, — выходит наружу, останавливается и складывает указательные пальцы так, что получается крест, — кажись, Магдалена была. У химеры в груди крестовая дыра.

— Это её фирменная отметка, что ли? — интересуюсь я.

— Вроде того. Кинжал просто у неё особенный: четырёхгранный стилет. Последний в своём роде. У него в сплаве столько всего намешано, что если я начну перечислять, мы тут до заката сидеть будем.

— И где она такой достала?

— Украла у Дмитрия.

— Что? Как?

— Да прямо из-под носа! — восклицает Бен. — Вот смехотища-то, — говорит он, опустив взгляд на засовывающего свои вещи обратно в рюкзак Ваню. — Капитан и его сын — одноглазый пират.

— Ага, обхохочешься, — ворчит Ваня в ответ.

Он швыряет в Бена охлаждающим пакетом. Тот успевает уклониться, и пакет летит в болото под мостом.

— Успокойтесь оба, — устало просит Нина.

Я слежу за Ваней. В его рюкзаке все вещи не только плотно загерметизированы и разделены по назначению, но ещё и подписаны. Замечаю откатившийся в сторону красный рулон и поднимаю его с земли, чтобы передать Ване.

— Это что, мусорные пакеты? — спрашиваю я. — Зачем?

— На всякий случай, — отвечает Ваня.

— Ты ещё много чего найдёшь в рюкзаке, — говорит Нина. — Он потому-то и такой тяжёлый, что туда складывается всё самое необходимое, плюс ещё ерунда «на всякий случай», вроде этих пакетов или швейного набора.

— Я посмотрю на тебя, когда вдруг понадобится в экстренном порядке зашить рану, а под рукой будет всё, кроме иголок и ниток! — возмущённо произносит Ваня.

— Но зачем он каждому из нас? Лежал бы у тебя, и дело с концом!

— А если мы разделимся? Об этом ты не подумала?

— Да я всё равно не умею зашивать эти чёртовы раны!

— Вот поэтому я предварительно выложил свой швейный набор и заменил его на ещё один пакет конфет, — с довольной улыбкой сообщает Бен.

Похоже, это радует только его одного. Ванин же глаз расширяется, а щёки краснеют от возмущения.

— Без меня вы помрёте, — шипит Ваня, вставая. Тычет пальцем в каждого, даже в меня. — Все вы. Серьёзно. Вам стоит беречь меня. Пылинки сдувать. На руках носить, если придётся.

Бен хохочет, не воспринимая слова Вани всерьёз. Между ними снова начинается перепалка, переходящая в рукоприкладство.

Хочу разнять их, когда Нина хватает меня за локоть и слегка встряхивает.

— Как думаешь, почему она тебя отпустила?

— В смысле? — недоумеваю я.

— Из-за Магдалены артефакты Единства, находящиеся в Старом мосте со времён подписания пакта, были переданы в другие миры на временное хранение до тех пор, пока Дмитрий не усовершенствует систему охраны нашего хранилища. Магдалена настолько жадная до наживы, что лишилась ноги, но пробралась туда и достала этот стилет. А тут она мало того, что спасла твою шкуру, так ещё и рюкзак не тронула. Это странно.

— Возможно, у неё была цель получше, нежели походный рюкзак, набитый всякой ерундой, — отвечаю я. — Да и она предупредила, что в следующий раз себе такого не позволит.

Нина кивает, надеюсь, удовлетворённая таким ответом.

— Ты извини, — говорит Нина. — Просто я немного на взводе из-за всего происходящего.

— А кто нет?

— Да уж, — Нина оборачивается на парней.

Те уже успокоились и теперь стоят на крохотном мостике, перекинутом через речку, и что-то разглядывают вдалеке.

— Даже хорошо, что Магдалена была там, когда на тебя напала химера. Они могут быть очень опасны. Славно, что ты цела.

— Это точно, — подтверждаю я, а сама, поправляя капюшон, незаметно провожу пальцами по шее и стираю все следы ранения о внутреннюю сторону ветровки. — Кстати, кто они? Жители ещё одного мира?

— Эй! — кричит Бен, не давая Нине шанса ответить мне. — Вам нужно это видеть!

Он машет рукой до тех пор, пока мы с Ниной не равняемся с ними. Объект, который вызвал у Бена такую реакцию, заметен сразу. Над следующим после моста домом идёт дождь.

Точнее, только над ним.

— Дайте угадаю, — говорю я. — Магия.

— В яблочко, — подтверждает Бен.

Переходим через мост, обходим дом и оказываемся со стороны чёрного входа. Тут, похоже, когда-то был небольшой садик. Теперь же одни лужи и сплошная грязь.

— Ни у кого случайно в рюкзаке не завалялось пары резиновых сапог? — спрашивает Бен.

Нина бьёт его кулаком в плечо. Прежде чем он отвечает ей, она шипит, приложив указательный палец к губам. Нам стоило быть тише ещё на том берегу, до всех перепалок и споров. Теперь я уже не уверена, что мы до сих пор не замечены. Но ребята продолжают на это рассчитывать, а я не хочу всё портить, поэтому молчу.

И только тихо мокну. По крайней мере, в этот раз достаётся не мне одной.

Крайнее к двери окошко оказывается распахнутым настежь. Светло-голубые занавески разлетаются во все стороны от поднимаемого дождём ветра и даже умудряются ударить по лицу Ваню, который встаёт рядом с окном.

Прижимаюсь спиной к каменной стене. Прислушиваюсь. Внутри кто-то общается между собой, и голоса определённо принадлежат девушкам. Они говорят приглушённо, и тут два варианта: либо они поняли, что мы караулим их снаружи, либо это их слепая мера предосторожности.

Возможно, по округе бродит ещё кто-то?

Бен отцепляет от рюкзака арбалет. Раньше, чем он достаёт стрелы, Нина хватает его за кисть.

— Погоди, — произносит она.

Беглая улыбка на мгновение растягивает её губы.

— Что? — спрашивает Ваня.

— Кажется, я знаю, кто это.

Она уже не прячется, выпрямляясь во весь рост. Зачем-то распускает волосы, собранные в хвост, и быстро взбивает их у корней. Мы с парнями переглядываемся. Не я одна удивлена резкой смене настроения у Нины.

Она подходит к двери и стучится раньше, чем мы соображаем. Голоса стихают.

— Открывайте, — громко произносит Нина.

— Кто это? — доносится в ответ.

— Вы же уже знаете, кто.

Не сразу, и всё-таки металлическая дверь со скрипом распахивается. Но на пороге никого нет.

— Ты чего тут делаешь? — вопрос из дома звучит уже далеко не полушёпотом.

— Это так ты встречаешь старую подругу? — ухмыляется Нина.

— Подругу? Ты себя ни с кем не спутала?

Нина рукой показывает нам, что можно выходить. Мы собираемся за её спиной, и я вижу в доме двух девушек: миловидные блондинки, вполне похожие на обычных людей. И они бы наверняка не вызвали во мне никакой бурной реакции, если бы одна из них не контролировала с помощью лёгких движений кистью сковороду, парящую в воздухе, и они не были бы идентичными близняшками.

— Мне казалось, мы расстались друзьями, — говорит Нина, проходя в дом.

Она снимает рюкзак и куртку и кидает их на диван в гостиной зоне. Сама же присаживается на табурет. Скрещивает руки на груди, осматривает блондинок. На одной из них, той, у которой волосы чуть ярче отливают золотом, её взгляд задерживается немногим дольше.

— Хватит на меня так смотреть, — говорит она.

Дёргает сестру за рукав, и та прекращает свои манипуляции со сковородой. Кухонный атрибут падает аккурат на пол, поднимая звон при соприкосновении с каменным покрытием.

— А я знаю, кто это, — шепчет Бен. Он закусывает палец в попытке скрыть коварную улыбку. — Черкасовы. Та, что с говорит с Ниной — Соня. Вторую звать Лиза.

— Между Ниной и Соней что-то было? — спрашиваю я.

— Ага.

— И что же произошло?

— Она не сказала мне, что является защитником, — за Бена отвечает Соня.

Следуя примеру Нины, мы тоже проходим в дом, закрывая за собой дверь и оставляя дождь снаружи. Повисает пауза, наполненная электрическим напряжением.

— Ты была со мной в той же мере честна, — наконец говорит Нина. — Скрывая тот факт, что училась в Академии.

— Да что в этом такого-то?!

Соня вскидывает руки над головой, словно хочет получить ответ на свой вопрос откуда-то с небес. Затем касается щёк, проводит пальцами по шее, разминая мышцы. Я понимаю: снова вернуться к обсуждению этой темы Соня явно была не готова.

— Слав? — внезапно, кажется, для всех присутствующих, Нина зовёт меня.

— А? — я немного растеряна.

— Как бы ты назвала людей, которые без лишних проблем поступают на бюджет в лучший универ страны, там сдают все сессии на «отлично» и заканчивают учёбу с красным дипломом?

Вопрос ставит врасплох ещё больше, чем сам факт её ко мне обращения. Не до конца понимая, какого именно ответа от меня ждёт Нина, я выдаю первое, что приходит в голову:

— Гении?

— Именно! — Нина щёлкает пальцами. Переводит взгляд на Соню. — Чёртовы, мать его, гении! Ты девять лет училась в Академии! — Нина выплёвывает предложения с уверенностью, что они больно ударят по оппоненту. — Ты жила среди сильнейших магов ныне живущих поколений и всех существующих ковенов!

Соня фыркает. Я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке и уже почти решаю предложить Ване и Бену перейти в гостиную, когда Соня, опережая меня, произносит на выдохе:

— И что ты хотела? Чтобы на первом свидании между описанием моей любимой книги и рецензией на последний просмотренный фильм, я сказала: «О, и, кстати: я квалифицированная ведьма, закончившая Академию экстерном и даже преподававшая в ней же последние два года»?

— Да! — Нина хлопает в ладоши. — Так было бы идеально!

Соня выпячивает челюсть, Нина улыбается одними губами.

Но её глаза.

Знаю этот взгляд. Сожаление. Не о сказанном сейчас, а о сделанном когда-то давно.

— Вы не виделись чуть меньше полугода, — произносит Лиза, второй близнец. — Раньше встречали друг друга объятьями, а теперь, того и гляди, в глотки вцепитесь. — Она наклоняется, поднимает сковородку. — Простите за это, просто мы не ждали гостей.

— Вы сами-то какими здесь судьбами? — спрашивает Бен.

— Мы приехали навестить друга.

— Да, а застали гору трупов.

— И от Нейта ни следа…

— Остаётся только надеяться, что он успел сбежать, когда всё началось.

Едва замолкает Лиза, как начинает говорить Соня, и наоборот. За этим интересно наблюдать. Я сразу вспоминаю о Дане. Мы с ним близки, и, в какой-то мере, возможно, даже ближе, чем, считается, относятся друг к другу сводные брат и сестра. И всё же такие фокусы нам недоступны.

Видимо, кровная связь сильнее любой ментальной.

— Мы тоже пришли сюда не просто так. — Нина встаёт со стула. — Наши ребята пропали. Они отправились в столицу и не вернулись в срок.

— Как и моя подруга, — я выхожу вперёд. — Она тоже ведьма. Лия Вебер. Возможно, вы её знаете?

Соня и Лиза переглядываются.

— Мы с другими ведьмами и ведьмаками мало общаемся, — отвечает Лиза.

Я киваю головой, поджимаю губы. Шансы найти Лию живой с каждым новым часом, с каждым услышанным от других словом и с каждым принятым нами решением всё ближе стремятся к нулю.

Не хочу думать о том, что уже в эту секунду она может делать свой последний вздох.

— Вы здесь видели кого-нибудь живого? — спрашивает Ваня.

Соня отрицательно качает головой.

— А вот нам повезло больше, — говорю я. Быстро касаюсь шеи. — Кстати, может мне кто-нибудь уже объяснить, кто такие химеры и почему у вас всех так вытягиваются лица, когда о них заходит разговор?

Ребята переглядываются. Короткую паузу нарушает Соня:

— Давайте присядем, — она кивает на диван в гостиной. — Перекусим и заодно обменяемся имеющейся информацией.

На том и сходимся. Выбираем из припасов, что собраны в рюкзаке, крекеры, конфеты, плавленный сыр и фруктовый джем — то, что не нужно готовить. Соня ставит в кухне чайник. За ней, под предлогом помощи, идёт Нина, а я, Бен, Ваня и Лиза размещаемся на диване и принесённых табуретах.

— Это Ваня, — представляет Бен. Видимо, сам он знаком с сёстрами не только со слов Нины. — А это коротышка.

— Меня зовут Слава.

— Лиза, — кивком отвечает блондинка. Её взгляд останавливается на Ванином лице. — Что с тобой случилось? Тебе, может, помочь с этим? Дело пяти секунд.

Прежде чем ответить, Ваня быстро сверкает взглядом в мою сторону.

— Нет, спасибо. Это для меня вроде как урок.

— Какой?

— Не доверять всем подряд свои тайны.

Приличный такой удар под дых. От возмущения я открываю рот, но ничего не говорю, лишь набираю в лёгкие побольше воздуха. Часть меня понимает, что это заслужено, но другая, та, которой я не очень горжусь, напоминает: я предотвратила его падение в озеро, подставив под удар собственную голову! Как ему вообще совесть позволяет так говорить?

Соня приносит чайник и поднос с кружками, и мы принимаемся за еду. Я почти не ощущаю вкуса крекеров, отличаю лишь только солоноватость одного от сыра и сладость другого от яблочного джема. У Бена зато такой проблемы вообще нет, и спустя пару минут, как мы начали пить чай в тишине, он откидывается на спинку дивана, сжимая в кулаке пустую упаковку от крекеров.

Ваня, так и не притронувшись к еде и лишь сжимая в пальцах кружку с дымящимся чаем, начинает:

— История химер корнями уходит в то время, когда Старый мост ещё не был таким большим городом, назывался Дубровом и был разделён на Центральную часть и Правобережье, обе из которых были заселены, с той только разницей, что вторая часть была отдана гостям из соседствующих миров. Там был создан прототип колонии со специальными условиями, которые позволяли представителям других видов чувствовать себя как дома. Чтобы обычные люди не могли попасть на Правобережье, стражами была организована круглосуточная охрана моста. Так они и пришедших через призму фиксировали, и особо любопытных, желающих знать, что же там за мостом от них скрывают, отгоняли.

Никто и подумать не мог, что угроза придёт не извне, а от собрата, рождённого, как и все после создания стражей, чтобы защищать союзничество, а не способствовать его разрушению.

Внук Авеля, первого стража, в честь которого было названо писание, с помощью науки и магии много лет проводил опыты над представителями других миров. В основном, он занимался пересадкой: тканей, органов, конечностей. Христоф брал за основу оборотней как самый физически сильный и развитый вид и создавал из них химер. До сих пор неизвестно точное число жертв его экспериментов, но, говорят, химер, выпущенных создателем на свободу после того, как Авель обо всём узнал и пришёл за своим внуком, было больше полусотни. Именно из-за них первому стражу пришлось отрезать от основной части города ту, что находилась за мостом, где Христоф и держал их в заточении на ферме, принадлежащей его семье. А сами опыты производил в подвале аптеки, хозяйкой которой была к тому времени уже почившая Мария, его мать.

Ваня замолкает, чтобы отхлебнуть из кружки. Я чувствую боль в ноге и понимаю, что до того погрузилась в рассказ Вани, что не заметила, как вцепилась себе ногтями в колено.

— Авель эвакуировал оставшихся в живых жителей Правобережья и навёл на землю смертельную магию. Поэтому сейчас там только и стоят, что сгнившие остатки деревянных домов и старые каменные постройки. Ни деревьев, ни животных, ни каких-либо других форм жизни там нет и больше быть не может.

— Но зачем Христоф создавал их? — спрашиваю я, едва Ваня снова делает паузу.

— Теорий существует много: кто-то винит жажду до власти, кто-то списывает всё на психологическую травму, кто-то даже называет Христофа мессией, чьим предназначением было создание новой эволюционной ступени. Лично я считаю, что какими ни были его истинные причины, они не могут быть смягчающим обстоятельством к тому преступлению против природы, человечности и морали, которое Христоф совершил.

Я до последнего не знаю, как мне реагировать на полученную информацию. Спрашивая о химерах, я ну никак не рассчитывала получить историю о сумасшедшем учёном и чём-то, что по последствиям напоминает геноцид.

— Несмотря на то, что записи обо всех экспериментах Христофа были изъяты и спрятаны в штабной библиотеке, история увидела немало случаев подражания, — продолжает Ваня. Сейчас он буравит взглядом содержимое своей кружки. — Даже наше поколение стражей уже сталкивалось с химерами.

— Ага, около полугода назад, — присоединяется Нина. — Правда, та химера была в таком ужасном состоянии, что умерла задолго до того, как мы её нашли.

— Значит, вы думаете, что это очередной подражатель? — спрашиваю я. — Тогда уверенно вам заявляю, что в этот раз, кем бы он ни был, в своих экспериментах он добился успеха. Химера, напавшая на меня, невероятно сильная и совсем не выглядела больной.

Едва я замолкаю, над домом раздаётся раскат грома. Вздрагивают все присутствующие, даже Бен, который от неожиданности ещё и пропускает пару ругательств.

— Что это было? — спрашиваю я, и мой голос звучит испуганно.

— Это наша вина, — отвечает Соня. — Когда мы нервничаем, такое часто случается.

— Когда эти двое, — Лиза указывает на сестру и Нину, — расстались, у нас в квартире спальню снегом заносило недели две.

Нина вопросительно приподнимает бровь. Затем внезапно встаёт, хватает куртку и рюкзак и говорит:

— Нам пора выдвигаться. Не знаю, как вы, а я всё ещё планирую найти своих друзей живыми.

* * *

Я оборачиваюсь глянуть на поселение, когда его уже почти не различить на горизонте: небольшая чёрная точка на фоне всё того же розово-серого пейзажа. Глаза уже привыкли к подобным краскам, и теперь они не кажутся чем-то красивым или необычным. В какой-то момент я даже ловлю себя на мысли, что очень хочется сморгнуть эту серость, как пыль, попавшую в глаза.

— Может, стоило попросить их о помощи? — говорю я. — Силы Сони и Лизы нам могли бы пригодиться.

— Слишком рискованно, — отвечает Нина.

Она обратно подвязывает волосы, в этот раз сооружая на макушке неаккуратный пучок.

— Но мы-то туда идём.

— А у нас работа такая, — отвечает Бен, демонстрируя мне ровный ряд белоснежных зубов.

Не думаю, что эта улыбка искренняя. Я бы больше поверила, если бы он вытащил из рюкзака гранату, выдернул чеку и со словами: «Всё прекрасно!» уронил бы её себе под ноги.

Хорошо, что индивидуальный комплект не предусматривает такого типа оружие.

Или я чего-то не знаю?

С мыслью о том, что во время следующего привала нужно обязательно проверить содержимое рюкзака, я догоняю ребят, которые успели уйти немного вперёд. А затем, нарушая шаг, вдруг падаю навзничь, подкошенная под колени мощным ударом чего-то невидимого. Бен распластался в полуметре от меня, и если я вытяну руку, то смогу коснуться его согнутого локтя. Чуть впереди — Нина и Ваня. Ваня свалился на бок, а Нина, идущая в момент удара спиной вперёд, лежит плашмя на животе, как и я, только головой мне навстречу.

— Что за чёрт? — Нина трёт лоб, поднимает на меня глаза.

У неё меж бровей кроваво-грязная ссадина.

— Ветер? — предполагает Ваня.

Кряхтя, он переворачивается на спину. Из-за мешающего рюкзака, ему приходится сразу же поднять корпус.

— Я уж было подумал, что меня подстрелили, — подаёт голос Бен.

Они все шевелятся, так или иначе пытаются подняться. Я же, как ни пытаюсь, не могу пошевелить и мизинцем.

Паника. Меня начинает трясти.

— Ребя-я-я-ят? — зову я.

Просто повезло, что я упала под таким углом, что мне видны все: и Бен, и Нина, и Ваня. Поэтому, когда они не отвечают мне, в равной степени удивлённо и испуганно глядя на что-то, что мы ранее оставили позади, я не принимаю это на свой счёт.

— Вы видите…

— Да, Бен, — обрывает парня Нина. — Видим. Вань, это…

— Ага, — Ваня кивает. — Оно пропало.

Эти трое стоят с такими лицами, что горечь у меня во рту превращается в настоящую желчь.

Первым на меня внимание обращает Бен. Он что-то говорит, но я ничего не слышу. Перед глазами пляшут чёрные пятна.

Это смерть? Я умираю? Почему я умираю, чёрт подери?

— Ахр-р-рг, — всё, что у меня получается сказать.

Мне даже моргать удаётся с трудом. В глаза попадает песок, и к полной беспомощности прибавляется ещё и ужасное жжение.

Единственное, что пока работает нормально — мой мозг. Поэтому я пытаюсь придумать способ, чтобы отвлечься, пока чувствую, как меня переворачивают на спину, касаются лица и шеи, что-то проверяя. Все мысли о смерти, так или иначе, приводят меня к Кириллу. Раньше я часто представляла, каким он мог бы вырасти, если бы не тот случай. Наверняка высоким и широкоплечим, спасибо плаванию с шести лет. Возможно, наконец коротко подстриг бы свои рыжие волосы, которые в двенадцать лет у него касались плеч.

И взгляд… Хотелось верить, что его глаза блестели бы всё тем же ярким огнём заразительного безумия.

«Не бойся, я не упаду», — говорил Кирилл. — «Мама уверена, у Бога на меня имеются грандиозные планы!».

А спустя пару дней я, зажимая рот ладонью, чтобы не привлечь своим криком охраняющую стройку дворнягу, смотрела на то, как медленно растекается кровь под проткнутым железным штырём телом моего лучшего на свете друга.

— Что… ней…? — Я снова частично слышу.

Отрывки, которые мне едва удаётся составить в слова. Кажется, это Нина.

— Пыта…нять…

Ваня. Точно он.

— Та химер…как…то… необыч…?

Я вспоминаю первый день рождения, проведённый без Кирилла. Это был худший праздник в мире: я проплакала весь день до него и ещё пару после. Чувствовала такую дикую пустоту, несмотря на то, что рядом были и мама, и Даня, что хотелось вернуться на чёртову стройку и спрыгнуть, лишь бы только снова его увидеть.

Хорошо, что мне хватило ума вовремя одуматься.

— Каж….иняя…овь…

Происходящее навевает на мысли о сонном параличе: мгновениях после пробуждения, когда уже не спишь, но почему-то всё ещё не можешь пошевелиться. А значит, нужно ждать. Рано или поздно, и то, что бы сейчас со мной не творилось, пройдёт.

Нужно просто успокоиться.

И когда я понимаю это, сердце начинает биться уже не так отчаянно. Мне удаётся плотно закрыть глаза и провалиться в пустоту.

Первым и единственным, кто тут же врывается в мой сон, становится Кирилл. Старше, чем я его помню, и всё же я узнаю его по движениям, по манере запускать пальцы в волосы и по голосу, когда он мягко произносит:

— Дыши глубже, Рось. Ты будешь в порядке.

Глава 3

Я с трудом открываю слипшиеся веки. Каменный потолок. Кладка крупнее, чем была в доме, где мы встретили Соню и Лизу. Справа от меня окно без занавесок, из него льётся серебристый свет. Поворачиваю голову налево. В кресле, что у дальней стены, сидит кто-то, кого я не знаю. Парень… Или даже мужчина. Тёмные волосы. Нахмуренный лоб, из-за чего меж бровей пролегают складки. Он едва ли спит, скорее, дремлет — это я понимаю по шевелящимся губам и пальцам, судорожно перебирающим что-то в воздухе.

Стараясь не разбудить незнакомца, осторожно привстаю на локтях. Касаюсь шеи и натыкаюсь на повязку в том месте, где меня поцарапала химера. Скидываю с себя покрывало, опускаю ноги с кровати. Кроссовок моих тут нет, поэтому на холодный пол приходится ступить в носках. Едва выпрямляюсь, как меня откидывает обратно на кровать. Несколько секунд пытаюсь восстановить координацию, но всё вокруг продолжает кружиться.

Прикрываю глаза, считаю до трёх. А когда открываю, в комнате кроме меня и незнакомца уже есть Лиса. Но она не такая, какой я её запомнила. Глаза — красные, и они не вспыхивают лишь на мгновение, чтобы потом снова стать карими, — они такие постоянно. На Лисе разлетающийся сарафан, открывающий руки, и я вижу на смугловатой коже узоры. Это не краска — это такой пигмент. Как витилиго, только красного цвета.

Передо мной сейчас настоящий феникс во всей своей природной красе.

— Ты в сознании! — выдыхает Лиса. Толкает в плечо спящего мужчину. Он мигом распахивает глаза. — Ты должен был следить за нашей гостьей, а не спать, Лукас!

Я слышала это имя раньше. Пытаюсь вспомнить.

— Я устал, — честно, даже не пытаясь придумать оправдание, говорит Лукас.

У него приятный голос. Я смотрю на него, на Лису, и всё понимаю, когда замечаю явное внешнее сходство: цвет волос, форма лица, взгляд — серьёзный, в какой-то степени приземлённый, несмотря на красный огонь радужки, напоминающий автомобильную фару.

— Все устали, — отвечает Лиса. — После всего, что произошло за последние сутки, на свою усталость не жалуются только мёртвые. А ты как себя чувствуешь, Слава?

Ответить с первого раза мне мешает неприятная сухость во рту. Я захожусь в кашле.

— Лукас, принеси воды, — не глядя на брата, произносит Лиса.

Скрипит кресло, когда Лукас встаёт. На нём льняной костюм: свободные штаны и рубашка без молнии или пуговиц. Замечаю края похожих кожных узоров на его шее и предплечьях. За дверью Лукас исчезает буквально на пару мгновений, а возвращается уже со стаканом и с Ваней, маячащим за спиной.

— Привет, — говорит Ваня.

Лукас протягивает стакан воды Лисе, и уже она передаёт его мне. Жадно пью.

— Привет, — произношу, едва оторвавшись от стакана.

— Ты как себя чувствуешь? — Ваня мнётся на месте, и я не понимаю, с каким желанием он борется.

У него в руках, заведённых за спину, что-то круглое и железное.

— Голова кружится.

— Это реакция на лекарства. Тебя ещё может тошнить, поэтому я принёс… Вот.

Железным предметом в его руках оказывается тазик.

— Спасибо, — отвечаю я. Ваня, не дождавшись того, что я возьму таз, ставит его мне в ноги. — Что произошло? Сколько времени я была без сознания?

— Шестнадцать часов. Химера, напавшая на тебя, оцарапала шею и занесла в кровь яд ореады. Не знаю, как ты этого не заметила сразу.

Я пожимаю плечами, мол, и правда странно.

— Яд имеет парализующее свойство. Если бы мы не прервали его действие, в конце концов он бы полностью поразил твой мозг, и ты бы умерла.

Смотрю на Ваню, который, вроде, не шутит, и не могу подобрать нужных слов. Думала, что покажусь слабой, если признаюсь ребятам в ранении, а в итоге выставила себя самоубийцей.

— И снова: спасибо, — произношу я.

Знаю, что Ваня этого не любит — столько раз уже замечала, как он избегает физических контактов с друзьями, что уж говорить обо мне. И всё-таки встаю и обнимаю его.

— Ладно, — отвечает Ваня.

Он не обнимает меня в ответ, но и оттолкнуть не пытается. Просто стоит и ждёт. Думаю, и это можно расценить как успех.

— Вообще-то, он не один заслужил обнимашки, — доносится знакомый голос. Отпускаю Ваню и вижу Нину, стоящую в дверях. — Это мы с Беном тащили твоё тело на этих дурацких складных носилках, ручки которых натёрли мне мозоли, пока не наткнулись на караван Доурины.

Нина демонстрирует свою ладонь, на которой и правда есть небольшое красное пятно. Иду и заключаю девушку в объятия. В отличие от Вани, она не брезгует обнять меня в ответ.

— Я рада, что ты в порядке, — произносит Нина. Отстраняется и держит меня на вытянутых руках. — Только больше так не делай, поняла?

— Поняла.

— Ну и славно! — Неужели, она и правда обо мне беспокоилась? — Клянусь, после того, как мы тебя с собой взяли, и так висим на волоске. — Нина проходит дальше и плюхается на кровать, на которой я очнулась. — Помрёшь, и нас капитан вслед за тобой на тот свет отправит!

Так вот в чём дело. А я-то было подумала, что эти люди могут хоть на мгновение искренне за меня переживать.

— Могу я глянуть твою шею? — спрашивает Ваня. Я киваю. Морщу нос, когда он отлепляет полоски пластыря. — Фуф! Всё нормально. И выглядит не так уж и паршиво… Правда, шов кривоват. Но для первого раза неплохо!

Он хлопком крепит повязку обратно.

— Для первого раза? — переспрашиваю я.

— Новость дня, — говорит Нина. — Мистер «Вы все без меня помрёте» на самом деле ничего не умеет.

— Умею, — настаивает Ваня, но без прошлой уверенности. — Ну, то есть, я же читал! Тренироваться мне не давали, у нас ведь только миротворцы подобной практикой занимаются, но это не значит, что я ни на что не годен!

Я беспокойно прижимаю ладонь к повязке. Чувствуется пульсация, но, скорее всего, это лишь мои нервы. Чтобы отвлечься, обращаю внимание на Лису… Но взгляд сам соскальзывает на Лукаса. Он стоит позади всех, у выхода из комнаты. Во всей его позе: вес, перекинутый на одну ногу, руки, сцепленные перед собой, опущенная голова — мне видится ощущение неприкаянности. Он не там, где хотел бы находиться. И его можно понять. Если бы меня заставили сидеть и смотреть за какой-то коматозницей, лишая себя сна, я бы тоже была недовольна.

— Шестнадцать часов, — вдруг вспоминаю я. — То есть, мы уже в столице?

— Почти, — отвечает Ваня.

Нина встаёт с кровати. Лицо у неё в мгновение становится каменным.

— Тебе нужно это видеть, — говорит она.

Мы выходим из комнаты и оказываемся в узком коридоре. Прямо — другая дверь, но мы поворачиваем направо. Несколько шагов, и новое разветвление. Тут — налево, причём почти сразу — новый поворот. Большая комната, напоминающая гостиную. Напротив горящего камина на полу расположились четверо фениксов. Когда мы заходим, они тут же замолкают.

— Здравствуйте, — говорю я. Но моё приветствие остаётся без ответа.

Нина ведёт нас к другой двери, и когда открывает её, в лицо бьёт порыв горячего ветра.

Мы на балконе.

— Сутки здесь длятся тридцать шесть часов, — говорит Нина. — И сейчас уже ближе к ночи, но всё равно светло.

Без указаний сразу понимаю, на что смотреть. Похоже, мы располагаемся сейчас в горах, так как на город, простирающийся вдали, я смотрю свысока. Дома там тоже каменные, только двухэтажные и длинные. Среди домов есть один особо выделяющийся. Он напоминает замок со своими полукруглыми корпусами и шпилями. В целом — красиво. На фоне кирпично-жёлтого песка, извилистых узлов грунтовой дороги, идущей от самого горизонта, и розово-серого неба с его невероятным серебряным солнцем город кажется мне сказочным пристанищем, где за каждой дверью — тайна, а за каждым углом — магия.

Жаль, что всё это портит чёрный густой дым и разруха, да такая, словно смерч прошёл.

— Это столица? — спрашиваю я.

— Наш дом, — говорит Лиса. — Теперь уйдут месяцы на то, чтобы восстановить его. — Она тяжело вздыхает. — И годы, чтобы убедить жителей вернуться обратно.

— Но что случилось?

— На следующий день после дня рождения Лукаса, нас атаковали, — произносит Лиса в горечью в голосе. — Я лично видела этих существ, и не знаю, из какого мира они прибыли. У каждого из них были силы, присущи сразу нескольким видам… Позже, конечно, твои друзья сказали мне, кто они такие… Но в момент нападения мы были просто в ужасе, потому что проигрывали по силе, особенно без матери, которая в этот же день, но часом ранее забрала с собой наших воинов и отправилась в другое поселение, где происходило то же самое.

Лиса смотрит на свой город с нескрываемой тоской.

— Когда мама вернулась, было принято решение собрать выживших и бежать в горы.

— И никто за вами не последовал?

— Нет, потому что, кажется… — Лиса хмурится. — Когда они добрались до нашего дома, они вломились в каждую комнату, перерыли все полки и шкафы. Искали что-то.

— Есть идеи, что?

В ответ мне Лиса лишь жмёт плечами, не сводя взгляда с горизонта.

Я слежу за дымом, исчезающим в серых облаках. Теперь в голове остался только один ещё не заданный вопрос, произнести который вслух пока не позволяет совесть. Я не имею права беспокоиться о единице, когда прямо перед носом страдают сотни. Хотя и отрицать бессмысленно — за сохранность Лии я бы эти сотни собственноручно положила на лопатки, чего бы мне это не стоило.

— Кстати, помнишь, как нас всех подкосило перед тем, как ты вырубилась? — спрашивает меня Нина. Она поворачивается спиной к пейзажу, кладёт локти на каменный выступ балкона. — Так вот, что бы это ни было, оно уничтожило поселение, которое мы покинули.

Серебристый свет солнца отражается в глазах Нины слезами, которые не смеют показываться на публике.

— В смысле? — непонимающе уточняю я.

— Это была ударная волна от взрыва, которая дошла до нас лишь остаточным импульсом — поясняет Ваня, до этого молчавший. — Настоящая удача, что мы были уже на приличном расстоянии.

— Когда вы говорите «Уничтожило поселение», вы имеете в виду…?

— Что там и камня на камне не осталось. Пустота. Грунт и песок, как и везде.

— Но как же…

— Надеюсь, они успели выбраться оттуда раньше, чем всё произошло, — на выдохе произносит Нина.

Её слова становятся последними, будто проводят черту после всего, что было сказано. Теперь каждый хочет хотя бы минуту просто подумать — по крайней мере, я уж точно.

Первой балкон покидает Лиса. Чуть погодя, хлопнув меня по спине, Нина. Ваня следует за ней без промедления. Я остаюсь одна, и все мысли возвращаются к Лие.

— Стойте! — окликаю я, выглядывая в гостиную. Нина с Ваней замирают, едва не исчезнув за поворотом в коридоре. — Вы нашли их? Лию? Марка и Сашу?

— Да, — кивает Нина. — Они в соседнем доме. В том, у которого оконные рамы выкрашены в жёлтый.

И только на улице в поисках нужного дома я, прокручивая слова Нины, вспоминаю, как холоден был её голос, когда она указала мне верный маршрут.

Я спросила, нашли ли они ребят, но не уточнила, живыми ли.

Неприятное ощущение разливается по всему телу. Чтобы сосредоточиться и найти нужный дом, мне требуются лишние полминуты. А внутрь я влетаю уже едва ли беспокоясь, что тут есть хозяева, которые сыты по горло незваными гостями. Но меня встречают неожиданно тепло. Худая женщина с ёжиком из волос цвета спелой клубники провожает меня на второй этаж своего дома, оставляет у закрытой двери и велит быть тише, потому что многие здесь накануне пережили тяжёлые часы.

Я благодарю её коротким кивком и улыбкой. Жду, пока она исчезнет на лестнице, и только тогда открываю дверь.

Даже не успеваю опомниться, как сбоку мелькает чья-то светлая макушка.

— Слава, Боже!

Лия налетает на меня с объятиями. Запах гари, витающий лёгкой дымкой во всём доме, перебивается стойким ароматом лаванды — именно так пахнет любимый шампунь подруги.

Я обнимаю её крепко, на максимум своих возможностей. Закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, какого это было — думать, что больше никогда её не увижу.

Паршиво.

— Ты очнулась! Когда Нина и остальные пришли, они сказали, что ты без сознания, но на все мои вопросы «Почему?» и «Что случилось?» отвечали лишь молчанием! — Лия отстраняется, чтобы заглянуть в мои глаза. — Я думала, ты умираешь!

На прекрасном, когда-то идеальном лице подруги красуются ссадины. Такое зрелище снова расшатывает мой едва окрепший мир, напоминая о том, насколько сильно всё изменилось.

— Я тоже так думала, — говорю я.

Лия снова заключает меня в объятья.

Я оглядываю помещение. Комната небольшая, но каким-то чудом хозяйке удалось разместить тут десять пострадавших к ряду. Койки расстелены на полу, и это явно нельзя назвать «всеми удобствами», но, думаю, в данной ситуации присутствующие здесь просто радуются тому факту, что остались живы.

Я вижу Сашу. Наши взгляды пересекаются, и он улыбается мне — как тогда, в первый день нашей встречи, только сейчас у Саши, прямо как у Вани, функционирует лишь один глаз: второй, левый, заплыл в здоровенном фиолетовом синяке.

Я без промедления улыбаюсь Саше в ответ.

На соседней с ним койке лежит Марк. Он — единственный, кто без сознания. Рядом с ним на полу, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к стене, сидит Бен.

— Что с ним? — спрашиваю я.

Выбираюсь из объятий Лии и подхожу к Марку. Опускаюсь на колени.

— В детстве головой вниз часто роняли, — бормочет Бен. Он оглядывает моё лицо, останавливает свой взгляд на повязке на моей шее. — Хорошо, что ты очнулась — на одну проблему меньше.

— Он меня спас, — говорит Лия.

Она присаживается рядом со мной, осторожно касается руки Марка.

— Как это?

— Я нашла их почти сразу. То есть, искать-то особо и не пришлось: я связалась с приятелем папы, который сейчас проживает в Огненных землях, попросила его встретить меня у призмы и докинуть до столицы. Прибыв на место, мы застали сражение: местные против… чудовищ. Вэл предложил уехать в его поселение, пока здесь всё не уляжется, но я отказалась… Потому что должна была проверить столицу. Знала, что если не сделаю этого, то не смогу врать тебе, глядя в глаза, о том, что перерыла всю страну в поисках Марка и Саши!

Лия резко разворачивается на меня всем корпусом. В её глазах стоят слёзы.

— Мой ковен, они ведь не воины, — продолжает она, и я отчётливо слышу в голосе попытку оправдать себя. Но что такого она могла сделать? — Всё, на что хватило моей смелости — это на короткие мгновения сделать себя невидимой. Когда бумага догорела, мне оставалось лишь маневрировать между сражающимися и уворачиваться от оружия и огня. Так я добралась до замка Доурины и не прогадала — Саша и Марк были там, помогали раненым. Марк узнал меня и оказался очень обеспокоен тем, что я пришла. Он просил уйти и спрятаться, но я осталась, чтобы помочь. Всего пергамента в моей книге должно было хватить для того, чтобы сделать замок неуязвимой крепостью хотя бы на двадцать минут. Это помогло бы нам выиграть время… Но я не успела. Химеры нашли нас и… — Лия смотрит на свои ладони. — Всё произошло так быстро… Взрыв, затем огонь… Повсюду. И я…

Лия прикладывает ладонь ко рту, громко всхлипывает. Наклоняется вперёд и упирается лбом мне в ключицу. Я обнимаю её за плечи, а сама смотрю на Бена.

— Саша сказал, Марк оттолкнул её в сторону, когда со стены рухнула деревянная балка, охваченная огнём, — говорит Бен. — Наверное, в его тупой кудрявой башке это должен был быть подвиг, после которого эти двое уехали бы в закат на белой лошади.

Лия поднимает на меня красные от слёз глаза.

— Что он имеет в виду?

— Ты понравилась Марку, — произношу я. — Он даже хотел пригласить тебя на свидание под предлогом вернуть перчатки.

Новая информация делает с её лицом что-то мне до этого момента незнакомое. Лия морщит нос и лоб, кривит губы, крепко зажмуривается. Я прижимаю её к себе. В какой-то степени, это помогает мне самой продолжать держать себя в руках.

В горле стоит ком. Я откашливаюсь и спрашиваю:

— Насколько всё плохо?

Бен молча приподнимает простынь, которой укрыт Марк. В нос ударяет тошнотворный запах горелой плоти и какой-то травы. Из одежды на Марке одни только штаны. Всё остальное тело, от пояса и до шеи, включая руки, покрыто влажными, пропитавшимися кровью и, видимо, лечебной смесью, тряпками.

— Всё, что под ними — мясо, — бесцветно произносит Бен. — На руках ожоги слабее, весь основной удар пришёлся на грудь и живот. Ещё сломана пара рёбер. Хочешь посмотреть?

— Нет! — восклицаю я.

Лия в моих руках перестаёт дрожать. Я отпускаю её, она выпрямляется и снова смотрит на Марка.

— Всё отдала бы за то, чтобы помочь ему, — тихо произносит она.

Я провожу ладонями по лицу, заодно надавливая пальцами на глаза, стирая застывшие слёзы.

— Погоди, — вспоминаю я. — Ты же вылечила мою руку! Воспользуйся книгой!

— Она осталась в замке.

— Наши сумки тоже там, — подаёт голос Саша.

— Это моя вина, — вздыхает Лия.

Из последних сил держится, чтобы снова не разреветься.

— Нет, — резко говорю я и кладу руку ей на плечо. Не хочу, чтобы она рыла могилу в собственной голове. — Ты тут не при чём.

Зато вот тот, на ком действительно всё повязано, наверняка едва ли испытывает муки совести.

* * *

Темнеть начало только через час, и его мы провели с Марком. Оказалось, что он не без сознания — его специально накачали слоновьим количеством снотворного, чтобы не очнулся от болевого шока. Как ни стараюсь, не могу представить, что он будет чувствовать, когда это всё-таки случится. Вся боль, которая досталась мне за последние дни: рука, щека, затылок, шея, приумноженная на тысячу, будет казаться комариным укусом по сравнению с ожогами такого масштаба.

Лиса заходит за нами, чтобы пригласить на ужин. Временную столовую соображают в том же доме, где размещена часть раненых, но на первом этаже. Пока Ваня, Саша и Лиса помогают «клубничной» женщине накрывать на огромный стол, составленный из четырёх обычных, я забираюсь на диван с ногами и думаю о Марке.

Беда пришла, откуда не ждали. Самый миролюбивый из нас оказался самым самоотверженным.

— Эй. — Ко мне подсаживается Лия. У неё на лице откуда-то взялись свежие пластыри. Она касается бинтов на моей шее. — Тебе тоже стоит сделать перевязку.

— Ерунда.

Тарелок, стаканов и приборов на столе бесчисленное количество. Не знаю, как мы все здесь поместимся. Разве что если только кто-то уйдёт есть на кухню.

— Что у Вани с глазом? — шепчет мне на ухо Лия.

— Раздражение.

— Бен сказал что-то про глазной герпес.

— Ты больше его слушай.

Лия у меня под боком хмыкает. Смотрю на неё и почти чувствую облегчение. В конце концов, она жива — я свою миссию выполнила.

— Ты была когда-нибудь здесь раньше? — спрашиваю я.

— Моя мать любит природу Огненных земель, поэтому заставляет нас с отцом ездить сюда каждые весенние каникулы. Одному братцу повезло — он в Академии учится.

— Стоп. У тебя есть брат?

— Да-а-а, — протягивает Лия. — Младший. Ему одиннадцать.

— Как зовут?

— Лео.

— Лео и Лия? — у меня вырывается непроизвольный смешок. — Без обид, но с фантазией у твоих предков совсем плохо.

Лия толкает меня локтем в бок и смеётся. Пожалуй, чуть громче и чуть дольше, чем нужно было.

— Леопольд и Лионелла, если быть точнее, — произносит она, успокоившись.

— Как скажешь, — говорю я. — Я рада, что ты в порядке.

Лия кивает, поджав губы. Значит, вот какая у нас теперь жизнь? Вот, что нам теперь придётся делать двадцать четыре на семь? Балансировать на грани жизни и смерти? Залечивать раны? Смотреть, как те, кто этого не заслужил, умирают? Винить себя за то, что не смогли их спасти?

Я так глубоко погружаюсь в свои мысли, что не замечаю, как в комнате что-то меняется. С небес на землю меня возвращает звук бьющегося стекла. Вздрагиваю, осматриваюсь вокруг. В комнате стало намного больше народа. С противоположной стороны от Лии рядом со мной разместилась Лиса. Она даже уже успела наполнить свою тарелку едой, правда ещё её не тронула. Поворачиваю голову в сторону её взгляда и вижу мальчишку на пару лет младше нас. Он растеряно заглядывает присутствующим в лица, пытаясь найти того, кто ему поможет.

— Зоул, я же просила не торопиться, — мягко говорит кто-то.

Хозяйка голоса входит в поле моего зрения лишь через мгновение. Знаю, кто это, хоть мы и не знакомы лично. У женщины длинные красные волосы и ярко-алые глаза, подведённые чёрным карандашом.

— Кажется, я успела познакомиться не со всеми гостями, — говорит она, наклоняясь к полу, но при этом не сводя с меня взгляд.

На полу, в ногах мальчишки, растекается тёмная лужа, в которой лежат тонкие хрустальные осколки. Доурина касается пролитой жидкости кончиками пальцев, и над ней поднимается пар. Я понимаю — она испаряет её. Нагревает, как Лиса нагревала мою руку, чтобы унять боль.

— Убери это, — говорит она мальчишке, имея в виду стёкла. Когда снова бросает взгляд на меня, я непроизвольно встаю. — В этом нет необходимости, — улыбается Доурина. — Стражам мы всегда рады. Тем более, ваши друзья, оказавшиеся здесь так не вовремя, не побоялись остаться и помочь нам.

Я опускаюсь обратно на диван.

— Слава, верно? — Киваю. — Шиго говорила о тебе. — Доурина присаживается на стул за противоположным краем стола. — Но, конечно, больше самого Дмитрия о тебе никто не говорил. Дети всегда были его любимой темой.

Мне нужно что-то сказать в ответ, но в голову не приходит ничего дельного, и я говорю:

— У вас у самой отличная выросла дочь.

Доурина легко улыбается. Чувствую толчок в бок со стороны Лисы.

— С остальными моими детьми ты знакома?

Качаю головой.

— Это Зоул, — Доурина оборачивается через плечо на мальчишку, старательно выискивающего осколки на полу. — Самый младший. Лана, — она кивает на девушку, сидящую между Лукасом и Сашей. Пока она похожа на Доурину больше всех: тот же цвет волос, острый нос со вздёрнутым кончиком и брови дугой. — Рядом с ней Лукас, мой старший сын.

Услышав своё имя, Лукас поднимает на мать усталый взгляд.

— С Шиго ты знакома.

Я считаю: Зоул, Лукас, Лана, Шиго. Могу поклясться, их должно быть пятеро.

— Ещё была дочь Агнэт, но накануне она трагически погибла.

— Мне очень жаль, — говорю я.

— Ничего. Она всё равно всегда будет с нами.

Это наверняка не метафора того, что ушедший жив, пока мы о нём помним. Это о том, что после смерти в своём первом облике, фениксы становятся бессмертными птицами, испокон веков сопровождающими свой род.

— Здорово, наверное, когда близкие умирают не по-настоящему, — выдыхаю, едва ли осознавая, что именно говорю.

— В вечной жизни тоже есть свои минусы, — отвечает Доурина. Похоже, если кого-то и могли смутить мои слова, то точно не её. — Ею, как минимум, нужно уметь распоряжаться правильно.

Я согласно киваю и, дабы закончить разговор, тянусь к еде. Не знаю, что именно беру; какое-то пюре то ли из фасоли, то ли из чего-то, что растёт только в Огненных землях. На вкус съедобно — и ладно.

Оставшуюся часть ужина мы проводим практически в тишине. Фениксы говорят лишь когда Доурина обращается к кому-либо напрямую. А у нас с ребятами попросту нет тем, которые можно было бы обсудить перед чужими.

* * *

Ночевать нам стелют в комнате, где я пришла в себя. Здесь только одна двуспальная кровать, поэтому ещё четыре койко-места собирают на полу из матрасов, одеял и диванных подушек.

Благодаря вовремя поставленным ножницам в игре «камень, ножницы, бумага», мне выпадает место на кровати. Вместе с собой я беру Лию. Нине, Бену, Саше и Ване везёт меньше. Хотя, что-то мне подсказывает, что Бен и вовсе сегодня не сомкнёт глаз. И мои предположения подтверждаются, когда он, едва Лиса уходит за дополнительными подушками и полотенцами, выскальзывает за дверь.

— Боже, — выдыхает Нина, откидываясь на постеленное одеяло. — Это жесть. — Она успевает схватить меня за ногу, когда я прохожу мимо. — Зря мы тебя с собой взяли.

— Да-да, знаю — Дмитрий будет в гневе, — фыркаю в ответ.

— Не в этом дело. Просто для новичка такое — перебор.

Я трясу ногой, пока Нина её не отпускает.

— Я догадывалась, что жизнь стражей не очень похожа на каникулы в Вегасе.

— А жаль… Хотя, мне нельзя играть — я меры не знаю. — Нина поднимает корпус, обхватывает колени руками. — Что мы будем делать?

Чувствую, как за спиной ворочается Лия, и оборачиваюсь на неё через плечо. Как далёк этот образ от шика и блеска, присущего исключительно Лие Вебер — девчонке высшего класса! Да, её участие в сражении едва ли заняло больше пары часов, и всё же ей не удаётся скрыть от меня перемену во взгляде, равную, как минимум, году ужасных мучений.

— Завтра последний день, — продолжает Нина, не дождавшись ответной реакции. — Седьмое сентября по нашему календарю. Пока Марк в таком состоянии, его нельзя будет переносить через портал.

— В смысле?

— Он слишком слаб, а призма — вещь нестабильная, — отвечает Ваня.

Он уже приготовился спать. Лежит ко мне лицом, подобрав руки под одну щёку и зажав одеяло между ног.

— Какая привереда, эта ваша призма, — говорю я.

Заваливаюсь на спину. Смотрю на тот же потолок, который увидела, когда очнулась.

— Это как полёт на самолёте, — продолжает Ваня. — В межмировом пространстве критически низкая концентрация кислорода. За ту секунду, что ты перешагиваешь его, может случиться…

Я перестаю слушать. Марк и призма в данный момент несовместимы — вот всё, что важно знать. Без лишних объяснений и информации, которая едва ли поможет ситуации. Слова Нины меня беспокоят больше. Завтра уже седьмое. Я умудрилась проваляться без сознания всё то драгоценное время, которое мы планировали потратить с пользой. Конечно, Марка с Сашей мы всё-таки нашли, и всё равно во рту неприятным послевкусием остаётся вся неправильность произошедшего. Марк и Саша — миротворцы. Никакого боя для них; тыл — максимум. Причём тот, который находится за десятком пуленепробиваемых, огнеупорных и к прочему виду оружия стойких стен.

Особенно Марк. Боже, Марк! Тощий, хрупкий. Один из добрейших людей из всех, с кем я когда-либо была знакома. Он спас Лию, хотя едва её знает. И из-за этого чуть не погиб. Но зачем? Неужели какая-то мимолётная симпатия могла бы его на это толкнуть?

Марк был готов умереть, лишь бы только сохранить целым милое личико?

— Почему Марк сделал это? — спрашиваю я в потолок. — Пожертвовал собой, не раздумывая?

— Я же говорила, — начинает Нина, но я перебиваю:

— Невероятно влюбчив, я помню. И всё же, неужели этого достаточно?

— Ты что, не рада, что я осталась жива? — спрашивает Лия, толкая меня в спину.

— Не в этом дело…

— Дело в том, что он, как и мы все, принёс клятву, — подаёт голос Саша. Он лежит дальше всех от меня, закинув ноги на кресло. — И, несмотря на отличия между клятвами направлений, в них есть и общая константа.

— «Клянусь защищать тех, кто будет нуждаться в моей защите, несмотря на цену, которую придётся заплатить», — цитирует Ваня.

— Я думала, это часть защитников…

— Не, — говорит Нина. — Наша часть — несколько слов об убийствах и оружии.

Что-то такое я припоминаю, но повторить, несмотря на то, что принесла её совсем недавно, едва ли смогу. Голова туго соображает, всплывают лишь какие-то отрывки.

— Эти ваши клятвы — всё не важно, — говорит Лия. Она приподнимается, чтобы выглянуть из-за меня. — Марк спас меня, и теперь я помогу вам спасти его. Мы что-нибудь придумаем. Вернём всех домой.

Она говорит уверенно. Поджатые губы и нахмуренный лоб это подтверждают.

Смотрю на подругу и понимаю, что такая Лия мне нравится больше: без ярко накрашенных губ, без идеально выпрямленных волос, без высоко поднятого подбородка. Пусть и таким способом, но наконец я увидела ту Лию, которую моя подруга так старательно прятала.

И если старая Лия вела меня за собой насильно, то за новой я, пожалуй, сама готова пойти хоть ко дну морскому.

* * *

Когда все окончательно укладываются, Лиса провожает меня в ванную. Ею оказывается маленькая комнатушка буквально метр на метр, с душевым краном, встав под который можно отделить себя от двери деревянной перегородкой, напоминающей вертикальные жалюзи.

Долго не думаю: как только остаюсь одна, включаю воду, быстро избавляюсь от одежды и ныряю под струи.

А затем, не пробыв там и секунды, с визгом отпрыгиваю в сторону. Вода ледяная. Верчу ручку крана в обе стороны, но её температура меняется лишь от холодной до арктически морозной.

— Лиса? — зову я. — Лиса? А как включить горячую?

Не знаю, слышит ли она меня. Приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. Пусто. Выбора особо нет, нужно как-то смыть с себя всё, что сегодня произошло, поэтому лезу обратно. Непроизвольно, с губ срывается стон. Слишком холодно, аж зубы сводит.

— Чёрт, — выдыхаю я, пританцовывая.

Держу под струями сначала плечи, потом подставляю всю спину, изгибаясь так, что до колен доходят лишь капли.

— Лис-с-са, чёрт тебя под-д-дери, — ругаюсь, едва попадая зубом на зуб.

Отхожу к стене, так, что вода попадает только на ступни. Рано или поздно, мне придётся сунуть под воду и голову. Только вот неприятное ощущение холода слишком велико — кажется, я так смогу всю ночь тут проторчать, не набравшись храбрости.

Неужели, горячей воды здесь не водится?

— Нам не нужна горячая вода, — будто услышав мои мысли, говорит кто-то. Я не слышала, как открывалась дверь, но вижу, что за ширмой кто-то стоит. — На то, чтобы греть воду, нужно лишнее оборудование, лишняя энергия, лишнее время. У нас для этого есть собственное тело.

Голос явно принадлежит мужчине. И это всё, что я могу о нём сказать.

— Хорошо вам, — говорю я, усмехаясь. Но это лишь напускное: на самом деле ситуация меня страшно напрягает. — А как быть теплолюбивым гостям вроде меня, не способным к самонагреву?

Чужая рука скользит в щель между стеной и ширмой. Я прижимаюсь к стене, представляя в голове худший из сценариев. Но, вопреки всему, рука хватается за трубу, из которой вода поступает в душевой штанг. Несколько секунд — и от воды начинает идти пар. Я не могу сдержаться и подставляю лицо под струи. Вода тёплая, ближе к горячей. То, что нужно.

— Спасибо, — благодарно произношу я, забыв про неловкость.

А когда открываю глаза, ладони уже и след простыл.

Разогретой воды хватает для того, чтобы полностью вымыться и ещё немного просто постоять под душем. Не знаю, сколько времени в итоге провожу в ванной, но когда выхожу и иду в комнату, замечаю, что почти во все другие двери уже закрыты.

— Ты долго, — говорит Лиса. Она с младшим братом и старшей сестрой расположилась в комнате напротив нашей. — Твои друзья через уже десять секунд выбегали из душа, стуча зубами.

— Да, — я промакиваю волосы полотенцем. — Мне… Кто-то пришёл и нагрел трубу. Ты никого не видела?

— Только Лукас заходил пожелать нам спокойной ночи.

Лиса поправляет одеяло, которое у Зоула почти съехало на пол. Они ютятся в комнате ещё меньше нашей, с односпальной кроватью и кучей одеял, постеленных на пол.

— Как твоя шея? — спрашивает она.

В и без того красных глазах девушки отражается пламя свечей, в ряд стоящих на подоконнике.

— Отлично, — говорю я.

— А затылок?

— Тоже.

И не вру. Ни одна из травм и правда меня не беспокоит.

— Вы с друзьями могли бы оставить Марка здесь, а сами отправиться домой. Мы бы за ним присмотрели. Всё-таки, это случилось по нашей вине.

— Неправда. На вас напали.

— Разве есть разница?

— Конечно! — я хоть и шепчу, но умудряюсь повысить голос. — Кто бы ни руководил химерами, и какие бы у него не были на это мотивы, разорять ваши земли и убивать жителей он права не имел. А Марк делал то, что должен был. Могу поспорить, что сам он о содеянном ни капли не жалеет.

— И что вы тогда будете делать?

Не знаю, что ей ответить, ведь нам так и не удалось прийти к единственно правильному решению.

— У нас всё ещё есть время подумать…

— Только завтра. Причём ваши двадцать четыре часа, а не наши тридцать шесть.

А жаль. Ведь, возможно, всё было бы гораздо проще, будь день хоть чуточку длиннее.

* * *

Ночью, когда все спят, а я лежу на спине и таращусь в потолок, в голову приходит неожиданная мысль. Я вспоминаю портал — тот, что сам собой появился в лесу. Он открыт напрямую: Старый мост — Огненные земли, — и не будет меняться, как это вскоре сделает призма.

Что, если поступить, как предложила Лиса? На время оставить Марка здесь, например, с тем же Беном, пока он не оклемается? Ведь через второй портал мы сможем вернуть их домой в любое удобное время.

Правда, мне так и не сказали, до сих пор ли он цел. После того, как Саша и Марк шагнули на другую сторону, возможно, стражи перекрыли эту дорожку, чтобы никто из людей, решивших погулять в лесу, не очутился в чужом мире.

Переворачиваюсь на правый бок, лицом к окну. Несмотря на ночь, солнце светит так же ярко, как днём и утром, только оттенок света теперь не серебристый, а молочный. Туманный. Успокаивающий, в какой-то степени. А ещё всё небо усыпано звёздами разной величины. Некоторые из них теряются за серостью облаков, а другие блестят так ярко, что напоминают бриллианты.

— Красиво, правда? — шепчу я спящей Лие.

Она даже не шевелится. Наверное, видит сейчас уже десятый по счёту сон.

— Какая ирония, что в таком прекрасном месте мы побывали при таких чудовищных обстоятельствах.

За спиной Саша издаёт очередной тихий вздох. Почти сразу за ним, принимается ворочаться Нина. Ей Богу, она вертится так, будто пытается надрать кому-то задницу у себя во сне!

Лия морщит нос. Я на секунду прикрываю глаза, притворяясь спящей на тот случай, если случайно разбудила её своей болтовнёй. Затем, не получив никакой реакции, переворачиваюсь на другой бок. Койко-место Бена пустует. Как я и предполагала, он решил ночевать рядом с другом. И я бы даже осудила его, поступи он иначе.

В комнате слишком светло. Не представляю, как ребята так просто взяли и уснули. Возможно, конечно, дело и в том, что я, в отличие от них, предыдущие полдня провалялась без сознания, и сейчас организму едва ли хочется это повторять. Но и из комнаты мне путь заказан: ребята, как живые препятствия, лежат ровным строем от кровати и до двери. Чего стоит только один Саша, раскинувший свои длиннющие ноги в сторону.

Поэтому мне ничего не остаётся, как готовиться к худшему — провести, бодрствуя, самую длинную ночь в своей жизни.

Глава 4

На следующий день после завтрака Лиса предлагает сходить на рынок. Так как столица, которую она бы нам с большим удовольствием показала, теперь мертва, единственным стоящим местом в стране остаётся, по её словам, именно небольшой городок Дарэм в десятке километров к Юго-Востоку.

— Там нет ни одного жилого здания, — рассказывает она, помогая мне приодеться.

Нашу одежду решено было собрать: во-первых, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, во-вторых, чтобы ещё больше не пугать мирных жителей, и в-третьих, чтобы наконец постирать.

— Вся площадь — сплошь одни торговые места, — Лиса потуже затягивает ленту у меня на поясе, чтобы платье перестало быть мешковатым. Тонкие пальцы ловко образуют бант и размещают его сбоку. — В Дарэме можно найти всё, что душе угодно: от мелких безделушек до чего-то крупного, вроде мебели или скота.

Лиса поправляет мои рукава, спуская их так, что оголяются ключицы и плечи. Я сутулюсь, немного приподнимая ткань обратно.

— Что такое? — удивлённо выгнув бровь, интересуется она.

Оборачиваюсь на неё через плечо.

— Я не большая поклонница таких широких декольте.

Лиса выходит из-за моей спины и становится рядом, критически осматривая наше совместное отражение в зеркале. На ней платье из такой же ткани, только на тонких лямках. Теперь я вижу красные узоры и на её ключицах, плечах и шее.

— Но ты не подумай, я не жалуюсь, — рассеянно добавляю, когда пауза становится невыносимо долгой. — Платье мне нравится.

Молча, Лиса выходит из комнаты. Я не успеваю в очередной раз пожалеть о своей невозможности вовремя закрыть рот, когда она возвращается с бусами в руках.

— Повезло, что у неё много дочерей, а у тех много бижутерии, — сообщает Лиса.

Она уже несколько раз при мне называла хозяйку — «клубничную» женщину, — по имени, но оно для меня слишком труднопроизносимое. Ваня пояснил, что подобные имена — не более чем дань традициям. Современных детей местные крайне редко так называют, предпочитая что-то более лёгкое и, в случае чего, вызывающее меньше вопросов в других мирах.

— Мы сделаем вот так. — Лиса застёгивает у меня на шее целую пирамиду из бус: начинает с коротких и заканчивает теми, что спускаются даже ниже груди. — Лучше?

— Да, — киваю я.

Конечно, теперь я выгляжу как ёлка в гирляндах, но из двух зол приходится выбирать меньшую. К тому же, тут и без меня есть кому возмущаться по поводу одежды. Ведь именно из-за Бена мы с Лисой и ретировались в другой дом, прочь из нашего временного пристанища, где сетующий Бен разве что мебелью ещё не кидался.

Переодевшись, мы выходим на улицу. Там уже стоят Бен, Лукас и Зоул. Правда, не вместе — братья-фениксы обсуждают что-то на крыльце, а Бен пинает носком кроссовка горный выступ в десятке метров от них.

— Ты точно не хочешь остаться с Марком? — спрашиваю у него, подходя.

— Марк сказал, что собирается немного вздремнуть, — он прекращает попытки избить камень. Поднимает на меня глаза, бегло оглядывает. Вздыхает. — Ладно, по крайней мере, я не один выгляжу глупо.

Замечаю на земле два рюкзака. Один он поднимает и протягивает мне.

— Я подумал, что с мечом наша маскировка потерпит крах, и весь этот глупый наряд будет зря, так что его оставил в комнате, а в рюкзак тебе закинул свои ножи. На всякий случай.

Заглядываю внутрь рюкзака. Он явно стал легче. Видимо, ещё Бен вытащил оттуда то, что в прогулке не понадобится. Вижу ножи в специальном кожаном плоском коробе — те самые, которые красовались на нагруднике Бенова комбинезона.

— Не благодари, — говорит Бен, закидывая свой рюкзак на плечо.

Повторяю за ним, параллельно рассматриваю его наряд. На нём свободная рубашка на пуговицах, заправленная в шорты. Шнуровка на рукавах явно страшно его раздражает: раз за разом замечаю, как он дёргается, чтобы стряхнуть их в сторону.

— Завязать не пробовал? — спрашиваю я.

— Умная самая? — бурчит он в ответ. Глядит на шнуровку, затем переводит взгляд на Лукаса, стоящего у крыльца. Он в такой же рубашке. — Чтобы выглядеть как этот крестьянин?

— Вообще-то, он сын главы фениксов. Считай, что принц.

— Ага, принц.

— Может, он просто не хочет выделяться. Ты-то, конечно, на его месте разъезжал бы по городу в золотой карете.

Бен прыскает. Когда он снова дёргает рукой, я успеваю схватить его за один из шнурков.

— Эй!

Не обращаю внимания на недовольство и быстро подворачиваю его рукав до середины предплечья.

— Вот и всё, — говорю. — Так ведь лучше? — Бен кивает. — А возмущений-то было.

Но Бен на рукав даже не смотрит. Лишь прищуривается слегка, глядя на меня, когда я выпускаю его руку. Так странно… Я, наверное, впервые за всё время не могу понять, что в эту секунду творится у него в голове. Обычно всё на лице написано: и раздражение, и скука, и презрение — те эмоции, которые он чаще всего использует.

А тут что-то другое.

Молча, он протягивает мне вторую руку. И ждёт, пока я подверну ему рукав.

Я бы, наверное, так и замерла, пытаясь разобраться в том, что происходит, если бы не звук приближающихся шагов, заставляющий меня ускориться и, закончив с рукавом, сделать большой и неловкий шаг назад.

— Ладно, только держите меня подальше от лавок с оружием, окей? — к нам подходит Нина. — Денег нет, и, если что-то понравится, придётся воровать.

Она ещё что-то говорит, но ни я, ни, как мне кажется, Бен, её не слушаем. Он ещё секунду задумчиво смотрит на меня, затем хмурит густые брови и отворачивается. И всё же я успеваю её заметить: улыбку, которая исчезает с губ Бена, едва себя обозначив.

— Между прочим, деньгами ты здесь расплатиться не сможешь, — Ваня с очередной лекцией появляется как раз вовремя. — Рынок Огненных земель тем и особенный, что в ходу только бартер.

— Но это какой-то замкнутый круг: чтобы заинтересовать меня, им нужны крутые штуки, но и мне такие штуки тоже нужны, чтобы заинтересовать их в ответ.

— Жаль, что у меня больше нет книги, — произносит женский голос за моей спиной. — Можно было бы расплатиться пергаментом. Даже четверть страницы представляет ценность.

Чувствую на своём плече чьи-то горячие пальцы. Оборачиваюсь. Лия. Она с Беном всё утро посменно бегает к Марку. Ничем хорошим это не кончится: в один прекрасный момент она признается ему, что всё это лишь из-за чувства вины. Тогда сердце Марка будет разбито, и мне придётся очень сильно постараться, чтобы не дать Бену разбить Лие что-нибудь в ответ.

Последним к нам присоединяется Саша, и тогда мы выдвигаемся в путь всей ватагой: и фениксы, и стражи. Пускаемся по дороге, становящейся всё уже и уже с каждым последующим поворотом, петляя между одинаковыми домами из крупного камня. Уклон мал для того, чтобы бежать, наращивая темп, поэтому время, что мы спускаемся с гор на равнину с противоположной стороны от столицы, кажется мне удивительно долгим.

— Давно хотела тебя спросить… — Нина, до этого идущая с Сашей немного позади, ловко вклинивается между мной и Лией.

Подруга у меня хоть и блондинка, только вот умная, вопреки глупым стереотипам, и сразу понимает, что нужно уйти в сторону. И тогда Нина заканчивает:

— А кто такой Кирилл?

Я не замечаю камней под ногами и едва не падаю, спотыкаясь. Нина помогает мне выровняться.

— О чём ты? — спрашиваю, пытаясь до последнего сохранять контроль, но уже чувствую, как тревога горькой желчью начинает подбираться к горлу.

— Когда мы несли тебя на носилках, ты, хоть и была без сознания, всё время шептала: «Кирилл, Кирилл, Кирилл». Мурлыкала даже, я бы сказала. Так вот, кто это? Твой парень?

Я нахожу в толпе спину Бена. Пока он единственный, кому я рассказала о своём мёртвом лучшем друге. Больше не знает никто, даже Лия. И сейчас я хоть и не жалею, что раскрыла Бену душу в момент своей слабости, повторить такое не готова.

— Нет, не парень, — отвечаю я. — Лучший друг.

— С ним всё в порядке?

— А почему ты спрашиваешь?

— Ну, у тебя был довольно взволнованный голос. Было такое чувство, что ты пытаешься отговорить его от чего-то.

Похоже, моё тело просто обожает предавать меня в моменты, когда разум даёт ему чуть больше свободы.

— Он умер.

— О, — глаза Нины расширяются. — Извини… Я не знала.

— Всё нормально.

Но едва ли Нине действительно неловко за своё излишнее любопытство. Продолжая идти рядом, она обхватывает лямки рюкзака и оттягивает их, поправляя. Раньше не замечала, но сейчас вижу татуировку на ребре среднего пальца.

— Что там?

Нина, то ли в шутку, то ли специально, демонстрирует мне весьма определённый жест. Я успеваю прочитать, переводя с английского:

— «Дикая и свободная»?

— Будешь осуждать, дам в морду.

— Боже, вы, люди с татуировками, такие нервные! Что ты, что Бен…

— Просто слишком часто задают тупые вопросы.

— Ладно. Тогда, полагаю, спрашивать, есть ли в этой татуировке какой-то особый смысл, или просто тебе понравилась фраза — тоже опасно для здоровья?

Нина пожимает плечами. Всё это время она шла, смотря точно перед собой, поэтому сейчас, когда поворачивается на меня, я вижу её улыбку.

— Родителям потребовалось два с половиной месяца, чтобы снова начать со мной разговаривать после того, как я открылась им. В тот день они просто посадили меня за стол и сказали единственное, что мне хотелось услышать — что принимают меня.

— Это здорово, — произношу я.

— Ага… Папа просмотрел в интернете десятки форумов, сайтов и прочего, чтобы понять, не заблуждаюсь ли я, не больна ли я, и не проделки ли это дьявола, — Нина издаёт нервный смешок. — В итоге он наткнулся на истории подростков, и многие из них были написаны от третьего лица, потому что дети… не могли жить с мыслью о том, что родители так просто от них отказались. И тогда он сказал, что лучше пусть я буду другой, чем мёртвой.

Её голос тонет в смехе впереди идущего Зоула. Он вертится вокруг старшего брата, не давая тому и шагу свободно ступить.

— Ты молодец, — говорю я. — И твои родители тоже. Жаль, что не все это понимают…

— Да, — соглашается Нина. — У меня был друг, и для него всё закончилось плохо, когда его отец сказал, что ему лучше навсегда забыть дорогу домой.

Она снова улыбается мне, только в этот раз слишком уж грустно. Какой же дурой я была, когда считала, что самые сложные испытания Вселенная приберегла именно для меня: развод родителей, делёжка внимания матери с чужим ребёнком, жизнь на достаток, едва достающий до среднего, трудности в учёбе, смерть Кирилла, одиночество, депрессия, панические атаки…

Смотрю на Нину и понимаю, что единственная моя проблема — отношение к себе, как к жертве. А надо — как к воину… Как делает Нина: спотыкается, падает, встаёт. И идёт дальше.

Едва ли у кого-то хватит смелости остановить её.

Дикая и свободная.

* * *

На контрасте с разрушенной столицей и мёртвым поселением, рынок напоминает пустынный мираж. Ещё за сотню метров до ворот я начинаю различать музыку — смесь струнных и духовых. А когда оказываюсь на месте, будто переношусь в третий, совершенно другой мир: в глазах пестрит от яркости одежд и вывесок, мелодии сливаются с голосами, и весь этот звуковой и цветастый шар обволакивает каким-то странным теплом изнутри.

Как карнавал. Что-то из далёкого детства…

Пока мы мнёмся у входа, я быстро осматриваюсь. Тут, кажется, сотни небольших открытых прилавков, за которыми стоят продавцы. Я вижу и фениксов, выделяющихся красными узорами на коже, и ведьмаков, смуглых, черноволосых, сплошь обвешанных амулетами, и оборотней, чьи глаза горят оранжевым светом, а волосы отливают платиной.

Каждый прилавок имеет свою особую атмосферу: где-то это яркие краски живописи и украшений из камней, где-то классика винтажных стульев, столов и шкафов, где-то блеск шёлковых платков и тепло льняных сарафанов. Не знаю, на чём остановить взгляд.

— Боже, обожаю это место! — восклицает Лия прямо мне в ухо, отчего по спине бегут мурашки.

Она хватает меня за руку и утягивает в толпу. Я только и успеваю, что обернуться на остальных ребят.

— Через двадцать минут встречаемся на этом же месте! — кричит нам вслед Лиса.

Я делаю жест «окей». И раньше, чем народ вокруг поглощает нас с Лией, вижу, что все тоже расходятся… Все, кроме Бена. Он стоит, сунув ладони в карманы штанов, и озирается по сторонам. Наверное, не знает, к кому ему присоединиться.

Первый прилавок, у которого Лия останавливается, расположен под деревянной вывеской, где белой краской и не очень разборчивым почерком по-русски выведено: «Блестяшки от Ричи». Ричи — феникс с алыми волосами до плеч, носом картошкой и красными узорами на левой щеке, линии которых напоминают мне распустившийся цветок.

— Не верю своим глазам! — восклицает он, когда мы подходим.

Перегибается через прилавок и обнимает Лию за плечи одной рукой.

— Ничего не говори! — смеётся Лия. — А ведь на дворе уже не весна!

— Я рад видеть тебя в любое время, конфетка.

Сложно сказать, сколько Ричи лет. Будь он человеком, дала бы ему тридцать пять, но ведь он феникс, и на самом деле ему может быть чуть ли не в четыре раза больше моего предположения.

— А это что за прекрасное создание рядом? — Красные глаза Ричи вспыхивают искренним интересом, когда сталкиваются с моим взглядом. — Неужели, Слава?

— Она, — подтверждает Лия.

— Ты что, всем знакомым обо мне рассказываешь? — спрашиваю у Лии.

— Не будь занудой! — Лия надувает губы. Секунда — и она уже склоняется над разложенным товаром. — А ты, Ричи, попробуй меня чем-нибудь удивить.

Торгует феникс различными драгоценностями, кроме серебряных, что кажется вполне логичным, когда я вспоминаю, что этот металл является оружием против них. В глаза бросается сходство местных колец с теми, что носит Лия: золотые, массивные, с яркими камнями и мудрёными узорами.

Похоже, у моей подруги есть свой собственный железобетонный повод терпеть мамины весенние поездки в Огненные земли.

— Бери всё, что понравится, — говорит мне Лия. — Ричи запишет на счёт моих предков.

— Так какими судьбами у нас, конфетка? — спрашивает Ричи, облокачиваясь на край прилавка.

— Кое-какие дела появились.

Я бросаю на Ричи косой взгляд. Мужчина, похоже, не из тех, кого можно так просто обвести вокруг пальца.

— Не связаны ли они, случаем, с нападениями?

Лия сжимает кольцо на пальце чуть крепче, чем нужно для того, чтобы его снять.

— Ричи…

— Я ж не дурак, Слава-то твоя — страж.

Он в одно быстрое движение хватает меня за левую руку. Не успеваю сообразить, как он оттягивает рукав и тычет пальцем в розовые символы клятвы. Они почти исчезли, но всё ещё хорошо различаются на бледной коже.

Выпрямившись, Ричи прокручивает стойку, на которой висят браслеты на цепочках.

— Посмотри те, что со звёздами, — глухо произносит он. Я всё ещё чувствую жар на коже там, где были его пальцы. — Мне кажется, тебе понравится.

Делаю вид, что меня совсем не напугал его порыв, и обращаю внимания на предложенные украшения. Не скажу, что Ричи попал в десятку, но вещицы и правда интересные. Особенно мне нравится одна: с пятью звёздами, соединёнными тонкими белыми линиями. В каждой из звёзд горит крохотный голубой камешек.

— Вы не узнали, что им надо было? — спрашивает Ричи, переходя на низкий шёпот.

Я оглядываюсь по сторонам. Кажется, никто не проявляет особого интереса к нашему разговору, и всё же нужно быть осторожными, чтобы не навлечь новую беду.

— Только догадки, — говорю прежде, чем Лия раскрывает рот. — Теории.

Ричи качает головой, устремляет взгляд куда-то выше наших голов. Понимаю — не нам одним есть, что скрывать.

— Ричи, любая информация может оказаться полезной, — произношу я осторожно, чтобы не спугнуть мужчину.

— А что я? У меня всего лишь лавка с безделушками, — отвечает он, кивая на вывеску. Затем Ричи снимает с подставки браслет с созвездием и протягивает мне. — Кассиопея. Один мой знакомый увлекается астрономией. Он путешествует по мирам и запечатлевает самые яркие, по его мнению, небесные чудеса. Вот это он привёз из вашего… За мой счёт.

— Спасибо, — я сжимаю подарок в руке. — Очень красиво.

Ричи кивает. Наклоняется совсем низко к прилавку, так, что его волосы спадают с плеч и касаются разложенных в ровный ряд брошей.

— Кое-кто начинает вспоминать Христофа, — говорит он заговорщицки.

— Кого? — спрашивает Лия.

Ричи, не мигая, продолжает смотреть на меня. В какой-то момент цвет радужки его глаз из кровавого превращается в тёмно-бордовый, почти чёрный.

— Слава должна знать эту историю.

— Допустим, — говорю я. — А что насчёт твоей версии?

— Мирные жители, гости человеческого мира, которых Христоф превратил в чудовищ, — произносит Ричи.

— Полагаю, ваши предки жили в Старом мосте? — интересуется голос позади нас. — Носителями истории Христофа являются стражи и родственники тех, кому не посчастливилось это пережить.

Оборачивается только Лия. Я и так прекрасно знаю, кто там стоит — человек, разве что внутренним чутьём чувствующий, когда нужно появиться, чтобы в очередной раз показать всем, какой он умный.

— Ты прав, парень, — подтверждает Ричи. — Мой прадед жил на Правобережье во времена Авеля. Он очень любил человеческий мир, но ему пришлось вернуться после всего случившегося. — Ричи скребёт гладкий, без единого волоса, подбородок. — Он тогда прабабку мою потерял.

Ваня подходит ближе, принимается разглядывать украшения на прилавке.

— Мне очень жаль, — говорит он, не поднимая глаз.

— Да, мне тоже, — Ричи качает головой. — Но прадеду удалось спасти своих детей, так что наш род продолжился, и это самое главное. — Замолчав, Ричи кладёт ладонь Ване на плечо, привлекая его внимание. — Парень, у моего знакомого вон в той стороне, — он поднимает руку и указывает куда-то влево, — прилавок с медицинскими травами и смесями. Скажи ему, что ты от Ричи, и он даст тебе средство для глаза совершенно бесплатно.

Ваня качает головой.

— Я в порядке, это временные меры.

Он подцепляет пальцами гребень для волос, украшенный россыпью из зелёных камней. И я уже знаю, почему именно он ему приглянулся.

На рыжих изумруды смотрятся выгодно.

— Сколько стоит?

— Для таких гостей бесплатно. Это для твоей девушки? Или сестры? Моя сестра Вероника обожает всякие камни.

— Это для подруги, — отвечает Ваня и суёт гребень в боковой карман рюкзака, даже не сказав спасибо. — У меня…это… сестра, ну… — При мне он ещё ни разу так не запинался. — Я вообще-то не знаю, что любит моя сестра, о её существовании я узнал только неделю назад, так что…

Обрывая самого себя на полуслове, Ваня откашливается, разворачивается на пятках и куда-то уходит. Я гляжу на гребни, потому что смелости не хватает поднять глаза и посмотреть ему вслед.

— Это он о тебе? — спрашивает Лия.

— Не знаю…

Лия пристально меня разглядывает. Я чувствую себя под её взглядом как под прицелом.

— Ладно, Ричи. Спасибо за всё, правда, мне теперь будет перед тобою век не расплатиться!

— Конфетка, ты знаешь, в чём смысл подарков?

Я поднимаю глаза на Ричи и замечаю, как он подмигивает Лие.

— Ну, в таком случае, — Лия, кажется, не глядя, хватает пару колец и суёт их мне в рюкзак. — Тогда я беру ещё вот это.

Прощаемся с Ричи, и снова начинается стандартная программа, прямо как в торговом центре Старого моста — Лия таскает меня от прилавка к прилавку, успевая и задать вопрос, и сама же на него ответить, и ещё между делом описать мне все вещи, что она покупала здесь в свои предыдущие поездки.

— Местные ведьмаки варят чернила, которые самовоспламеняются через пять секунд после написания на пергаменте. Это очень экономит время в плане исполнения заклинаний, но после того, как я случайно в них вляпалась и получила ожог второй степени, мама больше не даёт мне ими пользоваться.

Я реагирую на слова подруги только после того, как она повторяет последнее предложение чуть громче. Хмыкаю, мол, забавно, а сама сканирую толпу взглядом в поисках Вани. То, что он сказал… Я мало что знаю о приёмном сыне своего отца, но в одном уверена — тот явно должен был подумать и взвесить все «за» и «против», прежде чем назвать меня так, как он назвал… Сестрой.

— Ты хочешь что-нибудь приобрести? Мы теперь можем обменять кольца на другой аксессуар, вроде, например, шарфа. Или, если сторгуемся, на лёгкую магию.

— Ясно.

Замечаю Лису и Лукаса. Они о чём-то разговаривают с низкорослой женщиной в жёлтом плаще. Из всех фениксов, с которыми я пересекалась, на её лице больше всего красного пигмента. Из привычного цвета кожи только косые треугольники на щеках, подчёркивающие и без того высокие скулы, и линия, проходящая прямо через губы, которая соединяет кончик носа и подбородок. Эта необычность приковывает взгляд, и отвести его меня заставляет только выросший прямо перед носом Бен.

— Купил Марку книгу, — говорит он, демонстрируя мне обложку.

Я пытаюсь прочитать, но название и имя автора написаны на чужом мне языке.

— Ни слова не понимаю, — говорю я.

Поворачиваюсь на Лию, может, она подскажет, но рядом её не оказывается. Знакомую белобрысую макушку я замечаю в нескольких метрах от нас у прилавка с посудой. Лия держит в руках вазон с узким горлом и оценивающе его осматривает.

— Внутри на русском, — Бен зажимает книгу под мышкой. — Сборник всех местных растений с настоящим практическим применением и опровергнутыми легендами, вроде той, что если хорошенько заточить ветку фиолетового дерева и воткнуть её в землю, то яд распространится на милю и убьёт всё живое в почве, включая всякие бактерии.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Откуда такие познания?

— Наугад открыл страницу и прочитал, пока стоял в очереди за булочкой.

С этими словами он вытаскивает из кармана шорт плоский бумажный свёрток размером с ладонь. Чувствую запах свежей выпечки, и рот непроизвольно заполняется слюной.

— И чем ты за всё это расплатился?

— Скажу — и мне придётся тебя убить.

Я закатываю глаза, а Бен в ответ дёргает головой так, как это делают девушки, чтобы смахнуть волосы с плеча. Затем он приседает на корточки, ставит рюкзак на землю и прячет в него книгу и свёрток. А когда снова выпрямляется, вдруг спрашивает:

— Что у тебя в руке?

Я же до сих пор сжимаю в кулаке браслет!

— Подарок от Ричи.

— От кого?

— Неважно, — Разжимаю ладонь и показываю ему браслет. — Поможешь застегнуть? Не хочу его потерять.

Бен внимательно разглядывает украшение. Осторожно берёт его с двух концов и прикладывает к запястью руки, которую я ему протягиваю. При свете дня, когда никакой козырёк от прилавка не отбрасывает тень, маленькие голубые капли на звёздах блестят ещё ярче.

— Это Кассиопея, — говорю я.

— Не помню, чтобы я спрашивал, как это называется, — отвечает Бен. — Но смотрится красиво.

Он ловко соединяет крючок замка и последнее звено цепочки.

— Не помню, чтобы я спрашивала твоего мнения.

Бен отрывает взгляд от созвездия и поднимает на меня. Я качаю головой, он беззлобно фыркает.

— Смотри, что я купила, — между нами с Беном возникает тот самый вазон. — Для мамы.

— Круто, — протягиваю я, хотя, если быть честной — вещь как по мне не стоит даже того, чтобы найти её бесплатно где-нибудь на помойке.

— Не ври, — Лия толкает меня в плечо, требуя тем самым развернуться к ней спиной. — Она ужасна, и этот рисунок совсем не похож на леопарда. Но для мамы моей странность — высший показатель редкости вещи и её ценности.

Она суёт вазон мне в рюкзак.

— Леопард? — Слышу, как Бен едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Нарисованный кем? Курицей, научившейся держать карандаш в своих лапах меньше минуты назад?

— Не знаю, — бросает Лия. — Но если хочешь, можешь спросить это у продавца, — она разворачивается на пятках и указывает на широкоплечего мужчину с длинными волосами, заплетёнными в толстую косу.

Выражение лица у него такое, будто его за сегодня уже раз сто спросили, почему рисунки на посуде такие убогие.

— Я бы не рискнула, — говорю я.

Не слышу, что отвечает Бен, потому что вижу недалеко от прилавка знакомое лицо. Срываюсь с места, лишь бы снова не упустить его из виду. Не думаю, что Ваня замечает меня, так как слишком увлечён флакончиками и баночками разной формы и размера. Одну из них Ваня поднимает на уровень глаз. Её содержимое по цвету и консистенции напоминает апельсиновое желе.

Когда я останавливаюсь рядом, Ваня протягивает баночку мне. Беру её, и содержимое моментально меняет цвет с оранжевого на белый. Желе разжижается, превращается в жидкость.

— Ты знаешь, что означает твоё имя? — вдруг спрашивает Ваня.

— А?

Может, мне показалось? Но нет, когда я поднимаю глаза на Ваню, он внимательно на меня смотрит, явно ожидая ответа.

— Значение имени, — спокойно повторяет он.

— Нет.

— Есть несколько вариантов, но самое распространённое: яркий. — Ваня указывает на бусы, покрывающие мою шею и грудь. — Тебе подходит.

— Я не всегда так одеваюсь.

— Не в одежде дело.

Ваня поджимает губы, кривя их в своей особой манере. Забирает баночку из моих рук, и замирает, заметив браслет на запястье.

— Кассиопея. Незаходящее созвездие. Его можно увидеть на звёздном небе в любой день, если знать расположение… Относительно Полярной звезды, например.

— Ты никогда не упускаешь момент провести ликбез?

— Не вижу причины, по которой этот факт не показался бы занимательным.

— Знаешь, что на самом деле занимательно? — я поворачиваюсь к нему всем корпусом, упираюсь боком в прилавок. — Твоя болтовня почему-то совсем меня не утомляет.

Ваня смотрит на меня, чуть приподняв подбородок. Сейчас я особо сильно хочу увидеть его настоящие зрачки — оранжевые, совсем как солнце нашего мира, света и тепла которого мне не достаёт.

— Тебе стоит набраться смелости и рассказать друзьям правду, — говорю я.

Касаюсь пальцем своего виска, имея в виду его очки.

— Может быть, — рассеянно отвечает Ваня. — Когда-нибудь…

— Ладно, — соглашаюсь. — Только скажи, когда. Хочу посмотреть на лицо Бена, когда он узнает, что не самый крутой в нашей команде.

* * *

Я ставлю ложку перпендикулярно, и, прежде чем завалиться на край тарелки, она замирает так на несколько долгих секунд. Суп — как каша. Не знаю, из чего он сделан, но на вид напоминает горох или чечевицу. Хотя, мне сложно сказать точно — мама любые бобовые готовит из рук вон плохо, поэтому после пары провальных экспериментов она благополучно вычеркнула их из нашего рациона.

— А что случилось с тем вторым порталом, кстати? — спрашиваю я, поднимая глаза на ребят.

По возвращению с рынка мы решили пообедать в комнате, где ночевали. Все, кроме Лии — она вызвалась отнести еду Марку.

— Кстати? — переспрашивает Бен с набитым ртом. — Кстати? Ты вообще слышала, о чём мы разговаривали?

— Вы закрыли его? — поворачиваюсь к Нине, игнорируя Беновы возмущения.

— Не смогли, — отвечает она. Ставит пустую тарелку на пол себе в ноги, берёт стакан сока. — На нём были защитные заклинания. Мы только сделали его невидимым, чтобы какой-нибудь бедолага случайно в него не шагнул.

— А почему ты спрашиваешь? — подаёт голос Ваня.

Я выдерживаю паузу, в последний раз обдумывая то, что планирую предложить. Зачерпываю ложку супа, отламываю кусочек хлеба. Долго жую, но не потому, что тяну время, а из-за вязкости пищи. И только потом говорю:

— Я думала насчёт Марка… насчёт его транспортировки… Мы не сможем сделать это завтра на рассвете, но что, если кому-то…ну, остаться, чтобы потом вернуться вместе с ним в Старый мост через второй портал?

Замолкаю. Жду, что моя идея как минимум удивит всех своей гениальностью, но ребята почему-то всё так же спокойны. Только переглядываются странно…

— Что?

— Мы вообще-то уже об этом думали, — говорит Бен.

— Погодите, когда?

— Утром, — отвечает Саша. — Ребята пришли к нам после завтрака, сказали, что ты ещё спишь. И мы, вроде как, устроили мозговой штурм…

— Здорово, — фыркаю я. — Здорово! А сказать было не судьба? И что вы решили? Кто останется?

— Я, — говорит Бен.

Открывается дверь, на пороге показывается Лия с двумя пустыми тарелками в руках.

— Я тоже хочу остаться, — сразу же произносит она.

Сколько она стояла за дверью, выжидая? Качаю головой, но по глазам Лии вижу — её выбор останется тем же, независимо от того, нравится он мне или нет. И это заставляет меня поразмыслить над собственным решением. По приезду домой я планировала увидеть Даню и маму, привести домой Ваню… Даже думала о том, чтобы устроить всем нам, включая Дмитрия, очную ставку. Ждёт ли Лия, что я снова пойду за ней и останусь здесь? Обидится ли, если скажу, что в этот раз мне стоит подумать о семье, отношения в которой, вполне возможно, придётся выстраивать по новым правилам?

Я гляжу на подругу. Рассматриваю серые тени под её глазами, схватившиеся ссадины со следами снятых пластырей. И понимаю, что она уже знает, как я поступлю.

И я знаю. Зачем только пытаюсь себя обмануть?

— Тоже остаюсь, — наконец произношу.

Под удивленно выгнутые брови Бена поднимаю руку, окончательно себя обозначая.

— Вы, засранцы, не оставляете мне выбора, — говорит Нина. — Я с вами.

— Я уже тут, — подаёт голос Саша.

— Ну, — протягивает Ваня, — а без меня вы, как я уже говорил, помрёте.

Бен изображает на лице что-то вроде: «Ой, да больно нужна мне ваша помощь», но, как мне кажется, лишь чтобы оставить за собой образ эдакого «я сам справлюсь» парня. Любой бы завыл волком, если бы остался один в чужом мире в компании с лучшим другом, на чёрт знает какое количество времени привязанным к койке.

— Слушайте, а разве мы не должны спросить у Доурины…

— Уже, — позади Лии появляется Лиса. — Мать не против, говорит, только нужно будет уладить этот вопрос с Дмитрием, пока есть опасность новых нападений. Ей бы не хотелось, чтобы вы пострадали.

— Мы сможем о себе позаботиться, — Бен напрягает руки, демонстрируя всем присутствующим свои бицепсы.

Только сейчас до меня доходит, что на его рубашке больше нет рукавов. По кривому контуру понимаю — он просто вырвал их.

Закатываю глаза. Вот же истерик!

— И вам поможем, в случае чего, — говорит Нина. — Пожалуй, это меньшее, что мы сможем сделать для твоей мамы за то, что она разрешила нам остаться.

— Ещё два, — Ваня грустно усмехается. — Ещё два правила, и того шестнадцать. Вы понимаете, что когда мы вернёмся домой, Дмитрий имеет полное право нас уволить?

— Ну, вам двоим-то это точно не грозит, — Бен кивает на меня, переводит взгляд обратно на Ваню.

— Зная Дмитрия, им наоборот ещё больше достанется, — говорит Нина. — Нас он просто выгонит, а им ещё и лекцию трёхчасовую прочитает, а потом и под домашний арест на ближайшее тысячелетие посадит.

Замечаю недовольный взгляд Вани и улыбаюсь. А когда вспоминаю, что ребята принимали важные решения без моего участия, будто невидимый переключатель щёлкает. Я аж подпрыгиваю на месте:

— В следующий раз будите меня, если планируете что-то обсудить! Мы же, вроде как, команда!

Бен корчит рожу.

— А нефиг валяться в кровати до полудня.

— Я бы на тебя посмотрела, если бы полночи соседка по кровати закидывала на тебя свои ноги и руки, а с другой стороны всё время кто-то вздыхал — это я про тебя, Саша, — или храпел — а теперь про тебя, Ваня.

— Боже мой, какая неженка!

— Вы оба, — Нина указывает на меня, затем на Бена. — Достали. Найдите гостиницу и снимите, блин, комнату!

— Из этого не получится ничего хорошего, — Бен скребёт ложкой по тарелке. — Скажет ещё, что я слишком громко дышу.

Кинуть бы в него чем-нибудь тяжёлым…

— Как там Марк? — спрашивает Ваня, поворачиваясь на Лию. — Перед ужином нужно будет сделать ему перевязку, чтобы кожа побыстрее начала восстанавливаться.

— В порядке, — кивает она в ответ. — Поел немного. Лукас дал ему обезболивающих, и он снова уснул.

Лия проходит внутрь и делает то, чего я ну никак не ожидаю: начинает собирать наши опустевшие тарелки.

— Нужно вернуть мою книгу, — продолжает она, поднимая с пола тарелку Нины и буквально вырывая тарелку из рук у пытающегося собрать остатки еды на хлеб Бена. — Я могу ускорить процесс лечения.

Когда Лия подходит ко мне и видит, что моя тарелка до сих пор почти полная, меряет меня до странности похожим на матушкин взглядом.

— Вы, надеюсь, больше ничего не обсуждали без меня? — спрашиваю я. Перемешиваю кашу, немного зачерпываю ложкой. — Никаких планов не строили? Новой информацией не делились?

— О! — Нина щёлкает пальцами. — У нас появилась идея, что могло понадобиться подражателю. Доурина рассказала об объединяющем все атакованные поселения факторе: в каждом из них жил представитель своей расы в общей коалиции Огненных земель.

— Ага, — встревает Ваня. — Саммария — представитель от ковена «Восьмёрка», Нинши — альфа платиновых лисов и…

— Доурина, — догадываюсь я. — И что подражателю могло от них понадобиться?

— Каждый из этих троих мог держать у себя на передержке артефакт Единства, который ушёл в Огненные земли после нападения Магдалены на хранилище стражей, — Нина с ногами забирается на кресло. — Помнишь, я упоминала об этом, когда говорила, почему не стоит доверять Магдалене.

Нина замолкает, ожидая моей реакции. Я, немного помедлив, киваю.

— Дмитрий не стал возвращать артефакты в миры, из которых они пришли, чтобы это не было похоже на отказ…

— А нервные королевы дворов в Волшебных землях именно так бы и расценили происходящее, — вставляет Ваня. — Приняли бы на свой счёт, да ещё и войну бы устроили.

— Потому Дмитрий в произвольном порядке передал артефакты тем, кому больше всего доверяет, — продолжает Нина. — И в Огненные земли попали Нити Времени.

— Мама говорит, Нити — единственное, что могло привлечь врагов в наши земли, — подключается Лиса.

— И единственное, ради чего можно было бы пойти на убийство, — тихо добавляет Саша.

Ваня кривит губы. Нина передёргивает плечами. Я окончательно теряю аппетит. Отставляю тарелку в сторону и задаю главный вопрос:

— Чем опасны Нити Времени? В чём их сила?

В этот раз ребята с ответом медлят.

— Нити Времени способны переместить хозяина в любой день его жизни, будь то прошлое или будущее, — наконец произносит Ваня. — Если тот, кто их ищет, достаточно умён и, что более важно, не имеет ничего общего с благими намерениями, все мы в большой опасности.

* * *

В комнате, где лежит Марк, сильно пахнет травами, поэтому окна всё время открыты нараспашку. Я сижу рядом с его койкой и листаю книгу, которую Бен купил на рынке. Приходится приложить немало усилий, чтобы не только читать, но и переваривать её содержимое — мыслями я всё ещё в комнате и всё ещё слушаю Ваню, рассказывающего о Нитях Времени.

— Видела это растение в оранжерее, — говорю, указывая на одну из картинок.

— Да, — подтверждает Марк. — Оно хорошо помогает при простуде как внутрь, если заваривать, так и снаружи, если втирать в грудь.

— Круто.

Я заставляю себя останавливаться на каждой из страниц и обязательно произносить что-нибудь: замечание или вопрос. Мне хочется, чтобы Марк почувствовал — несмотря на состояние, он всё ещё может приносить пользу.

— Гардарика очень красивая, когда зацветает. Причём, знаешь, что интересно? Она это делает только зимой.

— Здорово.

Марк слабо улыбается и кивает. Замечаю, как на мгновение меняется выражение его лица. Того самого, которое светилось добротой в нашу первую встречу. Того самого, которое теперь серее здешних туч.

Закрываю книгу, заложив пальцем нужную страницу. Помимо нас в комнате ещё шестеро. Большинству из них ничего не угрожает: им просто некуда идти, так как домой — в столицу — временно путь заказан. А с ранеными сейчас возится Лукас. Некоторое время слежу за тем, как он делает перевязку женщине, видимо ведьме, так как её глаза имеют вполне обычный карий цвет. У неё порезано бедро, сломана рука. На щеке свежий шов.

Видимо, ведьма одна из тех, кто отдавать столицу без боя не собирался.

Я наконец решаюсь завести разговор, о котором думала всё время, но Марк выступает на опережение:

— Не стоит.

— О чём ты?

— О том, что ты наверняка рано или поздно захочешь поблагодарить меня. Тебе кажется, что ты передо мной в долгу, но это не так…

— Марк, — я качаю головой. Его ладони остались целы, поэтому я сжимаю его пальцы, не боясь причинить боль. — Спасибо.

— Слава…

— Спасибо, что спас Лию.

— Я сделал то, что должен был.

— Нет, — я качаю головой. — Конечно, все эти клятвы и обязательства не пустой звук, но у тебя был выбор. Вот, во что я верю.

Кто-то в комнате тяжко вздыхает.

— Как думаешь, — произносит Марк, неожиданно понижая голос до шёпота. — Теперь мои шансы покорить её сердце хоть немного выросли?

Смотрю на него и не могу сдержать улыбки, но горло щекочут слёзы. Уже не уверена, что сама не захочу убить Лию, если она причинит Марку боль.

Точнее, когда она это сделает…

— Так, значит, вы все остаётесь? — внезапно спрашивает Марк уже без былого веселья в голосе.

Он знает, что идея не из лучших, и прекрасно понимает, чья именно в этом вина. Только вот все мы смотрим на это по-разному. Он сам видит трагедию. Бен — необходимость. У Вани научный интерес, у Нины лишь часть повседневной работы. Для меня же это возможность; я чувствую её под кожей сотнями иголок, она оседает где-то в груди в виде восторга, смешанного с адреналином и страхом. Так тело реагирует на придуманный план. Пусть он и состоит всего из пары пунктов: вылечить Марка, в ответ на добродушие главы фениксов постараться всеми силами защитить Огненные земли от следующих нападений, найти Нити Времени раньше подражателя — я знаю, как сложно будет его выполнить.

Уверенно киваю в ответ на вопрос Марка и чуть сильнее сжимаю его ладонь. Затем отстраняюсь, открываю книгу на заложенной странице. Раздел «Плодовые растения».

— Итак, — приподнимаю книгу, чтобы Марку было видно. — Где здесь эти фрукты, из которых делают сладко-солёные пирожки? Бен сегодня, вероятно, продал чью-то почку за один такой. А попробовать не дал: запихнул весь пирожок разом в свой огромный рот.

Марк улыбается, и в этот раз от его улыбки отдаёт привычным теплом. Я делаю для себя пометку: побольше говорить о Бене, потому что от этого Марку, похоже, легче.

— Не буду врать, — Марк хмурит брови. — Не знаю, как он называется…

— Что? — делаю удивление как можно более наигранным. — Не знаешь?

Марк хмыкает. Тут же сильно закусывает губу.

— Но помню, как выглядит, — спустя какое-то время произносит он. — Как персик, только крупнее. И такого бледно-розового цвета.

Я листаю страницы до тех пор, пока Марк не говорит остановиться. Почти сразу он начинает свой рассказ, и я слушаю внимательно, пока не чувствую на себе чужой взгляд. Поднимаю глаза и вижу, что Марку, оказывается, с интересом внимаю не только я, но и мальчишка лет семи, лежащий на одном койко-месте с похожей на него женщиной. Она гладит его по волосам и всё время проверяет, не сдвигается ли одеяло, которым её сын укрыт до самого подбородка, несмотря на жару как в помещении, так и на улице.

Снова гляжу на Марка. Замечаю, что иногда его плечи несильно вздрагивают. Возможно, это импульс самого тела, а может и желание, — но невозможность, — сопроводить свой монолог жестами.

— Извини…

Не сразу понимаю, что голос принадлежит не Марку, потому что кроме него уже достаточное время в комнате никто не разговаривает. Замечаю краем глаза тень, оборачиваюсь. Это Лукас. В его руках металлическая посуда с окровавленными бинтами и ватой.

— А?

— Я закончил, поэтому, если хочешь, могу заняться твоей шеей, — произносит он. — И затылком.

— Я в порядке, спасибо.

— Нет, она не в порядке, — вмешивается Марк. — Лукас, пожалуйста, будь так любезен.

Феникс кивает, однако ничего не делает. Я, вздыхая, сдаюсь. Перекидываю волосы на одно плечо, подставляя сначала то, что осталось после встречи с химерой.

— Бен сказал, что тебя спасла Магдалена, — говорит Марк.

— Ага. Они с Ниной были очень удивлены этим фактом.

— Ну, она вроде бы как не герой. Ты же слышала о том, что ей удалось обокрасть Дмитрия?

Пальцы Лукаса очень горячие, а осторожные прикосновения напоминают разряды тока.

— Наверное, это не хило ударило по его достоинству, — хмыкаю я.

— Он больше беспокоился об артефакте, что ей достался. Конечно, при всей своей… нелюбви к закону… Магдалена не убивает тех, кто не переходит ей дорогу. И всё-таки она преступница.

Мазь, которую Лукас наносит на рану, пахнет сладостью.

— Было бы неплохо узнать, что у неё на уме, — продолжает Марк. — И зачем она здесь.

— Магдалена оказалась не очень разговорчивой, и при следующей встрече, говоря метафорически, обещала оставить меня без штанов.

Лукас обводит контур пластыря пальцем, плотнее его закрепляя. Я перекидываю волосы за спину.

— Теперь затылок, — говорит он.

Его голос совсем не меняется: такой же ровный, спокойный, монотонный. Если бы я не видела его своими глазами, то подумала бы, что слышу запись. Не хватает только механического треска.

— Мы справимся, — вдруг произношу я.

Не могу глянуть на Марка, потому что Лукас придерживает мою голову одной рукой, фиксируя положение, а пальцы второй запуская мне в волосы, чтобы проверить ссадину. Поэтому останавливаю взгляд на мальчике-фениксе. Он совсем ещё ребёнок даже по здешним меркам. Я хорошо помню Даню в таком возрасте: шкодливый маленький гиперактивный засранец со страстью к надоеданию мне и к разрисовыванию обоев в квартире. Но Даню мы с мамой, несмотря ни на что, любили, и Дане не нужно было смотреть, как рушится его жизнь и как умирают от рук монстров его знакомые.

— То, что происходит — ужасно. И если подражатель, как считает Доурина, не остановится, пока не раздобудет Нити Времени, то мы останемся здесь настолько, насколько будет необходимо, чтобы помешать ему.

Поворачиваю голову вполоборота, так, что Лукаса мне теперь видно краем глаза. Зрение расфокусировано, но я замечаю, что он кивает. И в знак благодарности убирает мешающие ему волосы чуть нежнее, чем необходимо.

Глава 5

На другой стороне нас уже ждут, и именно поэтому я медлю. Таково было решение Дмитрия, которое он озвучил по наладоннику Вани, да так громко, что в тот момент мне показалось, словно он орёт мне прямо в ухо, разве только брызжущей слюны не хватало.

— Если вы действительно хотите остаться, то вам нужно обеспечить себя всеми необходимыми для длительного пребывания вдали от штаба средствами и расширить команду ещё на одного защитника, — вот, что сказал Дмитрий.

Только это, казалось бы, достаточно справедливое условие, принесло вместе с собой какие-то странные сомнения у ребят. Стоило только Дмитрию отключиться, как Саша объяснил мне, почему он и все остальные озадачены:

— Дмитрий не пошлёт к нам рядового, а из защитников-оперативников остаётся только Лиза. Если пойдёт она, пойдёт и Рэм. Если пойдёт Рэм, пойдёт и Виола. Остаются только Полина и Лена, но и у тех найдутся причины…

Он указал на Ваню и Нину. Я кивнула в ответ. Это показалось мне разумным. Если раньше ребят сдерживали хоть какие-то банальные правила, то сейчас мы на собственном примере показывали им, что, в принципе, на любые законы можно закрыть глаза, если иметь весомый повод. Только вот едва ли Дмитрий будет доволен, если вся ватага оперативников разом решит устроить себе внеплановые каникулы…

Даже я понимала — не стоит исключать возможность конфликта, который легко сможет изменить решение Дмитрия не в нашу сторону.

— Идём, — произносит Нина, вырывая меня из раздумий. — Нас уже заждались.

Портал расположен немного дальше края моста, но Нина всё равно предложила разбежаться, чтобы минимизировать возможность соскользнуть вниз. Я прикидываю, достаточно ли далеко мы отошли. Три или четыре метра. Если брать в расчёт скорость моего бега, силу ветра и возможное искажение пространства, о котором рассказывал Ваня, то… чёрт знает.

Болью в затылке отзывается воспоминание о первом проходе через призму. Я снова чувствую солёную воду во рту и то, как она мягко обволакивала моё тело.

— Слава, пора.

Срываюсь с места и в этот раз не закрываю глаза, проходя через вязкое пространство. Только задерживаю дыхание, когда нахожусь одновременно и в двух мирах, и где-то между ними. Секунду спустя больно приземляюсь на одно колено. Быстро встаю и делаю шаг в сторону, вдруг Нина не будет выжидать или сразу отправится следом.

Дмитрий стоит перед мостом. Бен, Ваня и Саша обступили его и что-то рассказывают, но Дмитрий их не слушает, по крайней мере теперь, когда видит меня. Его скрещенные на груди руки опускаются вдоль тела. Я пытаюсь изобразить на лице непринуждённость, а походке придать уверенность с помощью выпрямленной спины, но из-за тупой боли в колене первые шаги я делаю, прихрамывая.

Эффектные появления — явно не мой конёк.

— Здравствуй, — произносит Дмитрий на выдохе, когда я подхожу.

Раньше, чем я отвечаю, он обнимает меня за плечи одной рукой.

— Привет, — говорю я.

Он отстраняется. Улыбка с лица сходит, когда его взгляд падает на мою шею. Точнее, на полоску пластыря.

— Что это?

— Ерунда.

Дмитрий окончательно меня выпускает, оборачивается на ребят.

— Ты, кажется, сказал, что кроме Марка никто серьёзно не пострадал?

Не знаю, к кому он обращается, но отвечает Ваня:

— Это просто царапина.

Сейчас так и есть. Даже если Дмитрий потребует доказательств, я смогу без опаски отлепить пластырь и продемонстрировать ему ровный, уже схватившийся шов, от которого даже шрама не останется, благодаря Ване и чудодейственным мазям.

— Здрасте, капитан! — из-за моей спины выходит Нина.

Дмитрий бегло осматривает защитницу.

— Ты хоть в порядке? — спрашивает он.

Тянет руку к её лицу и так по-отцовски касается уже почти исчезнувшей ссадины на лбу.

Что-то похожее на ревность туго перетягивает мой живот.

— Ага, — кивает Нина.

Она первая обращает внимание куда-то в сторону, и я выглядываю из-за Дмитрия, прослеживая направление её взгляда. В метрах десяти от нас стоит джип, из багажника которого Полина и Рэм вытаскивают вещи. Открывается дверь со стороны водительского места, наружу вылезает Татьяна. Она с кем-то разговаривает по нарукавнику, очень активно жестикулируя свободной рукой.

— Так, — Дмитрий машет, призывая всех нас собраться вокруг него. — Во-первых, я хочу, чтобы вы поклялись мне, что сказали чистейшую правду, и ничего не скрыли.

— Скроешь от вас, конечно, — фыркает Бен, за что получает лёгкую затрещину. — Да клянёмся, клянёмся! — жалобно восклицает он, уворачиваясь от второй попытки Дмитрия.

— Я очень вами недоволен. Вы нарушили столько правил, что мне бы стоило выгнать вас из штаба раз и навсегда.

Дмитрий заглядывает в глаза каждому из нас. Интересно, в каком месте у него рычаг переключения с заботы на занудство?

— Но он этого не сделает, — произносит Татьяна, подходя ближе.

В её нарукавнике всё ещё кто-то возмущается. Нажав на кнопку, она сбавляет громкость, а я успеваю уловить знакомое лицо куратора хранителей.

— Да, — соглашается Дмитрий. — Не сделаю. Но только потому, что не хочу упускать возможность хорошенько наказать всех долгими месяцами дежурств и общественных работ.

Рэм, Полина, а также Максим и Лиза, которых раньше я не заметила, тащат в нашу сторону сумки и пластиковые коробки. Приблизительно представляю их содержимое: оружие, медикаменты, какие-нибудь бытовые предметы, вроде средств личной гигиены. Возможно, еда… Я бы сейчас убила кого-нибудь за нормальное шоколадное печенье вместо пресных крекеров.

— Я всё ещё не уверен, что идея хорошая, но её одобрил Совет, что, собственно говоря, не менее странно, поэтому пока… — Дмитрий замолкает. Оборачивается на принесённые вещи, затем снова на нас. — … пока я даю вам свободу, но на условии ежедневной отчётности. Выход на связь — каждые четыре часа.

— Вам стоит глянуть в словаре, что такое свобода, кэп, — говорит Бен и сразу отклоняется назад.

Но в этот раз Дмитрий на его слова никак не реагирует.

— С вами отправятся Лиза и Рэм, — продолжает он. — И Максим, раз уж «Омега» теперь — единственные в полном составе на этом задании.

Дмитрий замолкает, и в этой паузе нет совершенно ничего хорошего. Напряжение повисает в воздухе. Дмитрий явно приберёг самую главную новость напоследок. Я перевожу взгляд на Татьяну, у которой за плечами рюкзак, и начинаю догадываться, в чём же дело.

— Ещё с вами отправится Татьяна, — наконец произносит Дмитрий, подтверждая мои догадки.

— Ч-что? — Бен аж задыхается от недовольства. — Зачем? Нам нянька не нужна!

— Напоминаю, что одна из вас принесла клятву лишь пару дней назад, и ей сейчас необходимо обучение, несмотря ни на какие возникшие обстоятельства.

Бен резко оборачивается на меня.

— Ну спасибо, коротышка.

Я развожу руками.

— Нет, а вы думали, что мы и правда отпустим вас совсем одних? — уточняет Татьяна и скептически приподнимает бровь. — Кучка подростков против целого мира? Не то кино, парень.

Мы разбираем вещи, кто что сможет унести. Мне достаётся коробка с чем-то бренчащим. Я думаю об оружии.

— Мы просто хотим спасти друга, — говорит Бен. У него в руках два мешка.

— Но и помочь фениксам тоже, — встреваю я. — Мы же поклялись защищать тех, кто будет в этом нуждаться.

— Только вмешиваться в политику чужих миров мы вообще-то не в праве, — произносит Дмитрий.

Без укора, скорее, просто напоминает. Мне даже кажется, что он делает это формально, для галочки, при этом всецело со мной соглашаясь. Или я хочу так думать… Не знаю.

Не важно. Мы всё равно уже всё решили.

— Вот чёрт, — вдруг виновато произносит Дмитрий. — Я не должен был…

Он оборачивается на джип и даёт отмашку — сигнал. Задняя дверь джипа открывается.

— Да нет, — я качаю головой, не веря своим глазам. — Нет…

Это подло со стороны Дмитрия. С тем же успехом он мог привезти сюда грузовик щенят и сказать, что если мы уйдём обратно в Огненные земли, он утопит его в озере.

— Мне кажется, или… — начинает Саша. Кто-то явно обрывает его, потому как он сразу же замолкает.

Даня быстрым шагом идёт ко мне. Я успеваю поставить коробку на землю, прежде чем он врезается в меня своими объятьями. Как обычно: одна рука на моём затылке, вторая обхватывает корпус.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю тихо.

— Ты, я так понимаю, надолго уходишь, — Даня вздыхает. — Хотел попрощаться.

Я прикрываю глаза. Объятья Дани пахнут красками и жжёными спичками. Я дома. Нет никаких нападений, никакой опасности. Сейчас мы завалимся на диван и весь вечер будем смотреть глупые мультики, которые он так любит.

— У тебя всё хорошо? — спрашивает Даня.

Чувствую, как он перебирает мои волосы и боюсь, что наткнется на рану на затылке. Чтобы этого избежать, отстраняюсь.

— Ага. А ты? Как мама?

— Мы в порядке, — Даня косится в сторону Дмитрия. — Насколько это вообще возможно.

Брат закусывает щёку, начинает нервно дёргать ногой; я чувствую этот импульс в собственном теле.

— Пошли, отойдём, — говорю я и тяну Даню в сторону. Останавливаемся мы только тогда, когда прячемся от чужих глаз за джипом. — Ну? Что тебя так беспокоит?

Даня хватает мою ладонь и сильно сжимает пальцы.

— Тебе Дмитрий всё рассказал?

— Вроде бы да.

— И насчёт меня тоже?

Брошенная невзначай фраза оглушает как хороший удар по лицу.

— Насчёт тебя?

Даня сводит брови к переносице.

— Значит, не говорил.

Я вырываю свою руку из Даниной хватки. Ох, не нравится мне всё это…

— А поподробнее?

Даня видит, что я осторожничаю, и сам даёт мне немного свободы, отступая в сторону.

— Помнишь, я звонил тебе и говорил, что Дмитрий…

— Да, — обрываю его. — Он явился к нам домой. Давай сразу к делу.

— Он сказал мне, что я уже был в штабе. Сказал, что я… со мной всё это случилось раньше, чем с тобой… Но когда за мной пришли, я сразу отказался, и поэтому мне изменили воспоминания…

Я хмурюсь.

— Ты уверен?

Даня кивает.

— Он дал мне какую-то жидкость. Я выпил её, и всё вспомнил. День, когда я в школу не пошёл и провалялся весь день дома… И не сказал ни тебе, ни маме, что именно у меня болит…

Я помню это, потому что Даня тогда серьёзно меня напугал: с утра и до самой ночи он не вставал с кровати, укрывшись одеялом с головой, и не произнёс ни слова, изъясняясь одними лишь жестами. Первое время я думала, что у него инсульт, но потом ему каким-то чудом всё-таки удалось убедить меня не вызывать скорую и прикрыть его перед мамой.

— Я тогда проснулся от шепчущих на непонятном языке голосов. Они заглушали мои собственные мысли и не замолкали ни на секунду. Но самым странным было то, что я понимал их. И мог говорить с ними, но при этом совершенно позабыл русский. — Даня делает паузу, оттягивая ворот рубашки. — Я думал, что сошёл с ума, но в полночь всё прошло. Однако уснуть мне всё равно не удалось, потому что за мной пришли.

— Значит, процесс активизации у всех разный, — говорю я. — У меня было видение аварии, а у тебя — это. А кто пришёл, те ребята… Они сейчас здесь? Ты видел их, когда приходил с Лией?

Даня качает головой.

— Нет. То были парень и девчонка старше двадцати. У неё коротко стриженные светлые волосы и ярко-зелёная чёлка, а у него очки в круглой красной оправе.

Я задумываюсь. Кажется, не встречала никого в штабе, кто мог бы подойти под это описание.

— Они сказали, что я особенный, и, если пойду с ними, моя жизнь изменится, — Даня отводит взгляд в сторону и как-то странно улыбается. — Эти двое явились из двери-портала, прямо как ты и говорила! А я не верил!

— Это неважно…

— Нет, Слав, — Даня поджимает губы. Его подбородок дрожит. — Важно. Когда я отказался, они изменили мои воспоминания, заставив поверить в то, что целый день я провалялся в кровати, потому что у меня температура поднялась до сорока. И ведь меня даже не смутило то, что на следующий день после «болезни» я чувствовал себя отлично!

Собственные слова злят Даню. Замечаю, как он сжимает ладони в кулаки.

— Забыли, — говорю я. — Правда, Дань, это ерунда. Ты отказался — это твоё право.

— Если бы я знал, что ты тоже… что тебе тоже… что ты…

Даня морщит лицо. Это последнее, что он обычно делает перед тем, как заплакать.

— Ты отказался от возможности стать стражем из-за меня?

Он пожимает плечами, но уже спустя мгновение кивает.

— Я просто не хотел участвовать в приключениях без тебя. Сама посуди: я бы рассказывал тебе крутые истории, а ты бы смотрела на меня этим своим грустно-депрессивным безучастным взглядом… Меня не радовала такая перспектива.

В то время как Даня из-за меня лишил себя возможности стать частью чего-то большого и значимого, я приняла тот же шанс за должное, совершенно не думая, что тем самым отдаляюсь от единственного, кто был рядом всю мою сознательную жизнь.

Я обнимаю Даню, утыкаюсь носом ему в ключицу.

— Я дура.

— Ну, это не новость, — хмыкает Даня.

— Мне тоже стоило отказаться…

— Не говори так.

— Но из-за меня…

— Не из-за тебя. Это было моё решение. Хотя, конечно, оно было принято потому, что я думал о тебе…

Я, не размыкая объятий, легко бью Даню кулаком в живот.

— Я и так чувствую себя ужасно, завязывай.

Он издаёт что-то среднее между смехом и кашлем. И этот звук подводит итоговую черту под его словами.

Даня не винит меня. В то время как я только и делаю, что ищу крайних, он просто продолжает жить дальше.

Даня выпускает меня из объятий. Молча выходит к ребятам, заставляя меня последовать за собой. Я бы хотела ещё на мгновение остаться с ним наедине и сказать, что люблю его, но он, кажется, и без меня это прекрасно знает.

Мой брат всегда был умнее меня.

— Всё хорошо? — спрашивает Дмитрий, когда мы возвращаемся.

— Я с тобой не разговариваю, — бросаю я. — Привести Даню, чтобы зародить во мне сомнение — это подло даже для тебя, капитан.

— Он сам захотел прийти…

— К этому вообще можно привыкнуть? — встревает Бен. Он переводит взгляд с Вани на Даню и обратно. — Вы прям одинаковые.

— А ты как думал, должны выглядеть близнецы? — Ваня закатывает глаза и поправляет очки.

Дмитрий щёлкает пальцами, что-то вспомнив. Лезет во внутренний карман пиджака, достаёт новенькие окуляры в чёрной оправе и протягивает их Ване. Довольный, тот забирает очки и отходит в сторону, поворачиваясь ко всем спиной.

— Пора выдвигаться, — говорит Татьяна. — Уже смеркается. А нам ещё нужно сделать кое-какие дела до ночи.

Я поднимаю коробку с земли. Даня поправляет мои волосы, которые путаются в бусах. Очень хочу, чтобы он пошёл с нами, но понимаю, что даже в нашей ситуации это невозможно. Никакие нарушения правил не смогут перекрыть собой абсолютную Данину беспомощность там, в Огненных землях. Конечно, я сделаю всё, чтобы защитить его, особенно сейчас, когда одна из первейших сил течёт в моих жилах вместе с кровью, но что, если меня вдруг не окажется рядом?

— Будь осторожна, — шепчет Даня мне на ухо. — Я киваю. — И, по возможности, выходи на связь.

— Тогда тебе придётся чаще видеться с Дмитрием.

Даня прикусывает губу, явно раздумывая, стоит оно того или нет. Я не знаю, каким был их разговор у нас дома, и как ко всему этому отнеслась мама, но понимаю, что, скорее всего, всё намного сложнее, чем я могу предполагать; не лучше и не хуже — просто по-другому.

— Я что-нибудь придумаю, — заверяет Даня.

Быстро целует меня в висок и, натянуто улыбаясь, отходит на пару шагов назад. Ребята начинают исчезать в портале по одному. Дольше всего прощаются Полина и Максим. Сначала целуются, затем просто стоят, обнявшись. Бен, который остаётся со мной одним из последних, морщит нос и высовывает язык.

— Прекрати, — шикаю я, толкая его локтем.

— Они бы ещё потра…

— Идите уже, — перебивая его, говорит Дмитрий.

Он хлопает Бена по плечу. Когда тот прыгает в призму, и наступает моя очередь, я в последний раз оборачиваюсь на Даню. Он улыбается мне.

Надеюсь, он сможет уберечь себя от проблем. И маму тоже.

* * *

Когда горное поселение засыпает, мы выдвигаемся к столице: Я, Бен, Нина и Лиза, Ваня — у нас на связи. А ещё к нам присоединяется Лиса, так как она знает, как выглядят Нити Времени.

Наша удача, что последней, кому на сохранение достался проклятый артефакт, стала именно Доурина.

Молочно-серое небо не выдаёт позднее время суток, и мне даже не хочется спать, пока Лиса не говорит, что сейчас тридцать два часа.

— Это как наши одиннадцать вечера, — поясняет Ваня.

Я оборачиваюсь, но не нахожу его. И только потом вспоминаю, что голос доносится из нарукавника Бена.

— Вань, тебе не обязательно всё время быть на связи, — говорю я.

— Что?

— Говорю, может, мы потом тебе перезвоним?

— А?

Я хватаю Бена за руку и выставляю её перед своим лицом, чтобы видеть Ваню. Он сменил очки, и теперь ему не надо носить повязку. Хорошо, что на чудесным образом исцелённый глаз никто не обратил внимания.

— Тебе легче было с нами пойти, чем устраивать эту видеоконференцию.

Бен дёргает рукой.

— Она права, — говорит он. — Только вот тронет меня ещё раз, и я ей из арбалета в коленную чашечку выстрелю.

— Не соглашусь, — говорит Ваня. Параллельно с его голосом раздаются посторонние звуки. — Я принесу больше пользы как консультант.

Не вижу, что Ваня делает, потому что Бен упрямо прячет от меня своё предплечье, выписывая круги вокруг Лизы и Нины.

— … я не солдат… — доносятся до меня отрывки Ваниного монолога. Не знаю, в курсе ли он, что никто его не слушает. — … и кстати, нам надо было взять побольше…

Его голос тонет в чьём-то смехе на другом конце провода. Женский и звонкий. Только спустя мгновение я понимаю, что это Лия.

— Что вы там делаете? — я кричу, чтобы меня услышали.

— Марк рассказывает Лие истории из жизни штаба, — отвечает Ваня.

— И что конкретно он сейчас рассказывает?

— Как Бен проиграл в споре с Ниной, и она загадала ему целую неделю ходить в своём коротком топе, — совершенно спокойно произносит Ваня, а Лия начинает смеяться с новой силой.

Я гляжу на Бена. Светлая ночь позволяет мне заметить лёгкий румянец на его щеках.

— Забавно, — произношу я. — Но можно было придумать и что-то покруче.

— На топике была надпись «Власть девчонкам», — говорит Нина. Её губы расплываются в улыбке. — А Бен был килограмм на двадцать больше, чем сейчас.

Звучит как прикол, однако Бен не смеётся.

— У Марка на наладоннике есть фотки, — слышу я голос Лии. — Сейчас покажу, погоди…

Бен обрывает связь, нажимая на нужную кнопку с такой силой, что она проваливается за пластиковую панель.

— Марк пожалеет, что остался в живых, потому что теперь я его грохну, — рычит Бен.

Он набирает скорость и уходит далеко вперёд, топая при этом так, что за ним неотрывно следует облако пыли. Некоторое время я смотрю Бену вслед, затем оборачиваюсь на Нину:

— Это правда?

— Ага, — кивает она. — Представь нашего Бена таким же вредным и помешанным на модных шмотках, только с животом и вторым подбородком. Это никому особо не мешало, но хорошо так подстёгивало нас на шутки про переедание и лопнувшие пуговицы на рубашках. Ну, знаешь, по-дружески… — Нина кривит губы. Это не улыбка, а что-то похожее на отвращение. — Нам казалось, что это смешно, да и Бен смеялся вместе со всеми. Я всегда думала, что его в себе всё устраивает, поэтому не считала нужным как-то себя ограничивать: он шутил про мою ориентацию, я — про то, что скоро Марку придётся завязывать ему шнурки, потому что сам Бен не сможет наклоняться к своим ногам.

— Он был прям толстым, что ли?

— Вовсе нет. Крупный просто — таких вокруг сотни, на них даже внимания не обращаешь. Ну а теперь — вот.

Нина указывает на Бена, который отдаляется от нас всё дальше. Я вспоминаю утро, когда случайно застала его после душа: капли воды падали с волос на рельефную грудь и плечи, на спине и животе, казалось, нет и жиринки.

— Он начал дневать и ночевать в зале, ел только полезную еду, бегал по утрам, — Нина подхватывает меня под локоть. — Клянусь тебе, когда через полгода я случайно увидела его без рубашки, подумала, что мне парни начали нравиться! — Она передёргивает плечами. — С тех пор остались только фотографии и шутки, которые мы уже никогда не сможем использовать против Бена. А жаль. Есть у меня там парочка отличных заготовок!

Я качаю головой. Знаю Бена недолго, но из уже сложившегося впечатления точно могу сказать — он не из тех, кто ведётся на чужое мнение. Что же тогда заставило его сбросить вес?

Нагоняем Бена мы уже только у входа в столицу. Я гляжу на него краем глаза: парень серее тучи. Неужели из-за глупого воспоминания о прошлом?

— Бен…

Бен прерывает меня, выставляя ладонь между нами.

— Не собираюсь это обсуждать, — отчеканивает он холодно.

— Нет ничего плохого в том, чтобы…

Я замолкаю, когда ступаю кроссовкам в какую-то вязкую субстанцию. Нервно сглатываю. Не хочу опускать глаза и смотреть, что же это. В голове возникают ужасные картины поселения с трупами на улицах.

— Ты бы под ноги смотрела, — говорит Бен.

Он кривит губы. Я отпрыгиваю в сторону, вытираю подошву о землю. А когда оборачиваюсь, вижу, что это всего лишь фрукты, разбросанные вокруг киоска.

— Смотрите-ка, побрякушки!

Нина указывает на сундук, перевёрнутый на крыльце одного из домов. Она идёт к нему, но останавливается, едва доходя до места. Оборачивается на нас через плечо.

— И три трупа прямо в коридоре.

— Тут их будет ещё много, — говорит Лиза. — Если верить вашему рассказу про то поселение.

Она касается кобуры пистолета у себя на поясе и оглядывается по сторонам. Её холодные голубые глаза сканируют каждый дом.

— Как выглядят Нити Времени? — спрашиваю я у Лисы.

— Катушка вот такого размера, — Лиса большим и указательным пальцами показывает расстояние, равное, навскидку, сантиметрам десяти. — С чёрно-белыми плотными нитками.

— Хочешь сказать, что Нити Времени в буквальном смысле нити? — уточняет Бен.

Он пинает что-то у себя под ногами. О стену близ стоящего дома бьётся круглая металлическая кружка.

Вместо Лисиного ответа раздаётся сигнал с моего нарукавника. Некоторое время я просто таращусь на него, а затем не без Нининой помощи нажимаю на необходимую кнопку.

На экране, в помехах и горизонтальных полосах, появляется Ванино лицо.

— Привет ещё раз, — говорит он.

— Ты вовремя, — отвечаю я и даже улыбаюсь. — Не расскажешь о Нитях Времени поподробнее? Из чего они сделаны?

Ваня кусает губу. Его глаза стекленеют, отблеск в очках придаёт им немного устрашающую задумчивость.

— Из волос королев Летнего и Зимнего дворов.

Не уверена, что расслышала правильно, а потому гляжу на ребят рядом. Все они озадачены, как и я.

— Почему именно из волос? — спрашивает Бен.

При этом мне назло, будто это действительно лучшая в мире месть, он суёт своё лицо к моему нарукавнику. Еле сдерживаюсь; одно маленькое, но резкое и достаточно сильное движение, и мне придётся оттирать от нарукавника кровь, которая польётся из его разбитого носа на пластиковую панель.

— Потому что в волосах Волшебного народца сокрыто наибольшее количество магии, чем в любой другой их части тела.

Мы с Беном переглядываемся. По глазам и по едва скрываемой улыбке понимаю — похоже, мы оба достаточно испорчены, чтобы придумать если не одну и ту же, то очень похожую пошлую шутку.

* * *

Добыть нити Времени оказывается делом, не стоящим и получаса. Самым сложным было отыскать нужную комнату: Доурина хоть и дала предельно чёткие указания, но в том хаосе, из которого состояло теперь некогда красивое и величественное здание, было тяжело ориентироваться даже Лисе, живущей там с рождения.

И всё-таки, мы нашли их. Они прятались в библиотеке, в книге с пустыми страницами, в центре которых вырезан небольшой квадрат. Нина так и сунула Нити себе в рюкзак, не вынимая их оттуда.

— Мало ли, какой силы они содержат магию, — сказала она в объяснение, пожав плечами.

Сейчас мы идём в сторону ворот. Я оглядываю столицу и лишь убеждаюсь в прошлых мыслях: если бы не разруха, город напоминал бы сказку. Узкие улочки, ровный ряд домов с цветными оконными рамами, пёстрые растения на подоконниках. Я представляю столицу живой, наполненной фениксами, ведьмаками, смехом, и меня душит жалость к утерянному навсегда очарованию.

Город мёртв. И в подтверждение этому кровь на стенах, обугленные трупы, конечности, торчащие из-под завалов, и вещи, брошенные застигнутыми врасплох хозяевами.

Прямо как Нинин сундук с драгоценностями…

Ноги врастают в землю. Я стою, таращусь на пустое крыльцо и теряюсь в своих ощущениях: не напугана, но растеряна.

— Ребята, — зову я.

— В чём дело? — первой рядом со мной оказывается Нина.

Я указываю на крыльцо.

— Сундук исчез.

Бесшумно и осторожно, Нина тянется за своим складным арбалетом.

— Кажется, мы тут не одни.

Я завожу руку за спину, нащупываю рукоять меча. Несмотря на тёплую погоду, металл, из которого он сделан, остаётся холодным. Нина оборачивается на Бена и Лизу и что-то показывает им с помощью жестов. Ручная азбука. Для меня все эти пальцы и взмахи не несут абсолютно никакого смысла. Не хочется признавать, но прав был Дмитрий, когда говорил, что мне необходимо обучение.

Подобные упущения могут поставить под угрозу не только мою безопасность.

— Вы чего там? — восклицает Ваня из динамика моего нарукавника.

Он всё ещё на связи, но я совсем про него забыла.

Тут же раздаётся шум на втором этаже дома, напротив которого мы стоим. Я превращаюсь в натянутую струну. Дрожащими пальцами тянусь к кнопке выключения громкости, но не успеваю. Звон бьющегося стекла оглушает, а затем что-то чёрное и тяжёлое падает на меня, придавливая к земле. Я даже не кричу. Всё происходит слишком быстро. Я слышу драку, но ничего не вижу и продолжаю пытаться скинуть с себя мешок. И только когда чьи-то руки крепко хватают меня за горло, понимаю, что мешок и не мешок вовсе, а кто-то вполне живой и очень проворный — мне на беду.

Я пытаюсь позвать на помощь, но не могу выдавить и звука. Слёзы застилают глаза, но я всё равно достаточно отчётливо вижу маску, за которой скрыто лицо моего душителя. На ней гримаса застывшей безумной улыбки. А вместо глаз — красные дыры.

— Слава! — кричит кто-то, но его голос тонет за звуками ударов.

Я цепляюсь за запястья душителя. Чувствую, что его хватка ослабевает, но этого всё ещё недостаточно для того, чтобы мне начать дышать полной грудью.

Краем глаза замечаю движение справа, и вот вижу Нину. Она ловко применяет удушающий приём на носителе маски. Мышцы на её руках напряжены до предела. Спустя несколько секунд, кажущихся вечностью, пальцы моего душителя окончательно разжимаются. Нина тянет его на себя, позволяя мне подняться на ноги. Я захожусь в кашле, горло раздирают острые иглы, но, несмотря на это, я не медлю: одним движением вытаскиваю меч из крепления, быстрым взмахом его кончика скидываю маску с незнакомца…

… И тут же натыкаюсь на взгляд ярко-зелёных глаз моего давно погибшего лучшего друга.

Меч падает на землю. Я парализована. Безоружна. И совершенно точно окончательно сошла с ума, если снова вижу его…

— Рося? — спрашивает знакомый голос.

Зелёные глаза расширяются от ужаса. На лице — непонимание. В ответ я качаю головой. Вперёд выходит Бен. Вместо того, чтобы поднять мой меч, он прицеливается в Кирилла из своего арбалета.

— Фейри, — брезгливо цедит Бен сквозь зубы. — Слава, не верь в то, что видишь — это может быть иллюзией.

Но сейчас в мире не найдется слов, способных оторвать мой взгляд от Кирилла. Он такой, каким я представляла его в своих видениях: высокий, коротко стриженный, с немного безумным, но таким тёплым и родным взглядом… Я прикладываю ладонь к груди. Сердце бьётся до невозможности бешено.

— Кирилл?

— Слава, это не он! — повторяет Бен настойчиво.

Я слышу механический щелчок; Бен готов выпустить стрелу, которая наверняка попадёт прямо в цель.

— Рося…

Этот выдох. Такой надрывный и полный сожаления, что мне хватает ровно мгновения, чтобы вырасти между арбалетом Бена и своим мёртвый другом. Даже если это неправда, даже если это какая-то очередная глупая магия, мне плевать.

Я не переживу, если второй раз стану свидетельницей его смерти…

— Слава, уйди! — кричит Бен.

В голосе Бена столько мольбы. Он знает, что должен выстрелить. Я оглядываю стоящего передо мной. Правда или нет? Как понять? Что, если сейчас я мешаю Бену и Нине скрутить преступника?

— Рось, это я, — Кирилл, или кто бы он ни был, опускает глаза вниз.

Сначала я думаю, что ему стыдно, но потом понимаю, куда именно он смотрит: на его шее висит кулон со знаком зодиака. Совсем как у меня, только здесь в серебряном круге вместо стрелы человек с кувшином. Водолей.

— Нет, — шепчу я, неспособная ни на что больше.

Если это магия, то она не может быть такой реальной. Они не могут знать… Даже я успела об этом позабыть!

— Не верь ему! Фейри — обманщики! Он читает твои мысли и может превратиться в кого угодно, лишь бы задурить тебе мозги!

Бенов голос срывается на крик.

— Он прав, — тихо говорит тот, кто один в один похож на Кирилла. — Я правда фейри, но я — это я… Рось, я всё могу объяснить…

Одна моя часть хочет послушать, а другая готова подобрать меч и полоснуть его острым лезвием по лицу Кирилла, лишь бы только не видеть этой грустной улыбки.

— Слав, ты знаешь его? — спрашивает Нина.

Она растеряна не меньше моего.

— Помнишь, я рассказывала тебе о Кирилле? — сипло спрашиваю я.

Нина хмурит брови и кивает с опозданием.

— Погоди… Разве он не умер?

— Да, — соглашаюсь я. — Я тоже так думала.

Глава 6

На третий день наших тренировок Татьяна тащит меня на самую высокую гору. Дорога туда не должна занимать больше пятнадцати минут, но из-за того, что мысленно я нахожусь совсем в другом месте, иду медленно и несколько раз падаю, сдирая кожу на коленках. Это единственная физическая боль, которая меня беспокоит: спасибо клятве, у меня нет одышки, в боку не колет, да и мышцы ног совсем не ноют.

— Зачем нам туда? — спрашиваю я.

Татьяна идёт чуть впереди. Чтобы ответить, она оборачивается на меня через плечо:

— Увидишь.

Очень информативно. А я-то надеялась, что кураторша заведёт полноценный разговор и поможет мне отвлечься. Ведь всё, о чём я могу думать днём и ночью — Кирилл. Он жив, и он — фейри… До сих пор не верится. Лия даже проверила его с помощью своей книги, которую нам, к счастью, тоже удалось отыскать среди завалов вместе с Нитями. Магия подруги — зрелище красочное: когда пергамент догорел, тонкая белая дымка окружила Кирилла с ног до головы. Она должна была вернуть фейри его настоящий облик: и Кирилл остался Кириллом.

По совместительству, это был последний раз, когда я видела его. После у меня хватало смелости лишь на то, чтобы подойти к двери, за которой его и его команду решили временно удерживать в качестве заложника.

Подойти, шумно выдохнуть и поскорее ретироваться прочь.

Зато другие стражи не побрезговали выведать у Кирилла всю необходимую информацию: и то, что пойманными вместе с ним оказались оборотень, сирена и дриада, и то, что они все вместе зовут себя пиратами, и то, что в столицу они попали совершенно случайно — только хотели разжиться чем-нибудь, что можно будет потом выменять на еду, магию или одежду. Согласно словам Кирилла, которые мне пересказал Ваня: пираты воры, но не убийцы. Наверное, именно поэтому Доурина и не выслала их из страны, а дала добро разместить под нашу охрану и ответственность в подвале одного из домов. Стражам оставалось только на всякий случай нацепить на каждого из пиратов специальный ограничивающий предмет, вроде железных наручников или серебряного ошейника.

— Я думала, ты боишься высоты, — говорит Татьяна, когда мы останавливаемся на небольшом ровном выступе.

Она снимает с моей спины тяжеленный рюкзак и достаёт оттуда две пары боксёрских перчаток. Одну протягивает мне.

— Бен вам сказал?

— Тебе стоит держать язык за зубами, если не хочешь, чтобы твои страхи были использованы против тебя.

Татьяна машет руками в обе стороны, разминая мышцы и суставы. Я повторяю за ней.

— Поэтому вы и притащили меня сюда?

— Ты, — поправляет Татьяна. — Не вы. Это во-первых. — Она замолкает и встаёт в подготовительную к бою позу. — А во-вторых, основная часть твоей силы в теории может состоять из правильного использования твоей слабости.

Точку в её фразе ставит звонкий шлепок перчатки о перчатку — так Татьяна приглашает меня «на ринг».

Тренер из неё хороший, но слишком жестокий. Каждый раз, когда я пропускаю удар, — а это происходит слишком часто, — мне прилетает по рёбрам или щекам с такой силой, что перед глазами пляшут звёзды. При этом Татьяна не кричит и не говорит мне, что я делаю неправильно: просто бьёт до тех пор, пока я не соображаю, что её комбинации повторяются через раз. Так я и начинаю подстраиваться, выставляю нужные блоки и вроде как даже пытаюсь наносить ответные удары, правда, либо промахиваюсь, либо ещё больше получаю на орехи.

— Где ты витаешь? — Татьяна хмурит брови, останавливаясь.

— Нигде, — отвечаю я и откашливаюсь. Последний удар до сих пор стоит комом где-то в лёгких. — Просто по части боёв я всё ещё отстой.

— Я не об этом, — Татьяна снимает перчатки и бросает их на землю. — В свой первый день с защитниками ты старалась, но у тебя не получалось. Сейчас у тебя получается, потому что после каждого повторения сила клятвы закрепляет это движение в мышечной памяти, но при этом ты не проявляешь абсолютно никакой заинтересованности процессом. — Татьяна оглядывает меня с ног до головы. — Это так тебя тот рыжий мучает?

Я молча пожимаю плечами. Татьяна достаёт из рюкзака складной арбалет. Она ничего не говорит о том, стоит ли мне тоже вооружаться, поэтому я только снимаю боксёрские перчатки и роняю их рядом с Татьяниными. Татьяна приводит арбалет в рабочее состояние. На её поясе в ряд висят стрелы в полтора раза меньше стандартных.

— Я буду стрелять, ты будешь отбиваться, — говорит Татьяна спокойно. — Бери меч.

Наводит на меня арбалет и целится, прищурив один глаз. Я едва успеваю вытащить меч из ножен и выпрямится, как первая стрела пролетает в сантиметрах от моего лица, поднимая ветер.

— Что ты делаешь? — пищу я.

— Пока ты не можешь работать головой, я заставлю тебя работать инстинктами.

Очередная стрела пролетает так близко к плечу, что рвёт рукав футболки.

— Татьяна!

— Следующая полетит в правое бедро.

Зная Татьяну, она не шутит. Я готовлюсь почувствовать адскую боль, а вместе с этим покрепче обхватываю рукоять меча и чуть приседаю.

Просто на всякий случай.

Слышу, как щёлкает механизм затвора. В голову приходит неожиданная мысль, и я прокручиваю меч так, что стрела бьётся о его лезвие и чуть меняет направление. Только благодаря этому она не входит в моё бедро, а лишь царапает его.

— Инстинкты, — повторяет Татьяна довольно.

Царапина сочится мелкими каплями крови, но это не отвлекает меня. Лишь злит. Чертовски.

— Левое плечо, правое плечо, левый бок, живот, голова, — произносит она, заправляя арбалет оставшимися стрелами.

Вытягивает руку, целится. У меня внутри до предела натягивается невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Глаза Татьяны вспыхивают недобрым азартом.

Щелчки раздаются подряд, один за другим. Выпад вперёд — левое плечо. Поворот — правое плечо. Косой замах — левый бок. Прокрутка — живот. Косой блок — голова.

Стрелы звенят, когда сталкиваются с моим мечом, но удачно защитить мне удаётся только голову. Остальные всё-таки находят точки соприкосновения с моим телом, хоть и слабые из-за уменьшенной мною скорости их полёта.

Татьяна коротко смеётся. Держу пари, моё горящее лицо сейчас кого угодно бы рассмешило.

— Вот, что я называю прогрессом! Не понимаю, почему Дмитрий всё время критикует мой метод преподавания? Ведь вас по-другому работать не заставишь!

Интересно, Татьяна в курсе, что способ: «Научи ребёнка плавать, скинув его с лодки в озеро» работает только до первого летального исхода?

Я таращусь на меч в правой руке. Поднимаю взгляд на предплечье. Символы клятвы, которые некоторое время назад окончательно растворились на коже, сейчас переливаются едва заметным глазу серебристым светом.

Я чувствую силу. Для меня больше нет ничего невозможного.

* * *

После тренировки я остаюсь в горах, только выбираю самый низкий выступ. Это противоположная сторона, поэтому отсюда не видно столицу, но зато можно разглядеть на горизонте маленькую точку — поселение, куда сегодня на вечерне-ночное дежурство отправились Лиса и Нина.

Нам повезло, что коалиция фениксов, ведьмаков и оборотней не такая уж и большая по площади. Надеясь на то, что нападение не пойдёт дальше её границ, Татьяна и Доурина составили план дежурств стражей и добровольно вызвавшихся местных жителей. Всего нас собралось около двадцати, чего вполне достаточно, чтобы отправлять по двое-трое в каждое поселение на полдня. Затем — смена на другую точку или отдых.

Сегодня у меня выходной. Как и каждый день, за редким исключением. А все из-за Дмитрия, который ясно дал понять, что для меня в приоритете должны быть исключительно тренировки с Татьяной и лекции Максима.

— Чего делаешь?

Я оборачиваюсь. Бен ловко забирается на выступ, подтянувшись на руках. Отряхивает ладони о штаны, выпрямляется. Глядит сначала вдаль, потом на меня. Щурится. Вчера он был с Лизой в Дарэме, и сегодня у него тоже выходной, в отличие от Лизы, которая изъявила желание дежурить с Лукасом и Рэмом.

Из-за Рэма, разумеется, а не из альтруистических побуждений.

Хорошо, что хранители и миротворцы тоже посещают в штабе занятия защитников, поэтому элементарные навыки рукопашного боя у них, несмотря на правила, присутствуют.

— Просто сижу, — отвечаю я.

— Просто сидишь, — повторяет он, кивая. — Очень осмысленно. Лучше бы пошла, да успокоила своего друга. Не знаю, что он там наговорил красноволосой, но она со слезами на глазах вернулась в дом после того, как еду им отнесла.

— Я ему в няньки не набивалась. К тому же, колдовать он не может, вы же его обезоружили.

— Ну да — наручниками из железа. Они ослабляют его силы, но чтобы полностью их его лишить, нужно блокировать органы чувств, то есть добавить к наручникам ещё как минимум кляп и повязку на глаза. А это уже извращениями попахивает.

Бен присаживается рядом, вытягивая вперёд ноги. В тот вечер, когда мы поймали Кирилла, он, прежде чем попытаться в него выстрелить, боролся с волком из банды пиратов по имени Север. В память об этой драке у него остались глубокие порезы на плече — ровные линии с рваными краями. Сейчас они уже схватились, но в первый день выглядели ужасно, даже кости проглядывались.

— Не хочу с ним разговаривать, — говорю я.

— Почему?

— Он мне соврал.

— Он инсценировал собственную смерть, а не бросил тебя беременную.

Моё удивление едва ли можно выразить одними приподнятыми бровями.

— Когда это вы успели стать лучшими друзьями? Помнится, именно ты держал его на мушке пару дней назад.

Бен кивает, подтверждая мои слова:

— Верно. И, в случае чего, я всё ещё готов его убить. Просто, как мне кажется, ты должна быть счастлива, что он на самом деле жив. Я бы многое отдал за то, чтобы вернуть родных людей с того света, а тебе такой шанс в прямом смысле на голову свалился.

Бен подтягивает одну ногу к себе, обхватывает её руками. Смотрит на горизонт, а я краем глаза слежу за ним. За последние дни нам удалось немного сблизиться — если этим словом можно объединить разговоры урывками, постоянные перепалки и одно совместное дежурство, в течение которого мы, пожалуй, достигли наибольшего прогресса, когда Бен предложил скоротать время за метанием ножей в бочку с вином.

Да, Бен всё ещё закрытая для меня книга, но теперь, по крайней мере, я могу прочитать её название.

— Могу спросить?

Бен, не глядя на меня, кивает.

— Можешь, конечно, но сразу предупреждаю — ты не в моём вкусе.

— Даже не претендую, — фыркаю я. — Мне просто интересно, почему Бен, а не Андрей?

— Деда моего так звали. Точнее, Вениамин, но Веня — не очень солидное имя было для крутого мужика в кожаной куртке.

— Похоже, вы точно родственники. Зная тебя, хотелось бы глянуть на твоего дедушку.

Бен грустно хмыкает, и раньше, чем он поворачивает голову в мою сторону, я уже понимаю, где ошиблась. Поэтому не удивляюсь, когда слышу:

— Он умер, когда мне было тринадцать.

— Чёрт. Извини. Вы были очень близки?

— Предки не хотели лишать себя молодости, так что меня дед растил с пелёнок. К сожалению, первыми смерть забирает лучших, и в тринадцать пришлось вернуться обратно к отцу с матерью. Но там мне особо никто рад не был. — Бен изображает на лице гримасу отвращения. — Короче, не самый классный период в моей жизни. Если бы не Марк, не знаю, может меня до сих пор пытались бы соскрести с дивана. Когда я попал в штаб, родители прожили вместе ещё месяц, а потом развелись. Сейчас мама живёт во Франции, а отец в Старом мосте с новой пассией, кажется, года на четыре всего старше меня. — Бен замолкает. Трёт переносицу костяшкой указательного пальца. — Но мне плевать на них, вообще-то.

От такого неожиданного откровения у меня даже мозг отключается. На то, чтобы прийти в себя, требуется несколько долгих секунд. Но нужных слов мне всё равно не подобрать. Поэтому я осторожно, едва касаясь, буквально на секунду кладу голову Бену на плечо, дескать, ты не раскисай, давай, сейчас-то у тебя всё в шоколаде.

— Это ещё что? — спрашивает он, едва я отстраняюсь. — Если ты хотела ударить меня головой, то висок — не лучшая для этого часть черепа.

Я фыркаю.

— Тебе не обязательно быть такой занозой. Просто говори людям, что ненавидишь их, и они отстанут сами.

— Я не ненавижу людей. Не всех, по крайней мере.

— Круг доверия Андрея Прохорова настолько мал, что я уже сомневаюсь, входит ли в него сам Андрей.

— Конечно, входит. Я свой главный фанат… Ну, после Марка.

Я смотрю на Бена, но он отворачивается и принимается тереть рукой глаза.

— Кстати, он быстро идёт на поправку, — говорю я, вспоминая сегодняшнее утро. — Не прошло и недели, а Марк уже может принимать полусидячее положение.

— Ещё бы. Ваня с Леной разве что только лекарство от рака за это время не изобрели в поисках лучшего средства от ожогов.

— Разве это плохо?

— Наоборот… Просто хочется напомнить им, что не всё можно вылечить с помощью всяких мазилок.

— Всё дело в Тори и Паше, — предполагаю я. — Ваня очень переживает по этому поводу, как мне кажется…

— Не он один.

Смерть этих двоих и Феликса коснулась каждого в штабе. Конечно, стражи знают, что в любой момент есть вероятность попрощаться с жизнью, и всё-таки привыкнуть к такому невозможно.

— А расскажи о них? — прошу я.

— Зачем тебе?

— Просто интересно.

Бен выпячивает челюсть, задумываясь.

— Ну, они женаты были. Я когда пришёл в штаб, они праздновали вторую годовщину. Я как бы не верю в любовь, но эти двое друг на друга так смотрели… В шесть-то глаз.

— В шесть глаз?

— Паша очки носил, — смеётся Бен. — Такие дурацкие, круглые, в красной оправе. Без них не видел ничего дальше собственного носа, четырехглазый.

— А у Тори, случайно зелёной чёлки не было? — припоминаю я слова Дани.

— Была, — отвечает Бен. — И зелёная, и красная, и фиолетовая… А что?

— Да так, — произношу отстранённо.

Тори и Паша, которые были в «Дельте» с Ваней, пришли вербовать в стражи его брата-близнеца, и даже ничего ему не сказали?

Или просто не успели?

— Ты, вроде, с Тори дружил, да?

— Ага, — кивает Бен. — Её мама была моей любимой учительницей в школе, и я иногда оставался помогать ей по мелочам: полить цветы, вымыть доску… И из-за этого часто виделся с Тори. — Бен хмыкает, что-то вспомнив. — Нужно было видеть, с какой завистью на меня, сопляка-шестиклассника, смотрели все вокруг, когда я мог в коридоре спокойно заговорить со старшеклассницей.

Я не могу не улыбнуться. Наконец понимаю, почему, несмотря ни на что, именно Беновы рассказы мне нравится слушать больше всего — в такие минуты я вижу его настоящего, пусть и ненадолго; без этого напускного самолюбия и эгоизма, Бен, должно быть, становится Андреем — тем, кем он был, пока не остался один.

Тем, с кем мне уже не посчастливится познакомиться.

— Я, вообще-то, пришёл позвать тебя на ужин, — говорит Бен. — Там какой-то суп, и рагу, и что-то ещё. Опять наготовили всего, только еду переводят.

— Вот-вот, — подтверждаю я. — И я не голодна.

Бен кивает, но сам не уходит. Вместо этого усаживается поудобнее, перекрещивая ноги и обхватывая руками обе коленки.

— Да, — он быстро облизывает губы. — Да. Я тоже.

* * *

Металлическая дверь с поржавевшей ручкой кажется мне до смешного хлипкой. Навряд ли что-то такое способно сдержать хотя бы ребёнка, не то, чтобы шайку сверхъестественных воришек. Даже замка никакого нет. За дверью — полумрак и крутые ступеньки вниз. Единственное, что здесь излучает свет — это одинокий подсвечник на стене. Пламя свечи дрожит, от этого тени на стенах принимают ужасающие формы.

Медленно спускаюсь вниз. Подвальную комнату и лестницу отделяет решётчатая перегородка. Когда подхожу ближе, замечаю, что она покрыта чёрными крупицами, а на полу перед ней просыпан синий порошок.

— Человек, — произносит урчащий голос, когда я замираю перед решёткой.

Не Кирилла, и не женский точно. Наверное, это тот самый Север.

Присматриваюсь и в полумраке различаю заключённых: двух парней и двух девушек. Они сидят в кругу друг напротив друга, но все смотрят на меня. У одной из девушек ярко-зелёные волосы, а вторая — один в один сирена из бара «Дочери войны». Я вспоминаю имена, которые называл Ваня: Гло и Филира.

Ни один из пиратов мне не интересен больше, чем Кирилл. Старый друг поднимается на ноги и, шаркая, плетётся к решётке. Когда он выходит на свет, вижу, что на его запястьях болтаются железные наручники на длинной цепочке.

Кожа под браслетами стёрлась до крови.

— Это болит не так сильно, насколько плохо выглядит, — проследив за моим взглядом, говорит Кирилл.

В детстве у него был очень высокий голос, из-за чего многие, не видя его, считали, что говорит девчонка. Сейчас же Кирилл хрипит, словно курит с тех самых пор, как мы расстались.

— Я боялся, что ты так и не придёшь меня навестить.

Синяки после удушения на моей шее уже пожелтели, и при таком тусклом свете мне не удастся указать ему на них, а вместе с этим и на те невидимые раны, которые почти успели затянуться со дня его «смерти», а теперь снова вскрылись.

— Я и не хотела приходить, — я скрещиваю руки на груди.

Брови Кирилла сходятся на переносице. Что-то похожее на сожаление пробегает по его лицу едва уловимой тенью. Он подходит вплотную к разделяющей нас решётке, обхватывает прутья пальцами. По крохотному помещению разносится запах горелой плоти. Чертыхаясь, Кирилл отдёргивает руки и прижимает их к груди.

— Железо, — бурчит он.

Поджимает губы и на мгновение отводит взгляд в сторону, приходя в себя.

— Я помню, как одно такое проткнуло тебя насквозь.

— Это была иллюзия, — Кирилл качает головой. — У меня не было другого выбора…

— Да ты же умер у меня на глазах! — перебиваю я.

Нужно быть спокойнее. Нужно слушать голос разума, который сейчас говорит словами Вани: «Никогда не доверяй фейри».

— Хоть представляешь, каково мне было? — продолжаю, когда заставляю себя собраться. — Ты не просто умер, ты бросил меня в одиночестве.

— Ты никогда не была одна, — говорит Кирилл уверено. — У тебя была семья. У тебя был Даня.

— Даня — мой брат! Даже не смей сравнивать… Ты, — я шумно выдыхаю в попытке сохранить последние крупицы контроля. — Ты был моим лучшим на всём белом свете другом!

Кирилл смотрит на меня, чуть склонив голову в сторону.

— Если бы у меня был выбор, я бы никогда тебя не оставил. Пойми, мне пришлось. Мои родители оказались не теми, кем все их считали… Если бы я остался, оказался бы в беде. Не дай Бог, — Кирилл перекрещивается, — и ты бы пострадала. Этого я бы точно не пережил.

Я и забыла, какой он набожный, в отличие от меня.

— И что не так с твоими родителями?

— Ты правда готова меня выслушать?

Жму плечами. Слушать и верить — разные вещи. Но я уже здесь, поэтому терять мне нечего. Поэтому я говорю:

— Валяй.

Кирилл удовлетворённо кивает. Наваливается боком на стену перед решёткой.

— Ладно, — произносит он немного устало. — Мои родители — фейри Зимнего двора, и пока я был уверен, что они держат обычный магазин в Старом мосте, они вместо этого занимались незаконной торговлей магией. Разумеется, стражи, рано или поздно, должны были их вычислить. В день, когда это случилось, родители сказали мне, что нужно уходить — возвращаться в мир, который я знал лишь по их разговорам. Но мне было всего двенадцать, и я не понимал: как так? Ведь в Старом мосте у меня было всё: школа, секция по плаванию. — Кирилл замолкает. Отрывает взгляд от наручников и глядит на меня. — В Старом мосте у меня была ты. Но родители сказали, что нет другого выбора, и впервые за всё время даже разрешили мне воспользоваться магией. Всё, что ты видела: падение, скорая помощь, похороны — этого не существовало на самом деле.

— То есть, я единственная, кого ты обманул?

— Нет, — Кирилл качает головой. — Все знали, что я трагически погиб, но только для тебя я создал целую картину.

— Но ты ведь мог просто сказать, что переезжаешь!

— Не мог… Знал, что если так скажу, всегда будет возможность вернуться. А смерть — универсальное средство от прошлого.

Я фыркаю. Делаю шаг назад, уходя в тень. Не могу принять его слова за чистую монету. Как ни стараюсь — не выходит.

— Ты меня ненавидишь, — грустно произносит Кирилл. — И имеешь на это полное право. Только знай, что я очень по тебе скучал, Рось…

Разум понимает, что тот, кто стоит сейчас передо мной — чужак. Но сердце хочет открыть эту дурацкую решётку и крепко обнять глупого мальчишку, чьё когда-то детское лицо сейчас лёгкой щетиной и заострёнными чертами выдаёт в нём мужчину.

— Я тебя не ненавижу, — наконец произношу я. Разворачиваюсь спиной к Кириллу раньше, чем первая слеза скатывается по щеке. — Просто мне нужно время, чтобы во всём разобраться.

Заношу ногу для шага, но так и не опускаю её на ступеньку. Не могу уйти. Его не было рядом слишком долгое время. А я так скучала…

— Останься, — тихо произносит Кирилл. — Пожалуйста. Давай немного поговорим.

Я долго выдыхаю, собираясь с мыслями. Быстро провожу ладонью по лицу, утирая слёзы.

— О чём ты хочешь поговорить? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— О чём угодно. Расскажи, чем жила, пока меня не было.

Звучит так, будто он за хлебом в магазин выходил, а не пропал на долгие пять лет.

— Это было в шестом классе, думаешь, я помню? — огрызаюсь я.

Но ведь помню. Не каждый день, потому что первые месяцы после его «смерти» прошли как в тумане, но все последующие, похожие друг на друга, как один.

До момента, пока не пришла Лия, заставившая меня снова поверить в значимость дружбы.

— Спроси у неё, — до меня доносится чей-то шёпот.

Резко разворачиваюсь.

— Спросить о чём?

— Долго ли нас ещё тут будут держать, — произносит Кирилл. Глядит через плечо на свою шайку, затем снова на меня. — Мы ведь ничего плохого не сделали.

— Вы обокрали мёртвых, — напоминаю я. — Если ты думаешь, что это нормально, то у меня для тебя плохие новости.

— Если ты считаешь противозаконным желание заработать на еду, то у меня для тебя тоже, — говорит Север.

Его голубые глаза недобро блестят.

— Почему вы вообще шныряете по Огненным землям, как беспризорники? — спрашиваю я.

Секундная пауза взрывается громким смехом, похожим на рычание. Север встаёт с пола. Он выше, чем я думала. И крупнее. Север в мгновение оказывается у решётки напротив меня. Не знаю, чего от него можно ожидать, поэтому пячусь назад. Одновременно с этим Кирилл выставляет руку перед Севером, предостерегая его от необдуманных действий.

— Так и есть, Рось… Мы и правда бездомные.

— В смысле? — недоумеваю я. — У тебя же есть родители!

— За незаконную торговлю магическими артефактами, из-за которых гибли люди, королева двора приговорила их к смертной казни. Не прошло и пары недель после нашего возвращения, как я стал сиротой. А дальше либо быть королевским мальчиком на побегушках, либо пытаться выкарабкаться самому. Я выбрал второй вариант.

— И собрал этот цирк уродов?

— Эй! — Север подаётся вперёд.

Рука Кирилла, всё ещё удерживающая оборотня, касается железных прутьев решётки. Я вздрагиваю, когда лицо друга искажается от боли.

— Эти ребята — единственная семья, которая у меня есть, — чуть погодя говорит Кирилл.

Север поджимает губы. Одаривая меня гневным прищуром, он отходит обратно к девушкам. Эти трое начинают тихо шушукаться между собой.

— Что ж, я погляжу, мы оба смогли найти друг другу замену, — говорю я.

Кирилл отрицательно качает головой.

— Никто и никогда не сможет мне тебя заменить.

Раньше, чем я обвиняю Кирилла в манипулировании моими чувствами, толчок невероятной силы сбивает меня с ног. Я заваливаюсь на решётку и лишь чудом успеваю просунуть руку между прутьев и схватить Кирилла за предплечье чуть выше локтя, уберегая от падения.

— Что это? — в голосе Кирилла не слышно страха.

И всё же он обхватывает мои пальцы на собственной руке свободной ладонью. Звон цепей наручников ещё некоторое время эхом отражается от стен.

— Ничего хорошего, — медленно произношу я.

Дежавю: неожиданный удар под колени, падение, пугающее до чёртиков непонимание и Кирилл. Тогда — видение. Сейчас — живее всех живых.

— Никуда не уходите, — произношу я.

Кирилл непонимающе таращится на меня, затем опускает глаза на наручники.

— Ну да, — киваю я. — В любом случае, просто оставайтесь на месте. Нужно проверить, всё ли в порядке.

За спиной со знакомым скрипом открывается дверь. Коридор наполняется светом. Я оборачиваюсь. Бегом по ступенькам пускается Ваня. Его губы шевелятся, но я не могу ничего разобрать, пока между нами не остаётся лишь ступенек пять, не больше.

— Беда, беда, беда, — бубнит он.

Тормозит резко, выпрямляется, будто лом проглотил. И смотрит на меня, испуганно округлив глаза.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Бомба уже была там, — выдыхает Ваня. — Она… Это, видимо, очень сильное заклинание, возможно, привязанное к определённому событию, предмету или действию.

— О чём ты говоришь?

— Столица, — Ваня качает головой. — Она стерта.

— Вот чёрт, — вырывается у меня.

— Что значит стёрта? — спрашивает Кирилл.

— Это ещё не всё, — продолжает Ваня. — К нам направляются гости.

* * *

На наше счастье, горное поселение хорошо скрыто за каменными холмами. Как сказала Доурина, мы можем видеть приближающийся силуэт, а он нас — нет, но лишь до тех пор, пока не подойдёт вплотную к горам.

— Нужно что-то делать, — Ваня нервно потирает ладони.

— Почему вы вообще решили, что это чужак? — спрашивает Кирилл.

Да, это было опрометчиво, но я выпустила их — и уже, если честно, плевать на последствия.

— Я знаю всех, кто проживает в нашей коалиции, — отвечает женщина.

Когда она скрещивает руки на груди, кожаная ткань её плаща неприятно скрипит.

— Вы не можете знать всех, — фыркает Кирилл.

— Мальчишка, ты даже не представить себе не можешь, сколько лет я здесь живу и сколько являюсь главой фениксов, — произносит она холодно, чуть подаваясь вперёд.

На Кирилла её тон не производит никакого впечатления.

— Это мрачная гончая, — продолжает она, переводя взгляд на меня. Немного снисходительный, словно я — единственная, кому такие элементарные основы нужно пояснять. — Они соседствуют с нами, но не относят себя к коалиции.

Ваня называл мрачных гончих ведьмаками-отшельниками. К сожалению, это всё, что я о них помню.

— Чисто теоретически, чем он может быть опасен? — спрашиваю я, вглядываясь в медленно приближающуюся тёмную точку.

— Чем угодно, — отвечает Ваня. — Хотя бы тем, что появился он сразу после того, как сработала бомба.

Когда мы вышли на улицу, сначала я метнулась в сторону, которая демонстрировала мне столицу. Там было пусто: один песок, выжигающий своей желтизной отвращение в моей голове. Ваня сказал, что бомба сработала без видимых глазу эффектов. Просто в один момент всё пошатнулось, а когда народ высыпал на улицу из свои домов, на месте столицы уже ничего не было.

— Местные ведьмаки вместе с Лией попробуют создать защитное заклинание, — продолжает Ваня.

— Я тоже могу помочь, — говорит Кирилл.

— Чем же? — немного брезгливо спрашивает Доурина.

— Создам иллюзию, — терпеливо произносит Кирилл. — И тогда…

— Заклинание обеспечит нам защиту, а иллюзия — маскировку! — Ваня хлопает в ладоши. Затем одёргивает себя и вжимает голову в плечи, словно испугавшись, что этот шлепок привлечёт внимание мрачной гончей. — Это сработает!

В глазах Доурины нет и капли доверия к этому плану. Но если я что-то и поняла о главе фениксов, так это то, что защита народа для неё в приоритете.

— Мы должны попробовать, — встреваю я. — Если другого плана всё равно нет.

Поворачиваю голову на звук шагов. К нам бежит Лия. Взмыленная, она на ходу что-то чиркает на бумаге.

— Почти готово, — сообщает она, подходя ближе.

Листы в её руках похожи на те, что есть в её книге, только имеют ярко выраженный зелёный оттенок и сильно пахнут ацетоном. Дрожащими руками Лия в несколько раз складывает исписанный пергамент. Когда с этим покончено, она прикусывает их зубами, опускается на колени и принимается рыть землю голыми руками.

Молча, я приседаю рядом и помогаю подруге. Когда вырытой ямки оказывается достаточно, Лия кидает туда сложенный пергамент.

Хлопает себя по бокам в поисках чего-то.

— Что? — спрашиваю я.

— Зажигалка… Нужно поджечь…

Не успевает она договорить, как откуда-то сверху на бумагу, будто дождь или снег, падают огненные капли. Поднимаю голову и вижу лёгкую дымку на пальцах Доурины. Она кивает мне, не меняясь в лице.

В эту же секунду рядом с нами приседает Кирилл. Сначала он держит ладонь над тлеющей бумагой, а когда в яме остаётся только пепел, зачерпывает его в кулак.

Выпрямляется, подносит кулак к губам, что-то нашёптывает.

— Что он делает? — спрашивает Лия.

Я призываю её подождать с вопросами быстрым жестом руки. Она, всё поняв, поджимает губы.

— Пусть думает, что это место давно заброшено, — произносит Кирилл.

Прежде чем сдуть с ладони пепел, он бросает на меня грустный взгляд. Я вижу его настоящую сторону — вижу его магию фейри в действии. Ему, похоже, этого не очень бы хотелось после того, как он когда-то давно использовал её против меня.

Хлопья пепла поднимаются в воздух, связанные тонкой полупрозрачной белой нитью. Она тянется, образовывая что-то вроде паутины над крышами домов и нашими головами.

— Что теперь? — спрашиваю я, обращаясь к любому, кто ответит.

— Ждать, — отвечает Доурина. Её рот расслаблен, но глаза сощурены. — Он приближается.

* * *

К тому моменту, как чужак подходит к краю созданного защитного поля, напряжение достигает пика. Незнакомец нас не видит, но зато мы имеем возможность оглядеть его с ног до головы. Несмотря на скрытое за капюшоном лицо, доверие в нём ничего не вызывает. Его балахон изорван и болтается по ветру лоскутами, а закатанные до локтя рукава позволяют увидеть бледную до невозможности кожу и чёрные шрамы, которыми она покрыта.

Это не очень лицеприятное зрелище заставляет меня покрепче сжать рукоять меча. Мы успели призвать сюда всех дежуривших стражей, и сейчас не только я стою перед чужаком в полной боевой готовности.

Гончая чуть приподнимает капюшон. Глаз не показывает, но я замечаю длинную чёрную чёлку, аккуратный нос и естественно алые губы. Чужак вертится на месте, некоторое время о чём-то размышляет. Похоже, он озадачен. Когда его рука дёргается к полам одежды, я напрягаюсь. Но всё, что он делает — это достаёт из кармана пожелтевший конверт и бросает его на землю.

— Дальше мне не пройти, — вдруг произносит он, не обращаясь к кому-то конкретному. — Защитная магия. Но их здесь, кажется, нет.

Голос приятный, растягивающий гласные. Затем следует долгая пауза — ожидание ответа. Заканчивается она тяжёлым вздохом, полным усталости и, как мне кажется, иронии.

— Хорошо, — произносит гончая.

Снова пауза. Со стороны, наверное, забавно: мы стоим и слушаем, как незнакомец разговаривает сам с собой.

Ничего больше не сказав и лишь тряхнув головой, гончая, так и не сняв капюшона, уходит прочь. Слежу за его теряющейся среди горных выступов фигурой, и только когда она окончательно исчезает вне поля моего зрения, оборачиваюсь на ребят. Вечно спокойное и улыбчивое лицо Рэма искажено непониманием и гневом. Лиза, стоящая рядом, крепко держит его под руку.

— Вы что, его знаете? — спрашиваю я.

Из присутствующих кивает только Ваня. Остальные дают мне ответ своими расширившимися от удивления глазами.

— Вот же сукин сын! — рычит Рэм, сотрясая воздух кулаком свободной от Лизиной хватки руки. — Вот же су… Убью его! Убью! Наберите мне Виолу, кто-нибудь, срочно!

Рэм вертится вокруг себя, но все мы оставили свои коммуникаторы в доме. Тогда, обронив ещё парочку ругательств, он вдруг замолкает, мрачнеет. Его плечи опускаются вслед за взглядом.

Так выглядит отчаяние. Я точно знаю.

— Это Влас, — произносит Лиза сухо.

И, дабы избавить меня от необходимости копошиться в памяти в поисках ассоциаций со знакомым именем, чуть позже добавляет:

— Парень Виолы.

Глава 7

— Он не мой парень, — доносится голос Виолы из динамика Ваниного наладонника.

— Ну теперь-то ему точно ничего не светит! — восклицает Рэм.

Он наворачивает круги по комнате, ни разу не присев и даже не остановившись с того самого момента, как мы вернулись в дом и связались с его сестрой. Такой Рэм мне не нравится. И хотя я знаю, что парень — не защитник и не приверженец использования физической силы, его спортивное телосложение точно позволит выбить дурь из любого, кто попытается его успокоить.

Поэтому все мы сидим тихо и только следим, чтобы Рэм в ярости не вздумал ранить самого себя.

— А вы уверены, что это был Влас? — спрашивает Виола.

Голос у неё дрожит.

— Уверены, — подтверждает Ваня. — Мы все его узнали.

Виола тяжело вздыхает.

— Вдруг это просто недоразумение? Ошибка? Мало ли, что ему нужно было…

— По-моему, в этой записке всё доступно изложено, — Рэм останавливается и разжимает кулак.

Смятые куски бумаги, которые когда-то были посланием и конвертом. Хорошо, что мы успели прочитать его раньше, чем оно попало в руки Рэму:

«Ты знаешь, что мне нужно. Ты знаешь, на что я способен. Ты знаешь, что меня ничто не остановит».

В дверном проёме появляется Лия. Она останавливается, складывает руки на груди. Под её глазами залегли тени, делающие девушку похожей на привидение, а когда-то гладкие и блестящие волосы сейчас собраны в кривой пучок, напоминающий гнездо.

Я едва узнаю свою лучшую подругу. Это словно смотреть на копию копии через треснувшую линзу.

— Мы думали, что химеры — это дело рук подражателя, но всё гораздо проще, — Ваня разводит руками. — Влас ведь родственник Христофа.

— Он его двоюродный племянник, — замечает Виола. — Но это не делает его злодеем, как и то, что он правнук Авеля, не делает его героем.

— Кстати, — протягивает Бен. Ловко пропуская маленькие ножи между пальцев, он прищурено глядит через окно на наружный подоконник, где сидят птицы и кажется прикидывает, сможет ли попасть хотя бы в одну из них. Затем переводит взгляд на Ваню. — Я бы поспорил насчёт героя. Согласно некоторым историям, Авель был тем ещё засранцем.

Ванин удивлённый взгляд, брошенный на Бена, от меня не скрывается.

— Что? — Бен вторит удивлению на лице друга. — Я не такой тупой, каким ты меня считаешь, и тоже умею читать.

— Ладно, — я хлопаю в ладоши, переключая внимание на себя. — Допустим, Влас — родственник Христофа. Но откуда у него могли взяться его записи, если стражи их все конфисковали?

— О, Боже… — жалобный, на уровне истерики голос из динамика Ваниного наладонника готовит нас с очередному откровению. — Влас, он… всегда очень интересовался своим дядей. Он просил меня достать ему информацию из штаба. Это я… Я передала ему копии. Но ведь я не знала…

Я подхожу ближе, гляжу на экран наладонника. Виола морщит лицо и, прежде чем всхлипнуть, утыкается носом в плечо сидящей рядом Лены. Девушка крепко обнимает подругу.

— Влас никогда не был стражем? — интересуюсь я не у Виолы, но у всех присутствующих.

— Он отказался, — отвечает Ваня. — В своё время.

— В своё время — это как давно? Сколько ему на самом деле лет?

Ваня глядит в экран наладонника. Виола продолжает рыдать, Лена отрицательно качает головой. Тогда он снова отвечает сам:

— Больше, чем двадцать, на которые он выглядит.

Я вспоминаю Власа. Его руки были покрыты шрамами, но не морщинами, да и та часть лица, которую я видела, явно принадлежала взрослому юноше, а не старику.

— Я так понимаю, мы всерьёз думаем, что Влас может каким-то образом работать с Христофом? — Нина скептически приподнимает бровь. — Разве это возможно? Христоф умер больше сотни лет назад. Или кто-то в обход нам воскрешать научился?

— Может, связь с духами? — предлагаю я в шутку. — Просмотр загробного мира сквозь магический шар или вопросы через доску уиджа?

Повисает тишина. Моё предположение ещё несколько секунд звенит в собственной голове в наказание за глупость и неспособность вовремя заткнуться.

— Браво, коротышка, — Бен качает головой. — Ты как всегда очень к месту.

— Не знаю насчёт досок и шаров, но во многих ковенах существует практика общения с умершими родственниками с помощью фамильяров их бывших хозяев, — тихо произносит Лия. Делает шаг внутрь комнаты. Снимает с указательного пальца одно из колец и демонстрирует присутствующим. — В неодушевлённом предмете часть ведьминского духа остаётся жива и после смерти хозяина. Обычно такие вещи остаются внутри семьи и передаются из поколения в поколение. Вот этот перстень, например, — Лия демонстрирует всем кольцо на указательном пальце. Золотое, оно единственное из всех её украшений вместо блестящего камня содержит мутно-голубой, на вид даже не драгоценный, — принадлежал моей прапрабабушке Джомель, и через него я при желании могу обратиться к ней за помощью.

— Это как? — спрашивает Бен скептически.

— Я могу просить её совета, когда надеваю кольцо. И если при жизни она знала ответ на мой вопрос, она мне его расскажет.

— У Власа был амулет, с которым он никогда не расставался, — с трудом, но Виола снова может говорить. — Ничего особенного: перевёрнутый вершиной вниз треугольник молочного цвета. Я и подумать не могла, что он какой-то особенный…

Слова Виолы больше всего производят впечатление на Ваню. Он хмурит брови и устремляет взгляд в пол.

— Полагаю, мы все сейчас об одном думаем, — высказывается Нина.

— Сколько таких птиц нужно поймать, чтобы хватило на перчатки? — произносит Бен.

Он тычет пальцем в окно. От его движения птицы, расправив сине-зелёные крылья, взмывают в воздух и, подхваченные потоком, оказываются на приличном расстоянии от нас уже через несколько секунд.

— Если бы кто-то из вас был ведьмаком с явными психическими отклонениями и желанием пойти против природы ради научного открытия, и будь у вас шанс вернуться назад во времени, разве вы не попытались бы им воспользоваться? — спрашивает Ваня.

Первой, с кем его взгляд пересекается, когда он отрывает глаза от пола, становлюсь я. Секунду он глядит на меня, не мигая, а потом оборачивается на Нину, стоящую за его спиной.

— Да, — немного запоздало отвечает она. — Ради исправления последствий старых ошибок.

Ваня медленно кивает.

— Или ради того, чтобы повернуть их исход в свою сторону, — предполагает сам Ваня. Когда я продолжаю недоуменно на него пялиться, он поясняет: — Христоф мог воспользоваться Власом, чтобы раздобыть Нити Времени и вернуться в прошлое ради завершения начатого ещё в молодости.

* * *

В нашей квартире непривычно много народу: помимо родителей и Вани с Даней тут ребята из штаба, Лия, Кирилл и семья Лисы. Атмосфера напоминает семейный праздник, разве что на подобных мероприятиях обычно я чувствую себя ужасно неловко и старательно игнорирую любые разговоры, а здесь мне хочется провести время с каждым из присутствующих. Я обнимаю Лию, в шутку спорю с Даней и Ваней о какой-то бессмысленной ерунде, улыбаюсь выздоровевшему Марку.

Чужое прикосновение на моём плече. Это Дмитрий. Рядом с ним, улыбаясь, стоит мама. Мой взгляд скользит по их сцепленным в замок рукам.

— Вы что, снова вместе? — спрашиваю я удивлённо.

— Снова? — Дмитрий звонко смеётся. — Родная, я твою маму никогда любить не перестану.

Не успеваю переспросить, правильно ли мне послышалось, как отвлекаюсь на что-то яркое, что надоедливо мелькает сбоку. Кирилл с тортом в руках. Вокруг надписи глазурью «С днём рождения, Слава» в бисквит воткнуто восемнадцать горящих свечек.

Присутствующие обступают меня и торт, образовывая плотное кольцо. Они молчат, затаив дыхание. Ждут, что я что-то скажу? Поблагодарю их за праздник?

— Постарайся с толком использовать своё желание, коротышка, — говорит Бен.

Я отрываю взгляд от торта, и внезапно свет в комнате гаснет. Всё, что остаётся — это тени на стенах, отбрасываемые невидимыми предметами… и Бен напротив. Сейчас он совсем на себя не похож: вместо одежды защитника на нём синий костюм тройка со светлой рубашкой и чёрным галстуком. Бен кривит губы в скромной полуулыбке и протягивает мне руку, приглашая на танец.

Не шевелюсь. Смотрю на него заворожено и не могу понять: неужели Бен всегда был таким красивым?

— Один танец, — просит он мягко.

В голосе ни капли настойчивости. Бен хочет, чтобы это было только моё решение. И я соглашаюсь, беру его ладонь. Бен притягивает меня к себе. Совсем близко — я различаю родинку у него на шее, которую от меня раньше скрывала линия челюсти.

— Мне казалось, ты из тех, кто не танцует, — говорю я.

— Может, мне просто нужен был правильный партнёр?

Одна ладонь Бена продолжает держать мою, а вторая размещается на талии. Я едва чувствую это прикосновение, настолько оно лёгкое. И это пугает даже сильнее, чем сам Бен, ни на секунду не отрывающий от меня взгляд своих пепельно-серых глаз.

Мы двигаемся в абсолютной тишине, поэтому жуткий скрип я различаю сразу. Отстраняюсь от Бена и оборачиваюсь. Яркий солнечный свет бьёт в глаза, а холодный ветер, забираясь под одежду, пробирает до самых костей. Кирилл сидит, согнувшись, на детской качели. Я узнаю эту игровую площадку: она находится как раз ровно посередине между нашими домами. Мама часто приводила сюда нас с Даней, когда мы были маленькими. И всё время, когда находила там Кирилла, удивлялась, как его, такого кроху, отпускают гулять одного.

— Не хочу идти завтра в школу, — говорит он, спрыгивая на землю.

Теперь он выше, и может с лёгкостью повиснуть на перекладине любой высоты. А раньше, чтобы это сделать, нам приходилось подсаживать друг друга.

— Никто не хочет, — отвечаю я. — На то она и школа.

Кирилл хмыкает. Чёлка спадает ему на лоб, и он поправляет её быстрым взмахом головы.

— Я решил придумать нам новое развлечение, — произносит он задумчиво. — Надоело по стройкам шататься, у меня уже третьи кроссовки за месяц ушли из-за этого на помойку.

— Наконец-то! — выдыхаю я.

Ведь теперь он не упадёт, и мы не расстанемся.

Но ведь это уже случилось…

С мысли меня сбивает зеленеющий прямо на глазах горизонт. Я верчусь на месте. Кирилл исчез, да и я сама уже не на площадке, а посреди луга, усыпанного цветами. В воздухе витают запахи хлеба, ромашки и клубники.

— Откуда ты воду несла? Сама скважину рыла, что ли?

Из-за моей спины выходит Нина. На ней белое платье в мелкий чёрный горох; такое истинно девчачье, что теперь я уверена — это сон. Ведь защитница, которую я знаю, никогда бы такое не надела.

Нина берёт из моих рук бутылку с водой, хотя секунду назад я не чувствовала её тяжести. Свободной ладонью она подталкивает меня в нужном направлении: к Лисе, Лие и Лизе, сидящих в метрах десяти на постеленном на траве пледе.

Я иду за Ниной, но с каждым шагом моя нога тонет в земле, как в зыбучих песках. Я опускаю глаза и вижу воду.

— Спорим, что смогу сделать пять «блинчиков»? — заявляет кто-то уверенно.

Поднимаю голову. Даня стоит по колено в воде и подбрасывает в воздухе гальку. Но обращается он не ко мне, так как смотрит куда-то чуть левее.

— Я сделаю шесть.

Скрестив руки на груди, вперёд выходит Ваня. Привычным быстрым движением он поправляет очки на носу. Даня бросает камень, Ваня следит за ним, вслух считая получившиеся «блинчики». И торжествующе смеётся, когда их выходит всего три…

… Я открываю глаза. Серость неба первые секунды после пробуждения воспринимается как пыль, которую я пытаюсь стереть пальцами.

Нельзя было засыпать на дежурстве, но я не жалею. На такой сон можно обменять любую реальность.

— Эй.

Шуршащие шаги по земле, и рядом со мной садится Кирилл. Цвет его лица какой-то жёлтый, а на висках испарина. Выглядит он не очень — то ли болен, то ли сильно устал.

— Что снилось?

— Кое-что очень классное, — мне сложно сдержать улыбку.

Кирилл кивает. Замечаю, как сильно он сжимает собственные коленки — так, что даже фаланги пальцев белеют.

— Давно ты стоял за моей спиной?

— Только подошёл.

— Ты так и не научился врать.

Кирилл глядит на меня с немым вопросом в глазах. Я натягиваю рукав кофты на ладонь и провожу по его лбу и щеке, стирая капли пота.

— Мне хорошие сны уже давно не снятся: либо ерунда, либо ужасы, о которых и вспоминать не хочется. Ты видел, что я задремала, и создал для меня иллюзию?

Кирилл пожимает плечами. Раньше, чем я убираю ладонь, он перехватывает её и крепко сжимает.

— Я подумал, тебе не помешает немного отдохнуть, — отвечает он. — После всего, что случилось…

— Ты и половины не знаешь, — говорю я. Но тут же решаю сменить тему: — И как это происходит? Ты придумываешь картинки и «загружаешь» мне их в голову?

— Что-то вроде того, — Кирилл на секунду переплетает наши пальцы. Затем сам себя одёргивает и позволяет мне вернуть ладонь. Я сую обе в карманы штанов. — Часть придумал я, но есть кое-что, что подверженный магии мозг додумывает сам.

Кирилл выдыхает. Хмурится, будто пытается воспроизвести в памяти только что потерянный образ:

— Мужчина, — продолжает он. — Мужчина, держащий за руку тётю Тому. Это твой отчим?

— Отец, — отвечаю я. — Родной. — Отклоняюсь назад, пока не касаюсь спиной прохладной поверхности облюбованного горного выступа. — Он директор штаба.

Кирилл присвистывает. Ложится рядом, складывает руки на животе.

— Значит, ты теперь важная шишка?

Я качаю головой:

— Не будь дураком. Ты же знаешь, ответственность меня портит.

— Да уж, — короткий смешок. — Ещё как. Тиран и деспот — недостаточно грубые в твоём случае слова.

Не глядя, пихаю Кирилла в бок. Задерживаю ладонь на его теле чуть дольше необходимого, потому что даже через одежду чувствую, как он дрожит.

— Ты в порядке? — переворачиваюсь на бок, чтобы видеть друга. — Неважно выглядишь…

— За любую магию нужно платить, — предупреждая дальнейшие вопросы, говорит Кирилл. — Одно дело напугать кого-нибудь, создав монстра, а другое — замаскировать целое поселение и его жителей под заброшенные руины.

— И можно тебе чем-то помочь?

— Не говори, что я неважно выгляжу. Это обидно.

Я улыбаюсь. Кирилл, лежащий чуть выше, чем я, глядит на меня из-под опущенных ресниц.

— Когда я видела тебя последний раз, ты был ниже, — вспоминаю я.

— Нам тогда было по двенадцать. Я был ниже, ты не носила лифчик.

— Очень смешно, — прыскаю я.

Но ничто не может сейчас отвлечь меня от его самочувствия. Такими темпами Кириллу едва ли удастся додержать иллюзию до утра, оставаясь в сознании.

— Я ведь тоже владею магией, в каком-то смысле, — говорю я, поднимая правую руку над головой. Голубые камни на браслете завораживают своим блеском. — Жидкость, которая бежит по моим венам…

— И? — уточняет Кирилл, не давая мне закончить.

— Может, я могу как-то тебе помочь?

— Рось…

— Иначе уходи, потому что я не могу смотреть, как ты страдаешь.

Продолжаю отвлекаться на браслет, но краем глаза слежу за передвижениями Кирилла. Некоторое время он молчит, но смотрит на меня в упор, не отводя глаз.

— Ладно, — произносит он наконец. Хватает меня за поднятую руку, переплетая пальцы. У Кирилла мозолистая, грубая ладонь. — Не обязательно подпитываться магией, я могу воспользоваться и твоей жизненной силой.

Я крепче сжимаю его пальцы.

— Ты типа вампир?

Кирилл лишь смеётся в ответ.

— Вампиризм не более чем проклятье. Как вида вампиров не существуют. Живые мертвецы? — Кирилл качает головой. — Бред какой-то.

«Иголки» под кожей проходят по всему телу, и начало они берут именно в ладони, которую держит Кирилл. Пока это всё, что я чувствую.

Не так уж и страшно.

— Расскажи о своих друзьях, — прошу я. — Гло, Филире, Севере… Где вы познакомились? И почему вас, пиратов, всего четверо?

— Чем меньше народа, тем легче путешествовать. Двоих недостаточно для самообороны, троих — для воровских афер. А вот четыре — идеальное количество. Да и больше таких, как мы, ты всё равно не найдёшь.

— Каких таких?

— Не знаю… Особенных? — Кирилл морщит нос. Похоже, ему не нравится это слово и то, что оно в себе несёт. — Я — изгнанник, спасибо родителям. Стаю Севера уничтожили во время гражданской войны. Гло родилась больной, её голосовые связки совсем неразвиты. Можешь себе представить, какой удар несёт подобное чадо для сирен, чьей основной задачей является сильное потомство?

— А Филира?

— Её деревню разорили. Она, будучи маленькой девочкой, сначала попала на служение какой-то важной шишке, а потом, как и все мы, набралась смелости и отправилась на поиски лучшей жизни.

Кирилл улыбается мягко, но с хитринкой. Так, наверное, улыбались бы коты, если бы умели. Я всё ещё злюсь на Кирилла, но как ни стараюсь, не могу перечеркнуть всё то, что было между нами раньше. Мы выросли вместе, он был мне ближе матери и брата. Он был моим лучшим другом, моей родственной душой — той самой, которая, ты знаешь, всегда будет рядом.

Поэтому потерять его в двенадцать, — почти тринадцать, — для меня было равносильно тому, чтобы понять: твоё солнце больше не греет.

— Если ты снова когда-нибудь вздумаешь обмануть меня или исчезнуть, — произношу уверенно, глядя Кириллу в глаза. — Я тебя убью.

Свободной ладонью Кирилл ерошит свои и без того беспорядочно торчащие во все стороны волосы. Я чувствую лёгкое головокружение, но не подаю вида. Кириллу сейчас больше меня необходимы силы — он должен защищать нас, пока мы не придумали новый план.

— Скорее всего, всё произойдёт наоборот, — отвечает он. — Если я оставлю тебя, то сам долго не протяну.

* * *

— Ну что? — спрашивает Максим, едва я переступаю порог комнатушки, где они с Татьяной обосновались.

Именно здесь он и обучает меня тому, чему я должна была учиться сейчас в штабе. В основном, занятия миротворческие и связаны с медициной или ботаникой, но Максим оказывается достаточно эрудированным, чтобы пояснить мне кое-что и из направления хранителей.

— Ты подумала?

— Ну, я попыталась, — отвечаю, присаживаясь на стул.

Место Максима, как учителя, напротив. Нас разделяет деревянный стол, на котором стоят книги и его ноутбук, подсоединённый к здоровенному блоку питания.

— И?

Максим ставит локти на стол и переплетает пальцы в замок, на который, в свою очередь, кладёт подбородок. У Максима очень тёмные, практически чёрные глаза, от чего его прямой взгляд мне едва удаётся выдержать.

— Я хочу побольше узнать об пакте Единства, — говорю я. — И об артефактах.

Максим поджимает губы, задумчиво качает головой. Резко выпрямляется и принимается щёлкать по кнопкам клавиатуры, пока не находит то, что ему нужно — я понимаю это по вмиг расслабившемуся подбородку.

Максим разворачивает ноутбук вполоборота, чтобы и я могла видеть экран.

— Хранители уже начали создавать электронную базу всех книг, рукописей и мемуаров, начиная с самых древних. Заведено пока только лишь двадцать процентов, но пакт был заключён в 1773 году, поэтому, разумеется, книгу об истории Единства занесли сюда одной из первых.

Максим открывает на экране фотографию пожелтевшего, порванного со всех краёв листа бумаги. Слова на старом русском, а половина ещё и стёрта временем и, возможно условиями хранения. То, что это та самая физическая форма пакта, я понимаю по пяти подписям в самом низу.

— Заключение пакта Единства и создание стражей пришлось на один год, — начинает рассказывать Максим. — События взаимодополняющие. Сначала — подписание документа с готовыми сотрудничать мирами, потом — организация тех, кто будет контролировать это самое сотрудничество. — Максим щёлкает кнопку со стрелкой, картинка меняется. Теперь передо мной коллаж из пяти отдельных фотографий. — В качестве жеста абсолютного доверия к принимающему миру, представителями каждого из заключающих пакт миров было решено передать людям магические артефакты. От Ликаонии — четырёхгранный стилет, выплавленный из такого количества металлов, что способен ранить или убить любую существующую форму жизни. Из Огненных земель — Вечный огонь. Разумеется, это метафора. На самом деле, он представляет из себя спрессованный в ромбическую форму пепел одного из старейших и сильнейших глав фениксов, которому удалось прожить почти десять веков к ряду. Его сила в том, что камень может хранить в себе огонь: достаточно однажды позволить ему соприкоснуться со стихией, и он сможет выпустить её обратно в любое необходимое время.

Свои слова Максим сопровождает тем, что открывает отдельно фотографию каждого артефакта.

— Волшебный народец, как тебе уже известно, одарил нас Нитями Времени. Проклятыми землями был передан компас, всегда указывающий держащему его, в каком направлении находится дом, будь то человек или место. Восточные земли, после того, как перекрыли свой портал к нам в двустороннем порядке, забрали свой артефакт, но вообще им была карта жизни… — Максим делает паузу, чтобы почесать затылок. — Занятная вещица, на самом деле.

— Какую магию она в себе несла? — спрашиваю я, не в состоянии сопротивляться любопытству.

— Карта показывала все высшие и низшие точки, которые ожидали человека на его жизненном пути.

Пролистав все фотографии, Максим идёт по второму кругу и оставляет на экране изображение Нитей Времени. Я читаю подпись, которую до этого игнорировала, чтобы не пропустить ни одного слова своего учителя:

«Артефакт способен перенести его хозяина в любую точку времени его жизни, будь то прошлое или будущее. Для того чтобы активировать магию, нужно пропитать Нити своей кровью, повязать ими свою плоть и прочитать заклинание, спрятанное в катушке. Чтобы возвратиться в своё время, нужно разорвать Нити».

И большими буквами в самом конце: «ИЗМЕНЯЯ ПРОШЛОЕ, ТЫ МЕНЯЕШЬ БУДУЩЕЕ».

— Ладно, — говорю я, захлопывая ноутбук прямо перед носом Максима. Я узнала новую важную информацию, но от этого количество вопросов только увеличилось. Нужно отвлечься. — Давай вернёмся к нашим занятиям. Кажется, на предыдущей лекции мы остановились на чём-то медицинском…

— Мы говорили о переломах, — замечает Максим. На его лице появляется облегчение. — Симптоматика, причины и лечение.

— Да-да, — соглашаюсь я. — Точно.

Максим начинает рассказывать о том, что знает хорошо, а я, хоть и киваю в такт его словам, всё никак не могу перестать думать о Нитях Времени. Нужно смочить их кровью и привязать к плоти, чтобы они подействовали. Даже если у Власа есть возможность слышать Христофа через амулет на шее, где он сможет найти его плоть и кровь?

— Слава? — зовёт Максим.

Не ожидала услышать среди его лекции своё имя, а потому даже вздрагиваю.

— А?

— Ты не слушаешь.

— Извини, — виновато произношу я.

— Ничего. Впредь слушай внимательнее. Любая информация, рано или поздно, может спасти твою и другие жизни.

Максим прав. Но от этого мне не легче.

* * *

Татьяна оставляет меня ближе к ночи. Уходит, забирая всё оборудование. А я так измотана, что первое время едва ли могу даже встать на ноги. Сижу, привалившись к камню, и гляжу на горизонт. Доурина говорила, что в её стране осталось всего шесть поселений. Одно из них мне отсюда видно в виде мерцающего пятна. Кто-то из ребят там сейчас на дежурстве, ведь, несмотря на Власа и догадки, которые принесло его появление, мы решили не отступать от прежнего плана и продолжать защищать Огненные земли.

Нужно уметь правильно расставлять приоритеты. Чужие жизни дороже чужих секретов.

Я прикрываю глаза, полностью погружаясь в окружающий мир. Где-то вдалеке поют птицы. Ветер, шелестя, поднимает в воздух песочные вихри. Огонь в мышцах затухает так же быстро, как и приходит. Клятва восстанавливает моё тело раньше, чем я понимаю, что оно и правда чему-то научилось. С каждым подходом оружие всё ровнее и удобнее ложится в мою ладонь, с каждым ударом я всё меньше думаю и всё больше полагаюсь на рефлексы.

Я словно заново учусь кататься на велосипеде. Если бы это ещё временами не напоминало попытку оседлать Боинг.

Я закрываю глаза и чувствую, как «старая» жизнь оставляет меня, ускользая сквозь пальцы подобно песку. Метафорически, конечно. Прошло, кажется, всего ничего времени, а всё настолько переменилось, что сейчас, смотря в зеркало, я едва узнаю собственное отражение. Это не настолько физические изменения, насколько что-то внутреннее; раньше я лишь сияла, но теперь горю так ярко, что, если захочу, смогу сжечь дотла всё вокруг.

И самое странное, что я совсем не скучаю по прошлому: однообразному и поверхностному, пусть и заполненному людьми, которых я люблю. Да, они сделали меня тем, кто я есть, но только миру стражей удалось показать мне моё истинное предназначение.

— Слава? — зовёт кто-то.

Я, не открывая глаз и не оборачиваясь, узнаю по голосу Лису. А потому отвечаю:

— А?

— Мы хотим прогуляться до одного особенного места. Пойдёшь с нами?

Я открываю глаза, поднимаюсь на ноги. Лиса стоит ниже уровня моего выступа, а потому я вижу только верхнюю часть её тела, в частности, скрещенные на груди руки.

— Что за место? — уточняю я.

Лиса делает шаг в сторону, когда видит, что я собираюсь спрыгивать.

— Тебе понравится, — уверенно заявляет она вместо ответа.

И направляется к тем, кто ждёт нас внизу у домов.

Я иду следом. Вижу, что компания собралась совсем небольшая: Ваня, Зоул, Лукас и Лия, закрывающая спиной кого-то на камне. Когда она оборачивается на звук наших с Лисой шагов, я вижу Марка. Прижав ладонь к животу, он сидит, сгорбившись, и что-то рассказывает.

— Ты чего это? — восклицаю я, подбегая к Марку. — Как это?

Он улыбается. В этот раз не через силу.

— Спроси свою подругу, — говорит он мягко.

Не могу сдержаться: быстро обнимаю Марка за шею одной рукой, стараясь не причинить ему дискомфорта. Затем выпрямляюсь и гляжу на Лию.

— Что ты сделала?

— Немного поколдовала…

— Ей помог кое-кто из местных, — встревает Ваня.

— Почему они раньше не могли этого сделать?

Лия жмёт плечами. Вертится вокруг, проверяя, не подслушивает ли кто. Склоняется к моему лицу и шепчет:

— Они колдовали вместе со мной над защитой поселения только потому, что это было в их интересах. А Марк — наша забота. И они бы не стали лечить его бесплатно.

— И что они хотели получить взамен? — спрашиваю я, хмурясь.

Лия отмахивается, мол, цена ерундовая, даже в голову не бери. Я верю ей, ведь она не стала бы мне врать. Лия поправляет ворот рубашки Марка — ярко-жёлтой, принадлежащей миротворцам, — и я замечаю, что на её пальцах не осталось ни одного кольца, кроме того, что принадлежало бабушке.

А Лия ведь никогда их не снимает…

Поймав на себе мой внимательный взгляд, Лия качает головой, заранее предупреждая любые вопросы.

— Далеко идти? — спрашивает Ваня.

— Минут пятнадцать, — отвечает Лукас.

Он дёргает Зоула за футболку, когда тот едва не падает, соскочив с чего-то, что мне напоминает скейтборд. Я приглядываюсь. И правда обыкновенная деревянная доска на колёсиках с криво выцарапанной надписью на неизвестном мне языке.

— Эй, Зоул? — зову я.

Мальчишка поднимает на меня свои тёмно-красные глаза:

— Чего?

— Где доску достал?

— Папа подарил, — отвечает он. Поднимает доску с земли и протягивает мне. — Хочешь покататься?

Я качаю головой. Такой транспорт и я — не лучшая комбинация.

Лиса ведёт нас за собой. Мы огибаем горы и идём в сторону одного из поселений, которое посещаем только для дежурства. Оно на схематичной карте Татьяны помечено номером три, и сейчас там должны быть Саша с Лизой. Но на полпути к нему мы сворачиваем, сходя с грунтовой дороги. Первый же шаг — и кроссовок тонет в песке. Недолго думая, стаскиваю обувь и носки. Никогда не была на море, но сейчас, ступая по песку голыми ногами, представляю себя на пляже.

— Ты осторожней, — говорит идущий рядом Ваня. — Змей тут, конечно, нет, но в песке могут попадаться деревянные коряги.

— Буду смотреть под ноги, — отвечаю я.

Но гляжу на Ваню. Он щурится, когда очередной порыв ветра поднимает в воздух песочное облако и кидает его прямо нам в лица.

— Ты не связывалась с Дмитрием? — вдруг спрашивает он.

— А должна была?

С Дмитрием последний раз я виделась тогда на мосту, а вот с Даней созваниваюсь каждый день. Он умалчивает, чего ему стоят походы в штаб, как и не говорит, как ко всему этому относится мама. Вместо этого Даня посвящает меня в школьные дела и те простые человеческие будни, которые у него остались.

— Совет требует поднять научные записи Христофа и внимательно изучить их, — говорит Ваня спустя некоторое время, проведённое за пинанием песка у себя под ногами. — Возможно, это или подтвердит наши догадки или опровергнет их.

— А что будем делать, если ничего не найдётся?

— У нас всё ещё есть записка…

— Которая абсолютно ничего не значит, — напоминаю я.

Лиса доводит нас до конца холма. Остаётся только преодолеть последние метры — и мы на месте. Но я, забывая о разговоре с Ваней, замираю у края, и шагу больше не способная ступить.

Передо мной золотая водная гладь, тянущаяся далеко за горизонт. Её побережье поросло жёлто-красным ковром травы и пучками белых цветов, издалека напоминающих скопления зверюшек. Но самое захватывающее — это птицы фениксы, которых здесь бесчисленное количество.

— Нам точно можно здесь находиться? — спрашиваю я.

Это место напоминает святыню, посягать на которую будет преступлением. Но мне никто не отвечает. Я оглядываюсь и замечаю, что все ребята уже успели спуститься. Быстро нагоняю Лису и повторяю свой вопрос. Она глядит на меня сверху вниз, вопросительно выгнув бровь.

— А почему нет?

— И мы не нарушаем никаких священных границ, или что-то в этом роде?

— Здесь всего лишь живут фениксы. Такие же, как и я, только… — Лиса задумчиво осматривает местность. — Только они однажды умерли, а сейчас используют свой второй шанс.

Кажется, я понимаю, кого она так старательно выискивает взглядом.

— Твоя сестра тоже здесь? — спрашиваю я.

Лиса кивает. Рукой указывает в сторону, где берег соприкасается с водной гладью благодаря мощным и длинным веткам — когда-то наверняка принадлежащих красивым цветущим деревьям. Сейчас ветки усыпаны птицами.

По моему примеру, Лиса стаскивает босоножки и оставляет их рядом с моими кроссовками. Здесь, на пляже, песок не такой тёплый, как на той дороге, что нам пришлось прокладывать самим: наверняка виной всему отсутствие ветра.

Слышу в стороне какие-то восклицания и нехотя отвожу взгляд от горизонта. Предмет, вызвавший такую реакцию, вижу сразу. У животного, идущего вдоль берега, серебряная короткая шерсть, мощные лапы с чётким контуром мышц, вытянутая морда. На шее болтается чёрный шнурок, завязанный узлом наподобие галстука. Оранжевые глаза зверя, как два одиноких пламени, не отрываясь, следят за нами. Когда зверь проходит мимо, я задерживаю дыхание. На какую-то секунду мне чудится, что он может атаковать, посчитав меня за угрозу.

— Это Вуди, — говорит Лиса, когда зверь отворачивается. — Он охраняет край страны и заодно приглядывает за фениксами. Иногда они так и норовят сцепиться друг с другом в смертельной схватке.

— Кто он? — спрашиваю я. — Оборотень?

— Да. Платиновый лис. Правда, сейчас он, наверное, уже больше зверь, чем оборотень. Когда Лукас впервые привёл меня сюда, Вуди уже больше полусотни лет не трансформировался.

— Почему?

— Это был его выбор, — произносит кто-то с другой от меня стороны.

Из-за спины выходит Лукас. Голый по пояс, в одних только штанах, подкатанных до колен.

— Мама рассказывала, он был стражем. Как ты, — Лукас бросает на меня быстрый взгляд. — Защитником. Говорят, что-то с ним случилось… Что-то его сломало.

Я слежу за цепочкой оставленных на песке звериных следов, за тем, как медленно качается пушистый хвост Вуди, как он легко трясёт головой. После стольких лет, помнит ли он, каково это — быть человеком?

— Как долго живут оборотни?

— Если они ведут человеческую жизнь, то стареют лет на тридцать позже людей, — отвечает Лукас. — Отведённый таким, как Вуди, срок может исчисляться веками.

Его голос холодный и напряжённый. Существуя с фениксами бок о бок, я заметила, что они не очень любят демонстрировать эмоции: ни хорошие, ни плохие. Именно поэтому буйный Зоул вызывает на общем фоне настоящий диссонанс. Он словно единственный, кто по-настоящему понимает смысл слова «жить».

— Могу задать личный вопрос? — интересуюсь я, оборачиваясь через плечо и выискивая глазами Зоула.

Вот он, строит с Ваней что-то похожее на песочный замок.

— Конечно, — произносит Лиса.

— Кем был отец Зоула?

Такой юный, шустрый, с вечной улыбкой на лице, Зоул — будто призрак из прошлого: Кирилл и Даня в одной фигуре.

— Человеком, — отвечает Лиса. — И иногда мне кажется, что он был единственным мужчиной в жизни матери, которого она по-настоящему любила.

* * *

Не утруждая себя тем, чтобы хотя бы приблизительно высчитать по разнице во времени который сейчас у нас час, Дмитрий взрывает звонком на наладонник комнату, где мы спим, в середине ночи. Ругаясь, на чём свет стоит, я накрываю лицо подушкой. Слышу чьи-то шаркающие по каменному полу шаги, щелчок зажигалки и едва различимый треск фитиля свечи в лампе. Затем стук чего-то упавшего.

Приглушённое хихиканье. В ответ неразборчивое ворчание. И наконец знакомый писк кнопки приёма связи.

— Капитан? Что-то случилось? — это Ваня.

Как он может звучать так бодро?

— Вы спите, что ли? — удивлённо спрашивает Дмитрий.

В голове рождается куча колких замечаний, но мне не то, чтобы поднять руку с подушкой — рот открыть лень.

— Тут сейчас ночь…

— Очень поздняя, — подаёт голос Бен. Басит так, что я не сразу его узнаю. — Настолько поздняя, что уже вставать скоро. Кэп, у вас ни стыда, ни совести!

— Я бы не звонил, если бы это не было важно.

— Неправда. Вы бы позвонили, даже если бы у вашей собаки просто обнаружили блох.

Заставляю себя убрать подушку с лица и перевернуться на бок. Открываю один глаз, чуть погодя открываю второй. Нина спит, как ни в чём не бывало, уткнувшись лицом в подушку. Ваня уселся в кресле и старательно скрывает череду зевков за ладонью. Саша, закинув одну ногу на Нину, второй подпирает стену. Бен и вовсе закопался под одеяло.

— Вы все здесь? — спрашивает Дмитрий.

— Кроме Марка, Лизы, Рэма и кураторов, — отвечает Ваня.

Единственный, кто с серьёзным выражением лица слушает директора. Сейчас, с взъерошенными волосами и помятым лицом Ваня сильно напоминает мне Даню по утрам. Разве только очки лишние.

— Тогда то, что я вам скажу, им вы уже сообщите сами.

Спускаю ноги с кровати, ещё спустя секунду поднимаю корпус. Окончательно встать едва ли хватит сил.

Записи Христофа оказались интереснее, чем мы могли предполагать…

— Странно, что их хранят в штабной библиотеке, а не, например, сожгли во славу Сатане.

— Андрей!

Бен выглядывает из-под одеяла. Морщится, пока глаза привыкают к тусклому свету.

— У тебя по ночам всегда такое паршивое чувство юмора? — интересуюсь я.

Бен поворачивает голову в мою сторону.

— И всё равно лучше, чем у тебя.

— Капитан, — прекращая наш разговор, произносит Ваня. — Так что там с записями?

Отношения Дмитрия и Вани для меня всё ещё тайна под покрывалом. Иногда он называет его капитаном, иногда Дмитрием, но ни разу — папой или дядей. Хотелось бы мне взглянуть на них в домашней обстановке.

Похожи ли они хоть каплю на отца и сына?

— Мы нашли подробный план создания гибридов: от скрещивания видов до расчёта вероятности полного разрушения уже готового организма.

— Гибридов? — переспрашивает Ваня. — Капитан, вы ничего не путаете? Может, химер?

— Ваня, — снисходительно говорит Дмитрий. — Я знаю, о чём говорю.

— Но гибридов мы не встречали, — настаивает Ваня.

— А что насчёт того, который на меня напал? — спрашиваю я. — Та химера, — если это химера, — как я уже говорила, была очень сильная.

— Что? — вмиг голос Дмитрия становится ледяным. — Слава, на тебя кто-то напал? Ты ранена?

Могу представить, как он, нахмурив бровь, встаёт со своего удобного стула на колёсиках и начинает расхаживать по кабинету в ожидании если не ответа, то полного отчёта.

— Это было давно, — отмахиваюсь я. — Всё уже прошло.

Хорошо, что лица его не вижу. Задыхается, поди, от негодования.

— А в чём разница между химерами и гибридами? — спрашивает Лия.

Я верчусь на месте, чтобы увидеть подругу. Лия лежит на животе, трёт глаза и пытается подавить зевок.

— Если вкратце: химерами становятся, а гибридами рождаются, — отвечает Ваня.

— Верно, — подтверждает Дмитрий. — Христоф считал, что в какой-то момент его химеры смогут дать потомство и воспроизвести на свет сверхсущество — гибрида, обладающего силами нескольких видов сразу от рождения и без операционных вмешательств.

— Это невозможно, — усмехается Ваня. — Точно как ждать, что цвет крашеных волос родителей передастся детям.

— Я бы согласился с тобой, Вань, но в его записях… Тебе бы это увидеть. Он просчитал потери и свёл их к минимуму, обнаружив наиболее успешную к смешению комбинацию ДНК… К тому же, у него была доказанная теория о том, что даже если гибриды сами по себе родятся, скажем, мёртвыми, плазму их крови можно будет использовать в медицинских целях, излечивая заболевания тканей и клеток. В любом случае, независимо от результата конечной стадии его эксперимента, он мог считаться успешным.

— Но что насчёт Власа? — перебиваю я. — Есть ли какие-то зацепки по его истории? Или мы продолжим обвинять его на пустом месте?

— Влас — племянник Христофа, Христоф — первый создатель химер, — тараторит Бен. Тряся ногами, он полностью стаскивает с себя одеяло. Спит Бен в майке и хлопковых шортах. — Огненные земли атакуют химеры. Христоф мёртв. Кто остаётся? Правильно, Влас. Дело закрыто!

— Вынужден согласиться с Андреем, — не без горечи замечает Дмитрий.

Бен от удивления аж рот раскрывает.

— Но немного по другой причине, — продолжает Дмитрий. — Мы нашли кое-что похожее на послание Власа в заметках Христофа. — Из динамика доносится шелест бумаги. — Вы помните, что было в письме?

— Ты знаешь, что мне нужно. Ты знаешь, на что я способен. Ты знаешь, что меня ничто не остановит, — вдруг произносит Нина, чем удивляет всех присутствующих.

Затем, сладко причмокнув, она переворачивается на бок. Не думаю, что теперь из неё удастся вытянуть ещё хоть слово.

— Дата в записях стёрта, но начинается всё со слов, цитирую: «Авель считает меня сумасшедшим. Он знает, что это нужно не мне, но всему человечеству, однако упёрто предпочитает не видеть правды. Я могу натравить на него химер — уже сейчас, хоть они и слабы и пока не слушаются меня. Попросту могу не кормить их неделями, а потом запустить к нему в спальню поздней ночью. Я способен на это, да. Но не буду. Нельзя останавливаться перед главной целью, размениваясь на что-то жалкое и ничтожное, вроде мести. Только не сейчас, когда успех так очевиден». — Дмитрий выделяет голосом каждое слово, на котором нам стоит сделать акцент. Затем делает долгую паузу, видимо, обозначая конец цитаты. — Ну, что думаете? Или я уже слишком много времени провёл без сна и ищу важное в несуществующем?

— Капитан, — отзывается Бен. — Сколько раз в вашей практике факты, вполне себе складывающиеся в одну картину, но всё равно вызывающие сомнение, оказывались ошибочными?

— Ни разу.

— То-то и оно.

Глава 8

— План дебильный, — говорит Бен.

В сотый раз, вроде. Как и короткий взгляд, который он после этого бросает на меня. Будто я — главный катализатор идей! Наша рыба гниёт с головы, и Бен знает это не хуже моего: на следующий же день после ночного сбора Дмитрий сообщил, что Совет окончательно передал ему в руки всю инициативу, ссылаясь на то, что не собирается нести ответственность за наши будущие ошибки.

Так и сказали — будущие. Даже не скрыли факта абсолютного отсутствия веры в нас.

Рыба гниёт с головы, но чистят её с хвоста. Такие дела.

— Не тебе одному он не нравится, — произношу я.

Повсюду снуют местные жители, уже давно привыкшие к тому, что кто-то их охраняет. Сегодня в моём графике дежурств поселение номер пять и долгие двенадцать часов в компании мистера: «Я буду корчить недовольную рожу до тех пор, пока всё не будет так, как хочу я».

— Чего вы тогда все так головами кивали-то, когда пару дней назад Дмитрий…

— Бен, — перебиваю я. — Хватит жаловаться. Достал. Нам всем не сладко.

Бен резко встаёт со скамейки, из-за чего проходящая мимо женщина отпрыгивает в сторону.

— Извините, — принимаю удар на себя, когда понимаю, что Бену всё равно.

Не меняясь в лице и продолжая испуганно на нас таращиться, женщина, — вроде, ведьма, — ретируется в своём прежнем направлении. Бен тем временем достаёт из креплений на комбинезоне ножи и принимается метать их в землю.

— Прекрати пугать местных, — говорю я.

— Даже если ты попросишь вежливее, слушаться тебя не собираюсь, — огрызается он.

Наклоняется за ножами. Выпрямившись, снова наносит точные удары: лезвия входят в твёрдую землю до самой рукоятки.

— Ладно, — я успеваю перехватить руку Бена раньше, чем он роняет очередной нож. — Рассказывай.

— О чём ты?

— О том, почему тебя настолько это беспокоит.

Бен смотрит мне в глаза. Внезапно я понимаю, что у нас не такая уж и большая разница в росте; называет меня коротышкой, а сам выше только на пол головы.

— План отстой, — соглашаюсь я. — Но он не настолько плох, чтобы вести себя так, словно надвигается самый настоящий конец света.

Всё ещё держу Бена за локоть, предостерегая от глупых поступков. Он встряхивает плечами, но я хватку не ослабляю.

— Может, я всем открою тайну, но Влас, Христоф или кто бы то ни был, делает всё так, как хочет, — Бен глядит на меня с укором. — И он наверняка уже в курсе, что Нити Времени мы нашли первыми. А значит, напасть он может в любое время и на любое поселение просто ради того, чтобы позлить нас. Так как мы собрались приманивать Власа, если сами с лёгкостью можем попасть к нему в ловушку?

Ловля на живца. «Всё гениальное — просто» — решили Татьяна с Дмитрием и придумали такое, после чего нам ничего не оставалось, как кивать в знак согласия.

Попробуй, поспорь — и будешь тем самым, кого отправят гулять по Огненным землям с Нитями Времени наперевес.

Бен начинает заводиться. Я делаю шаг назад и оглядываю его полностью. Бен нервно дёргает ногой, кусает губы до крови. Его взгляд лихорадочно мечется от одного объекта к другому. Что на самом деле его так сильно мучает?

— Я умирать не хочу, Слав, — произносит он тихо. — Не подумай, что боюсь… Просто не хочу. Не так, по крайней мере.

Выпячивая челюсть, Бен останавливает свой взгляд на мне. Ждёт моей реакции. Готов к осуждению. Но кто я, чтобы винить его в желании подольше задержаться на этом свете?

— Прекрати вести себя так, словно ты вообще можешь умереть, — говорю я, фыркая.

Бен сводит брови к переносице.

— Ты это о чём?

— Я это о том, что ты же типа крутой парень, весь такой модный и опасный со своими стильными шмотками и спрятанными в них ножами и стрелами. — Я подхожу ближе и хлопаю его пятернёй по груди. — Смерть боится таких, как ты, — добавляю, когда непонимание на лице Бена сменяется чем-то похожим на облегчение. — Так что забей.

Бен кивает и поджимает губы. Приподнимая подбородок, обращает лицо к небу, но скрыть от меня улыбку ему всё равно не удаётся. Уголки опущены вниз, нос наморщен.

Родинка, которую я видела в созданном Кириллом видении, оказывается настоящей: красуется там, где шея плавно переходит в угол челюсти.

Бен во сне и Бен настоящий — сколько у них общего? Только лишь внешность, или парень, стоящий сейчас передо мной, тоже бывает мягким, и далеко не как матрас, утыканный гвоздями?

Он опускает на меня глаза и открывает рот, но не успевает и слова сказать, как его лицо искажает гримаса… Страха? Нет, тут что-то другое. Резко оборачиваюсь и сразу вижу, что же произвело на Бена такое неоднозначное впечатление.

Незваные гости без криков и без шума идут вдоль домов по главной дороге. Не оглядываясь по сторонам и едва ли делая лишних, кроме шагов, движений. Мозгом понимаю, что это химеры, но представления рушатся от отсутствия картины в виде армии чудовищ Франкенштейна. Лишь у некоторых из тех, кто проходят мимо меня и Бена, шрамы имеются на демонстрацию всем. У остальных, видимо, они скрыты за многослойными лохмотьями, служащими одеждой.

Я успеваю сосчитать их количество: пятнадцать, — прежде чем оно вдруг начинает множиться. Прямо на глазах каждая их химер получает себе двойника. Внешне — не отличишь. Замыкает колонию неспешно идущий парень чуть старше нас. Он пинает землю у себя под ногами, поднимая в воздух ещё больше пыли.

— Что будем делать? — шёпотом спрашиваю у Бена.

В ответ мне он лишь едва заметно качает головой.

Парень нас не замечает Обогнув ватагу химер, он бодро запрыгивает на крышу ближайшего дома, цепляясь за подоконники и выступы и подтягивая себя на руках. Удивительно ловко и грациозно, словно всю жизнь отдал гимнастике.

— Не буду лукавить, оратор из меня никудышный, — произносит он, суя руки в задние карманы штанов со здоровенными дырками на коленках. — Раньше этим занималась моя сестрица Ева, но в прошлый раз один из вас, отбросов, её убил, так что придётся довольствоваться тем, что есть.

Парень вздрагивает всем телом. За его спиной раскрываются широкие, немного потрёпанные крылья с чёрным оперением. Затем он достаёт из кармана какой-то порошок, просыпающийся сквозь его пальцы. Остатком он посыпает свою голову, стриженную под «ноль». На поверхность крыши падают искры.

Магия. Но какого типа?

— Ваши главы прячут кое-что от моего отца, — продолжает парень. — Нити Времени. Это всё, что мне нужно. Отдадите их — и мы уйдём, захватив с собой лишь нескольких из вас, — он машет головой в сторону химер. Ведь этим нужно что-то есть. Ничего личного.

Парень замолкает и обводит взглядом тех, кто замер внизу и смотрит на него.

— Хотя, знаете, что? — он недобро ухмыляется. От такой улыбки у меня тошнотворным спазмом сводит живот. — Вы убили единственного дорогого мне человека. Пожалуй, кому-то всё-таки придётся за это заплатить.

Парень спрыгивает с крыши, сделав в воздухе сальто. Это даёт старт реакции жителей поселения. Несмотря на то, что они не кричат и не сталкиваются друг с другом в панике, как это делали бы люди, они так же бегут прочь по своим домам, подхватывая на руки детей.

Я слежу за парнем. Он щёлкает пальцами, и все химеры приходят в движение. Делаю шаг в сторону. Внешняя сторона моей руки касается Беновой. Не хочется признаваться самой себе, но я рада, что именно он сейчас рядом. Если и становиться невольным свидетелем чего-то такого, то уж лучше с человеком, способным если не убивать, то драться.

— Так что будем делать? — снова спрашиваю я.

Губы Бена сжаты в тонкую полоску.

Пока он что-то быстро набирает на нарукавнике, я снимаю меч с крепления. На мой вопрос Бен так ничего и не отвечает, но я догадываюсь, каким был бы ответ. И не ошибаюсь:

— Ребята прибудут через пару минут, — быстро тараторит Бен. Рывком поднимает с земли свои ножи, снимает с ремня чёрную трубу размером от кончиков пальцев и до сгиба локтя.

Щелчок затвора разворачивает механизм, превращающий её в арбалет.

— Нам, главное, продержаться, — говорит Бен.

Я не успеваю уточнить, что конкретно он имеет в виду, когда Бен бросается в толпу, расталкивая мирных жителей.

Первая пролившаяся кровь принадлежит химере, в чьём лбу теперь, будто звезда в одной из старых сказок, блестит рукоять Бенова ножа.

Впервые за всё время кто-то кричит. Но это не призыв о помощи и не вопль агонии; крик напоминает мне смесь восторга и удивления. Я следую Бенову примеру и иду в самый эпицентр хаоса. Напоминает автобус в час пик: кто-то стремится в одну сторону, кто-то в другую, и всё это вместе имитирует давку, несмотря на небольшое количество участников.

Замечаю химеру, впившуюся зубами в горло мужчины. Замахиваюсь мечом, и сначала на землю падает голова, а ещё секунду спустя — тело. Когда-то красные зрачки феникса уже закатились за веки; я опоздала. Из зияющей раны на его шее толчками выходит кровь, и от этого зрелища мне хочется согнуться пополам. Но я не успеваю даже отойти в сторону, как что-то тяжёлое сбивает меня с ног. Валюсь на землю, переворачиваюсь с бока на спину и выставляю меч как препятствие, схватив его за рукоять и за само лезвие.

Один глаз голубой, другой — зашит крупными ровными стежками. Лицо похоже на человеческое. Когда открывается рот, я вижу гниющие язвы на стенках глотки. В нос ударяет горький запах разложения.

Химера издаёт гортанный звук, напоминающий писк сломанного радио. Голову разрывает от боли. В ушах гудит так, будто я под водой. Язвы в горле химеры открываются: кровь мешается с полупрозрачной жёлтой жидкостью.

Приподнимаю корпус, отклоняя химеру дальше от себя. Сгибаю ногу в колене, упираюсь подошвой в грудь химеры. Рывком выпрямляю ногу.

Химера падает назад, но на земле оказывается уже со стрелой в горле. Кровь, на наконечнике шипит и пузырится.

— Не за что! — кричит Бен.

Он успевает и страховать меня, и бороться с теми химерами, которые, в свою очередь, атакуют мирных жителей. Будто зверь в естественной среде обитания. Я перехватываю меч удобнее. Вижу на ладони кровь. Похоже, порезалась, когда держалась за лезвие. Рефлекторно вытираю ладонь о штаны и тут же слышу в голове голос мамы: «Есть же полотенце, Слава!».

Она ненавидит эту мою дурацкую привычку.

Вижу, как одна из химер исчезает в доме вслед за пытающимися скрыться фениксами. Бегу за ними. Только ступаю на крыльцо, как в меня летит огненный шар. Он обжигает левое плечо, рукав футболки вспыхивает. Тушить приходится другой рукой, сквозь боль и слёзы. Нет времени искать воду. Влетаю в дом, где в огне полыхает всё, что не состоит из камня. Крики, доносящиеся со второго этажа, леденят кровь так, что про пульсирующий ожог я забываю почти сразу. Вверх по ступенькам лечу с невероятной скоростью. В первой же комнате меня ожидает страшная картина: прямо на глазах у забившейся в угол девочки химера поедает её отца, оглушённого или уже мёртвого.

— Эй, ты! — кричу я.

Химера резко поднимает голову, как собака, учуявшая лакомство. Я замахиваюсь, но достаю лишь кончиком лезвия, разрезая одежду на уровне груди химеры и слегка царапая кожу.

Этот — один из тех, у кого на лице есть шрамы. Одни идут по подбородку, щекам, шее, напоминая лоскутное одеяло, другие берут начало от уголков губ до висков. Химера рычит, и я вижу, что это не шрамы, а складки.

Его челюсть увеличена настолько, что сейчас он наверняка сможет заглотить дыню целиком.

От парализующего страха меня избавляет крик девочки. Я выпадаю вперёд и раньше, чем химера прыгает на меня, пронзаю её насквозь. Глаза — зелёные маяки — гаснут.

— Папочка?

Отталкиваю тело химеры от себя, и оно мешком заваливается на бок. Когда-то синий ковёр под ним моментально окрашивается в чёрный.

У девочки-феникса почти нет красного пигмента на открытых участках кожи: лишь небольшое пятнышко под левым глазом, напоминающее раздавленную ягоду клюквы. Она сжимает в кулаках воротник папиной рубашки. За каплями крови и волосами, падающими на щёки и губы, я различаю Ричи, ещё совсем недавно встретившего меня, как старого друга.

— Где твоя мама? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь не заплакать.

Девочка поднимает на меня свои красные и вспухшие от слёз глаза.

— На работе.

— Есть кто-то знакомый в городе?

— Тётя Мили.

Я киваю. Поднимаю девочку на руки. Она упирается лбом мне в ключицу и обнимает за шею, случайно задевая ожог. Мне приходится сильно прикусить щёку, чтобы не взвыть от боли.

На улице, пока нас никто не замечает, опускаю девочку на ноги и даю ей лишь одно указание: добраться до дома тёти Мили, ни с кем не разговаривая. Она не сразу, но слушается. Провожаю её взглядом до тех пор, пока она не исчезает за поворотом. Затем нахожу Бена и бегу к нему.

— Стражи! — кто-то звонко хохочет.

Едва я оборачиваюсь, как получаю точный удар в челюсть, от которого падаю на Бена. Он крепко хватает меня за корпус, удерживая на ногах.

— Их мало, но они в тельняшках!

Тот самый парень — единственный среди всей ватаги химер, — с выражением лица победителя стоит в шаге от нас, уперев кулаки в бока. Оттолкнув меня в сторону, Бен поднимает арбалет.

Никаких предупреждений и никаких «Стреляю, если ты не…» — Бен просто спускает механизм затвора.

Но стрела свою цель не находит: парень успевает перехватить её за пару сантиметров перед своей грудью, обхватив тонкими пальцами за ствол.

— Хорошая попытка, — говорит он.

Бен выстреливает снова, но опять мимо. Это была его последняя стрела в барабане. Остальные висят на поясе, и уйдёт время, чтобы зарядить их. Незнакомец едва ли позволит ему сделать это.

— Стражей в плен мне не было сказано брать, — произносит он с улыбкой. — Но вы оба — это что-то!

Бен бросается на парня в рукопашную. Но не успевает достичь цели, как парень взмывает в воздух и хватает Бена за горло, утягивая вместе с собой. Я кричу его имя. Бен вдруг перестаёт дёргаться и сопротивляться: повисает, словно тряпичная кукла.

У меня пульсирует плечо, ноет разбитая скула. Снова закладывает уши, и когда я зажимаю их, а потом смотрю на ладони, вижу кровь.

— Вон они! — где-то вдалеке звучит знакомый голос.

Я оборачиваюсь. Ребята. Поднимаю руку и машу им. Нинин и мой взгляды пересекаются, но на её лице вместо облегчения — лишь ужас.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но раньше, чем это случается, свет перед глазами гаснет окончательно.

* * *

— Слава… Слава!

Хочу открыть глаза, но не могу — настолько тяжелы веки. Вязкую тишину разрывает шепчущий моё имя голос, но мне никак не обозначить себя в ответ. Даже на то, чтобы пошевелить конечностями и понять, что руки связаны за спиной, а ещё что-то давит на лодыжки, уходит целая вечность.

— Коротышка! Открой глаза. Посмотри на меня!

Волнение в голосе Бена никак не улучшает ситуацию. В конце концов, я заставляю себя успокоиться и открыть хотя бы один глаз. Я в незнакомом мне доме. Опускаю глаза на свои вытянутые вперёд ноги. Тем, что давит на них, оказываются тугие верёвки. Руки тоже связаны, только за спиной. А ещё, кажется, с чем-то соединены: то ли с батареей, то ли с металлической частью мебели. Так или иначе, когда я подаюсь вперёд, чувствую сильное давление на запястьях.

— Окей, — выдыхает Бен, когда я перевожу на него взгляд.

Он сидит в такой же позе в противоположном углу между камином и здоровенным деревянным буфетом. По его лицу спускается струйка крови: начинается с волос, проходит меж бровей, обходит нос, касается уголка губ.

— Ты жива, — кивает он.

— Ты тоже, — произношу с трудом.

Нормально говорить мешает онемевшая челюсть. Но, что странно, она не болит. Как и плечо. Опускаю взгляд на сгоревший рукав, но вместо ожога вижу чистую розоватую кожу без единого изъяна. Даже крохотный шрам, оставшийся после неудачного падения ещё в детстве, исчез.

— Где мы?

— Угадай с трёх раз, — Бен поворачивает голову и сплёвывает на пол. — И два уже было.

— Тот парень украл нас?

— Я бы выразился иначе, но смысл ты уловила.

Бен дёргается всем телом, пытаясь ослабить верёвки на ногах и руках. Я повторяю его примеру, но становится только хуже.

— Вам лучше прекратить вертеться, — говорит голос.

Его обладатель выходит из-за угла спустя секунду. В этот раз капюшон фиолетового плаща болтается за спиной, и я наконец знакомлюсь с Власом лицом к лицу. Удивительно, но вместо демонически чёрных глаз, которые я представляла, на меня смотрят голубые и чистые, как летнее небо над Старым мостом. Они оттеняют острые черты, придавая лицу чуть ли не ангельское выражение.

— Чем сильнее сопротивление, тем туже затягиваются узлы.

— Пошёл к чёрту! — Бен скалится и назло Власу снова принимается за своё.

Я дёргаю руками для пробы. Это не блеф — теперь, акцентируя внимание, я чувствую, как верёвки с каждым моим движением всё сильнее перетягивают запястья.

— Я не хочу причинять вам боль, — Влас проходит в комнату и замирает у дивана, схватившись за его спинку. — Не хочу, чтобы страдали мои друзья…

— Нет у тебя больше друзей, — произносит Бен.

Его взглядом из-под бровей сейчас запросто можно было бы убить.

— Бен…

— Не Бенкай мне тут! Предатель! Убийца!

— Это не так…

— Скажи это тем, кто умер из-за тебя!

Зло пнув двумя ногами стенку буфета, Бен откидывает голову назад. Из него словно разом уходят все силы. Устремив взгляд куда-то перед собой, Бен закусывает губу. Вряд ли он произнесёт сейчас ещё хоть слово.

— Тебя я не знаю, — Влас делает шаг в мою сторону. — Ты новенькая?

Я коротко киваю. Влас выглядит таким… дружелюбным. Хочется вести себя как Бен, но не могу же я злиться на человека, который смотрит на меня с таким интересом!

— Слава, — представляюсь я. — А ты Влас. Мне многое о тебе рассказывали.

Влас, поджав губы, качает головой.

— Могу себе представить. Вы получили наше сообщение?

— Да.

— И?

Я молчу. Не знаю, стоит ли мне отвечать.

— Обещаю, что не причиню тебе зла. — Влас выставляет перед собой руки. — Если бы я хотел убить вас, я бы давно сделал это, — Влас подходит совсем близко ко мне. Краем глаза замечаю движение со стороны Бена. — А вместо этого я залечил ваши раны. Разве плохие парни так поступают?

Я жму плечами. Плохие парни всегда представлялись мне по-другому: зло, так в полный абсолют. Хотя, если заходить с другой стороны, то и мы не сильно-то смахиваем на пресловутых героев.

— Как твоя голова? — спрашивает Влас, имея в виду, видимо, удар, после которого я отключилась. — Дядя думает, Эдгар одно из лучших его творений, но при всех своих физических и психических преимуществах, он имеет слишком скверный характер. Сказано ему было никого в плен не брать и, уж тем более, не ранить стражей…

— Сразу убивать на месте, чтобы не сильно заморачиваться, да? — доносится со стороны Бена.

Бен сползает по стене, на которую опирался спиной. Теперь его подбородок касается груди. Мне даже смотреть на него неудобно, не представляю, каково в такой позе сидеть самому Бену.

— Я не убийца, — мягко произносит Влас.

Когда он поворачивает голову в сторону Бена, чёлка падает ему на лоб. Правду говорят: подсознательно, мы выбираем в пару тех, кто, так или иначе, похож на нас. У Виолы такая же бледная кожа, разве что не иссечена тёмными шрамами, такие же чёрные как смоль волосы, такой же вопрошающий взгляд. Я легко могу представить их вместе, но совсем не понимаю, как мне смотреть на Власа и видеть врага вместо парня, который, кажется, совсем не видит в происходящем ничего плохого.

— А я тебя ещё на день рождения приглашал, — бурчит Бен. — Знать бы раньше, что ты окажешься таким знатным куском г…

— Моих сил хватит, чтобы вырвать тебе язык, не подходя ближе, — голос Власа в секунду грубеет. — Не заставляй меня этого делать.

— Развяжи верёвки и бейся на равных, слабак!

Влас шумно выдыхает. Трёт переносицу, устало прикрывает глаза. Его губы едва дёргается, когда он тихо произносит:

— Вы не сможете причинить мне вред: дядя постарался. Ни убить, ни обезвредить, ни остановить. А иначе, вы думаете, я сам не пытался?..

Обрывая себя, Влас дёргает головой в неестественном движении. Снова поворачивается на меня и теперь улыбается.

— Раз уж вы всё равно тут, не скажете, куда Доурина спрятала Нити Времени? Я обыскал треть страны, но так ничего и не нашёл.

— Нити были в столице, — отвечаю я. — Когда ты уничтожил её, ты уничтожил и их.

На мгновение глаза Власа сужаются.

— Это невозможно. Я лично создавал колдовство. Состав смешанный: поисковая магия, плюс магия уничтожения. Если бы Нити Времени были там, они бы остались целы.

— В отличие от тех жителей, кто не успел спастись, да?

Терпение Власа не может быть бесконечным. Рано или поздно, ему надоест слушать Бена, и тогда беды не миновать. Поэтому я снова привлекаю его внимание на себя:

— Что происходит? — спрашиваю с надрывом. Актриса из меня ужасная, но Влас-то об этом не знает. — Виола говорила, что ты хороший. Что ты совсем не похож на того, кто в твоём роду отмечен чёрным крестом. — Это работает. Влас снова смотрит на меня. Хватается за амулет, висящий на шее: та самая пирамида, обращённая вершиной вниз. — Зачем ты всё это делаешь?

— Я не могу… объяснить, — запинаясь, произносит Влас. — Это очень сложно.

Но лёд тронулся — я вижу сомнение в его сдвинутых к переносице бровях. Он резко выпрямляется и пулей выходит из комнаты. Проводив его взглядом, я обращаюсь к Бену:

— Спокойнее можешь себя вести? Мне нет желания сдохнуть из-за того, что ты не можешь вовремя заткнуться.

От возмущения у Бена округляются глаза.

— А ты молодец, думаешь? Неужели тебе не ясно, что такие как он, — Бен кивает на дверной проём, за которым исчез Влас, — на твои сопли в карамели плевать хотели?

— На мои… — я замолкаю, с силой сжимая ладони в кулаки. Влас может услышать, и тогда всё пропало. — Я просто пытаюсь разобраться, ясно тебе? Не похож Влас на того, кто всех подряд на мясной рулет крошит!

В ответ Бен лишь фыркает.

Я слышу голос в соседней комнате и полностью превращаюсь в слух, внимая. До меня доносятся лишь отрывки:

— Хочешь, чтобы я показал ей?… Ты уверен, что это поможет?

Собеседника не слышно, и я понимаю, что он наверняка лишь в голове Власа: как и говорила Лия — связь через амулет.

Звонкие шаги, и вот Влас уже снова в поле моего зрения.

— Что вы знаете? — спрашивает он. — Обо мне, о Христофе?

Влас смотрит на меня, и я теряюсь. Начинаю лихорадочно продумывать в голове ответ, который может помочь нам с Беном, но на уме вертится лишь известная мне правда.

— Мы знаем то же, что знают все, — наконец отвечаю я. — Истории о твоём дяде и тех существах, которые он создал. Таких же, которые и сейчас ходят по Огненным землям.

Влас достаёт из кармана своего плаща короткий и тонкий кинжал. В животе острой болью зарождается тревога. Видимо, прочитав это по моему лицу, Влас отрицательно качает головой:

— Это для меня, — поясняет он и закатывает рукав, окончательно обнажая предплечья, пестрящие чёрными шрамами.

— Кто тебя так ранил? — вырывается у меня.

— Это не раны, — Влас чуть улыбается. Моё волнение явно его тронуло. — Это заклинания. Так колдуют мрачные гончие: мы вырезаем их слова на коже единожды, и после этого можем использовать их магию в любое время.

Я шумно выдыхаю.

— Всё имеет свою цену, — отвечает Влас, комментируя мою немую реакцию. — Как любил говорить Христоф: нельзя сделать омлет, не разбив парочку яиц.

Влас прижимает острие ножа к свободному участку кожи на предплечье. Кровь спускается по изгибу руки и падает на пол крохотными каплями, когда он с непроницаемым лицом вырисовывает на руке новое заклинание. Покончив с ним, убирает кинжал обратно в складки плаща и идёт ко мне.

— Ты можешь снять верёвки, — говорит он. — Я тебе доверяю.

Хочу было возразить, что снять их не удастся — заколдованы ведь, — но прежде дёргаю, чтобы проверить, на всякий случай. И в этот раз узлы поддаются, стоит потянуть руки в стороны.

Ноги освобождаются так же быстро.

Сейчас я легко могу сбежать… Точнее, постараться. Но шанс на то, что Влас позволит мне уйти, совсем крохотный. К тому же, не могу же я бросить Бена… При всём желании.

Поэтому я медленно поднимаюсь на ноги.

— Я хочу показать тебе кое-что, — произносит Влас.

И в его голосе я не слышу и капли злости или ненависти. Это вызывает во мне противоречивые чувства. Я должна ненавидеть его, но вместо этого молча принимаю руку, когда он протягивает её мне, чтобы помочь встать и выровняться.

— Не знаю, почему, но дядя доверяет тебе, — Влас бегло осматривает меня с ног до головы. — Что в тебе такого особенного, новенькая?

Я оставляю его вопрос без ответа.

Влас подходит ближе и касается моей щеки, но не в жесте, которым проявляют нежность. Его пальцы напряжены и размещаются на конкретных точках: большой под глазом, указательный на виске, средний — в самой верхней точке уха, безымянный — под мочкой.

— Ты ничего не почувствуешь, — предупреждает Влас. — Но будь внимательна, воспоминания — магия очень хрупкая и быстротечная…

Его голос тонет в гуле. Напоминает канализацию и воду, под напором бегущую по трубам. Не понимаю, как это произошло, но я уже не в комнате с Власом и Беном, а где-то в помещении, напоминающем подвал. Напротив меня двое молодых людей: парень и девушка, которых я вижу впервые. У неё длинные тёмные волосы, а у него оливковая кожа и ямочки на щеках. Незнакомцы как-то тревожно держатся за руки — не переплетая пальцы, а хватаясь так, словно в любую минуту готовы отскочить друг от друга.

— Рис, ты серьёзно? — спрашивает девушка.

Кажется, она обращается ко мне. Рот открывается сам собой, но голос, которым я говорю, принадлежит юноше:

— Сестра, — я вздыхаю. Внутри разочарование и обида. — После всего, через что мы прошли, ты мне не доверяешь?

Девушка отрицательно качает головой.

— Доверяю! Больше всех на свете… Но Рис… То, о чём ты говоришь — невозможно.

— И опасно, — добавляет парень, согласно кивая.

— И против правил.

Обида сменяется злостью. Они не понимают, как это важно! Глупцы!

— Подумай, что скажет Авель, если узнает, — парень с ямочками делает шаг навстречу ко мне.

Я знаю его. Очень хорошо. Он всегда был рядом: и в самые трудные дни, когда мать и сестра умирали у меня на глазах, и в самые радостные. То есть не у меня, а у него — Христофа.

Рис — как ласково называет его двоюродная сестра Ася. И имя парня с оливковой кожей я тоже знаю: Богдан.

— Деда ничего, кроме штаба, не волнует, — прыскаю я. — И ты, Ася, знаешь это не хуже меня.

К внукам Авель относится как к должному. Он вообще никого не ценит. Погружён в работу настолько, что с собственными сыновьями встречи назначает через своего помощника. Интересно, он вообще в курсе, что они у него близнецы?

— Но то, что ты предлагаешь… Это не выход, Рис, — Ася сжимает в кулаке ткань своей юбки. — Попробуй объяснить Авелю своё предложение, и он найдёт способ, как воспользоваться им, но безопасно. Авель очень мудрый. Вспомни, сколько всего он сделал для того, чтобы защитить Дубров.

Непроизвольно, я обращаю внимание на одежду Аси. Юбка хоть и длинная, но с рваным подолом, рубашка расстёгнута, рукава закатаны. Нам, небольшому городу, в мгновение ставшему центром целой вселенной, пришлось окончательно обособиться и буквально стереть себя с карты, чтобы не позволить остальному государству разрушить хрупкий, едва сформировавшийся строй. И когда везде жизнь женщин только начинала меняться, у нас они уже давно сосуществовали наравне с мужчинами. Авель подсмотрел это у других миров. Идея равенства показалась ему интересной, а после внедрения — самой разумной из возможных.

И на мой счёт, это единственное верное решение, которое он принял за время своего правления.

— Если бы он был мудрым, он бы не вводил правила вроде запрета на использование стражами магии в своих интересах, — говорю я.

Авель сделал много хорошего, но плохого он сделал не меньше.

— Тебе стоит хотя бы попробовать… Авель, он… Рис, у тебя хорошая идея, но то, как ты предлагаешь воплотить её в жизнь… Ты просишь о невозможном.

— Да что ты заладила! — взрываюсь я. Разворачиваюсь и пинаю каменную стену. Боль огнём охватывает ногу, но мне плевать. — Авель то, Авель это! Я просил у него помощь! Рассказывал о своей идее! Миллион раз! Знаешь, что он сказал? — Слёзы подкатывают к горлу, но я подавляю их, глубоко дыша. — Что иногда одни должны умереть, чтобы другие могли жить.

Отворачиваюсь от друзей. После смерти матери и сестры, из близких сердцу у меня остались только Ася и Богдан, и сейчас слова, сказанные им, режут меня не хуже ножа.

— Нельзя приготовить омлет, не разбив парочку яиц, — говорю я словами Авеля. Затем добавляю, успокоившись: — А вообще, плевать. Я всё сделаю сам. Найду способ сделать нас сильнее. Люди ничуть не хуже тех, других, кто может жить столетиями, без страха умереть от неизвестной болезни. И о многом я не прошу — просто не вставайте у меня на пути.

Пейзаж меняется очень быстро: Ася и Богдан исчезают, и вместо них меня окружают собственные творения. Сейчас они больше напоминают монстров, чем оборотней, нимф, сирен, фейри или уж тем более людей. Я в растерянности. Результат пугает меня. Не знаю, что делать дальше.

Следующий кадр — и те же существа предстают передо мной совершенно в другом обличье. Они сильные, они здоровые, они… Я больше не чувствую себя их творцом, создателем.

Я подарил им истинное предназначение. Я их наставник. Их отец.

Всё снова меняется. Теперь я куда-то бегу. Страх переполняет меня. Авель и другие стражи уже близко. Знаю, что они просто так меня не отпустят — я слишком далеко зашёл. В жертвах числятся десятки. Всё, что я проделывал в течение шести лет — незаконно и аморально. Но они не понимают, насколько это важно.

Я останавливаюсь. Перестаю бежать и решаю обороняться.

Закрываю глаза, а когда открываю, вижу отражение в зеркале напротив. Оттуда на меня смотрит мужчина лет сорока с проседью в когда-то тёмно-каштановых блестящих волосах. Его лицо очень мне знакомо. Я словно смотрю на друга, которого не видела долгие десятилетия. На друга, который, похоже, сильно болен.

— Вернись в кровать, Рис, — произносит мягкий голос.

За спиной появляется женщина, идущая ко мне из коридора. Она не красива по общепринятым стандартам, но у меня, — то есть у Христофа, — от восторга при виде неё перехватывает дыхание.

Я люблю её так сильно, что больше всего на свете боюсь оставить её одну, умерев.

Я знаю, что сам виноват. Если бы смог переубедить Авеля в своё время… Если бы смог его победить, то некому было бы отбирать мою силу!

Ведь рождённый в семье полукровки-ведьмака и человека, я имел особые, ни с чем несравнимые навыки, которые в итоге так бездарно потерял, пав от проклятья Авеля.

Он был настолько ослеплён жаждой правосудия, что не смог остановиться на мгновение и подумать. Он бы понял, что результаты моих экспериментов могут перевернуть мир с ног на голову!

Они могут сделать его лучше для людей.

Пусть Авель уничтожил всё, что я создал, и превратил мою жизнь в ад, я не сдался. Каждый день, когда находил в себе силы, шёл в лабораторию и работал до предела.

Сколько раз Роза находила меня на полу без сознания? Уже и не сосчитать.

И мне удалось. Правда, нужно больше времен. Дети ещё слишком малы. Как они справятся без меня?

Я умираю сейчас, но я вернусь, когда моя кровь продублируется в моём роду. И тогда человечество осознает свою ошибку — ту самую, где оно лишило жизни своего единственного настоящего спасителя.

— Тебе нужно больше спать.

Маленькая ладонь ложится мне на плечо. От Розы, любви всей моей жизни, всегда пахнет свежим хлебом и молоком. Последним — особенно сильно.

— Ты права, — я беру ладонь Розы и прижимаю её к своим губам. — Ты как всегда права.

Я не закрываю глаза, но всё вокруг в секунду погружается в темноту. Вытягиваю руки перед собой — или мне так кажется? — но даже не вижу собственных пальцев.

«Романова», говорит голос без тела. «Я не ошибся».

Голос звучит в моей голове. Он пришёл откуда-то извне, как паразит, поселившийся в мозгу.

«От меня мало что осталось, но я чувствую людей по их крови. И твоя так сильно пахнет костром и влажной землёй, что сразу выдаёт пусть и давнее, но родовое проклятье».

Тем же голосом я говорила секунды назад, когда видела в зеркале мужчину.

Христоф.

«Я рад, что за грехи своих предков ты уже не расплачиваешься».

— О чём вы говорите?

«О том, что ведьмак Святослав Романов — твой дедушка уж не знаю в каком сейчас поколении, — был достаточно своенравен для того, чтобы сдаться, когда его поймали на незаконной продаже крови фейри. Когда был подписан пакт Единства, он уже несколько лет носил клеймо вампира — своеобразную метку, делающую его преступником в как минимум пяти мирах».

Христоф замолкает. Мне кажется, я могу почувствовать, как он специально выдерживает эту паузу.

«Из Романовых я хорошо знал Аполлинарию, внучку Святослава от младшей его дочери. Ты очень на неё похожа. Именно поэтому я и узнал тебя. Когда все от меня отвернулись, Аполлинария была единственной, кто остался. А ещё она познакомила меня с Розой — женщиной, которой я подарил остаток своей жизни».

Всё это не имеет смысла. Не знаю, зачем Христофу посвящать меня в тайны моего же рода, если они никак не связаны с его собственным.

«Вы…», Христоф словно задыхается. «Вы не идентичны, но, как я и Влас, имеете схожую ДНК».

Христоф замолкает. Я понимаю, что сейчас услышу его последние слова — голос становится слабым и словно доносится со дня колодца.

«Она, как и ты, была сильной при всей своей слабости и идеальной при всём своём несовершенстве».

Я открываю глаза. Я — снова я. Передо мной Влас. Он одёргивает руку от моего лица и с любопытством заглядывает в глаза.

— Ты видела?

Видела. Слышала. Но не до конца понимаю, что именно.

— Я… не знаю, — только и произношу я.

Голова раскалывается на части.

— Если у тебя есть вопросы…

— Христоф умер от болезни, — тут же говорю я. — Я чувствовала, как что-то выедало его органы.

— После открытия призмы вместе с новыми видами в Старый мост пришли и новые болезни. У стражей был на всё это иммунитет, а вот у их семей — нет. Так умерла мать Христофа. Через несколько лет скончалась и его младшая сестра. И Христоф был заражён, только не знал об этом. Ему просто повезло, что он вовремя принёс клятву: эфир помог усыпить болезнь в его организме. А когда Авель забрал его силу в наказание за преступления, Христоф умер в возрасте сорока пяти лет.

— И Авель просто дал ему умереть? Своему внуку?

Я поджимаю губы. Слёзы застилают глаза, но я не понимаю, откуда они взялись. Мне не жалко Христофа — он убивал невинных. Но мне понятны его причины. Трясу головой, но от прошлых видений избавиться это не помогает.

И тогда я перевожу взгляд на Бена.

Он озадачен. Всё ещё сидит в углу, но больше не пытается сопротивляться верёвкам на руках и ногах. Одними губами он зовёт меня по имени (или мне так кажется?).

— Если мы достанем тебе Нити, — произношу, продолжая таращиться на Бена. — Ты вернёшь Христофа в прошлое?

— Да.

— Чтобы он закончил свои опыты?

— Сейчас он знает гораздо больше, чем тогда, когда был двадцати трёхлетним мальчишкой. Грядёт новая эра! Я не просто отправлю его во время, когда всё началось, я дам ему шанс, которого он заслуживает — изменить мир, начиная с прошлого века.

Не знаю, почему Бен молчит. Обычно не заткнуть, а тут и слова не молвит. Я снова смотрю на Власа. Что-то тут не так… Его взгляд, он какой-то странный. Неспособность сфокусировать его он скрывает за прищуром, но я вижу, как раз за разом его глаза бегают в поиске точки, за которую можно было бы зацепиться.

— Вы поможете мне? — спрашивает Влас. — Ты, Слава, — поправляет он сам себя. — Ты поможешь мне?

Я не знаю, что делать, и никто не может мне помочь.

Немного погодя, я согласно киваю.

* * *

Я полностью осознаю, что иду по Огненным землям, только когда подхожу к знакомым горам. Странно. Помню только, как Влас налил мне чаю с мятой и какими-то фиолетовыми цветками, кружащими на дне. Всё, что произошло после — как в тумане.

Слышу звук шагов и оборачиваюсь. Сзади с безучастным видом плетётся Бен, похоже, тоже едва соображающий, что происходит.

— Как мы здесь оказались? — спрашиваю я, останавливаясь на месте. Молча, Бен обходит меня, даже не удостоив взгляда. — Эй, Бен! — Ноль реакции. — Я с тобой разговариваю!

Покачиваясь, снимаю кроссовок с ноги и кидаю в Бена. Попадаю в спину.

— Что? — не поворачивая головы, спрашивает Бен.

— В чём дело?

— Не собираюсь участвовать в цирке, который ты устроила! И ребятам всё расскажу.

Он возобновляет движение. Чтобы остановить его, мне приходится кинуть в него и второй кроссовок.

— Больная? — Бен резко разворачивается на пятках.

Замечаю появившихся из-за каменных гор ребят. Должно быть, они нас давно уже приметили, раз успели спуститься.

— Это ты больной, если и правда подумал, что я ему полностью поверила. Просто иначе он нас бы не выпустил: держал бы, пока остальные не согласились бы обменять нас на Нити Времени. Я слышала Христофа у себя в голове, Бен! Он… Поверь мне, он мастерски промывает мозги.

Бен хмурится.

— Значит, это всё была игра?

— Влас, он… С ним что-то происходит. Возможно, амулет дяди влияет на него больше, чем он сам это ощущает.

Различаю голоса, выкрикивающие наши имена. Быстро подлетаю к Бену и хватаю его за ворот футболки.

— У меня есть одна идея, — я понижаю голос. — Возможно, это поможет нам остановить Христофа. Но она тебе не понравится…

— Тогда, может, расскажешь её кому-нибудь другому? — предлагает Бен.

Он слегка отклоняется назад.

— Расскажу, — соглашаюсь я. — Только тебе и Ване.

Бен прищуривается.

— Пояснишь?

— Я не смогу провернуть её в одиночку, а всех посвящать как минимум небезопасно. А вам… Вам обоим я верю. И знаю, что вы меня не оставите, как…

Я почти произношу: «Как Ваня оставил свою команду, а ты — свою подругу». Меня останавливает пролетающая над нашими головами птица, на которую я отвлекаюсь.

Смерть друзей не на их совести. Я не имею права так говорить.

— Совет сказал, чтобы мы принимали решения сами, — произносит Бен, не дожидаясь продолжения моей речи. — Что ж, дадим им то, чего они хотят.

Глава 9

Я на цыпочках прохожу в комнату, где разместили пиратов. Ещё только вечер, но, как меня предупредила Филира, Кирилл не спал всю предыдущую ночь, а потому сейчас как раз добирает своё. Как и в детстве, Кирилл спит на боку, поджав колени к груди и обхватив руками живот. Когда ему не нужно строить из себя лидера группы ренегатов, он выглядит даже моложе своего возраста.

Фейри — бессмертны, хоть и уязвимы. Вполне возможно, лет через семьдесят Кирилл, всё такой же восемнадцатилетний, будет хоронить меня, уже совсем древнюю старуху, и все будут думать, что он — мой правнук, хотя на самом деле мы будем одного возраста.

Ухмыляюсь собственным мыслям, но тут же мрачнею, думая о том, что теперь и вовсе могу не дожить до старости.

Присаживаюсь на край расстеленного дивана. Кирилл вздрагивает, когда скрипит пружина, но не просыпается. Касаюсь простыни, которой он укрыт. Та холодная и неприятно влажная от пота.

Осторожно беру Кирилла за руку и слегка сжимаю. Не знаю, поможет ли это ему, но мне уж точно станет легче.

— Что ты здесь делаешь? — раздаётся за спиной.

По спине бегут мурашки. Оборачиваюсь через плечо и вижу Севера.

— Мне нельзя сюда приходить?

— Ты его разбудишь, — Север кивает в сторону Кирилла.

— Я тихонько…

— Может, лучше подождёшь снаружи?

Север прищуривается. Мой приход ему явно не по душе. Взгляд оборотня останавливается на ладони Кирилла, которую я держу.

— Сейчас ему как никогда нужен отдых, чтобы восстановить силы, — говорит Север. Поднимает взгляд на меня: — Если он узнает, что ты вернулась, то захочет провести время с тобой, вопреки своим потребностям.

Всё это он произносит с холодом, объясняющим его имя. Плюс его эти ярко-синие арктические глаза… Кожа у меня на руках покрывается мурашками.

— Я просто посижу рядом, ладно? — спрашиваю шёпотом.

— Делай что хочешь, я тебе не командир, — отвечает Север.

Но не уходит. Молча стоит и глазеет. У меня горят уши. Я пытаюсь не замечать этого, концентрируя всё внимание на спящем Кирилле и собственных мыслях, но раз за разом невольно бросаю косой взгляд в сторону двери, проверяя, ушёл ли Север.

— Понимаю, у тебя есть причины не доверять мне…

— Я никому не доверяю, — обрывает меня Север.

Чуть громче, чем надо; Кирилл начинает ворочаться. Мне приходится выпустить его ладонь, чтобы позволить ему перевернуться на живот.

— Он дорог мне так же, как и тебе, — заявляю уверенно. — И я имею полное право сидеть здесь…

— Ты никогда не пройдёшь с ним через то, через что нам пришлось пройти, — снова перебивает Север. — Бок о бок. И больше никого. Тебе он всего лишь старый друг детства, а мне…

Север замолкает резко, поджимая губы. Сначала не понимаю его реакции, а потом через несколько секунд в дверном проёме появляется Гло. Точно, у оборотней же слух в разы лучше человеческого.

Пока Гло оглядывает комнату, я позволяю себе осмотреть её. После «Дочерей войны» сирены ассоциируются у меня с минимумом одежды и кровожадной жестокостью, но Гло… Она другая. Её карие глаза отдают приятным теплом, а голос… Мой взгляд останавливается на тонких губах сирены. За всё время ни разу не видела, чтобы она хоть с кем-то разговаривала.

Гло кивает, но не мне, а Северу. В ответ он показывает ей пальцами какие-то знаки, и я узнаю в этом язык жестов.

Кирилл говорил, что у Гло с рождения проблемы с голосовыми связками. Может ли это значить, что сирена немая?

— Гло говорит, твои друзья ждут тебя на улице, — сухо произносит Север.

Реагируя на звук его голоса, Кирилл переворачивается на бок лицом ко мне. Не знаю, случайно или он уже не спит, но каким-то образом он находит мою ладонь, которой я упираюсь в кровать. Касается легко, не сжимая, а просто накрывает своей. Я улыбаюсь. Кирилл напоминает мне о днях, где всё было просто, и о мире, который мы придумывали сами.

Этот, настоящий, может и похож на сказку, но разве что на такую, которой пугают непослушных детей, не желающих есть овощи и убирать за собой игрушки.

Гло подходит ко мне и говорит что-то с помощью языка жестов. Я виновато качаю головой. За помощью перевода приходится обратиться к Северу.

— Пока ты будешь с друзьями, Гло поможет Кириллу восстановиться. Не первый раз уже.

Гло кивает и достаёт из своего поясного мешочка небольшую коробочку. Откручивает крышку. Я слышу сильный запах какой-то травы. Гло разворачивает коробочку в мою сторону, теперь я могу разглядеть её содержимое. Зеленоватая мазь с вкраплениями чего-то коричневого, напоминающего мне молотую корицу.

Я чуть отодвигаюсь, продолжая держать Кирилла за руку. Гло упирается коленкой в освободившееся место и нависает над кроватью. Набирает немного мази пальцем и мажет Кириллу лоб, щёки, нос и подбородок. Когда мазь касается кожи фейри, она моментально испаряется, поднимая в воздух блестящее и воздушное облако.

Кирилл, не открывая глаз, вдыхает полной грудью. Его пальцы впервые за всё время сжимают мои в ответ.

Север прав — я понятия не имею, через что им всем пришлось пройти. Но зато я вижу, как сильно они заботятся друг о друге.

Вот, что важно.

— Север? — зову я.

Нехотя, но оборотень переводит свой взгляд с Гло на меня.

— Чего?

— Как будет «спасибо» на вашем языке жестов?

Север касается кончиками пальцев подбородка и медленно отводит их от лица.

— Вот так, — говорит он.

Я повторяю показанное в сторону Гло.

Её искренняя улыбка служит мне ответом.

* * *

Только рассказав всё от начала и до конца, я выдыхаю. Бен, знавший больше, чем Ваня, выглядит более удивлённым. Он первым реагирует на сказанное, спрыгивая с камня, на котором сидел до этого, болтая ногами в воздухе.

— Я уточню, — говорит он. — Твоя идея состоит в том, чтобы нам вместе с Христофом переместиться в прошлое?

Я киваю.

— Знал ведь, что ты сумасшедшая! И с чего вдруг решил, что в этот раз у тебя будет адекватное предложение?

Бен явно собирается уходить; насупившись, он суёт ладони в карманы штанов и делает шаг в сторону дома. Я преграждаю ему путь вытянутой в сторону рукой.

— Если у тебя есть другая идея, с удовольствием выслушаю, — произношу спокойно.

— Хм. — Бен отталкивает мою руку от себя и принимается расхаживать взад-вперёд, потирая подбородок. — Убиваем Власа, и дело с концом! Я гений! Ну, кто идёт на ужин?

— Ты разве не присутствовал, когда Влас сказал, что убить его невозможно? — восклицаю я.

Но тут же себя отдёргиваю, заставляю понизить тон. На крыльце в десятке метров от нас сидят Лукас и Зоул. Хобби у фениксов странное: нагревают железо собственными прикосновениями и делают из него различные штуки. Так, в небольшом саду у клубничной женщины я видела фигуры животных в бронзе. А то, что сейчас делают ребята, похоже на цветы.

— Ну да, удобнее ведь не попытаться найти способ остановить Власа, а закинуть себя на сто с хреном лет назад, — прыскает Бен. — А, главное, безопаснее!

Я догадывалась, что реакция на мою идею будет неоднозначной, но думала, что возмущаться как раз будет Ваня, а Бен поддержит.

Качаю головой. Даже если есть чёртов способ, даже если Влас нам соврал: убьём его, так едва ли будем лучше самого Христофа, использующего всех вокруг ради «высшей цели».

Бен разводит руками.

— Ты не хочешь убивать Власа, но готова переместиться в прошлое и расправиться с Христофом?

— Во-первых, я никого убивать не собираюсь. Слыхал про эффект бабочки?

— Фильм фашистский. Они собаку подожгли!

— Слава имеет в виду теорию о том, что при перемещении в прошлое его даже незначительное изменение может иметь непредсказуемые последствия, — говорит Ваня.

— Пофигу, — отмахивается Бен. Затем добавляет, облизав губы и выдохнув: — Ладно, поясняйте.

— Мы не будем никого убивать, потому что это может изменить будущее, — говорю я. — Мы просто весь план Христофа объясним Авелю ещё до его выполнения. Наверняка Христоф захочет переместиться в период до сражения на Правобережье.

— В этом есть смысл, — подключается Ваня. — К тому же, скорее всего, Влас вам не соврал.

Пока я рассказывала, Ваня выглядел так, словно уже слышал эту историю раньше. А теперь стоит, нахмурившись, и разглядывает собственные ботинки.

— Как мы поняли по рассказам Славы со слов Христофа, он и Влас имеют схожую ДНК. И это похоже на кровное проклятье, завязанное на дублировании генов. Тот самый амулет может быть не только фамильяром, но и переносчиком проклятья, рассчитанного на появление в семейном древе потомка Христофа с таким же резусом и группой крови, с таким же уровнем гормонов — с чем угодно, в общем. Это объясняет тот факт, что до Власа никто не интересовался прошлыми успехами своего родственника и это же может защищать Власа от любых внешних угроз. Христоф был первым внуком Авеля, что значит, он был невероятно силён — ген стража, эхно, у первого, второго и третьего поколения напоминала энергию атомной бомбы, заключённой в теле человека. Представьте, что будет, если она рванёт.

— Хочешь сказать, Влас у нас жертва? — спрашивает Бен, кривя губы.

— Вот. Именно, — отчеканиваю я.

— Благодаря амулету, для Власа подчинение остаточной энергии своего дядюшки может быть запрограммировано на уровне инстинктов, — присоединяется Ваня. — Он понимает, что поступает неправильно, но препятствовать этому никак не может.

— Инстинкты, типа есть, самореализовываться, размножаться?

— Да, только в нашем случае: есть, самореализовываться, продолжать дело помешанного на генетических экспериментах дядюшки, — говорю я.

Бен щёлкает пальцами, удовлетворённо реагируя на мою шутку. Я, в свою очередь, гляжу на Ваню. Сейчас на него вся надежда. Ведь я рассказала ему всё не только потому, что доверяю, но и потому, что он владеет достаточными знания, чтобы точно сказать — можем ли мы что-то придумать.

— Ну, так что скажешь? — спрашиваю я.

Ваня неоднозначно жмёт плечами. Складывает руки на груди и некоторое время глядит на Лукаса и Зоула за моей спиной.

— Полагаю, раз вы с Власом договорились, что ты всё-таки принесёшь ему Нити, нападения прекратятся, — наконец говорит он. — Он будет ждать дня передачи, а значит, у нас есть время на подготовку к путешествию во времени.

— И сколько его нужно?

— День, может два. Но проблема не в этом…

— Так у нас ещё и проблема есть? — Бен хлопает себя по бёдрам. — Как обычно!

— Чтобы провернуть магию такой силы, понадобиться помощь ведьмы или ведьмака.

— Лия? Или кто-то из поселения?

— Ты сейчас серьёзно? — усмехается Ваня. — Нам ведь нужно в прошлое отправиться, а не наколдовать избавление от простуды!

То, с какой интонацией он это произносит, заставляет меня одновременно и почувствовать обиду за Лию и заволноваться не на шутку. Похоже, я сама не предполагала, как многого прошу.

— Было бы неплохо иметь в команде выпускника Академии, — говорит Ваня, потирая ладони, словно они у него замёрзли.

Но на улице температура как всегда высокая, у меня уже даже струйка пота по спине бежит. А это его движение — всего лишь попытка скрыть волнение.

— Единственная выпускница, которую мы все знаем, скорее всего мертва, — говорит Бен.

Он имеет в виду Соню. Мы и правда ничего не слышали о сёстрах после того, как поселение, где мы их встретили, было стёрто. Вероятность их спасения так же мала, как и вероятность нашего успеха.

— Допустим, что у нас есть кто-то достаточно сильный, чтобы всё это провернуть, — прикидываю я. — Что дальше?

— Мы наведём на Нити чары Памяти и, прежде чем отдать их Власу, оставим себе небольшую часть. Так, когда Влас пропитает Нити кровью и прочитает заклинание для переноса, оно сработает и на тот кусок, который есть у нас.

— И мы перенесёмся в прошлое вместе с Христофом?

Ваня запускает пальцы в волосы и ерошит их.

— Теоретически, — произносит он.

— Теоретически, — с гигантской долей сарказма повторяет Бен. — Обожаю продуманные планы со стопроцентным результатом!

В этот раз, когда он стремительно проходит мимо меня, я его не удерживаю. Пусть успокоится, пока окончательно не взорвался.

— Почему он так бесится? — спрашиваю я у Вани, не переставая следить за тем, как Бен, поднимая пыль, быстро идёт к дому.

Доходя до крыльца, он со злостью пинает одну из железяк, которую Лукас и Зоул ещё не успели превратить в фигуру. Старший сын Доурины, на счастье Бена, совершенно не реагирует на это, продолжая уделять всё внимание своему брату.

— В смысле, как делал бы любой нормальный человек? — уточняет Ваня.

Поворачиваюсь на него и взглядом требую ответа.

— Задумайся на секунду, что ты предлагаешь. Путешествия во времени это тебе не со взбесившимися сиренами разобраться. Это в сто раз опаснее и…

— Но почему тогда ты относительно спокоен?

Ваня пожимает плечами.

— Ну, во-первых, я знаю, что другого выхода у нас нет, иначе давно бы предложил альтернативу. А во-вторых, это может быть наследственное. Тебе стоило видеть, в какие приключения ввязывался отец, когда ещё не был директором…

Смена эмоций на лице Вани вводит меня в ступор: сначала он криво улыбается, затем, когда до него доходит, что именно он сказал, на смену улыбке приходит растерянность и сожаление.

И вот через мгновение я уже слежу и за его исчезающей в доме спиной.

* * *

На следующий день наутро я, пропуская завтрак, хватаю нарукавник и бегу к облюбованному выступу. Даня оставил уже три пропущенных, а мне не хочется заставлять его лишнее время проводить в штабе, ведь наверняка ему самому это не по душе. Быстро запрыгиваю на ровную поверхность, попутно царапая голень. Боль проходит так же быстро, как и наступает, а потому я не обращаю на неё внимания, лишь стряхиваю оставшуюся на ноге каменную крошку.

Стоит только нажать на кнопку вызова, как на экране появляется лицо Дани:

— Чего так долго? — недовольно спрашивает он.

— У нас вообще-то утро, — говорю я, усаживаясь удобнее.

— А, извиняюсь тогда. Ну, рассказывай, как дела?

Несколько секунд я молчу, уставившись на брата, а потом выкладываю всё как есть.

— Ээээ, — выпятив челюсть, протягивает Даня, когда я замолкаю. — Мне нечего сказать. Серьёзно, что за чёрт у вас там происходит? Путешествия во времени? Такое вообще реально? Хотя, видал я тут у вас одного парня по имени Тай, так он в волка превращается за секунду…

— Дань, тебе вроде, нечего сказать было, — напоминаю я.

— Да, да, — кивает он. — Я просто немного шокирован твоими новостями.

— Не ты один, — говорю я.

— Надеюсь, сама ты ни в какие временные путешествия отправляться не собираешься?

Я жму плечами. Не знаю, увидел ли это Даня, но он явно всё ещё ждёт моего ответа.

— Дань, а ты как думаешь, если это моя идея? Жалко будет лавры гения кому-то другому передавать…

— Это не лавры гения, это безрассудство чистой воды!

— Ты же знаешь, я люблю рисковать…

— Неправда, — Даня качает головой. — Я тебя на колесо обозрения в парке затащил только с пятого раза, и то всю дорогу ты с такой силой держалась за мою коленку, что следы от ногтей не сходили ещё несколько дней.

— Всё изменилось. Теперь я страж.

— Ну да, — Даня оборачивается на что-то вне зоны моей видимости.

Пейзаж позади него мне знаком. Различаю стопки книг, паркетный пол, высокие табуретки и лабораторные столы и понимаю, что он сидит в лаборатории хранителей.

— Сколько у вас сейчас времени? — спрашиваю я.

В кадр входит кто-то в белом халате. Картинка обрезана, поэтому я вижу лишь лодыжки в чёрных капроновых колготках и синие туфли на высоком каблуке.

— Лена?

«Белый халат» слегка приседает и наклоняется вперёд. На лицо спадают длинные рыжие кудри.

— Привет, Слава, — отвечает Лена, махая мне рукой, в которой что-то зажато.

— Привет. Что вы там делаете?

— Даня сидит на полу и последние пару часов не перестаёт задавать мне и Полине дурацкие вопросы, а я… — Лена выпрямляется. — Теперь я думаю о том, что ты сказала.

На экране с краю появляется сначала нос, а потом и щека цвета кофе с молоком.

— Полина, — полувопросительно говорю я. — Привет.

— Привет! — она снова исчезает, и вместе с её движениями дрожит наладонник.

Каждый раз, когда Даня звонит мне, так или иначе, кто-то из стражей находился рядом, чтобы держать наладонник или позволять ему говорить по нарукавнику, прицепленному к чьему-то предплечью. Ведь портативная техника стражей работает только от энергии, которую производит клятва. А Даня, он… Профессионально делает вид, словно его это совсем не волнует.

— Лена, Полина, вы всё слышали?

— Не только слышали, но лично я уже успела и осудить, — подаёт голос Лена. — Дважды. Полагаю, Дмитрия в это всё ещё не посвящали, да?

Я отрицательно качаю головой. Как только Дмитрий услышит в одном контексте слова «путешествие во времени», «Христоф» и «опасность», у него последние волосы выпадут.

— И не собираемся, если честно.

Даня встаёт с пола, вместе с ним встаёт и наладонник в руках Полины. Они оба идут к Лене.

— Но у вас не получится. Ваня прав — нужен кто-то запредельно сильный. А ещё представь, какая колоссальная это ответственность! Вам в прошлом ничего нельзя будет менять и не позволить это сделать Христофу, а иначе… Изменяя прошлое, вы не оставите привычному будущему никаких шансов.

Она надевает на глаза защитную маску. Что бы она ни собиралась сейчас делать, это явно опасно.

— Зачем это?

— Плоды дивы белоснежной стреляют соком во все стороны, когда их давишь, — отвечает Лена и демонстрирует мне размером с колпачок от ручки и плотный на вид боб белого цвета. — А ещё, кстати, — продолжает она, исчезая вне поля моего зрения. — Христоф переместится в своё тело, а вот вам перемещаться будет некуда. Но, полагаю, так далеко вы ещё не думали.

Я поджимаю губы. Даня, лицо которого снова занимает две трети картинки, вскидывает брови и вытягивает губы буквой «о».

— Не смотри на меня так, — требую я. — И вообще, иди домой, не мешай людям работать!

— Если бы я не пришёл, как бы я тебе позвонил?

— Да и не мешает он, — раздаётся Ленин голос. — Брат у тебя забавный.

— Поняла? Я забавный!

И давно, интересно, они так хорошо общаться стали? Что-то всё это мне не нравится… Да и сердце подсказывает, узнай об этом Ваня — ничего хорошего не случится. Ведь они с Леной… Они с Леной явно очень близки: Ваня выходит с ней на связь каждый вечер, чтобы просто спросить, как у неё дела, а ещё хранит вместо закладки в одной из книг её фотографию.

Не совсем друзья. Один из них точно по уши влюблён.

Звуки чьих-то голосов отвлекают меня от собственных мыслей. Оборачиваюсь и вижу, что, может и не ко мне, но точно в мою сторону поднимаются Ваня, Бен и Марк. Последний упирается на сделанные Лукасом металлические костыли. Именно благодаря медленно плетущемуся Марку, у меня ещё есть немного времени на разговор с Даней.

— Очень, — иронически замечаю я. — Мне пора идти, но… Дань, сейчас я напишу тебе сообщение. Хочу, чтобы только ты его прочитал. А потом попроси Полину удалить.

Даня хмурит брови. Чуть погодя, кивает.

— Всё у тебя в порядке? — спрашивает он серьёзно. — В смысле, не считая того, что…

Даня поджимает губы и переводит взгляд в сторону. Его подбородок вздрагивает лишь единожды, но у меня внутри сразу что-то обрывается, перекрывая воздух в лёгких.

— Да, в порядке, — отвечаю я. — Мы ещё созвонимся. Я тебя люблю.

И раньше, чем Даня отвечает, я жму на отмену вызова. А затем быстро щёлкаю по сенсорным кнопкам на появившейся клавиатуре:

«У Лены есть парень, так что даже не думай. Дай Ване шанс, если меня не будет рядом. И скажи маме, что я люблю её».

* * *

Когда Доурина просит кого-нибудь из нас составить компанию Зоулу, изъявляющему вот уже несколько дней подряд нечеловеческое желание проведать своего друга, живущего в поселении, соседствующем с последним пристанищем фениксов, я первая вызываюсь помочь. Зоул меня расслабляет. Он не беспокоиться ни о чём, что напрямую его не касается, и ведёт себя по-ребячьи расслабленно и беззаботно. Рядом с ним я отдыхаю.

Отдых — именно то, чего мне в последнее время так не хватает.

С нами, разумеется, как и всегда идёт Лукас. Его общество меня чуть напрягает, но не настолько, чтобы акцентировать на этом внимание. К тому же я знаю, что для него молчание — это стиль жизни, поэтому не настаиваю на разговоре, уделяя всё внимание Зоулу, который не скупится на объяснения, когда я спрашиваю его о том, чем он жил раньше.

— Я скучаю по дому, — говорит он. — Там мне комнату не надо было ни с кем делить.

— Я делю комнату с братом всю жизнь, поэтому не могу и представить, как тебе раньше везло, — отвечаю я.

— Наши комнаты все располагались на одном этаже, но каменные стены были толстые, так что ничего не было слышно. Можно было лечь на кровать, раскинуть руки в стороны, закрыть глаза и представить, что ты один во всей Вселенной.

Один во Вселенной… Звучит заманчиво.

— Твой друг тоже феникс?

— Ага. Но вообще-то, у меня много друзей. Просто до Тины добираться ближе всего.

— Тина? Девчонка? — Зоул кивает. Я смеюсь и толкаю его в плечо. — Ах ты дамский угодник!

Его щёки лишь на секунду покрываются румянцем, слишком бледным на фоне ярко-красных глаз.

— Она моя подруга! — восклицает он неожиданно тонким голосом. — Не то, что ты подумала!

— Ну да, ну да.

— Слава!

Когда я в очередной раз хочу в шутку его толкнуть, Зоул ловко уворачивается, и я едва успеваю выпрямиться, чтобы не завалиться вперёд. Быстро оборачиваюсь на Лукаса, всё это время плетущегося позади. Несмотря на сунутые в карманы рубашки руки, сейчас он выглядит как никогда расслабленным и даже улыбается.

Интересно, что его насмешило больше: то, как я забавляюсь над его братом или моё несостоявшееся падение?

— Тина жила в столице, но во время нападения успела с родителями перебраться к родственникам, — вдруг произносит Зоул серьёзно. — Она была ранена, но выжила… И она просто моя лучшая подруга, ясно?

— Ясно, ясно, — прыскаю я.

Но на самом деле и правда ему верю. То, с каким лицом он упомянул историю подруги, напоминает мне меня, узнавшую, что Кирилл на самом деле жив: но не первое впечатление, а последующее осознание — это не похоже ни на радость, ни на что-либо ещё. Другое чувство. Но не менее сильное. Облегчение, я полагаю.

Следующие минут десять Зоул пытается достать Лукаса. Точнее, вывести его на игру в догонялки, но для Лукаса, кажется, это синонимичные понятия. Я тем временем просто иду рядом, опустив глаза в землю. Вдруг понимаю, что совершенно ни о чём не думаю. Так много проблем, которые нужно бы переварить, но вместо этого я считаю собственные шаги.

Сто один. Сто два. Сто три.

— Слава! — Зоул подлетает ко мне и хватает за лямку рюкзака.

— Что?

— Дашь меч подержать?

Зоул привстаёт на носочки и заглядывает мне в глаза. Так по-щенячьи, что я уже почти тянусь за рукояткой, но вовремя себя останавливаю.

— Это не игрушка, Зоул, я не могу.

— Но я знаю, как им пользоваться!

— Это откуда же?

Зоул указывает большим пальцем себе за спину. Наши с Лукасом взгляды пересекаются, и его на мгновение прибивает к земле.

— Ты владеешь мечом? — спрашиваю я.

— Лукас умеет пользоваться любым человеческим оружием и любым оружием Огненных земель, — за брата отвечает Зоул.

Голос его так и сочится гордостью.

— Где научился? — я снова обращаюсь к Лукасу.

А отвечает опять Зоул:

— Мой папа был военным, он и учил Лукаса всем штукам, — Зоул надувает губы. — Он говорил, что за меня возьмётся только когда мне стукнет шестнадцать, но…

Зоул пожимает плечами. «Но до этого момента он не дожил», — читаю я в его внезапно ставшем потерянным взгляде.

— И насколько хорош твой брат, Зоул? — я кладу мальчишке ладонь на плечо и слегка встряхиваю.

Помогает. Зоул снова оживает. Выбегает передо мной и начинает выделывать какие-то финты руками и ногами, изображая то ли битву на мечах, то ли рукопашный бой. Я искренне улыбаюсь.

Возможно, в Огненных землях и не существует солнца в привычном его представлении, но зато здесь есть Зоул — и от него исходит не менее сильное тепло.

* * *

Поселение, в котором живёт Тина, самое маленькое из тех, где мне удалось побывать. Скрытое за холмом и огромной поляной из высокой красно-жёлтой травы, оставившей у меня на одежде следы от пыльцы, оно состоит лишь из маленьких одноэтажных домиков, по форме напоминающих колодцы.

Только мы проходим на территорию поселения, как Зоул бегом пускается до нужного дома. Мы с Лукасом едва за ним поспеваем. Жилище Тины находится на самой окраине. Подходя ближе, я различаю странные звуки, похоже, издаваемые животным, и пока Зоул, которого подруга встретила уже на крыльце, обнимается с ней, я обхожу дом и оказываюсь перед пастбищем.

Животные, что здесь расхаживают, не похожи ни на одно из мне известных. У них короткая коричневая шерсть с крупными чёрными пятнами, дорожкой идущими от холки и до копчика. Длинные ноги и такая же длинная изящная шея. Морда небольшая, круглая, как у зайца. Только уши короткие.

Я подхожу ближе к забору. Ближайшее животное обращает на меня взгляд своих чёрно-угольных глаз.

— Кто ты такой, красавец? — спрашиваю я.

Медленно протягиваю руку. Животное не вызывает у меня чувства опасности, да и оно, вроде, меня не боится. Когда я подношу руку к его морде, оно обнюхивает мои пальцы, щекоча кожу, а затем ныряет под мою ладонь головой, выгибаясь и проходя так, что я скольжу по всей его шее.

— Сын земли и неба, — произносит кто-то позади меня.

Спустя мгновение со мной равняется Лукас. Он так редко говорит, что я никак не могу запомнить его голос. А он у него приятный, мурлыкающий.

— Так его название переводится на ваш язык, — поясняет он, хотя я не задаю вопроса.

— Всё потому, что он такой высокий?

— Взрослые особи достигают двух метров в холке. Этому, — Лукас протягивает руку и треплет животное по боку, — не больше трёх лет.

Опускаю взгляд на деревянную табличку, прибитую к забору.

— Что тут написано?

— «Камал не кормить. Будьте осторожны, они могут принять ваши волосы за еду».

Я усмехаюсь.

— Значит, камала?

Лукас кивает.

Так мы и стоим, глядя на то, как камалы медленно прохаживаются по пастбищу, пока Зоул не приглашает нас зайти внутрь. Лукас отказывается, и я следую его примеру.

С нами Зоул ещё успеет пообщаться, а вот с Тиной… пусть пользуется моментом.

— Может, покажешь, как владеешь мечом? — предлагаю я.

Решительно и ловко (за что можно поблагодарить Татьяну) вытаскиваю меч из крепления на рюкзаке и протягиваю его Лукасу рукоятью вперёд.

— Я не приверженец использования оружия вне поля боя, — сухо отвечает Лукас.

Не думаю, что в моём случае помогут щенячьи глаза по примеру Зоула, поэтому, вздохнув, я отхожу в сторону подальше от забора и вспоминаю всё, чему меня учили.

Меч в руке лежит как родной, словно её продолжение. Каждый взмах — рефлекс. С такой же расслабленностью многие люди потягиваются по утрам, чешут зудящую коленку или подхватывают кружку прежде, чем та падает на пол.

— Тебе стоит больше концентрировать внимание на том, что ты делаешь, а не на том, как ты это делаешь.

Я оборачиваюсь. Пока тренировалась, Лукас подошёл чуть ближе, и сейчас стоит, упершись бедром в забор и скрестив руки на груди. Заправленная в штаны рубашка приподнята, и мне видна полоска голой кожи.

Такой красной, что она кажется искусственной.

— Чего?

— Технике, я так понимаю, ты со своим тренером уделяешь больше времени, чем самому предмету. Твои удары, — Лукас выпрямляется и делает шаг мне навстречу. — Ты крепко держишь меч в руках, но понятия не имеешь, как правильно поразить врага.

— Покажешь? — предлагаю я во второй раз, уверенная, что теперь-то он точно согласится.

Но, вопреки ожиданиям, Лукас поджимает губы и отрицательно качает головой.

— В последний раз, когда я держал в руках оружие, моей задачей была защита города и его жителей, — говорит он чуть погодя. — И у меня не получилось. — Лукас хмурит густые брови. Мне кажется, температура воздуха резко повышается. — С тех пор я недостоин носить оружие.

Он говорит о нападении химер на столицу.

— Сколько их было? — спрашиваю я.

Убираю меч в крепление.

— Казалось, будто сотни. Их не брал огонь. Они были голодны и набрасывались на нас, как на ходячий обед, — прежде не выражавший никаких эмоций Лукас на мгновение сжимает челюсть так крепко, что желваки ходят. — Половина из них была пустышками, но мы не сразу это поняли.

— Пустышками? Как это?

— Для каждой химеры ведьмак, за всем этим стоящий… — Лукас замолкает и бросает на меня вопросительный взгляд. — Влас, кажется? — Я киваю. — Он создал дубль. Пустышку. Они только кажутся настоящими, но на деле состоят из живой энергии, способной поглощать оную и выдавать обратно.

Я вспоминаю, как химеры на моих глазах начали двоиться. Так вот, что это такое!

— Хочешь сказать, попади в него огненный шар…

— Прежде чем исчезнуть, пустышка кого-нибудь им поразит.

— Явно непростая магия…

— Ну, насколько я понял, Влас — мрачная гончая. Их поэтому так и мало, что они способны на многое, но не многое могут вынести.

Перед глазами возникают руки молодого парня, исполосованные чёрно-угольными шрамами. Всякая магия имеет цену, но та, которую использует Влас, явно стоит слишком дорого.

— Значит, — протягиваю я, меняя тему. — Ты не научишь меня? — Лукас качает головой. — Но ты ведь можешь хотя бы посмотреть, правильно ли я делаю? И давать какие-нибудь указания?

Лукас пожимает плечами, что при его скромной манере выражать эмоции вполне себе можно расценить за согласие.

— После того, как твои друзья лягут спать, встретимся на выступе, где ты часто проводишь время. Когда воздух свеж и чист, а вокруг нет снующих зевак, концентрироваться на своих движениях гораздо легче.

* * *

— Насколько силён Влас? — спрашиваю я.

Поделилась информацией Лукаса, о которой почему-то раньше все упомянуть забыли, и вот что получила: Ваня, Нина, Саша, Бен и Лена в наладоннике молчат уже почти минуту, переваривая всё это.

— Виола сказала, он учился в Академии, пока его не выгнали за нарушение внутреннего устава, — говорит Лена.

Видит её только Ваня, направивший экран наладонника на себя.

— В чём он провинился?

— Использовал инвентарь в личных целях. Это строго запрещено, особенно, если пойман не в первый раз.

— А хотите знать, насколько умён был Христоф?

Вместо звука голоса Лены динамик наладонника разрывают какие-то помехи. Я вжимаю голову в плечи и жду, пока они прекратятся.

— Я подняла все имеющиеся записи о нём, — наконец слышна Лена. — Дмитрий говорил только о научных конспектах, но оказывается, у нас был ещё и его личный дневник… Его мало кто использовал за ненадобностью. Мне пришлось полдня разбирать всякий бумажный хлам, но оно того стоило! Эти записи многое объясняют. И я даже… Слава, всё, что ты сказала, теперь имеет больший смысл. Я начала понимать Христофа…

— И ты туда же? — прыскает Бен. — Не хотите организовать его фанклуб? Развесим плакаты, купим шарики, пригласим Власа как его ближайшего родственника и будем задавать глупые вопросы, типа: «Какой у Христофа любимый цвет?».

Сейчас Бен напоминает мне Авеля. Несмотря на то, что лично я его не знала, могу представить, что похожие мысли были в его голове, когда Христоф пришёл к нему с идеей, пусть и на первый взгляд странной и дикой, но на деле очень разумной. И Авель отказался дать Христофу шанс… Так и сейчас Бен отказывается понимать, что не всё то зло, что выходит за рамки нашего понимания.

— Как уже говорил Дмитрий, Христоф не ставил целью создание химер как таковых… Не знаю, почему нас учат именно истории о поехавшем на генетических экспериментах страже. Его дневник, — снова шум, в котором я теперь отчётливо различаю хруст грубо перелистывающихся страниц. — Христоф лишь хотел защитить людей от вирусов, попавших в наш мир после открытия призмы.

— Хочешь сказать, он пытался спасти нас? — скептицизм Бена виден во всём: и в напряжённо сжатой челюсти, и в приподнятых бровях, и в улыбке, пропитанной ядом.

— Не хочу, а говорю. Утверждаю. Вот вы, например, знали, что его мать была не просто аптекаршей, а гениальным фармацевтом? Мария не была ни ведьмаком, ни нимфой — она не обладала магическими способностями, но при этом её настои, мази, сборы, свечи и порошки вытаскивали людей с того света! В дневнике Христоф пишет, что когда его мать заболела, врач осмотрел её лишь единожды и прописал постельный режим и один из её собственных отваров от простуды. Она умерла спустя месяц, задохнувшись. В этот момент Христоф был рядом и держал её за руку… Он пишет: «Мама посмотрела мне в глаза и сказала, чтобы я позаботился о Сью. А потом вдохнула страшно и отрывисто, словно кто-то сдавил ей лёгкие. Кровь потекла из её рта и носа, и тогда я понял, что всё кончено».

Я вздрагиваю всем телом. Бен краем глаза косится на меня, но я делаю вид, будто этого не замечаю. Не могу представить, что случилось бы со мной и Даней, если бы мама умерла на наших глазах.

— В тот же момент в записях появляется некий З. Христоф пишет, что этот З. очень странный. Первый день после смерти Марии он не отходил от её кровати и почему-то не подпускал детей. А после похорон исчез и вернулся только, — Лена замолкает. Снова шелестят страницы. — Да, точно: вернулся за несколько дней до того, как умерла младшая сестра Христофа, Сью. Симптомы были те же, и Христоф говорил об этом отцу и Авелю, но они… Я не понимаю, они, по словам Христофа, никак на это не реагировали. Разве такое возможно?

— Тебе стоит познакомиться с моими предками, — говорит Бен. — Они, наверное, только и обратят на меня внимание, когда получат моё тело грузом двести.

— Прости, но мы можем хотя бы день о тебе не говорить? — спрашивает Нина.

Бен со смесью удивления и шока на лице сначала оборачивается на подругу, развалившуюся на кровати позади нас, сидящих на ней, а потом, буркнув что-то себе под нос, опускается на пол, обхватывает колени и подтягивает их к груди.

— После смерти сестры З. никуда не ушёл, — продолжает Лена. — Христоф пишет, что они стали много времени проводить в лаборатории Марии. З. оказался умнее любого, кого знал Христоф — даже Авеля. Последнего, кстати, Христоф упоминает так часто, что других намёков не надо — сразу понятно, внук деда не очень любил.

— И это было взаимно, — говорю я. — В каком-то смысле, я была у Христофа в голове. Я чувствовала всё, что он когда-либо переживал, и там… Он не был близок с людьми, с которыми был связан кровью. Он не чувствовал себя частью семьи.

— З. рассказал Христофу о том, что болезнь, от которой умерли его родные, не была туберкулёзом и вообще чем-то человеческим. Вирус принёс гость из другого мира, являющийся переносчиком, но не больным. Он передавался воздушно-капельным путём, и была высокая вероятность, что и Христоф заразился, но ему помогло то, что он вовремя стал стражем. З. сказал, что по похожей причине вирус не может убить фейри, фениксов и нимф… В общем, люди оказались самым слабым звеном, — Лена выдыхает и коротко кашляет. — Столько лет мы считаем себя венцом творения эволюции, но на деле являемся хрупкими фарфоровыми куклами по сравнению с другими, более приспособленными к выживанию видами?

— Получается, Христоф планировал нас проапгрейдить, — говорит Саша.

Сашина щетина за время нашего пребывания в Огненных землях успела превратиться в густую каштановую бороду. И хотя в коробках, что нам передали, есть бритвы, Саша приводить себя в приличный вид отказывается, мотивируя это тем, что невеста его бороды не любит, так что тут он хотя бы на некоторое время может расслабиться.

— Что-то в этом роде… Насколько я понимаю, З. был против, но Христоф… Он был так зол! Четверть его дневника исписана гневными сообщениями, в которых самое мирное — это пожелание Авелю сдохнуть в выгребной яме.

— Боже, Христоф был таким душкой! — восклицает Бен. — Понимаю, почему вы сейчас поддерживаете его: с таким лучше не враждовать.

— Бен, — подаёт голос Нина. — Я люблю тебя, но заткнись уже наконец хотя бы на минуту.

— Потом, согласно хронологии, начались похищения, но в личном дневнике о них ничего не сказано… Лишь какие-то обрывки о том, что они с З. достаточно близки к правде и одновременно слишком далеки от успеха. Дальше нет никаких записей в течение двух лет, и лишь на своё девятнадцатилетие Христоф пишет, что планирует сделать предложение своей девушке Анне. Остальное можно проследить по его научным записям: всё от первой успешно созданной химеры и построенной на старой семейной ферме тюрьмы и до теоретической схемы создания гибрида.

— Об этом Дмитрий рассказывал, — кивает Ваня.

— Похоже, Христоф и З. начали работу над симуляцией эволюции ещё раньше, чем в середине двадцатого века об этом впервые услышал мир, — восхищение в голосе Лены уже невозможно игнорировать. — Они планировали создание новой популяции людей: сильных, неуязвимых. Даже с помощью науки того времени, добавив древнейшую магию и чёрт знает какой уровень знаний этого З., они с Христофом смогли достичь многого. В каждом следующем эксперименте были учтены ошибки предыдущих, и потому прогресс в течение всех лет был огромен. Последние двадцать химер были идеальны… Клетки больше не отторгали друг друга.

— Но как они этого добились? — спрашивает Нина.

Она сидит в кресле, подперев подбородок кулаками. Сарафан, в который она одета, напоминает мне одеяние Лисы.

— Переливание крови Христофа его химерам. Эхно и клятвенный эфир перестроили иммунную систему, залечили швы, заставили органы выделять особый гормон, благодаря которому клетки больше не отторгали друг друга. Теперь химеры стали идеальным подспорьем для следующего шага — создания гибрида.

— Но тут ему помещали? — догадывается Саша.

— Анна случайно нашла его записи и пришла вместе с ними к Авелю. Он собрал стражей и отправился на задержание Христофа. Авель думал, что спасает невинных жертв, но кровь Христофа привязала химер к нему, а потому своей целью они видели беспрекословное подчинение и его защиту. — Лена замолкает. Некоторое время я не слышу даже помех. — Дальше вы знаете, — продолжает Лена резко. — Ну а у Христофа судьба сложилась так, что в сорок пять он скончался.

— А что насчёт гибридов? — подаёт голос Саша. — Их-то он создать успел?

— Слава как раз предлагает переместиться в прошлое: лети с ней и лично спроси у Христофа, — едва давая Саше закончить, говорит Бен.

— Не знаю, — отвечает Лена. Представляю, как она пожимает узкими плечами. — Личный дневник Христофа обрывается на дате перед тем, как случилась битва на Правобережье. А в научном значится только теоретический план и никаких практических пометок. Полагаю, в этот раз, даже если что-то и получилось, он решил не записывать.

Что-то мы упустили. Пока я не уверена, что именно, а потому пытаюсь до мельчайших подробностей вспомнить видения, которые мне показывал Христоф.

Его друзья ни о чём не подозревали. Едва ли они встали на его сторону, если у них была такая реакция на одну лишь идею.

Его эксперименты, о которых он думал с тоской и заботой. Кровь связала их, как родственников.

Затем Роза и внутренние терзания о детях, которые ещё слишком малы, чтобы оставлять их, и о времени, которое ускользает сквозь пальцы.

Дети… У Христофа были дети?

«Ваши главы прячут кое-что от моего отца… Нити Времени. Это всё, что мне нужно».

«Дядя думает, Эдгар одно из лучших его творений…»

— Христофу удалось… — произношу как в тумане. Не до конца осознаю, что нахожусь в комнате с ребятами, а не в воспоминаниях Христофа, и потому когда поднимаюсь на ноги, приходится обхватить корпус руками, чтобы перестать балансировать. — Не знаю, как, но двоих гибридов ему удалось создать точно.

* * *

Ждать, пока все в комнате уснут, приходится долго. Ребята не могут перестать перешёптываться, даже когда уже давно за полночь по местному времени. Конечно, я могу понять их возбуждённость после всего, что было сказано за день, но сейчас их разговоры мне не на руку. Лукас наверняка уже ожидает меня на улице. Он так легко согласился, что я не удивлюсь, если так же легко он уже ушёл, простояв не больше пяти минут.

Или вовсе не пришёл… Как мне кажется, это было бы очень в его духе.

Я последний раз проверяю, все ли уснули, шёпотом произнося имя каждого из ребят, а когда ответа мне не поступает ни в одном из случаев, скидываю с себя одеяло, хватаю в руки кроссовки и босиком, осторожно маневрируя между спящими на полу, выскальзываю из комнаты. Обуваюсь уже там. В коридоре снимаю с крючка чью-то куртку, хватаю заранее спрятанный за шкафом меч и выхожу на улицу.

Ночь сегодня теплее обычного, поэтому куртку я не застёгиваю. Бегом пускаюсь к нужному выступу, и уже на подходе замечаю одинокую высокую фигуру, стоящую ко мне спиной.

— Лукас! — окликаю я.

Фигура не то, чтобы не вздрагивает: при слабом сером свете и серебристом тумане она в какой-то момент кажется мне и вовсе ненастоящей. Только подойдя ближе, я вижу, что это и правда Лукас. На нём льняной комбинезон с длинными рукавами. Ткань тонкая и полупрозрачная, и я, останавливаясь по правую руку феникса, вижу красные узоры на его коже, словно языки пламени обнимающие его предплечья, локти, грудь, живот и бёдра.

— Прости, что так долго, ребята никак не хотели засыпать…

— Я сам только пришёл, — обрывая меня, говорит Лукас. Никак не привыкну к его голосу. — Нина заглядывала к Шиго перед сном, я был там. Поэтому понял, что рано ты не сможешь прийти.

Так вот куда Нина улизнула из комнаты, когда сказала, что идёт в ванную, а сама вернулась только через час!

— Мне кажется, или они проводят слишком много времени вместе? Если бы я не знала, что Лиса, — то есть, Шиго, — по мальчикам, я бы уже давно начала что-то подозревать.

— Когда я ушёл, Нина лежала головой на коленях у моей сестры и явно с ней кокетничала, хоть и рассказывала о вещах далеко не романтичных. Если ты об этом, — Лукас, до этого смотревший на горизонт, поворачивает голову на меня, — полагаю, можешь начинать волноваться.

То, что я раньше приняла за урчанье в его говоре — теперь понимаю, что это своеобразный акцент.

— О чём Нина рассказывала вам? — интересуюсь я.

Лукас глядит на меня секунду и снова устремляет взгляд вперёд. Сейчас его глаза не такие яркие, как днём: словно на ночник накинули платок, приглушив свет.

— О нашем разговоре в комнате, — сама отвечаю на свой вопрос. — По поводу Христофа.

— Это был секрет?

— Нет, но… Нине всё-таки стоило посоветоваться с нами, прежде чем всё рассказывать вам. Без обид.

Лукас качает головой. Полагаю, так он показывает мне, что мои слова его не трогают.

— Вам нужен кто-то сильный, — вместо этого произносит Лукас. — Нина сказала, что без сильной магии у вас не получится то, что вы задумали.

— Да, — подтверждаю я. — Ведьма или ведьмак. У нас пока только один план, а он требует больших энергетических затрат. И вообще может быть опасен. Смертельно.

Лицо Лукаса не выражает никаких эмоций.

— Мой отец тридцать лет преподавал в Академии. Я мало что знаю о его жизни в целом, но ковен, верховным которого он является, в Проклятых землях самый сильный.

Лукас отходит к камню и опирается на него спиной. Удивлённая брошенными мне невзначай фактами, я снимаю со спины меч медленно, как во сне. Не свожу взгляд с Лукаса. Собирается ли он продолжать говорить, или ждёт, что я на это отвечу?

— Это ты так помощь предлагаешь? — спрашиваю я, когда по истечению достаточного времени не получаю никакого ответа.

— Просто говорю, что мой отец вполне подходит под ваши требования, и, если нужно…

— Нужно! — перебиваю я. — Очень нужно. Лукас, это решило бы многие наши проблемы!

Лукас кивает. Прищурившись, он оглядывает меч в моих руках с нескрываемым разочарованием. В голове всплывают его слова: «В последний раз, когда я держал в руках оружие, моей задачей была защита города и его жителей… И у меня не получилось…С тех пор я недостоин носить оружие».

— Только отец не был в Огненных землях с третьего дня рождения Шиго, — говорит Лукас. — Полагаю, с матерью им лучше не пересекаться.

Глава 10

Чёрные как смоль волосы уложены назад, лишь одна прядка нарочито небрежно падает на лоб. Радужки глаз горят жидкой платиной. Густая щетина, скрывающая тяжёлую квадратную челюсть, отливает бронзой. Мужчине на вид лет тридцать пять, не больше. Когда он скидывает накинутый на плечи кожаный плащ прямо на пол и проходит в комнату, Лиса громко фыркает.

Оказалось, у мага и Доурины было две интрижки. Вот почему Лукас и Лиса так сильно отличаются от брата и сестры: тёмный цвет волос, резкие, словно нарисованные штрихом, черты лица и пронзительный взгляд, от которого мурашки бегут по позвоночнику — всё это они переняли у своего общего отца.

Как заочно мне его представила Лиса — Эдзе; без фамилии и других позывных.

Под кожаным плащом у Эдзе обычная на вид белая водолазка с рваным воротником и чёрные штаны из матовой ткани. Несмотря на тяжёлые армейские ботинки, двигается мужчина бесшумно и удивительно изящно, будто в танце.

— Сын, — мягко произносит он, подходя к Лукасу, за плечом которого я стою.

Треплет его по волосам, приобнимает одной рукой за плечи. Следующая на очереди — Лиса. При этом остальных находящихся в комнате Эдзе совершенно не замечает.

— Как ты выросла! — восклицает он, проводя пальцами по щеке Лисы.

— Если учесть, что в последний раз ты видел меня в трёхлетнем возрасте, то ничего удивительного, — отвечает Лиса, отстраняясь.

Эдзе хмыкает. Его верхняя губа чуть приподнимается, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.

— Как здесь много стражей, — мужчина быстро осматривает комнату. Впервые его взгляд скользит по мне и Ване. — Не в этом доме, а в поселении… Кстати, передайте матери мои искренние соболезнования по поводу Агнэт.

Голос у Эдзе тихий, но твёрдый. Он не утруждает себя говорить громко только потому, что знает — и так каждому его слову будут внимать с содроганием.

— Если она узнает, что мы виделись… — начинает Лукас, но Эдзе обрывает его взмахом руки:

— Да, ты прав, — кивает он.

Присаживаясь на единственное кресло в комнате, Эдзе вытягивает ноги вперёд и складывает руки на груди.

— Так ты нам поможешь? — спрашивает Лиса.

— Я бы не пришёл, не заинтересуй меня ваша просьба.

Дьявол в оболочке прекрасного мужчины; такой идеальный снаружи, а внутри полон чего-то тёмного и вязкого. Чем дольше я смотрю на Эдзе, тем отчётливее начинаю понимать это.

Ваня рассказал о нём и его ковене. «Вороново крыло» обитает на отшибе Проклятых земель: их владения отделены от основной территории морем Мертвецов и впадающей в него Дикой речкой. Ведьмы и ведьмаки этого ковена не признают силы живых, а потому лучшими помощниками для них являются призраки, кости и вороны. А главный их промысел — путешествие по мирам и заключение сделок, цены которых, обычно, непомерно высоки, а последствия — чертовски болезненны.

— Значит, вы собрались в прошлое, — протягивает Эдзе. — С помощью Нитей Времени. Могу поинтересоваться, зачем?

— Нужно остановить кое-кого, — подаю голос я.

Платиновые глаза мага вспыхивают недюжинным интересом. Матовая белизна радужки уступает место драгоценному блеску.

— Кого же? Суллу? Нерона? Наполеона? Гитлера? Трумэна? — перечисляет Эдзе, медленно сгибая пальцы. — Я всю человеческую историю знаю, и придурков в ней хватает.

— Христоф Рождественский, — говорит Ваня. — Слыхали о таком?

— Приходилось, — не меняясь в лице, но холодея в тоне голоса, заявляет Эдзе. — И что же он вам сделал, этот Христоф?

— Может, прозвучит странно, но дух Христофа смог завладеть собственным племянником через амулет-фамильяра, — произносит Ваня. — И теперь он планирует отправиться в прошлое и закончить то, что ему не дали закончить сотню лет назад.

Реакция Эдзе на Ванины слова могла быть совершенно разной: он мог рассмеяться, приняв всё за шутку, а мог глянуть на нас, как на сумасшедших. Но вместо этого он лишь выпячивает челюсть. Теперь его и без того угловатое лицо напоминает маску.

Пока Эдзе молчит, вперёд выходит Лиса. Она равняется с Лукасом. Их ладони соприкасаются внутренними сторонами, и я могу с уверенностью сказать — это значит намного больше, чем может показаться со стороны.

— Отец, — зовёт Лиса. — Ты что-то знаешь?

Эдзе жмёт плечами.

— Я же сказал — всю человеческую историю. В том числе и об Авелевых родственниках. Христоф был необычным человеком.

— Он убивал невинных, — расшифровывает Ваня.

— Он хотел подарить вам, недотёпам, бессмертие! — Эдзе машет рукой перед лицом, словно прогоняя муху.

Не меня одну это смущает: замечаю, как Лиса и Лукас мельком переглядываются.

— У вас, у людей, всё решается количеством, — продолжает он, закидывая ногу на ногу. — Вы скорбите, когда разбиваются самолёты или взрываются бомбы, унося с собой десятки жизней разом, но при этом едва замечаете единицы, которые гибнут каждый день, попадая под колёса автомобилей, натыкаясь на грабителей, готовых перерезать чужую глотку за полупустой кошелёк, проигрывая в битве с болезнями или голодом… Вы ведомые, но эгоистичные, жадные до власти, но неспособные ею управлять, циничные, но только не тогда, когда дело касается вас самих.

Взгляд, которым Эдзе прожигает во мне дыру, пронизывает до самых костей. В комнате я — единственный представитель человечества в полном смысле этого слова; Лиса и Лукас фениксы, Ваня — вроде как оборотень.

И Эдзе, судя по всему, прекрасно об этом осведомлён.

— Хватит, — произносит Лукас. Прикрикивает, не повышая при этом голоса. — Именно благодаря людям, которых ты так не любишь, мы до сих пор живы.

— Я не говорил, что не люблю людей, — Эдзе в одно быстрое, но плавное движение встаёт с кресла. — Они очень даже ничего, когда не сбиваются в стадо баранов.

Лиса оборачивается на меня через плечо и коротко кивает, мол, если тебе страсть как хочется сказать, что мой отец болван — вперёд, я осуждать не буду.

Вот только мне не хочется.

В основном потому, что Эдзе прав.

— Да, мы не идеальны, но я не думаю, что все остальные виды у нас выигрывают именно по этому пункту, — говорю я, чуть осмелев. — Я слышала о фейри, которые доводят людей до сумасшествия, но лично знаю того, кто выбрал спасение целого поселения незнакомцев ценой собственных сил. С людьми так же. Мы не хуже и не лучше; мы другие. Убийства, голод, разбои, беззаконие есть везде, и не говорите мне, что это не так. Если вы знаете историю моего вида, то должны понимать, что в ней есть две стороны: хорошая и плохая. Смотреть лишь с одной — значит заведомо обрекать себя на ошибочное мнение.

— Но именно так вы сами сейчас судите Христофа.

— Нет, — я качаю головой. Брови мага тут же ползут вверх. — Больше нет. Я… Мне показали достаточно, чтобы понять — Христоф не был злодеем. По крайней мере, раньше. Сейчас…

— А сейчас он зол и наверняка жаждет не только доказать свою правоту, но и отомстить.

— Поэтому нам и нужна ваша помощь.

Я обхожу Лису и Лукаса, до этого стоящих передо мной словно ограждение, защищающее зрителей от дикого зверя в зоопарке. Вот только я не боюсь Эдзе. Мне кажется, я поняла, как нужно с ним разговаривать.

Он прожил ни одно столетие и явно устал от тех, кто вжимает голову в плечи при разговоре с ним.

Лично я бы устала.

— Если он кардинально изменит прошлое, — даже в лучшую для человечества сторону, — люди… — останавливаю сама себя. Быстро провожу руками по лицу, успевая скрыть тяжёлый выдох в ладонях. — Фейри, ведьмы, оборотни — все, кого я люблю, все, кто мне дорог, могут пострадать или даже умереть. Я не смогу… не хочу жить в мире, где…

Все слова внезапно кажутся мне неправильными и недостаточно значимыми, чтобы описать чувство страха, холодными цепями скручивающееся вокруг моей шеи.

— Ваша жизнь тоже станет другой, — в итоге произношу я.

— Я вне пространства и времени, — уверенно произносит Эдзе. — Мой мир останется нетронутым.

— А что насчёт тех людей, которых ты любил, отец? — спрашивает Лукас. — Я знаю, такие были.

— Одна, — поправляет Эдзе. — И она погибла до того, как Христоф стал тем, кем он стал.

Теперь в его тоне чувствуется кое-что знакомое: боль утраты и скорбь о ком-то любимом, с кем судьбы вдруг стали параллельными линиями по своим особым причинам. Для Эдзе ею стала смерть. Для Дмитрия — развод. Для Виолы — предательство.

Чувствовала ли я то же, когда ушёл Кирилл? Или любовь к другу и любовь к тому, кого, хоть и ненадолго, но считаешь своей мифической второй половинкой — совершенно разные виды любви?

— Я помогу, но вы все должны понимать, какими могут быть последствия, — говорит Эдзе, вырывая меня из размышлений. — И только вам за них отвечать. Как только всё будет сделано, я уйду так далеко, что любое изменение прошлого меня не коснётся ни на йоту.

Это честно. Немного обидно, но честно.

Я киваю.

— Хорошо. Что потребуется с нашей стороны?

* * *

После ужина мы все выходим на улицу. Устраиваемся на крыльце, на открытой веранде, на земле. Лиса и Лукас на скорую руку сооружают костёр, создавая огонь в центре сложенной из камней восьмиконечной звезды. Саша приносит укулеле; как он сам говорит, пока настраивает инструмент — это единственная нужная вещь, которую для него передали из штаба.

— А я так надеялся, что хотя бы тут отдохну от этого бренчания! — бурчит Бен.

Разместившись на самой нижней ступеньке крыльца, он вытянул ноги вперёд и приложился головой к деревянной перекладине. Кепка сползла ему на лоб, и её козырёк теперь отбрасывает тенью скрывают его глаза.

— Я специально не доставал её, настаивая твоё ожидание как хороший коньяк, — подаёт голос Саша. На секунду он поднимает глаза к небу и прикрывает их, словно вспомнив о чём-то приятном. — Блин, сейчас бы коньячок!

— Ага, под шашлычок, — поддакивает Бен.

— Я вам дам коньячок! — раздаётся недовольный голос Татьяны. Она сидит в соседнем доме на втором этаже, но окно в комнате открыто нараспашку, а потому ей не составляет труда нас контролировать. — Никакого алкоголя в мою смену!

— Мы просто шутим! — кричит Саша в ответ.

Когда наши взгляды пересекаются, он игриво подмигивает мне, ставя под сомнение своё предыдущее утверждение.

Я касаюсь бедра, нащупывая карман и Нити Времени в нём через ткань штанов. Спрятала их после экстренного собрания, где мы уже официально объявили ребятам и кураторам о нашем плане. Не помню, сколько из них было за, а сколько против. Все голоса в одну секунду потонули в общем гуле, сбежать от которого мне удалось, лишь ретировавшись из комнаты.

— Ты бы отдала их Эдзе, — говорит Ваня.

Он примащивается рядом и вторит моей позе: локти кладёт на перекладину веранды, а спину на неё облокачивает.

— Он сказал, пока они ему не нужны, — произношу я, опуская взгляд на топорщащийся карман.

— Как думаешь, стоит ему доверять? Странный он какой-то…

— Заметил, как он отгоняет от себя что-то невидимое?

— Вот и я о том же, — поддакивает Ваня. — Невидимое. Ведь Эдзе не только видит призраков, но и может использовать их энергию. И это его движение, — Ваня машет рукой перед лицом, изображая движения мага, — вдвойне меня смущает, когда я об этом вспоминаю.

Все голоса вмиг стихают, стоит только среди них тонкими мелодиями вспыхнуть музыке укулеле. Раньше никогда не слышала ничего подобного. Пытаюсь провести параллель с балалайкой или гитарой, но ни тот инструмент, ни другой никогда не вызывали у меня мурашки. Мелодия кажется отдалённо знакомой, но каждый раз, когда я почти понимаю, где могла раньше её слышать, заветное воспоминание ускользает.

Бен подтягивает ноги к груди и с глухим стоном прячет лицо в сложенных на коленях руках. Нина, сидящая на ступеньку выше рядом с Лисой, покачивает головой в такт мелодии. Марк, разместившийся на треножной табуретке, которую ему из дома вынес Лукас, сначала поднимает взгляд на Лию, стоящую по его левое плечо с хмурым лицом и скрещенными на груди руками, а затем в лёгком движении роняет голову ей на бедро, прислоняясь. Лиза перекидывает руку через Рэмову голову. Они расположились ближе всего к костру. Его огни пляшут в их глазах цветными бликами. Рэм наклоняется и целует Лизу в лоб, и на это короткое мгновение лицо девушки меняется до неузнаваемости.

Я не вижу непробиваемую стену; я вижу душу, влюблённую без оглядки.

В стороне от всех стоят пираты. Филира выписывает руками в воздухе своеобразные, под стать мелодии, движения, едва ли напоминающие танец в привычном для меня смысле. Гло сидит у неё в ногах, прикрыв глаза и откинувшись на камень. Север смотрит куда-то вдаль, показательно всех игнорируя. Он до последнего не хотел присоединяться к нам в этом импровизированном уличном вечере. Если бы не Кирилл, умудрившийся уверить его в пользе прогулок перед сном, он бы точно не сдался.

Хотя, что-то мне подсказывает, что дело далеко не в оздоровлении…

Мой взгляд встречается с Кирилловым. Вернувшийся с того света друг улыбается мне и касается пальцами медальона, висящего на шее. Непроизвольно, я тянусь к своему.

Все кусочки души только-только встали воедино: мои лучшие друзья живы, я наконец встретилась с отцом, отношения с близнецом моего приёмного брата уже не походят на натянутую до предела струну — и теперь её снова придётся делить на части в попытке, как бы парадоксально это не звучало, сохранить её целостность.

Если в прошлом изменится хоть одна деталь, я разом могу лишиться всего, что мне дорого. Жизнь превратиться в иную реальность, где для меня прежней попросту не будет места.

Даже во время панических атак мне не было страшно настолько, что сбивается дыхание, во рту ощущается привкус металла, а живот делает попытки извергнуть любую пищу или жидкость вперемешку с желчью.

Я едва стою на ногах; едва понимаю, что творится вокруг.

Смаргиваю пятна, появившиеся перед глазами от долгого смотрения на костёр, и перевожу взгляд на Ваню. Если бы Даня был рядом, он бы меня обнял, он бы попытался успокоить, сделать всё, что в его силах, чтобы мне стало легче. Он бы меня никуда не пустил.

— Что? — спрашивает Ваня, не поворачивая головы.

Разумеется, заметил, что я таращусь на него. Как же иначе.

— Ничего, — произношу я. — Просто… Мы правда собираемся отправиться в прошлое?

— Волнуешься?

— Я в ужасе, — срывается с языка раньше, чем я успеваю подумать.

Многое сейчас держится лишь на том, что всем видом я показываю уверенность в собственной идее. И неосторожно сказанное слово может запросто всё испортить.

— Да, я тоже, — неожиданно говорит Ваня.

Он поворачивает лицо на меня и глядит поверх стёкол очков. Спустя секунды вместо кофейных радужек вспыхивают тёмно-оранжевые.

Завораживающее зрелище.

— Что ж, приятно знать, что не я одна такая трусиха.

В уголках губ Вани скрывается улыбка. Быстрым движением руки он поправляет очки, возвращая их на законное место.

— Могу кое-что спросить?

Раньше, кажется, это был мой коронный вопрос, не его.

— Конечно, — киваю я.

— Даниил, — произносит он. У меня внутри всё скручивается. — Он… ну, мы…

Ваня силится подобрать правильные слова, но всё, что у него выходит: это отрывки местоимений и сбивчивое «э-э-э».

Но, мне кажется, я знаю, о чём он хочет спросить.

— Вы во многом схожи — произношу я. — Например, в привычке закусывать щёку или активно жестикулировать левой рукой при разговоре. Из-за этого первое время я, глядя на тебя, видела брата, по которому безумно скучала, а сейчас… Я знаю, что ты — не он. Чётко вижу эту разницу. И даже не в очках дело, просто вы очень разные, хоть внешне — копия друг друга. Это словно… не знаю, как объяснить…

— Две стороны одной медали? — предполагает Ваня.

Тихо кашляет, прочищая горло. Саша тут же сверкает глазами в его сторону, мол: «Как посмел портить мою мелодию? Не умер бы, чуток потерпев!». На это Ваня отвечает ему приподнятыми бровями и лёгким прищуром.

Однажды, сидя за книжкой, я сказала Дане, что сломаю ему пальцы, если он не перестанет барабанить ими по столешнице. Тогда он одарил меня тем же взглядом, полным усталости и легкого пренебрежения.

Две стороны одной медали. Лучше и не скажешь.

— Теперь моя очередь, — говорю я.

Саша, снова услышав нас, громко вздыхает. Не хочу мешать остальным наслаждаться его музыкой, а потому наклоняюсь ближе к Ваниному лицу. От него пахнет пылью — запахом, которым пропитался каждый из нас за время нахождения в Огненных землях.

— Теперь я спрошу, — полувопросительно шепчу я. Ваня коротко кивает. — Что у тебя с Леной?

— Мы друзья… если ты об этом. А если не об этом, то тогда я не понял вопроса.

Я хмыкаю. Когда Ваня волнуется, он напоминает щенка, едва отлученного от матери и теперь не знающего, куда ему приткнуться.

— Вы, вроде, очень близки.

— Мы лучшие друзья.

— Ну я так и подумала.

Враньё. Ведь я помню: и тот взгляд, когда он увидел Лену, лежащую едва ли в сознании после встречи с фейри, и тон его голоса, когда он спросил, сколько раз ещё должен её спасать, и радость от её выздоровления, и перепалки, заканчивающиеся виноватыми взглядами обоих в экраны своих наладонников, и излишне долгие пожелания спокойной ночи, и… не знаю, почему, но я заметила. И сделала выводы, в которых сейчас уверена как никогда.

— Знаешь, о чём я думаю? — я толкаю Ваню плечом.

Вроде не сильно, но от неожиданности Ваня покачивается и на долгую секунду теряет равновесие.

— Когда всё это кончится, можно устроить что-то вроде семейного ужина. Вы с Дмитрием придёте к нам домой. Я познакомлю тебя с мамой! Что-то мне подсказывает, ты ей понравишься. Она всегда хотела, чтобы её дети были самыми умными… Даня ещё куда ни шло, а от меня в этом плане совсем никакого толку!

— Слав, — произносит Ваня.

Обычно после моего имени, сказанного таким тоном, не следует ничего, что бы могло мне понравиться.

— Ты, вроде, хорошая, и возможно Даниил с вами очень счастлив, а Дмитрий только и делает, что спит и видит, как снова сможет назвать свою бывшую жену любимой, но… Это не добрая голливудская комедия, где в конце все счастливы, благодаря наплевательскому отношению к логике и сюжету. Это жизнь. — Выпячивая грудь вперёд, словно каждый следующий вдох ему даётся тяжелее предыдущего, Ваня делает паузу, в течение которой я слышу, как Саша заводит новую песню. — У нас ничего не получится. Семья — это…

— Не надо, — обрываю Ваню я. И с чего вдруг решила, что он переменил своё мнение? То, что несколькими минутами назад он был ко мне добр, не значит ровным счётом ничего! — Ты не обязан ничего объяснять…

Кажется, Ваня что-то произносит, но я уже не слышу, стремительно направляясь к двери и исчезая в доме. Пытаюсь заставить себя остановиться и подумать. На что я обижаюсь? На то, что у Вани есть своё, отличное от моих розовых мечтаний, мнение?

Но ноги сами ведут меня прочь.

Влетаю в дальнюю комнату, хлопаю дверью…

… И подскакиваю на месте, когда вижу Эдзе, удивлённо вскинувшего брови и замершего с какой-то деревянной посудой в руках.

— Впрочем, — произносит он, осматривая меня с ног до головы. Взгляд его цепляется за карман моих штанов, в котором лежат Нити. — Ты как раз вовремя.

Молча вытаскиваю Нити и протягиваю Эдзе. Он выставляет посудину, которой оказывается неглубокая щербатая чаша, и подбородком указывает мне, чтобы я положила их на дно.

Сейчас там что-то чёрное и крупное, напоминающее камни, плавает в золотисто-зелёной жидкости, мутной, как болотная жижа, и пахнущей в чём-то похожем на ихтиоловую мазь.

— Ты не захочешь знать, что это, — произносит мужчина раньше, чем я открываю рот, чтобы спросить.

Поджимаю губы и киваю. За последнее время я привыкла играть по чужим правилам.

— Значит, всё почти готово? — предполагаю я.

Эдзе отворачивается к столу. Телосложением он ни в чём не уступает своему сыну; мышцы обоих высечены из мрамора. Только Лукас носит свободную одежду, прячась за разлетающимися рукавами и широкими штанами, а Эдзе наоборот облачает своё тело в то, что будет подчёркивать каждый его идеальный изгиб.

— Почти, — повторяет Эдзе. — Ненавижу это слово. Почти — это недостаточно. Лучше уделить своему делу чуть больше времени, чтобы оно вышло полностью, чем пытаться работать с огрызками.

Вместо ответа я обхожу стол и присаживаюсь на кровать. Воздух в комнате пропитан чем-то инородным. Не представляю, как сегодня нам удастся уснуть, если к ночи это не выветрится.

— Откуда тут взялся стол? — спрашиваю я.

Треугольный и высокий, как барная стойка; как раз подходящий размер для того, чтобы Эдзе колдовал над ним, не горбясь. Столешница чёрная, в отличие от красных тонких ножек, и покрыта причудливыми узорами. Несмотря на небольшой размер, стол умещает на себе много разных предметов: здесь и деревянные чаши разных размеров, включая самую большую, в которой бултыхаются Нити, и ступа, и какие-то травы в баночках, и кости (по размеру маленькие; интересно, человеческие?), и синие свечи, напоминающие восковые карандаши для рисования, и перья чёрной птицы. А главным венцом всего этого магического беспорядка является маленькая, но распухшая от вложений и страниц книга в коричневой плотной обложке.

— Это книга магии?

Эдзе поднимает на меня многозначительный взгляд.

— Кто я, по-твоему, лесная волшебница? — едва размыкая губы, произносит он. — Это гримуар. Серьёзный учебник, а не детские почеркушки.

— Я просто спросила.

— А я просто ответил.

Если бы я не знала, что Эдзе — отец Лукаса, подумала бы, что он родственник Бена.

— Как вы переместите нас, если в то время мы ещё не были рождены?

— Я свяжу вас с вашей кровью, — теперь уже не отрывая взгляда от своих дел, отвечает Эдзе. — Влас вернёт Христофа в его тело, я же вас — в тела ваших предков. Для этого придётся буквально поменять вас местами во времени. Это ещё опаснее, чем обычное путешествие в прошлое, потому что всегда есть вариант ошибки и того, что вы застрянете там навсегда без возможности вернуться обратно после обрыва Нитей.

Всё, на что меня хватает — это поднять в воздух оттопыренный в кулаке большой палец и произнести:

— Круто.

— Это ещё не всё, — тем же будничным тоном продолжает Эдзе. — Ребята из прошлого попадут сюда, в ваши тела. Их надо будет оградить, чтобы они не нанесли вред ни себе, ни окружающим.

— И как вы это сделаете?

Эдзе хмыкает. Моё сомнение в его способностях явно только веселит мага.

— Как, ты говоришь, тебя зовут? — вдруг спрашивает он.

— Слава.

— Вот что, Слава. Скажи Лукасу, что мне нужно ещё одно помещение: большое и скрытое от посторонних глаз.

— Тюрьма сойдёт? — прикидываю я, вспоминая место, где первое время содержали пиратов. — Точнее, не тюрьма, а подвал.

— Отлично, — кивает Эдзе.

Несмотря на наш диалог, мы друг на друга не смотрим. Эдзе увлечён своей работой, и я его работой тоже.

— Это человеческие кости? — спрашиваю я, когда Эдзе берёт одну, кладёт в деревянную посуду и, ловко орудуя толкушкой, превращает её в порошок.

— Как твои друзья тебя терпят? — поднимая на меня глаза, спрашивает он. — Столько вопросов, и ни одного собственного ответа.

— Это называется «любознательность», — вставая на собственную защиту, я выпрямляю спину, чтобы казаться более уверенной.

— А мне казалось, что глупость.

— Чтоб вы знали, это я предложила переместиться в прошлое, чтобы остановить Христофа.

Платина в глазах Эдзе темнеет на пару тонов.

— И ты правда предполагаешь, что эта идея хороша?

— А разве нет? — я встаю с кровати. — Остановить Христофа…

— Нет, — обрывает Эдзе. Его рука на мгновение вздымает в воздух, будто он хочет бросить в меня то, что сейчас сжимает в кулаке. — Я имею в виду, неужели вы так уверены, что останавливать его вообще необходимо?

— Вы сами сказали, что Христоф сейчас зол, как чёрт, и ждать от него можно чего угодно.

Эдзе качает головой. Ещё одна прядь волос падает ему на лоб.

— Дело не в этом. Да, Христоф хочет изменить прошлое, но ради чего? — я почти отвечаю на этот вопрос, когда Эдзе делает это сам: — Чтобы спасти человечество, дать ему шанс на жизнь в более выгодном положении. Преподнести вам господство на блюдечке, если хочешь. А вы вместо этого намерены остановить его. И почему?

В этот раз я молчу, но и Эдзе тоже. Мы смотрим друг на друга некоторое время, в течение которого я отчётливо чувствую на коже холодок. В голову приходит мысль о могильном дыхании, и от этого становится не по себе.

— Вы хотите спасти своё настоящее. Тех, кто вам дорог. Это благородно, но как-то эгоистично, не находишь?

— Но естественный ход…

— Если бы ты знала, сколько раз за всю историю этот самый естественный ход вещей нарушали, ты бы не стала использовать его, как аргумент.

Не знаю, умён ли Эдзе настолько, насколько пытается казаться, но его слова имеют вес даже на слух, без доказательств. Поэтому я лишь киваю и, недолго думая, выхожу из комнаты, чтобы сказать Лукасу про просьбу его отца.

Сказать Лукасу… сказать. Может, поэтому меня как мячик для пинг-понга и кидает из одной стороны в другую, что ни с кем до сих пор не поделилась своими переживаниями? Одно дело раз упомянуть об испуге и перевести всё в шутку, а другое — поговорить по душам…

Здесь оба моих лучших друга. И я точно знаю, что и Лия, и Кирилл обязательно меня выслушают. Но всё же думаю о Бене, который вместо того, чтобы оказать поддержку, на откровение отвечает тем же: то ли чтобы говорящему было не так уж неловко (что не очень в его стиле), то ли потому, что поделиться переживаниями первым у него попросту не хватает смелости.

* * *

Уже на следующий день после полудня Эдзе созывает нас в отведённый ему подвал. Как только оказываюсь внутри, сразу вижу изменения, которые он привнёс в местный интерьер. В центре появились три круга, края которых обозначены мелом и воткнутыми в определённые точки костями — по пять на каждый круг.

— Это ещё что за чёрт? — спрашивает Бен, едва все успевают переварить увиденное.

— Ловушки, которые не дадут прибывшим из прошлого набедокурить здесь, в будущем, — спокойно отвечает Эдзе. — Только они ещё не готовы.

Эдзе осматривает нас, пока молча стирает с рук следы мела.

— Нужно наше участие? — первым догадывается Ваня.

— Можно и так сказать. Вы уже определились, кто именно отправится в прошлое?

— Доброволец, — декларирую я, поднимая руку.

— Отлично, — кивает Эдзе.

Не успеваю сообразить, как в его руках сверкает что-то блестящее. В ту же секунду чувствую сначала сильную хватку холодных пальцев на своём запястье, а затем острую и дикую до брызнувших слёз боль в ладони.

Сложно прикинуть, насколько глубок порез, но кровь почти сразу начинает орошать пол подо мной.

— Какого чёрта! — взвизгиваю я.

Эдзе, не давая опомниться, свободной от кинжала рукой хватает меня за шкирку и тянет к ловушке. Никто не пытается мне помочь. Я хочу глянуть на ребят, но не могу извернуться. Опустив меня на колени, Эдзе вытягивает мою порезанную руку и капает кровью на кости. Свечение, которое они начинают излучать, когда с губ мага срывается первое слово на неизвестном мне языке, напоминает отражённый от зеркальной поверхности солнечный свет. Оно настолько ярко бьёт в глаза, что приходиться зажмуриться.

— А теперь выпей это, — вместо того, чтобы помочь подняться, Эдзе сначала тормошит меня, призывая открыть глаза, а затем опускается рядом на одно колено и протягивает маленькую чёрную рюмку, сделанную из камня.

— Сначала порезали, теперь отравить решили?

— Я бы не стал ждать столько времени, чтобы тебя убить.

Делать нечего. Я принимаю рюмку и быстро опрокидываю жидкость внутрь. Она вязкая и солёная, словно кровь.

— Зачем это?

— Залечить твою руку и активировать чары.

Я гляжу на ладонь. Порез медленно затягивается.

— Почему нельзя было сделать это нежнее? Или вы думали, я откажусь?

— Нет, — Эдзе качает головой. — Это просто мой метод работы. К тому же, должен же я был проверить защитные чары.

Он оборачивается на стоящих в стороне ребят. Они потерянно озираются по сторонам и, кажется, совсем нас не замечают.

— Они…

— За барьером, — отвечает Эдзе, обрывая меня. Выравнивается сам и всё-таки протягивает мне руку, помогая встать. — Видишь?

Он подбородком указывает вперёд. Прищурившись, я различаю тонкое, как проволока, и подвешенное в метре над полом нечто воздушное и блестящее, напоминающее сбитую в облако пыль.

— Они нас не видят?

— Для них мы исчезли, когда пересекли линию чар.

— Но почему они не проходят дальше?

— Почему же, смотри.

Вытянув руки перед собой, с непонятной смесью испуга и удивления, ребята перебирают ногами, словно идут, но при этом стоят на месте. Со стороны смотрится крайне забавно, и я даже позволяю себе пропустить смешок.

— Они думают, что помещение пусто?

— Да.

— Даже не слышат нас?

— Нет.

Я удовлетворённо хмыкаю.

Мы с Эдзе подходим к линии чар. Медленно делаю шаг, и в том месте, где она соприкасается с телом, нить рвётся.

— Вот она! — восклицает Ваня.

— Это что за фокусы? — гаркает Бен.

Его руки дёргаются, то ли чтобы толкнуть меня, то ли… не знаю, обнять?

— Защитные чары, — объясняю я. — Круто, да?

— А с рукой чего? — Нина хватает моё запястье и разглядывает рану на ладони, успевшую превратиться в дугообразную розовую полосу.

— Следующий, — не отвечая ни на чьи вопросы, говорит Эдзе. Ему глубоко параллельно и на возмущённые возгласы ребят, и на то, что теперь они смотрят на него с недоверием. — Ну, кто из вас вместе со Славой планирует отправиться в прошлое? Нужны ещё двое. Но учтите, вы будете связаны. Поэтому лучше те, чья голова не забита всякого рода переживаниями.

— В смысле, связаны? — спрашиваю я. — А раньше нельзя было предупредить?

Эдзе смеряет меня вопросительным взглядом. Удивление превращает платину его радужек в серость тумана.

— Вы переместитесь в чужие тела. Благодаря связи, вы будете видеть друг друга такими, какие вы есть сейчас, — Эдзе небрежно машет рукой перед лицами ребят. — Пока другие будут видеть вас теми, другими.

— А причём тут переживания?

— При том, что вы будете связаны в прямом смысле. Будете чувствовать настроение и эмоции друг друга, пусть и лишь фоном.

— И зачем это?

— Вы отправляетесь в прошлое, не забыли? На это требуется не только сильная магия, но и большой объём энергии и крови. Забери я это лишь у одного из вас, он бы помер на месте. А мне удалось распределить всё так, чтобы можно безопасно задействовать троих.

Я гляжу на Эдзе снизу вверх. Стоя так близко, впервые понимаю, как он на самом деле высок: разница между нами, должно быть, три головы, не меньше.

— Есть храбрецы?

— Ой, короче, — Бен делает шаг вперёд. — Не ссыте, я снова всех спасу.

Он протягивает Эдзе руку. Секунду спустя они исчезают за чарами защиты.

— Третьим кто будет? — спрашиваю я.

— Звучит так, словно намечается оргия, — прыскает Нина.

— Я точно знаю, кто не будет, — подаёт голос Саша. — Это я. Вы уж без обид.

— Ну, и не Марк, — сообщает Рэм. Его голос непривычно тих. — Я пойду.

Рэм не успевает и шагу сделать, как Лиза, стоящая рядом, цепкой хваткой дёргает его за кофту, собирая ткань в кулаке.

— Нет!

— Лиз, этот подонок разбил сердце моей сестре, я должен…

— Без меня не пойдёшь, — категорично заявляет девушка. — Как хочешь. Не пущу.

Рэм дёргается, но Лиза оказывается сильнее. Тогда он обречённо роняет голову назад, тяжело вздыхает и кончает с попытками.

Я уже пролила кровь, Бен сейчас занимается тем же самым. Осталось только одно вакантное место, и если ни Рэм, ни Лиза его не займут, то…

— Ладно, — нехотя протягивает Нина. — Что бы вы без меня делали?

Она закатывает рукава рубашки, по покрою очень похожей на мужскую; штаб передал нам достаточно одежды, а она всё продолжает таскать её у местных.

— Уверена? — спрашивает Ваня.

Сам он будто на распутье. Возможно, он бы предложил свою кандидатуру, если бы в итоге все отказались, но сейчас добровольцем оказалась Нина, а потому ему бы выдохнуть… Но вместо этого Ваня явно напряжён.

— Конечно, — Нина стряхивает с рубашки невидимые пылинки. — Я рождена, чтобы делать невероятно глупые и отчаянные вещи. В смысле, открытая лесбиянка в стране, где к этому относятся с отвращением — мне уже бояться нечего!

Вернувшись в зону видимости вместе с посеревшим в лице Бене, Эдзе забирает Нину и снова исчезает.

— Ненормальный какой-то, — ворчит Бен, оглядываясь через плечо. Только вот там ничего нет. Защитные чары всё скрыли. — Поливал моей кровью кости на полу до тех пор, пока у меня двоиться не начало перед глазами!

Когда возвращается Нина, она некоторое время растеряно глядит на свою порезанную ладонь, словно сама не своя. Хочу спросить, что её так беспокоит, но меня отвлекает Эдзе, снова начавший отмахиваться от чего-то.

— Вы в порядке? — интересуюсь я, когда мы выходим сначала в дом, затем на улицу.

Эдзе поправляет ворот плаща. Погода тёплая, если не жаркая, а он в чёрной коже. Одно слово — странный.

Эдзе опускает на меня прищуренный взгляд.

— Смерть, — роняет он спокойно, словно продекламировал мне ни что иное, как курс доллара.

— Что, простите? — я даже головой трясу; мало ли, показалось.

Но вопреки моим надеждам, Эдзе с каменным лицом повторяет то же слово. А мгновение спустя поясняет:

— Здесь очень сильно пахнет смертью.

* * *

Чтобы остаться с Беном наедине, приходится обманом вытаскивать его на улицу, да ещё и врать с три короба, рассыпаясь в комплиментах о том, какой он хороший защитник, и сколькому он может меня научить.

— Ну ясен пень, — довольно хмыкает Бен, кажется, не замечая абсолютно никакой подставы.

Он выносит на улицу целую коробку с оружием. Отходим недалеко от дома, где он ставит её себе в ноги и вытаскивает первое, что попадается под руку (а точнее, так и норовит вывалиться на землю): ружьё.

— Ремингтон 870, - сообщает Бен. — Стреляет картечью. Обычно используем против оборотней. Но это игрушки для больших мальчиков, тебе больше подойдёт водный пистолет…

— Очень смешно, — фыркаю я, упирая руки в бока. Затем вспоминаю, для чего на самом деле вытащила Бена на улицу, и на выдохе произношу: — Вообще-то, я хотела с тобой поговорить.

Бен на мои слова внимания не обращает. Зарылся в коробке с оружием чуть ли не по самые плечи, что-то старательно выискивая. Я решаю продолжить:

— На самом деле не нравится мне всё это. Раньше я думала, что план сносный, но сейчас… Не поторопились ли мы? Может, стоило копнуть чуть глубже, и тогда нашёлся бы способ остановить Власа сейчас, а не Христофа в прошлом? Просто есть сомнения… — Я издаю нервный смешок. — Если что-то пойдёт не так, теперь это будет моя вина.

— Чего? — Бен выныривает из коробки. Его брови вскинуты, в глазах застыл немой вопрос. К откровениям такого рода он явно готов не был. — Ты нахрена мне всё это рассказываешь?

— Я так больше не могу, — опускаю взгляд на розовую полосу на руке — всё, что осталось от раны, нанесённой Эдзе. Не разбираюсь в хиромантии, но Ваня сказал, что порез был проведён точно по линии жизни. — Нужно с кем-то поделиться…

— Не знаю, заметила ли ты, но я не лучший психолог.

— Знаю, — обрываю его я. — Знаю. Именно поэтому и рассказываю всё тебе.

Бен выпрямляется. В одной его руке зажат нож, а в другой — короткая металлическая палка с заострённым концом. В какой-то момент мне кажется, что Бен собрался убить меня на месте, да и дело с концом, но вместо этого он протягивает мне палку, успевая перевернуть её рукояткой вперёд.

— Держи, — говорит он. — Складная металлическая дубинка с наконечником, который… — Бен замолкает, ожидая, когда я приму оружие. Кладёт нож обратно в коробку, подходит ближе и указывает на ручку, — … который, если её повернуть, становится трезубцем.

Я поворачиваю ручку, раздаётся щелчок. Наконечник троится, распуская заострённые лепестки подобно смертоносному цветку.

— Недурно, — присвистываю я.

— А ещё удобнее, чем бегать по горам с мечом, изображая из себя короля Артура.

— Ага, — я выставляю руку с дубинкой вперёд. — А так я похожа на папашу Ариэль.

Бен прыскает. Замечаю, как он мельком оглядывается по сторонам, пока вновь возвращается к поиску чего-то в коробке.

— Итак, — протягивает он нехотя. Морщит нос и кусает нижнюю губу, будто только что получил лёгкий удар в живот. — Ты хотела о чём-то там поговорить.

— Уверен, что не начнёшь биться в конвульсиях?

— Нет, не уверен, — Бен качает головой. — Но что-то мне подсказывает, тебя это всё равно не остановит.

Когда он снова поднимает на меня глаза, я вижу медленно исчезающую с губ улыбку и сдвинутые к переносице брови:

— У тебя лицо такое же, какое было тогда на крыше, — говорит он. — А мы сейчас на земле стоим. Всё так плохо, что ли? Окей… Давай, рассказывай.

Глава 11

— Не понимаю, почему нам нельзя дождаться утра, — говорит Бен.

Его недовольство выражено в образовавшихся вокруг прищуренных глаз мелких морщинках, в напряжённо скрещенных на груди руках, в ногах, которые не находят себе места, то и дело пиная всё вокруг, включая воздух.

— Нельзя больше медлить, — произношу я. — Мы и так ходим по краю. Вдруг, в эту самую секунду у Христофа кончается терпение?

— У Власа, — поправляет Бен. — И восемь часов погоды бы не сделало! А так…

— Какая разница, если тут всё время светло? — встревает Нина. — Не знал бы ты, что сейчас первый час ночи, решил бы, что пора вставать.

— Я, по-твоему, совсем дебил? — Бен поднимает голову к небу.

Серо-розовое, как и обычно, только молочный солнечный диск чуть ушёл за горизонт, уступив место ярким жемчужинам звёзд.

— И всё-таки у Христофа, а не у Власа, — напоминаю я. — Парень тут ни при чём.

— Парень тут ни при чём, — передразнивает Бен, завышая голос чуть ли не до ультразвука. — Когда вы успели подружиться?

— Тогда, когда он пустил меня в воспоминания своего дядюшки, — прыскаю я, подражая его интонации.

Бен кривит губы. Не понимаю, почему он до сих пор относится к Власу с пренебрежением. И мне, и Ване удалось разъяснить всем, кто жертва, а кто охотник, и что Влас виноват лишь в том, что родился племянником крайне целеустремлённого и тёмного душой Христофа… Всем, кроме Бена. Он будто не видит разницы между ведущим и ведомым, между марионеткой и кукловодом.

Не видит или не хочет видеть?

Эдзе аккуратно отрезает три одинаковых по длине полоски Нитей и протягивает одну каждому из нас: Бену, Нине и мне. Но я свою не принимаю.

— Я пойду к Власу, — поясняю я. — Если он увидит Нити у меня на запястье, он всё поймёт.

Эдзе кивает и кладёт мой отрезок Нитей на треугольный стол, теперь располагающийся напротив костяных ловушек.

— Только не забудь взять их, прежде чем зайти внутрь, — предупреждает он. — Иначе твои друзья исчезнут, а тебе придётся торчать здесь, в компании незнакомцев.

— Хотите сказать, ступив в ловушку, я уже не смогу из неё выбраться?

— Пока не вернутся твои друзья, — спокойно поясняет Эдзе. Вы трое связаны с момента, как каждый завяжет Нити на запястье, — Нина так и замирает, не до конца затянув чёрно-белый узел, — и до того, как последний их разрежет.

— Советую вам особо у меня в голове не копаться, — Нина дёргает Нити, проверяя, достаточно ли туго завязала и не сильно ли при этом стягивает кожу. — Такое увидите раз — потом вовек не забудете.

— Если я правильно понял, вы не будете читать мысли друг друга, — подаёт голос Ваня, до этого всё время стоявший в стороне и молчавший. — Связь эмоциональная, не ментальная.

В последние часы Ваня ведёт себя крайней странно. В основном молчит, отвечая на вопросы односложными предложениями, но при этом явно что-то перебирает в голове. Такой Ваня очень меня настораживает. Я не могу понять, что его беспокоит, по выражению лица, как обычно проделываю с Даней, у которого каждая эмоция — целый немой диалог.

— Слава, — зовёт Эдзе. Он легко бьёт пальцами по столу, привлекая моё внимание. Указывает на Нити, затем на своё запястье, имея в виду мою руку. Я киваю. Тогда он подбрасывает саму катушку в мою сторону, и я, не с первой попытки, но ловлю её. — Будь осторожна.

* * *

— Мне нужно было идти одной, — говорю я, не отрывая взгляд от горизонта.

— Ещё чего, — фыркает Лиза. Непроизвольно, мы шагаем в ногу. Это начинает немного раздражать, и я специально проскакиваю один шаг, сбивая темп. — Мало ли, на что способен этот парень.

— Меня Влас не тронет, — заявляю с уверенностью.

У него уже был шанс прикончить нас с Беном, но он им не воспользовался. Что может поменяться сейчас? Тем более, когда я несу ему долгожданный артефакт?

— Даже если и так, — Лиза останавливается сама и тормозит меня, схватив за край футболки и потянув назад. — Это не для тебя, это для меня, ясно? Я тоже защитница, и не могу сидеть в стороне, пока идёт война.

— Это не война, — полувопросительно произношу я.

Должно быть, Лиза услышала резко сошедший на неуверенность тон моего голоса — она самодовольно хмыкает, приподнимая подбородок.

— Ты не видишь во всём, что происходит, войны лишь потому, что никогда раньше участвовала в них. А мы воюем день и ночь, и каждый раз это выбор, который приходится делать не в лучшую для нас самих сторону… Тебя просто не успели предупредить.

Лиза закатывает рукава своей клетчатой хлопковой рубашки и тычет пальцем в левую руку. Символы клятвы поблёскивают в сером свете солнца.

— Знаешь, что это? — спрашивает она тоном, которым обычно поучают маленьких детей.

— Клятва, — произношу я.

Ответ-то правильный, но она явно не к нему меня подводит.

— Это ответственность за чужие жизни.

Я киваю. Лиза качает головой. Она не верит, что я поняла смысл её слов.

— Ты когда-нибудь спасала чью-то жизнь? — спрашиваю я чуть погодя, когда мы возобновляем движение и, согласно карте на моём нарукавнике, находимся уже почти рядом с тем местом, на которое Влас дал мне ориентир.

— Да.

— И каково это?

Лиза касается пистолета, висящего в кобуре на поясе.

— Если ты хочешь знать, чувствовала ли я себя героем, то нет. Это наша работа, не более того. И кстати, мы, кажется, пришли.

Лиза кивает на что-то впереди. Мы подходим к самому краю холма, дальше — спуск к низине и строение из камней, напоминающее Стоунхендж.

— Странное место, — произносит Лиза. Прищурившись, она оглядывает горизонт. — Вроде, никого. Спускаемся.

— Погоди, — я выставляю руку в сторону, и Лиза животом упирается в неё. — Мне Бен показал одну полезную функцию.

Поднимаю предплечье с нарукавником параллельно земле. Нажимаю необходимую комбинацию кнопок, и, когда на экране выскакивает окно, предлагающее мне провести сканирование или поиск, я выбираю первое. Из ребра нарукавника выстреливают три коротких красных луча. Пройдя необходимое расстояние, они разливаются по окрестности тонкой волной, а затем возвращаются обратно в панель.

— Смотри, — говорю я, когда на экране появляется картинка местности в виде сетчатой разметки. — Какое-то пятно за камнями.

— Сгусток энергии, — поясняет Лиза. — Похоже, портал.

Будто поняв, что его вычислили, из-за самой широкой каменной плиты выходит Влас. Мы с Лизой переглядываемся и одновременно пускаемся вниз по холму. Приблизившись к Власу, я замечаю, как он осунулся с нашей последней (и первой, по совместительству) встречи.

Хочу спросить, хорошо ли Влас себя чувствует, но он опережает меня, интересуясь о Нитях.

— Как договаривались, — я вытаскиваю из кармана заветную катушку, но протягивать её Власу пока не спешу.

Замечая это, Влас хмурит густые и чёрные, под стать шрамам, брови.

— В чём дело? — спрашивает он сухо.

Но как-то нервно, словно кто-то держит его за горло.

— Слава? — зовёт Лиза.

Она стоит позади, и я спиной чувствую исходящие от неё волны напряжения.

— Влас, ты в порядке? — спрашиваю я.

Подхожу чуть ближе, выставляя кулак, сжимающий катушку, перед собой. Но лишь использую этот жест как предлог, чтобы мельком коснуться его руки. Как я и думала, кожа не только белая, но и холодная, словно лёд, а ещё сухая, под стать пергаменту.

Влас качает головой из стороны в сторону. Прикладывает пальцы к вискам, закрывает глаза. Несмотря на явное отсутствие напряжения в мышцах, вены на его руках вздуваются и пульсируют. Их чёрный цвет пугает не меньше, чем всё остальное.

Я оборачиваюсь на Лизу через плечо. Та пожимает плечами, а через мгновение уже поднимает пистолет и целится перед собой. Не успеваю удивиться, как понимаю: не в меня, а мимо.

Во Власа.

Когда я снова обращаю на него внимание, сразу замечаю, в чём дело. Его шрамы принялись «гулять» по всему телу, меняя расположение в порядке хаоса.

Зрелище не из приятных. С трудом, я подавляю тошноту.

— Что с ним происходит? — спрашиваю у Лизы.

— Понятия не имею, — отвечает она. Равняется со мной. Перехватывает пистолет одной рукой, когда второй крепко сжимает меня чуть выше локтя и тянет назад. — Мы своё дело сделали. Пошли, пора возвращаться.

— Погоди, — я накрываю её ладонь своей и слегка сжимаю пальцы, давая Лизе понять, что всё нормально.

Влас начинает приходить в себя. Мне кажется, его щёки чуть розовеют.

— Я не смог его остановить, — шепчет он, открывая глаза. Голубые и чистые. Глаза жертвы. — Я сказал, что они невиновны, что все уже получили своё за смерть Евы, но он… Своих детей у Христофа не было, а потому гибриды для него — родная кровь.

— О чём ты говоришь?

— Вам нужно бежать отсюда как можно дальше, — не замечая никого вокруг, тараторит Влас. Он весь дрожит. От такого зрелища у меня встаёт ком в горле. — Хоть кто-то должен спастись… Хоть кто-то…

Я протягиваю ему ладонь, и в этот раз он хватается за неё, да так сильно, что я охаю. Его дрожь передаётся мне: рука до самого плеча идёт ходуном.

— Скажи всем, что мне очень жаль… — умоляет он. Из последних сил борется, и эта внутренняя битва даётся ему с невероятным трудом. В промежутках между предложениями, он что-то беззвучно шепчет. Кому — я догадываюсь. — Я не хотел никого… Они были моими друзьями… И Виола… Она такая хорошая, а я врал ей…

Влас обрывает сам себя. Секунда — как резкий удар током, — и вот передо мной снова бледный, но уверенно стоящий на ногах темноволосый юноша, глаза которого заволокло едва заметной пеленой. Он отбрасывает мою руку и произносит, едва размыкая губы:

— Спасибо, что выполнила своё обещание.

Сжав катушку в кулаке и бросив на меня последний взгляд, полный чего-то, что мне не удаётся опознать, Влас исчезает за каменной плитой. Когда я кидаюсь за ним, то ни портала, ни Власа уже не нахожу.

— Как думаешь, что он имел в виду? — спрашиваю я Лизу.

Испуг на её лице становится мне ответом.

— У меня на нарукавнике четыре сигнала «SOS»: два от Рэма, один от Вани и один от Марка, — произносит она, отрывая взгляд от экрана.

«Хоть кто-то должен спастись… Хоть кто-то…»

— Нам срочно нужно возвращаться! — восклицаю я.

Лиза кивает:

— Откроем портал.

Она подлетает к камням и прикладывает ладонь к одному из них, растопыривая пальцы. Символы клятвы вспыхивают, как десяток маленьких бенгальских огней, пуская магическую энергию по венам Лизы. Когда она доходит до кончиков пальцев, под ладонью начинает появляться нечто, напоминающее горящую лужицу. Она растёт всё больше, пока не доходит до границ камня. Тогда её цвет меняется с оранжевого на бледно-серый, а сама поверхность твердеет, превращаясь в… дверь с круглой ручкой.

— Быстрее, — бросает Лиза мне через плечо. — И держи оружие наготове. Что-то мне подсказывает, что сейчас мы ступим далеко не на мирные земли…

* * *

Шаг за дверь. Мы оказываемся в доме, где давеча ужинали. Закрыв за нами портал, Лиза берёт в каждую руку по пистолету, снимает оба с предохранителей. За всё время она ни на день с ними не расставалась, а ещё ни разу не снимала обмундирование. Я же наоборот, сегодня впервые выгляжу так, как должен выглядеть защитник на задании. В ботинке, где ногам сейчас словно в сауне, спрятано по маленькому ножу из серебра, обсидиана и охлаждённого железа, за спиной старый товарищ меч, к которому я уже привыкла. На поясе, прицепленная к ремню, весит трезубчатая дубинка.

— Слышишь? — спрашивает Лиза, поднимая дуло пистолета вверх.

И гадать не надо, она говорит о криках с улицы. О тех самых, услышав которые судорога пробирает до холодного пота. Я подбородком киваю в сторону выхода. Больше не проронив ни слова, мы делаем пару шагов спокойно, затем пускаемся бегом. Лиза не разменивается на то, чтобы остановиться и открыть дверь, воспользовавшись ручкой: она выносит её плечом.

Суматоха, хаос и паника захватили когда-то спокойное горное поселение. Едва я спускаюсь с крыльца, как под ноги мне бросается нечто, обуглившееся до черноты. Настоящее мясо с характерным запахом, который бьёт в нос.

Я складываюсь пополам, но меня не выворачивает. Лишь короткие спазмы скручивают желудок. Когда это проходит, я выпрямляюсь, вытаскиваю меч из крепления за спиной. Лиза права: мы все несём ответственность за чужие жизни — это цена, которую платим за возможность быть редкими посвящёнными среди тысячи смотрящих, но не видящих сути.

Меч легко ложится в руке. Когда я прокручиваю его, он не пытается выскользнуть. Я ещё не профи, но уже и не новичок.

Я защитница.

Бегу, пытаясь разобрать среди поднятой в воздух пыли, кто враг, а кому просто не посчастливилось здесь находиться. Вижу химеру со странно вывернутыми коленями и хвостом, рассекающим всё вокруг себя со звуком кожаной и смертоносной плети. В паре метров от неё точно такая же, буквально идентичная химера, кромсает зубами уже не пытающегося сопротивляться феникса.

Одна из химер — пустышка.

Не сводя взгляд с выбранной цели, я устремляюсь вперёд. Успеваю рубануть мечом чью-то когтистую руку раньше, чем она царапает моё плечо, и проткнуть насквозь тело, уже почти мёртвое, но всё ещё пытающееся откусить лакомый кусочек от Лукаса. В благодарность мне поступает короткий кивок.

Лукас без оружия. Глупый феникс, ведь он погибнет, если не будет сопротивляться всеми возможными способами! Пользуясь тем, что пока некому на меня нападать, приседаю и вытаскиваю из сапога нож. Протягиваю его Лукасу рукояткой вперёд. Он смотрит на него горящими от ненависти и естественного огня глазами.

— Бери, говорю! — кричу я.

Раньше, чем Лукас принимает нож, я втыкаю его в землю у его ног, а сама вновь возвращаюсь к битве, завидев Бена. Рассекая воздух мачете, он прорезает туловище вымотавшей его химеры поперёк, и пока её тело буквально взрывается фонтаном крови, он успевает выставить руку и отрубить голову другой.

Но в этот раз лезвие мачете лишь проходит сквозь шею, как если бы это была сделанная из мягкого пластилина кукла, мираж или…

— Пустышка! Это пустышка, Бен!

Уничтожить её можно только с помощью живой энергии, механические повреждения ей не страшны.

— В СТОРОНУ! — раздаётся не крик, приказ, причём такой, которому невозможно не подчиниться.

Это Татьяна. Она выстреливает из арбалета стрелами, наконечники которых блестят голубым и зелёным. Я хочу выкрикнуть, что против пустышек это не поможет, когда что-то сильное и горячее укрывает меня, заставляя пригнуться.

Но я всё ещё могу следить за пустышкой. И вижу, как наконечники, касаясь её, таят, покрывая начинающее издавать странное шипение тело тонкой дымкой.

Хлопок, и пустышки и след простыл.

Укрывающим меня оказывается Лукас. Когда он позволяет мне встать, отодвигаясь, я замечаю в его руке свой нож и не могу не улыбнуться.

— Ты взял его, — констатирую я.

Раньше, чем Лукас отвечает, его лицо каменеет, а в следующее мгновение голова соскальзывает с шеи и падает на землю, как мяч, выпавший из рук ребёнка.

Я вскрикиваю. Эдгар, появившийся из ниоткуда, скалится. В его руках кусок арматуры с острыми рваными краями. Я пячусь назад, борясь с желанием крепко зажмуриться и прогнать страшную картину как мимолётное сновидение. Врезаюсь в кого-то, чьи тонкие пальцы обхватывают меня за плечи и разворачивают к себе лицом.

Я едва не вскидываю перед собой меч, но вовремя понимаю, что это Лия.

— В чём дело? — спрашивает она. В её глазах застывшими слезами отражается испуг. — Я думала, вы должны были отнести Власу Нити!

— Так и есть, — отвечаю я. — В одном из поселений здесь убили сестру Эдгара Еву — второго гибрида. Христофу они были как дети, и её потеря…

— Он так мстит?

Я киваю.

— Да, только сейчас это уже неважно. Нужно уходить!

Хватаю Лию за шкирку и прижимаю к себе, когда мимо пролетает блестящая стрела. Тут же раздаётся виноватое: «Извините!» от Бена.

— Спасибо, — произносит Лия, тяжело выдыхая. — Чуть не задело… Эдзе сказал, что сможет защитить подвал в случае попытки зачистки поселения, но вы трое должны быть с ним, и…

Лия вдруг замолкает. Её глаза широко распахиваются.

— В чём…

Не успеваю договорить, потому что сама нахожу причину. Рваная дыра в её животе. Кровь толчками окрашивает ткань жёлтой футболки. Каждая пульсация отдаётся в моём теле нестерпимо болезненной схваткой.

Нет. Этого не может быть…

Не в состоянии справиться с увиденным, опускаюсь на колени и тяну за собой Лию. Её голова бесконтрольно болтается на шее, когда я встряхиваю её за плечи, пожалуй, сильнее, чем это необходимо.

— Лия! Лия, посмотри на меня!

Она не реагирует на мои слова. Я до острой боли прикусываю губу.

— Не страшно, — произношу на выдохе. Одной рукой продолжаю держать Лию за плечо, а вторую прижимаю к ране на животе в попытке остановить кровь. Золото глаз Лии тускнеет до цвета старых газетных страниц. — Ерунда. Сейчас мы пойдём в дом, и Ваня быстро тебя подлатает, слышишь?

Лия не отвечает. Наклоняюсь совсем близко и крепко обнимаю подругу. Целую в висок. Чувствую, как мокрая от крови футболка липнет к моей одежде, и вместе с этим что-то тёмное зарождается внутри моего тела, подобно паразитирующему вирусу.

От Лии пахнет цитрусами. Куда бы она ни шла, при ней всегда есть крохотная резная бутылочка с любимыми духами.

— Умоляю тебя, не умирай, — шепчу я. Темнота давит на лёгкие, заставляя повысить голос и выбросить её наружу вместе с криком: — НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ! ЛИЯ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ, ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВО!

Прижимаю Лию к себе так сильно, насколько это вообще возможно. Вокруг разворачивается бойня, но меня это совершенно не волнует. Химера, которая сделала это, сейчас наверняка где-то рядом, ждёт, чтобы покончить и со мной, но мне плевать.

Та, чья сохранность должна была быть моим приоритетом, мертва; та, кто рискнула всем, отправившись по моей первой же просьбе в чужие земли, мертва; та, кто снова заставила меня поверить в дружбу, мертва.

Темнота сменяется болью, от которой ломит каждую косточку.

Кто-то кричит… Голос знаком.

Кажется, когда-то он принадлежал мне…

Воротник собственной кофты, как тугая петля на шее покойника, сильно впивается в горло, но в лёгких и так уже нет воздуха. Чужие руки пытаются поднять меня на ноги и оттащить от Лии, но я лишь сильнее прижимаюсь к бездыханному телу подруги, впиваясь ногтями в её кожу.

— Я не уйду без неё! — кричу тому, чьего лица не вижу.

Мужчина, женщина, пусть даже химера — мне всё равно. Сейчас никакая сила не заставит меня бросить Лию, и пусть все планы по спасению мира летят в тартарары.

Мой собственный мир уже рухнул. Мне больше не за что бороться.

— Ну же! — причитает кто-то у меня над ухом.

Голос этого человека тонет среди гула, криков и звуков пропущенных ударов.

Я прижимаюсь щекой к холодной щеке Лии. Дайте мне любую возможность вернуть её, вдохнуть в неё жизнь, и я воспользуюсь ею, даже если для этого нужно будет склонить на колени каждого на поле боя, заставив их захлёбываться собственной кровью!

— Слава, если сейчас мы не уйдём, всё будет кончено!

Руки отпускают меня, позволяя с новой силой обнять Лию. Передо мной на корточки опускается Бен. Его лицо покрыто кровью и землёй, глаза, будто пеленой, заволокло слезами.

— Я не брошу её, — говорю я.

Бен качает головой. Резкий выпад в сторону, и вот как подкошенная к земле летит химера, из головы которой торчит стрела. Бен успевает выдернуть её прежде, чем химера, оказываясь пустышкой, с хлопком исчезает.

— Знаю, — говорит Бен. — А я не могу бросить тебя… — он запинается, прослеживает взглядом что-то позади меня. Стрела, только что побывавший в черепе химеры, пролетает над моей макушкой. — Ты не забыла, что мы вроде как мир спасаем? Твоя была идея!

Я отрицательно качаю головой. Тогда он встаёт, исчезая из поля моей видимости. А уже через секунду сильные руки снова хватают меня за корпус, образуя кольцо, и резко поднимают на ноги. От неожиданности я забываю про сопротивление. И только когда руки начинают тащить меня прочь от Лии, я вою:

— НЕТ!

Внутренности превращаются в месиво. Я толкаюсь и пинаюсь. Кулаки попадают по твёрдому как камень телу, которое отзывается недовольным фырчаньем.

— ОСТАВЬ МЕНЯ!

Лия была верной и преданной мне до любого, даже малейшего этому проявления. Единственной её ложью за всё время стала принадлежность к тогда ещё закрытому для меня миру, и то лишь потому, что она боялась потерять меня.

Мы давали клятву, что до последнего будем лучшими друзьями.

И она первая её нарушила, умерев. А причина — я.

Это я убила её. Это я во всём виновата.

— Прости меня…

Висну на чужих руках, словно тряпичная кукла. У меня отобрали груз, который я несла на своих плечах сотни километров к ряду.

— Держу тебя, — произносит кто-то с надрывом. — Держу.

Я с трудом, но поднимаю голову. Всё тот же Бен. Его волосы сбились в блондинистый колтун, а кровь, которой покрыты щёки, похоже, принадлежит кому-то другому.

— Она мертва, — шепчу я. — Лия мертва…

— Да, — не размениваясь на сантименты, подтверждает Бен. — Но это не значит, что тебе дозволено сдаваться.

В попытке вернуть контроль над собственным телом, я выпрямляю спину и твёрдо упираюсь ногами в землю. Кажется, стою. Бен продолжает придерживать меня, хотя хватка вокруг рёбер немного ослабляется.

— Идти сможешь? — спрашивает он. Кажется, я киваю. Всё ещё не до конца понимаю, что делает моя ватная голова. — Придётся бежать. Нина уже на месте. Как только мы попадём в подвал, Эдзе усилит барьер, распространяя его на всё помещение, чтобы…

Знакомый голос выкрикивает моё имя, и это отрезвляет не хуже крепкой пощёчины. Верчусь на месте и наконец нахожу Ваню. Он бежит нам навстречу. Не знаю, где он прятался всё это время, но на его одежде нет и капли крови. Однако, и сам он без оружия, лишь зачем-то прижимает к груди очередную глупую книжку.

Я вспоминаю про дубинку на поясе. Быстро хватаюсь за неё, рывком снимаю с ремня и активирую трезубец поворотом рукоятки. Кто-то в чёрном балахоне толкает Ваню и вместе с ним валится на землю. В воздух взмывает что-то острое и блестящее. Не успеваю никак среагировать, отвлекаясь на движение с другой от себя стороны. Получаю тяжёлый удар в живот, от которого падаю на спину.

Это становится последней каплей, подводящей чертой, перевесом на чашах… Я уже не смогу подняться.

У напавшей на меня химеры за спиной раскрываются широкие чёрные крылья. Всё, на что меня хватает, это протянуть руку ей навстречу.

Вот она я — забирай. Моё сердце, мою душу, мою жизнь.

С меня хватит. Лия ушла, но в этот раз я не собираюсь отпускать своего друга одного в путешествие на тот свет.

Химера впивается в мою руку когтями. Из мелких ран вместе с кровью сочиться зелёная жидкость. Я кричу. От боли мутнеет перед глазами. Крылья химеры дрожат чёрным расплывчатым пятном, когда она делает первый взмах с явным намерением либо оторвать мне руку, либо поднять меня в воздух…

… но вместо этого сама кубарем валится назад, сбитая чем-то большим и очень быстрым. Моя рука горит огнём. Сквозь слёзы я гляжу на запястье и вижу, что на нём не достаёт знатного куска кожи. Кричать уже нет сил, но я продолжаю; боль настолько невыносима, что, кажется, замолчи я лишь на секунду, она возьмёт верх над всем телом.

Агония внутри, перемалывающая каждый нерв и каждую косточку души, ничуть ей не уступает.

Не знаю, как, но я умудряюсь поднять корпус. Прижимая к груди раненую руку, перебираюсь на колени, затем окончательно встаю на ноги, покачиваясь. Бен снова тут как тут, готовый любой ценой затащить меня в этот чёртов подвал. Он перекидывает мою здоровую руку себе через шею.

А я прищуриваюсь, смаргивая слёзы и пытаясь разглядеть своего спасителя.

Он всё ещё терзает химеру, ловко орудуя собственными руками, разрывающими плоть со страшным чавканьем. Весь его позвоночник ходит ходуном. Это уже не человек, но ещё не зверь. Одежда трескается, кожа покрывается густым серебристым мехом. Руки превращаюсь в лапы. Лицо — в морду.

Я вспоминаю статного и одним своим видом вызывающего во мне восторг вперемешку со страхом Вуди, но одно дело глядеть на оборотня, которого я никогда не видела, а другое — смотреть на то, как им становится кто-то, кого я знаю.

Это настолько же прекрасно, насколько устрашающе.

— Ваня…

Когда оборотень поднимает на меня глаза, от человеческого лица остаётся лишь нос и подбородок.

— Бегите! — издаёт он рык, в котором всё ещё прослеживаются знакомые нотки.

Это становится последней каплей. Сознание перестаёт мне подчиняться, и всё вокруг начинает происходить словно в замедленной съёмке.

Я гляжу на свою руку как на произведение инопланетного искусства: она отбрасывает странные тени на землю и меняет форму в зависимости от того, каким глазом на неё смотреть, а какой держать закрытым.

Лия и Лукас мертвы. Ваня обратился в лиса. Всё вокруг покрывает красное полотно крови, стекающееся к моим ногам зигзагообразными ручьями. Чужие кости без плоти на земле складываются в слова, и я читаю вслух:

«Все, кого ты любишь, рано или поздно умрут. Те, кому не чуждо оружие, станут подношением огню войны и превратятся в пепел. Те, кто прячется от всех, включая самих себя, канут в пустоте подобно пыли. Никого не останется. Никого, кроме тебя.

Одна посреди поля из пепла и пыли».

Это не может быть правдой. Ну конечно же! Я просто сплю.

Это сон.

Сейчас проснусь, и всё будет хорошо.

* * *

— Попробуйте ещё раз. Она должна быть в сознании, чтобы всё сработало.

Щелчок по носу. Я распахиваю глаза и подскакиваю. Сразу впечатываюсь во что-то лбом, да так, что звёзды начинают плясать перед глазами.

— Осторожно, — сухие, но тёплые руки берут моё лицо, пальцы нежно гладят по щекам.

Когда зрение приходит в норму, я вижу веснушчатое лицо Кирилла. Он улыбается мне, но мои мышцы словно сотканы из металла. Я не могу управлять ими, не могу заставить себя показать Кириллу, что я в порядке; а ведь именно это он в немом жесте пытается у меня выведать.

— Она разбила мне губу? — причитает Бен. Он мельтешит за спиной Кирилла, прижимая кулак ко рту. — Посмотрите кто-нибудь, кровь идёт?

— Рось, ты как? — спрашивает Кирилл, заглядывая мне в глаза.

— Это я Бена ударила, когда вставала? — хриплю в ответ.

Горло саднит так, как если бы я ела гвозди.

— Да.

— Значит, уже лучше.

Кирилл снова улыбается, но я не верю губам, уголки которых направлены вниз. Сколько бы лет и километров нас не разделяло, он всегда знал лучше всех вокруг, что творилось у меня на душе. Так и сейчас Кирилл читает меня, как раскрытую книгу. И он видит, что её страницы порваны и испачканы в крови и слезах.

Кирилл помогает мне подняться на ноги. Мы в подвале, и тут до странности тихо: ни посторонних шумов, ни, уж тем более, криков с улицы. Моя раненая рука перевязана, и её боль сейчас сменилась ненавязчивым жжением. Помимо меня, Кирилла и Бена в подвале Эдзе, Нина и Лиса. Взгляда последней я старательно избегаю.

— У вас же есть план? — спрашивает Эдзе.

Он протягивает Кириллу мой отрезок Нитей Времени. Кирилл завязывает их у меня на запястье.

— Конечно, — отвечает Бен. — Именно сейчас мы его и выполняем.

— Нет, я о том плане, где вы точно знаете, как остановите Христофа, не навредив ходу истории. Настолько я понял из ваших разговоров, именно это — ваша главная цель.

— А-а-а, этот план…

Бен косится на меня. Я едва соображаю, а он ждёт, что я возьму ответственность на себя?

— Значит, так далеко вы ещё не думали, — раньше всех нас Эдзе сам отвечает на свой вопрос.

Я скребу ногтями по коже, пытаясь стереть кровь, принадлежащую Лие. Но она ещё глубже проникает в мои поры, и это сводит меня с ума.

— У нас была идея найти Авеля и рассказать ему всё, — подаёт голос Нина. — Объяснить, что стоит последить за Христофом.

— Только вы про одно важное звено не забывайте, — подмечает Эдзе. — Про самого Христофа. Может, Авель и поможет вам, вот только Христоф навряд ли будет действовать по тому же сценарию. — Эдзе замолкает. Устало выдыхает, прикладывает пальцы к переносице, словно пытается побороть головную боль. — Вы так и не поняли, что ни прошлое, ни будущее вам уже не спасти? Всё, на что вы теперь способны — это задать истории верное направление и не допустить ошибок, которые могут повлечь за собой что-то фатальное.

Эдзе прав, даже я это понимаю. Мы хотели не дать Христофу довести дело до конца, но совсем позабыли про то, что существуют люди, учащиеся на своих ошибках.

И Христоф, заплативший за второй шанс сполна, наверняка один из них.

Нина и Бен идут к кругам из костей и занимают каждый своё место. Один остаётся для меня. Но я делаю несколько маленьких шагов к выходу из подвала. Могу легко сейчас побежать наверх, и, если повезёт, меня даже не успеют поймать раньше, чем я окажусь снаружи. А там нырнуть в дерущуюся толпу — и дело с концом.

Лишь бы только ещё раз увидеть Лию…

— Рося?

Я оборачиваюсь. Кирилл подходит ближе и берёт меня за руку.

— Она мертва, — произношу я. — Лия мертва. — Перевожу взгляд на Лису. — И Лукас тоже.

Похоже, для Лисы это новость. Она поджимает губы, скрывая дрожь подбородка, но её глаза сразу становятся влажными. Когда по щеке пускается первая слеза, я продолжаю:

— Не такого решения мы искали.

Дёргаю руку на себя, но Кириллову хватку не так просто ослабить.

— Подумай о тех жизнях, что вы спасёте, — произносит он мягко.

— А что насчёт тех, которые мы погубим? — не унимаюсь я.

Даже считай сейчас Кирилл меня неправой, едва ли у него хватит смелости сказать мне это в лицо. Все, кому удавалось пробиться через бетонные стены к моему сердцу, знают, что оно сделано из хрусталя.

— Я в тебя верю, — Кирилл зажимает обе мои ладони между своими. — Ты всегда стремишься поступать правильно…

— Слыхал, куда ведёт дорожка, выстеленная благими намерениями? — не церемонясь, перебивает Бен.

Скрестив руки на груди, он смотрит на нас с Кириллом с нескрываемым раздражением.

— А ты слыхал, на что способны фейри? — Кирилл высвобождает одну свою руку и, поднимая её, перебирает воздух пальцами.

Кирилл не причинит вреда понапрасну — он совсем не такой, какими были его родители. И Бен как-то чувствует это, потому что лишь закатывает глаза на пустую угрозу.

— Обещай мне, что найдёшь Лию, когда всё кончится, — говорю я, наклоняясь к лицу Кирилла. — Похорони её.

— Понял, — отзывается Кирилл.

Я обнимаю его. Он целует меня в щёку. Я будто уже переместилась в прошлое, но лишь на пяток лет, в тот самый волшебный возраст, где кроме меня, Кирилла и бесконечных летних дней, которые мы проводили вместе, от подъёма и до ужина, больше ничего не существует.

Нехотя, отстраняюсь от Кирилла и иду к пустому кругу из костей. Перешагиваю границы, встаю в середину. Подвал наполняется знакомым свечением. Наша кровь на костях испаряется густой красной дымкой, поднимающейся в воздух и стеной отгораживающей меня от остальной части помещения.

Очень хочется спать. Что-то режет запястье, и я опускаю взгляд вниз. Нити Времени, сужаясь, обхватывают мою кисть тугим кольцом.

Эта боль — лишь очередной экземпляр в моей коллекции. Скоро она совсем перестанет иметь для меня значение, став частью сущности. Спросите меня, из чего я сделана, и я отвечу: из сожалений, из любви, которую временами так тяжело было дарить, и из звериной доли нестерпимой боли.

Я закрываю глаза. Темнота вокруг сгущается.

* * *

В комнате, где я просыпаюсь, темно, и лишь свет луны, попадая внутрь через незашторенное окно, помогает мне разглядеть интерьер. Пытаюсь приподняться на локтях, но путаюсь в какой-то ткани. Её здесь слишком много, она душит меня. Ещё несколько секунд яростного сопротивления, и я мешком падаю вниз, больно ударяясь спиной.

Издаю глухой стон. Зато теперь мне легче выбраться из тканевых оков. Встаю и вижу, что свалилась я с большой кровати, запутавшись в простынях.

— У тебя всё в порядке? — спрашивает голос за дверью.

Я подхожу к ней вплотную. Моя ладонь замирает над ручкой. Тот, кто стоит с противоположной стороны двери, первым её открывает.

Удар приходится по лбу, да такой сильный, что я падаю назад. В помещение проникает тёплый свет от подсвечника чудаковатой формы, который в руках держит замерший на входе мужчина.

— Сильно ударилась? — спрашивает он, приседая передо мной на корточки.

Я вижу его впервые, но он… То, как он глядит на меня из-под густой рыжей чёлки и как молча протягивает руку, помогая встать, говорит мне о наших близких отношениях.

И вдруг в голове всплывает имя: Васюша.

Именно Васюша, не Вася и даже не Василий, хотя мужчине передо мной на вид лет тридцать. Его отец — ведьмак, а мать — фейри. Поэтому у Васи такие необычные глаза фиолетового цвета. Он страж. Я вижу это по клятве, которая в тусклом свете наливается серебром.

Он миротворец.

— Нет, — наконец выдаю я, качая головой.

С плеча что-то спадает. Я касаюсь головы, провожу пальцами по волосам. Они заплетены в длинную косу.

— Я слышал грохот, — говорит Вася.

Свободной рукой он касается моего лица и поворачивает на себя, внимательно разглядывая последствия столкновения с дверью. Так я замечаю белые полосы шрамов на его собственной правой щеке. Когда-то давно раны были настолько глубоки, что сейчас шрамы образуют ровные впадины, напоминающие вырытые каналы.

— Смотришь на меня так странно, — протягивает Вася. — Сестра, тебе нездоровится?

— Кошмар приснился, — бормочу я.

Вася кивает, словно это уже не первый раз.

— Пойдём. Нужно что-то сделать с твоим лбом.

Я вспоминаю про удар, и боль возвращается. Вася тащит меня в ванную комнату, где подводит к умывальнику. Ставит подсвечник на его край, освещая висящее рядом зеркало. Пока он включает воду и смачивает полотенце, я смотрю на своё отражение. Маленький аккуратный нос со вздёрнутым кончиком. Брови дугой, отчего глаза кажутся большими и выразительными. Тонкие губы. Скулы будто специально выделены с помощью румян, хотя я чувствую, что на моём лице нет и грамма косметики.

Опускаю взгляд на свои руки. Даже они другие: на них нет ни моих аккуратных ногтей, ни моих ран от привычки кусать кожу. Эти пальцы короче, грубее. На этих пальцах есть мозоли и порезы.

Пальцы воина. Пальцы защитницы, владеющей оружием в совершенстве.

— Аполлинария, — чужое имя само слетает с языка.

Вася рядом хмыкает. Он приподнимает мою голову за подбородок и осторожно трёт ссадину влажным углом полотенца.

— Хорошо, что ты помнишь своё имя, — мягко произносит он. — Значит, не сильно ударилась.

Нет, моё имя — Слава. Слава Романова. Но лицо, которое смотрит на меня из зеркала, не принадлежит мне.

Это лицо незнакомки.

Незнакомка

Глава 1

Я стою перед зданием штаба, нервно постукивая каблуком босоножек по мощёной дороге. Воспоминания Аполлинарии не врут, и всё же я до последнего сомневаюсь, что попала по адресу.

Двухэтажное здание, что стоит передо мной, выкрашено в небесно-голубой цвет, на фоне которого, словно взбитые сливки на торте, выделяются белые рамы окон, подоконники и гипсовые волны переходов между корпусами.

На двойной двери из красного дерева висит табличка: «Дубровская гимназия».

А ведь отличное прикрытие! Нужно будет узнать у Вани, почему его переделали под пожарную станцию.

Делаю шаг вперёд, но тут же кто-то грубо толкает меня в плечо. Не удержавшись, я заваливаюсь на бок. Ноги путаются в длинной юбке, и на то, чтобы выровняться, удержав себя в вертикальном положении, мне требуется несколько долгих мгновений.

— Доброе утро, — говорит кто-то, до мурашек противно смеясь.

Вперёд выходит светловолосая девушка. На ней та же одежда, что и на мне: лёгкое зелёное платье с двухслойной юбкой, длинными рукавами, коричневым воротником с рюшами и поясом в тон.

Я узнаю эту девушку — её зовут Фаина, и она ненавидит Аполлинарию. Хотя, нет, у них это, похоже, взаимно: от одного её вида у меня печёт в груди, а в голове всплывают все слова, которыми они с Аполлинарией, будто перчатками, перебрасывались изо дня в день на протяжении вот уже нескольких лет.

— Отстань от неё.

Поворачиваю голову назад и вижу юношу, чьи каштановые волосы достают до плеч, а глаза, карие маленькие бусинки, смотрят на меня обеспокоенно. Мне юноша дарит скромную дружескую улыбку, а когда глядит на Фаину, его лицо кривится в отвращении.

Это Родион. Аполлинария называет его Родей, а он её Апой.

— Я могу сама за себя постоять, — вырывается у меня.

Не мои слова: так обычно отвечает Аполлинария на любое проявление заботы со стороны Роди. Он слишком её опекает, не понимая, что из них двоих именно она, в случае чего, вступит в драку для защиты чести другого.

Родя в синем костюме с чёрным кантом и в белоснежной рубашке. Родя — хранитель.

— Знаю, — кивает Родя.

Он совсем не обижен. А Фаины тем временем уже и след простыл.

— Почему ты сегодня ушла так рано? — спрашивает Родя, лёгким и ненавязчивым движением расправляя складку на моей юбке. — Я пришёл, а тебя уже и след простыл.

Как ни стараюсь, не могу понять, кто мы друг другу. С одной стороны, я чувствую нужду в этом человеке, но с другой в памяти едва ли находятся воспоминания о нежных прикосновениях или украденных тайком поцелуях.

— И перестань на меня так смотреть, — просит он.

Ловлю себя на том, что, стоя напротив, разглядываю его лицо со слишком явным усердием. Зато отмечаю всякие мелочи: и нос картошкой, и потрескавшиеся сухие губы, и красные точки на скулах.

— Извини, — бурчу в ответ, опуская глаза. — И мне сегодня плохо спалось, поэтому я решила прогуляться в одиночестве перед занятиями.

— Мудрое решение, — кивает Родя.

Он перебрасывает мою руку через свой локоть, будто собирается выводить меня в центр танцевального паркета. Я не сопротивляюсь, но и от излишней осторожности избавиться не могу; она скрывается напряжением в моих мышцах и заставляет тратить чуть больше усилий на то, чтобы делать шаги в сторону штаба.

— Ты сегодня без перчаток, — произносит Родя и снова улыбается.

Он старше Аполлинарии на три года — сейчас ему двадцать четыре, — но он никогда не кичится своим возрастом, потому что знает, как её это раздражает.

— Давно пора перестать стесняться этого. Грехи деда — не твоя вина.

Не понимаю, о чём он говорит, пока не опускаю взгляд на свои руки. На тыльной стороне левой ладони значится белый уродливый шрам в виде креста, заключённого в треугольник, перевёрнутый вершиной вниз.

Клеймо вампира.

Все несколько метров до входа я таращусь на него, не в состоянии отвести взгляд. Заодно натягиваю рукав максимально низко, надёжнее пряча Нити Времени. А в голове, как на заевшей плёнке, проигрываются слова Христофа: «От меня мало что осталось, но я чувствую людей по их крови. И твоя так сильно пахнет костром и влажной землёй, что сразу выдаёт пусть и давнее, но родовое проклятье».

За дверью нас встречает просторный коридор, уходящий в три стороны. Здесь очень светло благодаря многочисленным окнам, а ещё повсюду снуют люди, в основном группами по двое-трое. Я замечаю, что форма у всех одинаковая: платья и костюмы одного фасона, только цвета разные.

Жёлтые юбки, красные пояса, белые перчатки, синие брюки, коричневые рубашки, зелёные пиджаки. Никакой свободы стиля, никакого самовыражения через одежду.

Интересно, видел ли это Бен и не хватил ли его сердечный приступ?

Родя не даёт мне получше осмотреться: тянет за локоть к доске, висящей рядом с картиной, на которой изображено что-то отдалённо напоминающее лес, разве что все деревья в нём — это дома, где основание ствола — входная дверь, а толстые ветви — отдельные комнаты с круглыми окнами.

— У меня сейчас лекция по медицине, — Родя указательным пальцем скользит по наименованиям. — О. А вот это — твоё.

Самооборона БПО — без применения оружия. Значит, будут бои. А это…

— … мне в тренировочный корпус, — заканчиваю вслух.

Выныриваю из хватки Роди и, несколько раз покрутившись на месте, вспоминаю: тренировочный корпус здесь тоже располагается в подвале. Только, чтобы пройти к нему, нужно выходить во двор.

Прощаюсь с Родей взмахом руки и иду на улицу. До последнего, пока за мной не закрывается стеклянная дверь, я чувствую на своей спине Родин пронзительный взгляд, и мне становится немного стыдно.

Нужно быть к нему чуть добрее. Аполлинарии он очень важен.

Жёлтые лучи майского солнца окутывают моё лицо. Быстро отхожу в сторону, сворачивая с протоптанных дорожек на нетронутый газон, и просто даю себе время насладиться природой, которую я почти забыла.

Зелёная трава, голубое небо, свежий воздух, птицы, чьи названия я могу легко выговорить. На губах улыбка появляется без моего ведома.

Всё, что я видела в Огненных землях, сейчас кажется таким далёким.

Правее от меня располагается помещение под склад; я знаю, что это оно, потому что это расположение не поменялось, только само здание построено из дерева вместо бетонного блока. За ним простирается оранжерея, по размерам превосходящая все ожидания: тут и крытые парники, и десятки рядов пестрящих цветами и плодами грядок.

Делаю несколько непроизвольных шагов к ним и слышу смешанный запах сладких ягод и терпких трав. Вдыхаю полной грудью.

Я дома. Пусть и на сто тридцать лет раньше положенного срока.

— Слава!

Не раскрываю себя, но внутри всё дрожит от нетерпения. Таращусь на свои босоножки, пока не замечаю тень, опережающую своего хозяина. Чуть погодя вперёд выходит и он сам. Оболочка, тонкая и полупрозрачная, словно тюль — это высокий, чуть сгорбившийся, словно смущающийся чего-то, блондин. Красивый: его волосы разделены пробором, и слева их чуть больше, из-за чего они падают ему на зелёные, как трава, глаза.

А за оболочкой Бен: такой, каким я его запомнила. Только здесь он в сине-чёрном костюме.

Бен улыбается. Я облегчённо выдыхаю и кидаюсь на него с объятиями. Мне нужно было наконец увидеть знакомое лицо, и я даже забываю, кого именно обняла: Бена, которого хлебом не корми, дай надо мной поиздеваться. Поэтому, хоть и поздно, но с удивлением замечаю, что он не отстраняется.

— Ох! Вон она!

Я опускаю руки по швам и делаю шаг назад. Меня в вихре окружают две девушки. Хихикая и бросая на Бена двусмысленные взгляды, они утаскивают меня прочь. Я только и успеваю, что мельком обернуться через плечо. Удивлённый и растерянный, он стоит, потупив взгляд, пока к нему не подходят парни: видимо, друзья этого высокого блондина.

— Алёша? — удивлённо спрашивает девушка, у которой в белую косу вплетена коричневая лента.

— И как ты это сделала? — тут же подключается вторая, с копной коротких рыжих волос.

Сначала нужно разобраться, кто они. В голове возникают имена: Арина и Вера — знакомые по направлению. Не подруги; их общество приходится терпеть лишь из-за неспособности Аполлинарии сказать «нет» нуждающемуся в общении человеку.

— Сделала что? — уточняю я.

— Как что? Заговорила с ним! — Арина, — та, что с лентой, — чуть крепче сжимает мой локоть. — Ты же всё время твердишь, что не партия ему!

Перед глазами возникает образ Лии, и я чувствую стыд и вину за то, что позволяю этим двум себя касаться.

Лия тоже любила брать меня под руку, когда мы шагали по улице.

— А что он хотел? — Вера легко толкает меня бедром.

Мы сворачиваем, не доходя до стеклянной двери внутреннего дворика. Пара шагов в сторону, и перед нами проём в стене с уходящей вниз каменной лестницей.

— Он пригласил тебя на бал? — не унимается Арина.

Она первая спускается вниз, увлекая меня за собой.

— Какой ещё бал?

— Аполлинария! — ладонь Веры ложится мне на спину между лопаток. — Перестань делать вид, что тебе не хочется наконец пойти на него с парой!

— Тем более, с такой! — Алина томно вздыхает. — Видела его глаза? Зелёные-зелёные!

Я вспоминаю каждый бал в честь заключения пакта Единства, которые Аполлинария посещала с семнадцати лет — возраста, когда она стала стражем. И на всех, вопреки словам Арины и Веры, она была с парой.

С Родей.

Всё-таки друг. Возможно, не лучший, но он заставляет Аполлинарию улыбаться, и рядом с ним она чувствует себя как дома — разве не это главное?

В конце лестницы металлическая дверь. Массивная, но поддаётся сразу и без скрипа. За ней мне открывается большое помещение, не сильно отличающееся от тренировочного корпуса, к которому я привыкла. Разве что здесь в одном из дальних углов стоят парты и учительский стол.

Из воспоминаний Аполлинарии я понимаю, что почти все занятия защитников начинаются с теории. Могу представить, как от такого бы обычая воротило Татьяну.

Пользуясь тем, что Арина и Вера переносят своё внимание на кого-то другого, я направляюсь к оружию, которому, как и в моём времени, здесь выделен отдельный сектор. На его охране в промежутке между двумя стеллажами стоит низкорослый парень с короткой стрижкой и рябым лицом. Сначала он перекрывает мне проход. Затем, вглядевшись, вдруг заливается краской и делает шаг в сторону.

— Извини, — произносит он. — Не признал. Подумал, какой-нибудь новичок.

Я киваю, пытаясь вспомнить его имя. Но в голову лезет только странное прозвище — Гриб. Осматриваю полки с оружием, двигаясь вдоль стеллажей привычной расслабленной походкой местного завсегдатая. Нарезные казнозарядные винтовки, винтовки с откидным и скользящим затворами, карабины, пистолеты, револьверы. Мины, даже пороховые ракеты в миниатюре. Сабли, катаны, мечи, кортики, луки из прочного дерева с металлическими элементами. Магазинное оружие.

Я почти уверена, что до определённой части из всего этого технический прогресс ещё не дошёл. Но дело и не в человеке; кто бы мог подумать, что именно раса оборотней является лучшими из всех оружейниками?

Беру в руки револьвер и прицеливаюсь в невидимую мишень. Нет, не то. Аполлинария во мне вполне довольна, но моя собственная ладонь не подготовлена к литой рукояти огнестрельного оружия.

Я хочу меч.

Раньше, чем я выбираю нужный, по всему помещению разносится два коротких звонка и один длинный, поступивший после небольшой паузы. Гриб зовёт меня по имени, намекая на то, что нужно выходить.

Защитники размещаются за партами. Пока я дохожу до них, единственным свободным столом остаётся четвёртый в первом из двух рядов, и сердце в груди щемит за Даню, с которым мы в школе всегда сидим именно на этом месте.

Все усаживаются, включая меня, но преподавателя на месте нет. Пробегает лёгкий шёпот, в котором я различаю недовольство:

«Инструктор Ларионов всегда опаздывает».

«Пора доложить об этом директору».

«Мы не должны его бояться».

Но всё затихает, когда за спинами раздаётся твёрдый шаг. Никто не оборачивается. Наоборот, каждый из присутствующих выпрямляет спину, словно лом проглотил, приподнимает подбородок и смотрит строго перед собой.

Но мне-то всё равно. Я поворачиваю голову. И улыбаюсь, когда вижу Нину. Точнее, коренастого мужчину тенью окутывающего мою знакомую, которая сияет как начищенная монета.

Наплевав на правила, вроде того, что после третьего звонка запрещено вставать без разрешения инструктора, я выхожу из-за парты. Нина, завидев меня, широко расставляет руки и вертится на месте.

— Нет, ты глянь, — говорит она. Я слышу тот же женский голос, но сейчас поверх него наложен низкий, гортанный, вибрирующий бас. — Я мужик! Сегодня с утра, клянусь тебе, я…

— Инструктор Ларионов?

— Ага. Круто, да? — Нина подпрыгивает на месте.

Забавно, наверное, смотрится со стороны, если учесть, что остальные видят её как короткостриженного широкоплечего мужчину.

— Сначала я подумала, что хуже и быть не может, но потом оказалось, что этот Никита женат на настоящей красотке!

Нина хитро улыбается. Я выставляю руку перед собой, заранее обрывая её.

— Без интимных подробностей, пожалуйста, — прошу я.

— Инструктор Ларионов! — зовёт кто-то.

Оборачиваюсь. Это Гриб. Он встал со скамейки, но при этом продолжает смотреть перед собой, и вполоборота не повернув головы.

— Я разрешал подниматься? — тут же меняясь в лице, спрашивает Нина.

Сейчас рык мужчины мне слышен громче, чем голос подруги.

— Никак нет. Я только…

— Сегодня после занятий остаёшься на дежурство в кухне.

Плечи Гриба понуро опускаются раньше, чем он сам.

— Окей, я не хотела, — шепчет она мне на ухо. — Но этот мужик — монстр. В его воспоминаниях такие картины, что, видя их каждый день, я бы уже давно руки на себя наложила.

Я понимающе киваю. Кадры в моей голове не так страшны, но пугает и не это, а сам факт их наличия: проживать две противоположные жизни одновременно силы хватит не у каждого.

И остаётся лишь надеяться, что я в их числе.

— Видела Бена, — говорю я, пока мы идём к ждущим защитникам. — Он высокий красавчик-хранитель. И, кажется, Аполлинарии во мне он нравится…

Я кривлю губы. Нина издаёт глухой смешок.

— Что за странный мир! — бросает она.

Я останавливаюсь у нужной парты, а она идёт к учительскому столу. Быстро оглядывает всех присутствующих и начинает лекцию. Я слушаю Нину вполуха; удивительно, как она так быстро и так хорошо справилась с необходимостью толкать умную речь перед двумя десятками ребят?

Похоже, инструктор этот, потомком которого она является, очень умный парень, хоть и злющий, с Нининых же слов, как чёрт…

…В голове калейдоскопом возникают воспоминания, сменяя друг друга в хаотичной последовательности. Инструктор и правда тот ещё тип: всё время чем-то недоволен, орёт без причины, вместо того, чтобы запомнить ребят хотя бы по фамилиям, даёт им прозвища. Но почему-то Аполлинария не испытывает к нему ненависти. Наоборот: уважение — вот, что наполняет её, когда она смотрит на мужчину со смуглым лицом и белыми, словно мел, волосами.

Аполлинария знает, что иногда инструктор ведёт себя неправильно, но не может винить его: весы, где на одной чаше мораль, а на другой бесценные уроки, которые он даёт, говорят сами за себя в пользу перевеса второго.

Проходит, наверное, четверть часа, прежде чем Нина замолкает и даёт задание опробовать на практике всё, о чём она только что говорила. Пока смотрю на неё, отмечаю: если концентрировать внимание только на инструкторе, то он начинает приобретать более чёткую форму и как бы выходит на первый план, затмевая собой Нину; а если глядеть на девушку, то мужчина исчезает окончательно.

Когда остальные защитники расходятся, я иду к Нине. Она внимательно разглядывает бумаги, лежащие на столе.

— Как ты всё это запомнила? — спрашиваю я.

— Я? — Нинины брови ползут вверх. — Что ты, я перестала соображать ещё на первом предложении. Это Никита. Знаешь, было такое ощущение, словно я рассказывала выученный когда-то давно стих по памяти. Как на рефлексе.

— Выглядело очень профессионально.

— Спасибо. Ещё вот это зацени.

Она протягивает мне бумаги. На страницах небольшие зарисовки оружия, рядом с которыми значатся заметки об использованном сплаве и практике применения.

— Он очень серьёзно относится к своей работе, — говорю я.

— Ага, — подтверждает Нина. — Видимо, мы о-о-о-о-очень дальние родственники. Меня бы уже после первого рисунка в сон начало клонить.

Она забирает у меня бумаги и швыряет их на стол. Затем скрещивает руки на груди.

— Ну а ты, значит, Аполлинария, — говорит она. — Знаешь, какое Никита дал тебе прозвище?

— Обойдусь.

— На самом деле, оно одно из самых безобидных…

Нина обрывает саму себя, когда к нам подходит рыжий парень. Тощий и долговязый, он переступает с пятки на носок, покачиваясь, как длиннющий фонарный столб во время сильного ветра.

— Чего тебе, лопоухий?

— Инструктор, у меня нет пары для тренировки.

Он косится на меня. Я качаю головой.

— Хочешь, чтобы я помог? — Нина закатывает рукава до локтя.

То, что видит рыжий: сильные предплечья со вздувшимися венами. А потому понимает всё без лишних слов, разворачивается на пятках и быстро ретируется к другим ребятам.

— Итак? — Нина снова обращается на меня — Каков план?

— Всё тот же, — говорю я.

Сую руки под слои платья; пальцы зябнут, хочется обхватить кружку с горячим чаем или надеть меховые варежки.

— Ищем Авеля?

— Да. И Христофа. А дальнейшие действия будем рассчитывать по тому, кого из них найдём первым.

* * *

Из-за Нининого ухода с занятий два десятка мальчиков и девочек принялись бы слоняться по штабу без дела, поэтому ей приходится остаться. А вот меня после её липового разрешения от лица инструктора уже ничего не держит. И поэтому я, выбежав на улицу, решаю cначала отыскать Бена. Несмотря на то, что я видела его лишь единожды, образ его предка крепко отпечатался у меня в мозгу. Я нахожу его там даже чаще, чем надо: вот он сидит в столовой и лениво водит вилкой по содержимому тарелки, вот он сидит на лавочке во внутреннем дворике и читает книгу, вот он смеётся, когда проходит мимо по коридору, вот под Новый год он помогает украшающим ёлку в общей гостиной девочкам прицепить звезду на самую верхушку, вот он только перешагнул порог штаба и стряхивает снежинки со своих волос, запуская в них пальцы.

Кажется, Аполлинарии он и правда небезразличен.

Алексей не похож на хранителей, которые по сути своей достаточно эгоистичны. Ему бы стать миротворцем, послом; такое доброе сердце не должно простаивать понапрасну.

— Какая ирония! — не удержавшись, я хмыкаю вслух.

Бену досталась абсолютная его противоположность.

Лаборатория хранителей располагается на втором этаже, и занимает сразу три комнаты, стены между которыми снесены, но не до конца, отчего как только я открываю дверь, в нос забирается запах пыли и кирпича. Ну, и химикатов, куда без них.

— Я чем-то могу вам помочь? — спрашивает взрослая женщина.

Куратор хранителей. Как ни стараюсь, не могу найти в памяти Аполлинарии её имя. Женщина очень высокая и невероятно худая, что заметно даже под многослойным платьем. Её чёрные волосы в аккуратной причёске собраны на затылке, тонкие губы, подведённые красным, поджаты. Она недовольно глядит на меня поверх очков, размещённых на самом кончике длинного крючковатого носа. Ну да, защитница в храме знаний — какая дикость!

— Мне бы Алексея, — несмело произношу я.

— Конкретнее, — требовательный тон не заставляет себя ждать.

— Меня, — на выдохе, со своего места встаёт Бен.

Женщина тут же теряет интерес к моей персоне. Развернувшись всем корпусом на Бена, она произносит: «Пять минут», и возвращается к своим делам, которые заключаются в хождении вдоль длинных лабораторных столов и внимательной слежке за действиями хранителей.

Молча выходим в коридор, переглядываемся. Бен кивает, и тогда мы пускаемся бегом к лестнице, там летим на первый этаж.

— Слава Богу, ты пришла! — восклицает Бен, хлопая меня по спине. — Я чуть с ума не сошёл!

На ходу стаскивая с себя пиджак и жилетку, он остаётся в одной белоснежной рубашке. Расстёгивает несколько пуговиц воротника, освобождая горло из рюшевых оков, и шумно вдыхает.

— Мой предок был хранителем, — Бен косо глядит на синюю ткань в своих руках и передёргивает плечами, даже не пытаясь скрыть отвращение. — Семейное древо-то оказалось с гнильцой!

С остервенением комкая одежду, он оглядывается по сторонам с явным намерением засунуть её куда-нибудь подальше. Я только и успеваю, что встать перед ним и горшком с цветами, который он примечает.

— А Нина — мужик, — говорю я, пытаясь как можно быстрее заставить Бена сменить настрой.

Это работает. Бен довольно хмыкает. О Нининой причастности к руководству защитниками я, пожалуй, промолчу.

— А ты кто? — спрашивает он, наконец обращая и на меня внимание. — У меня нет о тебе воспоминаний.

— Почему-то я и не сомневалась, — отзываюсь я. — Зато Христоф уж точно будет рад меня видеть.

— С чего ты взяла?

— С того, что это я через пару лет сведу его с будущей женой.

Бен приподнимает брови. Вижу по выражению его лица, что он силится вспомнить то, что нам успели рассказать Лена с Ваней.

— Роза? — спрашивает он, и я одновременно вместе с ним, думая, что иду на опережение, произношу то же имя.

— Стоп, что? — одёргиваю сама себя. — Я думала, ты скажешь про Анну.

— Она же его предала, — говорит Бен, прищурившись. — К тому же, я помню, ты рассказывала о Розе по воспоминаниям, которые тебе показывал Влас.

— Так ты слушаешь? — я хлопаю себя по бокам. — Слушаешь, но притворяешься, что тебе всё равно?

— Ну да, это моя тактика. Так никому и в голову не придёт просить меня сделать что-то важное.

Я качаю головой.

— Ладно… Сейчас не до этого. Нам нужен Авель.

— Тогда мы на месте, — отвечает Бен и кивает куда-то за мою спину.

Я оборачиваюсь. Дверь у дальней стены — первая из всех мне встречавшихся выкрашена в белый цвет с оттеняющей простоту и делающей её ещё более вычурной позолоченной ручкой и угловатыми узорами, выписывающими что-то отдалённо знакомое.

Опускаю глаза на левое предплечье, касаюсь кожи. Один в один символы клятвы.

— Только красных предупреждающих огней не хватает для пущей помпезности, — произносит Бен. Его глаза быстро пробегаются по чему-то, затем следует вздох. — Самое паршивое — я знаю, что там написано.

Он указывает пальцем на ленчатую табличку над дверью, где красуются слова на непонятном мне языке, напоминающем смесь японских иероглифов и геометрических фигур.

— Что же?

— «Трезвый ум, горячая кровь, доброе сердце». Именно этими качествами каждый в отдельности обладали первые стражи: Авель, Григорий и Катрина. Отсюда и пошло разделение на хранителей, защитников и миротворцев.

Так странно слышать из уст Бена то, что обычно с большим удовольствием рассказал бы Ваня.

— Слушай, если я сейчас скажу ещё слово, я сам себя убью, — произносит Бен приглушённо, явно прочитав эмоции на моём лице. — Пошли уже.

Приближаемся к кабинету Авеля. С каждым шагом моя уверенность растёт; я уже могу представить, как всё происходит, и Авель верит нам, помогает решить проблему и вернуться домой…

А затем бело-золотая дверь распахивается, и на пороге появляется высокий черноволосый юноша, замерший на мгновение, чтобы что-то ещё кинуть оставшемуся в кабинете человеку через плечо.

— Христоф, — произносит Бен.

И в его голосе тонет моё тихое «Рис».

В память насмерть въелось изнеможённое лицо мужчины, которое я видела в доверенных мне воспоминаниях, и тот юноша, которого я вижу сейчас, совершенно на него не похож. На нём идеально выглаженный костюм хранителя. Кудрявая шевелюра аккуратными озорными локонами обрамляет узкое лицо. Большие голубые глаза блестят благородным серебром, когда их владелец чуть клонит голову в сторону, ближе к свету.

Боже… Как Христоф похож на Власа!

— Что будем делать? — шикает Бен, дёргая меня за локоть.

— Я…

Но раньше, чем я выдаю ему своё едва ли предложение, Христоф сам замечает нас. Точнее, меня. В его глазах искрой вспыхивает благоговейная радость. Он машет мне всей пятернёй и, хлопком закрыв за собой дверь, подскакивающей походкой направляется в нашу сторону.

— Аполлинария! — восклицает он, стискивая меня в объятиях.

Я замираю, не в силах пошевелиться.

— Ох, прости, я тебя, наверное, перепугал сейчас! — хохочет он беззаботно. — Ты же не знаешь…

Не знаю, что стану его другом, когда все от него отвернутся, потому что этого ещё не случилось.

— Мы когда-то давно пересекались по работе, — поясняет Христоф, ослабляя хватку.

Насколько помню я, точнее, Аполлинария, он врёт. Конечно, ей известно, как его зовут, потому что в штабе не так много народа и запомнить каждого сверстника (ну, или почти каждого) по имени труда не составляет, тем более, если он, коим является Христоф, — внук самого Авеля.

Но на данный момент, пока не случилось того, что случится в будущем, мы с ним за всё время не обменялись и парой фраз.

— А это кто? — меняя тему, спрашивает Христоф, кивая на Бена.

— Алексей, — представляется Бен и протягивает Христофу руку.

Удивительно, как ни один мускул на его лице при этом не дёргается. Даже наоборот, он расслаблен и любезен, какими обычно и бывают люди с незнакомцами.

Христоф, ничего не заподозрив, жмёт ладонь Бена.

— Рис, — представляется он, улыбаясь.

Его беззаботность меня обезоруживает. Разве таким должен быть человек, который явился в прошлое, чтобы отомстить? Улыбаться и заводить новых друзей? Или я что-то не понимаю в хитрых злодейских планах?

— Вы оба — хранители. Странно, что не знакомы, — вдруг вырывается у меня раньше, чем я соображаю.

Рис, возвращая свою руку и засовывая её в карман (я успеваю заметить, что на запястье не видно Нитей), переводит на меня задумчивый взгляд.

— Последние несколько лет я, можно сказать, был на домашнем обучении, — говорит он. — И редко посещал общие занятия.

Я не знаю, что ответить, потому просто киваю. Удовлетворённый и этим, Рис снова растягивает губы в улыбке.

— Вы к Авелю? — спрашивает он. — Он сегодня в хорошем настроении, так что вполне возможно не попросит вас обоих прыгнуть под нож ради чьего-то спасения.

Брошенная как бы невзначай ирония на мгновение приоткрывает завесу, за которой скрывается уже знакомый мне Христоф: озлобленный, преданный, жаждущий быть отмщённым. Обида никуда не делась, просто временно ушла на второй план.

Он снова жив и пока понятия не имеет, что за ним следят. Время насладиться утерянным — вот, что ему нужно.

— Отлично, — говорю я.

— Ещё встретимся, — Христоф салютует нам и удаляется в неизвестном направлении.

— Вот это тип, — протягивает Бен, оборачиваясь через плечо, чтобы проследить за ним взглядом.

— Ага, нормальный какой-то. Я почему-то его совсем по-другому себе представляла.

— С красной кожей и чёрными глазами?

— Он не сатана, Бен.

— Ой, вот не зарекайся!

Я закатываю глаза. Уставшая от Беновой болтовни, я думаю о том, что Эдзе стоило придумать какую-нибудь волшебную кнопку, которая позволяла бы отключать наши сущности и на некоторое время возвращать души родственников в их законные тела.

Алексей будет явно собеседником поприятнее своего потомка.

— Мы идём, или как? — спрашивает Бен, кивая на дверь впереди.

Ничего не отвечая, я делаю последние шаги вперёд. Хватаюсь за ручку и прислушиваюсь. Вроде, тихо. Тогда простукиваю костяшками по дереву и жду, пока мне разрешат войти.

— Хватит околачиваться по ту сторону! — доносится громкое и немного грубое обращение, разом уничтожающее во мне всю уверенность.

Я оборачиваюсь на Бена. Он едва заметно кивает. На выдохе я толкаю дверь от себя.

Кабинет Авеля по своему функционалу напоминает кабинет Дмитрия. Здесь есть всё, что необходимо для работы, плюс мелочи, создающие свою атмосферу, вроде поблёскивающей морскими цветами мозаичной плитки, украшающей угол помещения, где в горшках необычной формы стоят цветы, или два топора, висящие крест-накрест на противоположной стене.

Мужчина в свои поздние сорок, с лёгкой сединой в каштановых волосах и неестественно жёлтыми глазами, имеющими вечный прищур, стоит, опершись бедром на стол, и держит в руках книгу.

— Аполлинария, — кивает мне Авель. — И… — Он медленно переводит взгляд на Бена и удивлённо приподнимает густые брови. — Не Родион. Интересно.

Захлопывая фолиант одним быстрым движением, он, не глядя, отодвигает ящик стола и кидает книгу внутрь.

— Чем могу помочь?

— У нас важный разговор.

Авель качает головой. Похоже, он слишком часто слышит эту фразу, и по его опыту после неё не обязательно идёт что-то действительно значимое.

— Иначе и не могло быть, если ведь решили прийти.

Я теряюсь окончательно. Все нужные слова пропадают из головы, и единственное, на что я оказываюсь способна — это развести руками.

— Значит, Христоф передумал? — вдруг спрашивает Бен.

Он не выходит вперёд, так и продолжая маячить за моей спиной. Я не оборачиваюсь, чтобы не привлечь этим лишнее внимание Авеля; лишь делаю вид, словно знаю, о чём говорит Бен.

Хотя на деле понятия не имею.

— О чём ты? — уточняет Авель.

Всё его тело на глазах напрягается, превращаясь в натянутую до предела струну. Казалось, обычное движение: скрещивание рук на груди, — но Авель проделывает его так резко, что надави он чуть сильнее, и его собственные рёбра могли бы треснуть.

— Вы знаете, о чём я, — продолжает Бен спокойным тоном.

— Догадываюсь. Просто не думал, что он давал этому всему такую огласку… и о том, что вы друзья, к слову, тоже.

— Верно. Христоф говорил, что вы не особо интересуетесь его жизнью. Без обид.

Брови Авеля ползут вверх. Я жду, что он выйдет из себя и криком прикажет нам уйти, но вместо этого он лишь прищуривается. В уголках его глаз образуются пучки мелких, но глубоких морщин.

Какую игру ты затеял, Бен?

— А я всегда думал, что ты тихий мальчик, Алексей.

— В тихом омуте…

Я только и успеваю, что податься назад и наступить Бену на ногу каблуком. Заскулив, он толкает меня в спину, заставляя вернуться на прежнее место.

— Слишком долго пришлось ждать, пока Христоф поумнеет, — Авель пожимает плечами, не обращая внимания на разворачивающееся представление. — То, о чём он просил, что предлагал, выходило за любые рамки.

Он замолкает, и я понимаю — это проверка. Чтобы довериться нам окончательно, Авелю нужно знать, не блефуем ли мы. И тут уже в дело вступаю я:

— Генетические эксперименты, — киваю я. — Рис хочет…

— Хотел, — перебивая меня, подчёркивает Авель. — Хотел уничтожить всё и всех на своём пути только ради того, чтобы что-то себе доказать. Да, его мать и сестра умерли, но кто из нас не потерял близких в последние годы? И лишь Христоф оказался достаточно слаб и поддался своему безумию вместо того, чтобы взять себя в руки и направить желание изменить мир в нужное русло. Он мог стать величайшим из хранителей с теми талантами, что унаследовал от Марии, но выбрал гнить в подвале, окутав себя сожалениями! За такого внука мне было стыдно… Иногда я даже думал, что было бы намного проще, умри он вместо Сью. — Авель трёт переносицу. На его губах появляется беглая улыбка. — Слава Богу, сегодня он подтвердил, что окончательно оставил эту идею в прошлом. Ушедших лет, конечно, не вернуть, но сейчас, по крайней мере, он снова может работать в команде со всеми. — Авель замолкает. Затем вздрагивает, словно что-то вспомнив: — Так о чём вы хотели поговорить?

На Авеле чёрно-белый костюм. Я представляю, как бью Авеля в лицо, и белоснежный воротник его рубашки покрывают крупные капли крови, стекающие с разбитого носа и губ.

Это не Аполлинария, это я. Просто вспоминаю истерзанного физически и морально Власа, вспоминаю Христофа, мотивация которого уже как несколько лет назад по здешнему исчислению и сотни по нашему перешла черту обычной мести и стала единственным смыслом жизни после потери близких. Вспоминаю, пытаюсь сопоставить всё это с пренебрежением на лице Авеля и его словами и вместо того, чтобы ожидаемо принять его сторону, вскипаю как забытая на плите кастрюля с водой.

— Вы правда сказали мальчику, точнее, собственному внуку, чья мама была смертельно больна, что иногда одни должны умереть, чтобы другие могли жить?

Я понимаю, что это слетело не с моих губ, лишь тогда, когда позади меня скрипит пол, обозначая удаляющиеся к двери шаги. Оборачиваюсь и вижу Бена с занесённой над дверной ручкой ладонью.

— Прости? — переспрашивает Авель.

Но его лица я уже не вижу. Иду к Бену, и он сразу открывает дверь, чтобы не давать нам лишних секунд на задержку.

Единственное, что я успеваю бросить, прежде чем бело-золотая преграда не вырастает между нами:

— Извините, всё это было ошибкой. Мы пойдём.

* * *

— Вы оба из ума выжили? — спрашивает Нина, едва не подскакивая на месте.

В обеденный перерыв мы запираемся в тренировочном зале (всё-таки хорошо, что Нинин родственник является такой важной шишкой). Сейчас, когда здесь нет никого, кроме нас, я замечаю отличия, которые раньше не бросились в глаза: помимо очевидного, вроде отсутствия электронной панели, здесь нет расставленных по периметру скамеек, зато парами в несколько отрезков располагаются шведские стенки с выступами ближе к потолку, видимо, для подтягиваний. Вместо боксёрских груш — размером со взрослого человека деревянные фигуры, частично обклеенные кожей. В памяти всплывает одна из тренировок, где с помощью собственных сил и двух палок из лёгкого металла нужно было наносить этой фигуре точечные удары, при этом не задерживаясь на одном месте дольше секунды, то есть всё время танцуя, как в реальном бою.

Я вспоминаю каждый синяк, каждый ушиб, каждую царапину, которые Аполлинария получила в этом зале так, словно они мои собственные.

Кисть, коленка, голень, щека, плечо, лопатка, поясница.

Коленка, коленка, коленка; Аполлинария слишком часто падает вперёд. С этим нужно что-то делать.

— Видела бы ты его, — фыркает Бен. — Индюк надутый.

— Мне казалось, ты был его поклонником, — напоминаю я.

— Ой, выкуси.

Бен с остервенением закатывает рукава рубашки. Слежу за тем, как Нить Времени скользит по его предплечью и повисает на запястье.

— Не хочу говорить очевидную истину, но теперь у нас остался лишь вариант Эдзе, — напоминает Нина. — Разорвать Нити Христофа, раз уж помощи Авеля нам теперь ждать не придётся.

— Я не видела их у него на руках, — говорю я. — Наверное, тоже прячет их под одеждой.

— Есть предложение поймать его, раздеть и проверить, — сообщает Бен.

Мы с Ниной переглядываемся.

— Извращенец, — прыскаю я.

— Да мы все об этом подумали, просто только мне одному хватило смелости сказать это вслух!

— Должны быть и другие способы, — Нина чешет подбородок.

Я прикрываю один глаз, расфокусирую взгляд. Вот уже не Нина, а Никита скребёт свою щетину. Клоню подбородок к груди и вижу спущенную с плеча рыжую косу, принадлежащую Аполлинарии.

Я всегда хотела иметь длинные волосы, но у меня никогда не хватало терпения отрастить их.

— Какие? — Бен дёргает Нить у себя на запястье, растягивая её в разные стороны. Мне кажется, что вот-вот хрупкий на вид узелок развяжется, но я оставляю это беспокойство при себе. На сегодня раздражающих замечаний для нестабильного эмоционального состояния Бена уже достаточно. — Как ещё можно заставить его раздеться?

— Пока не знаю, но мы что-нибудь придумаем, — Нина глядит сначала на Бена, потом на меня, затем снова на Бена. — Мы ведь всегда что-нибудь придумывали. Нужно только немного времени.

— Не стоит сильно на него рассчитывать, — говорю я. — Чем скорее мы всё провернём, тем лучше, и никаких крайних сроков.

Ребята кивают, соглашаясь с моими словами. Но я вижу по их лицам, что ни у одного, ни у другой нет абсолютно никаких идей. А та, что зарождается в моей голове, слишком кардинальная, а потому я отметаю её ещё в зародыше.

Мы не будем никого убивать.

— Мы не убийцы, — вслух произношу я на опережение. — Это на случай, если кому-то из вас захочется убить Христофа.

— Он не почесался, когда кромсал всех направо и налево в свой коктейль-салат, — говорит Бен.

Злость в его голосе исчезла. Бен был так груб, когда я впервые огласила при нём своё отношение к Власу и Христофу, а теперь… Он наконец понял, спасибо Авелю.

— Тут скоро занятия будут, нам пора расходиться, — говорит Нина. — Не хочется, но придётся играть роли, чтобы нас не вычислили.

Бен тяжело вздыхает.

— Хорошо говорить той, кто здесь — инструктор защитников. — Бен вздрагивает всем телом, начиная от плеч и заканчивая ногами, словно кто-то запустил муравьёв ему за воротник. — А у меня в голове словно Ваня поселился.

И я снова это чувствую: тоску. Не по конкретно упомянутому человеку, а по всем, кого мы вынуждены были покинуть. Живы ли они в том настоящем? Справились ли с химерами? Или поселение, будучи полем боя, превратилось в братскую могилу, погребая под собой тех, кого я любила, и тех, с кем едва успела подружиться?

— Я… — начинаю я, но Нина обрывает меня:

— Да. Я тоже.

Мы связаны, и она, должно быть, чувствует, как мне стало паршиво. И Бен тоже: не просто так он потупил взгляд.

Больше никто ничего не говорит, и в повисшей паузе я только и слышу, что стук собственного сердца. В течение долгого времени оно билось в унисон с другими: сначала с Кирилловым и с Даниным, потом, когда первое, как мне казалось, остановилось, на его место пришло сердце Лии.

А сейчас я не чувствую даже братское, и это глухое одиночество камнем тянет меня ко дну.

За кого теперь держаться, чтобы остаться на плаву?

Глава 2

Нина стоит перед зеркалом, внимательно разглядывая своё отражение. По тому, как за полминуты её лицо меняет вот уже десятое выражение, я понимаю, что в на вид уверенном и довольном положением человеке таится не многим меньше моих сомнений.

И пусть мы все стараемся выглядеть так, словно ничто из происходящего нас не волнует, внутри, я уверена, не только у меня скручивает каждый орган, да ещё и с такой силой, что хочется лечь на землю, свернуться калачиком и больше уже никогда не вставать.

— Я не могу увидеть себя, — говорит Нина. Проводит пальцами по лицу, задерживаясь на подбородке и чуть приподнимая его вверх. — Вот, что меня бесит больше всего.

— Да, — соглашаюсь я. — Такое ощущение, что путаешь зеркало с чьим-то портретом.

Нина энергично кивает. Я щурюсь, фокусирую зрение; мгновение, и Нина уходит на второй план, уступая место Никите. Нина сказала, что ему тридцать пять, но выглядит он старше благодаря белёсым волосам. Когда Нина стягивает с себя пиджак, я вижу вздутые волны мышц, плотно обтягивающиеся тонкой тканью рубашки. Короткие пальцы, кожа на которых, что заметно даже на расстоянии, на суставах обрамлена мозолями, а на ямках между пальцев уже поджившими трещинами, быстро и ловко перебирают пуговицы, ослабляя давление воротника на шею.

— Зверь какой-то, — говорит Нина не без доли самодовольства. — Глянь на эти руки! Знаешь, сколько он жмёт от груди? Почти двести!

— Только не упоминай этого при Бене, он не переживёт…

— Чего не переживу?

Я оборачиваюсь. Бен замер, едва перешагнув порог комнаты. В его руках скрученным узлом переплетается одежда, кожаные ремни и брезентовый мешок. Я вспоминаю, что последний здесь используют вместо сумок, если нет необходимости носить с собой много вещей: повязывают одну верёвку на поясе, другую — перекидывают через плечо. Так мешок не будет мешать при активных движениях, вроде бега или драки.

— Где ты это достал? — спрашивает Нина, не отрывая взгляд от зеркала.

— Где взял, там уже нет, — отвечает Бен, позабыв про предыдущий свой вопрос. — У них здесь всё под запись, да ещё и вещами положено распоряжаться только миротворцам!

— Как и у нас, — напоминает Нина.

— Да, но у нас я подходил, и все такие: «О, Бен, братан, здорова! Чего тебе? Новые шмотки? Пожалуйста! Может, хочешь заценить крутой пояс, который придумали хранители? Да что там заценить, бери два!».

— А сейчас тебе не дали? — предполагаю я.

— А сейчас тебе не дали, — передразнивает он писклявым голосом. — Мне не то, чтобы не дали, меня развернули, как школьника перед баром, и сказали, что на получение одежды и прочей ерунды нужна расписка куратора или инструктора!

— Так чего не вернулся? Я бы начирикала что-нибудь, — говорит Нина, разворачиваясь. — Вроде того, что нужна одежда для задания, или кто-то из новичков обмочился, когда увидел оружие… Кстати, по воспоминаниям Никиты говорю — такое было.

Бен проходит и кидает вещи на пустующую кровать напротив той, на которой сижу я. Жилых комнат в штабе очень мало, и все они принадлежат тем, кто, независимо от звания, ранга, возраста, пола и любого другого критерия, по каким-либо причинам не имеет своего дома или не может временно там проживать.

Странно, что двадцатитрёхлетний Алексей, молодой, красивый, умный и явно очень добрый и любящий, относится к этому числу людей.

А что до Бена, так он, явно удивлённый логичностью Нининого предложения и собственной тупостью, лишь разводит руками и предпочитает ничего на это не отвечать.

— В общем, я это стащил. Правда, в коридоре столкнулся с поварихой и чуть сам себя не выдал. — Бен замолкает, чтобы стукнуть себя по лбу. — Размазня этот Алексей! — Он скользит рукой к шее, затем к груди. — Меня чуть не стошнило, пока я лихорадочно пытался придумать себе оправдание.

— Это называется совестью, — говорю я.

— Как бы не называлось, это жалко и отвратительно.

Бен шумно сглатывает, трёт глаза. Выглядит так по-детски расстроенным.

Я концентрируюсь на Алексее. Он старше Бена, и хотя их разница в возрасте не такая уж и большая, даже взгляд его зелёных глаз пронизан более глубокой моралью. Этот человек не столько считает года, сколько на самом деле мудр по жизни.

— Так, малышня, отставить разговоры, давайте собираться, — выдыхает Нина. Она глядит на пиджак, брошенный на железную спинку кровати, и недовольно морщится. Когда Нина поднимает взгляд на меня, я делаю попытку подбадривающе ей улыбнуться. И тогда она говорит: — В гостях, конечно, хорошо, но дома всё-таки лучше.

* * *

— Никого нет, — сообщает Нина, возвращаясь.

На поясе Никиты, спрятанном за длинным брезентовым пальто, висит пара трезубцев, и я замечаю, что Нина часто касается перемотанных красной кожей рукоятей кончиками пальцев. Не знаю, зачем; может проверяет, на месте ли оружие, а может прикидывает, как таким пользоваться.

То есть, Никита-то, конечно, в этом профи, но вот Нине, чтобы сориентироваться по его воспоминаниям, нужно время.

— Наверху, — добавляет Бен. — Аптека Марии слишком маленькая, чтобы вместить в себя ещё и лабораторию Христофа. Наверняка, там есть какой-нибудь подвал, или что-то вроде этого…

— Не знаю, как тебя, Слав, но меня умный Бен пугает, — произноси Нина, едва сдерживая смешок.

Бен кривит губы, и его лицо принимает «Больше ничего не скажу» выражение.

Аптека располагается в отдельном небольшом здании между съездом в сторону частной конюшни и молочной лавкой, от которой несёт одновременно кислыми сливками и коровьими экскрементами. Я морщусь и изредка прикладываю ладонь к лицу, вдыхая воздух сквозь пальцы в кожаных перчатках — защитники пользуются такими, чтобы не порезаться собственными ножами, но только на заданиях. Поэтому на пальцах Аполлинарии ранки, наложенные друг на друга, уже давно превратились в опоясывающие кольца серебряных шрамов.

— Кто-то должен остаться на шухере, — говорит Нина. — И это буду я.

— С чего это? — хмурится Бен.

— С того, что я вас старше, и, в случае чего, меня никто допрашивать не будет, на кой чёрт я тут околачиваюсь.

Сказав это, Нина хлопает Бена по плечу. У Никиты достаточно сил, чтобы Алексей пошатнулся и чуть не свалился с отсыревшего крыльца, цепляясь штаниной за неровный край деревяшки. Я успеваю подхватить Бена за подол пиджака и помочь ему выровняться.

— Тогда мне нужно оружие, — произносит Бен уверенно, словно только что чудом не избежал возможности разбить затылок.

Он тянет руку к поясу Никиты, но Нина успевает ударить его по ладони.

— Оружие? Я тебе сейчас даже столовую ложку не дала бы, побоявшись, что ты себя поранишь!

— Может, я и в теле хлюпика-хранителя, но я всё ещё Бен, и всё ещё могу надрать задницу даже тебе, несмотря на то, что ты здоровенный… злющий… инструктор…

С каждым сказанным словом голова Бена вжимается в плечи всё сильнее, потому как Нина подходит к нему всё ближе, нависая высокой и мощной тенью, отбрасываемой телом Никиты.

— Я поделюсь с ним своим, — встреваю я фигурально и буквально, когда протискиваюсь между Беном и Ниной. — У меня с собой есть лишний кинжал.

— Спасибо, — говорит Бен. — Хоть у кого-то после путешествия во времени осталось сердце.

Прежде чем мы проникаем в аптеку, Нина советует нам кричать, если понадобится помощь.

Дверь с пустующими металлическими петлями на месте замка открывает нам помещение запылённое и заплесневелое. Полки, банки, книги, вазы: всё покрыто толстым серым слоем пуха, и единственное, что выдаёт частого гостя — протёртая по деревянному полу добела дорожка от входа и до двери в противоположном углу.

Кто-то, видимо, не очень любит поднимать ноги во время ходьбы.

Бен рядом со мной вздрагивает всем телом.

— Сюда бы горничную, — шепчет он, пряча нос и губы в сгибе локтя.

Но это не помогает, и Бен чихает несколько раз подряд.

— Заткнись и смотри по сторонам, — шикаю я. — Здесь могут быть ловушки для незваных гостей вроде нас.

Бен опускает руки и глядит на меня с укором.

— Во-первых, если ты не забыла, мы пришли не для того, чтобы устроить Христофу вечеринку с сюрпризом, а чтобы его поймать и остановить. Так что какая нам разница, заметит ли он нас или нет? А во-вторых, ловушки? Мы в девятнадцатом веке. — Бен хлопает себя по карманам. — У нас даже наладонников или нарукавников нет. Я голым себя чувствую!

— Я видела тебя голым, можешь расслабиться, стыдиться там нечего, — бросаю я невзначай.

Прохожу дальше, осматриваю содержимое маленьких баночек, помеченных чёрными точками: от одной до пяти, в разных комбинациях и фигурах. И только когда огибаю прилавок и оказываюсь перед дверью, прокручиваю в голове собственные слова и заливаюсь краской.

— Я не это имела в виду, — произношу, не оборачиваясь. — Просто тогда… когда я Марка искала… Ну, ты помнишь.

Дверь не имеет ручки. Вместо этого в стене нет куска, и дверь можно легко подцепить и потянуть на себя, просунув руку в это отверстие.

— Не знаю, что ты там имела в виду, но у меня есть чувства, в конце концов. — Спиной ощущаю, что Бен подошёл совсем близко ко мне. — Я не только чертовски красив, сексуален и харизматичен, но ещё я личность, а потому хочу, чтобы меня не воспринимали лишь как кусок мяса!

Игнорируя Беновы возмущения, хватаюсь за дверь, тяну на себя. Едва успеваю придержать её с другой стороны, чтобы она не ударилась об стену. Впереди — скрытый полумраком и совсем крохотный коридор, который уже через два метра уходит вправо.

— Пойдёшь первым? — предлагаю я Бену.

В ответ мне доносится шелест одежды.

— Вот, держи, — вставая рядом, Бен протягивает мне фонарик.

Точнее, толстый металлический прямоугольник с голубой жидкостью, перетекающей за стеклом. Если бы этот предмет не излучал мягкий свет, я бы и не подумала, что это фонарь.

Проходим вперёд. За поворотом — обыкновенная спальная комната, большая и просторная, но очень тёмная: оба окна чем-то закрыты. Благодаря свету фонарика, я различаю кровать на железном каркасе, письменный стол и вазу с благоухающими живыми цветами.

— Здесь явно кто-то живёт, — подытоживает Бен все вертящиеся на моём собственном языке мысли.

— Странно только, что окна закрыты.

— Может, Христоф вампир?

Гляжу на Бена устало. Он, не обращая на меня внимания, продолжает осматривать комнату.

— Не похоже это на лабораторию, — говорит он, указывая сначала на украшенное рюшами покрывало, потом на висящий на стене портрет в тяжёлой форменной рамке. На нём я и задерживаю свой взгляд.

Маленькая девочка лет двух сидит на коленях у седовласого мужчины. За их спинами: мальчик, чьи кудрявые волосы беспорядочной копной торчат во все стороны, и женщина в круглых очках.

Подхожу ближе. Касаюсь пальцами лица мальчика и девочки. Они — как две капли воды.

— Христоф и Сью так похожи, — говорю я.

— Ну да, они же брат и сестра.

— Что ж, у меня есть брат, но мы с ним совершенно разные.

Я не хочу показаться грубой, но собственный голос разносится по помещению неким подобием рыка. Я не обижена и не расстроена, да и Бен в курсе, что Даня — приёмный. Вообще не знаю, зачем я это сказала… Само вырвалось.

— Полагаю, вся красота досталась Дане? — вместо того, чтобы спросить, с чего я такая резкая, произносит Бен.

Он пожимает плечами, и, словно пытаясь придать себе ещё больший вид расслабленности, упирается одной ладонью в стену, а вторую прячет в кармане.

Алексей — один из добрейших людей в штабе. Аполлинария знает это, потому что замечает то, на что не обращают внимания даже его друзья. Хорошо же эмоции Алексея промыли мозги Бену, раз он сам, вместо того, чтобы пуститься в очередную словесную перепалку, вдруг уводит мою собственную раздражительность в сторону шутки.

Или он лучше меня понимает, что у неё есть основа: причина, тянущаяся из мира, который мы оставили горящим в огне?

— Ты видел, как умерла Лия? — спрашиваю я в лоб.

Прямо как есть. Контролировать мысли, старательно избегая не дающей покоя темы, которая, так или иначе, во всём происходящем умудрялась находить ниточки, ведущие меня к ней, уже совсем не осталось сил.

— Что? — переспрашивает Бен.

Но он точно услышал, о чём я спросила. Помещение спальни крохотное, и наши голоса здесь — единственный источник звука. К тому же я вижу, как поменялось выражение лица Бена. Если бы через окна мог проникать свет с улицы, я бы наверняка заметила, что он побледнел.

— Ты был рядом, я помню. Ты должен был видеть, как она умерла, и кто её убил.

— Вокруг был хаос, — Бен выпрямляется по стойке. — Много людей, все кричали, и…

Я хватаю Бена за локоть, заставляя чуть податься вперёд, на меня.

— Я видела только дыру в её животе. И кровь… Она была на ней, на мне, её запах бил в нос…

— Слава…

— Бен, пожалуйста, — я сильнее сжимаю пальцы. Даже если Бену и больно, он никак этого не показывает. — Если бы Марк умер на твоих руках, ты бы не хотел сложить кусочки воедино и понять, как всё случилось?

Поджав губы, Бен кивает.

— Это была химера с длинными жёлтыми когтями. Она насквозь проткнула ими живот Лии, у неё не было шансов пережить такое ранение.

Выдыхаю и прикрываю глаза. Мне должно было стать лучше, ведь теперь я знаю, что, даже если бы осталась, Лия бы не выжила, но, похоже, независимо от ответа, я не была готова к правде.

— Ты в порядке?

Открываю глаза. Лицо Бена размыто. Когда я начала плакать?

— Передо мной дважды умирали любимые люди. Как думаешь, я всё ещё смогу когда-нибудь быть в порядке?

— Не сейчас, — отвечает он чуть погодя. Всё время молчания я рассматриваю его лицо: растерянное то ли от попытки подобрать нужные слова, то ли от необходимости этого разговора, оно явно не принадлежит Бену, с которым я знакома. — Но когда-нибудь обязательно.

Казалось бы, куда чувствовать себя ещё хуже, но я вспоминаю, что Бен потерял дедушку и лучшую подругу. Если кто и знает хоть что-то о том, как перестать жить прошлым, где любимые ещё живы, так это Бен.

— Сколько тебе понадобилось времени? — спрашиваю я.

— Счёт всё ещё идёт.

Я всхлипываю, качаю головой. Не знаю, что это значит, просто пытаюсь поставить точку в разговоре, пока всё не зашло так далеко, что остановить себя от ещё пущих откровений уже будет невозможно.

— Каждый раз, когда мы остаёмся вдвоём, случается это, — произносит Бен. Свободной рукой он разжимает мои пальцы на своём локте. — Откровения, философские изречения. С завидным постоянством ещё и мысли о суициде!

— Не очень круто, — с трудом, но говорю я. — Это выставляет нас слабыми.

— Это даёт нам преимущество перед теми, кто держит всё в себе. Такие люди могут сломаться в неподходящий момент. И чтобы этого избежать, иногда стоит делиться тем, что на душе…

— Говорит тот, кто разговорам предпочитает попытки выбить из груши весь наполнитель.

Бен улыбается, касаясь при этом уголка губ кончиком языка. Обычно он так не делает: его улыбка кроется где-то с одной стороны лица, правой или левой в зависимости от фактора мне неизвестного.

Возможно, от позы или настроения.

А это, должно быть, привычка Алексея.

— Для каждого разговора просто нужна целевая аудитория, — продолжает Бен.

— И наша…?

Я не могу произнести «ты и я», как ни стараюсь. Фраза эта, может, ничего и не значит, но разум трактует её как попытку привязать к себе ещё кого-то смертного, уязвимого, способного кануть безвозвратно, оставив очередную насечку: «Когда-то здесь был тот, кого я любила» на израненном сердце.

— И наша не самая паршивая, как мне кажется.

То, что я выдавливаю из себя, едва ли можно назвать улыбкой. И Бен, брови которого хмурятся, образуя морщины на переносице, становится этому подтверждением.

— Ладно, — говорит Бен и выдыхает так долго, что даже я рефлекторно начинаю ощущать нехватку кислорода в лёгких. — Я собираюсь кое-что сделать, но учти — ничего личного. И не принимай на свой счёт, это всё просто дурацкая доброта Алексея.

Бен подходит ближе, несмело расставляет руки в стороны и заключает меня в объятия. Целую секунду, кажущуюся мне бесконечностью, я просто пытаюсь переварить происходящее и понять, куда делись слёзы.

А затем запоздало обхватываю плечи Бена в ответ. Чтобы обнять меня, ему пришлось нагнуться — Алексей выше него, а Аполлинария моего роста.

Сейчас прозвище «коротышка» хотя бы обосновано.

Отстраняясь, Бен не делает ничего в стиле Бена из нашего времени: не морщит нос от отвращения, не говорит, что это был худший момент в его жизни и не предупреждает, что в следующий раз, когда мы будем находиться так близко к друг другу, я буду в его смертельном боевом захвате и, вероятно, со сломанной шеей. Он просто скользит взглядом по моему лицу, ощупывая его, а затем возвращается к поискам зацепок в комнате.

Я смотрю на Бена, но вижу Алексея; смотрю на Алексея, но пытаюсь подольше задержаться на Бене. Оба вызывают во мне странные чувства. Мой разум и сердце Аполлинарии, до этого совершающие хоть и жалкие, но всё-таки попытки противостояния, сейчас наконец смогли прийти к чему-то общему.

Ей нравится Алексей. А я… кажется, начинаю доверять парню, в день нашего знакомства толкнувшему меня прямиком в неизвестность.

— Эй, глянь-ка, — Бен, подсвечивая фонарём что-то у себя под ногами, машет мне свободной рукой.

Подхожу ближе. Увиденное заставляет присесть на корточки. Неаккуратно (поэтому-то Бен и заметил) прикрытая ковром, из щели между двумя половицами торчит верёвочная петля.

— Тайная комната? — спрашиваю я, поднимая на Бена глаза.

— Ага, — прыскает Бен. В голубом свете магического фонаря граница между ним и Алексеем стирается окончательно. Бен пропадает, и это помогает мне собраться. — Давай, Гермиона, дёргай за верёвочку, дверь и откроется.

Одной рукой хватаюсь за петлю, второй снимаю револьвер с пояса и крепко сжимаю его шершавую рукоять. На выдохе дёргаю на себя, и вместе с петлёй приподнимается часть пола — квадрат, способный пропустить через себя некрупного человека. Пока непонятно, куда он ведёт, но хотя бы там есть свет.

Небольшое на глаз расстояние предполагает прыжок вниз. Если Христоф там, то он уже давно понял, что не один, и приготовился к нашему приходу. Я тяжело выдыхаю. Удобнее перехватив револьвер и быстро сунув Бену свой фонарь, я упираюсь свободной рукой в край дыры, свешиваю ноги вниз и спрыгиваю. Приземляюсь на обе ступни, поднимаю револьвер в воздух и быстро верчусь на месте.

Никого.

Или, по крайней мере, никого из тех, кого я ожидала здесь увидеть.

— Что там? — спрашивает Бен.

Я взмахиваю рукой, призывая его заткнуться. Быстро осматриваюсь на предмет опасности. Подвал представляет собой вырытое помещение, размеры которого настолько внушительны, что мне даже представить сложно, сколько на это нужно было затратить времени и сил. Пламя расставленных на длинном, собранном, видимо, уже на месте, деревянном столе, свечей отражается в лабораторном оборудовании: колбах, пробирках и чашах, соединённых длинными и короткими стеклянными трубами разной формы. Вещества в них разного цвета и агрегатного состояния.

С запозданием, но я ощущаю, что дышу по большей части чем-то химическим, напоминающем ацетон или бензин. Рисовая каша, съеденная на обед, так и норовит выбраться наружу.

Дальше, в той части подвала, которая погружена в полумрак, в два ряда расположены клетки. Сложно сказать, сколько их, но я замечаю десяток, если не больше, силуэтов тел, стоящих на ногах.

Чтобы подойти ближе, приходится собрать в кулак всю силу воли и всё бесстрашие.

— Эй, Слав? Слава-а-а? Что там?

Бена слышно отчётливее. Наверное, он высунул голову. Но я не оборачиваюсь. Нельзя сводить взгляд с существ за решёткой, а иначе у меня больше не хватит сил, чтобы это повторить.

— С вами всё в порядке? — спрашиваю я.

Сначала не обращаясь ни к кому конкретно, потом повторяю вопрос, останавливаясь у ближайшей клетки.

Запах химикатов мешается с запахом гнили и сырого мяса.

Силуэт за решёткой никак не реагирует. Подходя ближе, я вижу, как вздымается его грудь на вдохе и опускается на выходе: размеренно, аккуратно, практически под линейку. Существо спокойно; моё сердце в противовес этому вот-вот выпрыгнет из груди.

— Вы ранены?

Свой фонарь я отдала Бену, поэтому приходится попятиться назад, не разворачиваясь, по теплу найти свечу, взять её и вернуться. У химеры в клетке одна человеческая рука, вторая — волчья лапа, не пришитая к туловищу, а, скорее, приклееная чем-то чёрным, напоминающим мазут. Лицо человеческое, но всё в кровоподтёках и ранах, отчего я не могу понять, какого химера пола. Светлые волосы превратились в колтун с проплешинами. Одного глаза у химеры нет, другой — ввалился и состоит из сплошного серебристого белка.

Реагируя на свет, химера издаёт короткий рык, демонстрируя ряд кривых зубов, в котором больше пробелов, чем костей.

— Уходите, — произносит он. — Если он поймает вас, то убьёт.

Не похожа эта реакция на подчинение. Видимо, Христоф ещё не пробовал переливание крови. Поэтому химера и выглядит так ужасно.

— Мы здесь, чтобы помочь вам, — говорю я.

Несмотря на отсутствие зрачка, я по движению головы понимаю, что химера косит единственный глаз на пистолет у меня в руке. Поспешно сую его за пояс.

— Я не причиню тебе зла.

Приходится поставить свечу на землю, чтобы освободить обе руки для осмотра замка. Нужно что-то острое, чтобы попытаться его открыть. Но я не уверена, что даже с необходимым оборудованием смогу это проделать, а потому лишь беспомощно дёргаю его из стороны в сторону, надеясь на достаточную дряхлость железа.

— Не открывайте, — химера машет головой.

Я слышу характерный скрип костей и запах крови. Улыбаюсь химере в попытке его (или её?) подбодрить. Но выражение лица химеры не меняется — словно заморожено в вечном ожидании своей участи.

— Всё будет хорошо. Как тебя зовут?

— Брондберт.

— Хорошо, Бронберт, сейчас мы что-нибудь придумаем.

За спиной раздаётся глухой удар. Я оборачиваюсь с готовностью снова схватиться за пистолет, но это всего лишь Бен, неуклюже свалившийся вниз. Он поднимается на ноги, пошатываясь, отряхивает штаны. Голубые огни фонарей в его руках при этом танцуют по стенам и клеткам, и мне удаётся разглядеть соседей Бронберта. Они выглядят не многим лучше, но, в отличие от моего нового знакомого, не обращают на нас внимания даже сейчас. Их взгляды, замутнённые и усталые, направлены куда-то перед собой. Я замечаю на шеях некоторых подобие ошейников: петли полых труб, петляющих по задним стенкам камер и стремящихся к потолку, по которым перегоняется чёрно-красная жидкость от закрытого чана на столе и обратно к химерам.

— Нашла что-ни… Твою ж мать!

Бен равняется со мной. Критичным взглядом осматривает узников, замечает трубы и особо заинтересовывается тем самым чаном. Подходит к нему, осторожно вытаскивает одну из трубок, скрывающихся в отверстии крышки. Ему на пальцы, пачкая рукав, попадает вязкая жидкость.

— Что это? — спрашиваю я.

— Хотелось бы мне сказать, что томатный сок или креп-суп, но… — Бен морщит лоб. Принюхивается к алой жидкости у себя на пальцах. — Да, и даже не гуашь.

— Просто скажи это!

— Кровь! — восклицает Бен громче, чем нужно. — Чёртова кровь варится в этой чёртовой кастрюле в чёртовом подвале чёртовой аптеки, принадлежащей чёртовому маньяку, который оторвёт нам наши чёртовы головы раньше, чем мы попытаемся его остановить!

— Твой оптимизм заразителен, — говорю я, возвращаясь к замку.

Беру пистолет и принимаюсь наносить удары рукоятью по железу. Бить приходится долго, и раньше, чем даёт трещину злополучный замок, начинает болеть запястье.

Последний удар, и звон металла сообщает мне о первой победе.

— Ну вот, — говорю я, открывая решётку. — Бронберт, ты можешь выходить.

Химера косится на открывшееся пространство как на что-то потенциально опасное для жизни. И вместо того, чтобы сделать, как говорю я, она пятится назад, цепляясь рукой и лапой за железные прутья за спиной.

— Не стоило открывать, — Бронберт качает головой. — Не стоило.

Сейчас, когда он виден мне чуть лучше благодаря фонарям, которые принёс Бен, я понимаю, что передо мной парень… Или тот, кто когда-то был им.

— Почему?

— Я голоден. Очень голоден.

— Слава, — зовёт Бен. — Забыла, чем Христоф и Влас кормили своих химер?

Плотью.

Бронберт трясётся всем телом. Я разрываюсь между желанием спасти его и наконец выстрелить, избавив его от мучений.

— Ты знаешь, куда ушёл Христоф? — спрашиваю я.

Бронберт жмёт плечами (или мне так кажется; уже сложно отличить его перманентную трясучку от обычного незнания).

— Ты сюда поговорить пришла или разобраться? — спрашивает Бен.

— Мы можем сделать и то, и то, — отвечаю я. — Бронберт, ты пойдёшь с нами.

Я протягиваю ему руку. Меня ждут мгновения перед тем, как события пойдут по одному из двух путей: либо Бронберт вцепится в моё предплечье, и тогда всё будет кончено, либо он сумеет совладать с тем, кем стал, отыскав где-то внутри себя остатки того, чем он когда-то был.

— Откуда ты родом, Бронберт? — продолжаю я, пока тот не принял решение. — Кто ты?

— Индра, — произносит Бронберт. — Был индрой. Кто я сейчас, и сам не знаю.

Индра… Ничего такого я не помню. Вопросительно гляжу на Бена.

— Вы же закрыли свой мир от нашего, — говорит Бен удивлённо. — Как ты здесь оказался?

— Закрыли от вашего, но проходы в другие миры остались, в том числе и в Волшебные земли, которые с вами связаны. Я…

Бронберт обрывает сам себя, плотно поджимая губы и закрывая глаз. Его дыхание сбивается, становится рваным и частым. Бен хватает меня за кофту на спине и тянет назад.

— Если он сейчас нас сожрёт, я достану тебя на том свете, — говорит он.

— Я не верю в рай, ад и прочую чепуху, чтоб ты знал, — парирую я.

Вспоминаю об оружии я внезапно, когда рука уже сама тянется к нему на поясе.

И как по команде, Бронберт тут же успокаивается.

— Я в порядке, — шипит он, опуская голову.

Капли пота стекают по его подбородку и падают на пол.

— Мы вытащим тебя отсюда, если ты обещаешь держать себя в руках, — говорю я.

— Ты серьёзно? — Бен, кажется, не верит своим ушам.

— Да. Он может быть нам полезен.

Снова приближаюсь к клетке, в этот раз протягивая вперёд обе руки, как бы приглашая Бронберта к себе в объятья. Он делает первый шаг и тут же валится с ног. Я успеваю подхватить его за подмышки и удивиться, какой он тяжёлый по сравнению с тем, как выглядит.

Бен, нехотя, — (что прекрасно выражено на его лице и до ужаса портит непривыкшее к отрицательным эмоциям лицо Алексея), — помогает мне, подставляя для Бронберта и своё плечо.

— Ну, и как ты хочешь вернуть нас наверх, да ещё и с таким грузом? — спрашивает он, поднимая голову к дыре в земляном потолке.

— Нужно осмотреться. Тут наверняка есть лестница. Не умеет же Христоф летать.

— Ой, — Бен трясёт головой. — После всего, что произошло, я бы этому уже не удивился.

* * *

Сижу в коридоре на полу, прижавшись спиной к стене. Вася велел всем выйти из комнаты, стоило только уложить Бронберта на кровать. Он даже вопросов не задал, что уж говорить о позволении нам самим всё объяснить.

И от этого мне неспокойно.

— Прекрати дёргаться, — говорит Бен, толкая меня плечом.

Он, тоже игнорируя мягкие пуфики в коридоре, уселся на пол, и сейчас не сводит взгляд с моей дёргающейся коленки.

— Мы принесли химеру в дом, в котором я живу, — произношу я. — Ладно Вася, но что я скажу дяде и тёте?

— Так это не твоя семья? — интересуется Бен.

— Аполлинария живёт с родителями своего двоюродного брата, потому что её родной отец умер, когда она была ещё ребёнком, а мать… с ней у них скверные отношения.

— Добро пожаловать в клуб, — усмехаясь, говорит Бен.

— Но Вася смотрит на тебя так, словно никого роднее у него нет, — подмечает Нина. Она стоит напротив нас, скрестив руки на груди.

Я медленно киваю. Аполлинария и Вася близки. Эту связь я чувствую, и она очень похожа на ту, что соединяет меня и Даню в нашем настоящем. Родные люди не по крови, но по духу: брат, который готов принять неверное решение ради сестры, и сестра, которая готова броситься под нож ради брата.

— Он такой спокойный, — говорит Бен. — То есть, абсолютно. У него ни один мускул не дёрнулся на лице, когда мы перешагнули через портал и оказались в его комнате с индрой на руках.

— Индрой? — переспрашивает Нина, отлипая от стены. — Я думала, они перекрыли портал между нашими мирами.

— Так и есть. Они путешествуют перекрёстно.

— Кто-нибудь из вас может пояснить мне, кто они такие? — спрашиваю я.

— Индры родом из мира, который человек прозвал Подземным, так как местные земли погружены в вечный полумрак, — раздаётся третий голос.

Никто из нас не слышал, как открылась дверь, а потому ни я одна вздрагиваю от неожиданности. Вася прикрывает за собой дверь ногой; его руки заняты тем, что пытаются стереть с себя чужую кровь с помощью куска ткани.

— Белый глаз у него настоящий? — я встаю с пола. Непроизвольно, несколько раз вторю движению Васи, потирая руки. — Без зрачка?

— Да, — кивает Вася. — Особенность физиологии, точно как жёлтые волосы и дополнительный слой кожи, состоящий из окаменелости, покрывающей плечи, шею, спину, колени и голеностоп.

Так вот почему Бронберт оказался таким тяжёлым, несмотря на истощение!

— А теперь, пока наш гость отдыхает, вы, юная леди, должны мне кое-что объяснить, — добавляет Вася. — И, при всём уважении к вам, инструктор, наедине.

Бен и Нина переглядываются.

— Вы можете переждать в столовой, — Вася указывает рукой в произвольном направлении. — Попросите Лукерью, она накроет на стол.

Несмотря на спокойный тон, что-то в голосе Васи даёт понять и Бену, и Нине, что лучше с ним не спорить. Поэтому они кивают, бросают на меня по последнему быстрому взгляду и идут прямо по коридору, пока Бен, воскликнув: «Во!» не декларирует всему дому, что они нашли нужную комнату.

Вася складывает крохотное полотенце и прячет его в кармане брюк.

— Не забывай, — мягко произносит он, поднимая глаза на меня. — Я сразу пойму, если ты лукавишь.

Я киваю. Лихорадочно перебираю в голове подходящие ответы, пока делаю вид, словно что-то ковыряю носком ботинка в полу. Секунда, две, три. Сколько Вася готов ждать, чтобы всё ещё принять мои слова за чистую монету?

— На тебе боевое снаряжение, — говорит он. — Вы были на задании?

— И да, и нет.

— В ваше задание входила поимка индра?

— Не совсем.

— Похоже, вы спасли ему жизнь. Индра потерял много крови и не ел несколько дней. И это я ещё не говорю об операциях…

— Его зовут Бронберт, — перебиваю я.

— Хорошо, — соглашается Вася. — Но этот факт никак не перечёркивает всё остальное.

Кусаю щёку до тех пор, пока на языке не чувствуются ошмётки кожи. Сказать Васе, что это дело рук Христофа? Или признаться за взлом с проникновением? А может и вовсе выложить все карты на стол, в красках описав путешествие во времени и то, каким всё вокруг станет через добрые сто лет?

— Я… — начинаю я, но Вася встревает раньше, чем что-то членораздельное слетает с моего языка:

— Всё из-за того, что случилось с тем оборотнем?

Забавно, как быстро при малейшем упоминании то, что было запрятано, всплывает в памяти.

Это было моё задание, и я не справилась. Смерть погибшего оборотня теперь всегда будет на моей совести.

— Да, — вру я. — Из-за него.

— Сестра, — на выдохе произносит Вася. Его лицо принимает заботливо-утешающее выражение. — Не стоит винить себя в том, что ты была не в состоянии исправить. — Он подходит ближе и кладёт ладонь мне на плечо. — И уж тем более не стоит теперь цепляться за любую возможность ради успокоения.

— Не буду, — соглашаюсь я. — Не буду… Но Бронберт — это другое.

— Как скажешь, — Вася поднимает руку выше и гладит меня по волосам. — Я так понимаю, отцу и матери лучше об этом не знать, верно?

— Они расскажут Авелю, а ему я не доверяю.

— А мне? Мне ты доверяешь?

Теперь у меня точно нет другого выбора, как дать Васе хоть какую-то часть правды. Он — миротворец, а ещё он близкий Аполлинарии человек. За его помощь мне не придётся бороться: в случае чего, он всегда предложит её сам.

Поэтому я выкладываю Васе всё, как есть, умалчивая лишь о пространственно-временном путешествии. И выражение, которое приобретает Васино лицо, становится точкой для моего монолога.

— Почему ты решила отказаться от помощи Совета? — спрашивает он осипшим голосом.

— Они лишь усугубят ситуацию, — отвечаю я. Беру Васю за руку и некрепко сжимаю. — Я доверяю тебе. А ты мне?

— Как и всегда, — без промедления заверяет меня Вася. — Но ты знаешь правила: если нас поймают, то мы будем изгнаны. Даже мой отец не сможет нас спасти.

Отец Васи, Григорий — первый страж наряду с Авелем и Катриной. Сейчас состоит в Совете: высшем правительстве нашей общины.

Но больше этого меня беспокоит изгнание, которое упомянул Вася. Я знаю, что это. Точнее, Аполлинария знает.

И ничего хорошего это не сулит.

Мы должны быть осторожны. Не допускать оплошностей. Теперь, когда на нас возложена такая ответственность, любая ошибка может привести к трагедии, последствия которой будут исчисляться человеческими жизнями. А потому с этого момента мы утверждаем Список Трёх — законы, нарушив которые страж будет лишён всех привилегий и изгнан из общины посмертно.

После разговора с Васей нахожу Нину и Бена в столовой, за столом, ломящимся от угощений, к которым они даже не притронулись. Сидя друг напротив друга, они, склонившись вперёд, бурно перешёптываются, косо поглядывая на служанку. Когда я вхожу в комнату и коротко ей киваю, она тут же уходит.

— Ну что там? — спрашивает Бен.

— Почём знаю? Меня Вася к Бронберту не пустил.

— И что теперь? — не унимается Бен.

Я пожимаю плечами. Бена такой мой ответ не устраивает, поэтому он оборачивается на Нину.

— Мне одной кажется, что то, что мы не нашли на месте Христофа — это знак? — произносит она, пустым взглядом уставившись в стену.

— Знак? — переспрашиваю я.

— Ну да. Вдруг могло случиться что-то плохое? Мы же знаем, что Христоф в этом времени очень силён. Что, если мы бы заявились к нему, а он такой — на! — и не оставляет от нас и мокрого пятнышка?

— Не уверен, что он и правда может это сделать, — с сомнением произносит Бен.

— Соглашусь, — киваю я. — Но вот в зельях он крут, так что мог бы отравить нас, например.

— Ага, как ты себе это представляешь? — Бен встаёт из-за стола, подхватывая ближайшую к нему тарелку. — О, незваные гости, здравствуйте! Не желаете отведать этого чудесного яблочного пирога? Что? Почему он синий? Понятия не имею!

Нина качает головой, я, не удержавшись, смеюсь. Наверное, это уже нервное.

— Я к тому, — продолжает Нина. — Может, история хочет, чтобы мы её изменили?

Я кошусь на дверь, за которой исчезла служанка. В щель под ней проникает свет, вроде, никакой тени нет. Может ли она подслушивать?

— Ещё раз, пожалуйста, и для тех, кто в танке, — просит Бен.

Привлекаю внимание обоих щелчком пальцев. После зрительного контакта прикладываю указательный палец к губам, прося их быть чуть тише.

— Как в кино. — Нина понижает голос. — Мы попали в прошлое, чтобы изменить его, и таким образом создать наше настоящее.

— То есть, хочешь сказать, что наше настоящее такое и получилось, потому что когда-то мы были в прошлом и уже изменили его?

Нина жмёт плечами.

— Рекурсия? — спрашиваю я. — Процесс внутри процесса?

— Откуда ты… — начинает Бен, но я перебиваю его, сообщая:

— Моя социальная жизнь раньше напоминала сточную канаву, и большинство времени я проводила в интернете.

— Не знаю, почему, но сейчас меня страшно бесит, что до этого додумался не я, — говорит Бен, пряча лицо в ладонях. — И это, в свою очередь, бесит меня ещё сильнее.

— Тоже рекурсия, — повторяю я, усмехаясь.

— Неважно, как это называется, — встревает Нина. Она произносит это громче, чем надо. Стул жалобно скрипит, когда Нина, отодвигая его, резко встаёт. — То, что мы спасли Бронберта, могло быть одновременно и верным решением и нашей главной ошибкой. Это палка о двух концах. Мы в ловушке, ребят.

Продолжая слушать Нину, я отхожу к окну. Смеркается. Женщина, живущая по соседству, загоняет домой трёх своих детей, держа при этом свёрток с четвёртым на руках. Чья-то собака тащит в зубах вырытый корнеплод. Только она исчезает из поля моего зрения, как появляется парень, выкрикивающий кличку своего нашкодившего питомца.

Сейчас я могу просто помахать ему в знак приветствия, и это изменит ход истории. Или не изменит… Оба варианта могут сбыться.

Нина права — мы в ловушке, в которую сами же себя и загнали.

Глава 3

Мой следующий день в штабе начинается с хаоса. Только я перешагиваю порог тренировочного зала, как меня перехватывает Нина и тащит в сторону секции с оружием.

— Что? В чём дело?

Как не пытаюсь остановить нас или хотя бы вырваться из цепкой хватки, ничего не выходит.

— У меня две новости, — произносит Нина, выпуская мою руку лишь по собственному желанию.

Тогда мы уже стоим в оружейной. Нина кидается от одной полки к другой с поясом защитника в руках, цепляя к нему оружие и прочие приспособления. Когда всё готово, она критическим взглядом осматривает получившееся и одевает пояс на меня, затягивая так, что тот больно впивается в бока.

Ничто не пугает меня сильнее, чем спешка без объяснения причины.

— Первая: кажется, Христоф дал о себе знать. Вторая: тебе придётся идти на задание.

— Что? Когда?

— Сейчас.

— Но я не готова! — смеюсь, расценивая слова Нины как шутку. Но её лицо эмоции не трогают. Тогда и я серьезнею. — Посмотри на меня, я в платье! Юбка будет меш…

Меня перебивает звук рвущейся ткани. Вот и нет юбки; точнее, теперь её подол едва покрывает колени рваным краем.

— Почему идти нужно именно мне?

Нина пожимает плечами.

— Собрана пятёрка лучших защитников, ты в их числе. Приказ Авеля.

— А что за задание?

Нина быстро облизывает губы. Удерживает паузу, отходит в сторону, проверяя, не ошивается ли кто-нибудь возле нас. И только потом сообщает:

— А вот это вторая новость. Атаковали церквушку на окраине, и по описанию свидетелей нападавшие — наши старые знакомые химеры.

— Церковь? — мои брови ползут вверх. — Мне нравится отношение Христофа к религии.

— Я бы посмеялась вместе с тобой, но сегодня воскресенье, и прихожан там больше обычного. Они погибнут, если мы не поможем.

Нина права. Я киваю, и тогда она снова хватает меня за локоть, в этот раз вытягивая из оружейной и утаскивая к противоположной входу стене. Я вижу дверь, которой раньше здесь не было: деревянную, с вставками из драгоценного на вид камня. Портал.

— Куда он ведёт?

— А ты как думаешь?

Нина обходит меня, в последний раз поправляет оружие на моём поясе. Он такой тяжёлый, что непроизвольно меняется походка, а колени даже в статическом состоянии немного согнуты. Нина сама вооружила меня, а потому знает, что патронов для револьвера достаточно. И всё равно она их пересчитывает, шевеля губами, но ничего не произнося вслух.

Лишь окончательно убедившись, что всё в норме, она на выдохе говорит:

— Я бы пошла с тобой, но Авель хочет собрать совещание в связи со сложившейся ситуацией. Если я не приду, они могут что-то заподозрить. К тому же, инструкторам и кураторам…

— Нельзя участвовать в миссиях, категория опасности которых не превышает угрозу жизни тридцати и более человек, — заканчиваю я.

Это Аполлинария прекрасно знает.

— Я постараюсь узнать как можно больше на этом совещании, — говорит Нина. Убедившись, что никто не смотрит, она быстро обнимает меня за плечи. — А ты береги себя. И возвращайся невредимой.

* * *

Звук захлопывающейся двери за моей спиной тонет в чужих криках. Я кладу ладонь на револьвер. Портал перенёс меня в церковь, но не в главный зал, а в закуток, что-то вроде бытовки или кладовой. Покидаю её быстро, иду на голоса, громкость которых повышается с каждым моим шагом. Вместе с этим внутри, где-то в животе, появляется странное ощущение, а под кожей активизируются сотни иголок, особенно в пальцах, касающихся гладкой поверхности револьвера.

Такое случается у Аполлинарии перед каждой миссией, перед моментом, когда придётся спустить курок, перед мгновением, где уже никто не попросит её обойтись предупреждением.

А в процессе — лишь желание спасти и спастись.

Едва попадаю в главный зал, как мне приходится упасть на пол, ограждая себя от летящей стрелы. Я откатываюсь в сторону, прячусь за скамейкой.

— Это Аполлинария! — кричу, не поднимая головы. — Не враг!

Фаина опускает лук, но продолжает держать стрелу на его дуге.

— Где ты была? — кричит она с надрывом. — Почему так долго?

Я предпочитаю оставить её вопросы без ответа, и вместо этого, пока поднимаюсь на ноги, бегло осматриваю помещение. Я была в церквях от силы пару раз, и то в далёком детстве, когда маме ещё удавалось привести меня туда без истерик и сопротивления. Образ большого и освещённого только благодаря витражным окнам и многочисленным свечам помещения с расставленными по периметру деревянными скамейками, иконами в человеческий рост и людьми, на коленях просящими помощи у «кого-то свыше», никуда не исчезает, только теперь к нему присоединяются лица, рассечённые животным ужасом. Перекошенные рты больше не шепчут. Молитвы больше не являются чем-то интимным, сокровенным; они не просят денег, хлеба, благословения: сейчас всё, что им нужно — это возможность выжить.

Я вижу кровь, она повсюду: стекает по стенам тонкими струйками, расползается на полу крупными пятнами, шипит, когда попадает на фитиль церковных свечей.

— Помогите!

Поворачиваю голову и вижу женщину, прижимающую к себе ребёнка. Они спрятались за мраморной колонной, и она перестанет быть хорошим убежищем, как только химеры пройдут чуть дальше.

— Сидите тихо, — шёпотом прошу я.

Женщина кивает. Ребёнок в её руках, мальчишка лет шести, дрожит как лист на ветру. В памяти всплывает девчонка, чьего отца мне не удалось спасти. Его звали Ричи, и он был фениксом широчайшей души, а я позволила его дочери остаться сиротой.

Темнота внутри превращает кровь в ледяную воду.

Иду дальше. Невинные продолжают кричать, их голоса множатся, переплетаясь в моей голове с воспоминанием о нападении в Огненных землях. В толпе загнанных в угол прихожан мелькают светлые волосы. Я почти выкрикиваю имя подруги, но вовремя вспоминаю, что её здесь нет.

Нигде нет. Она мертва.

Не пытаюсь собраться, потому что знаю — это невозможно. Вместо этого просто ныряю в бой, сбивая первую попавшуюся химеру с ног. Не различаю, кто это: парень или девушка, — и уж тем более, из чьих частей она или он состоит.

Стреляю отлитыми из специального металла пулями, начинёнными посеребренным порохом. Стреляю в голову. У них нет никаких шансов.

Я пользуюсь огнестрельным оружием лишь во второй раз, тогда как руки Аполлинарии делают всё с профессиональной ловкостью. И глазом не успеваю моргнуть, как пустеет барабан револьвера, а пальцы тянутся к новым пулям на поясе. Пока перезаряжаю, прячусь за деревянную кафедру. В нос ударяет резкий запах металла, и мне требуются лишние секунды, чтобы понять — я сижу в луже крови.

Чуть подаюсь вперёд. Привалившемуся к другой стороне кафедры бедняге уже никто не сможет помочь. Его стеклянные глаза распахнуты, грудь не вздымается. Рука, лежащая на животе, ещё при жизни пыталась удержать органы на положенном им месте.

Улавливаю движение с другой стороны. Резко разворачиваюсь, поднимая пистолет, которому до полностью заряженного барабана не хватает двух пуль. Человеческие руки поднимаются синхронно с моими. В глазах — мольба. На губах и подбородке — чужая кровь.

— Пожалуйста, помогите, — просит химера.

Девушка с зелёными глазами оборотня-кошки. На ней тонкая рваная сорочка, обнажающая чёрные раны на животе, груди и бёдрах.

— Помогите нам…

Она вертит головой, словно у неё затекла шея. Я почти верю ей, когда замечаю еле заметное изменение в лице. Линия рта расслабляется, демонстрируя острые зубы. Одновременно с рыком, который она издаёт, окружающее нас пространство взрывается звуком выстрела.

Я не чувствую отдачи. Химера падает навзничь, сносит своим телом железную стойку со свечами. Первыми вспыхивают волосы и сорочка. В нос ударяет неприятный запах.

Теперь я решаю внимательнее следить за своими целями. Может, это мне уже чудится, или глаза начинают видеть то, что хотел бы видеть мозг, но в каждом из лиц, которые каменеют маской ужаса после полученной в лоб смертельной пули, я вижу панику.

Не похожи они на тех, кто осознают, что делают.

Я возвращаюсь к женщине и ребёнку, чтобы проверить, в порядке ли они. Она не ранена, но её сын, я замечаю, больше не дрожит, только безвольно клонит голову назад, словно тряпичная кукла.

Но, кажется, ещё дышит.

Хочу помочь женщине, забрать у неё мальчишку, чтобы та сама смогла подняться. Протягиваю к ней руки, но что-то толкает меня вперёд, и я едва успеваю отклониться в сторону. Тяжёлое тело прижимает меня к полу. Я изворачиваюсь, скидываю его с себя. Это химера со стрелой в груди. Чёрные глаза смотрят сквозь меня, и от этого взгляда у меня бегут мурашки.

Она ещё живая. Её губы шевелятся, и я, вопреки здравому смыслу, наклоняюсь ближе, чтобы попытаться расслышать немое послание.

— … и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…

Закончить молитву химера не успевает. Испуская последний вздох, она закрывает глаза. Её рука, до этого осторожно обхватывающая стрелу тонкими пальцами, падает в мою сторону. Я замечаю кривые, рваные шрамы на её запястье.

— Хватить пролёживать бока! — кричит кто-то.

Поднимаю глаза. Фаина стоит в нескольких шагах от меня. Это она убила химеру, и сейчас всё ещё продолжает держать её на прицеле.

— Она умерла, — констатирую я. — Можешь опустить оружие.

— Мне нет дела до твоего одобрения, — произносит Фаина, поджимая губы.

Она подходит ближе, бьёт химеру носком под коленку. Та никак не реагирует. Тогда Фаина удовлетворённо кивает и опускает стрелу.

— Что они такое? — спрашивает она у меня.

Явно нехотя; она бы больше предпочла сейчас, наверное, пулю получить, чем признать, что ей нужна моя помощь.

— Химеры, — говорю я.

Фаина переводит задумчивый взгляд с моего лица на лежащую перед ней девушку.

— Они ведь не были рождены такими, верно? — Я киваю в подтверждение её слов. — Но зачем? Кому понадобилось…

Она продолжает говорить, но я отвлекаюсь на странный шелест, который человек непривычный едва ли расслышал бы.

Мне знаком этот звук. Порыв воздуха, перебирающий что-то мягкое и плотное одновременно.

Как взмахи крыльев.

Хватает пары секунд, чтобы подскочить на ноги и кинуться на Фаину. Вместе с ней мы падаем на иконы, больно бьёмся коленями и локтями друг об друга. Я переворачиваюсь на живот. Моя правая рука болтается плетью, я больше её не контролирую. Плечо горит огнём и теперь даже через рукав платья выглядит каким-то неестественно угловатым.

Пистолет потерян, и я, изловчившись, выхватываю единственный нож, который, наверное, Нина подвесила на пояс специально для меня, а не для Аполлинарии. Левая рука слушается намного хуже. Возможность промаха слишком велика, но это всё же лучше, чем бездействие.

Выкидываю руку вперёд, нож соскальзывает с пальцев.

Всё замирает. Есть только крутящееся в воздухе оружие и химера, порхающая рядом с нами на чёрных крыльях сирены.

Не слышу звука входящего в плоть лезвия, но одно перед этим моментом успеваю заметить: я бросила недостаточно точно, и у химеры была возможность увернуться, но она ею не воспользовалась. Более того, химера спустилась чуть ниже, позволяя ножу попасть точно в сердце.

Нет, мне не могло показаться.

Химера хотела умереть.

— Ты… спасла… меня, — тяжело дыша, говорит Фаина.

Я отрываю взгляд от рухнувшей, словно камень, химеры, и оборачиваюсь на Фаину. Её глаза широко распахнуты и выражают искреннее удивление.

— Кто-то же должен был, — киваю я, не меняясь в лице.

Не хочу, чтобы она думала, что это что-то меняет.

— Но это ничего не меняет, — тут же произносит Фаина, словно прочитав мои мысли.

Ещё мгновение, и жёсткость лица возвращается. На ноги Фаина поднимается уже с гордо поднятой головой.

Я на коленях подползаю к сирене. Возвращаю свой нож. Из открытой раны тёмная, почти чёрная, кровь бьёт толчками.

— Кажется, мы справились, — слышу голос Фаины. — Четверо из прихожан погибли ещё до нашего прибытия, остальные живы.

— Кто ещё был с нами? — спрашиваю я. — Нин… Инструктор сказал, что в бой вышла пятёрка лучших. С другим всё в порядке?

— Да, — Фаина головой указывает куда-то в сторону.

Я, продолжая стоять на коленях, прослеживаю путь её взгляда. Лысый парень со странным шрамом в виде звезды на правом виске преграждает прихожанам путь на выход. Когда на него со всех сторон начинают сыпаться вопросы, он вытаскивает из кармашка на поясе квадратную коробочку и поджигает её пламенем церковной свечи. Сначала она вспыхивает фиолетовым, потом взрывается. По церкви разносится бледно-синий дым, пахнущий травами и химикатами.

Запах магии.

Нейтрализатор, понимаю я. А иначе как объяснить то, что теперь все прихожане замерли на месте и уставились куда-то перед собой?

Вместе с лысым за нейтральзованными прихожанами следит парень с чёрным ёжиком из волос. Высокий, худой и нескладный, он на удивление ловко обращается с ножами, когда распихивает их по чехлам на поясе.

Последней отправленной на задание защитницей оказывается полная девушка с шипованной дубинкой. Её зовут Марья, и она дочь одного из кураторов, только я не могу вспомнить, какого…

Пряча за спину лук и так и не спущенную стрелу, Фаина оглядывается по сторонам. Лысый парень, чьё имя ускользает от меня в воспоминаниях Аполлинарии, открывает портал и исчезает в нём. Через некоторое время возвращается с подмогой в лице миротворцев с широкими носилками. Одни занимаются ранеными химерами и теми, кто без сознания или уже не может оказывать сопротивление, другие помогают прихожанам. Что-то объясняют им, на скорую руку обрабатывают их раны. Тем, кто в более плачевном состоянии, они накладывают повязки и дают какое-то лекарство с собой.

Знаю, мне следовало бы присоединиться к ним, но я никак не могу заставить себя подняться. Одежда, пропитанная чужой кровью, тяжестью камня тянет меня к полу. От воспоминаний пухнет голова. Перед глазами всё мешается в один сплошной клубок: заварушка с сиренами в баре, битва в Огненных землях и сегодняшнее задание.

Я схожу с ума. Прошлое, настоящее и будущее уже не имеют чётких границ. И возможно, не имеют значения.

Всё равно все умирают. Какая разница, где и когда.

— Апа!

Это не моё имя.

— Аполлинария!

Передо мной на корточки присаживается темноволосый парень. На его лице беспокойство. Он помогает мне подняться.

— Ты ранена?

Качаю головой. Боль в вывихнутом плече ни на секунду не оставляет меня. Резкая, режущая, она заставляет дышать часто и плотно сжать челюсть, чтобы не закричать. Родя ведёт меня к порталу. Чтобы отвлечься, считаю трупы: Фаина не врала насчёт четырёх гражданских, плюс к этому ещё немногим меньше десятка химер. Остальные живы, но без сознания или на пределе своих сил. Сопротивляться не будут — так считают стражи, поэтому при транспортировке даже не связывают им руки.

— Поговори со мной, — просит Родя, встряхивая меня.

От боли перед глазами пляшут белые пятна.

— Что ты хочешь услышать? — спрашиваю.

Родя слегка щурится. Его губы, вопреки явному желанию что-то сказать, смыкаются.

— Извини, — произношу тихо. Мне не хочется обижать его. — Я в порядке, просто… немного устала. И у меня вывихнута рука.

Родя улыбается поджатыми губами. Эта улыбка напоминает мне Даню, и мысли о брате немного притупляют боль.

— С этим мы справимся, — рост позволяет Роде бегло чмокнуть меня в макушку. — Бывали времена страшнее.

* * *

Я сижу на жёсткой кушетке. Пока на руку накладывают повязку, болтаю ногами в воздухе, пытаясь сохранять невозмутимое выражение. Сейчас плечо уже не болит, но пару минут назад, когда его вправляли на место, не знаю, как мне удалось остаться в сознании: боль была страшная, плечо горело, как если бы кому-то вздумалось пытать меня утюгом.

Куратор миротворцев стоит в стороне и внимательно следит за тем, как его подопечные справляются с работой над нашими ранами: у Фаины рассечена бровь, у лысого парня (кто-то из миротворцев называет его по имени — Леон) раны на ноге по форме зубов, видимо, желавших откусить немного плоти, у высокого сломаны два пальца и рана на плече, у Марьи что-то с головой, но если она в сознании, значит, ничего серьёзного.

В общем, мы в порядке. По крайней мере, нам повезло больше, чем тем прихожанам, которых сегодня передадут родственникам со словами глубочайших соболезнований.

Химер тоже разместили в больничном крыле; тех, кто выжил. Интересно, куда дели мёртвых?

— Что будет с ними? — спрашиваю я, кивая на соседнюю кровать.

Брошенная туда химера продолжает истекать кровью. Никто не подошёл к ней с момента нашего возвращения.

Её ранение — заслуга Леона. Полоса от лезвия топора пересекает её живот поперёк. Не знаю, каким чудом химера всё ещё дышит.

— Этим вопросом занимается Совет, — отвечает куратор миротворцев: седой мужчина, чьи длинные волосы убраны в низкий хвост. Глубокие морщины разрезают уголки его глаз и губ. Пока что он самый пожилой из всех, кого я видела в штабе. — До принятия решения они будут находиться здесь под строгим надзором.

Весомость его слов подкрепляют появившиеся защитники, вооружённые до зубов. Они распределяются по всей территории больничного крыла.

Где все они были, пока мы впятером пытались спасти людей в церкви?

Мне точно не дадут поговорить с кем-либо из химер, но именно так я смогу убедиться в верности своих выводов. История знает сотни случаев, когда необоснованные обвинения рушили невинные жизни, и чтобы ничего не добавлять в этот список, я решаю рискнуть.

Когда миротворец заканчивает с моей рукой и отходит в сторону, я быстро спрыгиваю со своей кушетки и кидаюсь к соседней. Химера впивается в меня глазами, когда понимает, что я направляюсь именно к ней.

— Помогите… — шепчет химера.

Кровь на её губах пузырится вместе со слюной.

— Конечно, — киваю я.

Кладу ладонь здоровой руки на её рану, прижимая сильнее в попытке остановить кровь. Кто-то за моей спиной зовёт Аполлинарию.

Глаза застилают слёзы боли, когда я аккуратно вытаскиваю руку из повязки, фиксирующей её в подвешенном состоянии, и хватаюсь за нож на поясе. Перепачканный чёрной кровью химеры-сирены, он напоминает оружие мести, оружие смерти, оружие, которое будет пущено в бой в любой момент, несмотря на обстоятельства.

— Если кто-то попытается меня остановить, я буду обороняться, — произношу сквозь зубы.

Не слышу, чтобы кто-то приближался. Не думаю, что мне удалось напугать защитников, скорее, они просто ожидают приказа.

Боль туманит зрение. Я смаргиваю непрошеные слёзы и спрашиваю:

— Как вы оказались в церкви? Вы пришли туда сами?

Приходится перейти на шёпот и наклониться так низко, что мои волосы касаются подушки.

— Он привёл нас туда… Через портал…

Внутри приятной волной растекается чувство собственной правоты.

— Ведь вам не надо было убивать прихожан, верно? Он не для этого туда вас привёл?

Чуть выпрямляюсь, чтобы взглянуть на химеру. Ядовито-зелёные волосы разметались по подушке, такого же цвета глаза ищут в моих что-то большее, чем понимание: помощь, поддержку, спасение.

— Он сказал, что мы ему больше не нужны… — химера дышит наладом. — Мы для него были слишком… слабые… Это была бы растрата… его силы.

Химера заходится в кашле. Я сильнее прижимаю ладонь к её ране. Мои пальцы тонут в промокшей насквозь ткани рубашки.

— Его силы… — повторяю я, задумываясь. — То есть, его крови? Он не хотел делать вам переливание?

— Нам… нет…Только тем, кто силён… Кто переборол последнюю стадию…

Каждый раз, когда химера замолкает и начинает кашлять, я думаю, что это конец — больше мне ничего не удастся узнать. Но вопреки моим ожиданиям, она оказывается сильнее, чем может себе позволить, и после очередного приступа снова вдыхает, хоть и не полной грудью.

— Ты была дриадой, верно? — спрашиваю я.

Зелёные волосы, зелёные глаза. Я не могла ошибиться. И химера кивает.

— Что ты имеешь в виду под последней стадией? — я продолжаю допрос в надежде, что ещё успею выведать всё необходимое.

— Что-то от оборотня… досталось всем… и это спровоцировало голод… У каждого разный, но большинство…

— Вышли из-под контроля? — я пытаюсь помочь химере, подталкивая её в правильное направление.

— Аполлинария!

Приказной тон, требующий мгновенного повиновения. Я уже знаю, кто это, а потому сразу оборачиваюсь. Авель стоит между двумя защитниками, расположившимися у входа. Скрестил руки на груди и сверлит меня своим леденящим душу взглядом.

Не знаю, чего он от меня ждёт. Хочет, чтобы я встала по стойке смирно или может отрапортовала по поводу причины своего глупого поведения?

Сейчас Авель — меньшая из моих забот. Я снова обращаюсь к химере.

— Что с вами происходило?

— Начали нападать друг на друга… Он говорил что-то про генетический сбой, про отторжение клеток, про…

Химера тяжело вздыхает. Это у неё получается не с первого раза, и я понимаю — конец близок. У нас осталось едва ли больше пары десятков секунд.

— У тебя есть имя? — спрашиваю я.

— Д… Дрио…па.

— Дриопа, — я улыбаюсь, пытаясь вложить в этот жест то, что хотела бы увидеть сама, будучи при смерти — надежду. — Всё будет хорошо.

Дриопа кивает. Её ресницы вздрагивают в последний раз. Зелёные глаза цвета летнего луга, цвета спелого лайма, цвета новогодней ёлки гаснут… Я видела столько смертей там, в церкви, но почему именно что-то окончательно во мне ломает?

— Аполлинария, — снова зовёт Авель.

Молча встаю, продолжая смотреть на Дриопу. Нимфы — вечно молодые и прекрасные создания, дети природы, потомки стихии, выглядят такими невинными. Они не заслужили всего этого.

Никто не заслужил.

— Что ты себе позволяешь?

Сжимаю челюсть. Авель не получит от меня ни извинений, ни объяснений. Единственное, что он может ожидать — это пожелание идти к чёрту.

Завожу руки за спину, разворачиваюсь, слегка покачиваясь. Боль в плече ощущается как единственная постоянная переменная. Она отрезвляет.

— Она почила, директор, — сообщает куратор миротворцев, имея в виду химеру.

Авель удовлетворённо кивает. Желание вмазать ему со всей дури растёт в геометрической прогрессии.

— О чём ты с ней разговаривала, Аполлинария? Что спрашивала?

Я качаю головой. Пусть понимает это, как хочет.

— Ты сейчас не делаешь никому одолжение своим молчанием.

Позади Авеля замечаю Нину. Кажется, она только подошла. Маячит за спиной Авеля, не знает, как бы ей протиснуться внутрь помещения.

— Директор, — наконец говорит она, осторожно кладя ладонь Авелю на плечо.

На этот жест он никак не реагирует. Лишь молча делает шаг в сторону, пропуская Нину. Бегло осмотрев всех присутствующих, Нина останавливает свой взгляд на мне.

— Полагаю, задание защитники своё выполнили, — Нина оборачивается на Авеля через плечо. — Они могут быть свободны?

— С них ещё доклад о проделанной работе, — напоминает Авель.

Нина кивает со знанием дела. Она подаёт мне сигнал, едва заметно пошевелив пальцами. Я делаю несколько шагов в сторону выхода.

— С вашего позволения, директор, этим мы займёмся у себя. — Нина жёстко, на пятках, так, как это может делать только военный человек, разворачивается в ровной стойке. — По срокам мы знаем, — рапортует она. — Всё будет предоставлено вовремя.

— Уж будьте любезны, инструктор, — Авель кивает на меня. — Доколе она в вашем подчинении, спрашивать буду конкретно с вас.

Нина кивает. Боль в руке окончательно стирает всякие границы сознания, и я вижу лишь Никиту. Лицо от меня скрыто, но спина напряжена, ладони сжаты в кулаки.

Бен жаловался на Татьяну, но мог ли он подумать, что есть кто-то гораздо строже?

Не дожидаясь второго приглашения, следую за Ниной. Чувствую на себе взгляд Авеля, пока мою спину не прикрывает кто-то, кто двинулся следом. Наверняка другие защитники. Прикидываю, как бы нам с Ниной от них избавиться, чтобы остаться наедине, когда она вдруг останавливается (я едва успеваю притормозить, чтобы не врезаться в неё) и, не оборачиваясь, произносит:

— Волк, Птица, Фонарь и Пуля — свободны, — отчеканивает она.

Вышеупомянутые в лице Фаины, Леона, Марьи и высокого, чьего имени я ещё не вспомнила, протискиваясь мимо меня, уходят, кивнув Нине на прощанье. Я ожидаю, что Нина тут же обратит на меня внимание, но вместо этого она возобновляет движение, ведя меня по коридорам штаба, как заключённую.

С той разницей, что пунктом назначения станет не тюрьма, а комната Алексея — в этом я уверена.

— Почему у них такие прозвища? — спрашиваю я.

— У Фаины фамилия такая, — Нина взмахивает рукой, перебирая воздух пальцами. — Орлова, Ласточкина, Воробьёва… Птичья, короче. Леон на четверть оборотень. У Пети рост под два метра, не фонарный ли столб? А Марья слишком уж гиперактивна.

Ускоряем шаг, когда оказываемся в нужном крыле. В пункте назначения нас уже ожидает Бен. Едва мы оказываемся в комнате, как он подлетает ко мне и говорит:

— Ты ранена.

Протягивает руку, но моего правого плеча не касается. Вместо этого прикладывает её к своему.

— Ты почувствовал? — удивляюсь я.

— Мы оба, — Бен морщит нос. — В одну секунду рука от шеи и до кисти покрылась мелкими иголками. Решили, что инфаркт, но потом перед глазами возникла странная картинка: светлое помещение, чёрное парящее пятно, что-то блестящее разрезает воздух…

— То, что видела я после травмы, — говорю я. — Церковь. Химера: я кидаю в неё нож…

— С левой нерабочей? Неплохо!

— Спасибо.

Хочу пожать плечами, мол, ничего особенного, но это выходит у меня лишь одним и то дёргано, словно по мышцам пустили ток.

— Тебе даже руку не подвязали, — говорит Бен. — Что за врачи там работают?

— Подвязали, я платок сняла, чтобы угрожать присутствующим ножом.

— Ладно, претензии с врачей снимаются, теперь вопрос к тебе: что творишь, болезная?

— Слава хотела поговорить с выжившей химерой, — подключается Нина.

Она плотно закрывает за нами дверь.

— И как? — вмиг оживляется Бен. — Удалось что-нибудь разузнать?

— Да.

На ногах стоять тяжело, и я сажусь на кровать. Бой был короткий, но каждая клеточка тела ноет, не говоря уже о раненом плече.

— Химеры оказались в церкви не по приказу Христофа: он направил их туда за ненадобностью. Выгнал. Выкинул. Сказал, что больше от них нет никакого толку.

— Но ещё вчера… — начинает Бен, но сам себя обрывает. Прищурившись, он устремляет взгляд на моё лицо, словно именно в нём скрываются все ответы. — Не от всех клеток шли трубки!

— Именно, — подтверждаю я. — Видимо, свою кровь перелить Христоф решил только тем, кто сможет это пережить. А потому химеры в церкви, они…

Я замолкаю. Тяжело вздыхаю, прикрываю глаза и тру их кончиками пальцев.

— Что? — спрашивает Нина.

— Они хотели умереть. Пока мы вели бой с ними, они сражались с самими собой: с голодом и желанием наконец обрести покой.

— С каким ещё голодом?

— Дриада сказала, Христоф каждому из своих пленников трансплантировал часть оборотня, тем самым пробуждая в них звериную сторону.

— Так он делал их сильнее, — говорит Нина.

— А ещё превращал в монстров, способных на убийство ради еды, — добавляет Бен.

Я киваю.

— Вы не видели того, что видела я, — говорю я и слышу дрожь в собственном голосе. — Потерянность в их глазах. Они были голодны, но они не хотели убивать. У них просто не было другого выбора.

Бен и Нина садятся на кровать, зажимая меня между собой. Повисает пауза, наполненная размышлениями; наверное, мощный слух оборотня сейчас услышал бы, как шевелятся механизмы у нас в головах.

— Мы должны держаться вместе, — первым паузу нарушает Бен. — Следить, чтобы никто не натворил глупостей. Заботиться друг о друге.

Я не понимаю, к чему он ведёт, но спросить не успеваю: Бен поворачивается и кивает на моё плечо.

— Слава попробовала действовать в одиночку, и вот, к чему это привело.

— Будет справедливым отметить, что это моя вина, — подаёт голос Нина. — Но, в свою защиту, уверяю — был дан приказ свыше. У Авеля есть данные о результатах последних экзаменов, он знал, что Аполлинария входит в пятёрку лучших. Если бы я, то есть Никита, не пустил её, Авель что-нибудь заподозрил бы. К тому же, Слава ведь защитница, я знала, что она справится.

— Она всё ещё новичок…

— Нет, — резко обрываю я. — Я больше не новичок. После всего, что я видела, после всего, через что прошла бок о бок с вами, между прочим, ты, Бен, права не имеешь называть меня новичком!

Вскакиваю с кровати. Не знаю, куда себя деть, потому иду к окну и распахиваю его настежь, запуская в комнату тёплый ветер и аромат цветов. Это не помогает. Меня переполняет непонятно откуда взявшаяся злость на всё происходящее и больше всего на саму себя.

— Твою самоуверенность, конечно, можно похвалить, но тот факт, что ты в первой своей заварушке по счастливой случайности осталась жива, не даёт тебе право считать себя всесильной, — говорит Бен за моей спиной.

Я сжимаю край подоконника.

— Не смей думать, что что-то обо мне знаешь, Бен, — произношу сквозь зубы.

Разворачиваюсь, иду к выходу. Краем глаза замечаю, как большая фигура встаёт с кровати.

— Ты куда? — спрашивает Нина.

— Пойду, прогуляюсь. Кажется, сегодня у друга Аполлинарии свободный день, а их они, обычно, проводят вместе. Не хочу, чтобы он что-то заподозрил.

Из комнаты выхожу, громко хлопнув дверью. Этот звук останавливает меня, прежде чем я бегом пускаюсь по коридору. Оборачиваюсь на дверь. Прижимаюсь к ней щекой, пытаюсь прислушаться.

Не перегнула ли я палку?

— И что это значит? — тихо, едва различимо, но до меня доносится Бенов голос.

— Помнишь, что говорила Татьяна? — вопросом на вопрос отвечает ему Нина. — На войне нет победителей, есть только те, кто не сломался. Слава сломалась. И ты прав, мы должны держаться вместе, особенно пока мы зависимы друг от друга. Иначе нам не выстоять.

* * *

Я нахожу Родю во внутреннем дворике. Он сидит на скамейке и читает какую-то книгу. Его пиджак занимает место рядом, как и обувь: Родя забрался на скамейку с ногами. Завидев меня, он машет рукой. Книга падает на землю, и Роде приходится изловчиться, чтобы подобрать её, не меняя позу.

— Здравствуй, — говорит Родя, когда я подхожу.

Улыбается мне искренне, радостно. У него на щеках ямочки, как я раньше не замечала?

— Что читаешь? — спрашиваю я.

Отодвигаю подальше его пиджак, освобождая себе место.

— Так, кое-что по медицине, — отвечает он.

Я задумываюсь, и мысли медленно перетекают в чужие воспоминания. Последние годы Родя начал серьёзно увлекаться медициной. Такое дозволено каждому из стражей: после пары лет общей подготовки и вереницы определённых заслуг перед штабом, можно выбрать направление, в котором планируешь совершенствоваться.

Родя предпочёл медицину. Из него выйдет отличный доктор.

А Аполлинария…

— Где твоя повязка?

После того, как я распрощалась с повязкой, руку приходится фиксировать своими силами: сейчас я бережно прижимаю её к груди.

— Рука уже в порядке.

— Я не спрашивал, как твоя рука, — напоминает Родя. — Я спрашивал, что сталось с твоей повязкой.

— Потеряла.

В этот раз Родю мой ответ устраивает. Он откладывает книгу по другую сторону, тянется через меня за пиджаком. Под ним оказывается кожаный мешок. Родя снимает с мешка верёвку и, не прося разрешения, принимается за мою руку. Фиксирует плечо, приматывая его к корпусу, а из своего пиджака делает повязку для предплечья, подвешивая его в согнутом состоянии.

— Тебе не стоило… — начинаю я, но Родя перебивает меня:

— Я твой друг, — говорит он. — А ещё я лекарь. Будущий, конечно, но…

Я приподнимаюсь и быстро чмокаю Родю в щёку.

— Спасибо.

Обескураженный поцелуем, Родя несколько долгих секунд смотрит на меня, затем ухмыляется и произносит:

— Тебя точно что-то беспокоит.

— Просто день с утра не задался, — отвечаю я.

— Не хочу тебя расстраивать, но, кажется, сейчас он станет ещё хуже.

Не понимая, о чём Родя говорит, я пытаюсь найти взглядом то, на что он уставился. Вижу двух девушек, идущих в нашу сторону. Узнаю их, но не сразу: Фаинины друзья… Или лучше сказать прихвостни?

В этом времени нет оперативных групп, но лучших из лучших всё же выделяют, а потому есть и те, кто хотят быть как можно ближе к ним. Зоя и Ульяна — как раз любители погреться в лучах чужой славы.

— Я не настроена сейчас с вами разговаривать, — сразу отрезаю я, стоит только им подойти достаточно близко.

— А мы и не за поговорить пришли, — произносит Зоя.

У неё на подбородке здоровая родинка, напоминающая пятно от шоколада. Не знаю, почему, но она вызывает у меня отвращение.

В руке Зои что-то блестит. Я вскакиваю со скамейки, но Ульяна успевает схватить подругу за руку, прежде чем та замахивается на меня с ножом.

— Какого чёрта? — вскрикиваю я.

Только когда кто-то тянет меня за юбку платья со спины, я понимаю, что непроизвольно встала перед Родей, защищая его собственным телом.

— Я видела тебя с Алёшей, — Зоя чуть ли не рычит.

Я пытаюсь сообразить, какой ещё Алёша. Боже, она что, о Бене? Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Не хватало ещё стать участником какой-то дешёвой драмы.

— Мне это не интересно, — говорю я, но чувствую какой-то укол под рёбрами.

Аполлинария со мной не согласна.

— Покуда будешь появляться с ним рядом — с меня не станется, я узнаю об этом и приду, чтобы указать тебе, клеймёная, твоё место.

— Чего? — только и выдаю я.

Зоя недобро улыбается, отводит взгляд в сторону… И в следующее мгновение я чувствую острую боль в щеке.

— Не надо! — кричит Родя.

Он встаёт, но я успеваю толкнуть его обратно на скамейку. Это не его бой, и не мой даже. Но если эти двое хотят вывести меня из себя, то желаемое они получат.

Рабочая рука болит, а теперь ещё и зафиксирована так, что пошевелить ей я едва ли могу. Но Никита учил Аполлинарию не сдаваться даже тогда, когда нет никаких шансов на победу, а Татьяна учила меня прислушиваться к инстинктам. И сейчас они кричат мне о том, что кое-кто должен заплатить за непозволительную дерзость.

Я быстро наступаю Зое каблуком на носок, затем этой же ногой, не делая паузы, бью ей в колено. Она охает, сгибается, и я наношу сильный удар стопой в челюсть.

Зоя падает. Ни она, ни Ульяна не ожидают этого, поэтому медлят с ответной реакцией.

— Аполлинария! Рюрикович!

Это не моя фамилия. Это фамилия отца Аполлинарии.

Со стороны штаба кто-то бежит. Местная охрана — защитники, в чьи обязанности входит внутренний контроль. Сегодня это Гриб и Арина. У них в руках оружие.

— Что ты удумала? — кричит Арина.

Зоя не поднимается, похоже, я её вырубила. А Ульяна оказывается жалкой трусихой, неспособной постоять за свою подругу.

— Право, Аполлинария, ты самый безответственный человек из всех, кто проживает в этом городе! — продолжает сетовать Арина.

Подбежав, Гриб опускается на корточки и проверяет состояние Зои. Ульяна заводится, начинает трещать без умолку, сочиняя на ходу историю, где я — главный виновник.

Ой, да пошло всё к чёрту. Ещё одно слово, и она распластается на траве рядом со своей закадычной товаркой.

— Что произошло? — спрашивает Арина.

— Я не виновата, — качаю головой.

— Это правда, — подключается Родя.

Остальные его слова тонут где-то вне моего сознания. Я касаюсь щеки, размазываю кровь по коже. Прячусь за этой болью. До меня доносятся слова Арины:

— Иди домой, Аполлинария. Я постараюсь тебя прикрыть. И позволь брату залечить твои раны.

Киваю. Ноги сами ведут меня в правильном направлении. Мозг волшебным образом отключается, оставляя правление рефлексам и желанию поскорее добраться до постели. В моём времени тепло кровати часто помогало на время забыть о проблемах.

Кто знает, может и здесь это сработает.

* * *

Проспав весь день, ночью мне приходится бодрствовать. Из головы не выходят слова Бена и всё, что сегодня произошло. В итоге, когда мне надоедает крутиться и путаться в простынях, я решаю проветриться и проверить индру, временно живущую у Васи в комнате. По его словам, Бронберт всё время спит и лишь единожды за всё время просыпался, чтобы немного поесть. Его раны не заживают, и Вася говорит, что это плохой знак.

Что и так понятно. Бронберту не выжить.

Немного посидев рядом с Бронбертом и вслушиваясь в его отрывистое дыхание, я поднимаюсь, подхожу к распахнутому настежь окну. Воздух тёплый, он душит. Хочется прохлады.

Комната Васи, как и моя, располагается на первом этаже этого громадного дома. Я забираюсь на подоконник, свешиваю ноги и легко спрыгиваю, приземляясь аккурат на цветочную клумбу.

Завтра тётушка решит, что на её драгоценные растения снова совершил набег соседский пёс.

Босыми ногами ступаю по траве. Останавливаюсь там, где она кончается и начинается голая земля. Шаг дальше делать не решаюсь, но и возвращаться в дом не хочу, поэтому опускаюсь на траву: сначала сажусь, потом откидываюсь назад. Звёздное небо окрашено в чернильный цвет. Закрываю глаза и пытаюсь представить то, что простиралось над нашими головами в Огненных землях, но, как ни пытаюсь напрячь воображение, выходит только путаница, мешанина из кадров.

Тогда я мысленно возвращаюсь домой.

Моя жизнь не была яркой или интересной, необычной или такой, где каждый день — дар, сокровище, нечто, наполненное самим ощущением того, что ты живёшь, а не существуешь. Но в ней были любимые: мама, Даня, Кирилл, Лия.

Да, я была лишь одной из миллиарда, но, по крайней мере, иногда я была счастлива.

А что сейчас? Я яростно мечу на место героя, хочу спасти невинных — будущих жертв, имена которых никогда не узнаю. При этом собственная мать наверняка ненавидит меня за то, что я пошла путём отца, лучшая подруга мертва, отношения с братом уже никогда не будут прежними, а у лучшего друга теперь есть те, кто легко сумел меня заменить.

Моя жизнь больше мне не принадлежит.

Открываю глаза. Цепляюсь взглядом за звёзды и строю между ними дорожки, вырисовывая кривые линии. Нахожу Кассиопею (или мне лишь кажется, что это она?). Автоматически касаюсь каждого запястья по очереди, но вместо браслета нахожу лишь Нити Времени. Потираю ладони. На улице тепло, но дрожь, пробирающая меня до костей, идёт откуда-то изнутри. Как судорога, от которой никак не избавиться, пока она сама не решит отступить.

Поднимаю корпус и тут же вздрагиваю. От испуга мурашками покрывается всё тело. Мысленно прикидываю, успею ли убежать. Едва ли — вход в дом с противоположной стороны. Да и не станет он нападать на меня — здесь, в этом мире, он считает меня своим другом. Поэтому я лишь поднимаюсь на ноги, стряхиваю здоровой рукой землю и траву с пижамной сорочки и выдавливаю из себя самую дружелюбную улыбку, на которую способна.

— Христоф? — хорошо, что удивление моё неподдельное.

— Сюрприз! — Христоф разводит руки в стороны. — Хорошо, что ты здесь — не надо вламываться в дом.

Христоф подходит ко мне. Я парализована: не страхом, любопытством.

— Зачем ты пришёл?

— Поговорить.

Христоф пинает землю под ногами. Даже в полумраке ночи его глаза отдают морской голубизной.

— О чём?

— О доверии.

— Не думаю, что понимаю тебя.

Христоф суёт одну руку в карман брюк и вытаскивает оттуда бутылочку с жидкостью, содержимое которой переливается холодным золотом. Он протягивает её мне. Я медлю.

— Что это?

— Для твоего плеча, — Христоф кивает на вывихнутую руку. — Сустав восстановится за пару часов. И щеке тоже поможет.

Если я буду сомневаться слишком долго, Христоф что-то заподозрит. Поэтому принимаю бутылочку. Верчу её в пальцах. Жидкость в бутылочке густая, переливается медленно.

— Это нужно пить?

Христоф усмехается.

— Только, если хочешь умереть. Это мазь, Аполлинария. Не водка.

Хмыкаю, зажимаю бутылочку в кулаке.

— Спасибо, Христоф.

— Рис, — поправляет он. — Ты можешь называть меня Рисом. Так меня кличут друзья.

— Но мы не друзья.

Рис пожимает плечами.

— Пока нет, но… — замолкая, он некоторое время смотрит на что-то позади меня. — Об этом я и хотел поговорить. Об этом, о прошлом и о будущем.

Аполлинария во мне не должна понимать, к чему ведёт Рис, но я сама, как более проинформированная часть нашего дуэта, кажется, догадываюсь. И всё же притворяюсь, в очередной раз говоря словами человека абсолютно несведущего:

— Я тебя не понимаю.

Рис кивает головой, мол, так и думал. Подходит ближе, окончательно сокращая расстояние меду нами. Рост у Риса внушительный, равно как и у его племянника, с которым мне уже удалось свидеться. Удивительно, насколько сильно они похожи внешне: братья, а не дальние родственники.

Рис чуть приседает, отставляя одну ногу назад. Он делает это, чтобы мы стали на одном уровне? Похоже на то: теперь он заглядывает точно мне в глаза.

— Поверишь ли, если я скажу, что через несколько лет ты встанешь на мою сторону и окажешься чуть ли не единственной такой, когда все, даже самые близкие, отвернутся?

Я не знаю, что будет твориться между Аполлинарией и Христофом в будущем, которое пока не случилась. Но догадываюсь, насколько велики будут последствия моего решения, принятого сейчас, в настоящем.

Попав сюда, мы уже всё изменили. Больше нам нечего терять.

— Итак? — спрашивает Рис, видимо, слишком долго ожидая моего ответа.

Я киваю, доказывая, что обдумала его слова, и тихо произношу:

— Я готова тебя выслушать.

Глава 4

Пока Рис делится известными мне фактами, я позволяю себе рассредоточиться и подумать о Бронберте, располагающемся в соседней комнате. Какова вероятность, что ведьмак сможет почувствовать присутствие одного из своих экспериментов там, где его быть не должно? Эта мысль очень меня напрягает. Я сжимаю в кулаке пустой флакончик из-под принесённой им мази (которая по запаху напомнила коктейль из гуталина и бананов) и прикидываю пути отступления в том случае, если Рис вдруг потребует у меня объяснений.

Рису удаётся привлечь моё внимание только громко задав вопрос и коснувшись моей коленки. Едва ли он что-то вкладывает в этот жест, но мне его ладонь кажется мертвецки холодной даже через ткань сорочки. Я чуть отодвигаюсь от Риса, стараясь вложить в это движение как можно больше естественности, чтобы оно не походило на немой крик: «Убери от меня свои злодейские лапы!».

— Ты не выглядишь озадаченной, — произносит Рис, хмурясь. — Я рассказал тебе о том, что прибыл из будущего, а ты, кажется, совсем этим не шокирована.

— Я просто… не уверена, что до конца тебе верю, — говорю я, а сама отмечаю: нужно быть осторожной.

Я плохая актриса, а Рис, похоже, очень внимателен к окружающим. Если я не постараюсь, разгадать меня ему не составит труда.

— Согласен, — кивает Рис. — Эта новость не из тех, в которые веришь сразу. Но я клянусь тебе: всё, что я сказал — правда.

Тихий, практически умоляющий тон смущает меня. Не знаю, действительно ли ему настолько нужны моя вера и моя поддержка, или я всего лишь очередная пешка в его игре, захват которой — не больше, чем необходимая для победы часть стратегии. Тем не менее, он сейчас здесь и он вылечил моё плечо. При всей своей внутренней темноте этот парень продолжает излучать свет.

— Ты говоришь, что попал сюда благодаря помощи своего племянника… Что с ним произошло? Он сейчас в порядке?

Риса, кажется, этот вопрос ставит в тупик. Наверное, он ожидал от меня чего-то другого, нежели заботы о том, кого я не знаю.

— Сейчас — слишком однобокое понятие. В данном времени он ещё не родился, а в будущем, где я его оставил… Парень сильнее, чем пытается казаться, так что, думаю, он справится.

Рис не задумывался о том, какого будет Власу. Сначала испортил тому жизнь, потом использовал, а теперь бросил на произвол судьбы. Не то, чтобы я всегда была образцовым родственником для своих близких, но даже я соображаю — это не то, что принято делать в семье.

— Так зачем ты вернулся, Рис?

— Забрать своё.

Рис встаёт с кровати и идёт к туалетному столику. Едва притормаживая, подхватывает табурет и возвращается обратно. Ставит табурет передо мной, опускается на него. Упирает локти в колени, кладёт подбородок на кулаки и некоторое время просто смотрит мне в глаза из-под опущенных ресниц. Я молча выжидаю, хотя это даётся мне с трудом. От взгляда Риса холодок бежит по спине.

— Если ты осудишь меня, я пойму, — наконец говорит он. — Только помни, что сам я не чувствую себя виноватым и ни о чём не жалею. Единственной ошибкой, которую я допустил, была спешка.

— Я выслушаю тебя, — произношу я. Чуть осмелев, протягиваю руку и легко сжимаю его запястье. Когда взгляд Риса падает на мои пальцы, я тут же возвращаю руку. — Только если ты обещаешь рассказать мне всю правду, от начала и до конца. Какой бы она не была.

— Я бы доверил тебе свою жизнь, если бы в этом была необходимость.

Мягко стелет, подлец. Знает, что подобные слова никогда не воспринимаются иначе, чем обязанность если не доверия, то уважения к человеку, произнёсшему их. А всё потому, что Аполлинария пришла к Рису даже тогда, когда тот наделал глупостей, и все стали считать его монстром. Наверняка Рис не видит помех для Аполлинарии и сейчас стать ему другом.

Вот, что интересно: Аполлинария и правда не замечала фактов, считая, что другие перегибают палку во мнении к Рису, или принципиально закрывала на это глаза?

— Все года после смерти сестры и матери, я кое-чем занимался, — начинает Рис. — С уходом Сью это дело стало моей новой и единственной целью к существованию, причиной подниматься с кровати по утрам. Я был уничтожен, разбит, разваливался на части, медленно сходил с ума, и лишь эта тоненькая ниточка между разумом и продуктом, который я собирался произвести, держала меня на плаву.

Продуктом? Мне казалось, что его отношения с Евой и Эдгаром были более тёплые: не создатель — эксперимент, но отец — дети.

— Продуктом? — свой вопрос я решаю задать вслух, но Рис меня не слушает.

По остекленевшему взгляду вижу, что сейчас он где-то далеко в своих воспоминаниях.

— Сначала это даже мне самому казалось безумием, и если бы не Иезекииль, свалившийся на мою голову как дар небес, я бы не продвинулся так далеко. Именно он рассказал мне о настоящей причине смерти Сью и мамы. Не туберкулёз то был, как говорил Авель, пожелавший прятать под покрывалом решения проблемы задачу, требующую более тщательного внимания и полного его участия.

Рис трясёт головой. Локоны кудрей скачут в разные стороны. Сколько сейчас ему лет? Едва ли намного старше Аполлинарии, но выглядит ещё совсем юношей. И очень симпатичным, нельзя не заметить.

Зло выгоднее всего преподносить именно в праздничной обёртке.

— Вирус пришёл из Огненных земель. Для местных он не больше, чем простуда, но для человека он смертелен: поражает организм медленно, овладевая всеми органами по очереди и оставляя лёгкие напоследок, чтобы уже на смертном орде человек захлёбывался собственной кровью, не способный сделать спасительный вдох. Для стражей вирус не опасен, но они могут стать переносчиками. Моя мать была человеком, а Сью слишком мала, и эхно в её организме было ещё слабо, поэтому они умерли первыми, когда отец, сам того не зная, ходил по городу словно вирусный распылитель. Я тоже был заражён, но успел принести клятву. Эфир заставил вирус с моём организме сдаться раньше, чем он стал достаточно активен, чтобы меня убить.

Мне казалось, что я сбежал как крыса с тонущего корабля, потому что должен был умереть, чтобы оставить отца одного с чувством вины, которое бы мучило его до самой смерти. Но Зик, — так я называл Иезекииля, ибо согласись, непростое у него имечко, — открыл мне другую правду. Он сказал, что вместо нытья и ненависти я могу привнести в этот мир что-то большее…

Рис замолкает, облизывает губы.

— Если я скажу тебе, что не желал смерти Авелю, отцу и тем, кто бросил меня, когда я больше всего нуждался в поддержке, то это будет ложью, — спустя какое-то время произносит он. — Захочешь посчитать меня монстром — я не буду тебя переубеждать.

Не знаю, какой реакции от меня ждёт Рис, поэтому коротко киваю.

— Зик рассказал мне о вирусе, который он обозвал Красной лихорадкой, и о том, что смертельно он влияет только на человека: оборотни исцеляются на уровне генов, у фейри имеется защитная магия, у нимф и иже с ними совершенно другая кровеносная система, и потому лихорадка, попадая внутрь их организма, впадает в анабиоз, неспособная больше продолжать свою жизнедеятельность… Почти у каждой из иных форм жизни был защитный механизм. У каждой, кроме человека.

Знаешь, сколько людей погибло от Красной лихорадки? В нашем воздухе, преисполненном земного кислорода, она не могла жить дольше получаса, но и этого ей сполна хватало для захвата нового хозяина. Я не берусь говорить о цифрах, но жертв было точно больше тех двоих, что были дороги лично мне. А из-за того, что заражение происходило не разом, а постепенно, в зависимости от контакта с переносчиком, всё списывали на плохую медицину… И в какой-то степени они были правы.

Стараюсь быть объективной, и это на мгновение туманит моё сознание: я начинаю понимать, что в словах Риса есть не только смысл, но и мотивация, достаточная для процессов вроде экспериментов над единицами, чтобы в последствии спасти тысячи. Приходится заставить себя очнуться: я вспоминаю Лию, Лукаса, Ричи. Каждое лицо, на котором на веки вечные застыла маска смерти. И теперь лишние силы требуются мне на то, чтобы сдержать гнев, полоснувший по и без этого накалённым до предела нервам.

— Я затратил почти восемь лет на то, чтобы вплотную приблизиться к настоящему решению проблемы беззащитности человечества. И в знак благодарности Авель уничтожил всё подчистую, подведя под нулевую ценность не только время, но и сам успех. Он осудил меня по Списку Трёх и навсегда изгнал из стражей, забрав всю силу. Но Авель совершил большую ошибку, забыв, чей я внук и чей сын. И если Рождественским что-то необходимо, Рождественские ставят свои потребности выше любых законов, включая законы нравственности и природы.

Рис снова замолкает. Я не рискую начинать говорить, ведь он явно не закончил. Просто подбирает слова, чтобы в лучшем виде предоставить себя мне: как жертву, как мученика. Но Рис совершал ошибки не по незнанию, а потому, что был воспитан определённым образом.

Его учили: если знаешь, что поступаешь правильно, цена вопроса не имеет значения.

— Конечным продуктом, универсальным лекарством, панацеей от всех болезней было бы подтолкнуть человечество в верном направлении: вверх по эволюционной лестнице, и чем скорее, тем меньше людей будут гибнуть от вирусов нам неизвестных, вроде Красной лихорадки. И мы с Зиком принялись за работу, благо биологического материала было полно. Пришлось повозиться, особенно на первых порах: химеры умирали, стоило только шрамам после операций начать схватываться. Клетки отторгали друг друга. Казалось, у нас ничего не выйдет.

— Погоди минуточку, — наконец решаюсь я. Как человеку, слышащему эту историю впервые, у меня уже должно было скопиться немало вопросов. А потому я начинаю с главного: — Химеры? Как те, с которыми мы вчера столкнулись в церкви?

— Верно. Это новые организмы, которые я создавал на основе уже существующих: нимф, сирен, оборотней, фейри. Основой всегда были оборотни, потому что именно их врождённое исцеление было необходимо мне в качестве базового гена. — Рис внезапно расслабляется. Его плечи опускаются, он немного отклоняется назад. Если бы у табурета была спинка, он бы наверняка вальяжно на неё откинулся. — Ещё были фениксы, но химический состав их ДНК оказался враждебной средой для трансплантации любой ткани, так что… Для них я нашёл другое применение.

— Разве это не убийство? — продолжаю наседать я.

— Что же, разве люди не всегда убивали кого-то в своих целях: животных ради еды и одежды, себе подобных ради власти и богатства? Чем отличаются мои убийства от их?

Я открываю рот, но понимаю, что сказать мне нечего.

— Именно, — произносит Рис, замечая мою растерянность. — Ничем. И, не хочу хвастаться, но мои труды принесли бы гораздо больше пользы, чем кусок мяса, клочок земли или килограмм золота.

— «Нет» чужеродным вирусам?

— «Нет» любым вирусам! — с гораздо большим энтузиазмом, чем это произнесла я, восклицает Рис. — Благодаря плановой своевременной вакцинации, каждая болезнь лечилась бы ещё на той стадии, когда её нельзя было диагностировать.

— Но разве это не должно остановить процесс старения и сделать людей бессмертными?

Рис прищуривается. Его мои неожиданные познания удивляют.

— Долгожителями — да. Но не бессмертными. Человеческий организм не приспособлен для бесконечной работы, к тому же имеет дурную особенность привыкать к чему-либо извне, а потому рано или поздно даже наше лекарство стало бы бесполезным. Но для первой ступени к совершенству, для отправной точки — оно стало бы настоящим прорывом.

Губы Риса трогает самодовольная улыбка, но я не могу разделить его радости.

— Что же это за лекарство? — спрашиваю, хмуря брови. — И как с ним связаны химеры?

— Ты, к слову, первая, кто задаёт этот вопрос, не пытаясь заранее сделать какие-то поспешные выводы и обвинить меня в преступлении против всех форм жизни, — заверяет меня Рис. — Все, включая Авеля, думали, что химеры — и есть конечная цель. Но они были созданы в качестве начальной популяции для формирования нового поколения организмов — гибридов. — Перед глазами всплывает лицо Эдгара. — Сверхлюдей. Их генофонд был идеален, антитела иммунной системы работали так, что не просто вытесняли любой вирус, токсин или чужеродную бактерию ещё, а попросту блокировали их ещё на подступе. Плазма крови гибридов — та самая панацея, к которой человек должен был стремиться, и мне удалось создать её, произведя на свет Еву и Эдгара — моих детей. Они должны были спасти этот мир, но мир, тонувший в собственной гордыне, не пожелал этого.

Даже когда Рис замолкает, последняя фраза ещё некоторое время эхом звучит у меня в голове. Это слишком правильно. То есть, не способ, но мотивы, не процесс, но сама цель. Я качаю головой, пытаясь расставить всё по полкам. В истории для Аполлинарии всё ещё было много дыр, но те обрывки, о которых известно мне, медленно, но верно превращались в одну понятную картину.

— Но зачем ты всё это мне рассказываешь? — интересуюсь я, и теперь уже не только как Аполлинария, но и как Слава.

Если однажды ему уже удалось всё провернуть, то я буду лишь балластом, который может попытаться воззвать к совести или вовсе остановить весь процесс.

— Я больше не хочу строить из себя героя, — спокойно произносит Рис, но меня этим не обмануть. Я вижу лёгкое изменение в его лице, похожее на волнение. Он не уверен, но в ком: в себе или во мне? — Они упустили свой шанс на спасение, и теперь я хочу вернуть то, чего меня лишили. Я мог бы жить с женой и двумя прекрасными детьми, стал бы великим учёным, спасителем человечества, но вместо этого с трудом дожил до сорока пяти. Я бы никогда не стал использовать своего племянника, уподобившись, тем самым, деду и отцу, но у меня не было другого выбора. А сейчас… сейчас я могу начать всё заново. — Рис тяжело вздыхает. Отворачивается, идёт к окну. — Хотя ту заполненную непроглядной темнотой пустоту у меня уже никто не заберёт.

— Ты вернулся не ради второго шанса и пресловутого долго и счастливо, — говорю я, когда понимаю, что теперь Рис ждёт от меня каких-то предположений.

Он кивает. Я не вижу его лица.

— Ты вернулся, чтобы отомстить, — продолжаю я.

И снова ответом мне служит короткий кивок.

— Но я…

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, Аполлинария, — произносит Рис, разворачиваясь на пятках. — Ты и Роза — вы единственные, кто был со мной, когда другие отвернулись.

— А что насчёт Аси и Богдана?

Аполлинария знает Асю, а потому я могу рассуждать об этом, не боясь оказаться раскрытой. При упоминании друзей, Рис заметно напрягается.

— Они — твоя семья, — напоминаю я.

— Только оба с лёгкостью про это забыли, когда это стало невыгодно семейной репутации, — мрачно отвечает Рис. Затем вздрагивает, и лёгкая расслабленность возвращается снова. Он подходит ко мне, отодвигая мешающий на пути табурет, и приседает на корточки. Теперь я смотрю на него сверху вниз, и этот жест мне трудно расценивать не иначе как его позволение взглянуть на настоящего Христофа — мальчишку, который хотел стать спасителем, но которому, по итогу дня, самому нужно было спасение.

Рис берёт мою свободную ладонь и зажимает в своей.

— Хочу, чтобы ты привела Розу на бал, — произносит он на выдохе. — Познакомлюсь с ней на несколько лет раньше. Не думаю, что для тех, кто был создан друг для друга, это такой уж большой срок.

— Так что ты задумал, Рис? — спрашиваю я, игнорируя (хоть и запоминая) его просьбу.

И в полумраке одинокой свечи, в тишине, прерываемой лишь нашим дыханием, мой вопрос звучит не иначе, как звук выстрела.

* * *

В обед мы занимаем стол в дальнем углу столовой. Здесь они квадратные и маленькие, а потому за одним, что нам только на пользу, могут уместиться не больше четырёх людей одновременно.

Нам лишние уши как раз не нужны.

Я успеваю страшно проголодаться. После ночного разговора с Христофом на завтрак мне не удалось впихнуть в себя даже чай, а потому на обед я решаю нагнать все недополученные калории посредством супа, двойной порции мясной подливы с картошкой и парой свежих пирожков, в один из которых я, едва мы рассаживаемся, жадно впиваюсь зубами.

— Понять не могу, чего на нас все так таращатся? — спрашивает Бен, ёрзая на стуле, как на иголках.

Дожёвывая, быстро оборачиваюсь через плечо. И правда: взгляды многих устремлены в нашу сторону. В некоторых из них я отчётливо улавливаю неприкрытый интерес.

— У меня что-то на лице? — не унимается Бен, словно кроме его персоны внимание за нашим столом никто не может привлечь априори.

Он проводит рукой по щекам и лбу в попытках стереть несуществующую грязь.

— Ничего, помимо привычной тупости, — бросаю я.

Заканчиваю с пирожком, приступаю к супу.

— Ни капельки не смешно, — уверяет меня Бен.

Теперь он старательно пытается разглядеть в ложке своё отражение.

— Я знаю, в чём дело, — произносит Нина. Наклоняется ближе к столу и указывает большим пальцем на себя. — Я села с вами.

Растеряно гляжу на Нину в ожидании продолжения. Не понимаю, как этот факт мог смутить окружающих?

— Я инструктор, — напоминает Нина. — И я села со своими учениками, один из которых, к тому же, ещё и хранитель.

Ложка едва не падает в тарелку, когда до меня доходит смысл сказанных слов.

— Уже поздно вставать и в панике разбегаться по сторонам, — произносит Бен. Спокойно, в отличие от меня. Но по глазам вижу — он знает, чего такой мелкий прокол может нам стоить.

— И всё же ситуацию надо исправлять, — шепчу я.

Бен кивает. Он не успевает сообразить, как первой это делает Нина. Хватает книгу, которую Бен притащил с собой и разместил у себя на коленях, потому что на столе из-за тарелок нет места, раскрывает её на первой попавшейся странице и, максимально расталкивая посуду в стороны, кладёт её перед нами.

— Разговаривайте, — говорит она, понижая голос. При этом зачем-то водит пальцем по книге, отчего складывается ощущение, что она что-то нам объясняет. — Но делайте вид, что это больше похоже на лекцию, чем на дружескую беседу.

Мы с Беном синхронно киваем.

— Только, на всякий случай, — Бен тычет в одну из картинок на странице, изображающей какую-то химическую реакцию. — Не думаю, что толстолобый инструктор защитников смыслит что-то в органической химии.

— Никто не будет разглядывать заголовки, — фыркает Нина. — Зато есть вероятность, что не возникнет ненужных нам вопросов.

Ладно, это может сработать. Главное, впредь не делать таких глупых ошибок.

— Мне, кстати, на самом деле нужно поговорить с вами о кое-чём серьёзном, — начинаю я.

Всё утро и часть дня я раздумывала, как правильно подойти к этому разговору. Ребята наверняка предполагали, что, рано или поздно, ко мне за помощью придёт Рис, и с этой частью у меня проблем не было. Но я заранее знаю, как отреагируют Нина с Беном, когда узнают самое главное — я согласилась это сделать.

Ребята молча ждут продолжения, и когда я уже почти собираюсь с мыслями, меня перебивает Нина, которая вдруг принимается громко дышать ртом.

— Ты чего? — обеспокоенно спрашивает Бен.

Она мотает головой, накрывает рот ладонью. Её глаза начинают слезиться. Теперь приходит и моя очередь волноваться:

— Нин? Всё нормально?

— Да, — отвечает она, шепелявя. Отрывает взгляд от тарелки на меня и улыбается. — Просто язык обожгла. Суп горячий.

Я качаю головой, мол, есть такое дело. Но совершенно не ожидаю следующей реакции Нины: она начинает хохотать.

— Эй, — Бен пытается её одёрнуть, чтобы она не привлекала ещё больше внимание.

— Ты точно в порядке? — ещё раз переспрашиваю я.

— Предыдущие два дня я на автомате выбирала себе всё холодное или ждала, пока еда остынет, а сегодня что-то подзабыла, кажется, впервые в жизни. И Боже, я уже думала, что навсегда забыла, каково это — чувствовать приятное обжигающее тепло в горле.

Несколько мгновений я тупо смотрю на Нину, пытаясь найти смысл в её словах. А потом сама вспоминаю:

— Горячее, — хмыкаю. — Точно.

После отравления соком ягод из другого мира, у Нины в качестве побочного эффекта (или платы за то, что, несмотря на тяжесть поражения, она жива?) остался крайне чувствительный пищевод, раздражающийся от любого напитка или еды, чья температура превышала «чуть тёплую». Поэтому я ни разу не видела, чтобы Нина держала в руках кружку с дымящимся чаем или дула на вилку с наколотым на неё мясом. Всё, что она поглощала, по температуре напоминало летние продукты: холодный кофе, холодный суп, холодные макароны.

Но сейчас она в теле Никиты, у которого нет никаких проблем с только что сваренным киселём или свежей выпечкой, чей ягодный наполнитель по температуре чуть уступает раскалённой лаве. Поэтому Нина поспешно, ложку за ложкой, уплетает суп, а я не могу сдержать улыбку: никогда ещё не видела, чтобы с таким удовольствием позволяли горячему бульону обжигать губы и горло.

— Ты о чём-то поговорить хотела, — напоминает Бен.

Какая-то часть меня надеялась, что они не вспомнят.

— Да, — подтверждаю я. — О Рисе.

— О рисе? — переспрашивает Бен. Кивает мне на тарелку. — Сегодня картошка.

Я выпячиваю челюсть, показывая, что мне сейчас не до шуток. Бен подавляет смешок, скрывая его за коротким кашлем.

— Расслабься, Романова, — говорит он. — Я всего лишь пытаюсь разрядить обстановку.

— Спасибо, не надо. Мы её уже разрядили, когда уселись вместе. А у меня серьёзный и очень важный разговор.

— Что такого важного может быть, что не даст мне спокойно, в тишине насладиться сим прекрасным обедом?

— Христоф приходил ко мне ночью, принёс мазь для плеча, — кстати, спасибо, что поинтересовались, как я себя чувствую, — и честно признался обо всём, что у него произошло: начиная со всех концов, и с прошлого, и с будущего, в любой из плоскостей.

Когда моё откровение не вызывает реакции, на которую по уровню бурности я надеялась, добавляю:

— Но вообще-то он пришёл, потому что я ему дорога, и он не хочет мне вредить. А то он собирается делать это со всеми и, поверьте мне, в этом случае небольшая заварушка в церкви покажется вам детским утренником. Так что ты, Бен, можешь продолжать смеяться, вот только меня его праведный гнев никак не коснётся, в отличие от вас.

То ли моя дерзость, то ли моя уверенность, то ли всё вместе, но действует не иначе как волшебным образом — Бен серьёзнеет, перестаёт паясничать и вместо этого обращает на меня мрачный взгляд. Нина перестаёт жевать.

Атмосфера вокруг нашего стола превращается в ограждённый напряжением купол.

— Так, а вот с этого момента поподробнее, — понижая голос, говорит Нина. — Он собрался устраивать повтор битвы на Правобережье?

— Чёрта с два.

— Конкретнее.

— Послезавтра будет бал в честь подписания пакта Единства, и Рис решил немного разнообразить стандартную программу массовыми убийствами.

Я стараюсь говорить как можно тише и специально проверяю, не подслушивает ли кто-то нас, но всё равно складывается неприятное ощущение, словно только глухой не услышал моё тревожное сообщение.

— Ещё конкретнее, — требует Бен.

— Мы с тобой видели, что процесс переливания крови химерам уже в самом разгаре. Плюс к этому, будучи марионеткой Христофа, Влас сумел синтезировать катализатор, ускоряющий процесс вживления. Рис повторит его по рецепту и сделает своих химер жизнеспособными не за месяцы, а за дни. — Я делаю паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха. — На балу будут все: Совет в полном составе, включая Авеля, друзья Христофа, предавшая его невеста. Рис собирается отнять их жизни так же, как они когда-то отняли его.

Нина не сумела или не пожелала скрыть отвращение. Губы Никиты, и без того тонкие, теперь, поджатыми, выглядят как две ниточки.

— Почему он так тебя защищает? — вдруг спрашивает Бен.

Прищурившись, он оглядывает моё лицо. Знаю я этот взгляд.

«Ну и что же в тебе такого особенного?»

— Аполлинария стала другом Риса, когда все от него отвернулись. Он делает то же, что сделал ты, когда отправился за Марком в Огненные земли, и я, когда…

Конец предложения встаёт комом поперёк горла. Я откашливаюсь, собираюсь с силами и продолжаю:

— Он попросил полностью ему довериться, и я согласилась.

— Что, прости? — Бен привстаёт со стула. Сидящая рядом Нина, не глядя, кладёт ладонь ему на плечо и сильным толчком возвращает обратно. — Я, кажись, не расслышал.

— Он был уверен в моей верности и мог бы что-то заподозрить, если бы я отказалась.

— Заподозрить что? Что ты адекватно соображаешь? Что не хочешь становиться свидетелем геноцида?

Голос Бена с каждым словом становится всё громче. Я боязливо вжимаю голову в плечи и перевожу взгляд на Нину, надеясь, что ей удастся усмирить Бена.

— Так, ладно, — Нина сильно сжимает Беново плечо, он даже морщится. Вместе с этим и я ощущаю дискомфорт в плечевых костях. — Не знаю, с какого жиру бесится сейчас Бен, но, если кому-то всё ещё интересно моё мнение, я считаю, что ты поступила правильно, и мы сможем вынести свою выгоду из этого дуэта.

— Какую ещё выгоду? — сквозь стиснутые зубы уточняет Бен.

— Христоф расскажет ей свой план, — предполагает Нина. Я киваю. — К тому же, это какая-никакая, а всё-таки слежка. Правда, Слава, — Нина сводит брови к переносице. — Ты должна понимать, что ситуация может повернуться в ту сторону, где тебе придётся решать: убить Христофа или быть им убитой.

— Он не станет, — начинаю я, но Нина перебивает меня:

— Мы не знаем наверняка. У защитников есть поговорка: если тебе кажется, что опасность миновала, значит, худшее ещё впереди.

— Например, если не забывать, что Христоф, в первую очередь, крайне сильный страж и ведьмак с наклонностями Гитлера и Франкенштейна, — напоминает Бен, кажется, успокоившись.

Правда, теперь он пытается выместить всю свою злобу на бедной картошке, активно превращая её в пюре.

— Он всего лишь хороший зельевар, — поправляю я. — А я не собираюсь принимать его…

Замолкаю, вспоминая о мази для плеча, которую использовала, даже не задумываясь.

— В чём дело? — спрашивает Нина, замечая смущение на моём лице.

— Ничего, — я жму плечами. — Просто только что вспомнила, что та мазь была какой-то странной.

— Чудненько, — Бен улыбается, но за этой улыбкой не скрывается ничего хорошего. — Мы официально худшая компания по спасению человечества.

— Может, есть какой-то способ оградить меня от его магии? — предлагаю я, пытаясь хоть как-то показать, что ситуация не настолько провальная, насколько её пытаются показать ребята.

— Ну, допустим, — говорит Бен. Я практически вижу, как шевелятся извилины в его голове: попытки выудить знания из воспоминания Алексея. — Есть защитная суспензия. Она помогает ослабить действие любой магии. Всё необходимое найдётся в лаборатории хранителей, кроме, разве что цветков эдельвейса, потому что они чрезвычайно редкие и то, что есть у штаба — это последний, собранный ещё законно, запас.

— Отлично, — Нина демонстрирует нам оттопыренный в кулаке большой палец. — Время ограбить тех, кому мы служим. Ну и когда нас это вообще останавливало? Сделаем это ночью.

— Лаборатория на ночь закрывается под ключ, — парирует Бен. — Ключ хранится в кладовой… Там же, где и запас эдельвейса, кстати.

— Ага, а кладовая — собственность того странного бородатого мужика, — вспоминаю я.

Никто не знает его имени. Потрёпанного вида мужчина, живущий на полном обеспечении штаба, напоминает местного призрака. Он не охранник и уж тем более не инструктор. Даже не чей-то родственник, чтобы его присутствие терпели вынуждено. Собственно говоря, он никому и не мешает: спокойно делает свою работу, следя за велеными ему предметами, никого не трогает.

И всё же, как вижу по воспоминаниям Аполлинарии — странный он.

— Я пойду, — говорю сразу, не давая кому-либо сделать это раньше меня. — А с мужиком как-нибудь справлюсь.

Бен прыскает.

— Во-первых, его зовут Бажен, а во-вторых, посмеялись — и хватит. Давайте просто минуту хорошенько подумаем.

— Эй, — я подаюсь вперёд, чтобы толкнуть Бена, но Нина успевает меня остановить.

— Как ты достанешь цветок из крохотного помещения, где каждый угол просматривается с любой точки? — спрашивает Нина. — Да и этот, — как его? — Бажен оттуда почти не выходит.

— Ну, — я пытаюсь быстро что-то придумать. — Как насчёт соблазнения?

— Ты? Соблазнить? Не смеши нас.

— Я вот сейчас из последних сил пытаюсь не принимать ваши слова на свой счёт, но это у меня не получается. Вы же не знаете…

— Мы знаем тебя достаточно хорошо, чтобы понять — для тебя такая миссия невыполнима.

Мне бы обидеться, да не на что.

— Всё равно из нас троих девушкой осталась только я, — напоминаю я. — К тому же, — делаю паузу, чтобы сглотнуть; то, что я планирую сказать, саднит горло миллиардами иголок. — Моя лучшая подруга была той ещё штучкой. Я видела, как она флиртует, постараюсь последовать её примеру.

— Я уже вижу это фиаско во всей красе, — усмехаясь, говорит Бен.

Он встаёт, задевая ногой стол. Тарелки и приборы жалобно позвякивают.

— Другие варианты? — спрашиваю я, хмуря брови.

Тоже поднимаюсь со стула. Неотрывно гляжу на Бена, он — на меня. Только догадываться могу, что творится в его блондинистой голове. А что касается меня, то пусть попробует придумать хотя бы одну логичную причину мне не делать задуманного.

— Я пойду, — произносит он совершенно спокойно, что не даёт мне и на секунду усомниться в серьёзности его слов.

— А чем ты лучше?

— Нам нужен компонент для суспензии. Мы хотим работать в лаборатории хранителей. Я — хранитель. Шах и мат.

— Ладно, детишки, — за нами поднимается и Нина. — Успокойтесь. Пойдёте оба, только без глупостей. И вам повезло, что сейчас на повестке дня этот самый треклятый бал, а потому мне некогда с вами нянчится, так как нужно снова идти к Авелю, чтобы обсудить план охраны здания на мероприятие. Кстати, постараюсь максимально её усилить, раз уж бал планируется, — Нина делает пальцами кавычки, — «с огоньком».

Нинина шутка вызывает у меня улыбку, и это пугает. Я перестаю видеть границы, которые пересекать ни в коем случае нельзя, если ты всё ещё планируешь оставаться человеком.

* * *

Цветки эдельвейса хранятся в комнате под главной лестницей, забитой пыльными бумагами, разными склянками и книгами. Из-за хлама помещение кажется ещё меньше, чем есть на деле. Когда Бен закрывает за нами дверь, словно из ниоткуда появляется мужчина лет тридцати пяти. На нём замызганные брюки, пиджак с дырами. Лицо сильно заросшее, густая борода не позволяет мне разглядеть губы и щёки. Волосы тёмные, но не чёрные, в беспорядке торчат во все стороны.

— Чего надо? — спрашивает он грубо, отчего мой боевой настрой рушится, как карточный домик.

Я открываю рот, но внезапно не могу произнести ни звука. Зато вместо этого слышу другой голос у себя в голове:

«Постарайся быть милой. Помнишь, что говорил наш физик, индюк надутый, любитель, чтобы к нему с комплиментами да всякими добрыми словами лабораторные подходили защищать? Ласковый телёнок двух маток сосёт».

Мы всегда были вместе, и одна из нас постоянно болтала без умолку. Так как так выходит, что сейчас, когда я вновь слышу голос Лии, то едва его узнаю?

— Здравствуй, — произносит Бен, выходя из-за моей спины.

— Алексей, — Бажен явно удивлён увиденному.

Я думала, что никто его не знает, но, похоже, и здесь Алексей со своим чертовски добрым сердцем оказался первее всех.

Расслабься и улыбнись.

— А я Аполлинария, — сообщаю я, взмахивая рукой в жесте приветствия.

Ты всё ещё ужасная актриса.

Бажен хмурит густые брови. Его взгляд, ощупывающий меня с ног до головы, я чувствую физически.

— Давненько тебя не было, — произносит Бажен, снова обращаясь к Бену. — Я уж подумал, что ты окончательно про меня забыл.

Косо гляжу на Бена. Почему он не сказал, что хорошо знаком с мужчиной из подвала?

— Извини, — с долькой вины в голосе отвечает Бен. — И чести мне сейчас не делает то, что я пришёл не просто так, а по делу.

— Как же иначе, — выдыхает Бажен, и я могу поклясться, что он даже ухмыляется. — Чем обязан?

Странный мужик какой-то. Мне он не нравится.

— Мне тоже, — шепчу я под нос.

— Чего бормочешь? — спрашивает Бажен резче и грубее, чем он общается с Алексеем.

Явно какое-то предвзятое отношение. Я качаю головой. Заметка для себя: нельзя разговаривать с голосами в голове в присутствии посторонних.

— Нам бы цветков эдельвейса, — произношу немного робко. — Парочку.

Стоило позволить Бену самому озвучить просьбу. Кажется, они не только знакомы, но ещё и общаются.

— Не хочу, чтобы он заграбастал себе лавры самого полезного участника нашей команды, — ворчливо замечаю я, понижая голос.

— Зачем вам эдельвейс? — спрашивает Бажен, складывая руки на груди. — Его цветки — большая редкость. А ещё ими последний раз пользовались лет пятнадцать назад. К тому же, на подобные растения необходима письменная расписка от куратора или инструктора. Ваша при себе имеется?

Бен хлопает себя по бокам, делая вид, что запамятовал, куда сунул злополучную бумажку. Я продолжаю стоять рядом, старательно не выдавая волнение и лёгкий испуг.

Ты потеешь, как лошадь. Красивая, английская, породистая, но всё-таки лошадь. Прекрати так нервничать, выдохни и получше осмотри помещение. Может, найдётся здесь что-то, чем можно отвлечь внимание Бажена.

— Расписка! Точно! — Бен хлопает себя пятернёй по лбу и издает короткий смешок. — Оставил её в лаборатории, представляешь! Очень уж торопился.

Слова Бена не производят на Бажена ровным счётом никакого впечатления.

Вы не получите цветки эдельвейса.

— А то я ещё не поняла, — шепчу я.

Но от мужчины это не утаивается.

— С кем ты всё разговариваешь?

Не отвечай. Никто не любит сумасшедших.

— Я…

— Ты ведьма?

— Нет.

— Она не ведьма, просто слегка того, — Бен стучит костяшками пальцев по своей макушке. — Но вообще хорошая и безобидная, ты не обращай на неё внимания.

Не заводись. Бен старается вам помочь. Просто соберись и скажи что-нибудь.

— Нам правда очень нужно торопиться с этими цветками, — говорю я, делая шаг вперёд. — Через пятнадцать минут мне отправляться на задание, а суспензия, потенциально способная спасти не одну жизнь, до сих пор не готова. Вы, конечно, можете ещё поиграть в хорошего служащего некоторое время, но учтите, что всех людей, чьих родственников по вашей вине сегодня убьют, я отправлю к вам. Что они захотят сделать: излить душу или совершить самосуд — меня уже волновать не будет.

Кажется, Бажена моя уверенность смутила. Он, прищурившись, глядит то на меня, то на Бена. Наверное, пытается отыскать отголоски правды в наших лицах. Не знаю, что там с Беновым, но я своё держу непроницаемым.

— Что ж, — наконец произносит Бажен. — Ладно.

Развернувшись, он бредёт куда-то вглубь кладовой. Когда исчезает из нашего поля зрения, Бен больно пихает меня локтём в бок.

— Что ты творишь? — шипит он.

— Хорошая и безобидная, но умственно отсталая, значит? — уточняю я и толкаю его в ответ. — Иди в задницу.

Бен что-то ещё хочет сказать мне, но смыкает губы и растягивает их в блаженной улыбке, потому что возвращается Бажен. В его руках стеклянная банка с крупными белыми цветками.

— По легенде этот цветок могут найти только те, чьё сердце чисто от дурных помыслов, — декларирует Бажен. Такое принято рассказывать с придыханием, но у него это получается сухо и невыразительно. — К нашему времени их численность в горах стремится к единицам. Возможно, содержимое этой банки — всё, что осталось.

Бажен останавливается, когда расстояние между нами сокращается до шага. Но протягивать банку он не спешит.

— Повтори-ка, Лёшка, зачем вам эдельвейс?

Он вам цветки не даст, теперь уж точно. Знает, что вы врёте. Ударь его.

— Что? — удивлённо переспрашиваю я.

— Для какой магии мог понадобится такой редкий компонент? — повторяет Бажен, подумав, что мой вопрос адресован ему.

Других вариантов нет.

Лия права. Такой роскоши, как лишнее время, у нас нет. Выпадаю в сторону, хватаю первый попавшийся крупный и тяжёлый на вид предмет с полки и бью Бажена по лицу. Он падает, и вместе с ним банка с цветками. Лишь чудом Бен успевает подхватить её, не давая разбиться.

— Ты чего творишь? — орёт на меня Бен.

Я гляжу на распластавшегося без сознания Бажена. У него пробит висок. Перевожу взгляд на шкатулку в своей руке, которая и стала моим оружием. Тонкая струйка крови, берущая начало в остром угле вещицы, спускается к моей руке.

Я вскрикиваю и роняю шкатулку, когда кровь начинает пениться и шипеть, словно кислота. Боль невыносимая. Вытираю руку подолом юбки, параллельно ругаясь, на чём свет стоит.

— Это что за ерунда? — Бен перехватывает мою руку, заставляя замереть.

Мы оба разглядываем кожу ладони. Там, куда на неё попала чужая кровь, осталась воспалённая дорожка волдырей. Метка кровного проклятья вздулась и отливает чёрным.

— Клеймо вампира, — констатирует Бен, отпуская моё запястье. — Насколько мне известно, лишь один род в истории был им помечен…

— Да. Мой. Спасибо деду.

— Теперь каждая кровь, пущенная твоими руками, будет оставлять ожоги, исцелить которые будет неспособно ни одно из лекарств. — Бен кусает губу. — Странно, что отголоска этой боли я не чувствую.

— Зато понятно, почему Аполлинария предпочитает огнестрельное оружие.

Рука, покрытая волдырями, идёт мелкой дрожью. Я слегка сжимаю пальцы, пытаясь успокоиться, но это лишь увеличивает боль.

— Зачем ты ему голову проломила? — спрашивает Бен. Он приседает к Бажену, проверяет его пульс. — Он бы и без этого отдал нам эти дурацкие цветки.

— Не отдал.

— Отдал бы. Знаешь, почему? Он мой старший брат. В смысле, брат Алексея.

Я не нахожу, что мне ему ответить. Бен переводит взгляд на мою дрожащую руку, его глаза округляются.

— Слав…

— Я её слышала, — перебиваю я. — Лию. Это она предложила мне его ударить.

Смотрю на Бена в надежде, что, быть может, у него есть ответы. И Бен меня не подводит:

— Их родители погибли, когда Бажену было пятнадцать, а Алексею два года. Так вышло, что их разлучили — Алексей попал под опеку штаба, а Бажен — в семью не очень хороших фейри. Встретились они только через шестнадцать лет. Алексей был стражем, и Бажен, отказавшийся от этой прерогативы в своё время, захотел присоединиться к брату. Совет оказался достаточно милостив, чтобы предоставить ему такую возможность, — Бен кусает губы. — Он, получается, был первым в истории добровольцем.

— Причём тут это?

— На Бажена долгое время влияла магия фейри. Плюс, не знаю, что конкретно они с ним делали, но парень стал другим. Сейчас он может вызывать лёгкие непроизвольные галлюцинации у людей, находящихся рядом. Поэтому его и держат здесь, чтобы не пугать стражей.

— Галлюцинации, — повторяю я.

Едва ли верится. Голос был таким реальным, словно призрак подруги и правда поселился в моей голове.

— Нам нужно идти, пока Бажен не очнулся, — Бен берёт меня за здоровую руку. Его тёплая ладонь немного приводит меня в чувство. — Ты как? Нормально?

— Нет, — качаю головой. — Я… Мне очень её не хватает. — Закрываю глаза. Вспоминаю лицо Лии, её смех, улыбку, искорку в золотых глазах. — Вернись ко мне. Я не справлюсь без тебя.

Но в этот раз ответом мне является лишь густая, пронизывающая тишина.

* * *

Занятие по теории тактики проходит для меня как в тумане. Я не могу ни на чём сосредоточиться, слова молодого защитника-преподавателя не задерживаются в голове ни на секунду. Всё, что я делаю: прячу раненую ладонь в складках юбки и стараюсь не думать о Лие.

Именно поэтому, наверное, только это у меня и выходит.

— Рюрикович? — слышу я знакомую фамилию.

Требуется непростительно много времени на то, чтобы я вспомнила — она принадлежит моей родственнице. Я поднимаю глаза на преподавателя.

— Ты меня слышала? — Качаю головой. — Вопрос на уровне новичка. Ничего сложного. И если ты не знаешь на него ответ, это ставит под сомнение твоё право считаться одной из лучших защитниц.

— Я… Извините, я плохо себя чувствую…

— Аполлинария вчера была на задании, — говорит кто-то.

Мне не нужно искать оратора. По удивлённым выражениям лиц ребят, глядящих на человека за моей спиной, понимаю — они ожидали увидеть кого угодно, вставшего на мою сторону, кроме неё.

— Присутствие на заданиях не является смягчающим обстоятельством.

— Ей неслабо досталось, — не унимается Фаина. — И она спасла парочку невинных. Не стольких, конечно, сколько я, но в число спасённых ею входит и моя жизнь, так что… При всём уважении, если хотите с кого-нибудь сейчас спросить, спросите с тех, кто вчера не так сильно ударился головой. С меня, например.

Оборачиваюсь. Двумя столами левее Фаина, вальяжно откинувшись на спинку стула, совсем забывает об этике и правилах и едва ли проявляет уважение к старшему по рангу преподавателю, всем своим видом демонстрируя полное безразличие.

Но она зачем-то помогает мне сейчас. И я не могу не быть ей за это благодарной.

Преподаватель оставляет меня. Я одними губами шепчу Фаине «спасибо», а она лишь небрежно отмахивается. Её лицо всё также ничего не выражает. Но я теперь ненавижу её чуть меньше.

Как только занятие заканчивается, я иду в лабораторию хранителей за Беном. На месте его не нахожу. Следующее место, где он может быть — комната Алексея. Но добраться до неё не успеваю: в коридоре перехода между корпусами, заполненном картинами, изображающими день создания штаба и официальную регистрацию призмы как межмирового пространства, случай сталкивает меня с Христофом.

Мы впечатываемся друг в друга, выходя из разных углов. Рис смеётся, мне не до шуток — когда рукой его задеваю, боль на ожоге заставляет меня прикусить язык и заскулить.

— Эй, незнакомка, — улыбается Рис. — Вот это встреча!

— Да уж, — едва сдерживая слёзы, я стараюсь придать голосу твёрдости.

— Ты куда? Родю ищешь?

Волнение вспыхивает в моей груди нежданным костром. Когда он говорит о Роде, всё, что мне хочется сделать — это найти друга Аполлинарии, спрятать его от всех бед и защищать до тех пор, пока не минует последняя потенциальная опасность.

— Нет, — я качаю головой. Потом решаю, что лучше пусть он думает именно так и исправляюсь: — То есть, да. Извини. Сегодня целый день витаю в облаках.

— Ничего, — Рис суёт ладони в карманы брюк. — Я должен спросить, — он вжимает голову в плечи и чуть наклоняется. — Не передумала ли ты?

— Я с тобой, — говорю сразу же.

Менять ничего и не собиралась, а Рис пусть знает, что я уверена в своём решении.

— Это хорошо. Тогда сегодня вечером, как мы и договаривались, я отведу тебя в свою святая святых.

В ответ киваю. Рис, огибая меня, возобновляет путь в известном только ему направлении, и когда я сама собираюсь уходить, он вдруг оборачивается и произносит:

— Вы двое очень милы: ты и Родя. Мне, наверное, не стоит этого говорить, но в будущем у вас родятся прекрасные дети, достойные своих родителей.

— Ч-что? — рассеянно переспрашиваю я.

Рис делает один шаг обратно.

— Ты любишь Родю, но не так сильно, как любишь того, кто никогда не ответит тебе взаимностью. Не храни его у самого сердца, освободи место и позволь занять его тому, кто действительно этого достоин.

Не давая мне опомниться, Рис бросает на меня последний взгляд, ухмыляется и пускается прочь лёгким бегом, как нашкодивший мальчишка подальше от места своего преступления. Смотрю ему вслед ещё некоторое время после того, как он исчезает за поворотом, и иду в сторону комнаты Алексея, думая о том, каким же на самом деле человеком была моя дальняя родственница.

Бена нахожу сидящим на полу перед кроватью, на которой лежат какие-то бумаги. Дверь в его комнату открыта нараспашку, и всё же я стучу, прежде чем войти. Но он никак на это не реагирует.

— Я сделал это, — бросает он, когда я останавливаюсь за его спиной. — Флакон лежит на подоконнике, но я пока не советую тебе его принимать.

— Почему?

Подхожу к подоконнику, беру флакон и размещаю его на раскрытой ладони. Мелко порезанные и уже знакомые мне белые лепестки плавают в светло-сиреневой жидкости. На дне флакона бурым осадком лежит ещё какой-то ингредиент, о природе которого мне почему-то совсем не хочется знать.

— Побочные эффекты включают в себя отторжение любой магии, — отвечает Бен с запозданием. — И я не до конца уверен, касается ли это магии Нитей Времени.

— Хочешь сказать, выпив его, я могу отправиться обратно в наше время?

— Не совсем. Скорее, воспоминания Аполлинарии выйдут на первый план, отодвигая твоё собственное мышление. Есть вероятность, что это закончится полной потерей памяти.

— Или сумасшествием, в случае, если мне придётся мысленно сражаться со своей бабушкой за место в собственной голове.

Бен встаёт с пола и грустно качает головой.

— Уж лучше пусть Христоф сделает тебя своим злобным напарником — из подчинения хотя бы есть шанс вернуться.

Я бросаю быстрый взгляд на флакончик.

— А что, если оставаться собой — это мой единственный шанс контролировать действия Риса и не дать ему зайти слишком далеко?

Бен ничего не отвечает, лишь шумно выдыхает и запускает пальцы в волосы. У Алексея они светлее, чем у самого Бена. Мне представляется, что они пахнут осенним солнцем, ванильным кремом или древесиной.

— Слушай, — после небольшой паузы, в течение которой он только лишь чудом не замечает, как внимательно я его разглядываю. — Слушай, — повторяет тише. — Мы не можем так рисковать.

— Вы и не будете, — напоминаю я.

— Ты забыла, как я говорил нам всем держаться вместе?

— Даже если вы почувствуете, что меня ранят, вы сами по сути будете в порядке, Бен.

— Но я не могу позволить тебе страдать за нас троих.

Я не спрашиваю почему, хотя, чего скрывать, уж очень хочется. Бен не жаловал меня, когда мы познакомились, да и после, несмотря на достаточное для притирки друг к другу время. Мне удалось найти язык со всеми или хотя бы окончательно понять, что за отношения будут между нами складываться, но с Беном… Это как заказывать блюдо дня в ресторане, не заглядывая в меню: кто знает, будет ли это картошка, которую я обожаю в любом виде, или рыба, которая из-за аллергии способна меня убить?

— Ты возьми её, — Бен подходит ближе, неотрывно глядя на флакончик в моей ладони. — Но прими только в том случае, если поймёшь, что это та самая крайняя необходимость.

Я зажимаю флакончик в кулаке. Бен поднимает глаза на меня.

— Спасибо, что сделал это, — говорю я.

— Мы своих не бросаем, — отвечает Бен. Я вижу знакомую мне улыбку: кривобокую, маленькую, но искреннюю — по крайней мере, в этот раз. — Тем более, раз уж я сейчас такой умник, нужно извлечь из этого максимальную выгоду.

Если Бен сейчас перенял на себя хотя бы четверть той доброты, которая наполняет сердце Алексея, то я понимаю, почему Аполлинария так и не смогла его отпустить.

— Умником ты мне нравишься больше, чем задиристым засранцем, — говорю я.

Бен фыркает. Сначала, кажется, хочет что-то возразить, но потом его лицо вдруг меняется с готового выдать очередную остроту на спокойное и примирительное. И он отвечает:

— Возьму на заметку.

Глава 5

Оказывается, Родя знает Розу, будущую возлюбленную Христофа, не хуже меня: они, будучи соседями, общаются семьями уже не первое поколение. Именно Родя несколько лет назад познакомил меня со светловолосой девчонкой, которая грезила мечтой стать стражем, но, к её великому сожалению, не принадлежала к необходимому роду.

Когда мы с Родей подходим к дому семьи Розы, видим её играющую в саду со своими младшими братом и сестрой: такими же светловолосыми близнецами, чьи имена созвучны, а потому невольно хочется придумать какую-нибудь песенку-дразнилку.

Роза машет нам, приглашая пройти дальше.

— Очень рада вас видеть!

Роза — самая старшая из детей в семье, но она младше нас с Родей: сейчас ей семнадцать. А внешне и вовсе совсем ещё юная. В голове возникает образ, который Влас показал мне по воспоминаниям Риса. Точно как та взрослая женщина с большими глазами и острым подбородком, Роза хрупкая, маленькая и напоминает одомашненную птичку, живущую в медной клетке.

— Взаимно, — Родя треплет Розу по голове, и та, сморщив носик, отклоняется в попытке увильнуть от этого прикосновения.

У Роди нет родных братьев и сестёр, и всю заботу и любовь он дарит окружающим людям. Из-за этого Аполлинарию часто мучает страх за то, что однажды кто-то решит воспользоваться добротой её друга в корыстных целях.

— Аполлинария, ты выглядишь очень уставшей, — замечает Роза, хмуря брови. — Тебе нездоровится?

— Нет, всё хорошо. Спасибо, что поинтересовалась.

— Брось! Ты бледнее мела! Пойдёмте в дом, я угощу вас чаем. Матушка испекла пирог с ягодами…

Остаток фразы я уже не слушаю. К нам подбегает здоровенный пёс, чья шерсть золотом переливается на солнце. Сначала он кидается мне в ноги, а когда понимает, что не получит желаемого, переходит на Родю. Тот приседает на корточки и начинает трепать собаку по бокам и холке. Радости пса нет предела. Он падает на землю и переворачивается на спину, подставляя пузо. От этого зрелища мне становится невероятно спокойно.

— Не печалься, Сэм, — говорит Родя, обращаясь к собаке. — Апа тебя любит, просто у неё выдалась череда нелёгких дней.

Родя поднимает глаза на меня, я отвечаю ему кроткой улыбкой и благодарным кивком. А собака словно всё понимает и решает дать мне второй шанс. Поднимается на лапы и осторожно так, внимая каждому моему движению, подходит ближе. Я наклоняюсь, глажу её макушку и в благодарность получаю взгляд, от которого тает сердце.

— И Сэм всё так же тебя обожает, — констатирует Родя, выпрямляясь.

Уже в доме мы размещаемся в столовой, где вокруг нас принимаются бегать близнецы. Роза совершает несколько попыток их усмирить, но они не увенчиваются успехом, поэтому она лишь обречённо выдыхает и просто следит за тем, чтобы никто из них не поранился.

— Отец с матушкой отправились в конюшню, — поясняет она, когда Родя задаёт ей вопрос, присоединятся ли к нам её родители. — Около двух часов назад, вернутся только вечером. Я хотела попросить тебя помочь мне присмотреть за близнецами, но не знала, вдруг ты на занятиях.

— Если моя помощь ещё нужна — я останусь, — говорит Родя.

В тот же момент светловолосая пуля пролетает мимо него, но он успевает схватить её за цветастое платье и поднять на руки.

— Пусти! Пусти! — кричит девчушка по имени Глафира.

Родя принимается щекотать её, и гнев малышки сменяется на милость: она заливисто смеётся.

Рис сказал, что у Роди и Аполлинарии родились дети. Я с лёгкостью представляю, как Родя нянчит таких же по возрасту, как Глаша и Николаша, рыжеволосого кареглазого мальчика и тёмненькую девочку с ямочками на щеках… Не знаю, возможно ли вообще найти нужного для создания семьи человека, ту самую истинную любовь, настоящую, предназначенную тебе половинку, а потому не могу винить Аполлинарию в том, что, не получив взаимности от того, кого любила, она закончила с поисками и выбрала того, кто всегда был рядом.

Я бы поступила так же, или вовсе осталась одна, чтобы быть уверенной, что моё сердце больше не разобьётся.

Родя опускает Глашу на ноги. Николаша, не теряя времени, подлетает к сестре и начинает перепалку с толчками и воплями.

— Как ты это терпишь? — спрашиваю у Розы, когда она оказывается рядом — ставит ароматно пахнущий пирог на стол и принимается ловко орудовать ножом. — Такой шум круглые сутки, день ото дня, пока зверёныши не вырастут… Я бы свихнулась.

— Я их старшая сестра, — Роза пожимает плечами. — Это моя обязанность.

Мы с Даней одного возраста, а потому всегда были этими самыми Глашей и Николашей, только бесили своими выкрутасами не старшего брата или сестру, а маму. И ей несладко пришлось, особенно в то время, когда я не переваривала нового жильца нашей квартиры. Но она, в отличие от Розы сейчас, наши капризы никогда не жаловала: кнут преобладал над пряником, потому что все пряники ей приходилось раздавать на работе — тем детям, у которых вообще никого из родных не было.

Но даже это не смогло сломать Даню, и он вырос отличным человеком, умным, талантливым сыном, которым не стыдно похвастаться перед знакомыми. Не знаю, была ли когда-то мама горда мной — на подобные размышления в прошлой жизни у меня не было ни времени, ни желания. Точно уверена лишь в одном: я была дочерью, о которой за глаза говорили: «Когда она вырастет, это пройдёт».

— Итак, послезавтра бал, — говорит Родя.

— Ага, — киваю я.

Хорошо, что Родя первый завёл этот разговор. А то я всё голову ломала, как бы мне к ней подобраться, чтобы спросить у Розы, захочет ли она пойти.

— Я собираюсь пригласить лучшую девушку, — продолжает Родя.

— О, ты будешь настоящим везунчиком, если она согласится! — вырывается у меня раньше, чем успеваю сообразить.

Каждый год они с Аполлинарией составляют друг другу компанию, но они всё равно говорят это: так, забавы ради.

Интересно, смех над собственным одиночеством — это какая стадия отчаяния?

— Кстати, Роза, — начинаю я как бы невзначай. Парой глотков осушаю свою кружку с молоком. — Ты не хочешь составить нам компанию?

Роза непонимающе смотрит на меня.

— Это как?

— Пойдём на бал вместе. Только не говори, что это развлечение тебе не по душе.

Роза поджимает губы, опускает взгляд в тарелку. Я оборачиваюсь на Родю, чтобы понять, как он относится к этой идее. Как и ожидала, он меня поддерживает.

— Точно, — он кладёт ладонь сидящей рядом Розе на плечо и слегка встряхивает, переманивая её внимание на себя. — Я помню, ты ещё два года назад просилась.

— Да, и ты ответил, что это не лучшая идея.

— Но тогда Родя просто не знал, что есть один молодой человек, который очень хочет с тобой познакомиться, — присоединяюсь я, демонстрируя на губах заговорщицки коварную улыбку.

Эта новость моментально меняет Розу в лице. Она заливается краской, розовеют даже выглядывающие из-под волос кончики её ушей.

— Молодой человек? — переспрашивает она, и её голос немного дрожит.

— Юноша, — подтверждаю я. — Очень красивый, крайне умный и невероятно обаятельный. Поверь мне, на бал он идёт только ведомый надеждой на то, что мне удастся тебя туда заманить.

— Кто он? — допытывается Роза.

Я пожимаю плечами, мол, сама не знаю, и тогда Роза вскакивает с места, огибает стол и идёт ко мне. Опускается на стул рядом, складывает ладони в умоляющем жесте.

— Пожалуйста! — тоненьким голоском просит она. — Пожалуйста, скажи! Я знаю его? Он страж?

— Нет. И да, — отвечаю я, улыбаясь. — Но, поверь мне, ты ни капельки не разочаруешься, когда узнаешь его. Он… особенный.

Говорю это, а у самой кошки на душе скребут. Знаю, что в будущем Роза и Рис будут любить друг друга настолько, что она решит пожертвовать собственным телом ради рождения гибридов, но сейчас… Сейчас я, вроде как, собственноручно подталкиваю её в сторону, где помимо любви будут и чёрные дни.

И зная то, что будет творить Христоф, таких дней будет гораздо больше светлых.

Когда я возвращаюсь из раздумий в реальность, оказывается, что Родя и Роза уже давно сменили тему и теперь обсуждают, какое Розе стоит надеть платье.

— Стражи обязаны приходить в цвете своего направления, — говорит Родя. — На мне будет парадный тёмно-синий костюм с чёрными элементами и белой рубашкой. На тебе, Апа?

— Зелёное платье, — отвечаю я, вспоминая про давно приготовленный наряд, висящий сейчас в шкафу.

Широкий вырез, открывающий грудь, трёхуровневая юбка, зауженный верх (ну, хоть не корсет; последний раз, когда Аполлинария его носила, синяки с боков неделями не могли сойти, переливаясь фиолетово-жёлтыми пятнами). Платье красивое, но, на мой вкус, слишком вычурное. Да и на вкус Аполлинарии тоже, но она не смогла признаться в этом швее — фейри по имени Клео, матери Васи и собственной тёте.

— Тебе стоит избегать этих цветов, а ещё жёлтого, красного…

— Я поняла, Родь, — перебивает его Роза. — У меня есть… Я надену розовое.

— Отличный выбор, — киваю я, хотя моё мнение ей едва ли будет важно.

Однако Роза не только слышит меня, но и в знак благодарности предлагает забрать пирог с собой, чтобы угостить Васю и дядю с тётей. А я и не отказываюсь — слишком уж вкусно.

После небольших посиделок, Родя, убедившись, что Розе не нужна его помощь, вызывается проводить меня до дома, несмотря на то, что для этого ему приходится значительно отдалиться от своего собственного.

— Ты ни о чём не хочешь мне рассказать? — спрашивает он, когда мы останавливаемся на крыльце.

Всю дорогу до этого он молчал, и я как знала, что ничего хорошего это не сулит!

— Вроде, нет.

— Ладно, — Родя передаёт мне кулёк с пирогом, успевая задержать взгляд на обожжённой ладони. — Тогда спрошу сам. Что с твоей рукой?

— Ты же знаешь…

— О проклятье — да. Но не о том, что случилось.

— Родя, — устало произношу я, протягивая гласные в его имени чуть дольше, чем нужно, чтобы он понял — я не хочу говорить об этом.

— Апа, — в тон мне говорит Родя.

Он не сдастся. Я не сломаюсь.

— Несчастный случай, — я выбираю нейтральный вариант, что не ложь до конца, но и не совсем правда.

— Ты ведь знаешь, что ожоги никогда не сойдут?

— Да.

— Я люблю тебя и боюсь, что такими темпами ты не доживёшь до тридцати.

— Ты ведь миротворец, а я — защитник, — напоминаю я, и мой голос звучит раздражённо. — И должен понимать, что вероятность того, что тебе, рано или поздно, придётся побывать на моих похоронах, и так очень велика.

— Лучше поздно. Настолько поздно, чтобы я умер если не на следующий день, то хотя бы в этом же месяце.

В горле образуется неприятный ком; такой, что не сглотнуть. Я не могу ответить ему тем же, потому как просто не имею на это права. Родя — друг Аполлинарии. Их отношения для неё — нечто сокровенное, местами покрытое тенью сомнения.

Я понимаю её, уважаю её мнение. И решаю отмолчаться, чтобы не сболтнуть чего-то лишнего, что, впоследствии, может изменить и так усеянное дырами будущее.

— Прости, — произносит Родя, когда пауза затягивается. Получив от меня в ответ лишь вопрошающий взгляд, он, улыбнувшись, добавляет: — Я знаю, как для тебя тяжело говорить об отношениях. И мне не стоило этого делать.

Не найдя, что ему на это противопоставить, я подхожу к Роде вплотную и позволяю обнять себя. От него пахнет так, как обычно пахнет в больнице: лекарствами, хлоркой, резиной. Но запах не вызывает у меня раздражения. Я прикрываю глаза. На короткий момент всё становится хорошо.

— Мне, наверное, пора, — произносит Родя, отстраняясь.

Я поднимаю на него глаза и… не узнаю лицо, к которому даже успела привыкнуть.

— Что…? — спрашиваю, но раньше, чем заканчиваю свой вопрос, оборачиваюсь, прослеживая направление Родиного взгляда.

Это Бен. Он замер у оставленной открытой калитки. Я машу ему, и он проходит через ставни, не забывая любезно прикрыть их за собой.

— Я рад за тебя, — тихо, практически шепча, произносит Родя. — И за него тоже.

— В каком смысле?

— Ну, он, кажется, наконец понял, как ему повезло, что ты не видишь никого, кроме него.

Это последнее, что он говорит, прежде чем уходит. Я смотрю ему вслед, не отрываясь, даже когда передо мной возникает Бен.

— Это был твой друг? — спрашивает он, когда я теряю Родю из виду и перевожу взгляд на Бена. — Как там его… Родион?

— Друг Аполлинарии, — напоминаю я. — Ты-то чего пришёл?

— Соскучился.

— Ага, так я тебе и поверила.

— Ладно, — прыскает Бен. — Я новости от Нины принёс. Она на собрании сегодня уговорила Совет увеличить защиту бала. Вместо защитников, контролирующих под прикрытием каждое окно и каждый вход, будет открытая стража. Правда, теперь нам те бедолаги, которых на охрану поставят, спасибо точно не скажут, потому что им будет запрещено развлекаться. — Бен делает паузу, чтобы почесать заросший светлой щетиной подбородок. — Мы испортили им праздник.

— Думаю, они это переживут, когда поймут, ради чего всё было.

— А мы?

Свой вопрос Бен сопровождает хмурым взглядом, и я понимаю, что он боится.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Бен кивает. Я не могу обнадёжить его, уверенно заявив, что каждый из нас останется жив по истечению следующей пары дней. Мы: я, он, Нина — будем прикрывать друг друга, но будет ли этого достаточно? И что станет с выжившими, если мы до сих пор связаны? Будем ли мы чувствовать гнетущую пустоту «на другом конце провода»?

Это не на шутку пугает меня. Я не готова снова терять друзей.

— Эй! — Бен щёлкает пальцами у меня перед носом. Я вздрагиваю. — Ты ещё не узнала о планах Христофа?

— Мы с тобой расстались буквально пару часов назад, — напоминаю я. — Не забывай, что, помимо своих дел, мне ещё нужно играть роль Аполлинарии. — Я поднимаю кулёк с остатками пирога на уровень Бенова лица. — Вот, видишь. Вкусностями разживаюсь. А ты с делами Алексея справляешься?

Бен касается воротника рубашки и оттягивает, словно ткань его душит.

— Д-да, — произносит он сдавленно. — Стараюсь. Это не так-то просто.

— Знаю.

— Нет, правда. Он… такой одинокий, такой пустой внутри. Смерть родителей, невозможность быть рядом с братом, вечное пограничное состояние между депрессией и неврозом. Алексей только делает вид, что у него всё хорошо, а на самом деле…

Бен многозначительно замолкает.

— Может, таким образом, ему легче проживать дни? — предполагаю я. — Знаешь, доброе сердце — это большое преимущество. Всегда легче закрыться, выстроить перед собой стену, замкнуться, укутаться в проблемы и бесконечно себя жалеть. А Алексей, вместо всего этого, предпочёл делать мир лучше. И у него отлично это получается. Наверное, поэтому он и нравится Аполлинарии. Этой его способностью она восхищается.

— Погоди, что? — Бен расплывается в улыбке. — Твоя родственница влюблена в моего деда?

Я отмахиваюсь и иду внутрь дома. Бен не отстаёт.

— Это так неловко, — слышу за своей спиной. — Особенно тот факт, что Алексей знать не знает о существовании Аполлинарии. В смысле, может, и видел мельком пару раз, но едва ли запомнил.

— Это мне неинтересно, — бросаю я.

И с удивлением отмечаю, что голос звучит обиженно.

— Да ладно, Романова, брось! — Бен нагоняет меня, и я пользуюсь возможностью и толкаю его локтем в живот. — За что?

— Фамилия, — произношу, едва размыкая губы.

Васи не должно быть дома, как и его родителей, но зато первый этаж кишит прислугой. Не хватало ещё, чтобы они стали нашими разоблачителями.

Бен, в очередной раз переводя всё в шутку, накрывает рот ладонью и округляет глаза. Я останавливаюсь, он вторит мне, и тогда я кидаю ему в грудь кулёк с пирогом.

— Это тебе взятка за то, чтобы шёл куда подальше.

Весёлого настроения Бена как не бывало.

— Ты чего, обиделась, что ли? — спрашивает он, удивлённо приподнимая брови.

— Вмазать бы тебе по зубам, да я слабых и беззащитных не бью, — произношу холодно. — Чёртовы рыцарские замашки.

Разворачиваюсь на каблуках и иду в сторону комнаты, где располагается Бронберт. Нужно проверить, как он: сегодня я за няньку, пока у Васи свои дела, в которые он обещал посвятить меня вечером, за ужином.

— Слушай, ну прости! — позади возобновляются звонкие шаги. — Я всегда несу ерунду, когда нервничаю.

— А нервничаешь ты, видимо, постоянно?

Шаги ускоряются. Тонкие пальцы хватают меня за запястье и смыкаются плотным кольцом, когда я оказываюсь уже у самой двери. Рывок, и вот я снова смотрю Бену в глаза. Общее состояние уставшего организма даёт знать: и Бен, и Алексей смешиваются в один странный коктейль. Я трясу головой в попытке избавиться от пугающего видения.

— Сегодня ни у кого после четырёх не будет занятий, а завтра и вовсе свободный день из-за подготовки к балу. И Нина предложила провести немного времени в тренировочном зале. Подготовиться к нападению.

— Я и так готова, — отчеканиваю я.

— Ты-то да, — подтверждает Бен. Слова пропитаны грустью настолько, что даже мне становится его жаль. — А я сейчас, как ты и сказала, слаб и беззащитен.

— Не беспокойся, принцесса, оставь мне заботу о твоей безопасности.

Бен вздыхает.

— Гордишься собой, да? — даже не пытаясь скрыть превосходство, я киваю. — Ладно, коротышка, один — один.

А вот и прозвище вернулось. Странно, как теперь оно производит на меня совсем другой эффект, отличный от раздражения.

Бен выпускает мою руку, и я использую её, чтобы взяться за ручку двери и толкнуть её от себя. В нос хлёсткой пощёчиной бьёт горький запах. Бен позади издаёт звук, с которым обычно пытаются сдержать рвоту. Не могу его винить, сама пока не знаю, как до сих пор не извергла на пол съеденный давеча пирог.

Деваться некуда: прикрыв нос и рот ладонью, я проскальзываю внутрь комнаты. Бен — за мной. Он плотно закрывает за нами дверь, а я кидаюсь к окнам, чтобы отодвинуть шторы и запустить свет в комнату. Не знаю, чего ожидала увидеть и откуда вообще пыталась достать жалкие крошки надежды, что так пахнет завтрак, оставленный Васей, который Бронберт так и не съел, но, увы: на кровати лежит бездыханное тело юноши. Карамельная кожа покрылась болезненным белым налётом, жёлтые волосы сосульками спадают на лоб и щёки. Глаза — широко распахнутые и сплошь серебристые — смотрят в потолок.

— Он мёртв, — заключаю я вслух.

И в этот раз даже у Бена не хватает сил, чтобы подколоть меня за очевидность моих слов.

Мы стоим по разные стороны кровати до тех пор, пока окончательно становится нечем дышать. Потом я распахиваю оба окна, а Бен накрывает тело найденной в шкафу простынёй.

Нужно открыть портал и унести Бронберта отсюда, пока на запах не собралась вся округа. Единственное приходящее на ум место — это обрыв, который в этом времени ещё заполнен водой и представляет из себя полноценную речку. Я делюсь своим предложением с Беном, и он, не раздумывая, соглашается.

Так мы и поступаем.

* * *

Я гляжу на Бена, он — на меня. Неотрывно. Из-под опущенных ресниц. С горькой, как застрявший в ноздрях запах, ноткой заговора. Я знаю, что творится сейчас у него в голове, и знаю, почему он трёт ладони о брюки так яростно.

Я бы тоже многое сейчас отдала, чтобы избавиться от осевшей на коже грязи.

— И вы сбросили его в воду? — спрашивает Нина. В ушах до сих пор звенит её всплеск. — Уверены, что не всплывёт?

— Бен повязал ему камни на шею и ноги, — отвечаю я.

— А ещё парочку Слава запихала под простынь, — говорит Бен.

Чувствую на себе взгляд Нины, но собственный не могу отвести от Бена. Как там было? Найдите себе друга, который, в случае чего, поможет избавиться от тела?

Кто же знал, что этим другом станет тот, кто и приятелем моим готов называться с натяжкой?

— Ладно. Вы это уже сделали. К тому же, об индре никто, кроме нас, не знал. Он умереть мог ещё тогда, в церкви. Ему просто повезло, что получил возможность немного пожить и побыть нам полезным.

— Его звали Бронберт, — произношу я. — И он почти всё время проспал. Мне не удалось выведать ничего, кроме того, что он рассказал ещё когда мы вытаскивали его из клетки.

Я знаю, что не виновата в его смерти, но всё равно никак не могу избавиться от внутреннего сосущего ощущения. Голову заполнили десяток «А что, если?», по результату которых у Бронберта было бы больше шансов на спасение.

— Мы сделали всё возможное, — Бен чувствует моё волнение. Так же, как и я его. Так же, как и Нина наше общее.

Мы связаны. И пока это работает только против нас.

— Вася — профессионал своего дела. Миротворец. Лучше него никто бы не позаботился о Бронберте, — говорю я. — И у него не вышло.

— Значит, Бронберта уже нельзя было спасти.

Я пожимаю плечами, ничего не отвечая вслух, потому что чувствую — открою рот, и вместе со словами на всеобщее обозрение польются слёзы.

— Так или иначе, его уже не вернуть, — говорит Нина. — А потому нам пора подумать о собственной сохранности.

Нина предлагает немного потренироваться. Параллельно, она рассказывает поподробнее о том, что было на собрании, и как теперь будет выстроена охрана бала. Они действительно планируют привлечь больше стражей, и, благодаря замолвленному словечку Нины, меня в этом списке нет.

— Хотя на очереди ты была одной из первых, — говорит Нина. — Я сказала, что ты не до конца восстановилась после полученной недавно травмы.

— Спасибо.

— Это позволит тебе ни на секунду не спускать глаз с Христофа.

Пока мы с Ниной разговариваем, Бен исчезает в секции с оружием. Некоторое время спустя выходит оттуда, обвешанный всем, до чего успели дотянуться руки.

— Что ты делаешь? — Нина хлопает себя ладонью по лбу. — Как ребёнок, честное слово!

Но Бену всё равно. Он сияет, как начищенная до блеска поверхность меча. Я совсем не обращала внимания, но, похоже, он действительно очень переживает, что ему приходится притворяться хранителем. Сейчас, снова попав в привычную стихию, Бен выглядит по-настоящему счастливым.

Но как же смешно обмундирование смотрится на высоком и худом Алексее!

— Бен? — окликаю я. — А помнишь, как ты утверждал, что мне придётся как минимум полгода учиться, чтобы сразиться с тобой на равных? — Развожу руки в стороны. — Смотри, как всё поменялось!

Бен наверняка и сам понимает, что сейчас ему со мной не потягаться. Алексей — хранитель. Он не приемлет насилие, и Аполлинария, будучи разумным человеком, уважает такой его выбор, хоть иногда и пытается разобраться, почему же она в него умудрилась влюбиться.

— Ты меня на «слабо» берёшь? — спрашивает Бен, прищурившись.

— Ну, допустим.

Сейчас я одержу над Беном победу в любом случае, и меня это радует даже сильнее, чем должно. Я легко могу отомстить ему за синяки на рёбрах и за позорные падения на холодные маты. Но это будет не моя заслуга, а заслуга долгих и упорных тренировок другой девчонки.

Бен гремит оружием и принадлежностями, снимая их с себя и складывая на пол.

— Давай, — говорит он, маня меня к себе. — Борись со мной!

Я качаю головой.

Хочу, но не могу. Иначе чем я лучше Риса, если любой ценой готова получить желаемое?

— Не сейчас, — бросаю небрежно. Иду к Бену, но не для того, чтобы ловко уложить его на лопатки: вместо этого подбираю кое-какое оружие и несу его на место. — Я не сражаюсь с теми, кто не может держать ответный удар.

Бен что-то ворчит в ответ, но я не различаю его слова за скрежетом лезвий ножей, которые тру друг о друга ради забавы. В какой-то момент кажется, что от них летят настоящие искры.

Грубый толчок в спину выбивает почву у меня из-под ног. Я падаю вперёд, но чудом успеваю развернуться и схватить своего горе-обидчика за накрахмаленный воротник рубашки. Бен возмущённо вскрикивает. Весь удар, благодаря его весу, я принимаю на свои спину, затылок и копчик. Хватаю ртом воздух, но в лёгких словно раскалённый свинец. Да ещё и Бен своими руками давит на живот. В отместку я дёргаю ногой, только чудом не попадая ему по причинному месту.

Бен нависает надо мной. Между нашими лицами не больше пары сантиметров. Длинная светлая чёлка Алексея щекочет мою переносицу. Аполлинария во мне смущена такой близостью с объектом своих воздыханий. Ещё секунда, и я совсем не вижу Бена. Только Алексея и его веснушки (у Бена они рассыпаны по верхушкам щёк) на тонком носу, поджатые от напряжения губы (которые, я помню, у Бена похожей формы, но пухлее), раскрасневшиеся скулы и зелёные (что контрастирует с бледным голубым серебром радужки его потомка) глаза, которые продолжают излучать тепло, несмотря на засранца, временно завладевшего этим телом.

Кажется, теперь я понимаю, что же такого Аполлинария нашла в Прохоровых.

— Может, слезешь с меня? — спрашиваю я и с удивлением обнаруживаю, что голос звучит хрипло.

Бенов долгий выдох шевелит мои ресницы. Бен привстаёт, отбрасывает себя в сторону. Там перекатывается на живот. Я пытаюсь подняться. Упираю ладони в пол и тогда чувствую резкую боль в левой. Одновременно со мной шипят от неприятного ощущения Бен и Нина, которая, тем временем, успела исчезнуть в кладовой и не застала нашей стычки.

— Ну, и кто из вас, умников, поранился? — кричит она недовольным голосом мамочки, уставшей от слежки за своими несовершеннолетними спиногрызами.

— Не я! — бодро отмечает Бен.

— Слава?

Ребром ладони я отталкиваю ножи прочь, чтобы не усугубить ситуацию. Да что со мной не так? Почему нельзя быть аккуратнее? Родя прав, такими темпами я долго не проживу!

— Тебе не надоело шишки собирать? — спрашивает Нина.

— До тошноты, — подтверждаю я.

В тренировочном зале, несмотря на повышенный уровень травмоопасности, нет ни аптечки, ни даже банальных бинтов: всё хранится в больничном крыле. Потому, чтобы остановить кровь, Нина снимает с себя жилетку, оставаясь в одной рубашке, и использует её как неплохую хлопковую повязку.

— Очень мило, — говорю я. — Включить на фоне сопливую песенку и сойдёт за сцену из романтической комедии.

Нина усмехается моим словам и бросает что-то про лесбийский подтекст. Бен подбирает ножи и возвращает их на место. Когда снова выглядывает из-за стеллажей, я вижу вину на его лице.

— Прошло два дня, а я уже на стенку лезу. Вместо того чтобы тренироваться, тянет книжки почитать. Так что ты извини, — Бен кивает на мою руку. — Я не хотел.

— Забыли, — я сжимаю ладонь в кулаке, проверяя, насколько сильная боль. — Только скажи мне, гений, кто тебя со спины научил нападать?

Бен улыбается, заметно расслабляясь.

— Татьяне не рассказывай, — просит он фальшивым умоляющим тоном. — Иначе она меня убьёт.

— Да, ты явно не в списке её любимчиков.

— Вообще-то, наоборот, — встревает Нина. — Татьяна довольно странно выражает свою привязанность. Если ты получаешь от неё оплеухи, подзатыльники…

— Сломанные пальцы, вывернутые запястья, — дополняет Бен.

— Значит, она особо сильно о тебе беспокоится. Это вроде маминых объятий и поцелуев, только наоборот.

— А если она относится нейтрально или даже хорошо?

— Значит, ей на тебя параллельно. И это хуже всего — понимать, что человек, который в определённых аспектах теперь заменяет тебе семью, считает тебя последним из своих детей.

Надо взять на заметку.

Всё, что Бен вытащил, дабы поиграться, мы заносим обратно, и вместо этого идём к подвешенным мешкам — имитации груш для битья.

— Вспомним, как сражаться без оружия, — произносит Нина. Затем кивает на Бена и добавляет: — А кому-то придётся учиться с нуля.

— Вам обеим огромное удовольствие доставляет напоминать мне об этом каждые пятнадцать секунд? — сетует Бен.

— Может быть, — отвечает Нина, сладко улыбаясь.

Бен корчит недовольную рожу, но как только я начинаю молотить мешок, вытаскивая из воспоминаний Аполлинарии кое-какие удары, он перестаёт паясничать и всё внимание уделяет моим приёмам. У меня дежавю, с той только разницей, что сейчас я — ведущий игрок, а Бен — слабенький, ни на что не годный новичок.

— Будь любезна, — спустя некоторое время, задыхаясь от непривычных для тела хранителя нагрузок, говорит Бен. — Сотри эту тупую улыбку со своего лица.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — произношу я.

Бен замахивается кулаком в мою сторону, но для меня его движения слишком медленные. Я уклоняюсь, Бен теряет равновесие и шлёпается щекой о поверхность мешка.

— Ты безнадёжен, — Нина качает головой.

Она пытается поставить Бену стойку, руки, показывает, как бить правильно и как бить не стоит. Я вижу, как раскраснелось его лицо, как он плотно сжимает челюсть, старательно, но без успеха повторяя за Ниной и мной, и мне становится его немного жалко.

— Ты бей, а не толкай, — говорю я. — Делай это постоянно, с короткими перерывами, так будет больше шансов поразить соперника раньше, чем он захочет дать тебе сдачи. И подними руки выше, чтобы не настучали по рёбрам.

Сначала Бен кивает, а потом замирает, как вкопанный, за что мешок, после его удара чуть отклонившийся вперёд, возвращается назад очередным лёгким ударом ему по лицу.

— Знакомые слова, — говорит Бен.

Гордо выпячивает челюсть, и я не хочу отвечать ему сарказмом или иронией. Он заслужил похвалу — не за знания, которые имеет Алексей, а за умения и навыки, которым парень по имени Андрей, немного заносчивый и самолюбивый, но всё же добрый и понимающий, владеет в совершенстве.

Поэтому я произношу:

— Одного из моих учителей. И, знаешь, он чертовски хорош в своём деле.

* * *

За ужином Вася, обещавший интересный рассказ о том, зачем его, миротворца в отставке, Совет решил отправить в земли Волшебного народца к королеве Летнего двора, молчит, как рыба.

Не могу его винить; сегодня смерть Бронберта на многих произвела поражающий эффект.

— Ему становилось лучше, — спустя минут десять полной тишины начинает Вася. — Я был так сильно уверен, что он идёт на поправку, что не задумался даже попросить тебя сегодня дать ему лекарство, когда вернёшься домой.

— Он умер раньше обеда… Может, утром.

Вася качает головой. Вперил взгляд в тарелку, с которой не ушло ни одного куска мяса или овоща с самого начала нашей трапезы.

— Ты всё ещё думаешь, что рассказать Совету о тайной лаборатории, где вы обнаружили Бронберта, плохая идея? — спрашивает Вася.

— Хуже, чем плохая.

— А что, если кто-то ещё погибнет из-за этой тайны?

— Васюш…

— Я верю тебе, Ап, — Вася бросает вилку в тарелку и отодвигает посуду от себя, но слишком резко: часть еды вываливается через низкие края на стол. — Но всему есть предел. Бронберт умер, потому что мы не обратились за помощью, как должны были это сделать.

Не могу припомнить, злился ли когда-либо Вася на Аполлинарию. Да и сейчас, скорее, он был не зол, а разочарован, но это печалит не меньше.

— Прошу тебя, не рассказывай никому…

Вася не даёт договорить. Встаёт, со скрипом отодвигая стул, срывает заткнутую за ворот салфетку и бросает её на тарелку.

— Не волнуйся, не скажу. Ни о том, что скрывал в своём доме то ли преступника, то ли жертву, ни о том, что он погиб здесь же. Лукерья! — дверь столовой распахивается, появляется служанка с длинной белоснежной косой, скрученной и заколотой на затылке. — Я сыт, спасибо. Будь любезна, прибери со стола.

Лукерья коротко кивает в ответ, а я слежу за тем, как Вася пулей вылетает из столовой в сторону, противоположную расположению его комнате.

Сегодня он там спать не сможет.

Я остаюсь, доедаю свой ужин под звон посуды, которую Лукерья собирает со стола, а затем покидаю столовую вслед за своим двоюродным братом. И нахожу сюрприз в комнате Аполлинарии.

— Ты знаешь, что портальные двери меняют свой внешний вид в зависимости от настроения создающего? — спрашивает Христоф, стоит мне только шагнуть внутрь.

Поспешно закрываю за собой дверь. Тёти с дядей, конечно, сейчас нет даже в городе, а Вася слишком расстроен, чтобы играть в шпиона, но и у стен могут быть уши.

— Знаю, — отвечаю я.

— Однажды моя дверь была инкрустирована алмазами. Красное дерево. Ручка из платины. Истинная роскошь!

Я гляжу на портал, расположившийся в стене у туалетного столика. Проще дверь может быть только в сарае: потёртое дерево с прорехами и трещинами, ржавые металлические болты и ручка.

— Ну, и что ты чувствуешь сейчас?

— Спокойствие. И умиротворение.

— Хочешь сказать, твоё спокойствие похоже на… вход в сарай с коровами?

Христоф хмыкает. Встаёт с кровати, на край которой до этого умастился, и протягивает руку в мою сторону, явно предлагая за неё схватиться.

— Пойдём?

Я не тороплюсь отвечать на жест.

— Мы надолго? — спрашиваю осторожно.

Христоф щурится.

— А ты куда-то торопишься? Ужин позади, а впереди — целая ночь. Не волнуйся, — Христоф подходит ближе. — Я точно верну тебя к контрольной примерке платья.

Я знаю, что он уже не даст мне изменить решение. Всё, что происходит сейчас — имитация выбора: он спрашивает, но при этом начинает настаивать, когда я высказываю сомнение.

— Тогда пойдём, — я протягиваю Рису свою ладонь, и он некрепко её сжимает: так, что мне не покажется, будто он тащит меня насильно, но так, что я при всём желании уже не смогу вернуть её ненавязчиво и незаметно.

Через портал мы проходим вместе, по цепочке, я — замыкающая. Как я и предполагала, он переносит нас в подземную лабораторию, где нам с Беном уже посчастливилось побывать — если, конечно, можно назвать счастьем зрелище, которое мы лицезрели.

Но сейчас здесь всё по-другому.

Клеток меньше, а те, что остались, заняты вполне здоровыми живыми существами. Я не могу назвать их людьми или причислить к другим формам жизни: все они сейчас представляют из себя настоящую смесь. Если раньше химеры, которые нам встречались, внешне сильно походили на людей и признаки своего настоящего происхождения проявляли лишь с помощью процесса трансформации, то теперь все они уже были частично каждым из известных нам видов.

Это прекрасно и ужасно одновременно.

— Ну вот, — Христоф разводит руки. — Место, ставшее мне домом за последний почти что десяток лет. Что скажешь?

— Мрачновато, — говорю я, а сама пробегаю взглядом по всему, за что можно зацепиться.

Нужно всё запомнить, чтобы потом рассказать Бену и Нине.

— Вопросом света я уже занимаюсь, — Рис кивает на расставленные на столе свечи. — Поскорее бы уже электричество стало всем доступно, и тогда не придётся всё время обжигаться во время рабочего процесса.

Теперь трубки ведут ни к одному большому чану, оставленному на столе: у каждой из химер индивидуальная «поилка», подвешенная на потолке клетки. Любопытство берёт вверх, я подхожу ближе. Химеры не сводят с меня взгляда, но складывается ощущение, словно они смотрят сквозь; уж слишком сильное на лицах безразличие.

Машу рукой перед первой химерой. Ничего не меняется.

— Они тебя видят, просто ждут моего приказа, позволяющего им выдать реакцию на твоё присутствие, — говорит Рис. Он встаёт за моей спиной. — Я могу попросить его свернуть тебе шею, и он не будет переспрашивать дважды.

— Приму к сведению, — отвечаю я.

Только по одной причине сейчас меня не охватывает паника — я уверена, Рис этого не сделает. У него уже был десяток поводов убить меня, не думаю, что он упустил их ради момента, чтобы сделать это здесь, в его святая святых.

— Шутка, — шепчет Рис и кладёт свои ладони мне на плечи. — Просто пытаюсь разрядить обстановку.

Он стоит вплотную ко мне, и я чувствую затылком его ровное сердцебиение.

— Эти химеры совсем не похожи на тех, с которыми мне пришлось сразиться в церкви. Те выглядели больными, а эти…

— Сильные и здоровые, как никогда, — продолжает за меня Рис. — Пришлось, конечно, немного пожертвовать на добровольных началах. — Обе руки Христоф вытягивает вперёд. Я вижу перемотанные запястья и удивительной красоты фиолетово-красные синяки на сгибах локтей.

Я окончательно убеждаюсь в том, что Нити Времени он носит не на руке.

— Ты дал им свою кровь? — спрашиваю я.

— Не волнуйся, у меня есть отвар для быстрого восстановления организма.

Рис обходит меня и сам оказывается перед клеткой.

— Их осталось всего пятнадцать, — произносит он с грустью.

— А сколько было?

Рис мельком оглядывается на меня через плечо.

— Ты уверена, что хочешь знать конкретную цифру?

Я пожимаю плечами, и, хотя этого жеста Рис уже не видит, он не продолжает развивать тему. Вместо этого манит меня за собой, демонстрируя все клетки и их обитателей. Я узнаю не всех. Полагаю, что многие из видов решили навсегда покинуть Старый мост именно после той войны, которая уже случилась в моём настоящем, но теперь никогда не случится в прошлом.

— Я всё думаю насчёт формы, — говорит Рис, хлопая себя по грудкам. — Что-то стильное, но устрашающее. Может, немного кожи?

— Немного кожи? — переспрашиваю я.

Рис смеётся над моей растерянностью.

— Я не очень хорош в моде. Спросишь совета у своей тёти?

— Не думаю, что она захочет сшить пару десятков костюмов для команды зла.

Только когда слова назад уже не вернуть, я понимаю, какую глупость себе позволила. Лицо Риса на мгновение перекашивается.

— Извини, — поспешно бросаю я, но раньше, чем это происходит, Рис снова становится собой.

— Мы не команда зла, Аполлинария. Но мне определённо льстит тот факт, что ты считаешь нас командой.

— Извини, — ещё раз повторяю я.

Рис отмахивается. Следующая наша остановка — стол с оборудованием. Рис рассказывает, для чего что необходимо, не углубляясь в детали и определяя лишь конкретные функции того или иного предмета. Но именно этого мне и достаточно, чтобы запомнить.

— Наверху — матушкина аптека. Сейчас я стараюсь редко заходить в торговую её часть, ограничиваюсь спальной комнатой и этим подвалом. — Рис замолкает. Касается переносицы, закрывает глаза. — Слишком много воспоминаний.

Рис хочет, чтобы я была ему другом, и я решаю подыграть — кладу ладонь ему на плечо и некрепко сжимаю.

— Ты как? В порядке? — спрашиваю осторожно, чтобы не наткнуться на гневную реакцию.

Рука Риса ложится на мою ладонь.

— Да, — отвечает он.

Лёгкая улыбка трогает его губы. Когда он открывает глаза, я не вижу слёз, хотя до последнего их жду.

— Я рад, что ты сейчас здесь, со мной.

Ему хватит моей улыбки в ответ? Решаю подкрепить её словами и говорю:

— Я уговорила Розу прийти на бал. Она очень заинтригована новостью о незнакомце, пожелавшем её там увидеть.

Рис шумно выдыхает с коротким смешком. Его щёки розовеют, а в глазах вспыхивает само солнце. Сейчас Рис такой юный, такой взволнованный, такой красивый… Он напоминает мне Даню, пару лет назад умудрившегося влюбиться в Амелию — нашу одноклассницу и его коллегу по художественной школе: тихую девочку-одиночку, которой ни до кого нет дела.

По крайней мере, именно так мне казалось, пока однажды я не заметила, как на перемене она, с кроткой улыбкой на губах, передавала Дане кисти, о которых накануне вечером он мне все уши прожужжал.

— Ты так сильно её любишь, — вырывается у меня.

Но Рис не сердится на то, что я обозначаю его эмоции вслух. Лишь отвечает:

— Ты даже представить себе не можешь.

И это заставляет меня задуматься о том, смогу ли я когда-нибудь испытать к кому-нибудь что-то столь невероятное.

Глава 6

На завтрак никто не приходит составить мне компанию: ни Вася, всё ещё находящийся в расстроенных чувствах, ни тётя с дядей, прибывшие в город поздней ночью и сейчас досыпающие своё. Поэтому я в гордом одиночестве лениво скольжу взглядом по газете, имеющей название «Ведомости дубровские» и представляющей из себя смесь из различных несвязных между собой новостей, абсолютно мне неинтересных, и поедаю кашу с фруктами. Из кухни тянет свежей выпечкой, и я представляю, как Лукерья, когда я покончу с кашей, принесёт мне стакан парного молока и тарелку маленьких пирожков с клубничным вареньем.

Привычному Аполлинарии быту не понадобилось много времени, чтобы избаловать меня. Кажется, я уже и не помню, когда ела на завтрак обычные сухие хлопья, любезно залитые соком для меня Даней, который до кухни всегда добирался раньше, а ещё отлично знал мои странные пищевые пристрастия.

Тоска по брату всё время со мной, лишь иногда уходит на второй план и уступает место более реальным проблемам. Но полностью позабыть о нём я никак не могу, да и не хочу. Даня, кажется, из всего, что я потеряла, самое возможное на возврат. Я знаю, он меня любит. Вопреки всем палкам, которые я не по своей вине ставлю в колёса нашим отношениям.

Так работает связь между братьями и сёстрами, я полагаю. Спросить бы у Лии, как она ладит со своим младшим братом…

А. Ну да.

— Госпожа Рюрикович? — Лукерья входит в столовую с подносом, но почему-то замирает, не донося до меня десерт.

— Что? — отзываюсь я, накрывая газетой опустевшую тарелку.

— К вам гости. Пустить их сюда или попросить подождать?

— Гости? Кто?

— Секунду, я уточню.

Лукерья исчезает, а я вмиг серьёзнею. Родю она знает, как и инструктора с Алексеем — видела уже, когда Бен с Ниной приходили. Значит, это кто-то, кто никогда не заглядывал к нам, и тут у меня могут возникнуть реальные проблемы. Знаю, что нет смысла лихорадочно пытаться выискивать в чужих воспоминаниях каких-то таинственных незнакомцев: легче дождаться, каких вестей принесёт Лукерья. Но от неприятного спазма в животе мне всё равно уже не избавиться.

Лукерья снова появляется в дверном проёме, но уже без подноса с ватрушками, что меня огорчает.

— Госпожа Орлова.

Орлова? Я, даже не пытаясь скрыть задумчивость, хмурюсь в попытке раскопать хоть кого-то с такой фамилией. Пока меня не осеняет…

— Пусть проходит, — говорю я, улыбаясь.

И уже меньше чем через полминуты компанию мне составляет Фаина.

— Что на завтрак? — спрашивает она вместо приветствия.

Садится напротив, занимая сразу два стула, на один из которых закидывает ноги. Шарит взглядом по столу, но не находит ничего, кроме моей пустой тарелки, и разочаровано вздыхает.

— Не густо. Я думала, господа вроде тебя питаются деликатесами каждый день.

Я взмахом руки подзываю Лукерью, но она и так сразу понимает, чего я от неё хочу, и возвращается уже с подносом, только теперь вместо одного стакана молока на нём стоят два.

— Спасибо, — благодарю Лукерью.

Как не хотелось бы сейчас впиться зубами в пахнущую ягодами сдобу, держу себя в руках и лишь перевожу вопросительный взгляд на Фаину. Ту, кажется, совсем не заботит ни моё присутствие, ни её приход. Она чувствует себя как дома, и я не успеваю заметить, как быстро исчезают с тарелки пирожки.

— Объяснишь, зачем пришла, прежде чем оставишь меня без завтрака? — спрашиваю я, успевая отбить ладонь Фаины на пути к очередной булочке.

Скорчив недовольную мину, Фаина протягивает:

— Может быть, чтобы извиниться за тех двоих, которые на тебя напали.

— Ты о Зое и Ульяне? — я касаюсь щеки, хотя, благодаря Рису, от ранки давно не осталось и следа. — Ерунда. Я уже об этом позабыла.

— Да, знаю, ты вся из себя выше этого. Но они, в первую очередь, меня опозорили этим своим действом…

— Вот скажи мне лучше, почему ты с ними общаешься? Не уверена, что они продолжат дружить с тобой, если ты перестанешь быть второй лучшей защитницей в штабе.

— Во-первых, первой, — Фаина поднимает указательный палец. — Не льсти себе. А во-вторых, не всем одинаково везёт.

Явно камень в мой огород. Но не глупо ли обвинять Аполлинарию в том, что она избегает корыстных людей и общается с теми, кто искренен в своих побуждениях?

— Не мне велеть тебе, что делать. Но могу дать совет: уж лучше быть одной, чем окружать себя людьми, ищущими выгоду в общении с тобой.

— Мм, нет уж, увольте, — фыркает Фаина. — Меня моя жизнь устраивает.

— Как знаешь, — я пожимаю плечами. — Только тронешь ещё один пирожок, я кину в тебя ножом для масла.

Фаина выставляет руки перед собой в примирительном жесте. Я, довольно улыбаясь, забираю оставшуюся сдобу себе.

— Где остальные? — Фаина отклоняется на стуле назад, балансируя на двух ножках. Заглядывает в открытые дверные проёмы. — Они завтракают отдельно? Ты не в почёте у своей семьи?

— Не твоя забота, — отвечаю, прожёвывая.

— К таким людям, как ты, ходить в гости — одно удовольствие, — Фаина с грохотом выравнивает стул.

И вдруг этот звук вырывает из воспоминаний Аполлинарии картину, ранее сокрытую от меня: причина, по которой они с Фаиной так скверно общаются. Звук — удар. Тело падает на твёрдый пол, и так больно, что выбивает дух. Проигранные раунды выливаются в синяки на спине, кровотечение из носа, сбитые костяшки на пальцах и победой в бою, который оказался настоящим противостоянием. После того дня больше никто из крайнего поколения новичков не считал, что девчонкам не место в защитниках. А Аполлинарии с Фаиной, чтобы поддерживать эффект, произведённый во время боя, пришлось продолжать создавать видимость конкуренции — среды, до краёв наполненной жестокостью, демонстрируя, тем самым, что слабым и неуверенным в себе не стоит даже пытаться их опередить.

— С кем пойдёшь на бал? — спрашиваю я, меняя тему.

Раз уж Фаина пока не уходит, не хочется сидеть в тягостном молчании.

— С настоящим кавалером, а не с лучшим другом, который мне разве только что в рот не смотрит.

— О. — Я на секунду теряюсь. Вопрос был задан с дружелюбием, а потому я не ожидаю в ответ получить нечто такое. Но тут же прихожу в себя: — Ясно. Позовёшь своего кузена? Или матушка просто набьёт мужской костюм соломой, чтобы походило на живого человека?

— Нет, она попросит сделать это твою тётю-швею. Должна же твоя семья где-то брать деньги, чтобы содержать такой дом. А то, поди, продадите скоро, чтобы долги покрыть.

Значит, вот как они общаются. Делают вид, что друг до друга и дела-то особого нет, а все разговоры — не более чем тягостная необходимость: нужда достать что-то важное и ценное из мешка с ядовитыми змеями. Но на самом деле, и я это понимаю, потому что чувствую, Фаина и Аполлинария не враги.

Враги не извиняются друг перед другом, враги не спасают друг другу жизнь. Враги ненавидят, втаптывают в грязь, не знают жалости. А эти двое — просто жертвы системы, где сила часто приравнивается к бездушию.

Но какого масштаба горы они могли бы свернуть, если бы выбрали партнёрство, а не конкуренцию?

— Ладно, — Фаина встаёт. — Мне пора.

Толком не прощаясь, она выходит из столовой. Я тоже решаю больше не затягивать с завтраком и иду к другой двери, ведущей в восточный коридор, когда вдруг слышу за спиной голос:

— Хорошо, что ты не сердишься на Зою и Ульяну. Не хотелось снова быть у тебя в долгу после того, как ты спасла мне жизнь.

Не оборачиваясь, отвечаю:

— Ты сама спасла меня на теории тактики.

— Quid pro quo, ведьмина дочь. Услуга за услугу.

* * *

В комнате до сих пор висит портал, вчера открытый Рисом. Для безопасности я подпёрла его стулом со своей стороны (словно это должно сдержать невероятной силы химеру, вдруг решившую меня прикончить, например). Рис, конечно, говорит, что его творений мне бояться не стоит, и что он контролирует каждый их шаг и никогда не отдаст приказ, последствия которого хоть как-то смогут меня ранить физически или морально, уверенности это мне не придаёт.

Отодвигаю стул в сторону и, прежде чем открыть портальную дверь, отхожу к туалетному столику и проверяю своё отражение в зеркале. Рис сказал, что будет ждать меня после завтрака, и я уверена, что он каким-то чудом знает, что нужное время уже пришло и прямо сейчас по ту сторону в своём подвале ждёт меня. По форме одеваться необходимости нет, да и впечатление перед Рисом производить не надо, потому на мне обычный льняной сарафан, подвязанный под грудью атласной лентой. На сарафане есть широкие глубокие карманы, — спасибо Клео, которая по возможности старается привносить в местную моду детали из своего родного мира, — и туда я прячу тонкий кинжал и флакончик с зельем, приготовленным Бен.

Так, на всякий случай.

За порталом меня встречает непривычно яркий свет. Рис не пожалел свечей; огнями мелькает каждый угол, и я только удивляюсь, как до сих пор здесь всё не сгорело. Сам хозяин уже не такого уж и мрачного логова сидит, сгорбившись, за столом, и что-то с большим усердием записывает. Он не замечает меня даже тогда, когда я подхожу ближе и начинаю хозяйничать на столе.

— Что это? — спрашиваю, выставляя перед лицом Риса пробирку с прозрачной жидкостью, в которой плавают чёрные бусины.

Рис вздрагивает, только сейчас обращая на меня внимание.

— Страх Божий, Аполлинария! — выдыхает он. — У меня чуть сердце… — его взгляд скользит по пробирке в моих пальцах. — Прошу тебя, осторожней с этим: состав нестабилен.

Не знаю, о чём он, но «нестабильный» наверняка значит что-то плохое. Осторожно возвращаю пробирку обратно и для перестраховки вытираю руки о юбку сарафана.

— Так что это?

— Бомба.

— Бомба?

— Бомба, — с тем же спокойствием отвечает Рис. — Недоработанная, а потому срабатывает при резком колебании температуры.

— Разве не опасно держать её здесь, в комнате, полной народу… — Я не договариваю, потому что оборачиваюсь на клетки и вижу, что те пусты. — А где все?

— Тренируются. Ты же помнишь, у нас завтра важный день?

— Такое забудешь, — протягиваю я.

Рис игнорирует мои сомнения. Он уже, должно быть, привык слышать их в моём голосе и замечать в брошенных невзначай фразах, и всё же он старается, что очень похвально, делать вид, будто его уверенности хватит на нас двоих.

— Пытаюсь найти ошибку, да что-то не выходит, — говорит Рис.

Он так сосредоточен, что уже раз пятый протыкает бумагу кончиком стального пера, которым округлым подерком выводит незнакомые мне формулы.

— Если тебе нужна помощь, то ты выбрал не того помощника, — я встаю за спиной Риса, наклоняюсь к его правому плечу. Длинные рыжие волосы, которые я с утра предпочла не заплетать, падают на стол волнистыми прядями. — Я не хранитель.

— Да, но зато ты — защитница.

— А это ты к чему?

Рис глядит мне в глаза, коварно прищурившись.

— Ты можешь помочь химерам освоить некоторые приёмы. Они быстро учатся, это не будет стоить тебе никаких усилий.

Меня только и хватает на то, чтобы от удивления широко распахнуть глаза и, едва сдерживая поток слов, поджать губы.

— Учить химер? — когда я наконец могу говорить, голос звучит хрипло.

Рис быстрым движением поднимается со стула и берёт мои ладони в свои.

— Ты справишься, Аполлинария! Для тебя это ерунда.

— Рис…

— Я очень на тебя рассчитываю.

Каждый раз Рис сопровождает свои слова тем, что сжимает мои пальцы, словно в такт своему сердцебиению. Весомости это его словам не придаёт, да и пальцы мои начинают ныть от боли, и всё же я киваю, соглашаясь.

— Где химеры? — спрашиваю я. — Куда ты их отправил?

— Нашёл одно интересное местечко, — отвечает Рис. — Я покажу тебе, только сначала…

Он выпускает мои руки, хватает со стола что-то маленькое и блестящее, Секунда, я слышу треск битого стекла. А затем Рис сдувает что-то со своей ладони прямо мне в лицо.

Я захожусь в кашле, когда в горло попадает горькая пыль.

— Христоф Рождественский, что за дрянь ты только что высыпал мне в лицо?

— Так они почувствуют запах моей крови и начнут тебя слушаться, — оправдывается Рис.

При всём желании врезать ему сейчас по довольной физиономии, я лишь долго выдыхаю через ноздри, затем провожу ладонью по лицу и с готовностью бросаю взгляд на портал у дальней стены: не тот, через который пришла. Эта дверь напоминает мне одну из тех, что соединяют коридоры и комнаты в здешнем штабе. Рис распахивает её и жестом приглашает меня пройти. Видимо, он сам компанию мне составлять не собирается. Я перешагиваю порог и оказываюсь посреди огромного поля. Ни домов здесь нет, ни каких-либо других человеческих следов. Только пение птиц, голубое небо и запах леса, распростёртого вдалеке. Я оборачиваюсь, но портала уже не нахожу. Вместо него в паре шагов от меня стоят химеры. Все пятнадцать, вполне себе хорошо выглядящие, только одеты всё в те же грязные и рваные лохмотья. Пока химеры не замечают меня, они ведут себя как обычная толпа: сбились в кучки и беседуют о чём-то. А потом ветер дует мне в спину, относя запах крови, которым пропитались моя кожа, волосы и одежда благодаря Рису, и химеры поворачивают головы в мою сторону.

— Рис послал меня к вам, чтобы я научила вас сражаться, — объявляю я, вкладывая в голос всю возможную уверенность.

Для химер мои слова ничего не значат. Они продолжают таращиться, видимо, не совсем соображая: как так от этой незнакомки пахнет хозяином, но при этом она — точно не он?

— Кто ты? — подаёт голос одна из химер: лысая женщина со странным угловатым лицом, и длинными руками, покрытыми голубой чешуёй.

— Друг, — отвечаю я.

Но не встречаю поддержки на лицах. Им, наверное, друг-то и не нужен. Химеры запрограммированы на ведомость; Рис — их хозяин, и другие отношения они не воспринимают.

— И единственный шанс на победу, — добавляю. — Ваш лидер хочет видеть воинов, и вы должны показать ему, что готовы на всё ради него.

Химеры начинают реагировать на мои слова. Они подходят ближе, выстраиваются произвольным клином. Вперёд выходит высокий крепкий мужчина.

— Мы готовы, — говорит он.

За его спиной в широком и изящном движении расходятся чёрные крылья сирены. И это кажется мне самым прекрасным из всех творений Риса. У сирен никогда не рождаются мальчики — это заложено генетикой. А потому передо мной сейчас — редчайшее из чудес.

— Научи нас, — в разговор вступает совсем ещё мальчик, стоящий по правую руку мужчины.

В нём очень много от волка. Кофта без рукавов открывает покрытые шерстью предплечья. Голубые глаза сияют ярче освещённого солнцем неба над нашими головами.

— У нас есть оружие.

Мужчина-сирена делает шаг в сторону. Построенный клин расходится, открывая мне скинутые в гору мечи, топоры, ножи, пистолеты, шесты. Я смотрю то на оружие, то на химер. В конце концов, после долгого молчания и раздумий, развожу руками.

— Разве оно необходимо? Вы сами намного сильнее и смертоноснее любого из них.

А ещё, если химеры не станут пользоваться чем-то, кроме своих когтей и клыков, шансы стражей значительно увеличатся.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает лысая женщина.

Я прокручиваю в голове все уроки контактных и бесконтактных боёв, все спарринги, через которые проходила Аполлинария. Пытаюсь мысленно примерить их на химер, тем самым некоторые приёмы отметаю сразу. У меня нет времени на то, чтобы составить план тренировки, да и инструктор из меня, что уж говорить, никудышный.

Но деваться некуда, и мне приходится импровизировать.

— Вы покажете, что умеете, а я расскажу, как это использовать, чтобы защитить своего хозяина, — говорю я.

— Как тебя зовут? — с задних рядов вперёд выходит девушка.

Смуглая кожа, жёлтые волосы, знакомое лицо. Грудь сдавливает, и несколько секунд, в течение которых проходит удивление, я не могу вдохнуть.

Ставлю на что угодно — передо мной сейчас родственница Бронберта.

— Аполлинария, — отвечаю.

— По поводу тебя у нас тоже есть приказ, — говорит она.

Каждый из пятнадцати кивает в подтверждении её слов. Я кашляю, скрывая нервный смешок.

— Любой ценой, независимо от исхода битвы, мы должны сохранить твою жизнь. И жизнь девушки по имени Роза. Хозяин сказал, вы обе — наш приоритет. И только потом он сам.

Как же это похоже на Риса, которого я узнала, и как на контрасте играет с Христофом, о котором мне говорили, сейчас уже кажется, десятилетиями назад, в моём мире!

Разве настоящий монстр должен заботиться о ком-то, кроме себя самого?

— Хорошо, — произношу я. — Давайте займёмся подготовкой. По одному выходите вперёд и демонстрируйте свои сильные стороны. Уверена, их у вас предостаточно.

А иначе, добавляю уже про себя, вы бы сейчас здесь не стояли.

* * *

Я бегу на пределе своих возможностей. Вымокшая от ливня, обрушившегося на город без предупреждения, одежда утяжеляет каждый шаг, волосы сосульками липнут к щекам. Я отдёргиваю путающуюся в ногах юбку сарафана, и, вовремя не замечая лужу, зачерпываю целую туфлю грязной воды. Но останавливаться нельзя, поэтому я только ругаюсь, на чём свет стоит, и впредь заставляю себя следить за тем, куда ступаю.

А в голове всё проносятся последние часы, и эти картины, словно нарезка из фильмов ужасов, теперь едва ли смогут меня оставить. Я была не права — у химер нет сильных сторон. Они — и есть сила в полном её объеме. Им не нужны ни режущие лезвия, ни пули — захотят и уложат нас на лопатки, даже не стараясь.

Когда влетаю в штаб и останавливаюсь посреди пустого коридора, чувствую колющую боль в боку. Сейчас она для меня не больше надоедливо кружащей поблизости мухи; уж чему я научилась, благодаря всему произошедшему за последнее время, так это правильно расставлять приоритеты.

А потому бегом поднимаюсь на этаж выше, иду к нужной двери. Едва удерживаюсь, чтобы не вынести её плечом — вовремя вспоминаю про наличие дверной ручки. Хозяин комнаты, в которую я вваливаюсь без стука, лежит на кровати, вытянув длиннющие ноги в ровную линию. Он убирает от лица книгу, и я вижу блестящие удивлением глаза.

— Где пожар? — спрашивает Бен, садясь в кровати.

Я демонстрирую ему поднятый вверх указательный палец, мол, погоди, дай отдышаться. Прохожу вглубь комнаты, присаживаюсь на свободную кровать. Бен, тем временем, спускает ноги на пол, надевает ботинки. И молча ожидает, пока я заговорю, уперев локти в колени и уронив голову на кулаки.

— Я была с Христофом, — начинаю я. Реакция Бена не заставляет себя ждать: он недовольно кривит губы, обозначая всё своё отношение к персоне, которую я упомянула. — Он показал мне химер. Они… Бен, они сильнее, чем мы предполагали! Я не знаю, чем он ещё их накачал, но…

Я прикладываю ладонь к груди. Сердце бьётся как сумасшедшее, вот-вот проломит рёбра.

— «Но» что?

— Я видела их умения, и это невероятно. Слабых уничтожили, остались лучшие. Представь, на что может быть способно существо, владеющее силами оборотня, сирены, индры, дриады, фейри, затем умножь это на пять — и ты получишь одну химеру. А таких у Риса пятнадцать, и у каждого свой уникальный набор способностей!

Меж бровей Бена залегают морщины. Он понимает, что я не шучу.

— Насколько всё плохо? — спрашивает он.

— По шкале от нуля до «лучше бы сейчас на землю рухнул метеорит» где-то ближе к последнему. — Попытка пошутить выглядит жалкой даже для меня самой. Я обречённо вздыхаю и обхватываю голову руками. — Я не представляю, что нам завтра делать. В тот, в первый раз химеры были просто испуганным марионетками: они хотели защитить своего хозяина, но они были достаточно слабы, чтобы дать отпор. Поэтому Авель и победил. А теперь… Они созданы, чтобы убивать.

Вокруг меня темнота, и я не сразу понимаю, что, оказывается, закрыла глаза. Когда открываю их, нахожу Бена стоящего совсем рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки.

— Мне страшно, — честно признаюсь я.

Бен присаживается по левую сторону от меня. Я чувствую исходящее от него тепло на контрасте с холодом, которым пропиталась моя мокрая одежда.

— Ты дрожишь, — говорит Бен.

Я отрываю руки от головы и гляжу на ладони. Пальцы и правда слегка подрагивают.

— Мне страшно, — повторяю я, оправдывая предательство собственного тела. — К тому же, я вся промокла.

Больше ничего не говоря, Бен встаёт и идёт к своей кровати. Сгребает в охапку одеяло и возвращается ко мне. За сероватой, полинявшей тканью мне не видно его лица до тех пор, пока Бен не распрямляет одеяло и не накидывает его мне на плечи. Только после этого, всё так же молча, он садится рядом.

— Спасибо, — говорю я, укутываясь плотнее.

Вместо ответа на благодарность Бен кивает.

— Когда я был маленьким, в дождь дедушка сажал меня к себе на колени и рассказывал истории, — вдруг говорит он. — О временах, когда он служил в армии, о заданиях, которые приходилось выполнять уже будучи защитником. Я любил представлять себя на его месте: как с оружием наперевес в компании со своими товарищами сражался то за землю, то за спокойствие, то за жизнь. За всё время дед ни разу не повторился, и сейчас я знаю, что половину историй ему наверняка пришлось выдумать, но тогда… Он для меня был настоящим героем.

— Здорово, — мягко улыбаюсь я.

Бен снова кивает. Его взгляд устремляется куда-то перед собой. Бен, которого я знаю, в чужой поддержке не нуждается, но я чувствую, что должна как-то ответить на его откровение, поэтому произношу:

— Мне кажется, ты очень на него похож.

Отмерев, Бен снова смотрит на меня:

— Ты ведь его даже не знаешь.

— Но зато я вижу, как ты о нём говоришь. Ты вообще-то ни о ком другом так не говоришь, разве что кроме Марка. — Я слабо улыбаюсь. Бен в ответ хмурит брови. — Думаю, твой дедушка был таким же сильным и смелым, как Бен, которого я знаю. А ещё добрым и любящим к небезразличным ему людям, опять же, как и парень, сидящий сейчас передо мной.

Губы Бена едва заметно дёргаются.

— Могу поспорить, когда ты увидела меня впервые, ты так не думала, — говорит он вопрошающе.

— Да, врать не буду, первое время ты меня немного пугал.

— Пугал?

— Ну, ты вёл себя как последний засранец, — напоминаю я. — А ещё стащил мою пружинку. Так что, как сам думаешь? Да у меня после встречи с тобой полиция на быстром наборе была!

В ответ Бен смеётся. А я пока продолжаю:

— Но сейчас передо мной совершенно другой человек, — Бен открывает рот, и я шикаю, не давая ему возможности себя перебить. — Знаю, что скажешь, только вот не потому, что мы в другом времени, а ты в чужом теле. Я… сейчас прозвучит глупо, наверное, но я понимаю, почему ты так старательно скрываешь свои настоящие чувства: однажды тебе уже было больно, и ты слишком умён, чтобы позволить себе пережить это заново. Но иногда, знаешь, стоит давать людям шанс. Не все из них плохие. Некоторые, может, только и ждут, что ты позволишь им узнать себя получше.

Я замолкаю. Ожидаю, что Бен что-нибудь ответит, но он даже не шевелится, продолжая переваривать сказанное.

— Тебе это всё не нравится, но я рада, что мы стали друзьями… И ты можешь отрицать это сколько угодно, мне всё равно.

Бен глядит на меня, насупившись. Молчит. Я начинаю подозревать, что в какой-то момент, несмотря на то, что, собственно, последние пару минут только и делала, что восхваляла его, умудрилась перегнуть палку.

Да, если кто и мог обидеться на комплимент, то уж точно только Бен, сомнений нет.

— Слушай… — начинаю я, ещё понятия не имея, что именно скажу.

Но необходимость в этом и вовсе отпадает: Бен целует меня. От удивления я широко распахиваю глаза, парализованная и застрявшая где-то между желанием Аполлинарии и собственным диким удивлением. Поцелуй длится всего мгновение. Когда Бен отстраняется, я вижу шок и на его лице.

Мне нужно как-то реагировать, но в подобной ситуации я впервые. Не то, чтобы мальчики совсем не уделяли мне внимания, просто до поцелуев не доходило. И я не нахожу ничего лучше, чем вскочить на ноги, скинуть с себя одеяло и спросить:

— ТЫ ЧЕГО ТВОРИШЬ?

То есть, как спросить — прокричать, что есть мочи. Бен, всё ещё не отошедший от шока, не уступает:

— Я НЕ ЗНАЮ! — кричит он в ответ.

— ЗАЧЕМ ЦЕЛОВАТЬСЯ ПОЛЕЗ?

— Я ЗАПАНИКОВАЛ.

— В СМЫСЛЕ? МЫ ЖЕ ПРОСТО РАЗГОВАРИВАЛИ!

Я понимаю, что выгляжу глупо, но не могу перейти на спокойный тон. Внутри вихрем проносятся столько эмоций сразу, что справиться с ними другим способом у меня не получится. А сердце, до этого бешено колотившееся, теперь и вовсе бьётся в груди так, что становится физически больно.

— Я не знаю, — уже тише повторяет Бен.

Скользит по мне взглядом и морщит нос, будто осознавая, что это всё того не стоило. Разворачивается и пулей вылетает из комнаты, попутно снося плечом дверной косяк. Секунду спустя из коридора доносится отборная ругань, которая своими метафорами сейчас запросто выдаст в нас людей не этого времени. Но это беспокоит меня в последнюю очередь. С каждым становящимся спокойнее и ровнее ударом сердца я осознаю, что хочу, чтобы Бен вернулся.

Тихие приближающиеся шаги, и моё желание сбывается: Бен снова появляется в зоне видимости.

— Это моя комната, — говорит он, перешагивая порог.

Я киваю. В коридор выхожу, вжав голову в плечи и уставившись в пол. Чувство вины приходит с запозданием и приводит с собой панику. Так и не спустившись на первый этаж, я хватаюсь за перила и сползаю вниз, присаживаясь на лестницу. Невидимая петля затягивается на горле.

Поцелуй стал последней каплей в переполненной до краёв чаше терпения. Вода хлынула наружу, а чаша вмиг превратилась в целое море, со дна которого, как поплавки, на поверхность поднимаются все мои демоны. Я вижу застывшую маску смерти на лице Лии, скачущую мне под ноги голову Лукаса, Ричи, раскинувшегося на полу в луже собственной крови. Слышу плачь мамы и тяжёлые шаги брата, стремительно уходящего прочь. Чувствую боль в руке, на которой смыкались челюсти оборотня в имитационной комнате.

Тонкая грань между реальностью и миром страшных воспоминаний стирается. И я не понимаю, с какой стороны осталась.

Самая настоящая, вязкая, как мазут, и такая же чёрная и непроглядная паническая атака была у меня лишь однажды — на следующий день после похорон Кирилла. Я не смогла встать с кровати, кто-то словно сидел у меня на груди и всей силой своего веса вдавливал в матрас. Если бы не Даня, который вовремя заметил, что со мной что-то не так и не отвёл меня в ванную, окатив из душа ледяной водой, я бы так и лежала, неспособная пошевелиться, пока не захлебнулась бы собственными слюной и слезами.

После этого всё, что я временами испытывала, казалось мне обыденным беспокойством: надоедающим, но не таким сильным, чтобы бить тревогу. Все люди чего-то боятся, и это нормально. Но то, что сейчас медленно выжигает дыру у меня в груди, это что-то другое. Новый уровень сумасшествия.

Нужно заставить себя сосредоточиться на дыхании, отвлечься от любых мыслей, кроме реального окружения. После того утреннего происшествия, Даня, прошерстив интернет, нашёл, как он сам высказался, действенный способ быстро справиться с тревогой и хоть немного прийти в себя. Я ни разу не пользовалась им, считая, что всё это глупости.

Но, похоже, просто не было нужды. Сейчас же я готова хоть с бубном прыгать, лишь бы всё прошло.

— Четыре вещи, которые я вижу, — дрожащим голосом шепчу я. Оглядываюсь вокруг, начинаю перечислять: — Деревянная лестница. Картина на стене. Окно в коридоре ниже по ступенькам. Зелёные шторы на окне.

Перестаю дышать ртом. Вдыхаю через ноздри.

— Три вещи, которые я могу потрогать. Ткань платья. Мои мокрые волосы. Шерстяная нить на запястье.

Больше нет необходимости моргать так часто. Мне ещё больно в груди, но уже не настолько, что хочется вырвать лёгкие и скормить их бродячей собаке, которую я видела у дома Аполлинарии.

— Две вещи, которые я могу почувствовать. Запах дождя, впущенный кем-то через открытое окно с зелёной шторой. Прохладу липнущей к телу ткани.

Позади скрипят половицы, но я списываю это на старый дом. Мне не хочется думать о звуковых галлюцинациях или паранойе.

— Одна вещь, которую я могу услышать…

— Слава?

Одна вещь, которую я могу услышать — голос Бена.

— Что ты делаешь?

Киваю. Вроде… Или моя голова просто мотается из стороны в сторону?

Стоп. А какой был вопрос?

— Уже ухожу, — я поднимаюсь на ноги, продолжая держаться за перила.

Сейчас, кажется, только они и способны удержать меня в вертикальном положении.

— Если что, Нина в тренировочном зале.

— Ладно.

Делаю первый шаг. Второй. Ступеньки почти кончились.

Осталась последняя…

— Слав?

Оборачиваюсь через плечо. Бен стоит на верхней ступеньке, скрестив руки на груди.

— У нас же всё в порядке? — спрашивает.

— Как обычно, — я жму плечами.

Даже не надеюсь, что Бен примет мои слова за чистую монету. Сейчас я сама скорее поверила бы говорящей дверной ручке, чем себе.

— Тогда я захвачу парочку книг и составлю тебе компанию. У меня появилась одна идея, — Бен кивает в сторону комнаты Алексея. — Подождёшь?

— Конечно.

Получив утвердительный ответ, Бен дёргается в сторону, но замирает на полпути с поднятой для шага ногой.

— И полотенце, — говорит, не смотря на меня. — А то под тобой уже целая лужа.

Опускаю глаза вниз. Парой ступенек выше, где я сидела, виднеется слабый влажный след. С волос продолжает капать вода, но она тут же впитывается в ткань платья.

Бен попросту задирается; значит, у нас действительно всё в порядке.

Ведь так?

* * *

Вплоть до самого тренировочного зала чувствую на себе косые взгляды, которые раз за разом Бен бросает в мою сторону, думая, что остаётся незамеченным. Похоже, вопросы одолевают его голову, только вот он едва ли в состоянии выбрать один самый важный, ответ на который для него желаннее всего.

А может, он просто видит, что я сейчас не в состоянии ответить?

Тем не менее, я продолжаю смотреть точно перед собой, игнорируя Бена и его внутренние терзания. У меня своих сейчас выше крыши, и лишние тревоги лишь добьют меня окончательно.

Надеюсь на то, что Нине удастся разрядить обстановку.

Спускаемся по каменной лестнице, ведущей к нужной двери, гуськом, первым идёт Бен. Когда он вдруг останавливается, хотя мы ещё не достигли цели, я едва в него не врезаюсь, только и успевая, что перенести вес тела назад.

— Какого…? — начинаю я, но лёгкий толчок локтем в живот заставляет меня заткнуться.

— Слышишь? — шепчет Бен.

За металлической дверью, ведущей в тренировочный зал, кто-то разговаривает на повышенных тонах. Слова различить практически невозможно, но вот голоса — запросто. Так я понимаю, что собеседников двое: один точно инструктор, а второй — взрослая женщина.

Бен оборачивается на меня и дёргает подбородком, мол, что делать будем? Я жму плечами. Выход из тренировочного зала один, и мы его сейчас благополучно загородили. Кто бы ни был в гостях у Нины, у неё запросто могут возникнуть вопросы по поводу нашего здесь местонахождения. Нужно уходить.

Я показываю Бену большим пальцем направление отступного пути. В эту же секунду распахивается дверь, словно она и не металлическая вовсе, и перед нами предстаёт высокая, удивительной красоты женщина в ядовито-зелёном платье с открытыми плечами и затянутым нитками корсетом. Её синие волосы волной ниспадают вниз, к самым туфлям. Их уже тронула седина, и теперь она напоминает морскую пену.

Яростный блеск в её голубых глазах сменяется удивлением, когда она понимает, что ей загородили путь два юных стража. Я знаю эту женщину. Что уж говорить, среди стражей и прочих видов едва ли найдётся того, кто с ней не знаком хотя бы заочно. Поэтому я сразу преклоняюсь, и то же проделывает Бен.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она с сильным акцентом, протягивая глухие согласные.

— По моему приказу прибыли, госпожа Катрина, — на помощь приходит Нина.

Одежда Никиты на ней мятая, пуговицы застёгнуты не на своих местах. Всё встаёт на свои места. Я бросаю на Бена вопрошающий взгляд, и в ответ получаю дрогнувший уголок губ.

Мы оба поняли, что тут на самом деле происходило.

Больше первая стражница не задаёт никаких вопросов. Вздёрнув подбородок, она подбирает юбку и ступает прочь вверх по ступенькам. Нам с Беном приходится прижаться к стене, чтобы пропустить её.

— Нина! — восклицаю я, стоит только двери за спиной Катрины плотно закрыться. — Серьёзно?

— Так, стоп, стоп, стоп! — Нина качает головой. — Сдурела? Я ничего не делала. А вот эта женщина, — она указывает на дверь, — недвусмысленно намекала мне на кое-что.

— Фу, — Бен изображает тошнотворный позыв. — Ей же лет столько же, сколько Авелю. Это как с бабушкой встречаться… буквально.

— Она наяда, — напоминает Нина. — Они долго не стареют. И видел бы ты её без одежды…

Дабы показать всем, что я не собираюсь выслушивать подробности, показательно закрываю уши краями висящего на шее полотенца и, напевая первый пришедший в голову мотив, прохожу дальше, к мешкам для битья. Замечаю, что в тренировочном зале стало чище, чем было вчера, когда мы покинули его. А ещё в дальнем углу сооружено что-то вроде спального места. Если до того, как мы с Беном появились, здесь и правда ничего не было, значит, Нина сегодня ночевала здесь.

— Дома не спится? — спрашиваю я.

Открываю уши и слышу, что спор, к моей радости, закончился.

— Не могу там спать, — отвечает Нина.

Идёт к разложенным вместо матраса вещам, сгребает их и одной большой кучей уносит в кладовую.

— Почему? — подключается Бен.

Равняется рядом со мной. Снимает сумку-мешок с плеча и опускает его себе в ноги. Не знаю, сколько в его понятии фолиантов входят в «парочку» книг, но мешок такой пухлый, словно Бен уместил туда целую библиотеку.

— Анисья, Никитина жена, беременная, оказывается, — сообщает Нина, возвращаясь. В кладовой она успела не только убрать вещи по местам, но и привести себя в порядок, поправив рубашку и перестегнув пуговицы на жителе.

— И ты, как порядочный джентльмен, решила свалить, пока не поздно?

— Нет, — неожиданно грубо и без доли привычной иронии отвечает Нина.

Я даже вздрагиваю, когда в звуках эха высокий женский голос превращается в низкий гаркающий бас.

— В чём дело? — спрашиваю я.

— В том, что повторяю для тех, кто в танке: она беременная. А я сейчас в самом эпицентре военных разборок. Мало ли что задумает Христоф, вдруг захочет ударить по родственникам. Пришлось даже специально сказать Анисье, что не хочу видеть её на балу. Разревелась, назвала какими-то словами странными… — Нина хмурится, видимо, пытаясь вспомнить, какими именно. — Подозреваю, что такими, которые не пропустили бы в эфир. Она думает теперь, что Никита ей уже изменяет.

— Я так понимаю, не такие уж и необоснованные претензии-то, — отмечаю я.

Подхватываю полы юбки, выпячиваю челюсть, вздёргиваю подбородок и, изображая Катрину, произношу с наделанным акцентом, специально коверкая слова:

— Фто фы сдес делаэте?

Бен издаёт короткий смешок, и чтобы окончательно не взорваться, приседает к мешку и принимается что-то в нём искать. Нина закатывает глаза:

— Никита не изменяет Анисье, он её любит. А Катрина… Она часто приходит сюда, но ответ всегда получает один и тот же.

— И всё равно пытается?

— Ну, её можно понять, — Нина с удовлетворённым выражением снимает с жилета невидимые пылинки. — Отдавать такого красавчика одной женщине — настоящее преступление.

— Конечно, конечно, — иронично соглашаюсь я.

Бен раскладывает книги Алексея прямо на полу, в педантично ровный ряд. Я вспоминаю комнату, которую мы только что покинули, где вещи лежат на своих местах, кровать заправлена, одежда не разбросана. Не очень похоже на Бенов привычный хаос. Так и здесь, обложка к обложке, шов к шву. Крайнюю книгу, которую Нина случайно задевает ногой, когда проходит мимо, Бен тут же равняет с предыдущей.

— Что за литературная ярмарка? — я приседаю рядом с Беном.

На обложках знакомые слова на родном, но не том современном, к которому я привыкла, русском языке.

— Я же сказал, у меня появилась идея, — последними из мешка Бен достаёт листы пергамента, стальное перо и чернильницу. — Ты говорила, что у всех химер Риса свой уникальный набор способностей в зависимости от того, какой генетический материал был использован.

— Генетический материал? — переспрашивает Нина. Она на пол садиться отказывается. Вместо этого снимает с крюка один из мешков и бросает его у стены. Устраивается на вид удобно; я сразу ощущаю, какой холодный на деле здесь пол и как у меня ноют колени от его твёрдости. — Откуда столько безразличия, мужчина?

— Короче! — с нажимом произносит Бен, раскрывая ближайшую к себе книгу. — По описанию Славы я выпишу все сильные и слабые стороны каждой комбинации, что поможет нам понять их теоретические уязвимые места.

Я довольно киваю. А идея-то отличная!

— Может сработать, — мои мысли вслух высказывает Нина. — Всё лучше, чем бездействие. А потом ещё немного потренируемся, пока меня не затащили украшать зал.

Ежегодный бал проводят в единственном помещении, которое тянется от одного корпуса штаба к другому. В здании два видимых этажа, но есть и третий, без окон на стенах, но со стеклянной крышей. Подняться в тот зал можно только через специально открытый для этого портал.

— У меня сегодня последняя примерка платья, — вспоминаю я. — Так что давайте начнём.

Бен размещается удобнее, насколько это вообще возможно, сидя на полу и сгорбившись над бумагами, разложенными у себя на ногах, и с готовностью кивает. И я начинаю рассказ по воспоминаниям, которые предпочла бы навсегда стереть из памяти.

* * *

Мама Васи, Клео — высокая рыжеволосая женщина с греческим профилем. У неё длинные руки с тонкими нереалистично ровными пальцами, ногти на которых по форме напоминают ромб с закруглёнными углами. Этими пальцами она ловко перебирает ткань и орудует иглой с ниткой, когда добавляет, по её мнению, последние штрихи к моему бальному платью.

Я слежу за Клео сверху; для её удобства мне пришлось забраться на табурет. Всё время, что женщина работает, она мычит какой-то лёгкий мотив, и к концу первого получаса он прочно застревает у меня в голове.

— Что за песня? — спрашиваю я.

— О, ты не помнишь? — Клео улыбается. Перекусывает нужную нитку зубами, любовно разглаживает свежий шов. — Речная колыбельная. Когда ты только к нам перебралась, каждую ночь тебе снились кошмары, и я напевала её, дабы успокоить. Это помогало — ты сразу засыпала.

Васино внешнее сходство с Клео ничто по сравнению с одинаково ярким внутренним светом, который не сможет заглушить ни одна самая глубокая темнота в мире.

— Спасибо, — говорю я.

— О, лавандочка моя, не за что! Ты же знаешь, мне это в удовольствие!

Пока Клео жила в землях Волшебного народца, она была придворной швеёй. Именно её руками были вышиты лучшие платья для королевы Летнего двора. Как и то, что сейчас на мне: по-царски прекрасное, это даже мне приходится признать. И всё же как подумаю, что мне в нём придётся весь вечер выхаживать, танцевать, да ещё и драться — так и хочется порвать его на тряпки.

— Пока тебя сегодня не было дома, заходил Родя. Я подправила его пиджак. Какой же он всё-таки прекрасный юноша!

— Это точно. Тётушка, а вы с дядей пойдёте на бал?

Клео дует губы. Ответ, который она планирует сказать, явно не так прост, как заданный мною вопрос.

— Не знаю, лавандочка… Мы планировали, но Григорий немного захворал после нашей поездки. Боюсь, как бы мне не пришлось остаться, чтобы…

— Оставайтесь, — перебиваю я. Касаюсь ладони Клео. На ощупь её кожа по мягкости сама напоминает лоскут ткани. — Прошу. Поверьте, там не будет ничего нового.

Я не могу предсказать исход завтрашней битвы, но если в моей власти хоть немного уменьшить потери, я воспользуюсь любым случаем.

— У тебя всё в порядке? — Клео касается моей щеки. — Ты как-то странно себя ведёшь.

— Всё хорошо. Просто отсидитесь завтра дома. Отдых вам обоим пойдёт на пользу.

— Это очень мило, — Клео наклоняется и целует меня в лоб. — Люблю тебя.

— И я вас, тётушка.

Клео уходит, а я иду к зеркалу. Не знаю, из какой ткани сшито это платье, но напоминает она шёлк как по гладкой блестящей поверхности, так и по приятному холоду. Беру с туалетного столика гребень и закалываю волосы на одну сторону. Украшаю импровизированную причёску принесёнными Клео цветами. Аполлинария далеко не красавица, но есть в ней что-то, заставляющее меня подольше задержать взгляд на отражении. Возможно, дело в волосах медного цвета, или в чёткой, словно выделенной с помощью косметики, линии подбородка. Теперь, когда я знаю, что Родя любит Аполлинарию не только как друга, мне становится интересно, что видит он, когда смотрит на неё. Замечает ли, что нос её маленький, а глаза наоборот, большие и посаженные слишком близко друг к другу? Находит ли странной форму нижней губы и обращает ли внимание на оттопыренные уши?

Или всё это для него — само совершенство?

Я никогда не была влюблена, а потому и чувства, одолевающие Аполлинарию по отношению к Алексею, для меня диковины. Особенно если учесть, что сейчас Алексей — это Бен: парень, который пользовался любой возможностью, чтобы вступить со мной в заведомо выигрышную для него схватку, парень, который орал на меня и смеялся надо мной, парень, который никогда не скрывал своего предвзятого отношения ко мне, парень, который пытался научить меня приёмам бокса, парень, который последовал за мной на крышу, чтобы убедиться, что я в порядке, парень, который замечал перемены в моём настроении раньше меня самой, парень, который вдруг начал беспокоиться обо мне, парень, который сегодня поцеловал меня…

Я мотаю головой. Цветы с волос ярким дождём падают на пол.

Всё это не имеет смысла. Я не могу ему нравиться. Обычные-то люди не проявляют ко мне никакого интереса, а это Бен: его внимание нужно заслуживать верностью, правдой и абсолютным закрытием глаз на все его выкрутасы. Я не такая. Я не списываю всё на особенности его характера, как это делает Марк, а бросаюсь в ответную атаку.

Это не то, что Бену нравится… Разве только если это не то, что ему на самом деле нужно.

Кружится голова. Пячусь назад и присаживаюсь на край кровати. Что-то неудобно упирается в бедро, приходится снова встать и приподнять край одеяла. Прямоугольный свёрток с запиской, сунутой под жгут. Беру её, раскрываю:

«Если знаешь, где искать, можно найти что угодно. Думаю, тебе понравится.

Х.

Post Scriptum. Мы не команда зла».

Распаковываю свёрток. В нём костюм: блузон, из-за удлинения сзади напоминающий плащ, и слишком узкие для этого века брюки.

Догадываюсь, где он это подсмотрел.

Одежда имеет приятный глазу переливающийся цвет чернил, слив, фиалок. Ткань — мягкая, но когда я сминаю её в кулаке и затем распрямляю ладонь, складок не остаётся. Снимаю бальное платье и примеряю подарок Риса. Сидит идеально. В какой-то момент мне даже кажется, что ткань сама подстраивается под мою фигуру в процессе надевания. Интересно, где Христоф его раздобыл и сколько заплатил?

Аполлинария бы никогда не посмела разбить тётушке сердце (а именно это и случится, если я пойду на бал не в сшитом ею платье). Но я — не она. И я собираюсь надеть этот чёртов костюм, наплевав на то, что именно это сразу выдаст во мне не только стража, забывшего о правилах, но и союзника Христофа.

Путь назад отрезан. Война началась. И я в самом её эпицентре.

Глава 7

Я стою посреди выжженного поля. На мою одежду медленно опускаются белые хлопья пепла, терпкий запах гари забивается в нос, от него слезятся глаза. Крепче сжимаю рукоять меча, но он всё равно соскальзывает с пальцев и падает мне в ноги.

Я опускаю глаза и вижу кровь на своих руках.

— Мы поставили мир на колени, — говорит кто-то за спиной.

Я не шевелюсь, моё тело парализовано. Вперёд выходит Рис, но мне требуется несколько секунд, чтобы его узнать. У Риса серое, осунувшееся лицо, голубизна радужек глаз сменилась тусклой белизной. Когда-то кудрявые волосы липнут к лицу грязными сосульками.

Рис улыбается, и раны на его губах открываются. Крови столько, что она попадает в рот и окрашивает зубы в алый цвет.

— Пора возвращаться домой.

Он протягивает мне руку, я хватаюсь за неё. Всё переворачивается с ног на голову, и вот я уже лежу на земле, придавленная телом в маске. У неё горящие красные дыры на месте глаз, а разрез рта с каждым ударом, что её носитель обрушивает на моё лицо, становится всё шире.

— Пожалуйста… — из последних сил молю я.

Нападающий срывает с головы маску. За ней — Кирилл.

— Посмотри, что ты наделала, — говорит он, и горечь, с которой он это произносит, заставляет меня ощутить ещё большую боль, чем та, что сейчас охватывает каждый сантиметр лица. — И ради чего?

Три последних удара Кирилл наносит с особой жестокостью. Могу поклясться, что лишилась пары зубов, но пока он не позволяет мне сплюнуть их вместе с кровью.

Когда Кирилл встаёт, он касается груди, и в то же мгновение рядом со мной падает что-то блестящее. С трудом, но я поворачиваю голову. Амулет: человек с кувшином, заточённый в серебряный круг.

Кирилл бросил его, чтобы показать — я ему больше не нужна.

Я поднимаюсь с земли и вместе с собой поднимаю и амулет. Крепко сжимаю его в кулаке. Может, Кирилл и хочет уйти, но я ему не позволю.

Однако его уже нет. Верчусь на месте, но кроме выжженного дотла поля и хлопьев пепла вокруг ничего нет.

Я поднимаю глаза к серому небу и кричу на пределе своих возможностей.

— Аполлинария! Аполлинария, проснись!

Я с трудом разлепляю заслезившиеся глаза. Полумрак комнаты освещён свечой, которую Вася держит возле своего лица. Пальцы его свободной руки ощупывают мои щёки.

— Это всего лишь сон, — шепчет Вася.

Я хочу ему ответить, но в горле сухо, как в пустыне. Вася, предчувствуя это, протягивает мне стакан воды с прикроватной тумбочки. Залпом опустошаю его и только тогда чувствую, что могу говорить:

— Я кричала?

— Да. Ты подняла всех в доме, но я прибежал первым.

Я благодарно улыбаюсь. Кажется, Вася больше не злится. Ёрзаю на кровати, приподнимаясь выше. Вместе со стаканом Вася ставит на тумбочку и подсвечник, освобождая руки.

— Что тебе снилось? — спрашивает он.

— Мои друзья, — отвечаю я, между правдой и ложью выбирая неопределённость.

— Почему же тогда ты кричала так, словно они тебя убивали?

— Потому что так и было.

Я накрываю лицо ладонями. На лбу и висках капли пота, и я стираю их быстрым движением.

— Это всего лишь сон, — повторяет Вася.

Его голос убаюкивает. Я чувствую, как тяжелеют веки, но из последних сил пытаюсь сопротивляться взявшейся из ниоткуда и такой сладкой дрёме.

— Тебе нужно отдохнуть, завтра важный день.

Я убираю ладони от лица. Вася протягивает руку, гладит меня по волосам. С каждым его движением на душе становится легче.

— Ты обещал, что никогда не будешь использовать магию фейри против меня, — шепчу я.

Или мне так кажется: губы едва размыкаются, а язык, кажется, и вовсе отказывается подчиняться.

— Против — никогда, — подтверждает Вася. — Но сейчас это во благо. Покойной ночи, сестра…

Остаток предложения тонет в шуршании непонятно откуда взявшегося ветра. Тьма тает, освещённая красным солнцем. Я иду по усыпанной осенними листьями аллее. Впереди — фигура: высокая, узкоплечая. Я различаю в ней Алексея. Хочу перейти на бег, но что-то мешает мне: гляжу вниз и вижу необъятно пышную юбку бального платья.

— Привет.

Поднимаю глаза. Вместо Алексея передо мной Бен.

— Бен?

— И к чему этот удивлённый тон? — Бен приподнимает бровь. Когда я подхожу ближе, он подхватывает меня за руку. Я и опомниться не успеваю, как мы уже танцуем. — Я же тебе нравлюсь.

— Нет, — я качаю головой. — Нет. Нет. Без вариантов, Бен. Нет. Нет.

— Шесть отказов? — Бен усмехается. — Очень убедительно, коротышка.

Мы вальсируем без музыки. Я знаю, что не умею танцевать, но Беново уверенное ведение не даёт мне времени для сомнения.

— Поцелуй был ошибкой, — говорю я. — Теперь всё будет по-другому.

— Ты же сказала, что мы в порядке, — напоминает Бен спокойно.

— Я соврала. И ты тоже, когда согласился с моими словами.

Бен никак не реагирует, продолжая неотрывно смотреть мне в глаза, и именно так я окончательно осознаю, что всё происходящее вокруг — даже не сон, а иллюзия. Настоящему Бену уже сорвало бы крышу. Он начал бы оправдывать себя и пытаться подвести всё к тому, что виноватой окажусь я.

А этот лишь улыбается.

Я останавливаюсь, заставляя Бена тоже притормозить. Делаю шаг назад.

— Слава? — зовёт Бен.

— Сначала мы должны всё исправить, — говорю я.

Разворачиваюсь на пятках, подхватываю юбку и бегу прочь. Ветер поднимает опавшие листья и бросает их мне в лицо. Но я не останавливаюсь. Даже когда ломается каблук, и я падаю, больно разбивая коленку — сразу поднимаюсь на ноги и продолжаю бежать.

Темнота снова поглощает меня.

Я открываю глаза. Васи нет. Комната Аполлинарии освещена первыми лучами восходящего солнца.

День, когда всё должно кончиться, начался.

* * *

Клео и Лукерья порхают вокруг меня. Я стою, не шевелясь, и позволяю им творить со мной, платьем на мне и моими волосами различные манипуляции.

— Ну что, лавандочка, как твоё настроение? — спрашивает Клео.

Это первый вопрос, который за всё прошедшее время она адресует мне. До этого, с момента, как они вместе с Лукерьей вошли в мою комнату после завтрака, разговор вёлся только между ними двумя и строго на тему наряда и предстоящего бала. Ни Клео, ни Лукерья даже не спросили, почему я уже нацепила кружевные перчатки. Это вчера тётя Аполлинарии то ли не заметила Нити Времени на моём запястье, то ли просто не стала акцентировать на этом внимание, а сегодня я сразу решила не рисковать.

— Не могу дождаться праздника, — отвечаю я, даже не стараясь добавить в тон голоса восторг или радость.

Сегодняшнюю ночь нельзя назвать приносящей бодрость. Чувствую себя так, словно не то, чтобы глаз не сомкнула, а наоборот в поле пахала.

— Это хорошо, — улыбается Клео.

Выпрямляется, треплет меня по щеке. Она не поверила — вижу это по её грустным глазам. Да и Вася признался, что ночью я подняла весь дом; наверняка, и её с дядей. Поэтому она сейчас и беспокоится за моё состояние.

— Вы будете самой красивой стражницей на балу, госпожа Рюрикович, — произносит Лукерья.

Я и в половину такой же красивой, как она, никогда не буду. У Лукерьи белые волосы, в глазах блестит закатное сияние, кожа идеально ровная и аристократически бледная. Я знаю, что она ведьма, а потому не понимаю, почему она выбрала прислуживать семье стражей, когда сама могла стать кем угодно.

Но это мучает меня во вторую очередь. А в первую — то, что все её прекрасные черты ведут меня к мыслям о Лие.

— Спасибо, Лукерья, — отвечаю я. — Но мне это не нужно.

Клео и Лукерья переглядываются, и это не ускользает от моего внимания. Вместо того, чтобы пуститься в объяснения или быстро поменять свой ответ, я снова погружаюсь в свои мысли, оставив тем, кому это нужно больше, чем мне, заботу о моём внешнем виде.

Сейчас они могут делать со мной что хотят: даже если бы в фольгу завернули, я бы и слова не сказала. Для Клео ритуал сбора племянницы особо важен, я знаю это по воспоминаниям Аполлинарии. Фейри всегда мечтала о дочери, но родить второго ребёнка от мужа уже не могла в виду его возраста (в теле Григория, первого миротворца, хоть и бежала кровь ведьмака, но прожитые года, исчисляемые больше, чем сотней лет, уже начинали давать о себе знать).

А Лукерья… У неё, должно быть, тоже есть свои причины. Так пусть сегодня хоть кто-то сделает то, что хочет, а не то, что должен.

* * *

Мой кавалер ждёт меня на улице. Я бросаю последний взгляд на отражение в зеркале, проверяя, не видно ли под юбкой временно примотанное к бедрам оружие, которое вчера я вынесла из тренировочного зала и на ночь спрятала на дне сундука под шерстяным одеялом.

Нет, всё в норме… Если, конечно, таковыми можно назвать остекленевшие глаза и сильно сжатую челюсть.

— Апа! Родион не может ждать вечно!

Поправляю перчатки, задерживаясь пальцами на Нитях Времени. Если всё пройдёт хорошо, сегодня я от них избавлюсь.

Если всё пройдёт хорошо, сегодня я вернусь домой.

— Аполлинария! — надрывается тётя.

— Уже иду! — выходит немного раздражённо, за что я тут же себя корю.

Но ничего не могу поделать. Сейчас, как и у остальных стражей, все мои мысли заняты предстоящим балом. Только если они предвкушают веселье, льющиеся рекой напитки, танцы и новые знакомства, то я…

Я хочу закрыть глаза и открыть их, когда всё уже будет кончено.

На улицу Клео выводит меня под руку, словно не к лучшему другу, а под венец как минимум. Родя стоит на последней ступеньке крыльца, переминаясь с ноги на ногу, и глядит куда-то вдаль. Услышав голос тёти, он разворачивается. Наши взгляды пересекаются. Впервые за сегодняшний день я улыбаюсь искренне. Родя сияет. Свет излучает каждый его каштановый локон, переливающийся в лучах солнца, каждая клеточка его кожи. Синий парадный костюм сидит идеально, подчёркивая угол плеч и линию бёдер, которую я раньше не замечала.

— Ты такой красивый, — говорю я вместо приветствия.

— Это должен был сказать я, — Родя в один большой шаг преодолевает три ступеньки до меня и протягивает руку. Я принимаю её. — Моя леди, вы прекрасны, как никогда.

Его взгляд скользит по кульку в моих руках, куда я завернула костюм, подаренный Рисом. Но даже если любопытство и одолевает Родю, он не задаёт вопросов. Понимает: надо — значит, надо.

От слов Роди мои щёки вспыхивают, и, чтобы хоть немного скрыть смущение, я опускаю голову, скрывая лицо за волнами волос.

— Последние дни были насыщенными, — заговаривает Родя. — Иногда не в хорошую сторону. Но мы пережили их, и вот наконец мы на пороге самого долгожданного вечера в году! Славно, не правда ли?

— Да, — отвечаю я.

Выпрямляюсь, когда краска отступает от лица. Чтобы взглянуть на Родю, приходится сощуриться — слишком солнечный день. Погода словно пытается извиниться за вчерашний проливной дождь… Или, может, наоборот, позволяет погреться в своих лучах в последний спокойный для этого города день?

— Ты должна мне танец, и не один! Сегодняшний вечер только наш!

Родя говорит, говорит, говорит. Он полностью вытесняет своим голосом шум улицы, пение птиц, цоканье моих каблуков и даже на какое-то мгновение избавляет мою голову от ненужных мыслей. За это я подхватываю его под локоть, прижимаюсь щекой к плечу.

— Ты чего? — ошарашено спрашивает Родя.

Я вздыхаю и поднимаю на него глаза.

— Просто.

Родя отвечает мне вопросительным взглядом. Внутри меня приятным теплом разливается всё то, что к высокому, нескладному пареньку испытывает Аполлинария. Чувства, совсем непохожие на те, что связывают её и Алексея. В этих больше заботы и привязанности. Когда я оказалась в теле своего предка впервые, я посчитала, что Родя — всего лишь друг Аполлинарии, даже не лучший, а скорее приятель, товарищ, соратник. Но теперь я, кажется, понимаю, в чём дело: чувства к нему для суровой защитницы — сундук с сокровищами, который прячут не только от чужаков, но и от себя самого.

И я не знаю, как закончится сегодняшний день, даже боюсь гадать. Но в одном уверена — Родя останется целым и невредимым независимо от цены, которую мне придётся за это заплатить.

* * *

На первом этаже штаба и яблоку негде упасть: стражи, кураторы, инструктора, представители дружественных миров заполнили собой внезапно кажущееся мне крошечным помещение. Но в этом есть и свой плюс — никто не обращает внимания на очередную защитницу в бальном платье, даже если она прижимает к груди небольшой кулёк и подозрительно оглядывается по сторонам.

Я говорю Роде, что встречусь с ним уже на месте, и раньше, чем он успевает задать вопрос, проскальзываю к лестнице, ведущей на второй этаж. Там, ломясь во все двери, нахожу пустую комнату, чей хозяин отсутствует, наверняка уже толкаясь на первом этаже вместе со всеми и предвкушая бал, где он или она будут отдыхать, танцевать и делать всё, чего бы не стали делать, если бы знали, что меньше чем через час их жизни будет угрожать реальная опасность. Высвобождаюсь из платья и неаккуратно примотанного лоскутами ткани к ногам оружия и некоторое время так и стою в одном белье, наслаждаясь свободой. Затем надеваю подарок Риса. Вытаскиваю цветы из волос, оставляя гребень, удерживающий всю копну на правом плече. На поясе за широким кроем блузона с помощью специальных крюков цепляю пистолеты, кинжалы и несколько подготовленных Рисом мешочков с магией.

Теперь из отражения в зеркале на меня смотрят уверенные глаза, и я не понимаю, как так получается, если всё, что одолевает меня внутри — это леденящая душу паника.

— Что за…?

Я вздрагиваю, быстрым движением снимаю пистолет с пояса. Две чужие руки взмывают вверх вместе с тем, как я разворачиваюсь на пятках.

— Бен? — не знаю, кто сейчас удивлён больше: он или я. — Что ты здесь делаешь?

— Это моя комната, — опуская руки, констатирует Бен.

Я, впервые за время присутствия в этом помещении, оглядываюсь. И действительно, всё здесь мне знакомо, как гостю, и ранее бывавшему здесь.

— Да, твоя — констатирую я. Прячу пистолет образно за блузон. — Мне нужна была пустая комната, чтобы переодеться, и я даже не заметила, что выбрала твою.

Хватаю платье, брошенное на кровать. Комкаю его, думая о том, что найду другое помещение, где его можно будет спрятать. Но почему-то не ухожу, несмотря на то, что Бен не преграждает мне путь.

— Мне тоже страшно, — говорит Бен, нарушая повисшую паузу. — А ведь я однажды разнимал драку двух подвыпивших оборотней. Один мне тогда об голову бутылку дорогого коньяка разбил, а потом её же осколком полоснул по рёбрам. — Бен касается своего правого бока, того самого, где, как я помню, у тела настоящего Бена есть татуировка. — Я возвращался в штаб пешком, потому что не было сил открыть портал. Еле передвигал ноги, придерживая рану, чтобы печень не вывалилась. Марте пришлось зашивать меня на скорую руку, да ещё и новый наркоз оказался слабым, так что где-то на середине операции я проснулся и… В общем, ты можешь представить, как несладко мне было. И я в тот день чего только не чувствовал. В какой-то момент даже подумал, что всё — конец. Но даже такой исход меня не пугал. А сегодня…

— Ты ответственен не столько за себя, сколько за сотни других жизней: настоящих и будущих, — произношу я. — Наверное, в этом всё дело.

И хотя в ответ мне Бен пожимает плечами, я понимаю — он со мной согласен.

— Что на тебе надето? — спрашивает он, осматривая наряд, предоставленный мне Рисом.

— Ты будешь смеяться.

— Если ты не объяснишься, я так и так буду.

— Рис решил, что будет здорово, если у нас будет униформа.

— А ещё такого костюмчика не найдётся? — Бен дёргает воротник рубашки. — Всё удобнее, чем этот ужас.

Я бы не назвала так синий костюм с белыми вставками и чёрной рубашкой. Подол пиджака чуть удлинён, а вместо галстука на шее повязан платок. Туфли с острыми носами начищены до блеска. Я даже замечаю золотое кольцо на мизинце.

Кто-то явно готовился к сегодняшнему мероприятию.

— Не неси ерунды, ты прекрасно выглядишь. Я узнаю старого доброго Бена — любителя покрасоваться.

Сначала Бен пытается скрыть улыбку за покусыванием нижней губы, но, в конце концов, сдаётся: показательно поправляет манжеты, проводит пятернёй по волосам.

— Вы можете забрать моё тело, но отнять чувство стиля — тут уж нужно хорошенько постараться, — говорит он самодовольно.

Я закатываю глаза, демонстрируя ему своё привычное отношение к подобным высказываниям, а сама вспоминаю сегодняшний сон; ту его часть, в которой присутствовал Бен. Он был так уверен в своих словах, когда говорил, что он мне нравится, а я так мямлила, что даже во сне сама себе не поверила.

Так и сейчас. Смотрю на Бена и что-то чувствую… Возможно, дело в Аполлинарии и её нежных чувствах к Алексею?

Пожалуйста, пусть дело будет именно в этом.

— И сколько оружия ты взяла? — спрашивает Бен.

Одной рукой, изловчившись, приподнимаю блузон, демонстрируя ему пояс с двумя пистолетами и кинжалами.

— Знаешь, такое чувство, что даже если бы я обвесила себя всем имеющимся в штабе, этого бы не хватило, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Пока платье в моих руках окончательно не превратилось в мятый кусок ткани, я бросаю его на кровать. Бен следит за этим действием неотрывно. На несколько долгих секунд он останавливает взгляд на платье. Затем подрывается с места, берёт его, встряхивает и в расправленном состоянии аккуратно кладёт обратно.

— Эх, коротышка, — вздыхает Бен, поправляя складку на юбке платья. — Никакого уважения к чужому труду.

— Извини? — вопросительно произношу я.

Бен хмыкает. Своей цели он добился — пристыдил на ровном месте, и теперь доволен. И всё-таки я понимаю, что все его слова я теперь воспринимаю иначе. Поцелуй, как бы я не надеялась, бесследно не прошёл.

Интересно, а что сам Бен? Большого ли ему труда стоит не поднимать тему, на которой он сам же и поставил табу? Или только мне это не даёт покоя?

— Когда Христоф придёт? — спрашивает Бен, оставляя платье и делая несколько несмелых шагов в мою сторону. — Когда всё начнётся?

— Рис наведёт портал для химер в бальный зал после первого танца.

— Что мы будем делать? Каков план?

— Не дать Рису убить Авеля. Дед — его главная цель. Не думаю, что Рис будет убивать стражей, если только те сами не встанут на пути его мести.

— И всё-таки я не понимаю, почему ты не хочешь просто убить его. У тебя уже было столько шансов! Ведь это бы всё остановило!

Я качаю головой.

— Одна смерть спасёт те самые жизни, о которых ты всё время говоришь, Слав, — продолжает Бен. — По-моему, это вполне себе честная сделка. — Бен делает паузу, облизывает губы. — Ты нашла, где Рис носит Нити Времени?

— На запястьях я не видела. Может, где-то под одеждой прячет, или они вовсе привязаны к его ноге, например…

— А что насчёт амулета? Он при нём? Ведь в амулете сейчас, должно быть, приличная часть его силы хранится. Он же всю жизнь её туда собирал по крупицам, помнишь? Не хочешь убивать, так, может, разделим его с любимой безделушкой, а самого скрутим — и в тюрьму?

Амулет… Я напрягаю память и вспоминаю, что видела, как знакомый треугольник выглядывал из-за ворота рубашки благодаря паре расстёгнутых пуговиц.

— Амулет Рис, кажется, никогда не снимает, — отвечаю я. — Носит на шнурке на… — Замолкаю, когда осознаю всю нелепость наблюдений. Хлопаю себя по лбу и даже издаю лёгкий смешок. — Не на шнурке, а на Нитях Времени, — поясняю для Бена, который всё это время смотрит на меня с интересом. — Амулет висит на Нитях, потому что в нашем времени он был единственными доступными для проведения ритуала останками. Не стал бы Влас выкапывать дядюшкины кости из земли!

— Да и не смог бы. Всех стражей кремируют. — Бен о чём-то на секунду задумывается, отводя взгляд в сторону. Затем передёргивает плечами и снова возвращается ко мне: — Тогда попробуй разбить амулет. Правда, не знаю, как ты это сделаешь, не разорвав Нити.

Похоже, как бы я не старалась, Христофа ждёт один конец. Вот только проблема в том, что раньше Христофа убивать я не хотела по принципам морали, — кровь не может оправдать кровь, — то теперь я попросту не могу позволить этому случиться.

Рис, которого я знаю, не заслуживает смерти.

По штабу разлетается звон колокольчиков. Из памяти Аполлинарии я вылавливаю этот звук как объявление об открытии портала в бальный зал и запуске гостей. А это значит, и нам с Беном пора присоединиться к остальным.

— Я пойду первой, — говорю я, направляясь к выходу. — Не стоит лишний раз делать акцент на том, что Аполлинария и Алексей общаются. У меня ещё после последней встречи с одной из твоих воздыхательниц щека ноет. Да и Родю нужно найти.

Я прохожу мимо Бена, но он успевает схватить меня за руку — не за запястье, а за пальцы.

Цепляется, как за ускользающее спасение.

— Будь осторожна.

Я киваю. Хочется ответить Бену, но все нужные слова застревают в горле, когда в голову приходит мучительная мысль: а что, если это последний раз, когда я вижу его живым? Я дёргаю наши руки на себя. Бен делает непроизвольные шаги вперёд, приближаясь. Теперь, когда расстояние между нами измеряется не длиной, а теплом, которое его тело передаёт мне, а моё — ему, я обнимаю Бена свободной рукой за корпус и утыкаюсь носом ему в ключицу.

Мне бы сказать, пусть он тоже не делает глупостей, но я чувствую — открою рот и сразу расплачусь. А Бен, похоже, и так понимает всё без слов. Его свободная рука ложится мне на плечи, прижимая к себе сильнее.

— Да, я тоже постараюсь, — говорит Бен.

И я чувствую — он улыбается. А я разве что не вою. Как мне сохранить ему жизнь? Как уберечь Нину, Родю, Васю? Как остановить Христофа, не убив?

Со мной сейчас огнестрельное оружие и ножи, а также сила тренированной годами защитницы, но всё равно я чувствую себя беспомощной.

— Пора идти, — первым отстраняется Бен.

Объятья прекращает, но руку мою не выпускает. Тогда я пользуюсь этим: снимаю с пояса один из ножей и вкладываю Бену в ладонь. Он делает слабые попытки сопротивления, но я сгибаю его пальцы в кулак.

— Здесь я хранитель, забыла? — горько усмехается Бен. — Ты доверишь профану холодное оружие?

— Не ему, а парню, что сидит внутри, — настаиваю я. — Он не просто защитник, а оперативник команды «Альфа». Вот ему я бы и собственную жизнь доверила.

Это работает. Уверенность в собственных силах едва заметным блеском наполняет Бенов взгляд. Он примеряет нож в ладони и, убедившись в том, что тот годен для самообороны, прячет его за жилетом и пиджаком. Затем открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю его:

— Поблагодаришь, когда всё будет кончено.

Даже если он собирался поведать мне о чём-то другом, помимо благодарности, сейчас я не готова это слушать. Всё становится таким важным перед лицом смерти, и я хочу, чтобы точкой этого момента, если он окажется последним, стали наши объятия, а не неловко брошенные напоследок слова.

* * *

Немые вопросы, вопросительные взгляды и осуждающие покачивания головами: всё это меня больше смешит, чем задевает. Так и хочется воскликнуть: «Глупцы! Когда вам придётся бежать ради спасения ваших жизней, вы тысячи раз проклянёте свои красивые платья и накрахмаленные пиджаки!». Но я держусь. Лишь сканирую толпу взглядом в поисках Роди. Нахожу его, разговаривающим с какой-то черноволосой девушкой. Она стоит ко мне спиной, и её лица я не вижу, но на ней платье защитницы. Рядом маячит юноша, явно не заинтересованный в беседе. Он в красном костюме. Когда он поворачивается вполоборота ко мне, я едва не роняю бокал, из которого последние пару минут лениво попивала безалкогольный напиток из неизвестных мне ингредиентов. Это Богдан, отец Власа и бывший лучший друг Христофа. Сейчас они уже не общаются; их пути разошлись, когда Рис начал медленно сходить с ума, одержимый своей идеей.

Гадать за личность черноволосой девушки теперь уже не приходится. И когда она отходит от Роди, ведомая своим кавалером куда-то в другую компанию, я лишь подтверждаю свои догадки. Асе сейчас, должно быть, столько же, сколько и Христофу. Интересно, во сколько лет они с Богданом обвенчаются, и когда на свет появится Влас? А главный вопрос: Христоф предупредил их или специально оставил в неизвестности, потому что хотел, чтобы они стали свидетелями его извращённого успеха?

Я опустошаю бокал залпом и оставляю его на подносе первого проходящего мимо официанта.

— Эй, незнакомка.

Передо мной возникает Рис. На нём костюм в тон и фасон с моим. Мы бегло осматриваем друг друга. Рис первым реагирует — довольно хмыкает, ерошит свои волосы. Разводит руки в сторону.

— Мы великолепны, — заключает он. Подходит ко мне, хватает за руку и заставляет меня покружиться вокруг себя. Я только и успеваю, что придержать пальцами блузон, чтобы он не задрался и не продемонстрировал окружающим спрятанное от глаз оружие.

— Не то слово, — отвечаю я.

Рис подмигивает мне. Наклоняется ниже, шепчет на ухо:

— Твой кавалер сейчас дыру во мне прожжёт.

И то верно. Родя, к которому я так ещё и не присоединилась, теперь не сводит с нас пристального взгляда. Он хочет подойти, ведь я должна ему первый танец, но он не сделает этого, пока Рис не оставит меня.

— Я должна ему танец, — говорю я.

— А что насчёт моей пары? — спрашивает Рис, заглядывая мне в глаза.

Я почти отказываю ему, ссылаясь на то, что возможность потанцевать, благодаря ему самому, у нас будет только одна, но вместо этого захожусь в кашле в попытке скрыть осознание: я совсем забыла о Розе. Бросаю взгляд в сторону Роди и вижу, что он сам больше не обращает на нас внимания: машет кому-то в стороне, весело улыбаясь. К нему подходит прекрасная девушка в молочно-розовом платье, с собранными в золотой пучок волосами и глазами, украшенными не косметикой, а счастьем.

Не отрывая взгляд от Розы, я на ощупь нахожу лицо Риса и поворачиваю его в нужную сторону. Понимаю, что он увидел то же, что вижу я, когда Рис молча покидает меня, завороженный прекрасным видением.

Он выглядит ни как Христоф, которого знают в будущем, и ни как Рис, которого знаю я. Этот молодой юноша — что-то третье. И обитает он в мире, где кроме него и девушки в молочно-розовом платье не существует ни души.

— Это был Христоф Рождественский? Внук Авеля? — спрашивает, подходя, Родя.

— Нет, — я качаю головой. — Это был Рис — тот самый парень, который влюблён в нашу Розу дольше, чем существует на этом свете.

Родя задумчиво жуёт губы. Тем временем на небольшой выступ в центре зала поднимается Авель. На нём чёрный костюм, и лишь синие пуговицы на пиджаке выдают его давнюю принадлежность к одному из направлений. В одной руке он держит бокал, а в другой — книгу.

Я узнаю в ней писание Авеля.

— Больше сотни лет назад, когда пространственный раскол, ныне именуемый призмой, впустил в наш мир путешественников, включая мою мать, могущественнейшую из ведьм, история одинокого человека в этом городе остановилась. Вместо неё взяла начало история человека, связанного тонкими нитями с эхно — материей первой, древнейшей. Так родились стражи — те, кто имеют трезвый ум, горячую кровь, доброе сердце и клянутся собственной жизнью использовать всё это лишь во благо. — Мне показалось, или на этих словах Авель мельком взглянул на своего внука? — Сегодня мы празднуем очередную годовщину подписания пакта Единства, ставшего не просто документом, но обещанием служить каждому из присоединившихся народов верой и правдой. От отца к сыну, от матери к дочери, каждый из сведущих пронесёт через века одну простую истину, ставшую для нас святыней: до тех пор, пока живо желание объединения, жив каждый из нас. Леди и джентльмены, гости и стражи, поднимем бокал за светлое будущее, которое ждёт нас впереди! Да здравствует мир без границ!

— Да здравствует мир без границ! — вторит каждый из присутствующих.

На этом речь Авеля заканчивается. И после первого опрокинутого в себя бокала, зал взрывается овациями. Вместе с этим, музыканты берутся за инструменты. Аплодисменты медленно перетекают в мелодию. Ловкие пальцы рыжеволосой фейри перебирают струны арфы, рядом с ней зеленоглазая дриада вступает с виолончелью. Уже спустя меньше чем полминуты, все инструменты в зале создают бесконечно прекрасную коллаборацию, заставляющую даже меня блаженно прикрыть глаза.

Первый танец. У меня вдруг подкашиваются колени, и славно, что Родя, не замечая этого, вовремя подхватывает меня, увлекая в танец.

Оказывается, Аполлинария умеет вальсировать.

— Могу я задать вопрос? — спрашивает Родя, клоня голову ближе, чтобы я расслышала его слова за звуками музыки.

— Конечно.

— Почему ты сменила наряд? То платье было бесподобно. Твоя тётушка на славу постаралась.

— Я обещала другу надеть его подарок.

Родя поднимает голову, выискивает взглядом кого-то в толпе танцующих. Ясное дело, Риса. Догадался, поди, не дурак ведь.

— До недавнего момента я был твоим единственным другом, а теперь, — Родя на мгновение притормаживает, отчего мы сбиваемся с ритма. Приходится чуть уйти в сторону, чтобы не попасть под ноги следующей парочке. — А теперь я даже не уверен, что узнаю в девушке перед собой свою любимую, — Родя снова глядит на меня, — любимую подругу.

Родина хватка на моей талии и на моей ладони слабеет. Я не могу дать ему уйти — только если совсем прочь отсюда, как можно дальше.

— Прости меня, — произношу я искренне.

Сама тяну Родю из круга танцующих к дальней стене зала. Он плетётся за мной, хоть и без явного желания, что отражено и на лице, и в ленивых движениях.

— Я не так представлял себе наш первый в этом году танец, — бросает Родя с детской обидой в голосе.

Когда мы останавливается, я беру обе его ладони в свои. Если сегодня умру я, умрёт и Аполлинария, а значит это не только мой последний шанс попрощаться с теми, кто дорог, но и её. Поэтому я прикладываю Родины ладони к своим губам. Родя удивлённо следит за каждым моим движением.

— Я давно должна была признаться тебе, как сильно ты мне дорог на самом деле, — говорю я, находя в мыслях Аполлинарии фразы, которые она приготовила уже давно, но всё не могла набраться храбрости. — Мой сердечный друг, моя душа. Не знаю, что было бы со мной, если бы не твоя поддержка и твоё внимание, которого я частенько не заслуживала.

В голове проносится мысль: эти же слова некоторое время назад мне стоило сказать Лие. Знала ли она, как сильно я её любила? Или, погибая в моих руках, считала себя не такой уж и нужной?

— Аполлинария…

— Я люблю тебя и поэтому прошу, не задавая лишних вопросов, переступить порог портала, который сейчас создам.

Выпускаю ладони Роди, подхожу к стене. Пытаюсь лихорадочно подыскать самое безопасное для перемещения место, и тогда на ум приходит день в конюшне, который Аполлинария с Родей провели вместе, ухаживая за лошадьми.

Они оба были там так счастливы.

— Что происходит? — обеспокоенно спрашивает Родя.

Портальная дверь у меня выходит широкая, но низкая даже для моего роста. Выполненная из грубого серого дерева с трещинами и щелями, из которых сочится густая темнота.

Рис был прав; точь-в-точь моё настроение.

— Ты веришь мне? — я отхожу в сторону, позволяя Роде подойти ближе к порталу.

— Больше, чем себе.

— Тогда уходи, прошу тебя.

Родя бросает короткий взгляд через плечо на продолжающих кружиться в танце. Пусть сейчас он будет меня ненавидеть, но когда-нибудь потом обязательно поймёт, ради чего я сейчас разбиваю ему сердце.

Родя хватается за дверную ручку. Прежде чем его сгорбленная спина исчезает на другой стороне портала, я успеваю подлететь к нему и быстро клюнуть в щёку.

В тот же момент, как я закрываю портал, и стена снова становится ровной и выкрашенной в бледно-золотой цвет, музыка приобретает более спокойный оттенок. Первый танец, открывающий бал, закончен.

А шоу вот-вот начнётся.

Я возвращаюсь к основному народу, подхватываю с фуршетного стола бокал и делаю вид, что, как и все, пришла сюда отдыхать. А сама ищу Риса, Бена или Нину — кто первым попадётся на глаза. Им оказывается Бен. Тот со скучающим выражением лица подпирает стену, поедая какие-то закуски прямо с общей тарелки, которую умудрился прибрать к рукам. Я хочу привлечь его внимание, а потому салютую бокалом, но Бен уставился в тарелку и никого не замечает.

Тогда я открываю рот, чтобы выкрикнуть его имя. Но не успеваю…

А дальше всё происходит слишком быстро.

Если бы не фиолетовый цвет костюмов, выделяющихся на фоне волн из красного, жёлтого, зелёного, синего и чёрного цветов, я бы и вовсе до последнего ничего не заметила. А так чернильные единицы, распространяющиеся по всему залу, привлекают к себе не только моё внимание.

Однако для присутствующих дело далеко не в костюмах.

Стражи, даже самые стойкие, те, что воины, защитники и смельчаки, вскрикивают от ужаса увиденного. Химеры для них уродливы, неестественны, аморальны. Кто-то даже решает высказать это вслух, переставая выражать немое отвращение. Эта девушка в синем платье, и именно она становится первой жертвой.

Как показатель того, что случится с каждым следующим псевдохрабрецом, химера с крыльями сирены впивается когтями ореады в плечи хранительницы. Поднимает её в воздух, под самый стеклянный потолок, и срывает голову с шеи, как виноград с веточки.

Секундная тишина сопровождается глухим ударом черепа о деревянный пол.

И это становится последним отчётливым звуком, который я улавливаю перед тем, как бальный зал превращается в преисподнюю.

* * *

Я сражаюсь на два фронта. Удивительно, что никто до сих пор не понял этого и не схватил меня за воротник, требуя объяснений. На мне форма химер — я в том же фиолетовом цвете, который носят они и Христоф. Но при этом каждый раз, когда кто-то из стражей находится в опасности, я совершаю попытку помочь ему: исподтишка или в открытую перевожу удар на себя или успеваю убрать стража с линии огня. Я делаю всё, чтобы минимизировать потери. Я делаю всё, кроме того, что не стреляю на поражение.

Никак не получается. Спускаю курок, но каждый раз рука дрожит, и пуля пронзает воздух в сантиметрах выше лба химеры. Причину такого поведения собственного тела долго искать не надо: в каждой своей цели я вижу её истощённую копию из церкви, с глазами, полными отчаяния, и губами, шепчущими молитвы.

Поэтому я прячу пистолеты обратно за блузон, отламываю ножку от уже до меня перевёрнутого стола и использую её, как оружие. Не убивает, но наносит увечья — то, что нужно.

— Христоф Рождественский! — ревёт Авель.

Его бас эхом распространяется по помещению, он заставляет вжать голову в плечи. Авель бросается к своему внуку, который, в свою очередь, спокойно вышагивает ему навстречу. Каждый, кто встаёт у Авеля на пути, тут же получает своё: первый хранитель обращается со своим оружием (мечом, похожим на тот, который, в своём времени, принадлежит мне) не хуже любого защитника. Я понимаю, Риса ждёт смерть. Что-то внутри меня хочет кричать ему, чтобы он бежал прочь, но другая часть, та, что осознаёт всю ситуацию до конца, понимает — это мой шанс не запачкать руки кровью хорошего человека, не по своей вине ступившего на плохую дорожку.

Если его убьёт Авель, он избавит меня от этой чести.

Я даже задерживаю дыхание, когда меч Авель прочерчивает дугу в воздухе и отрубает голову Рису… Но вместо этого лишь разрезает пустоту. Авель удивлён не меньше моего, только вот моё удивление проходит вместе с тем, как я вижу ещё одного Христофа точно за Авелевой спиной.

Кажется, всё здание, каждая стена, каждый кирпичик и сантиметр пола взрываются плачем, когда тонкий клинок пронзает спину Авеля, выходя кончиком из груди.

Первый страж падает замертво.

Рис не может создавать пустышек — на такое способна лишь мрачная гончая. И тогда недалеко от него я замечаю Асю. Она одна, без Богдана. По её предплечью тонкой струйкой бежит кровь.

Кто-то выкрикивает моё имя. Раньше, чем я оборачиваюсь, ладонь ложится мне на плечо.

— Нормально? — спрашивает Нина.

Я киваю. Она кивает в ответ и мы возвращаемся к бою.

Химер пятнадцать, но они — везде. Ася постаралась на славу. Ради Христофа? Или ему удалось убедить её другим способом, нежели ссылаясь на их родственную связь?

Нужно найти Бена. Конечно, некоторое время назад я сказала, что верю в него, но если быть честной хотя бы перед собой, то стоит заметить — он сейчас едва ли сильнее Роди.

Моё внимание привлекают чужеродные, даже в какой-то мере дикие звуки струн. Верчусь на месте, пока не нахожу источник: Бена, отбивающегося тем, что осталось от скрипки, от химеры-волка, того самого паренька, который показался мне совсем ещё ребёнком на фоне остальных.

Сейчас у него на лице и капли невинности не осталось. Передо мной тот, кто хочет добраться до своей жертвы и до сих пор не прикончил её лишь по собственному желанию.

Химера играет с Беном. И эта партия заранее проигрышная для моего друга.

Я вскидываю руку с пистолетом, спускаю курок. Звук выстрела гремит ещё несколько мгновений после того, как в затылке химеры образуется дыра. Я бегу к Бену и на ходу понимаю, что что-то не так. Бен выпускает черенок от скрипки. Вторую руку он держит у живота. Что-то блестит между его покрытых кровью пальцев.

Рукоять ножа. Того самого, который должен был защитить его.

Только сейчас я чувствую фантомную боль в животе. Острая, колющая и слишком реальная для той, которая мучает другого.

Бен падает на колени. Наши взгляды находят друг друга. Его губы раскрываются, но с них не слетает и звука.

— Андрей! — кричу я, но голос словно не мой.

Возобновляю бег. Отталкиваю попадающихся на пути. У меня одна цель — не дать Бену окончательно свалиться на пол. Упадёт — не факт, что встанет. Последнее препятствие — один из ещё оставшихся стоять фуршетных столов. Его я перелетаю неаккуратно. Кажется, тыкаюсь в одно из блюд коленкой. Про количество пищи, теперь украшающей пол, и вовсе лучше умолчать.

Я успеваю подхватить Бена раньше, чем он падает на спину. С трудом, но мне удаётся поднять его на ноги. Весь Бенов вес теперь на мне, и я благодарю Вселенную, что тело Алексея весит меньше тела Андрея.

— Ты только не отключайся, ладно? — говорю я.

— Отключаться? — со смешком переспрашивает Бен. Моргает он, вопреки своим словам, медленно. — Коротышка, это всего лишь царапина.

Его «царапина» кровью насквозь пропитала рубашку, жилет и уже добралась до пиджака. Я не миротворец, чтобы разбираться в медицине, и не хранитель, чтобы знать хотя бы теоретические основы, но понимаю — дело плохо.

— Знаешь, кого бы сейчас сюда? — спрашивает Бен.

— Кого?

— Ваню с его швейным набором.

Мне не сдержать горького смешка. По крайней мере, он помогает запихнуть подальше непрошеные слёзы.

— Я в порядке, — Бен пытается остановить меня, цепляясь за всё, что попадётся на пути. — Справлюсь сам. В твоей помощи нуждаются другие.

— Перестань быть таким упрямым.

Краем глаза улавливаю какое-то движение совсем близко. Но с Беном на плечах диапазон моих манёвров ничтожно мал. Я готовлюсь к нападению, напрягаясь всем телом, но вместо этого чувствую облегчение, когда под другую Бенову руку подныривает Нина.

— Я думала, что первой опять перепадёт Славе, — говорит она.

Я фыркаю. Больше никто из нас ничего не произносит. Мы только доносим Бена до портала, кем-то открытого и чёрт пойми куда ведущего. Дальше Нина с Беном должны идти без меня.

— Я останусь, — говорю, когда окончательно передаю Бена Нине. — Мне нужно остановить Христофа.

— Ещё чего, — хрипит Бен. Кровь из его раны не сочится, а буквально льётся.

Дело — дрянь.

— Я отведу его и сразу вернусь, — уверяет меня Нина.

Она не нуждается в моём согласии. Не получив ответа, проскальзывает за приоткрытую дверь. Я закусываю губу до металлического ощущения на языке. Это приводит меня в чувства. Я возвращаюсь к битве.

Нахожу свою брошенную ножку стола, обматываю её пиджаком, который приходится снять с павшего стража, и поджигаю его от одного из висящих на стенах подсвечников. Такой факел раньше, чем полностью выгорит, расплавит мне кружевные перчатки.

— Берегись! — кричит кто-то.

Я даже не уверена, что обращаются ко мне, и всё же выполняю приказ. Кидаюсь в сторону, и точно вовремя: что-то блестящее пролетает мимо меня и бьёт химеру в грудь. За секунду её тело превращается в горстку пепла на полу. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на своего спасителя и облегчённо выдыхаю, когда им оказывается Нина.

— Что это? — спрашиваю я.

— А ты думала, мы пойдём в самое пекло неподготовленными? — Нина хлопает себя по карманам пиджака и брюк. Я слышу дребезжание стеклянных тар. — Благодаря сражению в Огненных землях, мы знаем, чем убить пустышек. У нашего хранителя эта ночь была бессонной…

Произнося последнее предложение, Нина хмурится. В уголках её глаз залегли морщины, лицо, привычно овальное, сейчас имеет чёткую квадратную линию челюсти, а в когда-то насыщенно каштановых волосах залегла седина.

Я часто моргаю, пытаясь вернуть зрение в норму, но странное видение не исчезает.

— У меня всё смешалось перед глазами, — говорю я. — Ты и Никита… Я не могу вас разделить.

— Знаю, — кивает Нина. — Это…

Она не успевает договорить, когда ей приходится вступить в сражение с химерой, решившей выбрать Нину своей новой целью. В моих руках, тем временем, импровизированный факел почти превратился в головешку. Я ощущаю припекающую боль. Кружево плавится. Прежде, чем потушить последний огонёк несколькими ударами об стену, я поджигаю плащ ближайшей химеры. Ткань вспыхивает быстро, и так же быстро она дарит моей жертве невыносимую боль. За спиной химеры раскрываются чёрные и уже изрядно потрёпанные крылья. Она резко дёргается вверх, поднимаясь в воздух, и выносит лбом стеклянный потолок. На сражающихся обрушивается дождь из осколков.

— Бен в порядке? — спрашиваю я, возвращаясь к Нине.

— Твоя внешность у меня тоже смешалась, — говорит Нина между тем, как выпадает вперёд и пытается поразить химеру мечом. Вскоре беспорядочные удары сменяются на тактично нацеленные — точно тогда, когда Нина понимает, что перед ней химера-индра с кожей, покрытой камнем.

Я всё-таки решаю снова схватиться за пистолет. Стреляю в Нининого противника, но промахиваюсь, когда меня толкает сбитая с ног стражница в зелёном платье. Я помогаю ей подняться. За лезущими в лицо волосами вижу Фаину.

Мы не перебрасываемся и парой слов, лишь киваем друг другу:

«Порядок?»

«Порядок».

— Мне пришлось разрезать Нити Бена, — говорит Нина, когда мы снова оказываемся вдвоём. — В этом вся причина. Видимо, наша связь ослабела.

Я забываю о спуске крючка, о выстреле, которым приготовилась поразить химеру в грудь.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем ты её разрезала?

— Он был совсем плох, — Нина не смотрит на меня, но зато я только и делаю, что неотрывно слежу за выражением её лица.

Она поджимает губы. Её лицо должно раскраснеться от боя, но на деле оно белее мела.

— Я оставила его с теми стражами, кто успел покинуть зал через этот портал. Они сказали, что позаботятся о нём, но… Я слышала, как тяжело он дышит.

Её слова образуют вакуум вокруг меня. Я вижу битву, вижу кровь, вижу, что стражи не справляются, но ничего не могу поделать. Конечности перестают слушаться. Единственное, что я слышу — это слова Нины на повторе, без пауз, как заевшая пластинка:

«Я слышала, как тяжело он дышит, я слышала, как тяжело он дышит, я слышала, как тяжело он дышит».

Отмираю я лишь благодаря животному крику. Он, как и звук разбившегося минутами ранее потолка, заставляет вздрогнуть всем телом и поёжиться.

Химера продолжает наседать на Нину. Я вскидываю руку с пистолетом, стреляю и в этот раз попадаю химере в плечо. Короткий вой сопровождается выкидыванием здоровой руки вперёд. Я отталкиваю Нину в сторону. Удар химеры приходится точно мне в грудь. Он заставляет упасть назад. Я больно бьюсь затылком, но это чувство — ничто, по сравнению с жжением в лёгких. С трудом, я приподнимаюсь на локтях и вижу нечто, торчащее у меня из груди. Похоже на кость, только конец заострён. Я хватаюсь за неё с намерением вытащить, но понимаю, что слишком для этого устала.

А потому лишь опускаю голову обратно на пол. В одно мгновение терпкая слабость наполняет каждую клеточку моего тела. Последнее, что я делаю — это поворачиваю голову в сторону в надежде отыскать того, кто так отчаянно кричал.

И нахожу Риса, сидящего на полу и прижимающего к себе тело в молочно-розовом платье.

Глава 8

Я открываю глаза. По кривому, землистому потолку над моей головой бродят тени, отбрасываемые источником света вне поля моего зрения. Всё тело ноет, каждая его клеточка задыхается. Я шевелю пальцами, сжимаю и разжимаю кулаки, но не понимаю, двигаюсь ли. Пытаюсь воспроизвести в голове последние события. Помню, как оттолкнула Нину. Помню, как получила ранение. Помню, как жгло в груди. Помню, как провалилась в темноту с сильнейшим желанием больше никогда не видеть свет.

Но как же я осталась жива?

Касаюсь груди. Влажное от крови пятно на месте, но прикосновение не причиняет мне боли.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает усталый, сиплый голос.

Поворачиваю голову. Теперь узнаю место, в котором очнулась — подземная лаборатория Риса. Сам её хозяин стоит у своего письменного стола и хмуро глядит на меня.

— Я жива? — говорю не без доли удивления, а потому даже мне слышится это вопросом, а не утверждением.

— Дети Аполлинарии и Родиона должны были родиться. За ними числится большой вклад в развитие системы стражей.

Тело пробирает озноб. Я, не отрываясь, гляжу на Риса. Он медленно выпрямляется.

— Да. Я знаю, — произносит он. — Не дурак. Могу отличить свою подругу от самозванки. Да и запомнил я тебя хорошо, когда смотрел на мир глазами Власа.

Сажусь, быстро касаюсь запястья. Отсутствие кружевных перчаток сразу наносит по мне удар, но затем я расслабляюсь, нащупывая Нити. От Риса это не утаивается:

— Если бы ты их лишилась, то проснулась бы не здесь, а в четвёртом измерении.

— В четвёртом измерении? — чуть погодя переспрашиваю я, когда удостоверяюсь, что Рис не собирается нападать на меня или делать что-то, что причинит мне боль.

— Во временной плоскости существует прошлое, настоящее и будущее — это три измерения, вечно следующих друг за другом в строгом порядке. Они представляют собой параллельные прямые, перпендикулярные относительно области, которая эти прямые одновременно и объединяет, и держит на расстоянии друг о друга. Это и есть четвёртое измерение. Когда ты покинула своё настоящее, чтобы переместиться в моё прошлое, сначала ты попала в четвёртое измерение, которое тебя сюда и забросило.

— Но я не помню, чтобы что-то происходило между заклинанием и моим пробуждением в теле Аполлинарии.

— Человеческий разум слишком слаб, чтобы оставить себе воспоминания о нахождении в подобном месте.

Рис говорит спокойно. В нашем общении ничего не поменялось даже тогда, когда он узнал, что я обманывала его, выдавая себя за друга. И это пугает меня, как безветренное затишье перед самым сильным в истории человечества ураганом.

— Ты не сердишься, — я решаюсь произнести это вслух. — Я притворялась Аполлинарией, водила тебя за нос, но ты не сердишься.

Рис направляется ко мне. Пока есть возможность, я бегло осматриваю его на предмет оружия, зажатого в руке или спрятанного под пиджаком.

— Я только что спас тебе жизнь, думаешь, я бы стал сейчас пытаться снова тебя прикончить? — спрашивает он раздражённо, замечая и это.

— Просто я не понимаю…

— Я тоже. — Рис останавливается в шаге от меня. — Почему ты сама не расправилась со мной, когда у тебя была возможность? — Он складывает руки на груди. — И даже не одна. Сколько раз ты была рядом, когда химер рядом не было? Одна пуля, один порез острым предметом. — Рис касается Нитей Времени на своей шее. — Ты могла бы перерезать их, и всё было бы кончено, но ты этого не сделала. Почему?

— Потому что я не могла убить того, кого виновным не считаю, — честно отвечаю я.

Риса мои слова откровенно удивляют. Он даже рот приоткрывает.

— Твои методы были ужасны, здесь я согласна со всеми, — продолжаю я. — Но твоя цель… Она имела смысл. Ты хотел спасти миллионы, принеся в жертву десятки. Со мной почти никто не соглашался, но я не могла просто взять и отказаться от той части себя, которая считала эту цену приемлемой.

Рис кивает. Не удовлетворённый моим доверием и не обрадованный тем, что кто-то наконец встал на его сторону. Просто мотает головой, словно говоря: я тебя понял.

— Но ты знала, что в этот раз я жаждал мести, — произносит он, опуская глаза в пол. — Я сказал тебе, что убью Авеля. Я отказался от первоначальной цели, где желал помочь людям… Теперь мне нужна была лишь голова деда на плахе.

Я чётко понимаю, к чему Рис ведёт, и в его сомнении касаемо его убийства от моих рук намного больше вопросов, чем в моём сомнении моего им спасения. Любой здравый человек на моём месте, услышав, что от морали в поступках Риса не осталось и следа, спустили бы курок, метафорически или фактически не сходя с места.

Но я… Может, меня ослепило то, с какой нежностью Рис отнёсся ко мне? Я только что потеряла Лию, так скучала по Дане и потому была слишком уязвима, а он… Он был таким добрым.

Он был мне другом.

— Я до последнего верила, что ты этого не сделаешь, — честно отвечаю я. — Пыталась оправдать тебя тем, что Рис, которого я узнала, не был Христофом, историю которого мне преподнесли как биографию страшнейшего врага. Возможно, я даже решила, что ты изменился… Или тебя изменит встреча с Розой.

— Но всё закончилось тем, что я убил Авеля, — напоминает Рис. — И тех стражей, которые хотели встать у меня на пути. — Когда Рис снова поднимает на меня глаза, я вижу застывшие слёзы. — Я не собирался этого делать, но они смотрели на химер как на монстров: с нескрываемым отвращением и желанием избавить себя от сего недостойного зрелища. Я знал, какую боль это может причинить: когда пришёл к своим друзьям за помощью, а они, вместо того, чтобы помочь, отвернулись, я испытывал то же самое. А потому не стал приказывать им остановиться, когда они напали.

Я скольжу взглядом по столу — не письменному, операционному. В лаборатории Риса таких стоит три, но только два сейчас занято: мой и соседний.

Молочно-розовая юбка едва достаёт до пола. Красные пятна на ней напоминают мазки акварели.

Перед глазами возникает самое последнее видение, которое запомнилось мне перед тем, как я закрыла глаза, как мне тогда казалось, навсегда: не плачущий, но воющий Рис прижимает к себе Розу. Её руки раскинуты в стороны, причёска растрепалась. Тогда её лица мне не было видно, но сейчас… Мне видится, что ресницы её дрожат от дыхания, но это лишь прыгающие по всем предметам вокруг тени.

Цена долгожданной мести оказалась выше, чем Рис мог предположить даже в своих самых кошмарных снах.

— Как она умерла? — спрашиваю я.

Слезаю со стола, но к Рису не приближаюсь. Оставляю между нами расстояние на случай, если один из нас решит сделать последний ход в этой партии.

— Случайность, — отвечает он, грустно улыбнувшись. — Так глупо! Химеры защищали её, как им и было велено, но она… О, моя маленькая, храбрая Роза! Она не хотела быть охраняемой, она хотела помочь тем, кто в этом нуждался! И там была девочка… Кажется, ребёнок стража и дриады — я почти уверен, что её яркие голубые волосы были реальностью, а не временным помутнением. Её мать погибла, и девочка не знала, что делать и как спастись. Роза буквально на несколько секунд отошла от меня, сделала буквально пару шагов в сторону, протянула девочке руку и… — Рис тяжело, шумно сглатывает. — Попала под пули, которые ей не предназначались.

— Мне очень жаль, — искренне произношу я.

— Мне тоже. Я видел, что Алексея сильно ранило. Он умер?

При упоминании о Бене сердце пропускает пару ударов.

— Я не знаю. И это был не Алексей… То есть, не совсем он. Мой друг из будущего.

Рис приподнимает брови.

— Ты пришла не одна? — с интересом спрашивает он.

— Втроём. Помогающий нам маг заверил, что так будет безопаснее.

— Помогающий маг? — Рис делает порывистый шаг ко мне, окончательно сокращая расстояние между нами. Из-за этого я непроизвольно отклоняюсь назад, упираясь спиной в столешницу. — Кто он?

— Верховный маг ковена «Вороново крыло».

Я не произношу имени Эдзе, но и без него Рис реагирует совершенно неожиданно: он начинает смеяться. Его гогот эхом отражается от стен лаборатории, забирается в каждый её угол. Рис кладёт ладонь мне на плечо, продолжая смеяться, и его дрожь передаётся моему телу мурашками по коже.

— Что смешного? — спрашиваю я.

Но Рис меня не слышит. Распаляется всё сильнее, из его глаз начинают течь слёзы. У него истерика. И мне остаётся только неловко ожидать её конца.

— Вот же сукин сын! — наконец Рис выдавливает из себя что-то кроме смеха. Чтобы я разобрала его слова, сказанные охрипшим голосом, Рис откашливается и ещё раз повторяет свою реплику. — Он говорил, что вернётся, если я снова примусь за своё, но чтобы так, исподтишка!

— О чём ты?

Рис резко разворачивается на пятках и возвращается к Розе. Набравшись смелости, я следую за ним. С каждым шагом, что становлюсь ближе к бездыханному телу, в голове всё сильнее слышен знакомый голос.

Лия и Роза обе блондинки. Обе хрупкие, худые и невысокие. Зрение, сговорившись с сознанием, играет со мной злую шутку: и вот на столе перед Рисом лежит не его возлюбленная, а моя лучшая подруга.

Сморгнуть видение удаётся только с третьего раза.

— Помнишь, я рассказывал тебе о Иезекииле, Зике? Своём помощнике, наставнике? Самом могущественном ведьмаке из тех, кого я знаю? — Я киваю. — Я не знаю, сколько ему лет. Каждый раз, когда спрашивал, он отвечал мне, что таких цифр ещё не изобрели. Знал, конечно, что он шутит, но было в нём что-то такое… — Рис передёргивает плечами. — Сложно объяснить. Однажды, когда он отвернулся, я открыл первую страницу его гримуара и увидел перечень имён: список с вычеркнутыми и обведёнными. Я потребовал ответа хотя бы на этот вопрос, и он объяснил, что все эти имена принадлежат ему. В каждом времени и в каждом новом мире он представлялся по-разному. Я знал его как Иезекииль, но и несколько имён из списка успел запомнить: Ширли, Закария, Миллуони, Эдзе…

У меня перехватывает дыхание. Рис ухмыляется, замечая мою реакцию.

— Я так понимаю, одно из них тебе знакомо?

— Эдзе, — произношу я. — Так его звали.

Рис разводит руками. Его догадка подтвердилась моими словами, и это радует его, но лишь на короткое мгновение. Когда взгляд Риса снова опускается на Розу, возвращаются и поджатые губы, и нервно дрожащие пальцы, и остекленевшие глаза.

А я вспоминаю о главном:

— Что сейчас происходит в бальном зале?

— То же, что происходило, когда ты ещё была в сознании, — безразлично произносит Рис. — Я не уводил химер прочь. Только одна помогла мне принести вас с Розой через портал, но потом и она вернулась обратно.

— И ты не собираешься это прекращать? — не унимаюсь я.

Рис отрывисто вздыхает.

— Мне уже всё равно, Апол… Слава. — Рис берёт ладонь Розы и прижимает к своим губам. — Она так любила меня, что была готова пожертвовать собой, лишь бы я добился того, о чём грезил. А теперь она мертва. — Рис переворачивает ладонь Розы внутренней стороной к себе. Узоры, которые он чертит на её коже пальцем, напоминают волны. — Как я буду жить без неё?

Рис оставляет следы своих поцелуев на внутренней и внешней стороне ладони Розы. Отчаянно бегающий по телу и лицу возлюбленной взгляд ищет последний отголосок жизненной энергии. И когда не находит его, Рис обречённо опускает плечи, а вместе с тем и складывает руки Розы на животе, как делают покойникам, когда укладывают их в гроб.

— Прошу тебя, Рис, пока не поздно — останови это всё, — мой голос срывается на шёпот.

— А смысл? Для меня всё кончено. — Рис делает шаг назад, затем ещё один. И ещё. Его лицо скрывает одна из пляшущих теней. — Но и страдать один я больше не собираюсь. Пусть другие поймут, какого это — смотреть, как умирают те, кого они знают. Ну, или чувствовать, как из-под их собственной кожи вместе с кровью вытекает жизнь.

Рис совершил ошибку, когда после спасения не стал осматривать меня и не забрал оружие. У меня было два пистолета, один из них я потеряла, когда меня ранила химера. А вот второй до сих пор впивается в кожу, неаккуратно и наспех прижатый поясом.

Одно мгновение, одно резкое движение, и пистолет взмывает в воздух.

— Рис, — настаиваю я. — Не заставляй меня делать то, чего я всё ещё делать не хочу.

Рис лениво переводит взгляд с моего лица на дуло пистолета. Его совсем не удивляет моя реакция.

— Ты не выстрелишь, — заявляет он уверенно.

И для подтверждения своих слов, Рис принимается ходить по лаборатории, собирая вещи. Я продолжаю держать его на мушке. Я здесь не для того, чтобы убить Риса, а чтобы лишить его амулета, поймать самого хозяина и передать на суд Совету.

Рис останавливается. В его руках стеклянная посудина, наполненная мелкими костями, когтями и клыками. Они плавают в специальном растворе, который помогает им быть готовым к трансплантации в любое время.

— Знаешь, у ликаонцев есть интересная легенда о девушке, спасённой омегой-оборотнем от стаи, желавшей её съесть. В бою тот омега был сильно ранен, и девушка взяла его в свой дом, чтобы вылечить. И влюбилась, так уж вышло. Оборотень уже давно был омегой, и в человека он больше трансформироваться не мог, но девушка видела, что скрывается за внешностью зверя: и умные мысли, и добрую душу. Девушка хотела навечно быть рядом со своим волком, но в человеческом обличье этого бы никогда не случилось. И потому ей пришлось обманом убить другого оборотня и съесть его сердце. Так она сама стала волком. — Рис бросает беглый взгляд на Розу. — Моя Роза, как и девушка из легенды, отдала всю себя ради того, чтобы быть мне нужной. Она воспроизвела на свет гибридов. Она была их матерью, а я — отцом.

Я пытаюсь переварить услышанное: не легенду, а последние слова Риса — но ничего не выходит.

— Я не понимаю… — говорю я. — Как вы, люди, могли родить… могли создать… как… — даже для вопроса не удаётся подобрать нужные слова, что уж говорить об умозаключениях? — Как это могло произойти?

Рис хмыкает. Ставит посудину обратно на стол, вместо неё берёт нож, лезвие которого затемнено не из-за особого сплава, а из-за корки засохшей крови. Я напрягаюсь всем телом. Пальцы крепче сжимают пистолет, который я не спешу опускать.

— Иезекииль помог. Знаешь, я ведь догадывался, что всё может кончиться не так, как я планировал, а потому незадолго до предательства своей тогда ещё невесты Анны передал Зику копии своих записей и двух лучших химер: девушку и парня. Зик должен был позаботиться о них, поддерживать в них жизнь. Мы договорились, что если меня поймают, но не казнят, он вернётся через десять лет. Так и произошло: в один осенний вечер в аптеку моей матери, которую я теперь содержал в качестве фармацевта, явился старик с двумя своими детьми. Зик хорошо постарался над маскировкой, но в ней уже не было необходимости — к тому времени штаб ослабил свою хватку на моём горле, дав мне немного свободы.

Они думали, что я успокоился, но на самом деле я просто выжидал. И вот наконец мы снова воссоединились: я, мой старый друг и два моих эксперимента. Приступив к последним опытам, я узнал, что химеры не были способны дать совместное потомство — гибридов. Однако сомнения на счёт отдельного оставались. Встал вопрос об искусственном оплодотворении, но тогда человеческая наука ещё не успела шагнуть так далеко, а потому Зик предложил обратиться к сиренам. — Рис вертит нож в руке, зачарованно разглядывая кровь на лезвии. — Ты, наверное, знаешь, что лучше них в оплодотворении не разбирается никто. Сирены сказали, что помогут, но потребовали слишком высокую плату — мою Розу. Они хотели, чтобы именно она выносила эмбрионов: считали, что тем самым накажут меня за то, что я посмел ставить опыты над их сёстрами. Я отказался. — Рис роняет нож на стол. Это выходит у него случайно, а потому сам Рис неожиданному звону удивлён не меньше моего. Чтобы взять себя в руки, он выдыхает. Затем хватает сумку-мешок, перекидывает её через голову. И только потом продолжает: — Я понимал, что теперь всё кончено, и на деле всей моей жизни придётся ставить точку, но Роза… Она обвинила меня в неуважении к ней, сказала, что своим телом будет распоряжаться сама. И, не раздумывая, согласилась.

Роза целый год провела вдали от меня, в Проклятых землях среди сирен. От неё не было никаких вестей, я места себе не находил. Зик был рядом, успокаивал, как мог, но что мне были его слова, когда я мог себе представить, какие ужасы творились с Розой? — Рис пихает вещи со стола в мешок с особым остервенением. Что-то падает на пол, рассыпается, разбивается, но Рис не обращает на это совершенно никакого внимания. — Домой Роза вернулась истощённая, больная, обессиленная, но беременная. К сожалению, те химеры, парень и девушка, не вернулись вовсе.

— Роза родила Эдгара и Еву? — спрашиваю я.

Рис кивает.

— Мои гибриды были совершенны: у Эдгара проявились доминантные признаки сирены и оборотня и рецессивные признаки фейри, у Евы — доминантные признаки ореады и рецессивные признаки сирены и индры. Они были такие красивые, мои дети. Настоящее чудо! И мы с Розой… поняли, что отныне ответственны не только за себя, но и за этих двоих, рождённых с великой целью — спасти человечество. То, что производил организм гибридов: саму кровь и её плазму, гормоны, липиды, ферменты — представляло из себя клетки-присопособленцы, которые можно было бы использовать в качестве панацеи. Я был уверен, что всё получится, и, когда первый эксперимент пройдёт удачно, Авель сам приползёт ко мне на коленях с мольбами о помощи. — Даже при тусклом освещении замечаю, как краснеет лицо Риса. Пистолет в моей руке слегка подрагивает. Я не понимаю, чего мне ждать: ещё одной истерики или, в этот раз, ярости? — Но раньше, чем это произошло, болезнь одержала надо мной верх. Я умер, оставив Розу одну с двумя бессмертными малышами, по силе сравнимыми с целой армией.

— Но ты и в этот раз послушал своё чутьё, снова обеспечив себя возможностью продолжить, не так ли? — вступаю я. — Даже если после смерти. Ты поместил в амулет значительную часть своей силы до столкновения с Авелем, защитив его кровным проклятьем, активизирующимся лишь тогда, когда в твоём роду появится твой ДНК-клон.

— Влас, — произносит Рис. На секунду мне кажется, что он улыбается, произнося имя племянника, но нет — это всего лишь жёсткие морщины, залегшие в углах его губ. — Славный, добрый юноша. Клянусь, я меньше всего на свете хотел причинять ему боль, но у меня не было другого выбора.

— Разве? — уточняю я. Стараюсь себя сдержать, но насмешку в голосе уже не скрыть. — Что бы сказала твоя сестра, узнай она, как ты поступил с её сыном? Как бы отреагировал твой лучший друг?

— Так, как они оба, в итоге, и отреагировали, — Рис затягивает шнуровку на мешке. — Вчера я рассказал им о том, что будет с их сыном, если они не помогут мне. И в этот раз они меня послушали.

Вот почему Ася создала пустышек.

Меня воротит от его слов. Теперь я начинаю верить, что в Рисе, которого я знаю, всегда скрывался жестокий, бездушный, готовый не только бежать по головам ради своей цели, но и сносить их с плеч монстр, о котором мне говорили.

Мышцы в руке, держащей пистолет, невыносимо колет. Если я опущу её, у меня не будет второго шанса её поднять: Рис мне этого не позволит.

Слёзы подступают к горлу. Внезапно я предельно чётко осознаю, что каждое принятое мною решение было ошибкой: от желания спасти Власа и до решения оставить Христофа в живых. Я, впервые оказавшись на поле битвы, слепо верила в то, что мои благие намерения активируют Вселенскую справедливость. Я ждала, что если буду поступать правильно, всё обязательно получится, потому что… ну разве в историях про рыцарей в сияющих доспехах бывает по-другому?

А вместо этого меня развернуло лицом в бездну, где я разглядела единственную существующую истину, которой живёт каждый, кто уже обжигался на праведности и нравственности — счастливый конец бывает только в сказках, написанных пустыми мечтателями, никогда не бывавшими на войне. Потому что как бы ты не старался поступать правильно, всегда кто-то будет страдать.

Я слишком далеко зашла, слишком много на себя взяла. В какой момент мне вообще показалась логичной идея взвалить на свои плечи чьё-то спасение?

Я смотрю на Риса, не моргая. Его пальцы, прежде сжимающие ткань мешка, расслабляются. Руки опускаются вдоль тела. В ту же секунду, в которую я осознала, что совершила ошибку, Рис понял, что живым ему отсюда не выбраться.

Рис улыбается. Я вновь вижу перед собой юношу, с которым случайно столкнулась перед кабинетом Авеля. Тёмные кудри украшают лицо с заострённым подбородком. Голубые глаза, большие, широко распахнутые, смотрят на меня, внимая каждому слову и жесту.

Я трачу драгоценные секунды на то, чтобы запечатлеть лицо Риса в своей памяти.

Рису Рождественскому удалось сделать невероятное — стать моим другом, не прилагая к этому никаких усилий: просто будучи собой, будучи честным, доверяя мне.

Он… Он никогда не был злодеем или преступником. Единственной его ошибкой было лишь то, что он не видел разницу между правильным и необходимым.

Я знаю, что буду скучать по Рису.

Уже скучаю.

— А что случилось с Анной, Рис? — спрашиваю я напоследок.

— Она сгорела вместе с местом, где я планировал просить у неё руку и сердце — на старой ферме моей семьи, — спокойно отвечает Рис. — Первый раз химер я держал именно там, и именно туда Анна привела Авеля.

Я выдыхаю. Палец скользит по спусковому крючку. Звук выстрела затихает быстро, а вот удар падающего на землю тела ещё долго отражается эхом в моей голове.

* * *

Я так устала и так разбита, что не чувствую абсолютно ничего, кроме сосущей пустоты. Амулет Христофа, зажатый в ладони, как мне чудится, пульсирует. Я разжимаю пальцы и гляжу на него, но передо мной всё тот же белый кусок обработанного минерала, привнесший столько боли в этот мир, сколько не приносят войны или болезни.

Я разрезала Нити Времени, как только смогла наконец заставить себя подойти к телу Христофа. Часть меня надеялась, что я промахнулась, но дыра в груди кричала об обратном. Капли крови остались и на амулете. Я пыталась стереть их, но только размазала всё по поверхности камня. Складывалось ощущение, что амулет впитывал её в себя, приобретая лёгкий розовый оттенок. Тогда я не на шутку испугалась и потратила последние силы на то, чтобы бить по амулету рукоятью пистолета до тех пор, пока он не треснул.

Но не разломился. Прямо как его хозяин.

Сейчас я на заднем дворе штаба. Мне не попасть в бальный зал: благодаря защитной магии, навести туда портал может только кто-то из Совета; оттуда — другое дело. Всё, что мне остаётся, это опуститься на траву и ждать, неотрывно глядя туда, где, как мне кажется, и расположилось помещение, ставшее местом финальной битвы.

Битвы, в которой никто не одержал победу.

В какой-то момент мне начинает казаться, что я слышу крики о помощи. Но я знаю, что это невозможно: бальный зал изолирован, и ни в одном углу штаба никогда не будет слышна доносящаяся оттуда музыка, — а потому лишь крепче сжимаю медальон. Не знаю, почему не разбила его окончательно, на осколки. Не знаю, зачем до сих пор вообще таскаю его с собой.

Громкий хлопок заставляет вздрогнуть и вжать голову в плечи. Секунда — и всё в дыму, а по когда-то идеально ровной небесно-голубой стене штаба идёт трещина.

Теперь я на самом деле слышу крики.

Подскакиваю на ноги. Собираюсь бежать, не до конца понимая, куда именно, когда рядом с дверью, пропускающей внутрь штаба из заднего дворика, появляется широкий портал: не дверь, а целые ворота. Створки распахиваются, и первым оттуда валит дым. В нём с трудом, но я различаю стражей и приглашённых гостей. В рваных одеждах, покрытые копотью и кровью, они помогают друг другу покинуть место, где их пытались убить.

Зал был переполнен. Чтобы позволить желающим станцевать первый танец, остальным пришлось жаться к столам и стенам. И сейчас, когда я вижу, как катастрофически мало количество выживших, у меня не хватает ни эмоций, ни слов, чтобы выразить масштаб потерь.

Я продолжаю таращиться на еле живую, сломленную процессию. Мои ноги приросли к земле. Я чувствую, как каменеет каждая мышца в теле. Я вижу картину, печальнейшую из всех, которые передо мной когда-либо разворачивались, но ловлю себя на мысли, что пытаюсь найти среди всего этого лишь одно лицо.

Нину.

Я оставила её, когда потеряла сознание. Я думала, что умираю, и только и делала, что ждала облегчения, совсем позабыв о том, что отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизнь Бена и Нины.

Бен… Я совсем не чувствую его.

И вот наконец среди дыма и лиц, мне малознакомых, появляется то, что смазано из-за мешающихся между собой видений Нины и Никиты. Нина жива. Она хромает на одну ногу, и я вдруг ощущаю отголосок боли в правом бедре.

Однако это не мешает мне бегом устремиться к Нине.

— Слава? — Нина удивлённо поднимает брови, когда замечает меня.

Выдыхает долго, облегчённо. Я оказываюсь совсем рядом, мы обнимаемся.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, перекидывая руку Нины себе через голову, чтобы ей удобнее было идти.

— Одной из химер удалось перекусить моей ногой, — отвечает Нина. — А в общем и целом, нормально. Сама? Я, клянусь Богом, видела, тебя ранили!

— Это Христоф, он… Спас меня, но не смог спасти Розу.

— А сам он где сейчас?

Нинин вопрос предельно понятен, как и ответ, который мне необходимо дать: Христоф умер, и больше он никогда и никому не сможет навредить. Но я не могу произнести это. Как не пытаюсь, ком в горле не даёт и слова сказать.

Но ведь Нина умная. Она всё понимает. А потому кивает, поджимает губы и устремляет взгляд точно перед собой.

— Значит, всё кончено? — Снова заговорить Нина решает, когда мы добираемся до одной из скамеек. — Химеры перебили всех, кто оказывал сопротивление, — тут же сообщает Нина, не давая мне ответить на её же вопрос. — В конце концов, стражи сдались и перестали сражаться, и только тогда они отступили. Я видела, как три химеры, те, что с крыльями сирен, подхватили своих братьев и сестёр и вылетели через дыру в стеклянном потолке. Сложно сказать, сколько их было… Пятеро? Шестеро?

— Значит, всё кончено, — повторяю я слова Нины, но в этот раз утвердительно.

Беру её за руку, переплетая пальцы. Она крепко сжимает мою ладонь. Свободной рукой я вытаскиваю из сапога тот самый нож с запёкшейся на лезвии кровью. Именно им я перерезала Нити Времени Христофа.

— Знаешь, — вдруг говорит Нина. — Бен рассказал мне, что видел Ваню перед тем, как мы переместились сюда. Ваня — оборотень. И он тогда спас тебе жизнь.

Я качаю головой. Врать бесполезно, но я просто не понимаю, почему Нина решила заговорить об этом именно сейчас, и почему до этого она молчала?

— По словам Бена, ты не сильно была удивлена увиденному, — продолжает Нина. — Всё потому, что ты знала, да?

— Да.

— И держала это в секрете от других?

Похоже, под конец Нина решила выпытать у меня, почему при всём своём желании работать в команде, я продолжаю огораживать себя секретами: своими и чужими. Я бы и хотела придумать что-то в оправдание, но у меня не осталось на это сил. Лишь смотрю на Нину, пытаясь во взгляд вложить всё, чего не могу произнести.

— В такой сестре и нуждается Ваня, — вдруг говорит Нина то, чего я ну никак не ожидаю. — В доброй, верной и смелой.

Я киваю. Пока слёзы окончательно не помешали мне чётко видеть, подцепляю ножом свои Нити Времени.

— Мы возвращаемся домой, — произношу тихо.

И одним быстрым движением наконец освобождаю себя.

* * *

Вокруг никого. Всё белое: стены, пол, потолок. Я не вижу углов, стыков, переходов. Это не помещение, скорее, пространство. Что это за место?

— Так вот ты, значит, какая, Ярослава, — говорит голос в моей голове.

Белизна передо мной сгущается, темнеет, образует форму человека. Это девушка. Она старше меня, но не намного. У неё длинные рыжие волосы, заплетённые в косу. Лицо миловидное, но язык не повернётся назвать её красавицей.

Та, чьё место мне пришлось занять, стоит сейчас в шаге от меня, во плоти, скрестив руки на груди, и изучающе меня разглядывает.

Аполлинария Рюрикович. Моя настолько дальняя родственница, что это уже даже не считается.

Я не знаю, что мне сказать. Извиниться за варварское, но вынужденное вторжение в её тело? Объяснить, что другого выхода у нас не было?

— Не утруждайся, девочка, — опуская руки, произносит Аполлинария. В её взгляде нет ни ненависти, ни укора, ни обвинения. — Ты делала то, что должна была. Пока ты была мной, я была тобой, а потому я чувствовала всё, чем болело твоё сердце. — Аполлинария тяжело вздыхает. — Ты этого не знаешь, но ты очень сильная, совсем как я.

Я вспоминаю, что Христоф, когда мы с ним встретились тогда ещё через амулет, сказал что-то очень похожее. Становится трудно дышать. Я прикладываю кулак к груди, заставляя грудную клетку сопротивляться.

— Эй, — Аполлинария делает шаг мне навстречу. Она протягивает руку, и её ладонь ложится мне на плечо лёгким порывом тёплого ветра. — Не надо корить себя за ошибки, которые совершил кто-то другой. У тебя и без этого полно демонов, которых необходимо победить. — Аполлинария вглядывается в моё лицо в поисках чего-то. Её собственное прямо на моих глазах превращается в лицо старухи. Рыжие волосы окрашивает платиновая седина, морщины кружевными узорами покрывают руки, шею, веки. — Ты ещё так юна. Ты сможешь добиться чего угодно, если пожелаешь. Молю тебя, девочка, не сиди на месте, сложа руки. Люби мир, который нуждается в тебе. Не плачь по тем, кто ушёл. Смейся трудностям в лицо. Оставайся верной себе, что бы ни случилось.

Мамины родители не жили в Старом мосте, а потому сейчас Аполлинария предстаёт передо мной не просто как какая-то родственница, а как настоящая бабушка: наставница и советчица и единственный человек, который знает, какие слова я хочу услышать.

Я понимаю, о, как я понимаю Бена, который так и не смог отпустить воспоминания о дедушке!

Аполлинария начинает исчезать. Не сразу, а медленно становясь прозрачной. Последним, что она говорит мне, прежде чем окончательно покинуть, становится фраза, которую я часто слышала от Дани — вечном свидетеле моих панических атак:

— И только дыши.

Я следую её совету: делаю глубокий вдох, затем долго выдыхаю. И вдруг всё проясняется. Я знаю, где нахожусь. Это четвёртое измерение, то самое, о котором говорил Христоф. Я ещё не дома, но уже не в жизни Аполлинарии, не в будущем и не в настоящем. Я где-то, что содержит все времена сразу. И как только я понимаю это, белизна наполняется картинками. Каждая из них превращается в объёмное видение, когда я останавливаю на ней свой взгляд: это люди, с которыми я хоть раз пересекалась, это места, которые я видела хоть одним глазком, это каждое из моих самых потаённых желаний.

Я вижу всё, что со мной когда-либо происходило, начиная от первого шага и заканчивая первым поцелуем…

Стоп. Но первый раз был с Беном, а это… кто этот черноволосый парень?

Я растерянно таращусь на калейдоскоп меняющихся событий и в какой-то момент понимаю, что перестаю узнавать собственную жизнь. Дмитрий рядом с матерью, и они не выглядят так, словно не общались уже больше десяти лет. Я стою рядом с Даней и Ваней, и когда Ваня снимает очки, его глаза не меняют свой естественный карий цвет. Я в комнате с Виолой, и она показывает мне свою семейную фотографию, но на ней нет Рэма. Я нахожу Сашу на заднем дворе штаба и с трудом оттаскиваю его, пьяного, до комнаты. Лия заходит в класс под руку с незнакомой светловолосой девушкой. Я даже не смотрю на свою подругу, мой взгляд соскальзывает на Даню и Амелию, которые следуют за Лией. Прежде чем разделиться, чтобы сесть со мной рядом, Даня целует Амелию в губы.

Моя голова разрывается на части.

Я закрываю тюремную решётку перед лицом Лизы. Черноволосый парень проходит мимо меня, проводя рукой по моему плечу. Его лицо неуловимым видением исчезает раньше чем я фокусирую взгляд. Я прихожу домой после тяжёлого дня в чужую квартиру, но точно знаю, куда поворачивать. В комнате, где я останавливаюсь, только одна кровать. Но где же спит Даня? Я хлопаю, когда женщина в возрасте объявляет кого-то мужем и женой. Я стою перед зеркалом, рассматриваю своё отражение. Взгляд останавливается на медальоне, висящем на шее. Я подцепляю его пальцами и сжимаю в кулаке. В груди разливается что-то неприятно тягучее — тоска по кому-то.

Но чаще всего: чаще мамы, Дмитрия, близнецов, черноволосого юноши, чьё лицо почему-то всё время ускользает от меня, и знакомых из штаба — мелькает молодой человек с русыми взлохмаченными волосами и серо-зелёными глазами. Я вижу его взрослого и вижу его ребёнком. Я вижу его в своём доме, в своей школе, в штабе, вижу его на улице, в магазине, в кино. Вижу его на всех фотографиях в доме. Вижу его фотографию в своём телефоне.

Я не понимаю, что происходит. Мне страшно. Я падаю на колени, но вместо того, чтобы приземлиться на твёрдый пол, проваливаюсь в бездну.

Картинки подхватывают меня и в вихре уносят куда-то запредельно далеко.

Я закрываю глаза, чтобы больше их не видеть.

Эпилог

Под щекой что-то твёрдое и шуршащее. Когда я двигаю головой, оно мнётся и больно колет. Я открываю один глаз, затем второй. Тем, что мешало мне спать, оказывается книга. Я гляжу на страницы: информация о фейри, что-то зачёркнуто, что-то обведено красной ручкой. Не моим, но очень знакомым почерком на полях книги сделаны пометки.

— Доброе утро, — ворчит кто-то недовольно. — Вот так всегда: все спят, а Ваня пашет полночи, пока глаза на лоб не начинают лезть!

За столом я не одна. Напротив меня задремала ещё одна девушка, незнакомая мне брюнетка. Рядом с ней сидит Виола. Откинувшись на спинку стула, она громко храпит.

— Знаешь, было бы неплохо получить немного помощи, — снова говорит ещё один присутствующий.

Это Ваня. Очки он водрузил на голову. Под его глазами залегли мешки от явного недосыпа. Его радужки — они обычные. Не горят оранжевым, а карие, прямо как у Дани.

— Привет, — произношу я.

Ваня кривит губы:

— «Привет» работу за всех не сделает.

Я вскакиваю с места и кидаюсь на Ваню с объятьями. Плевать, как он на это будет реагировать. Я так рада его видеть, что стерплю любое слово и любое сопротивление. Но вместо этого, ставя меня в ещё более странное положение, Ванины руки обхватывают мой корпус.

— Всё нормально, Слав, я не в обиде, — говорит Ваня. — Ты проспала-то всего полтора часа, в отличие от Виолы, которая вырубилась, стоило нам только присесть за стол. — Ваня не отпускает меня, пока я сама не отстраняюсь. Он заглядывает мне в глаза. — У тебя всё в порядке? — спрашивает он обеспокоено. — Выглядишь так, словно тебя сейчас стошнит. Аж побледнела вся.

— Всё нормально, — отвечаю я.

Пячусь назад и опускаюсь обратно на стул, не сводя взгляд с Вани. Он такой же, каким я его запомнила, но при этом совершенно мне незнакомый.

— Чем… чем мы занимаемся? — спрашиваю я.

Подавляю зевок, тру глаза. Очень вовремя — теперь Ваня подумает, что я просто ещё не до конца проснулась.

— Мы ищем способ обмануть обманщика, — напоминает Ваня терпеливо. — Пираты! Эта шайка не оставит Дубров в покое, пока мы что-нибудь не придумаем!

— Дубров?? — спрашиваю я, но мой голос тонет в громком хлопке дверью, от которого я вздрагиваю.

Мимо нашего стола проходит высокий, черноволосый парень. Он дёргает штору, запуская в помещение солнечный свет. Мы в лаборатории хранителей. Здесь почти ничего не изменилось, только стало больше сидячих мест, а книги, из которых раньше были сооружены стопки на полу, теперь имеют своё место на полках и стеллажах по всему периметру.

— Забились, как индры в Подземном мире, — произносит юноша на выдохе. Повернувшись, он дарит Ване свою широкую улыбку и говорит: — Я принёс кофе и пончиков!

Ваня что-то отвечает, но я на это внимания не обращаю. Звук его голоса всё равно до меня доносится как из трубы, приглушённо. А всё потому, что в голове звенит вакуум.

Я узнаю эти голубые глаза, эти алые губы, эту чёрную чёлку, спадающую на лоб. Последний раз, когда я видела его, я хотела его спасти. Сейчас же он совсем не похож на мученика.

Взгляд скользит к его шее и груди, но не находит злосчастного амулета.

— Эй, незнакомка, — мягко и как-то игриво произносит Влас.

Его взгляд задерживается на моём лице, а значит, он обращается ко мне.

Сладкая улыбка не сходит с его губ до самого момента, пока Влас не подходит совсем близко. Он упирается одной ладонью в стол, второй касается моей щеки. Я замираю, даже перестаю дышать.

Влас целует меня.

Прикосновение его губ отзывается миллионом поцелуев на моём теле. Они, эти поцелуи, делали лучше каждый мой день и ярче каждую мою ночь, они, словно шлейф дорогих духов, преследовали меня долгие месяцы без пауз и без возможности избавиться от них хоть на мгновенье.

Я не могу визуализировать ни один из них в своей памяти, но могу почувствовать каждый на своей коже.

— Влас? — я не могу сдержать удивления, стоит только Власу отстраниться от меня.

— А? — спрашивает он задорно.

Я протягиваю руку и касаюсь гладкой, нетронутой шрамами кожи на его шее и ключицах. Беру его ладони в свои, осматриваю и их. Затем подкатываю рукава его чёрной водолазки. Единственный шрам, ровную тёмную линию, которой перечёркнуты крошечные буквы, я нахожу на сгибе локтя.

— Они исчезли, — бормочу себе под нос.

Перед глазами возникает момент, который мы застали вместе с Лизой перед передачей Нитей Времени Власу в Огненных землях. Шрамы от заклинаний, словно жирные личинки, перемещались по коже юноши, вызывая у смотрящего лишь тошноту. Сейчас же кожа Власа белая и гладкая, девственно чистая.

— Только один шрам…

— Ты не хочешь, чтобы мне было больно от магии. Но в тот день мне было больно смотреть, как ты мучилась на больничной койке со сломанной в двух местах ногой и неугасаемым желанием сдать экзамены на вступление в оперативную команду этим же вечером и любой ценой. Так что мы засчитали друг другу ничью, и ты обещала никогда на меня за это не сердиться. Помнишь?

Нет.

— Точно, — произношу я.

Выпускаю руки Власа, встаю со стула. Всё вокруг замирает, и я, несмотря на то, что окружена людьми, чувствую себя одной в целой Вселенной.

Нужно найти Нину и Бена. Они должны понимать, что я сейчас чувствую.

Кажется, кто-то зовёт меня по имени, но я не оборачиваюсь, когда иду к выходу. Хорошо, что коридор, в который я попадаю, мне знаком; значит, штаб находится в том же здании. По лестнице пускаюсь бегом, до первого этажа три пролёта. Там, в большой прихожей, я останавливаюсь у фотографий, висящих на стене. Нахожу знакомые лица, и в груди разливается приятное тепло — если они есть на этих портретах, значит, они живы. Вот и Бен: прислонившись плечом к дверному косяку, он глядит в объектив, насупившись, но при этом улыбается. Чуть ниже нахожу портрет Дани и Вани. Ваня одет как хранитель, а Даня — как миротворец. И я думаю, что это не совпадение — Даня с нами, в штабе, он часть команды.

Я улыбаюсь. Это настоящее не так уж и плохо.

А вот и моё фото. На нём я не одна: меня к себе прижимает высокий молодой мужчина, напоминающий мне кого-то, но кого, я не могу понять, как внимательно не вглядываюсь. На фотографии, как и сейчас, на мне зелёный камуфляж, а на мужчине одежда свободного стиля. Значит, он не страж. Может, доброволец?

Ладно, все проблемы по очереди. Сначала нужно найти моих спутников в путешествии во времени.

Иду в тренировочный зал, но там пусто — нет никого, даже куратора. Тогда я складываю всё, что сказали Ваня и Влас, в одну картину и понимаю, что ещё раннее утро. А значит, Бена и Нину нужно искать в их комнатах. Приходится снова подниматься наверх.

Между комнатой «Альфы» и «Беты», Бена и Нины, я выбираю первую, как расположенную ближе к лестнице. Стучусь, но никто не предлагает мне войти. Тогда хватаюсь за ручку и тихонько толкаю дверь от себя. Заглядываю внутрь. Три кровати, всё как обычно. На одной из них лежит Марк. Видимо, спал парень беспокойно: одеяло валяется на полу, простыня сбита. Я даже не пытаюсь подавить улыбку; так рада видеть Марка здоровым! Вторая кровать пустует, и я бы сказала, что всё дело в присутствии Виолы сейчас в лаборатории хранителей, но не вижу никаких вещей ни на прикроватной тумбочке, ни на стуле, ни на полке. Эта кровать не имеет хозяина.

Скольжу взглядом к третьей кровати и…

— Слава? — еле разлепляя глаза, спрашивает Полина. Она натягивает одеяло до самого подбородка. — Что ты… который сейчас час? Мы всё проспали? Андрей!

Полина толкает того, кто лежит рядом и сопит лицом в подушку. Удивительно, как они вообще умудрились поместиться на полутораспальной кровати? Хотя… И думать об этом не желаю.

Вздрагивая всем телом и сразу вскакивая на ноги, Бен оказывается в вертикальном положении. Оглядывается по сторонам испуганно, и я прекрасно понимаю, почему — сейчас он впервые пришёл в себя.

Когда взгляд Бена находит мой, его лицо вытягивается. Я же, ощущая, как вспыхивают щёки, разворачиваюсь на пятках и вылетаю из комнаты.

— Слава! — кричит Бен за моей спиной. Вместе с моими звонкими шагами раздаются и его шлепки босыми ступнями по деревянному полу. Так как Бен из этой реальности только проснулся, на нём одно лишь бельё. — Стой!

Я замираю. Это так глупо! Я не должна бежать… Почему вообще мне сейчас больше всего на свете хочется убраться отсюда поскорее?

Я оборачиваюсь. Выдавливаю из себя улыбку, но она, должно быть, выходит паршивая. Да и Бен ей не верит — я вижу это по его грустным глазам. И чем дольше я смотрю в них, тем отчётливее понимаю, что не важно, с кем в постели он проснулся, главное, что он вообще проснулся.

— Я рада, что ты жив, — произношу я, возвращаясь на несколько шагов. — Думала, что больше никогда тебя не увижу.

— От меня не так просто избавиться, — отвечает Бен. Теперь его очередь подойти ближе. — Мы дома, коротышка, — добавляет Бен уже с улыбкой.

Облегчение накатывает короткой волной. Я смеюсь, Бен протягивает мне руку, и я хватаюсь за неё.

И вот я в его объятьях.

— Когда вы с Ниной исчезли в портале, я подумала, что всё кончено, — говорю я.

Обнажённая кожа Бена пышет жаром и пахнет женским парфюмом. Я не хочу размыкать объятья, а потому пытаюсь вдыхать ртом, чтобы не ощущать сладковатый аромат, принадлежащей той, которой в этом настоящем принадлежит сам Бен.

Я была права — мы не в порядке. И больше никогда не будем. Тот поцелуй, он… Нет, он ничего во мне не изменил, как и не изменил моего отношения к Бену. Он просто показал, что я действительно к нему чувствую.

— Ты не поверишь, кто меня спас, — Бен отстраняется. — Твой высокий друг миротворец. Родион. Он выводил людей из зала через портал в конюшню.

— В конюшню? — переспрашиваю я удивлённо.

Не может этого быть. Это я отправила Родю туда, и он закрыл за собой портал, а значит, обратно попасть в бальный зал не мог!

Или не закрыл, а мне лишь так показалось?

Как не пытаюсь вспомнить вид двери, через которую Нина вывела Бена, ничего не выходит. Мало того, любая попытка придать видениям из прошлого более чёткую форму приносит физическую боль. Мозг словно распухает, и ему становится тесно в черепе.

— Да, — подтверждает Бен. — Его миротворческие таланты очень пригодились, когда понадобилось остановить кровотечение и не дать мне умереть. Правда, я помню только, как он приложил к ране тряпку и сказал, что не даст мне умереть во что бы то ни стало, а затем я сразу проснулся здесь.

— Это из-за Нины: она разрезала твои Нити Времени. А когда вернулась ко мне, объяснила, что ты был совсем плох.

Бен кивает. Он понимает, что Нина поступила правильно.

— Главное ведь, что мы живы, да? — спрашивает Бен, но, как мне кажется, немного неуверенно.

— Правда, я ещё не видела Нину…

— Уверен, она в порядке. Уж кто, а эта девчонка — боец.

Скрип двери, и вот за спиной Бена я вижу Полину. Обернувшись одеялом, она стоит, выглядывая из комнаты.

— Андрей? — зовёт она. Бен оборачивается. — Всё в порядке?

— Да.

— Тогда возвращайся скорее.

Полина улыбается. Я хочу ударить стену. Бен убеждает её, что скоро подойдёт, и тогда Полина исчезает в комнате.

— Поздравляю, — произношу я, когда Бен снова смотрит на меня. — Ты с Полиной. И у вас, похоже, всё хорошо.

— Похоже, — соглашаясь, кивает Бен. — Вот только я уже её не люблю.

Он произносит это таким грустным голосом, что мне становится неловко. Бен напоминает человека, чья мечта сбылась совсем не так, как он планировал. Ведь он любил Полину в своей прошлой жизни, до всех событий, до Максима и до разбитого сердца. А сейчас… сможет ли он простить её за то, чего в этом времени, видимо, так и не произошло?

— Ладно, — выдыхаю я. Окончательно отстраняюсь от Бена, делая шаг назад. Улыбаюсь ему, но улыбка не задерживается на губах дольше секунды — мой максимум, мой предел. — Иди. Не заставляй девушку ждать.

— А ты?

— А я найду Нину.

Бен качает головой, но раньше, чем он что-то говорит, я ухожу.

Лёгкие сдавливает в тиски, но это не паника — я слишком хорошо знаю свою старую подругу, чтобы спутать её с чем-то другим, не тяжёлым, а колющим, не холодным, а обжигающим.

Это плохое предчувствие. И именно оно неожиданно ведёт меня не в комнату «Беты», а на второй этаж, туда, где, как я помню, располагается медицинский корпус.

* * *

Я сжимаю тонкие, костлявые пальцы крепче, чем нужно. Пытаюсь таким образом разбудить Нину, вдохнуть в неё энергию, но ничего не выходит.

Нина не спит. Нина не мертва. Рядом с Ниной пикают аппараты, к которым она подключена благодаря многочисленным трубкам.

Я не знаю, что с ней случилось, и боюсь поинтересоваться у миротворца, дежурившего в ночь. Он дремлет, закинув ноги на стол. Голова опущена вперёд, подбородок к груди. Лицо прикрывают каштановые волосы. Войдя в медкорпус, я окликнула его, но он даже не вздрогнул.

Я пододвигаю стул ближе к Нине. Рядом с кроватью стоит тумбочка. На ней нет свободного места — всё в цветах. Я открываю ящик тумбочки и нахожу карточку пациента. Абсолютное отсутствие врачебных знаний не даёт мне разобраться в терминах, но одно слово сразу бросается в глаза и заставляет меня съёжиться: «кома».

Я вчитываюсь внимательнее, и картина обрастает фактами. Отравление. В нашем первом настоящем оно тоже случилось, но всё обошлось малой кровью. Здесь же список последствий едва умещается на листе с двух сторон. Особое внимание привлекает слово, выведенное большими буквами в углу: «АНТИДОТ». И десяток вопросительных знаков вокруг.

Я отрываю глаза от карточки, гляжу на Нину. Она сильно похудела. Её кожа имеет неприятный жёлтый цвет. Я едва узнаю ту дикую и свободную девчонку, к которой успела привыкнуть.

— Что же с тобой случилось? — спрашиваю я в пустоту.

Конечно, Нина мне не отвечает. Я со злостью кидаю карточку в ящик и ногой пинаю его, закрывая. Одна из ваз с цветами пошатывается, но не падает.

— Она в искусственной коме до тех пор, пока не будет найден системный антидот, — говорит кто-то за моей спиной. Я поворачиваюсь туда, где сидел миротворец, но это не он — тот парень всё ещё спит. Тогда гляжу на входную дверь. Молодой человек с фотографии внизу. Он меряет меня обеспокоенным взглядом. — И я знаю это, потому что ты сама мне все уши об этом прожужжала.

Он подходит ближе, я пытаюсь вспомнить его имя. Ничего. Пусто.

— Мама просила передать, если ты ещё раз не предупредишь её, что не ночуешь дома, она тебя выселит, — говорит парень, присаживаясь на край Нининой койки.

Мне нужно что-то ему сказать, и я решаю начать издалека:

— Как ты меня нашёл?

— Как твоему старшему брату, мне приходится нести определённые обязательства перед родителями. Поэтому, либо я знаю все твои любимые места, либо я труп.

Парень пожимает плечами, улыбается. У него на левой щеке ямочка, прямо как у мамы. А ещё её серо-зелёные глаза и нос с опущенным вниз кончиком.

— Поиски, я так понимаю, ещё ни к чему не привели, да? — парень кивает на Нину. Я пожимаю плечами, но он, к счастью, не замечает этого, и продолжает: — Мне всегда казалось, что нереиды добрые существа. Зачем понадобилось вместо подарка преподносить стражам троянского коня?

— Ты не страж, — вырывается у меня вместо какого-нибудь более корректного вопроса со смыслом «Откуда ты знаешь о нереидах?».

— Да, спасибо, что напомнила, сестрёнка, — парень закатывает глаза. — В уже, наверное, раз пятисотый.

Имя никак не хочет приходить на ум, и тогда я решаю хотя бы прикинуть, сколько ему лет. Едва ли он намного старше меня. Возможно, около двадцати пяти.

— Хватит таращиться на меня, — парень морщит нос. — Это пугает немного. — Он встаёт, ощупывает свои карманы, кажется, проверяя их содержимое. — Я весь вчерашний вечер мечтал заточить тот салат с тунцом, который подают в кафешке на углу. Если составишь мне компанию, я куплю тебе твой любимый сладкий кофе с молоком.

— Это называется карамельным латте, — бросаю я непроизвольно: само вырывается, как рефлекс.

— Как скажешь, босс, — соглашается он наигранно нехотя. — Ну так что, пойдём?

Только сейчас понимаю, что не ела уже, кажется, целую вечность. Живот скручивает голодным спазмом, и я соглашаюсь на завтрак в компании незнакомца, представившегося моим братом.

Но даже голод не способен отвлечь меня от мыслей о брате, которого я знала и любила до этого — о Дане.

— Слушай, — заговариваю я, когда мы выходим из медкорпуса, проходим сквозь корпус миротворцев и оказываемся перед лестницей. — А ты не знаешь, где Даня?

— Филонов-то? Там, где и все нормальные люди в такой ранний час — спит. Это Ваня малахольный, как и ты: двадцати четырёх часов в сутках вам мало, чтобы всё успеть…

Парень продолжает что-то говорить. Я цепляюсь за произнесённую им фамилию, и у меня едва не останавливается сердце.

Даня — Филонов. У Вани обычный человеческий взгляд. Всё ведёт к тому, что в этом настоящем не было никакой аварии. А значит, в этом настоящем их родители живы.

А значит, мы больше не одна семья.

— Я… Мне надо… — я из последних сил пытаюсь заставить себя успокоится, но с каждым несостоявшимся вдохом становится только хуже.

— В чём дело? — глаза незнакомца расширяются. — Слава? Эй!

Они успевает отдёрнуть меня прежде, чем я неровно ставлю ногу на ступеньку. Пошатываюсь, выравниваюсь. Падения удаётся избежать в последний момент.

— Ты бы под ноги смотрела, а то ляжешь рядом со своей подругой, — резко бросает парень. Секунда — и его лицо принимает извиняющееся выражение. — Прости! Боже, прости! У меня с утра всегда такое паршивое чувство юмора.

Я качаю головой. Но парень явно ждёт моего ответа.

— Что, даже не скажешь что-то типа: «Артур, ты вообще охамел, парень? Ты хочешь сразу, миновав медицинский корпус, отправиться к Спящим за такие слова?»

По крайней мере, теперь я знаю его имя.

— Артур, — произношу я, пробуя его на вкус. Затем, чтобы не казаться странной, добавляю: — У меня нет сил с тобой пререкаться…

— До тех пор, пока ты не выпьешь свой утренний кофе? — договаривает Артур. Хлопает меня по плечу. — Знаю, знаю. Поэтому и позвал тебя с собой, пока ты никого не пришила.

Артур бегом пускается по ступенькам. Я же иду, едва перебирая ногами. У меня и до этого не было сил, а сейчас чувствую себя так, словно меня пропустили через соковыжималку. Останавливаюсь у главной двери. Артур выходит первым и оставляет дверь открытой для меня. Не знаю, насколько раннее сейчас утро, но солнце уже взошло. Его лучи попадают мне на грудь, руки и ноги, но лицо, всё ещё замерев у порога и не решаясь идти дальше, я держу в тени.

Артур успевает исчезнуть из поля зрения, видимо, позабыв проверить, следую ли я за ним.

Стоит мне только остаться одной, как воспоминания о прошлом настоящем и о том настоящем, что встретило меня здесь, накладываются друг на друга. Правы люди, говорящие, что инициатива наказуема! Я жила в своём мире, и всё было прекрасно, но вот решила выйти за его пределы, и меня снесло лавиной, уничтожившей всё, чем я когда-либо дорожила.

Злость переполняет меня и остаётся в горле горьким послевкусием. Я хотела помешать одним наказать других, а в итоге попросту поменялась местами с тем, кого ждал печальный конец, и затянула на собственной шее тугую петлю сожаления.

Я не представляю, как жить дальше. Так хотела вернуться домой, но теперь, когда оказалась здесь, понимаю, что от привычного мне места ни осталось и следа. Как сделать вид, что всё нормально, если единственное, о чём могу думать — это потерянные люди и потерянные мгновенья?

Я продолжаю смотреть на происходящее на улице через дверной проём до тех пор, пока в нём снова не появляется Артур.

— Что стоим? Кого ждём? — спрашивает он. — Кофе само себя не купит. — Артур протягивает мне руку, не заходя в штаб, и я вижу в ней путеводную нить, связывающую два мира: тот, который у меня был раньше и чей вес я отныне и навеки буду нести на своих плечах в качестве напоминания, и тот, который новый, но совсем не дивный. — Идём?

Я гляжу на его перевёрнутую тыльной стороной ладонь и вспоминаю день, когда два незнакомых парня открыли портал в мою комнату. Тогда, как и сейчас, у меня был выбор: остаться или принять свою судьбу такой, какая она есть — черновой вариант, без цензур и редактуры: минута на прочтение и бегом на сцену, а там импровизируй, как душе угодно.

В тот день, а, точнее, ночь, я, пожалуй, впервые в жизни отказалась от роли сидящего в зрительском зале и рискнула выйти на первый план. И вот, чем всё обернулось. Жалею ли я? Не передать словами, как. Только вот одна мысль не даёт покоя: вдруг, в этот раз всё будет по-другому?

Я принимаю руку Артура и говорю:

— Идём.

А он в ответ тянет меня за собой.

Content

Анастасия Усович
(nastiel)
Пепел и пыль

Пролог

Новенькая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Защитница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Незнакомка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог