Александр Грог

ВРЕМЯ ПАСЬЯНСОВ

(Сокращенная версия)

«…В трехмерных шахматах есть такая фигура — Джокер. Неоднозначная. Не все умеют ею пользоваться, поскольку не знают правил, а правила держатся в строжайшем секрете. Это вовсе не для того, чтобы хозяева игры имели преимущество — фигура и их пугает, озадачивает. В секрете для тех, кому знать не положено, что для Джокера вовсе нет правил. Подобные знания пугают. Они не предназначены для людей.

Отменить фигуру, смести нельзя. Без нее игра не игра — она становится слишком предсказуемой. Без нее выигрывает тот, кто умеет лучше играть.

Фигура „Джокер“ всего одна. Одна на всех игроков, и за кого играть, выбирает сама. Это может произойти несколько раз или не произойти вовсе, и тогда игра будет сыграна без Джокера. Что произойдет, чем все кончится — никто не знает до последнего хода…

Фигура эта изначальна — она была до игры. Она — сама игра…»

Часть первая

Опять чужая муть снится. То одно, то другое. Мне больше нравится другое — когда про свалку — тоже чужой сон, но занятный, в нем не соскучишься. Там стрельбы больше. Там такие же стрелки, вроде меня, отстреливают всяких страхолюдин. Мастерски их бьют, иногда влет, как по тарелочкам. Вот только пистолеты у них допотопные. Каждый всего на три заряда. Таких не бывает, я бы знал. Все каталоги пролистал — нет подобных моделей. Но интересно! Хорошо, если б можно было сны заказывать, а то некоторые повторяются, мне уже надоели. А вот про свалку никогда не скучно. И у нас на работе не скучно.

Мне — 14. Взрослый уже. Если постараться, могу и нормально речь расфасовывать: специально для вас напрягнуться. Только с чего начать-то? С момента, когда влип по крупному, и понял, что теперь по-прежнему уже никогда и ничего?.. Тогда должен быть — «Следак». Про него первый рассказ. Но потом тут, хочешь не хочешь, чтобы вы поняли о чем речь, про ТИР придется рассказывать. Вот «Тир», он всегда был, еще до следака, и не один десяток таких переживет. Про «Тир» будет много — он у нас огромный. В него, если попал, сразу не выйдешь. Иные и вовсе не выходят — выносят их. Но про это еще дальше — сейчас рано. Надо, чтобы по порядку шло. Как некоторые шутят — труп к трупу, а то совсем запутаемся. Тогда пусть будет…

СЛЕДАК

…Представился — мол, следователь он, и не простой, а важный.

Ну, конечно же! У них тут неважных не бывает — все жутко важные — специальные, генеральные и задвинутые. Прибалдел от почета, а мне бы насторожиться — и чего это самый особый особист сам поперся меня запаковывать? Не его это работа! Такие свой зад отклеивают, из кабинета пулей мчатся, если только какое-то дело быстрый раскрут сулит — громким обещается и откозыряться можно, что раскрыто уже: дырку под медаль в парадном кителе провинтить. А я на момент как-то все мимо мозга и только переживаю — какие тут рожи полагается корчить? Какая самая наивная к моему дурному случаю? Слепил нейтральную, потом решил, что не то это, неправдоподобно получается. Вежливый интерес стал изображать, хотя уши горят, а внутри холод. Смотрю на этого… как его? Он-то назвался, но я мимо спустил. На кой запоминать, если имя у него неправильное? Совсем не русское, хотя языком и руками чесал очень по-нашему — будь здоров! Выделился, когда меня забирали…

У меня все время звон в ушах шел. И не оттого, что досталось — я ведь тоже не промахнулся — а от прилива крови. Щеки рделись от стыда, что так ловко скрутили меня. Буквально у ворот собственных смастрячили — на понт, на домашнюю заготовку взяли. Обычный дворовый понт, когда один вроде бы спрашивает, заслоняет, а другие делом занимаются. Я таких «подходов» за жизнь много перевидал, казалось, все знаю, а тут так обидно, задешево… Очень уж они невинно смотрелись, словно интеллигелы из западной резервации. Доброжелательные такие — руки открыты, ладони чистые… Нарочито руки помыли — это я потом сообразил. Все нарочно. Когда что-то хотят из кармана или из-за пояса хватануть, руки так не держат. Они специально показывали, знали, с кем дело имеют — что стрелка сегодня вяжут. Слишком я к мишеням привык, к тому, что против тебя обязательно либо ствол должен быть, либо нож. А ведь человека можно и руками паковать, да так, что не пикнет.

Мне бы пораньше сообразить! У нас у подъезда обычно расхлебаи кучкуются — не пройти, чтобы словом не зацепили. Но подъездных не трогают — только тех, кто мимо просвистывает, а то в следующий раз здесь не устоишь. Цепляют, но в оборот не берут — необоротистое место. Куда отсюда подрывать? Да и засвечены все давно — начнут копать глубоко, всех и откопают. В оборот возьмут: если и очухается, то с яичницей в штанах, с глазоньками в грудном кармане, и с ушеньками в ближайшей урне (мусорить на улице — это плохо), а потому очухается, что нос свой откушенный выплюнуть захочется. Это я серьезно. Потому только придуриваются, так, вроде спортивного интереса, словно не зная, что собственный интерес может в чужом интересе заклинить. Не битые еще по настоящему, когда не только кровью харкаешь, но и кровью писаешь. А здесь, вдруг, не те, а другие…

Когда в тиски взяли, да на залом, я вырвался — был у меня на то один приемчик — Ивыч поставил. Кувыркнулся в лужу. Не побрезговали следом, обложили, десяток рук потянулось, не слинять — поздно. Пошла суета — ушные козыряния. Ой, как жалел, что без пистолета, без «макарыча» я! Я бы на этом упражнении в четыре секунды уложился — знай, дави на закругляк. Даже два пальца выставил и потыкал ими во все стороны. И еще голосом — «бу-бу-бух»! Трое с боку — ваших нет! Оторопели, едва не уделались, потом сильно рассердились, и дальше грамотно пошло — перехватили, чуть руку в плече не вывернули. Их масть…

Пинали не сильно, почти символически, видно установка такая дана — потерпеть до центральной управы — обычно ни в чем себе не отказывают. Значит, сперва разговаривать будут. Но со мной по любому не пройдет. Слабые отфильтровываются. Естественный отбор.

У нас в резервации как? Свадьба ли, похороны, отмечают одинаково. Обязательно кто-то задираться начнет. Дружеский мордобой. Виновного в окно, дальше гуляют. Звонок в двери, уже стоит — на лифте поднялся. О, Коля, где ж ты был!? Штрафную! Подносят. Не помнят уже ни черта. И Коля не помнит, то ли жених он, то ли покойник. Три дня гуляют. Потом смотрят, а тот, что посередине, зарезан. Кто, что, когда? Возмущаются, муниципалам названивают. Приезжают орлы с нашивками, вяжут, естественно. Трезвят, по почкам бьют. Тут бей не бей, все одно никто ничего не помнит. Но тот, кто духом слаб, на себя возьмет. Подлечат его, откормят чистым продуктом и в камеру с удобствами. Жди, пока кому-то из западников орган понадобиться. Вырежут и отпустят — гуляй дальше, раз кровью искупил и… Тут, как повезет. Иные до ворот на собственных ногах доходят.

Я под облавы не раз попадал, и в общих упаковщиках катали. Но, чтобы такой разгон — на одного целую бригаду, а потом в пятисотом мерсе решили прокатить, да водила мигалку с сиреной врубил, гнал по осевой, на семафорах не сбавляя — прямо президентский кортеж! — такое попадалово впервые.

Проникнуться не дали — вспомнили, что в моем особом случае, к наручням еще и мешок на голову прилагается. Словно шпиону какому-то!

Куда-то завезли. На муниципальный отстойник не похоже. Лампа в рыло. Тут теперь моргай-моргай, а не проморгаешься.

— Ну, что? Побалакаем?

Вот разоряется… Почти по-нашему — а ведь еще недавно типичный гамбургер был. По совести, я их на дух не перевариваю, со всякими ихними «экскюзимью». Они всегда извиняются, прежде, чем в карман тебе через душу проникнуть. Много их сейчас… проповедников в галстуках. И у этого на шее петля висит пятнистая.

— Будем говорить или воспитываться? Какую последовательность выбираешь?

— О чем говорить?

— О стрельбе твоей в нерабочее время. Считай, я очень любопытен.

Печаталка у него дешевая — бренчало матричное. Преобразователь речи мне под нос выставил — ну-ну, я им тут наговорю, чернил не хватит.

— Ну?

Воздуха побольше набрал, наклонился и стал в его накопитель буквы наговаривать:

— Первые опыты с ручным огнестрельными орудиями можно отнести к 14 веку, когда…

Пошел чесать, как по писаному — парю бабу в красных кедах. Печаталка выстукивает, не поспевает, вот-вот загнется… А он терпит.

— Однако, в 16 веке, спустя почти двести лет после первых образцов ручного огнестрельного оружия, когда был изобретен, так называемый, «замок», оно стало приобретать гармоничную форму и изысканность…

Некоторое время он еще крепился, только щеки надувал, потом совсем заскучал, верно, сообразил, что об оружии я могу болтать часами.

— Хорош! Тормозни! Сюда смотри!

И картинки мне под нос. А на картинках вроде штрихкода, что на каждый товар лепят.

— Вот пуля в развороте. Вот вторая — накладываем, совмещаем… Видишь линии? Точки совпадения здесь, здесь и здесь!

— Вам виднее, — говорю осторожно. — Я на рисунках глаз не набивал.

И так на меня смотрит, будто я на кактус рухнул. А я на них так — словно это они.

Мне в их полные кайфоломы записываться стремно. Не на столько коротко знакомы, чтобы совсем страху не иметь, чтобы вокруг одой точки их водить или вовсе на пальце вертеть их мнение.

— Одинаковые! Эта, вот — отстреляна на специальном уловителе. Характерный след определенного ствола.

Вот дает — депутата корчит… Интересуюсь, что за след такой? Не понимаю, и все тут. Не обижайте маленького! Я в казенку не ходил — на дому учился. Какая в казенке учеба? На корпус оторвался — уже, считай, чужак общему.

А он про то, что все стволы, которые в страну официально прибывают, отстреливаются контролькой — на предмет получения сертификата. Или же имеют такой сертификат, тогда только данные в компьютер вносятся — отпечаток следа. И тут уже неважно, в магазин ли ствол поступает, в армию, полицейские ли части — обязательная процедура для всех — каждому положен сертификат. Он столь же индивидуален, как отпечатки пальцев или сетчатка глаза — что скоро введут на всех новых мордоподтверждаловках.

— Да! — киваю. — Бобикам, вон, уже давно электронные чипы под кожу вживляют, чтобы влет идентифицировались. А чем люди хуже собак? Отстаем мы сегодня от животных, куда юнески смотрят.

А сам думаю — забодали они своими компьютерами! Скоро шага в сторону не шагнешь. Совсем забугрились. Только и подфартило, что от идеи с личным штрихкодом отказались — я к татуировкам отношусь весьма непритижабельно. Сколько с этим носились, нервов попортили, а тут…

— Вывод абсолютно однозначный — эти две пули выпущены из одного ствола. Показать заключение экспертов?

— Зачем? — говорю. — Я вам верю. Ко мне это только каким таким боком раком?

— Пистолеты все из тира, где ты работаешь. Проходят почти по всем громким за последние два месяца. И подчерк у киллера больно занятный. В заказных «контрольный» в голову делают. А здесь?

— А здесь-то, что не так? — обиделся я.

(Так и знал, что привычка моя — головы не портить — когда-нибудь мне антифэйсом выйдет!)

— Пуля одна, а ранение не совместимое — не подчерк? Ты, бляха муха, как свои чучела в Тире валишь?!

Это он уже проорал. На две восклицалки больше, чем ему по погонам положено, голоснул. Одно слово — опер! Какие они все… невыдержанные.

Я бы под копчик стрелял, если б до такого дошло — теперь мало открытых мест оставляют. Сейчас почти все, кого стрелять надо (без суда и следствия), на шкуру свою костюмные броники одевают. Даже галстуки, да манишки у них уже специальные — не отличишь. Но и под копчиком нащупывать, это тоже суета — вот еще! — дуло пачкать. Потому решил, что тут лучше всего, как и в Тире люблю — прямая под кадык. Если шейные не перебил, все равно захлебнется. И орать не будет, как тот мой «самый первый»… да теперь и следак этот орет. Он волну гонит, а я почему-то о том думаю, что теперь мне от прыщей не избавиться. Вот влип! Попал под раздачу… Но стою до конца. У нас так принято, чтобы до последнего патрона, а патроны экономить, время тянуть. Еще побарахтаемся…

— Когда это было? — спрашиваю.

А сам уже готовлюсь воскликнуть: «Во! Надо же, какое совпадалово! А я те дни как раз и дежурил!»

Он мне, будто мысли прочитав:

— Правильно! Дежурил ты в те дни, но это тебя не спасает, скорее наоборот.

— Это почему это? Если в те дни я как раз на ночных был?

Даже не страшно, а интересно стало на мгновение — как выкручиваться будет? А он, подлюга, с подковыркой:

— Я разве говорил, что ночью? Или в газетах об этом писали?

Черт меня за язык тянул! Вот, ментозавр! Вцепился, а теперь зажевывает…

— Так днем я тоже в тире! И у нас там система есть такая — пропускная, между прочим, там каждый обязан на входе-выходе отметиться!

Иду в полный отказ. А что еще остается? Вот попал. Разгулялась шиза по отделу.

— Меня и мастер видел — Семеныч! Я все время спал у себя. Дважды два струею пальцы! Вход-выход, кстати, и на компе фиксируется.

— Ваш старший техник, если и видел что, то лишь, будто бы кто-то, либо что-то лежало под одеялом на топчане. А кто? Недоказуемо. Ты или кукла? Вон сколько у вас там кукол. Иные и от человека не отличишь…

Каким образом в те дни пистолеты опечатанную оружейку покидали, он даже не щупает. Как и про то ему не интересно, каким способом я смывался и обратно проникал, когда сигнализация везде и охрана? Вгонялось мне тогда, что эта невозможность и составит для меня это… не помню — как то слово называется? Но после него уже до человека докапываться не должны. Если тебе телесно невозможно оказаться где-то «там», кроме как «тут»?

А он, невооруженным глазом видно, и доказывать он ничего не собирается. Уже определился, а теперь только на признание ломать будет. У меня даже почки заныли. Особенно левая — должно быть почувствовала, что ей первой достанется. А если уберегу, сломаюсь, то с нее же опять и начнут вырезания… Если уж выяснилось, что все стволы из нашего Тира, не отвяжутся. Тут либо копать, либо закапывать. Жаль, что за пистолеты (что у кого-то заранее отпечатки пуль могут быть) я как-то не подумал. Мой промах. Теперь будут прессовать, пока всех покойников на себя не возьму — своих и чужих до кучи.

Лихорадочно размышляю, какой бы ему тут пурген подогнать…

А как все грамотно получалось! По описи, ни один ствол за пределы клуба не выходил, хранился в запертом оружейном шкафе. Да и сама комната-оружейка была запрета, и вовсе не из ДСП сложена — кованной решеткой! Еще и опечатано все. Оружейка — клетка из толстенного прутка. Вся насквозь просматривается. Сквозь клетку руку, может, и сунешь (если только кисть маленькая), но приличный ствол уже не пропихнешь — ни туда, ни обратно. Еще и шкафы — попробуй дотянись! Даже если какой-то дурью один из шкафов сумеешь открыть, что дальше делать будешь?.. А про камеры, с постоянной круглосуточной записью, забыли? У нас же не просто так! Даже штатное расписание на случай непредвиденных обстоятельств есть — куда кому бежать, и что делать по тревоге — пожар там, землетрясение или война.

Военную обязаловку, по правде говоря, мы разыгрываем только теоретически — типа, прибыть «туда», а вот остальное по полной программе, даже в защитных комплектах. Мне на эти военные игрища, прямо сказать — начхать, тут я вне штата пожизненно. Они только для тех, кто по категории «потомственный» проходит. Мне и оружие, кстати, совсем запрещено. Если на воздухе, вне Тира повяжут — хиляй на малолетку до полвзросления. И не столько в силу возраста, а как в силу фамилии… Впрочем, это долго объяснять. Законы у нас такие. Плющит от них.

Ну, скажите, и как тут ствол вынесешь? Хотя бы из той оружейки?..

А все просто. Я, как допетрил, неделю себя гением обзывал. Не можешь слямзить? Подмени! Подсунь имитацию! Сейчас в любой детской забегаловке пластиковую модель купишь — один в один. Только подправить чуть, чтобы красочка не блестела. Наш каптер вечно грузит, чтобы после чистки мы пистолеты сами расставляли по гнездам. Потом он только вдоль открытых шкафов пройдется, шнобель свой сунет — нет ли пустых мест с подписными ячейками? А то, что пластик это, каптерским глазом не отличишь, для этого ему надо в руки. Хорошо с ленивыми.

Отработаешь с той пушкой, что понравилась, ночную смену на улице, на следующий день, уж не поленись, обратно верни. Просто и оригинально…

А вы думали — почему стволы так хорошо знаю? По каталогам, что ли? Счас! Я давно стволы беру. Несколько лет уже… Наиграюсь и на место кладу.

Правила не меняются. Все оружие после чистки каптеру под подпись, и… никаких новомодных понтов. Чтобы просто и надежно. Во всяком случае, так считалось, пока я эту лазейку не нашел. Каптер в толстенной книге учета расписывается, что принял он ружпарк, все единицы на месте. А за что конкретно расписывается — сам не знает. Положено с обязательной сверкой номеров? Кто их сверяет! Да на каждый ствол мельком взгляни, скажешь чей. Это для европейца все японцы на одну харю, да и японцы с бледнолицыми путаются. А потрись с теми или другими несколько лет, научишься различать. Да что там! Даже характер у оружия разный, хотя партия может быть с одного завода, потока даже. Но пружинка ли разной закалки, затвор с другого станка, вот тебе и характер сложился. Не тот характер, что техническими характеристиками называют, а человечий — капризный, вздорный, добротный, надежный… Мы стволы так называем.

Бывало, говоришь:

— Слышь, у меня сегодня клиент вздорный, дай ему шестой номер, под характер.

Думаете, ему «надежного» или «добротного» дадут? Нет! Такой же вздорный ствол. Пусть между собой спорят, ругаются, глядишь, клиент больше не появится, или пистолет перевоспитается, притрется. Только не говорите мне, что именно от количества выстрелов характер у вздорного ствола поменялся — детали притерлись, и пружина разработалась. Это перевоспитался он. О добротных, надежных руках мечтает. Надоело ему мимо целей пулять. Коллеги на полках посмеиваются. Так-то… Такое мое понимание. Я с клиентами, да со стволами вечность целую. На рост, на вид и даже возраст не смотрите — вам за всю жизнь столько не перепулять! Я в мозолях, большой палец так совсем побелел, гвыль нарос, а вот у куркового своего наждаком кожу снимаю, чтобы нежным был, чувствительным.

Мы все чуточку глуховаты — это потому, что наушниками редко пользуемся. Но зрение у каждого… На сто метров комара от комарихи отличим! А уж ствол-то…

Каптер — не стрелок — он только рожу сунет — все ли полки заняты? — и запирает шкаф. Потом ему еще и всю клетку под сигнализацию ставить, шнуры вязать, печати на них лепить пластилиновые. Он и тогда думает — что бы кому втюрить, загнать, хотя бы тот самый пластилин…

Но теперь ситуевина хреновая.

Следак меня крутит по каждому эпизоду в отдельности. Тут хоть как изображай, что тебе это все фиолетово (по барабану, то есть), а слово за слово… Он еще уйдет отдохнет или перекусит, а вместо него костолом садиться напротив. Дубинкой резиновой в ладонь постукивает — ухайдаколкой. Молчит и дыры на мне глазами буравит. Ум просроченный! Я сквозь него смотрю — просеиваю. Играем с ним в такие погляделки… Потом он опять с этим чистым меняется. Следак садится чай шевелить. Чаевничает дешево. Покойника — памперсика — из стакана выловит, отожмет насухо и с краю блюдца пристроит. Много уже напристраивал. Курить он их потом собирается, что ли?

— За два неполных месяца, не многовато ли — десять мокрых?

А сам на меня смотрит внимательно.

Я тут так возмутился, что чуть не брякнул во весь голос:

— Фильтруй, что плещешь! Семь всего!

Мол, три приписать пытаются, но вовремя язык прикусил, только что и взвинтился на стуле на метр какой. Боюсь, заметил он.

Мы все суеверные. Я на семи решил остановиться, и больше так не делать. Видно зря, мог бы еще пару гадов завалить, какая уже тут разница — одним больше, одним меньше…

— Ошиблись, — говорю. — Не я тот Робин Гуд.

— Слишком точно и быстро — это тоже подчерк. Ладно бы, еще пару раз — тогда могло сойти за гастролера.

— Я ведь в войнах не участвовал. По людям никогда не стрелял.

— Ой, ли? — улыбается к ушам.

Чуть по шву не трещит. Мне от этой улыбки не слишком хорошо, но зеркалю в ответ, и глазками моргаю часто-часто. Пора умоотводы ставить. Представил себя им — этим следователем — он озабочен, и я озабочен, он грустит, и я в печали. Лучший способ растащить собеседника — играй в отражение. Вспомнил, как когда-то Ивыч учил. Мол, собственную игру всегда выплескивай — встречную, особенно, если убить собираешься. А для себя я решил, что чистого этого, при случае, обязательно завалю. Не потому, что не нравится он мне. (Ни в жисть не поверю, что кому-то следак понравится может.) Я ему собственное не прощу. Не дал мне с сестренкой попрощаться! Решил все про него, и как-то сразу успокоился. Будто сил прибавило. Теперь только случай выбрать… Смотрю на него с нежностью. Он улыбку, я вдвойне, он вопрос — я пару встречных.

Ох, и помурыжились на пару! И дальше бы, если бы…

— Достаточно!

Вошла… О-па! Еще одно головное несварение… Тут я не на чуточку прибалдел. Так вот откуда ноги растут! Ноги эти, кстати, не далее как вчера наблюдал…

Вот тут, хочешь не хочешь, про вчера надо рассказывать, а с ним про Тир. Но про него сразу не получится, он ведь не маленький, это с заглавной у нас…

ТИР

С двадцати пяти подгонных в пять копеек из «макарыча», это нормально — зря его ругают. И за тугость спуска, и что ствол взбрыкивает, и патроны, мол, слабоваты. Кому как. По мне, эта машинка очень даже ничего. Да к остальным меня и не допускают. Остальные дорогие — под аренду. Вернее, боезапас дорог, кусается. Вот и ведешь лоха, у которого пушка считается, не в пример, лучше твоей бандуры. Страхуешь со своим стареньким «Макаровым» от 68-ого года выпуска. Ведешь «на парных», подбирая то, что клиент сам не завалил, подчищаешь, иначе следующую серию автомат не врубит.

Жаль только, что не под факт — не по тому «сколько чего зачистил» — мне копейки капают. Лишь боезапас затраченный и чаевые. Зато уже с «клубом» клиент расплачивается по счетчику, и я до самого последнего мига за ним не подбираю, пусть хоть здесь лишний боб упадет — в упражнениях для спецов оплата поминутная. И фигуры-мишени здесь — не какие-то там картонки в рост, а дорогие — объемные. Моих месячных слезок, чтобы по иным направлениям «погулять», и на пару часов не хватит.

У Шефа — Али-Бабы нашего, таких как я (коржиков, что напрямую с клиентурой работают) — «два по восемь — смену сдал!». Плюс столько же соляры — технарей. Из наших я чуть ли не самый молодой, но давно в масти — туз в колоде пистолетчиков. Козырный туз — без балды! Классификация у нас такая… А наверху уже иные работают, и иные звезды среди них. Но в пределах нижнего комплекса я знаменитость. Того и гляди, маечки с трафаретом на выходе продавать начнут. Как-то два зеркала приспособил, свой профиль осмотреть — не понравился он мне, не строгий профиль, курносость его сильно портит. Тут еще недавно прыщики принялись экран портить. Повылазили поганыши…

Короче, нас только под землей сорок с лишним пиплов в две смены шуршат. А с пятницы по сандей, когда наплыв, мы тут полные сутки торчим без перерывов на профилактику — шесть часов через шесть, не хочешь, а отдай. Ночной тариф он дешевле, и многие пользуются. Клубу выгода, но нам лишь договорной стандарт. Тут сдельщина не прет, только за классность надбавки…

Кстати, я хоть и понтовоз известный, но не сомневайтесь — на стендах монету из «макарыча» и с пятидесяти шаговых делаю. Можно, хотя тут уже не чаще, как «один с трех». Все-таки рассев у него солидный. С такой дистанции монету вовсе не видно, так я ее под мишень леплю. Как попадешь — середку мишени вырывает. Пробитый пятак хороший сувенир для клиента. А когда какому-нибудь новичку втюришь, что это он сам попал… чаевые после этого бывают.

Обычно на стендовой, не то, чтобы жмотятся, но контингент собирается кругом на себя повернутый. Те, кого жизнь приперла, либо фанатики калибра «херразглядишь», что от стрельбы «дырка в дырку» балдеют с расстояния в полплевка. Остальные любопытники. Дешевые тут мишени — бумажные, и стрелки в основном дешевые. Есть и другая стендовая — для спецов, но не о ней сейчас речь.

Пятаков у меня много, а не хватит, на «блошку» схожу — они там на вес идут. Старая монета на пять копеек — она давно уже не в ходу, не с моей памяти. После нее чехарда была денежная. Последняя, когда амеры через нас в очередной раз прокатились туда, да обратно. Горючку в Сибирские Автономии ходили защищать, чтобы не шла она куда-то там «налево», а уж если шла, то по ихним ценам — по мировым. Втихую поговаривают, что вовсе не полосатое, а сугубо русское шоу там получилось — лучшее со времен Ледового Побоища. Но со всех мерцалок, конечно, уже другое трубят. Я мерцалку включаю только для того — посмотреть, что еще соврут. Ивыч такие задачки, как орешки щелкает и меня заставляет. Фильтруй, говорит, а я послушаю.

— Суета! — сосед мой говорит. — Нашему самоопределению во всякое время только под диктовку позволено выкабениваться. Ничего не меняется, все в круг затянуло. А там, на русских территориях, воевода хоть и хороший канатоходец, но сильно от своего каната зависит.

И верно. Нам тут не отрикошетило. Базы те же самые, только еще укрепили, одно в радость — западники, как стемнеет, больше не шляются. Деньги в очередной раз поменялись, опять вроде ничья получается — националки местные. На тех, которые покрупнее — люди, на тех, что помельче — животные. А присмотреться, вникнуть, то, по большому счету, один зоопарк.

Но сегодня у меня с утра — та еще запара. Клиентка категории — не моргни. Не из наших постоянных, а левая. Из тех, что кругом виновные. Мужики из-за них в «травмапункты» попадают — клинит шейные позвонки, и в столб с ходу — бац! — здравствуй декомпрессия! Таких мадамов мы называем — «тело». Очень уважительно, потому что это роскошно, как спальный гарнитур от «альфа-ромео». Хоть и в камуфляже, но сто процентов качества упаковано. Мы их по собственной сетке классификации различаем, марсианок этих — типа сбакланит кто, ты сразу врубонт. Врубонт?..

Объясняю натурально. Если «селедка», то это из коренных местных — «нациооналлимит», что на контакт не идут, кровь смешать боятся, они холодные — рыбы, одним словом. Еще есть пчелки, герлы, кадришки, курицы, модельки, прищепки, зайчихи, трали, медузы, жвачки, мумиины, тетки, аленушки, клюшки, мармеладки… Всех не перечислишь, но скажет кто, сразу, как фотография перед глазами и характер.

А вот с этой я в затруднении. Вроде бы двустволка, но штучная, модельная, не стандарт. Двигается свободно, не зазубрено. Даже не двигается, а выхаживает — мягко и точно, как лосиха. Только в зоопарке и видел такую красоту! Завидки берут! (А у самого лося, кстати, глаза из-под рогов грустные-грустные, как у бухларика на третий день после аванса.)

На тот момент, лица ее не разглядывал, потому за глаза ничего сказать не могу.

Интересно, что сразу же высшую категорию сложности заказала. И грамотно начала. Мало за ней прибирать.

— Две на девять! — подсказываю в наушни.

Мы на парных идем, здесь подсказывать можно. Она, естественно, основным номером, а я вспомогательным — добивать, что шевелится.

Мне не пунцово приходится. Во-первых, микрофончик неудобный — «включи-выключи», да не под выстрел, а то оглушишь клиента. Во-вторых, сам не знаю, что в какой момент выставится. Условия такие. Упражнения для спецов тем и отличаются, что хоть сто раз одну серию пробегай, а каждый раз все по-новому будет. И дистанция, и скорость-темп мишеней, и места показа, и чередования. Спецы — они и в Африке тем же местом… А до той Африки осталось, кстати, с гулькин… кхм… «Джунгли» у нас как раз после «подземки» начинаются…

«Две на девять» пошли на нас со сменой движения секунда через две под классические 45 градусов. Качают свой маятник. Очень быстро пошли. Со стороны на «девять часов» — слева, то есть. Счас вжарят!

— Две на девять!

Второй раз уже не проорал, а только подумал. Времени не было.

Если ты по «строгим спецам» скользишь, а парные ростовые вдруг «наплывом» или «рваной змейкой», то свалить их можно лишь прямым — на касательные они не реагируют. Всего четыре секунды отведено на обе. Не уложишься — они тебя завалят. Стволы наведут, и один из капсюлей, что у тебя под жилетом, рванет болюче. Синяк на неделю, не меньше. Не самая дурная мишень, но в иных ситуациях — вроде этой, когда Клиентка вдруг «не вписалась» — много слов промеж зубов тормозишь. Паникнула ли? Но шаг в сторону сделала и — прощай рампа! — перекрыла. Пришлось из-за нее через скамью вываливаться и уже самому гасить дурную пару. Лег неудачно, ноги на скамье, сам на полу, локоть ободрал — шевелю стволом во все стороны. Сюрпризы будут? В этой части пол бетонный, и изображает она заброшенную станцию метро — подземку. Правда, опорные квадратные тумбы и стены уже только маскируются под бетон, сами мягкие и пулю ловят — нельзя, чтобы рикошеты были, опасно — стреляем-то боевыми…

В упражнениях для спецов только боевые патроны. Это когда богатые папы своих детишек приводят оттянуться на детсадовской площадке, тогда имитационные…

В прошлом году один такой пукеныш мне дуло в живот сунул, да нажал на спуск — захотелось ему посмотреть — что будет? А было нехорошо — прошел заряд и газы сквозь кожу в брюшную полость. Хоть и имитация, но кишки, как потом халаты трепались, пришлось все-все вынимать, промывать, осматривать и опять сложить обратно. Хорошо, не отрезали ничего. А если и отрезали, то разве докажешь? Провалялся в «цетралке» две недели. Потом еще ходил швы снимать. Много всяких слов вспомнил.

Шеф был недоволен. Я, понятно, тоже. Но папа этого урода мелкого мне «Макаров» клубный выкупил — подарил, а к нему целый цинк патронов. За такое можно позволить еще в себя шмальнуть! Но шеф назидалово прочел и постановил, чтобы теперь все, не шути, а на имитационных направлениях тоже жилеты поддевали, словно на боевых. Что делать — поддеваем, паримся… И все по этому поводу почему-то меня склоняют, а не шкодника мелкого. Ну, полный геморрой!

В общем, обзавелся я собственным стволом. Вот уж не думал, что так не хило слевачит! Я по пистолету Макарова давно неровно дышал. Классная пушка! Только те, кто сами не стреляют, любят про него грязь всякую разносить среди таких же обывателей. Я много с чего настрелял, сравнивал — и с упора, и на 50 метров, и скоростную, интуитивку, переносы по фронту и глубине — все наши «спецы» отстрелял. Категорически заявляю — не уступает! А по надежности почти все превосходит — здесь перекоса, если песчинка попала, не жди. Я больше всего самовзводом люблю, с закрытого курка, на выхват. Лучше него только один ствол знаю — автоматический пистолет Стечкина. Но про него сейчас не буду, а то слюной изойду.

Разрешения на оружие у меня, понятно, нет, но на территории клуба хранить-пользовать можно. И теперь штатные единицы у каптера не беру, своим личным расколбасы устраиваю.

Первым делом, я серийный номер запомнил. ВТ-431. Многие его до меня заучивали. По всему видно, тертый ствол, заслуженный. Ну, кое-что улучшил. Там по 27 пунктам можно… Но об этом тоже не сейчас. Сейчас я по «строгим спецам» иду. Парные отрабатываем. Стреляю…

Стреляю я хорошо. Недавно даже приходили на декодер снимать, чтобы потом разобрать, как я это делаю. В голову электродов навтыкали. Замеряли что-то. На полдня клуб арендовали, а выделывался только я один. Собственное авторское выпендрилово три раза на бис исполнил. Такие корки мочил! Вот оттянулся! Шеф после этого совсем по-другому стал на меня смотреть. Знать, неплохо проплатили…

…Клиентша совсем запаниковала — а так хорошо шла! Тут еще и сверху тот, кого мы Кингконгчиком прозвали, стал сползать по тумбе, за которой она укрыться додумалась от «линейных» мочил. Духи, что ли, унюхал? Нет, здесь, хоть и не «зеленка», не «джунгли» (они следующим номером пойдут), а верх тоже контролируй. Орал ей, орал в микрофон, но, видно, повредил, когда падал — опять пришлось самому париться.

Дальше пять серий, можно сказать, на себе тащил. Словно с коматозником по пожарищу. Никогда так тяжело не приходилось, все-таки стрельбы на двоих рассчитаны и по категории «умелый». А она каждый раз только мешала. Или до последнего выцеливает, а потом затвор у нее, мол, заело, а один раз так и не перезарядилась вовсе, хотя до этого действовала как автомат, не задумываясь… Что-то подозрительно мне — не дуру ли гонит? Но дотащил ее до «джунглей», и «зеленку» всю с ней прошел на характере своем. У меня за последние две недели ни одного случая не было, чтобы клиент, мною сопровождаемый, заявленные стрельбы не закончил. Рекорд хотел перекрыть — собственный рекорд.

Шиш, думаю, не обломится вам!

И длинный коридор «скоростного барака» — так называемую «многосемейку» прошел, где даже моргнуть не смей! Тот, в который никто, уверяю, с «Макаровым» даже и не пробовал сунуться (чтобы в одиночку), тут не меньше как «Стечкин» нужен — машинка на двадцать…

Дураки, что больше его не производят, я с него пулял — класс-машина! Не для ленивых, правда, кисть надо ставить… Нет плохих стволов! А вот придурки, которым покажется, что «АПС» великоват, да тяжеловат, всегда найдутся. Пусть в Клуб приходят, а не подбирают модель, которая за них все сделает. Нет таких моделей. Очень точная машинка — «Стечкин», и двадцать пилюль в ней, и очередями может — чего еще?..

В середке «барака» пришлось прерваться, нырнуть в комнатушку — дозарядиться — все обоймы израсходовал. Хорошо, не приобрел дурной привычки использованные под ноги ронять, как богатые эти снобы — фильмов насмотрятся, потом приходят со своим автоматическим. Палят с двух рук очередями — мол, какая-то да попадет… Патронов им не жалко. Как только разрешение себе выбивают? — Автоматическое, оно ведь даже не всем муниципалам разрешено!

Сижу на полу, «макарыч» под рукой, на двери кошусь, пачки надкусываю, обоймы заправляю на ощупь. Пальцы сбил. Надо бы какую-нибудь машинку придумать — обоймы набивать. Попросить, что ли у Семеныча — пусть удумает? Он может — мастер! Снарядился… На все не хватило, даже резервную горсть «маслят» сувенирных, где на каждой пульке рисунок вырезан, и те пришлось забить. На Клиентку не смотрю, но, чувствую, улыбается.

«Многосемейку» прошел на ненависти к этой улыбке, уж очень она мне еще одну улыбку напомнила. На выходе Семеныч — зараза! — цепь выставил. А я пустой! Только что оставалось, так это «Макаровым» запустить кому-то в лобешник. Но фиг им! Штатный, может, и бросил бы, но не свой. Похолодело, давно на мне датчики не срабатывали. Даже прищурился — очень уж реальная цепь, и реально заметили, и вскидывать свои стволы стали вразнобой, как живые, а у одного даже подствольник заметил. Готовь свинцовые примочки… Тут она всех и завалила. Очень быстро. И не выборочно, начиная с самых опасных, а подряд — справа налево. Как костяшки домино повалились. Я не уверен, что смог бы так…

К этому моменту был мокрый как мышь. Хороша зарядочка с утра! А мне еще целый день. Если еще сегодня хоть один такой клиент приклеится — пристрелю нахрен! Пусть жалуется!

На выходе сам Шеф встречает — Алибабаич наш. Муходром свой рукой приглаживает, будто за это время выросло на нем что-то…

Я напрягся, а ну как она действительно жаловаться на меня начнет?

— Подходит! — коротко бросила.

Али-Баба заулыбался, кинулся вслед, все за локоток стремился поддержать, а та ноль эмоций, даже переодеваться не пошла, ни в бар, где многие после стрельб стресс снимают, ни в сауну, только груди свои расправила — воздух рассекать, и сразу наверх, на стоянку. Шеф вперед — двери распахивать…

Чаевых не ослюнявила. Ну и пусть! Не очень и надо. Да и стреляла она — «так себе», только что, машинка у нее хорошая, раньше такие только на картинках видел. Выпендрила!

Алибабаич вернулся и сразу ко мне. Вид такой, будто на грудь успел хорошо принял. И давай знакомую песню вытягивать, но уже с новыми вариациями, что я сплошь ему обязан, а теперь у меня новые перспективы, и, вследствие еще большего добросовестного отношения, светят мне курсы повышения квалификации. И главное, все это всерьез, будто сам верит в то, что говорит. Нашего Ивыча бы сюда — развел бы с ним дискуссию на тему: «Жить или тусоваться». Умеют же они мозги пудрить! Стравить бы, полюбоваться. Но, думаю, Али-Баба тут вне конкуренции. Его монологи без пауз. Слова не вставишь. Я бы за это время через короткий «стандарт» двух клубных клиентов провел. Может, и не жмоты оказались. Мне сейчас деньги очень нужны. Я дрожжи для сестренки собираю… Но про какие-то там курсы, он в первый раз блесну забросил. Не спешу заглатывать. Насторожился я, не люблю перемен. Это только с виду такой недалекий, и хоть вылезохи выскакивают, и я их перед зеркалом выдавливаю, но так конкретный пацан, в иных вопросах очень даже продвинутый. В частности, в том, как от прыщей этих избавиться раз и навсегда. Но не подворачивается. Здесь у меня, прямо скажу, не в масть — не вставляется нож свой поточить. То есть, сунуть куда попало — всегда пожалуйста. Но я так считаю, лучше уж собственные ножны до времени.

Зато в делах Тира я первый практик. Козырный Туз я! Я тут четверых Шефов пережил, даже Трескуна — а уж какой был зануда! И этого переживу. По субботам и воскресеньям на меня очередь — на месяц вперед записываются, чтобы «сопровождал» и «руку ставил».

Слушаю Алибабаича, киваю, пока ему по мобильной связи подгруз пошел — какая-то группа заявилась. Шеф сразу вспомнил, что время — деньги, гаубицей развернулся и потрусил.

Эти не мои, но тоже в цвет. Отрабатываем упражнение — «телохранитель». Мое дело — «киллера» снять. Остальным — своими телами клиента прикрыть. Тяжелое упражнение. Никогда не знаешь — кто и когда? «Киллер» почти сто из ста успевает первым шмальнуть. Но не у меня. Здесь я свои пять процентов отбиваю.

Когда петарду рванули, не среагировал, меня на такое не купишь. Но «макарыч» уже в руке, будто сам впрыгнул. Ближний круг держу… Вот оно! Понеслось!..

— Ну, — говорю, — Семен, ты и стебок! Такие корки мочить! Где ж это видано, чтобы младенец из коляски, да с двух стволов?

А он мне в ответ, мол, это не младенец — это карлик безногий.

— Извращенец ты! — говорю, а у самого сердце екнуло — сестренка стоит перед глазами.

Он почувствовал что-то, оправдываться стал.

— Чего ты? Ведь отстрелялся на все десять — справился, а даже наши, кто в курсе был, на тебя не рискнули поставить.

— Урод — ты! — говорю. — Хоть и Мастер, а все равно урод!

Ушел и дверью хлопнул. Сам не знаю, чего это на него так озлился. Все оттого, что сестренка… Настроение мерзкое, не помню, когда такое после удачных стрельб было. Удумал же!

Семеныч — по сути своей, маг. Тут все мишени его рук дело. Не какие-то там плоские, рисованные на картоне придурки со страшенными мордами, к таким все привыкли, а живое. Настоящий объем, любая витрина позавидует. Новички с непривычки шугаются, боятся стрельнуть. Работу Семена уважаю, потому никогда не валю «мишень» в голову, только в шею или корпус. Знаю, что больше всего возни с тыквенником.

Он в упражнении «телохранитель» иногда часами водит, чтобы охранники заскучали, расслабились. Рекорд был — пять часов антураж менял, ни разу не повторился — мастер, одно слово, художник в своем деле.

Пол в ангарах — сплошная клетка. Манекены меняются — сверху, снизу, из укрытий — наплывом, зигзагом-змейкой, даже прыгающие есть. Одевают их в барахло из секонхендов. Повторов нет. И каждый день осматривают, переодевают бельишко. Если надо, в мастерскую отправляют (у нас собственная) — заштопать там, подлатать. Пара дев работают весь день бессменно.

Голые мишени мне уже не нравятся — они бесполые. В городе в витринах гораздо более симпатичные. Но зато головы у Семена — шедевры. Некоторые даже физиономии умеют корчить. Их тоже переставляют. Техники все проверяют, даже звук. Гул улицы записан, если это улица. А в «Джунглях» — джунгли услышишь. Причем, с первого выстрела птицы срываются, орут, улепетывая. Наверное, в настоящих тоже так. Соляры и ландшафт меняют, «деревья» переносят, лианы заново развешивают, тропу прокладывают по иному, со схемой сверяясь, что Мастер дал. Я заглядывал, любопытствовал, там примерно так написано: «ХМЕ117 — /А16/ — В22ХС8». В соляру не пойду, даже если калекой стану, не по мне эти ребусы разгадывать.

Настроение поганое. Фиг я теперь Шефу про просьбу Семеныча напомню! Он давно носится с идеей «джунгли» поднять — мол, что это за джунгли, если в них всего три метра высоты? И «многосемейку» хочет в «многоэтажку» превратить. Семен всегда на несколько лет вперед старается смотреть, чует, что скоро тесно ему станет. Докладную сдал, эскизы. Но Али-Баба сомневается. Клиентура и так прет, а тут расходы. И какие! Это же наверху еще два ангара возносить, обустраивать. Но спецов-то больше, чем положено, не воткнешь — хоть даже «многосемейка» вдруг «многоэтажкой» станет. Нельзя больше на одно направление — перемочат они друг друга, с куклами-мишенями попутают. Я и сам бы в иных случаях не взялся определить. Только, когда падать начинает, врубаешься. Падают они как-то неестественно, хотя соляры и над этим бьются, датчики лепят. Датчики улавливают удар пули и, в зависимости от того, ближе к которому она бьет, и происходит сваливание фигуры. В жизни уже не так — знаю — у нас слишком красиво, правильно.

Шефу с верхним ангаром пока боязно вязаться, эти прибамбасы только для крутых спецов, а сколько их у нас? Тут, чтобы все отбить, надо либо общие расценки поднимать, либо только спецам, но тогда уже втрое — совсем элитарным станет направление. Можно еще какие-то скидки удумать, в круглосуточный режим перейти, но опять же техникам доплачивать сверхурочные, стрелкам сопровождения… Рискованный проект.

У меня пауза, решил прошвырнуться по Тиру, посмотреть «кто-где-чего» пуляет. Чуть на Шефа с делегацией не напоролся. Та «кукла», которая с собственными шкурниками приехала, вокруг него увивается, уламывает. Догадываюсь, о чем спич идет — вид у Али-Бабы больно довольный. Лоснится. Сдернул с глаз, чтоб не напрягли на пустое. Шеф — работой, кукла — словесными перетирками.

Пошел глянуть, как ее телохранителей гоняют. Теперь еще одну неделю по семь потов будут с них снимать, исхудают. Здесь и у нас не курорт, а вот на пленэр повезут — асфальтную болезнь зарабатывать — узнают почем хлеб этот. Потом опять сюда, на зачеты — правильно! — не следует варежку разевать. Вбить в рефлексы надо, что на любой нестандарт, не по сторонам зыркать, и тем более, не на само звучало непонятное, а клиенту голову пригнуть, в ближайшее укрытие внести-впихнуть, зажать его там, чтобы калачиком лежал, закрыть телами, и лишь тогда пушками щетиниться во все стороны. Качкам-пузырям, шкурникам — тело клиента оберегать. А киллерами иные специалисты занимаются. Их особо нанимают. Чаще пару. Один дальний круг держит, другой — ближний. Не слышал, чтоб кто-то из частных мог больше себе позволить, да и зачем? Они ведь не спасают. Они отвечают. За ними второе слово. Чрезвычайно редко им первое удается сказать.

Особо мстительный денежный клиент на какое-то время может, конечно, и порядком антикиллеров нахватать. Если только найдет, сманит — они ребята штучные, нарасхват. Но тогда, признаюсь, лучше бы не отдельных специалистов, вроде меня сманивать, а ту команду, которая уже притерта. Любая команда, в который каждый ее член весьма средненький, да спецу-солисту по всем показателям проиграет, много лучше оказывается, чем такое же количество набранных «звезд».

Эти с собственной «куклой» у нас не впервые. У них очередная пересдача была, которую провалили. Принцип обучения такой — хозяин со своими дутышами приходит обязательно. Хотя, дело для него и неприятное — мять бока будут. Причем, не один раз — это гарантия. Мало кому такое нравится. Оно и понятно. Но зато, пока его шкурников натаскиваем, уже наши ребята с клиентом ходят — спецы-наземники. Вот эти в своем деле всем спецам спецы. И не в том дело, что клиента уберегут — не уберегут, а в том, что любая собака знает — киллеру после дела живым ни за что не уйти. Наши заодно и «куклу» воспитывают, так дежурят, чтобы привык клиент к синякам. Осознал, что на цыпочках теперь ходить не будут. Умный это переживет, а были и такие, что прерывали курс. Нам-то что? У нас предоплата.

Шкурники, которых шлифуем, здесь днюют и ночуют. Не в Тире, естественно, наверху. С наземниками сюжеты разыгрывают в измот полный. А Тир он только для стрельб. Он весь под землей. Хранилище здесь какое-то было задумано, но не довели до ума в свое время. Зато мы довели. Я почти у самых истоков стоял, когда это дело раскручивать начинали. Видел, как обрастали. Вот уже и военных стали готовить. А с военными совсем легко работать — рявкни в ухо — сделает, как рявкнул. Ляпота… Но сырых мы не берем, с первогодками категорически дел не имеем. Доводим притерые команды, солистов… Это с гражданскими телохранителями едва ли не самое сложное — приучить их к «кукле» своей относиться бесцеремонно. А эти уже понимают — лучше уж синяки и шишки ей понаставить и извиниться — пусть даже увольняет потом! — чем перед собственной Лигой ответ держать. Тут не только без шансов когда-либо снова работу получить, может и похуже дело кончиться…

Знаю, чем их хозяин-кукла сейчас занимается, то-то у Шефа рожа была слащавая — это опять мой контракт у него выторговывают. Вот и делай после этого людям добро! А ну как Али-Баба, однажды, поддастся, ослабеет от суммы, да и сдаст меня в аренду? Я же, без каждодневного стресса, со стрельбами связанного, зачахну совсем. Подсел я на стрелковый адреналин… прямо, как какой-то…

ШНУР

Шнурок давно рядом стоит, ждет, пока с мысли соскочу. Обеспокоить боится.

— Не занят?

— Мимо отсквознись!

Я не в настрое, потому шнурку младшему хамлю.

— Халтурка есть…

То, что он ко мне подошел, это правильно, мне грошики сейчас — ой, как! — прямо край, до зарезу нужны, едва ли не собственного.

— Пошли — показывай!

Два последних клиента, отстрелявшись в стендовых упражнениях для начальных спецов, оставили свои машинки почистить, а сами в бар поднялись расслабиться, да поспорить, кто лучше «мишень видит». Знать, не спецы. Спец свою пушку никому не доверит. Хорошие у них пистолеты — пара модных во все времена «Смит-Вессон» — укороченный вариант 459 модели. Видно, ВВС США опять свое устаревшее списывало — растеклось по странам. Я их много перевидал за последние два года. Вот мне бы, хоть разок, почистить то, что сегодня поутру у Клиентки было — ПП Бушмэна со сменными стволами под калибр, с регулятором темпа стрельбы более чем втрое, с магазинами от 20 до 32 патронов и аж с четырьмя предохранителями — разобраться бы, на кой их сразу четыре? А уж чтобы отстреляться — ну, хоть одно направление! — я бы на это и полумесячной зарплаты не пожалел. Кода-то не пожалел, но не сейчас… Элитарная машинка, штучная. Это вам не войсковые штамповки последних лет. Я такое раньше только на картинках и видел. Разглядывал в справочниках. Вот где слюнями изойдешь…

Чистим. Шнуру не положено полную халтуру брать, делиться должен, вот и подлизывается.

У шнурков вечный голяк.

Раз бутерброды свои отдал. Может, и этому. Когда вдруг «жесткие спецы» выпадают на всю смену, тогда шоколад соси, больше в топку не бросишь — утяжелит.

Смотрю на шнурка. Разобрал правильно. Разложился — не побросал, как попало. Чистит ловко. Может, станет стрелком… А, может, и нет. Поздно начал и сразу с огневиков. Это неплохо, если минимум свой делаешь — двадцать умных выстрелов в день. Но шнуркам такое недоступно — они не в штате — на какие такие шиши? Я с пяти лет на пневматике руку ставил, в шесть сносно попадал, в семь уже мишеньки стал двигать и сам двигаться… Я, когда понял, что халявы в жизни не будет, вот с той самой поры и учусь стрелять.

Чистим неполную. Если клиенты в бар ушли, то больше не спустятся. На обратном входе обязательная проверка на алкоголь и наркоту — пусть хоть даже на минутку кто наверх поднялся. Насчет этого у нас строго. Иначе лицензию потеряешь — не откупишься. Для всех проверка, даже для меня. В трубки дуем, в окуляр смотрим — проверка на зрячесть — «ужми зрачок» называется.

Наверху, в баре хорошо, можно на экране смотреть, как спецы направления проходят. Очень интересно! И поострить можно над чужими ляпами. Заметил, что больше всего ляпов замечают и острят те, у кого самих стрелять не получается. Иногда полный бар таких теоретиков от стрельбы набьется. Спорят под пиво. Вниз даже забыли, когда спускались.

Оружие им на лифте поднимут. Курьер опечатает и до машины проводит, а дальше не наше дело, пьяные ли, не пьяные. До недавнего и я так думал…

Я к этому шнурку присматриваюсь. Вроде бы не гнилой в пистолетчики метит. Как какой грошик сэкономит, тут же к каптеру бежит патрончик покупать. Надо руку поправить, вызрел наверное…

— Пошли, пока перерыв.

Взял коробку из цинка раскуроченного. Дал «макарыча», маслят на столе насыпал россыпью, пару обойм кинул под левую руку. Гляди-ка, поймал. Ну-ну…

— Снаряжай и показывай.

Быстро обоймы снарядил, ловко, двумя руками, каждой — свою. Ха! Интересно, и где эти шнурки практикуются? Когда успевают? Ведь, загружены по самые гланды. Надо остальным сказать, что мало их напрягаем…

— Колодец-вращалку по круговой отработаешь.

Вращающийся колодец — это такая дурь, которая мне самому не нравится. Но самоуверенного шнурка вмиг на место выставит. Иные после таких проб уходят.

Помог стать на «подошвы», ремни лопинга укоротить, чтобы не вылетел.

— Облюешься — приберешь! Вылизать заставлю!

Закрыл колодец, запер, сам наверх поднялся — к пульту — через зеркало смотреть. Уровень сложности выставил.

Йе-ка-ла-ме-не… Ни хера себе…

Так и отстоял с приоткрытым ртом, не присел. Когда все мишени повалены, лопинг сам отключается. Успокоился немного. Потом пошел отпирать. Отстегиваю — молчу. Не говорю, насколько стрельба понравилась. Шнурков хвалить — только портить.

— Следующий раз обойму уронишь, сапогом тебе вобью — угадай куда. Понял?

Кивнул он торопливо. Напугано.

Доволен я стрельбой его. И встревожен. Слишком быстрые успехи делать — это в любом обществе вредно, по себе знаю. А ну как, какой-то кандидат на выбывание его заприметит? У нас несчастные случаи тоже случаются. Этот шнурок с такой стрельбой запросто может даже Вальта нашего вызывать — спустить того в шнуры. Так что там о цифровых говорить!

Хорошо, что шнуры нам, картинным, не смеют предъявы клеить — лишь цифровым, и только раз в год — в Большие Стрельбы. Потому, и цифровые нас снизу подпирают, страхуются. Лестница у нас такая: Семерка, Восьмерка, Девятка, Десятка — это цифровые. Потом — Валет, Король, Туз — картинные. Всю жизнь шагать можно. А выше Туза уже ничего не может быть. Я сам Туз, собственной мастью командую. Не в масти у нас только чужие практиканты и шнуры — много их. Шнуры, они ничьи — общие. Каждый имеет право шнура-шестерку напрячь.

Им, чтобы кого-то из цифровых вызвать, под это дело надо еще и боезапас скопить — только раз в год на Больших Стрельбах пересмотр идет. Там все на свои стреляем. Нам-то легче, у каждого оклад-ставка. А шнурам? Два пескаря выстрел стоит. В один день он целое богатство расстреливает… и в шестерках остается. Редко колода тасуется.

Две масти у нас у стрелков, два подбора — червовые и бубни. Я в бубнах Туз. А по колоде — козырный! Мы, ведь, не только по собственной масти тасуемся, но и с червовыми постоянный спор держим — кто из нас козырнее. И два года получается, что наша масть рулит. Давно я по колоде Козырный Туз. Уже привык. Льгот много, но главное, что слово за мной последнее. У соляры, знаю, Семеныч в тузах козыряет — Мастер. У них там свои подборы, своя масть — черная! — мы не вникаем, нам с собственными заморочками забот выше крыши. Остановился, тормознулся в развитии — прощай! — покатился по лестнице до шнуров сопливых. Такое еще Первым Стрелком заведено. Надо, кстати, свечку поставить — давно не отмечался, не хорошо…

Теперь этому шнурку во все глаза осматриваться, если слух пройдет, что перспективный…

Мы такого не позволяем, чтобы какой из цифровых настолько скурвился, что вне стрельб шестерку подставил. Если уж в масти, то масть держи! Раскороновать можно на раз! Достаточно слуху пройти, сразу общий сбор. Колода всех заслушает, разберется и решит по совести. Такое редко бывает, что решать приходится. Как всплывет… У-ту! Если действительно виновен, сам уйдет, несчастного случая дожидаться не будет. Мало кому на чистке оружия, что в брюхо по неосторожности влетит — все подтвердят, сам лоханулся.

Значок шнурку дал. С себя снял. Будто импульснуло чего-то, подтолкнуло на эту дурость.

— Ходи теперь вольно!

Если со значком стрелковым, то, как бы сам шнур не выглядел, хоть полное чмо с виду, но на улице даже самый обмороженный беспредельщик не рискнет привязаться. Другое дело, что теперь сам я без значка остался. Не должно их быть больше, чем положено. Устав у нас такой. Но это мои проблемы, мой ответ — улажу. Подставляюсь, конечно. Не под уличных — те меня как раз в рожу помнят, а вот в моей масти Король запросто может потребовать пересмотра. Он месяц назад тоже на уставном меня подловил — вызов делал, теперь ботинки чистит. Еще одиннадцать месяцев ему это делать каждый день. Но, если я опять что-то неуставное выкину, то можно предъяву толкнуть на пересмотр — имеет право. Ладно… Если будет сильно недовольный, сниму с него ботинки.

Жизнь шнурка от ног зависит — насколько крепкие они. И от глаз на затылке. Поймают, не только на деньги налетит, а подгрузят на дань. Мы про те дела не вмешиваемся — шнурков своих не отбиваем — все это знают. Наша школа в том и состоит, чтобы до времени сам отбивался, ускользал. Бегать по пересеченной полезно — пусть дыхло нарабатывают. Всегда узнаешь, что попал на дань уличную — тогда ему путь в стрелки закрыт, да и в Тире не засидится, если только не найдет способ соскочить. Соскочить с дани можно, если только напрягнувших перебить полностью. Я других путей не знаю, не нашел.

Себя в нем увидел. Только этот зашуганный до предела. Вроде я таким не был?

Как перед глазами стоит… Будто вчера…

— Ба! Шнурок, смотри, не трусцой, а шагом идет. Весь на понтах. За людей нас не держит!

— Не спеши под суету, значок у него стрелковый.

— Ну и что! Сам нацепил! Подделыш или слямзил. Я этого шнурка помню, недавно по пустырю гоняли, Между прочим, должок за ним — штанину порвал и ногу скровянил, а Хмурый тот вообще в мазуту новыми шузами влетел. Пусть откупает ущерб с процентами, а нет грошей — на счетчик поставим. Смотри, как шлындает, зараза, оборзел вконец! Пусть залупнется только — улыбоном блеснет — уроем с концами…

— Осекись! Урыл один такой, и где он? Да и не только… Ты про лохматых слышал? И где теперь лохматые? Пришли какие-то с пушками на центральную хату, и всех лохматых до последнего лохматика поцокали. И не в решето, а по одной дырочке на каждого. Кто, по-твоему? Так что, не тронь малька, пусть топает. Значок поддела — ему же хуже. Тирщики за подделы злые, узнают — ему полный звиздец — сольют. Кинем мулю по району, что новый пистолетчик у нас. Посмотрим, если через пару дней так же будет ходить, значит, действительно новый. Темный он сейчас для всех.

— Угу, эти тирщики модно развлекаются, от мочиловки до мочиловки, даже завидки берут… А что, теперь и в торец ему дать нельзя?

— Нет!

— Эх, и до чего же времена пошли паскудные!

Только закончил со шнурком, опять за мной. На стендовой неврубант — мне его с «той смены» подогнали, знают, что умею ломать. Ключик подбираю к этому дубовому, подбираю… ничего понять не могу — мажет, и все тут! Пока не доперло, не видит он ни шиша. Стал расспрашивать про жизнь (надо же понять, он таким буратино родился, или образование подвело?) — выяснил, что на линзы у отстоя этого аллергия, а очков стесняется.

Ох, и разозлился я! Хоть пробки вставляй, чтобы пар из ушей не так заметен был. Молчу, считаю про себя, улыбаюсь в пространство. Это первое правило. И не потому, что клиент с пушкой многозарядной — нельзя сердиться на того, кто платит. Фисташки есть, значит, имеет право на всякую дурь.

Повторил таблицу поправок при угловой из «СВД». Это хобби у меня такое новое. Хотя наемником в горы и не собираюсь, но мало ли… Пригодится. Но сейчас главное те барабаны, что в черепе, микширнуть.

Успокоился. Стал этого долбонавта по самые жабры загружать — какой, мол, крутой фильм недавно видел. Про киллера в очках — грамотно он работал. И все из-за того, что круговой охват имел именно за счет своих подфарников — там, если в край смотреть, можно видеть, что за спиной делается. А снаружи, сквозь зыркалки эти, его мысль уже не срисуешь, не поймешь, какой он объект сам визуалит! Супер! Говорю, как в пустое, вижу, что мою мысль не всасывает. Невьезжучий. Порода такая. Объясняю про то, что и на диоптрии можно зеркалку нанести…

Загорелся он, давай спрашивать про название фильма. Видно, решил заодно и дизайн слямзить. Не помню, втираю, по дурке смотрел, по мерцалке — прыгал блохою по каналам, да на малобюджетник вошел какой-то из старых. В две зелененьких ему встала эта моя лапша на уши. Сам дал, без намека. Это вечно так…

ПРУХА-НЕПРУХА

Сплошная непруха от обеда до обеда. Обед тоже — так себе — не компенсирует. Жрем чибрики, бутербродничаем, да не под кофе… этого стрелку — ни-ни! — только чаек слабенький — потом иди «подремать» на пионерский стенд. Пожрал? Жди, пока упадет, утрясется, а на спецуху не суйся — себе дороже! Лучше с пионерами пересидеть. Учишь азам новичков, без устали твердя: «Ровная мушка, плавный спуск…» Это у нас за отдых считается. С каждым пионером вроде бы индивидуально занимаешься, но одно и то же повторяя в разных тональностях. Лучшего, более правильного текста, никто за все годы так и не выдумал. Не катит мне после смены пионерами заниматься. Этот подгруз копеечный — обязаловка! — ее лучше всегда с обеда отрабатывать.

Я не только спецов сопровождаю — ко мне и на стенды запись на месяц вперед! Шеф даже расценки поднял. Я сейчас в моде. Фото в рамке на стене, призы расставлены по кругу — блестят. Как в фойе зайдете, невозможно не заметить. Мои — прогрессисты. Через пару перетрясок, у меня каждый начинает попадать — рука легкая, слово ясное. Подход к каждому свой. Одному, сразу понятно, просто утюг чугунный подержать надо (есть у меня пара древних), другого шуточками расслабить, третьего обидеть легонько, чтобы зубы стиснул, чтобы на меня, да на мишень рассердился. Люди, они… как пистолеты — очень разные! Девчонка — на свой похожа…

В этот раз повезло — герленыш аккурат моего возраста достался. По классификации — мартышка. Надо потом в журнале глянуть — как зовут? Машинка у нее новенькая — верно папа подарил. Не серьезная штуковина, дамская — на 22 (в ихних мерках) «дженнингс» — дистрофан. Карманка для домохозяек, чтобы в фартучке носить. По мне, лучше нож столовый — страшнее и надежней. Рассчитана, чтобы бродячих менеджеров пугать. Серьезно заряженного на результат мужика не остановит — пукалка! Для стендовой стрельбы по «начальным», где дистанция смешная, еще ничего — можно результат показать. А в самодурных ситуациях, что по жизни пнями натыканы? Разве что, в лифте отстреляться?.. Но и здесь, если оппонент горячительными загружен под завязку, то заметит не раньше, когда всю обойму выпустишь, да рукояткой его долбить начнешь по скворечнику.

Впистонила две обоймы в белый свет, как в копеечку… По закону вероятности, при такой стрельбе должна была хотя бы одна в соседнюю мишень попасть. Не попала. Два раза ходили дырки искать. Думаю, когда-нибудь изобретут мишени, которые смеяться умеют. Некоторым проще боевой гипноз освоить — бандюга на тебя летит с ножом, а ты его гипнотизируешь, пока тот не заснет в прыжке.

— Шуруй из моего! — говорю. — Он, может, и не блестит, но честный ствол, без дури. А не попадешь — ну и фиг! — с такого не срамно. Не под руку машинка.

Кстати, давно обратил внимание, мажут в основном оттого, что слишком попасть стараются. А вслед за этим мажут, что перед тем не попали. Во как! Расстраиваются… Успокоишь, объяснишь — что, да к чему — пойдет дело, не сомневайтесь.

— Пусти руку, реально отпусти, пусть он тебя ведет — он знает, он конкретный, много силуэтов обдуршлачил. Не тормози — пусть себе плавает. Это кисть у нас не шевелится, а руку отпусти. Ну, скажи, как далеко, при таком раскладе, линия уплывет? — так, тьфу — на пару дыр всего. Вот и пусть! Выгуливай балду эту в круге, как в газончике мопсика на поводке. И легонечко так, совсем легонечко давим на курок… Не ждем выстрела…

Плывет по кругу рука… бах! Вижу, что чуток сорвала в самый последний момент, но не слевачила — в мишени дыра, а по вертикали разброс для нее и промахом не считается.

— Шикарно! И опять отпусти, пусть поплавает. С ним внаглую нельзя. Не думай даже — там или нет. Лови настрой с того, что делаешь! Макарыч только на одну пилюлю легче стал, а пилюля в адресе. Давай точно так же — выгуливай нос в кругу. Просекаешь, что отпустило тебя, не он, а ты его соблазнила? Он на тебя запал…

Умею же я с людьми грамотно разговаривать. Только странное, вдруг, ощущение возникло, будто все это уже было. Стоял подле, и так же учил… но словно в иной жизни. И машинка была другая, странная…

Переработался? Завис на мартышку? Поплыл мозгами?

Бах!.. Бах!.. Бах!

Хороший гул у моего «Макарова», отрезвляющий, ни с чем не спутаешь.

Мишень принес — смотри теперь! Солидняк?

Взвизгнула, подхватила двумя руками, потом еще на просвет посмотрела, попрыгала на двух ногах, скрутила в рулончик и в щечку меня чмокнула — почти все одновременно, будто ураганчик пронесся. И опять развернула, будто не веря, и еще раз меня чмокнула, раскраснелась…

— Ну, давай теперь из твоего…

Чую — дело пойдет…

Потом пошел проводить. Надо же ворох мишеней помочь донести, чтобы дома могла похвастаться.

Вот влипалово! Кар увидел, да еще то, что личный водила выскакивает, дверцу перед ней распахивает — скис. В кои веки досталась герла моего возраста и конституции подходящей, еще и одета по-простому — запал, сознаюсь. А как увидел, что ее встречает — какая тачка… стушевался. Хоть и знал, что не мыльница будет, не хохляцкая феррари, но не мерсюк же от последней выставки! Тут она еще и, будто специально, тормозит, ногами не перебирает. Ждет, что ли, телефончик стрельну? Водила стоит, глазами до пят прощупывает… Нет, не моего это полета ягода!

Прямо заподло какое-то. Будто под дыхло вдарило. Хоть мог ожидать подобного, все-таки средний класс у нас редко тусуется — крутизна в основном — но не настолько же? Такие в свой бобровник не приглашают, а ну как золотую ручку на унитазе свинтишь?

Она обиженно как-то плечиком дернула (а, может, и показалось мне это?) — упорхнула. Дверь за нею шофер прижал, потом обежал вокруг всей машины, сам уселся. Можно было и покороче дорогу найти. Дрессируют их так, что ли? Чтобы все видели, да оценить успели — какие крутые в тачку пакуются?

Стекла тонированные, ничего за ними не видно, а я для них — знаю — как на ладони. Запросто могут рожи мне корчить — попробуй, угадай! Стою, смотрю, а они не уезжают. Точно — в окно меня рассматривает! Тут некстати про кроссовки свои дешевые и вспомнил. Разозлился. Утюги мои совсем драные — не будешь же объяснять, что удобно в них, а для города у меня другие имеются? Изображаю, как все это мне… Почесался, палец в нос загнал, ковырнул и демонстративно о штаны вытер, хотя и нечего было вытирать. Сразу по газам дали… а, может, и совпало так.

Вернулся на стенды и еще два часа, без устали, одно и то же: «Ровная мушка, плавный спуск…» Никто так и не придумал лучшего. Их всего два — бессмертных правила хорошего выстрела…

Конец смены — это чистка оружия и сплошной треп. О чем? Да о нем же — об оружии. О бабах трепать запрещено, можно разругаться и перестрелять друг дружку. Такое уже было в прошлом, до меня еще. Уборки, говорят было, ремонту… Потому разговор о женщинах, девушках и особо о клиентках — табу. Не стоят они того, чтобы дырявиться. Чистим стоя, хотя после смены ноги гудят. Но, сидя, сомлеешь даже под занимательные разговоры…

Спор, где его носить — в подмышечной ли кобуре, у бедра — это уже традиция. Фанатики есть у каждого. Не буду обо всех нюансах, буду о конечном. А в конечном, почти всех обставляет тот, у кого он уже в руке — ваш противник — оппонент. Хотя пытаемся обмануть себя, выигрываем доли секунды ежедневными упражнениями, вариациями ухода с линии выстрела, встречной стрельбой из самых невозможных положений… Но если против тебя такой же чумовой профи, и он начал свою игру раньше — шансов остается ноль целых и сколько-то там сотых. Вот за эти сотые и боремся. Иначе абзац. Лучшая импровизуха — это бросить на кон заготовку из домашних, на ходу подгоняя ее под сюжет.

Есть жонглеры, которые всю жизнь учатся бросать только три мячика. Но как! Они не только вникли в суть, владеют немыслимыми комбинухами, оттачивают их, но каждый стремится найти собственное, авторский рисунок выдумать, то, что даст возможность выставиться перед остальными. Особый это шик — справиться с тем, что сам придумал. Чтобы другие это попробовали, да умылись. То найти, то всем выставить, что никто из коллег еще не знает, не додумал. Жизнь пистолетного профи — бесконечная череда поиска нестандарта. Соскочил с гонки, поленился, раз-другой, и… прощай, профи! Закопают.

Все тренируются. Вы сами прогуляйтесь. Хотя бы в один из колодцев ОСС — «отработки стандартных ситуаций» загляните. Только осторожненько, не через край, а с помощью выносного зеркала — это чтобы пулю в лоб не словить. Увидите, как два голубеньких бизнесмена, соревнуясь, достают из карманов стреляющие бумажники в окружении фигур, изображающих нахаловку — уличный «гоп-стоп».

Я сегодня за ними наблюдал. Грамотно доставали, разводили гопстопников, изображая из себя полных лохов, подстраховывали друг друга. Видно, что сыгранная пара — на всех уровнях сыгранная. Тут только одна беда… А вот и не угадали! Я не о голубизне, о другом. Голубизна теперь не беда, а ум, честь и совесть нашей эпохи! Так велено считать. Говорят, скоро отдельна резервация будет — сборная. Не приведи филе, когда-нибудь их очередь рулить настанет!

Но сейчас я не об этом волнуюсь. О гонке бесконечной. Беда в том, что если кто-то из реальных гопстопников уцелеет, то против такой домашней заготовки на следующий раз преподнесет свою — уличную. Дворовые выдумки… Потому, с уверенностью можно сказать, что все мы как бы в кольце крутимся. Получается, что друга работой и снабжаем. Все имеет свой рикошет, все к тебе же рано или поздно возвращается. Нашел новое под «то», а «это» завтра возьмет, да и отрикошетит дурным боком. Никогда гонка не закончится.

Меня умные мысли часто посещают. Стою — чищу, собственные думы думаю. О девчонке этой и о личной спецухе, совместно с Семенычем разработанной. Получилась она. Два месяца с ней бился — не давалась. Семен с самого начала сказал — не твой пока это уровень, шиш получится, подрасти надо. Может, через годик. А потом, когда действительно два месяца было одно сплошное «шиш», так еще и уверовал — так оно и будет! Только я не верил. Но за сегодня никто не ожидал. Особо я. Устал, как собака. Вялый. Первый заход отстрелялся хуже некуда. Ладно, думаю. Еще одну серию и все. Если опять не пойдет, прервусь на неделю. И справился вдруг. Но, что удивительно, даже не обрадовался.

— Знаешь, что думаю, — сказал Семеныч, — это, возможно, потому, что ты не слишком старался! Равнодушный ты сегодня, на результат не заряжен. Одно тело работало, мозги его не тормозили.

Надо же — чешу затылок — ведь сам этому учу, а, выходит, что не проникся…

После чистки — сдача оружия.

— Возьмешь цинк? — это Троцкий подгружает, каптер наш. Вкрадчиво, как всегда. Манера у него такая по жизни — жук он. Жучара! Уж такой туфтогон, все знают, накалывались не раз, а все равно обувает и обувает. Даже уж таких тертых, как я. Такие арии напевает! Троцкий — это у него кликуха. Все клеится какую-то бригадку из нас сколотить для дел только ему приятных.

— Срок хранения? Просрочка?

Поинтересовался машинально, хотя знал, что брать не буду, но рефлекс есть рефлекс. Раньше, до случая с сестренкой, я большую часть зарплаты тратил на боезапас — хорошо еще, что он своим работникам со скидкой полагается…

— Чуток просрочен, но зато в три раза дешевле.

— Нет, знаешь, я сейчас не при деньгах.

— Ты в последнее время постоянно не при деньгах. На автоматы подсел?

— Что, я похож на идиота?

А он еще внимательно так, оценивающе смотрит — вот паразит! — и говорит:

— Нет, пока не похож.

— Хоть на этом спасибо!

Троцкий, тот еще деляга, выгоды не упустит, раз цинк в три раза дешевле предлагает, значит, самому не менее, чем в десять ниже номинала стал. И просрочка там далеко не «чуток». Вынесет кому-нибудь затвор от такого гнилья.

С компьютерными стрелялками — это он пошутил, хотя до меня и не сразу дошло. Понимает, что тот, кто в реале привык существовать, на настоящий стрелковый адреналин подсел, того на экранную виртуальность не купишь. Компьютерные игрушки не увлекли, хотя знал некоторые — интересовался. Любопытно было, что каждое прохождение там несколько вариантов имеет. Когда проваливаешь миссию, начинаешь ее заново, и все уже по-другому смотрится, не так как перед этим. Не жизнь, а как бы уже действия за жизнью. Второй вариант. И третий, и дальше… Как бы слои. Слоистые миры. А что там за ними, интересно?

Когда в своей миссии провалюсь (случится же такое однажды?) — узнаю. Но пока не тороплюсь — я осторожный…

Сам не играю, но иногда могу посмотреть из-за чужого плеча. Люблю представить — как бы сам в том или ином случае действовал? Дурдом! Прут на пули — придурыши виртуальные — будто жизней у них не меряно. Жизнь она одна. Тут не перезагрузишься, чтобы ее восстановить.

Не играл еще и потому, что ненавижу проигрывать. Игрушки — это для тех фанатов, что хоть сто раз на миссии облажаются — все как с гуся вода, не горюют. А для меня, если тебя убили, то уже навсегда. Лежи не крутись. Нет шанса пройти тот последний кусок жизни еще раз, но по-умному…

Техникам и соляре сейчас самая мозготравля начнется. Нам хоть в понедельник выходной, а они каждый день и с нами, и после нас. А в понедельник особо — день профилактики считается. Раздевают мишени, одевают, головы меняют, что повреждено, на реставрацию идет. Реставрация тут же, рядом. Баки со шматьем, головы навалом — в лифт и наверх. Часто и мишени-куклы, если отмечены в бумагах, что пора уже. Странно они смотрятся, покорно, хотя знают ведь, скорее всего, на свалку им… В лучшем случае обкорнают, обрежут, только костяк и оставят — на запчасти. Их корпуса, хотя и из мягкого пористого пластика, что «дышит», затягивается, но все имеет свой ресурс, и как до невозможности истыркаются, когда дырка на дырке, все — прощай! Мне их отчего-то жалко, как того деда, что уволили по старости. Взяли молодого. Молодые дешевле, а пикнет — замена. Расходный материал. Как куклы эти.

Новичков более всего головы впечатляют, когда навалом в баке на колесах мимо них провозят. Их вечно разыгрывают, говорят, что это головы тех клиентов, что упражнение для специалистов не прошли. Мол, есть такое строгое упражнение, на которое личный контракт подписывается без претензий, и тогда Тир за них никакой ответственности не несет. Думаете, не срабатывает шуточка? Счас! Всегда найдется практикант, который ужаснется. По моим подсчетам таких, на каждый десяток, по два с половиной приходится. Я одного такого, что младшим техником к нам прислали на практику, на заметку взял, и с месяц на нем эксперименты ставил. Все понять хотел — что за порода такая? Ведь всему верит! Новостная мерцалка для него вроде божьего алтаря. Все, что бы диктор-обсератель ни зачитал с бумаги, все, мол, правда! А аналополитические каналы — вообще проводники гласа небесного.

Заметил я, что таких промытых мозгов с каждым годом все больше становится.

Ну, куда уж дальше! В последний раз, когда к соляре зашел почаевничать, обратил внимание, что новенький сладкое очень любит — три столовые ложки на чашку кладет. Дождался, когда навалит и размешает, отвлек — подменил чашечку. Он отпил и удивленно так говорит:

— Не сладко!..

Еще пару ложек добавил с горкой, я опять отвлек и заменил (таких отвлекать проще простого — на все можно купить). Он опять отпил и почти в ужасе суеверном:

— Не сладко…

Я банку с сахаром взял, посмотрел внимательно, крупинку выловил, раздавил ногтем на столе, нюхнул…

— А! — говорю, — Понятно все. Сахар-то не местный — видишь? — экспортный. Из страны Лапшпромудии. Помощь от их голодающих нашим. Как компенсации, что мы туда не едем. Бартерные сделки на взаимовыгодных невредительствах. Недавно стали поставлять, со всех новостных мерцалок хвастались. Ты что, пропустил? Этот сахар надо только против часовой стрелки размешивать, а не наоборот. Структура такая. Это только нашему свекольному все равно, а у них пальмовый, да еще по ту сторону экватора. У них, вот, можно по часовой, а вот ихний у нас — только в обратную сторону! Попробуй еще положить, да правильно размешать.

Он набухал, сделал, как я сказал, попробовал.

— Во! Сладко теперь!

Все, кто был, пыжились изо всех сил, терпели. А один не пыжился, заинтересовался — как различать пальмовый, если надписи на пачки нет…

Я так понял, что — эпидемия. Но пока только среди техников.

Поправку сделал на то, что среди нас — стрелков — дурных пока нема. Может, и иммунитет. Хотя, вроде бы, мы сперва стреляем, а потом думаем? Не сходится что-то…

Больше опыты не ставил. Куда же дальше?

Все, что без боевых стрельб, постепенно на поверхность стараемся вынести. Сегодня думал еще заглянуть в «Мочилово» — это в одном из ангаров, что прижаты боками друг к другу — здорово экономит на площади и на стенках.

«Мочилово» — стрелковое шоу такое. Слеплено по одному старому фильму Тарантино: «От заката до рассвета». Я в тех плясках только в детстве участие принимал — уже года четыре тому — вампиренка играл. Сейчас меня в то шоу не затащишь. Оружие здесь, хоть и гулькает правдоподобно, но только имитационное — с красочкой. А само шоу целиком на актерах держится, на их мастерстве. Но — кто есть кто — посетители не знают, они вместе с актерами вразбивку идут, на входе встречаются. Лицедейство и гардероб тут первое дело. Некоторые завсегдатаи любят сюда своих новых подруг водить. У них тогда преимущество, знают, что почем, могут в «героев» поиграть. Но чтобы остальным клиентам игру не портили, таких сюда не чаще, чем раз в неделю пускают. Какие бы деньги они не предлагали…

Актеры постоянно что-то меняют, им один сюжет разыгрывать нельзя. И режиссеров меняют, чтобы каждый следующий свежую струю вносил. Со старыми аттракционами вечно так. Тут сложно, тут вовсе не куклы, которые на импульс реагируют. Тут живые против условно мертвых. Кто — живой, кто — мертвый, по ходу игры выясняется. Много неожиданностей.

Хорошая команда, некоторых актеров знаю, а есть и те, что меня помнят, как того дьяволенка играл. Говорят, что убедительно — талант! Сейчас там даже двое дьяволят мальчик с девочкой. Откуда таких взяли? Наверное, актеры нарожали, успели. Все-таки давно то шоу идет.

Спрашивают, не хочу ли вернуться. Каждый раз спрашивают, хоть не всерьез, а приятно. Но теперь, разве что, верблюдом говорящим. Понимаем, что не потяну, в наших делах постоянный обкрут нужен.

Расписался в журнале. К лифту подошел. Дежурный пельмень — сто двадцать кило бугорчатого мяса — на карточку и не смотрит уже, знает кто. Здесь все друг друга знают. Нет никого, кто бы меньше года стаж имел. За работу держимся. Наш Шеф Алибабаич млеет от таких мужиков. Пока более бугорчатого не найдет, или этот не расплывется шариком, жирком не зарастет, работой будет обеспечен — сидеть на креслице, журнальчики пролистывать. Когда клиенты в корпусе, то сплошь оружейные, а когда ночное, и шефа нет, тогда с тетями. Знать, не все у него отнялось от анаболиков, либо память тешит.

В мерцалку пялится — там передача занятная. Чертова куча аналитиков впихивает невпихуемое. Запрессовывают в сознание, что обидчика следует прощать — тогда проживешь дольше. Когда человек прощает обидчика, в его крови появляются гормоны радости, а они — мощнейший укрепляющий фактор, способствующий долгожитию. Ли-ал-луя! Уклониться от мщения, значит, одержать победу над собой, а всякая победа над собой — это вызревание души.

Вот загибоны-то! С этими в карты не садись. Надо же так передергивать. Мое понятие — победа над врагом приносит гораздо большее благо организму. Веру, что организм, наконец-то, тебе принадлежит. А вот победив врага — это правильно — можно его и простить. И ногами пинать не надо — ни до того, как кокнул, ни после. Но потом обязательно простить. И себя тоже. Такой после этого гормон радости появляется! Хочется вторую щеку кому-нибудь подставить.

— Стормозни-ка! Тут приходили — про тебя спрашивать. За 20 и 28 числа интересовались — где был, и другие — я не запомнил, но по журналу каждый раз выходило, что дежурил ты в ночь. Все дни дежурил!

Это пельмень дежурный разродился информацией.

— Спасибо! — сказал, а у самого похолодело все, и корни волос будто отделились. Но тут же себя успокаивать принялся, как хорошо, что так ловко подстраховался с дежурствами. Хотя под ложечкой все-таки засосало. Неужели вычислили? Каким таким боком раком?…

Вот оно оказывается каким… Смотрю на следователя, думаю, вот бы взад все переиграть, поправить. Век бы с ним не встретиться! А тут новое явление и сплошь с заглавных букв. Влетает без стука…

СЛЕДАЧКА

О-па!

Я чуточку прибалдел. Так вот откуда ноги растут!

(Юбка, у нее, кстати, точь-в-точь, как мой наколенник — был такой, когда связки растянул. Это как, интересно, в таком сидеть можно?)

Клиентку узнал, ту утреннюю, у которой «ПП Бушмэна» был на спецах. Не знаю только, радоваться ей или нет? А она меня будто не замечает, и этого следователя, который до ее появления важным считался, отчитывает.

— Неужто непонятно, что он тебя растаскивает? Линия поведения — «хамелеон». Фонит, зеркалит! Ты видишь в нем только себя, а он закрыт, закуклился. Нет у нас времени его по пленочкам разворачивать!

Отчитала следака — словно пацаненка какого-то — за дверь выставила и ко мне обернулась.

Хватанула стул и уселась с размаху…и молчит. Я тоже молчу, и глаза опустить боюсь — разве можно в таком прикиде на стул садиться?

— Жить хочешь?

Вот вопросики пошли! Кивнул на всякий случай. Тут я врать не способный.

— Тогда быстро и как на духу — кого чаще всего во сне видишь?

Покраснел я. Она тут же:

— Девки не счет!

Все равно мне вопрос не нравится. Кругом он какой-то неправильный. Не такие вопросы должны задавать.

— Мужика одного вижу с пистолетом странным, — говорю осторожно, а сам кошусь, как отреагирует.

Молчит, бровью не шевелит.

— Мужик тот на свалке какой-то всякую хренотень зубатую стреляет, вроде как работает, потом сдает ее, и на том варится.

Опять на нее тихонько зыркнул, не понравилась мне ее лицо — совсем застылое. Молчит. И я молчу — чего говорить-то еще? Потом она тихонько так меня спрашивает, почти шепотом, словно пересохло у нее все:

— А сможешь ты, если что, того мужика убить?

Во попал! Я многое в свои неполные пятнадцать перевидал и выслушал; наркотой обдолбаных и не очень, тех, кто квасит беспробудно, а потом чертиков на себе ловит, но такую пургу нести?

— Это в ухо себе стрельнуть?

Опять на меня посмотрела, да такими глазами, будто я много больше понимаю… чем понимаю. Короче, поняли, что я хотел сказать? Я тоже.

Молчим. Потом улыбнулась, словно оскалилась.

— Ну, ты и попал чувачок! — это она с чувством сказала. — Кругом попал! Решай теперь либо в тюрягу — пожизненное. Или работать на нас — на правительство…

На правительство? Вот где шаблон попер, ну прям, дурное, дешевое кино. Я как услышал, так от неожиданности чуть не треснул напополам. Детский сад, точно! За кого меня тут держат? Хотел брякнуть — такой фильм я уже видел! — но не рискнул. Пусть думают, что поверил. Иногда полезно на наивного походить.

Две идейки тут же вымыслились, как они меня хотят поиметь. Глубоко их спрятал — шиш кому скажу. Только вам, мало ли пригодится.

Первая — это военные. Это у них постоянный недобор по кадрам, а теперь, когда мы вроде как пожизненно в Европу вляпались, постоянно новое пушечное мясо агитируют. Наши молодые националы сами туда не торопятся, не горят, а нам-то вперед них чего суетиться? Тем, кого они потомками оккупантов обзывают? Хороши потомки — четвертое поколение уже в песочке кулебяки лепят, о пластиде мечтают. Перемудрили наши национал-аборигены с собственной профессиональной армией, перемудрили — не потому, что только полковниками, да генералами хотят быть, а в том, что тут любому рядовому, хочешь не хочешь, а гражданство давать полагается. Только кто теперь спешить будет, когда, того гляди, рванет на всех европейских окраинах? За свои кровные экзамены сдавать, да еще присягать неизвестно за что? Хоть здесь и родились, но не настолько на нас местный климат сказался. Не настолько голодаем, чтобы торопиться квоты заполнить. Потом еще и год обязаловки под ружьем? Дурных служить сейчас нет. Не те времена. Даже если тебе мир обещают дать повидать (как на всех плакатах нарисовано), и бесплатный возврат с этой экскурсии — контейнер с твоими останками домой отправить (что по факту наблюдаем). Даже, если так торжественно, как рекламируют… Фиг им!

Есть еще одно. Но тут уже гораздо хуже, поскольку совсем без вариантов. Это если кого-то из так называемых лигархов взяли в разработку и мне это дерьмо прибирать. Лигарха, либо политика. Их не разберешь, чем отличаются — не размером ли? Политики, они, наверное, помельче будут.

Вот если для подобной акции тебя используют, то тут гарантия — одноразовая эта компашка — типа «туши свет — монеты на глаза». В живых тут точно не оставят — только биография должна остаться живой. Чтобы заспинье твое, организацию скрыть. Лучше моей биографии ничего и не придумаешь — подхожу им по всем статьям. Одиночка. Злой — вон как с сестрой поступили! Даже пресса в какой-то момент сочувствием проникнется. Но мне эти припарки уже будут до лампочки. До той, которую в рот положат по обычаю — чтобы подсветил себе тропинку на том свете, где без света.

Багаж за мной тянется — будь здоров! Если всех моих, да еще тех приплюсовать, которые и не мои вовсе, то вопросов ни у кого не возникнет. Ясно, что давно я с катушек сошел. Тому рыбаку, у которого десяток щук, всегда можно акулу приписать — рыба она везде рыба, а то, что морская, не с привычного ему водоема, и не по силам одному солисту подобную «поднять» — никто такими вопросами задаваться не будет. Рыбак — он всегда рыбак. А охотник — охотник, даже если с утиной дробью на медведя пошел и коим боком того медведя, таки, завалил…

Пора душу плющить. Обрезали иголки кактусу и объявили огурцом. Счас засол пойдет, а как выквасишься, так к столу.

— Так под что подписываешься?

— Какое будет ваше предложение?

Прикинулся ранцем — пусть грузит.

— Скажем так, один человек — хотя человек понятие здесь несколько условное — оказался не в том месте, не в то время. Еще и… совсем уж некстати, попал к нему некий предмет, который там напрочь быть не должен.

Понятно… То же самое дерьмо, только упаковка другая.

— Понятно, — говорю. — Мишень завалить, предмет забрать.

— Примерно так, — соглашается.

Ум наморщил.

— Но, — говорю, — кроме женщин и детей!

Эту красивую фразу я из фильма взял. Фильм очень хороший, жалостливый. Там к киллеру девочка прилипла, а он ее всему учит. Я тоже думал, что когда-нибудь девчонку возьму и всему-всему ее научу. Мальчика нельзя, не поймут, что я извращенец какой-то?

Оказывается, она этот фильм тоже видела. Как-то, сам собой, разговор о кино пошел, спросила, люблю ли про фантастику смотреть или читать, да какую именно? А мне все равно, лишь бы правдоподобно было. Про космос не очень нравится, то проверить нельзя, а остальное… Почему бы и нет? Но стрелять там в этих фильмах все равно никто не умеет, даже когда притворяются, что из каких-то лучевых моделей палят.

Разговорились… И все больше стал ловить на том, что сам рассказываю. А она слушает. Меня еще никто так хорошо не слушал. Ну, прямо как слухач, какой-то! Хоть значок выдавай и на грудь ей вешай. Машинально на грудь посмотрел и запнулся… Почувствовал, что краснею, глаза опустил, только хуже стало. Хоть и нога на ноге у нее, но все куда-то…

— Ладно! — тут я неожиданно разозлился (не знаю только на что). — Завалю я вам хоть десяток мишеней, но только с одним условием.

— Ты про сестренку?

Спросила просто, без удивления, как о само собой разумеющимся.

А из меня будто воздух выпустили. Как они меня всего просчитали! Но обиды не было, напротив, надежда какая-то появилась.

— Только это от жизни хочешь? — спросила.

— Да! Сестренку на ноги поставить! — ответил не задумываясь.

И все-все ей про сестренку выложил! Хотя она наверняка знала, но опять хорошо слушала, внимательно, не играла в сочувствие.

Все рассказал, даже то, как того гада убрал, что ее инвалидом сделал. Может, и не убрал бы, но на суде прозвучало, что он за два года до этого уже одну девочку задавил насмерть, и тогда у него права на полгода отобрали. Теперь и за сестренку отобрали. Сильно он над этим переживал. Я сразу решил, что за руль он больше не сядет. Что если пошел он женщин и детей давить, если сошло разок с рук, то уже не остановится. Пулю ему в позвоночник вложил, чтобы инвалидом сделать, как сестренку он сделал! Но не выжил он — вот гад! И здесь вывернулся, ускользнул! Переживал я по этому поводу очень, за то, что он не выжил. Пусть бы прошло ему через мозги, что это такое — вдруг обезножить, когда они, как довески чужие, даже боли не чувствуют…

Понял, что открылся, в сознанку пошел, но остановится не смог, уж очень она хорошо слушала, с пониманием. Если бы и дальше так слушала, я бы и про остальных рассказал, но она сама остановила.

— Согласишься сделать для нас кое-какую работенку — слово даю! — все, что в силах, все, что возможно только, для твоей сестренки сделаем.

— Согласен! — говорю.

— Я сейчас начальство приглашу — им скажешь…

Перед начальством все повторил. Странное начальство — два невзрачных таких мужичка — близнецы с грустными усталыми глазами. Выслушали все, что им наплел. Боюсь, высокопарно получилось. Но плел от души по-взрослому, поскольку сам во все это верил.

— Операцию сестре!

Сказал об этом и заявил:

— Я вам под это кого угодно взамен завалю — хоть десять, хоть мэра, хоть весь сейм с президентом — будьте уверены, не промахнусь! Мое слово мертвое!

Те посмеялись чуток, да как-то невесело, но по рукам не забыли ударить. По рукам — это в буквальном смысле. Бумаг не заполняли. Слово против слова — рука руку жмет. По-мужски.

Ушли начальники — Она осталась.

— Не беспокойся, я сама за всем прослежу. Есть один путевый медицинский центр в Европе. Только подкормим пока, подлечим чуток — видела я ее.

Я даже не успел удивиться, когда и где она могла ее видеть? Сами собой глаза запотели.

— Ладно, хорош сопли жевать!

Кому сказала, не понятно, но уже энергично так. Еще папочку об стол, словно двойную восклицалку впечатала. Матричный словоблуд аж захлебнулся, не смог звук расшифровать.

— Ну-ка, жопу в руки, и неси себя отсюдова!

— Куда?

Робко так спросил, больше от растерянности, что она на человеческом языке умеет разговаривать.

— Ты что, умом совсем военный? Домой! За вещичками! Завтра за парту и экзамен, мозги твои будем ревизировать.

— А кто?..

КОНТОРСКИЕ

Что мне собираться? Кое-какую мелочовку в грыжу поясную побросать? А с мозгами не так просто…

Я таких завернутых не много видел, но чтобы в одном месте всех собрать? В интересную компашку попал… Где мы, и не спрашивайте, на это я рот зашил. А вот на то — какие они, хоть как расшивай, хоть надрезай до ушей, а не выговоришься. Каждый свой глюк выхаживает, на одну тему подсел — собственную. Помню, Ивыч тоже (когда сильно по голове стукнули) совсем с русского сошел, халат одел и прямо-таки сквозить стал восточным во все щели.

«Разум мужчины имеет четыре угла, и он не будет двигаться даже в случае смертельной опасности. Женщина же кругла. О ней можно сказать также, что она не ведает различий между добром и злом, между хорошим и плохим, и может закатиться куда угодно…»

— Сам придумал? — спрашиваю.

— Нет, это Ямамото «Хагакуре» из книги десятой — семнадцатый век.

Точно дважды яма, а не выражение, сразу и не допрешь.

Я раньше думал, что лишь дураки бывают круглыми. А полный круглый дурак существо уже бесполое, вроде ангела. Но японыпапы, оказывается, всех япономам туда записали. Может и верно? В куб еще можно шар вложить, крышку откинул, и сглотнет, а вот попробуй куб в шар запихать… Ищи крышку, пока собственная не съедет. Впрочем, колобка правильнее всего в глобусе хоронить. Японамысль, однако. Вот и они — всю жизнь парятся с единством борьбы втыкания противоположностей.

Сказал Ивычу, а он в ответ:

— Им виднее!

Вот брякнул! Чего виднее-то? И кстати, интересно, а как они целятся своими щелочками? Наискосок? Голову ухом на плечо кладут?

Не-а, лучше бы он, как прежде, рукопашку свою преподавал. Стиль «пьяный колхозник». Запретили — ну и фиг! Мало кто в подвалах свое практикует? Попробуй нос сунуть. Правда, с Ивычем не все так просто — на жестком учете он. Вроде бы когда-то не за тех воевал. Тухляк дело.

Здесь таких Ивычей — что на учет пора ставить — воз и маленькая тележка. Каждый что-то одно знает. Только начальники-близнецы (Блин Блинычи) уже все, а Лариска много разностей, но она этим не светится. Какая Лариска? Ну, я же говорил — та, что меня сюда сосватала.

Тут первым делом на меня халаты накинулись — бациллы измерять. Что вытворяли, и в приличном обществе не расскажешь, а уж в Тире и не заикнись. Прощай репутация!

В резервации ни дня больше не ночевал. Сначала и Тир мне хотели отрезать, но я как сообразил, насколько они во мне нуждаются, наглеть решил почерному. Мол, квалификацию потеряю.

Почесали они собственные глобусы, и пошла инструкция инструкцию погонять. Лариска, она оказывается любительница маму из себя изображать:

— Будешь ходить на полсмены. Договоримся. И не с клиентами там время убивать, а заниматься по собственной программе — тут тебе пока виднее, что, да как. Пока общую улучшай, а скорректируем объект — характеристики на «мишень» получим — выработаем индивидуальную. Все, что вне Тира, у нас! Ночевать тоже здесь.

— А сестренка как же?

— Видеть будешь, когда захочешь. Сиделку к ней приставим. Про это не беспокойся. О тебе сейчас речь. Туда и обратно только транспортом. Нашим транспортом и с нашим водителем. Потом познакомлю. С клубной клиентурой, повторяю, больше не вяжешься, только собственные данные усиливай.

— Без клиентов нельзя, — говорю. — Они «непредвиденные» создают.

Сразу же сообразил, что можно недогона какого-нибудь с собой на парные взять, чтобы мешал непредсказуемо, и оттянуться по полной. Прибалтийский чукча (порода такая) на твоей стороне со снаряженным пистолетом, когда со всех сторон палят… хотя шутка в курилках и сильно заезженная, но на пленэре очень трезвит. Это означает, на очень тонкой нити себя содержать. Поневоле третий глаз вырастишь, а пока крепи допбронь на спину.

— Хорошо, делай все, что сочтешь нужным. Но дневать и ночевать помимо стрельб здесь! Тут ты можешь в любую минуту понадобиться, и очень даже может быть, что и как консультант.

Консультант — заманчивое слово. Это вроде офицера, который ни за что не отвечает. Знай, умный вид делай и трепи двусмыслицы. Это вроде астролога. Может пойти потом? Нет ничего лучше, как спецом считаться в деле, котором остальные не волокут. Выпрямился я, пару сантиметров прибавил. А она все испортила.

— Да и сам обучаться будешь у ведущих специалистов. Считай, что вступил в круглосуточный режим курсового обучения.

Тут я вспомнил, что Шеф что-то насчет курсов повышения квалификации говорил. Получалось, что не соврал. Если это «то самое», то, можно сказать, лихо они за меня взялись. Со всех сторон обложили. И кнут нашли, и пряник. Самое интересное, что отчуждения это у меня не вызывало. Лишь бы у сестренки шанс был. Ведь не похоже, чтобы именно завтра они меня задействовать собирались, раз так широко разложились. Может, успею увидеть ее на ногах…

Думаю усиленно, даже голова разболелась.

Палец о палец не ударю в серьезном, пока сестренке операцию не сделают. Заполучили меня, пусть раскошелятся. Жаль, что не у нас делать будут, а в центральную Европу повезут. Повлиять нельзя на рвачей, пугнуть, чтобы повнимательней были.

Десяток лет тому обратно можно было у нас сделать (и даже бесплатно!), но теперь толковых специалистов окончательно выдавили. По, якобы, «несоответствию». Никак они не желали на аплаусы-категории сдавать. Унизительным считали. Говорили, что и без категории знают, что можно отрезать, что нельзя, а с категорией лучше это делать не будут, потому время свое на повышение квалификации тратить надо.

Аплаусы у нас та бумажка, что лояльность к государству определяет. Они по категориям делятся. Чем выше категория, тем выше лояльность, преданность. Теоретически, по самым высшим, можно и в правительство влезть.

Даже пяток лет тому обратно, когда народ был подобрее, можно было деньги собрать на лечение. А сейчас в каждом супермаркете прозрачные ящики стоят с фотографиями детскими — те, кому деньги срочно на операцию нужны, чтобы выжить. Не видел я, чтобы возле этих ящиков очереди толпились, спешили медяки свои бросить. Очерствел народ, по той мелочи, что на донышках, все ясно.

Поздравила:

— Ну, вот — ты у нас теперь в штате!

Спохватился:

— А на категорию, на «апласку» сдавать не надо? А то я не совсем согласный!

В Тир уже не раз приходили, контролировали. Даже ко мне придирались, что «апласка» не на ту категорию. Всего восемь категорий существует. У меня как раз восьмая — а выше нее только категория уборщика. Получается, что я его ученик. Это меня весьма веселит. Двусмысленная категория, когда имеешь дело не с метлой, а с оружием. Я ведь при Клубе официально числюсь уборщиком, да и то не штатным, а временно исполняющим обязанности. Восемь лет уже. Кругом восемь. Ха!

Успокоила. Сказала, что здесь хоть и есть кое-какие уровни, но от бумажек они не зависят.

Уровни! Как в компьютере. Тут по жизни скоро комп будет. Полный комп! Если нет у тебя того или иного уровня, то определенным делом заниматься не можешь, хоть какой ты в нем специалист. Все говорят потому, что это язык той нации, что у власти сейчас, вымирает, и должны мы этих аборигенов поддержать. Попробуй тут не поддержать, когда только они этой машиной рулят, того гляди, переедут. Остальные, кто совсем не аборигены, права голоса напрочь лишены. «Апласки» эти, кроме всего прочего, статья дохода. Хочешь сдать? Плати! И рабочие места для тех же коренных — одних комиссий сколько! Чтобы тебя проверили на уровень знания ихнего языка, за каждую ступень его, за пересдачу, должен раскошелиться. Но на высшие категории, если «крыши» нет, лучше не замахивайся — на учет попадешь, на заметку. Кто знает аборигенский язык лучше самого аборигена? Им, кстати, экзамены сдавать не нужно, им сразу присваивается высшая категория по факту рождения. Весело живем! Мероприятия называются «сохранение национальной идентичности». Что ж, если не мы их, значит, они нас. А по большому счету — друг друга.

У меня на этот счет собственное мнение — рожать им надо больше! Другим отростком работать. Тогда и язык сохранят. В этом, кстати, мы завсегда готовы им помочь. Ну, не рожать естественно, а во всем, что до того делается. Со всем сочувствием и старательностью…

Апласка — такое дело, интересное. Без нее, пусть я, к примеру, папаша, но учить своего сына чему-то прав не имею. Никак нельзя без нее передавать знания по ремеслу, даже если оно потомственное. Официально, конечно. Многие на этот закон… как это помягче? — Мягким обкладывают! Но это до поры, пока не поймают, либо настучит кто (сильно у нас это дело поощряется). По первому разу штраф. И по второму тоже штраф, но много крупнее, а по третьему уже срок с конфискацией. Вполне такое может быть. Языковые контрольные комиссары везде просочатся — у них корочки такие — попробуй, не пусти! Что интересно, если хоть раз прицепились, если хоть раз заплатил, ты уже на крючке, больше не отстанут, так и будут ходить — контролировать. Совсем как в теневом деле. Дал разок, слабину показал — плати до конца! И детям твоим (наследникам) платить придется — уже тем наследникам, кому хоть раз уступил.

Скажите, чего завелся? Попробуйте сами так жить, когда впереди сплошная резервация.

Я без отца. У меня сестра — она и отец и мать. О маме не буду. Не хочу и все. А отца и вправду нет. Вот о сестре всегда можно поговорить. Даже сейчас, когда все это случилось. Сейчас даже больше. Наверно потому, что она сама не может. Не ходит она больше. И молчит.

Был один, которого я когда-то не прочь был назвать отцом… Не зануда, а таких сейчас мало на свете. Как кто постарше, хоть кляпы им вставляй — такую чушь несут… Молодые, кстати, тоже чушь несут, мусор, но хоть на понятном языке. Это у нас эпидемия такая. Заговариваемся. Я к нему ходил. У него, между прочим, столько детей, что я удивляюсь — а чем он еще в жизни занимался? Как успевал? Я за одного из них сошел, а он и не заметил. Первых пять или семь он еще помнил, остальных вечно путал, который от какой женщины. Да и первых своих он только по номерам называл. По имени ни разу. Первых семь — точно слышал. Один раз меня Восьмым назвал…

Так и сказал, до сих пор помню:

— Эй, восьмой! Поди сюда — подержи-ка здесь…

Учил стрелять из пневматики. Я тогда чуть повыше спинки стула был. Пневматических пистолетов у него огромная коллекция была. Наверное, сам не помнил — сколько штук. Один мне подарил, с напутствием — однозарядный. Хороший — не пожадничал — не китайское барахло. Этот — он до сих пор у меня…

Пристроил меня в стрелковый клуб уборщиком. Не тем, конечно, «уборщиком», а гильзы собирать, сортировать, да пули из стендовой стены выковыривать. С тех лет Клуб сильно разросся. И хозяева здесь менялись не раз.

Встречал я его пацанов — они бригаду сколотили. Чем занимаются — не знаю, хотя, вроде как, за своего я у них. Но не в курсе только потому, что времени у меня на все это нет совершенно. В последний раз видел — они на спицах мотоциклетных тренируются, фехтованием увлеклись.

Уехал он. Объявлял, что только на недельку, на две, а если по максимуму, то через месяц точно обернется. Дело одно есть — ТАМ. Где — «там» — не сказал. Уже четыре года прошло копейка в копейку. Пропал, короче, без вести… Сгинул!

Ударился я в воспоминант, и не сразу сообразил, говорит мне Лариска что-то. Едва щелбана не заработал, когда переспрашивать принялся. Вник, что их спец-оперативник будет меня в Тире страховать, да на связи, если «вдруг», да «что»…

Я заглавные слова умею отличать. Эти «вдруг», да «что» мне сильно не понравились. И Лариска говорит так, будто под этими словами полжизни у нее осталось. Какое еще — вдруг?! Жили — не тужили… Но переключился, интересно стало, что это за оперативник такой в Тире — стукач внедренный? Давно ли?

— Пойдем, он сейчас в буфете нашем.

Спустились. Смотрю, глазам не верю — тот самый техник, которого я с сахаром донимал! Тут он мне еще и подморгнул, да и — вот зараза! — спросил:

— Может чайку попьем?

Каким я себя лохом почувствовал!..

И пошло совсем не в цвет.

Тесты всякие. Путевые и непутевые. Больше непутевых. Разговоры по душам. Рассказываю им про себя. Все хотят знать. Замозолил язык, хоть тампоны выпрашивай. Потом пошло совсем как в школе. Но с учениками у них, понимаю, сильная напряженка, раз в меня так вцепились. Смеяться будете — стоит парта посреди комнаты, за партой один я! И всякие старики приходят, в мозги мне утрамбовывают то, что никак туда не хочет помещаться. Но, пари не держи, что сами они стрелять не умеют. То одно интересное узнаешь, то другое. Что, например, произойдет, если стрельнуть на Марсе, а что на Луне… Всякие разные профы со мной работают. Иные теорий насчет стрельбы выстраивать не пытаются, не настолько дурные — чуют, за пояс заткну. Они все больше по историям, по анекдотам. Некоторые занимательные, на сказки похожи. А вникнуть, все на одно и то же сворачивается — будто мир наш слоист, как пирожное «Наполеон». И хоть бы раз само пирожное захватили, для наглядности! Я бы тогда проникся. Ей-ей, поверил бы в профессуру. Зря пирожными, как известно, не прикармливают, только с каким-то смыслом. А вот на халяву в меня чужую дурь не втиснешь. Неподдающийся я.

Лекции читают. Раскусил их треп, а теперь скучаю. Под ту единственную в них мысль, что все не так, как кажется…

Что мне действительно нравится — все профессора, как один, ко мне на «вы» обращаются. Очень уважительно. Улет просто. Странное это зрелище, должно быть — они ко мне «вы», и я «выкаю» (пытаюсь, пока не забуду). Каждое «вы» всенепременно с восклицательной буквы. С очень большой буквы. Жаль пацанье с резервации не видит, как мы тут умно разговариваем. Я больше слушаю, но зато потом как что-то брякну — все в восторге!

Хотя бы вот это — он поет, я пока слушаю:

— Или вот, к примеру, ВЫ купаетесь в определенное время в определенном озере. Диком лесном озере, которое, если и помечено на какой-то карте, но уже без названия. Если было название, то только местные жители знают. Да и то, через несколько десятков лет это озеро зовут уже чуть по-другому и первичное затирает. Слишком незначительно оно — таких сотни, тысячи. По другую сторону пространства-времени та же самая история…

Ничего, пока весьма логично шпарит проф этот. В последнем предложении он, правда, и приврать мог — ведь не проверишь, ну да ладно, я не придираюсь, дальше слушаю…

— Вот заплыли ВЫ на середину озера, поднырнули… Можете ли быть убеждены, что вынырнули в том же мире? Все вроде то же самое… Лес, деревья отражаются в воде, тучки… но это уже не тот лес, не те деревья, не те тучки. Это отражение от предыдущего. Хотя выглядит один в один.

— А одежда? Одежда на берегу?

— Вот! А ВЫ уверены, что это ваша одежда?

Веселый этот профессор. Задачки ставит — еще те! Ну, и брякнул ему (хотя знал что глупость), но не удержалось на языке, соскочило:

— А как в таком разе я могу быть уверенным, что я — это я?

Он тут, аж, затрясся от восторга, загорелся:

— Вот! — говорит. — Вот оно! Светлая у ВАС голова, юноша!

Я подумал, легко здесь светлую голову иметь, когда у всех такие черные тараканы в голове. Ну, я вам здесь наработаю!..

Профессора — они все упертые, и если вбили себе что-то в башку, нипочем не выкорчуешь. Но бабам в профессоры соваться бы не след. Первое время психолог ко мне ходила. Дура набитая! Жаль, не мной. Приставала — докапывалась. Наводящие вопросы наводила. Тень на плетень. Пока сообразил — чего собственно хочет. Что ни сделаешь для дурного человека? Отстебнулся на монолог. Естественно, шокирована она осталась от признания моего. Того, что угрызений никаких не ощущал по жизни. Чего грызться то? По поводу того, чего нет? Что отнял? Сделанного? Так его не изменишь. И у тех лишь отнимал, кому это напрочь нельзя иметь.

Потом она даже прямо переспросила (до того все с боку подъезжала) — неужели не считаю я себя убийцей?

Говорю ей в синкопу:

— Отстань клюшка! Я себя убийцей ощутил только раз в 12 лет — это когда моя подружка, не спросясь, аборт сделала.

И не знаю — с чего соврал? Захотелось.

Поверила! Плохой, значит, психолог. Всем страшилкам готова верить, прямо-таки ждет их от меня. Но в следующий раз уже о сестренке речь завела — было ли у меня что-то с ней?.. Я сперва не понял, а как понял — сказал, что если еще одну глупость ляпнет, голову ей сверну, и мне за это ничего не будет! Может у начальства спросить!

Наверняка уточнила, потому как больше не показывалась…

Сестренка — это святое. Это ОНИ — захватчики наши — норовят все самое светлое под мерцалку подложить, им и размазать. Оттуда учат — все можно! Чем больнее кто-то на голову, тем восторженнее это принимают. Перетряхивают, во все дыры заглядывают — ему все прощается, любые извращения приветствуются. Ненавижу мир, что оттуда выплескивают — они наш мир с ихним пытаются уровнять и во многом уже преуспели… Только не спрашивайте меня, кто такие — «они», не отвечу, я их не знаю, только чувствую, что есть такие.

Я так все это называю — «время уродов»! Ивыч тоже мне с какой-то запрещенной книжки вычитывал: «Не мы выбираем времена, в которых живем, это времена которые еще на что-то надеются, тасуют нас в произвольном порядке. Мы мелочь перед своим временем. До времени, когда найдем точку, узел на котором сошлось все. И в наших силах время изменить, надо лишь, что есть силы, ударить…»

Я попробовал, ударил по той, что покалечила мою сестру. Ударил слишком поздно, поскольку это сестру мою не вылечило. Но ударил без сожаления, с радостью, не столько из священного права на месть, которую каждый должен иметь, пока имеет… Ну не знаю! Не приставайте! Мои инстинкты так говорят. Согревает знание, что больше никогда не сядет тот гад за руль, не собьет еще одного человека, не откупится, не отмажется с помощью пройдох адвокатов.

Почему не остановился на этом? А вы бы остановились? Если бы еще несколько точек вычислили? Нашел и ударил! Видимых последствий не было, но знал, чувствовал, что чьи-то сестры останутся целы.

Есть точки, есть линии. Мне часто линии снятся или грезятся. Я их линиями выстрела называю. Но в последний раз пригрезилось, что это не линии вовсе, а трубы. Что в местах их соприкосновения дырочки появляются, иногда они затягиваются, пропустив через себя то или иное тело, иногда становятся широкими, когда предметы-тела, а то и города целые начинают шуровать туда и обратно. К добру это не приводит, особенно когда трубы намертво срастаются боками. А сами неправильные, чужие друг другу. Черте что начинается!

Какого профессора спросить, что про то думает?..

Знаю, что все хорошее рано или поздно заканчивается. Начинается другое. Хорошее или не хорошее. Только тебя расплющат, на части разберут, а уже отпустило, и есть время в новый крепкий куб собраться. Чтобы снова твердо стоять — углы во все стороны шипами, и с самое свежее соображение иметь, кому можно верхнюю крышку приоткрыть, пустить к себе… Чтобы в душу залезла какая-нибудь…

МАРТЫШКА

— На спецах, чтобы не случилось, стреляй первой. Вскинула — выстрел! Ты не на стендах — не пытайся к мушке прицепиться. Нет на это времени. Здесь иной раз не так важно попасть, как в себя не дать или партнера. Линию ему попортить, сбить. Здесь парами ходим, друг дружку страхуя…

Это я Катю учу. Катюшу, Катеринку, Кэт…

Я поутру свою спецуху в четвертый раз проходил, как раз заканчивал, когда Али-Баба заявился. Он часто подходит. Традиция у него теперь такая — подойти и по плечу меня похлопать. Хорошо, что за другие места не мыслит, все-таки с оружием я. За рефлексы свои боюсь. Шефа нельзя мочить. За Шефа много кто может обидеться. У них клан сильно авторитетный. То есть, не среди нас авторитетный, а среди самых чистых, властью наделенных и другими болезнями. Много куда вхожие. Даже подумать боюсь, какие задницы в это дело пойманы. Но на этот раз Али-Баба топчется, сучит ножками, выгибается во все стороны, вид едва ли не виноватый.

Поздоровался за руку — уже подозрительно.

— Что-то случилось? — спрашиваю.

— Тут Клиентка одна… Очень Настаивает.

Я заглавные буквы легко различаю. Здесь все заглавные, а Клиентка, ну, прямо-таки, с очень крупной.

— Ну, что вы, Шеф, конечно же, отстреляюсь.

Тут он выпрямился, будто позвоночник, наконец, нашел.

— Она сейчас на стендах! — повторил зачем-то и не уходит. Ждет, пока все брошу и в ту сторону отшагнусь.

Что ж… Пошел взглянуть, что за настырная карга так Алибабаича нашего достает — я уж всяких повидал! Оказалось, что совсем не карга. Та самая мартышка, которой руку ставил, а потом до выхода провожал. Я мало кого провожал. Можно сказать, что никого. Она первая. Но это почти сто лет назад произошло — как давно было.

А она мне (будто вчера расстались), жалобно так:

— У меня опять не получается!

Начала стрелять, понял, что врет. Специально мажет! Сделал стандартные замечания, такие как — кисть держи, плавно, мягче… И тут же попадать стала. Хорошо попадать для своего возраста, а для девушки просто замечательно.

Так заразительно она улыбалась, что я невольно хвост распустил, что павлин, и обхаживать стал по-нашему, по-стрелковски.

— А хочешь, — сорвалось с языка, — по большим спецам пройти? Упражнения для взрослых.

— Ой! А разве можно? У меня ведь той категории нет.

— Со мной можно!

Говорю, хотя не уверен был, что «наши» позволят. Из собственного расписания выбьюсь. Тут первое дело с нашей Конторой решить, ведь не было такого в графике. Сильно они это не любят, когда импровизации. Но расхрабрился.

— Все путем будет!

— А дорого? Мне на карманные не так много выделяют.

— Я угощаю!

Заявил и подумал — в конце концов, разве это не для меня упражнение — спецов с бестолковым партнером проходить? А если бестолковый такая очаровашка, то я втройне буду стараться, чтобы не выбили, чтобы синяков на ней имитация не понаставила. Как представил синячок на ней… Восторженным теленком себя почувствовал. Все мишени забодаю, но не допущу, чтобы такую фактуру попортили!

Конечно, хотелось прямо сейчас начать, но дневные все были расписаны под завязку. Мог, наверное, права качнуть, мог… Контора бы неустойку оплатила, почти уверен, но это клиентов для Тира обидеть. Я ведь и себе для тренировок ночное время стараюсь выделять, чтобы клубу лишний приработок шел. Шеф сильно доволен, за руку со мной здоровается. Слышал, что Контора не маленькое вливание сделала — сверх факта спонсировала. Но Контора со временем исчезнет, а клиентура останется. Сорвать расписание, подмочить Тиру авторитет никак нельзя. Расписание — оно святое, все люди занятые.

— Жаль, что ты ночью не можешь.

— Почему не могу? — удивилась она.

— А отпустят?

— Ха!

И столько уверенности было в этом «ха», что враз поверил и пошел уговариваться на «ночные».

Она уехала, а я даже на поверхность решил не выходить. Соображаю, как выкручиваться. Первым делом тут надо Семеныча подкупить. Что бы ему этакое пообещать? С Конторой через своего куратора согласовал, что задержусь на ночные. Куратор — это тот техник, который здесь под простака косит. Хотел я его домой отправить, чтобы не маячил. Он ни в какую — приказ, мол. Но обещал не высовываться. Хорошо, что не под профилактику ночь выпада, не в понедельник, когда этих техников здесь тьма. Сегодня им только до двадцати трех ковыряться. Хорошо, что и не под пик — три дня с пятницы, когда стрелков тьма, и даже на «ночных» клиенты толкутся — подписывайся тогда на очередь — жди, когда направление освободится… Сегодня ночью должно быть свободно. А Семеныч, он тут вечный атрибут, может годами наверх не подниматься. Два пельмешка дежурных не в счет. Одному в предбаннике сидеть, второй — поближе к оружейке — дремать будет у мерцалки. Тир с полуночи до шести утра (кто бы в нем не был) закроют и опечатают снаружи — запломбируют нас. Хоть что здесь случись, но самостоятельно не выйдешь.

Техник решил, что Семену поможет (у того всегда работы сверх крыши), оформил себе наряд. Не знаю, как договаривались — Али-Баба сверхурочников не жалует, доплачивать им надо сверх тарифа, вроде и не много, процентов двадцать, но он и за пару удавится. Со мной проблем не было — Контора спонсирует. И патроны, и электричество. А я в этот раз обоймы целевыми снарядил — пофорсить. Тут уже левых погрешностей не жди — все от тебя!

Решил вздремнуть в нашем закутке, среди мишеней. Но ни в одном глазу, только ворочался. Возбужден был сильно. Несколько раз вскакивал, на часы выходил посмотреть. Почти не двигались они. Тормозили нагло. На всякий случай, даже переспросил, сверил. Потом стал переживать, что она опоздает, перекроют нас поверху. Потом опять сомневаться — отпустят ли дома?..

Лежу, дремать пытаюсь. Катюху жду. Отпустят — не отпустят?..

— Жизнь цивилизации, с точки зрения вселенной — выстрел. Это пуля. Попадет ли она в цель? Или бессмысленно затухнет, поняв, что пролетела мимо цели, и теперь остается только ждать, терять инерцию, смысл…

— Почему так считаете? — я на «вы» с ходу научился перескакивать, даже не поперхнувшись. — Ведь бывает выстрел, чтобы только отвлечь или дать возможность попасть другим. Бывает, что случайно и другая мишень подворачивается под выстрел — та, которую не ожидал. Каждая цивилизация может быть выпущена с какой-то целью. Даже с целью обмана. Или надеждой на случайность.

Говорю, и вроде даже голос стал у меня другой. И мысли странные. Но остановиться не могу — гружу профессора по полной. Баки ему заправляю.

— Я чем больше над этим думаю, тем к выводу прихожу, что в таком разе мы просто очередь. Веерная очередь, которую кто-то расстрелял из рожка с неизвестной целью, по неизвестной мишени, в надежде, что хоть какая-то из пуль попадет. Мы гуляем в следе этих пуль. Только Ему кажется, что пули одинаковы. Он слишком велик для мелочей. Таких как микроцарапинка, что создает собственный след. Пули давно уже пролетели, а мы пытаемся угадать смысл по завихрению, который они оставили, блуждаем среди этих каналов и уже заблудились…

Вот монолог выдал! Попросили бы повторить — фиг! Начало уже напрочь забыл, когда последнее декламировал с умнейшим видом.

У Профессора челюсть отвисла, и с той поры так и ходит он, на мебель натыкается. Лекции больше не читает, бормочет что-то про себя…

Это третьего дня было. Лариска примчалась. Орала, естественно.

Лариса — та самая Клиентша, что со мной в Клубе стреляла. В тот самый день меня и вербанула. Лихой бабец! По фамилии не знаю, по отчеству не знаю, велено «Ларисой» ее называть. Что ж, не такой она здесь большой начальник, чтобы по имени-отчеству…

— Ты прекращай нам персонал калечить! Уже второго на этой неделе мозгами посадил!

— А вы, — говорю, — заканчивайте меня за дурака считать. Колитесь!

Не раскололась она. Видно, добро от начальства не получила.

Может, и правда, мчимся мы в ворохе выстрела? Но тогда выстрел был не фонтан. Квелый. Либо просрочка кому-то попалась.

Какого только дерьмового боеприпаса не пришлось перестрелять. Кто знает, тот поймет. Сначала на пристрелке мушки ровнял. За двадцать стволов — два пескаря оплачивали (монета такая). Это когда армейский заказ был, на пристрелку автоматов. Сами они не умеют, почти никто стабильно не стреляет. Это не удивительно, если их на стрельбище раз в два месяца выводят, чтобы три раза пальнуть. Чем, спрашивается, занимаются остальное время, если, по моему разумению, стрельба для вояки главное? Призывают зачем, дачки генеральские обслуживать?

На пристрелке три одиночных сделаешь в положении лежа, потом в трубу посмотришь — ага! — ушли вверх и влево, соответственно мушку крутишь. Снова пробуешь, уже пару, и, если не угадал, то еще правишь. Но я обычно сразу, уже на инстинктах, хотя можно и подсчитать. Долго и сложно, норму не сделаешь.

Патроны второго срока хранения. С ними вечные приключения. Но не так страшно это, как однажды ствол достался, в котором кто-то пыжик оставил, маслом залил, чтобы «отмок» он. Умные так делают после стрельб, еще теплый заливают, чтобы легче вычистить потом. А глупые забывают, что хотели почистить. А уж совсем идиоты (вроде меня), на пристрелку идут, зная, что глупых в армии порядком, и от их стволов, что угодно можно ожидать. Армейский это заказ — автоматы пристреливать. Раз в полгода напрягалово это дешевое. Вроде как шефствуем мы над одним подразделением. Какие-то там левые дела с боеприпасом, которые не то мыши съедают, не то… впрочем, доподлинно не знаю, не хочу грешить.

Не люблю я такие халтуры, чтобы на брюхе неподвижно лежать. Пистолетчик я. Мое — это танец — качать себя со стороны в сторону, чужие контуры отстреливать в секунду их появления, а свой не подставлять. Просто все — тормозишь секунду, растягиваешь, чтобы успеть — вскинуть и зафиксировать. Длительное колебание в контуре, потеря времени, потеря жизни, быть может. Я стараюсь как можно меньше оставлять на «быть может», нельзя давать шансов никому, а за свои бороться, в единый нерв все превращая. Чтобы путь сократить от мозга к пуле, я курковый палец специально стачиваю наждаком, чтобы стал нежным, чтобы чувствовал боль. Мне плевать на контур, это не я его вылавливаю — ствол летит, ведет сам себя, я обычный придаток к нему, импульс, приказ.

Вот и ей такой приказ пытался выслать, словно она пуля, а я мишень. Почувствовал, что близко уже, вот-вот…

Когда примчалась, распаленная, щеки горят, обрадовался до звона в ушах. Это от давления. Погода наверху опять поменялась.

В щечку чмокнула. Будто так и надо. У меня глаза округлились — и как с такими стрелять? — не видят правильно, увеличивают все.

Сначала на стоячих ростовых размялись.

Объяснял азы…

— Вертикальное отклонение за промах не считается. Человек изначально вертикален — это столб, который бегает, а сгибаться не любит, потому как, завалиться боится. Так что, за вертикаль не волнуйся, подумаешь, пяток, другой сантиметров выше-ниже. А вот горизонт учись фиксировать четко.

Кивает. Вся во внимании. Я и сам увлекся, посторонние мысли ушли.

— Смотри, выводишь легко, даже расслабленно, скорее он сам летит, ты догоняешь и фиксируешь…

Стою рядом, шепчу на ухо, запах волос вдыхаю, пьянею…

Между нами говоря, в столб действительно сложно промахнуться и, если вы по нелюдям решили пострелять, первым делом учитесь по столбам. Потом? То же самое, но попадать быстро. Потом? Очень быстро. И уже соображать, а на кой они вообще нужны эти прорези с мушкой? — только мешают. Правильно! Нахр их! Чувствуйте ствол, руку чувствуйте. Линию тяните. Забудьте про стойку. В жизни стоек не бывает. Стрелять надо с любой раскоряки. Чем столб хорошо — по столбу вертикаль держать не надо, только горизонт, потому много быстрее научишься, чем на мишенях.

— Учись горизонт тормозить!

Он, горизонт, вокруг тебя несется, как карусель круговая — твое это! Все, что вокруг натыркано — твое! Что хочешь можешь с этим делать.

На крутилку поставил — «панорамку» — где мишени проектируются. Сам в центре стоишь, к рамке прикреплен и крутишься. В мишени палишь, что появляются. Это не колодец — тот для крутых — но тоже замутить может не хило. Боялся поплохеет ей, но ничего, вестибулярка хорошая.

Потом к «малым спецам» прогулялись.

Первый раз «спецы» сильно впечатляют. Не смогла выстрелить.

— Это же люди!

Засмеялся — какие люди! — вернулись на исходную, серию отключил — пошли!

Выбрал один манекен посимпатичней, свитер задрал, брюки спустил — смотри — разве не урод? А остальные такие же! Нет здесь людей — одни уроды. Хотя некоторые и симпатичные — Семеныч, он с большой буквы — Мастер — руки у него золотые. Умеет нелюдей под людей маскировать.

— Тут такое дело, — говорю, — когда всю дорогу только по картонам стреляешь, потом в человека очень трудно. Слишком контрастный переход. А на секунду задумался, не решился — он в тебя — хлоп! И прости-прощай. Ты — покойник, а должно было категорически наоборот. Разве не обидно? Меня бы, например, жаба задушила. Потому на спецах всегда жилетки с датчиками поддеваем. Если ты его не завалил, тогда он тебя точно. Датчик больно бьет. Разок получишь, дальше будешь уже с усердием. И больше не тормознешь, не задумаешься — больно ли тому уроду? — потому как тебе, точно больно будет. Усекла?

— Усекла! — сказала.

— Смотри — я сейчас один сыграю. Соло!

И сыграл.

Гениальных скрипачей единицы. Я — скрипач — еще тот скрипач, не сомневайтесь! Репетирую целыми днями. Проигрываю как известные композиции, так и очень-очень редкие — сложнюсь. Играю собственное соло, и в оркестре играю, стандарт, где запрещено убегать вперед и отставать, а главным становится партитура. Соло мне нравится больше, там можно сымпровизировать, сыграть известную мелодию по-другому. Такие моменты фиг когда забудешь…

Пистолет — не простой инструмент. В нем ноты заложены. Полная обойма. Есть запасные, когда мелодия большая, тут главное не сорви, не сфальшивь, без пауз ненужных. Но и, как и везде, как во всяком, свой нотный ряд имеется, с которого и начинаешь обучение. И только потом из этих вот нот складываешь простенькие мелодии.

Звук тянется линией, она дрожит, колеблется…

Вся жизнь — ноты. Только вот, не многие умеют их складывать. Большинство, я заметил, так и дуют в две всю жизнь.

Она, наверное, все ладони отбила аплодируя.

Вернулись на исходную. Потом вдвоем прошли, вполне грамотно… для первого раза, конечно. Потом к Семенычу сводил, показал все. Аппаратная у него — глаза разбегаются от экранов. Только бардак большой, сильно все захламлено. Навалено конструкций с проводами. Понавешено, как в лавке у старьевщика. С непривычки не поймешь, где что, но занятно. Чайком угостились. Отдохнули, поговорили о пустяках, стрельбы на прямую не касаемых.

Из техников, черных комбезов (мы их еще «солярой» зовем) свои примочки. Свое отношение ко всему. Им кажется, что это для них Тир соорудили. Для их экспериментов. А мы, стрелки, вроде как подопытные кролики. Семеныч в большом авторитете. Он против Троцкого вроде настоящей пули против 22 калибра. Туз козырный среди всей соляры, среди черной масти. А у нас масть красная. На моем шкафчике в квадратной рамке тоже туз заправлен. Хотя я его тоже давно перерос, как и Семеныч. В игре, а по факту давно вне игры. Нет такой, где я не выиграю, не придумали пока. Но вам наши стрелковые заморочки никогда не понять. У меня давно этот туз заправлен. Это значит, что в нашей смене я самый главный, и по всем стрелкам старший — буби сегодня козыри, уже третий год, как козыри. А червовые у нас в пасынках.

Между прочим, сам с младшей карты начинал когда-то… Все шестерки про это знают. Понятны мечты их? Теперь я лидер! Рулила козырный. Во второй смене, у червонных, «туз» каждые Большие Стрельбы меняется. Нет у них стабильности, нет и не будет. Против нашей смены хоть и выставляются, но заранее знают, что без шансов.

Есть еще Тузы. Это те стрелки, которые всего достигли, и после этого умерли. Кто-то считает, что по неосторожности, я я считаю, что от скуки. Когда все можешь, это должно быть очень скучно. Тузы — это фантомы наши, привидения, когда увидишь, не к добру. Многое про них болтают — те, кто не видел. Я молчу. Я пару раз сталкивался, и оба раза было не хорошо. Первый, это когда на пристрелке (давно уже) ствол у меня в руках жахнул. Думал, ослеп, но постепенно оклемался. Если присмотреться, глаза у меня после этого разные стали. На одном пятнышко появилось. Теперь вижу все не так, по-другому вижу. Чего нет, тоже вижу, но только во сне, когда расслабиться удается. Раньше мешало, теперь привык.

Второй раз Туза встретил (уже красного, а не черного) — это, когда с сестренкой случилось. Слово даю, когда в третий раз на фантома напорюсь (черного, красного, полосатенького — мне без разницы!), всю обойму в него выпущу — ущучу гада! Может, поломаю, разверну рок этот…

Болтали о легендах Клуба. О знаменитых и случайных выстрелах… Хорошо у Семеныча, уютно. Но засиживаться нельзя. Время дорого. Тир большой — много чего хочется показать. Решил, что вызрела, можно и на серьезные направления прогуляться.

Ее вперед пропустил, сам задержался.

— Семен, ты поставь нам пассивный режим и баиньки. Мы быстро не пойдем, с расстановкой, сначала объяснять буду — вроде как экскурсия.

— Ну, давай, экскурсант, давно пора. Только, действительно, не торопись, а с расстановкой — они именно так любят.

Что этим хотел сказать? Чую, что не просто так, а с подколкой, но по Семенычу не поймешь, лицо бесстрастное.

Если бы не Мастер был, а кто-то другой, только бы усмехнулся в ее сторону, я его убил бы, ей-ей. А он отвернулся, возится со своими барахлом, переплетения проверяет.

Тут вдруг свет погас, через секунду дежурное включилось — тусклое, аккумуляторное, будто перебой в системе. На моей памяти только раз такое было. Когда главный кабель от города отказал. Экраны наблюдения тоже темные.

— Пойду, гляну, что там.

Это техник сказал, куратор мой. Он мышкой в уголку просидел, в наши разговоры не встревая — все, как положено младшему технику-практиканту среди тех, кто по рангу много выше его. Чаек ему налили, уважили. Сахару, правда, нахал, опять три ложки бухнул — не по чину. Но размешивал, против часовой стрелки, как я учил, улыбку пряча.

— Рубильник не забудь.

Здесь я соляре не помощник.

— Семеныч, мы пока на укороченные спецы, а потом, как наладите, в зеленку пойдем, разомнемся. Ты нам джунгли включи, хорошо?

— Угу! — сказал, а сам озабочено в экраны смотрит темные.

Техник взял свой инструментальный ящик, пальцем меня поманил, оглянулся.

— Уже отбарахтался? Антисемита хоть поддевал? Смотри, подзалетит малолетка, а папа у нее крутняк…

Я чуть язык не проглотил.

Так и ушел он без ответа. Ничего! Я ему потом скажу. Уж скажу! Не заржавеет! Пусть морду готовит.

Скоро свет зажегся, но экраны по-прежнему темные были, ну и шут с ними, зато подглядывать не будут. Я боезапас взял, фартуки, жилеты — навьючился, навроде верблюда, и…

— Пошли, я тебе джунгли покажу! Там не сложно. Все, кто рожу высунул — враги.

Катюха обрадовалась. Заметил, что она теперь всему радуется, чего бы не сказал. Хорошее качество для девушки. Правильное.

В Джунглях можно разные режимы выставлять. Ночной режим очень красиво. Хотелось показать. Там и звуки разные — «ночные» — не для слабонервных. Еще подумал — хорошо, если напугается — прижмется. Хоть и в жилетках будем, а, наверное, приятно…

— Попали?

— У-у!

— Больно?

— Не очень.

Врет. Знаю, что больно. Шпарит потом сильно. Синяка не будет, но…

— Сейчас притормозим, глянем, куда попали. Ты теперь, вроде как раненая, положено тебя эвакуировать, пробиваться.

Я этот направление на зубок знал. Декорации еще, слава свету, не успели поменять. Здесь, я точно знал, что камер нету. А что поминутная оплата за мое самообразование Тиру от Конторы капает, меня не колышит.

— Давай посмотрим…

…

…Досмотрелся…

Разве знал я, что так получится? Разве надеялся? То есть, надеялся, конечно, но не думал, что так быстро. Думал, месяц-другой обхаживать придется, а там — кто знает…

Соски осторожно потрогал, погладил самым нежным — курковым — пальцем своим. Они тут же затвердели, набухли… Интересно…

Во мне тоже все напряглось, торчком стало, прямо как позвоночник удлинился и изогнулся неправильно. Страшно даже, хотя раньше тоже так бывало, но никогда так железно…

Боялся, что не попаду на ощупь, навыка такого нет — незнакомо все. И она не похоже, чтобы слишком опытная в этом деле, во всяком случае, помогать мне не стала. Справился — стрелок все-таки… Когда ЭТО началось, понял, что прыщей больше не будет. Первое ощущение, что щекотно, но так приятно восторженно щекотно — фантастика какая-то! — не остановиться никак. Ее и свою щекотку довел до пика, когда терпения нет никакого, остановится невозможно — лучше смерть! Хоть я и пару книжек прочел образовательных по этому делу, но все равно взрыва такого, будто в мозгу что-то разорвало, сняло напряжение за все годы, и под сердцем сняло, и еще кое-где, там не ожидал никак.

Отстрелялся на все сто! На тысячу отстрелялся!

Прошли это новое для меня упражнение, на нее взглянул и тут же понял, что опять ее хочу, и она поняла… Да пропади все пропадом! В конце концов, на пульте сегодня один Мастер дежурит. Мало ли как я тренироваться должен? Скажу, если спросит, что все это в мою программу переподготовки входит. По-другому попробовал, как на картинке одной…

Понравилось! Ей тоже понравилось!

Поглаживаю по линиям курковым, нежным пальцем, будто рисую. Ладонью не рискую провести, мозоли у меня — исцарапаю.

— Знаешь, — вдруг призналась, — я этого все время хотела, как только тебя увидела… Но ты такой был неприступный…

Последнее слово протянула.

Это я-то неприступный? Аж рот разинул от удивления. Да любая девчонка только скажи… Хорошо, что вслух этого не ляпнул. Это оттого, что рот разинул. Невнятно получилось. Потом сообразил, понаделал бы делов!

— Пойдем! — говорю. — Нам, чтобы выбраться отсюда, еще станцию подземки и «малосемейку» пройти надо.

Одевались стыдливо, друг от дружки отвернувшись. Но амуницию, что положена, всю на ней проверил, подогнал.

Она первая выглянула. Ойкнула тихонько.

— Чего ты?

— Я дядьку прозрачного видела с пистолетом!

По голосу, вроде, не шутит.

— Палить в него, гада, надо было! — шепчу громко рассерженно. А сам расстроился сильно. Плохо это. Ой, как плохо!

— Перезарядилась?

— Угу!

— Теперь во все будем палить, а особенно в дядьку этого… Какого цвета, хоть, был?

— Красненький.

Красненький — это совсем не хорошо. Это к крови. Жаль гранатомета нету. Плевать, что не спортивно!

— Готовься, сейчас будем во все, что шевелится…

Осторожно выглянул из нашего закутка. Подсветка опять вырубилось. Только дежурный остался. Причем, и этот, зараза, рябит. Сумрак какой-то не… Я под дежурный свет ни разу не бродил по спецам. Опять неполадки на линии? Вспомнил, что когда с Катей гимнастикой партерной занимался, тоже моргало неправильно — не в темп. Но тогда не до этого было. Смотрю, фигуры заработали самостоятельно. Будто дожидались нас. И тоже не в стандартном режиме, когда они на тебя реагируют — на твои движения или тепловой контур. Вроде бы то сейчас, о чем много говорили, но еще не пробовали. Режим — реальность. Мастер доводил, копался ночами и только грозился, что один раз устроит нам всем «козью морду». Мол, скучно живем. Режим активного поиска сооружал — это когда тебя ищут, на тебя охотятся, а не как до сих пор было. Тут, хоть куда заройся, а рано или поздно найдут, обложат, возьмут под перекрестный. Тут такое безобразие — ты для них словно медом намазанный, а они пчелы. Очередности нет, парных нет, стандартов каких-то нет — все сразу к тебе, стоит только засветиться. Интересную Мастер задачку задал. Надо было и раньше так, когда сумрак, своего ствола не видишь, и ни одна из мишеней не подсвечивается. Стреляю как всегда — на упреждение. Пару маслин в середку корпуса, перенос на следующую и дальше — секунда на каждую. Одновременно любопытно, как падать будут? Валятся хорошо, по-разному. Очень правдоподобно и звуки реалистичные. Раз матюги разобрал. Значит, Мастер и «фанеру» успел поменять? Ну, Семен! Всем Семенам Семен! Устроил сюрпризик! Вроде как наказать решил…

Тащу Катюшку, страхую, сам готов подставиться, а ее берегу. Вполне сносно огрызается, высовывается, пару раз пальнула, я в ту же секунду продублировал, но, думаю, и она в контур попала. Вот молодец!

Одна из мишеней на бок упала и давай в плафон дежурного освещения палить. И надо же — загасила! Совсем темно стало. Хорошее упражнение. Семеныч, мастер сюрпризы делать. Одну, тоже лежачую, никак было не взять, так я, чтобы голову ей не повредить, под подбородок — дуплетом, для гарантии. Может, и попортил, но, думаю, и Семеныч меня понять должен, слишком он все усложнил. Раз пошел такие задачки ставить — за головы не обижайся…

В одном месте запнулся, упал и Катюху за собой повалил, вмазались во что-то липкое, масляное. Мне ничего, а она — сто пунтов — свой костюмчик попортила, так думаю, что и под жилет ей обязательно затекло, ползти пришлось, чтобы не срисовали. Вывозились. Вот тут одна из мишеней, из тех, что раньше повалил, вдруг, вовсе не по правилам оживать стала. Чумово!

В знакомый закуток Катюху утолкал, собой прикрыл — места мало, но больно интересно, что тут Мастер еще удумал? Какая-то новая мишень. Я ведь ее по всем правилам валил. Значит, правила изменились. Мастер любитель правила корректировать и никого в известность не ставить. Говорит, что в стрельбе нет никаких правил… Еще одна мишень, которую качественно срезал — точно помню! — вдруг на полу зашевелилась. Усаживается. Ну, мастер! Разве можно так? Разве это честно? Хотя, тут же подумал, а вдруг по условиям задачи считается, что у них не стандартные, а армейские бронники? Вроде как, только глушил, а теперь они очухались. Высмотрел всех неправильных, и отсрелял на две обоймы — секунда на перезарядку. Теперь только под подбородок чтобы не вставали больше. И остальных, что появлялись, только так — ближе к челюстям, будто у все у них жилеты.

Одна мишень, совсем несуразная, ствол свой из-за колонны высунула и давай во все стороны шмалять, будто на ощупь. Ну, и когда такое было? Как ее брать? Отстрелил кисть, а когда вслед за этим она сунулась, тоже под голову. Помню, еще мишень была интересная — убегающая. Я такую принципиально не стал бы трогать, но Катюха вскочила, заулюкала, да и пальнула ей вслед и, надо же, попала! Заорала восторженно. Решил не ругать, а потом объяснить, что не спортивно это.

— Ты видел как я!

Обняла, поцеловала.

— В чем я вывозилась?

— Это красочка такая от мастера нашего — Семеныч дурит, чтобы один в один, как в жизни.

Говорю, а сам уже не верю. После той мишени, что убегала, разуверился.

— Ну-ка, давай, поскользим обратно. Кое-что проверить надо.

— А многосемейка? Обещал показать! Я многосемеек никогда не видела!

Где уж тебе, — думаю…

— Потом! Вся ночь впереди.

Выбираемся на исходную, а я все соображаю, как ей сказать, что не краска на ней. Чтобы не расстраивалась сильно. И что мишени — не мишени были. Вышли на стартовую.

— Дозарядись! — говорю.

— Чего так?

— Дозарядись! Самое время. Чужие в доме.

Хорошо, что больше объяснять не пришлось. Как объяснять, если сам ничего не понимаешь? Врубилась, что не так что-то. Поверила…

То, что мы в кровище по самые уши, ее не расстроило. Возможно, не поняла еще. Но надолго ее не хватило — техника мертвого увидала, вскрикнула. Воздуха набрала — орать. Кулаком ее в живот стукнул — чтобы воздух выпустить.

— Умолкни! Сейчас на цыпочках надо.

Вернее, по утиному бы, по внешней стороне стопы переваливаться, чтобы не хрустнуть суставами, но когда ее этому учить? Кто же знал! Осмотрелся. Ствол не опускаю, коридор держу…

Техник — куратор мой — он на животе. Будто неловко прикемарил. Одна рука под собой, другая вытянута. Рядом ствол-карманка валяется. Правильный ствол — для скрытого ношения предназначен, плоский — калибр путевый, только вижу, что не отстрелялся полностью, не успел. Лужа крови из-под него тянется. Перевернул… Ясно, почему не успел — мобила под ним — с Конторой пытался связаться. Тут такое дело. Тут надо что-то одно, а не оба сразу. А то, как сейчас, ни то ни другое, и сам прямиком в жмурики… Нехорошо. Не профессионально.

В аппаратную сунулся, снизу с уровня колена «вошел» — просмотрел стволом углы и закаулки. Семеныча не там оказался. В другом месте, в подсобке, но тоже никакой. Хотя вроде и дышит, но ущербно как-то. Не пулей его, а гранатой выкуривали. Все спрятать догадался, кроме головы… Никогда не думал, что с головы столько крови может натечь. С чего течь, то? Там же кость одна и кожа. Вот если б мозги вытекали, оно понятно было. Но я проверил, осмотрел тщательно — не мозги это. Мозги белые должны быть. Как на базаре в мясном павильоне. Так Катюше и сказал — чтобы успокоить…

Тут она и сломалась. Странные они женщины, ей-ей! Девушки так не ломаются. Я думаю, что если бы Катя к тому моменту девушкой оставалась, она бы потерпела, в руках себя держала, и той истерики некрасивой не закатила. Не помню, что по этому поводу мой сосед говорил, что-то очень умное. И советовал, как в таких случаях поступать — кажется, по щекам лупить? Но я не рискнул. Не настолько коротко мы знакомы.

Огляделся. «Спецов» стал включать — один за одним — все направления вместе с мониторами. Смотрю… На шестых всполохи нестандартные. Ага! Это кто-то от кукол отстреливается. Скоро не выберутся, долго им там дергаться. Урою гадов!

— Сиди здесь!

— Нет! Я с тобой!

— Сиди! — разозлился. — Мобилу на! Протри и звони!

— Кому?

— Кому хочешь! Хоть папаше своему! Пусть забирает!

Рубильник дежурный дернул, перекрыл нас решеткой от фойе. Теперь с улицы ни к нам, ни мы к ним, пока энергию полностью не вырубишь. Теперь только ручной лебедкой и с нашей стороны, да еще знать надо — где она. За пельмешек в фойе не беспокоюсь, раз здесь так непутево, то пельмешки, само собой, холодные. Тут сколько мяса не наращивай, как его не закачивай, а пуле или ножу все равно. За них не расстраиваюсь. А вот мастера, вот Семеныча… Ну, гады… Ну, уроды… Сейчас приду… Поиграем в считалки. С колен начнем…

Потом подсчитались (но это уже без меня — меня конторские выдернули). Если дутышей за людей не брать (я их за «наших» никогда не держал), то в Тире убитым потеряли куратора моего и еще Семеныча — сильно беспамятным. Но такой мастер сотни стоит. Он не сильно от техника мертвого отличался — совсем ни на что не реагировал, когда грузили.

Шофера Катькиного и шкурника ее личного тоже уложили, но это уже не у нас — на улице. Этих в ножи взяли. Чисто смастрячили. Потом в люки спихнули — воздушники. Их не сразу и нашли. Кто-то заметил, что воздухозаборник заляпан…

Пришлых много было. Расклад не в нашу пользу складывался. И вот тут не знаю, если б с самого начала в курсе был, что по живым лупим, сумели бы так? В тире мы с Катюшей, если на круг брать, сразу десятка полтора поцокали, как те самые мишени. Потом я остаток зачистил, но не о нем речь… Нехорошо как-то получилось. Вроде играючи. Так убивать нельзя…

Еще четверых (группу прикрытия) конторские положили. Успел-таки техник вызвать, зря я на него грешил…

Пресса всерьез только одну версию обсуждала, что это какие-то долбаные террористы ружпарк хотели гробануть. Про террористов сейчас модно. Спрашивается, какого тогда черта в тировский лабиринт полезли, на направления сунулись? Пилили бы себе решетку оружейки — я бы не мешал даже, затаился. Шеф страховку бы получил — новые стволы купили. Какого хера гранату надо было бросать — Семеныча глушить? Он же ствола в руки не берет, у него руки не для этого. Я так думаю, что действительно за Катюшей приходили, раз папаша у нее такой крутняк.

Конторских не проймешь, они собственные мозги раскидывают. Их версия в газетах не обсуждалась. Вбили себе в головы, что за мной это — меня хотели убрать или похитить. Чушь, конечно. На что я кому сдался? Но аналитики мертво вцепились, как за последнее. Если они что-то впрессовали себе в головы, то тут только динамитом… Пуганные, помнят, как в конце восьмидесятых и все девяностые за ними охотились, одного за другим сотрудников убирали. Всех, кого только найти могли. Даже тех, кто давно от дел отошел и на пенсии находился. Вляпалась Контора.

Штатовский след, штатовский!

Это не я сказал, в воздухе носилось. Тут я так сильно засомневался, даже вслух разок удивился — разве не на Запад работаем? А Штаты что? С Западом не дружат? Вон, и эмиссары из Шведского филиала приезжали на меня смотреть, как на чудо какое-то, обезьяну редкую — не поймешь их. Уговаривали наших начальников к ним меня отпустить на время. Чего-то там надыбали, теперь прощупать надо. Знаю их щупанья! Опять дремать под аппаратами и рассказывать надреманое. Хоть шведы мне и понравились, достойно смотрятся, крупно, еще и веселые, но… Вроде как повторяется история. Что в Тире нашем постоянно жуки всякие Али-Бабу соблазняют насчет меня, что здесь… Темные дела, темные.

— Почему думаешь, что на Запад работаем? — спросила Лариска.

— Почему-почему… Потому, как денег у них до фига! Россия же у себя дома никак отсреляться не может, ей бы собственное сберечь, куда ей по чужим огородам лазить.

— А если отпочковались мы, и теперь сами по себе государство? — спросила. — Только вот территорию ищем свободную? Остров необитаемый?

И давай мне рассказывать — какие они хорошие, а все остальные плохие. Я такое по-жизни много раз слышал. Никто о себе плохое не скажет, плохое говорят о тех, с кем конкурируют, чтобы еще принизить и еще более хорошим казаться. Хотя бы в собственных глазах. И даже не тебе, а для себя говорят, словно себя же в этом и убеждают, а ты навроде свидетеля выступаешь.

Вот озадачила…

— Русское хоть, государство? — спросил.

— Русское-руское, видишь, по-русски все разговариваем.

Это она меня копирует — мои речи. Успокоила называется! У нас много кто по-русски разговаривает, а урод уродом! Не внешне, конечно, а внутри. Мутируем мы. От телевизоров мутируем, от водки паленой, от продуктов, что третьим списком идут, от правителей своих… Много от чего, но это главные. Говорят, что тупиковая мы нация — ресурс свой выдринкали. Это мы еще поглядим! Вы только порулить дайте! А? Слабо?.. То-то же.

Лариска тоже грезит.

— Уводить надо народ — трезвых уводить.

Только где же ты их трезвых найдешь? Даже если организм отравой не попорчен, то мозги давно уже ни у кого не трезвые. Вынь их из головы, так растекутся в блин тонкий. Нет больше собранных мозгами. Почти нет.

Резону в сказанном много. Заметил, каждый в отдельности гений, а вместе толпа, на все стороны тянущая. Сила без вектора. Время от времени, все выеживаются, когда уровень свой перерастают. Либо, когда кажется им такое — глюки непутевые кто-то навяжет.

Кто тут чего поймет? Мозговатых в Конторе порядком, чтобы потихоньку зарабатывать на покупку острова. Можно тех же банкиров стричь. Кстати, и папу Катюхи за спасение дочери неплохо бы поднапрячь — раскошелится, если не урод полный. И вон ведь, совсем без эмоций сама Контора проглотила, что в свое время я пяток-другой гадов завалил. Может, не врут? Вроде, до сих пор не мухлевали… Опять и сестренке операцию сделали дорогущую — проплатили по полной. Все, как договаривались. Я с ней по телефону разговаривал, она все еще там, говорила, что стоять пытается, а левая нога, если иголкой колоть, чувствует, так она на дню несколько раз пробует. Иголку припрятала. Я аж прослезился, как представил, что иголкой… Пригрозил, чтобы не увлекалась, мало заразу занесет? Странно, но на расстоянии я себя ее старшим братом ощущал, не Младшеньким, как она меня называла. Может оттого, что секретов теперь для меня меньше стало? Всяких девичьих секретов? Или то, что на этой неделе едва ли не два десятка душ на «ту сторону» переправил? Ту самую, где полный отчет давать всему? За каждую минуту жизни?.. Интересно, ждали их там?

Лариса говорит, что теперь мне «второй занавес» открыли, еще одну пелену сняли. Раз так говорит, значит, еще юбок до черта, пока под каждую залезешь, зубы выпадут. Сами хоть понимают, чем занимаются? Я и насчет «глюков» спрашивал, что это за работа у меня такая — «глюколов»?

Не парь себе мозги — отвечают. А то свихнешься, пытаясь понять то, что никто не понимает. Прими как данность, как подарок или проклятие.

Во как! Снесло Конторе крышу… А даже, если и снесло? Если не завираются, то и у меня цель появилась. Славная цель. Увести все людей от нелюдей. Трезвых в кучу собрать. Тут детей хотя бы. Все, кто до семи лет, еще дети, остальные — взрослые. С детей надо начинать. Увести нахр… Когда тут еще империя в кучу соберется, чтобы подобные заповедники устраивать…

В новостях передавали, что группа неустановленных террористов пыталась захватить оружие, в частном специализированном тире, но полностью на том обломалась. Не так, конечно, говорили. Но Шефу, что так, что этак — реклама халявная, ведь не один десяток раз про то по мерцалке показали. Про Тир наш!. Тут главное, что обломались они, а Тир со своими работниками, хоть и в подвале, но как бы на высоте.

По мерцалке врали много. Это, как всегда, они по другому не умеют. Хотя настроение было совсем непутевое, один раз я таки заржал — нервно, почти истерично. Это когда сказали, что террористы частью… (хорошее оно слово «частью», когда считать не умеешь) были уничтожены нашими доблестными национальными сзардзами.

К бесхозных трупам, если они врагами считаются, всегда герои найдутся. Объявлено считать, что это националы наши отличились. Большей дурости я за свою жизнь не слышал. Сзардзе, он и трезвый с двух шагов в слона не попадет. Даже если того не за одну ногу, а за все четыре цепями прикуют, и тот пообещает не дрожать.

Тех четверых, которых на выходе конторские зажевали под горячесть свою, не прибрали далеко. Их приписали и умножили. Я о них только в Конторе и узнал. Как мне сказали, сильно Мадам-Лариса разозлилась, будто глюколов новый (я то есть) пострадать мог. Она всех подняла, сама сорвалась, так разошлась, что про пленных не думала. Вернее, взяла одного, но он от ее вопросов как-то быстро окочурился. Никто ведь, до самого последнего, не знал — что там внизу. Пока я сам решетку поднял и Семеныча не выволок. Это минус аналитикам нашим. Неужто, сообразить не могли, что Тир мне дом родной? Премии бы их лишить и мне передать. Скажу Блин Блинычам… втихую скажу…

Алибабаич, пока горячо, загорелся новый ангар делать с террористами. Еще не решил, что за сюжет. Но в жизни теперь таких сюжетов полно — весь мир с ума сходит — бери любой. Одна опора…

КОЛОДА

— Я городским доберусь!

— На скотовозе? Сдурел?! А если под патруль?

И сразу же машину нашла. А то навешивает — нету, нету, все в разгоне… Ларисой можно рулить. Подход только нащупать. Надо мной теперь трясутся. Я, как глюколов, не на каждый день гож. Завтра как раз такой день, что «чужое» проинтуичить можно. Такие дни даже не каждую неделю выпадают. Я только два раза нырял, чтобы «по полной». Второй раз под капельницей очнулся, выжало меня. Зато, говорят, с уловом. Только, хоть убейте, а не помню, что за улов. Какими-то урывками все.

Еще раньше уловил, что большая «рыбалка» ожидается. Блин Блиныч второму Блин Блинычу говорил:

— Хватит бумажки перебирать! Тут надо «смотреть»!

И на меня косится. Сразу ясно — кому смотреть. Я у них лучший «выглядыватель» — так обо мне говорили, когда думали, что я не слышу. Раньше для меня «смотреть» — это ихние рассказы слушать, а потом совместно мелкие детали уточнять, нюансики. Работа над нюансиками больше всего нравится. Там поощрения есть и споры. Весело. Но чаще всего в этих спорах по-моему получается. Выходит, что я лучше всех рассказ умудряюсь видеть — во всех подробностях. Это и называется — глюколовство.

Знаю, что теперь мне все, что угодно, перед особым днем (когда клюет на глюки) на блюдце будет подадено. Все что только в голову взбредет, расшибутся, но достанут. Можно поборзеть, а потом поинтуичить. Когда-то полдня потратил, выясняя, что это слово означает — «проинтуичить»? Каждый собственное говорит, по-своему мозги кипятит. Наконец, сам проинтуичил — это «поди туда — не знаю куда, высмотри то — не знаю что, запомни намертво, вернись живой и доложись по полной форме». Просто все. И чего туман нагоняли?

— Бюстгальтер накинь!

Это уже мой шоферюга командует. Его вместо куратора старого прикрепили. Я к тому не привык, теперь еще и к этому? Ощущение, вроде как, мебель с тобою разговаривает. Чего цепляет? Дали внагруз к машине? Так, топи педаль — крути барану. Раскомандовался…

— Пристегнись!

Вот настырный.

— А чо будет?

— Звон, когда вылетишь.

Пристегнулся и не пожалел. Сперва позеленел (так зеленый и ехал) потом втащило, ладонями по приборке стал лупить, ору — полный восторг!

— Нравится?

— Ут-ту!

— Придется и тебе так научиться.

Хм, кто это прикреплен при таком раскладе?.. Он ко мне или я к нему? Так и не надумал, пока приехали.

Втормознул он лихо. Конюшня почти пустая, а он в ряд стал — в притирку. Ни одной не оцарапал. Смотрю на машины — хм! — не должны же быть крутые тачки сегодня? Закрытый, вроде, день?

Тир! Несколько часов не был, а уже соскучился.

Мы, перед тем, как заявиться, созвонились с Али-Бабой. Из-за вчерашнего непотребства, сегодня санитарный день объявлен. Профилактика. Тир для клиентов закрыт, но работает в полном режиме. Все на рабочих местах — уборка. Я думаю, что кровь, пока не загустилась, лучше всего было пылесосом собирать. Надеюсь, догадались, и уже прибрали основное — меня не запрягут. Подъехать обязательно стоило. Объясняться предстоит с Колодой.

Мне с моей новой работы очень трудно было сорваться. Пока на полную обиду не пошел. Как так?! Я вроде напаскудничал, подставил всех, Семеныч, можно сказать, из-за меня в реанимации, а сегодня в кусты? А тему вчерашнюю с колодой своей перетереть? Даже если меня сегодня напрягнуть решат, все равно должен пропустить сквозь уши — до самого последнего слова! Это — Колода! Вошли в положение, только, вот, шкурника ко мне прикрепили и сказали, чтобы не на шаг от меня не отходил. Так-то!

Снова в Тире я, и профессоров, между прочим, рядом нет, чтобы речь мою ломать, через катки, которые губами называются, сцеживать звуковые вкусности. Я со своим пацаньем только на собственном языке разговаривать умею — тут вам замучаешься переводить. Что поделаешь, если расслоение такое, на себя все завернутые, на собственные мозговые рюшечки. Даже каждая резервация уже по-своему бакланит. Если не нравиться, отслюнявьте страниц так на полста, мы от этого много не потеряем. У нас тут собственный мальчишечник намечается — междусобойчик. Ясный пень? Перекашляли мы и эту проблему? Не стуканете литоотдельщикам? А то, шиш, эта глава здесь останется — ликвиднут ее в чужой редакции…

Мне — 14. Взрослый уже. Если постараться, то я могу и нормально речь расфасовывать (по вашим глюкалам, конечно, не по собственным). Мне это не влом. Напрягает, но ничего. Поскольку, я самый, что ни на есть правильный пацан, не чмо, не ухи бобмена, не улетник — сушняк не душит. Меня на ширялово не подсадишь, я даже на гопотеках (дергалках) бронзовые говносборники поддеваю, чтобы баян в попарь не вмастрячили. Вход — халява, выход — жмуровка.

Просекаете? Не очень? Гмм… Вот и я о том же.

Иногда старайтесь и сами врубиться для красоты всеобщего понимания. Ну, не вложишь же, в самом деле, тот самый базар (смотри выше) таким вот лимузином: «Меня наркотики принимать не уговоришь, я даже на танцулях специальные трусы поддеваю модели „Визит-Х-мен“ (класс защиты — семерка), чтобы шприц в толкучке не вкололи, практикуют у нас такое — вход бесплатный, выход — морг…»

Разве это речь? Беспонтовка! Нет красоты фразы. Так что, уговор, если иногда запятачу не в том месте, на красоту соскакиваю, терпите, а на непонятках переспрашивайте. Оттекстую по буквам.

Я ведь вам впарево не загружаю, все, как было, выкладываю…

В Тире я, в Тире!

Опаньки!..Попал под разборку. Папан Катюшин с барсиками и бандерлогами лоск наводит. То-то, смотрю на карных выселках бугровоз штучный.

Бобер Катюхин явно приехал волну гнать — орет на всю свою конституцию, вибрирует до последней косточки организма. Пальцовки разбрасывает, что вентилятор, рожа семафором — на три краски. А Шеф наш уже полный баб, без всякого али. Лежит картинно, может, и схлопотал, но скорее в обмороке. Пузыри (хранители нашего Алибабаяча) стоят сильно потерянные, то ли реанимировать, то ли линять по-тихому.

Я к крику привычный. Тем более, что в данной ситуевине не на меня орут, а как бы без адреса — «вообще». Но это какое давление надо в котле набрать, чтобы таким криком исходить?

Не понравился мне Катюхин папан. Если ему на всякой мелочи так башню сносит… я его бандерлогам не завидую — это сколько работы на них приходится? Вот и сейчас — разве это дело? — не разобрался, и тут же вдевать приехал неизвестно кого. По смыслу, конечно бы, ему не сюда надо, не в Тир, а в другое место… Но те, кто ночью вломился, они все жмурики, пинать их никакого удовольствия. Вот и нарисовался, вроде как, и здесь крайние имеются. Санитарный день, кругом санитарный. Того гляди, неделя санитарной получится.

Сопровождала мой, хоть шоферюга по совместительству, а грамотно стал, удобно, и вроде как нейтралит, руки не у сбруи. Только что — пространство глазами зажевывает. Знакомое дело, пошла мозговая считалка варианты перебирать.

Расклад, понятно, дурной. Это как всегда.

Встал вольно, распахнулся, свою волыну засветил, чтобы за дешевого не считали. Бандерлоги уже, ясно дело, срисовали нас, перетасовались ненавязчиво. Работа у них такая. Барсики поуже сдвинулись — пасти папулю. Ему теперь руками размахивать не так удобно.

Зато все отвлеклись, и не видели, как Король вполглаза высунулся и успел со мной мыслями сцепиться. Понял я, что вся смена в сборе — вполшага от эпоса — дежурят с пушками. Все у них просчитано, поделено, только команды ждут. И он понял, что команду я давать буду. Что начальство пришло — под себя гребет. Вся ответственность и почет ему теперь. Безмазовый расклад барсам и бандерлогам. Наши даже втекать не будут какими-нибудь кувырками. Это красивое для кино. Здесь скучно быстро. Только в проем стволы высунут и разом нажмут.

Нельзя, — думаю, — Катя обидится…

Бобер поорал-поорал, меня заметил, как захлебнулся, впился глазами, будто признал. Не мудрено, моих карточек с кубком много отпечатано. И дочке его дарил. Папан Катюхин кулаки сжал до побеления и… пошел знакомиться. Руку на отмахе держит. У нас так не здоровкаются. Я в ладони хлопнул, а потом пальцем показал, мол, не на меня смотри…

В проеме шесть стволов нарисовались, замерли — наши расположились, чтобы друг другу не мешать. Всех держат. Король с Валетом очень картинно стали, остальные — кто как вместился. Семерка в ногах примостился калачиком. Из калачика ствол с дырой, что туннель — наверное, чужое чистил и придержал у себя. Остальные впритирку стоят, каждый свое мозолит — не шелохнутся. Дай команду, ни один не стормозит, не засомневается — залп будет.

Замерло все. Самые резвые из бандерлогов на движении застыли — пошли руки к выпуклостям, да не дошли. Моргнуть боятся. А уж пернуть… Понимают, чуть… и все! — алес капут будет. Сольют их.

Пельмешки тоже не шевелятся. Али-Баба один глаз открыл и тут же закрыл. В фойе стрелкам с оружием выходить категорически запрещено, здесь уже другая зона — для чистых — к тому же стволы тировские под индивидуал-ношение не расписаны. Думаю, Алибабаич именно на это глаза сейчас закрыл. Надо бы и ему эту мысль подсказать, а то умоется его авторитет.

Тихо. Только мордодуй тихонько шелестит себе, гуляет по штанге — сквозняк наводит.

Если фотку такую сделать рекламную — классно получится! Как масть всех держит путево, какие глаза у них над стволами. На выходе из Тира повесить — для тех клиентов, что расплатиться забывают.

Папуля быстро сориентировался, кулаки разжал. Принялся глазами жечь. Характер держит. Мусолит мне одну точку промеж бровей, мусолит… Но так и не пробуравил — кость у меня толстая — крякнул, развернулся и… слинял. Остальные также тихо вышли — гуськом. Пельмени принялись начальника нашего из обморока выводить. Могли бы не торопиться, до конца смены еще далеко.

А меня умные мысли посетили…

Не смотрите так! Подобному я всегда открыт. Про Катюху думаю и родню ее. Больше про родню. Что не надо никакой родни. Жен надо самому вылепливать, чтобы в день, когда расписывались, она тебя только по имени отчеству звала и на «вы». Потом можно иногда позволить, поблажить, но не сразу. Если есть возможность, то их лучше из резерваций брать, но уже не с собственной. Практичнее же всего с выселок. Чтобы подальше от корней потом. Там, кстати, секонхенда меньше и много чего настоящего задешево можно купить. Полукровки вовсе оптом идут. Но тут опять желательно семью видеть, интереса собственного не проявляя, как бы по иному коммерческому делу втереться. Здоровье, конечно, попортить придется — пить… Это того стоит, не на сезон же берешь. Главное смотреть внимательно, просекать все. Если мамаша мужика своего гоняет почем зря — девять из десяти — дочка (если только не полный даун) то же самое попробует отчебучить. Сначала помалу, потом все больше плацдарму отхватывая. И не заметишь, когда в такое войдешь, что сладкое хином окажется. Такой товар не бери, он хоть с виду и не порченый, но внутри уже того. Тут только, если ломать и сращивать. По-другому не получится. Так-то! Вот папу я сейчас видел, вопрос — стоит ли маму смотреть? Катюху теперь папан ее непременно на Канары-Багамы определит. Цунами на них нет!

Мысли эти и себе возьмите — мне не жалко. Сами домозгуете. Некогда мне… Если одно, так и другое — отбивай поклоны. Только фортуна отчего-то не то место тычет, опять жопу, куда не поворачивайся. Попал под замес! Это потому, что в Тире я. Здесь ухо держи востро, а глаз и того острее.

— У нас предъява к тебе.

Это уже мои — масть моя возбухает.

— Ну, ты и…

Дальше доброматерное минут на пять (вам это не интересно, но даже если и не так, все равно непереводимо), потом тоже по существу, но хоть в теме…

— Два часа за тебя жмурей таскали — все руки оттянули!

— А с полов кто красное собирал?

— Девам с котельной скинулись. Они облевались, опять нам пришлось.

— Хорошо, я в доле…

— Ну, это, конечно, не сорвешься.

— У нас предъява к тебе.

Тьфу! Вот заладили, это опять Король сказал — второй раз уже. Плохо дело. Если в третий раз скажет, значит, самом деле, предъява не шуточная.

— Ты говорят, крутым заделался? Говорят у тебя теперь и ствол новый?

Если Король пасть раскрывает, то загрузить намерен с макушки по самые помидоры. Не расположен я как-то к загрузу, устал за последние два дня. Боюсь, сорвусь, потому ускользаю…

— Предлагаете стволами мериться? Это уже не круто, сейчас яйцами стучатся — чье фебержистей.

— Чей ствол?

Обычно такие прощупки сразу пресекать надо… но сейчас тот случай, когда лучше уступить. Видят же, что я улицы со стволом пришел. Значит, действительно, или оборзел вконец — настолько, что и муниципалов ни во что не ставлю, либо лицензию себе выхлопотал. Завидки берут.

— Зацените машинку!

Пиджачок распахнул, ствол в руку и выпрыгнул. Все вздрогнули.

Уже не знали чему восторгаться: «Стечкину» или специальной кобуре, что такую бандуру выбрасывает. Были всякие приспособы, но они только вверх рукоять подавали под руку, а тут вылетает. Но и сам АПС — загляденье — тоже уникальный, есть на что посмотреть — лучший из своих собратьев. Автоматический Пистолет Стечкина. Модернизированный!

Обойму сбросил, пустил по рукам. Цокают языками. Слюни пускают.

— Нулевой по пробе.

— Да, ну?

— Точно! Со складов резерва, только притирку прошел, я его, пока что, под слабый макаровский хочу погонять, потом уже специальным буду заправлять. С него, если по бронику — ребра под ним крошатся, осколки ныряют, куда какой — так нехило прикладывает.

— Путево!

— Зацените — кнопарь добавлен для сброса обоймы, раньше такого не было — это ижевская модернизация.

— Да, — хвалят, — те могут, и металл у них хороший, это не китайское — умойся.

Не дал Король об умном договорить.

— Харэ лощину мутить! У нас предъява к тебе…

Все! В третий раз слово сказано. Притихли. Молчат, на меня стараются не смотреть, так понимаю, что в курсе о предъяве. Если в третий раз предъява — значит, вся масть предъявляет претензию. Тут, как минимум, раскоронование, если не оправдаешься.

— Пошли! — говорю.

Все предъявы на толковище, в раздевалке. Стараюсь не замечать, что мне «Стечкина» и обойму так и не вернули. Иду уверенно. Время обрезать, а время успокаивать. За дверь взялся, но не вхожу. Жду, когда скажут. Так можно. Разрешается выслушать предъяву, а ответить на нее и в другой раз позволяется, если свидетельства, доказательства надо собрать. Но если дверь открыл, вошел на толковище, значит, согласен отвечать по полной.

Сдвигаются…

— Так постановили, что ты вне игры.

— Основа?

— Эти, на которых ты работаешь, не Абвер случайно? Не западленцы?

— Не в курсах.

— Темнила ты! Зачем тогда подписывался?

— Нет, точно не просекаю, кто такие. Тут не поймешь, может, Абвер за ними ночные горшки выносит — не удивлюсь! Либо…

И задумался, замолчал. Показалось, вот-вот мысль за хвост поймаю интересную, не обычную. Не дали, оборвали.

— Либо — что?

Не знаю, откуда такая мысль пришлындала — будто о них никто вообще ничего не знает, что они кругом сами по себе — не только ни перед кем не отчитываются, но и перед собой не в ответе. Как чужие они среди нас. Симпатичные, но чужие. Не понравилась мне это открытие. Тут можно и под насквозь чужую перетерку попасть.

Молчу.

— Ты отошел, мы так понимаем?

Базар, чую, начинают серьезный.

— Да, — говорю, — временно не в масть.

— Устав, что говорит, помнишь?

Киваю. Понятно, о чем пойдет, уставом будут меня цеплять. Если выскочил из колоды, то дела должен сдать. Дела сдать — это раскороноваться. Если вернусь после этого, снизу придется начинать — с шестерок. Со шнуров. Весь путь пройти заново по ступенькам. Вызывать каждую карту только по очереди, потом… А вдруг прокатил с какой-то, не справился, следующий раз не раньше, чем через год разрешается. И уже (совсем не в масть картина) весь год обязан шузы чистить тому, кого не одолел. Чистишь, чтобы помнил — кто ты есть…

— Предъяву принимаю!

Шепоток пошел.

— И карту снимешь?

— Сниму! — говорю твердо.

— Тогда подожди здесь, у нас обмозгон будет.

Понятно. Раскоронование не каждый день происходит, мало кто помнит, как это должно быть. Слинять? Шоферюга в сторонке стоит встревоженный. Мобилу показывает — поддержку вызвать? Еще не хватало!

Недолго копошились. Снова все вышли. Меня вперед запускают, а сами гуськом сзади. И червовые, вдруг, вся масть, нарисовались, окружили. Уже не вырвешься. Тихо. Ясно, почему тихо. Траур по пистолетчику. Собственной рукой должен туза снять. Как у военных — погоны срывают перед расстрелом.

Еще от дверей вижу — что-то не так… Со всех шкафчиков картинки сняты, вроде как все раскороновались. Причем, не только наш ряд, но и у червовых. Со всех снято, а вот на моем висит… но не та вовсе. Я — туз бубен, козырный туз, а на дверце моей — Джокер! Карта такая, которая не только масти, не только пистолетчикам, но по всей Колоде старшая. Ходит, как хочет.

Молчу. Все молчат. А Туз червовый колоду протягивает.

— Расставляй остальным. По своему! Так, как считаешь нужным.

Расставил, как и ожидали. Сначала червовым, как у них раньше было, хотя была мысль — Десятку их на две ступени спустить. Показалось, вздохнули с облегчением. Потом свою масть стал короновать. Туза — Королю. Валета в Короли произвел. Десятка в вальтовые шагнула. И так далее, до самого седьмого номера. Вся масть в один день шаг сделала по линии. Когда такое было, чтобы разом? А никогда! Молчим… Событие! Уважать надо… Червовые тихо снялись, выскользнули. Тут я подумал, что в фойе дублировали они тот тусняк во все свои семь стволов. Не могли такое дело на самотек пустить. Колода мы!

Король… то есть — Туз он теперь козырный, объясняет негромко, без суеты:

— Насчет Джокера это не только мы, вся колода решила. Утром митигнули за Семеныча, потом, слово за слово, за тебя спор пошел. За Семеныча ты правильно отметился — всех завалил, о последствиях не думал. Два часа митрофанили, перетирали. Вот и клюнуло кому-то. Хором поддержали. Джокера тебе и Семенычу. Тебя уже три года никто подвинуть не может, про Семеныча и речи нет — один такой, другого не будет. Только два Джокера могут быть. Тут как бы и совпало. В общем, это вся колода решила, не наш междусобойчик. Решили, ходить вам вольно, как пожелаете. Крыть решения по Колоде.

Туз грустный. Давно меня подпирал, крепко, безнадежно. Но раньше вроде цель была, а теперь максимума своего достиг, шагать некуда. Я тоже, когда Тузом стал, не очень радовался. Вниз по лестнице старого туза пустил, и другие пнули — не заржавело — пока не ушел он полностью. Тот до последнего цеплялся. Я вот готов был в один день от всего отказаться, не цепляться, а куда шагнул?

Расчувствовался. Едва не посоленел, хорошо, отвлекся, вспомнил про шнурка, которому, буквально на днях, то же самое говорил, про — «вольно ходить». Спрашиваю:

— Кого седьмым номером думаете? Которого из всех шестерок? Перепляс им будем устраивать?

— Надо шнуров задачить…

— Где они?

— Полы моют.

— В курсе?

— Откуда — кто им скажет?

С сомнением экран морщиню. Чтобы шестерки, да не знали? Это когда такое событие? Полный переход по масти? Ой-ли… Они всегда в курсах.

— Хочешь пари? — Тузу шепчу. — Шнуркуются у дверей — уши прилипили.

— Вдарить, чтобы вынесло их?

— Не надо. Их день, их праздник тоже. Один сегодня в чистые вырвется. Сами-то определились, кого себе выдергивать?

— Устроим…

— Я уже! Доверяете?

Еще бы не доверили. Мою руку, глаз все знают. Ни разу не ошибся. Но мне сейчас важно общим мнением заручиться. Каждого спросил в отдельности. Если сомневался кто, и какого-то шнура намечал уже, то смолчал. День такой, когда все всем уже довольны — уелись, игры собственные устраивать не хочется.

Вызвали шнуров, построили… Показал — которого наметил.

— Вот этот!

— Этот? — смотрят недоверчиво.

Еще бы! Тир, пожалуй, не видел такого мелкого кандидата в цифровые. И такого линялого, потрепанного. Впервые разглядели. Да и я как-то раньше не пескоструил, все сквозь него смотрел. Сейчас даже мысль прокралась, а не лоханулся ли? Это в такой-то день! Еще и ведет он себя не правильно. Боится. То есть, это правильно. Шнурки должны цифровых и особо картинных бояться, но этот прямо вертится под взглядами, приседает. Нет достоинства в новом цифровом. Зашуган. Но тут вспомнил я, как его пистолет преображает. Еще раз вспомнил, как колодец он обстрелял. Подтверждаю твердо.

— Этот!

— А аргумент? С чем он входит? Он же босяк!

Это правильно сказано. У шестеры, когда в масть входит, должен быть запас скоплен на первое время. И также полагается обед всей масти в местной тошниловке выкатить. Либо поручиться кто-то должен за него. На себя все расходы взять.

— Крупно входит, мы так не входили.

Свой шкафчик открываю, цинк вскрытый достаю — показываю. Всем видно, там еще на половину коробок.

— Личный ствол свой — Макарыча! — на него переписываю. Его теперь!

Вот хавальники поразевали.

— Челюсти подберите, здесь не метено! — говорю. — Считайте, экзамен я у него принял самый полный. Значок свой отдал. Где значок, почему не таскаешь?

— На улице ношу.

— Цепляй! Не уколешься…

Шнурок, наконец, пробился происходящим, что не развод это, и застыл. Что видел? Что чувствовал? Кто знает?

— Как зовут Семерку?

Это Туз спрашивает. Раз спрашивает, значит, признал — коронует того в Семёры. Его масть, ему положено. Это ритуал. Сейчас ответит шнур, сдаст свое природное имя, и Семеркой бубновой станет. В масть войдет. Нет больше шнура! Принят в цифровые! Человек он теперь. Молчат все, каждый свое вспоминает. Это незабываемое — выходить в стрелки.

— Как зовут Семерку?

— Ириша…

— Как?!

— Что?

— Во, попадалово!

С этого тоже можно фотографию рисовать — кто как стал, и какие глаза выщурились, какие вылупились. Но куда такую фоту вешать? В сортир? Чтобы глянул — просрался?

Масть сурово молчит, гнедуще. Переглядываться стали. Потом кто-то прыснул, и прорвало. Кипятком стали исходить.

— Ну, Джокер! Ну, отмочил! Вот короновал — век не забудешь!

Точно кто-то в штаны натрусячил со смеху. Так ржали все, что пельмень рискнул голову сунуть — а Валет машинальность свою показал, не поворачиваясь, спичечным коробком ему прямо в лоб. Как сдуло того. Хорошая команда…

— И че теперь делать?

Вдуматься — кисляк ситуэйшен! Сейчас все вразнос пойдет. Не было такого в истории Тира.

— Шестерки — вышли!

Вымело их. Напуганы. Шнур коронованный за ними потянулся, уже вдогонку ему скомандовал:

— Семерка! Дежурить у двери, чтобы ухи не прилипли…

Поучилось, как будто это я его отправил. Обернулся он — глаза колодцы. В глаза стараюсь не смотреть. Такая безнадега там.

— По ту сторону подежурь. Понял, Семерка?

Специально опять его Семеркой называю. Чтобы врубился — кто он есть… пока. Но не въехал, чем грозит ему.

Еще дверь не закрылась, а Король реплику подал, что в карцер ее надо, чтобы не смылась. Выставила всех за идиотов. Теперь ответит…

Это верно — всех выставила! Но меня первого. Большой обиды не чувствую, авторитета у меня сейчас выше крыши — убудет, не страшно. За себя-то перетерплю, но остальные? Тут дело серьезное. Тут всякое ей могут насудить. Подстава полнейшая. Такого еще не было. Тут, не берись, в канализацию могут спустить… по кускам. И за меньшее бывало. Ну, кто их плоскогрудок разберет? Как зовут и лет сколько — никому не интересно, не до них — шестерка и есть шестерка, шнурок, одним словом.

Выждал, пока внимание на мне соберут.

— Кто просек, откуда этот бывший шестой?

Напираю на «бывший». Так говорю, чтобы сразу все по местам расставить.

Молчат, понятно, никто не в курсах, своих забот хватает. И я бы не знал, заметил случайно, когда на бочонке шнура крутил. А до того как и все думал, что приблуда он.

— Инкубатор! — говорю. — Инкубаторская метка вмастрячена. Только им штрихкоды и успели впечатать, когда эксперимент ставили, обкатывали технологию. Видел на руке заделку — за базар отвечаю — квадрат черный. Зачернила, чтобы сканером прочесть нельзя было. Бесполезно, кстати. Когда такую ставят, она вглубь проникает, тут с большим куском мяса вырезать надо, да и то след информационный останется. Вот и чернят жженой пробкой — она долго держит. Но сканер по любому считывает, хоть полную татуировку поверх накладывай, не собьешь. Тут только руку рубить. Слышал, некоторые руки себе рубят — те, за которым распыл идет след в след. Подскажите потом, чтобы Семерка не светился чужим, а блямбу лучше сделал под цвет кожи.

Говорю много, но как решенное. Кто знает, поймет: инкубатор — это серьезно, не отплюешься. У этих души — шрам на шраме.

— Я — за!

Это Валет встрепенулся — он сам инкубатор. Теперь грудью стоять будет. Вперед Короля и Туза свое слово сказал, но те сделали вид, будто не заметили.

— Есть сомнения? — смотрю на каждого, чередю глазами. — Сейчас говорите, на толковище! Чтобы потом уже ни смешка, ни пересуда. Не бабы!

Последнее я зря сказал. Потому как Туз уцепился и сразу наиглавнейший вопрос поднял.

— А она кто? Потянет? Не было в масти баб, никогда не было!

— В уставе на этот счет ничего не сказано. Значит, и не запрещено!

Уж что-что, а устав я лучше всех знаю.

— Может, лучше пересмотр устроить?

Это Король Тузу подыграл. Плохо дело.

— Будет в седьмых! — говорю. — Нам со слова сказанного соскакивать никак нельзя. Раз соскочишь и, пиши-прощай, поехало!

Все понимают. Но и неуютно всем.

Свою линию гну. Объясняю, что пусть лучше каждая шестерка имеет право предъявы к новой Семерке. На картбланш — досрочный вызов вне Больших Стрельб. Но только как обычно, все за свой счет — боеприпас, аренда стволов и прочее. Пусть вызывает Семерку на вольных собственных условиях любое тировское направление. Один вызов — одна неделя, не чаще. Проиграет — стандартные штрафные и следующая попытка, как положено, через год. Так слово сдержим и эмоции пригасим. На них, на шестер слово пересмотра ляжет.

Заулыбалась масть. По одному вызову в неделю — череда развлечений ожидается.

— А если не выбьют? Как этой шмакодявке боты будут чистить — есть у нее столько бот? Шестер — вон сколько! Или все один ботинок разом?

— Это не шмакодявка, а Семерка. Я короновал, вы подтвердили, и взад играть решение, значит, дешевыми барсиками себя показать. Нельзя наш институт удешевлять! Мы колода!

Закивали, как будды. Порешили, что базар разносить нельзя. Себе дороже. Штраф установили не хилый.

— И не наш это фонтан, какой залог Семерка будет определять перед вызовом. Может, ботные веревочки заставить утюжить и вшнуровывать красиво крестиком, либо розовые бантики на комбезе вязать, а может трусики ей стирать некогда…

Заржали все — довольные очень. Хороший залог, веселый, и шестерки задумаются, а уж стараться-то будут… Целый год пацанке трусики стирать — это же сколько ухмылок стерпеть.

— Ты скажешь или мне утрясти?

Это Туза спрашиваю. Его же подборка теперь, не моя. И Семерка его. Ему с ней париться.

— Давай ты, твое помело обкатано.

Правильное решение.

— Всех сюда, пусть строятся!

Вошли тихонько. Семерка в одном ряду с шестерками стала, не по чину, но замечания не делаю.

Говорю примерно так — что слово на толковище мастью было сказано, и обратному ходу слова нет, его можно перекрыть только другим словом. Семерка коронован, а как он писает… это детали, на стрельбу не влияющие. Ну и про остальное все, про стрельбы недельные, про трусики. Про почет. Про языки длинные…

Не столько даже шнурам говорю, как нашей масти лишний раз втолковываю. Выговорился на неделю вперед. Даже вспотел.

— Всем все ясно?

А если и не ясно, то фиг какой шнур решится картинных переспрашивать, у своих лучше уточнит.

— Вышли!

Как вымело.

— Ну, и остальные отдохните. У нас с Тузом перетер свой.

Вроде бы в порядке все. Каждый Семерку по плечу хлопнул, поддержал. Все, кроме Туза. Но с Тузом у меня отдельный разговор. Мы давно соперничаем. Ломать его буду в очередной раз.

— Не пропадайте никто, я сегодня выкатываюсь!

— Все выкатываем! — запротестовали.

— Я харчевню знаю — не рыгаловка и дешево! — это опять Валет шевельнулся — поперед Короля реплику кинул, тот покосился недовольно, говорить только в очередь можно и не раньше, чем старшие выскажутся.

— Нет, сегодня я один — второй повод есть!

Рассказал про сестренку.

— Вот в масть! — все порадовались. — Все в масть! — Путевый день, козырный!

— Куда отправимся?

— Здесь пока будьте, я договорюсь…

Ушли довольные — сейчас новость расползется по Тиру.

Остались с Тузом глаз против глаза.

— Что еще не нравится?

Вижу же, что не в себе он. Много свалилось.

— Характером зяблик.

Это он про Семерку.

— Ничего, подымите.

Туз все сомневается, а когда наедине остались, даже больше. Вижу, что переклинило, с мысли никак не соскочит.

Не может? — выпрямим! Не первый день в козырных. Тут отсечь, там пистона вставить, пинка для разгона. Лишь бы двигаться начал, а не офигевал от мысли о движении.

— Не задерибасит? Ей ведь теперь наравне с нами работать.

— Вот и тяните, — говорю, — помогайте. Мы — колода, а не просто так. Чтобы в масть всегда.

— И я про то же — про масть! Трудно будет в козырях удержаться. Червовые, раз перетусовка по линии, на досрочную предъяву право заимели. Подадут на пересмотр козырей. Не устоим, если сейчас. Ты ушел, Семерка не обкатанная…

Вот что гложет. На трон сел, не насладился, а тут уже из козырей…

— Думаешь, пристебнутся они? Через пару месяцев нам, так или иначе предъява — Большие Стрельбы. Не станут раньше париться — под те стрельбы уже заказ в типографии, даты разнулеваны. Гости будут. Два месяца у тебя будет. Вот над этим и ломай голову, масть подтягивай. Ты теперь Туз! Думал, старшим быть — это только другим уроки раздавать? Это собственной башкой напрягаться втрое, чем раньше. Ничего, еще попонтуемся. Червовым хочется в козырях походить — давно не были, но и мы не лохи.

«Мы» — говорю, как будто бубновый я еще, а не вне. По идее мне теперь, что бубновые, что червовые — над ними стою, равны они для меня. Надо эту мысль поплотнее обмозговать. Добавить пунктов в устав насчет этики шнурковской и тузовости. Но не бросать же так просто родную масть? Положено же мне, как бывшему Тузу, уже Тузу новому дела передать? А раз дела, то и мысли по ним. И стал выкладывать то, что давно думал. Просчитывал заранее. Но сначала свежее — про Семерку — про самое больное.

— Как червовые вызов пришлют, ты по их сетке Семерку нашу против Десятки впиши. У них Десятка борзеет, самоуверенный стал до предела, а как узнает, против кого работать ему, так совсем вразнос пойдет, носом линии по потолку чертить будет. У Десятки любимое — это вращалка, туда потащит. Что хочешь делай, но пусть тот выкаблучник первым отстреляется…

— Ну, и нахр?

— А то, что нашу Семерку я на лопинговом колодце смотрел. Знаешь, я сам немногим бы лучше отбарабанил, а если она еще там покрутится, тогда даже не выставился бы против, не рискнул. Вестибулярка железная — не размыто видит, одну в одну кладет на каждом обороте. Здесь червовым отсюрпризит. Главное не торопись ни с чем. Червонные вызовут, неделя положена на подготовку и обмозгование — раньше не подписывайся, как бы не срамили. Семерке — патроны с общака — не жмитесь! Заусенца этого, выступалу, давно подрезать надо. Хорошо, если Семерка его опустит в реальность. Чтобы три серии в день делала, не экономила — проследи. И чтобы на момент ни одного червонного в тире. Сетку найди от старых стрельб, обмозгуем. Про других расскажу, что думалось, да и у тебя какие-то примочки должны быть. Сведем вместе.

Об общих делах стал говорить. О стратегии. Тяжело это — трон сдавать. Вроде как, отрываешь от себя. Беспокоишься о детях.

И про тайное сказал, про черный фонд.

— Заказухи не берите — последнее это дело.

— А ты что — мало жмурей наклал?

Напрягся, но потом понял, что он не за «тех» говорит, про «тех» он не знает.

— Валить можно, но не за деньги — за идею можно валить, за наших. Только так!

Вижу, понял, проникся.

— День у меня особый!

— Еще бы! — говорит. — У всех особый, а у тебя втрое!

— Выкатить хочу не междусобойчик, а для всей Колоды.

— Для всей? — засомневался. — Может, ну их, червовых? Я тошниловку знаю новую, дешево и не траванут.

— Нет, — говорю, — не понял ты. Для всей Колоды, не только с червовыми. Для солярного подбора тоже.

Присвистнул.

— Черные то нам на фиг? Соображаешь, во что станет тебе?

Я ему даже не сказал, где тусню наметил, в какой крутой обжираловке. Решит, что с ума сбрендил. А решил я в Тирном Баре отметиться. Кишкодром этот не простой, он не только не дешевый, а для самых чистых. Даже нам, картинным, дозволено лишь по приглашению клиента нос свой сунуть, цифровым — шиш, а соляре так вообще ни под каким видом. Даже после душа тройного.

Туз по своим делам пошел — пистона Валету вставлять, чтобы не борзел так больше, язык склеил, а я Семерку вызвал — шкафчик ему показывать. Теперь ему собственная хранилка полагается для шматья и амуниции. Каждый по жизни на что-то завернут — обычно этим он свой шкафчик изнутри обклеивает. У меня картины сплошняком стволы старые, классические. Что у остальных? Не интересуюсь! Хотя… интересно, а чем она себе обклеит? У нее пока чистый и пустой совсем. Почти нечего ей туда класть.

В своем шкафу ревизию произвел — пора от барахла избавляться, накопилось. Банка консервная — побарахтал — не пустая, на донышке звенят пескарики. Карманы комбезов проверил. У меня три, один старый. Насыпухи с горсть набралось — ссыпал в баночку, Семерке подал — на раскрут.

— С этих доля уже взята, так что не прягись. Теперь с тебя не половина, а десять процентов. И не картинным, а в общак.

Объясняю, хотя знать должен, что шнурки все это давно перетирают у себя. Мечтатели они. Но сказать обязан. Вбить уставное. Устав большой, но понятный — он еще от Первого Стрелка у нас.

— Форму подгонять придется. Под твой размер на складе ни шиша не сыщешь, это я точно знаю. Сам таким был. Дешевле всего ушить там, где на муляжи штопают. Смотри, чтоб комбезу новую выдали, каптер — жук! Хотя… знаешь, по первому, я с тобой сам схожу. Скажу, чтобы не борзел, левое не гнал. Макарыча береги, под усиленный патрон не гоняй, у него износ идет. Он уже потрудился в своей жизни. Одно приятно, что с державных времен, а тогда вещи делали с запасом. Тула и сегодня Марка, хотя много туфты под нее гонят. На смотринах целевыми его забивай, не жадничай, окупится.

Каптер будет грузить на боеприпас — его не слушай. Все, что положено тебе, выбивай до патрона — маркировку проверяй, сроки, сядет на шею, не слезет. Возьмешь просрочку, а там на каждом десятом — жди, осечка ли, задержка. Поторопишься передернуть, и тебе гильзой в лобешник — капсюль дотлел. Хорошо, глаза целы будут. С задержкой — это мрак, гляди, как бы и затвор не вынесло.

Следи, чтобы чистым комбез был, и рожу мой, теперь с клиентурой будешь, там плотно приходится работать на спецах, бывает, спина в спину трешься. Не дай бог, нажалуются! Мы стирать в котельную отдаем, но ты можешь и сам… сама. Ствол в шкафчике не держи — придут шмоны с улицы с проверкой — отберут, акт составят. Каптеру сдавай на хранение — в оружейку — там луза есть номерная… Бумагу владельца на тебя перепишу, Тузы свидетелями будут. Больше цифровых спрашивай и у Валета. А к Королю и Тузу только с важняком. Замок на шкафчике смени. У нас не тырят — западло тырить у своих, но чужой дядя может дурь подбросить, чтобы стучалу из тебя сделать.

Десять процентов не забывай сдавать. Это со всего, чтобы не получила, включая чаевые. Окупится. Все в общий котел, на подогрев. Хранителем Семеныч и тот из Тузов, который по раскладу козырный. Сейчас мы козырные — бубновые. Но, поскольку я сваливаю, на днях вполне может быть большой перестрел. Проценты — это на общее и, значит, на тебя тоже. Сейчас оттуда Семенычу идет, чтобы палата хорошая, лепила самый лучший. Все под такое попасть могут. Иногда и от погон отмазать надо за огнестрел. И под решето можешь попасть, тогда на адвоката. Эти до донышка кассу сушат, будто знают, сколько там.

Говорю так, словно прощаюсь. Защемило что-то, еще у нее глаза подпотели, стараюсь не смотреть. Отвернулся к шкафчику.

— Тут сбруя моя старая под «макарыч» — возьми вот. Кобура с пружиной. Пружину менять надо, выработалась. Вот и еще один кенгурятник для ствола с ремнем- давно не пользуюсь, напузник разгрузки… Забирай, дыр накрутишь.

Скрутил, сунул неловко.

— Настрой улыбон!

Вздрогнула.

— Харю тресни по рту вдоль! Ну?! Вот, на что-то похоже. Разбегаться должны от сюрности. Теперь только так по улицам и ходи — по-стрелковски. По пустому не мандражируй. Это все во вчера ушло… Дай пять!

Клешню сунул. Пожала. Ладоша маленькая, шершавая, в цыпках вся…

И чего треплю? Если шнурок до таких лет дожил, что стволом научился обращаться, так это не просто так, значит, он через такие мандражи прошел, что многим, если приснятся — не проснуться более. Одни пешие гуляния до Тира чего стоят. Каждая, даже самая шкетная, группировка данника из него сделать мечтает, под себя подгрести — еще, чтоб и патрончик своровал для самоделы однозарядной. Набегаешься. Натрешь подошв по завалам. Попробуй, доберись сюда от резерваций без тачки. Кто шнура в кару пустит… Сиденья пачкать…

— Минут сорок у нас есть — пойдем разомнемся на парных…

Оттянулись, три коробки сожгли.

— Отработай перезарядку, — посоветовал. — Чередование дальние-ближние, перенос огня по рубежу атаки. Нелинейная у тебя хромает, особо переносы вправо. Рука слабая еще. Попробуй рукой по предплечью скользить, как по брусу, свободного хода будет меньше, но зато та, что с пушкой, как бы сама укоротится — видишь? — ближе локоть становится и жестче рычаг. На переносах сразу время выиграешь, вставать на линию будет твердо, не вильнет.

Показал… По тому, как быстро все схватывает, понимаю, что в школе не училась. Школы предназначены мозговые пупырышки обрезать, пока не выросли — гладких мозгами штампуют. Мне повезло, у нас денег не было, чтобы меня в муниципалку определить. К таким, как я, надомники ходят. Учат за жратву — за тарелку супа. Ивычу — соседу — не далеко, потом и я к нему бегал…

День какой-то бесконечный.

Мигом разнеслось по Тиру:

— Хорэ изюм косить! Пошло оно все в драбадан! Тузы стрелковые с Королями выкатывают для всей Колоды! И не где-нибудь, а в Баре Стрелковском!

— Не звиздите! Да кто нас туда пустит?

— Уже утрясли!

Соляра идет неловко. Добро бы Семеныч был — он бы зажим снял.

Утрясон этот, кстати, мне дорогого стоил. Сперва водилу на кредитку конторскую ломал.

— Подтверди заказ, знаешь, что верну.

— Нельзя. Эта пластмасса подотчетная. С меня удержат.

— Тебе и верну.

— А замочат тебя? У нас те, кто в глюколовы нанимается, хоть и много получает, но долго не живут.

— Долго не долго, а выживают до аванса?

— Ну…

— Аванс весь на тебя перепишу и страховку.

— Какая, блин, страховка? Кто ж тебя застрахует такого? Нет. Стремно.

— Мне все эти ваши заходы по рваному барабану. Бери мобилу — Лариску вызывай!

— Сюда?

— К мобиле!

Не знаю почему, но личную мобилу мне запрещено иметь, топтун-телохранитель положен, шоферюга личный? Пожалуйста! Ствол? Какой хочешь, хоть пулемет карманный. А такую мелочь, как мобила — шиш! У Лариски, заметил, тоже собственной мобилы нет. И у начальников наших — Блин Блинычей. За ними ее на подносе носят. Но и ту, что подносят, к уху категорически запрещено приставлять — не дадут. Пока специальный наушник с говорунчиком из футляра (опять-таки спецовского) не достанешь, конец шнура передашь (длинный, еще и путается), пока секретут твой отойдет подальше, разматывая это ретро, только тогда воткнет, на расстоянии от тебя — выясняешь, что уже звонить расхотелось. Мобилу в руки ни за что не даст, сам держит и корпусом прикрывает. От мобилы прикрывает, словно кусачая она.

Хорошо, я с подъема подстраховался. Лариску раскрутил, будто проинтуичил — презентуха будет, если для вас параллель отчебучу? Авансом? Сейчас только надиктовал — что тут у нас и зачем. Шоферюга за дурного переводчика — все реплику хочет вкинуть поверх шнура. Она баба, а поняла с полуслова.

— Дай его сюда!

Я отключился — кивнул.

— Тебя!

Тот взбледнул, к уху поднес, как гадюку, что-то мямлить принялся.

Потом только слушал, пятнами покрывался, потом словно отпустило, даже заулыбался.

— Все путем — гуляйте!

Это он мне.

— Как широко гулять? — спрашиваю осторожно.

Он переспросил, брови вверх поползли.

— Говорит, чем шире, тем лучше.

Ха! За язык никто не тянул.

Стали подносу в шевронах про заказ говорить. Тот только глаза круглит от заказа, не хочет брать — даже по кредитке не хочет.

Даже шоферюга возмутился.

— Ты в кайфоломщики не запрягайся, здесь все со стволами — не поймут твое чувство юмора.

Шеврон стоит насмерть.

— Не положено!

Опять Лариске звякнули. Сказала — ждите, сейчас этому пентюху хвоста накрутят.

Сидим тихонько, ждем, чего будет, на аквариумы и хрусталя любуемся. Не в жральне дешевой — есть на что посмотреть. И точно, слышу Алибабаич по громкоговорящей включился — рычит, ревет, по-черному склоняет весь подбор тарелочный во главе с главным самоваром. Звиздец полный.

Разрулили спецзаказ.

Жорный день — славный день. Я теперь регулярно на разговорную диету сажусь — речь свою фильтрую. А как в тире пообщаюсь, так опять на правильное соскакиваю, на живое, на вкусное. Трудно на двух языках разговаривать. Сейчас я по случаю сестренки в тире выставляюсь, а здесь сплошь свои. Не поймут профессорских залипух. Решаю все свои подъемные спустить и в кассу конторскую поставить раком перед фактом, руки до локтей в нее засунуть. Защемил свое право на право. Соляру-технарей пригласили — пусть ужрутся, нам нельзя, так хоть полюбуемся на тех, кому можно.

Офицаны молодцы — не настебуняли, накрыли красиво. И все бегом, с полуслова понимают, про этих не скажешь, что недогоны. Может у них тут собственная масть? А поднос с шевронами вроде туза?

— Опа! Крутота!

Большинство здесь не бывало, даже мы — чистые, а уж соляра… Я несколько раз заглядывал, когда клиенты пару раз на мороженое уговорили.

Общий стол у нас — соляра и мы. Морда к морде. Тузовый стол во главе, и все буквой «Т» получилось — красиво. Я с Тузами лицом ко всем, чтобы каждого наблюдать, а от нас уже (так получилось) по левую руку — соляры, по правую — стрельцы.

Шестеркам отдельный поставили — пусть смотрят, учатся, как гулять надо. Оказывается, у соляры собственные шестерки есть. Не замечал. А может, знал и забыл, кто их замечает, этих молодых? Солярные шестерки тоже часть колоды, но не в красной масти, как наши. Черные к черным, у них и трутся. Кто к чему тяготеет. Свои мечтания у каждого. Но сейчас за собственным столом перемешались, уже не отличишь, где чьи. Только один малек в комбезе среди них.

Семерка новая — тот самый шнур, который так неловко меня подставил полом своим неправильным. Никто не ворчит, чтобы к людям перебиралась, разгона не устраивает, пусть прощается — понимаем. Не осознала еще, какая это граница-линия-отрез. Тут и униформа специальная, и на зарплату теперь поставят. Все дальше отдаляться будет. Иные заботы. У нас общий контракт, древний, как сам Тир. Там все оговорено, и в первую очередь, что пистолетчики сами определяют — кто пистолетчик. А соляры определяют — кто соляра.

И на стол их, нет-нет, а кто-то глазами зыркнет. Разнеслась залипуха, хоть стой — хоть падай, про новые времена. Все лажи будут ждать — зырить за ней. Оступись только…

Блин! А с душевой же теперь как? Ей же теперь, как Семерке, душевой разрешается пользоваться! Даже обязанность. С клиентами теперь, пахнуть от нее должно хорошо. Вот попадалово! Вторую душевую ради того случая сооружать не станут… Еще никто не допетрил, но потом… Моргаю, чтобы не заржать до времени, терплю. Хорошо, что Туз червовый гонит старую залепуху. Все взрываются, ржут как оглашенные, и я с ними. Под историю про диверсантов, которые не умели стрелять, слезы вытираю.

Нарезники шныряют, обслуживают. Ляпота!

Первые тарелы принесли, не всем еще, кому не хватило, переживают. Только и слышно. Вкусно? Дай ужалить кусочек!

Я, как такую закусь увидел, так у самого в желудке рокатуха началась. Хавка выше похвал, очень эстетичная. Вся пища — свежак, давно такого не пробовал.

— Ну, как?

— Клево!

Поднимают хрусталь и все за живот. За здоровье Семеныча нашего, сестренки моей, за то, чтобы век никому с красным Тузом не столкнуться, за клуб, за фартовых стрелков, за соляру, без которой фиг бы здесь что крутилось. Чинно сидим. И сразу видно, ху есть ху, по своим ориентируемся.

Руку поднял — тишину настроил.

— Как вам?

— Убойно!

Я на какой-то момент настрой сбил — про Семеныча взялся рассказывать. Что лепила у него самый лучший — много обещает. В палатке чисто. Что за Семеныча я с самого начала был спокоен, выкарабкается — мозги у него не текли. Пуля — дура, граната — идиотка. Больше оглумило. Выкарабкается. Главное — мы во всем белом.

Не договариваю, кому обязаны, что в белом мы. И какая цена за это. Знают, с ними я потому, что меня за жмуриков отмазали, а может, и вовсе удалось не засветить.

За Семеныча еще раз дринкнули. Соляры крепкое, а мы свой компот.

Притихли было, но потом — то, да это — забыли, снова расшевелились.

— Каково?

— Угарно!

Аплодируют не с подачи, а от души. Один из Тузов солярных пьяный указ объявил.

Молодцы — соляра! Другие бы давно надринкались в дрова, в хлам, в драбадан. А эти держатся. Хотя мы заранее дежурный расфасовщик вызвали, адреса надиктовали по списку и бирочку каждому на то место, до которого не дотянуться, приготовили. Хорошая это фирма, «Расфасовщик». Выручалка. Сколько правильных жизней сберегли! За каждого ответ несут. И внесут, куда надо, у подъезда не бросят — до самых нар, и одеяльцем укроют — только тогда им в зачет идет.

Покойников сразу под стол — пустым обложкам на столе не место. Первую смену бомбарей враз приговорили — душа за них радуется.

А соляры переживают, что такие же бомбари, похожими наклейками, втрое дешевле стали бы в резервации.

— На бухле не экономьте — пальцами тыкайте — пусть все тащат, что нравится, пусть с наценкой, зато точно не траванут, не крутка.

— Да, — соглашаются, — с такого утром встанешь, огурцом на работу пойдешь.

— Не менжуйтесь — за нас платят! Даже не я!

— Алибабаич, что ли? — соляра недоверием сочится.

— Жди! Это крыша Алибабаича выкатывает, наша крыша.

Это Туз червовый свою осведомленность показал. Как просек-то? Кто ляпнул?

— А что у нас крыша есть? Я думал, это мы крышуем кого надо.

— Над каждой крышей своя крыша имеется, и так до бесконечности! — это я уроки Ивыча вспомнил и размечтался: — Вот бы до самой верхней добраться, посмотреть…

— Не торопись! — второй солярный Туз усмешку бросил. — Все там будем.

Шнуркам тоже дозволено кирнуть, на наше веселье глядя. Стоит бухло-шипучка на столе — дразнится. Но не рискнут. Даже солярные шкеты не рискнут.

Смотрим на соляру и хмелеем, ей богу! Уже водит. Во как! А те пистолетчиков не перестают жалеть. За то, что вместо радости этой сок потягивают через трубочки — коктейлят.

— Хохму кинули, что у вас стрельцов теперь девка появилась?

— А по хохотальничку?

— Чумово…

— Не ссы крюками! Либо в цвет говори, либо…

Угораю с них.

— Ну, как вам?

— Не кисло! — орут.

Сижу, сморю во все стороны, прусь.

Лабухи в свое время сели, как положено, озадаченные. Пошел полив — музон. Квелый мех лабают.

— Нельзя их попросить, чтобы сбряцали что-то путевое?

— Сча, сделаем…

Пришлось сказать гитарным пузочесам — кто мы есть, и что им будет, если дальше будут за тех лохов нас держать, которые дешевый механик от живья не отличают.

— Харе камасутриться! Проще давай, классику.

Дальше поливали вполне разборчиво, не кислотно.

Кто-то под это дело мою запись выставил на большом экране. Тот диск, где я четвертый уровень прохожу.

Водила мой чуть вилку не проглотил — уставился, и соляра приятно спорит.

— Комбинированная? Так быстро не бывает!

— Держи карман!

— А как валишь? Ведь не целишься совсем.

Это водила вилку вынул.

— На ощупь! — шучу.

— Не финти, на некоторые даже и не смотришь, не поворачиваешься.

— Периферийка. Нелинейная стрельба.

Скользнул водиле за спину, рукой резко махнул у уха, тот дернулся, чуть скатерть на себя не поволок.

— Видел же? А вроде не должен.

Думал, думал, залущил, наконец.

— Где ты эту запись надыбал?

— Так Контора меня и снимала. Звякнул Лириске, спросил, прислала с нарочным. Я сам ее еще не видел. Как тебе? Ведь не медляк?

— Твой день — гуляй! Может, в последний раз…

Любит он праздники портить…

И про западных замеряльщиков с камерами вспомнил. Недавно заключение прислали. Как оказалось у меня — «Русская Школа Стрельбы». Это они по тому определили, что я всегда с одной руки стреляю. Вот мудилы, небось, целое исследование провели, чтобы это заметить. А по мне, хоть китайская, все равно, стрелял бы так, как удобней. Русская!.. А какая иначе? Если я по-русски разговариваю и по-русски мыслю? Штатовская школа — это когда с двух рук, ноги нараскорячку, да так, чтобы в мотне все свободно было, не прилегало. Строгий центр. А если прямую линию от затылка вниз опустить, то она должна четко разделить правое «я» от «ху» вправо, а левое влево. Это азы — основа хорошего выстрела — так мне объясняли. В штатовском выстреле гармония должна быть, строгость и отчетность. Никакой импровизации. Все по правилам, а если не по правилам, значит, не считается. Это любой их адвокат докажет. Русская школа гармонии не имеет — в ней главное попасть.

Штатовская школа, по мне, так потеря времени, ума и вкуса. Таким макаром когда общим хором одного стреляют, еще в спину тому, кто и так от тебя убегает. На что стрелять в спину? Разве честно это? Я только на встречную дуэль согласен. Или когда месть надо совершить. Там уже никакого благородства — собаке собачья смерть!

Быть русским теперь не модно. У нас здесь все упростили до предела — пошел, написал заяву и сменил национальность. Но навыки куда денешь?

Пол, кстати, тоже можешь поменять. Иные вроде бы не нуждаются, но уже… Только и отличает, что яйценосы. Надо доказывать поступками. Ежедневно доказывать. В нашей резервации уж точно.

У меня достаточно твердая рука, чтобы не пользоваться некими подпорками. Вторая рука только для равновесия и запасную обойму дергать, подносить, не думая, наработанным тысячи раз…

Русская школа простая. Остановился — умер. Это как фехтование без защиты. Защита — уклоны, качки, нырки — уход с линии выстрела. Ты уходишь, и одновременно собственные линии выстраиваешь. Искусство ускользнуть, с искусством — предугадать. На кону — жизнь. Его линия? — ты под нее влево и вперед. Если правша, еще долю секунды сэкономил. На внешнюю сторону сложнее руку переносить — тебя вылавливать. Глядишь, успеешь свое достать, отщелкивая большим пальцем флажок предохранителя, вывести в контур и… уже самовзводом… Если крепкая и мягкая рука, то можно самовзводом — не вильнет, придавишь книзу, знаешь, что туго будет, вверх потянет. Несешь мягко, фиксируешь твердо. А если вдруг столь удачно уклонился-нырнул, что под движение даже взвести успеваешь? Тогда твоему противнику без вариантов — только пожалеть, что заранее лоб перекисью не очистил…

Я про это с Ивычем много перетирок было.

Русская школа проще пареной репы: если не попал — тоже умер. Русскому стрелку боеприпас не по карману, это западные и штатовцы стараются похоронить под градом — вдруг какая-то… А попадут, так всем попадание и засчитают. Каждому по победе. Так и на последней Большой Войне было. Во всем. И даже нашим летчикам засчитывали по сбитым самолетам, да чтоб еще два наземных источника подтвердили, а им по всяким победам. Вот и козыряли ихние ассы перед нашими количеством побед. Что такое целая сотня «побед» перед «каким-то» десятком сбитых самолетов? Но чуете разницу? При победе врага сбивать уже не обязательно, главное некий верх взять. Ушел он, увильнул — на дозаправку ли, за боезапасом, уже не важно — враз галочку себе за такое. Победа! Десяток побед — уже асс. Сотня галочек — легендарный. Но я — русский пилот, мне не очки нужны, а конкретные заваленные фигуры. Не стрелковое поле проскочить с лучшим временем, а очистить его полностью…

Мое видео просмотрели, обсудили, облизали каждый финт. Тут и соляры не удержались — собственную крутоту притащили.

Пошла махаловка на большом экране. Та самая, про которую много говорили — это когда в позапрошлом году соляры сошлись с наземными. Никто не помнит, за что собственно пинались, но поебище было классное. Одних зубов потом полведра намели с асфальта.

Подвезло нам. Мало кто эту запись видел. Они сами на пленку засняли для последующего разбору — кто как себя вел. Вот так сюрприз! Решили после моей красоты своим выстебнуться.

Они вообще-то черно работают — ножевики, заточечники — только это и практикуют. Скучно. Подошел и сунул между ребер. Но со своим же братом это слишком убойно, потому только кулаки разрешены. Даже попинать лежачих нельзя. Ну прямо как музейные какие-то… Перед делом заточки в один бак побросали и заперли, чтобы искушения не было.

Что интересного заметил? От одного здорового соляры (я его узнал — он тут же за столом сидит) отлетают наземные смотрилы кеглями и опять возвращаются, а у Туза, небольшого росточком, что по левую руку от меня, там сошлись — шлеп рукой — упал и не шевелится. Посмотрел на него, на перстак на пальце — челюсти крушить, а он мне — вот потому я и Туз, а вон тот детинушка до сих пор Валет пиковый.

Смотрит в глаза, пронизывает.

— Как тебе у новых?

Сообразил, за кого спрашивает, пожаловался на всякий случай.

— Вздрочка у них ранняя, не почесаться. После их «зарядок» кости ломит, как у деда старого. А пуще мозги ломит. Влипалово!

Он больше понял, чем я сказал. Так мне показалось. Не простой солярник.

А наши все в экране, не оторваться.

— Хороший махач! — одобряли. — В масть! Классное месиво! Классное!

Месились не чтобы так… красиво, не как в кино, но сильно конкретно.

Наши соляры очень конкретные. В нутро рискуют спуститься, в подземку, хотя там сейчас полный карантин. Наши соляры — хоть куда!

Я спустился разок — век не забуду. Чуть очко не отморозил со страху.

Тесно там слишком для стрельбы. Ствол со мной, а чувство такое — бесполезен. Там не проберешься просто так по завалам и ходам, чтобы не шумнуть. Все конечности нужны, хочешь не хочешь, а машину в кобуру пихать. Лампа, которая на башке, всего метр пространства впереди забирает. Что тут с бандурой сделаешь, если кто-то в темноте стоит, пасет? Даже если и в стволе маслина, так… Это же не те дистанции. У кого нож под ладонью, тому шаг — вжих! — и разошлись…

Сидел в засаде, не дышал даже. Лампу не включал — не дурень. Плеснюшки светятся — что-то живое сдохло — подвальные разложения. Но света почти не дают, лишь сами себя подсвечивают, чтобы не наступили на них. Тихо. Дышу еле-еле. Будто почудилось что-то. Руку тихонько на рукоять положил, голову вытянул, тут же нож у горла. Рука моя только на рукояти, а нож уже у горла… И второй нож — лезвие плашмя — глаза закрывает. Хотя и так ничего не видел — нет у меня черного зрения, не развил еще. Молчат, и я молчу. Закрой глаза! — то ли мысль, то ли шепот в ухо. И будто ветерком рядом, прошагнули за спину, потом нож с глаз ушел, пропала холодная металлическая пелена. Тьфу!

Мимикрики с ножами. Только их и стоит опасаться. Угадай, кто мимикрик? Офицант ли этот, что ножи раскладывает столовые под перемену блюд, деваха — три метра сухостоя, что недавно к шефу приходила наниматься в секретарши — пугала сердечного мослами своими, а запросто может и Алибабаичем быть. А что? Может, только играет он в мудилу? Пузырь — вчерашний качок, а теперь инвалид с одышкой — навстречу костыляет, еле-еле мимо тебя на своих полуторных, переломанных… А тебя уже нет, это тело твое мертвое шаги делает, которые запрограммированы, связь с мозгом уже разорвана, отсечен канал. Идешь и оседаешь, валишься. Удивиться не успеваешь.

Очень явственно я эту картинку увидел. Черт меня понес в эти туннели под Тиром. Знал один выход и хорошо — так нет, любопытство засквозило — кто здесь еще бродит?

Потом за соляр наших подумал. Знают они, что из Тира можно через коммуникации и дальше по подвалам старым на поверхность выйти? На туза покосился. Нет, не должны с мимикриками дел иметь, вона как двигаются, кулаками по-мужицки машут, в два места только и бьют — в грудь или пятак. Без фантазий. Мастеровые фантазийные только к ремонту. Напузники у каждого. Никогда не вникал, что они в своих напузниках таскают, какой инструмент? Но, думаю, сегодня у многих и туда куски от хавки перепадут — домашних угостить, да и ложек-вилок на столах поубавится — вот они какие затейливые. Уже, смотрю, поредело — держись Лариска!

А Алибабаич после сегодняшнего совсем не в чести. Пора ему к мордоделу — имидж поправлять. Упал лицом.

Мысль в руку. Алибабаич таки отметился. Не сам лично (хотя мы гонца к нему отряжали — нарезника пофарцовее) — прислал бутылку шикарную. Звезда на звезде — отпад, да и только, фиг сосчитаешь, какой срок тому бухлу!

Объявили под хлопки ладошные, что бомбарь этот пойдет Семенычу, когда вернется, а пока у бармена ломпасного будет храниться в сейфе — нашему Каптеру такое доверить нельзя. Поставили напротив места, где Семеныч должен был бы сегодня сидеть — со мной, то есть, рядом. На бармена я глаз скосил и решил, что поговорить за сохранность с ним будет нелишнее, чтобы полностью допонял свою ответственность. Что если он шприцом надумает откачать этот янтарь жидкий и бурду какую-нибудь влить (даже очень крепкую), распнем его на стендах, и каждый из Тузов публично будет квалификацию свою подтверждать. Отстрелят ему то, что на пасху красят. После чего вредильник его — ну, никуда больше! Совсем невпихуиваемый станет.

Базары идут, перетирки… Прошлого, сегодняшнего и будущего. По трезвяку фиг бы такого наговорили. У Туза моего уши торчком во все стороны, как локаторы — собирает инфу.

Я тоже базары процеживаю. Слушаю, что про Семерку новую говорят.

— Может и подучетница. Отвертку видел, прячет. Что нам с того?

— На сольнике срежется! Как два пальца отстрелить.

— Это да, все новые Семерки спекаются на полных сольниках. Что она из себя только через пять месяцев станет ясно, пока войдет, закрепится… а вот за вызов я бы не сказал. За что-то же короновали. На чем просматривали, интересно, не в курсах? Джокера спросить?

Не обломится вам — подумал. К Семерке подошел, чтобы все видели. По плечу постучал, передал авторитета. А сам нашептал сквозь улыбон:

— Харэ сокращаться — выпрямись! Смотреть противно. Так скручиваешься, скоро совсем видно не будет! Не на спецах!

У меня сегодня все получается. День такой. В конторку сбегал, с собой Семерку, ладонь ее оттиснули, все напрочь отсерачили и подписали. Тузы свидетелями. Она теперь владелка — Вт431 системы «Макаров». Ей теперь мордячиться от восьми до восьми.

Отошел размяться с Тузом своим. Насчет Троцкого стал предупреждать.

— Он сейчас цинк толкануть хочет — не подписывайся, просрочка там нехилая. Только если вразброс на пробу. Срисуй маркировку. Потом проследи, чтобы тировский положняк с этой партии не выдавали.

А Туза все о своем колбасит.

— А скоростные парные? Кого с кем в пару?

— На самых сложных? Ту же самую Семерку с собой и бери.

— Шутишь?

Осветлил вопрос:

— Там же что главное? Скорость и спину не подставить. Закрепи ее к себе — лопатки в лопатки — сбруей какой-нибудь схомуть, ноги пусть подберет, да и при, как ломовой. Вали тех, кто спереди, а она пусть с хвоста выскаконышей снимает. В правилах нет такого, что нельзя пристебоном уровень проходить. Никто только не догадался, да и не было таких мелких Семерок. Можешь даже не сам, а Короля с ней выставить, в нем мяса больше.

Представил картину — заухмылялся, и Туз лыбится, на Короля смотрит. Хорошая шутка будет.

— Бубновым против червовых удобнее! — я уже полностью как Джокер рассуждаю, отстранено. — Червовые вызов делают, они свою сетку должны предоставить. Все вписано, а у тебя три дня на маневр. В день стрельб список сдал — озадачил по крупному. Нет времени на обмозговку. По направлениям? Парные? Кого захотел. Где такое записано, чтобы Валет против Валета, а Десятка против Десятки? Тут хоть Семерку против Короля.

— Ну, ты загнул! Так опустить! Чтобы низовой цифровой против картинного? А, не дай пулю, еще и обстреляет? Не простят.

— Так я же не говорю, что именно сегодня. К такому еще никто не созрел. Но рано или поздно будет. Мы ведь тем козырные, что угадывать умудряемся. Перемены будут. Только Туз против Туза — это правильно, это вечно. Ну, ихнего Туза ты знаешь. А уж Короля-то, как облупленного. Сколько с ним колбасился? Шесть! Сколько верх над ним взял? Четыре! Но зато все четыре последние были — подряд! — он тебя бояться стал. А вот сегодняшнего Короля, бывшего вальтового, он ни за что бояться не будет. На этом и играй.

— Думаешь, тоже расслабится?

— То-то и плохо. Если действительно расслабится — лучше пулять будет. У Короля нашего шансов нет, а у Семерки против Десятки есть — вот и подсчитывай — что, где, как… Главное Семерку не свети, в темную к стрельбам подводи. Остальных мозгуй, кого — куда. Может, раз с Королем получается проигрышно, кого-то другого поставить на растерзание? Того же Валета? Чтобы при своих остаться? Разменять фигуры? Но, вот, если уже наш Король против их Валета не устоит… тогда, считай, сдали козыри. А сделает, так все у через цифровых решаться будет. Их расклад. От них будет зависеть, кому в козырях ходить.

— Не путево, как-то…

— А тож! Проиграешь — в петлю не лезь. Другой масти тоже хочется в козырных походить. Сдашь расклад, не торопись лазейку искать, чтобы снова их вызвать. До срока не надо. На полную катушку воспользуйся. Зажировали мы слегка. Зато — вон сколько сроков верхушку держали, пусть хоть кто попробует столько — уже не перебьет. Удержали, но не зажлобились. Рано или поздно — под орех сделаете.

— Сдашь того, кто тебе по Тиру инфу сливает?

— Нет. Обрежу поводок, он свое отработал, пусть гуляет.

Что-то я совсем добрый сегодня. Старею, что ли? Как-никак, пятнадцать скоро стукнет. Такие грустные мысли. Кто старше, заметил, чаще размякают. Раньше не мог понять — почему? Теперь только понял. Они в других себя видят. Смотрят на шкета и узнают. Но сильно размякнуть нельзя — тогда кранты, тот же шкет тебя и завалит, не поперхнется. Вон, Ивыч даже из барака не выходит, хотя любого может пальцем проткнуть. Может, но не хочет. Будто стержень из него вынули. Жалким стал. Сдулся…

Шнурки от еды осоловели. Смотрим на них.

— Надо, чтобы здесь переночевали на матрасах — придумай им какую-нибудь работу левую. Комендантский час скоро для малолеток.

Мы выкатываем, нам и ответ держать. Не забыть бы сортиры после гулянки проверить, всех ли выставили, или кто-то застрял — ихтиандра вызывает.

Первым Семерка солярная удринчался. Не по чину у них как-то получается, должно бы быть наоборот. Ну ладно, это их юристпунденция. Набьют жопу, если что.

Потом Валет-детинушка уехал мозгами, а тело оставил.

Ужирон пошел. Какой-то соляра уже харь не различает, жалуется черному шнурку, уговаривает обидчика его стрельнуть. Слышу бормочет:

— Пошла на измену. Прихожу, а там чужой — морда во-о-от такой наковальней, а у меня вот такой молоточек. Несоразме-е-ерно…

Зависли до темного, аквариум один разбили — рыб ловили, в ботинки складывали — вот Лариска счету обрадуется. Много лет теперь будут вспоминать, как Колода гуляла… А мне свое предстоит…

ГЛЮКОЛОВСТВО

— Слышала, ваши паскударики погуляли нехило?

Лариска, как всегда, громко слишком заходит — это с утра-то! — но вроде не сердится.

— Знаешь, сколько тебе за ту гульбу глючить придется, глюколов ты наш непутевый?

Гулял — знал. Сейчас и думать боюсь — сколько накапало. Лариска мне назидалово лепит, что нельзя так нескромно гулять, не по званию себе позволяю.

— А какое мое такое звание? — спрашиваю. — Ниже Блин Блинычей? И насколько ниже?

Думал, сострю, но получилось как-то некрасиво, потому что не смолчала, напомнило про сегодняшнее.

— На два пункта, пока жив. Скоро в поле тебе. Готов?

— Если бюджет выдержит.

— Раз поле выдерживает, то и поляну, которую ты выкатывал. Повод был?

— Отвальная. Я прощаться ходил в Тир.

Ничего не сказала. А я понял, что и в самом деле ходил прощаться. Ничего не ощущаю. Нет грусти, только пустота…

В коридоре с шоферюгой пересекся. Может, и взаправду случайно.

— Ты как? — спрашиваю.

— Сочиняю роман про вчерашнее — как тихо и мило все прошло.

— Да?

Смотрю скептически. Сомневаюсь я чего-то. Поставили стучать, тут уж выстукивай полную трель, а то… как защемят за одно место — кроликом будешь барабанить. Может, и зря на него грешу. Не простой он рулила. Могли приставить, чтобы рюмки в себя не бросал, не сорвал сегодняшнее. Чтобы руки-ноги целы были. Погружение большое намечается — глюки отправят ловить.

— Ты куда намылился? — рулила спрашивает.

— В умывальню и сортир! Проводишь?

— Провожу! — соглашается охотно. — А потом опять баиньки. Лады? Жирочку к организму подвязать. К вечеру все понадобится… Депрессуешь? Жмет очко?

Вот урод!

И все, кого бы не встретил, вокруг меня танцевать пытаются. — улыбаются бодряще. Ей-ей, испугаюсь!

Странными делами занимаемся. Иногда кажется, что ерундой, но ерунды этой почему-то боятся. Дела у них явно не так хороши, как показалось вначале. Странно это — денег много, а дела не хороши… Ночую каждый раз не там, где в предыдущий. Последние две недели ни разу ночлег не повторился. То гостинице, или дом какой-то заброшенный, заколоченный — под снос, матрас на полу… То в семье, где вопросов не задают — мол, так и надо. Не могу понять — меня ли прячут, сами прячутся от кого-то?

Часто спрашивают про сны. Приходится рассказывать. Когда вру — замечают. Как-то насобачились фильтровать. Не умею я толково врать. Да и смысла не вижу. Разве что, из спортивного интереса? Про сны они все время записывают. И в микрофоны, и отдельно на камеру маленькую. Занятно — штатив здоровенный, а камера — крошка.

Я много всяких историй вижу. Одни хорошо, другие смутно. Иногда картинки одна на другую накладываются, тогда, хоть и резче, но разбредаются они, то ли разные варианты, то ли ответвления. По которому идти, не знаешь.

Возникло ощущение, что даже снов моих боятся. Ежатся от рассказов. Мне это нравится.

Мне часто один и тот же снится — про Свалку какую-то. И очень подробно снится, даже запах. Интересно, что они первые сны они мне рассказывать начали, а я, как бы, подхватил. Потом только сам — по снам своим гулял наяву, и даже нарисовать пытался. Но хоть рука у меня крепкая, не дрожит, но карандаш почему-то не слушается — вижу явственно, а изображать он, зараза, не хочет — все рожи ускользают. Хотя, все вижу отчетливо, а как-то и не так. Только присматриваться начну — «выныриваю». Пока свежо, заставляют конспектировать. Стучать в письменной форме. По ходу подробности всплывают…

Сделали-таки из меня штатного глюколова…

Лучше всего Свалку вижу, когда таблетку дают. Таблетку под язык — пощипывает, шипит, музыку фоном и… понеслось. Погружаюсь в полуявь, полусон. И уже сам на свалке стреляю. Но я-то знаю, что «я — не я»! Откуда мне такие подробности знать, если я даже на нашей собственной — городской ни разу не был? Не поймешь, в чем правда…

Уже не диким мне кажется, что тот стрелок со свалки и есть моя мишень. Уже не настолько она виртуальная. Раньше думал, что это тренаж — теоретическая мишень, вроде компьютерной. Занятным казалось упражнение… Втянулся в режим, в условия задачи. Прикидками занялся — справлюсь или нет? Не все так просто — школа стрельбы совершенно не наша, не знакомая.

Решил все-таки уточнить:

— Слушайте, — говорю, — чтобы я вас понимал, кругами не ходите, а говорите прямо! Или за больного меня тут держите?

Ответили, что не за кого другого меня не держат, как только за стрелка с хорошим глазом, который много что разглядеть может. А мишень моя — в самом деле тот самый стрелок и есть…

Только рот разинул. Может, это сумасшедший дом такой? Тогда что я здесь делаю? Не кстати припомнилось, что в нашем Клубе-тире я, промежду прочим, тоже восьмым числюсь, хотя по всем показателям — первый. Разве не странно это? Может, я действительно в сумасшедшем доме сейчас, лекарствами обдолбанный? И картинку додумываю? Пожизненное сиденьице здесь себе леплю? Не очень мне это понравилось. Но подыграл им… (Болеть, так болеть!)

— Прямо сейчас, что ли идти?

Рассмеялись.

— Нет, пока слабоват ты для такого дела. Мы текущий осмотр делали. И примерку. Твой глаз «ставили» и мозги.

Про другие, что по силам, и намек «про мозги» я даже мимо ушей пропустил, насколько меня разозлило то, что слабоватым меня считают против того альтернатива! Потом только понял (много-много позже), что они вовсе не то имели ввиду, а некий переход — путешествие к цели, который сильно выматывает, почти до смерти способно укатать. Значит, далеко. Надо еще потренироваться, нагрузки увеличить. Я и раньше бегом ежедневно занимался и стрелять старался прямо с «колес», когда дыхалку разрывает, и невмоготу совсем. После нагрузок совсем другие стрельбы. Оказывается, что недостаточно это.

Я после каждого подгружения буквально в умат — матерюсь, и только что под себя не делаю — насколько оно все выматывает. Еще и урывками какими-то выпадает. Нет целостной картины. Это, говорят, оттого, что дистанция за последние два дня стала слишком велика. И по расстоянию, и по времени — так циклы сложились. Сами не понимают, что треплют? Дистанцию временем мерить? А тут они еще и уточнили. Что «то» относительно «иного» вполне вперед забежать могло, либо отстать — не всегда угадаешь…

Плосколобые! — на две ладони. И не мои ладошки, а Ивыча. А у него уж лапка — будь здоров! Вперед время убежало? Отстало? В это еще могу поверить, по жизни на всяких тормозов насмотрелся. Но расстояние каким-таким раком вперед убежать? Оставляешь за собой расстояние, а оно, понимаешь ли, сбоку тебя норовит обогнать и вперед до финишной?

Травмируют меня эти домыслы.

Мало кто альтернативу способен видеть. А если и видит, то ни в жизнь не догадается, что это она и есть. В таких местах очень тонко. Профы говорят, что можно воздействовать на соседнюю альтернативу, чтобы свою подправить — улучшить. Такая вот теория.

Лежу на койке.

Закрыл глаза, березу себе нашел. Сплю, наверное. Удобно. И «Стечкин» под рукой. Поднял — береза ниткой на прицеле. Интересно, а во сне попаду?

Нажал, громыхнуло. В руку дало. Глаза открыл — «Стечкин» в руке, кислым тянет.

На стену смотрю — гладкая стена, пули нет.

Лариска буквально впрыгнула в комнату.

Возмутился:

— А если я не одет? Стучаться надо!

— Чего палишь?

— Практикуюсь.

— Бл… Тира тебе мало?!

— А я на свежем воздухе, по березам.

Хотела еще что-то сгоряча, но осеклась. Ноздрями еще шевелит, но не грозно — вынюхивает. На меня смотрит, на пистоль, на стены…

— Пуля где?

— Я же говорю — в березе.

— Береза где?

Вот заладила…

— Да откуда я знаю! Я ж там не был! Лежу просто, смотрю перед собой в стену, грежу, думаю, как давно я на природу не выбирался. Хорошо там, наверное… Представил, как хорошо. Птички. Березки. Высмотрел одну подальше — березку, естественно — думаю, а попаду я в нее или не попаду? Взял машинально и пальнул.

— Ну и…?

— Попал, наверное.

— Куда?

— В березу!

— И где эта береза?!

— Слушай, — говорю, — мы, наверное, чуть-чуть друг друга недопонимаем.

— Леса не должно было быть! Понимаешь? Свалка должна быть!

И с надеждой:

— Может, ты напутал, чего-нибудь?

— Может, и напутал, — отвечаю примирительно.

— А пуля где?

— На свалке… в березе.

Конторские, как мухи слетелись. И таблеточку мне. И наушнички. И шоры на глаза… Звук обволакивает.

— Иди, — говорят, — пулю выковыривай!

— Погодите! — цепляюсь. — Наган хоть какой дайте под руку — вдруг засосет с концами. Мужика вашего увижу — пальну заодно.

Дали. Глазки горят у всех. Не понравилось мне это. Не ценят, похоже.

Вот попал! Мужика, которого во сне вижу, они и взаправду пристрелить планируют. Для эксперименту как бы — посмотреть, что сделается?

— Его одного гасить, — интересуюсь, — или остальных тоже? На тот случай, если не туда попаду?

— А что, еще кто-то есть? — заволновались.

— Есть похожие, — говорю. — Один бородатый, например. Если ему бороду смахнуть, точь-в-точь будет. Только он уже не на свалке, а в лесу. Потом еще…

Постепенно я им чуть ли не дюжину насчитал. Смотрю, взбледнули. Чтобы совсем не расстраивать, я им не сказал, что и сам себя вижу со стороны. Ну, их нафиг таких заказчиков. С них действительно станет — начнут уговаривать и в ухо себе стрельнуть за дополнительные премиальные…

И еще не сказал, что есть у меня такое сомнение, будто глюколовы не только у нас имеются, против нас глючит кто-то, близко подобрался. И еще одну мысль спрятал, очень для меня неприятную… А что, если выглючивая, мы сами настолько изменили все, что настоящее сегодня даже не мы, и ни «где рядом»? Что главное нас потеряло давным-давно, настолько давно, что даже не подозревает о нашем существовании. Вроде пули, что не видит перед собой стекла, вонзается в него и шкуру теряет, оболочку. Раздирает ее на несколько частей-осколков, не собрать…

Такой вот глюк.

Конец первой части

Часть вторая

Время джокеров [1]

От автора

Это вольное и несколько хамское вариант-продолжение к работам: «Время пасьянсов», «Время уродов», «Время бригадиров». Эксперимент. Категорически не окончательно. Согласны — не согласны, прошу сообщать сразу же по ходу прочтения — пока понимаете больше, чем я (это естественно — мой глаз «замылился», Ваш — нет) — могу и переписать…

С уважением, Александр Грог, a-grog@mail.ru

ГЛЮКОЛОВ

— Где я? — спрашиваю.

Плечами пожимают.

— У нас. И одновременно не у нас. Отдыхай. Скоро работы много будет.

Спросил, не постеснялся:

— На кой?

В ответ опять странное.

— Ищем, где тоньше…

Где тоньше ищут! Вон, Лекарь не искал, а провалился… Видел я, но какими-то урывками — то одно, то другое. Вот у Лекаря под ногой проламывается тонкая перегородка, он пытается ухватиться за край, но слишком неуклюже, проваливается по пояс — руки раскинуты в стороны… и тут, будто что-то дергает его за ноги — исчезает. Если заглянуть в яму, видны стенки слизистого туннеля…

Сильно меня та история про Стрелка со свалки подсадила. Какого черта они сорвались? Сидели бы в той Красной Хате — соображали, зачем она здесь и почему, может, и додумались бы… Нет, вскочили, вдруг, понеслись! Глупо-то как! Позвала их эта зелень, тритон недоделаный, урод шестиногий! И не разобрать что за форма у него, все время меняется. То шесть ног, то меньше, и сидит на плече, как человек, ногу на ногу закинул, а передними лапками фигуры лепит — беседует с девочкой. А она смеется. Я бы ему тоже пару фигур на пальцах слепил — предъявил. Правой — русскую — очень конкретную, собранную (еще и пошевелил обидно — тем, что из кулака торчит). А левой — не побрезговал бы — европейскую. Хотя она мне меньше нравится — ловкий человек сумеет за тот длинный палец перехватить и обломать его нахр. Я бы лично так сделал…

Чего сорвались? Зачем? Мутноватая зеленая дрянь сильно позвала? Ну и что? Поорала бы, да и успокоилась. Меня, когда зовут, так я даже не всегда реагирую. А уж сделать что-то… Ведро там вынести, это уговаривать надо, убедить, что именно сейчас это лучше, а не потом. Так, во всяком случае, раньше было. До того, как с сестренкой несчастье случилось. Теперь говорить не надо — сам соображаю. Как она там?..

— И как вам там пришлось?

Это меня профессор пытает. Уже другой. Тот прежний приболел, и никто не знает, когда на работу выйдет. И выйдет ли вообще. Этот тоже интересный, очень на Лекаря похож. Здесь многие на кого-то похожи. Раз Лунатика в коридоре встретил — он на меня посмотрел, будто узнал — кивнул… А профессор у меня два часа время отнимал, про время объясняя, а еще про слои, которые под эти временем лежат. Умный вид делал, кивал, но ничего так и не понял. Тяжело про слои без пирожных воспринимать.

Лакрисы — они все! Я так аналитический отдел про себя называю. Не знаю, откуда название это у меня взялось, но если лоб на две ладони и знает все, то — «лакрис» он, и точка! И не приставайте! Кстати, один из этих лакрисов и ко мне прицепился. Крепко прицепился, что тот самый бультерьер. Все пытался доказать, что не может быть таких названий, как «хвостодрючка», «мандоноид» и… Я даже и не сразу сообразил — о чем это он? Потом вспомнил — о животных с той Свалки! А я тут причем? Они мне эти подробности навязывали, для них старался выглядывал — были они там эти дрючки хвостатые, точно рассмотрел! Один в один! Как два пальца, век без воли и… Так ему и сказал. Отстал, но вижу — недоволен…

Чего тут уточнять, спрашивается про каких-то животных? Когда вникнуть надо, чего та шайка, что с Восьмым Стрелком, в ихней Красной Хате не осталась толком разбираться, что к чему и почем. Так многотрудно туда добирались, ну, не бывает так, чтобы сразу без причины веской сорвались!

— Хорош бумажки перебирать! Тут надо «смотреть»!

Это они между собой говорят и осторожно на меня косятся. Сразу ясно — кому смотреть. Я у них лучший «выглядыватель» — так обо мне говорили, когда думали, что я не слышу. Для меня «смотреть» — это ихние рассказы слушать, а потом совместно мелкие детали уточнять, нюансики. Работа над нюансиками мне больше всего нравится. Там поощрения есть и споры. Весело. Но чаще в этих спорах по-моему получается. Выходит, что я лучше их всех рассказ умудрился осмотреть — во всех подробностях.

И опять начинается как в кино. Только кино разное бывает. Иногда кадры переключаются хуже, чем в клипе каком-то. Я концовку заново посмотрел. Не понравилась. Лоханулся я, сразу признаюсь…

Наши аналитики в обычное время серьезные ребята. И не в обычное, кстати, тоже. Зануды — свет не видел таких! Им надо чтобы все было по полочкам. Целыми днями сидят у компов — качают информацию, через различные сита пропускают, процеживают, пока какую-то крупинку не выловят, тогда вокруг нее собираются, кудахчут, спорят — «то» или не «то». Чаще всего не «то» оказывается. Нет бы, меня пригласить, я бы им… В последнее время стал чувствовать нужное. Раз зашел, ноги сами притащили. Они только картинку в цвете распечатали — акварель. Ударила та картинка под дыхло. На ней дворец, и такой, будто детишки на пляже из жидкого песка лепят — все в наплывах и цветом пронизано, я тут даже запах почувствовал, словно влажную душную тряпку на меня набросили. Поплыл, как тот самый жидкий песок…

Очнулся на кушетке, чья-то куртка пол головой — не помню, как здесь оказался? Только картинка перед глазами…

— Как, — спрашиваю, — это называется?

Сообразили — о чем я.

— Анкарват!

Это Лариса сказала. Очень торжественно сказала.

Зашел Главный Босс, не понять только — Первый или Второй? Их два, кого я называл Главным Боссом — они близнецы. Один — Блин, второй — Блиныч. Хмыкнули (тот, который Блин). На меня посмотрели с одобрением. На остальных сурово.

— Брысь! — говорит. — По отделам все! Работаем Шалого! Начиная с Камбоджийского периода.

— Хорошо, хоть не с кайнозойского!

Это один из аналитиков себе под нос буркнул. Очень выразительно буркнул.

А мне пофиг. Я ни того, ни другого слова не знаю. Пусть себе ругаются! Я над другим злюсь. Какого хрена, Шалого с каким-то Анкарватом кинулись разрабатывать, если с Восьмым ничего не ясно! Грустная история — про Восьмого Стрелка и команду его, но больше всего свербело, что не вся.

Тут такое дело. Я не все вижу, что хочу. Объясняют, что это не от меня зависит, а от расстояний каких-то. Они то складываются, то не складываются. Так понимаю, что вроде метра деревянного, что на кусочки порублен и скреплен по секциям.

Шалого я уже смотрел вполглаза, только там его по-другому называли. Место мне жутко не понравилось, хуже, чем на свалке, правда, воняет уже лучше. Попробовал себя на его место поставить, чего он сам ощущает — только пару часов и выдержал в его шкуре, да вы сами попробуйте! Особенно, если сам он наняться умудрился в…

МЕСТО, ГДЕ

…Закопают в песок, не будет молитв, залпов в воздух и прочих глупостей. Разделят немудреные вещи. Каждый возьмет что-то на память…

Кино войну сильно уплотняет. Там только случаи чередуют, ни время, ни расстояния, ни стоптанные сопревшие ноги. Ни язвы по всему телу от укусов, ни личинки подкожные, что привычно выковыриваешь щепой.

Редчайший случай — засада. Здесь только одна сторона вступить успевает, вторая уже покойники, хоть и на ногах. Засады только на тропах, потому плаваешь вольно. Плывешь в зеленой сырости. Расталкиваешь, обтекаешь. Две минуты — мокрый навсегда. Всякую дрянь на себя собираешь, и той же зеленью мокрой смываешь. Часами, днями. Всю жизнь. Чтобы нос к носу вышли в зеленом этом опостылевшем море — это действительно случай. Мелькнули друг другу… даже не рожами, а непонятно чем, колыхнулись ветви — все! — отплавались, секунда решит. Кто кого? Заливай горячим — жарь в зелень! — хвались, у кого поубористей… Потом, кто авторитетнее оказался, место осмотрит — а было с чего, или сгрезилось? Случай это, дурной, бестолковый, вредный. Вовсе не киношный.

А вот на тропах пакостить, так это за милую душу. Что они нам, что мы им. Не столько растяжки — это удовольствие по нынешним временам дорогое. Шипы, колодцы в одну ногу — туда вошла, обратно кожа чулком к стопе. Либо сиди, жди, пока откопают. Терпи, гадай — сунули змею или нет.

Змеи, змеи, змеи… Всегда и везде. Сначала шарахаешься, потом привыкаешь, и раздражение вызывают лишь те, что не срисовал заранее. От которых вздрагиваешь, что оказались не там. Желтые, зеленые, коричневые, с рисунком, без рисунка, толстые, и как глисты. Болотные, тростниковые и даже пальмовые, что живут на вершинах. Есть еще и птицеяды, что стоят в зеленой тросте, как те самые тростинки, такие же зеленые, покачиваются, охотятся на маленьких птичек — и даже, как уверяют местные, бьют их влет. Жутко ядовитые. Женьку Романовского, который отошел отлить, ударила в член, умер минут через пять. А уж орал! Но все считали, скорее от шока, а не яда. Все-таки маловаты эти змейки и тонкие — тоньше мизинца. Их легко отличить. Если заметил, что одна из тростин от сквознячка движется не в такт с остальными, смотри у нее глаза поверху — две малюсенькие черные бусинки. Тогда уже уходи медленно, не тряси ничем — они на движение и тепло реагируют…

Очень настырные водяные, противного белесого цвета, иногда с едва заметным узором по спинке. Отгоняешь, но все равно лезут на облюбованное. Когда лежишь в «секрете», в кореньях у самой воды — могут на голову взобраться и так достать, что приходится место менять. Насекомые особая песня. Если бы действительно насекомые, а так не поймешь что. Бывает размером чуть ли не по локоть, как стелька от сапога, только рыжая с множеством ножек. Дави не дави — ни хрена ей не делается, как и в стельке. Еще и почва мягка, пружинит. Между камней бы ее зажать, да потереть… Такие крупные, конечно, редко попадаются, зато детишки ее сотнями расползаются. От любого укуса нарыв.

Вдоль реки (когда в наряде) большей частью продираешься согнувшись в три погибели. Это не потому, что с того берега постреливают — для прицельного выстрела слишком далеко. Выше плеч сплошной сросшийся потолок. Внизу корявые ободранные стволы, словно специально расставленные, поддерживать это безобразие. Ниже все сорвано, расчищено водой во время разлива. Вода давно ушла, оставив слой грязи, который хорошо держит следы. Видно не только, где проползла змея, но и малюсенькие дорожки насекомых. Ливень, который предваряет тропический час, снова сотрет все следы. Змеиные и наши.

Мы ищем следы высадки. Узкая, периодически подтопляемая, полоса под зеленью, идеальная природная ловушка следов. Словно раскинувшийся ленивый предатель, сдаст каждого, кто попытался ее коснуться.

Река здесь делает огромный поворот, образуя подкову, в центре которой наше зеленое проклятие. Единственное место высадки, где можно сразу же затеряться, и дальше, так и не увидев неба над головой, выйти к горному массиву, где прятаться бесконечно долго, потерять или похоронить целую дивизию. Если есть иное, древнее, страшное, что зародилось еще до человека и пугало его всегда — это там.

Если находим след, сразу сообщаем в базовый лагерь, поднимаются по тревоге, перекрывают выход из подковы. Реку контролировать еще кое-как можно. А вот джунгли, начинающиеся от этой реки — нет. Невозможно предотвратить ночные высадки. Невозможно держать постоянное оцепление наверху.

Те, кто высаживается, стараются выйти на один из вырубленных нами коридоров, поднимающихся вверх, в сторону базового лагеря. Это единственный шанс успеть преодолеть зеленку за ночь. Успеть до того, как раскинется оцепление, и будут пущены в зелень группы со следопытами. Потому минируем и собственные тропы, ставим растяжки, вырубаем и поддерживаем фальшивые тупиковые направления-ловушки. Ночью никто из нас не рискнет пройти по тропе, хотя все выставляешь сам, и уж, тем более, никто не придет из лагеря. Как темнеет, все меняется, расстояния, признаки… исчезают, тасуются, возникают другие — ложные, джунгли стремятся тебя обворовать. Вероятно, у здешних есть свои местные лешие, желающие поморочить.

От базы спускаться, а потом по зеленой влаге около четырех часов. Это, если без остановок и по своей тропе. Когда такое было? Иные места настолько чужие — проходишь на внешней стороне стопы, крадешься, как сейчас.

Небольшая черная змея, похожая на питончика, безуспешно пытается бежать. Мой напарник выдергивает ее из-под корней, но прежде чем успевает переломить позвоночник, та рвется, брызгает на него вонючим, разнося резкий запах. Здесь не размахаешься. Сколько раз видел, как раскручивают змею за хвост, а потом плашмя бьют о землю. Он доволен, считает, что наряд удался. Уже приглашает на вечернюю змею. Пихает в холщовую сумку. С такими сумками они не расстаются — это племя собирателей всего, что плохо лежит. Опять приготовят на пару, и будут выщипывать кусочки палочками, словно те самые муравьи. Принимаю приглашение, хотя здесь и на одного мало. Но главное в подобной трапезе процесс. В подобном месте время следует убивать. Зверски, со всяческими изощрениями. Иначе сойдешь с ума. Каждый находит себе какое-то хобби, ставит цель. Посвящает ему свое время. У меня мечта и цель — попасть в урода на той стороне. Я не знаю, насколько скучным окажется остаток жизни, потому не тороплюсь.

Может быть, следов не окажется — скорее всего так, — тогда предстоит скучный день лежания в гамаках. Расковырять назревший гнойник. А перед тем, побиться с кем-нибудь об заклад — будет одна большая личинка или гнездо малюсеньких, словно порошок. Потом ливень, и можно будет поиграть в волейбол. Мы каждый день занимаемся этим сумасшествием, голые под стеной воды на песчаной площадке. С одной стороны великие джунгли, с другой великая река.

Потом сделаю свои два выстрела в урода на том берегу, и знаю, что опять не попаду. Слишком далеко…

С обеда на том берегу должна подъехать водовозка. Бочку я им уже дырявил, теперь они машину в зеленке тормозят и качают. Шланг, так и лежит, не убирают, валяется все дни. Не видно, чтобы суетились, раскатывали. Не боятся, что стибрят — бомжей на них нет! А нам далеко, только в оптику их суету и разглядываем. Должно быть, там помпа работает, насос. Если бы вечером приезжали, может, и слышно было бы. Вечером звук далеко разносится. Ночью опять, словно вязнет в густом воздухе.

У них совсем нет прибрежной зоны, тот берег подмывает, вода там ускоряется и вешает на зелень всякую дрянь, мусор, непроходимая зеленка нависает шапками, только в одном месте прорублено к воде что-то вроде дороги, эта впадина и образует маленький пляжик — площадку. Там все время приходится расчищать подходы, спихивать коряги и стволы.

По сравнению с ними, мы живем роскошно. Огромный пляж, выдающийся в воду песчаной косой. Если только не знать, что под слоем песка. Пройди десяток другой шагов, и начинает сосать под ложечкой — что-то не так… Еще не прогнулось под ногой, но душа чувствует, предупреждает. Это жидкий перегной, прикрытый сверху слоем песка. Чуть дальше невидимой границы и провалишься в черный зыбун. Не выдержит верхний слой, уйдешь вниз, всосет. Какое-то время на чистом пляже будет черное пятно, поминание. Дальше его можно ползком, но до воды уже вряд ли. Место, до которого можно ходить безбоязненно, мы отметили бамбуковыми колышками. Раньше любимое место отдыха рептилий, теперь наше. Распугали конкурентов на месяц вперед. Этот пляж и есть крайняя точка подковы. Самое безопасное здесь, внизу.

С рассвета выходят два наряда. Один по левой стороне подковы, второй на другую сторону — смотреть следы. Иногда доходим до поселка на сваях. Дальше нет смысла, у здешних крестьян днем и ночью глаза на затылках. Можно свернуть в сторону и возвращаться зеленкой…

После выхода, сразу к пальме, той, что завалилась в сторону пляжа. Привычно смахнуть насекомых — вставлять диски — править спину. Прерываешься только, чтобы опять насекомых согнать — пальма старая, обжили. Но другой подходящей для меня нет. Местные каждый раз наблюдают, удивляются — чего ору, мучаю себя. Видят, что больно. А я знаю, что если сейчас не поорать, потом много хуже будет. Спина это еще с Белоруссии — первый госпиталь, первая реанимация. Хорошо там было. Санитарки уколы делают… Расспрашивают, о чем спрашивать нельзя. Тут вопрос задать, почему себя мучаю, не решаются. Может, я мазохист. Интересно, есть у них мазохисты? То, что садисты каждый второй, это знаем — насмотрелись. Не дай бог, однажды под их умение попасть. Смотрю на них, улыбаюсь. И они улыбается. Я, когда спину правлю, все одновременно — и ору, и плачу, и улыбаюсь. На этом берегу можно поорать. Здесь вообще все можно, если только не в секрете находишься.

От постоянного лежания в самодельных гамаках, а они короткие — на нас не рассчитаны, да от подобных хождений, ощущение, что стал на всю жизнь горбатым. И по лагерю таким ходишь, чтобы поменьше казаться, вровень с остальными. На нас охота, за нас много больше дают, чем за местных.

С того берега постреливают редко, скорее, чтобы сказать, что они там не спят. До него далеко, потому попасть можно лишь случайно, с великой дури, либо какой-нибудь крутой снайпер из штучной винтовки. Но ни той стороне, ни этой такие снайпера не по карману. Здесь как нигде понимаешь, что войны выигрывает тот, у кого денег больше. Ни тому берегу, ни этому ни за что не выиграть — обнищали, да и река эта треклятая. Нет средств для качественного рывка. Все, что можно заложить — заложено-перезаложено десятки раз. Прииски, шахты, разработки. Патовая ситуация.

Перед дождем прыгаю на песке. Вверх, сколько могу, вниз — отбиваю руками землю и снова вверх, как разомкнутая пружина. Думают, что таким образом молюсь своему обезьяньему богу. В иные дни до тысячу раз так делаю. Привыкли, тут каждый по-своему дурь вышибает. У воды тропический час не так давит, как наверху. Там уже не распрыгаешься. Там я другим занят.

Прыгаю и смотрю, как один из наших натирается куском мыла. Сейчас в старый гидрач будет влезать — Володе сегодня в мокром схроне дежурить. Как дождем заслонит тот берег, заляжет. Дома таких дождей не бывает, чтобы стеной с неба вода валилась, еще чтобы все в одно и то же время, потом, как отрезало. Хоть часы сверяй.

После небесной помывки подсыхает моментально, можно и вздремнуть. Без гамака спать только стоя. Не вздумай прилечь на покров. Почему? Ковырни ногой или попрыгай на одном месте — узнаешь. На всю жизнь охоту отобьет, если только ты сам не родня расползающимся — тех, что вовсе без ног, и тех, кто лишние отхватил по жадности. Если был здесь бог, наделял природу, то с чувством юмора у него случился явный захлест. Женька мог бы подтвердить.

Внизу у реки — гамаки. В верхнем базовом лагере — палатки, без змей — сожрали их, но туда только через две недели. А уже здесь самые змеиные места. Врали нам, что в запрошлый сезон, одного ненавистного капрала (из местных), когда спал, обмазали выделениями самки в ее брачный период. Сползлись со всей округи — палатка буквально шевелилась. Впрочем, сам он к тому времени был уже мертв. Брачный ли период, не брачный — ядовиты одинаково, но в брачный сильно злые. Не слишком мудря, выжгли огнеметом. Лучше бы помудрили, потому как, рванул боезапас, который тот держал у себя. Чудом никого не зацепило. Короче, повеселились. Издали смотрели, как надувались и лопались тушки… Личные вещи обычно оставляли себе на сувениры, на память — кто бляху, кто тесак, а кто новый прицел со «шмалки». Единственный случай, когда никто не рискнул. Закопали на месте со всем его хозяйством. На пару дней разговоров хватило, а потом опять скукота.

Лапша на уши. Мы тоже такой можем понавешать про синих от холода и одиночества медведей. Хотя… Шут их знает. Здесь многое сойдет с рук, будет списано на боевые потери, а в базовом лагере дисциплина насаждается. Мало кому хочется, закончить жизнь, когда гнилостные древесные муравьи, вроде наших земляных «стеклях», будут выжирать тебя изнутри через вставленные во все дыры бамбуковые трубки… В любом случае, подобные наборы не для нас.

Каждая царапина, каждый укус — язвочка. Приобретешь похвальную привычку проваривать белье, прожаривать, сушить на раскаленных камнях, коптить в дыму. И различные вариации, пока каждый становится поклонником собственной и начинает убеждать в преимуществе других. Нет смысла плодить паразитов, забираясь в воду. Здесь она настолько напоминает какао, что дома, как бы не ностальгировал по этим местам, в столовой от подноса с гранеными стаканами, заполненных этим напитком, шарахаешься.

Две недели внизу и пересменка. Отдыхаешь, лечишь язвы, отходишь, отмокаешь душой в верхнем базовом лагере. Достаточное время, чтобы избавиться от подкожных червей, подлечить желудочный сальминоз до степени, что уже не разбрызгиваешь пищу снизу. Две недели и опять вниз. Здравствуй, зеленый дьявол — давно не виделись! И опять. До тех пор, пока не кончится контракт, или закопают в зеленке.

Змеи, змеи, змеи… Пальмовые, что устраивают свою жизнь на самой верхотуре, в кроне, тростниковые — зеленые птицеяды. Водяные. И белые, что живут в камнях и под гнилушками… Под слоем, что пружинит под ногой, собственная жизнь, расползающаяся от шагов или упрямо атакующая, отстаивающая свое место. Каких только не удалось попробовать — запеченных в тесте или золе, мелких, свитых спиралью и рубленых здоровыми кусками, хрустящих на зубах и нежных, целиком приготовленных на пару к самым разным соусам, залитых маринадом, жареных на вертеле. Пил кровь… Сразу живую и коктейль — сливал в рисовую водку — превращая местную «живую» в еще более… Рисовая водка — дерьмо редкостное. Впрочем, все, что крепче десяти градусов, в тропиках форменное самоубийство. Это не в гостинице под кондейшеном водку жрать и там же опохмеляться. Но водку пьем строго — мензурками натощак, подмываемся, как бы, изнутри.

Мне их лекарства не понять, тут и расплющенная в лист полугнилая обезьянка и земляные морщеные коренья… Все это уже за десяток метров от лавки обдает сладковатым гнилосным запахом. Лечимся лучшим средством — настоящим украинским борщом. От здешней кишечной заразы лучший яд. Местных, когда мы их этим борщом угостили, скрутило хуже нашего. И позже, от этого варева держались подальше — круглили глаза, щебетали, пихали локтями новичков, чтобы попробовали.

Скоро на том берегу подъедет водовозка. На пляжик выйдет чужой «папуас» с мачете, будет размахивать, кривляться, орать в нашу сторону что-то обидное. Потом из нашей зеленки на песок выйду я. Установлю треногу из жердей, обопру на них винтовку, выстрелю и промахнусь в первый раз. Все будут огорчены — наши всегда смотрят от края зеленки и переживают. На пляж не выходят, много чести для тех. Нам как бы все равно. Это ритуал. Потом промахнусь во второй раз. Мне не хватает удачи и каких-то полста метров. Скорее всего, это психологическое.

Завтра. Я знаю, что завтра. Сегодня специально заряжу нецелевым, специально выстрелю в сторону. Подойду к самым колышкам, границе зыбуна. Мне главное поближе рассмотреть островок, что прибило к косе. Если ползком, если связать попарно жерди, пропихивать их как лыжи… Если до завтра этот плавучий островок не сорвется с косы… если не промахнусь к нему, удержу направление во время дождя… Там должно быть много водяниц. Они ядовитые, но кусить не могут, если только сам не начнешь запихивать палец в глотку.

Кто-нибудь, скорее Сергей — он издали похож на меня — выйдет из зелени, также, как всегда, установит треногу, не спеша выстрелит. Я думаю — вот будет фокус, если попадет. Но чудес не бывает. После промаха, как только звук выстрела достигнет того берега (вряд ли он там слышит посвистывание пули — не настолько я самоуверен), «папуас» спустит штаны, потом нагнется и будет смотреть промеж ног в нашу сторону. Я мечтаю попасть в него именно этот момент. Давно мечтаю. Он будет ждать. Должен выстрелить еще раз, таковы условия игры. Два выстрела. Так сложилось само собой еще в первую неделю моего появления. Потом он сядет и будет гадить, выражая презрение к моей стрельбе, к нам. На том пляжике должны быть сплошь его отметины.

Я знаю, как все произойдет завтра. Его перевернет через голову, отбросит, он будет лежать среди собственного дерьма, не верить, что это произошло именно с ним. Потом придет боль, и он умрет, возможно, не сразу. Там будет много суеты. Возможно, подвезут что-нибудь крупное. На пристрелке оставят несколько черных клякс на нашем пляже, перенесут огонь глубже, и все потонет бесследно в теле огромной зеленой медузы.

Я буду лежать на своем островке до вечера, разговаривать со змеями, пока сумрак не начнет скрадывать тот берег…

ГЛЮКОЛОВ

Мне говорят теперь только этого мужика и смотреть (который скучный и в дурном месте). Вроде как приказы теперь отдают. Раньше, между прочим, почти полюбовно договаривались. Не нравятся мне эти перемены. Какие-то все нервные стали, дерганые. Лариску спрашивал, она говорит, что это от обилия мишеней. Никто не ожидал, что столько будет. Меня уверяет, что этого военного стрелять пока не надо. Странно… Будто бы я этим горю! Мне людей (и даже военных) стрелять без удовольствия. Но могу. Я почему Восьмого решил не сдавать? Потому, что совсем одно дело стрелять в мужика с пистолетами, и вовсе другое — когда у него над ушами девочка словно приросла к спине, укоренилась. Пусть даже и вооружена она. Ну и что, будто кто-то считает, что это морок — вроде матки иудейского зверька — мутация какая-то. Мне мутанты, между прочим, давно не на одну рожу. Я ведь и конторским нашим с самого начала заявлял — кроме женщин и детей! — и руки насчет этого пожимал с Блин Блинычами. Быстро они это позабыли…

Я на свои подъемные (за самый глючный мой подгруз) первым делом автоматический пистолет Стечкина заказал. Чтобы теперь личный был, а не штатный. Сразу пару запросил, но не потянул. Спросили — может, «Глок» лучше, австрийский? — он подешевле. Я, хотя слюной едва не изошел, но твердо на своем — «Стечкин», и точка! Это не потому, что я патриот или после нашего оружия на прилизанные образцы легче переходить. Эту сплетню поддерживать не собираюсь, потому как под собой, кроме моего патриотизма к государству, которого нет давно, ничего не имеет. «Глок» тоже хорошо, особенно 17 модель, здесь она к практике наиболее близко, но если в нашей дурной действительности намерены кувыркаться, пистолет Макарова много лучше. А уж «Стечкин» тот вне подражаний. Дурные! Выгребут последние экземпляры с имперских складов, что делать будут? На западные штамповки переходить? Надо своего производителя поддерживать. Может, снова правильные стволы выпускать начнут.

Большой разговор был про Державу старую.

Раскололась Лариска. Выбила добро у Начальников-Близнецов и посвятила. Блин Блинычи, слышал, ворчали, что своими мозгами мне до этих хитросплетений не дойти и грузить лишним нечего… Мои мозги! Чем хочу — тем и гружу! Места много еще…

Лариска рассказала, что одно из засекреченных подразделений при комитете госбезопасности СССР носило название: «Отделение аномальных явлений и нетрадиционных технологий». Все эти работы в России были прекращены еще в 1992-93 годах по прямому распоряжению (и кто бы мог подумать!) Агентства Национальной Безопасности США. Приказ о прекращении работ был подписан Юлием Скококовым. Вот так-то!

— Есть вопросы?

У меня были, начиная с самого наивного — это кто же в Державе правил, если выполнялись подобные распоряжения? Но при себе удержал.

Говорила о пропаже без вести и высочайшей смертности — ну, буквально мор напал! — среди бывших, уже не действующих научных сотрудников. Пенсионеров, уволенных или сокращенных в разное время — мочили, почем зря! Процент случайно погибших был явно ненормален, чтобы проходить по «случайностям». Большей частью были забиты неизвестными «хулиганами» у собственных подъездов. Словно ритуально сработано. В знаковые смерти превращали.

Ох, уж эти ручонки… Теперь понятно, чего дергаются. Мотаю на ус.

Про наш аналитический отдел, Лариса рассказала, что только он и уцелел полностью во время последней Большой Зачистки. А уцелели потому, что предугадали. Не думали только, что такой размах дело примет. Другие отделы из-под удара вывести не смогли. Слишком автономны все, друг другу не подчинялись, даже частью конкурировали, хотя общим делом занимались… Так с самого начала было задумано. Архивный, в результате, был полностью уничтожен — он самый неповоротливый, еще и к одному адресу был привязан. Хорошо, если успели те архивисты кое-что подчистить, как поняли, что им кранты. У них много что накоплено было. Аналитики до сих пор за это сильно беспокоились. А ну как картотека личного состава всплывет? Все там засвечены. Есть такие секреты — хоть вешайся, насколько обидно, что разработки к условному противнику попали… Оперативный отдел сильно пострадал. Часть полевых сохранили — их так просто не возьмешь — но потери были аховые. В основном тех удалось сохранить, спасти, кто в командировках был. Вывели на дубль-базы — о которых высокое начальство в курс не ставили. В свое время «сэкономили» из отпущенных средств, получалось, не зря. Аналитики все-таки… По одному собирали, выдергивали, уводили из-под ударов. Оперативники (не много их) примкнули, влились в структуру. А куда еще? Лариска тоже из оперативного. Недаром так пуляет. Научилась где-то…

Объясняла, что это те же самые предатели, что страну продали задешево, сдали нас штатовцам оптом. А вот те с помощью, либо руками спецслужб Израиля, которые в любом государстве, как у себя дома, да, что хотят — делают, и устроили приполярную ночку больших ножей.

Вот слушаю, и не срастается у меня что-то. Концы с концами не сходятся. Израиль — это страна такая хитрая. Это тот хвост, который любой собакой способен вертеть, к которой прилепится, а то и несколькими разом. В нашей резервации никто не знает, где она находится, а некоторые даже подозревают, что ее нарочно выдумали — киндер-пиндеров пугать и денежные средства списывать.

И тут давай опять мне рассказывать — какие они хорошие, а те… другие — плохие. Я такое по-жизни много раз слышал. Никто о себе плохое не скажет, плохое говорят о тех с кем конкурируют, чтобы еще принизить и еще более хорошим казаться. Ну, хотя бы в собственных глазах. Часто даже не тебе, а для себя говорят, словно себя же в этом и убеждают, а ты навроде свидетеля выступаешь.

Короче — рассказывает она про эти пострелялки, которые ничем не кончились — разбежались по своим углам, а тут другое как раз началось — уже в глобальном смысле. Целые государства стали пропадать, боеприпасы взрываться сами по себе. Жуть! Потому-то только те дела сохранили, что на тот момент в разработке были. И теперь, не мудря, хотят довести их до конца… Зачем, спрашивается? Разгона взяли, теперь остановиться не могут? Если тот проект, в который я включен, еще в СССР начинали, значит, лихие марафонцы они — мастера под уклон по плоскости катиться. Тут сразу вопрос — а внизу-то что?

Про СССР я слыхал. Его по мерцалке ругают, и фильмы жалостливые показывают, как там всем плохо жилось. Убеждают, что сейчас все намного лучше — сейчас свобода. Но мне один человек, которому доверять можно, сказал, что тогда старики по мусорным бакам не копались. Я удивился — мусора, что ли не было? И после этого доверять ему перестал — сболтнет же такое! За дурочка меня, что ли держит?

У нас мусора много больше стало. Интересный мусор. Говорят, скоро со всей Европы будут свозить, и даже деньги за это платить, тогда все заживем хорошо…

— Нет, — говорю, — больше вашего СССР!

— А присяга? — спросила.

Странным мне это показалось, сохранять клятву государству, которое нет, а то обгрызенное, что вместо него образовалось, тебя предало, сдало с потрохами и открестилось. Так об этом ей и заявил.

А она словно на ребенка посмотрела и сказала (никогда не забуду):

— Как девушку называют, что часто парней меняет, хотя каждому клянется, что он ее единственный?

Я только одно слово знал, но оно не подходило, чтобы вслух его сказать — сильно матерное. Тогда она сама сказала, спокойно, утвердительно.

…!

Надо же! А еще в костюме! Да таком, ну, прямо-таки с иголочки, а слово это легко, не заикаясь, выговорила. Может, она и под костюмом живая? Но потом и другие мысли навалились… Тоже мужские, но словно с другой стороны весов. Про Честь эту. Что есть такое понятие — я уже не впервые слышу. Ивыч мне во все уши влить смысл пытался. Наверное, культ есть такой, про который вслух не говорят, не положено. Не знаю, почему. Запрещено это, или стыдятся? Странный культ самоубийц. А как еще иначе их назовешь, если по сегодняшним временам с ним, с этим понятием, жить нельзя? Я с моим соседом много насчет этого спорил, а он мне рассказы подсовывал — от запрещенных авторов. Не иначе, потому запрещенных, что их в продаже не найдешь — не продаются они (простите за каламбур). Ивыч не только меня учить пытается. Другой бы давно стуканул на него за нелегальщину, но не в нашей резервации. У нас стукачу рано или поздно кранты. Хоть и бедный район, но подобным никто не пытается зарабатывать. Сосед говорил, что это оттого, что не всю Честь растеряли. Уперся! Под все базу подводит. Много у него книг, но только все не глянцевые, не броские, а из «старых». Мне один автор сильно запал. Во-первых, потому что русский, а сейчас русские имена на обложках стараются не писать, другие подставляют, более звонкие, чтобы звучали горохом в пузыре, во-вторых, быстро они не читаются. Я книжки глотаю запросто, могу одну до обеда, другую после, а здесь вгрызаться пришлось, в каждую фразу вникать, будто знаний не хватает. И еще автор этот, сразу видно, имени отца собственного не стесняется — редкий случай — на обложке оно указано. Сейчас везде, даже в документах, имена отцов не указываются, а у него очень по-русски — между именем и фамилией отчество втиснуто — Васильевич! Васильевич — это значит, что отца его Василием звали. А раз так, то наверняка, он тоже свое собственное отчество гордо носил. Не отрезанный ломоть. Знал, значит, отца… Редкость по сегодняшним временам. Не читали? Откуда вам! Считайте, что по знакомству кусочек подсовываю! Такое сегодня только по очень большому блату можно, поскольку небезопасно. Но я не боюсь! Всякому есть свой…

ДОЛГ

(история, рассказанная Иваном Васильевичем Зориным)

Ссора вспыхнула из-за козырной шестерки. Серафим Герцык покрыл ею туза, а нож Варлама Неводы, выхваченный из-за голенища, пригвоздил карты к столу. Лезвие вошло между пальцами штабс-капитана, но они не шевельнулись. «Что-то не так?» — равнодушно спросил он. «Шулер», — прохрипел раскрасневшийся Варлам. Его глаза налились кровью, он был пьян, и горстями сгреб ассигнации.

Дело происходило посреди крымской неразберихи, когда белая армия отхлынула к морю, увлекая за собой мошенников, прокопченных южным солнцем контрабандистов, петербуржских барышень, студентов провинциальных университетов, мужей, годами целовавших жен лишь на фото, и жен, вдовевших с каждым разорвавшимся снарядом. В корчме, битком набитой острыми взглядами и проворными руками, на офицеров не обратили внимания: миллионы подобных ссор вспыхивали здесь до этого, миллионы — после. Только лупоглазый шарманщик с гвоздикой за ухом вдруг затянул с надрывом: «И улетела вверх душа через дырку от ножа…» В углу два сгорбленных молдаванина, как сумасшедшие, бренчали на гитарах, бледный, исхудавший еврей, то и дело убегал из-за рояля в уборную нюхать с зеркальца кокаин, а красная конница сметала все за Сивашским валом.

Познакомились час назад, но, как это бывает среди беженцев, Варлам успел выложить все: про аресты в Екатеринодаре, расстрелы «чрезвычайки», про тачанки, косившие его казачий эскадрон, и про бежавшую в Париж невесту, с которой они условились встретиться «У Максима».

Штабс-капитан кивал. «А у меня никого… — отхаркивал он кровью в платок под орлиным, нерусским носом. — Разве это…» И, криво усмехнувшись, разгладил на гимнастерке георгиевский крест.

«Чахотка», — безразлично подумал Варлам. Румяный, кровь с молоком, он перевидал таких в окопах германской, получив от солдат прозвище «Большой есаул», гнул пятаки и за уздцы останавливал скачущую мимо лошадь.

Игра завязалась сама собой, перекинулись по мелочи, больше для того, чтобы забыться, ставили деньги, которые с каждой минутой превращались в бумажки. Штабс-капитану отчаянно везло. Ему приходили дамы и короли, он едва окидывал их рассеянным взором, невпопад бился, но все равно выигрывал. Его мысли были далеко, он стучал им в такт ногтем по дереву, точно клевала курица, изредка вставал и снова садился, беспричинно обдавая Варлама безумным, едким смехом.

Оскорбив Герцыка, есаул сжал кулаки, ожидая пощечины, но штабс-капитан отвернулся к окну, точно смотрел вслед своим мыслям. На улице моросил дождь, рыхлый, пузатый кучер, развалившийся на козлах, со скуки хлестал псов, брехавших на коня, пока раскрасневшийся отец семейства загружал тарантас с кривым, пыльным верхом пухлыми чемоданами.

«Надеюсь, мы не станем драться, как мужичье, — процедил, наконец, штабс-капитан с холодной усмешкой, опять кашлянув кровью. — К тому же у Вас преимущество…» Варлам разжал огромные кулаки. «Здесь тесно, а на дворе — сыро… — Серафим Герцык зябко передернул плечами. — Я не совсем здоров…»

«Струсил», — подумал Варлам.

Вместо ответа штабс-капитан надел фуражку, достал из кобуры шестизарядник, выкатив пять пуль на карты, и, крутанув барабан, прислонил к виску. Раздался сухой щелчок. «Ваша очередь», — протягивая рукоять вперед, облизал он тонкие губы.

По соседству горланили необстрелянные юнкера в серых от пыли шинелях, широко отставив локти, пили здоровье убиенного царя, по-мальчишески перекрикивая друг друга, били о пол рюмки, и осколки летели в нищего старика, который грел пятки, уперев их в свернувшуюся клубком собаку.

Варлам зажмурился и, как во сне, спустил курок. «Я начал первым, — едва переведя дух, услышал он, — надеюсь, Вы человек чести, и уравняете шансы во всех случаях…» Серафим Герцык, не моргая, уставился Варламу в переносицу, держа пистолет курком вверх. Так, с открытыми глазами, он и встретил смерть — грохнувшим выстрелом ему снесло пол черепа.

На мгновенье воцарилась тишина, взвизгнули женщины, а потом громче заиграла музыка, и все, как сумасшедшие, пустились в пляс, чтобы не видеть, как суетятся половые, счищая тряпками кровь того, кто еще минуту назад был Серафимом Герцыком.

К вечеру красные были в пяти верстах, и военные торопливо оседлали коней, вонзая шпоры, не жалели плетей. Самоубийц не отпевают, и вслед за продырявленной фуражкой тело с георгиевским крестом понесла река. В последний путь Серафима Герцыка провожали зеленые слепни, да увядшая гвоздика, которую, вынув из-за уха, швырнул ему вслед лупоглазый шарманщик.

А есаул не сдержал слова. В нем червоточиной поселился страх. В Севастополе он сходил в церковь, исповедовался. «Беда-то какая вокруг, — вздохнул батюшка, — а Вы…» «Черт возьми, — посоветовал ему знакомый ротмистр, с которым они брали у немцев „языка“, — если уж тебе невмоготу, пальни в себя, да и выброси все из головы…» Варлам храбрился, обещал не откладывать, пил с ротмистром на брудершафт, но в душе был уверен, что мертвец утащит его за собой, что он обязательно застрелится, если сдержит слово. «Ты пойми, — жаловался он денщику сквозь пьяные слезы, — мертвый убьет живого, разве это справедливо?» Но по ночам видел гроб, из которого поднимался окровавленный штабс-капитан и требовал долг. Он по-прежнему страшно кашлял и криво усмехался. «Да ты сам искал смерти, — открещивался во сне Варлам, — знал, что до Констанцы не доберешься…» А иногда вставал на колени: «Христом Богом молю, прости долг, на что он тебе, а я прежде невесте вернуть должен, она-то здесь при чем…» Но штабс-капитан был непреклонен. По пробуждении Варламу делалось стыдно, надев мундир, он долго тер затылок, потом, запрокидывал бритую шею, собирая жирные складки, заряжал пистолет. И каждый раз откладывал в сторону, не в силах преодолеть себя, опять видел закрытую вуалью женщину, которая проводит вечера в ресторане «У Максима», посматривая на дверь, снося пошлые разговоры и липкие взгляды. Вспоминая смуглые, нерусские черты штабс-капитана, Варлам подозревал, что на него напустили порчу, золотил ручку цыганам, которые снимали сглаз, катая по блюдцу яйцо и сжигая на свече пахучие травы.

Но не помогли ни ворожба, ни заговоры.

Пароход пенил воду, перекатываясь на вздыбленных валах, Варлам целыми днями валялся на койке, мучаясь морской болезнью, а, когда выходил на палубу, окидывал горизонт мутными, посеревшими глазами.

«Тоже нашел занозу, — начищая до блеска сапоги, кряхтел рябой, подслеповатый денщик, — одно слово — господа…»

А в кают-компании философствовали. «Гордиться надо существованием, чай, люди, а не животные какие… — ковырял в тарелке безусый капитан, одетый с иголочки. — Вот лошадь, она, поди, и не знает, что живет, ей овса подавай, да жеребца поигривей… А мы жизнь псу под хвост кидаем, точно рубаху, сбрасываем, подгуляв в дешевом кабаке…» Дамы с интересом разглядывали его белоснежный, отутюженный китель, мужчины угрюмо молчали. «В конце концов, у нас долг перед Всевышним…» — начинал он горячиться, обводя всех молодыми, васильковыми глазами.

«Э, бросьте, — не выдерживал, наконец, знакомый, Варламу ротмистр, — какой там долг — вши навозные…» Помолчав, он безнадежно отмахнулся: «В жизни все — дело случая, была Россия, присяга, думали на века, а потом убивали братьев, и впереди — чужбина…»

«Да, да, — успокаивал себя Варлам, в горле которого стоял комок, — это же недоразумение, глупая случайность — не встреть я его тогда…» И опять видел шляпку со страусовыми перьями, твердо решив взять себя в руки и обязательно доплыть.

Низко и жутко висело небо, за кормой короткохвостые, крикливые чайки хватали растерзанную винтами рыбу, и мир представлялся хищным и беспощадным.

«Лукав человек, — вступал в разговор корабельный священник, подоткнув рясу и для убедительности трогая нагрудный крест, — говорит одно, думает другое, делает третье, грешим и словом, и помыслом, и делом, а раскаяния — ни на грош…»

Густели сумерки, море чернело тревожно и страшно, бешено перекатывая крутые валы, и все чувствовали бездну, которая была глубже воды, ниже дна…

«Да, мало ли я лгал, — думал есаул, — иначе не выжить. — Застыв перед трюмо, он выставлял перед собой ладони, казавшиеся в зеркале еще огромнее: разве на них первая кровь? — „Надеюсь, Вы человек чести…“ А сонных на рассвете резать? А пленных рубить шашками: их благородия казаки в бой летят пьяные — чистые мясники… Что вообразил себе, этот покойник…»

Усталый, Варлам падал на кровать, его все больше окутывала звенящая тишина, но во сне он скрежетал зубами и пронзительно свистел, пугаясь собственных криков, вскакивал, зовя спросонья денщика с пятнистым, как птичье яйцо, лицом.

Среди прислуги было много турок и греков, выросших по левому и правому борту своих рыбачьих баркасов, с дубленой от соли кожей, привыкшие к морскому ветру, они насмешливо косились на русских, при малейшем порыве наглухо застегивающих свои медные пуговицы с двуглавыми орлами. И Варлам шарахался, узнавая то в одном, то в другом штабс-капитана. На впалых щеках у него проступила щетина, резко обозначая выпиравшие скулы, заостренный нос и блеклые, потухшие глаза.

«Подумаешь, слово, — оправдывал он себя, — истина в нем живет мгновенье и умирает вместе со звуком… Каждый окружен словами, как пасечник пчелами, надо жить, будто не было этой нелепой дуэли…»

Варлам Невода застрелился в трех милях от Констанцы. В его каюте было опрятно, бокалы насухо вытерты, а в шестизаряднике больше не было пуль.

«Этих русских не поймешь», — ворчал стюард-турок, переваливая за борт потяжелевшее в смерти тело.

«Жизни не любят», — поддакнул помогавший ему грек…

ГЛЮКОЛОВ

Такое вот подгруз… Такой рассказ… Сто раз его перечитывал. До хрипоты с Лариской спорил, доказывал, что дураки они оба — эти офицеры. Потому и исчезли все, только запрещенные сектанты и остались. Ничего ей не доказал, а сам засомневался. Будто заноза в сознании застряла. Я и другие рассказы этого автора читал, но не дам. Для вас они слишком сложные — не созрели вы еще…

Это написанный рассказ, конечно. В моих картинках такого нету. К написанному можно предъявить претензии, придраться… особо за наган, который он чуть ли пистолетом не обзывает. Когда это револьвер системы «Наган»! Еще и «шестизарядник»? Почему? Я к тому, что у русских офицеров только семизарядные были, с дурным выбросом на правую сторону. В другое время вцепился бы к каждой запятой, а здесь не хочется. Не о том рассказ. Бьет он меня прямо под дыхло. Верю я ему. Впервые написанному верю. Картинкам своим, окнам, в которые заглядываю, так не верю, как ему. Теперь вот скоро еще одного офицера смотреть плотно предстоит. Майора одного. Тоже идейного. И откуда такие берутся? Тяжело это — пахота! Еще один оцарапнутый по мозгу. Бредет по своей борозде. Служить бы военным, а пахать только здоровым.

Не хочу так больше. Нельзя так погружаться, как они требуют. Боюсь я, что обратной дороги не найду. Теперь осторожно в окна заглядываю и, если чую, что затягивает, сразу же захлопываюсь и не рискую больше. Из каждого такого окна рассказ стараюсь сложить, чтобы вам понятно было. У меня красиво пока не получается, не по-книжному, как-то. Книга — это когда комикс, много глянцевых картинок. А так… Так только, будто несколько страниц вырвано из какой-то старой, которая без обложки. Может, и валяется она даже где-то рядом, а может, за давностью потерялась. Хуже только, если по ошибке к ней другую обложку прилепишь и будешь думать, что так и должно. И другие тебе в этом поверят. Обман все, нет в этом Чести. Не верю больше никому. И Блин Блинычам не верю.

Я тут развлекался, пытался сосчитать, кого в окнах вижу. На собственную коллекцию решился. Время разбрасывать джокеров, а время их собирать… Заглядываю — на заметку беру тех, да этих. Джокер, думаю, он или не джокер? Если покажется, будто, есть в нем что-то, откладываю на «потом». До полного доглядения. Вроде как в место, где всегда найду. Я, кстати, теперь и Восьмого всегда найти сумею. Легко! Заглядывал к нему. Он там рыбу научился ловить, теперь шалаш строит, но не получается. Мастера бы туда. Мастер, хоть и не джокер, но мне тоже нравится. Как часть от меня и Семеныча. Мастер в Красной хате остался — вроде как бросили его. Выжил ли, нет? Будет время, схожу, гляну. Если живой, посмотрю, что можно сделать. За остальных не просите — кто умер, тот умер. Так я думаю… Хотя… В некоторых окнах по-другому все. Там как бы наоборот. Но про это потом. Я Восьмого Стрелка решил конторе нашей не сдавать — обойдутся. Пусть с другими разбираются, а его дело восьмое, на то он и…

ВОСЬМОЙ

Девочка-Лидер качнула корзину, сбивая прицел. Стрелок ругнулся — дальний выстрел требовал полного сосредоточения. Опять стал наводить, совмещая линию и уклон пули — качнула второй раз. Понял, что нарочно — по каким-то причинам не хочет, чтобы стрелял здесь. Да теперь бы и не попал: далеко — пуля пойдет кувыркаться.

Вырастала из корзины. Ноги ей, что ли, обрезать?

На Свалке любой порез или ранка — ЧП. Все бросай — беги прижигай немедля. Как здесь оказались? Девочка-Лидер раз играла с ножом — тем самым, что в Красной Хате забрал — порезалась. Стрелок перепугался сильно. Но Зеленка с крыльями своим безобразным отростком, вроде пиявки, к ранке прижала — затянулось, потом даже сукровица не вытекала. Жаль Лекарь давно не живой — полюбовался бы — как врачевать можно. Тогда обошлось, ни капли не упало.

Как погибла группа — далеко от себя не отпускал ни ее, ни особо Желудка, да куда его отпустишь — помрет. Диво, что Желудок вышел, сам дотопал и их нашел. Такое, если и случается, то раз в жизни.

Нож после того случая ее словно заворожил — когда в духе был, давал играть, но под присмотром. Замечал, будто желание в ней свербило — снова себя по ручонке полоснуть, какой-то бес в глазах… и не уследил. Упала на нож! Бросился, подхватил на руки, шагнул… И тут поплыло все, и сразу ночь.

Очнулся, даже по сторонам не глядел — ночь светлая сверху навалилась своей безграничностью, будто гвоздей понатыкано — шляпки светятся подмаргивают. Лезвие почернело, как после костра — окалина черная отпала, снова стало чистым.

Желудок выл, потом стал скулить. Ударил ногой, чтобы заткнулся.

Дернул нож из плеча, пахнуло жженым. Раньше бы сказал, что с такой раной и не каждый взрослый выживет, а сейчас удивительно спокойный был. Лахудра эта неправильная, что прибилась к ним, свои перепонки раскинула, во всю ширь легла, распласталась, будто прилипла. Не мешал ей… Откуда-то знание пришло, что справится. Понимал, что снова вытащит. Его самого с такими дырами выходила, что не поверил бы. А тут плечо. Обойдется. Вот куда вдруг Свалка делась?

Без мусора не проживешь. Понял — погибель пришла.

Наконец повезло, нашли чье-то кострище старое — банки ржавые брошены, тряпка непонятно от чего… И будто полегчало, понял — еще поживем!

Банки приспособил к делу. Воду перепаривал, давал пить — вспомнил старый способ на болотах: в большую воды — камешек на середку, чтобы торчал, на него банку поменьше, сверху всего банку уже поплотнее — чуть вогнул к середине, тем же камнем выправил, к середке вогнутого для уверенности тряпную нитку прилепил и спустил в малую банку, чтобы стекала внутрь по ней. Теперь, знай-следи, чтобы снизу горело, а в самой верхней всегда холодная была.

Вода была рядом, к воде никого не пускал — страшная вода — как стекло прозрачная.

Канал, будто дураками копанный — кривой, зигзагами. Сам то шире, то уже, в дурном сне такое не привидится, но что самое жуткое было не в том… Вода в нем двигалась непрерывно — не ветром ее толкало, не сезонно, а сама по себе. Страшно! На заметку взял — там, где глубже, медленно ползла, а где дно совсем уж просвечивало, скорость набирала, даже ершилась верхом, хотя заветрие. А подводная трава (впервые такое, чтобы траву видать) — длинная, вся по ходу движения вытянулась, колышется, словно волосы на ветру. Тени в воде мелькают, не крупные, но много, значит, и крупные есть.

Зелень кругом, воздух дурной, голова от него первое время сильно болела. После понял, что чистый он слишком — хуже, чем в Болотных Провинциях. Но там хоть запах спасал, а здесь и запах какой-то чистый — голова кругом, тяжело такое переварить. Вокруг не хвощи, а очень плотные растения, вроде древних, что Лекарь так любил.

На чужом кострище поставить свое не рискнул. Устроился поодаль — место, хоть и страшно, но удобное. Пластика для костра, обыскался, не нашел, но можно по бедности и хвощи пережигать, только если осторожно — мертвый сухой хвощ, как зелье, сгорает моментально. Здесь таких хвощей не было, какие-то иные, попробовал те, что от больших хвощей отпали — удивительно они горели, много интереснее пластика. Хотя не так ровно, да потрескивали, искры разбрасывая — раз даже кусок земли занялся. Затоптал, чтобы дальше не пошло, потом сообразил — обкопал, обрыхлил вокруг костра. Дым приятный. Пластик так не горит. Дым был иной — уютный, очень живой, вкусный дым. Его хотелось глотать. Желудок только тем и занимался. Прямо млел у костра, глаза закатывал. Пришлось гонять, помнил, как некоторые на отвар из особых хвощей подседали.

Пробовал из местных хвощей воду давить — нашел чуть похожие — не получалось, какие-то другие они. Стал выпаривать воду из воды, как когда-то в Болотных Провинциях. Не настолько они крепкие, чтобы навроде Желудка хлебать воду из канала…

Стрелок умел наблюдать. Странное животное через канал перебралось — коричневые хвощи на голове растут. Тени в воде его не тронули. Сам руку сунул, долго ждал — никто и не пытался схватить. Значит, скорее всего, охотились друг за другом — те, у которых зубы имелись. Одну на щепу наколол — вытащил, зубы очень даже разочаровали, сильно мелкие. При таком размере могли бы быть покрупнее. Ни на оружие, ни на поделки не годились.

Когда бродил вдоль канала, по зарослям, наткнулся на толстого, полосатого, неуклюжего, с четырьмя лапами. Стал выцеливать, чтобы наверняка, а Лидер не дала, принялась корзину раскачивать — прицел сбивать. Может, и правильно… Стоит попробовать с живностью местной миром расходиться? Но только не с той, что в воде. В воде сильно чужая — мозги у нее жидкие. Сильно уродливая. В воде уроды! Но вкусные — проверил. Жить можно!..

ГЛЮКОЛОВ

Впервые на меня Блин Блинычи орут. По очереди. Сначала один, потом второй, потом меняются. Аж в глазах зарябило. Хоть бы рожу одну пометили — синяк поставили. Я уж и сам хотел, чтобы не запутаться. Наверное, трудно одинаковым жить. В нашей резервации только так: если один на чем-то попался, на всякий случай, двоих будут бить, чтобы ошибки не вышло. Ошибаться никто не любит. А в детстве им должно быть перепадало, слишком уж характером въедливые. Блин орал оглушиссимо, Блиныч ему вторил. Прямо торы какой-то начитались, в которой про меня плохо написано!

Орут? Это они меня на том поймали, что я им не всю инфу сдаю. Интересно, как узнали-то? Я же сам на себя не стучу, а больше никто не в курсах. Странно это. А инфу я стал придерживать, после того, как в одном из погружений их самих пеленгнул. Еще молоденьких — в костюмчиках и с галстуками. Уроды из уродов, кстати. Не понимаю, как можно удавки на шее носить? Но сейчас орут из-за Восьмого, будто я виноват, что до него не дотянуться, и еще коллекцию мою склоняют — самодеятельность. Мол, только тех можно смотреть, тех глючить, которых Контора разрешает.

Пришел нерводрал по душу! Уже и в мозгу собственном не спрятаться. Надо же! Отморализировали по самые гланды… Прежде, чем показывать (тех, кого в башке сосчитал), я про Блин Блинычей вот что еще хочу сказать… — Не доверяю им больше! С обычного окна начиналось, причем, про них даже и намека не было, позже вылезли чертями из табакерки. Там долго другой мастрячился — ни на кого не похожий, насколько скользкий. Он мне сильно не понравился. То, что не джокер он — за это отвечаю! Выше шестерок не подымится. Но и шестерки разные бывают. Иные очень даже неплохо устраиваются. Расскажу, как видел. В форме самого натурального рассказа. Сейчас это погружение таким раком расфасую, чтобы вы сами врубитесь во все. По кусочкам разложу в логический забор!

Тут почему не окном, а рассказом? Я иногда не все подряд вижу, разбирать приходится, примерять куски и как бы с собой сшивать. Некоторые не хотят на место ложиться. Тогда к ним мысленно цифры леплю, и тут уже выстраивается ряд… или не выстраивается. Эта сложность постоянная, я, с тех пор, как из Тира ушел и на Контору эту стал работать, только тем и занимаюсь, что бесконечные пузли складываю — кусочки такие нарезанные кое-как. Раньше, чтобы их видеть, мне надо было в сон нырять, правда, не глубокий — поверхностный, а теперь могу увидеть едва ли в любой момент. Только легче от этого не становится, иногда сообразить не успеваю, что настоящее перед глазами, а что-то из окна застилает. И как, собственно, поступать, чтобы шишак не заработать. Иногда думаешь, что настоящее, а это окно оказывается, тогда случается чудное: то песка в кроссовки наберу, не выходя из комнаты, а раз какая-то гадость укусила, потом из нарыва червяка вынули. Бр-р-р!

Опять отвлекся? Я же говорю — пузли это! Весь мир на кусочки порезан! Не сшивается. Мою задачу так понимаю, что иногда, если кусочек к полотну не лепится, стоит и смухлевать — уничтожить какой-то, тогда края могут другим местом сойтись. Очень здравая мысль.

Раньше так не было. Я альтернативную историю тоже учил. У Ивыча — соседа. Слышал, с того началось, что все израильские ядерные боеголовки, которые они вместе с южно-африканерами на паях натырили, а потом их (африканеров) кинули, вдруг взяли да и разом сработали, да так лихо, что было такое государство и больше нет. Должно быть, срок годности вышел. Как государству, так и их ворованному. А вообще-то, тут гадать — тухлое дело. Была такая страна, да рассосалась по миру. Но мой сосед говорил — им не привыкать. У них такое регулярно происходит. Примерно раз в две или тысячу лет.

И еще говорил, что есть среди них такие дурни, которые считают, что это дело поправимо. Не знаю — не знаю… тут что-то в мозгах надо править.

Лакрисов спрашивал втихоря — может быть такое, что стрельни к примеру Гитлера, еще молоденького, и без Второй Мировой обойдется? Сказали, что не может — ситуация на тот момент вызрела, что без Гитлера никак было нельзя. Кому-то исторический нарыв надо было вскрывать. И потом, если Гитлера, вдруг, не станет, за какие такие заслуги евреям будущее собственное государство обломится? Получается, что без Гитлера нет и у них заслуг. Не признают их, потому как за всякую собственную страну голосуют кровью.

Странная эта штука — виртуальная история. Хочешь меньше крови, а получается то же самое и еще сверх того…

На Москву, так слышал, в какой-то истории уронили что-то вязкое. Законсервировали ее на века. Так и вижу иногда, что в желе они все застыли, как те самые сардины.

Кто-то из Лакрисов говорит, что глюколов видит вероятности, а тот, кто глюколовами рулит, может эти вероятности соединять или разъединять. Но это еще не доказано. Еще, что суждено «ходоку глючному» постоянно встречаться с теми же ключевыми фигурами, кто может эту вероятность двинуть в противоположную сторону. Не у себя конечно, не под боком, а будь они в ином месте, в другое время. Вот тогда стрельбы не избежать — потому лучше такого собственного глюколова иметь, что стрелять умеет много лучше чужого.

Другой Лакрис твердит, что это не вероятности, а цельные самодостаточные миры со своей собственной историей, и максимум, что можно сделать, это соединить их в единую цепочку — некое содружество, чтобы они за счет этого обогатились лучшим, что у них есть.

Чтобы два Лакриса сошлись, да не заспорили?

А я так думаю, что будет как всегда… По Ивычу! Многим ли мы промеж собой обогатились, когда цельным миром были, а не отшибками? Куда еще нам со своим аппетитом на чужое!

Но дальше уже шепотом между собой, а там вовсе страшное умысливается: что тропинки эти были всегда, что всегда открыты для определенных ходоков, и даже формулу вероятностей можно рассчитать. И живем мы не в собственной вероятности, а измененной кем-то вне нашего желания.

Как таких ходоков вычисляют? Что таким образом и меня вычислили? Откуда знают — мол, ходок я? Если я сам этого про себя не знал? Думаю, ошиблись, я дальше самого себя не хожу. Иначе думать — черт те что получается! Можно додуматься, что я тоже вероятность. Может ли было такое? Так и хочется рукой в его сторону махнуть — сгинь и приди заново, но уже… Один раз меня перед зеркалом застали — махал сам себе рукой — мол, уйди — надоел!

О чем было? Ах, да! Я тогда про Блин Блинычей ничего такого не знал, знать не хотел, не думал даже, само получилось. Как подсмотрел, много осторожней стал ко всему относиться. И, из того заглядывания своего вывод составил правильный. Всякому свое…

ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ

1.

Степан Иванович О-ский, женатый на красивой, но холодной еврейке, взявший ее фамилию и тут же, благодаря ряду счастливейших превращений, вошедший в круг, о котором ранее и не мечтал, проснулся от ощущения, что солнце бьет в глаза, а правую руку и ноги что-то держит.

Потолок в квартире отсутствовал. Это было тем более удивительно, что проживали они на четвертом этаже в новом улучшенной планировки восемнадцатиэтажном доме.

— Этого ты брось, не суйся, — донеслось до него, — теневая сторона! Здесь бери, где подтаяло.

— Гляди! — сказал кто-то удивленно. — А этот уже глазами хлопает — дозревает…

— До завтрего полежит… Воткни метелку.

Степан Иванович скорее почувствовал, чем увидел, как подле него выбирают большой кусок желе и кладут на лицо. Приятно захолодело.

— Не успеваем — торопись!

Надо бы помочь, — шевельнулась тяжелая ленивая мысль. Степан Иванович повернул голову на голос — ком с лица упал…

Кругом было пепельное желе. Будто мусс-какао, который любила готовить тетка, а Степан Иванович потреблять с молоком. Голоса удалялись…

Степан Иванович с чмоканьем выдрал себя из мягкой стенки, неловко на четвереньках переместился и заглянул за край.

Внизу, сколько виделось глазу, раскинулась тайга. То есть, это Степан Иванович решил, что это тайга, хотя таких деревьев не видал даже в ботаническом саду Ялты. Еще стояли лошадиные повозки, на которые грузили тела. Изредка лошади нагибались и фыркали на желе. Спасатели были все как на подбор — в беловато-серой материи и с бородами. Ясно — спецгруппа.

Степан Иванович поправил трусы и стал осторожненько спускаться по склону. Желе было кругом. Справа, слева… Желе нависало бесконечным пологим склоном за спиной… На теневой стороне упругое, приятно пружинящее под ногами, на солнечной уже раскисшее скользкое. Один раз Степан Иванович провалился по пояс — приятно и знакомо захолодило, вылезать не хотелось, но почувствовал, что стало вокруг затвердевать, испугался и выкарабкался.

На солнце было хорошо. Степан Иванович посидел и, кажется, даже вздремнул…

Когда приоткрыл глаза — телег стало меньше. Бородатые спасатели подтаскивали, подносили тела, аккуратно грузили. Повозки сразу же уходили…

Степан Иванович заторопился, забоялся, что уедут без него, и теперь смотрел только под ноги.

Внизу, желе, по которому ступал босыми ногами, уже не было таким упругим — размочилось в кашицу.

— Гляди! Ходюнчик! Иван, гляди сюда — ходюнчик пришел!

Спасатель оказался не молодой, но задорный.

— Эй, мужики! А у нас — ходюнчик!

От соседней группы телег поздравили. Сказали, что ходюнчик — всегда к удачи.

Степан Иванович приглядывался к спасателям. Униформа у них была схожей с той, что на картинке в одном из кабинетов — писатель Толстой в полный рост стоит рядом с другим писателем. Холщовые рубашки без пуговиц и воротников, навыпуск. И штаны навыпуск, а на ногах… Ноги у всех были босые.

Степан Иванович постоял, посмотрел, как, укладывают мужчину с огромным животом — голого и почему-то в носках. Рядом со столь же необъятной голой женщиной — должно быть супружескую пару. Все скользкие от желе. Поднесли ребенка, полную копию, неясного возраста…

— Эй! Ходите все сюда! — заорал кто-то призывно.

— Глянь — какая краля и с двумя! Как их? Отмачивать, разделять или всех разом? Давай не расцеплять, так и погрузим, а?

— Дети увидят.

— Рогожей прикроем. Давай! Вот у старцев-то очи поползут!

— А осилим?

— Я поближе подгоню. И ходюнчик поможет. Эй! Поможешь?

Степан Иванович понял, что обращаются к нему. Неловко кивнул.

— Тут слега нужна, подковырнем и перебросим. Одним куском.

Сняли борт с телеги. Один конец подсунули под узел тел, второй удачно лег на телегу — стали пихать…

Степан Иванович тоже помогал и кряхтел, как все.

— Федор! Ты хоть бы доски отскреб, после того как навоз возил.

— Ничего! — с придыханием отвечал тот, кого назвали Федором — он подлез под борт, удерживать снизу и теперь кряхтел под грузом: — Они более навозные. Смотри, чего удумали, в какие места запихали. Разве они для того уста нам даны… как там давеча старец Василий говаривал?.. убей — не упомню. Ну, а про второе, он не говорил — я бы вспомнил — но то дело все с младенчества знают и пользуют, только успевай стирать за ними…

И все не мог успокоиться, даже когда загрузили.

— Дивчина молодая совсем, недозрелая, а эти два бугая стриженных… Разве ж можно так тело рвать?..

— Вот и будет им от щедрот старца Василия! Или, давай, к Кузьмичу повезем!

— Шутишь? Это ж еще на две версты. А у нас четвертая ходка.

— Жаль. Хотелось бы глянуть, как у того глаза оквадратятся.

— Можно конечно и к Кузьмичу, но уже поутру.

— Не оттают ли? Вроде у того ягодицы подергиваются?

Вместо ответа тот, кого называли Федором, стал руками выбирать куски и бросать на телегу.

— До утра достоят, а там первыми в очередь.

— А эти трое все место заняли. Норму не сделаем.

— Ходюнчика возьмем, посидит с краюшку.

И еще Федор буркнул себе под нос — никто не услышал, но Степан Иванович на всякий случай запомнил:

— Штабельками бы их — но не велено…

— Садись ходюнчик — прокатимся!

2.

— И чего два раза возим? Ведь с этими-то ясно уже все. Отодрать от дивчины и к лешакам их — в Рощу.

— Нельзя — положено расспросить — каков, откуда, какого роду племени, какого отца сын.

— А чего тут — все они городского рода племени, и отцы их, а, потому порчены в третьем колене, оторваны от земли, а то уже безвозвратно…

— Что ты, Василий, сразу — сказнить-сказнить! То, что сказнить, это ясно — раз городской и не дитя. Вопрос — как? Быстро или медленно? Если чиновничьего или бизнесменского роду-племени — отцы велели медленно. Но, а если неясными псевдословами изъясняется, либо телегазетчик какой… тьфу-тьфу, спаси от нечистого — вот и я словом опоганился! Тогда — очень медленно. Чтоб, значит, осознал, и природные слова все-все до единого вспомнил…

— Молоденькая совсем. Как дочка моя, а та еще и не на выданье. Наших-то не поймешь. По бабски пожалеют, а может наоборот. Кто их… У них свои ведуньи. — Как ты думаешь, забьют?

Федор не ответил, только буркнул что-то нечленораздельное себе под нос.

Ответил Василий:

— Если нужда заставила, да безысходность — одно. Если от черноты или давно, да нравится — другое. Плохо, если давно…

И он сокрушенно поцокал языком.

Степан Иванович слушал их разговоры как через вату. Мысль уползала. Ноги приходилось держать на вису, часто приподнимая колени — дорога была лесной, узкой, нахальная низкорослица пыталась укорчеваться едва ли не в колее и теперь цепляла за ноги. Еще он жутко боялся угодить пяткой промеж спиц колеса. Когда встряхивало, инстинктивно отклонялся назад на тела.

Наверное, в госпиталь везут. Видно не подъехать на транспорте. Надо сразу… позвонить, чтобы отдельную палату… Где это я отдыхал? Надо же, как память отшибло…

На голое плечо сел комар потоптался на тоненьких ножках, кусать не стал, взлетел будто обиженно.

Рука, торчащая из нагромождения, неприятно подергивалась. Степан Иванович старался не смотреть на тела. Смотреть стал на лес. Деревья были вековые толстые.

Государственный заказник — не иначе. И на дачи никто не отмеряет, заборы не городят… еще не растаскали. Подумал удовлетворенно, с потаенной гордостью — велика Россия!

Надо тестю это местечко показать…

— А у Новских один из парней в желе ввалился, — вдруг сказал Василий.

— Это каких Новских? Те, кто у Восточной пяди подбирают?

— Нет. Те Новские из Нового Копнино, а ввалился Новский с Новых Выселок, что под Чуриловом отстроились. Из семьи Лешенского Митрофана — старший его. Недавно оженился.

— У них там еще не один под желе уйдет! — заявил Федор. — Сколько раз им говорили, что не сверху надо брать, а тех, что с краев. Верхние отогреются — сами сползут — вот тут их и грузи. Или придут, как тот ходюнчик. Эй! Ходюнчик! Правильно я говорю? Вот видишь — ходюнчик и тот понимает.

— Да, неймется им, молодым, — неодобрительно сказал Василий. — Все любопытствуют, ползают, разглядывают. Хорошо, если шею не свернул, и не глубоко сидит — так, глядишь, годков через пяток оттает. А если по лунке вниз ушел? При внуках откопают — стыдоба будет им в глаза смотреть. Жену-то, поди, уже обрюхатить успел? Ей теперь каково?..

3.

— Куда — покойника в дом!

Степан Иванович стоял и слушал отстранено, будто говорят не о нем. Да и не могли такое говорить о нем — разве он не… разве тесть его не сам… Мысль не додумал, потерял и расстроился.

— Куда покойника-то в хату! Еще бы за стол удумал посадить! Пусть в хлеве спит или на сене — только не в той части, где свежее, а то, что на подстилку.

— Рогожу ему бросьте, а то исцарапается — кожа смотри какая.

Последнее то ли с завистью, то ли с сожалением — Степан Иванович так и не понял.

Внезапно захотелось что-то сказать. Но не удалось выдавить из себя ни звука, только мычание. Перегнулся в позыве рвоты, и из горла выпал крупный ком желе…

Степан Иванович вдруг понял — что дышит. И уже не мог вспомнить — дышал ли до этого?

— Быстро оживаешь, — как показалось, с одобрением сказал Василий.

— Спать будешь там! — он махнул в сторону постройки. — И это вот возьми, а то исколешься.

Сунул в руки свернутый домотканый кусок холстины.

Степан Иванович отошел в сторонку и сел на траву, подставляя щеки вечернему солнцу…

Из избы вышли мужики, ковыряясь щепками в зубах. Рассаживались на длинную — во всю стену — скамью под наличниками. Смотрели, не щурясь, на солнце, готовое свалиться на закат…

— А мне раз Старец Митрофан одного показывал собственным взором своим — это страсть что делалось! Ни души у человека, ни совести…

— А что заместо?

— Пустота и чернота. И даже не чернота, а нечто вроде золы серой. Уж Старец Митрофан при мне сдувал-сдувал, сдувал-сдувал, да так и не откопал жизни в ём.

— Не может такого быть, — сомневался Василий — Чтобы человек без души. Тогда это и не человек вовсе… И какой урок ему назначать? Супротив тех, у кого души хоть и гнилые, но все-таки есть? Десять раз же не сказнишь? Хотя многих бы, к слову, следовало… Уж я-то тоже на иных взором Старцев смотрел — показывали, когда жалость стала к земле клонить, душу дергать.

— Жалость это правильно, жалость это хорошо. Вот ты опять на этого взгляни — на ходюнчика, что нам помогал — ведь работник же. Скажет Старец за писун его вешать, или березами рвать надвое — ведь не буду, пока он мне его душу не покажет — что поделом. Да и тогда тошно будет.

— Ну, так что с тем черным-то, без души? — нетерпеливо спросил молодой.

— Не видал я его более. Старцы ведают, а я нет. Но понимаю так, что не подвластен он суду нашему — мирскому. Свой суд у него.

— Какой же такой суд может быть, если до души не достучишься, и совесть ему ничего не напомнит? Как ему этот суд прочувствовать?..

Замолчали надолго. Солнце, коснувшись своим краем деревьев, стало краснеть, наливаться, расти в размерах… Внезапно все разом встали, отбили поклон, стали молча расходиться.

Степан Иванович тоже встал, поправил свои французские трусы…

4.

Против ожидания спал хорошо, без сновидений. Проснулся от того что шкворкало. Доилась корова. То есть не сама доилась, а видны были ловкие пальцы, глиняная бадья и коленки голые, царапанные, потом из под брюха глянула веснушчатая голова.

— Жрать еще не хочешь? Четыреста лет, поди, не жрал?

Внезапно поднырнула под корову, оказалась рядом, надавила пальцем на кожу…

— Смотри — гладкий какой…

Девочка была невозможно рыжей и обстоятельной.

— Ты давай, паря, собирайся — пора. Твой судный день.

400 лет — это без срока давности, значит, — решил Степан Иванович. Аккуратно сложил холстину.

— За детишек, если есть, не беспокойся, — стала по-бабьи утешать девочка. — Им другой суд — суд времени. Если без червоточины — обойдется. Дети, они изначально безгрешны.

— Что будет? — спросил Степан Иванович и понял, что это его первые слова.

Мужики запрягали. Были они поутру, как и все мужики, хмуры и немногословны.

На телегу сел сзади, подобрав ноги.

Тела были большей частью перебраны, даже, как показалось обмыты. Иные пошевеливались, раз рогожу приподняла рука, с припухшего лица на Степан Ивановича взглянули удивленные заспанные глаза, потом лицо зевнуло, и рука снова накрыла голову.

Степан Иванович сидел и смотрел в сторону, где бесконечно широкой стеной леса было огорожено огромное поле-холм под древним забытым именем Москва…

5.

За Степана Ивановича заступился Василий, попросил — «не смотреть».

Старец был усталый, какой-то опустошенный, только кольнул глазами — Степана Ивановича пробрало до печенок — и вяло шевельнул головой.

Следующим был мордатый бритоголовый — Степан Ивановичу показалось, что узнал одного из тех двух давешних — он позевывал и скреб спину.

Ведун, по сравнению с ним, выглядел очень уж заросшим и несерьезно маленьким.

— Ждет! — шепнул горячо зашептал Василий прямо Степану Ивановичу в ухо. — Ждет пока безволосый мир увидит, и слово свое скажет. Первые слова самые правильные — они от души. Все остальные — от мозга.

Стриженный, наконец, смог свести глаза, сытно отрыгнул — пахнуло перегаром.

— Ну, что козлы уставились?..

Василий вздохнул чуть разочарованно.

— Что за напасть? Как безволосый, так сразу про козлов вспоминает, либо что-то петушить собирается, а к делу пытаешься на время приставить, вроде как отсрочку дать, так ни с курями разобраться, ни с козу подоить…

— Чего скукожился, горемыка? — Степан Ивановича внезапно хлопнули ладонью по спине. Обернулся — Федор.

— Скажи — воровал? Нет, не по карманам, а у потомков своих? Помогал вражине обложить оброком детей и детей от неродившихся? Содействовал тому?

— Ну что ты к ходюнчику привязался? Старец его на наряд поставил. Не управляемся.

— В сенокос всегда так. Спросил — косить хоть умеет?

— А что спрашивать — вздохнул Василий. — Ты руки его видел? Пошли на воздух…

— Тех, что на солнышке оттаяли, предки наши велели выкорчевывать из пятна, вывозить и судить обществом, — объяснял он Степан Ивановичу. — Но поскольку общество на работах — тем старцы занимаются, кто рассудком крепок.

— Из тех, кто видят ясно и глубоко — вторил ему Федор.

— Отцы наши нам наказали с городскими разобраться…

— За лжемудреные слова, — уточнил Федор. — Пойдем, глянем — как…

6.

Лучше бы не глядел…

— Че делаете то?

— Как че? — удивился мужичек. — Вяжем. Вишь — одна нога к одной, другая к другой…

— И че будет?

— А это по разному. Бывает только ногу из бедра выворотит. А чаще удачно половинит — враз потроха высыпаются.

— Че делаете-то?!

— Ну, я ж тебе сказал, а ты все ладишь одно и то же. Лежи теперь, гляди в небо. Небо-то оно красивое. Давно, небось, не любовался…

— Че делаете-то?!!

— Тьфу! Вот заладил… Душу будем освобождать!

Степан Ивановичу стало дурно. Особенно когда березы распрямились, вздрогнули, взлетели вверх… и часть кишок с куска покрупнее свесилась аж до самой земли.

Не таким он себе представлял великий страшный суд, если быть честным — он его совсем не представлял. Но не так же! Не судим бородатыми мужиками. Делово с подходом…

Старший (Степан Иванович понял так — что бригадир) похаживал, трогал березы.

— Второго к тем же вязать?

Но старшой все переходил, прикладывая ладони к стволам, от дерева к дереву — слушал…

— Эти больше не гибать — пусть отдохнут, потрудились — будя! А вот та пара в самый раз.

— Может место поменять? Устали березки и пованивает…

— И еще одну рощу засрать? Весь лес испоганили — убирать кто будет?

— А з-з-зверье, — сквозь зевок сказал мужичек. — Здесь сейчас лисьих нор знаешь сколько?

— Прибирайте лучше! Что лис приваживаете, хорошо — их мясо все одно поганое, только шкура к делу и гожа. Зимой приду за шапкой.

— Никодим сказывал — эта зима теплая будет.

— Тогда следующей приду… Куда торопитесь? На наш век хватит. И детям нашим их прибирать. И детям детей.

— Ды-ак от-та-ива-ивают же!

(Оказывается мужичек заикался, походило, будто зевал одновременно.)

— Нынче быстрее оттаивают, чем раньше, — подтвердил Василий. — Четвертый ходюнчик с весны!

И кивнул на Степан Ивановича.

Степан Иванович сжался.

— Смешные хоромы у вас, — сказал бригадир. — Жили на головах друг у друга. Небось, и гадили друг на дружку-то…

Степан Иванович попытался объяснить…

— Да я не про то! — отмахнулся, — Ясно, что в посуду гадили. А друг на дружку гадили от зависти. Или чтоб повыше сесть. Раз живете друг над дружкой, то уже иными быть не можете — то в крови у вас.

И все не мог успокоиться.

— Это же каким придурком надо быть, чтобы позволять топтаться над своей головой. Городские! Живут один у другого на головах. Разве позволишь, чтобы на дереве над тобой лешак притаился? А эти даже и не упомнят — кто у них поверху, кто понизу — уж спрашивал…

И спросил Василия.

— Ходюнчика вашего тоже к березкам? Или за висюльку? Что старцы-то велели?

— Отсрочка у него…

— Ну-ну, — усмехнулся в бороду Старшой.

7.

— У баб свой суд — свои ведуньи. Мы ихних дел не касаемся.

— А стриженного?

— Обыкновенно. За висилочку его, ту самую, которую ублажал бездумно, то есть, аккурат за место коим думать стал, подвяжут к коромыслу, и опять-таки бережно…

— Это чтобы не растрясти, не сорвать до времени, — встрял, уточнил Федор

— …подвесят над ямой с кольями.

— Надолго?

— Пока сорвется — обычное дело…

— А за что… обычно — за писун?

— За то, что покупал любовь, либо соблазнял посулами, которые потом не думал выполнять, — как по писаному ответил Василий.

Степан Иванович еще поспрашивал, понял так, что посулы, которые не выполнялись, к импотенции не имели отношения… и уже чуточку успокоился. Попытался выяснить — к каким конкретно сироткам имело отношение покупка их услуг…

— Ну что ты привязался — в вашем миру и при живом отце дети сироты!

— Старцы в душу глянут и подсчитают.

— А молодому?

— Это енеральскому сынку? Ясно — за писун и делов. А внизу колья тонкие. Столько кольев — сколько девок попортил.

— Когда много кольев плохо, — назидательно сказал Василий. — Слишком часто стоят — кончаются на них долго…

— Но ты не беспокойся. Ты женатик — вижу. А если налево ходил… так кто ж в своей жизни не ходил? Природа у мужика такая. Но вот коль женился не по любви, не по жалости, а для того, чтобы повыше сесть, тогда плохи твои дела.

И Федор попытался заглянуть в глаза Степан Ивановича.

Степан Иванович отшатнулся.

— Это он так глаз свой разминает — в старцы метит! — усмехнулся в бороду Василий. — Старец Никодим сказывал, что в иные дни у него уже через раз получается. Тут вот в чем дело… Если старец правым глазом на человека взглянет — высмотрит, что человек этот из себя представляет, все нутро его — душу до донышка, все язвы ее. Левым уже то, что человек сам о себе мнит, каким свое «я» выпячивает миру. А ежели две картинки наложить, по разнице враз поймешь — совестлив ли человек, сколько ее в нем, да какова она.

— У меня вот ничего не получается, — пожалился, — все время картинки западают перемешиваются — не поймешь, где че. Тут талант нужен, чтобы одно от другого отличать…

— Ведун — он потому ведун, — добавил со вздохом, — что каждого видит насквозь… до донышка!

8.

Получив отсрочку «не знамо от чего», Степан Иванович, что говориться «засучил рукава». Выкорчевывал тела «жмуриков» (словцо с его легкой руки привилось — мол, «жмурятся от солнца»), и уже подумывал — как бы применить к этому делу какой-нибудь передовой метод, чтобы еще более перевыполнять урок, но, как назло, ничего из старой памяти не всплывало… И раньше-то был не болтуном, а сейчас еще более научился красиво слушать, удивленно вскидывать брови, поддакивать и охать. От сна на сене, да работе на воздухе окреп. Когда спрашивали о чем-то, отвечал не спешно, продуманно, с местным говором. Как и все отпустил довольно складную бороденку — «по положению» (т. е. не длиннее, чем можно зажать в кулаке у подбородка).

Только с трусами не расставался, и трусы эти стирал сам, думая о чем-то своем…

Комару, который наконец-то кусил, обрадовался как родному, но уже следующих лупил нещадно…

Однажды понял, что проснулось мужское естество.

Каким образом поняли, почувствовали это остальные? Но оттаяли остатки отчужденности. Впервые накрыли ему за общим столом…

«Корень жизни в нем есть, вызревает, а, значит, волен он в себе!» (Хороший ли корень, худой — не разбирали.)

Легкий хмельной напиток с привкусом меда выставили на стол. Женщины и совсем молодые «нетроганые», как бы невзначай норовили задеть бедром, хихикали в рукав, а разнося посуду, без особой причины тянулись через голову Степан Ивановича, касались грудью… отчего тот чувствовал свой «корень жизни» особенно остро.

Мужики усмехались в бороды…

Семья была большая — тридцать с лишним человек (Степан Иванович никак не мог сосчитать всех), приходили и уходили, кто в ночное (понимал так — в ночную смену), кто на другие работы — большей частью выполнять «уроки» и пополнять припас.

В баню ходили сообща. Взрослые и малые обоего полу уже перестали смеяться тонкокожей бабьей округлости Степан Ивановича. От работы тело его налилось, непроходящая ломота внезапно стала приносить удовольствие, плечи расширились.

Избегал только Федора — нехорошо ему делалось от его прищура.

— Хамелеон он! — объявил как-то Федор во всеуслышанье и сплюнул в ладонь.

(Плевать на Землю-кормилицу возбранялось.)

— Хамелеон он и… портки себе сам стирает!

9.

Степан Иванович овладел ею, как здесь было принято — по-простому, потом по-особому (из прошлой жизни, и обстоятельно, как привык делать все). И по третьему разу решил порадовать (чего с ним прежде никогда не бывало, чтобы подряд!) Третий уже, чтобы ей удовольствие доставить — то, как жене нравилось…

— Сними черешок с груди, — потребовала глухо…

10.

…Небольшая впадина, ложбина на черном, свежевспаханном поле. От рыхлой мягкой земли исходило дневное тепло. Степан Ивановичу показалось, что воздух здесь особо плотен.

Размотала платок, отбросила в сторону, нож блеснул в неровном лунном свете.

Степан Иванович вздрогнул.

Распорола ножом свою рубашку — от ворота до ног. Сунула нож Степан Ивановичу в руки — блеснул драгоценный камешек на рукояти…

— Иди! — сказала.

— Куда? — не понял Степан Иванович.

— К себе! Иди. Не пройти тебе урока. Не ведунья — но вижу — не пройти.

— Иди! — снова, но уже глухим чужим голосом.

Иван Степанович покрутился по сторонам, не понимая.

— Зажмурься! Думай о том, чего хочешь! Режь перед собой и иди. Иди к себе! Иди! Режь время, миры… по живому режь.

Как-то само собой подумал, что так и надо. Зажмурился до боли, полоснул ножом перед собой. Неловко полоснул, потом еще и еще, наливаясь неожиданной злостью… Почувствовал ли, показалось, то как на пальцы брызнуло горячим, липким? Пригрезился ли болезненный вздох?.. Боялся раскрыть глаза…

И тут резануло шумом, пахнуло древним масленичным угаром, знакомой пылью, и…

* * *

— Ну, так точно, что ничего этого не будет? — еще раз спросил Степан Иванович.

— Не будет — не будет! Держали вас за городом, кололи наркотики, наводили гипноз. Секта такая: «Братья во времени». И даже не совсем она, а скорее ее радикальное ответвление. Тут такая гремучая смесь — и друиды, и русичи-валькиристы, и — мать их ети! — всякие боевики от группы «Русский Кукиш» и «Хрен Вам». Начитаются Алексеева, Никитина, бог знает кого! Кстати, тоже пойдет под суд, бородач этот… как и остальные со своими бредовыми идеями. Напридумывали параллелей развития России — сволочи! Занимаемся вплотную, скоро будем брать всех, явки выявлены, руководство вычислено… Разом будем брать! Ни один не уйдет!

Нож, лежащий на дубовой столешнице, притягивал взоры. К острому как бритва голубому лезвию по всей длине лепились три серебряные полоски. Крестообразная рукоять заканчивалась головой какого-то мифического животного, один глаз которого чернел пустой впадиной, другой сиял осколком радужного кристалла.

— А вот ножи эти… — собеседник деловито пошуровал в ящике стола, распихивая бумаги, и небрежно бросил рядом точно такой же — на первый взгляд не отличишь. — Китайский ширпотреб! Да еще и с дефектом — видите? — на этом тоже одного глаза нет… Отдохните пару деньков и за работу. Тут уже звонили насчет вас.

Проводили взглядом неловкую походку Степан Ивановича.

— Да… Обработали… — задумчиво протянул Первый. — А какой орел был! Как смотрелся! Потух. Загорится ли?

— Четвертый, которому удалось оттуда вырваться — и по-прежнему считаешь, что случайным образом? Или нас намеренно бомбардируют, пытаясь что-то сказать? Есть официальная версия, на случай, если все всплывет?

Второй походил на Первого, как близнец — такой же костюм и строгий галстук.

— Все не всплывет никогда.

— Может лучше в нашу клинику положить? Подлечат, внушат, закодируют… По всем характеристикам он податлив.

— Вот именно потому, что податлив, трогать не надо. Вернется в свой круг. Среда и поставит его на место. Летать пусть не сможет и вверх его теперь никто не потянет — меченный! — но ползать по делам семьи будет целенаправленно.

— Как ты думаешь, сколько это может стоить? — собеседник осторожно задал давно мучавший его вопрос. — Хоть приблизительно?

Лезвие голубоватой стали и особенно серебристая полоса притягивали. Не давая себе отчета, он внезапно потянулся, тронул пальцем… и тут же резко отдернул руку, вскрикнув. Пахнуло паленым мясом.

— Кусается? — усмехнулся Первый.

Вынул тяжелые освинцованные перчатки, взял нож за концы, поднял над столом, понес в сторону. Осторожно опустил в ящичек, узкий кованный, оправленный изнутри зеркальной фольгой.

Стал говорить, явно подражая кому-то: «Когда без хозяина, мы завсегда кусаемся, за хозяев нас никак признать не хочем, ниче, приучим, не таких обламывал…»

И даже в перчатках избегал касаться осветленных частей — особенно серебристой полосы.

Вернулся, сбросил перчатки и уже второй нож — пластиковую имитацию — небрежно смахнул в выдвижной ящик стола.

— Думаешь, не работаем? Да со всего Бывшего ножи собираем! Где только шизоид какой объявится с ножом окровавленным, полоснет кого, информация сразу к нам. А уж если бормочет несуразицу, что избранный он или нет, так на местах даже не разбирают — к нам шлют. И первым делом ножи. Каких только ножей я за последние годы в руках не держал! И все, заметь, окровавлены.

— Особенно ножи, — сказал Второй, разглядывая палец. — Да, особенно ножи, — подтвердил он еще раз задумчиво. — Мало знаем…

— Знаем много больше, — сказал Первый. — После вчерашнего.

Сидящий удивленно шевельнул бровью.

— Один идиот, из яйцеголовых, решил поэкспериментировать. Не хотел тебе пока говорить, да и паниковать еще рановато — ждем! Может, и вернутся. Исчез со всеми лаборантами и объектом. Хорошо, здание не пострадало. Попытался воспроизвести опыт на природе с ножом… Буквально… Идиот! Даже в холщовку все обрядились, а хоть бы одну из камер поодаль поставить… Короче, исчез со всем лабораторным оборудованием, ассистентами и даже верхним слоем земли в окружности 258 метров.

— Как буквально?

— Кровью освободить… Что смотришь?.. Ой, да мало ли сейчас беспризорных подростков обоего пола на улицах? По одной Москве до тысячи в год пропадает. А сколько из них в различных сектах в жертвы будет принесено? Сколько в частных подвалах соскладировано — в цементные полы залито? А на элитарных дачках золотой молодежи? Да и не молодежи вовсе, а… нервы пощекотать? Еще на съемках подпольного кино, где каждая лента эксклюзив в одном экземпляре. Цена ей сколько? Одна жизнь? Несколько? Сколько в чистеньких местах на донорские органы порезано? Нет тела — нет преступления. Таков негласный закон, и не нам его менять. В иные миры или время — уж не знаю, о чем теперь и думать! — так просто не уйти. То есть, пока не уйти… Без нашей на то помощи. Цену же с них не слишком большую будем брать. Большая цена для тех — кому это до зарезу… Не жалей ты ту девчонку. Ну, порезали немного… Очухаются — зашьют, там же, на месте, куда попали. Лаборанты все-таки…

— Если совсем не запаникуют…

— Дела бы поднять прошлых лет. Еще когда держава была. Всплывали ведь и тогда ножи. Не может быть, чтобы не всплывали. Как подумаешь, что у кого-то на полке валяется — книги разрезать или тем самым ножом картошку стругает на кухне…

— М-да, плохо, что на один нож стало меньше. Цену теперь им знаем.

— Знаем ли?

* * *

…извлекали из желе.

— Смотри, Федор, никак тот же самый, что третьего дня у нас в выселках гостил? Похож-то как… И портки те же. Близнец? Вот и метелка валяется старая…

— Кто их разберет… Вали на телегу!..

… и шли, оставляя за спиной огромное поле-холм… под названием Москва…

ГЛЮКОЛОВ

Вот так вот! Блин Блинычи эти оба, что в костюмах — ну вылитые их копии, только моложе. Зуб даю! Коллекционеры, мать их ети!

«Истина — это горошина в игре с наперстки. Ею манят, но нам ее никогда не выиграть. Истину разыгрывают несколько жуликов. У всех у них разные маски, которые отведены им по роли. И уже, ищущему зерно, кажется, что вокруг существует „поле правды“ — ведь кто-то не согласен, спорит и даже бывает, что свой спор выигрывает. Все согласно отведенным ролям…»

Словно опять Ивыч мне с бумаги чужие премудрости зачитывает. Не всякая она, вроде этой, как удар ножом. Но иные лучше сразу забыть, пока не проникли глубоко. Я знаю, что однажды Ивыча погубит именно эта его привязанность к правде. Но только это и не более того. Он не способен от нее отстраниться, хотя сам же мне однажды внушал японумысль одного корифея по имени Ягумунэнори: «Мастер не может быть назван мастером, пока он сохраняет привязанность к тому, что делает…» И насчет остального. Что меч, не способный поразить — мертвый меч. И, если не идешь на войну, когда она только зарождается и выглядит, как непослушный ребенок — война приходит в дом и начинает не по-детски шалить…

Есть древняя история, а есть новейшая.

Нет такой страны, как Израиль. Раньше была, а теперь нет. Там у них ядерные запасы сработали. Взяли и бабахнули все разом. Тех, кто там остался, сердитые арабы смяли, оттеснили в лучевые зоны — хотели здесь жить? — живите! Только про Израиль сказали — ворованное не впрок — разом в Пакистане и Индии рвануло. Затем в Штатах и России — по цепочке. Даже вычисляли — какая следующая рванет и в новостях передавали наравне с погодой. Только в России, как и погода, срабатывало через раз. Должно быть, много раньше прокисло. Потом, вдруг, в Германии стало рвать — оказывается штатовцы им наврали, что со своих Европейских баз вывезли. В Китае тоже. Но те все отрицали. Говорили, что это их плановые взрывы. Народишко метался волнами туда и обратно, много дорогой подрастерял, но больше всего самоуважение. Прибалты, как самые медлительные, за всеми не успевали. Да и повезло, что не через них перекатывалось. Этим и окрепли. Даже советовать взялись — в какую сторону драпать. Вот и оказалась Прибалтика самым стабильным объединением, не считая Норвегов, но они, хотя и в прибалатах считаются, но уже автономия, как бы сами по себе. Шведы, Фины, Эсты, Латы, Литы, да и Псковцы, научились пальцы веером делать. Особенно после того, как на самые крупные города кто-то желе-бомбы уронил. Сделали из них консервы…

Так мне сосед рассказывал. И еще говорил, что тот наш первый интернат сплошь из детей-сирот составлен был. Это еще с тех времен, когда Юнеско пыталось пристроить, но потом и его не стало.

Я этого не помню. Наверное, так и было, но давно. Не меньше, чем лет десять назад. Но номер на мне и сестренке сходится всей первой группой цифр — больше таких нет, а это значит, она мне… роднее не бывает!

Я все чаще в окна смотрю. Уже и подумываю, а не смыться ли в одно из них? В войну какую-нибудь старую, но справедливую. Были же справедливые войны? Только вот отчего-то далеко они. Чем дальше, тем справедливее… Стрелять я умею, примут же? А? Как вы считаете? Есть ведь настоящие…

МУЖИКИ НА ВОЙНЕ

…В вечер просочились — тихо, по одному. Ждем. К ночи совсем сгадило — моргоза! — вроде самое время, а приказа нет. Сидим, нахохлившись, что сычи, ждем. Под утро, как высветливать стало, туман пошел — хороший туман — самое бы время! — а никто команды не дает. Жди! Нет дурнее ожидания. Тут повылазило, пошла мошка выедать глаза. Чуть шевельнешься, стронешь кустик, так не только сыростью обдаст, но из-под каждого листочка хрень болотная — гневливая! — во все, что не прикрыто, в каждую щелку, жалить, сосать… Видать, всю ночь уговаривалась, как скопом кидаться на самые живые места. Настрой перед атакой создала — готовый я на все, лишь бы быстрее.

Нет хуже сидения на таком месте. Болото — не болото, лес — не лес. Вроде все обросло густо, а чахлое, кривое, так и не укорневилось. Дернешь какое-такое — легко выйдет, а корень даже не метелка — ну, совсем никакой! — и ямка откроется, и вода в ней. Потопчешься на одном месте, чавкать начинает — грязь выдавливается. Хорошее время в живых остаться пропустили — ушел туман. Солнце заискрило — хорошее время умирать. Но когда мины пошли сыпать, сообразил, почему ротный на этот участок напросился: чпокают они, фонтаны грязи вверх, а осколков нет. Одна упала, едва ли не по маковке, рядом пузырь вздула и приподняла, а из разрыва только ошметками обдала, грязюкой. Уделала с ног до головы. В ином месте собирали бы меня по кусочкам, тут только уши заложило. Мягко минам падать, глубоко входят, вязнут, и осколкам уж той силы нету. А которые только — чпок! — вошли, и гулу нема, не иначе лешак заглотил.

От своей мины шарахнулся, да веткой в глаз: горит, слезится — не проморгаться. Пропустил команду, чую только, что все бегут уже. Хотя какое тут беганье, семенят промеж коряг, продираются. Я и так черней черного, так еще, как бежали, месили грязюку, упал. По пуду на сапоги набрал, думал сердце разорвется от напряга. Тишком бежим, без крику. Но уж когда ворвались, тут уж волю глоткам дали.

Свалился в окоп за остальными, тесно, не разойтись, бежим гуськом. Первым не помочь, как остановился кто, так под себя его подминаешь. Ранен — не ранен, жив — не жив, уже на их, и через их, лишь бы в глотку кому вцепиться, а как вцепишься, так задние уже по тебе, вдавливают в жижу обоих. Я своего первого на той атаке даже не удавил, утопил в грязи — захлебнулся он. Отдышался на нем лежачи. Хорошо! Очухался маленько, огляделся, вроде как один остался? Нехорошо… Стал наверх карабкаться, помнил, что наказывали, в первых траншеях не усиживаться, не обживаться, сразу же вторую очередь брать, иначе кранты всем — выбьют. Карабкаюсь-карабкаюсь, а никак, высоко и скользко. Окоп на горке, и задний край много выше. Там сунулся, здесь… Соскальзываю. Его ети! До чего обидно стало! И подставить нечего. Взял за ворот, подтащил того на этого, двоих мало оказалось, тогда еще одного взвалил поверх, а он зашевелился, вяленько руками отмахиваться принялся. Дорезать бы его… Нож сам собой в руку прыгнул. Сердце зашлось. Понимаешь — надо, а душа не лежит. Может, сам дойдет? Посмотрел — туда-сюда — ну, нет больше мертвых немцев. Искать не стал, его попользовал. Нож воткнул в землю, на руках подтянулся, ноги перекинул, откатился подальше от края… и чуть не заорал. Нос к носу с Лехой Копнинским улегся, а он не живой совсем, лежит на боку, коленки к груди, рук не видать, а лицом чист. Все извалялись, а он лицом чистый. И глаза удивленные. Я еще сдуру подумал, что все наши, как помирают, сразу чистыми становятся. Хотя и не первый бой, а мысль откуда-то такая странная.

Переполз через Леху, ему все равно, он не обидится, поймет, потому как, вижу, что в полный рост стоит гад в не нашей шинели, белым шарфом у него горло замотано, и свинцом окоп поливает — сверху вниз, прямо под ноги себе. Опустошил магазин, бросил, и второй из своей круглой коробки тянет, вставляет так препокойненько, не торопясь, словно кажний божий день у него с этого начинает. И опять поливать — стволом водит со стороны в сторону. Я как был на четвереньках, так и пошел на него. И не вспомнил, что человек я, до самых его сапог… Только о ноже помнил, что в руке, а про винтовку свою вовсе забыл, будто не было ее никогда. Как понимаю, ее еще раньше забыл — в окопе, когда немцев складывал — прислонил к стеночке, чтоб не мешала.

Развернулся он, когда почувствовал, что рядом встаю в рост, тут его и ударил снизу. Вряд ли он тот нож увидел. Сам его ножом поднимаю, и кажется мне, что это он куда-то вверх уходит, обидно уходит. Не понимаю, что я это делаю. Перехватил его левой рукой за загривок, к себе тяну, чтобы не соскочил, не улетел под небеса. Нельзя их в небеса отпускать, небеса для Лехи. Он выгибается, я к себе, духи учуял от шарфа… и так меня это озлило — сломил, зубами в шарф вцепился. Ноги скользят, разъезжаются. Обмякли оба, разом, будто воздух из нас выпустили. Так на коленях и замерли, обнявшись. Так и помер он. И я не понимаю, помер, али нет.

Не знаю, сколько времени прошло, только понимаю — немца у меня отнимают. Зубы разжать не могу, отрезали кусок шарфа подле лица. Отняли немца, сняли с ножа, ногой спихнули. Ладонь с рукояти не разжать, закостенела. Покричали что-то в уши, не понять, потеребили, разбежались. Сижу.

Видеть стал. Вижу, ротный поверху ходит, как тот фриц. Опять ротный живой, никакая холера его не берет. Где-то карманной пукалкой разжился, ходит постреливает, не понять кого. Может и наших, тех, кому уже край — кишки наружу. Таков уговор был, ежели ноги отдельно валяются, либо кишки по грязи размотаны — пособить. Он больной на голову, ему война в радость, все знают, потому самые дела поручают. Где другим могила, с него как с гуся.

Сижу, кусок шарфа в зубах — рот не разжать — ни проглотить, ни выплюнуть. Вниз смотрю, грызу кусок до крови в деснах, орать хочется, выть, а слезы не текут. Там у блиндажа, стоймя, друг дружку подпирая, товарищи мои мертвые все, и немца того товарищи — всех он их, без разбора.

Сижу, не хочу больше ничего. Наработался. Пульки стали пошлепывать в грязь. Чпок-чпок. А мне то не интересно, равнодушен стал. Ударило в бок. Не пулей, это ротный с налету толканул, прямо на головы, и сам сполз. Ох, нехорошо! Стали мы по этим головам ползти и дальше ползти, лишь бы подальше. Только нож, а винтарь где-то в первых траншеях оставил. И нож-то вроде теперь не мой, а чужой — фрицевский. Чистый трибунал, если винтовку потеряю. Схватил первую железку — отчитаться — волоку. Тяжелая, не наша. Ротный обернулся, обрадовался, перехватил, в первом удобном месте пристроил, и ну поливать — громкая хреновина. Опорознил всю, опять мне сунул. Волоки дальше, пригодится! Коробки стал собирать, обвешался. Так и бредем по окопу, он место выберет, приладится и отводит душу, пока целиком не расстреляет. Потом так же.

Идем, я уже и о ствол руку ожег — хватанул неловко. В очередной раз мне это дело поручил — наладил, привалился спиной к окопной стене.

— Давай, — говорит. — Жарь гадов!

Высунулся — ничего не видать, нет живых.

— Зажигай, — говорит, — какая разница. Пусть думают, что мы тут живы.

Сам голову запрокинул — в небо смотрит. И я посмотрел, потом опять на ротного. Первый раз вижу, чтобы ротный настолько заморился.

Стреляю, раню землю поодаль. Какая-то трассером идет, зарывается, потом вверх взлетает. Отторгает ее земля, не держит. Как и нас к себе не приняла… Мало шрамов ей, что ли, понаделали? Стреляю…

Думаю, никого на всем белом свете не осталось, кроме меня и ротного. Так и пойдем мы по этому окопу до самого Берлина…

А тут стали сползаться на шумовище. И Митяха, из тех Лешенских, что родней мне по дядьке двоюродному приходится — живой, и даже не раненый, и братья Егорины по окопу приковыляли, друг дружку поддерживая — бинты спросили. Еще Кузин-младший сполз — улыбка до ушей, зубы белые…

Семеро нас вместе с ротным, и все, если глянуть, урод уродами. Глаза блестят.

Тихо стало, по ненормальному тихо. Не бывает так. Стали по сторонам смотреть. Не может так быть, чтобы все контуженные были. Пошли дальше по окопу, а он и обрывается, но не совсем, а ложбиной дальше заросшей, будто лет сто прошло. Грибы понизу растут. Выбрались наверх, осмотрелись, не холм это, а остров маленький — вода кругом, а дальше туман, ничего не видать.

И тут понял я, что умерли мы все. Сразу успокоился. И стало как-то любопытно, текет ли кровь здесь. Спор у нас был по этому поводу давний. По всему (что про тот свет рассказывают) не должна бы… Ткнул себя в руку — больно! — пошла кровь по руке, пошевелил ее ножом, поднял, рассматриваю. Упала капля с ножа на землю, тут и берег появился, словно морок какой-то был с водой, сдуло ее сквозняком. Но все равно не там мы, где должны быть. Тихо кругом. Только птицы перекликиваются, и пчелы гудят. Нет войны…

ГЛЮКОЛОВ

Неробеев — он же — Шатун, он же — Шмель, он же — Шалый, он же — Фиксаж, он же — Синь Чау… Или Сунь? Тьфу! Опять запутался!..

Мы этого Шалого скоро месяц разрабатываем, а он выскальзывает. Сильно непонятная мишень. По первому разу я еще ярился, шапками грозился забросать. Ну какой из Шалого стрелок? Нет на то данных!

Из оружия у него Лариса видела только один арбалет. (Я так у нее и не выпытал — где видела?) Уверяла, что арбалет очень мощный, большой. И еще пару заготовок — форм для малых. Резонное оружие. Современные кевларовые доспехи держат пулю, но для стрелы арбалета (даже не слишком мощного) они ничто. Дело в том, что пуля бьет, а стрела или нож раздвигают и одновременно режут волокна кевлара. И если только не наткнется в титановую пластину, удержать их современные средства защиты просто не в состоянии. Ну разве что тяжелый комплект — да кто такие носит! Это тюрьма, все равно, что в сейфе сидеть со своими деньгами. Не жизнь это.

Я — стрелок! Мне и надо-то только на расстояние выстрела добраться. Тогда дело, считай, сделано…

С Шалым, на первых порах, я особых проблем не видел, а вот с Восьмым… Так об этом и сказал.

— Обоснуйте, — говорят.

Пришлось речь толкнуть.

— Шалый — не стрелок в полном понимании этого слова. Да, за плечами школа, но школа известная, армейская — «прямолинейка» — что касается стрельбы. В стратегии устойчивая вера, что большой калибр бьет меньший. И также то, что большее количество стволов способно задавить меньшее. Его подготовка земная, если можно так сказать, старая школа, пусть и спецназ, но без прибамбасов и с кучей штампов. При возможном огневом контакте особых проблем не вижу. Вот с Восьмым не так просто. Самоучка! Возможны сюрпризы, которые невозможно предугадать. Сюрпризы нестандарта…

Все, что касалось стрельбы и стрелков, я знал досконально, мог говорить об этом часами. Тоже самоучка. Почти до всего сам дошел, большей частью инстинктами.

— Аналитический?

У них, что обратил внимание, на каждый случай свой черт из коробочки, и каждый чертик приносит папочку и по ней докладывает. Аналитики называются. Слово неприятное, извращением от него так и тянет. Потому я их по-другому называю — Лакрисы! Некоторые даже очень симпатичные ребята, если не обращать внимания на кое-какие заморочки. Один сейчас же встал и, не представившись (что меня задело), принялся свое излагать:

— Налицо характерная ошибка, которую допускали уже не раз, в том числе и мы. Но это в прошлом. Сначала по поводу Восьмого. Поскольку сейчас он находится не на своей территории, а среда не агрессивна и, с каждым разом он все больше и больше в этом убеждается, то время работает против него. С Восьмым я бы не спешил. Он постепенно расслабляется…

— Явная недооценка!

Это уже второй черт из коробочки с папочкой, и тоже не представился — еще бы, они друг дружку знают, а кто я такой, чтобы со мной знакомиться? Хотя и обидно. Лакрисы они — одно слово на двоих. Лакрис-один, и Лакрис-два. Не знаю, откуда это имячко у меня всплыло, из подсознания что ли? В последнее время я много что… то ли узнаю, то ли вспоминаю — что забыл… Странное ощущение…

Лакрисов (а их десятка два) я первое время путал, но теперь стал различать. Сообразил, что можно и по цвету папочек. Вот и у этого другая. Сначала думал, что он с первым спорить начнет. Спорящие между собой Лакрисы — еще то зрелище! Днями может продолжаться. А оказалось, что этот — второй — тоже в мой огород куском асфальта старается запулить.

— Армейское мышление? — поет. — Согласен! Но не прямолинейное. В войсковой разведке тех, кто прямо движется к цели, не держат. Смотрите!

И папочку свою открывает.

— Инструктор по выживанию. Прошел со своей группой пешим ходом до самого Пномпеня, когда город был мертвым, а джунгли считались вотчиной красных кхмеров и больше ни кого другого. Не потерял в период марша ни одного человека. Заметьте, среди вьетнамского спецназа потери были, как на марше, так и в ходе самой операции по… произвели корректировку для… ну, это неинтересно… Вот! Обеспечили освобождение именитых узников в самом Пномпене, в школе, что была переделана под тюрьму. Серьезный конфликт с вьетнамцами — не дали им уничтожить обслугу тюрьмы. Взял под охрану часть персонала, что сразу сдались, тех кого не уничтожили при штурме-захвате объекта. Предполагается, что именно тогда заработал свое новое прозвище-имя — Синь Чау…

— Тут я хочу обратить ваше внимание на некоторые знаковые и фонетические!

Это уже третий Лакрис! И тоже папочку открывает… Ну, все! Сегодня рано не ляжем. А то — жди — и до утра монологи слушать будем…

— Шатун — от слова шататься. Шалый — шальной. Эти имена он приобрел по характеру, они же, кстати, этот характер и закрепили. Он же — Синь Чау, что в переводе с кхмерского означает примерно так: «Здравствуйте, а вот и я!» Он же — Фиксаж. Не думаю, чтобы имело отношение к фотографии. «Фиксаж» — это вещество, используемое для закрепления изображения, снимка или пленки, чтобы сохранить его. Скорее от изначального значения слова — «крепкий», либо производное от «фиксировать», закреплять. Закреплять успех, быть может? Шатун, Шалый, Фиксаж, Синь Чау… Обратите внимание на обилие шипящих в этих именах. Знаковый признак! Доктор Белоусова — известный астраханский уникум — в своем исследовании о влиянии имени на характер, как звукового…

Слава Блин Блинычу — пригасил он этот поток:

— Давайте ближе… к Пномпеню, что ли? Об именах еще будет время поговорить.

Второй Лакрис (тот, что с синей папочкой) продолжил:

— После освобождения Пномпеня и очистки центральных районов была темная история. Это когда они уже отправлялись домой — были без оружия. По дороге в аэропорт попали в засаду. Происходило всего в двух километрах от Пномпеня. Потеряли пять человек личного состава на месте, плюс два тяжело раненых. Почему отступила группа нападения, чего испугалась, отчего не довела дело до конца, если они были не вооружены? Неизвестно. Одна из маленьких тайн той войны. По дороге в госпиталь умер от ран один, а в дальнейшем, уже в самом госпитале, скончался второй. Считая одного кхмера и вьетнамца сопровождения, всего в том столкновении потеряли девять человек. Известно, что были потери и у противоположной стороны, но своих убитых и раненых они унесли с собой.

Тут уже я не выдержал, спросил:

— Убитые, раненые? Это когда оружия не было? Они что — камнями в них бросали?

Лакрис в ответ только плечами пожал.

— Возможно, дальнейшее нам что-то подскажет? Представляете, что делают кхмеры? Ни за что не догадаетесь!

Я, между прочим, и не собирался в гадалки играть. Лакрисы, как увлекутся чем-то, ну прямо, как дети становятся! Давно обратил внимание, что все-все это понимают, но терпят. Даже начальники не морщатся — привыкли, наверное. С гениями вечно так. Их терпеть велено — они долго не живут. Того гляди, выдумают этакое гениальное, что шею на этом свернут… Или мозги.

Подыграл, чтобы быстрее кололся.

— Ну, и?

— Кхмеры, как и положено в подобных случаях, приносят какие-то извинения. Извиняются в том, в чем явно не виноваты. И, чтобы показать насколько велико их горе, в качестве некой компенсации расстреливают девять человек из своих, отнюдь не нижних чинов.

— О-па!

Тут даже я удивился.

— Более того, все девять выступили добровольцами. Вы сталкивались когда-нибудь с подобными жестами извинения?

— Я и с кхмерами никогда не сталкивался!

Огрызнулся, но легонько. Больше озадаченно. До чего же не люблю бестолковые вопросы! Не столько ответа ждут, сколько красуются перед тобой, удивить хотят.

— Может, они не нормальны? Азиаты все-таки.

— А может наоборот? Излишне нормальны, даже слишком. И резонно опасались, что он сочтет их виноватыми и начнет свою личную войну?

— Что тут могло быть? Красные кхмеры? Вьетнамский след? Причины? Не дал зачистить весь состав тюрьмы? Отсюда ноги растут?..

Это уже общее обсуждение пошло, когда каждый имеет право собственную глупость ляпнуть, и ее со всем вниманием выслушают. Не помню, как то заграничное слово называется — хотя мне его и говорили — но и после перевода смачно получается. Сквозьмозгштурм! Но у нас скорее — мозги во время шторма. Сильно выветривает. Набросают хором кучу «мозгового» мусора, потом в нем ковыряются, ищут чего-то, просеивают… Я тоже что-то брякнул, уже и не помню — слопали, не поморщились. Нравится мне моя новая работа!

— Дальше!

(Ну, слава свету, стронулись!)

— Через неделю пропал. Словно испарился. Были доклады кхмерской резидентуры — подходил по описанию — несколько раз видели его в районе Анкарвата. Правильнее будет: Агкор-Ват. Храмовый архитектурный комплекс в джунглях. Девятый — четырнадцатый век. Древняя столица. Туда и сейчас попасть сложно. Ни одна страховая компания не возьмется, ни под какие проценты. Можете представить, каково там было в тот период — самое начало восьмидесятых? Только что очистили центральные районы, и красные кхмеры опять перешли к тому, с чего начинали, к чему были более всего привычны и занимались целыми десятилетиями — войне в джунглях.

— Все-таки Анкарват?

— У нас есть подозрение, что свой артефакт или способности он получил именно там.

— Доступ в район Анкарвата был закрыт для европейцев аж до середины девяностых, когда, если и можно было проверить какие-то события семидесятых-восьмидесятых, они уже основательно заросли легендами. Вот здесь четыре, которые более подходят, кому интересно — ознакомьтесь на досуге. Мы ничего из этого материала извлечь не смогли… Может, у Вас получится?

Этот Лакрис по мою душу выкает — и картонки тоненькие протягивает с листочками внутри. Умеют они иногда приятными быть.

— Ладно. Потом глянем.

Кивнул ему вальяжно, с достоинством (надеюсь, получилось).

Лариса сразу к себе папочки подтянула и ладошкой накрыла. Я уже раньше заметил — сильно она неравнодушная к этой работе, горит вся. Интересно, а премии здесь платят?

И по новой — из пустого в порожнее…

— Как я говорил, даже сейчас ни одна страховая компания не возьмется… археологические изыскания в том районе… устойчивое подозрение, что именно там он что-то заполучил…

Почему-то все считают, что основные узлы на Шалого завязались, а накидываться петельками стали именно в том регионе. И опять пошли слова лепиться: «анкарват», «артефакт», «апсара» какая-то… Словно первый листик из инциклопедии вырвали. А теперь его изучают. Словами, кстати, они бросаются чересчур уж легко, словно играют ими. Будто и я их должен понимать — пусть всего на одну букву. Гипнотизируют прямо. Потерял я ту нить разговора, о собственном задумался. Сообразил, что они из этого Анкарвата не скоро выберутся, раз так спорят ожесточенно. Видно, что не в первый раз в теме плавают, но с последнего сил поднабрались и доводов. Лупят друг друга по головам, захлебываются. Это надолго. Под это дело и подремать можно… Не скоро мне еще этот контракт работать. Контракты всякие бывают, бывает что и…

ЧЕРНЫЙ КОНТРАКТ

Горячему континенту всегда нужны специалисты. Но специалисты умеющие лечить ценятся менее специалистов способных в пять минут разобраться с чужестранным шестиствольным уборочным комбайном.

Чтобы попасть туда, где хорошо платят, нужен контракт и прикрытие. Все всё знают, но только делают вид, какой положен по должности и проплачен. А видавшие виды, проходя паспортный контроль в сопредельных странах, на ломаном иностранном втолковывает цель поездки:

— Приехал помогать с уборкой! Специалист я по уборке в развивающихся странах… Сезон у вас тута начался — горячая страда, так сказать. Пригласили помочь. Точнее? По комбайнам, я специалист… Хлопок будем убирать! Не растет у вас хлопок? А что растет? Рис растет? По рису я тоже специалист — сильно я рис уважаю. И рис тоже не растет? Что ж за кантри такая… Да что ты меня спрашиваешь? Вон там меня делегат встречает — его зови! — он лучше разъяснит…

Если разобраться, то непонятно кто платит. Ясно, не та страна, которой нужны специалисты. Бывает, кому-то неймется — начинает гадать. Заводит всех. Спор, ругань, перечисление корпораций… Но даже самый тупой не станет называть правительства. От правительств в этом регионе давно ничего не зависит.

Кто задает слишком много вопросов уезжает не доработав. Возможно, качественно уезжает, за холмы. Хотя и необязательно. Как и необязательно то, что собирал информацию, чтобы сдать «канал».

Работая по «черному контракту», можно встретить тех, с кем пересекался на «желтых контрактах» и наоборот. Все знают, что существуют «белые контракты», но никто никогда не признается, что работал по ним.

С нами два немца. Немец Федор, который до Горбачевской шизы, наверное, и не знал, что он немец. А второй уже природный, разменявший десяток контрактов, и все — «черные», на местных диалектах чешет — слова от зубов отскакивают. Он-то наверняка и вкопал поодаль от палатки кривой столбик и жгутовым шнуром подвязал колотушку. Когда мы нужны по какому-нибудь делу, местные аборигены подходят к столбику и стучат. Федор рассказал, что его напарник первое время стрелял черным под ноги, пока, наконец, не приучил их не подходить к палатке, а оставаться у столбика.

Мы прибыли позже них, мы полусмена. Это лучший вариант ввода в курс. Когда нам останется полсрока, немцы уедут, а мы уже будем натаскивать собственную смену. Со столбиком это они хорошо придумали. Но и мы с приездом ввели кое-какие полезные нововведения. Добились, чтобы образцово показательную тухлятину закапывали. Свой воспитательный момент она отыгрывает почти сразу, а потом к ней быстро привыкают.

У немца со стажем замечательный кофр из черного дерева. Ручной работы. Иногда он полирует его медные углы. Кофр запирается на несколько секреток. Разумная мера.

У меня брезентовая сумка с горловиной. Я никогда не сую туда руку. Если мне нужно что-то достать — вываливаю все себе под ноги.

Федор запал на молоденькую мулатку лет четырнадцати. Подкармливает ее. Раньше, говорит, смотреть было нельзя — одни кости. По мне, она и сейчас не очень. Но я прибыл недавно, еще не изголодал.

Природный немец ругается на Федора, говорит, что больше половины населения здесь заражены СПИДом, и если раньше друг друга не поубивают, то все равно вскоре перемрут.

То, что девочка — мулатка для нас не странно. Контрактники здесь давно. Могли быть даже французы, а мог приложить что-то свое к созданию этого дитя и сам немец.

Федор жалуется на свою историческую родину, говорит — сплошные приваты — ни рыбки половить, ни грибов пособирать. Но здесь тоже не разгуляешься. Разве что до воды, которую, прежде чем мыться, процеживаем через тряпки.

Палатка наша, в отличие от лагеря, спрятана в небольшой лощине. Это лучше, чем в прошлый раз. И вообще, хороший контракт, если бы не жара, пыль и головные боли. Я больше люблю «желтые контракты» с их липкой влажной духотой. Но не сезон. Сейчас почти везде не сезон. Слишком многому мы их научили, теперь они могут поучить и нас…

В курс входим быстро. Уже знаем, кто из наших питомцев клановый (их лучше не трогать), а кто в чем-то замазан, и его можно держать за яйца. Работы не много — тихий период, потому мы с напарником решаем в этот раз не слишком «утюжить» абитуриентов, и большее, чем обыкновенно рискуем — подсунут змею в палатку.

У каждого свои глюки. Партнер не может заснуть, если только рука не обмотана ремнем и держит цевье. Дома, говорит, спит нормально.

Мне же часто снятся чужие сны. Одно время я даже записывал их, но бросил, чтобы избежать дороги за холмы…

У немца хобби. А может и бизнес. А может то и другое одновременно. У немца в кофре головы. Ну, не совсем головы, а кожа от них. Они завернуты у него в вощеную бумагу. Две показал… Наверное, те, что лучше получились. Головы много меньше своего размера, но все равно, говорит, далеко не такие, какие должны быть. Он мечтает довести их до размера кулака. Говорит, что если делать правильно, то надо бы разбивать кости черепа на осколки, а потом аккуратно их вынимать. Но у него так не получается — кожа сильно портится. Однако он придумал: разрезает ее по волосяному покрову, оттягивает по сторонам, выколачивает все лишнее, потом сшивает. Черные нитки в черных кучеряшках совершенно не видны…

Он часто возится со своими головами. Меняет песок, которым они набиты. Перед этим прокаливает его на сковороде, потом засыпает и сидит, мнет кожу — придает форму. Прямо как скульптор. Ругается, если мы подходим близко…

Еще у Ганса интересный нож с камнем на рукоятке — похоже африканский. Только он его не показывает, а когда предложили на что-то сменять, глянул дико, спрятал в кофр и уже больше не доставал.

Немцы скоро уезжают на свой «мутер» — пить настоящее, а не глицериновое пиво.

А Федор в расстройстве. Пропала девочка-мулатка. Я догадываюсь, где она. Видел, как его напарник долго договаривался с одним клановым. Поглядываю на кофр. Федору ничего не скажу. Федор может начудить. У Федора первый контракт…

ГЛЮКОЛОВ

Вынырнул… Где же это я побывал? В чьей шкуре? Бррр! Сильно неприятные те головы…

А вот кофр у немца занятный. Прямо артефакт какой-то… Артефакт? Вот задолбали! Уже и у меня глюки начались неправильные — внештатные. Хоть бы кто объяснил, какие они вообще «артефаки» бывают? Там «артефак» и здесь «артефак» — уже во сне от них не спрятаться, не сочкануть!

Зевки в кулак прячу, глаза таращу умно. Слушаю, что они еще про этого нашего Рембу доморощенного расскажут…

— Красные кхмеры, кстати, сплошь и рядом использовали детей для убийств.

И на меня косится. Я-то тут причем?

— Часто посещал школу-интернат закрытого типа, где содержались дети-преступники. Примерно в это же время был совершен массовый побег из спец-интерната, что позволяет предположить…

Далась им эта школа! Все время на нее сворачивали. Потом сообразил, что это вовсе не с той известной тюрьмой связано, которую Шалый со своей командой брал, а уже другой, куда, кстати, персонал ее большей частью и перебрался. Там ведь дети рулили, они охраняли и изощрялись по всякому — процесс был такой налажен воспитательно-учебный против взрослых, все-таки школа. Дети сильно от взрослых отличаются тем, что на кровь быстро подседают. Как наркотик это для них. Потому даже полпотовскому руководству регулярно приходилось уничтожать наиболее неуправляемых. Просеивать молодые перспективные кадры.

Вот, думаю, нашим педофилам-депутатам этих детишек поставить, они бы их быстро отучили от дури этой!

— Нам это интересно? — спрашивает один Начальник.

Второй — его близнец — рожу кривит, будто восьмой лимон ему предлагают.

— Если мы будем обрабатывать данные по всем, с кем работал или пересекался Шалый, мы просто утонем в информации. Только по ключевым фигурам, пожалуйста. Потом известно, что по складу характера он одиночка. Своего гнезда, своего клана не создал. Об учениках тоже нет ничего, мы бы это не пропустили. Давайте дальше!

— Минутку!

Это уже Лариса лезет с собственной женской дурью. Я даже удивился. Вроде бы здесь мужское совещание?

— В Камбодже, в той самой школе-интернат, он там сколько провел? Что делал?

У одного из Лакрисов и на это справочка находится.

— В игры играл. В лапту научил. В городки…

— А как он их там называл не по именам же?

— Откуда может быть известно?

— Просто очень интересно, если он, вдруг, их по цифрам называл. Первый там, второй третий… Или… — тут она почему-то взглянула на меня: — Восьмой!

Ой, не нравится мне, когда так на меня посматривают! И чем дальше, тем чаще… Я к взглядам очень чувствительный…

Начальники синхронно закашляли в кулачки.

— И почему бы, не предположить, что в тот период он и сам просто-напросто… учился? — спрашивает Лариса.

— Учился у детей?

Слушаю их и только надеюсь, что меня уж туда не отправят. Не пристало мне по джунглям ползать, разонравились они мне отчего-то. Туда, где мальчики вдвое младше меня — спят и видят, как бы печенку у человека вырезать и съесть? Спасибо большое! Хотя очередной аналитик и пытается объяснить, что это обычай, а не потребность — пусть сам туда едет! Ишь ты — от каждого по способностям, и каждому же по его потребностям? И какой урод такое придумал? Еще и жарко там, а жару я плохо переношу. Тропики. Шутишь ли, в декабре, самом ихнем холодном месяце, средняя температура к плюс тридцати! А сейчас еще далеко не декабрь. То ли у нас в Тире — там джунгли хоть на джунгли похожие, красивые и без комаров.

У Лакрисов же на все свой ответ — своя справка. Они домыслами не оперируют. Они их сортируют.

— Данные, что находился в плену у красных кхмеров? Не подтверждено. Более того, известно, что пользовался достаточной свободой передвижения.

— Он также это отрицал, когда в феврале 1981 вдруг самостоятельно явился в посольство России — тогда СССР — в Ханое, — заметил второй.

— И что говорил?

— Заблудился в лесу. Путь искал!

— Так два года и блудил?

— Точнее один год и три месяца.

— Хорош мальчик!

— На тот момент был одет в черные брюки, рубашку навыпуск, соломенную шляпу… Одежду производства того региона — Вьетнама, Китая, Кампучии… Никаких вещей при себе не имел. Откуда одежда — отвечать отказался, объяснил, что не помнит.

— И что, костоломы из ГРУ ему не напомнили?

Это кто-то из лакрисов решил сострить. ГРУ здесь не любят. Давние конкуренты — соперники в некоторых делах. Я не вникал — здесь что-то от кошки с собакой. ГРУ я почему-то собачей фермой представляю. Потому как ни Блин Блинычи, ни Лариска, ни лакрисы — все они — к ним не клеятся, в них что-то кошачье. Мягко ступают и обхождение имеют.

— Дальше начинается очень любопытный период. Проверялся на предмет вербовки иностранными спецслужбами — большей частью Китая, хотя не исключался и французский след.

— Почему вдруг французский? А не штатовский?

— Штаты в том регионе чувствовали себя очень не уютно. Это — после их вьетнамского фиаско. Отношение к ним и их ставленникам за смерть более чем двух миллионов было, как бы помягче сказать… Сами-то они смылись, но можете себе представить, как относились к их пособникам — действительным и мнимым? Любой факт, даже намек — и тут уже без проволочек. К французам в тот период относились более снисходительно. Память об их следе, как и следе британцев, была буквально завалена горой трупов. Фактически к тому времени все предыдущее затерлось, кроме американских топтаний.

Я про Вьетнам краем уха и раньше слышал, но не знал, каких дров там наломали. Сейчас штатовцы новые авантюры гоняют — все сплошь нефтяные. Раньше только на банановых усерались. Это, кстати, очень в штатовском стиле — не учиться на собственных ошибках, с верой в то, что слон всегда справится с дикой кошкой. Верой в некие совершенные образцы оружия. Но в конечном итоге, все решает пехота, ее автомат, да гранаты. Сейчас они опять очень самоуверенные. Выждали, пока позабудется, решили, что все беды от джунглей или сибирских лесов, и в пустыню полезли. Там, мол, все, как на ладони — знай, бомби что торчит, результат наглядный. Но оказалось, что там тоже джунгли имеются, только уже городские. Пора портки менять.

— Вьетнам-Вьетнам, эх! — заностальгировал один из Блин Блинычей. И давай трепать, что средняя продолжительность жизни в бою американского сержанта тогда составляла менее 17 минут.

— Да, за два миллиона можно сильно обидеться…

Это уже второй близнец и тоже с легким сожалением.

— А кхмеры на кого так сильно обиделись, что за три года заморили почти треть собственного населения? А это уже, без малого, миллиона три будет? Кажется, так?..

А это Лариска не к месту встряла — идиллию испортила.

— Давайте, не будем лезть в политику! Нас интересует только конкретная фигура, и фигура эта — не Пол Пот!

Приехали! Обиделись Блинычи. Лица второго я со своего места не видел, но уверен, что зеркальное отражение на нем.

— Есть данные, хотя бы косвенные, что отметился на Неизвестной войне?

Я к себе прислушался и понял, что мне вьетнамцы нравятся — конкретные ребята! К ним в 1979 году китайцы сунулись — кусок территории отхватить, который они сочли за собственный. Тех китайцев была больше, чем сотня на одного. А если по всему Китаю против Вьетнама наскрести, то — ой-ой-ой! Это сколько сотен тысяч получается?.. Вот европейцы, кстати, так бы и сидели с калькуляторами, подсчитывали — как плохо, какие их шансы. А наши вьетнамцы даже мобилизацию не объявили. Погранцы, да одна из частей, что поближе была, сами разобрались. К себе пустили, а обратно не выпустили. Все! Конец конфликта. Потом Вьетнам попросил Китай, чтобы они свои трупы забрали. Тоже грамотно — там только промеж двух сопочек до 60 тысяч. Выносить пришлось много дольше, чем воевали. Очень воспитующе, особенно, когда жара такая, а Вьетнам уверяет, что у них с удобрениями и так все в порядке, без чужих обойдутся. Нет, нравятся мне вьетнамцы, и все тут! А вот к китайским девушкам у меня теперь уже очень сложные чуйства. Когда их китайские мужички вперед рванули, они, хотя сами и не кадровые, сзади пошли — земельные наделы себе нарезать, некоторые и с детьми. И вьетнамских женщин с их детишками всех до одного вырезали, как шли. Начисто, до самого маленького. И китайские маленькие в этом помогали своим мамам. Потом из колодцев пришлось вынимать…

Откуда знаю? А через Шалого, он там вроде практику проходил, избавлялся от иллюзий.

Я так думаю, когда Китай к Уралу вдруг пойдет, все так и будет, как на тех 50 км. Мужчины китайские вперед, а женщины с детишками сзади — зачищать, что еще шевелиться. Великое переселение народов будет. Думаю, пока не поздно, срочно надо контрольную полосу из вьетнамцев расселить вдоль всего Китая. Эти уже разберутся по-своему, как там у них принято. Европейские обычаи здесь не очень, разве что, адвокатами всякими рубежи удобрить? Правозащитниками?

Лакрис пока суетится о чуть позднем.

— К тому времени вьетнамцы являлись лучшими военными специалистами в своем регионе. И помощь нашего спецназа от ГРУ в разрешении Камбоджийского узла скорее была номинальной. Вьетнам просто не мог себе позволить заиметь под боком китайскую провинцию. Решил проблему в считанные дни. Китайцы, хотя и повозмущались, но дергаться не стали. Да и мы в тот период с Китаем не ладили и склонны были в ходе конфликта помогать Вьетнаму. Хотя уже имели некие виды на регион Ближнего Востока. Чтобы купиться на ту подставу и почти на десять лет завязнуть в Афганистане…

— Первый раз замечен нашей резинтурой, когда контактировал с разведчиками из 357-го. Отметился в Крепости, в Кабуле…

Кабул? — думаю. — А что Кабул? Его, пожалуй, можно полюбить, если нет причины ненавидеть.

Ближе к полудню, когда окружающие горы теряют свои очертания, скрываясь в теплой и пыльной дымке, солнце режет глаза кинжалами. Но все краски, и так однообразно блеклые, окончательно теряют свою контрастность, становясь мягкими, будто притушенными. Темнеет быстро. Почти моментально. Только что стояло солнце над горами, а о ночи думалось, как о чем-то удаленном. Можно сидеть на еще теплом камне и видеть, как гаубицы утюжат соседний склон горы, и раскаленные брызги осколков — то ли камней, то ли металла — взлетают вверх наподобие праздничного фейерверка. И спустя лишь томительные секунды разносится грохот над долиной. Вечера нет. Почти сразу наваливается ночь с хрустальным небом, усыпанным миллиардами звезд. И хотя окружающие тебя камни и пыль хранят тепло, свежесть ночного воздуха, струями опускающегося сверху, побеждает все. Дышится все легче и легче, будто после дождя…

Кхмеров я понял и принял к сердцу быстро — это дети. Наивные даже в хитрости своей, жестокие по-детски, обманутые обиженные взрослыми, которые обещали им всеобщее счастье. И не каждому индивидуально, не после перерождения, а тут же — сразу! Надо только уничтожить врагов, которые мешают. И все же доверчивые, честные, гордые… А жителей Афганистана мне не понять. Я в Афган заглянул одним глазом, потом двумя. Скучно там. Все как двадцать лет назад. И сто лет назад — ничего не меняется. Сейчас там штатовцы. Только влезли, закрепились на двадцать лет позже, чем планировали. Шалый говорил, что те туда намыливались в конце 1979-го, ракеты размещать, потому-то сами на эти понты словились — со штурмом поторопились, продажного дядьку скинули, который, быть может, и не продажный был. Шалый сам в том штурме не участвовал, не успел — в Азии задержался. Огорчался, что не теми делами занимается. Он, ведь, с того времени, когда еще Держава существовала, против другой Империи свои игры планировала. Взрослые дяди играть готовились. Шалый специализировался на захвате и уничтожении оперативно-тактических ракет с ядерными боеголовками. Какие-то «Лансы», да «Першинги». Хотя — уничтожение — это громко сказано, скорее порча, доведение до уровня, что отреставрировать нельзя. Дешевле выбросить, чем какие-то узлы использовать. Я думаю, что это еще с детства у него. Комплекс такой — игрушки ломать. Не было в детстве игрушек — детдомовский он, инкубаторский — вот потом и наверстывал. Я сейчас, кстати, с его подачи, вполне ведущим специалистом могу заделаться. Но контора не увольняет никого. Только если посмертно. А на тех, кто соскочить пробует, охоту устраивают. Я так понимаю, что лучше самому охотником быть официальным — на должности, при пайке и окладе, чем, если на тебя охотятся. Потому дурь такую в голове не держу.

Выполнил мимоходом пару заказов. Так, мелочевка… Одного стукача замочил — ну, это святое! А вот со вторым меня сомнения грызут… Не вписывается. Если бы не так строго у нас было, упился бы вусмерть. Не спрашивайте, не расскажу. Есть вещи, которые в себе держат до самой смерти. Но это все, можно сказать, левые дела. Контора вовсе не для этого меня держит — такие халтурки только, чтобы нюх не потерял, тренаж как бы полевой. Начальники мои, обещают, что основное — то, к чему готовят — возможно одним разом удастся совершить. Как все яйца в одну корзину соберутся, так и меня туда, как пасхальное, подложат, вроде от кукушки главной, и должен я буду в том гнезде остаться один, со всеми блестюшками, что остальные туда натаскают.

Греет и волнует эта мысль — в одной хате с десятком стрелков схлестнуться — порешить там раз и навсегда — кто есть самый лучший, на этом и на том свете. И даже не одном «том свете», а сразу нескольких! Если, конечно, не врут, и мир слоист, как пирожное, а нас в одном слоев зажало. Теперь более понятна мне мысль насчет «острова». Не остров им нужен, а слой свободный, доступ к нему. А если он не свободен, то придется его очищать. Чую, на мой век работенки хватит. Зачищать тех, кто уроды, чтобы те, которые не уроды, могли придти на их место и жить спокойно.

— Интересная запись… Вот здесь, в личном деле. Был уволен из разведывательно-диверсионного отдела ГРУ… цитирую — «по недоверию», и тут же приказ о восстановлении, причем задним числом. Правда, подписан спустя полгода, но о восстановлении со дня увольнения. Верно, нашлись, либо затерялись какие-то факты.

— Действительно, неординарный случай. Почти за десять лет до того, когда ГРУ, чтобы не произошла утечка, просто-напросто, взялось уничтожать свою документацию. Помните, когда у нас и у них? Вдруг почти одновременно, чехарда реорганизаций, и все, кому не лень, стали требовать некие отчеты по прошлым и текущим делам? Взялись тасовать отделы как игральные карты — шулера безродные! Впервые на должностях обозначились некие гражданские — без опыта и без ума. Или скорее с умом направленным вовсе в иную сторону. Мерзкое время, подлое…

— Был полностью восстановлен в воинском звании, выплачено довольствие за весь прошедший период, после чего… вдруг подал в отставку. Нашел других покровителей?

— Занятно-занятно…

— Тогда все заботы были сосредоточены на Афганистане, и уже юго-восточная тематика, все разработки по ней как-то постепенно сошли на «нет». Резинтура законсервирована. Были предложения вернуться на действенную. Отвечал отказом до 1983, когда начались проблемы с разведротами в Афганистане. Был призван, востребован уже как эксперт — известно, из ГРУ никогда не уходят полностью. Таких экспертов в тот период было направлено много. Несколько так называемых «командировок» Шалого ничем особым от общего числа не выделялись. Да и сам он среди спецов не был заметной фигурой до октября 1987, когда, находясь в окружении, подорвал некие экспериментальные образцы. Обвинялся, будто этим действием практически обезоружил группу. Что, кстати, в период самого следствия по этому делу, ему уже не ставилось в вину по факту — «открывшихся обстоятельств». Оппоненты оперировали следующим — невыполнение приказа… от какого-то там числа по режиму связи.

— А он действительно обезоружил?

— Да. Когда полностью был использован боезапас. Уничтожил имеющие секретность на тот момент следующие единицы… Сейчас посмотрю…

— Позже. Пока по делу, и, если можно, галопом. Только факты.

— Как позже выяснилось, из-за утечки информации, была проведена совместная операция пакистанских спецслужб, моджахедов и наблюдателей-специалистов из США, направленная именно на захват этих образцов. И вот здесь началась еще одна полоса странностей. По некоторым данным — из тех, что не поддаются перепроверке — получается, что преследовал подразделение противника самостоятельно, без поддержки и обеспечения до самой пакистанской границы. По неизвестным причинам, у той и другой стороны одновременно вышли из строя (либо каким-то образом были уничтожены) все средства связи. Невозможность координирования действий, вызвать подкрепление или вертолеты эвакуации, определило дальнейшее. Контроль над операцией был потерян, она происходила в течение более чем двух недель на территории свыше семисот квадратных километров, сильно пересеченной, и вне зоны обычных боевых действий.

Я заслушался «поплыл», всю картину в целом увидел…

…Что группу искали в другом месте, а по поводу запоздалых донесений о перестрелках в том или ином квадрате, предполагалось, что сводили счеты враждующие группировки, как это бывало довольно часто в тот период…

…Что вертолет, осуществлявший высадку, сделал, как это было принято, еще несколько ложных посадок и взял курс на базу. На подходе к ней был подбит. Духи добрались до экипажа раньше…

…Что поставили на них крест — списали. Считалось, что автономные группы не могут просуществовать более двух-трех дней. Фактически же, даже при тщательной экономии, и на хорошо обустроенной, защищенной позиции, боезапас расстреливался быстрее, чем за сутки боя. При интенсивном же — за два часа… Что при выходе на операцию на одного бойца приходилось от сорока до шестидесяти килограммов снаряжения и боекомплекта. И это в условиях гористой местности. И без поддержки извне любая группа была практически обречена…

…Что подобное происходило в Афганистане в предыдущем году. И раньше. И еще повторится неоднократно. Что официально считалось, будто положение выровнялось, но фактически зашло в тупик. Система засад, призванная нейтрализовать просачивание оружия, раньше казавшаяся панацеей от всех бед, вдруг стала сбоить. Перехват стал составлять где-то всего около 8 процентов. За летний период 83-го, из более чем трех тысяч засад, лишь примерно двести дали результат, и то, по больше части, не слишком весомый. И с этого года духи, впервые стали воевать не сезонно, а круглый год. Хотя в целом войсковые операции 40-ой армии сочли успешными, но 1984 поставил рекорд и по потерям среди личного состава. А операции 85-ого уже не выдерживали критики. Впрочем, на тот момент многим стало ясно, что войну мы проигрываем. Фактически воевали и приносили наилучшие результаты только разведподразделения и спецназ ГРУ — их превентивные действия по перехвату караванов с оружием. Остальные части лишь несли караульную службу и изредка участвовали в обширных, часто показушных операциях, наносящих скорее вред, поскольку при этом гибло мирное население. Нелепые телодвижения крупной военной машины только множили неуважение к ней и количество кровников, которые вступали в войну по древнейшему из законов. Война постепенно перестала быть частным делом некоторых, либо делом, приносящим хорошую, но сомнительную прибыль, она стала делом чести. С этого момента проигрыш в ней стал только делом времени. Однако, ее растянули еще на четыре года. Система «Занавес» — выдвижение постов на высотах на глубину 100–200 км от Кабула, не решила проблем, но как бы их законсервировала, перевела в иное русло. Ее диктовали законы логики войны в горах — выигрывает тот, кто выше забрался и чья огневая мощь больше. Все некоторым образом перешло в экономическое противостояние — кто способен больше тратить. Денежные вливания Штатов, премии за головы… За образцы техники, новые единицы оружия. С этого момента активно воюет только спецназ. По новым правилам, которые, в немалой степени, открыли для них и спецы из ГРУ. Появляется когорта особых воинов, умеющих мыслить и действовать быстро и нестандартно. Вот их бы и сохранить в последующие годы! Но растеряли, списали, уничтожили…

Такие вот дела… А одновременно, так мне кажется, что про этого Шатуна ошалелого я так толком ничего и не узнал. Только отплясал вокруг да около. Это потому, что мишень такая — верткая. Никак не удается ее ухватить. Раньше уверен был, что справлюсь, а теперь не очень. Хотя он месяц как в плотной разработке. Весь отдел им занимается, на эту тему навалился. Все, чтобы на блюдце мне его подать.

Посерьезнел я. Взрослая работа началась. Прошли детские время, когда всех прямо-таки достал:

— А что, про Свалку не хочется больше? Можно глубже копнуть. У меня ощущение, что я что-то там недосмотрел в Красной Хате.

Отмахивались.

— Восьмой сейчас на точке. Остальные побоку. Его в кольцо замкнуло, лучше не тревожить, а вот с Шалым проблема — там период принятия решения, надо подтолкнуть.

— Как это?

— Тебя же подтолкнули?

Скреби затылок.

— Ладно. Созрел я. Давайте вашу виртуальную внедренку по-серьезному опробуем. Желаю я вашего Шалого работать. Далеко?

— Нет, — говорят, — далеко не придется, он уже здесь.

Я даже невольно на дверь покосился — вот, думаю, дел будет, как сейчас войдет… оказалось, вовсе не это имели ввиду.

— Сперва надо предысторию поднять, покопаться в ней. Там тоже нестыковки по молодому Шалому. Потом еще раз всю документацию по нему перелопатить. Думай пока…

Я как подумал, что опять начнут бумажки перебирать, сортировать, что-то выискивать, так поскучнел. Много ее — этой документации. Обросли. Шалый в разработке изначально был.

А с молодым — резонно. Мишень лучше досконально знать. Поймешь характер, поймешь стиль. Когда человека хорошо знаешь, всегда предугадать можно — в какую сторону шарахнется от выстрела. И по жизни тоже — будет ли он уклоняться или напролом пойдет, а если за укрытие, то какие предпочитает. Нырнет ли, перекатится, все имеет значение, когда на упреждение бьешь. Тут уже не игра в «угадай-ка», а знание. Он влево и вниз, а ты туда уже две пули на упреждение, вот он на них и… Называется — прочитал его. Если «прочел» противника, дело считай сделано.

Заявился к Блин Блинычам.

— Хорош мозги парить! Давай вашу предысторию! А то долго слишком и нудно.

Действительно, что за дела? Туда пошел — то сделал? Там наследил… А как конкретно, как сам работает, не нащупать — уплывает. С Восьмым много ясней было — он как на ладони. А здесь непонятка на непонятке. Какой-то он непростой этот Шалый в своей простоте, так что ли? Об этом и начальству заявил. Мол, хватит бумаги перебирать, давайте хоть какую-то конкретику.

Переглянулись они между собой.

Один другого спросил:

— А выдержит?

Второй вроде подтвердил.

— Кормили хорошо, витаминов много давали, организм крепкий, а вот псисостояние…

Пожал плечами.

— Здесь пока не попробуешь… Все-таки вторая полная внедренка за месяц и третья за период. Никто так не частил.

Второй меня спрашивает.

— Значит, хочешь историю послушать, с подгрузкой?

Еще бы я не хотел! То, что устаю после них сильно, так это от богатства ощущений, от красок, от всего! Истории такие — насыщенные.

Сказано — сделано.

И так «подгрузили», что не только шрамы, но царапины и пот крупный по всему телу… ну, прямо рок какой-то… Прямо…

РОК

Неробеев очухался, какое-то время не мог сообразить — где он и что с ним. Ах, да — черный контракт…

…Рок — большое слово, бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание…

Маленький коренастый человек, в разные годы носящий прозвища: Шатун, либо Шалый, с весьма звучной и обещающей личной фамилией — Неробеев — сутуловатый, будто нахохлившийся, чем-то напоминает старого битого воробья. Сейчас особо напоминает, поскольку сидит в клетке.

Клетка деревянная, тесная, стоит на вкопанных столбиках.

Над клеткой, на длинных, хилых, кривых жердях растянуто нечто вроде тента. Но до полудня сооружение это защищает только часть клетки, и сейчас Неробеев жмется к той стороне, что в тени…

Клетка поскрипывает при движении. Если изнутри посильнее плечами нажать, пожалуй, можно и выбраться, но… нельзя.

Привалившись к одному из столбов, скучает автоматчик — черный до синевы, редкими островками кучеряшек на голове (вероятно, перенес одну из кожных болезней). Глаза его постоянно скошены на сидящего внутри, ловят каждое движение.

Неробеев сидит в деревянной клетке. Клетка стоит на столбиках. Столбики вкопаны в африканскую землю. Вот, в общем-то и все… для ПРОЛОГА.

Продать оружие не просто — все, что крупнее автомата, требует наглядной рекламы. Посредник говорит:

— Вы тут повоюйте-ка месяца два-три — докажите этим черным, что лучше нашего изделия (а ля — два икса серии три икса) ничего на свете нет, да и быть не может, а я… Я уж не обижу!

Сейчас оформляться много проще стало — паспорт какой-нибудь третьей страны, буклеты, да бумаги поидиотскей, типа: «Литовский специалист-мастер по синему хлопку» или «Эстонский инженер-комбайнер по уборке круглых сортов риса». Со скуки, бывает, интересуются — где это? да на каком языке лопочите? — тогда ткнешь в карту где-то у Гренландии, заложишь что-нибудь трехэтажное…

— О! — говорят. — Очень выразительный язык!

Иногда из уважения вызубрят несколько фраз (из тех, что звучат повесомей). На этом континенте они особо значимо звучат — из уст-то иссиня-черных, чьи предки, будучи детьми, когда-то играли в лучшей песочнице мира — Сахаре…

Но это — лирика…

«Янка! Янка! Мет гранату!

Капсюля нема!

Мет! Мет! Варбут еб-ет!»

Со своим уставом, да в чужой монастырь…

Неробеев сидит в клетке — голова наружу, что гриб. Отплевывается от мух, думает. Пот жжет щеки. Две недели не брился, а тут обскоблился — как знал… Вот и не верь после этого приметам.

На трупе тоже волосы растут. Немец два раза на дню брился… пока живой был. А как оформляли «грузом», за два дня оброс. И видом сразу стал попроще, не такой строгий, отстраненный — почти на нас похож. Хотя и говорил он про себя, что не немец, а австрияк — никто так и не понял разницы. Уже года три, как планеты не топчет «топтун потомственный» — говорил, что еще дед его, да дядья у нас топтали, да где-то там и «утопталися». Все сам мечтал съездить — расспрашивал про немецкие кладбища…

Сидит Неробеев в клетке, думает — как это его угораздило?

Дело простое, даже привычное — Африка. Пара учеников, местный наблюдатель, к которому привык, как к собственной тени, — поэффективней долбануть головную, зная, что то же самое в хвосте проделает напарник. Тактика древняя и зря говорят, что у «духов» переняли. Наблюдатель обыкновенно лишь до второго серьезного дела, а этот словно прилип. Хотя всякий раз почти одно и то же — долбануть, услышать, что и сзади подсуетились, потом назад откатиться, прилечь и грызть соломинку — свою работу закончил… Скучно.

Сопровождение колонны (кто умней, да опытней) как макаки пуганые, сразу в сельву. Им только пару очередей поверху, чтобы определились — куда. Сильно поверху, даже брезент стараются не портить — в хозяйстве все сгодится.

Невезунчики в головной догорают…

Замыкающего можно и не долбать — дорога почти тропа, узкая и кривая, не развернешься, а задом сдавать — это каким водилой надо быть? — одним на тыщу!

Но напарник заднего завсегда долбает — раньше, говорит, уедем отсюда… Ну и ладно, долбанул и долбанул — так эффективней.

Разнообразием обыкновенно не тешили ни себя, ни их. На дороге ствол дерева уронить, термитом изъеденный, дождаться, как передняя (обычно джип) притормозит, потом желательно вложить красиво, пописанному — аккурат под движок.

Черные, то ли ленту-выхлоп успевают заметить, то ли уже особый инстинкт у них уже выработался, но не впервой замечал — едва только планку курка… а уже во все стороны сыпанули, разлетелись, что те самые утки на охоте. Кроме шофера, тому сильно руль мешает. Как притормозит перед препятствием, так уже с мест привстают, готовясь соскочить, по сторонам зыркают — опытное охранение. И выглядывают не столь — откуда, как — куда? Враз прыскают вниз по склону. Кто опытный — тот сразу деру.

Хочешь груз взять? Не обкладывай — дай обслуге уйти. Хочешь головы собрать? Мочи всех в лощине — сверху вниз.

На склоне своих повыше ставишь, а тем простору вниз скатываться. Обратно уже не полезут — не было случая, чтобы возвращались — курочь гуманитарку.

А что тут еще взять? Гуманитариев много — каждый хочет застолбить себе местечко на будущее. Мы тоже в некотором смысле гуманитарии — только товар иной.

Если в ответ палят, то только новички, да со страху. Залезет какой-такой в щель, ствол едва наружу и саднит абы куда… Старожил же отстреляется, когда внизу будет — ствол загарить, чтобы маслом не пах. Еще и боезапас прикапает где-нибудь «про черный день», потом пихнет на рынке. С новичками всегда сложнее. Напугал — выковыривай… Уже и орут ему, чтобы уматывал. Боится. Тогда либо в несколько стволов разом (с углов), либо один палит, второй подходит. Как возьмут, так, первым делом, ногами поутюжат — злость сорвут, а далее… Далее по настроению. Могут и отпустить, если не зацепил кого, только разденут догола…

«Голым в Африку пущу!»

Это уже Начштаба любил поорать на тех, кто не слишком усердствовал в зимних КШУ. (Когда, между прочим, за минус 40 переваливало…)

Зимний разведвыход — 45 суток отдай, не шути. Летний — уже три месяца по болотам, да меж озер — ищи, долбай дюралевые «Першинги» и «Лансы» в натуральную их величину. «Квадрат четырнадцать-А-семнадцать — время 38 часов — время пошло!..» А в квадратике-то километров — не перетопчешь, еще до квадратика топать и топать вкруг озер, да болот… а конкурентам вводная — засады ставить.

Почему сейчас «детство» вспоминается? Сильно это тебе пригодилось — ямы в снегу копать, лапником обкладывать, чтобы отоспаться? Костерок в середке, дежурный, чтобы от огня спящих оттаскивать. Ползут во сне прямо в пламя, черти копченые!

Сейчас бы Неробеев в сугроб заполз — даже головы наружу не высунул… По малому ему уже не хочется — перетерпелось — к полудню остатки через кожу выйдут. Снизу отчетливо пованивает, не один здесь обделался, пока сидел.

— Топчи планету! — орал покойный старлей — командир самого шального отделения дивизионки.

Или тогда он еще не был старлеем? Позже стал, когда разведроту принял? Только в разведке такое бывает, чтобы на должности комроты — капитанской должности — лейтенант.

Что в 79 (где-то на югах) заваруха начнется, знали годика этак за полтора. Недаром же все «дивизионные» поближе к границам стали проводить — под Кировобадом, Ферганская долина… успевай только колючки из куполов выбирать. Спорили лишь по поводу — Пакистан или Афганистан? Больше склонялись на Пакистан — сильно там…короче, были кое-какие непонятки. Что получилось — известно. Тогда же сомнений не было.

По лесам готовились топтаться, по сельве, на худой конец, либо тропикам (это уже совсем романтики!), но получилась бестолковка — ноги трудить по склонам.

Топчи камни! Кто выше, тот диктует.

Но все «диктующие» не займешь. А по ночи и не удержишь. Велено пока только дороги держать и города покрупнее. Караваны проверять пуштунские. А как их проверять, если первым делом они стреляют? Вот и с пуштунами поссорились…

Как чины приедут, подъемные получат, где потратить? Парочкой БТР улицу Зеленую с двух концов перегородишь — тарьтесь ребятки! Топчи планету от лавки до лавки! Потопчат… Потом еще и «боевые» для них организуешь — стрельнут в гору — в штабе медальку, а то орденок по наградному получат и… домой. Дети генералов должны учиться только на генералов.

Хотя бывали и исключения, но те больше из старой закваски…

Новый указ — хороших «духов» учить. Тех учить, кто сегодня за нас.

Понимаешь, что на свою голову учишь, но… учишь хорошо. А по другому просто и не умеешь. Начнешь учить — запишут в вечные педагоги — так и будет лепиться бумажка за бумажкой в личное дело — одна к одной. И страны лепиться бесконечной лентой.

Миссионеры от войны…

Сидит Неробеев в клетке. Размышляет…

Посредник — сволочь! — недаром в глаза избегал смотреть, когда говорил, что за два месяца управимся. Седьмой месяц торим, уже и конкуренты засуетились — поляна-то не проработана! Вот и хохол-пробник сунулся…

Дурень он! Потому — дурак, что один полез, без страховки, а напролом в этом деле нельзя. Азартные эти ребятки с Окраины, сейчас их везде можно встретить, то в легионеры бегут, то из легионеров — вольные хлеба ищут. Теперь вот и здесь стали светиться. Неужто еще не все склады у себя опустошили?

— Москаль! — говорил… Да так говорил, словно обидеть хотел.

Смешно…

Любой средь нас москвичей — как бы это помягче? — недопонимает. Москва — город чужаков. С хохлом (пока его черные в оборот не взяли) успели наболтаться. И все больше по душам. Каждый о своем понимании мира. Сошлись, что евреи виноваты. Они и в Отечественную, мол, в Ташкенте оборону держали (дед так говорил), теперь в Москве оборону держат — не сковырнешь.

Про то, что Посредник — еврей, не упоминали. Неробеев на все сто уверен был, что у хохла тоже — еврей, и вряд ли он про то знает, а узнает — не поверит.

Хорошо поболтали… Москалей крыли и тех… вторых. Еще чуток и друг дружку бы перевербовали…

Посредник, кстати, даже в Израиль возил — про какие-то свои дела.

Там впервые нырнул в Средиземноморье — ох и тепла лужа! — не понимал только, как можно так мусорить. Нажрали на пляже, и все под ноги, хотя и баки рядом стоят. К вечеру вся полоса, что ковер дурного художника, еще и под ветерком шевелится. Утром — чудно! — все чисто. С одним убощиком разговорил — доцент оказался. Заплыл далеко, нырнул — мама моя! — все дно в том же дерьме. Весь город, что ли, свое г… сплавляет? Больше в море не лазил — ну их всех… к Аллаху!

По старой памяти к посольству штатовскому пригляделся — подходы наметил. Оно на пляж своей парадкой выходит — бетонные блоки на входе, чтоб грузовичок с взрывчаткой не разогнать, шинодеры подъемные… На пляже, напротив, ихние качки занимаются. Пристроился. Не удержался — показал им кое-что на параллельных, да на перекладине — те рты поразевали, потом парашютик заметили на плече наколотый, один даже не поленился за фотоаппаратом сбегал, мол, давай-ка сфотаемся на память. Не-а! Шутишь, что ли? И так уже годовую меру глупости превысил. Пришлось набрехать, чтоб завтра ждали с приятелями — перчатки готовили — постебаться. Ушел от греха, ругаясь последними словами — засветился перед «условным»! Когда-то — условным…

Парашютик был наколот «по молодости», но не с тремя, как у многих, а двумя буковками: «РР». Потом, уже в Гонконге — там хорошие специалисты — договорился, свели напрочь. Кожа осталась гладкая, как после ожога. Все уговаривали ихнее наколоть в цвете — глаза разбегались на драконов. Удержался. Только от одной глупости избавился, зачем вторую творить, с места не сходя?

Так и не спросил у Хохла — где его детство прошло? Может, тоже парашютик был… Как знать? У черных что ли спросить — куда кожу дели?

Зря он про Москву рану разбередил. Сколько лет того асфальта не топтал. Раз, от пересадки до пересадки, из какого-то любопытства попросил таксиста по центру покатать. Только зубами скрипел от надписей чужих. Так захотелось с калашом от Белорусского до Красной… и по витринам, по витринам!..

А хохлы… Они, наверное, те же русские, только заблудились еще больше… Или наоборот?

Смешной он… Рассказывал, что мешок местных денег собрал, чтобы обменять в здешней столице — курам на смех! — по курсу пара сот зеленых получилась бы. Стоило потеть?

У него кожу даже с головы сняли — не поленились. Конкурирующая фирма, думаете? — черта с два! Проба сил местных.

Простить такое нельзя — им только позволь безнаказанно белых резать — сразу с катушек сойдут. Потому-то и сидит сейчас Неробеев в клетке. За то сидит, что решил не позволить…

Давно ушел период, когда впаяли местным знание — державных не тронь! Раз рабочих спецов взяли, выкуп стали требовать за головы — обещали кусками присылать. Так наши первые подсуетились — палец старейшины переслали, в коробочке. Рабочих вернули с подарками и извинениями. Лет двадцать после того не беспокоились.

Сейчас все переменилось. Если уж и сами путаемся — кто за кого, да с каким интересом, то черноголовые и подавно. Год от года смелеют… до наглости. Слишком много торговцев у полян топчется.

Нет теперь у Неробеева парашютика на плече — памяти об армейском «детстве» — вывел в Гонконге.

Неробеев стал вспоминать про Гонконг…

Много имен имел (паспортные не в счет). Именами считал те, которые получал по «делам» или закреплялись вследствие дел. Первое, детдомовское — Шатун. Потом — Лось, Фиксаж (эти уже армейские). Были и другие. Китайцы дали сложное, не произнесешь, а в переводе получается как «Камень, выпущенный из пращи».

Неробеев «полтора метра с кепкой», китайцы, к примеру, почти такие же, но три китайца вместе сложи, спрессуй тщательно — один Неробеев получится. Не бугрист, без животика — одни жилы. Правда, руки у него… у иного ноги такие, как у Неробеева руки. А ноги у Неробеева некрасивые, по молодости много горевал из-за своих ног — кривоваты. И зело волосатые. Сам он тоже… порядком, но ноги — это нечто. Еще и косолапил, когда ходил — след Неробеева всякий узнает — сильно на внешнюю сторону опирается, подошвы обуви постоянно на одну сторону стерты. При всем этом, бегать он любил. Особенно по лесу — по пересеченной.

Что еще? Брюки на пляжах снимать не любил. Ну, это понятно…А так практически без комплексов.

Или вот еще странность — водку терпеть не мог, и к пиву равнодушен. Вино — это да. Но тоже — если только красное. В винах толк понимал. И в мясе. Мяса ел много…

У китайцев все мясо — мясо. Даже от насекомых умудряются филе нарезать.

Неробеев сидит в клетке — головой наружу…

Хорошо, навес поверху, иначе б в сутки подох. Долго разбираются… Напарник вдалеке прошел, глазом покосил, кивнул легонько. Не поймешь, что хотел сказать. Наверное, прибодрить. Маячить ему нельзя. Будешь маячить — рядом сядешь. За ним сейчас глаз вдвое. И только в книжке какой-нибудь напарник попытается отбить. Даже если Неробеева на куски начнут резать, ему только стоять, смотреть, да бога молить, чтобы про него самого не вспомнили. Кровь дело заводное, а здесь каждый второй шаман и от нее дуреет.

Такое вот кино…

Неробеев задремал, и во сне ему пригрезилось, что все живы. И однорукий дед Миша — заядлый рыбак — его можно было узнать издали по одному тому, что штаны всегда светились серебром — рыбину с крючка он снимал, зажав ее промеж ног. Баба Стеша вечно ругалась за портки, и за то, что дед воровал и портил у нее бельевые прищепки. Прищепки те он срезал наискосок для удобства, чтобы, зажав в ней крючок, ловчей было насадить одной рукой червя. Эти прищепки находили в самых неожиданных местах — галки их, что ли, растаскивали?

По субботам безногий киномеханик привозил кино, чередуя «Фантомаса» с «Александром Невским». Мальчишки его побаивались. Мог не принять даже собранные копейки на билет. Помогали сгрузить аппарат и пару бобин с фильмом. Аппарат самый старший, под командами киномеханика, устанавливал в дощатой будке — пристройке к клубу. Спрашивал — есть ли электричество. Переключать должны были на дойке. Терпеливо ждали, когда дадут на клуб, но там иногда забывали. Приходилось тянуть жребий, и кому-нибудь бежать, трусить по тропе, срезающей луговой клин у озера…

К чему вспомнилось-то? Киномеханик! Тоже, поди, потоптал планету. Ноги киномеханика остались под Прагой 10 мая 45 года, уже после подписания, и за это ему было особо обидно — озлился. Ни разу не видели, чтобы он улыбался.

С мальцов и пенсионеров по 5-10 копеек, остальные 20. Расторговавшись, он запирал всех в клубе и, крикнув, чтоб не курили, на негнущихся ковылял в дощатую пристройку. Эти минуты, пока дотопает, были особо томительны.

Курили все равно, лампа рассекала облака и, если поднять голову, было видно, что в дыму шевелятся тени…

После всегда танцы и дрались — разбивали носы, рвали рубашки. Новские объедились с Копнинскими и шли против Лешенских. Лешенских было много — плодовитая деревня, если им еще и Вороньковские подходили в подмогу, приходилось жарко.

Тех, кто пострадал, растаскивали девицы — утешать.

Правила соблюдались — лежащих не трогали, нос разбит — рубаха в крови — тоже отваливай в сторону, никто с тобой сцепляться не будет. А будешь заводиться, сообща сгребут и в лужу бросят. Лужа возле клуба знатная — никогда не просыхала — от нее дорога ползла в гору, и со всего уклона стекало. Много кто в той луже перебывал.

Это было время гроз, радуг, молний.

Молнии били в песок — будто стволы серебряных деревьев пытались укорениться. Вгрызались с бешенной грохочущей силой, да так, что глазу виделось, будто косые щепки отлетают — тоже серебряные! Подбегали смотреть — оплавился песок или нет? Не найти места. Дождь что ли замывал? Серебряные стволы ударялись и рассыпались уж совсем рядом, буквально в десятке шагов, но ребятишек, что выбегали пощупать — тепло ли место, где вгрызалась молния? — не трогали…

Аппарат был один узкопленочный — 16 мм, а фильма две, иногда и три бобины. В середине картины киномеханик останавливал аппарат — перезаряжать. Если свет не включали, слышно было, как парни лезут обжиматься. Иной раз и звук плюхи, если слишком уж нахальничал. И сразу же — «по поводу» — много веселых комментариев со всех сторон.

Бывало, не ладилось со звуком, но фильм все равно смотрели — копеек назад никто не требовал. Самый языкастый (обычно Гришка с Вороньково) как бы дублировал на разные голоса. Иногда увлекался. Особо на «Александре Невском» (когда заваруха шла у кораблей) и, читый — не читый, а все равно переходил на матюги. «Хенде-хох, курва мать!» — так и сыпалось с него.

Но монолог Невского: «Кто с мечом к нам придет…», читал торжественно, хотя и там вставлял много отсебятины — было и про космос, и про водородную бомбу…

В Середеево и автобус с большака сворачивал. Деревня знатная — четыре десятков домов, а один (совхозный) даже каменный на два подъезда и в три этажа.

Деду Мише не сиделось на одном месте, хотя работник был хороший. Не удержать его было ни бумагами, ни уговорами… Как инвалида войны, льготника, прикрепить к одному месту не могли.

Очень любил поутру, как только светало, вываживать язей на стрекозу. Стрекоз — обычно пару штук, ему налавливали с вечера. На сачок была пущена старая занавеска с окна. Тем же сачком на броду ловили вьюнов, а потом уговаривали бабу зажарить в масле.

Баба Стеша все не могла забыть какие здесь ярмарки раньше были. Дед Миша был неродной. Родной погиб в сорок втором, как погиб никто не знал. И было ему тогда двадцать… с небольшим.

«Странно, — думал Неробеев, — вдвое младше меня…»

Баба слегла — свезли в больницу — обратно привезли уже в гробу. В деревне говорили — врачи зарезали. А дед Миша «сгорел» в два месяца — как запил, так и сгорел…

Из детдома выбор невелик — ПТУ, либо колония.

ДЕТДОМ

Детдомовца отличишь по глазам. Они у него чрезвычайно живые. Да и сам он живой, готовый моментально вывернуться, ускользнуть. Вьюн! Пассивный, робкий в город в одиночку не пойдет. Только вьюн.

Дразнили инкубаторскими. Но только издали, поскольку за брошенное слово, когда не могли дотянуться кулаком, отвечали броском камня. Дрались всегда молча. Почти у всех такая привычка с детства — еще с дома ребенка, чтобы воспитатель не услышал. Жалобиться будешь, никто не простит — стукач — это клеймо, смыть его сложно. Ночью только дежурная няня (или нянь) им до того, что творится на этажах дела нет — воспитатели по собственным квартирам ночуют. Еще наряд милиции наведывается по просьбе директора. Но это по весне, когда все словно шальные ходят. В воздухе что-то витает этакое.

Максимум воспитатель оставит без обеда. И проследит, чтобы пайку никто не вынес. Из-за столов и за столы только по команде — группами. Не попал со всеми — соси кулак.

На весь детдом только четверо родителей не имели. Один из них — Неробеев. В основном же — ЛРП — лишение родительских прав, либо родители в тюрьме, реже отказ от воспитания, а была еще такая странная статья — «родители не справляются». Те, кто был с такой статьей, ходили гоголями.

Уже тогда его Шатуном прозвали. Как пригреет — исчезал.

Топтать бы ему зону, если бы не Артист.

Новый учитель физкультуры — бывший цирковой артист подрабатывал к пенсии — все рассказывал про страны, в которых побывал. Думали — заливает, но пришлось в его квартирке побывать — маски на стенках страшенные (говорил, что из Индии), еще была дюралевая башня французская и фотография в рамке — учитель в обнимку с самим Никулиным. Тут, хочешь, не хочешь, поверишь — топтал планету.

Спортзала раньше не было — либо на улице занимались, либо, когда дождь, в длиннющем коридоре — какая-нибудь из училок командовала нуднейше — «ноги на ширине… руки в стороны… приседаем…»

Артисту отдали самый большой из классов. Шкафы, парты вынесли, стало просторно — даже сами удивились насколько просторно. Во дворе под его командой закопали покрышек разных — больших и мелких — прыгать с одной на другую, да друг дружку спихивать.

У Артиста (так его прозвали) «плыл» позвоночник — часто ложился на доски пола, скрипел зубами, покрывался крупным потом, потом вставал — глаза кровавые — давал всем «разгона». Прыгали до судорог, вестибулярку накручивали до одури. Поутру так крепатурило — по лестнице не сойти! Все выдумывал новые тренажеры. В кочегарке (детдом имел собственную котельную) уламывал сварщика приварить «ту штуковину к этой». Постепенно класс оброс всякими хитрыми приспособлениями. Хорошо, школа была старого образца — сталинская — потолки высокие. Колесо в стене — встанешь внутри врастопырку, руками ногами упрешься, и крутишься через голову бессчетно. Шесты труб от пола до потолка — все разной толщины — лазай, да не просто, а по-хитрому — показывал — «обезьяний лаз» называется. Неробеев таким же образом и на фонарные столбы влетал — быстро, чуть ли не забегая — девчонки визжали, глаза круглили с уважения… Потом и на пальмы лазал, но это уже много позже, когда сам начал планету топтать.

ДОСААФ

Побродить ходил уже только по ночам. Любил, когда тихо, пусто на улицах. Почти как в бору. Того гляди, лось выйдет. Как-то утром, часа в четыре, увидел, что машину бортовую грузят брезентом крученым и рюкзаками какими-то диковинными. Туристы?

Рот разинул. Никогда не видел, чтобы взрослые такими молодыми были — по щенячьи восторженными.

Заметили.

— Давай, парень, прокатимся!

Что ж, за язык вас никто не тянул. Белкой запрыгнул через борт — уселся в группировку, чтоб не таким заметным быть. Сообразил, что эти-то просто дурачатся, а старший придет — заметит — точно сгонит.

Съездил — понял, что умрет, если таким же не станет.

Обратно приехали, все пытался полезным быть, незаменимым — сумками с куполами обвешался, попер наверх, на четвертый этаж — в класс парашютный.

Смеялись с него, в кресло специальное посадили — покрутили…

— Ну-ка, пройдись!

Прошелся.

Удивились.

— Ну-ка, еще разок!

Долго крутили…

— Смотри на палец!

Ну и что? Палец, как палец.

— М-да…

Веселые. Парашютисты, одним словом.

Сказать бы, что на гражданке напрыгаться успел вволю, но соврешь. Вволю никогда не было — особо вначале. Прыгнул — сгребай все в охапку — неси, укладывай на брезентовом столе. (Чудные! Длинный кусок брезента на траве лежит, а велено столом его называть.) Неробеев пока после прыжка к месту дотопает, пока свой купол разложит, кромку налистает, да со стропами разберется (особенно со зловредной 24-ой, которая все время норовила оказаться не там где надо), пока специальной вилкой по кармашкам их распихает, да чтоб торчали, не больше не меньше, а сколько положено, трубу купола начнет запихивать в рюкзак, вправо влево подбивая… Все уже по два, а то и три прыжка успевают сделать. Тут и отбой пилотам — время вышло.

ПРИЗЫВ

Со своим первым разрядом до спортроты не дотянул — там КМСы, а то и Мастера.

На карантине (в учебном центре) какой-то сержант заметил, что сальто крутит, спросил с какого «барака» — они длиннющие, и все как близнецы, номера знать не будешь, заблудишься — да еще фамилию спросил, а вечером (только отбой объявили) с каким-то сухеньким майором заявился. Забрали с собой, к незнакомому корпусу привели…

— Там, — говорят, — в умывальнике один больной на голову. Мы его, значит, сзади шуганем, от окон, а ты в двери заходи и, смотри, не выпускай. Вот тебе стропа — если буйный — свяжешь.

Неробеев зашел…

Больных на голову оказалось почему-то двое. Стропы едва хватило. Пока вязал, нос разбили, ворот порвали. Он им тоже изрядно физиономии засинил. Еще ихние же гимнастерки на головы опрокинул, да замотал — вспомнил, что в деревне коням тоже тряпку на голову, когда те паникуют, буйствуют. Этим уже боле от того, что матерились сильно. Не любил Неробеев, когда матерятся без смыслу, да причины.

Майор начальником разведки оказался. А больные на голову, не совсем уж больные — это разведчики РДОшников «уговорили» — проверку устроили. Сами не подставились.

Потом и Неробеев такие проверки «ставил», по собственным сценариям.

Квартировались в Белоруссии — женщины, особенно старушки сердобольные, как увидят где солдатика, сразу ему что-то тащат. Горсть ли конфет, хлеба с салом, банку молока… Память родовая — каждый четвертый с последней войны в земле.

Тогда вот Неробеев впервые и задумался — сколько так и неродившихся планеты не топчут?

Детство в разведроте — это каждому делу затычка. Соседи ли собственные КШУ, либо полковые проводят — всем разведротам вводные: «дружим — не дружим» и… На хвост! Но в дивизионку, в отличие от полковой разведки, брали уже самых ошалелых — по способностям. Каждый второй — снайпер, каждый первый… хм! — в ином деле умелец. А как выводили на плац — не смотрелись. Очень уж разношерстные, что ли? Не было единого мерила. Коротышки, которым кирпичи в ранцы пихали, для весу, когда время парашютов приходило (это чтоб не унесло в занебесье ветерком), двухметровые лоси (опять-таки забота — превышение веса на купол) — эти счастливцы — основную амуницию за них «до земли» другие таскали… За особые прыжки приплачивали особо.

Неробеев сидит в клетке. Думает. Как там у Толстого? «Графиня находилась в состоянии потребности занять себя умственной работой…»

Мысли все чаще на воду перескакивают.

Кто бывал в Африке, не туристом, а по «делу», тот особо оценит такое понятие как прозрачная вода. То, что часто грезится в полудреме. Но прозрачного звездного неба там с избытком… даже слишком.

«Чужие здесь не ходят…» — пара вопросов — где детство прошло? Откуда начинал? Про последние года много можно пудрить — у самих бумаг полные карманы — ты про «детство» расскажи!

Самое обычно простое «детство», не затейливое — как у многих.

— 357-ой — Боровуха, потом Кабул. РР.

— А кто у вас начальником разведки был до ввода в…, прости запятовал?

— Капитан К…

— А ротным?

— Дудко, но тот уже в Афгане.

— Ты «Березину-78» помнишь? У вас там, в «РР», вроде как сцепка была — стропы руками рвали — кто убился?

— Это взводный с одним ефрейтором три купола собрали — легко отделались, а холодный в тот день не у нас — у связистов был…

Есть смысл бумаги спрашивать? Про Кабул многие, что знают — даже книжки написаны — чужак на мелочевке осыпится в труху. На детстве!

Хотя, настоящих чужаков Неробеев сам лично и не встречал, но, слышал, что «у соседей» был один… недолго.

Чужие здесь не ходят — у конкурентов своя «поляна»…

Два месяца от посредника ни гу-гу…

Сидит Неробеев в клетке. Клетка тесная — только сидеть можно. Зулусам в этой клетке должно быть хуже — длинны, черти! Но и чванливы — что не по нем — уйдет в себя, как отгородится.

Сидит Неробеев, то ли жизнь вспоминает, то ли понять хочет, как так получилось, что он гвардии майор запаса, орденоносец атомной державы, на пятом десятке жизни в клетке оказался… у африканцев…

Доблесть часто ограничивается хорошим знанием предмета. Дальше, чем следует, чем знаешь, не лезь. А знай только дело, которое следует исполнить по возможности точно, не затягивая. Каким образом будет обделано все остальное, лучше не знать по возможности дольше. Крепче будешь спать. Потому как, тогда уж точно сомневаться начнешь.

Что бы ты не делал, все одно получится не так, как планировалось. А геройство — это либо из собственного просчета, либо ошибок тех, кто «над», кто «сверху» и пытается прикрыть исполнителями прорехи собственного плана.

Бывает еще фатальное невезенье, и тут уже все одно!

Назад хуже, чем вперед.

Вперед хуже, чем назад.

Сиди на месте — будет либо то же самое, либо еще хуже.

Рок, одним словом.

Так уж получилось…

Так уж получилось, что предназначено было Неробееву планету топтать.

Рок сильно большое слово… бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание.

— Топчи планету! — орал Старлей — командир самого шального отделения дивизионки.

Орал, когда ступню оторвало, а поверх колена вторую раздробило.

Топчи планету!

Пришли бы вертушки раньше, может, и потоптал бы… как тот киномеханик.

ДОМ

Неробеев много где побывал, но если «окно» — сразу ДОМОЙ. Палатку ли поставит, невдалеке от места, где когда-то деревня была, а иной раз и просто шалашик из еловых лап. Сколько раз предлагали занять домик в соседних деревнях, бери любой из заколоченных до дачной поры или денежного покупателя — не соглашался. Чувствительный больно к чужому, сильно Неробеева домовые донимали, пару раз попробовал — на всю жизнь закаялся. Да и привык Неробеев к брезенту над головой, к тому, что в любую сторону, если что, выйти можно — только ножичком чиркни. Ножик всегда под рукой — ножи любил. Целую коллекцию набрал с разных стран. Особо нравился старый тесак аргентинский, еще до Первой Мировой скованный. Сбалансирован отлично, в руке, как влитой.

В лесу схрон сделал. Шоколаду черного ящик — огромные пятикилограмовые плитки в фольге. НЗ. Как-то слышал, что шоколад лет сто лежать может — ничего ему не будет. Все казалось ему, что вот-вот и дома заваруха начнется — к беззаконью шло, к бузе… Рессору нашел автомобильную — арбалет сделал. Стальной трос вместо тетивы. Плашку на приклад из «поездки» — дерево, что камень тяжелое, не всякий нож возьмет. Стрелы цельнометаллические в палец толщиной, деревянные пробовал — разбивало вдребезги, а трубки гнуло, вот и пришлось нарезать болтового прутка 12 номер. Тут еще одна незадача — пристрелка. Как войдет болт в дерево — руби ствол, потом выкалывай из чурки, иначе не достанешь. Да и сам арбалет получился, разве что в засаде сидеть… на слона, а по лесу бродить сильно неудобный. Переделывать не стал. Ничего не любил переделывать — лучше подарить или выбросить. Некому только дарить. Запасся рессорами поменьше, полегче. Иные даже вдоль попросил распилить. Залил их в масло… до поры.

Схрон сделал знатный.

В Африке видел такие дома — сразу и не поймешь что — то ли термитник, то ли кувшин для джина приспособлен (в натуральную его величину) Весь из глины вроде термоса, даже со второго этажа внутрь лаз круглый, как в нору и затыкается. Внизу скотина, и все словно в термосе — хорошо, прохладно.

Решил перенять, похожий слепить, но к иному применению, не так. Здесь в войну землянки копали — партизанили. Накат бревен поверху, потом дерн. Наладился землянку сделать по-африкански. Яму откопал широкую (даже не столь откапывал, как старую с войны приспособил, углубил да расширил) Внутри кольями по кругу как бы стены наметил, мелкими лозовыми ветками промеж обвязал, вроде плетня, но негусто, оставляя место, чтобы внутрь глины можно было набить. Глины начистил много, намешал, вбил в плетень, прессуя, и с обеих сторон промазал. Потолок делал с большим запуском, из крепкого елового кругляка, оставлял сучья на палец, чтобы глина не обваливалась и, опять-таки, заглинил густо изнутри и поверху. Глины не жалел, благо недалеко было таскать, и вода рядом, чтобы размозить, да лепить… Весь июнь провозился, пол июля сушил, да прибирался. Потом сушняку смоляного внутрь заложил — сколько влезло, да снаружи верхом, вроде стога. Догадался тягло оставить — внизу одно, сверху пару. Выждал денек, когда захмарило — запалил.

Хороший «термос» получился — ударишь — звенит. Внутри обскреб тщательно. Снаружи смолой обварил. Душники вделал — можно открывать по желанию. Печурку поставил с трубой — трубу вывел в закустье, чтоб дымок просеивало. Нары двухъярусные из соснового струганого байдака. Даже не задумывался — зачем второе место — любил все делать добротно. Закопал домик, снова чисто место. Задерновал, да кустов колючих густо насадил поверху. Хотя и так — даже танцуй с бизонами, не учуешь пустоты снизу. Но пусть… Мало ли какой шальной лозоход пройдется по этим местам.

Позже, через два года, когда тесно стало от припасов, второй «термос» к подземному домику примазал — уже попросторней, и хитрый лаз от него к реке, в бобровую хатку заброшенную. Думал туда и акваланг еще, но решил, что уж слишком мудрено — все-таки не война…

Хорошо там. Зимой тепло, летом прохладно.

Последние два часа Неробеев провел с мечтою о воде…

Воду ему приносили, но не ту, глоток которой хотелось бы напоследок. Воду здесь цедили через самодельные фильтры, была она теплой и отдавала прелой тряпкой. Пищу тоже принесли — последний в жизни паек — под зорким взглядом охранника накормили со щепки, просовывая ее меж прутьев. Шалый носа не воротил, сглатывал липкую рисовую массу…

Когда что-то шумнуло в стороне, Шалый тоже отвлекся, хотя ожидал что-то такое — надеялся. В лагере у палатки с продуктами, на раздаче задрались — не шутейно, с руганью, ломая доски столов. Покатился клубок сцепившихся, не разобрать — кто, скрылся пылью. Шалый почувствовал, что-то пихают в руку — перехватил, зажал промеж ног длинное, узкое… металлическую прохладу — надежду — нож! Значит, напарник все-таки подсуетился — рискнул, подставился. Очень хотелось взглянуть на нож, хотя узнал его, вспомнил. Нож этот догонял его всю жизнь. Первый раз в детстве, и потом, и совсем недавно.

В детстве, помнится, была еще и шкатулка со странными плоскими камнями. На свет посмотришь, внутри — клинописный не то рисунок, не то письмо, но… все это столь давно, что казалось неким сном. Детский мираж — выдумка. Один зеленый камень, кажется, расколотил молотком. Другим еще долго играл… Куда дел? Шкатулку с камнями у него потом выменяла какая-то тетка на авторучку с пятью цветными стержнями и театральный бинокль.

Еще, в деревне со странным названием Острая Лука, был у него нож голубоватой стали с серебряной полосой, втравленной в лезвие — Неробеев (тогда еще Неробейчик) на спор стругал им гвозди, снимая тонкую стружку. Рукоять ножа заканчивалась диковинной вытянутой рожей. Один глаз у этого чудища чернел пустой впадиной, другой сиял осколком радужного кристалла.

Нож он прятал вместе с ужасно тяжелым немецким автоматом-Шмассером в прелом мхе под крышей хлева. Потом бабушка нашла и где-то закопала. Обещала показать, если будет хорошо себя вести. Весь остаток лета он вел себя хорошо, но тут приехали родители, и понятие, что он теперь взрослый и идет в школу, на какое-то время вытеснило все. А на следующий год бабушка только делала круглые глаза, когда Неробеев-младший допытывался у нее, где его «игрушки». И сначала говорила, что все это ему учудилось, потом, что все забрал дядя милиционер. Против милиционера крыть было нечем.

И уже не ножом, а просто железкой потрошил толстую вербу во дворе, выковыривая пули. Немецкие офицеры, как рассказывали, любили стрелять в нее, навешивая мишени на ствол. Иногда ставили живые мишени. Не только людей. Бабушка говорила, что люди в то время ходили словно и не живые. Полусонные какие-то. Будто одной ногой уже — «там». Где — «там», не говорила, но казалось, что слово это с заглавной буквы. Еще каждый вечер читала старую книгу — готовится к последнему в жизни экзамену. Видно, что долго готовилась, основательно, Неробейчик, сколько себя помнил — она все эту книгу читала. Но вслух — ни разу. Сколько не просил.

Верба уже тогда была очень старая. И еще долго жила ее оболочка, хотя вся середина со временем выпала. Детишками любили играть, забравшись внутрь. Неробейчик тогда еще вынашивал мечту, что закроет глаза внутри, а как выйдет из ствола, откроет — мир станет совсем другим. Много раз пробовал.

Если долго думать о невозможном, постепенно можно приблизится к нему на расстояние действенного удара. Так говорил один из самых уважаемых Шатуном людей, с которыми его сводила жизнь — Леонид Михей — старый диверсант, учитель.

А делов-то оказалось — резани себя по груди, откажись от всего — шагни вперед! Почему раньше не попробовал?

Нож вспомнил. Тот самый с детства. Которым стругал на спор ржавые гвозди. Такой, как у немца в кофре оказался, когда его Федор удавил… И раньше. Такой? Или — тот самый? Кто знает… Вдруг всю жизнь друг дружку догоняли?

Последние два часа провел с мечтою о воде…

А когда пришли за ним, сбили верх клетки, разогнулся, выпрямился в рост, резанул себя наискосок по груди, да и еще гладью, смахивая кровь, обляпал нож, даже показалось — закипела, заклубилась на нем кровь. Заорал почти восторженно! От того, что настало то главное — последний экзамен в жизни! И шагнул вперед — прыгнул…

Если и осталось легкое сожаление, то лишь о ключевой воде, которой больше не пить…

СМЕРТЬ

Никогда не забудет, когда выпрыгнул из клетки в Африке и упал лицом в рыхлый талый снег… дома. Будто обманули. Дураком себя почувствовал. Упал в ключ, скрытый под шапкой снега. Встал осмотрелся и пошел… домой, оставляя за собой рыжие пятна…

Понял, что попал в Чистилище. Вроде, как дома, но все немножко не так…

У каждого свой оберег. У собаки — ее подстилка или будка, в которой ее не наказывают, где она спасается от гнева хозяина.

Нет лучшего оберега для мужчины, чем нож на поясном ремне. Всякий дурной человек, натолкнувшись взглядом, на этот оберег, гасит свои устремления, словно ушат воды выливает на разгоряченную голову и жадные, наглые мысли уползают по своим норам.

Оберегом может выступать предмет, но также определенное место, или даже время. Если сходятся все три, то место считается нерушимым, верным, и говорят про того человека, что он «стал на крепость».

Хорошо знать место. Но еще лучше доподлинно знать «свое время».

Значит, совпали для него предмет, и место, и время…

Люди вроде бы такие же. Некоторые узнают. А здоровкаются все. Так принято. И разговоры те же самые.

— Где был? В Африке, говоришь? Ну и как там люди живут — лучше или хуже?

Странно, почему в первую очередь деревенских интересует именно это? Скажешь — хуже, сперва не верят, но тут же начинаю жалеть неведомых им людей… Скажешь, что лучше, начинают завидовать, своих правителей ругать, бестолковость власти, соседей… Себя никогда. Себя не жалеют только когда выпьют…

— Говоришь, воюют? И этим, значит, ездил помогать воевать? Все не угомонишься?

(Переводить стрелки — это тоже наше природное.)

Чем заняться? Перво-наперво, подрядился косить. Жить-то как-то надо? Поначалу отдавали неудобицы — присматривались. Вдоль реки выкашивал, где обычно никто не брался. Косу выбирал тяжелую, подтачивал редко и не отбивал вовсе. Травье брал силой, да и что за трава — бальняк! Стоял стеной, валился, что враг… Трубки дедовника хрустели под стопой, разгневанно взбрызгивая соком по икрам, а то прямо до самого «неудобства» плевались. Такое травье, если только успеет высохнуть, идет скотине на подстилку, а потом на навоз.

Потом все чаще стали приглашать соседские. Уходил и на пару суток, и на неделю, как сейчас, когда вдруг прихватило, да девка эта городская привязалась…

Будто знала, что дед перед смертью успел-таки передать тропу под его начало…

ГЛЮКОЛОВ

Вот попрыгал рассказец! То одно, то другое. Никогда так не бросало. То в Африку, и тут же рожей в снег, а потом по этому снегу босым до землянки — сразу сообразил куда топать, да что делать. Потом пришло в голову, что это вовсе не я, а Шалый сообразил и землянку свою нашел — нору, что в нее вела, елку с корнями выдернул. Дымоход прочистил, и печурку там протопил, а то ведь иней был на стенах. Шоколадом заправился. Я шоколад люблю, до сих пор вкус на зубах, невольно сплюнул — ба! — коричневая слюна, шоколадная… И грудь в крови… Ну, вы, блин, рассказчики! Повалился я, уже не в снег, а на пол, стул опрокинул…

…

Умеют же они эти истории рассказывать! Только вот почему опять до гола раздели и проводов нацепляли? Ведь не на Божьем Озере побывал?..

Постойте? А когда это я на Божьем озере побывал? Что-то не упомню…

И опять провалился…

«Мама, мама, что я буду делать… Ку!»..

Очухался, слышу Лариса возмущается — орет на кого-то. Перегрузите, мол, парня, с катушек съедет. Это по первому можно много грузить. А с каждым следующим разом все меньше. Проверено ведь — в реальностях запутается, не вынырнет один раз.

Я так понял, что Лариска мой труд уважает, и не простые эти рассказы. Хотя, что опасного может быть в том, что тебе читают под лекарства разные, а ты так явственно все видишь, представляешь.

Занозой застрял сон. Некие качели три штуки качелей. Самые простые как только могут быть. Доска на обрубке бревна. Только почему-то концы над пропастью, хотя так не бывает, непонятно что на чем держится. А на концах досок на одной Восьмой и Девочка-лидер на противоположном конце. Восьмой сильно перевешивает. Вторая ровно-ровно, на одном конце я, на другом почему-то та девчонка, что в тире учил стрелять из собственного оружия. Третья качель: Шалый напротив Слухача. Не клеилась третья почему-то. Ну, ни в какую! Поскольку Слухач Шалого перевешивала сильно, и Шалый должен давно упасть, но не падает — что-то его держит.

Рассказал Лариске, думал посмеется вместе со мной, а она выслушала и будто тень накатила, даже в краю глаза налилось влагой, вот-вот серебро упадет. Но смахнула. Ничего не сказала, повернулась и ушла…

С Шалым они все носились, как с расписным портфелем. Шалый — это только одно из имен, а так у него их не меньше семи. Еще и Шатун, Шмель… остальные уж и не упомню — сильно не «по-нашему» звучат. Тот Лакрис-аналитик, что с папочкой синей ходит, все-таки умудрился свою лекцию вслух прочитать. О том, какое имя и даже буква в нем, что обозначает, каким образом на характер и судьбу влияние оказывает.

Надо бы дать ему задание по моей собственной фамилии расследование провести. Раскопал я, наконец, какая у меня была фамилия, до юнесовского номера, которым поверх наделили. Да так крепко, что собственную забыл. Скажу! Но чтобы из рук в руки и больше не слышал никто! У меня фамилия — еще то дерево… — Вяз! Ничего себе фамилия? Хорошо, не — Дуб! Полностью так — Михаил Вяз. Имя еще ничего, а фамилию явно урезали. Уроды! Чернил что ли не хватило, когда записывали в метрики?

А если найдет этот Лакрис, что Вяз — это от слова «вязать»? Как «фиксаж» — от слова «фиксировать»? А второе значение — «крепко»? Может, оно и хорошо, но уточниться бы не мешало, что конкретно подразумевается «вязать»? Если канаты, то тут я не против — мужественно выглядит. А выяснится, что спицами вязать? Сидит бабуля и шерсть вяжет? Позорище-то какое!..

Лакрис так объяснял:

— Имена, прозвища, клички, когда имеют ярко выраженное значение, несут в себе информационный слой и накладывают отпечаток, влияют на носителя. Это как некий паразит, который приобретает все большую власть. Иногда он достаточно силен, чтобы полностью переделать человека и изменить его судьбу. Первый всегда будет — Первым, восьмой — Восьмым, даже если ему кажется, что он первый, на роль первого рассчитывать не может…

Случайно ли он скользнул взглядом по мне?

О Шалом говорил. Об его прозвище, заработанном в Юго-Восточной Азии — Синь Чау! Выговорить можно, только если язык к небу прилипнет, да рожа сама собой треснет надвое в улыбку ненормальную. Тут еще, сама собой, голова ослабнет, задергается вверх-вниз. Так и киваешь каким-то болванчиком, руки на груди сложив. Замечал, что именно такая моя реакция, когда вслух выговорить пытался. Потом выяснилось, что означает этот дурацкий набор — в два раза по три буквы (мягкий знак не в счет) — ни что иное, как — «Здравствуйте!» Но больше не в смысле здоровья, а в смысле: «вот и я!». И про Шалого почти все отмечают, что он появлялся неожиданно, едва ли не реплика ощущалась. На некоторых, из мистически настроенных, сильно действовало, даже пугало. Особенно в Афгане…

Еще говорили про привычку крепко вгрызаться в какое-то дело — именно в ту самую точку, которая могла это дело сдвинуть, спихнуть. Когда же всем становилось ясно, что конкретно делать, тогда, перепоручив, вдруг исчезал. Шалый — одним словом. Медвежье что-то было в стремлении забраться в некую берлогу и там создавать себе уют. Склонность к импульсивному авантюризму, сочетающаяся с настырностью бульдога — если вгрызался, вцеплялся во что-то, отвязаться было невозможно.

С этим и я готов был согласиться. Достаточно было вспомнить ту историю, когда одно крупное подразделение, превосходящее по силе в десятки, а то сотни раз его группу, он преследовал едва ли не до самого… По пути несколько раз выставляли засады. Каким образом их удавалось обойти, а некоторые уничтожить? Мы тут разговаривали на этот счет с одним специалистом, он утверждает, что это почти невозможно в горном районе — обойти сети засад, чтобы они не заметили, не приняли мер. Тем более что те подразделения уже имели опыт шести лет войны у себя дома и знали как облупленные все приемы, тактику разведывательно-диверсионных подразделений шурави (то есть, русских). Потом, ни одно из малых подразделений не участвовало в выходе более чем на пятидневный срок. Это представьте, сколько одной воды надо тащить на себе? К населенным местам выбираться, пополнить нельзя — там везде глаза. А боеприпас? История попахивающая мистицизмом.

В различное время по-разному его называли. Одно тоже знаковое — «Тот Самый Шурави» — не спрашивайте, как это звучит на фарси — не скажу, да и не закрепилось за ним, как и остальные афганские прозвища. Возможно, еще и потому, что в каждом случае считалось, будто это разные люди. Лишь мы смогли свести воедино некие эпизоды. Шатун — это его жизненный принцип. Шмель (было и такое прозвище) скорее от внешнего сходства, от волосатости и от любви зарываться под землю. Очень он любил пещеры и сильно наследил в одном районе, где в одночасье, вроде бы ни с того ни с сего, случились самоподрывы складов. Это аккурат перед выводом нашего воинского контингента, когда крайние, из числа «львов Ахмад-Шаха», обещали этот вывод превратить в «кровавую дорогу мертвых, чтобы шурави навеки ее запомнили, и даже предки их боялись ступить на эту дорогу, чтобы не потоптать кости…»

Звучало по восточному пышно, только развеялось, как все слова.

Вот так они с Шалым дурили… После какого-то сеанса его окончательно перевели в категорию «приоритет». Я много новых слов выучил, старыми все реже пользуюсь.

Попал на очередной экспресс-анализ.

Мы его так разрабатываем, будто и нам он крепко насолил. Вцепились мертво. Блин Блинычи, кажись, на него личный зуб имеют. За давнее. Я — только по той причине на него сержусь, что знать его заставляют лучше, чем самого себя.

— Все россказни о неком африканском следе артефакта…

(Это Лакрис талдычит и на те мои бинты, что на голове, косится)

…я считаю бредом!

Ничего! К подобным взглядам я уже привык. Я магнит для взглядов — притягиваю их. Сколько их на мне опробовано — у-ту! Чего только не было сказано после моей последней виртуальной внедренки! Я в эти погляделки не играю, не пытаюсь сдачи давать, хотя по-разному меня прощупывают — и с подозрением косятся, и испугом, а некоторые так даже с досадой, будто расклад карточный поломал, карьеру кому-то попортил. И этот кусок асфальта в мою сторону! Только не пойму — почему? Особенно сейчас, когда я герой, в креслице полулежу, и питательный раствор в вену вставлен. В другое время, как мне сказали, орден был бы положен. А сейчас только усиленное питание и разговоры сплошь о том же. Хорошо еще и с сестрой могу поболтать — проплачены все телефонные разговоры, трубка со мной. Странно, впервые не знаю о чем с ней говорить… Это из-за того, что лица не вижу. Телефон, он, пожалуй, не соединяет, он — разъединяет.

У нас сейчас очередная планерка. По Шалому, естественно, по Шалому… По кому же еще? Если есть другие, то до них меня не допускают. Ну, и шут с ними! Мне своего хватает до тошноты. Кампучия-Афган-Африка. Везде отметился, отстрелялся. Гад! Ну, не люблю я военных. Особенно умелых. Особенно после которых под капельницей оказываешься. Сижу, слушаю, полудремлю… Я теперь, вроде как, заодно и в голову раненый, мне можно…

— До того, как Шалый наследил в Африке, был еще афганский период. Нам он интересен, именно с того времени его зацепила и некоторое время «вела» наша базовая контора.

— Вести вела, но периодически теряла. Приоритета то дело, к сожалению, не получило. На момент были гораздо более перспективные разработки. Потом стало не до него. И не до кого…

Ну, это я помню. Лариска рассказывала. Свои бы шкуры спасти. Внеплановая реорганизация вдруг перетекла в штатную «зачистку» непонятно кем. Так получилось, что дело с Шалым, хотя и в стадии пассивной разработки, но оказалось на руках у Аналитического. И «конкуренты», если имели на то дело виды, остались с носом. Сама же история получила развитие всего за несколько дней до так называемого «Вторжения от 14 мая», когда Шалый, совершенно странным, невозможным образом, вдруг, пропал в Эритрее. Страна такая дурная в Африке. Теперь за Шалым условно числились три «ходки». Но только одна — из Африки — считается доказанной. С моей, промежду прочим, помощью. Ранее, по Афганским непоняткам, он категорию «Б» заработал. Когда вышел на секретную заставу, причем, ни «чертов глаз», реагирующий на тепло, ни сейсмические датчики так и не «вздрогнули».

— Вот те на! — думаю. — Как раньше недопетрил. Мы же с такими датчиками постоянно имеем дело в тире. Все мишени на них заряжены. Как он их надурил? Такой случай законно под категорию «А» попадает, а не «Б». Это конторские лоханулись по незнанию. Пора было раньше заниматься вплотную.

Но тут сейчас про другое треп, не про прошлые ошибки. Опять их в сторону занесло. Про субординацию что-то треплют.

— Несмотря, на то, что существует категорический приказ, спущенный всем подразделениям, действующим в отрыве от частей, о ежечасном выходе на связь, он этот приказ игнорирует! Играет не по правилам. Подтверждено докладными записками. Более того, запрещает выходить на радиосвязь. Известен случай, когда при попытке, угрожал оружием. Чего берегся? И еще… Около тысячи сторожевых застав с учетом выносных наблюдательных пунктов, а он выходит именно на эту? Где базовой конторой в тот период разрабатывается объект «Зульфира»? Имеются ли косвенные на предмет наличия у него на тот момент сведений об артефакте высшей категории? Почему вышел именно туда? Сам артефакт тянул?

Это не я. Это кто-то из Лакрисов бубнит. Доказывает, что давно ясно, что раньше его надо было работать плотно. Отмазывается, что не виноват он сам, что предупреждал, и докладная записка должна быть в тех архивах, которые утеряли.

Тащусь я с них!

«Б» — это значит, что принадлежит к числу так называемых возможных мишеней. Это очень серьезно. Наличие личного артефакта у него не было доказано, никто из «внедренки» не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. «А» — уже категория первоочередная. Работать — при малейшем удобном-неудобном случае. Еще есть категория пожарная — «Х» — тогда бросай все, несись во весь опор, вяжи, отстреливай, а потом разбирайся. Лариса говорит, что на ее памяти два раза такое было, и оба раза с цирком связано, с актерами. После этого ко всем клоунам присматриваются с подозрением. В самом деле актер или играет?

Я Лариску уже спрашивал — что слово «артефакт» означает? Но она тогда не в духе была, наверное. Сказала — учись пользоваться словарем. Потом вроде сжалилась, сама сходила и книгу принесла. Толстенная книга — по балде кому-нибудь дашь кому, не встанет! Это как столько слов себе в голову запихнуть?

Нашел, что слово артефакт означает. — Объект природы! Стоило париться, если ничего толком не объясняется? Так ей и сказал, она тоже удивилась, сама в словарь заглянула. Потом сказала, что этим значением уже никто не пользуется, новое значение у этого слова.

Сейчас Лариса с папочки зачитывает.

— Уволен по недоверию. Спустя год восстановлен приказом свыше…

— Опять? Странно, это сколько же можно не доверять и опять восстанавливать и в звании и в должности?

— В данном случае — еще и с повышением в звании.

— Ну, оно конечно, как же без этого, — ворчу. — Легко им там живется в армии. На всем готовом.

— В 1986, 1987 и 1989 опять выезжал в Афганистан по обкатке в полевых условиях новых единиц стрелкового оружия. Последний раз на период вывода контингента. Какая-то операция по отвлечению.

И так далее! Все о том же. Что…

…Считался везунчиком, за всю Афганскую компанию ни одного ранения. Ни царапины до периода распада, когда начинает выступать консультантом, как частное лицо…

…С предприятиями заключал контракты только на определенный срок, чаще на одну командировку…

…Пропал без вести в Африке. Спустя два месяца случайно обнаружилось, что проживает в закрытой зоне — «14 мая»…

…На контакты с бывшими работодателями не вышел…

…Знакомых упорно не узнавал…

…Попытки вывести, задержать, закончились безрезультатно, а с известного периода каждая сопровождалась потерями среди личного состава. Последние две группы исчезли полностью, считаются пропавшими без вести…

— Наконец последнее…

Последнее? Моментально глаза приоткрыл. Последнее меня впрямую касается. После «последнего» обед должен быть. Перезаседались сегодня.

— В ходе розыскных мероприятий, а также внедрения агентуры, пришли к заключению, что обладает либо некими неизвестными сенсорскими способностями, либо одним из предметов Высшей Категории — так называемым «артефактом». Последний десяток лет находится «там же».

— Это где, интересно? — спрашиваю.

В ответ что-то невразумительное. Но отчего-то все считают, что ситуация стабилизировалась.

— На точке. Мы теперь его не трогаем — он нас.

Логично. Если меня не трогать, да семью — масть нашу, я тоже стабилен.

Что хочу добавить. Не только в аналитическом, а по всей конторе мнение гуляет (сплетня практически), что бывают такие мутанты, которые, хотя и не мутанты, но настолько необычные, что эти артифаки их сами и ищут. Выпадает им сталкиваться не один раз, а постоянно. Мне эти «факи» («арти» — они или нет) по тому же дырявому барабану, про который раньше говорил. Одно только интересно… А что, они тут в конторе всегда понимают, что говорят? Единственное доказуемое — это то, что почти во всех известных точках, да пересечениях он умудрился отметиться. И все! Отсюда вывод — наверняка стрелять выучился. Любопытно его будет уделать. Тут даже почетно — стрельнуть уникального индивидуума.

После обеда я всегда оружие чищу и думаю о том, что нового сегодня от жизни получил. Щелбана или конфету? Как не крутись, а выходит, примерно, на пол конфеты и полновесный щелбан. Каши в голове прибавилось, а калориев, чтобы ее переварить, не хватает.

Пусть их! Я теперь больше молчу, на ус мотаю (проклевываются у меня), и пистолеты свои чищу. У меня теперь новый «Стечкин», особый, будет случай, расскажу популярно…

Я говорил, что за парту пришлось сесть? А последствия? Через это уже не только на другом языке разговариваю и глаза поменялись, совсем другим себя ощущаю, будто стало во мне чего-то и от Шалого, и от Восьмого Стрелка — впитал в себя. Меня по-прежнему из одного места в другое перевозят и учить пытаются, хоть даже на кровати я на тот момент, в колясочке сижу или за партой. Без балды! Комната пуста, а посередке парта. Причем старого образца — очень удобная. Но комната совсем пустая — одни стены голые кругом, а стен почему-то семь. Вроде как колодец какой-то. Очень тот напоминает, ту комнату, которая в Красной Хате на Свалке была. Адреса все время разные. Иногда долго везут. В центре заседаем, и в предместьях, в выселках… Но комната каждый раз сооружена одинаковая — семистенок выстраивают — хоть из картона, но колодцем. Иногда вижу — из чего попало сколочено, и даже размер не соблюден. Кто-то не слишком старается, лишь бы к нашему приезду успеть.

С тем делом в Тире, хоть немножко развлекся — приятно вспомнить, а тут опять скукота — сплошные занятия. Тормозим мы на Шалом… Опять заглядывал к дежурным, спрашивал — «что и как» на сегодня… Восьмой еще в воду не лазал? Все так же шугается? Как у Шалого дела? Рыба ловится? Сколько накосил сегодня?

Я не столько издеваюсь, подкалываю, как периодически страхуюсь, проверяю — скоро ли? Зачем спросите? А это после недавнего разговора, когда я у них поинтересовался (век бы не знать!):

— А сколько всего мишеней?

А они мне в ответ рассеянно:

— Кроме тебя? Семь!

Вот и думай, как хочешь! То ли тебе — семь, то ли какая-то из семи — тебя…

Пожаловался Ларисе.

Она на меня наорала и на них. Всегда в ответ орут, когда виноватыми себя чувствуют.

— А ты как думал? Мокрушник! Думаешь, все просто так? Их же не просто так, их еще надо на точку вывести. Выждать, пока все не соберутся. Чем больше их будет в одной точке, тем быстрее остальные подтянутся. Мы их ведем. Ты думаешь, ты один у нас такой? Твое дело сны смотреть и готовиться. Тебе там не один раз стрелять!

— А сколько?

— Всех и сразу!

Очень конкретно! Пойди туда — не знаю куда, замочи тех — не знаю кого. Да еще оббери их до нитки. Толком-то не знают, что забрать. У нас мода — болтать про Артефакт, который то ли из Африки, то ли из Азии, и про то, что его — кровь из носу — а надо взять. Про кровь из носу я больше их знаю — проходил мы это. На практике проходили. Пожили бы они в нашем дворе! Легко словами бросаются и к словам же цепляются. Все спорят! Будто проблема это великая. Будто изменится мир от этого, что выяснится африканский тут след или азиатский. В блуждающий «артифак», вижу, уже никто не верит всерьез, хотя есть в отделе и такая теория. Говорили раз о неком легендарном — что это один и тот же за людьми гоняется, а сейчас, вот, за Шалым. К нему прицепился чуть ли не с самого детства. Не верят, кроме меня. Я решил, что лучше всему верить и всего ожидать. Так спокойней. Меньше неожиданностей предвидится, если что…

Опять обсуждают зону передачи.

— У него были потом командировки по частной линии, как консультанта-эксперта, но от посещений Юго-Восточной Азии категорически отказывался, хотя считался одним из лучших специалистов по этому региону. Самая ближняя командировка по географии — это Гонконг. Предположительно там-то ему и передали, вступил во владение своим предметом, что каким-то образом заполучил в районе Анкарвата. Представляете, каким авторитетом надо обладать, столь весомые аргументы иметь, чтобы спустя столько лет ту вещь ему честно передали в Гонконге?

— Что у нас по Гонконгу?

По Гонконгу было пусто.

— Пусто? Пролистываем!..

По Гонконгу — острову столетней аренды — у меня было. Но промолчал. С чего это, спросите? А разве нанимался я к ним свои картинки-видения рассказывать? Так уже ничего личного не останется. Кроме того, в последние два месяца меня в Тир не пускали! Все на Базе держали — здесь давай стреляй. Это по фанеркам-то, по баночкам, да спичечным коробкам? Что это за стрельба!? Уроды! Говорят, нужно, чтобы под рукой был. Будто ждут чего-то. «Горячий период», «подвижки» — вот и все, чего от них добился. Допуск к их делам у меня все еще не полный. Правильно! Как какого-нибудь иного урода замочить, что в их схемы не вписывается, так сразу ко мне — выручай!.. Обидно мне. Молчу в тряпочку, но все больше материала придерживаю. Думаю, что потому как стукну подборкой — вот рты поразевают!

Гонконг — он красивый. Но это, если смотреть на расстоянии, или открытки перебирать. А вблизи — так себе. Обычный…

ГОНКОНГ НЕРОБЕЕВА

…

Фиг вам! Не буду рассказывать!

С Ларисой не все в порядке: то добрая, то как с цепи сорвется. Лариса любит за мной наблюдать, когда я делом занят, читаю или оружие чищу. Бывает придет и без папочки, молчит и смотрит. Иногда что-то рассказывает, чему-то учит. Я нравоучения ее терплю. Но еще никогда не была такой косноязычной.

— Сегодня будут рассказывать как… Сказали, чтобы я рассказала о…

Запнулась. Язык что ли не ворочается? Не о мишенях разве речь?

— Тут мое дело простое — слушать!

Так говорю, а у самого уши шевелются.

— Мое тоже. Когда-то я за тебя работала. Тоже глюколовом, но по другому. Я умею выслушивать людей — это искусство, хотя секрета нет. Если правильно слушать, они все сами… Правильно — надо любить рассказчика, доверять ему… Чтобы видел он это, чувствовал.

— Ну, ты у нас прямо — слухач!

Шутканул, и будто тень по ней прошла. Запнулась, посмотрела странно.

— Я тебе расскажу, как слушала Шалого.

— Мою вторую мишень? — на всякий случай уточняюсь.

Не знаю, что ей тут не понравилось. Правду, ведь, сказал! Сами к тому все ведут! Вижу — лицо морщинит, с духом собирается, а потом как брякнет (ни к селу ни к городу):

— Есть озеро, к которому женщине следует идти нагой…

Вот тут я весь во внимание превратился. И опять попытался представить, как бы она без одежды выглядела. В последнее время, я всех складных женщин пытаюсь представлять по-разному. Наверное, возраст такой. Раньше меня это мало интересовало, не беспокоило. То есть интересовало, конечно, но не до жару ушного и щечного. Представил — зрелище получалось сильно соблазнительным. Сам за таблеткой потянулся. Зашипело под языком. Стог сена увидел и человека подле него. Ну, и духота! Опять, что ли в Африке?..

Вдруг знание пришло, как из справочника какого-то, что… В южной части Псковщины, там, где деревья помирают еще и от старости, да от гуляющих здесь раз в двадцать лет смерчей, в середине леса, который хвостом обтекает пока узенькая речушка, скорее ручей, но уже отмеченный на картах громким названием: «река Великая», среди заросших крупными соснами холмов и косогоров, впечаталось глубокое холодное озеро, вдавленное будто огромной стопой шального бога…

ОЗЕРО

Парило… Еще до обеда ждали грозу. Обманула. Ушла стороной, только зря наломались, сбрасывая копны в один общий одонок. Сметали кое-как. Последний стог от спешки получился кривобоким, похожим на слониху, у которой вот-вот должен был случиться выкидыш. Но все-таки вытемнило. Сильно вытемнило. Не так, конечно, как поздней осенью до снега, когда на дворе — «вырви глаз», но основательно, не по-летнему…

Туча крутилась давно. Сперва над «поповскими» огородами — полила с усердием (они давно заказывали замолить за них), потом развернулась. Здесь не замаливали, чтоб пронесла — Костьковские с Платишинскими успели скошенное высушить и сметать — одонки торчали тут и там, вдоль всей горы.

Туча наползала и ширилась, заняв две трети небосвода.

Прохладней не стало, поскольку заходила она не с уклонной стороны от запада (как обычно), а с восходной. Оттого-то и лучи до последнего жалили землю, а прожаренная за день землица отдавала маревом.

Шалый, после того как сметали, остался у стога — обессилел. Какое-то время лежал прямо на скошенном, бросив под спину брезентовую безрукавку, чтобы стерня не колола, не царапала, но как только туча стала вертаться, поднялся, поковылял вниз, к озеру. Сил хватило только, чтобы добрести до края покоса — надорвался, ясней ясного. Так еще не прихватывало, и Шалый без испуга решил, что будет помирать.

Помирать он решил с видом на озеро — чтоб красивше душе было, как упорхнет. Повалился — зеленая трава приятно приняла напеченное.

Широкую полосу вдоль берега никогда не выкашивали, и скотину сюда не пускали, чтобы родники не уродовать, не навозить, да и много красивей, когда край озера, что под горой, в зеленой полосе. Сильно донимали слепни, хотя по вечернему времени должны были уже уняться. Звучно хлопнул очередного — ошалелого — почесал укушенное… Поднял голову — прямо перед ним стояла девица. Голая девица…

— Все — амба! — перегрелся, — понял Шалый. — Надо было до озера ползти.

Повернулся на бок, чтобы смотреть на озеро. Но на всякий случай еще раз глянул — не сгинула? Не сгинула…

Странная девица. Не потому, что на ней ничего не было, а оттого, что взгляд казался осмысленным — не по нынешним временам.

Наконец, разродилось, запузырило сперва по озерной воде, потом и сушей, склоняя траву. И за стеной наползающего дождя не видно, ни озера, ни большей части деревни — маленьких коробок домиков с лоскутами огородов. А воздух перед стеной стал прозрачнее, будто увеличительное стекло, даже возможным сделалось рассмотреть, как под крышу открытого всем ветрам старого гумна собирается счастливая ребятня, ожидая, пока намокнет притертый желоб, спускающийся в отвал, где брали глину. Нет большей радости, чем съехать на заду по мокрому глиняному языку. Вот уже один не выдержал, полез, чтобы рискнуть первому, чтоб своим везучим тылом разбить, разгладить неровности…

Шалый тоже разогнался мыслями, как по наезженной, и понял, что, похоже, еще поживет. Не знал только, стоит ли радоваться. Жить надоело, хотелось перемен, да и братка давно звал во снах — кормить зверей с рук…

Нет более сомнительной вещи на свете, чем жизнь.

Снова шлепнул слепня на шее — поймал травину — это девица села на коленки подле, щекотнула.

— К божьему озеру сведешь?

И еще что-то спросила — шевельнулись губы. Но тут вдуло, накрыло стеной воды…

Шалый закрыл глаза, подставил лицо, ловя капли губами, и уже не слышал, что говорит ему эта городская. Теперь-то признал ее — та, что ходила в штанах и короткой… не то маечке, не то бюстгальтере с рукавами — не поймешь в чем!

Городские копали холм. Не они первые. Каждые пять лет кто-то приезжал копать. Палатки ставили красивые. Иные большие, почти с избу. Палатки на горе держались до первого ветра. Холм копали тоже бестолково. Пытались нанимать местных, но те смотрели на них, как на идиотов. Городские как приедут, так и уедут, а тут смеяться над тобой будут цельный год. Невыгодно…

Эти еще и минеральной воды навезли — чудилы! — упаковки пластиковых бутылок (Шалый сам видел), хотя под горой родники сочатся — пей, не хочу!

Городская опять что-то говорила про бога — тоже, верно, голову напекло. Про богов здесь один лишь Козьма говорил безостановочно. Недавно тоже орал — остался, мол, только Бог Израилев, да и тот с последней битвы головой ушибленный!

За такие речи по теперешнему времени, могли его под белы ручки… (это с последнего-то указу — израильский детей не трогать, не склонять словесно, а пуще письменно…) взять, да и свезти в Центральное Чурилово, где втихую задавить, а домой весточку — мол, сам помер.

А Козьму не унять.

— Ой, как много, — восторгался, — в здешней округе богов позакопано… с последней-то битвы!

И теорию разводил — отчего, да как все получилось…

Смеялись, его слушая, а он с того только пуще заходился — почти с пеной изо рта орал:

— Один тут же захоронен — в горе! Вот и вода с подножья сочиться словно живая… Второй — под Черным Ольшанником-рощей. А Третий — в Божьей Стопе, что теперь озером Галоша называют, но там даже и не бог, а божья дочка!

Про третьего (или третью) он говорил неуверенно, как бы сам сомневаясь. И ехидные вопросы оставлял без ответа.

Насчет родников… был прав. Нигде таких не было. Кто водкой не баловался — подмечали — жил долго. Но как удержишься? Каждый год троих и более на Крестовку свозили — травились. Морок да и только!

Не сдали его потому, что во всем остальном добрый, бессребреник — любому поможет безотказно. До сих пор и не настучали на него. Либо на халупу его никто не позарился — треть от продажи (кто ж купит ее?) Или, скорее, оттого, что коситься будут. Стукачи в здешних местах как-то не заживались. Разве что, только порченый мужик Повхмеленок — того уже ничто не брало, и жопой его (это по заморозку-то!) об дорогу били, раскачав с усердием, и камью ему дырявили, а самого, верхом посадив, в Черную Заводь толкали… выплывал, ковылял в раскорячку недолго, скоро так же шустро бегал, высматривая… Знать, либо до времени поставлен он самим… (чье имя сказать нельзя вслух), поскольку не подбирал тот его к себе, либо просто-напросто везун.

Шалый был опытен, но удачу свою в последнее время где-то утерял, и теперь, прежде чем шагнуть мимо проверенной тропы, вглядывался и размышлял.

Есть такие, что сразу бросаются в дела, достойный выход из которых сомнителен, в дела, где более решает удача, чем умение. Но удача входит в круг достоинств. Умелый, но неудачливый ценится гораздо меньше. Все знают, что есть те, кому по каким-то причинам благоволят боги. Входит ли это в давний круг обязательств за какую-то услугу оказанную целую вечность назад одним из предков, чьим прямым потомком этот счастливец является? Либо это неизвестный каприз — далекий взгляд, хитрая комбинация какого-то из богов? — и он оберегает его до поры, пока тот успеет оставить после себя семя, а главное уже предстоит совершить его потомку…

Те, кто нашел свою удачу, заражаются понятной гордостью, уверенностью, на мелкие дела идут легко. Но боги переменчивы в своих симпатиях. Одна и та же игрушка им быстро приедается. Сколь много «удачливых» сгинуло тех или иных на делах! Тьма безвестности одинаково хорошо скрывает отважные и дурные поступки, сладостную дурь везунчика и горечь мастера, поскользнувшегося на кожуре сау-мау да наколовшегося на нож старой кухарки. Лишь вечные очевидцы — боги — хихикают себе в рукав, собирая эти…, но они не спешат распространяться об этом.

…Дождь прошел густо, жирно, но недолго. Теперь земля бомбежку водой возвращала паром — он стекал в лощины, накапливаясь рваными шапками там, постепенно густея, и уже сам стремился наползти на склон. Озеро в какой-то момент заволокло полностью.

Шалый, не обращая внимания на девицу, что семенила следом, да пыталась зайти, заглянуть в лицо то с одного, то с другого бока, побрел, сминая траву, вниз, гадая, где ловчей выйти на тропинку. Девица не отставала, и все тараторила про Озеро.

Прежде чем войти в очередную молочную мзгу Шалый остановился. Девица натолкнулась на спину. Обернулся, заскользил взглядом, стараясь смотреть нагло и липко (не по силам!). С головы до пят протер ехидными глазами, а та даже не поежилась. Понял, что не отвяжется, а если идти с ней в деревню — разговоров будет надолго. Мол, за Шалым уже голые девки гуртом бегают! Не те его годы, чтоб такие разговоры себе на ворот вешать.

Ишь, ты… К Божьей Галоше захотела — к Стопе! Той тропы уже давно никто не топтал… Бесплодная, что ли? Желание хочет загадать?

Не спросил. Постеснялся.

Сейчас на Руси, если и загадывали, то скорее совсем детей не иметь. А способов много и без Божьего Озера.

К озеру дороги не было. Не к нему одному. Еще и в Островное Верхнее Болото и на Заброшенную Пасеку, и Хозяино, Острую Луку, Низовский мох, Углы и… и еще много куда! Как, например, на Большом Язьвеном Озере не принято было высаживаться на остров Девичий и метать сетки вокруг…

Шалый даже призадумался — отчего много запретов стало в последнее время? Запреты были негласными — нельзя, и все тут. А почему нельзя, отчего нельзя — никто не знал, да и не задумывался.

Идти к Божьему Озеру с просьбой — урок тяжелый. Идти надо таким, каков родился — нагим!

Одно дело, если ты прокладываешь путь, но совсем другое, когда ты «боишься замочить ноги» и идешь, след в след, за тем, кто торит путь перед тобой. Так говорили старики… Еще более бесполезно выставлять человека на дорогу, которая ему не нужна, по которой у него нет ни желания, ни воли пройти. Божье Озеро — оно для отчаявшихся.

В деревню решил вовсе не ходить, стараясь не соскользнуть на мокрой траве, стал спускаться вниз. Потянуло ветерком, рассеивая собравшийся не по времени туман.

У первого родника Шалый хлебнул с горсти и задохнулся от живости воды. Сердце зашлось. Щедро бросил горсть на лицо… Он выпрямился во весь свой далеко не богатырский рост, скрипнув суставами, стянул майку, обмакнулся…

Рваный кривой шрам, пересекал спину и как бы проваливался к бедру. Осколки иной раз чертят удивительные дорожки. Этот был большой, а мелкие, те, что не стали выковыривать, синели в мышцах правой ноге, и повыше, в том месте, про которое лучше не говорить — засмеют. Выходили они сами, выходили больно и всегда некстати — чаще в сенокос.

Прыгающие мины дело сильно дурное. Но тогда Шалый еще был везунчиком…

…Шалый обычно плавал голым, но сейчас и под страхом расстрела не согласился бы снять свои черные семейные трусы. Как хлебнул с родника, здоровье возвращалось к нему чересчур уж быстро.

— Какой ты мохнатенький…

Шалый глянул зло, будто стегнул. Но, похоже, девица не склонна была смеяться или (тут не известно — что хуже) по-глупому восторгаться. В глазах было доброе удивление.

Еще раз порхнуло, вжарило солнце — уже остаток — последний его всплеск, прежде чем закраснеть, расшириться, а потом огромным блином окунуться в лес, в заречье. На мгновение над озером, полыхая всеми красками, повисла дуга «божьего моста»…

Говорят, нет большего чуда, чем восход солнца.

Но заход! Но радуга!

Торжествуй, что не раз, не два, а много больше зрел в жизни эти чудеса! Торжествуй, если не переставал дивиться, радоваться им! — это ли не счастье?

Шалый плавал долго, поглядывал через плечо — девица стояла по щиколотку в воде, смотрела не отрываясь.

Закаляться лучше на малых опасностях, постепенно переходя к более значительным. И по всему выходило, что городской этой ни за что не дойти до Галошки… одной.

Идти нагим, по гиблым местам. Урок тяжелый, и трудно сказать, что от чего зависеть будет.

Шалый плавал и размышлял, не замечая холодности воды. Озеро было достаточно большое, чтобы почувствовать «сгон» — слой теплой воды сорвало грозой, шпарило ключами. Из-за ключей вода завсегда была холодной, но верхний слой летом на метр-полтора прогревался — если не подныривать, да ноги вниз не опускать, плавать можно вполне сносно. Чуть поглубже — и уже жалило, схватывало, дых «заходился», и создавалось впечатление, будто обхватывала, сдавливала тело огромная холоднющая рука.

Поплаваешь — поверишь в бога, что здесь закопан!

Но, если верить всему, что говорит… — мозги набекрень станут.

Богов, мол, что вшей на собаке! Да и сами вши — те же самые боги для более мелких существ, как и для собаки бог — ее хозяин. Но она не осознает это в полную меру разума, ведь как только начнет сие осознавать, так и сомневаться в этом… и тотчас перестанет быть собакой. Ты не смотри, что готова была кусить руку бога, когда тот намеривался вырвать у нее кость — законную добычу — ибо мысли ее в тот момент лишь о кости. Не об том это. Вот и люди — те же собаки — забывают долю бога, когда приходит время делить, то, что добыто, и мысли их только о свой части добычи…

Много еще что говорил… — всего не упомнишь. Да, и незачем! Шалый в своей жизни повидал много говорливых, но пользы от них не было никакого.

Шалый-Шатун-Неробеев плавал, пока не посинели губы, и тело покрылось крупными мурашками, плавал и размышлял о времени, когда все еще было нормальным — нормальным, хотя бы… для него.

Когда все было нормальным, Шалый сидел в клетке.

Рок!

ГЛЮКОЛОВ

Смотрю на нее, а она краснеет. Ясно. Потому, что голой ее видал. Она ведь там была с Шатуном! Лариска! Под туристку косила, внедрялась по старинке, по-бабьи, но надежнейшим способом. Я тут причем? Не фиг было рассказывать, да еще с подробностями такими, что во всех ракурсах рассмотреть можно. Хотя, я, конечно, не против. Надо — значит надо! Интересно только досмотреть, трахнул ее Шатун или нет? По моему разумению, должен был. Осколок-то его сзади зацепил, а спереди ничего не снес. Опять на нее посмотрел, еще внимательней. Заерзала. По виду все понял. Сразу захорошело чего-то на душе… Обязательно продолжение закажу послушать! Интересно!

Одно знал точно, что не буду, не смогу больше, смотреть на нее прежними глазами. Невозможно это, если женщину хоть раз голой видел. После этого уже всегда ее такой будешь видеть, сквозь одежду любоваться. Я-то раньше думал, что чем старше, тем они хуже должны быть. А она вон какая! Тело — ни жиринки — как у подростка, подтянута, ловкая, не знал бы сколько ей лет… Кстати, сколько ей лет? Спросить, что ли? По виду, по глазам намного старше меня, лет этак на десять, а то и на все двенадцать. Значит, еще пара лет и все двадцать восемь ей будет. Старовата для меня. Жаль! Если бы на пять лет разницы, я бы стерпел и командовать бы больно много не дал. Мужем не покомандуешь, если он настоящий мужик. Но раз так, раз больше, то зашпыняет меня, никогда этой разницы не забудет…

Лариса после этого сеанса с начальниками два дня спорили. Один день с одним, другой день со вторым. Раскраснелась, на меня показывала.

— А этот опять подсматривать будет?

Я тоже покраснел, лицо в жар бросило — ну, дурные же они все, ей богу, буквально три этажа сумасшедших — как же смотреть не смотря?

Про себя решил — обязательно буду! У меня уже две таблеточки были припасены, сэкономил, сообразил, что понадобятся. Спасибо Блин Блинычам, таблеток теперь не жалеют.

Они про «продолжение» до хрипоты спорили — надо оно мне или не надо? Я настаивал, что надо. Про Шалого мне полный максимум знать надо.

У меня с начальством свой разговор был — отдельный. Лариска про него не в курсе.

— Согласно условиям игры, я должен убрать и Шатуна, ведь так?

— Не все так просто. Мы не рассматриваем Шалого как некую мишень. И если он отдаст то, что у него есть и ему теперь совсем не нужно…

— Угу, — говорю утвердительно, хотя не понимаю ни фига — с чего вдруг так нянчатся? Мишень, она и есть мишень.

— Будем говорить — забрать у него то, что ему не принадлежит, хорошо?

Ясный пень! И спрашиваю:

— А он отдаст?

— Скорее нет.

— Мне спрашивать у него, когда дойдет дело? А возникнут претензии?

— Нет. Сразу взять, по возможности устранив все претензии.

— Угу, — опять говорю, а сам думаю: ну так какого, спрашивается, хрена мозги пудрят? Задачу усложняют?

Опять спрашиваю:

— Так может сначала устранить претензии, а потом забрать?

— Можно и так, — говорят с оглядкой, — но предмет ни в коем случае не должен пострадать.

Насчет того, пострадаю ли я, их меньше всего волнует. Тут только сообразил, кого именно они опасаются. Не хотят наши Блин Блинычи, чтобы Лариса узнала. Но я на весы свою сестренку положил, а на обратную сторону ее беспокойство повесил. Сестренка перевесила. Рисковать мне нельзя…

Эту узловую фигуру надо замочить, потому как, ее в истории такого быть не должно. А если не должно, то в этот момент обязательно порт откроется, можно зачалить и по нему сновать туда и обратно — всякую контрабанду для поправления ихних и собственных дел.

Ловко они придумали! Есть же на свете головастые! Хотя что-то мне говорит, что вт таком деле контрабанда — семечки тут как бы в большое не вляпаться, самих себя не переиграть. Да и не известно, когда эти игры начались, кто в них еще играет и как в этом деле далеко ушел. Вдруг тут есть высшая лига, а мы тут со своей дворовой командой, да на чужое поле…

Я Блин Блинычей теперь сильно уважаю. За таблеточки. С ними все ясно. Чего раньше сомневался, придурок? Хорошие мужики — Блин Блинычи — свои в доску! Теперь все им рассказываю. Про джокеров, про коллекцию, про окна… У меня в то место, куда Шалого замкнуло, много окон нарублено. Сильно место занятное. Во все времена таким было. Или еще только будет таким? Съел таблеточку — окошко…

ОКНО ПЕРВОЕ

— Хрень какая-то…

— Да уж…

— Надо место менять.

Говорили тихо.

Семе показалось что луна, некоторое время с осуждающей гримасой наблюдавшая за мужичками, вдруг сплюнула и самостоятельно задернулась тучкой, отгородившись ею как ширмой. Видимо, у нее было собственное мнение о браконьерстве, которому она не желала быть свидетелем. А может, и не плевок упал в озеро, а приземлилась на воду утка, однако, обычного звучного маха крыльев перед тем Сема не услышал — в том готов был поклясться.

Озеро было длинным. Похожим на кишку только что зарезанного борова. Говорили, что тянулось на 14 верст. Привирали, конечно — кто ж его замерял? Но поперек, на глаз, в самом широком месте было километра три, а в узком — Маруськином Горле — несколько сот метров. С полста островов неразборчиво, бестолково, будто рассыпанные чей-то щедрой рукой, пузырились по всей его вертлявой длине. От мелких, почти вровень с водой, что звались блошками, до статных высоких, именных, густо заросших молодыми дубками.

Дубам не давали вырасти. Последний раз Тимофей, что сидел сейчас на корме и командовал рыбаками, самолично с Рыжим художником проползал едва ли не все окрестные острова, подбирая подходялый дубок на плахи под печь. Столичный художник строился на берегу «с видом» — как говорил — и хотел, чтобы дача у него была под старую избу, по всем по инструкциям. Тимофей не был уверен, что в старых избах было принято под печи подставлять дубовые колоды, но не перечил. Платит и ладно. Спиливал бензопилой, дубок не давался, совсем затупил цепь. Потом, привязав тяжеленный дубовые колоды к лодке в некое подобье ожерелья, полдня выгребал с ними к деревне. Колоды едва торчали из воды, скрываясь под мелкой рябью. Последнюю колоду вместе с вбитым в нее костылем утерял, верно ушла на дно, но веревка была срезана. Поневоле поверишь в водяного с ножичком… Тимофей и раньше с бани не прыгал в озеро, окатывался с ведра, а теперь и вовсе избегал в него заходить. В лодку, хоть и в резиновых сапогах, забирался только с кладок, а сходил не раньше, как кто-то нос подтянет на берег, а под руку всегда втыкал нож, чтобы мгновенно хватануть за затейливо вырезанную рукоять. Остальные знали об этой его причуде, тихонько посмеивались про себя. Художнику под печь (в дальний угол) одну из колод поставили липовую и ничего не сказали.

Озеро звалось Язьвенным. Не по язям, которые здесь сроду не водились, а по окрестным мужикам, что с него кормились — ну сущие язвы!

Селявные сети были пусты — все два километра — нечего было коптить и выставлять на продажу в магазин, который в прошлом году срубили сообща. Только в самом конце залетела дурная рыбеха.

— Тьфу, пропасть, — сплюнул тот, что сидел на веслах. — Совсем темно. Давай свет, уключье выскочило.

— Патруль, — обронил Тимофей значимо.

Все знали, что сегодня на больших озерах с Великих Лук должен быть рыбнадзор. Племяш просветил. Сначала должны были на озеро Ашо наведаться, потом в Верята, а уж затем, к ночи — когда самое время сети проверять — на Язьвенное озеро. С районным Пустошинским рыбнадзором было не в пример проще, там в инспекторах его свояк ходил, всегда предупреждал о рейдах, да и знал, где сестриного мужа сети стоят — в тех местах с моторки никогда не тралили, не искали. А вот Великолукские могли запросто снять — выкупай потом, договаривайся!

Разделение труда на взгляд Тимофея было идеальным: один на веслах, второй подменный на носу, а он уже на корме командовал — куда править. Погода, как всегда в июне, была на славу. Частые теперь грозы долбались в берега молниями почти в одно и то же время, аккурат с обеда и до шести. Отдыхающим хватало времени без риска наплескаться в парной после грозы воде. А в ночь они заползали в озеро редко, только основательно набравшись смелели, да разведя на берегу здоровенный костер. Сегодня таких не было. Так что от деревни отчалили без комментариев и зубоскальства опьяневших городских.

Их терпели как необходимое зло. Дачники — солидный приработок. Все заброшенные печнины под дачи совхоз распродал, уже подумывали, как бы подвести под документ-разрешение некоторые поля, но еще побаивались — как никак, вплотную к Государственному Заказнику — раньше здесь вообще строиться не давали. Теперь же в деревне захватили, выторговали каждую неудобицу, и в последние три года дома встали столь густо, что Тимофей, как-то продрав поутру глаза, кажется впервые посмотрев не под ноги, а задрав подбородок, и сам удивился. Деревня потеряла прежний вид, превратилась в нагромождение самых несуразных строений, которые словно соревновались друг перед другом нелепостью. Один вдруг возжелал с квадратными башеньками на углах. Тот по европейскому рисунку — с непомерно крутой черепичной крышей, но то ли сам что-то напутал, то ли мастера оказались не такие, но дом походил на перезревший подосиновик, спихнутый чьей-то ногой. А этот, чей дом прозвали курятником, поставил его на бетонных электрических столбах, чтобы другие ему вид не загораживали на озеро. Хитрее всех поступил некий генерал. Дом велел срубить у озера, а баню уже на горе, где вообще никто не строился — сплошной песок, деревца не приживишь. Выкопал траншею вокруг бани, заложил в нее несколько тракторных тележек перепревшего навоза, рассадил цветы, и теперь большую часть времени проводил там, гоняя чаи и поглядывая на деревню свысока. И только в берегу надоедливо, день и ночь, жужжал насос, качая воду с озера. Генералу хотелось, чтобы мимо протекал ручей с водопадиками. Хочется? От чего же не сделать. Тимофей с братьями провозился пол лета и водопадики наладил. Особо Сема постарался, рука на разметку легкая, даже звук, многоголосие воды просчитал, камни расставил, обтекать. От каждого камушка свой звук. Если бы только насос работал потише, не перебивал. Генерал на следующий год намыслил цистерну привезти с базы и там же, на верхушке горы, вкопать, чтобы загодя воду в нее накачивать, а вечером под чаек журчание ручья слушать. Хороший генерал, денежный. Не то, что… — хорек недоделанный — все свои руками делает, нет бы братьев нанять — за пару месяцев бы ему хату обустроили. Который год возится. Либо жадный, либо безденежный.

Зато по осени, когда разъезжаются, уже каждый кланяется красненькой и просит приглядеть за его халупой.

Тимофей с братьями был потомственным браконьером. Еще дед и прадед красили-чернили берестяные поплавки, и всю зиму вязали сетки. Теперь сети делали под заказ с серым плавающим шнуром, не видимым в воде даже днем.

Селявные были пусты. Эх! Не едать нынче жирной селявы, таящей во рту. У Тимохи рот непроизвольно наполнился слюной. И пододвинул единственную рыбеху сапогом к себе. Хотя селява год от году вырождалась, и сети приходилось заказывать, ставить с все меньшей ячей, иногда попадались достойные экземпляры. Правда Тимофей стал забывать времена, когда лодка проседала под весом, серебрилась на утреннем солнце, а под рыбу, чтобы не мешала, даже ставили специальную доску поперек, да выгребали с носовых уключин — времена, когда добычу считали мешками. Теперь, разве что ведрами, да и то далеко не всегда. Но чтобы в тонких селявных сетях ни одной рыбешки? Такого еще не было.

Оставалось рассчитывать только на трехрядки, поставленные под берег с обратной стороны Девичьего острова. Скомандовал выгребать туда…

Стеной, темным забором прошел длинный хребет Лосевого острова. Днем в этом месте он просматривался сквозь. Тихо молчком обогнули его на веслах. Там, похоже, все спали. Каждый год на нем обустраивались «дикие» туристы, считающие себя последователями Адама и Евы, и расхаживающие по этому поводу весь сезон только голяком. Как не пялились во все глаза, никакая туристочка не мелькнула завлекательными телесами, зря, значит, бинокль взяли и понадеялись на луну. Только разок дунуло, и чуть заискрил прогоревший костер.

Лодка неслышно двигалась в спокойной воде, весла тихонечко размеренно пропихивали ее по глади — два метра на каждый замах… Тимофей распластал селявку по хребтине, срезал филе, достал из-за пазухи тряпку, с нарезанным хлебом, соорудил себе бутерброд и вонзил зубы.

Прошли Куровские нивы, давно заброшенные совхозом, поросшие сорной низкорослицей. Через полчаса, наконец, вошли в разрез между высоким лесистым берегом и Девичьим островом. Стало еще темнее. Тимофей ополоснул нож в воде.

— Вот от сюда… Давай тишком!

Петр оттабанил веслами, пропустил Сему на корму. Тот спустил уже заготовленный якорек на шнуре — длинное свинцовое грузило, из которого торчали металлические загнутые пруты — вылавливать стоящую по дну сеть. Первый раз промахнулись. Петр развернул лодку, пошли обратно, держась ближе к берегу. Опять промахнулись. Петр, как всегда, стал грешить на Шаталовких, которые запросто могли снять сеть, но Тимофей сам сел на весла взял еще ближе, под самый берег, где сети быть не должно бы… Берег стал нависать, и если какой сосне по дурости надумалось вдруг внезапно завалиться, она точно бы накрыла лодку. Тимофей опять почувствовал себя неуютно.

— Есть!

Тимоха резко сдал лодку назад. Сема стал в рост, принялся с усилием выбирать шнур, подтягивая сеть кверху. Глубина здесь была знатная. Петр держал руки в воде, пропуская шнур промеж пальцев, готовясь перехватить край.

— Тяжело идет! — сказал Сема.

Сеть здесь ставили в надежде взять карпа. Все помнили, как в прошлом году дед Филя на свою единственную дрянную сетку (и всего-то — тьфу! — 25 метров) умудрился взять столь огроменного, что все дачники перебегали к нему фотографироваться. А один даже хотел скупить всю чешую — говорил к прибытку и рассказывал — дурень! — все в подробностях, что и как для того делать… Филипп тогда поделился, но и себе оставил изрядно, продержал на подоконнике, а теперь лепил из чешуи очки от солнца. Две чешуйки вместо стекол. Туристочки буквально млели. Тимоха не знал, действительно ли к прибытку чешуя, если ее в углах дома присыпать и под елкой на Новый год, но впервые в жизни поставил в доме елку и всю ее сверху до низу усыпал чешуей с последнего улова. Сам числил, поскольку хозяйка сочла это за дурь. Елка воняла до Рождества. Тимофей мужественно вытерпел весь ритуал до конца, вынес лай жены, но не дал выставить елку до срока. Пока не слишком помогало, магазин только сводил концы с концами. Рыбу, правда, расхватывали, но рыбы было мало, а на красивую китайскую дребедень, которая так нравилась Тимохе, никто внимания не обращал. Возможно, в Столице ее тоже хватало…

Сема вдруг взвизгнул — обожгло шнуром руки. Бросил, стал дуть на ладони.

— Есть! — захрипел Петр, перехватывая шнур. — Ей, твою мать!

Через секунду он кульнулся с головой и плечами за борт. Сема только успел ухватить за задравшиеся ноги и перегнуть брата обратно. Подскочил Тимофей, ухватил за плечи и выдернул Петра из воды. Тот выплюнул фонтан воды и обложил озеро от берега до берега столь тяжелыми матюгами, что даже рябь пошла. Все с остервенением ринулись тянуть капроновый шнур. Тот натянулся струной, лодку потащило в самый берег, будто сеть решила нырнуть в неведомую нору. Тут Тимофей некстати вспомнил, что дед Филипп трепался, будто слышал от собственного деда, что в этом месте идет подземная протока к соседнему лесному озеру, что звалось Глухим, а от него еще дальше, и дальше по всем лесным до самой Калошки — Божьей Стопе, на котором уже десяток лет никто не бывал. А, мол, с другого края, уже по другим озерам, названия которых он и не знал, такой же подземной протокой в реку можно выйти — ту, что зовут Великой…

Заорал.

— Не пущай! Перехватывай! Держи сеть!

Последнюю надежду. Будет, с чем завтра расторговаться. Старались все. Скрипели зубами. Петром же — средним братом, бывшим трактористом — двигал особый энтузиазм, к которому примешивалось чувство обиды на власть: не даете, падлы, денег, сами возьмем! Выкусите!

Когда ухватили за сеть, поняли, что теперь не уйдет. Сеть знатная, прочная. Хоть вместо гамака используй и генеральскую дочку качай. А уж в той-то телеса — на велосипеде вкруг нее катайся! Присели у борта перевели друг друга глазами.

Сеть трепыхалась, лодку дергало.

— Е-мое, да что же там, — пыхтел Петр. — Мамонты вмерли…

— Мамонты на суше водились, — блеснул образованием Сема. — Это, скорее, осьминог какой-то.

— Хрен с ним, в магазин сдадим, хоть мамонт, хоть осьминог. Чучело сделаем, на стене повесим, а как богатый турист в июле попрет, так сплавим.

— А вдруг там сундук! — выдохнул Сема. Он из братьев самый молодой. Заводной и наивный. Некоторые даже за дурочка держали.

Про блуждающий по дну сундук с добром ходила не одна легенда и присказка…

Петр коротко хохотнул:

— Ага, то-то он так вошкается!

Тимофей не верил в сундук, даже блуждающий. Скорее уж ожил тот дубовый обрезок, что он утерял. От этой мысли внезапно захотелось перекреститься. С деревьями в этом году творилось что-то не то. На иное замахнешься топором, так стонет. Дед Филипп даже специально водил его в ольховую рощу, где родники. Показывал… Тимоха тоже замахивался, но рубануть так и не решился. Оба вернулись в сильном смущении и об том избегали говорить даже меж собой, не то что с дачниками. Но те с топорами были не дружны…

Перекрестился бы Тимофей, тем более, в темноте братья могли и не заметить, но руки держали сеть, а сеть дергала очень сильно, того гляди, самого сдернет. В воде сейчас оказаться очень не хотелось. Эта последняя сеть стояла аккурат в том месте, где…

Тут Сема (ну — дурень!) возьми и брякни:

— А может, его водяной держит? Не отдает?

В другое время мужики забулькали бы, давясь смехом.

— Ага, точно, а русалки помогают! Тяни, обрубок дубовый!

Но то в другое время. Теперь времена изменились. Много чего в природе наоткрывалось. Даже по телевизору иной раз про одно, про другое…

Тимофей только набрал воздуха побольше — обматерить, как тут друг сеть сдалась. Обвисла.

— Никак ушла?!

Тимофей чуть не прослезился с досады, Ухватил, стать подтягивать, почувствовал — нет, тяжело и трепещет что-то, знать заморилась и сдалась рыбеха на милость победителям.

Мужики предвкушали большой улов — уж больно тяжела добыча. Выбирали молча, напряженно всматриваясь в воду. Последний рывок и что-то темное всплыло на поверхность, будто вода выплюнула сеть.

— Одна, но большая. Очень большая! — удовлетворенно констатировал Петр. — Закидывай! Зря багор не взяли. И топора нет…

— Будет трепыхаться — веслом ее! — заявил Тимофей. — Смотри, как упуталась — не уйдет. А хвост-то!

Добычу с натягом перевалили, плюхнули в лодку и сели, тяжело дыша.

— На карпа не похоже — сильно длинная. И хвост не щучий. Сема, посвети-ка, хоть что за зверь глянем. Ради чего старались?

Сема, стараясь не наступить на огромную опутанную сетьми рыбину, пробрался на нос за фонариком, посветил в центр лодки…

Старшие застыли, а младший, как был с фонариком, так стал отступать назад, показалось, что вот-вот шагнет за борт, даже не сказав «мама». Но хотя Семену жутко хотелось сгинуть из лодки, да и голос куда-то пропал, он, как завороженный, заполз, устроился калачиком на узенькой носовой дощечке, где и ребенку не хватило бы места.

Тимофею пригрезилось, что выловили голую, перемазанную в тине отдыхающую с Лосевого острова, за каким-то лешим заплывшую ночью в такую даль.

Петр разглядел больше и стал судорожно подбирать ноги, успев подумать, что стопка перед рыбалкой на вчерашнюю похмель, была явно зряшным делом.

Сема срывающимся дискантом пролепетал:

— Ну, я же говорил…

Хотя говорил он про сундук, а на дне лодки, закутанная в сеть, лежала длинноволосая деваха с рыбьим хвостом вместо ног…

Тут и луна выглянула оценить, что выловили рыбаки. И чешуя заиграла серебром высшей пробы…

ОКНО ВТОРОЕ

У Леши была странная кличка — Тощий Бублик. Бублик — оно понятно, по фамилии — Бубликов. Но почему Тощий? Сам невысокого росточка, просто гном какой-то, но чрезвычайно широк, прямо-таки необъятен в талии, любой портной затруднился бы наметить ее мелом. Тяжел в кости, не ходил — катился, как бочка с бетоном, наедет — расплющит. Тот, кто первый назвал его Тощим Бубликом, давно уже отдыхает на другом свете. И не потому, что Леша обиделся. Бизнес — есть бизнес, тут уж никто не возьмется тебя застраховать от проблем. Просто Тощий вовремя позаботился изничтожить школьного друга и компаньона, первым успел — какие могут быть личные счеты? Иногда, даже с умилением вспоминал, как по молодости, тайком от родителей, ликер пили, пивом запивая, подруг в карты разыгрывали — на кон ставили. И похож был чем-то — дать не взять, молочный брат. Некоторые даже путали. Что со временем стало раздражать. Нехорошо, когда в бизнесе путают. Леша был доволен. И не потому, что исправил несправедливость… вернее, не только потому — приятно, когда личное сошлось с делами бизнеса и одним махом удалось прихлопнуть две надоедливые проблемы.

Нехорошо, когда путают. Еще и кличка эта… Кличка прижилась. Не везло Леше на прозвища. И с первым именем не повезло, а отчество вообще особый случай. Хотя к фамилии своей, как полагали некоторые, он придирался.

Леша недавно стал Лешей, как «раскрутился», а до того по паспорту носил имя — Адам. Неважное имя для подростка в стране, где основной воинствующей религией выступал Атеизм…

Еще Леша чрезвычайно походил на одного Политика — Того Самого. Только личико еще чуть пошире, глаза поменьше, да и росточком… хотя кто того политика мерил и уж тем более сейчас, когда он совсем пропал с экрана? Дать не взять, еще один молочный брат. И карьеру тот сделал, когда поменял собственную фамилию на псевдоним деда, что в равной степени прославился как детский писатель и каратель. Леша тоже свой бизнес наладил и расширил, как Имя поменял и Отчество. До фамилии вот только не добрался.

Тощий Бублик… Бублик — ясно, по фамилии. Но — тощий? По всему выходило, что издевательство.

Нарочно ведь такого не придумаешь, чтобы папа носил имя Козел (с ударением на первом слоге, разумеется). Ладно бы носил, ладно бы гордился — мало каких на свете людей с тараканами в голове? — но он еще и сыну умудрился жизнь сломать, доказав в паспортном столе, что имя Козел не склоняется. И получил на только что родившееся чадо свидетельство о рождении, в котором черным по белому выведено: Адам Бубликов Козел. Не Козлович, не Козлевич, как можно было еще надеяться, а — Козел (с ударением, разумеется, на первом слоге, которое, кстати, даже паспортистка отказалось поставить — папа уж сам постарался, подправил). На основании этого свидетельства и паспорт получил. Адам Бубликов… Козел. Прямо-таки тире перед последним словом прослушивалось. Одноклассники так и резвились — каждый год классный журнал портили.

С наиболее шустрыми Леша еще запрошлой осенью разобрался…

А вот в армии, против ожидаемого, не слишком доставали. В армии отслужил удачно — на складах, при хоззводе. Оттуда и потянулось его сегодняшнее благополучие.

Польское имя было у папаши — предмет его гордости и беспокойства. И фамилия благородная — уверял, что вели свой род из польско-белорусской шляхты. Героический род. Может быть и так… Белоруссия до недавнего времени где-то рядом была — под боком. Аккурат до того, как город Невель, изменил свое название на Неволь…

Имя — Адам — Тощий сразу же, как только авторитету поднабрался, поменял на Алексея — Алешу. Папашу в сумасшедший дом сдал. Всем подчиненным велел Лехой себя называть — не столь от модных теперь игр в демократию, а нравилось Леше это производное из имени. Леха — нечто разудалое, широкое…

Если кто-то ненароком отчество его вспоминал — Коз… — велел сразу петушить. Времена такие настали — фольклорные.

Вообще-то по натуре Леша был добряк. На круглом кошачьем лице неизменно присутствовало лениво-благодушное выражение. Если тепло — спортивный костюмчик времен молодости его бабушки. Пальтишко от фабрики «Рассвет» — по осени. Затертая летная куртка зимой. И уже вне зависимости от сезона, сонный взгляд рыжих глаз под едва заметными рыжими же ресницами. Когда Леша «катился» по улице — что здоровенная капля ртути — никто не шарахался от него, только улыбались. Скромный рыжий толстячок в спортивном трико с обвисшими коленками. Деликатно втекал в очередь, вежливо оттесняя ближайшую к прилавку бабку.

— Ну-ка, ну-ка, дай нюхнуть. Неужели прокисло? Семилапатинское — со стронцием? Или местное — с бериллием? — он, озабоченно водя носом, наклонялся к чьей-то налитой банке. Опускал палец в лужицу пролитого на прилавок, засовывал в рот, чмокал губами и подсовывал свою трехлитровую, окончательно оттесняя бабулю, с слепой настырностью пытающуюся разыскать в подкладке своего кошелька то, чего там сроду не было.

— Мне сверху и не размешивай! — давал указание.

Продавщица дюралевым черпаком наливала с канистры до самых краев. Леша снова внюхивался в белейшее молоко. Щелкнув полителеновой крышечкой, объявлял:

— Вроде нормальное. Можете покупать!

И, по дружески улыбаясь, проходил мимо волнующихся меж собой очередников, любовно прижимая банку к груди пухлыми ручками. Как ни странно, на Тощего очередь никогда не обижалась. Леша умел ладить с людьми.

Сам Леша молоко пил редко — разве только во время гриппа. В детстве. По настоянию дражайшей мамули. Но покупал его каждый день. У Леши в квартире жили три громадных кота. Еще десятка два он прикармливал у подъезда. Знал всех по именам и каждого старался ублажить. Кошки были единственной и самой большой любовью в жизни Тощего. После мамули, конечно…

Если зайти в квартиру Леши, первым делом встретит запах, неистребимый — кошачий Потом бросится в глаза портрет на стене кисти известного городского художника. На нем прищуренный кот, чрезвычайно похожий на хозяина банки. Роскошная черная лента охватывает угол портрета, завиваясь в строгий бант. С этим котом связана трагическая история, Леха не любит ее рассказывать.

Когда заходит хозяин, его встречают домочадцы-коты, они трутся о ноги, и какое-то время Леша боится шагнуть, чтобы ненароком не отдавить лапку. Он стоит и рассказывает им, как скучал, и насколько бестолково прошел очередной день. Леша счастлив в такие минуты. Он видит настоящую неподдельную любовь. Леша давно уже сам стал пахнуть котом, и по весне этот запах, как у всех котов, усиливается. Тощий безгранично, самозабвенно любил кошек. Кошки любили Тощего… Чего же еще можно пожелать?

Правда, Тощему иногда казалось, что времени на любовь и симпатии с каждым прожитым днем становится меньше. Специфический бизнес его расширялся и в нынешние неспокойные времена капризно требовал к себе все большего внимания. Тощий Бублик «держал» кладбище…

Вот и сегодня Леша, заботливо пристроив банку в багажнике, взгромоздился в машину, отчаянно вонявшую кошачьим духом (впрочем, Тощий его не замечает) и вздохнул с горечью. Вторая половина дня уже, но как бы не хотелось отправиться к своим подопечным, а приходится ехать совсем в другую сторону. Леша посуровел. Вот так всегда — только выпадет приятный сухой денек, только настроишься на приятный вечер, тут же возникают непредвиденные рабочие осложнения. Надо срываться, мчаться на стрелку, либо решать очередную домашнюю непредвиденную проблему среди своего окружения… И дело-то сегодняшнее вроде пустяковое. Но любую прореху надо штопать в самом начале, чтобы не расползлась. Мама так учила. Леша маму любил, уважал и советам ее всегда следовал.

Тощего ждали на кладбище «Имени Павших Буденовцев». Ох, и не любил Леша это название. К чему лишний раз упоминать рогатых? Кто такое название придумал? Сколько раз Тощий намечал заняться, проплатить переименование некоторых особо неуютно звучащих объектов и улиц, да все руки не доходили. Это же надо звонить в мэрию, устраивать для них обеды, сауны, шашлыки. Сущая морока.

И с Невелем намудрили. Вернули ему историческое — Неволь. Леша обладал инстинктами, и они ему говорили — что зря. Если уж город переименовали, он прежним не останется.

Леша не любил наведываться на «объект», хотя и «кормился» с него. Кладбище — оно кладбище, и все этим сказано. Можно было и не присутствовать самолично. Но появились традиции — понятия, которые приходится блюсти. И стоит дать еле заметную слабинку, появится маленькая дыра в репутации. А сквозь нее уже каждый неленивый попытается со своим интересом сунуться, да и отщипнуть кусок. Тут уж, если перестанут уважать, и до большой дыры не далеко — огнестрельной, в голову. Нет, в таких делах надо самому присутствовать. Контролировать и направлять.

Уже когда потянуло прохладой, Леша добрался до кладбища. Тихо, пустынно, пристойно. Смена закончена, люди, которым тут положено отбывать, отпущены вовремя, переработок, досменок сейчас нет, хотя до темноты еще порядком, могли бы и поработать, — привычно стал заводить себя Леша, зная однако, что работать не с чем — нет сырья. И «неучтенные» давно разбежались кто куда. Сиротливо, как всегда к ночи, стоят запущенные вагончики. Дурных оставаться на ночлег здесь нет. Даже за тройную оплату. Нехорошее место. И тени наростают. Леша решил «разбор» не затягивать. В этом месте все дела надо решать днем. Вечером только подытоживать.

Стук дверцы отозвался эхом и заметался среди уродливых строений. Гулом отдалось кирпичное здание без рам, будто ответило что-то своими темными провалами окон. И как тут люди жили? Тощий выкатился из машины и направился к безжизненным с виду вагончикам, на ходу вставляя в рот накладные зубы. Крайний вагон сразу ожил. Услужливо выскочил один из шестерок, Леша не вспомнил имени, да и не стал напрягаться. Шестерка придержал дверь на пружине.

Леша остановился на пороге, ожидая пока привыкнут глаза.

— Свет запалить? — раздалось из полумрака.

— Не надо и так разгляжу.

Строго цыкнул зубом. Он всегда цыкал, когда был раздражен или сердился. Оглядел подчиненных.

— Ну? — коротко вопросил он и со свистом втянул воздух левым уголком рта.

Двое бритых расступились, раздались по сторонам, пропуская к третьему. Тому человечку, из-за которого так бездарно пропадал хороший день. Нудному, как зубная боль.

— Что нашли?

— Вот!

Протянули сверток. Леша развернул тряпки, обнаружил старинный нож, покрутил, полюбовался мордой на рукояти. Вздохнул.

— Что только не воруют, эх! Все к ручонкам липнет.

Подручные согласно закивали.

— Покаялся? — деловито поинтересовался Тощий.

— В отказ идет, — хмуро ответил один из парней.

— Да? — удивился Леша и поскреб подбородок. — В чувство приведите.

— А он в сознании, — уверенно отозвался второй.

— Да? — снова удивился Леша и посмотрел нехорошо. — А почему?

— Так, знали же, что приедете. Вот и откачали…

Леша вразвалочку подошел, подкатился. Наклонился, уставился в глаза. Долго выдержать рыжий Лешин взгляд не мог никто, и уж, конечно, не этот человечек, кругом виноватый. А когда Леша открыл пасть и привычным движением почесал указательным левый клык, человечек заверещал.

— Не я это! Не я! Мамой клянусь, не я!

— Да? — цыкать зубом в подобных ситуациях давно уже стало у Тощего привычкой. — Почему у него один глаз больше? — вдруг озабочено обернулся он к подручным.

— Так вставной же — стеклянный.

— Надо же, не замечал раньше, — расстроился Леша. — Хотя вроде и скверное качество, дешевка, — покачал он головой. — Китайское?

— Тайваньское, — промямлил человечек.

— А разве не один хрень?

Человечек закивал.

— На память оставишь? — попросил Леша.

— Верь мне, Леха! — заверещал человечек. — Не я слил инфу! И нож не мой! Какая-то сволочь подбросила! Клянусь, так и было. Подставили меня, Тощий! Подставили!

— Да, — грустно вздохнул Леша. — Это бывает…

В живом глазу человечка затеплилась надежда.

— Тощий! Разреши, сам найду гадов! Я их из-под земли вырою!

— Обязательно найдешь, — проникновенно сказал Леша. — Вот под землей и будешь искать…

Человечек затянул одну тоскливую ноту.

— А хотя, знаешь что… — вдруг передумал Леша, и тот моментально умолк.

— Ответь на один вопрос, а лучше бы на два. Ответишь — отпущу на все четыре. Целым отпущу.

Человечек закивал, и даже братки напряглись, уши навострили.

— Что происходит с городом? Почему? Где мы?

— Че-е?… — вырвалось у приговоренного.

Человечек выкатил глаз — тот, который живой, мертвый у него и так был навыкате.

— Не знаешь… — Тощий вздохнул разочаровано. — Так на фига ты еще здесь?

Бросил последний взгляд на… вернее, уже не человека. Братки быстренько прервали вой, заткнули рот кляпом, занялись… Тощему стало скучно. Инструкции они знали — не в первый раз — нет смысла контролировать. Да и вони должно прибавиться. Леша вышел на улицу, в вечернюю прохладу. Пузыри на коленках вяло заколыхались на сквозняке. Теней на улице прибавилось. Следом выскочил, тот, что придерживал дверь. Трусцой побежал к машинам. Тощий, наконец, припомнил его, и даже вспомнил, что начислял ему еще полставки сварщика. Как специалисту. Рассердился.

— Заранее надо было баллоны притащить!

Плюнул и пошел к часовне.

Леша чувствовал сильное раздражение. И виноваты в нем были не бестолковый сварщик, и уж не этот, кругом виноватый человечек. Просто раньше все происходило совсем не так. Раньше, в проблемных случаях, полагалось ехать всего лишь до ближайшего лесочка, там решать вопросы. И концы прятать по-простому, а то и не прятать. По обстановке. В общем, без мороки, не так как сейчас — как минимум половина рабочего дня псу под хвост. И много дешевле обходилось. Сейчас же каждому, кто в бригаде (подставил ли хозяина — не подставил), а по контракту гроб металлический положен. Вынь и подай! Хорошо, крупных разборок в последнее время с соседями не было, да и не намечалось…

Нынешнее время до какой-то поры Леше нравилось. Все стало можно решить в черте города. И никому дела нет. Есть человек, нет человека. Но возникли какие-то новые правила.

Во-первых, друг появилось в бригадах устойчивое понятие, что закапывать друг дружку где попало нельзя. Только на кладбищах. И непременно в гробах. Металлических гробах. Чего стали опасаться после смерти, никто толком сказать не мог, да и избегали говорить.

Во-вторых… Про это Леша даже вспоминать не хотел. Не к ночи.

И кладбищ в Неволе теперь стало четыре — по числу предместий. У каждого свое. На что четыре? По ним на сферы влияния разделился и сам город. Только центральные (или «центровики», как их называли) закапывали своих покойников, то там, то этам, смотря чьи интересы на данный момент поддерживали. Крученые они эти «центровики», полагаться на них никак нельзя, всегда на ту сторону перескочат, что больше предложит…

Леша держал Южное кладбище — имени… Черт бы побрал это имечко! Еще и к ночи вспомнил! Надо переименовывать — раз и навсегда! Сейчас же сказать смотрителю, чтобы таблички посбивал и указатели…

Леша очень долго не мог найти ночного смотрителя. Хотя кандидатур и добровольцев было много. Но либо не выживали, либо проворовывались и… тоже не выживали, конечно. Леша не любил, когда его обворовывают. Да и кто такое любит? Но теперь со смотрителем повезло. Тьфу-тьфу-тьфу! Леша привычно сплюнул, куда положено, да и рожки скрестил…

Что-то задерживаются в вагончике. Нет бы, дело сделать, так им надо еще и удовольствие получить. Но в вагончик идти поторапливать остерегся. Кровь дело заводное, еще и сам подсядешь. Леша расстроился. Нет идеальных исполнителей, как не крутись, ни найти, ни воспитать…

Наконец явились. Натужно приволокли гроб. Придурки, конечно. Не догадались отсюда тележку взять. Ведь еще и в дальний конец кладбища катить.

— Гемоглобин слили?

— Да.

— Где?

— Вот!

Протянули два полиэтиленовых пакета.

— Что-то маловато, — Леха недоверчиво взвесил каждый пакет на руке.

— Так щуплый! — стали оправдываться. — И малокровный.

— Одни убытки… — заворчал Леша и махнул рукой. — Одни убытки. Хорошо хоть заделали?

— Каждый болт заклепали и обварили, — уверили подручные.

— Ну, смотрите!

Гроб подтащили, взвалили на тележку. Внутри что-то скреблось.

— Плохо слили, — сказал Леша. — Уже ерзает.

— А мы ему крысу туда сунули, — признался один. — Для хохмы.

— Ну, шутнички, — улыбнулся Леша и погрозил пальцем. — А если я и вас туда же — для хохмы?

Все заулыбались. Братки любили, когда их шеф шутил…

— Глазик где? Тот, который он мне на память обещал?

Побледнели.

— Ну, уроды!

Глазика было жалко. Леха с каждого дела брал себе сувенир. Но не вскрывать же оцинкованный гроб? Уж и так сколько времени потеряли. Леха смотрел зверем.

— Мы ему клыки вырвали — вот! — вспомнил один. У него все равно новые вырастут! — протянул заискивающе.

Леха посмотрел на грязную ладонь, прищурился.

— Вон тот, с пломбой выкини, а этот заверни в чистое и давай сюда.

Засуетились, разыскивая чистое. Платка, естественно, ни у кого не оказалось. Выбрали того, чья рубашка поновей — оторвали кусок. Завернули. Сунул сверточек ко второму, к ножу…

ОКНО ТРЕТЬЕ

Дорога по осени — выноси святых и ратуй. Но какие святые в машине, где мат-перемат? И кому «ратуй» орать, если нет кругом людского племени? Только высунется из мокрого ельника вампир-дистрофик, с тоской глянет на машину, обитую крестами, закланную-перезакланную, — ожгет глаза сим непотребством и отступит, ворча. Пойдет, пошатываясь, едва надеясь дотянуть до весны — до времени, когда потянутся по реке сытые мордатые туристы-байдарочники. Глубокая осень — безнадега тем, да этим…

Машина самым мерзким образом легла на брюхо. На этой прямой и луж-то было всего две, любую по краю объехать можно, но это если с умом, не торопясь. Не повезло — вдруг соскользнуло колесо с… в общем-то, удобного ровного места, повело юзом, водитель в испуге крутанул руль «не туда», поддал газку… и проскочили первую, для того, чтобы на все четыре ухнуть, зарыться в жиже второй…

В машине, после затейливых разборок — «кто виноват», решили не суетиться, а ждать до света. Виноваты, по большому счету, оказывались все. Бригадир — что подписался на этот сомнительный, не слишком прибыльный контракт, а теперь решил «скосить угла». На месте водителя сидел кругом виновный Кося-Чмыхало, которого машина так и не признала за своего, и отчаянно «чудила». В затылок ему дышал, нервный Кося-Дергач пытался рассмотреть, что там впереди. Тот самый Дергач, который уже два года был в розыске, а третьего дня завалил на трассе шиногрыза в погонах, из-за чего объявили «перехват», и теперь приходилось возвращаться второстепенными объездными дорогами. Но больше всех виноват был, конечно, штатный шофер, и, если правду говорят, что на том свете при каждом недобром поминании приходится кувыркаться — крутился пропеллером за машину свою и за дурость, за то, что подставился, полез в заварушку, когда брали «объекта».

Один Бригадир был настроен философски. Удачно вышло. Всех, кто находился в поселке, ликвиднули, так что хвоста ждать не приходилось. Немножко расстраивался за гемоглобин… Но не собирать же разбрызганное? Груз взял, потерял всего двоих Косек, один из которых, можно сказать, был не его. В машине просторней стало, выверток совсем места не занимал. Авторитет должен возрасти, а, значит, быть жирному контракту. Дело-то провернули нерядовое, не каждому такое удастся — взять «вывертка» на лесных выселках.

Выверток (если на пригляд) был неказистым. Голый старик с лицом ребенка — ну, сущий младенец. И непонятным бы смотрелись все эти веревки, узлы, а еще более примотанные к жердине руки, для тех, кто не видел его в деле… Как ни наказывал этим олухам следить за ручонками, чтобы не связал узлом какую-нибудь «мудру», этот хиляк (на которого, по виду, дыхнешь перегаром — не выживет) успел-таки — умудрил! — сложил пальцы особым образом и направил на Косю-Рябозада. Бригадир первый раз видел, чтобы так качественно выворачивало. Только Кося был, а тут (не поймешь — верхом ли, низом, а вывернулся — не уследить глазу) мясо упало, а косточки поверх сложились. Бесполезный теперь автомат упал секундой позже, рядышком. Прогремел свое разболтанное обиженное по струганному полу. Все оторопели, Бригадир едва слышно присвистнул сквозь зубы. Наводка оказалась верной.

— Лихо! — с уважением свел брови, и, не глядя на своих, спросил недовольно: — Ну, и че ждем? Следующего?

Подскочили, ухватились в каждую ручонку — мертво, едва ли не зубами вцепились, развели по сторонам, стали мотать кисти загодя приготовленными бинтами. Бригадир не особо рисковал, держась напротив выворотка, знал, что дважды одна «мудра» не действует, тут нужно новую соображать. Зато покрасовался, поавторитетничал — никогда не лишнее.

Тут Бригадир глянул на его ноги и забеспокоился, а можно ли ногой «мудру» сложить? Вона какие у него пальцы подвижные. Велел Чмыхале носки с себя снять и вывертку натянуть. Посадили вывертка в картофельный мешок. С боков подрезали, чтобы растопырка прошла, и горловину шнуром затянули — всборочку. Красиво получилось.

— Ну, будя, гляньте-ка, как там наш водила?

Подозревал, что с шофером не все ладно. Вот что значит, брать в дело не собственного косю. Сказал же олуху — сидеть в машине! — нет, сунулся… и, как назло, брюхом на заряженную растопырку — краем глаза видел, когда заминка получилась у столбов воротных. Бригадир многое успевал заметить, вовремя распорядиться, потому и был… бригадиром.

Вернулись перепачканные. Показали полиэтиленовый пакет.

— Что так мало?

— С него хлестало, как с борова — сошло на нет.

Бригадир ревниво ощупал взглядом фигуры — может, и не врут, не заныкали — потому и парой посылал, что один на другого, обязательно настучит. Людская порода… Достал из нагрудника плоскую металлическую коробочку, потряс у уха (хотя перед «выходом» проверял). Целой таблетки было жалко, потому неловко зажал толстыми пальцами и сломил почти вровень с полоской. Меньшую половину бросил в заботливо расправленный пакет, вторую, опять-таки, в коробочку — дорога домой длинная. Если ультрафиолетом влагу выпарить, сбагришь дороже, но в полевых условиях вечно так, крутись — не крутись, а не сэкономишь. Побултыхал пакет в руках, глянул на просвет. Дождался, пока выпадет осадок. Верхнее, посветлевшее, слил сквозь кулак, нижнее бурое оставил. После должен был получиться порошок — жаль только, меньше нормы, как с ребенка.

Бригадир поторапливал с зачисткой, никакого творчества не позволил — баб, да девок мять. Не слишком горевали — костлявые все, словно с голодного острова. Смурные какие-то, равнодушные ко всему, как нарики. Неуютно как-то. Неправильно. И хотелось убраться из этих мест до темного. Потому дурную кровь не цедили — она и в городе дешевая, да и не за этим приехали.

Бригадир уже знал, что за вывертка возьмет больше, чем подряжался. Видел, как мясо на человеке выворачивается, но чтобы и костяк перемешался, да поверх упал? Хорошего выворотка взяли, жаль только, что с виду неказистый, не товарный. По приезду, прежде чем сдавать, не лишним будет в порядок привести, полирнуть кожу — есть такое средство, намажешь… часа на три стянет, гладким становишься, как арбуз, и живчиком себя чувствуешь.

Шаловливые ручонки эти были накрепко прихвачены к толстому ухвату у локтей, так чтобы и согнутыми не мог дотянуться одной до другой, и опять обмотаны кисти — пугало получилось… еще то! — а Кося-Чмыхало все горевал, что не захватили гипс.

— Залить бы их! Ну, хоть смолой какой! — зудел, беспокоился.

— Еще скажи — обрубить!

— А можно? — смотрел с надеждой, преданно, как пес.

— На кой, спрашивается, тащились в такую даль?

Да уж… Занесло…

Последняя война не получилась — собачья свалка. Ни фронтов, ни позиций — каша. И не щенячья возня — клочья летят, а слабого в усмерть. Не понять; кто, кого, за что? Регионы дерут земли, от друг дружки кусают. Засосало, закружило годков, этак, на… не сочтешь. Недавно с того круга вырвался — прибыток посчитать. Прибытку — раны одни. Поседел, оплешивел, в таком возрасте семьи не составишь, опоздал. Одна дорога — в примаки — подкатить к вдовушке, к хозяйству. В родные места прибыл, дохромал, а там урод на уроде сделался — смутировали.

А как хорошо жили! На Зеленого Николу молодые парубки завсегда палили вонючий костер, где сжигали всякое перепревшее негожее барахло, отходы и ломаную утварь. На костер собирали, оставленное туристами, а, если повезет, то и самих туристов, главное, чтобы повонючей получилось. Каждый год ходили в город — побивать врагов народа. Прибарахлялись. Врагов не убавлялось, но барахлишко, раз от разу, становилось хуже. Теперь в деревнях стало нестерпимо, а в городе наоборот; уладилось, устоялось, большинство на людей похожи, и работу можно найти. Нашел… Кто рук испачкать не боится, во все времена работу найдет, без прибыли не останется и уж тем более, в такие поганые. Для репутации вполне достаточно славы человека, который держит свое слово. Напарники не нравились — продадут при случае. Но в одиночку двух дней не протянешь, тут либо под крыло, либо кучковаться, но уже по-своему. Кто бригаду способен сколотить — тот и бригадир. Бригад много, сытости мало. Хороший заказ вырываешь с мясом… Сейчас заказы все больше на уродов, на умения их.

Бригадир не спеша планировал завтрашний день — придется, верно, рубить слеги в ельнике.

Выверток думал о собственном, не похожем. Выстроил частью и день завтрашний — решил, что последнему в нем умирать Бригадиру — так интереснее будет, веселей… и опять заскучал своим давним, невозвратным.

«…Весело жили. Гадали — в каком ухе звона больше, и с какого места ребенка делать. Если не угадывали с ухом, то правильного звону добавляли, а с ребенком угадывали всегда. Иначе, откуда они брались? Если есть шанс, будет и случай, — так говорили, и в то верили. А иной веры не было. Считались людьми скучными — мол, играют по правилам, говорят то, что думают, делают, что говорят… Но пошутить любили. Пришлым торговали молоко от бешенной коровы. Те просили еще, пили, да нахваливали. До свету плясали вместе, потом садились смотреть, как доплясывают они свой остатний день… Есть поляны, где до сих пор кости танцуют. До баб ласые, до смерти грубые. Копали дыры в мир иной — случай искали. А оказалось, что сам давно нашел, прилепился. Городские, за их отличия, не держали их больше за людей — охоты устраивали, завидовали, не иначе — совсем чужими заделались, умирать толково разучились. Любой достойной смерти самоотвод устроят. Тела, вроде, те самые, а изнутри уроды…»

Мысли Косей были просты и неинтересны…

Перекусили бутербродами, обернутыми в вощеную бумагу. На каждого пришлось по два, а Бригадиру четыре. Все по правилам: офицерский доппоек на боевых. Бригадир периодически — под настрой — косил под офицера и заводил соответствующие порядки (о которых имел смутное представление). Нудный Кося жевал, стараясь уберечь распухший язык, и, с трудом выговаривая слова, обещал, как вернуться, отвертеть у злобной машины все колеса. За что заработал еще одного тумака — ведь не приехали же!

Кося-Чмыхало, нудный-нудный, а за шофера теперь. Казалось, тут не поболтаешь, а какое-то время умудрялся. Ему вообще-то в багажнике положено сидеть — так сюда добирались, теснились — амуниции много, мог бы оценить повышение, но не способен. Старательный, но недалекий, как все Коси, еще и нетерпеливый, заводной по пустякам. За паскудность характера, чаще всех приходилось довольствоваться багажником… Но случай и шельму метит — прикусил язык, когда под горкой на дурной прямой, решил прибавить газку, да на откуда-то взявшихся кочках, всех так перетрясло внутри, словно это большой ребенок, вдруг, схватил машину в ручонки и принялся ее выколачивать. Давно Бригадир так не матерился. Дергачу разбередило рану, повязка пропиталась кровью, и у пленника на заднем сиденье подозрительно шевелились ноздри.

Так всегда — морока, и не только. Держал не лучших, не самых понятливых, а тех, кто не переспрашивает — сделает, как велено — мог позволить недоумков. Хвостов ждать не приходилось, машина защищенная, можно переночевать. В выселках убивали не потому, что те доходяги представляли какую-то опасность, а по давней привычке, не оставлять, кто, при случае, сможет опознать. Потому почти и не было дурных случаев. Потому и ходили за Бригадиром, что удачлив, очередь была нешуточная. Опять и с вывертком повезло…

Постепенно угомонились, устроились…

Пока спали, прилипла к запотевшему стеклу нежить — подпитаться чужими снами, но тот, что в мешке, повел бровями, отпала. А, может, потому отпала, что бригадир спросонья ткнул ей в харю святым кукишем? Даже не пришлось снимать наперсток с большого пальца, демонстрировать лак на ногте. Лака, по совести, осталось не много, как не берегся, выкрошился по краю. Зато был он самый, что ни на есть, правильный — снятый со старых образов, в уместной к подобным делам концентрации — не один к пятидесяти, как торгуют всякие шаромыжники с левыми лицензиями, а самый, что ни на есть, классический — один к трем! Бригадир своим ногтем гордился.

Упал славный кислотный дождик, из-за чего должны были полезть грибы, не требующие маринада. Остаток ночи прошел скучно — словно на кладбище, когда-то попавшем под разнарядку за неуплату налогов. С умом отделанная машина, наконец-то, вписалась в ландшафт, и больше не рассматривалась обителями как нечто инородное. Упокойная ночь, осенняя — вырви глаз.

И только, уж совсем под утро, приходил фантом, родившийся на запрошлую грозу, качнул машину, но никто даже не проснулся. Фантом обиделся за невнимание и хлопнул, рассыпался искорками. Он был молодым, еще пройдет не одна гроза, прежде чем придет злое осознание своей никчемности, познает такое понятие как «зависть», и оно станет смыслом всего его существования. Зависть ко всему, что без всякого усилия имеет массу, способно касаться всех предметов, передвигать их и, вероятно, еще много чего, что оставалось ему неизвестным и завлекательным. Но, рассыпаясь, он постарался принести максимальные неприятности тем, кто находился внутри.

Выверток уже знал, что будет утром…

…поутру они так и не сдернут машины — сначала, как назло, будут ломаться слеги, потом окончательно сдохнет движок, и выпрыгнувшая железка воткнется в глаз тому, что сейчас похрапывает на переднем сиденье и воображает себя водителем. Тот, что сопит рядом, как сообразит, что придется добираться пешком по местам злым, непривычным, закатит истерику, будет срывать с машины защитные образки и лепить на свой плащ. Собственным корявым словом резать уши, будто ножом, но не смыслом, а звуком, писклявостью, словно резиной натирают стекло. Рана у него опять откроется. Бригадир… вот с ним не все так просто. Надо подобрать нечто вкусненькое, неторопливое…

— Да, — подумал, — именно так, удачный расклад.

ГЛЮКОЛОВ

Нет! Последнее окно случайное. Это откуда-то не с той оперы. Это хуже, чем Желтый контракт, а уж хуже его, на мой взгляд, мало что может быть!

Хуже него только то, когда я сам себя теряю. Вот, как давеча…

— Что ты помнишь о дне, когда тебя вербанул наш отдел?

— Да все помню! — говорю, — Что я крейзи какой-нибудь?

— А сосед?

— Что за сосед?

— Ивыч?

Недоумеваю.

— Это что за дерево?

— Ладно — забудь! Сестренка?

Удивляюсь ей — с катушек, что ли, съехала? Какая может быть сестренка, если мамаши нет, и все мы — весь наш интернат интерсекционники! Нас сюда из разгромленной лаборатории переслали! Скажет тоже! Мы даже не с того места рождены, что остальные… у нас свой статус.

Смотрю — хорошая у нее машинка. Трехзарядка! Такие недавно стали делать. Говорят, скоро такими линейных стрелков Свалки будут вооружать. В мою же «личку» пока следующий патрон впихнешь…

Потом вдруг — бац! И словно мозги другие, словно это опять я — только другой — прежний. Вот попадалово!

Лариска успокаивает. Но лучше бы не успокаивала так. Нельзя же так пугать!

— Бывают такие, что растворяются глюколовы — привязки к собственному «я», миру и времени больше не имеют. Вроде тех ваших тировских тузов, про которых вы только шепотом. Научись отстраняться, а то херово будет. Он — это «он», а ты сам по себе. Когда отожествляешься, конечно, видишь лучше, но тогда каждая болячка тоже твоя. И не только болячка, но и пуля. Почему, думаешь, среди глюколовов такие потери? От того, что увлеклись, туда пытаются заглянуть, то выглючить, что им не предназначается. «Чужая проходка»! Понял?

«Истина — это горошина в игре в наперстки…» Ивыч любит огорошить. Но подозреваю, что на этот счет у него собственных мыслей не осталось — только книжные. Я дремлю и его вижу. Сейчас он еще жив. Его здесь только через два дня убьют. А в другом месте он меня не узнает. Позвать бы, поговорить о том, о чем недоговорили. Раньше тоже такие мыслишки проскальзывали, только откладывал все время. С чего звать? Сосед, он и есть сосед. Он такой. Сразу знаешь, о ком речь идет. Он не только для меня сосед. Он для всех сосед. Прозвище такое. Сосед Ивыч. А я — джокер… всего лишь. Это потому, что единственный из нашей кодлы в люди выбился, и с рук мне это сошло — отпустили. Тоже благодаря соседу. Когда выписку намеривались сделать (а после таких выписок мало кто выживает), он встрял, целую речь толкнул. Так меня буквально делегировали после этого, гордились даже. И сейчас гордятся. Я стрелок с божьей, а еще больше с собственной помощью. Но все это благодаря ему — Ивычу, которого убьют.

Всякая жизнь — книга. Нельзя открывать — где попало. Редко, чтобы прочитанное цепляло под ребро. Для этого книга должна быть кругом неправильная. Мало, что запрещенная, так ее еще читать надо, чтобы понять. Напрягаться. Старая книга. Которую такой уличник, как я, возьмет в руки, повертит и не проймет его — зачем она такая? То ли, современные — обложки сияют глянцем, картинки, одна другой завлекательнее. Остановись — смотри, любуйся. Я люблю смотреть, по обложкам смысл угадывать. Иногда он весь в обложке выложен на картинке. Потом на блошке сразу шесть штук за «ничто» возьмешь — они дешевые, потому как много раз листанные, мятые — красота! Сверяешь с тем, что надумал, когда в корень ее смотрел.

А у Ивыча жизнь — один рассказ, который на три страницы, однако целую неделю абзац читаешь, не насятишься. То есть, проглотить его сразу проглотишь, но ничего не поймешь, кроме того, что будто под ребро на крюк. Читай заново, по новой уже медленно. Потом еще. И такая тоска вдруг. Пытка, а не рассказ. И главное, понимаешь, что словно про меня он, еще не состоявшегося… про мои хождения.

Все это виртуальная внедренка называется. Не знаю, как делаю, но подсесть на это дело можно круче, чем на наркоту. Только сильно выматывает. После ходишь как… Иногда и вовсе не ходишь — лежишь как сейчас, проводами путаный, капельница, сиделка старая — карга с пистолетом ТТ — единственная вещь, которая меня с ней примиряет, пистолет этот. Может, даст популять? Вещь эта, как и она, со времен империи. Тогда все делали гораздо лучше. И детей, кстати, тоже. На детях и пистолетах не экономили. А патроны? Каждая пуля с оболочкой, повышенный запас пороха в гильзе. Теперешние броники пробивает на раз. Мне даже спокойней, что старая рядом сидит — не кошмарнее она снов моих, а за столько лет можно выучиться стрелять, защитит… Вот бы постебаться с нею на парных — на спецах, посмотреть, что за школа у нее? У древних — у имперских — говорят, занятная школа стрельбы была. Что-нибудь перенять можно. Лежу, на капельницу смотрю, горячит там, где игла в вену воткнута, всю руку горячит. Не переусердствовали? Все тело тяжестью наливается… особенно веки тяжелые. В зеркало бы посмотреть на себя. Я через то блюдо, которое измазать надо, как приспичит (даже жалко в него гадить — такое оно блестящее красивое) смотрелся, не понравилось отражение — сильно преломляет. Провода от головы. Лицо в наклейках — посечено что ли? Когда? Карга ругается, потрогать не дает. Руки под одеяло пихает.

— Лучше яйца себе чеши, а лицо не трожь!

Так и сказала. И еще много слов вдобавок. Устаревших слов — анахронизмов. Одно слово в меня вонзилось, не знаю только, обижаться на него или нет. «Урод!» — сказала. И так сказала, будто и вправду верит, что некрасивый я. Смотрю на капельницу, но в ней вся комната отражается, таким придурошным овалом, что моменту не соответствует. Как на ярмарке в палатке смеха. Балаган какой-то. На что здесь еще смотреть? Интересно только, что там такое подвешено прозрачное, что за жидкость? Я почему-то думал, что в кровь только кровь можно вливать. Хотя, кхмеры своим раненым и истощенным сок молодого кокоса в вену. Удобно — всегда под рукой. Лихо за ними Неробеев на пальмы лазает — как обезьяна. Так и называется — «обезьяний лаз». Надо будет самому попробовать. Что-то мне говорит, что умею я… Дремлю все время. Просыпаюсь только, чтобы «утку» заполнить. Только пакеты на капельнице меняют, да утку… Я сейчас прямо фильтр какой-то, через который жидкость пропускают.

Конторские все вооруженными ходят. Так считается, что опять мы на «матрасах» — в ожидании, готовы сорваться в любой момент. Большое мочилово ожидается. Я знаю. Мало кто уцелеет. Вторая зачистка начинается…

О чем я? Не помню… Ах, да! Мне еще пистолет подарили, растет коллекция! Но я теперь на ТТ глаз положил и на Ларискин поглядываю — намекаю. Жутко дорогой он, пистолет-пулемет Бушмэна. Я про сменные стволы говорил? Про то, что под калибр стволы можно менять? А про темп стрельбы, которую едва ли не втрое можно замедлить? Редкое, но драгоценное качество для стрельбы очередями. Кажется, он несколько тяжеловат — не для женских ручек, но, похоже, ее это нисколько не смущает. Управлялась легко. Коробчатый магазин вижу у нее на поясе на 32 пилюли, но она, мыслю, тот заправила, что на 20. Правильно, удобнее управляться. Экономишь время на переносе, там где надо быстро и ювелирно. А магазин на 32 лучше присоединить, когда скопом на тебя наваливаются или когда подавить надо того, что укрыт хорошо — не дать нос и ствол высунуть. Хотя уже четыре предохранителя на один пистолет — как не убеждайте меня — явный перебор, слишком по-женски. Или по-европейски. Знаю почему! У них в Европе сейчас матриархат. Только мужики еще этого не замечают, а те, что видят — смирились. Мне Ивыч про это говорил. Если на Лариску посмотреть, да на каргу эту, что подле меня дежурит, полное ощущение, что и до нас добралось.

Брякнул об этом, а Карга как принялась разоряться про сосунков, которых только бабы и способны вытащить с мест, куда они забрались по недомыслию! Интересно, это про кого намекает? Я про это ничего сказать не могу, не помню. Рот себе еще могу зашить, как она предлагает, но глаза? Что делать, если я и с закрытыми глазами вижу?

Я свое детство вижу. А, может, и не свое. То, которое у меня могло бы быть, если бы весь наш мир так не перетряхнуло. Вроде бы Ситно то местечко зовется. Дома на горке, и заросший озерок внизу. Нас же, иначе как «ситянские карманники» в тех, иных местах и не называют. Не по той причине, что можно подумать — будто по карманам шарим, а по тому, что вечно самодельные ножи таскаем в чехлах-накладках или гирьки на шнуре. Многие считают, что это заподло. Но как-то, со временем, перенялось и в иных местах. И уже по иному. Складной нож наполовину сложенный, лезвие через брючный ремень, рукоять по другую сторону, справа и чуть сзади, все пиджаком прикрыто — пиджак расстегнут. Рука за полу, тут же выпрямляет лезвие по ремню, выщелкивает — очень неожиданно.

Все вокруг клуба закручивается. Даже в дни, когда клуб не работает. Ходим посидеть на завалинке, семечки полузгать. Все новости через то место проходят, все новые сумасбродные идеи.

В клубе играем в «табурет» — игра жестокая. Его посередке выставляли — на нем ремень и нож… Не хочу про это! А так вообще-то кругом лавки длинные. Расставлены вдоль стен. Окна маленькие — не выпрыгнешь, чтобы не ободраться. Крупный застрянет, на радость тем, кто преследует. В иные дни девки табурет специально прячут — от соблазну, а если спор… лавкой не размахаешься…

Под венец жизни клуба уже не будет, и даже камней от углов. Вера исчезнет. Не в Бога — в него никогда всерьез не верили — в людей. Хотя пытались еще жить, хоть как-то, но по уставу. Посты и прочее. Чем старше, тем строже. На всякий случай — вдруг зачтется? Но в старых знаниях некоторые странички растеряли. Спорили — можно ли на Николу сажать, а на… баню топить. Волновались, а ну как не угодно это тому, кто последний экзамен принимать будет? Что пред тем знают заранее. Всех на Костьковское кладбище свозят — где бы не представился. Под общее место встречи. Там одинаково. Заранее все известно. Пьянчуги за две бутылки могилку выкопают, обрядят лапником. Придут дети на конфеты, и кликуши — поголосить. Как закопают, выложат печенье, пряники, стаканы будут небольшие — по сто грамм. Бутылки одна за другой доставаться из сумки и гулять по рукам. Разговоры про то — еще одна или один отмучился. Будто жизнь — это мученье. Реплики перед тем, как осушить стакан: «легкого тебе лежаньица!» И переживания старух — что все замечают — кто и сколько выпил, чьи детишки карманы конфетами набили без стыда — так ли ладно у них, у старух, будет, когда закопают?

Иные мужики останутся, присядут в сторонке и долго будут «про жизнь». Пока водка не кончится. Некоторые начнут жалеть, что нет войны, что приходится доживать не ярко. Другие на них шикать — не приваживай!..

Блин Блинычи откуда-то знают, кого я смотрю. Поощряют — давай-давай! Таблетки уверенности прибавляют. Целую горсть таблеток вывалил — жри! Лежит рядом на блюдце — глотай, когда хочешь. С ними легко — ни один не скроется. Выслежу! Все выслежу, все возьму в оборот! Недавно, подозреваю, даже тот скелет выследил, которого Восьмой в Красной Хате обнаружил, еще камешек с черепушки хотел сковырнуть себе на ножичек. Но, тот, которого я высмотрел, он тогда еще скелетом не был, а камешек в нем все время был. И у меня то же самое место свербит, чешется, только рук туда не поднять, прошиты ремнями от запястий. До груди еще поднимаю, а дальше нет — не пускает. Печет мне мой камень в мозгу, надо сковырнуть, чужой он. Знаю — чей…

Но об этом я потом расскажу, вы и так запутались — глаза квадратные. Кстати, квадратные глаза — это мужское, это чтобы не закатывались.

Мишеней слишком много. Хорошо еще, что мелочовка в основном, меня настраивают на настоящих. Сколько их? Никто не знает доподлинно. Восемь? Есть такие, кто говорит — до дюжины. Такой вот расклад. Шефы наши задачу ставят внедриться, и всех их там перещелкать. И побыстрее, пока не стало слишком поздно. Иначе нельзя. Иначе многое, что может случиться. Обязательно случится здесь у нас. До зачистки надо успеть. Я за себя не сомневаюсь. У меня теперь два «Стечкина», а еще ПП Бушмена и «ТТ» обещают, когда выполню! Когда успел намекнуть? Не помню. Говорят — удачно, если собрать все яйца в одну корзину. И на меня смотрят. Ждут. А я устал.

Змеиные яйца мне щелкать. «Рики-тики-тави» читали? Я тот самый зверек и есть. Я — Джокер! И любую карту бью. Любой расклад. Кроме джокера…

Устал.

Глаза открываю — закрываю. День — ночь. Причем, не обязательно день после ночи получается, тут, как хочешь, можешь сортировать, даже с закрытыми — день солнечный…

День — ночь…

Вижу ее над собой, лицо заплаканное, палец к губам прижала. Наклонилась, поцеловала, слеза щеку мне обожгла.

— А это тебе больше не надо, — шепнула, сгребла таблетки с тарелки — все до одной, взамен рюкзачок мой из джинсовой ткани и еще сверток — в тряпку что-то замотано. Потом что-то возле моей головы делала, отщелкивала.

— Возвращайся!

Еще что-то хотела сказать, да так и не сказала. Я, пока сверток разглядывал — нет ее. Развернул край и сразу под одеяло. С головой укрылся, щелку оставил, разглядел. Йе-мое! Сколько раз про него говорено, а чтобы сам… Впервые собственными руками держу, не чужими. Садиться стал. Сперва не получилось — голову повело, едва не вывалился на пол. Отдышался, ноги спустил. Трубки мешают — провел лезвием, отпали, даже не почувствовал как коснулся. Теперь на пол капает. Пусть. Плывет комната перед глазами. Вижу, карга лежит, и ТТ возле нее, жаль не дотянуться, не подобрать. Я не рискую вниз спуститься, не уверен, что ноги ходят, да и что-то говорит, что времени у меня нет совсем.

На руку свою смотрю, будто не моя она. Желтая вся и тонкая стала. Вены паутинками проглядывают. Сделал, как правильно — не там, где они сплошняком идут, а ближе к внешней стороне царапнул, да не поперек, а вдоль. Ненормальный я что ли? А как вену пересечешь? Тогда возни с ней будет, уже не до всего, гляди, кровью истечешь. Выступили капельки на царапине. Пригладил лезвием, собралась на нем, зашипела, глаз не оторвать. Красиво это, когда кровь на лезвии пузырится — влекуще. Держу перед собой, рюкзачок перехватил — сейчас капля на полу разобьется, надо будет через нее упасть. Стал заваливаться…

И подумал еще, а куда хочу?.. Вот, бл…

* * *

В щели, под досками кладок утопленник подморгнул левым глазом.

Левым — это хорошо.

Дед Кирилл, не знамо от какого благодушия, отцепил его клюкой и пихнул на быстрину — ниже по течению, верстах в двух у Горелого Моста, живая вода, если повезет, не зацепится за корягу, да струей подтянет к левому берегу, то — кто знает? — в любом случае, шансов-то поболе, чем у его озерных собратьев, буде по времени есть таки (обычно утопленники весной редкость). Опять-таки, и водица холодная — то для него тоже хорошо, славно, повезло, можно сказать. И задумался: что за примета такая — утопленник по весне?

На поверхности памяти подобной закладки не было, а копать в глубь за такой ерунды деду Кириллу не хотелось. Пущай себе плывет весенняя примета — будут и иные. Ну, а не подобьет бедолагу к левому берегу, значит, судьбина у него такая — плыть, ворочаясь с боку на бок, пугая баб, стирающих белье… до тех пор, как не начнет слоиться, что та луковица, отдавая кожу за кожей, пока не источится до маленькой куколки и окончательно потеряет память.

Человек жив, пока память имеет. Родовую память. Память рода. Не момента рождения — что помнит каждый — когда из теплого влажного уютного дома вдруг выдавило в жесткую сухость воздуха, заставило хлебнуть первый глоток мира и изойтись в крике от знания, что обратного пути нет. Что не будет боле степенных разговоров с предками — их рассказов о… От истошного собственного крика многие так и забывают эти рассказы… до времени, когда…

Дед Кирилл постоял у кладок, вспоминая, зачем пришел. Потом обнаружил в левой руке ведро, зачерпнул воды, поставил на специально вкопанный для такого дела пенек, нагнулся, но, прежде чем хлебнуть, по привычке всмотрелся, не влетел ли шальной малек… И в сей же момент отпрянул так сильно, что едва не свалился задом — водица была мертвой.

Ох, и не простой, верно, тот утопленник!

Посмотрел на клюку, которой пихал тело. Теперь придется забросить. Клюки было жалко — притертая, из столетнего крученого вереска, никакой жучок не берет. И когда будут закапывать самого деда Кирилла, то в ногах ему положат — кости сопреют, рассыплются, а клюка и в земле от времени только крепче станет. Наговоренная клюка.

В сердцах сбил ведро наземь, сам уселся вместо него и задумался.

Надо бы теперь по хатам пройтись, предупредить, чтобы воду с реки не черпали, пока семь потоков не пройдет. Как же без клюки-то? Посидел, вынул из кармана головку душицы, растер между пальцев — шибанула волна запаха, отгоняя нечисть. Стал перебирать — чего такого необыкновенного происходило в последние дни?

В запрошлую неделю, ближе к утру, домовой сел на грудину. Попробовал повернуться, но отнялось все — обмер. Даже открыть глаза не смог — тотчас две мохнатые мягкие лапки придавили веки. От испугу едва не поплыл рассудком, особо, как тот принялся раскачивать, пихать деда Кирилла головой в стену. Тут оставалось только одно верное, опасное средство. То, что передавалось из поколения в поколение… Дед Кирилл попытался вспомнить — сильно ли обругал домашнего? Если грязными словами обложил, тот мог исчезнуть и с концами… ой, не хорошо! Под худое слово топор ломается, а тут…

Еще деревенский дурачок принялся картофельную яму копать. Это по весне-то и картофельную яму? Ну и досмеялись — выкопал четыре черепа. Дед Кирилл тоже ходил смотреть. Черепа были не русские. Дурень выставил их на край, а потом расколотил палкой. Внутри ничего особого, тот же самый крупнозернистый рыжий песок. Местный песок, не чужой. Интересно, что других костей в яме не оказалось, как и то странновато, что голов было четыре, а не три. Факт, не русские головы.

Как всегда по весне мальчишки собирали и приносили стреляные гильзы войны, которая только должна произойти. Той, в которой должны были погибнуть…

Примет много, а все вместе собрать, ничего путного не сходится. Ни плохого, ни хорошего. Обыкновенные приметы — весенние.

Яму, дурака, таки заставили закопать. Не хотел… Лучший аргумент дураку — кулаком промеж глаз, что хоть и не довод, не логика, но зело действенно. По весне тож…

От реки вдоль тропы в ряд стояли тонные одонки — ровненькие, будто обстриженные ножницами, уже почернели с краев — сенца в прошлый год наготовили в избыток. В пойме завсегда трава вымахивала по пояс. Теперь, верно, пойдет на подстилку — весна ранняя, зелень уже занялась…

Глянул на реку.

С того разу, как огольцы с динамитом рванули заброшенную древяную лучку и спустили воду с запруды, чтобы полюбоваться на голых русалок, река обмелела. Ой, не пошла им та рыбалка впрок!..

Дед Кирилл хихикнул.

Поток погнал мимо одеяло желтых прошлогодних листьев, торчащая коряга источенного комля дерева, что застряла поперек реки года два назад, распорола его надвое, затем быстрина перемешала, и уже против кладок листья на мгновение сложились в слово «ЖДУ» на ромейском, а старая ольшина за спиной подтверждающе скрипнула три раза.

Дед Кирилл почесал залысину, вздохнул. Понятное дело — Весна! — придется идти, попусту просеять мужское семя, вместо того, чтобы вспрыснуть его тем, от кого еще могли пойти его малые копии. Все из-за того, что однажды по молодости не устоял, снасильничала над ним на ковре кленовых листьев одна озорная… чье имя и по весне вслух поминать неловко! Ладно бы просто снасильничала, но произошло это под древом исполнения желаний. Да и он, по всему видать, возжелал того же самого, теперь же — смех да грех! — едва ли не на пороге старости, но в каждый год по весне, когда все просыпается и идет в свой первый загул… тоже придется идти. Ему-то седина в бороду, но что за ей бес в ребро?

Дед Кирилл крякнул, но не то, чтобы очень расстроено. Тут же поймал себя на этом и устыдился. Вдавил в землю клюку — пусть зацветает. Будет дерево для висельника, место хорошее, может и самому пригодится…

Мефодий был у себя на дворе, обстругивал ножом большие ржавые гвозди-костыли. Рыжая стружка-окалина, безуспешно пытаясь свиться в кольцо, сыпалась под ноги, обнажая чистое серебро металла.

— Ножик займи — схожу гляну, что деется, — попросил дед Кирилл.

— Опять неймется? Не находился еще? Не набригадирствовался?

Протянул нож с горбатой ручкой — блеснул глаз-камень. Стал также отстегивать ножны с пояса — две костяные пластины.

— Не надо — у меня свои.

Поискал место на левой руке свободное от шрамов. Рука была исполосована изрядно. Ровные белые полоски теснились одна к другой.

— А ты на правой, — посоветовал Мефодий.

Правая была такая же, только полосована не столь ровно.

— С ноги возьми.

— А ходить?

— Дохромаешь…

Дед Кирилл сделал первую ходку. Хорошую ли, плохую — не понять. Взгрустнул над пряжкой ремня, что прямо на глазах рассыпалась пылью. Пожалел, что не запасся костью, но как знать такое заранее? — В миру, где из-за давнего проклятия, ржа съедает оружие в несколько минут, всегда можно неплохо расторговаться. Но ножику-то, конечно, ничего — нож не простой…

Попал явно не туда. Снова резанул по руке — расчетливо, чтоб ни каплей больше — размазал кровь по лезвию, опрокинул вниз, ожидая, когда красная капля-шарик соберется на кончике и спадет наземь. Дождался, разом и шагнул через…

…На сей раз дорога была — «катись боком». Здесь весна запоздала. Колея застыла причудливыми изгибами. Глубокие лужи затянуло льдом, который под собственным весом просел, ломаясь по краям. Там, где чернелось, подтаяло больше и теперь блестело, искрилось на солнце тонкими слюдяными чешуйками.

В этом миру дед Кирилл уже не был дедом. Десятка на три годов помоложе. И глупее — решил он. Потому постановил вести себя строже.

Человек — сравнительно позднее явление в природе. Опыт его по сравнению с опытом природы — ничто. Слушать следует то, что в себе — давнее!

Кирилл прошел версты две по горбатой, вконец разбитой неизвестными повозками дороге, вышел на иную — плоскую, пошире и остановился в нерешительности.

Каких только дорог и тропинок ему не приходилось топтать; и уложенных каменьями — один к одному, набитых, насыпных, просто земляные, кореженные, как перед этим, но только не такую — жуть, да и только! — залитую черной застывшей смолой…

Что ж, всяк дурит по собственным рецептам. Кирилл опасливо ступил на черную дорогу — не мягкая ли? — сдернул ногу… Не прилип, не завяз. Закинул, глянул на подошву… и подошва не почернела. Крякнул, набираясь решительности, на цыпочках забежал в центр страшной дороги, прямо на белую полосу, что половинила черноту, разбивая на две части, и потопал прямо по ней.

Там, где полоса прерывалась, он подседал и перепрыгивал на следующую, забавно семеня в воздухе ногами в лаптях и опорках…

Пропущенный пролог

Запись номер: ВДБ60141810888486

уровень доступа: правительственный

подкод: ДМ8343

— На бытовом уровне общеизвестно отношение к так называемым «ходокам»…

— Стоп! Давайте сразу определимся в категориях. Ваш явный подтекст нас категорически не устраивает. Чувствуется негативный оттенок к людям, которые являются необходимым атрибутом и даже, не побоюсь этого слова — подарком для существования всей нации. Чье наличие, либо отсутствие напрямую связано с нею, служит ее процветанию, либо упадку. Общеизвестно?!.. Кому, простите, «общеизвестно»? Что «общеизвестно»? Вы возлагаете на себя слишком большую ответственность за подобные утверждения. Давайте начнем все сначала, без предвзятости. Все, так или иначе, должно пройти предварительное рецензирование. Потому поговорим начистоту. Вы сами-то считаете «ходоков» убийцами на службе у правительства?

— Скорее палачами…

— А вот это уже сразу в лоб и по существу! С этим и продолжим. Понятно отношение к палачам тех, кто вполне может сделаться их клиентами. Это нормально. Как и то, что палачи всегда являлись и будут являться для всякого общества его необходимым атрибутом. Не побоюсь даже назвать их санитарами. Да! Именно так — санитарами! Если лес болен, необходимы и появляются существа, которые избавляют его от короедов. И лес выздоравливает. Ходоки — те же самые санитары. И опять — чтобы лес рос, ему необходимо питание, определенные вещества, которых со временем, могут быть истощены. Их уже нет в почве его произрастания, они израсходованы временем. Кто принесет их ему? Они же! Ходоки!..

Сложившееся же отношение к ходокам, как к неким бессердечным палачам, является в корне неверным. Да, им приходится убивать по заданию, да, иногда они ошибаются и убивают не тех, кого надо. Да, чтобы научиться убивать, им приходится делать эти первые шаги в нашем мире. Но все это происходит по заданию правительства, и всю ответственность правительство берет на себя. Мы достаточно крепки, чтобы выдержать подобный груз!

То, что попутно мы используем ходоков также и на собственной территории для ликвидации наших короедов, только повышает их ценность. И одновременно эта практика позволяет улучшить показатели ходока, качества необходимые для выполнения главного предначертания в их жизни. Так что, слово «палач», которое я, заметьте, не отметаю сразу и бесповоротно, в данном контексте синоним определению «врач-санитар». Если угодно, это наша военная элита, солисты частей специального назначения. Наша гордость и надежда! Риск, которому они подвергаются, будучи на вражеской территории, неимоверен. Полученные преимущества нашей реальностью в случае выполнения задания несоизмеримы… Следующий вопрос, пожалуйста!

— Правда ли, что ходоков начинают готовить в специальном детском учреждении едва ли не с детсадовского возраста?

— Нет, нет, и еще раз — нет! Все это лишь слухи бытового уровня, совершенно не имеющие под собой почвы. Лично я последовательный сторонник рассекречивания всего, что связано с ходоками. Сегодня мы крепки, как никогда, и можем себе это позволить!

Увы! Ходоков не выращивают с детства. Никто не возьмется предсказывать, что вы или я на определенном этапе вдруг не окажемся ходоками. По этой причине, обязанность каждого гражданина — сразу по пробуждению записывать собственные сны — закреплена нами конституционно. Эти тетради должны быть доступны для районных инспекторов в любое время, и каждые три месяца сдаваться в… ну, в общем, вы знаете. Никто не может определить ходока — даже он сам! — до времени, когда это произойдет, когда вызреет его время. Тут мы его и подхватываем. Мы не можем достаточно точно сказать, что является определяющим. Возможно, невероятное стечение обстоятельств, которые, увы, пока не поддаются точному исчислению.

И до самого последнего никто не может взять на себя ответственность, что мы имеем дело действительно с ходоком. Как правило, лишь один из семи или восьми кандидатов, официально утвержденных в ходоки, способен сделать полноценную ходку и вернуться. Некоторым из них удается выполнить возложенное на них задание, тогда мы имеем туннель. Отвечаю, что еще никому не удалось это сделать в свою первую же ходку. Ходоки не являются теми, кого мы привыкли в них видеть. Их необходимо терпеливо подводить к этому…

— То есть готовить на палача?..

— Хорошо, пусть так, если настаиваете. Но если наш ходок оказался бухгалтером, то 99 случаев из ста выпадает на то, что и в мире-осколке находится ходок-бухгалтер, во многом схожий с ним, едва ли не идентичный в некоторых привычках. Он может отличаться по возрасту, иногда даже значительно, но привычки, характер и сфера деятельности будут совпадать. Чаще, на наше счастье, он не догадывается, что является неким ходоком, его не вычислили собственные спецслужбы. И в этом случае, казалось бы, все достаточно просто — наш ходок убивает их ходока и, как вследствие (если только не произошла досадная ошибка), образуется коридор, который мы полностью контролируем. Что позволяет нам диктовать собственные условия, выбирать стратегию общения с тем миром. Мы можем его и законсервировать до времени, когда имеем некий стратегический резерв, если туземцы не вызывают опасений, или не приходится рассчитывать на их быстрый нежелательный прогресс. Тогда рассматриваем возможность использования осколка втемную, через наших ставленников. Богатство вариаций. Этим занимаются те, кто должен заниматься — Служба стратегических ресурсов.

— Вы сказали об использовании, цитирую «в темную»? Можно ли подробнее?

— Если осколок отстал в развитии, имеет ли смысл сообщать ему, что мы контролируем его ресурсы? Так называемые Соединенные Штаты или Россия — кто о них знает или помнит в сегодняшнем мире? Свободная Независимая Прибалтийская Империя — союз трех великих народов, по праву заняла свое историческое место и готова нести знамя процветания, цивилизации и демократических свобод всем остальным отсталым народам, заблудившимся в ходе мирового катаклизма. На какие такие осколки выбросило те некогда державы? Доподлинно нам известно лишь о двух образованьях, больше похожих на опухоли, которые с некой натяжкой могут иметь отношение к нашему некогда горе-соседу. Но развитие их настолько отстало, настолько ушло в сторону от истинного, что только недостаточные размеры туннелей не позволяют нам вычистить те авгиевы конюшни, выжечь там все, чтобы на пепле посадить настоящие ростки цивилизации…

— Насколько мне известно, подобные образования называются как-то по-другому? Уже не осколки?

— Отхлестки! Оттхлестки — это все неблагополучные. Отшибки — то, чем мы владеем достаточно давно. Осколки — скорее, общее название для всех.

— Вернемся к ходоку. Вы говорили о том, что ходоком может оказаться каждый, даже бухгалтер. Почему именно бухгалтер?..

— Да кто угодно! Любой мелкий служащий, бездомный алкоголик, прыщавый школьник или школьница. Я взял это лишь в качестве примера сугубо мирной профессии. И тут начинается самое интересное. В состоянии ли бухгалтер убить бухгалтера? Даже, если об этом будет настаивать правительство? В состоянии ли он проявить качества разведчика и диверсанта, работать на чужой, враждебной территории, где разоблачение означает смерть, часто не скорую и мучительную? В состоянии ли он подобраться к фигуре тщательно охраняемой, если — не приведи леший! — в том осколке вычислили и осознали ценность такой человеческой категории, как ходок?

— Да, действительно, это ставит перед нами извечные классические вопросы добра и зла, прощения и…

— Не мелите, пожалуйста, чушь! Это можно подавать лишь в качестве лекций студенткам какого-нибудь стихотворного техникума. Парадоксальность заключается даже не в том, что ему приходится улучшать навыки палача. А в том, что одновременно подобные навыки улучшает и ходок «той стороны» — отхлестка, на который мы имеем виды. Так уж сложилось. Такова диалектика. Кто из них будет лучше в этой дуэли? Понимаете ли вы сущность этого парадокса? Как только мы начинаем что-то готовить из бывшего бухгалтера, превращать его в ходока-диверсанта, ходок отхлестка, который связан с ним невидимыми нитями, вдруг обретает вкус к походам в стрелковый тир, играм с ножом, записывается в ополчение, проводит отпуск уже не греясь в шезлонге на берегу какого-нибудь озера, а бегая вокруг этого озера по пересеченной, метая ножи и занимаясь прочими, на взгляд окружающих, глупостями…

— Тогда какой смысл?

— Вопрос приоритета. Да, это некоторым образом лотерея. Но много шансов, что наша система подготовки выше, и здесь очень важно начать первыми, вложиться в собственного ходока, чтобы он шел на шаг впереди… Кроме того, есть много косвенных, и мы достаточно точно научились по ним определять, кто впереди.

— Если вы понимаете, что их ходок опережает нашего в уровне подготовки, в развитии…

— Да, вы правильно догадываетесь, мы избавляемся от него. Но сами! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы это сделал ходок с той стороны. Мы не можем также рискнуть отправить нашего ходока на ту сторону, если не уверены в нем на все сто процентов. Есть риск, что его перехватят, обманут, используют против нас, он вернется сюда из отхлестка с чужим ходоком и будет убит им здесь. Я вам говорил, что туннель — это ни что иное, как дуло приставленное к голове? Свой и только один к любому отдельному осколку, отшибку, отхлестку — неважно как мы его называем…

— Вы хотите сказать, что в любой момент мы можем быть подвержены риску…

— Да! Каждый подвержен риску. Вы идете по улице, наступаете на канализационный люк, а обводы его как раз к этому моменту прогнили до степени, чтобы не выдержать ваш вес. Да что угодно может случиться с каждым ежеминутно. Не рекомендую об этом писать.

— И все же? Неужели дела обстоят так плохо?

— Простите, не понял? В чем плохо? Дела прекрасные! Неужели вы думаете, что мы не страхуемся от подобного? Чтобы какой-то вшивый осколок, вдруг, пытался нам диктовать собственные условия? Вы совершенно ничего не понимаете в стратегии. Нам приставили дуло? Мы приставляем их три или пять через соседние отшибки, которые полностью контролируем. Возможно, что мы уже имеем туннели, только они законсервированы. Мы находим этого их, окончательно оборзевшего, ходока, что имел наглость протянуть собственный туннель, и, поверьте, смерть его не будет легкой. Мы узнаем все — талантливый ли самоучка или группа. Кто, что, почему? Впрочем, последнее нас не интересует — мало что возникает в воспаленных мозгах провинций? Вникать в каждое отклонение? Все будут примерно наказаны!

— Как долго может просуществовать туннель?

— Пока жив ходок, туннель существует. С его смертью он пропадает. Поверьте, нашим ходокам, выполнившим задание, очень хорошо, они под охраной и ведут очень здоровый образ жизни в месте, которое не известно даже мне. И вам того же желаю!

— Спасибо, тронута!

— Мы не можем позволить себе риск пропажи туннеля. Когда возраст туннеля с возрастом ходока подходит к критической отметке, готовится многоходовая операция по прокладке нового. Может быть задействовано достаточно большое количество не связанных между собой групп. Мы предпочитаем бить по площадям. Пусть лучше продублируется один туннель, чем не будет ни одного.

— А нельзя ли упростить? Например, наш хороший ходок на той стороне нажимает кнопку, и исчезает городишко, где предположительно находится вражеский ходок? Причем, даже не сообщать нашему ходоку, что он делает? Думаю, с подобным может справиться и бухгалтер.

— Мне нравится, как вы мыслите! Начали с палача-одиночки, а потом пришли к оптовому решению проблемы.

(смеется)

— Естественно, мало кому хочется, чтобы туннель, или, как вы еще его называете — дуло пистолета, может быть приставлено к твоей голове. Меня не прельщает знание, что он может оказаться в руках маньяка или необразованного дикаря.

— Да. Но скорее сложность заключается лишь в том, что вражеский ходок, убивший ходока на нашей стороне, закрывает, ликвидирует наш собственный туннель. Не более того. Теоретически уже отхлесток может варьировать, использовать его… тут я бы сказал — как заблагорассудится, но погрешил бы против истины. Знает ли дикарь, как распорядиться попавшим в его руки ружьем? Способен ли он снарядить его зарядами, и, если потребуется, произвести чистку и смазку механизма? Изготовить заряды к нему? Направить его в нужную сторону? Имеет ли он понятие о стратегии и тактике, теперь уже кардинально изменившихся, с момента, когда у него появилось это оружие? Будет ли действовать с приличествующего расстояния, скрытно, а не как он привык, размахивать дубиной направо и налево? Отвечаю — никогда дикарь не поймет тех преимуществ оружия! А пока, даже самый талантливый из них, попытается что-то понять, проводить эксперименты, его уже вычислят и перехватят. На сей счет мы имеем специальные службы. Не сомневайтесь. Наши ходоки убивают быстро и качественно.

(смеется)

— Так ли обязательно нашим ходокам проходить практику на собственной территории?

— В ходе множества экспериментов, мы выяснили, что ходоку лучше до самого последнего момента не сообщать, кто он есть на самом деле.

— Даже так?

— Да, именно! Не хватало нам еще некого профсоюза ходоков, возможности их кооперирования. Понимаете, во что это может со временем вылиться? Боюсь даже заглядывать. Любого можно подвести к главному в его в жизни таким образом, что он будет думать, будто прошагал сам. Что это его решение. Маньяк, убивающий направо и налево, не всегда может являться тем, чем кажется. Возможно, это его практика ходока, это мы подводим ему жертв, которые в большей степени соответствуют тому, с чем ему придется столкнуться по «ту сторону». Постепенно его выдавят куда надо, подведут, к чему надо и вынудят сделать собственную работу. Впрочем, это скорее исключение. Мы стараемся с подобным дел больше не иметь, не то, чтобы слишком сложно, но постоянно возникает некая непредсказуемость. С военными все гораздо проще. Понятие выполнения приказа у них в крови. Им оно вбивается. Каждый выявленный ходок автоматически считается призванным на воинскую службу, со всеми из нее вытекающими — довольствием и трибуналами.

(смеется)

— Насчет крови… ходят слухи, что…

— Подтверждаю. Это одновременно и ответ на ваш вопрос — почему бухгалтеру просто-напросто нельзя нажать на кнопку, и в безопасном от него отдалении домик или городок — пух! Экономически это даже не столь затратно, как подготовка весьма средненького ходока. Но кровь! Как-то странно сложилось, что ему необходимо перемешать кровь с кровью своего духовного дубля из отхлестка. Сила крови имеет здесь огромное значение. Сразу понятно, тянули пустышку или нет. И дальше по обстоятельствам. Анализ, как он вел себя, насколько вжился во враждебную среду, мимикрия внешняя, или, что нежелательно, затронуто и внутреннее? Стоит ли он того, чтобы предоставить еще один шанс, или это отработанный материал — шлак? Но, если повезло, то от точки входа ходока, к точке его операции протягивается еще один туннель — обычно страховочный из одного из наших отшибков. Мы в состоянии манипулировать — переносить, сужать, маскировать… Но не раньше, как закрепимся на той стороне. У точки входа пост постоянного дежурства, подтянута техника. Были случаи, когда ожидание составляло несколько лет. Одновременно — очень важно! — чтобы расстояние между точкой входа и местом, где он выполнит свое предначертание, было максимально коротким. Нам необходимо обеспечить переброс по образовавшемуся туннелю специальной оперативной группы, которая закрепит его на той стороне. Это потом мы начнем играть, как хочется, а первый этап чрезвычайно важен. Случалось, когда в слишком длинном хоботе, мы не успевали протащить ни технику, ни людей, и он по неизвестным причинам пропадал. Чаще это было связано со смертью нашего ходока, до того, как удавалось оказать ему поддержку. Куда выбрасывало группы, что с ними происходило, не смеем и гадать. В любом случае, следов и даже намеков до сих пор не находили. Мы научились управлять туннелями, произвольно расширять и сужать их, переносить в пространстве, а когда-нибудь, нисколько не сомневаюсь, и во времени! — работы над этим ведутся. Все это изменило военную тактику и стратегию. Достаточно иметь небольшую группу военной элиты, подготовленной к определенной операции, в иное время предназначенной лишь для мелко-тактических решений, чтобы сегодня с их помощью решать стратегическое вопросы. Переносить туннель в уязвимые точки, уничтожать инфраструктуру, социальные центры, управляющие обществом, узловые фигуры. Если надо мы воюем хирургически точно. И никто, ни там, ни здесь, не заметит, что мы находимся в состоянии войны. Это не обременяет нацию. Нет повода для беспокойства.

— А ходоки?

— Да, главным во все времена будет являться ходок. В том-то и дело, что лишь ходоки ходят произвольно, а все мы лишь по туннелям. Иные осколки даже не знают, что существую некие ходоки. Имеет ли смысл просвещать их в этом вопросе? Именно по этой причине в «туннели» никогда не будут пропущены личности сомнительные, не прошедшие проверку. Туннель между каждой сущностью может быть только один — это доказано. Мы потеряли на этих проверках слишком много. Мы не тоталитарное государство, всем известны и ясны наши демократическое принципы. Ставить под контроль всех и каждого противоречит стремлению достичь высот развития свободы. Мы занимаемся лишь превентивными мероприятиями по отношению к отхлесткам и их ходокам.

— Свобода выбора для ходока, существует ли она?

— Нет. Может происходить по всякому, но лишь одно ясно, это не его личный выбор. Самый обычный человек вдруг кардинально меняется, начинает интересоваться вещами, которыми никогда до этого не увлекали. Если его новые увлечения носят военно-прикладной характер, впору обеспокоиться и поставить в известность соответствующие службы. Это один из признаков, что на вражеских территориях каком-то из отхлестков начал тайно готовить собственного ходока, а его духовное зеркальное отражение как бы фонит. Телефоны доверия расставлены повсеместно. Горячие линии бесплатно. Приедем и разберемся! Лучше лишний раз ошибиться, но… Знали бы вы, сколько сообщений нам приходится просеивать. Мы не можем отказаться даже от малейшего шанса, слишком велика цена выигрыша и еще больше проигрыша.

— Что мы собственно можем проиграть?

— Вот, допустим, такое древнее историческое кладбище, как Нью-Йорк, любимое место развлечений для любителей экстрима, ставшее особо популярным в последнее время. Что это собственно? Одна из наших провинций, на сегодняшний день безопасных даже для молоденьких леди? Вы никогда не пытались выяснить, как туда добираетесь? Есть ли другие пути, кроме самого короткого — прямого? Можете ли вы со стопроцентной уверенностью сказать, что мы соединены краем, а не туннелем? Допустим, что это не наша укоренившаяся провинция, а хорошо освоенный отшибок. В данном случае мы проигрываем прекрасные живописные развалины Нью-Йорка. Ну, и еще тех экстримщиков и туристов, которые не успели эвакуироваться. А то, что никто не успеет, это уже несомненно. Все происходит мгновенно. Я вам описываю типичный случай. Что будут делать те безвредные аборигены с туннелем, протянутым уже с их стороны? А ничего. И это дело мы поправим достаточно быстро. Туристы даже не успеют настолько одичать, чтобы сожрать другу друга.

(смеется)

— А худшее?

Ну, если туннель протянут к нам от какого-то пассионарного отхлыстка. Где еще не произведены мероприятия по очистке от нежелательных элементов, не произошло знакомство с демократическими ценностями, не поставлена свобода каждого отдельного индивидуума выше некой абстрактной общей свободы… Тогда, теоретически, на каком-то этапе могут возникнуть сложности и на нашей «альма-матер». Туннель — это пистолет, приставленный к голове. Под дулом можно вести куда угодно. Даже нас, но лишь, повторяюсь, теоретически — настолько, что даже ближе к абсурду! На сегодняшний момент мы цивилизованы. Остальные — нет. Уровень цивилизованности отличает, на каком расстоянии от противника общество способно с ним воевать без риска для собственного существования. Идеал каждого стратега — уничтожение противника без соприкосновения, даже не видя его. Чтобы тот не знал, откуда и кем нанесен удар. Лишь понимал — за что именно! Войны должны быть чистыми и воспитательными. Общество должно гордиться ими, но видеть их ему не обязательно.

— Так есть или нет пистолеты, приставленные к нам? Те, о которых мы не догадываемся? Скрытые?

— Одно могу сказать, мы боремся, чтобы подобного никогда не случилось. Этого не случалось в прошлом и, не будет в будущем…

— А как же недавнее сообщение о вне…

— Чушь! Чушь и еще раз чушь! Глупость и недомыслие. Я сам занимаюсь историческими исследованиями в данной сфере и, уверяю вас, в этом вопросе весьма преуспел. Достаточно, чтобы объявить это пустыми домыслами. К тому же, в отличии от г-на М, имею более широкий доступ к архивным данным и объектам. Потому могу утверждать, что его ковыряния не имеют почвы, бессмысленны, рассчитаны на скандальность и саморекламу. Нет никаких оснований для беспокойства! Прибалтика всегда была неделимой, сильной и несла цивилизацию соседним народам! В сравнении с остальными, мы не являемся неким осколком. Даже сравнивать бессмысленно! Все, что существует в пределах нашей досягаемости, все это когда-то откололось от нас! И мы заявляем на это собственные права! И одновременно я не желаю также обсуждать его досужие домыслы о существовании неких предметов, содержащих души некогда Великих Ходоков. То, что с ними, при пролитии подходящей крови, можно стать ходоком мгновенно, и передвигаться по осколкам вне коридоров, не имея там собственных духовный копий. Упоминать об этом даже в уничижительном смысле, значит, плодить всяческих сектантов. Мы достаточно нахлебались с подобными жуликами в прошлом, на каком-то этапе и они даже умудрились составить большинство в правительстве, запутать систему законов — вы помните, к чему это привело? К череде темных циклов, потери более чем 60 процентов туннелей, оттоку на неизвестный осколок одной из крупных резерваций! И, возможно, сегодня существования где-то под нашим боком врага, который обладает знаниями и накапливает силы. Тупиковые отхлестки должны остаться тупиковыми. Соглашусь лишь, что Империи, в общем-то, создаются из осколков. Эффект притяжения многих инертных к одному заряженному полюсу. Именно наш высокий потенциал определяет, что мы центр, а все остальные осколки. Это неизменно, как один ходок — один коридор. Все остальное — есть ересь! Мы заклеймили подобное еще на 28-ом партийном съезде. Все достаточно свежо. Постановили в законодательном порядке считать себя центром вселенной? Значит, это уже теорема, не требующая никаких доказательств. Она наглядна, и буквально перед носом. Так что, давайте придерживаться ее от пункта до пункта. Мы допускаем многообразие отхлестков? Вполне достаточно, чтобы будоражить фантазию этих неумных теоретиков. Но говорить о бесконечности? О том, что рано или поздно может встретиться настолько крупный, что встанет вопрос — отхлесток ли это и кто является центром?.. Я считаю, что пора г-на «М» лишить его депутатской неприкосновенности, да заняться им вплотную. Не исключаю и вербовки «темными», иначе по какой причине он пытается разрушить то, что мы цементируем? Отхлестки? Рано или поздно соберем их все, вычистим, и закончим с этим раз и навсегда.

— Может быть, не стоит протягивать туннели к незнакомым осколкам?

— Чем мы рискуем, забрасывая ходоков на ту сторону? Только тем, что будут там убиты. Есть ли повод для огорчения общества, что у него стало меньше одним палачом? Когда палачей слишком много, с ними тоже надо что-то делать. Мы отправляем их «походить» не у нас.

(смеется)

Пусть вычищают зону. Занимаются отстрелом лучших. Это входит в состав превентивных мер. Нашему будущему будет меньше проблем. Ходок, убитый не на собственной стороне, убитый вдобавок еще и не ходоком-двойником ничего не дает противнику. Наш же ходок, убивший ходока на той стороне, при уже имеющемся туннеле, тоже на первый взгляд не приносит пользы. Туннель только дублируется на том же самом месте, в том же самом виде, что и существовал до этого. Мало кто способен заметить изменение. Но зато мы в самом зародыше уничтожаем опасность перехвата туннеля, и вдобавок получаем более молодой туннель, который лучше оперируется. Остается лишь выдернуть из отхлестка собственного ходока, и создать ему условия для долгой жизни в безопасном месте.

Ходоки, при малейшем сомнении должны убивать, убивать и убивать! Всех, кто каким-либо образом напоминает им себя. Хочу добавить, чтобы вы не занимались лишними домыслами. Один ходок — это один туннель. И точка! Незачем плодить всякие секты с мечтами о возвращении универсального ходока. Даже не упоминайте о подобном…

— Сколько…

— Сколько туннелей? Столько же, сколько осколков, с которыми они соединены.

(смеется)

— А серьезно?

— Вы это меня спрашиваете? Тогда их столько, сколько признано официально. Остальные являются национальным стратегическим секретом, и даже, знай я о них, скорее откусил бы вам и себе язык.

(смеется)

Очень советую! Сколько вы рассчитываете прожить после того, как разболтает подобное? Причем шанс что вами, и мной будут заниматься ходоки, весьма невелик. Всему свой трибунал. По счастью, люди в состоянии договариваться. Сложности возникают только с теми, кто уже не считает себя людьми… Я не о трибунале!

(смеется)

— Большое спасибо за увлекательнейшую беседу!

— Извините, но я обязан официально напомнить. Несмотря на то, что вы прошли инструктаж и обладаете соответствующим уровнем доступа, прежде, чем что-то публиковать, не забудьте предъявить текст на предмет вычитки. Это избавит вас и меня от многих неприятностей. Для работы с аудиозаписью вам будет предоставлен отдельный кабинет. Общие копии делать запрещено. В обязательном порядке следует включить следующее: «Долг каждого гражданина, а также отщепенка, получившего вид на жительство в центральной части или этнических резервациях — проходить ежегодные собеседования в центрах профилактических исследований по месту прописки. Каждый, подозревающий, что человек, с которым он знаком, вырождается в ходока, должен тут же…» Кажется, я начинаю повторяться? Уже говорил? Знаете наизусть? Ну, вы понимаете… Тогда дополните сами — вот тут, на всякий случай, стандартные тексты из методического. Не забудьте про то, что выявленный ходок автоматически получает гражданство (если он до этого его не имел), социальную пенсию, страховку, а по выполнении своего предназначения, становится пожизненным почетным гражданином, со всеми вытекающими. Постарайтесь не столь сухо и одновременно побольше насчет священного долга, связанных с этим льгот — в общем, подайте это, как вы умеете…

— Обязательно, не сомневайтесь.

— Кстати, что вы делаете сегодня? Можно поболтать об отвлеченном. Лично меня, как историка, в большей степени интересует начальный период, когда весь мир находился в растерянности, опыты с ходоками носили экспериментальный характер и, в сущности, еще никто не знал, что это за инструмент и как им пользоваться.

— Вроде аборигена с ружьем?

(Смех)

— Да, именно так. Увлекательное, я вам скажу, было время. О многом сегодня мы можем лишь догадываться. Существует множество исторических анекдотов о ходоках. Хотите узнать, что я надыбал?…

* * *

«…В трехмерных шахматах есть такая фигура — Джокер. Неоднозначная. Не все умеют ею пользоваться, поскольку не знают правил, а правила держатся в строжайшем секрете. Это вовсе не для того, чтобы хозяева игры имели преимущество — фигура и их пугает, озадачивает. В секрете для тех, кому знать не положено, что для Джокера вовсе нет правил. Подобные знания пугают. Они не предназначены для людей.

Отменить фигуру, смести нельзя. Без нее игра не игра — она становится слишком предсказуемой. Без нее выигрывает тот, кто умеет лучше играть.

Фигура „Джокер“ всего одна. Одна на всех игроков, и за кого играть, выбирает сама. Это может произойти несколько раз или не произойти вовсе, и тогда игра будет сыграна без Джокера. Что произойдет, чем все кончится — никто не знает до последнего хода…

Фигура эта изначальна — она была до игры. Она — сама игра…»

Примечания

1

Использованы рассказ Ивана Зорина «Долг» и два этюда Людмилы Фатеевой (в переработке) с согласия авторов.

Content

Александр Грог
ВРЕМЯ ПАСЬЯНСОВ

Часть первая

СЛЕДАК

ТИР

ШНУР

ПРУХА-НЕПРУХА

СЛЕДАЧКА

КОНТОРСКИЕ

МАРТЫШКА

КОЛОДА

ГЛЮКОЛОВСТВО

Часть вторая Время джокеров

От автора

ГЛЮКОЛОВ

МЕСТО, ГДЕ

ГЛЮКОЛОВ

ДОЛГ

ГЛЮКОЛОВ

ВОСЬМОЙ

ГЛЮКОЛОВ

ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ

ГЛЮКОЛОВ

МУЖИКИ НА ВОЙНЕ

ГЛЮКОЛОВ

ЧЕРНЫЙ КОНТРАКТ

ГЛЮКОЛОВ

РОК

ДЕТДОМ

ДОСААФ

ПРИЗЫВ

ДОМ

СМЕРТЬ

ГЛЮКОЛОВ

ГОНКОНГ НЕРОБЕЕВА

ОЗЕРО

ГЛЮКОЛОВ

ОКНО ПЕРВОЕ

ОКНО ВТОРОЕ

ОКНО ТРЕТЬЕ

ГЛЮКОЛОВ

Пропущенный пролог

Примечания