Смертию смерть поправ

Настоящее издание стало возможным благодаря финансовой поддержке Г.О. Павловского. Финансовую помощь в подготовке наследия E.Л. Шифферса к изданию также оказали С.М. Бархин, О.Н. Гавриленко, О.И. Генисаретский, A.С. Кривов, М.Я. Макаренко, В.В. Малявин, Г.И. Маневич, М.Ю. Оганисьян, ООО «Орфографика», А.Р. Рокитянская, В.М. Слуцкий, Э.Д. Траковская, B.И. Хэтчер (Генисаретская), Э.А. Штейнберг, Р. Эйзлвуд.

Владимир Рокитянский

Об авторе и издании

Евгений Львович Шифферс родился в 1934 году в Москве. По отцу он происходил из рода немецких дворян, поступивших в XIX веке на русскую службу, по матери — из армянского культурного рода Пирадянов (Пирадовых). Отец, Лев Владимирович, был дипломатом, потом переводчиком, мать, Евгения Васильевна, — актрисой, позднее служащей профсоюза работников культуры.

Л.В.Шифферс оказался в числе осужденных Постановлением ЦК 1946 года «О репертуарах драматических театров и о мерах по его улучшению» и лишился работы. Семья жила в бедности.

Поступив по окончании школы на факультет журналистики МГУ, Евгений из-за тяжелого материального положения семьи вынужден был уйти из университета и поступить в артиллерийское училище. После училища — двухлетняя служба в армии. Во время службы на Урале Шифферс женился.

В ноябре 1956 г. оказался в Венгрии, в составе советских войск, направленных на подавление мятежа; был там контужен. В декабре родилась дочь Елена.

В 1958 году Евгений Шифферс был демобилизован по состоянию здоровья — в звании лейтенанта.

В этом же году он поступил в Ленинградский институт театра, музыки и кино. Окончил его в 1964 году по классу Георгия Товстоногова.

Поставил на разных театральных площадках Ленинграда несколько спектаклей, ставших событием в театральной жизни города. Первым из них был спектакль «Сотворившая чудо» по пьесе У. Гибсона, дипломная работа Шифферса. Потом были «Антигона» Ж. Ануйя, «Ромео и Джульетта» Шекспира, «Маклена Граса» М. Кулиша, «Кандидат партии» А. Крона, «Что тот солдат, что этот» Б. Брехта.

Обвиненный партийным руководством в «формализме», Шифферс был лишен возможности работать в ленинградских театрах.

В 1966–1967 годах был снят фильм «Первороссияне», концепция и постановка которого целиком принадлежали Шифферсу (формально режиссером-постановщиком считался А.Г. Иванов). Новаторский по своей эстетике фильм также был не принят партийными кураторами кинематографа и на широкий экран не вышел.

С начала 1960-х годов Шифферс пишет художественную прозу (рассказы и повести, пьесы, сценарии) и театроведческие тексты. Во время съемок фильма написаны первые части большого и сложного по составу произведения, «романа» «Смертию смерть поправ».

В 1967 году не имеющий возможности работать в Ленинграде Е.Л.Шифферс переезжает в Москву. Здесь он пытается продолжать театральную работу — ставит в «Современнике» спектакль «Народовольцы» (совместно с О. Ефремовым), сотрудничает на Таганке с Ю. Любимовым и создает еще несколько не получивших сценического воплощения театральных проектов. Но и здесь, несмотря на неизменное восхищение профессионалов его театральным искусством, новаторство Шифферса, его непреклонно отстаиваемые мировоззренческие позиции не дают возможности реализовывать его планы. Последняя осуществленная Шифферсом театральная работа — спектакль «Прежде чем пропоет петух» в каунасском театре (1973).

Важнейший переломный момент — зима в Тарусе, на даче у семьи переводчиков Н. Оттена, Е. и В. Голышевых, в 1967–1968 годы. Это время завершения «романа», время интенсивного самообразования; это и время мистического опыта, сыгравшего определяющую роль для всей последующей жизни.

В Москве рождается новая семья Шифферса. Жена, Лариса Михайловна Данилина, становится на все оставшиеся годы самым близким человеком, доверенным лицом и помощником. В это время Шифферс активно общается с широким кругом гуманитарной интеллигенции. В составе его дружеского окружения художники Э. Неизвестный, Э. Штейнберг, И. Кабаков, В. Янкилевский, М. Шварцман, писатели В. Максимов и Ю. Карякин, философы А. Пятигорский, Д. Зильберман, О. Генисаретский, индолог Б. Огибенин и многие другие.

В 1970 году рождается вторая дочь, Мария, которой посвящено и к которой обращено многое из написанного в последующие годы.

В конце 60-х и в 70-е годы написан целый ряд произведений богословского и религиозно-философского содержания — «Обрезанное сердце», «Инок», «Богооставленность», «Параграфы к философии ученичества», «Белый отрок» и др. Философскому и религиозному обоснованию художественного творчества посвящены эссе о друзьях-художниках, сборник «Памятник».

Театральные, историософские и педагогические идеи Шифферса оформляются в виде проекта Мемориального Театра Достоевского, или «Театра Мертвого Дома».

В начале 1980-х годов Е.Л. Шифферс резко сокращает общение, ограничивает его семьей и кругом ближайших друзей.

В 1980-е годы в центре внимания оказывается историософии Россия, темы русской святости (в первую очередь, св. Серафим Саровский) и русской гениальности (Пушкин, Достоевский, К.Леонтьев). В этот период написаны пьесы «Русское море», сборник «О наречении патриарха» и др.

С конца 1970-х и до конца жизни важнейшим способом творческой реализации для Шифферса становится найденная им форма «преодоления Гуттенберга» — рукописные тетради.

В последнее десятилетие жизни Шифферса главной темой его размышлений стали жизнь и гибель семьи Николая II. В 1991 году он снял фильм «Путь царей» — мистическое расследование убийства в Екатеринбурге.

Позднее результаты работы над этой темой оформляются в виде особого рода сборников, «папок» — «Свастика святой Аликс», «Самадхи», «Анафема. Убийство. Имущество».

Обдумывается проект шестисерийного фильма, продолжающего расследование, начатое в «Пути царей». Осуществлен только тридцатиминутный видеофильм «Путь царей. Расследование» (9 марта 1997 года), ставший своего рода завещанием Шифферса.

15 мая 1997 года Е.Л. Шифферс умер от третьего инфаркта.

«Роман» «Смертию смерть поправ» (сам Шифферс обозначал жанр произведения и этим словом, и другими, такими как «мифема», «мениппея», или даже просто называл его «странной книгой») имеет довольно длительную и непростую историю.

Насколько известно, первыми были написаны две включенные в его состав как произведения главного героя, писателя Фомы, пьеса «Круги» (1964) и сценарий «Числа» (до 1967). В августе 1967 написан рассказ «Вера», также включенный в роман в несколько измененном виде. Роман, как уже было сказано выше, писался во время съемок «Первороссиян» и — «трансовыми всплесками», по характеристике Шифферса — зимой 1967–1968 года в Тарусе. Позже других была написана третья книга, «Версия о трансмиграции», — тезисный трактат, излагающий представления автора о жизни и смерти уже не в художественной, а в дискурсивной форме.

Творчество Евгения Львовича Шифферса остается пока практически неизвестным. До сих пор опубликованы лишь крохи из его обширного наследия. Так что данную книгу и выходящий одновременно том «избранных религиозно-философских произведений», вполне можно считать первым достаточно представительным изданием этого удивительного писателя и мыслителя, безусловно одного из выдающихся представителей русской культуры ХХ века.

Своей очереди ждут ранняя художественная проза Е.Л. Шифферса, его театроведческие работы и эссе о художниках, несколько ранних богословских произведений, не включенных в том избранного по соображениям объема, «папки» и дневниковые «тетради», требующие большой редакционно-издательской подготовки, режиссерские разработки к спектаклям, поставленным и не поставленным, записи лекций Шифферса и его выступления, письма, а в конечном счете и черновики и наброски — поскольку, как сказал некогда Александр Сергеевич Пушкин, «нет ничего более занимательного, чем следить за мыслью великого человека».

Владимир Рокитянский

Книга первая

Автобиография

Под напором троякого страдания возникает стремление к познанию устраняющего его средства.

Санкья-Карика

Часть первая

Глава первая

Когда его спросили, кем бы он хотел быть, он сказал, что хотел бы быть среди тех, кто не родился

Мальчик родился в большом городе; говорили о его большой и уродливой голове, и как это испугало мать; родственники отца говорили, что он все же будет красив, в нем есть порода.

Решили ждать.

Мать забоялась мальчика сразу и на всю жизнь, она знала, что он помнил в детстве и никак не забывал во взрослости, зачем же это она испугалась его шишковатой головы с редкими кустами волос во впадинах, отчего сами шишки делались уж слишком светлы, и бесстыдны что ли. Она узнала, что он слышал и запомнил, как она злобно кричала, когда выталкивала его жить, она и боялась его поэтому, а он трогал губами грудь, что не хотел же, правда, ведь он не сам, чего уж его винить. Он смотрел ей об этом грустно, когда она щипала его, чтобы услышать плач, узнать его слабость и беззащитность, и молчал, молчал, молчал, что знает.

Она узнала, что он тоскует о прошлом и тихо скулит, когда все спят, скулит, зная, что его никто не услышит, а она вот слушала и боялась; вставала; и он сразу затихал, а она догадывалась, покачивая головой, что о прошлом, куда никому нельзя, она и сама так делала.

Быть может, всего этого не было, быть может, она все это придумала для мальчика, когда умирала, а он просто сидел у кровати и ждал, когда уж она.

Глава вторая

Да, да, он так и сказал: я хотел бы быть среди тех, кто не родился

Отец задал мальчику этот вопрос однажды, когда было свободное время, по случаю какого-то праздника. Собирались шутить приглашенные, мальчик был нарядно одет и стрижен на пробор, отец носил мальчика на плечах, смеялся его нарядности, хорошо проведенной ночи с женой, себе, еще не старому, празднику, запахам еды, женщинам, которые курили, готовились есть и продолжать.

Отец поставил мальчика на шахматный столик, поправил штанишки, которые задрались и смялись от неудобного сидения на шее, игриво спросил, чтобы все услышали ответ: Ну, а кем ты хочешь быть, старина?

Мальчик нашел среди курящих женщин мать, подождал, когда она стала смотреть только на него одного, сказал: Я хотел бы быть среди тех, кто сумел не родиться. Мальчик искал себе мать, ему хотелось, чтобы она была постоянно с ним, ему надо было как-то привязать ее к себе.

Потом, когда он стал взрослым, он говорил не стыдясь, что страх матери в глазах, ее болезнь от него, были сладкими и пронзительными, как многие женщины, которые были с ним потом; этот страх грустил и тосковал в нем, маленьком мальчике в коротких вельветовых штанах, давал его глазам мертвый покой больного зверя, скулил и бился в горле дыханием. Он был маленьким и не понимал, что можно прекратить такой покой уходом назад, как делают многие, когда сильно устают; он уже знал, что поймет когда-нибудь эту возможность, может быть, даже скоро, но пока не умел ее; и грустил, и искал мать, чтобы спастись от испуга, чтобы найти силу; и что-то подсказало ему верную возможность выжить и преуспеть: найди и имей, тем или иным путем прими власть, найди и прими, и тогда спасен. Нет, он ни в чем не может себя упрекнуть, вот здесь у постели матери, которая утомилась, а все же цепляется за жизнь и ищет предлога, ищет виноватого, боится и кричит о нем, который не находит в себе нежности, и ждет просто, когда уж она. Когда мать отделилась от дыма и от женщин в дыму, мальчик спрыгнул с шахматного столика, упал на красном паркете, неловко и испуганно поднимался на четвереньках. Мальчик знал, что отец понял его власть, понял блеск, который пришел в мертвые глаза сына, понял голод и радость насыщения, понял все; мальчик знал, что отец убьет сейчас, не может не убить; и боялся, стоя на четвереньках, и молчал, и искал выхода. Нет, пожалуй, этого не могло быть тогда, нет, он тогда никого не боялся, страх пришел позже, когда его просто били приятели, били подробно и больно за что-то, чего он никак не мог взять в толк. Казалось, что он всю свою жизнь скользил и поднимался с четверенек, причем приходило это ощущение всегда в победы, так что он никогда не знал их радости, но отмечал всегда, что вот надо бы, а он опять лезет под стол и трет колени в красный воск паркета, и ладони тоже красные и противно жирные, сколько ни три их о вельвет. Отец вытащил мальчика из-под стола, поднял его высоко к огню лампы, крутил его там и смеялся, а мальчик думал, что отец намного слабее его. Это потом ему часто мешало, потому что он жалел отца, а там, где есть жалость, нет власти; так мальчик узнал другую власть над людьми, власть беззащитности; он всегда искал в себе ЭТУ власть, он хотел, хотел быть беззащитным, но что-то никогда и никому не позволяло поверить в эту его беззащитность, всегда обрекало его на силу, которая была уже не нужна, так как он понял скоро, что и его власть над матерью, вся сделанная из ее страха перед ним, власть быстрая, но непрочная, ой, непрочная, потому что очень скоро хочется власти над равным, а не над униженным, хочется власти, добровольно и радостно предложенной.

Он склонился над матерью и заскулил, а она, как и много лет назад, сразу начала сбрасывать одеяло, чтобы встать к нему, чтобы погладить по одичалому лицу, успокоить, а он стал заталкивать мать назад в постель, потому что нельзя вставать; она хрипло кусала его руки, рвалась, слабела, забывала, сидела, тихо и прямо свесив ноги; ждала в тишине, не заскулит ли опять, чтобы опять кинуться куда-то. Он попытался согнуть мать в постель, но она оттолкнула его резко босыми ногами, он поскользнулся и упал на паркет, а она быстро укрылась одеялом, испугавшись сильно; он вставал с четверенек, и ему показалось, что саднит голые колени, а потом он вспомнил, как тогда на красном паркете он молчал о жажде подняться рослым и сильным, чтобы суметь ответить отцу, который сейчас будет его убивать. Он поднялся с колен, увидел испуганный глаз матери в одеяле, и запомнил его.

Глава третья

Мольба о сне

1.

Дай мне сон, молчал он, дай мне сон, дай.

2.

Дай, чтобы утихла голова, дай.

3.

Дай, ведь у меня ничего нет в этом пути без остановок, дай.

4.

Посуди сам, что мне делать? Я все забыл, у меня ничего нет, кроме мыслей о чем-то, кроме сравнений с чем-то, но даже этого «чем-то» через секунду нет, потому что оно уж осмыслено, познано, и его нет. Но так же нельзя? А? Нельзя, я не выдержу.

5.

Дай же, дай же мне сон, дай. Я обещаю тебе, только секунду роздыха надо мне, а там я опять готов в путь. Дай же мне сон, дай.

6.

Дай, я не выдержу.

7.

Послушай, я понимаю, что тебе наплевать на одного, на какого-то одного, который устал. Но я ведь всех ближе к тебе, я ведь не ропщу о том, что ты дал мне, не ропщу и о плате, которой плачу всем без обмана.

8.

Другие б роптали, они ропщут даже о том, что другой такой, не то, что сами. А я принял, что сам человек — ничто, что тебе нужны только его мысли, чтобы изгнать воздух, и все.

9.

Что ты еще просто терпишь все стадо людское, раз уж так случилось, что то, что решило мыслить, поселилось в двуногого.

10.

Я прошу сна, секунду сна, секунду передыха, уже нет сил, понимаешь, человечьих, двуногих сил.

11.

А ты ведь, дав одно, не дал другого: ты оставил меня человеком, просто человеком среди подобных?

12.

Дай мне, дай, я не выдержу.

13.

Ты же не сделал меня солнцем, не сделал пчелой в улье, ты оставил человеком, который ел мать в детстве, так неужели тебе не жаль меня, ведь я прошу так мало, только немного сна?

14.

За все, что я забыл, за дом, за друзей, за любовь, да просто за всех людей?

15.

Немножечко сна, а?

16.

Ведь упаду в пути, и не сделаю всего, что смог?

17.

Передохнув?

18.

Дай мне сон, дай, ведь я схожу с ума.

19.

Или и это неважно?

20.

Раз надо проверить, что такое сумасшествие и сколько правды можно принять, пока не сойдешь с ума?

21.

Так знай же тогда, получай, я не дам тебе этого знать, я убью себя сразу, как только пойму, что пора.

22.

Дай мне сон, дай, поверь, слишком мало пойдет людей на то, на что пошел я, и ты же знаешь, что пошел осознанно, а? Ведь тебе не нужны те, что не ведая творят, и ищут смерти, как ребенок сиську?

23.

Тебе нужны твердые, которые смогут приручить людей к смерти, когда придет пора, освободив их от всего, от чего ты сейчас, так рано, так рано, так рано, освободил меня.

24.

Так рано?

25.

Чтобы правда иссушала жизнь, и звала, и учила смерти?

26.

Ты же знаешь, я ничего не щадил, я все проверял, все искал, везде мерил такой мерой, какую люди не могут понять, называют проклятой, и она смертельна для них сейчас, для их обществ, их морали, всего, что придумало то, что решило мыслить, чтобы обеспечить себе жизнь, просто жизнь в длительности, раз еще рано. Я же мерил твоей мерой, хотя я такой, как они. О, прости, тебе ведь этого не понять, да, да, и не мне пенять на это.

27.

Разве дрожит рука конюха, когда он гонит влюбленного зверя прочь от подруги, раз ему нужна иная порода?

28.

Разве конюх думает о коне?

29.

Ладно, я понимаю это, и не хочу, чтобы создалось впечатление, будто я ропщу на меру расплаты, меру одиночества человека, который все растерял, что связывает его с людьми, и еще ничего не нашел, совсем ничего, чтобы сравняться с тобой?

30.

Я просто прошу тебя, дай отдых, маленький-маленький, как в детстве.

31.

Почему я?

Глава четвертая

Ему никто никогда не отвечал

Хотя он всегда ощущал, что мог бы получить ответ, если б нашел, как спросить. Когда он появился внутри матери, и его стало ткать и баюкать чужое сердце, он ощутил и запомнил серьезно, что если бы даже очень хотел, то все равно не смог бы остановить ЧЕГО-ТО, что росло и приказывало делать так или иначе, явно торопясь успеть к какому-то сроку, ЧЕГО-ТО, что своей спокойной и наплевательской незаинтересованностью в его мнении приказывало слушаться, и даже не приказывало, а просто не сомневалось, что может быть ослушание; и действительно, таких примеров что-то не слыхать. Итак, после положенного срока обучения, он родился. Его назвали Фомой. Фома не хотел открываться, он упирался, так как уже знал, что спор с этим ЧТО-ТО бессмысленен и утомителен, что здесь все дело только в сроках, когда ты совсем устанешь от долгого боя. В могуществе ЧТО-ТО Фому укрепляло и то, что сидя там внутри, когда к тебе всерьез никто не относится, вроде тебя вовсе нет, и не стесняются в мыслях, речах, суждениях, он многого наслушался. Кровь приносила Фоме, кроме пищи, горечь слез существа, которое он потом будет звать мамой, его недовольство уродством, его страх перед сроком, к которому торопилось ЧТО-ТО, и Фома принял уже тогда слабость этого существа, а ведь Фоме надо было быть его сыном. Поэтому-то он и говорил, что хотел бы быть среди тех сильных и победивших, которые сумели не открыться. Потом, когда он рос, учился понятиям, забыв в крике матери все, что успел узнать раньше, принимая эти новые понятия, даже с верой споря об их истинности, он всегда знал, Фома, что надо как-то поднатужиться, как-то пересилить что-то в себе, чтобы или вспомнить, или узнать в новую новь, как спросить, чтобы все же услышать ответ. Фома понимал, что спорить, сердиться на спокойное ЧТО-ТО не стоит, а тем более он уже знал, что его мать существо слабое, и потому стал молча, никогда не плача, с тоской и упреком смотреть на мать, — что ж, мол, ты так, а? Поэтому мать щипала Фому, даже не кормила вовремя, чтобы он плакал, чтобы только не оставаться в тишине и одной с его собачьими глазами. Но Фома молчал. Думал, как спросить.

Думал Фома и вечную тоску по женщине, по другой, чем он, по иной своей сути, которой он мог бы стать и которую будет всегда искать и терять, чтобы вновь искать. Искать, чтобы убить часть себя, разделиться надвое, так, как это было давно и не им решено. Его руки, его глаза, нос, походка, так же, как раньше кровь, сердце, перебивы дыхания, думали и удивлялись этой второй жизни, жизни ЧТО-ТО, удивлялись иногда спокойно и ласково, но чаще тревогой и перехватом в горле, тоской, почти не проходящей, а потому и принимаемой даже самим Фомой за мерное довольство, за течение жизни, он смешно дорожил даже этим течением, этой ровной глухой тоской, но, правда, и знал всегда в себе далекую жажду кончить, прервать любым способом власть над собой этого ЧТО-ТО, а потому узнать его до конца, до прозрения, чтобы, наконец, спросить и услышать ответ. Фому удивляло, что ЧТО-ТО в нем хочет есть, боится темноты, не любит резких звуков и запахов, боится холода и ищет тепла, он твердо знал, что это именно ЧТО-ТО, а не он сам. Фома смеялся знанию молча. Он почти все делал молча, потому что умение молчать было все же его, Фомы, умением, кричать и звать Фома не хотел, а ЧТО-ТО всегда хотело, а Фома смеялся и молчал. Зубы лезли из Фомы, ладони и ступни росли больше и заметнее, падать делалось все больнее и больнее, и ничего с этим поделать Фома не мог, но вот не выдать себя криком, когда боль, а ЧТО-ТО кричит во все горло внутри, не выдать Фому, он умел и гордился умением, если вообще умел гордость и честолюбие. Боль и усталость вечной борьбы со ЧТО-ТО, борьбы, которую он начал еще до рождения, долгую и терпеливую бесполезность которой он в себе ощущал, так же, как и невозможность не борьбы, боль и усталость легли в Фому собачьей печалью глаз.

Но была в них и холодность, спокойная неподвижная холодность покорного человека, который не умел сразу, не умеет, не будет уметь жить иначе, чем решит сам, чем решит Фома, а не ЧТО-ТО вместо Фомы, даже если это его сердце, его руки, его поиск тепла. Эта покорность, при всей ее беззащитности, не позволяла людям жалеть Фому, а учила их бояться его и не любить, так же остро, как боялась его, не любила его, потому что знала, что не нужна ему, родив, мать Фомы, потому и кричала, что поняла сразу, как только стала вырывать его из себя, что не будет нужна серьезно, что и нужна была только, чтобы родить. И люди, глядя в мерную покорность Фомы, тоже сразу и остро ощущали свою никчемность перед ним, свою ненужность Фоме после того, как он узнает их, как узнал мать, пока готовился открыться жизни, и как забудет их, как забыл ее. Это пугало и оскорбляло людей, они не могли с этим согласиться, и били его подростками в детстве, убивали женщиной, законами, убивали привязанностью Фомы к ним, к идеалам, к дому, к земле.

Он повернулся и посмотрел на мать, которая сделала какой-то звук; она все так же смотрела на него глазом, и там копилась слеза, это было странно, Фома отметил эту странность, а мать опять сделала звук и уронила слезу. Фома понял, что мать смеется над ним, клокочет звуком, а глаз плачет сам по себе, может, чтобы испугать Фому, а может, просто так. Фома понял, что мать догадывается о его нетерпении, что она немного покричала от обиды, а теперь вот увидела смех во всем этом: сидит Фома, и ждет, когда уж она, а она не торопится, и даже не может сдержать смех. Фома подошел и вытер слезу, а потом склонился и поцеловал мать в щеку, мать понравилась Фоме своей веселостью. Щека была упругой и ласково прохладной, тогда Фома закрыл матери глаза, вышел на цыпочках в другую комнату, и объявил смерть.

Глава пятая

Сорок дней будешь страдать

Когда Фома вошел в комнату и объявил, там пили чай. Люди, которые пьют чай, мало о чем помнят в это время, их занимает, горяч ли чай, они дуют на блюдца, ждут, когда растает сахар; люди, которые пьют чай, помнят только о чае, забыв даже, где они и что, и почему пьют. Сообщение Фомы всех устыдило своей простотой и конкретностью, к тому ж все эти люди часто упрекали Фому в черствости и прочем, и вдруг так обмишурились сами. Фома ждал, когда же они вспомнят, что его мать умерла там в соседней комнате. И люди опять почувствовали неловкость, так как поняли его ожидание, его знание. Одним словом, никто не заплакал сразу, а теперь вроде бы и неудобно, сочтут, что врешь.

Все это и создало настоящую тишину, которая была необходима матери Фомы, чтобы сказать: СОРОК ДНЕЙ, СЫНОК, БУДЕШЬ СТРАДАТЬ.

Фома услышал эти тихие слова у себя на правом плече, он повернул ласково подбородок к плечу, чтобы не вспугнуть существо, доверчиво и тепло устроившееся на нем, невесомое, улыбчивое, которое он за незнанием иного отметил для себя матерью, хотя сам закрыл ей глаза. Фома поднял ладонь крышей домика к плечу, прикрыл мать, и тихо, чтобы ее не сдуло, ушел прочь.

Глава шестая

Сорок дней, сынок, будешь страдать

Фома, когда услышал голос матери, немного глухой и ломкий в сравнении с живым, но какой-то более внятный, несущий только то, что хотела сказать мать, только саму суть, без воркотни обольщения, раздражения, или прочего чего, обрадовался открыто, светло, словно долго ждал, сам не ведая длительности и важности ожидаемого, но вот дождался, понял, что только этого и ждал, понял, какую меру мог бы терпеть, чтобы все же дождаться, и вдруг на тебе, так светло и быстро пришло само. Фома осторожно пошевелил рукой и услышал: не бойся, сынок, я не потеряюсь, и ветром меня не сдует, не бойся, я другая теперь, совсем другая, я, она тихо и тепло рассмеялась, я, ты не поверишь, кусочек солнца теперь, потому так и тепло твоему плечу, на котором я примостилась.

Глава седьмая

Сорок дней будешь страдать, сынок, сорок дней

В ее голосе было только то, что она хотела сказать, только чистота смысла и все. Не было ни обычного страха, хоть и очень глубоко запрятанного, не было желания уберечься, понравиться и защититься, которые всегда есть в голосах людей, ничего, кроме некоторой хрипотцы и маленького эхо, чуть-чуть запаздывающего, печально удлиняющего слова и их смысл, совсем маленького, говорящего, что там, где родились в этот раз слова, тихо и пустынно, и громкого эхо, и громкого звука не надо. Была в голосе матери и спокойная незаинтересованность в том, услышат ли ее, поймут ли, — услышат, поймут. Фома уже знал однажды такое спокойствие, знал и хорошо помнил: это было спокойствие ЧТО-ТО, которое жило вне его, шевелилось, а когда Фома стал частью его, стал той же породой, распорядилось, что быть Фоме человеком, мужчиной, раз так соединились в нем количества ЧТО-ТО, раз так пришлось, а не иначе, ни в камень, и ни в овцу.

Фома притих в радости, что дождался, что вот спросит сейчас, что давно хотел, и услышит ответ. Да неужели ж случится это, да неужто возможно такое, и кто же, кто ему ответит и поможет, кто? Его мать, слабое существо, которое он давно не воспринимал всерьез, давно, когда еще был внутри ее, как же так, неужто надо было умереть матери, чтобы он смог спросить и услышать? А она смеялась, она радовалась, уже зная, что станет нужна Фоме, станет ОПЯТЬ нужна сыну, и приняла улыбчиво смерть, и спокойными и ласковыми в прохладе стали ее щеки, убитые им щеки.

Фома взял в себя резкую, полную в зрелости боль.

Глава восьмая

Сорок дней, сынок, сорок дней

Мы с тобой знакомы давно, сынок, даже раньше, чем об это знаешь ты. Ведь я знала тебя еще до того, как ты поселился внутри меня, стал прислушиваться ко мне, пить мои слезы, вначале жалеть мою слабость, а потом презирать ее, о, я знала тебя задолго-задолго до того; я знала, что ты будешь во мне, мой сын, сразу, как только узнала, что я выйду в мир женщиной, вот видишь, как долго ты был со мной, как хорошо я готовилась к тебе, видишь, как печально было узнать мне, что я не буду тебе нужна. Ты тихо-тихо слушал наши разговоры, думал, что никто не знает о тебе, хихикал своему знанию, слушал и мудрел, копил нежелание быть; а я знала обо всем этом, понимаешь, знала, не так, конечно, чтобы определить это вашим языком, вашими понятиями, нет, я просто знала, что ты уже настоящий человек, более настоящий, чем будешь потом. Я никогда не скрывала от тебя наших споров в жизни, не скрывала обид и уродства, не скрывала, что твой отец ходит к другим женщинам от нас с тобой, от моего большого живота и пятен на лице, я хотела, чтобы ты знал все и решал сам, как и что. Я понимала, что с этой моей открытостью, моей откровенностью, моей слабостью входит в тебя снисходительность ко мне, входит горечь и нежелание, и многое другое, от чего ты будешь потом, взрослея, страдать, за что будешь меня не любить, меня, понимаешь, меня, которая все знала, которая была твоей матерью, делала все для тебя, зная, что ты этого не простишь.

Но я не могла иначе. Я не боялась никого, даже тебя, хотя ты всю нашу жизнь вдвоем твердо верил, что я боюсь тебя. Я тебя обманывала, сынок, так как видела, что тебе трудно в этом страшном мире, который ты увидел, надо понять власть, найти и принять, как ты думал себя потом, вот я и решила, что, почувствовав власть надо мной, приняв мой страх перед тобой, ты утвердишься, станешь сильным и гордым на время, а, значит, останешься жить на время, а там уж сама жизнь не отпустит тебя, не отпустит ЧТО-ТО. Я была рабой твоей, мой сын, добровольной рабой, потому иногда, совсем иногда, сынок, я не любила тебя.

Глава девятая

Сорок, сын, сорок дней будет печаль

Как я кричала тебе, чтобы ты не рождался, как ты цеплялся за мое нутро, чтобы остаться, и как мы оба ничего не могли поделать со ЧТО-ТО, что равнодушно и покорно давило мой живот, не оставляя тебе там места, как мнем мы пальцами пасту, зубную пасту, когда моем зубы перед сном?

А тебе казалось, что я кричала от испуга, от твоей большой шишкастой головы? Но ничего, не грусти, тебе тоже много раз удавалось обмануть меня, много раз, когда ты ел мою грудь, и сладкая сладь приходила в меня, туманила мне голову радостью, что нужна тебе буду всегда.

Мы с тобой много думали обо всем, сынок, я всю свою жизнь и ты всю свою, потому у тебя в глазах холод и покорность, которые люди называют великой гордыней, отравляя тебя мелочами, тебя, моего малыша, отравленного и так ядом? Нет, нет, не жалей себя, сынок, не давай себе отдыха, СОРОК ДНЕЙ БЫЛ УГОВОР, СЫНОК, СОРОК ДНЕЙ.

Глава десятая

Мольба о полной мере

1.

Так дай мне полную меру, взял он себя за плечо, дай.

2.

Ударь меня болью, ударь.

3.

Такой, чтобы я забоялся стеклом, что вот меня разобьют.

4.

ДАЙ.

5.

Такой, чтобы я забоялся травой, что вот уж и мой серп.

6.

Нельзя же так, посуди сам, чтобы искать боль, когда всем ясно, что она должна быть, пора бы уж ей прийти, ведь умер тебя родивший, или тебя нашедший, или тебя согревший. А ты все еще ищешь ее, свою боль, и досада, что нет ее, портит дело.

7.

Или это тоже боль?

8.

Так дай тогда полную меру, меру, которая бьет лед солнцем.

9.

СОЛНЦЕМ?

10.

Дай тогда полную меру чтобы вместо боли пришла уж радость?

11.

Дай мне такую меру дай, и я забуду мольбы о сне, пусть буду проклят совсем, дай мне твою меру, меру радости приобретшего, а не потерявшего, дай, и не стану кричать тебе, и молчать тебе, об усталости, и о сне.

12.

ИЛИ РАДОСТЬ ТАКАЯ — СМЕРТЬ?

13.

Так дай мне смерть, я прошу тебя, дай, дай, я ведь не вру, когда зову о смерти, а сам хочу продолжать?

14.

Ведь нет?

15.

Ты же знаешь.

16.

Потом ведь я сам могу, понимаешь, вот где собака зарыта, я могу прекратить себя, но ведь я не хочу умереть, я хочу принять полную меру, принять радость и насладиться радостью, когда все живое в людях отвернется прочь от меня, раз я молю о таком.

17.

Вот, что я имею в виду, когда говорю, что моя радость — СМЕРТЬ?

18.

ПОНИМАЕШЬ?

19.

И дай мне такую меру, дай.

20.

Дай мне принять.

Глава одиннадцатая

Я слышу тебя, сынок

В ее голосе было только то, что она хотела сказать, только чистота смысла и все, только прохлада сути, легкий-легкий озноб смысла, прохладная хладь сути, — вот и все, что было в ее голосе. Отпусти свое плечо, сынок, левой рукой отпусти правое плечо, где у тебя тепло сейчас, отпусти скрюченные пальцы левой руки на правом плече, отпусти пальцы, они устали, да и правому плечу больно, сынок, так отпусти плечо, пусть его, пусть отдохнет. Правая рука пишет тебе слова, правая рука держит тебе ложку с супом, отпусти ее начало, сынок, отпусти плечо, пусть рука будет крепкой, как надо, пусть себе, причем здесь она. Вот ты хочешь снять скрюченные пальцы прямо так, вверх, не разжимая их, хочешь вырвать крик из правого плеча, хочешь вырвать боль, хочешь узнать ее, но разве такую звал ты, разве такую простую-простую-людскую искал ты, так не сердись, и отпусти плечо, ну, разожми белые усталые пальцы левой руки, опусти их вниз, чтобы кровь принесла свои живые уколы, и пошевели несколько раз туда и сюда пальцами, и сожми их несколько раз в мягкий и ватный кулак, а теперь еще и еще, пока кулак не станет прежним, а тогда пусть левая рука возьмет тихо усталую правую и положит ее между твоих колен, сынок, пусть они полежат, сынок, немного отдельно, пусть сами вздремнут, а ты посиди, сядь, сядь, устрой их поудобнее, вот так, и посиди, посиди, посиди, прикрой глаза, посиди, посиди, посиди. Вздремни тоже.

Глава двенадцатая

В ее голосе было только то, что она хотела сказать, и она повторила: Я слышу тебя, сынок

И я слышала тебя всегда, вот ответить так, как хотел ты, не могла, это правда, не умела, но слышала всегда, и знала всегда, что все же когда-нибудь смогу ответить так, как ты хочешь услышать, знала и ждала, когда сумею, когда умру, чтобы суметь. Каждый из нас слышит только себя, это старая банальная истина, настолько банальная, что похожа на правду. Каждый из нас слышит только то, что хочет услышать, и ты знаешь, сынок, в этом есть свой охранный смысл. Чтобы услышать и принять ответ до конца, надо спросить мертвого, и тогда его ответ будет твоими и только твоими мыслями, и он удовлетворит тебя.

Любой ответ живого, даже если он тебя устроит, то есть будет услышан тобой, то есть ты захочешь его услышать, потому что он подходит тебе, любой ответ живого все же не будет принят до конца, однозначно, будет мешать голос живого, голос другого, а каждый из нас в конечном счете верит только себе, если вообще умеет веру. И вот сейчас ты слышишь мой голос, ты даже определил, успел, как всегда найти точное определение, сын, определил, что в нем нет ничего, кроме смысла, чистого смысла, и хотя ты кокетничаешь мною, умершей твоей матерью, ощущаешь тепло на правом плече, прикрываешь меня левой рукой, унося из комнаты, все же ты просишь, что это только твои мысли, твои страхи, твоя совесть, ты твердо веришь в это, мой сын, потому позволяешь себе и мольбы в молчании о сне и о полной мере, ты все же, как все, сынок, веришь в свое особое людское назначение на земле, просишь полной меры, чтобы потягаться со ЧТО-ТО, потягаться, потому что смеешь по-людски искать спора, смеешь искать муку победы в споре, потому что ничем, все же совсем ничем не отличаешься ты от людей, сынок, от того, что сделало из тебя ЧТО-ТО, соединившись в три+две свои части, да еще тепло, да еще звуки и солнце, а что бы было с тобой, сынок-человек, если б ЧТО-ТО соединилось, ну, скажем, в четыре и одну свою часть, что бы было с твоим людским самолюбием и чванством, сынок, если б ты получился пчелой?

Ты искал полную меру, сынок, вот она, твоя полная мера: нету ЧТО-ТО, ты и есть ЧТО-ТО, нету людей, нету муравьев, нету камней, нету любви, нету морей и нету солнца, есть только части ЧТО-ТО, так или иначе соединившиеся в разное, в глупое у одних, покорное у других, нету иного ЧТО-ТО, с которым ты мог поспорить, кроме самого себя, так ищи же себя, сынок, кричи свою муку в мире, рви свое сердце, сынок, если сумеешь теперь, если сумеешь, сынок, если захочешь, сынок, твердо зная, сынок, что нету, ой, нет людей, что нету, ой, нет любви и дома, что все это, все, ой, все, сынок, охранная грамота ЧТО-ТО, которую она кинула в мир вместе с тем, что соединилось в людей, чтобы дать им жизнь, и взять у них смерть, которая другая жизнь ЧТО-ТО, другая, иная, сынок, такая же нужная ЧТО-ТО, как и трава, и лес, и запах детей, сынок.

Вот, что я сумела сказать тебе, сын, сумела умереть, чтобы проверить такую правду, чтобы ты услышал ответ, раз тебе никто никогда еще не отвечал, а ты всегда знал, что надо как-то суметь спросить и тогда услышишь ответ, как-то суметь, и ты сумел, — ты принял мою смерть и взял ответ. Теперь уж я не твоя мать, сынок, теперь я другая часть ЧТО-ТО, и могла бы взять тебя сейчас же сюда, но не пришла пора, хорони скорее мертвецов, человек, а то они заговорят тебя твоими мыслями до смерти.

Всего лишь сорок дней наш срок, сорок дней, а может, сорок сороков, это ведь как посмотреть, какой мерой смерить, а, сынок? Теперь уж я не твоя мать, сынок, видишь, я даже уже разок назвала тебя просто человеком, сынок, это все потому, что я освобождаюсь от тебя, и ты знаешь, ты знаешь, это большая радость, я даже больше не сетую, что кривилась в боли тобой, если бы не было боли, разве было бы от чего отдыхать?

Ну, поднимайся с паркета, сынок, поднимайся с четверенек, сынок, ты просил узнать, ты узнал, и ты знаешь, что самое смешное, сынок, а?

Ты узнал это, узнал вот такое, и теперь, что бы ты ни говорил себе, как бы ни искал забытья, или отказа, найдя много доводов против, все же, поверь мне и не трать силы, ты никогда уже не сможешь избавиться от этого, от этой своей правды, потому что это твоя правда, ты ее сам нашел, она твоя и только твоя, понимаешь, и ты избавишься от нее, от такой формы ее, только когда найдешь свою смерть.

Но и там ты будешь искать все сначала, потому что я забуду тебя, как забыл меня мой отец здесь. Ты будешь один искать все сначала, искать, то есть быть частью ЧТО-ТО, которая ищет свою другую часть.

Глава тринадцатая

Фома взял молоток и сказал: Дайте-ка мне гвоздь

Зимой на кладбище хорошо. Зимой здесь все равны, все присыпаны снегом; гранитные памятники и деревянные кресты, — все одинаково мерзнут. Живые продолжают выяснять отношения, сортируют мертвых по чину, достатку, вере или безверию, еврейству или нет.

Но зимой, зимой, зимой на кладбище хорошо, не видно жирных цветов у одних и чахлой печали у других, ограды все одного морозистого тона, и люди, которые все одинаково дышат на холоде, одинаково седеют инеем, тоже становятся похожими друг на друга, похожими на самих себя, на людей, без яркой защитной окраски. Зимой на кладбище хорошо, тихо. Люди больше молчат зимой, боятся застудить горло, да и сами звуки их слов много тише, проще, осмысленнее в тихом скрипе валенок на снегу, потому что бродят обычно зимой по кладбищу старухи и дети, которым не в стыд, а в тепло, валенки и калоши на них. А тем, кто пришел хоронить, холодно и неуютно, они стыдятся, что думают о холоде и о скорости всех этих дел, казнят себя, делаются строгими и подтянутыми, без шапок у них мерзнут лбы, и они испытывают незнакомый шорох благости и предчувствия, а когда слышат в тишине снега скрип и вдруг звонкий всплеск детской нелепости, то уж и готовы заплакать от одиночества, да и оттого, что завидно и в удивление спокойствие мертвого на морозе, его прежняя красивая бледность, когда уж все посинели и помокрели носами, да и видно четко на морозе, что он один не дышит, бездыханный лежит, бездыханный. Фома взял у служителя молоток и сказал: Дайте-ка мне гвоздь.

Глава четырнадцатая

Дайте еще, я этот уронил в снег

Зимой пришедшие хоронить наглядно видят, что тот, с кем они прощаются, действительно отбывает куда-то в другое, иное, коричневое и теплое, открывшееся земляной норой на белом покое. Они забрасывают их вместе, дыру и человека, чтобы увидеть, как все же задышит укрытый паром земли, увидеть и обрадоваться, что вот сравнялись, сравнялись все же и с тобой, задышавшим. Фома уронил гвоздь в снег, он юркнул иглой от Фомы далеко, и Фома сказал: Дайте еще, я этот уронил в снег.

Ему дали.

Фома сказал, что давайте уж.

Мать прикрыли крышкой, и Фома присел на колени, чтобы забить гвоздь. Руки у Фомы застыли еще когда несли, потому он никак не мог верно пристукнуть, резко и определенно, чтобы не гнуть гвоздя, а вогнать его сразу по шляпку Фома нервничал от своего неумения, старался, вспотел, промочил коленку на снегу, и забыл, ой, совсем забыл, кого он, Фома, заколачивает и зачем трудится здесь. А когда вспомнил все же, то отметил про себя ОХРАННОСТЬ всей этой человечьей суеты по мертвому, когда многие мелочи спасают оставшегося живого от разговоров с собой, от себя и тоски, спасают на малую малость, чтобы опять жизнь сумела взять свое, сохранить, не уменьшить количество. Фома кинул клок земли вниз, испачкал руки, но вытирать их не стал, отметил про себя, правда, что не стал, и опять на секунду забыл, где он и куда бросил горсть, а только ощущал, как приятно схватывает мороз влажную и теплую землю, скручивая пальцы, потом устыдился, что знает и все же не вытирает пальцы, нагнулся в снег, потер руки, разогнулся, увидел перед собой дорогу, и пошел по ней, обратил внимание, что идет к выходу, но не подумал, что вот он идет скорбно, бросив всех у могилы, и они печально смотрят ему вслед, а он идет, забыв обо всем в печали, нет, Фома не открыл этого в себе, он шел, снег скрипел у него под ногами, стыли чистым холодом снежные руки, Фома понял, что идет к выходу, нашел выход, сел в машину и уехал.

Глава пятнадцатая

Фома читает вслух

Ну, что? Почитать тебе вслух пьесу, которую я не так давно сочинил, — спросил Фома у женщины, к которой приехал с кладбища, с которой ел и спал эти дни, пугая ее криком о помощи и спасении. Женщине было немного лет, да и знала она Фому мало, всего несколько дней до того, как у него стала умирать мать.

— Когда ж ты успел написать, — спросила женщина, когда увидела, как Фома достает какие-то клочки из карманов, долго сортируя их, разглаживая и укладывая. Да и вообще, — добавила она, — ты что, писатель?

— Ирина, — сказал Фома, — мы все писатели. А сочинил я это, чтобы не умереть, пока сидел в ожидании у матери, это ОХРАННАЯ грамота, понимаешь?

Ирина кивнула головой, она решила, что лучше Фоме не перечить, да и жила в ней мудрость всех женщин, пусть себе мужик чудит, был бы покоен и ласков с ней. А Фома был ласков с Ириной, и его определенную неподвижность и нешумность запросто можно было принять за покой.

Он сказал: Пьеса называется «КРУГИ», слушай, когда надоест, скажи. И начал.

Человек пришел домой около часа ночи. На его дверях была приколота записка. Он прочел ее и сразу же побежал искать такси, хрипло дышал и бежал от одной пустой стоянки к другой. Как хорошо, что он не пошел на этот раз к женщине, что он вернулся и успел прочесть записку, а то бы, не заходя домой, прямо на работу, а записка бы так и висела, и соседи бы ее выучили наизусть, а потом сообразили бы позвонить на работу, и он стоял бы с непонятным лицом, пока слушал бы, что его мать при смерти и хочет его повидать, а потом прибавили бы, что записка висит уже около суток. Идиотское было бы положение.

Бедный наш мальчик, сказали тетя Лида, тетя Галя и отчим, когда ОН прибежал, наконец, к своей маме. Мама была без сознания. Он сел на стул и стал ждать. Первым, кто пришел посидеть с ним вместе, был он сам — худой мальчишка, очень неловкий, в штанах, которые застегиваются на пуговку чуть ниже колена, в шелковых маминых чулках. И хотя ОН безусловно узнал себя, хотя стыд и боль заставили ЕГО опять опустить руки вдоль колен, закрывая шелковые чулки от всей школы, улицы, сослуживцев и друзей, ОН спросил почти без выражения.

ОН Что ты?

МАЛЬЧИК Хочу посидеть.

ОН Не сутулься.

МАЛЬЧИК Ага.

ОН Здесь же никого нет, да и темно, не видно, что ты одел мамины чулки.

МАЛЬЧИК Ага.

ОН А я тебе говорю, что наплюй и перестань озираться.

МАЛЬЧИК Слушай, ты не волнуйся, я ведь давно привык к их смеху. Чулки — это что. Ты вспомни, как они все веселились, когда физрук заставил нас бегать сто метров в трусах, помнишь, что поднялось, когда я снял брюки, а под ними мамин пояс с чулками. Нет, точно, я привык, это ведь ты вечно переживал, ревел, когда надо было смеяться вместе с ними и все.

ОН Так чего ж ты все время озираешься?

МАЛЬЧИК Я маму ищу.

ОН Мама вон там.

МАЛЬЧИК Ага.

ОН Погоди, давай вместе посмотрим, а то я один боюсь.

И ОНИ ПОШЛИ И ПОСМОТРЕЛИ.

МАЛЬЧИК Я, знаешь, часто представлял, как мама будет болеть и как будет умирать, а я буду ее целовать и плакать.

ОН Что?

МАЛЬЧИК А ты разве забыл об этом?

ОН Нет, но…

МАЛЬЧИК Ты что-нибудь чувствуешь?

ОН Да, я очень хочу спать. И еще — какая-то неловкость.

МАЛЬЧИК А плакать не хочется?

ОН К сожалению, нет.

МАЛЬЧИК Ага.

ОН Ты не мог бы перестать «агакать»?

МАЛЬЧИК Хорошо, не сердись, ведь я не виноват, что ты не можешь заплакать, как ни стараешься.

ОН Еще рано плакать.

МАЛЬЧИК Не ври.

ОН…

МАЛЬЧИК Ты же знаешь, что мама умирает. Ребята ею восхищались, когда она дала физруку по морде за то, что он ржал больше всех, помнишь, как она это лихо сделала?

ОН Помню.

МАЛЬЧИК И как тебе было хорошо, когда ребята сказали: Вот это да!

ОН Помню.

МАЛЬЧИК Ну и…

ОН Нет, не приставай, не плачется. Хотелось бы, знаешь, чтобы к утру все кончилось. Тогда можно будет позвонить на работу, сказать спокойно, что я сегодня не могу прийти, а когда там заорут «почему», так же спокойно сказать, что у меня мама умерла и не надо, мол, кричать. И повесить трубку. Очень бы это получилось забавно.

МАЛЬЧИК Я в подобных случаях просто плакал.

ОН Мне ведь тридцать лет.

МАЛЬЧИК Мы с тобой давно всерьез не виделись.

ОН Да, если бы моя жена не сделала десять лет назад аборт, у меня вполне мог быть такой сын.

МАЛЬЧИК Аборт?

ОН Ах, извините, я совсем забыл, что ты еще маленький.

МАЛЬЧИК Да нет, я знаю это слово, я просто подумал, что было бы здорово мне сейчас познакомиться с собственным сыном.

ОН Да, я об этом как-то не подумал.

МАЛЬЧИК Скажи мне, а кто ты?

ОН То есть?

МАЛЬЧИК Кем ты стал, кем работаешь?

ОН Кем я стал, я, откровенно говоря, сам не очень четко представляю, скорее всего — никем. А работаю я в НИИ.

МАЛЬЧИК А я хотел стать продавцом хлеба.

ОН Да, у меня иногда и сейчас голова кругом идет, когда я вовремя не поем.

МАЛЬЧИК «Блохи кусают моего сына, моего бедного глупого сына, кушать хочет мой глупый сын».

ОН Да нет, мама, нет, я не хочу. Ешь ты.

МАЛЬЧИК Если бы так…

ОН Что?

МАЛЬЧИК Я говорю, что сам был бы очень рад, если бы было так. Было совсем наоборот, была злоба и зависть к ребятам, у которых были нормальные родители, у которых отец на войне, а не сидит дома, потому что у него больное сердце, сидит без работы, а участковый каждый день спрашивает, ну, а как твой папа, что он делает, кто к вам приходит, а сам щиплет и крутит кожу, я боялся его, и он это знал, а поэтому ему нравилось беседовать со мной, люблю поболтать с мальчишкой, говорил он маме. Я стыдился родителей.

ОН Брось ты на себя наговаривать.

МАЛЬЧИК Да ты не трусь.

ОН Почему я?

МАЛЬЧИК Да потому, что я — это ты. Но ты не трусь, я ведь потому и пришел, чтобы посидеть с мамой, и, если удастся, шепнуть ей, что я ее очень люблю, пусть она простит меня. Я знаю, она очень обрадуется, она очень любила отца, а все-таки ушла от него, потому что ты устраивал ей истерики, ты помнишь, как подслушал у дверей: Ты прости меня, ой, прости, Глеб, я так тебя люблю, но мальчик просто больной из-за всех этих дел. Я ухожу.

ОН Не может этого быть.

МАЛЬЧИК Забыл, захотел забыть и забыл, а сейчас, наверное, придумал какую-нибудь красивую историю, чтоб эдак сдержанно ее рассказывать, как трудно жилось сыну врага народа, да и про смерть отца ты всем врешь. Да, да, я все про тебя знаю, ведь я в тебе остался жить, это ты на меня глаза пялишь, потому что захотел забыть, и забыл, или просто не захотел вспоминать, много раз вспоминать, вот и не узнаешь самого себя, потому что придуманный удобнее и лучше. Но ты сегодня не трусь особенно, сегодня я пришел не к тебе, сегодня я пришел к маме. Чего ты смеешься?

ОН Представил себе небольшое собрание: и — в разных возрастах, шумное бы было собраньице, наверняка не обошлось бы без мордобоя, я ведь был здорово принципиальным временами, иногда удивительно принципиальным по принципиально разным вопросам, твой возраст наверняка бы выгнал меня из пионеров, возраст постарше — из комсомола и т. д. и т. п. Согласись, что это смешно.

МАЛЬЧИК Да, это смешно.

ОН Почему же ты не смеешься?

МАЛЬЧИК Нет, почему, я смеюсь.

Где-то там очень далеко застонала на кровати мама, и сразу же в комнату вошли тетя Лида, тетя Галя и отчим. Тетя Галя и отчим остались у двери, а тетя Лида прошла к маме, что-то бормоча. Она была старшая сестра и сердилась, что мама торопится умереть раньше, чем она. Тетя Галя была сестра отчима, и тете Лиде было на нее наплевать. Она подоткнула одеяло, вернулась и села рядом. А тетя Галя и отчим потоптались и вышли. Тетя Лида была медсестра и очень любила чистых и нешумных больных.

ТЕТЯ ЛИДА Бедный мой мальчик.

ОН Шла бы ты спать, Лидуша.

ТЕТЯ ЛИДА Ты должен держаться, бедный мой мальчик. Не думала я, что она меня обгонит, а я ведь совсем одна, тебе придется и по мне плакать, так что ты должен держаться, бедный мой мальчик.

ОН Я рад, Лидуша, что ты опять остришь.

Не волнуйся обо мне, я парень крепкий, да к тому ж, я думаю, что ты немного повременишь.

ТЕТЯ ЛИДА Какие мы очаровательные весельчаки.

ТЕТЯ ЛИДА Поставить чаю?

ОН Мне уже давно сам черт не страшен.

ТЕТЯ ЛИДА Ты просто обязан держаться, мой бедный мальчик.

ОН Мне уже давно никто не страшен.

ТЕТЯ ЛИДА Поставить чаю?

ОН А почему ты не любила маму, Лидуша?

ТЕТЯ ЛИДА Это неправда, мальчик, я просто очень завидую маме.

ОН Скажи, Лидуша, а к тебе никогда не приходила маленькая грустная девочка Лида из детства выяснять взаимоотношения?

ТЕТЯ ЛИДА Я в детстве, мальчик, была еще большей старой девой, чем сейчас.

ОН Так приходила к тебе девочка Лида или нет?

ТЕТЯ ЛИДА Тебе нужно обязательно договориться с отчимом насчет маминых бумаг.

ОН Я перед твоим приходом беседовал с мальчиком из детства.

ТЕТЯ ЛИДА Сколько лет мальчику?

ОН Десять.

ТЕТЯ ЛИДА Я с тобой познакомилась, мальчик, когда тебе было уже пятнадцать и ты спокойно мог покурить, как ты говорил, только в моем доме. «Только у тебя в доме, Лидуша, я могу спокойно вытянуть ноги». Ты, мальчик, чуть-чуть играл в жизнь, и мне это нравилось. Ты очень элегантно ругался матом и это мне тоже нравилось.

Ты должен поднатужиться, найти удобоваримую форму и попросить, чтобы он показал тебе все мамины бумаги.

ОН А почему ты не любила маму, а, Лидуша?

ТЕТЯ ЛИДА ЭТО неправда, мальчик, я просто завидую маме. И так как я понимаю, что тебе труднее всего задавать вопросы, я расскажу тебе почему. Ну-с, первое и самое прозаическое: к ней пришла любовь, а это, как ты догадываешься, большое дело для женщины, даже для марксистки, а твоя мама была марксисткой. Это — кстати — пункт второй моей зависти. Мама еще смолоду была занята активными делами, и я видела, что ей действительно нравилось заниматься этими делами. О, я как сейчас вижу ее горящие глаза и вздернутый нос, когда она обещала нашему папе, твоему деду, что проклянет его, если он что-то там ей не даст, а твой дед был учителем рисования в гимназии, и очень боялся, что его уволят, если узнают, что его дочь занимается революцией. Я бы тоже с удовольствием прокляла своего отца, но у меня не было к тому никаких оснований, вот, кажется, тогда я и начала завидовать маме. Да, да, мальчик, мы ведь с мамой жили еще при царе, вы уж про него и не вспоминаете, а твоя мама его активно свергала, ходила как на работу. Да, совершенно точно, больше всего я завидую, что она все делала с удовольствием, свергала царя, стирала, рожала тебя, даже, по-моему, уходила от твоего отца. У нее есть удивительная особенность, вернее талант, убеждать себя, а потом почти всегда и других, что то, что она делает, очень важно и необходимо, согласись, этому качеству имеет смысл завидовать, даже если оно тебе и не нравится. Нет, мальчик, я не могу не любить твою мать, ведь она моя сестра, в нашем детстве это имело значение, я ей просто завидую, а иногда удивляюсь.

Я, знаешь, очень хотела почему-то сняться в кино, и я твердо знаю, что если бы этого захотела твоя мама, она бы обязательно снялась, вот почему я ей завидую.

ОН Ты очень большая сволочь, Лидуша.

ТЕТЯ ЛИДА Ну вот, слава богу, ты начинаешь потихоньку ругаться, значит, приходишь в себя, а то уж я испугалась, когда ты прибежал. А отчего ты так бежал?

ОН Я очень поздно пришел с работы, испугался, что не успею, хотел поймать такси, да так и бежал от остановки к остановке.

ТЕТЯ ЛИДА У вас, видимо, сменили телефон на работе, я много раз звонила, и никто не подходил.

ОН Вечерами у нас его отключают.

ТЕТЯ ЛИДА Убеждена, что когда мама придет в себя, она сумеет убедить меня, что это очень нужно для каких-то тайных целей, чтобы она умерла раньше. Нужно, чтобы мама в этот момент сказала отчиму про бумаги, убедила бы его передать бумаги тебе.

ОН Я сейчас закричу.

Но и на этот раз вместо него ЭТО сделала мама, подождала, пока тетя Лида смотрела на него удивленно, а когда уже надо было что-то делать, мама закричала, но она была без сознания, и поэтому сделала это неуверенно, совсем неуверенно, одиноко и печально, точно зная, ожидая, что вот к ней подбегут и заткнут ей рот, а ей и так очень трудно дышать, и она умрет, если ей заткнут рот.

И снова в дверях сразу выросли тетя Галя и отчим.

ТЕТЯ ЛИДА Не нужно мучить себя, Василий Георгиевич. Ложитесь спать, хлопот в любом случае впереди много. Ложитесь, ложитесь, на вас лица нет, а вы сами — сердечник, если ей станет хуже, я вас разбужу.

ОТЧИМ Не беспокойтесь, Лидия Борисовна.

ОН Оставь его в покое, Лидуша, у человека не каждый день умирает жена.

ТЕТЯ ГАЛЯ Владик, я понимаю ваше состояние, но, ей-богу, Василий Георгиевич не заслужил.

ОТЧИМ Я всегда его раздражал, Галя, а теперь у него горе, понимаешь, не у нас, а у него.

ОН Вот именно.

ОТЧИМ Но он достаточно воспитанный человек, Галя, и поэтому позволит нам тоже немножко пострадать, совсем немножко пострадать, но только незаметно, лучше всего на кухне.

ОН Вот именно.

ОТЧИМ Он всегда был добрым и отзывчивым мальчиком, только не нужно его сердить.

ОН Вот именно.

ТЕТЯ ГАЛЯ Прекратите оба, как вам не стыдно.

ТЕТЯ ЛИДА А меня это забавляет. Забавляет и пробуждает зависть: с таким истинным удовольствием они этим занимаются.

ОН Вот именно.

ТЕТЯ ГАЛЯ Уйдем, Вася, посмотри, он весь белый.

ТЕТЯ ЛИДА Галина Георгиевна, не ссорьте их, просто мальчик поздно работал, осунулся, нервничает, согласитесь, что у него есть все основания нервничать, при чем же здесь ваш брат?

ТЕТЯ ГАЛЯ Да, но я не позволю, чтобы моего брата оскорбляли, после всего, что он сделал и для этой женщины, и для ее сына.

ОН Вот именно. Она не позволит.

ТЕТЯ ГАЛЯ Уйдем, Вася, бог его простит. Извините, Лидия Борисовна, я не сдержалась.

ТЕТЯ ЛИДА Ну что вы, милочка, я вам даже позавидовала, с таким удовольствием вы это сказали, видно, у вас давно накипело, а сейчас самое время и облегчиться.

ОН (крик) Перестаньте и уходите, я прошу вас, слышите — прошу!

Тетя Лида, тетя Галя и отчим ушли, тетя Лида еще раз перед уходом подоткнула одеяло. ОН сидит немного тихо-тихо, он знает, что мальчик где-то здесь рядом и ему это было приятно, и он оттягивает время, чтобы подольше было тихо, потом он вдруг ощутил тишину и темноту, вздрогнул, и позвал себя к себе.

ОН Где ты там?

МАЛЬЧИК Я здесь. У мамы.

ОН Иди сюда. Вот так. Расскажи мне.

МАЛЬЧИК ЧТО рассказать?

ОН Почему ты испугался?

МАЛЬЧИК Что рассказать?

ОН Что хочешь. Хотя постой, расскажи, как тебя принимали в пионеры.

МАЛЬЧИК Ну, эту хохму ты не мог забыть.

ОН Валяй, валяй.

МАЛЬЧИК Итак, товарищи, сейчас мы будем обсуждать кандидатуру ГОРЕЛОВА. Пусть расскажет о себе, а мы послушаем. Давай, Горелов, самую суть.

ОН Я родился в Москве, 8 октября 1934 года. Русский. Учусь хорошо. Очень хочу быть пионером, чтобы приносить как можно больше пользы. Пионеры всегда впереди, и я прошу доверить мне, потому… потому что…

МАЛЬЧИК Ну-ну, смелее, Горелов, пионер должен быть смелым и принципиальным, потому что…

ОН Потому, что мой отец не на войне, а сидит больной дома.

МАЛЬЧИК «И потому, что мой отец был арестован в 1938 году, но потом его выпустили перед войной».

Конечно же, товарищи, Горелов не может отвечать за своего отца, потому что был еще очень маленький, и его желание загладить вину отца мы должны приветствовать.

ОН Спасибо.

МАЛЬЧИК Подожди, Горелов. Мы тебе назначим испытательный срок. Ты вступишь в отряд «бдительность» и будешь следить, какие разговоры ведет твой отец.

ОН Но папа ни о чем не говорит.

МАЛЬЧИК Не ври, Горелов.

ОН Честное слово.

МАЛЬЧИК Не ври, Горелов.

ОН Честное слово.

МАЛЬЧИК Не ври, Горелов, и не плачь, — Москва слезам не верит.

ОН Неужели ты плакал?

МАЛЬЧИК Да.

ОН Дурак.

МАЛЬЧИК Да. Но я плакал от злости, я изо всех сил хотел вспомнить хоть что-нибудь, и не мог. А они спокойно продолжали свои дела, но меня попросили выйти, так как я не пионер. Мой сосед по парте сказал мне через несколько дней, что я колоссальный дурак, сделай как я, сказал он, придумай что-нибудь сам, а скажи, что ЭТО говорит, как выпьет, отец. Я ничего не мог придумать, и тогда он мне за завтрак рассказал то, что он сказал про своего отца.

И меня приняли в пионеры. Мама очень радовалась, вот видишь, говорила она отцу, мальчика приняли, мальчика приняли, несмотря ни на что.

ОН К борьбе за дело Ленина-Сталина будь готов!

МАЛЬЧИК Всегда готов!

ОН Назначаю тебя барабанщиком.

МАЛЬЧИК Всегда готов!

ОН Начальником штаба дружины.

МАЛЬЧИК Всегда готов!

ОН Директором хлебного магазина.

МАЛЬЧИК Всегда готов!

ОН Генералиссимусом Советского Союза.

МАЛЬЧИК Всегда готов!

ОН Очень интересное кино.

МАЛЬЧИК Да.

ОН А физрук работает у нас в НИИ, в охране, пропуска проверяет, я как-то забыл свой дома, он не хотел меня пускать, так ему директор приказал запомнить мою физиономию навеки и пускать меня в любых случаях, днем и ночью, нужно, говорит, товарищи, знать наших лучших людей, это их вы и охраняете. А я его спросил, по-прежнему ли он любит бегать стометровку. СКАЖИ, ты очень любил маму?

МАЛЬЧИК Да.

ОН А отца?

МАЛЬЧИК Да.

ОН А отца?

МАЛЬЧИК Да.

ОН А отца?

МАЛЬЧИК Прошу тебя, не надо.

ОН Вспоминать — так вспоминать.

МАЛЬЧИК Об этом не надо. Прошу тебя.

ОН Но ты ведь очень удивился, отчего это я не плачу.

МАЛЬЧИК Не надо!

ОН увидел отца. Отец ходил всегда очень сосредоточенно. Когда его левая нога, например, делала шаг, то правая в этот момент уже обдумала и точно знала, куда ей ступить с максимальной экономией. Нога видела все камушки, трещинки на его пути и заботливо их обходила. Отец установил со своими ногами приятельские отношения, но вместе строгие и трезвые. Он ничего не хотел слышать об их усталости, не принимал никаких скидок на плохую обувь, мороз или слякоть, работать — так работать, говорил он им, своей левой и правой ноге. Он говорил сердцу, что пора бросать дурить, вон как ноги берегут тебя, сердце, а ты все продолжаешь капризничать и дурить, нехорошо это, нехорошо и несерьезно. Ты слишком много просишь есть, желудок, слишком много, а это уж совсем несерьезно. Ты знаешь, желудок, ты знаешь, сердце, ведь я — мужчина, у меня есть женщина и сын от нее, мой сын, желудок и сердце, и я обязан их кормить и защищать, найти им одежду и пищу, да, да, это главное — пищу, а на деле что выходит, а? А на деле выходит вот что: я сам сижу у них на шее, у моей женщины и у моего сына, и мне стыдно за себя, за мужчину, и особенно стыдно за тебя, сердце, которое ни черта не хочет слышать и дурит, и дурит, а с тобой, желудок, я вообще перестану иметь дело, если все это в корне не изменится.

ОТЕЦ Здравствуй, сын.

ОН Здравствуй.

МАЛЬЧИК Здравствуй.

ОТЕЦ Вы совсем не бываете у меня.

МАЛЬЧИК Я не бываю.

ОТЕЦ Что?

МАЛЬЧИК Я говорю, что я у тебя не бываю, потому что мама навещает тебя почти каждый день.

ОТЕЦ Тебе это не нравится?

МАЛЬЧИК Мне все равно.

ОТЕЦ Значит, не нравится.

МАЛЬЧИК Мне все равно.

ОТЕЦ Ну, это вопрос формулировки. Бросим об этом. Ты не предложил мне раздеться, ты ждешь, чтобы я ушел?

ОН По-моему, я тогда что-то ел, а отец стоял и смотрел в тарелку, и я испугался, что он попросит доесть, а мне было жалко отдать.

МАЛЬЧИК Разве?

ОТЕЦ Что «разве», сын?

МАЛЬЧИК Разве может сын хотеть, чтобы его отец ушел?

ОТЕЦ Так я посижу с тобой до маминого прихода, а ты не скажешь маме, что я приходил.

МАЛЬЧИК Я говорю маме все.

ОТЕЦ А этого не надо говорить маме, сын, мама расстроится, потому что она знает, что мне трудно без вас.

МАЛЬЧИК Хорошо.

ОТЕЦ Как у тебя дела в школе?

МАЛЬЧИК Хорошо.

ОТЕЦ Уж если ты предложил мне раздеться, может, расскажешь поподробнее?

МАЛЬЧИК Хорошо.

В этой новой школе все меня мало знают, пока еще я новенький, ребята поприставали ко мне и отстали. Учительница по литературе сказала, что у меня очень интеллигентная речь, спросила, кто мои родители, я сказал, что папа раньше занимался наукой, а сейчас очень болен и ничего делать не может. Он был ранен? — спросила она. Нет, сказал я, папа не был на войне, так как у него уже было три инфаркта.

ОТЕЦ Я причиняю тебе много хлопот, но может быть, со временем, ты перестанешь на меня сердиться.

МАЛЬЧИК Ты не причиняешь мне никаких хлопот.

ОТЕЦ Речь у тебя, действительно, интеллигентная.

МАЛЬЧИК Это плохо?

ОТЕЦ Нет, это — странно.

МАЛЬЧИК Ты попросил меня рассказать поподробнее, вот я и рассказываю.

ОТЕЦ Да, да. Я, знаешь, сижу все время один, — зверею, брат, — ты не обращай внимания. Продолжай.

МАЛЬЧИК Учитель математики спросил меня не родственник ли я ученому Горелову?..

ОТЕЦ Я тебя внимательно слушаю.

МАЛЬЧИК Я сказал, что нет.

ОТЕЦ Возможно, это и верно, но я бы никогда этого не сделал.

МАЛЬЧИК Я сказал, что нет.

ОТЕЦ Твой дед по моей линии был генералом царской армии, но я всегда писал, что он — мой отец, потому что это соответствовало истине. Может быть, еще и потому, что я его любил.

МАЛЬЧИК Я сказал, что нет.

ОТЕЦ Хорошо, хорошо, только не начинай кричать. У тебя тонкий, противный голос, когда ты кричишь.

МАЛЬЧИК Никто не просит тебя слушать.

ОТЕЦ Ну, хорошо, хорошо, я прошу прощения.

МАЛЬЧИК Я — чемпион школы по шахматам.

ОТЕЦ Это здорово.

МАЛЬЧИК Я — член редколлегии дружинной газеты.

ОТЕЦ Что это означает?

МАЛЬЧИК Газета, которую выпускает пионерская дружина всей школы.

ОТЕЦ Поздравляю.

МАЛЬЧИК Если все будет хорошо, я буду стоять в почетном карауле у мавзолея.

ОТЕЦ Ты очень хочешь этого достичь?

МАЛЬЧИК Очень!

ОТЕЦ Это большая честь, сын, ты должен постараться.

МАЛЬЧИК Я стараюсь изо всех сил.

ОТЕЦ Это хорошо, сын.

МАЛЬЧИК Я люблю тебя, папа, когда ты такой, если бы ты всегда был такой, как сейчас.

ОТЕЦ А я не люблю тебя, когда ты такой, как сейчас, очень не люблю, сын.

МАЛЬЧИК Я это знаю.

ОТЕЦ Слушай, я действительно паршиво себя чувствую, понимаешь, я могу каждый день умереть… Чему ты улыбаешься?

МАЛЬЧИК Я тебя внимательно слушаю.

ОТЕЦ М-да.

ТАК ВОТ. Я все откладывал этот разговор, никак не знал, как к нему подступиться, да, откровенно говоря, не знаю и сейчас, но я, вероятно, уеду отсюда, поэтому…

Ну, словом, так. Хочу тебе сразу сказать, что я ничему этому не поверил, не верю и сейчас, а просто хочу тебе рассказать, потому что я уеду, а маме мне бы не хотелось говорить всего этого.

Видишь ли, мне сказали, что мой собственный сын доносил на меня. Эти люди глупы и трусливы, сын, и поэтому им необходимо, чтобы все люди боялись и ненавидели друг друга, даже такие близкие люди, как отец и сын. Я рассмеялся, когда они мне сказали такое, но они посоветовали спросить у тебя, спросите у своего сына сами, сказали они, — он вам все сам и расскажет, он паренек честный, врать вам не станет, поговорите с ним.

Видишь ли, я полгода ни слова тебе не говорил, понимаешь, именно потому, что я смеюсь над этим бредом, но вот я скоро уеду, понимаешь, мои знания, как мне сказали, могут понадобиться для нового оружия, я говорю об этом тебе, потому что знаю, как ты переживал, что я не был на фронте, сын, я неоднократно просился, хотел пойти на фронт, но, понимаешь, те же самые люди, которые сказали мне эту чушь про тебя, не доверили мне, не пустили меня. Я с радостью поеду, если все не сорвется, ты подрастешь, пройдет время, и, быть может, мы подружимся, но я действительно паршиво себя чувствую последнее время, поэтому я решил сказать тебе сейчас, чтобы ты знал, что я не поверил, чтобы ты умел отбирать, умел бы отличать слова и не все сразу принимать на веру, а думать, сын, думать, а потом уже решать на всю жизнь и верить на всю жизнь. Меня тревожит, сын, что ты очень интеллигентно разговариваешь, что ты — чемпион школы по шахматам, а не играешь в футбол консервной банкой, что ты — член редколлегии дружинной газеты, а не разбил хоть одно завалящее стекло; маму это тоже тревожит, сын.

МАЛЬЧИК Хорошо, я начну ругаться матом, могу даже сейчас, чтобы ты проверил, правильно ли, а потом разобью стекла у соседей, тем более, что хозяева работают в исполкоме.

ОТЕЦ Ты очень старый и очень жестокий человек.

МАЛЬЧИК Возможно.

И так как ты скоро уезжаешь, или просто плохо чувствуешь себя, и прийти тебе еще раз будет трудно, то я тебе сейчас расскажу правду, как и предполагали те люди.

ОТЕЦ Я не хочу ничего слышать.

МАЛЬЧИК Но я хочу рассказать.

ОТЕЦ Не надо, мой маленький мальчик, не надо, прости меня и не говори ничего, ты просто не в себе, я обидел тебя, прости меня, я сейчас уйду и мы больше никогда не увидимся, и ты забудешь эту обиду. Вот смотри: я делаю первый шаг, потом второй, я иду в прихожую, еще шаг, а потом уйду, а ты молчи, не открывай рот, молчи, я все равно заткнул уши и ничего не слышу, молчи, — мой маленький, только молчи!

МАЛЬЧИК Я доносил на тебя.

ОТЕЦ Я ничего не слышу.

МАЛЬЧИК Я доносил на тебя.

ОТЕЦ Я ничего не слышу.

МАЛЬЧИК По утрам, когда ты спал, я относил им твои тетради, где ты что-то решал, и они хвалили меня. Я приносил пользу Родине, а ты хотел все это отдать шпионам, ты…

ОТЕЦ Мой маленький глупый сын, я ничего этого не слышу.

МАЛЬЧИК Нет, слышишь, нет слышишь, нет слышишь!

ОТЕЦ Перестань кричать, у тебя резкий уродливый голос!

МАЛЬЧИК Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу!

ОТЕЦ Сейчас же прекрати истерику, или я тебя ударю.

МАЛЬЧИК Ударь, ударь, ударь!

И ОТЕЦ УДАРИЛ СВОЕГО СЫНА НАОТМАШЬ ПО ГЛАЗАМ.

Мальчик заплакал, а ОН — ЕГО ВЫРОСШИЙ СЫН — сидит, закрыв глаза, и что-то шепчет, а отец неловко шагнул к дверям и сразу остановился.

ОТЕЦ Я ничего не хочу слышать, левая нога! Ты должна шагнуть, ты должна шагнуть, а потом шагнет правая и мы дойдем до прихожей, где висит пальто, а в пальто мое лекарство, слышишь, левая нога, сердце обещало мне — дотерпеть до прихожей, ну же, давай, шагай, не может же правая шагать два раза. Ну, что ж, с тобой мы поговорим дома, левая нога!

СЫН, дай мне лекарство, оно в правом кармане пальто, стеклянный пузырек, там нитроглицерин, скорей, сын, скорей.

МАЛЬЧИК Возьмешь сам.

ОН Сейчас же принеси лекарство, гад, ведь отец сейчас умрет!

ОТЕЦ Поздно!

И папа упал и умер. Оказывается, это совсем просто.

МАЛЬЧИК ПАПОЧКА, ну же, папа, встань, папа… Папа, закрой глаза, не смотри на меня так, я ведь не хотел, я не нарочно. Я не хотел!

ПОСЛЕ этого ОН долго сидел не шевелясь.

ОН уже не видел, как МАЛЬЧИК быстро и воровато оделся, деловито оглядел комнату и убежал вон из комнаты, а его папа остался лежать на полу.

ОН тихо подошел к своему отцу, тихо, чтобы не потревожить больную маму, поднял отца на руки, и тихо, чтобы не привлечь внимания тети Гали, тети Лиды и отчима, пошел к выходу из комнаты. Папа был маленький и легкий.

* * *

Пятнадцать минут спустя ОН сидел на кухне и пил с отчимом чай. ОН взглядывал на отчима с интересом, сравнивая его с отцом, и находил, что он, отчим, элегантнее. В этом сладком издевательском сравнении было успокоение, и ОН вкусно глотнул крепкий сладкий чай.

ОН заметил белую нитку у отчима на пиджаке, встал и снял ее, сел и стал наматывать нитку на палец. Получилась буква «Е».

ОН «Е».

ОТЧИМ Что?

ОН Получилась буква «Е» — Елена. Скажите, Василий Георгиевич, когда вы собираетесь жениться?

ОТЧИМ Мне не до шуток, Владик.

ОН А я и не шучу, мне действительно, без сантиментов, нужно знать, как скоро после маминой смерти вы обзаведетесь новым домом, потому что мне надо забрать кое-что из маминых вещей, а сейчас я жутко занят, а встречаться с новой дамой мне не хочется, вот я и интересуюсь сроками, улавливаете?

ОТЧИМ Улавливаю.

ОН Ну, и?

ОТЧИМ Почему ты такой трус, Владик?

ОН Трус?

ОТЧИМ Да.

ОН Мама мне много раз говорила, что вы — выдающийся психолог, я с удовольствием послушаю ваши выкладки, с детства обладаю огромной жаждой познания, валяйте, я — весь внимание.

ОТЧИМ Я спросил, почему ты такой трус, потому что мне не хочется допускать мысль, что ты сволочь.

ОН Я — весь внимание.

ОТЧИМ Ты боишься быть самим собой, юродствуешь, шумишь на людей и вызываешь у них жалость, жалость тебя оскорбляет, хотя ты сам ее вызвал, тебя бесит, что ты разгадан, рождается злость, а так как ты сентиментален, то очень скоро приходит жестокость. Но к этому времени ты уже утомил своего собеседника, собеседник идет домой спать, а нерастраченная жестокость остается для близких, родственников или друзей, это значения не имеет, важно, пожалуй, только, чтобы они тебя любили, а потому терпели.

ОН Грандиозно. Гладко и убедительно, просто; да, да, основное достоинство, безусловно, простота.

ОТЧИМ Человек же, который может быть самим собой, в горе — горюет, а не пристает к другим с демонстрацией своего мужества, поглядите, мол, на меня, какой я крепкий или еще какой, совсем ничего не чувствую, прямо скала, гордая и трусливая скала. Поэтому, я думаю, что ты — трус.

ОН У вас очень интеллигентная речь.

ОТЧИМ Я отношусь к твоим родственникам, но я не люблю тебя, поэтому имей в виду, что я в любой момент могу уйти.

ОН Тетя Лида все время говорила мне про какие-то мамины бумаги, вы не знаете, что она имела в виду?

ОТЧИМ Знаю.

ОН Что же это?

ОТЧИМ ЭТО — тетради твоего отца.

ОН Тетя Лида хотела бы, чтобы вы отдали их мне.

ОТЧИМ Да, но мама этого не хотела.

ОН Что?

ОТЧИМ Мама не хотела отдавать тебе тетради отца.

ОН Почему?

ОТЧИМ Вот именно, почему?

ОН Бросьте ваши психологические эксперименты, не до этого. Почему мама не хотела, чтобы тетради были у меня?

ОТЧИМ Потому что иначе она бы их тебе отдала.

ОН Она вам говорила, что не хочет отдать мне тетради?

ОТЧИМ Я твой родственник, но я не люблю тебя.

ОН Говорила или не говорила?

ОТЧИМ Говорила.

ОН Ты врешь!

ОТЧИМ Ого, мы опять перешли на «ты».

ОН Вы врете.

ОТЧИМ Ты прекрасно знаешь, что я не вру. Мама сказала: «У мальчика незаурядные способности к физике. Мальчик еще в университете начал работать над диссертацией, очень рано стал кандидатом наук».

ОН Можете не продолжать.

ОТЧИМ «У мальчика безусловно незаурядные способности к физике, он ведь смог понять записи его отца, понять и развить его мысли, а это очень сложно, потому что Горелова не могли понять очень умные люди, которые обвиняли его в буржуазных загибах, идеалистических загибах, а мой мальчик понял».

ОН ХВАТИТ, замолчите!

ОТЧИМ Когда ты начинаешь кричать, голос у тебя резкий и противный. Я продолжаю.

«Я очень хорошо помню, что у Горелова было пять толстых тетрадей, они у него даже пронумерованы, но я никак не могу найти одной, номер второй, осталось четыре тетрадки. Правда, я никогда не говорила мальчику, что ищу пропавшую тетрадь, у нас не было разговоров на эту тему, я просто обрадовалась, когда мальчик сказал, что хочет идти по стопам отца, очень обрадовалась, потому что они не ладили. Нет, нет, я не хочу думать, даже мысли не хочу допустить, что тетрадь каким-то способом попала к мальчику. Но я не хочу, понимаешь, именно поэтому не хочу, чтобы тетради были у мальчика, пусть он дойдет до всего сам, у него незаурядные способности к физике».

Ты знаешь, у твоей мамы есть удивительная способность убеждать людей в своей правоте, через какой-то срок она смогла убедить и себя, что ты не украл тетрадь отца.

ОН Когда состоялся этот разговор?

ОТЧИМ Ого, ты даже не отрицаешь всего этого.

ОН Когда произошел разговор?

ОТЧИМ Первый раз мама заговорила на эту тему лет пять или шесть назад, когда после твоего головокружительного взлета настала утомительная пауза, потом она говорила об этом часто, очень часто, чересчур часто для человека, который поверил, что ее сын не вор.

ОН А ее сын и не был вором.

ОТЧИМ Ах, вот как!

ОН Ее сына вообще не существовало, был другой мальчик, а она или не видела, что он другой, или не хотела видеть.

ОТЧИМ Ты умнее, чем я думал.

ОН Спасибо.

ОТЧИМ Не стоит, это ведь соответствует истине.

ОН Вы знали моего отца?

ОТЧИМ Нет.

ОН Вы элегантнее его.

ОТЧИМ Ты не так плох, как это может показаться.

ОН Я совсем не так плох.

Скажите, к вам никогда не приходил маленький мальчик Вася из детства выяснять кое-какие даты и дела?

ОТЧИМ Из-за тебя она не хотела, чтобы у нас были дети, так что, если она не поднимется, мне коротать век с сестрой Галей, а это утомительно. Я не люблю тебя.

ОН Спасибо.

ОТЧИМ Не стоит, это ведь соответствует истине.

ОН Что вы сделаете с тетрадями?

ОТЧИМ Отдам тебе.

ОН Тетя Лида будет довольна.

ОТЧИМ Я думаю, что до этого не дойдет.

ОН Я тоже думаю, поэтому и спросил. Ну, я пойду, посижу у нее.

ОТЧИМ Иди.

И ОН вошел. Тетя Галя поднялась ему навстречу и, проходя мимо, сказала, чтобы он не сердился на нее, и ОН кивнул головой, что, мол, да, я уже давно не сержусь, да и вообще не думал сердиться.

ОН сел и стал смотреть перед собой, ОН ясно услышал, как кто-то начал плакать, там сзади, где лежала мама, но ОН не повернул головы, так как знал, что сейчас плачет не мама, а потом ОН услышал шепот.

ШЕПОТ Тихо ты, ну, слышишь, тихо, перестань, а то услышат.

ПЛАЧ Пусть слышат.

ШЕПОТ Ты сошла с ума.

ПЛАЧ Ты мне обещал, что ничего не будет…

ОН Сейчас самое время об этом поговорить, самое время. Идите сюда: у меня сегодня вечер воспоминаний.

И они вышли, заплаканная девушка, что-то на себе застегивающая, и испуганный двадцатилетний парень.

ПАРЕНЬ Я тебя прошу потише, то же самое, но потише.

ДЕВУШКА Что ты пристал, что я нарочно, что ли.

ПАРЕНЬ Ну вот и успокойся, давай все спокойно обмозгуем.

ДЕВУШКА Я не могу спокойно, потому что проходят все сроки.

ПАРЕНЬ Какие сроки?

ДЕВУШКА Мне сказала подружка, что если я сейчас же не сделаю аборт, то мне надо будет рожать.

ПАРЕНЬ Как, сейчас?

ДЕВУШКА Да не прикидывайся ты, опять начинаешь свои номера, конечно же, не сию минуту, но на днях, а ты все тянешь, говорил, что поговоришь с мамой, а тянешь уже целый месяц.

ПАРЕНЬ Думаешь, так просто сказать.

ДЕВУШКА Нуда, тебе, конечно, намного труднее, чем мне.

ПАРЕНЬ Ой, только ради бога, не начинай опять, я же не снимаю с себя ответственности… Ну, что ты опять плачешь?

ДЕВУШКА Ты говорил, что ничего не будет, ты обещал мне, что ничего не будет, ты дал мне честное комсомольское…

ПАРЕНЬ Замолчи, или я умру от смеха!

ДЕВУШКА Что ты сказал?

ПАРЕНЬ Я ничего не говорил.

ДЕВУШКА Ты сказал, что тебе смешно.

ПАРЕНЬ Я ничего не говорил, хотя мне действительно смешно, причем здесь честное комсомольское?

ДЕВУШКА Теперь тебе все ни при чем.

ПАРЕНЬ В конце концов могла не соглашаться.

ДЕВУШКА Ага, наконец-то ты об этом заговорил, меня Галка предупреждала, что ты обязательно скажешь.

ПАРЕНЬ Ты что, все рассказала Галке?

ОН Перестань шептать и трястись, на тебя противно смотреть. Нечего, нечего на меня так смотреть, уж в этом-то я не виноват, меня еще тогда не было.

ПАРЕНЬ Зачем ты все рассказала Галке?

ДЕВУШКА Не кричи на меня.

ОН У тебя резкий и противный голос.

ДЕВУШКА У тебя резкий и противный голос, когда ты кричишь.

ПАРЕНЬ Твоя Галка — первое трепло на весь университет, она растреплет всему городу.

ДЕВУШКА Она мне советовала пойти в комитет комсомола, справите, говорит, комсомольскую свадьбу, вам комнату дадут, и Владькина мамаша, которую он очень боится, ничего не сможет сделать, против общественности не попрешь, говорит.

ПАРЕНЬ Я совсем не боюсь.

ДЕВУШКА Боишься, боишься, даже я заметила, как будто ждешь, что она о чем-то спросит.

ПАРЕНЬ Я никого не боюсь!

ДЕВУШКА Тебя не поймешь, то сам говорил «тише», то орешь, как будто тебя режут, не боишься, так не боишься, какое это сейчас имеет значение.

ПАРЕНЬ Все сейчас имеет значение.

ДЕВУШКА Ну, ладно, ладно, вот вечно с тобой так: разорешься, хоть и не прав, и все тебя утешают, но со мной этот номер не пройдет, ты должен был думать, а ты все виляешь.

ПАРЕНЬ Я не виляю, я много думал.

ДЕВУШКА Ну, и что ты придумал?

ПАРЕНЬ Мы не можем пожениться.

ДЕВУШКА Почему это не можем?

ПАРЕНЬ Потому что я не люблю тебя, я это сейчас понял.

ДЕВУШКА Как это не любишь?

ПАРЕНЬ Да, да, мы не должны делать этот шаг, ты представь себе, что мы с тобой будем всю жизнь вместе, можешь ты себе такое представить?

ДЕВУШКА Нет.

ПАРЕНЬ Вот видишь, значит, я прав. Нужно сделать аборт, ты не волнуйся, это совсем не больно, а я все устрою, у меня есть один человек, он мне поможет, а потом мы проверим себя и, может, поженимся потом, а? Всем назло.

ДЕВУШКА Кому назло?

ПАРЕНЬ Всем.

ДЕВУШКА Не понимаю я тебя.

ПАРЕНЬ Вот я и говорю, что нам надо проверить себя, а то, вот видишь, ты меня не понимаешь, а иногда я тебя.

ДЕВУШКА Ну, ладно уж, пусть будет по-твоему, но парень ты жутко смешной и странный. До завтра. Ну, пусти меня, я побежала.

ОН А ты останься.

ПАРЕНЬ Хорошо.

И девушка убежала.

ОН Ну и сволочь же ты!

ПАРЕНЬ Ага.

ОН Я тебе уже говорил, чтобы ты перестал «агакать».

ПАРЕНЬ Ничего ты мне не говорил.

ОН Да, я ошибся, но ты, тем не менее, постарайся не «агакать», что за детские привычки. Ты что, действительно не знал, как дети рождаются?

ПАРЕНЬ Очень приблизительно.

ОН Ну, спросил бы у кого-нибудь.

ПАРЕНЬ У кого? К своим ребятам не подступишься, засмеют, хотя наверняка и сами-то ничего не знают, а к старикам, которые не из школы пришли, не знаешь, вообще-то как подступиться, не то, что уж с этим.

ОН Так надо было ей сказать, она бы разузнала, у них целомудрие — большая заслуга.

ПАРЕНЬ Да-к, неудобно перед ней.

ОН Ты на каком курсе?

ПАРЕНЬ На третьем.

ОН Сталин уже умер?

ПАРЕНЬ Да, в прошлом году.

ОН Устаешь?

ПАРЕНЬ Нет, не очень.

ОН Слушай, мне тут отчим рассказывал байки про отцовскую тетрадь, ты что, действительно все содрал оттуда?

ПАРЕНЬ А ты что, с неба свалился, ничего не помнишь?

ОН Работы очень много, все в голове перепуталось, одни точки да кривые перед глазами. Я помню, что много содрано было, это точно, но не все же, сам-то я тоже чего-то стою?

ПАРЕНЬ Скажи, а аборт это правда, не больно?

ОН Хочется, понимаешь, думать, что ты сам тоже чего-то стоишь, а то совершенно невозможно разговаривать с такими типами, как отчим.

ПАРЕНЬ Да нет, он, вроде, мужик ничего.

ОН Так как же насчет тетради?

ПАРЕНЬ Тетрадь дала Лидуша, когда я прибежал к ней советоваться, что делать с этой девчонкой; мой мальчик, ты стал уже взрослый, раз пришел к старой тетке за советом по такому пикантному поводу, ты стал уже взрослым, я подарю тебе одну вещь, она осталась у меня с тех пор, как папа жил у меня одно время, когда у них были нелады с мамой. Это папина тетрадь, мой мальчик, и я отдам ее тебе, ты должен продолжить дело твоего папы.

ОН Ты часто вспоминал отца?

ПАРЕНЬ Да, он был очень талантливым ученым, мне все в университете завидуют, что у меня такой отец.

ОН Ты знаешь, как он умер?

ПАРЕНЬ Он пришел к нам, когда нас не было дома, а когда мы с мамой пришли, он лежал на полу мертвый.

ОН А как же папа попал в комнату, ведь у него не было ключей?

ПАРЕНЬ Я не знаю, не помню, помню только, что мама тоже об этом спросила.

ОН Что ты ответил?

ПАРЕНЬ Кажется, мне стало плохо тогда, я долго болел потом.

ОН Не тех пор ты боишься, что мама повторит этот вопрос?

ПАРЕНЬ Какой вопрос?

ОН КАК же папа вошел в комнату, ведь у него не было ключей?

ПАРЕНЬ Я никого не боюсь!

ОН Не ори, мама больна.

ПАРЕНЬ Больна?

ОН Чему ты обрадовался?

ПАРЕНЬ Я не обрадовался.

ОН Врешь, обрадовался, подумал, хорошо бы она умерла, и тогда никто, никто, никогда, никогда, уже не задаст вопрос, а как папа попал в комнату, ведь у него не было ключей?

ПАРЕНЬ Чего ты хочешь от меня?

ОН Ничего.

ПАРЕНЬ Ну и оставь меня в покое.

ОН А физрука ты не встречал?

ПАРЕНЬ Какого физрука?

ОН Который заставлял нас в школе бегать стометровку в трусах.

ПАРЕНЬ Не знаю, о чем ты говоришь.

ОН А я знаю.

ПАРЕНЬ Слушай, а она не может умереть от аборта, я все время об этом думаю.

ОН Почему?

ПАРЕНЬ Так ведь тогда все узнают, что я виноват, Галка растреплет.

ОН А ты — откровенная сволочь.

ПАРЕНЬ А какой смысл тебе врать, все равно уже не поможет. ОН А что сказала Лидуша?

ПАРЕНЬ Насчет чего?

ОН О девчонке?

ПАРЕНЬ Сказала, что все устроит, чтоб я не волновался.

ОН Ну и не волнуйся.

ПАРЕНЬ Кстати, в той тетрадке было больше стихов, чем формул, так что в принципе можешь считать, что ты сам что-то значишь, хотя, конечно, сам бы до всего этого не допер.

ОН Ничего, сейчас я сам будь здоров заворачиваю.

ПАРЕНЬ Я себе так тогда и сказал: был бы отец жив, это было бы известно всем, ну, вроде как учебник, и я бы все равно узнал, а так, всего лишь, узнал я один, ну так ведь он — мой отец, а я — его сын.

ОН Замолчи. Неужели ты не понимаешь, ЧТО говоришь? Молчи, не открывай рта, только не открывай рта.

ПАРЕНЬ А может, мне правда жениться на ней?

ОН Да. Ты на ней женишься.

ПАРЕНЬ Ну, я пойду, у меня голова кругом идет. Будь здоров!

ОН остался сидеть один. ОН все-таки надеялся, что в 20 лет был, трудно подобрать слово, — приличнее, что ли.

Встреча с этим растерянным парнем расстроила ЕГО. Все-таки, очень паршиво, что он был таким мозгляком в 20 лет. ЕМУ бы хотелось другого, ну, в 10 — это понятно, можно сослаться на возраст, но в 20… Хотя и в 20 можно сослаться, всегда можно сослаться на что-нибудь, а почему бы и нет, а?

Глава шестнадцатая

Фома сказал, что здесь есть немного и о ней

Ирина смотрела на Фому, и было ясно, что она не понимает, зачем ей попался такой человек, который вот читает ей пьесы, пугает ее, потом она твердо поняла из услышанного, что если забеременеет, попадет в беду, то он может просто отказаться помочь. Но все же, когда Фома уткнулся в нее опять, она опять ласково ему помогала, находя силы понять и пожалеть, и это ее умение в себе, которое открывалось ей, нравилось, тревожило, облегчало.

А Фома, когда они встали и сели пить чай, сказал ей:

Ты знаешь, тут есть немного и о тебе.

Продолжил читать вслух.

Сейчас восемь часов утра.

ОН, его тетка Лида, его отчим и сестра отчима порядком устали. Усталость — это так хорошо.

Они пьют чай.

Усталость — это так хорошо, особенно хорошо, когда можно устать, вернее сказать, точнее, когда можно ПОЗВОЛИТЬ себе устать, а когда впереди предстоит перенести горе, то уж совсем хорошо, хорошо потому, что ты это горе перенесешь спокойно и храбро, и опять еще немножко устанешь, то есть позволишь себе устать, а потом позволишь себе посмеяться над своей усталостью, а потом уж и над другими, которые не хотят уставать, а потом, вероятно, можно кого-нибудь убить.

Они пьют горячий крепкий чай, который умеет заваривать тетя Галя. Ирка тоже пьет чай, но ей совсем не хочется.

ОН Так это в самом деле ты?

ИРКА Да.

ОН Откуда ты взялась?

ИРКА Мне захотелось ночью к тебе, я пошла, соседи сказали мне, что случилось, я пошла и пришла.

ОН Ты не бежала?

ИРКА Нет.

ОН А я бежал.

ИРКА Да, я понимаю.

ОН Нет, я просто хотел сказать, что не было такси и я бежал.

ИРКА Да, я понимаю.

ОН Лидуша, представь себе, ей только двадцать лет.

ТЕТЯ ЛИДА Да, я согласна с тобой. Мы разговаривали и познакомились, пока ты сидел у мамы.

ОН Галина Георгиевна, спасибо. И если можно, один вопрос?

ТЕТЯ ГАЛЯ Пожалуйста.

ОН А к вам не приходила маленькая девочка Галя, чтобы сверить кое-какие даты?

ТЕТЯ ГАЛЯ Мне брат говорил, что вам тяжело.

ОН Ах, он говорил?

ТЕТЯ ГАЛЯ Да.

ОН И, если можно, еще вопрос, он, возможно, покажется вам странным, но я все-таки его задам.

ИРКА Я бы этого не делала.

ОН Скажите, Галина Георгиевна, вам не приходилось делать аборт, и если да, то больно ли это?

ИРКА Не надо отвечать, Галина Георгиевна.

ТЕТЯ ГАЛЯ Мне не приходилось делать этого, Владик.

ОН Лидуша говорит, что это пустяки, а жена десять лет твердит, что я ее искалечил. Не знаешь, чему верить, голова кругом идет.

ОТЧИМ Полезнее верить, что искалечил.

ОН Разве вам не понравилась Ирка, Василий Георгиевич?

ОТЧИМ Полезнее брать все на себя, а потом делать, что хочешь, все равно делать, что хочешь, но предварительно взять все на себя.

Разводись, но считай, что ты поломал ей жизнь, тебе это больше подходит, будет повод для самоедства.

ОН Благодарю вас, профессор психологии. Лидуша, как ты?

ТЕТЯ ЛИДА Ирка мне нравится больше, но думаю, что твоя мать могла бы убедить меня в обратном.

ОН Как тебе нравятся твои будущие близкие и как часто мы будем их навещать, а?

ИРКА Я люблю тебя. Ты мне все меньше и меньше нравишься, но я все больше и больше тебя люблю.

ОН Профессор психологии?

ОТЧИМ Смолоду нам кажется, что мы сможем выстоять всегда. Могу подтвердить, что девочке двадцать лет. Возможно, что она никогда не устанет тащить тебя на плечах, возможно даже, что ей с каждым годом будет все больше и больше нравиться тащить груз на своих плечах, но тогда ты все больше и больше будешь ненавидеть ее за силу, которой нет у тебя.

Но это будет не скоро, так что стоит рискнуть.

ОН Мы второй раз за эту ночь переходим на «ты», но я хочу сказать тебе, профессор психологии, что у тебя порозовели щечки от удовольствия, когда ты строил логические построения, более того, ты напрочь забыл, что в соседней комнате умирает твоя жена.

ИРКА Боже ты мой!

ТЕТЯ ЛИДА Бедный мой мальчик.

ОТЧИМ А ты намного сильнее, чем я предполагал.

ОН Да, я очень сильный и я ничего не боюсь.

ИРКА Боже ты мой.

ОН Несколько часов назад вы еще сказали, что я намного умнее, чем вы думали.

ОТЧИМ Это соответствует истине.

ОН В тетради отца было больше стихов, чем формул.

Я встретил девушку, которая мне нужна и которая все больше и больше любит меня.

Я выяснил, что виноват в смерти отца и признал эту свою вину, хотя я унаследовал от матери способность убеждать других и, главное, себя, так что я могу убедить себя, что виною всему обстоятельства, но я этого не делаю. По-видимому, скоро умрет моя мама. Моя мама, которая все знала, и все несла на себе, а я всю жизнь боялся, что она упадет и обвинит во всем меня, подчеркиваю, что я больше боялся, что она обвинит меня, а не того, что она упадет.

У меня интересная работа и очень отзывчивые сослуживцы, в чем у вас будет повод убедиться.

У меня нет детей.

Как ты думаешь, Василий Георгиевич, сколько я проживу?

ТЕТЯ ЛИДА Мой мальчик, только, пожалуйста, спланируй все так, чтобы я могла надеяться на тебя, в свете нашего разговора. Ну, ну, это о том, что ты должен будешь позаботиться обо мне.

ОТЧИМ Я очень устал, Владик. Очень.

Видно, я был несправедлив к тебе, но я всегда был искренен… Я пойду полежу.

ТЕТЯ ЛИДА Если бы вы сделали это тогда, когда я сказала, было бы совсем хорошо. Вовремя соснуть — это большое дело.

ОТЧИМ Если что-нибудь…

ТЕТЯ ЛИДА Я сразу же вас разбужу.

Тетя Лида, тетя Галя и отчим ушли.

Как по-хозяйски устроена жизнь.

Мертвые, которые могли бы кое-что рассказать, никогда не приходят к живым, дети, становясь взрослыми, хотят поговорить со старшими, родными, и находят старых людей без мыслей, или совсем никого не находят. А ведь забавно бы было, если бы рядом с теми, кто сейчас сидит в креслах, на стульях, на скамьях, приходили бы изредка, а может, и часто, те, кто сидел на этих местах раньше, приходили бы покурить, если они курили, и посмотреть в глаза тем, кто сидит на их месте. А если им не понравятся эти глаза, то позвать других живых и обсудить с ними, как быть, и рассказать, что и как устроено в мире. Приходили бы убитые, сожженные, свершившие сознательный подвиг и умершие от пыток, невинные и прославленные, приходили бы хоть раз в год все вместе, по всей земле, а живые бы знали, что они придут и ждали бы этого дня. Слишком по-хозяйски устроена жизнь. Живые забывают, что было вчера, поэтому мало думают о том, что будет завтра, очень спокойно готовят себя к повторению всей кутерьмы по кругу.

Очень по-хозяйски устроена жизнь.

ОН сидит, закрыв глаза, а Ирина стоит за спиной его стула, положив ладони ему на лоб, и, по всей вероятности, она никогда не будет больше так счастлива, как сейчас, хотя, если ей сказать об этом, она, пожалуй, будет недоумевать.

ОН Тебе хорошо?

ИРКА Да. Очень.

ОН Сколько времени мы знакомы?

ИРКА Сорок восемь часов.

ОН Это намного больше, чем двое суток?

ИРКА Намного.

ОН И я тебя сразу же познакомил со своими родными.

ИРКА Да.

ОН Знаешь, когда я был маленьким, я очень любил смотреть на себя в оконном стекле и придумывать всякие истории.

ИРКА Как это в оконном стекле?

ОН Ну, если открыть окно, то можно смотреться в стекло, как в зеркало. На зиму окна заклеивали, но одно всегда оставалось незаклеенным, хотя мой отец был человек аккуратный. Такие, брат, пироги.

ИРКА Он это делал для тебя?

ОН Да, наверное, точно не знаю. Я бы очень хотел с ним поболтать сейчас, но я сам…

ИРКА Молчи, только молчи, мой маленький, я ничего не хочу слушать, только не открывай рта, молчи, молчи, смотри на меня, видишь, вот я рядом с тобой, видишь, вот мои ноги прижаты к твоим, видишь, вот моя грудь ушла в твою, ты только не открывай рта и молчи, мой маленький, я спасу тебя.

В этот момент ЕГО МАТЬ крикнула в последний раз.

ОН очень осторожно освободился от Ирки, пошел к стулу, причем его правая нога уже точно знала, как экономнее ступить, знала уже в тот момент, когда шагала левая.

ОН Я пойду позвоню на работу, что не смогу быть.

Представляю их рожи, когда спокойно выслушав их ор «почему», я объясню им причину. А ты пойди туда, малыш, побудь секунду с ними, я быстро вернусь.

И они пошли.

* * *

Говорят, что их видели в какой-то жаркой пустыне.

Говорят, что они косили сено вчера под Москвой, лежали, глядя в небо, и ее голова была у него на груди.

Говорят, но этому верить не стоит, что ОН повесился, а Ирка стала очень смешливой с тех пор.

Глава семнадцатая

В ее голосе было только то, что она хотела сказать, и она сказала: Сегодня сороковой день

Фому совсем замело снегом. Он сидел на маленькой скамеечке, которую они соорудили с отчимом у ограды, она была низкой и вровень с ней намело белого снега, зыбкого и непрочного, так что ноги ушли ступнями вниз, и снег набился в брюки до колен. Фома замерз висками, в голове было ощущение, будто кто-то взял лоб Фомы между средним и большим пальцами и сжал, и держит, пока Фома сможет терпеть, и словно они оба ждут: Фома, что вот-вот его отпустят, а пока потерплю еще, и тот, кто взял голову, что вот-вот Фома закричит, тогда и отпущу; и словно каждый знает про ожидание другого и все дело только в секунде, которая должна прийти и расставить все на свои места, чтобы одному закричать, а другому отпустить, но вот этой-то секунды все нет и нет, а бросить ее ждать никак невозможно. Голова была неспокойной еще и потому, что устала от постоянного вслушивания, которое было в Фоме последнюю неделю, последнюю неделю перед сороковым днем, когда голос матери резко ослаб, стал тише и отдаленнее, потому что, как она объясняла Фоме, и он, Фома, и она, его мать, все больше и больше освобождались друг от друга, становились чужими, и потому Фоме все труднее и труднее было услышать ее слова, хотя она по-прежнему говорила ровно и размеренно, и был в ее словах только смысл, чуть прохладный смысл и маленькое-маленькое эхо. Фома рвал с матерью какие-то свои связи, которые раньше помогали ему слышать и видеть все в мире, он учился быть один, то есть без этих вот связей, о которых он сам не мог ничего сказать определенного, но потерю которых явственно ощущал; он вслушивался в себя, в эхо материнских слов, сжимал и сжимал лоб, холодел висками. То, что он слышал и захотел понять за последнюю неделю было неприятно ему, было неприятно и то, что мать, он все еще не придумал или не узнал для себя другого понятия, — ЗНАЛА о том, что ему неприятно, и все же говорила спокойно, ровно и незаинтересованно о вещах, которые она хотела сказать, и ей было неважно, хочет или не хочет их слушать Фома. Он слушал. Иногда он затыкал уши, но у него было ощущение, что и мать сразу замолкает, и просто пережидает, вовсе не обижаясь на него, когда же он вновь откроется, и он открывал уши, улыбаясь своим хитростям.

Совсем же доконали Фому последние три дня этой последней недели. Эти дни они молчали. Фома сидел, закрыв уши, твердо зная, что и мать молчит и ждет его, когда уж он сможет, когда найдет опять силы. Он силы не нашел, а просто устал, устал ждать, и стал слушать, слушать последнее, что ему говорила мать. Чего ж так не хотел услышать Фома, разве есть еще что-нибудь, что могло тронуть его, принудить к такому долгому огорчению? Оказывается, что есть. Это почти невероятно, но все дело в сочинении, которое Фома прочел вслух Ирине, женщине, которая была в недоумении, что и как, зачем это все и почему. Фома забыл эту женщину, эту Ирину, забыл, что смеялся ее нелепым страхам, забыл, что и читал ей, и был приперт к стенке, когда мать узнала и заговорила об этой его лжи, об его сочинении, об его пьесе «Круги». Она так и сказала: Неужели же ты не устал от всей этой лжи, сынок, неужто не устал?

Фома сразу понял в чем дело, и это-то его огорчило больше всего, словно сидело в нем это желание, чтобы кто-то определил резко и прямо, а он сразу же согласится. Фоме таковое было особенно неприятно, потому что ему казалось, более того, он всегда яростно стремился к истине в себе, ему казалось, что себе он не врет, он знал за собой возможность лжи с другими, даже мог оправдать ее перед собой, перед другими, мог просто наплевать на оправдания, не снизойти до них, но все только потому, что он знал, что сейчас по тем-то и тем-то причинам лжет; но узнать, что лжет, вроде в уверенности, что говорит правду, и верить в эту правду, а потом, когда кто-то резко уличит во лжи, сразу согласиться, что будто и не новость это, будто всегда сидело внутри, и только таилось до поры; узнать про себя такую несостоятельность и мерзость было Фоме неприятно, очень неприятно, потому-то он и заткнул уши, когда мать сказала об этом в первый раз, сказала спокойно и без удивления: Ну, неужто, сынок, тебе не надоело кормить в себе ложь; и хотя каждое сочинение ложь, как и ложь любая записанная фраза, в сравнении с той, которая живет в крови, в частицах ЧТО-ТО, и уж пьеса, конечно же, ложь, все же Фома сразу понял, что не о такой лжи говорит мать, не о вымысле, нет, нет, нет, совсем о другой говорит мать, когда спрашивает, неужто не надоело, неужто не притомились.

Глава восемнадцатая

Она сказала: Бог с ним, с отцом, сынок, бог с ним

Действительно, бог с ним, сынок, бог с ним, я не об этом. Он живет, спокойно живет в другой семье, и там есть другие дети, бог с ним; я понимаю, что тебе хотелось какого-то большого страдания, более значимого и светлого, более серьезной разлуки с отцом, чем та, которую имел ты, раз ты решился даже осудить себя на проклятье отцеубийцы, и придумал, что мальчик, который, ты знаешь, очень похож на тебя маленького, виновен в смерти отца, и живет проклятым этой виной, с приговором, который сам себе вынес; я все это очень хорошо могу понять, сынок, поэтому я повторяю, бог с ним, с отцом, сынок, бог с ним, не в этом дело.

Ты просто отдал дань времени, дань промежутку, дань морали и цели этого людского промежутка, тут нет еще никакой лжи, раз ты все же веришь, что есть люди, и что тебя тревожит их мнение о тебе. Тут еще нет лжи. Тем более ее нет, что все это писано в ожидании смерти матери, и потом, даже с некоей болью и просьбой понять боль, рассказано женщине, к которой поехал с кладбища, и с которой как следует сделал все, что надо, и даже имел страдание. Женщина, с которой спишь, всегда хочет, чтобы ты, растоптавший ее, топтал бы и весь мир, так ей было бы легче признать свою вечную суть быть растоптанной, так ей легче искать обман, что ей вроде обидно это, иначе ведь она скоро смирится и станет сильнее в своем смирении, а ведь смиренного и покорного нельзя уж растоптать?

Женщина, с которой спишь, всегда интересуется политикой в том смысле, в каком ее мужчина смеет плевать на власть, а ты в своей пьесе «Круги» наплевал на Сталина, а она еще помнит об этом человеке, она ведь еще в этой временной длительности, и ты пугал ее и радовал по самому крупному для нее счету, но тут, сынок, нет лжи, тут просто суета, просто мольба по женщине, по ее ласке, растоптанности, мольба по собственному могуществу, потому что если не будет этой мольбы, то не будет и могущества, разве смирный и покорный пустит в себя эту суету?

Нет, тут нет никакой лжи, тут просто ритуальные игры.

Ты хотел женщину, ты искал женщину, которая содрогнется твоей силе, раз ты сумел в себе открыть такое, открыть отцеубийцу и ребенка, молящего мать не упасть в пути, потому что может открыться ложь, которую ты несешь сзади следом, и не падение открывшего тебе мир существа тревожит тебя, а вроде ее обвинение; и смерть ее уж и радость?

Что ж, сынок, твоя бы женщина ласкала тебя хорошо, и верно будет это, когда она найдется, пока же все было комично, а, сынок, ведь твоя Ирина решила, что с тобой не стоит иметь дела, можешь не помочь даже сделать аборт? Ну, не сердись, не сердись, не обманывай себя злостью на меня, ты же знаешь, что все это пустяки, и тебе будет опять смешно, как когда ты три дня сидел закрыв уши, словно можно не слышать мать, которая сидит в тебе, которая сделала тебя из своего нутра, да еще и из нутра твоей бабки?

Ритуал соблюден, сынок, женщина будет у тебя, будет, сынок, если она еще понадобится тебе впредь. А?

Вот я что имела в виду, когда сказала об отце, все это можно иметь, можно даже иметь гордость нарушившего закон, когда сдираешь с себя кожу в обвинении людей, их жизни, их страхов, их нелюбви к тебе, вроде бы она и нужна тебе, а? Можно, конечно, кричать, что тебя заставили убить своего отца, хоть ты его никогда и не убивал, можно, сынок, и это не ложь, о нет, это не ложь, это ребячья боль и ребячья жажда искупления, которая была у многих, ты не первый, не первый, не первый. Тут, сынок, дело во вкусе, понимаешь, просто во вкусе, я бы этого не стала делать, мне это показалось бы безвкусным, искать женщину и славу таким способом, уж лучше повалить ее в жаркой одури сена, как всегда раньше делали по весне, но пойми меня, пойми, и не закрывай уши, и не ищи обиды и зла, мой маленький, ой, не надо этого делать, не теряй времени, мальчик мой, очень мало его у меня осталось, а я вижу, что ты только-только начинаешь понимать, к чему я веду разговор, пойми и прости меня, что я не сделала его раньше, хотя у нас было тридцать твоих лет и девять месяцев моей тоски и страха, а сейчас только сорок дней, сынок, только сорок дней, сорок сороков печали, но ты прости меня, я не умела этого знания, потому что была живой и дралась быть живой, и ты мне был нужен живой для моей жизни, и я, даже если б уже научилась тому, что знаю, не раскрыла б тебе, потому что это наука умирать, а не жить, сынок, и вдруг бы ты у меня ушел, а я ведь хочу жить, и как мне без тебя, а?

Сорок дней, сынок, сорок дней может учиться человек смерти, может узнавать и искать гордость, все равно прожить и испытать, но люди или делят добро умерших, или спасаются от учебы горем и плачем, боясь правды, боясь муки, но ты ведь ищешь ее, сынок, ты даже мольбу сочинил о большой мере, так не лги же, сынок, не лги себе, скажи, что у тебя есть мука и радость сдирать с себя шкуру, показывать всем неверующим сердце свое, и смеяться, смеяться, смеяться, и делать ВИД, что тебе больно?

Разве женщина нужна тебе, мой сын, разве женщина, разве плод ее нужен тебе, ты же многое узнал уже, многому научился, человек, узнавший, что ты не человек, а часть ЧТО-ТО, которая пришла в мир и уйдет из него, став другим видом ЧТО-ТО, и людская гордость — чушь и смех в тиши; так неужели, сынок, так велика в тебе мораль вашей длительности, людской охранной грамоты, от божьего сотворения и до вершины эволюции, до феномена, да, да, уж если и есть у вас феномен, то это феномен лжи и страха правды, а ты ведь сидишь на могиле в снегу, рядом с тобой стоит твой живой отец, он пьян, ты сейчас возьмешь у него водку и выпьешь тоже на морозе, потому что на сорокой день пьют на могилах; ты это все сделай, сынок, сделай, не в том суть, чтобы по мелочам не соблюдать ритуала, ты просто больше не бойся, сынок, ты ж ведь искал полной меры, так ищи ее, не петляй, не обманывай себя обидами и заинтересованностью в их конкретных делах, не обманывай себя и заботой о хлебе, это тоже охранная грамота ЧТО-ТО, которое соединилось в людей и создало людскую мораль, чтобы оградить себя, чтобы не погибнуть сразу, не исполнив своей предназначенности в длительности смысла-еще-рано-гибнуть-людям-еще-многое-надо-понять-людям-пусть-дрожат-за-свою-живую-жизнь-и-убивают-пророков-которые-зовут-их-к-распятию-а-потом-молятся-им.

Глава девятнадцатая

Солнце еще не остыло, сынок

А тебе уже нужна смерть, сынок, и не лги себе больше об ином, не утомляй себя, не трави.

Солнце еще не остыло, сынок, и людям еще не надо твоего знания и приятия смерти, им еще нужна учеба жить и верить в свое могущество, поэтому они будут убивать тебя, сынок, и убьют, а ты не лги, что тебе это не в радость, не утомляй себя больше ложью, сынок, не надо, это нехорошо. Потом, когда-нибудь, когда станет темнее и холоднее на земле, спокойствие принять смерть и даже наити в этом опять-таки гордый людской смысл заставит их вспомнить о тебе, но что тебе до того?

Вода бежит и не знает, что она вода, а если б узнала, разве б остановилась?

Разве б устал огонь, и перестал бы быть, если б узнал, что он огонь? И кто может сказать, что он этого не знает?

Только тот, который не хочет еще принять в себя, что и он не конец и вершина всего, а только часть, как все иное. Но людей нельзя винить за это их нежелание, это не они, как бы им ни хотелось думать, что все же они, нет, это придумало солнце, которое не знает, что оно солнце, или знает, и знает, что остынет, чтобы зажечь другое. Гордость человека в том, что он осознал свой путь к смерти и к изменению, этого отнять нельзя, да и не нужно.

Человек — это осознавший себя процесс изменения из ничего в ничто, или из всего во все.

Только это еще рано узнать людям, понимаешь, всем людям, это пока ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ гордость, а не ЛЮДСКАЯ?

Они убьют тебя, сынок, и ты примешь в себя все, примешь без сказки о воскресении.

И не лги, что тебе нужны эти сказки, не лги, ты повзрослел на двадцать веков, сынок, с тех пор как другой сделал это, уверив себя, что он божий сын, и воскреснет. К ЧЕМУ ТЕБЕ ВОСКРЕСЕНИЕ?

Глава двадцатая

Хотелось бы прорасти

Зимой на кладбище просто и хорошо, там не бывает ветра, а зима в безветрии рай. Тихие хлопья ищут, кому бы показать свою красоту, садятся на плечи, на ресницы, ждут, пока люди крикнут «ах-ах-ах», и сразу тают, наивно думая, что люди поймут их тайный смысл научить, что все преходяще, вот вы только что видели белую красоту, а сейчас у вас на носу грязная капля, и-эх, снежинки, пустое это дело.

Фома пошевелился, чтобы немного размять шею, которая застыла и сникла под тягостью снега, рухнула меж колен на низкой скамейке к белой земле, чтобы немного удержать голову, бегущую к матери вниз.

В этом шевелении Фома нашел тишину, вначале он не обратил на это внимания, потом же понял, что тишина пришла, потому что нет больше голоса матери, пожалуй, он так и не найдет другого определения, другого понятия, да и искать не будет, оно его вполне устраивает. Тишина-тишь-тишина.

Гиблое это дело пытаться удержать голову солдатиком, когда она просто и безропотно валится вниз, Фома покорился, и голова плюхнулась в снег. Но и там не было голоса. Тишина-тишь-тишина-тишь-тишина.

Уже навсегда.

Руки Фомы подкопались с обеих сторон в глубине снега к голове, нашли открытые в снегу глаза Фомы, и красными мокрыми пальцами вдавили белки вовнутрь. Фома открыл рот от боли, и туда вошел колючий белый пар, побежал торопясь к сердцу, но все же согрелся в пути и не убил.

Фома сполз со скамейки в колени, рыл снег руками, выл даже, чтобы убрать тишину, но все зря, она ведь уже пришла, эта тишина, а он все не верил, думал, что, может, нет. Тишина-тишь-тишина-тихонькая-тихонькая тишь.

Кресты засунули руки поглубже в рукава, застыли, оттопырив локти, потому что и к ним забралась в душу тишина, заставила замереть-застыть. Фома заметил их присутствие, понял логику их позы, сделал то же самое, поднялся с колен, засунул руку поглубже в рукав другой, оттопырил на вдохе локти, стал среди них молчком, оглянулся, правда, не станут ли шуметь. Они не стали и, видимо, сочли его решение вполне зрелым, потому что продолжили неторопливую беседу, которую прервали, когда Фома пытался прекратить тишину. Фома заметил про себя, что вовсе не удивился, что понимает их разговор, а принял это как само собой ясное. ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ, — сказал один из них, и все промолчали, словно он высказал все, что хотели сказать они, и чего уж тут продолжать. Но это случилось ненадолго, потому что кто-то другой из них сказал вновь, покорно, не жалуясь, определяя истину: ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ. В их голосах не было ничего, кроме смысла, и Фома напрягся, так как соединил, что и в голосе матери была их интонация незаинтересованности, а просто фиксация истины: ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ ЗЕЛЕНЫМИ ПОЧКАМИ ПО КРАЯМ. Когда-то давным-давно так и случалось иногда, и даже часто, но вот потом, когда люди придумали крестную муку и распинали рабов на них, на крестах, а особенно после этого ИЯСА, который знал и искал креста, ни разу не случилось среди них, чтобы кто пророс зеленым побегом.

А ТАК ХОТЕЛОСЬ ПРОРАСТИ.

Дело в том, что дерево, еще даже в семени, знает, что именно оно пойдет на крест, и оно не видит солнца, не пьет молоко земли, когда зреет в животе у матери, не хочет, не хочет рождаться, а родившись, стоит укором для всех иных деревьев, и они знают, что вот ему суждено пойти на крест и не прорасти, стыдятся своего счастья, и отбирают у отмеченного последние крохи солнца, тесня его своим стволом, своей жизнерадостностью, тенью своей листвы. С ними никто не разговаривает в лесу, да и право же, о чем тут говорить, и они скорее уж ждут, чтобы их срубили, чтобы их убили, потому что только так, и никак иначе не могут они найти собеседника, друга и даже подругу, которая бы знала, как они, тоску и никчемность, и снова тоску прорасти.

ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ ЗЕЛЕНЫМИ ПОЧКАМИ ПО КРАЯМ, ЭТО БЫЛО БЫ ТАК ХОРОШО.

Раньше, когда крестов из дерева было много, они не так скучали, а даже вроде считали себя как бы избранными, особой кастой одиноких, и их тогда не обижали в лесах. Но вот стали делать кресты из железа, мрамора и прочих других предметов, вот тогда-то пришла к ним настоящая тоска, они стали вроде неудачниками, просто напросто недотепами из плохих семей.

ЭТО БЫЛО БЫ ТАК ХОРОШО, ЕСЛИ БЫ СБОКУ, ВОТ ЗДЕСЬ И ЗДЕСЬ, ШУРШАЛ БЫ И ПАХ ЗЕЛЕНЫЙ СТРУЧОК.

А ведь все из-за людей, все из-за них, которые даже самые явные факты истолковывают потом, как им выгодно, как они хотят. Вот, к примеру, этот, ИЯСА, он ведь сразу, как родился, искал крест, и может, если бы еще такая кровь на нас, то мы и прорастали бы, а ведь как повернули все, а?

Он родился и быстро, отчаянно быстро искал уйти, ему было трудно в саду, мы знаем, хоть с нами и не разговаривают, но слушать-то мы можем, мы знаем, что он плакал в саду, и просил, может не стоит, а, но потом, мы это твердо знаем, здесь есть даже один из наших, который был взят из того сада, мы знаем, что он обрадовался. Мы все думали, когда его ученики, которые все это проспали, и потом стали искупать себя и учить жить, как он жил, мы все думали, что они станут учить желанию и небоязни умереть, ведь он, этот ИЯСА, он же всю свою жизнь торопился умереть, и учил, что ничего не надо брать в этой жизни, а только любить всех и прощать всех, а разве ж это не учение о презрении к жизни и спокойствию смерти? Разве такая любовь не есть уже смерть? Так как все повернули, хотя видите ли, они благовествуют, евангелия, его жизнь? Терпи, мол, но живи покорно, тяни лямку, за то воздастся. Нет, не потому не прорастаем мы, что на нас его кровь, нет, не в этом наше наказание, просто он стал смеяться над людьми, ИЯСА, он стал думать, что мы испугали их своим видом, и озлился на нас. ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ, — сказала береза, которая тоже стала крестом, женщина стала оскопленным мужчиной, — ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРОРАСТИ?

ЕГО потому и убили все, все вместе, тут кровь на всех.

Потому и убили, что он был сыном солнца и учил, уже НАЧАЛ учить спокойствию и готовности уйти, а они только учились жрать и рожать, где им было до него, убили с радостью, чего тут попрекать книжников, которые берегли старую веру от него, убили все, весь род людской, чтобы самим живыми быть, чтобы не пустить эту его тоску к себе в сердце.

Но сами всегда знали и знают, кровь их знает, тепло, которое уходит, все же знают, что придет пора, потому и сделали его святым, богом, сыном ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ, а не ЛЮДСКИМ.

МЫ Б ТОГДА РАСПЛАСТАЛИ РУКИ, И ЛАДОНИ БЫ ПАХЛИ СМОЛОЙ И МЯТОЙ, И БЫЛО БЫ ШУМНО, А ТАК ТИШИНА ХОЛОДИТ, МЫ СУЕМ РУКУ ПОГЛУБЖЕ В ДРУГОЙ РУКАВ, И ПОДНИМАЕМ НА ВДОХЕ ЛОКТИ, СОВСЕМ КАК ТЫ, ФОМА. ХОТЕЛОСЬ БЫ, ТЫ ЗНАЕШЬ, ОЧЕНЬ ХОТЕЛОСЬ БЫ.

Глава двадцать первая

Фома сказал: Здравствуй, отец

Фома поломал крест рукавов, подошел к человеку, который повис на могильной ограде, положил ему руку на мокрое от снега и плохого драпа плечо, сказал: Здравствуй, отец.

Фома не видел этого человека лет пятнадцать-шестнадцать, с тех пор, как он ушел из дома, и больше не тревожил себя и мать Фомы, и Фому, визитами и заботами, ушел и все тут; потом нескоро вроде обзавелся еще семьей и детьми, но как-то случайно, не по своей, что ли, воле, потому что и ушел он тогда, бросив мальчугана и женщину, которая родила ему собственное пахучее существо, из-за острого и постоянного ощущения никчемности себя, иных, всего, что видел и знал.

Мать Фомы очень любила этого человека, она любила его всегда, сразу, хотя знала, что он когда-нибудь обязательно уйдет от нее, виновато хмыкнет и уйдет куда-нибудь умирать, но сил не найдет сделать это, и его подберет кто-нибудь по пути. У него не было даже сил придумать историю причины невозможности остаться, он только никак не мог найти РУКАВ, когда одевал пальто, и мать помогла ему это сделать, а он сказал ей спасибо. Фома не очень огорчился его уходу, пожалуй, даже обрадовался, потому что помнил всегда глаза отца, когда тот крутил его под потолком у лампы, все же крутил, хотя должен бы был наказать или убить, потому что боится Фома на красном паркете, и коленки саднит от воска и мастики, и руки гонят мурашки по телу от жира воска и жира вельвета. Отец Фомы стоял в дверях, а мать Фомы засовывала в его потрепанный драповый карман сверток с бутербродами на первое время, сверток не лез, становилось от этого много смешнее-смешнее-смешнее-смешнее, но, ей-же-ей, совсем не легче. Мать Фомы очень хотела от него ребенка, хотя знала, что останется с ним потом одна, но хотела, думала, что, может, спасет его этим, а если и нет, то хоть будет плод от него, от такого, никчемного и покорного в этой жизни. Какие только истории она ни сочиняла Фоме, когда он тихонько ел ее внутри, и пинался, когда ему что-то не нравилось; историю про обиду, что муж ее, НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА, уходит от ее коричневых пятен и острого живота к другим женщинам кутить и веселиться, и как Фома понимал уже тогда про эту ложь матери и еще сильнее и острее растил в себе нежелание быть, потому что ведь будет определен этот тихий и неподвижный человек его отцом. И отец веселился в тот праздник, веселился хорошей ночи с женой, веселился, чтобы сын мог поверить все же, что не зря объявился в мир мужчиной, и как спросил тогда, зная, что ответит ему Фома, но все же спросил, как все же крутил под потолком у лампы, поправил штанишки и спросил, а Фома нашел мать и ударил ее ответом, потому что это она хотела зачать, она и зачала, и хоть потом узнала всю беду Фомы на земле, и не хотела, и кричала, чтобы он крепче держался за ее нутро, чтобы вырвал его совсем, если надо, вместе с сердцем и легкими, и криком в горле, со всем, что нужно Фоме, чтоб удержаться, хоть и опомнилась, но все же она и только она обрекла его идти по долгой дороге, где рядом крадется ЧТО-ТО, может, вот здесь по канаве у обочины, чтобы смотреть, когда устанет человек, и не дать ему силы устать и прекратить этот путь, не дать чем-нибудь славным, скажем, жаркой девочкой, неумелой и тихой в юности, или жаждой подвига и приятия смерти во имя его, потому что такой уход — это не уход, которого боится ЧТО-ТО, покорный и ласковый выход, когда никак не попасть в РУКАВ, и завтрак не лезет в карман, и надо показывать сыну на праздник, как хорошо себя чувствует мужчина после ночи с женой, когда женщины курят вокруг, и много подвигов впереди.

Отец Фомы еще раз помялся в дверях, вытер ноги, словно вошел с улицы, а не собирался выйти к ней, отец Фомы вытер ноги и ушел за дверь, чтобы посмотреть, может, ЧТО-ТО пропало в канаве у дороги, по которой он все же идет, а хотел бы прилечь отдохнуть. Ему казалось, что он обманет ЧТО-ТО, успеет как-нибудь прошмыгнуть и улечься, как будто давно уже здесь лежит, он в это верил, отец ФОМЫ, и не его вина, что не так это просто нарушить порядок, который установило ЧТО-ТО: людям-еще-рано-умирать-просто-так-выходить-и-умирать.

Где-то к вечеру отец Фомы захотел есть, полез в карман и достал бутерброды, он услышал рядом с собой веселый смех, оглянулся, но никого не увидел на пустом в дожде бульваре, да и не мог увидеть, это смеялось ЧТО-ТО, смеялось в нем самом желанием есть и продолжать. Фома убил его в пьесе «КРУГИ», взяв на себя эдакий груз, но и его все же можно понять, ведь эдакий груз много легче, чем знание, что на могильной ограде висит живой твой отец, такой вот, никчемный среди людей, покорный человек. Поэтому-то мать Фомы и сказала ему в их милой сорокадневной беседе, неужто тебе не надоело врать, сынок, неужто ты не устал? Вот какую ложь она имела в виду, мать Фомы, потому что он по-прежнему называет это матерью, хотя он материалист, и понимает, что она не могла с ним разговаривать, так как он сам прикрыл ей глаза, когда она вдоволь повеселилась, и объявил смерть для всех.

Отец Фомы не услышал его руки и слова, и Фома повторил: ЗДРАВСТВУЙ, ОТЕЦ, ЭТО Я — ФОМА.

Глава двадцать вторая

Фома закричал: Это я, отец, я — Фома

Но отец по-прежнему покорно висел на могильной ограде черного лака, спокойной и строгой, которую они соорудили с отчимом и ладненько сумели зацементировать, хотя земля промерзла, да и снег мешал.

Фома никак не мог увидеть лица отца, потому что тот продел голову между РУКАВОВ ограды, которые гордо и утонченно, словно накрахмаленные, торчали кверху, а руки отца далеко отделились от РУКАВОВ драпового пальто, и висели рядом, вдоль стройных женских рук ограды, смешные мокрые тряпки на чердаке, чтобы быстрее просохли. Руки матери держали и сейчас отца Фомы, как всю жизнь держала этого человека мать Фомы, и могильной своей оградой опять не дает ему пасть, пасть в прах, пасть, чтобы, может быть, ПРОРАСТИ, просто тихо прилечь и сделать вид, что это уж я давным-давно, очень давно, очень.

ЭТО Я, ОТЕЦ, Я — ФОМА, Я — ТВОЙ СЫН.

Фома отвинтил гайку на болте, которым они с отчимом придумали запирать ограду, открыл калитку и вошел внутрь, чтобы как-то добраться до лица отца, Фоме очень хотелось его узнать. Снег сравнял все в белое, и Фома споткнулся о холм, упал, решил, что не стоит вставать, пополз по канавке у обочины к лицу, которое висело высоко наверху между тонких и крепких ветвей дерева, которое проросло лаковой недорогой оградой.

Фома смотрел снизу вверх и не мог насмотреться.

Холодные руки нашли лицо Фомы и погладили его, а лицо наверху уронило в Фому слезу, и она убила глаза Фомы в одинокий крик.

НЕ КРИЧИ-НЕ КРИЧИ-HE ШУМИ.

Это тихо сказал крест, не шуми, что ты знаешь о боли, Фома, что ты знаешь о том, что нам никогда уж, поверь, никогда, не суметь никак закричать, а, Фома? А когда-то кричал один из нас, так кричал, что рухнули стены города, вот какая боль была у него от жаркой крови на себе, крови ИЯСА, понимаешь, на себе, на руках своих, которые побратались гвоздем с руками ИЯСА, как и остов его побратался с крестом ног ИЯСА?

НЕ КРИЧИ-НЕ КРИЧИ-НЕ ШУМИ.

Тихо ляг в снег, Фома, отца своего достань из ограды и положи рядом, обними его крепко и тихо, и поспите немного здесь с нами, Фома и отец Фомы, а мы постоим, чтобы вы не замерзли. Сделай так, Фома, это хорошо. Лицо отца положи поближе к своему, и согрей его своим дыханием, Фома, он ведь много старше тебя, и у него еще есть дети, что будет с ними, Фома, если он упадет в пути? Жарко-жарко дыши, Фома, чтобы боль его слез не вымерзла-съела глаза льдом, потому что куда ж ему брести слепому, он и дороги-то домой не найдет?

Фома дышал в отца, тер его пальцами, как когда-то давным-давно дышал и смотрел сквозь замерзшее стекло трамвая, какая там остановка?

Глава двадцать третья

Папа был маленький и легкий

Потом они действительно выпили.

Отец Фомы достал из бокового кармана начатую бутылку, которая была заткнута промокшей газетой, Фома глотнул, а отец поставил стекло в снег, так как оно нагрелось там у него в кармане; Фоме же это было вроде приятно, вроде тепло отца к нему коснулось, а отец хотел просто выпить, ДОПИТЬ, и потому поставил остатки в снег, стекло юркнуло сразу вниз, как тогда гвоздь у Фомы, но отец оказался проворным и начеку, ловко кинул ладонь вдогонку и успел под донышко, тихо засмеялся успеху и совсем не смутился, когда услышал свой смех в зябкой тишине кладбища; а Фоме показалось, что это какой-то ребенок тревожит остановившееся своей нелепостью, он стал ждать хруста калош по снегу, но его не пришло. Фома глотнул еще раз, и холодная водка была лучше, вкуснее, и отец от этого стал тоже ближе, серьезнее, ЛУЧШЕ, потому что ведь это он сообразил и не растерялся поставить бутылку в снег и даже поймать ее, а Фома тогда гвоздь упустил и попросил еще, а тут бы уж, коли упустили, просить не у кого, да и не дадут.

ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ-ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ-ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ-ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ-ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ. ОТЕЦ.

Отец Фомы размахнулся и кинул пустую бутылку в кресты, а кресты, а кресты, а кресты дружно-весело засмеялись ему, подождали, пока он поднялся из сугроба, так как от размаха потерял равновесие и рухнул, подождали-увидели озорное лицо в снегу, прокричали Фоме — ТВОЙ ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ.

ОН-РЕБЕНОК-ТВОЙ-ОТЕЦ.

Фома заплакал. Он схватил в охапку этого пританцовывающего на могилах мальчишку, поднял в силу своих рук, потом прижал к себе надолго, прикрыл от всех кистями и головой, пошел прочь.

ПАПА БЫЛ МАЛЕНЬКИЙ И ЛЕГКИЙ, совсем как мать Фомы, когда села теплом на правое плечо, а он сделал ладонь домиком, чтобы не сдуло, чтобы не отнял кто.

Глава двадцать четвертая

Сучья это должность, сынок, ей-богу

Знаешь, сынок, я называл ее по-разному, е-ей.

Нехорошая, тяжелая, нечестная, жуткая, будь-она-проклята, невеселая, почетная, страшноватая, никчемная, должность-по-заслугам, должность-судьба, гордая, единственная в своем роде, уважаемая, желанная, желаемая, нечеловеческая, одинокая, печальная, трудная, должность-жизнь, должность-кто-то-ведь-должен, должность-зачем, невесомая и бессонная, глухая-должность-тоска.

И все же мне больше всего понравилось это простое и ясное, которое ты услышал. СУЧЬЯ ЭТО ДОЛЖНОСТЬ, СЫНОК. СУЧЬЯ.

Я потому так прямо и начал, что это определение подходит, уж поверь мне, я долго бился, пока оно вдруг всплыло, я и решил, что лучше сразу тебе открыть его, потому что ты бы невольно стал перебирать слова и искать определения, когда я стал бы тебе рассказывать о себе, о своей должности, и многое бы упустил по невнимательности, потому я и сказал самое удачное и простое, чтобы ты не отвлекался по-пустому, а слушал, слушал, слушал.

Ты несешь меня, плача, как маленького, я кажусь тебе из легкого легким, ты закрываешь меня от всего мира, чтоб не отняли кто, так неужели ж я мог допустить, чтобы ты теперь отвлекался по пустякам и искал прилагательные, как в школе, в первых классах? Запомни, что я сказал «сучья», и все тут, понимаешь, просто запомни и все.

Твои руки так выросли, так сумели меня всего обнять и укрыть, и еще ласкать, и еще нести, и терпеть тяжесть, и не знать ее вовсе, и определять даже легкостью меня всего?

Твои ноги так выросли, так умеют бежать по земле с грузом, так им в радость тяжелая ноша, так уверен их шаг и пружина, так и в холод, и так в жару?

Это вырос мой сын?

Ты?

Потерпи, потерпи с вопросом, кто я, и почему смеюсь на могилах, и швыряю стекло вдребезги по крестам, потерпи, я ж сказал тебе, малыш, сучья работа у меня, пусть тебе этого хватит пока, потерпи, потерпи, этой суете, удивись лучше, как ты слышишь меня, как ты знаешь меня, ведь я молчком молчу у тебя укрытый в руках?

Или так выросло твое сердце, что ты знаешь язык наш, язык отца и сына, язык сердца и сердца, язык крови и крови, язык ЧТО-ТО, который смеется над никчемными формулами феномена-языка? Тогда стой на секунду, подними меня повыше, еще повыше, к твоим глазам, дай я их обниму, дай прикрою губами.

ТАК.

Они теплые у тебя, Фома, теплые и живые, полные горячих слез, ребячьих слез на земле, малыш, мой сын, в них покорность и незащищенность, в них открытость твоей матери, Фома.

КРЕСТЫ СМЕЯЛИСЬ ПОТОМУ, ЧТО ЗНАЮТ МЕНЯ, Я ИМ ПОСТАВЛЯЮ ТОВАР. Я РЕШАЮ, СОВЕТУЮ, ЧТО ЭТОГО ИЛИ ИНОГО ИЗ БОЛЬНЫХ МОЖНО ПЕРЕСТАТЬ МУЧИТЬ. И ЕМУ ПОМОГАЮТ УЙТИ РАНЬШЕ СРОКА.

Да, да, сынок, такая должность есть, и согласись, что я был точен в своем определении. Дело не в том, что люди кривятся от ПОДОБНОГО милосердия, дело в том, что, посоветовав такое, надо первому до конца принять смерть коллеги, компаньона, спутника по шагам.

А кресты веселятся оттого, что у них другие оценки времени, понимаешь, они уже знают, что очень скоро, когда цивилизация откроет секрет долголетия, и жизнь практически остановится, потому что мы будем в хлопотах о родивших нас, будем их охранять, вот тогда-то, знают кресты, люди опять повернут все так, как им будет нужно в той, в другой их людской длительности; люди придумают, что высшая моральная награда будет дарование смерти, как сейчас ордена и памятники; и семьи, получившие за некоторые заслуги право УМЕРТВИТЬ одного из предков, будут молиться на лучшего из себе подобных, которому будет дан жест решить и судить; вот они, кресты, и приветствуют меня уже сейчас, как одного из тех, отмеченных будущим доверием.

Тогда кресты станут вновь гордецами, их будут специально растить в дорогих породах дерева, а они, научившись терпеть и терпеть в изгоях, будут страшными в своей мести молчащих и предназначенных; вот отчего они ждут меня каждый раз на кладбище, я ведь там бываю часто, сынок, очень часто, а вот мама твоя моего совета не ждала. Да.

Согласись и посмейся со мной, это ж сучья работа, не правда ли? Ты ведь слышал, что они хотят прорастать на могилах?

Они ждут, что это случится тогда; они знают, что люди чтут ХРИСТА, они грустно называют его ИЯСА, ты слышал, смешно и грустно.

Но они ошибаются, правда, сынок; когда жить на одиноких могилах станет великой гордыней креста, он не захочет наследника, который вот тут прямо полезет из рук зеленой жизнью, говоря, вот и я, крест, вот и я, твой сын, твой сын ФОМА или кто еще, нет, тогда уж не будут ждать кресты шелеста листьев в себе.

Глава двадцать пятая

Мораль моих клиентов

В комнате Фомы четыре стены, и это надобно отметить, потому что эка же тут новость: в какой комнате их не четыре?

Но в комнате Фомы сразу отмечаешь, что их именно четыре и вот все они тут рядом, их можно тронуть рукой, так все четыре близко и плотно прижаты друг к другу в дружном круге облезлых любителей игры в кости.

На одной из стен давно висел и дожидался, когда же придет отец Фомы и с криком уткнет в него свое лицо, вельветовый костюм Фомы, далекий человечек в коротких штанишках. Ждущий да обрящет.

Отец Фомы еще у входных дверей замер, сосредоточился, взял даже ключи и сам отпер и эту дверь, и дверь с четырьмя стенами внутри, и не зажигая света, словно бывал в этой маленькой камере уже много раз, не зажигая света и ничего не уронив в темноте, прошел к вельвету, который ждал его, и уткнул в него лицо, правда, без крика.

И вельвет не прогнулся тряпкой, чтобы ударить лицо отца Фомы о стены, а напрягся упругими запахами маленьких людей, их прелостью, писями, страхами и незнанием, отец Фомы даже поднял маленького сына в вельветовых штанишках, которые задрались и дали рукам отца голое тело, голые ножки сына, и стал кружить высоко под потолком, у самой лампы, которая, правда, сейчас не горела.

Фома с интересом все это ждал. Потом зажег свет, чтобы увидеть, как старый человек в мокром плохого драпа пальто закидывает вверх руки и перебирает пальцами вельветовый саван, податливый и покорно прикрывающий всякую впадину; от удара лампы по глазам отец прикрылся руками и маленьким сыном Фомой на отдельных руках этих. И хотя у Фомы уже который раз прошел озноб от сухого страха вельвета, об который вытираешь жирные вощеные руки, он все же прервал его и вынул из рук отца костюмчик, чтобы повесить его на место, отец цеплялся и тянулся руками, пока на сломался в Фому, в его правое плечо, чтобы сразу и надолго затихнуть, обласканным замереть, встреченным не помешать, поблагодарить, что не погнала его прочь мать Фомы, а нагрела плечо сына теплом, ведь знала, что уткнется в него в тоске человек, которому она никак не могла засунуть завтрак в карман.

Проклятая мораль моих клиентов, она отравила даже меня, сказал отец Фомы и уселся на сундучок, который стоит сразу, как войдешь, направо возле двери, сундучок старой работы. Отец Фомы никак не мог отделаться от памяти, что он здесь уже бывал, или во всяком случае где-то в очень похожей квартире, а так как он ходит в гости только по делам своей должности, он и гнал свою память прочь, потому что не мог и не был его сын Фома клиентом отца. Фома же подал чай и остатки холодных макарон, которые греть не было никакого желания, а отец Фомы обрадовался им, и стал через длинную макаронину хлюпать в чае, пускать пузыри и смеяться, потом вдруг что-то вспомнил, сказал, что справа под столом должна стоять черная пишущая машинка «Олимпия», оставил макаронину карандашом в стакане, полез под стол и вытащил машинку.

Фома сказал, что все же нет, отец никогда у него не бывал, пусть не морочит себе голову, не в этом дело.

Торопишься, торопишься, — сказал отец Фомы, — а мы все прекрасно успеем, мне и не особенно много надо тебе рассказать.

И вообще, сынок, ты очень жадно спешишь взять себе мою должность, так жадно, что и не хочешь даже позволить себе сомнение в диагнозе, а согласись, что мы могли бы с тобой, раз уж мы отец и сын, немного поиграть в ритуал, в сегодняшнюю мораль наших клиентов, совсем немного, чуть-чуть, для старика отца, который все же подвержен ей, которая все же отравила и его. Но ты спешишь, ты уже вынес мне облегчающий приговор, мне, своему первому клиенту, а ведь я, как-никак, твой отец.

Фома сравнивал, или, вернее, ЧТО-ТО сравнивало помимо него, без него, не спросив ведома у него, ЧТО-ТО рядом все время сравнивало голос отца с голосом матери Фомы, и голос отца был хуже, он был плох в страхе, тогда как в голосе матери был смысл и незаинтересованность, и свобода; но ведь было уже потом, отсек Фома неприязнь к отцу, которую для облегчения кормило в нем ЧТО-ТО, это было потом, после, после исхода, а в ожидании она тоже боялась и хитрила, и тянула, и даже заставила Фому принять в себя стыд, когда уж она.

Но твоя мать, сынок, не занимала моей должности, и не искала тебя, чтобы ты принял должность из рук в руки, из рук отца в руки сына, да еще чтобы передавший был и первым клиентом, первым пациентом твоим на новом поприще, так что я в проигрыше, сын, ЧТО-ТО и на этот раз более покорно и справедливо, чем твои суждения, суждения морали моих клиентов. Твоя мать, наконец, нашла всю себя и только себя, без всех иных примесей, но и там, обретя себя в полной мере, она не торопилась радости и гордости встречи, а все думала и думала о тебе, чтобы ты тоже бросил пустые представления о себе и покорился ходу, который только и есть незыблем, потому что он ход, шаг, процесс; ходу, необратимому ходу себя к иному себе, к подлинному, чтобы никогда не приблизиться в этой длительности, в людской форме ЧТО-ТО, но чтобы все же обрести себя, все же выскочить из мешка костей и крови, жира и воды, раз уж ты, Фома, задуман промежутком, задуман посредником между ЧТО-ТО и моралью, охранной грамотой ЧТО-ТО, которая-то и есть люди, двуногие с их гордостью феноменов, с их сложным ходом устройства уже собственной ОХРАННОЙ грамоты, с устройством уже собственной морали, в каждый век своей, жестоко незыблемой, настолько нужной для конкретных задач сохранения вида, что позабыли люди, что сами-то они лишь МОРАЛЬ, ОХРАННАЯ грамота ЧТО-ТО в ее длительностях, в ее ходе перевода земли в солнце, а солнца в иное что.

Моим клиентам, сынок, каждый раз кажется, что их мораль незыблема, прекрасна и вечна. Это грустно, сынок. ЧТО-ТО в раздумьях о своих длительностях, о их неторопливости и неспешности в необходимости начаться и кончиться только в срок, создало тем или иным путем род человеческий, наперед зная, что они-то будут заботиться о сохранении своей длительности с удивительным прилежанием учеников приходской школы. И даже лучшие из них, то есть наиболее непривязанные к своему виду, а ищущие ЧТО-ТО, ищущие себя и не боящиеся конца этих поисков, даже они, отрицая людскую мораль, смеясь над ней, доказывая ее лживость и переменчивость в процессе, доказывая ее неизначальность, все же сводят людские счеты, они горды гордостью срывающего одежды в экстазе, но предлагают все же иную людскую мораль, просто людскую мораль иного порядка, они не хотят выскочить из своей тюрьмы-мешка, и это опять-таки не их слабость и трусость, это ОХРАННОСТЬ длительности ЧТО-ТО, и бог с ними, с моими клиентами, мы ведь не о них ведем разговор, ведь о тебе, Фома, о промежутке, о посреднике, толкователе, мы о том, чтобы ты-то не обманывал себя, не тратил времени попусту, а отдал себя ЧТО-ТО, потому что конечная цель ЧТО-ТО приручить людей к смерти, когда они наполнят воздух энергией своих мыслей, своего отданного тепла, своей плотской любви и жара, который опять-таки будет энергией; чтобы люди могли без боли, а даже с радостью ринуться в ВЕЛИКИЙ ИСХОД В ДРУГОЕ, чтобы продолжить путь ЧТО-ТО из самого себя в другую, более высокую, а потому подлинную свою суть. Люди должны, и это приказ ЧТО-ТО, все же иногда вздрагивать от сладкого предвкушения, и пусть они толкуют потом, как им заблагорассудится, о поступке или судьбе, пусть, пусть, пусть, их кровь, их руки, их тепло, которое необратимо уходит, всегда будут помнить все же и предвкушать, и какое тебе дело, сынок, до того, что кресты поймали людей на малой лжи с историей толкования поступка ИЯСА, что тебе до их ЛЮДСКОЙ морали, которую они создали на многие века, многие ИХ века, и, быть может, совсем малую, ничтожную как один удар сердца, длительность ЧТО-ТО, пусть, пусть, их кровь, их части ЧТО-ТО не забудут и станут ждать. А в ходе их рассуждений все же есть логика для ЧТО-ТО. Вот смотри: сейчас люди в их временном промежутке бьются над смыслом продлить ЛЮДСКУЮ жизнь, отодвинуть смерть, понимаешь, не сократить жизнь, не учить смерти, а, наоборот, забыть совсем о морали ЧТО-ТО, а помнить только в гордости о собственно людской. Пусть так. Долголетие пришло, пришло скоро, еще при твоей жизни. Предки перестали умирать, какой великий праздник, какое счастье, ах-ах-ах. Но ненадолго, сынок. Потому что иначе жизнь остановится, остановится процесс, остановится ЧТО-ТО, это бессмыслица, это невозможно, что же будет с их моралью? Люди создадут иную, как много раз творили ее прежде. Да я уж говорил тебе об этом, когда ты нес меня к себе, но я не говорил тебе, что ЧТО-ТО опять смеется, опять в выигрыше, ведь люди-то в конце концов точно выполнили урок ЧТО-ТО: они охраняли его длительности, борясь за собственный живот, а потом привели свой вид к славной гордости приятия смерти. Думаю, сын, что сроки ЧТО-ТО, когда ему уж придет пора переходить в иное, совпадут с этой новой, вечной, незыблемой во веки веков ЛЮДСКОЙ МОРАЛЬЮ.

И БУДЕТ ИСХОД В ДРУГОЕ.

Вот видишь, сынок, я все это знаю, но мораль моей клиентуры, мораль сохранения вида так сильна, что и я оттягиваю свой срок исхода. Потерпи еще немного, вот в записной книжке адреса клиентов, которые больше других нуждаются в тебе, их новом пастыре, придешь к ним.

Потом отец Фомы вышел на кухню, зажег ЧЕТЫРЕ конфорки газа, вцепился руками в края плиты, и преклонил лицо в огонь.

Так он обрел себя, и встреча с собой, иным, была хорошей встречей, достойной, заставившей всех позабыть, что он однажды уже искал этой встречи, уходя из дома на обочину долгой дороги, и не смог встретиться, потому что захотел есть, а его жена положила ему завтрак в карман, большой завтрак, который сразу-то и не лез.

Глава двадцать шестая

Вторая мольба о сне

1.

Дай мне сон, дай, смотрел Фома на отца.

2.

Дай мне сон, дай, не глаза уж, а дыры огня.

3.

ДАЙ.

4.

Дай мне сон, дай, обнял отец крепко себя, крепко-крепко-в белую-кость-рук.

5.

Д-А-А-А-Й.

6.

Дай мне сон, дай, Я ЖЕ РАД ЭТОЙ ВСТРЕЧЕ ОТЦА.

7.

УБЕЙ МЕНЯ.

Глава двадцать седьмая

Фома сказал: Мы служили вместе с вашим отцом, Ирина

На похоронах отца Фома встретил другую семью. Они все стояли с низко опрокинутыми руками и молчали, иногда чему-то улыбаясь, и это производило в тишине и тихих голосах пришедших проститься странный скрип, недоумение и печаль. Иногда они все сразу посматривали на этих многих незнакомых пришельцев и переглядывались меж себя: вон сколько народу, оказывается, его знает и сочло необходимым проститься, а мы на него часто кричали, так, может, нам и уйти вовсе, может, мы не имеем прав на него, мертвого, как, в общем, никогда не имели, а всегда хотели и требовали, и отнимали права на него при жизни.

Фома смотрел за ними из небольшого угла и прекрасно понимал шаг их размышлений, он даже вроде слышал и те корявости, которые возникали в их головах при этом неторопливом желании обрести форму, словесную форму для их недоумения, печали, нового запаха, который пришел в них после ухода главы семьи, кормильца, или еще там как. Поэтому Фома сказал из своего угла спокойно и ровно, имея право говорить в голос при общем шепоте: МЫ СЛУЖИЛИ ВМЕСТЕ С ВАШИМ ОТЦОМ, ИРИНА. ОН ЧАСТО И С БОЛЬШОЙ ГОРДОСТЬЮ ГОВОРИЛ О СВОЕЙ СЕМЬЕ, О ВАС.

Все гости повернули головы, они не знали Фому, хотели оскорбиться его ровному и чистому голосу, но сразу затихли, потому что кроме ровности-чистоты была еще в голосе Фомы и незаинтересованность в их мнении на сей счет.

Потом состоялся вынос, и Фома подошел в толчее к Ирине, которая смотрела на него с удивлением и опаской, почти так же, как тогда в ее комнатке после чтения пьесы «КРУГИ», когда Фома приехал к ней с кладбища, чтобы подышать ее воркотней и заботами, чтоб немного забыть о своих. Фома не знал тогда, что она окажется его сестрой, и был несколько удивлен, когда увидел ее сейчас, и решил, что ей будет трудно узнать в нем своего брата, и представился сослуживцем, ничуть, кстати, не соврав, потому что сейчас он был действительно коллегой своего отца, более того, его преемником, наследовавшим должностное место.

Ирина все эти сорок дней не видела Фому, но вспоминала о нем с некоторой жалостью, потому что он остался в ней чудаком, но милым парнем, который не ругается и не обижает тебя после того, как наступает перерыв в ЭТОМ, а даже вот пьесу свою читал, нет, какой же странный он, просто даже нельзя рассказать подружке о нем, и Ирина действительно никому не рассказывала об этом своем приключении. Фома взял Ирину под локоток, и они шли каждый в своих раздумьях, каждый со своим знанием, вовсе неведомым всем иным. Так они дошли до места.

Когда бросали землю, был резкий звук, потому что и дерево, и земля замерзли и встречались в ударе коротко и злобно.

Потом Ирина сказала, чтобы Фома увез ее к себе, как тогда, помнишь, Фома, ты приехал ко мне, и я приняла тебя, и помогла тебе, ты должен сделать это, Фома, должен помочь мне. Фома сломался и забился в холоде, который выгнул позвоночный столб, ударил в затылок, согнув негнущегося Фому, ударил и прекратил легкие, и дыхание в них упало осколками стекла или льда по горлу, плечам, кончикам пальцев, у ворот клетки, где стучит свою работу сердце. Узник приостановился на время, повернулся и сквозь решетку посмотрел на Фому, подождал немного, и опять застучал свой долгий урок. Фома кивнул Ирине, что конечно же, о чем тут говорить.

ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ-ОБЕРНИСЬ.

На Фому и на Ирину смотрел человек, самый стертый среди провожающих. Он подмигнул Фоме, что все знает, понимает, и никогда не решится судить, потому снимает шляпу и представляется, если, конечно, молодой человек ничего не имеет против.

АРА́ХНА. ПРОФЕССОР АРАХНА. ЧИСЛЮСЬ В СПИСКАХ ВАШЕЙ КЛИЕНТУРЫ ПЕРВЫМ.

Глава двадцать восьмая

Вторая мольба о полной мере

1.

Так дай мне полную меру, повернул Фома глаза Ирины к себе, дай.

2.

Ты сестра мне, а я тебе брат, дай мне меру крика этих глаз, дай, дай, дай.

3.

Я знал еще там у могилы, что скажу ей. Потому и пришел. Дай мне боль, дай.

4.

Д-а-а-й. Дай мне принять.

Глава двадцать девятая

Арахна — это по-гречески паук

Странное имя профессора заставило Фому порыться в справочниках. Он узнал, что так звали одну лидийскую девушку, искусную рукодельницу, которая решилась вызвать богиню Афину на состязание в ткачестве и была превращена за это богами в паука. Лишь за один вызов, а?

ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-СЕСТРА-ЖЕНА-ИРИНА-ДА-ДА-ДА-АРАХНА.

Профессор жил в пригороде, и Фома стыл в морозной одури хвои по дороге к нему. Люди, с которыми Фома дремал в вагоне, торопливо унесли свои сумки из города вперед, крикнула еще раз далеко электричка, кто-то закашлялся сухо и зло, потом все умолкли. Фоме хотелось, чтобы залаяла какая-нибудь собака для полноты ощущений, одна собака и один звон цепи и свист проволоки о проволоку, когда она рвется к забору, но этого не было, и Фома подчинился некоей печали и продолжительности, которые притихли в нем. Фома сошел с натоптанного, нашел свою елку и ткнулся в холодные иглы лицом, они погладили человека, не оттолкнули, а мягко двинулись вместе с ним в его продолжительность, посыпали голову холодным пеплом.

ИХ НОВЫЙ ПАСТЫРЬ-ИХ НОВЫЙ ПАСТЫРЬ-ИХ НОВЫЙ ПАСТЫРЬ-КТО БУДЕТ МОИМ?

Фома лег на спину, широко вложил в снег руки крестом, и стал смотреть небо — белых застывших пауков на черной тряпке. Потом он немного поспал. Подождал, пока мимо пронеслись тени с белыми пауками дыхания вместо голов, очертил робкой струйкой свой отпечаток на снегу, вышел на тропу и зашагал уже просто и споро к профессору Арахне, который ждал его еще засветло.

Глава тридцатая

Пациент № 1

Они договорились, что профессор будет называть Фому молодым человеком, ничего в этом обидного нет, он много моложе профессора, да и некая академическая кокетливость этого обращения должна быть понятна Фоме, а быть может, даже и польстительна, потому что в этот раз молодой человек меняется с профессором местами в прямых смыслах этих определений, и т. д., и т. п.

У Арахны было в доме хорошо, шумел настоящий самовар на струганом столе, была водка с корками, грибы и икра. Фома обрадовался всему этому, быстренько снял пальто и решил сразу уж помыть руки, чтобы потом не вставать и не отвлекаться. Профессор ему не мешал искать ванную, а только вроде бы не хотел, чтобы Фома так сразу в нее прошел и увидел там крюк и петлю, которые профессор Арахна прибил сегодня, проверил крепость на мешках с книгами, и воспользоваться которыми решительно собирался, если все будет благополучно и он сможет сговориться с молодым человеком; но Арахна думал, что тот посидит, покурит, отогреется, выпьет рюмку с мороза, а потом уж они и поговорят об их деле, потому что оно не такое уж срочное, если договориться в принципе. Кто ж его знал, что он захочет мыть руки, сразу мыть руки, лишь разделся, сам профессор Арахна не так уж тщательно следил за этим ритуалом и частенько обедал не мыв рук, потому-то так и оплошал.

Они помялись друг перед другом, и Фома вошел и увидел петлю. Фома отодвинул ее несколько в сторону, чтобы не мешалась и не терлась о волосы, наклонился и вымыл руки, холодная вода разогрела их. Потом Фома держал пальцы вокруг горячего старого стакана, пока профессор Арахна рассказывал ему о болезни людей, которые решаются или которым предопределено решиться спорить с богами, о болезни мозга, его паутинной оболочки, об АРАХНОИДИТЕ, убеждая Фому, что и миф-то о девице АРАХНЕ, которую боги превратили в паука, объяснял и скрывал предупреждение ЧТО-ТО людям, чтобы особенно не смелели в своих промежутках, не лезли б решать вопросы, и спорить, и состязаться, а то превращу в пауков, налью много жидкости в мозг, чтобы бились в падучей или тихо брели в свои сумерки, плели свою паутину связей, забыв, оторвавшись от начала начал, и только вновь и вновь петля в петлю, чтобы опять искать связь, и опять закидываться в петле, чтобы еще обрести, обрести связь связей без начала и конца, чтобы обрести безумие, чтобы выявить чистую ФУНКЦИЮ, только выход зависит от входа, а каковы уж они, и не надо знать. Ну, а если все же смеешь, если все же хочешь поспорить с богами, или если тебя определили в эти спорщики они сами, то ты обязан платить за эту решимость и гордость свою, если выбрал и решил сам, или платить им за то, что дали тебе право и гордость, хотя ты и не просил, и не знал даже, что они выберут тебя. Как ни крути, а долги приходится платить, молодой человек, ешьте икру, приходится платить, ведь ЧТО-ТО не хочет знать игры предназначенности, ЧТО-ТО знает и хочет знать только один закон: ПРЕДНАЗНАЧЕН-ПЛАТИ-НЕ ХИТРИ-БЕРИСЬ-И НЕСИ-И ПЛАТИ.

Остальные люди, люди без будущей АРАХНЫ в мозгу, этих несчастных вестников и разведчиков, этих посредников, обрекают еще и на вечный стыд и ощущение собственной преступности и никчемности, встречали ли вы, молодой человек, отмеченного падучей, который бы со страхом и стыдом не ждал ее вечно, не боялся пасть в прах и лить в него прокушенный язык? Так хитро плетет свою паутину-клетку-тюрьму большой паук ЧТО-ТО, кидающий в мир этих вестников, этих близких к нему, этих лучших частей его, этих АР АХИ, чтобы их обрекли на смерть люди, но чтобы и платили потом за их смерть вечным своим раскаянием, а вестники всё чтоб шли и шли, зная свою судьбу, зная, что их ждет, сгорая в больной паутине мозга, чтобы могли здоровые презреть их, и убить их, и взять их болезнь в следующий промежуток, в следующую людскую длительность, где прежняя болезнь уж здоровье. Смешно и грустно, молодой человек, что меня обозначили даже идти среди людей АРАХНОЙ, но именно я ничем не могу похвастать на сей счет. Вы видите, я вроде и не стыжусь возможной этой болезни, вроде бы даже и желаю ее, но думаю, мой молодой друг, что если б я был действительно болен, то все же много тише, много тише молчал бы я об этой своей тайне. А ведь те, что рвутся на части в крике и ломке суставов в припадке, еще не самые печальные, есть и иные, покорные, тихо и внешне незаметно фиксируя только сами свой необратимый путь в паутину, когда уж и сам, и паутина, и крепость ее, и хитрость петель, и паук, тихо и незаметно внешне идущие, без резких разрядов крика в тоске, только наедине с собой, всегда с собой, где ты и лекарь, и судия, и больной, и тихий-тихий перезвон колокольцев в дуге над глазами, и золотые рваные нити в самих глазах, которые надо, ой-надо, ой-надо, сплести в паутину, и все никак, ой-никак, все никак. Есть примета, не правда ли, увидел паука, жди письма, жди вестей-новостей. И дуют такому паучку-вестнику в брюшко с благодарностью, и топчут ногами своей морали вестника, не выдержавшего груза узнанного, груза новостей-вестей, упавшего в сломанном крике на землю, или тихо ждущего у решетки казенного дома, когда принесет ветер рвань золотых нитей, чтобы, может, поймать их в неслышном танце плохими кистями, чтобы засмеяться-за-тихнуть-подставить улыбку солнцу, и ждать окрика санитара, чтобы не пугал нормальных людей по ту сторону ограды и шел бы в палату, псих, а то надает по шее.

ИХ НОВЫЙ ПАСТЫРЬ-ИХ НОВЫЙ ПАСТЫРЬ-ИХ новый ПАСТЫРЬ-КТО БУДЕТ МОИМ?

Профессор стоял у окна спиной к Фоме, слова ударялись в паутину мороза на стеклах, и получив легкий, чуть отстающий звон-перезвон, шли уж к Фоме, которому нравился его собеседник: маленький глухой голос в недвижных потертых брючках, вставленных в шлепанцы.

ТВОЙ-ОТЕЦ-МОЛОДЕЦ-ОН-РЕБЕНОК-ТВОЙ-ОТЕЦ.

Профессор Арахна был действительно похож на отца Фомы, и его можно было очень легко представить швыряющим бутылку в кресты и отплясывающим танец мальчишек в плохих драповых пальто на могилах. Можно было даже предположить, что он будет вертеться на одной ноге, потому что со второй будет сваливаться шлепанца, еле-еле уцепившаяся за большой палец, и профессору этот акт шлепанцы очень нравится и повергает в дополнительное веселье с гуканьем и маханьем руками, возможным даже лихим сбросом шлепанцы во кресты, смехом и громкостью в тишине кладбища, с ЧЕТЫРЬМЯ газовыми огнями потом.

Фома неторопливо и плотно собирал мелькающие нити в одну ткань, он знал, что ему нельзя торопиться, нельзя опережать чего-то, чтобы не потерять уже найденного, заставившего его на миг замереть, указав истину.

ВАТАГА МАЛЬЧИШЕК-ВАТАГА МАЛЬЧИШЕК-ВАТАГА МАЛЬЧИШЕК-ВАТАГА МАЛЬЧИШЕК.

Да, это, пожалуй, так, молодой человек, вы правы. Если вы отметили, что я чем-то похожу на вашего отца, серьезно вам обязан, потому что очень любил его и всячески восхищался и завидовал. Ведь то, что он совершал обряд венчания, то, что он благословлял на этот брак, на эту брачную ночь, на эту встречу с женщиной, прекрасной женщиной, которую трясущиеся недоумки придумали почему-то старухой с косой, злобной беззубой старухой с острой опасной косой, то, что именно он покорно взял в себя эту службу, возвышало его среди нас, селило уважение в нашей ватаге, в которой ничто никогда всерьез не уважалось, кроме разве самого процесса, длинной этой усталой дороги. Ваш отец, молодой человек, никак не хотел благословить и справить мою свадьбу, ты еще юн, Арахна, говорил он, тебе еще много и много надо додумать, твоя половая зрелость еще не настала, твоя встреча со смертью останется бесплодной, не горячись, Арахна, не горячись, тебе еще многое надо понять. У него была славная теория, молодой человек, очень славная теория, теория вашего отца, потому, быть может, он всегда говорил, что вы придете на его место, что вы ЗНАЕТЕ эту теорию, она в вас, в токе вашей крови, в том, что нынешние взрослые ученые величают генами, я ж занимался и размышлял, опять-таки говоря языком этих взрослых ученых, над проблемами психических мутаций, и он всегда говорил, что я поверхностен и тороплив, что я совсем не знаю языков, что разная формализация в язык у разных народов ведет к изменению состава генов, что психические потрясения каждой индивидуальности влияют на биохимию клетки, проводят мутацию, и следующее разделение клетки уже оздоровлено, даже если нет притока иной крови; вы знаете, молодой человек, как он умел шуметь, да-да, размахивал он перед моим носом рукавами своего несчастного драпа, да-да, плод негра и белого, или желтого и белого, конечно же, будет иным, но для того, чтобы заметить это, не надо быть особенно наблюдательным, не правда ли, Арахна; а вот плод англичанина и француза ведь тоже будет иным, хотя они оба белые и разделяет их неширокий пролив Ла-Манш. Он раздвигал большой и указательный палец, и тряс этим нешироким Ла-Маншем у меня перед носом. Формализация мысли, формализация процесса познания в английские значки дает иную структуру клетки, нежели этот же процесс во французских значках-словах, и нет, нет, Арахна, здесь нет никакого расизма, расизм — это политика, это возведение одной структуры в догму и примат для низменных целей сохранения разновидности, это удел людских моралей, уже только людских моралей, в их страхе и работе по сохранению их подвида, в их забывчивости о ЧТО-ТО, о том, что люди сами лишь мораль всего живого, мораль движения ЧТО-ТО. Потому, кричал он, они сейчас не могут принять в свою свору белых, черных негров, хотя, скажем, коммунисты отвергают эту мораль, не в этом суть, Арахна, суть в том, что пройдет срок этой людской длительности, и хилость этих отдельных наций будет налицо, а солнце еще не остынет, и ЧТО-ТО будет еще не готово к приятию их гибели, их естественной гибели от невозможности производить потомство, потому что они все будут дети и родители внутри нации, а их национальный шовинизм приведет и к одинаковости психических потрясений, то есть к отсутствию психических мутаций, они будут собраны на одной замкнутой территории, их гордости, их вершине цивилизации; все же, Арахна, они примут иную мораль, и их гордостью будут смешанные браки, Арахна, гармония великого исхода, гармония ЧТО-ТО, Арахна, не может ставить под удар себя из-за бреда и страха людского. Он прыгал по комнате, потирал руки, словно это должно было все произойти на следующей неделе, молодой человек, он был дитятей, ваш отец, дитятей вечности, он спорил об этих проблемах так, как штрафует милиционер нарушившего правила перехода, так же конкретно, так же уверенно, что его дела и заботы о вечности и гармонии ЧТО-ТО, о великом исходе, о браке со смертью, о половой зрелости запроданного ЧТО-ТО человека, о силе большого паука знания, о его половой силе, о сперме мыслей и мозга, о женщине-смерти, которую, расщепившись, оплодотворяет такой мозг, чтобы поселить их детей в тревогу ветра, в жар солнца, в радость предчувствия, что его заботы уже конкретность наших дней.

Ваш отец, молодой человек, любил сидеть, засунув рукав в рукав, он частенько говорил мне, что перенял эту привычку у крестов, а чашку с чаем — ставить перед своим носом на край стола, и пить его губами, без помощи детскости рук. Чашка часто падала, чай лился ему на брюки, и он смеялся, тихо покачиваясь туда и сюда, не размыкая креста. Он говорил, что его постоянно бьет озноб, что ему уж никак не согреться, вот только твой чай, Арахна, твой чай и мои прекрасные рукава все еще воюют за меня с проклятой дрожью моего холодка, который поселился в точной точке левого глаза, и свербит, свербит нескончаемую холодную нить в затылок, мне бы огня принять в себя, Арахна, много голубого огня взять бы в глаза, может, я согрелся бы тогда, Арахна, я, пухлоногий. Он так часто называл себя, молодой человек, я — пухлоногий, Арахна, говорил он мне. Пухлоногим был Эдип, ЭДИП в буквальном переводе с греческого и означает существо, человека, с распухшими ногами, я не случайно сказал вначале «существо», потому что до греков слыл культ Эдипа, ему поклонялись, как божеству; ведь отец Эдипа, узнав, что ему грозит смерть от сына, пробил ему ноги и бросил в море, так ему наказал оракул. Мне было очень больно, Арахна, тихо смеялся ваш отец, потому что соль моря ест мои дыры, и мне никак не выплыть, раз ноги мне не помощники, мои дырявые пухлые ноги, которые бессмысленно бьют по воде, и она проходит красной сквозь дыры, и только соленый холод входит сквозь них в желудок, чтобы пробраться потом к глазам. Глаза мои видят на берегу плачущего Лая, моего отца, страх которого быть прекращенным пересилил любовь к сыну, а ведь мы бы с тобой, Арахна, обязательно и жадно стали б растить такого прекрасного мальчугана, который придет нас венчать со смертью, но мы не будем винить Лая, если бы он не поступил так, не было бы мифа об Эдипе, славном пухлоногом мальчугане, который никак не хотел тонуть, потому что ему еще предстояло решить впереди много странных загадок, и он не хотел отдавать их никому, и бил своими кровавыми дырками по соленой воде, пока она вся не стала красной, и покорный дельфин, наш двойник, совсем уж безногий, потому что ему искромсали их когда-то в чешую и острые тряпки хвоста-плавника, не вынес его, правда, с холодным колотьем отчаяния в глазах, к другому, неведомому берегу. Эти, с продырявленными стопами, всегда зовут, вольно или невольно, своих братьев из воды, когда им приходится туго, помнишь, как этот ИЯСА, еще один пухлоногий, шел по воде, а; да он просто попросил малыша, такого же неуемного и покорного, как он сам, и тот прокатил его на своей чешуйчатой спине — которая все же без ног. Возле Фив сидела душительница, имя которой Сфинкс, странная девочка, с крыльями и туловищем льва. Она знала, что только один мальчуган сможет освободить ее, дать возможность крыльям не раскрыться, когда она кинется вниз со скалы, чтобы умереть, чтобы избавиться от своего уродства, от своей никчемности, ведь не было у нее воды, соленой и холодной, которая скрыла от людских глаз ее сестру с искромсанными ногами. Она должна была узнать его, этого своего предназначенного освободителя, он будет мудр, очень мудр, он будет искать истину, искать начало начал, чтобы выдавить потом себе холод в глазах, чтобы согреться, чтоб пришло, быть может, теплое в них. Каждый раз, как путник, который шел мимо и не мог отгадать простой загадки ЧТО-ХОДИТ-УТРОМ-НА-ЧЕТЫРЕХ-НОГАХ-ДНЕМ-НА-ДВУХ-ВЕЧЕРОМ-НА-ТРЕХ, а она должна была опять томиться, в ней зрела злоба и жажда; потом она додумалась до очень простого, и сама тихо и славно смеялась этому, она узнала, что несмышленышей, которые каждый раз разочаровывают ее, надо душить, и тот, который нужен ей, чтобы отгадать и освободить ее, услышит и обязательно придет, потому что и торговля прекратилась, и славные Фивы стали хиреть, так как перестали ходить по дороге мимо нее, мимо Сфинкса, караваны. Так и сбылось. Она сразу узнала его, что это он, он, ее маленький прихрамывающий мудрец. Они стояли друг перед другом долго, он и она. И она тихонько улыбнулась, загадочно и просто, ведь она знала, что сейчас наконец умрет, освободится от своей муки, от своего проклятья поиска его, Эдипа, от своего проклятья убивать путников, чтобы дождаться его, одного-единственно-го, который освободит ее своим знанием, но страшно будет платить потом за это знание, за ее, Сфинкса, свободу.

Он смотрел на нее и улыбался в ответ, только он один знал эту улыбку, только он один помнил ее всегда, и потом улыбался так сам, когда вспоминал, как молчала и не хотела, как колебалась загадывать загадку, которая сейчас будет решена, и крылья не раскроются, а он, этот малыш с такой доброй улыбкой, будет несчастен потом, может быть, не загадывать, а? Что ж, опять эти крылья, и это гибкое тело зверя, и страх перед нею, нет, нет, она загадает, пусть Эдип простит ее, она так долго страдала, так долго ждала, пусть простит. Она виновато улыбнулась, и сказала, и, не дожидаясь ответа, пошла к скале, и прыгнула вниз, и крылья не раскрылись, потому что он познал вопрос. Но у него не пришло радости, хотя все должно было петь в нем, он освободил город, он возьмет себе в жены подругу обидчика, которого убил на дороге. Но радость не шла, а вот улыбка, виноватая улыбка девочки, которая с криком прыгнула вниз, радостным криком, бродила по Эдипу, холодила кровь, и он даже потер пыльными ступнями свои шрамы, которые сказали ему, что мы здесь, мы с тобой. Эдип часто просил их рассказать, откуда они, он просил свою кровь, но та не знала, и уговаривала Эдипа поверить, что если б знала, то сказала, и что ее мать — старая кровь, потеряла память, понимаешь, просто потеряла, она утекла тогда, ее память, в соленую воду моря сквозь дырки, и она не помнит теперь, откуда они взялись, все, что было потом она помнит, и вспомнит, когда это понадобится Эдипу Пусть он не сердится, Эдип, он сам тогда так сильно бил дырявыми ножками по воде, так сильно, что много-много крови ушло от него зачем-то. Два раза холод ударил Эдипа по глазам, он прикрылся ладонью от солнца, которое не могло их согреть, и принял царствование Фив. Он женился и родил, потому что таков был закон, но так обрадовался, Арахна, так обрадовался, так его холод скрасился теплом предчувствия, когда он стал искать убийцу Лая, что я подозреваю, Арахна, что он никогда уж не мог забыть улыбку этой девочки с крыльями, этой загадки-душительницы, принявшей смерть от его знания, что только и стремился к новой встрече с ней, к венчанью с ней, его достойной женой, с которой он обручился улыбкой у высокой скалы. Когда он вырвал себе глаза, и тепло пришло к нему, он был счастлив, потому что ничто уже не мешало ему смотреть внутрь себя, искать и ласкать свою девочку-улыбку, ничто уже не отвлекало его. Он ждал уйти, чтобы встретиться, чтобы, наконец, понять сладкую встречу с холодом, с холодом расщепления, с переходом жара агонии в холод покоя и мира, в холод счастья встречи с потерянными тобой в пути. Он был привязан к своим детям, особенно к младшей, похожей на него, большеротой и улыбчивой, только крыльев нет. Но это была привязанность доброго человека к своим детям, своим людским детям, страсть же его была в других детях его, которые ждали зачатия, чтобы родиться тоской и предчувствием, страхом перед своей силой, мольбой о слабости, которые будут приходить в некоторых людей без их воли, без их знания, чтобы те становились посредниками между ЧТО-ТО и людьми, посредниками, принявшими схиму смерти, пробившими себе ступни, чтобы неторопливо брести по дорогам, и не смочь бежать, когда первый и второй камень бьет тебя в грудь, не смочь бежать, только выжечь себе глаза еще можно успеть, если ты уж созрел для венчанья. Только потому, Арахна, что Эдип постоянно видел у себя перед глазами виноватую девочку, стыдливо прячущую хвост, любил ее, свою решенную, познанную, умертвленную им плоть, только поэтому он не разглядел, что его жена Иокаста много старше его, что она его мать. Он платил за жадность совокупления с сутью, с загадкой, за обручение со ЧТО-ТО, которое в этот раз пришло в мир грустной девочкой с крыльями, которые не нужны, да с туловищем зверя и страхом россказней, страхом морали, но он разглядел ее, истину, пухлоногий малыш, и принял ее в себя навсегда. Теперь оставалось только ждать, и он дождался, и сделал все как надо, просто и достойно.

Глава тридцатая первая

Повенчайте нас, пастырь

Профессор Арахна вдруг разбросал стулья, стал хватать Фому за колени, все время бормоча про себя одно и то же, тихо и дробно, тихо, тихо, да.

ПОВЕНЧАЙТЕ НАС, ПАСТЫРЬ, ПОВЕНЧАЙТЕ НАС, ПАСТЫРЬ, ПУСТЬ БУДЕТ ТАК.

Глава тридцатая вторая

Спасибо, пастырь

В Фоме не было удивления.

Постороннее любопытство фиксировало, что, должно быть, трудно профессору там внизу на коленях, что руки у него мягкие и горячие даже сквозь полотно брюк и подкладки у Фомы на коленях, что глаз Арахны снизу вверх на Фому выкатывается красными толстыми жилками, что он не может долго держаться в одной точке и все прикрывается веком, как у курицы. Фома подумал, что может помочь ему встать, но тут же подумал, что, может, и не надо, пусть так, видимо, это нужно. Фома даже вдруг забыл, что он здесь в гостях, что вот перед ним тянет руки знакомец, а потом вспомнил, устыдился своей забывчивости, сразу посмотрел опять и, показывая участие, наткнулся на теплую улыбку Арахны: СПАСИБО, ПАСТЫРЬ, СПАСИБО. Профессор встал; ему было немного больно застывших колен, но он прямо и покойно подошел опять к окну и положил лоб на изморось. Фоме захотелось подойти и стать рядом, и лоб положить рядом, чтобы нос вогнулся в холодное, но ему опять показалось, что он может что-то нарушить важное в ритуале, и Фома хлюпнул чаем, губами наклонив стакан.

Профессор у окна засмеялся. Фома вздрогнул и обернулся, чему бы это тот. Молодой человек, молодой человек, очень молодой человек, много моложе своего отца, много жестче его в своей молодости, много покорнее и невозмутимее, много печальнее, чем отец. Мы сразу договорились о моей свадьбе, и потому можно немного потянуть теперь со сроками секунд, тем более, что мне надо объяснить условия эксперимента. Как я уже говорил, молодой человек, у вашего отца была славная теория, кое-что вы, возможно, уже домыслили из моих рассказов о нем, об Эдипе, о брачной ночи со смертью. Его мысли были просты, ярки и беспощадны, как мысли ребенка, или варвара. Хромосомы мужчины и женщины одинаковы, все, кроме одной, половой, их равное количество пар, их состав одинаков. Люди в детстве цельны, конкретны, максимальны и фанатичны, в них нет постоянной тревоги, постоянного предчувствия, их рост идет путем простого удвоения, ауторепродукции. Но вот приходит пора полового созревания, пора ПРЕДВКУШЕНИЙ, что часть тебя будет раздвоена и отторгнута, изгнана вон тоской и поиском второй своей половины, оставшейся и умершей в другом. Процесс полового моделирования начинается с раздвоения «XX» и «XY». Перекрещиваясь, они потом опять соединяются в «XX» и «XY», но эти уже другие, потерявшие свою вторую часть. Тоска по этой потерянной второй будет гнать к следующему делению, к следующей потере, чтоб вновь искать, и вновь терять.

Тоска, предчувствие извержения, отдачи части своей сути тревожна, опасна, потому ЧТО-ТО соединило этот процесс потери с великим наслаждением, с беспамятством, с жадной мукой повтора его, чтобы вновь забываться в великой паутине ног и рук, дыхания, умирания и воскрешения. Пока здесь нет ничего нового, молодой человек, разве что только первозданность мифического, варварского восприятия вашего отца, со всей этой тоской хромосом, с поиском утерянной части себя, потому что если я все же стремился облечь свою теорию психических мутаций в достаточно приемлемые научные характеристики, то он смеялся над всем этим, он кричал, она тоскует, Арахна, ей надо встретить опять себя, ты понимаешь, и женщина-половинка «X» в каждом мужчине «XY» ищет себя, другую женщину-половинку «X», потому мужчины жаждут женщин, а женщины мужчин, ведь там половинка «X» мужчины в «XX» женщины вопит от тоски по другой своей части, по «X», убитому «X» мужчины. Этот их крик, Арахна, звенит в весне, когда так кричат птицы, так стонет снег, плодясь в воду, так орут запахи листвы, зовя ветер унести семена осенью, чтобы вновь вылезти, и вновь потом простонать.

Этот акт расщепления всегда сложен психологически, он идет в высокой температуре психики, да и физиологии тоже. Ты посмотри, Арахна, как бьется в агонии, психической и физиологической, человек при встрече со смертью, а ведь ему предстоит всего лишь разделение, а, Арахна, ему предстоит такое же извержение себя в иное, как и оплодотворение, только в ином, более высоком порядке. И как покорны и счастливы их лица, когда это последнее, пока последнее для нас, Арахна, извержение свершилось. Никто из них не смог рассказать нам об этом, Арахна, мы не знаем их языка, мы заняты своими земными заботами, нам удобнее определять это великое зачатие последней и страшной агонией.

Вы, молодой человек, сказали или подумали, а я услышал, о ватаге мальчишек, о, это было его любимое словечко, корень его выкриков. Он утверждал, что есть в мире племя детей, которые зреют долго и трудно своей половой зрелостью, потому что она у них — зов к расщеплению в смерти, их отдача своей половины может быть лишь раз, пока лишь раз, может быть, нам будет дано узнать, что там эти встречи есть еще и еще. Эти дети рожают нормальных детей, но могли бы и не рожать, они идут по жизни, неторопливо ковыляя, все время задрав голову вверх или глядя перед собой, улыбаясь и видя то, что никогда не видит взрослый, занятый своими заботами, уже обреченный тоске расщепления в плоть и плоть, чтобы всегда было живое, были люди, среди которых появится малыш, который будет повенчан со смертью. Они все пухлоногие, Арахна, пусть кровь и не сочится у них из дыр, поверь мне, им нельзя учиться ходить быстро, а то станут спортсменами, будут бегать и прыгать, и метать диски, и хвалиться лихой фигурой. Их бы надо собрать всех вместе, эту ватажку, поселить бы на какой-нибудь высокой горе, пусть играют себе на скрипке и открывают законы вселенной, пусть ищут новые координаты, объявляют процессы, орут свои проповеди, а я бы, Арахна, ходил среди них с колотушкой в ночи и поправлял бы одеяла, и стучал бы, что все покойно, что тучи ушли вниз в долину, и у нас здесь, ребята, и завтра опять солнце, и звезды большие низко-тук-тук-тук-перетук-спите-спокойно, седые, опять ты бросил с горы вниз свои гусиные перья, арап, и они полетели, а снизу стрелял их охотник, тук-тук-тук-перетук-но в тебя не попал. Мы б держали долину в страхе, набегами брали б себе девиц, потому что такому, как Бах, куда ж ему без детишек, и воровали бы кур, чтоб могли они все же доспорить, кто первый, она иль яйцо, и учили б ее летать. Эх, Арахна, вот это была бы жизнь.

Он никак не хотел меня повенчать, ваш отец. Он говорил, что еще не приспела пора, но я уж больше не могу без него, не хочу быть один, моя тоска созрела в венчальный обряд. Вы, молодой человек, должны еще и проверить, в свете наших разговоров с отцом, похоже ли это на зачатие с женщиной.

Потом он как-то неловко ткнулся в плечо Фомы и убежал в ванную. Фома услышал пущенную воду, и подумал, что вот и хорошо, а то уж показалось, что он уже. Но вода лилась и лилась, а профессора не было.

Тогда Фома пошел, и увидел его висящим, а воду он, видимо, пустил, чтобы заглушить хрипы.

Фома искал и нашел семя.

Глава тридцать третья

Да, Арахна, да

Потом Фома обмыл Арахну и надел на него все чистое. Он уложил его на долгую скамью у входа, и только тогда сказал: Да, Арахна, это было; да ты и сам знаешь, знай же, что я видел; как-то само собой стал говорить тебе ты, ты здорово меня обманул с водой, я ничего и не услышал, думал, что ты решил помыться, принять ванну перед этим, немного даже, знаешь, порадовался оттяжке, а ты вон как все подстроил, не любишь сам мыться, мне пришлось.

Не слишком ли много для начала, а, Арахна? Мать, отец? ты? Ирина?

И список, который мне оставил отец? Ты знаешь, что там мой отчим?

Профессор психологии, как смеялся над ним герой моей пьесы «Круги». Так мой отец в самом деле был? У меня голова идет кругом, Арахна, я заведу самовар, попью чаю, поем. Хорошо, что ты оставил завещание, а то бы мне не договориться с тем конкретным милиционером, который придет сюда завтра поутру; да, ты тоже из этой ватаги, вам наплевать на житейские мелочи, на все эти хлопоты с похоронами, с разговорами в организациях, где уж вам, вас отпустили из детсада на волю, и вы бежите и кричите привет лужам и воробьям, да, да, отец, это так, так, мама. С высокой горы кто стучит там у вас колотушкой? опять там у вас солнце? Я открою окно, мама, я отсяду подальше, чтобы меня не продуло, кто ж поставит мне градусник сразу, нет, мне нельзя теперь заболеть, никто не даст, не даст мне влаги пальцев на горячие глаза, отец, не расскажет паук мне сказку про девочку с крыльями и мальчугана с дырками в стопах.

Глава тридцать четвертая

Ведь сказано: и будут вопли и скрежет зубовный

В дверь позвонили.

Фома поправил покрывало в ногах профессора Арахны и подошел открыть. Фома раскраснелся от выпитого чая и думал, что вот сейчас придут и увидят его красного и взмокшего, незнакомого здесь никому, увидят Арахну, пыхтящий самовар, еду, возьмут Фому и сведут на суд; он представил себе это очень четко, и ему даже захотелось, чтобы все было именно так, чтобы кто-то строил догадку о свершившемся, гневно бы уличал и виноватил Фому, а тот бы тихо со всем соглашался и покорно ждал кары, потому что вдруг пришло в Фому, что он и впрямь убил, повенчал, ведь не противился Арахне, да и отцу, и маме, и даже ждал, когда уж она. Фома ощутил некоторую слабость, мокрость рубашки и на животе, где ремень держит брюки петлей, ослабил петлю, податливой ватой смял себя в коленях, вставил голову в темный и влажный, пахнущий грибами после дождя в детстве, угол в прихожей возле двери. Стало хорошо.

Мышь присела, откинув вправо хвостик, стала смотреть на человека, который уронил голову и закрыл ее лаз в углу, экая незадача, такого труда стоило его прогрызть, все время самой, только самой-одной, потому что никто не хочет помогать. В ней неторопливо шевелился страх, далекий страх, извечный, пришедший сам и кричащий сразу в детях, страх и невозможность напасть, прокусить какую-нибудь жилу у человека; но также неторопливо и холодно зрело в ней отчаяние, безвыходность отодвинуть эту голову, чтобы юркнуть в лаз, чтобы спастись, облизать детенышей, находя в них защиту, а потом устало уснуть. Человек дышал ровно, он спал. Экая несправедливость, он вот спит, возможно, даже не зная, что лишает ее возможности возвращения, а она ясно, дикарски ясно, как когда-то и сам человек, видит, слышит в цветных и пахучих зрительных галлюцинациях тоску детенышей, их страх, их одиночество — огромный глаз кошки, красный с белым посередине, ее мягкие неслышные лапы, ее тишину, черно-синюю опасность тишины. Мышь легонько поскребла вывернутую ладонь человека, но тот не шевельнулся. Мышь испугалась, быть может, он мертв, и тогда все пропало, она приникла к его сердцу, нет, оно мерно и незаинтересованно стучало урок, и мышь поддалась его ритму и немного послушала, забываясь и успокаиваясь, чтобы потом прясть назад в страхе, еще более остром и безнадежном. Страх ослепил своей вспышкой мышь, и она, потерянно-тыкая-ища-опоры-передними-лапками, залепетала свой страх, формулируя его в вопль, чтобы как-то исторгнуть из себя, чтобы освободиться от него, чтобы остаться, чтобы смочь быть еще живой, а потом вспомнить опять о детях, еще более в заботе о них освобождаясь от собственного страха, чтобы придумать потом выход, найти, сыскать его. Фома открыл глаза, увидел ее дрожь близко, протянул руку и взял мышь, она тихо и покорно, покорившись, сидела и пела свою дрожь и мольбу. Фома посмотрел ей в глаза, и она посмотрела в ответ. Фома одной рукой поднял свою голову, освобождая лаз, другой поднял свою ладонь и мышь к норе, и та бросилась прочь, хохоча над этим ненормальным, который не убил ее.

Спать Фоме больше не хотелось, и он поднялся в рост, вспоминая, зачем он здесь в прихожей, да, да, все дело в звонке, ведь кто-то звонил в дверь, он шел открыть и свалился в мокрые воды, и бил дырявыми ногами, и плыл, и видел отца на берегу, которому была предсказана смерть от сына, и все сбылось, но отец не кинул его тонуть в реку, а он сам, Фома, задыхался и не хотел выплывать, но кто-то его спас, кажется, мышь, спасла своим страхом, своей покорностью, своей молитвой, покорной молитвой-воплем о спасении, о запахе детенышей, о шершавости их язычков. Фома открыл дверь, там, за дверью, там, на белом снегу, там, приткнувшись в иглы елки, и замкнув рукава на коленках, острых детских коленках, сидела и смотрела круглыми глазами мышонка его Ирина.

И БУДУТ ВОПЛИ И СКРЕЖЕТ ЗУБОВНЫЙ, ВЕДЬ СКАЗАНО ЭТО, ВЕДЬ СКАЗАНО, ДА.

Фома отметил странную тишину послушал еще, догадался, что тишина лежит плотно оттого, что нет стука и крика электричек, которые не возят людей по ночам. Снег шелестел по ветру, бился повешенным фонарь у закрытого ларька, сидела подбородком в коленях Ирина. Это было печально, это было холодно, одиноко и протяжно, словно остановили время и растянули нас всех в пространстве, там чьи-то ноги, там глаз в снегу, уже помутневший льдом, и все это надо бы собрать, соединить в стук времени, в связь, в жизнь и ход, и все никак, никак-никак, потому что убито время, нет его просто, нет. Мокрая рубашка высохла льдом и обхватила Фому стеклом, нежно и осторожно крепко, не шевелись, Фома, а то сломаюсь, побьюсь-вопьюсь в вены тебе и в жилы. Фома долго плыл, устал и выходил на неведомый берег с холодной и точной точкой в левом глазу, и влага лба, и влага волос белела в нем изморосью, и не таял снег у него на лице, как у мертвого, как он не таял и красиво ложился в корни волос мамы тогда, а Фома уронил гвоздь в снег и попросил еще.

МНЕ ТАК И НЕ УДАЛОСЬ СОГРЕТЬСЯ, МНЕ НИКАК, НИКАК, НИКАК НЕ СОГРЕТЬСЯ.

Это снег сказал Фоме. Мне никак не согреться, сынок, мне никак, все никак, хоть я взял себе в глаза голубой жар огня у тебя, и было тепло поначалу, даже нестерпимо жарко в крик, но потом все быстро ушло, и я опять вижу, и даже знаю, что скоро сам буду этими холодными точками, и жду их, и они летят колючими холодками и гасят жар встречи, голубой нестерпимый жар, который, казалось, выжигает все и дотла, и ты знаешь, этот холод, который опять забрезжил вдали, этот холод ты ждешь, как спасение, потому что слишком большой жар в глазах, слишком много голубого. И вот эта радость, это желание встречи и избавления от огня и определяет твою судьбу, сынок, кем ты будешь, во что воскреснешь, что родится от тебя и смерти, пляска огня и покой солнечного луча, или пляска холода и покой безмолвия, белого безмолвия, белого, белого в белую кость. Твоя мать, сынок, луч солнца теперь, а я, я опять, малыш, ничего не сумел, не сумел потерпеть, не сумел не обрадоваться избавлению, и опять мы с ней в разлуке, в большой разлуке, не в людской, где можно пойти и просить прощения, и может, простят, и может, обнимут внове, здесь этого нет, сынок, здесь разлука так уж разлука, надолго, сынок, навсегда. Правда, иногда мне кажется, что я захотел встречи с холодом, а значит, потом и быть им, потому что я знал, что ты придешь к Арахне, я знал, что ты встретишь на моих похоронах Ирину, твою сестру, и вы будете прокляты любить друг друга, ведь сказано, сынок, что будут вопли и скрежет зубовный, это сказано, сын, и это так. Я знал, что путь твой к Арахне будет в пауках звезд, он будет трудным, и я пришел к тебе, я шел с тобой, я ложился белым пеплом тебе на лоб и на мои, мой мальчик, на горячие твои глаза, ты лег в меня, распластав руки крестом, и я грел тебя, пока ты спал, пока ждал времени идти к Арахне и повенчать его. Но тут же я думаю, что ищу просто оправдания своей слабости, своей невозможности принять до конца встречу огня, но знаешь, мальчик, я так промерз на земле, что все же, наверное, мог бы выстоять, а? Я знал, что Ирина пойдет за тобой следом. Она очень маленькая, сынок, ты правильно увидел ее глаза мышонка в снегу, она маленькая девочка, но ты знаешь, она, как Заратустра, засмеялась, когда родилась, приняла в себя глоток воздуха не с плачем, как все, а с улыбкой. Ты не бойся, подвигай руками, твоя рубаха не порежет тебя, я здесь, не бойся, а то замерзнешь, а мне в помещение нельзя, хоть я жду не дождусь, чтобы встретить Арахну, погладить его, поддержать на первых порах. Мне нельзя было пустить мышонка в одинокий путь, и я пошел и с ней рядом, и сказал ей, чтобы села и ждала тебя, когда ты не открыл сразу. Она спала, как и ты, и я показывал ей твое детство, она так смеялась, когда увидела тебя в вельветовых брючках и с шишками на голове, мой маленький, шептала она, она уже не сможет без тебя, Фома, сын, не сможет. Она смеялась твоим голым коленкам, мои коленки, шептала она, она смеялась твоим детским запахам, мои, мои, мои запахи, шептала она, она, Фома, не сможет без тебя, ты это знай, нет, я ничего не хочу тебе советовать или просить тебя о чем-то, просто ты знай это, и все. А когда я рассказал ей, кем ты хотел быть, и как ты ответил на тот мой вопрос, она так смеялась, так радовалась, мой маленький мудрец, шептала она, вот это так малыш.

Фома подставил ладонь снегу, и тот лег в нее. Фоме хотелось молчать, что у него нету сил, что он слаб, что он слишком взрослый для всех этих дел, которые завещал ему отец, что не в силах быть пастырем, почему он, почему, почему. Но отец, зная его вопрос, не стал ждать и крикнул ветру, чтобы тот унес от сына, от его горячих людских рук, слабых рук, боящихся, лгущих мольбами о муке, о полной мере, а когда приходит часть ее, то уж и плачут о невозможности, о малости человеческих сил. Снег, смеясь, ударил колотьем ветра по глазам Фомы, по глазам сына, ударил иглами елки по глазам дочери, которая притихла в своих коленках, ударил резко, хрипло смеясь, невесело, скрежетом зубовным смеясь, и ушел от них, своих детей, которым дано право прожить свою знакомую судьбу так, как они сочтут возможным, так, как они изберут.

Фома же опять отметил для себя, и в этот раз это сделал именно он, Фома, а не ЧТО-ТО в нем помимо него, отметил незаинтересованность отца-снега в мнении Фомы, так же, как и незаинтересованность матери-луча в его сороковых разговорах, незаинтересованность и в живой матери и ее заботах, когда давился живот наружу Фомой, как ни цеплялся он за нутро, как ни исторгал его вместе с собой; эта незаинтересованность, эта объективность ПОМИМО, опять им узнанная, вновь принесла тяжесть песка в кровь, тяжесть и неторопливость в ноги, и боль в стопах, и Фома даже потер стопой о стопу, но не нашел шрамов, их или не было, или они слишком разумно были запрятаны в кожу и подметки модельной обуви, к которой Фома питал весьма и весьма слабость. Но эта сопричастность к объективности, эта способность принять и определить ее в мире, давала Фоме холодную сладость тревоги избранности, тревоги предчувствия, тревоги будущих встреч с собой, с собственной неизведанностью и собственной объективностью, с собственной незаинтересованностью в себе, которая есть большая боль и большая сладость, почти сладострастие, почти дрожь, почти паук в паутине с блеском и крепостью нитей, золотых и радужных в разговоре и встрече с матерью, которая стала лучом солнца теперь; и только Фома отметил про себя возможность такой сладости, как снова и снова услышал смех своего отца в тиши. Тогда Фома рассмеялся в ответ. И мышонок сразу ответил смехом, ведь он с ним родился, он взял его в себя с первым глотком воздуха, мышонок резво округлил круглые глаза, отряхнул отца с колен, и пошел к своему брату, своему мужу, который стоял у дверей, в которые она звонила, и мокрая рубаха взяла его крепкой петлей.

Так, обнявшись смехом, они вошли в комнату, где тихо и в той же позе лежал на узкой неудобной скамье профессор Арахна, пациент № 1 среди небольшой, но избранной клиентуры отца Фомы, который передал свою практику по наследству сыну, и тот славно начал бродить свой невод в мокрых водах, где нету рыбы, зато есть иное.

Смерть всегда любопытство, и мышь, которая так недавно вопила здесь от страха, привела свой выводок, чтобы увидели смерть человека на долгой скамье у входа, привела и посадила в ногах, и хвостики у всех откинула вправо. Один из них никак не хотел сидеть и смотреть, чего там долго смотреть, все ясно, мертвый, чего тут особенного, когда на столе так много редких припасов, но мышь куснула его резко и зло, ибо знала ценность иной пищи для детей.

Когда они услышали смех в дверях, то встрепенулись, напряглись в возможном бегстве, но потом поняли, что опасности нет, не было в этом звуке глаза кошки, не было синевы тишины. Они остались сидеть в прежних позах, только ощущение, что они не одни, что здесь теперь чужие, лишило их естества, они подобрали губы, стали серьезными и чопорными. Фома и Ирина, увидев пришельцев, рассмеялись еще громче, еще безудержнее, и мышь услышала уже в их смехе призыв, желание, жажду утвердиться в живых при смерти, жажду обладания и жажду покорности, жажду ПРЕСТУПИТЬ. Потом настала синяя-синяя тишина, где может брести неслышно лапа с когтями, желтая с воском когтей, и мышь увела в свой лаз детей, увела быстро и ловко прочь.

И БУДУТ ВОПЛИ И СКРЕЖЕТ ЗУБОВНЫЙ, НЕ НАМИ СКАЗАНА ПРАВДА, НЕ НАМИ.

Ирина, улыбаясь тишине, подошла к лежащему тихо Арахне, он прикрыл глаза, он ничего не хотел видеть и знать, но ей, ее улыбке, ее тишине, синей-синей тишине, этого показалось мало. Ирина расстегнула на Фоме рубаху, сняла ее, терпеливо путаясь в РУКАВАХ, закрыла выстиранной в мокрых водах тряпкой лицо Арахны. Профессор не противился, хотя ему казалось достаточным, что он закрыл глаза и не хочет уж ни на что смотреть.

СОРОК ДНЕЙ, ИЛИ СОРОК СОРОКОВ, КОМУ ДАНО ИЗМЕРИТЬ?

Они легли на пол у двери, и Ирина недолго смеялась.

Потом спали долго все трое, спали хорошо и неслышно, каждый думая о своем.

Конец первых тридцати четырех глав

Комментарий к первой части

В конце списка, который отец Фомы написал очень неразборчивым почерком перед тем, как пойти и попытаться согреть свой холод в глазах, буду стоять Я-Автор-Я, не очень веселый, но, как мне кажется, вполне достойный человек. Там мы и познакомимся поближе, сейчас же мне было просто необходимо как-то предуведомить читающего, что предлагаемый ниже комментарий суть авторские домыслы, хотя, если уж говорить совсем откровенно, я, Я-Семьянин-Я, вовсе и не ответственен за другого я, Я-Автор-Я, потому что, ей-же-ей, почти никогда не знаю, что он думает и как повернется его мысль, да и, вообще, кто он такой, пока мы не встретимся с ним за пишущей машинкой, и после некоторых первых ударов он не возьмет мои руки и не начнет стучать уже то, что видится ему и что я даже не могу потом точно запомнить, потому что все это делал действительно он, а не я. Пишу об этом так подробно, потому что уже много раз попадал из-за этого в неприятности, к примеру, спрашивают меня, а почему это в вашей последней книге господин К. сам ломает курице шею, ведь городской интеллигент и не умеет подобного дела, а я согласен, что да, действительно не должен бы уметь, но я не помню в какой это моей последней книге есть господин К. и почему он ломает курице шею, на это мог бы ответить Я-Автор-Я, но попробуй объяснить это нашим читателям, они обидятся, скажут, зазнался, критики не понимает, а то и просто выжил из ума.

1. В первой книжке Э. РЕНАНА «История происхождения христианства» есть такие слова, которые я и поставлю в кавычки: «С тех пор, как человек стал отличать себя от животного, он сделался религиозен, то есть стал видеть в природе ЧТО-ТО за пределами действительности, а в своей судьбе ЧТО-ТО за пределами гроба».

У Ренана ЧТО-ТО никак не выделено, это, как говорят, курсив мой. Вот об этом-то, явно неудовлетворительном, понятии ЧТО-ТО мне бы хотелось поразмышлять в первую очередь, неторопливо, забыв о Фоме на время, на время его сна, и сна Ирины, и сна Арахны; быть может, даже найдется более формализованное понятие, чем это ЧТО-ТО, нечто неопределенное, некоторая бесконечность; так, может, нам и поискать в бесконечно малой величине или в бесконечно большой. Этот путь притягателен, потому что, возможно, позволит вывести формулу ЧТО-ТО, и тогда, наконец-то, математики и физики будут наместниками ФОРМУЛЫ на земле, к чему они жарко стремятся, и небезуспешно. Так может быть, ЧТО-ТО — это элементарная частица?

Так может быть, ЧТО-ТО — это гармония космогонии, далекая паутинная туманность, бесконечно большая величина?

А может быть, ЧТО-ТО — это обратная связь между ними? Их функция?

И если это функция, если это процесс, связь, движение, то можно ли говорить о его материальной субстанции? Материально ли время?

ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО.

Можно было бы остановиться на таком простом и извечном понятии, как бог, и заменить им нестройное ЧТО-ТО, но в ушах сразу стонет крик печальных распятых глаз, бьется пыль и прах падающих в возмездии стен, или сторукая недвижность Будды, или тревожная чувственность бога-козла у греков, — ФОРМУЛА поэтов. А нам бы хотелось найти и возвестить о рожденном ребенке, о связи этих двух ФОРМУЛ, об их сторуком единстве, и нету выхода из этой неопределенности, которую никак не выразить ОПРЕДЕЛЕННЫМИ понятиями, как, видно, нельзя разложить время на очень малые дискретные величины, потому что оно умрет в них, умрет в них вечность. Как же быть?

Так, может быть, ЧТО-ТО — это великая НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ, которую надо искать, и никогда не найти, и все равно искать, потому что она-то и есть жадный поиск, поиск начала и поиск конца? Нет, к сожалению, нет, и это определение не подходит, уж слишком оно длинно, язык сломаешь, Н-Е-О-П-Р-Е-Д-Е-Л-Е-Н-Н-О-С-Т-Ь, длинно, длинно, не подходит.

Беспомощная злость теребит человека, когда он понимает, что выразить, объяснить что-либо ему дано только знакомыми людям понятиями, только знакомым ему языком, причем каждая зафиксированная формула, каждое разорванное мгновение, которое он убивает своим познанием, суть ложь, потому что оно соответствует только формуле человека, и он никогда не может узнать тайны «вещи в себе», тайны инвариантных координат. А может, ее и нет, этой тайны, может, она возникает лишь с присутствием человека? Тогда познай себя, человек, и ты познаешь весь мир?

ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО-ЧТО-ТО.

Иногда он кричит свое знание и свой страх голосом без рваности слов, ищет музыку бытия, но опять уж вскоре потом пишет ее значками, которые установил с другими людьми; и опять воплотить ее вновь, воплотить познанное им, могут только люди, только они, скованные с ним цепью каторжане, узники, рабы собственного мозга, рабы сознания.

Неужто нет и не будет прорыва? Исхода в иное?

Так приходит жажда молчания, так может, ЧТО-ТО — это великое БЕЗМОЛВИЕ?

Нирвана тишины?

Ирина пошевелила губами во сне, уже зная, что рядом лежит близкий, потянулась к нему, потянулась в тишину, нашла ее теплоту, синюю-синюю теплоту, положила руку Фомы себе в грудь. Фома это понял, и улыбнулся не просыпаясь. Арахна по-прежнему лежал на узкой скамье, и влага мокрых вод постепенно высыхала вместе с ним.

Быть может, сказать вместо ЧТО-ТО — большая ГАРМОНИЯ? Объективная, незаинтересованная в конкретных судьбах исполнителей большая гармония бытия — неторопливого и важного процесса, клубящегося из одного в другое, в сроки своих длительностей? Что же тогда вновь делать человеку, ведь перед ним каждый раз встает один и тот же вопрос, простой, архаичный вопрос: кто я и зачем на этой земле?

Нет, гармония — это тоже уже результат, это уже определенное достижение каких-то изначальных начал, — кто же они? КТО-ТО? КТО? ДУХ? ВОЛЯ? ПОТЕНЦИЯ?

Хаотичная и дискретная или направленная и непрерывная? Куда? Фома застонал во сне. Потом вдруг встал, пошел, не поднимаясь с колен, к узкой скамье, уткнулся плачем в твердые ноги.

Моя рука отделилась от пишущей машинки, вот я вижу ее, немного подрагивающую, небольшую, с плохими ногтями, знающую его затылок. Я погладил Фому, он резко обернулся, сбросил мою руку, закричал, что нет, нет, мой срок еще не настал, я в самом конце списка. Моя рука спокойно и крепко прикрыла его крик во рту, чтобы не тревожил Ирину и Арахну, не будил их. Он послушался и затих. Потом он даже положил свою руку на мою и несколько раз провел туда и сюда, утешая меня. Ты знаешь, говорили его прикосновения, вместо ЧТО-ТО очень подошло бы слово КРУГИ, но я так назвал свою пьесу, ты ее, конечно, не читал, а жаль, мне бы именно с тобой интересно было поговорить, ведь ты ж, как я слышал, писатель. Все мы писатели, Фома, ответил я ему фразой из его пьесы, и он понимающе и по-доброму улыбнулся. Потом обернул мне свои глаза, в них была холодная, не заинтересованная во мне деятельность, своя деятельность, с которой я обязан считаться; он всматривался в меня, в глазах двигалась какая-то мысль, потом он еще раз тронул меня рукой и сказал, чтобы я назвал ЧТО-ТО постоянной ЖАЖДОЙ, назови это ЖАЖДОЙ, это будет хорошо. ПОСТОЯННОЙ ЖАЖДОЙ, сказал он, МОКРОЙ ЖАЖДОЙ, ЖАЖДОЙ МОКРЫХ ВОД. Его лицо было мокрым, он взял рубаху с лица Арахны и высушил свое лицо, а потом положил рубаху опять на лицо Арахны. Назови, назови это ЖАЖДОЙ, а тот из людей, кто не знает, что такое ЖАЖДА, пусть просто не найдет несколько дней воды и поймет; а там уж и сможет умножить ее во много раз, невероятно много раз, тогда найдется малая малость нашей ЖАЖДЫ.

Пусть будет так.

2. Я не люблю рассказывать историй, поэтому немного ниже кратко перескажу вам, читающий, что будет дальше с Фомой и чем, собственно, кончатся последующие тридцать три главы; так что любитель историй сможет и не читать дальше, не тратить время. Тот же, кто побредет вместе со мной, с Фомой, с Ириной к ЖАЖДЕ, видимо, сможет развести огонь, сготовить нехитрую еду, укрыть соседа потеплее. Итак, Фома в конце списка найдет мой адрес и придет ко мне; он скажет мне, что соотносится со мной, своим творцом, так же, как я соотношусь с ЖАЖДОЙ, и что избавление заключено в слове ИСПЕЙ. Фома похоронит меня и станет на том месте крестом, и вопль его в мир будет много лететь, Фома прорастет деревом, а его крик, и мой путь вместе с ним, путь утоления ЖАЖДЫ, откроется в мире СЛОВОМ, чтобы тревожить и отбирать воду у следующего меня, и у следующего Фомы, и у многих других следующих. Дело в том, что автор никак не может согласиться с тезой экзистенциализма о «непредвиденной заброшенности» человека в мир, о СУЩЕСТВОВАНИИ раньше СУЩНОСТИ. Нет, напротив, автору кажется, что весь груз информации предыдущего опыта так или иначе наследуется человеком, он так или иначе ЗНАЕТ почти все о мире, почти все, кроме СЕБЯ-ПОСРЕДНИКА между опытом прежним и тем, который предстоит приобрести самому, и если уж говорить об очищающем трагизме бытия, об очищающей ЖАЖДЕ, то именно здесь, в этой паутинной причинности и есть трагическая свобода раба, трагическая свобода покорного, которого уже ничто и не может более поработить и покорить, если он знает свою причинность, свою закономерность в ряде времен, в том ряде, что есть вечность.

Остается, опять-таки, только одно: в каждом конкретном случае сам человек обязан решить, зачем он, кто он в этой длительности на земле? Познакомив читающего, как мне кажется, достаточно подробно, с одним из людей, который вольно или невольно задал себе этот тихий и простой, этот ПОКОРНЫЙ вопрос, я постараюсь провести его вместе с собой на равных, потому что путь долгий и надо сразу поверить в путника, поверить и довериться ему, пробить доверием дыры в стопах, чтобы не смочь бежать камней. Мы побредем с Фомой в его утолении ЖАЖДЫ.

А так как всегда перед дальней дорогой надо найти немного тишины, то пусть она найдется, пусть придет молитва о счастливом окончании пути.

Часть вторая

Простая книга Фомы

Глава первая

Неужели никого не найдется?

Прошло некоторое время, и Фома частенько улыбался этому.

Его смешило, что время и не подозревает о всех его делах и раздумьях, а идет себе и идет, зная или не зная свою конечную цель. Время не подозревает, что оно проходит, смеялся Фома, сидя голой весной в скелете какого-нибудь парка, глубоко упрятав руки в карманы, чтобы не оставалось места для завтрака. Иногда рядом с ним крутилось пустое чертово колесо, крутилось со скрипом, съедая красную ржаву зимы. Это начиналось всегда неожиданно, и Фома смеялся слову НЕОЖИДАННОСТЬ, ведь время не знает о наших ожиданиях. Один раз Фома устроился вскочить в качалку колеса, когда она скрипела мимо, и сделал несколько оборотов, а потом выпил со смазчиком, который крутил это колесо, видел Фому, правильно решил, что нашел себе компаньона. Костер, который смазчик жег на ветру, чтобы грелось масло, трещал и веселился, они обуглили по сосиске, выпили, потом Фома столковался, что смазчик будет поднимать его в качалке вверх, а часа через три, когда Фома продрогнет и насмотрится на землю сверху, будет опускать его вниз, чтобы, возможно, опять попить и обсудить некоторые вопросы. Смазчик называл свое колесо паскудой, всячески ворчал на него и сетовал, и Фома очень радовался его сиплым упрекам, смеялся у себя наверху, покачивая качалку, смеялся и плакал, когда смех-смех становился уж слишком звонок и прозрачен, слишком звонок, как плач из плачей. Там у себя наверху и понял Фома тоску одного японца: НЕУЖЕЛИ НЕ НАЙДЕТСЯ НИКОГО, КТО БЫ ПОТИХОНЬКУ ЗАДУШИЛ МЕНЯ, ПОКА Я СПЛЮ?

Глава вторая

Да, Да, Он так и сказал: Я хотел бы быть среди тех, кто не родился

Казалось, что он всю свою жизнь скользил и поднимался с четверенек, причем приходило это ощущение всегда в победы, так что он никогда не знал их радости, но отмечал всегда, что вот надо бы, а он опять лезет под стол и трет колени в красный воск паркета, и ладони тоже красные и противно жирные, сколько ни три их о вельвет, и много-много песка в животе.

Глава третья

Сорок пустынных дней

ИЯСА сидел, уткнув ноги по голень в жаркий песок. У него нестерпимо, уже многие часы подряд, покорно и незаинтересованно скулила боль в стопах, и жаркий песок немного утешал ее тоску. Ноги болели в том месте, куда, как он знал, будут вбивать ржавый гвоздь, причем жара, кислое вино, его недвижность при их ударах, камень, который будет крошиться много раз, и солдат будет искать еще, чтобы еще и еще раз бить по гвоздю, гнуть его плохой пьяной рукой, не уметь загнать гвоздь по шляпку одним крепким ударом, — все это будет удлинять боль. Руки не говорили о боли, их пробьют спокойно и легко, мякоть ладоней немного спружинит удар, и твердость креста будет много ближе, чем у наложенных нога на ногу ног, потому гвоздь быстрее найдет твердость, быстрее пришпилит эту странную бабочку. Он опустил руки в песок, поискал и нашел свои стопы, погладил кричащие места. Потом встал и прошел к воде, опустил свою боль в мокрые воды, а сам снял с себя все, что пропылилось на нем, вымыл одежду, полежал немного голый, не вынимая ног из воды, откинув голову и руки на берег, потом засмеялся, так как узнал позу, в которой будет тяжелеть в вертикали-согнутые-прогнутые-в коленях-ноги-боль-в них-руки-разложены-в стороны.

Одежда лежала рядом, и он сказал ей, что скоро ее поделят, а потом опять посмеялся своей запроданности видеть и знать все наперед, и уже зная, решать, что и как, и знать, что в конце-то концов он все решит, как надо, потому и видит все уже решенным им, уже свершившимся, и вся суть только в том, как он пройдет этот путь, как утолит свою ЖАЖДУ.

И первый раз он подумал, что сумел бы вытерпеть свою боль, свое знание, если бы открылось ему умение гордости, желание гордости, большой гордости любить и простить своих убийц. Да, подумал он, тихо играя пальцами ног в камушки, да, пожалуй, это было бы острее боли, надо бы попробовать, надо постараться суметь сыскать в себе эту холодную гордость, надо будет очень постараться, может, она даст силы свершать поступки, учить, есть, спать. Вот только такая любовь не даст ему женщину, он не сможет, не сумеет ее узнать, но пусть, тридцать три года стукнет уже скоро, можно потерпеть.

Красноватая ящерка пригрелась рядом с ним. Он посмотрел ей в глаза, и она посмотрела ему в ответ. Он вспомнил, как однажды в детстве видел, что у ящерицы красной каплей отваливался хвост, а вся она подрагивала от боли и испуга. Он представил это себе очень ясно, вот ее взгляд, в нем уже предчувствие боли, вот он чувствует, как уже по нему побежали песчинки озноба, вот у него отваливается хвост, и красная капля крови сразу сохнет в песке, и красноватый пар идет вверх. Он думал и проживал про себя все эти яркие ощущения зверя, а сам смотрел ящерке в красноватые глаза. Смотрел и увидел уже у нее испуг и предвкушение боли, потом она забилась в ознобе и сбросила хвост. Так с ним, с ИЯСА, бывало уже много раз. Он каждый раз удивлялся этому дару, хотел его запомнить, но забывал о его осознанном применении, погружался в свои сны наяву, когда был и больным, который должен встать и пойти, и птицей, которая должна смочь улететь с криком, или вот ящерка, которая теряла по его приказу хвост, как только он находил в себе эту боль, это жаркое в песке ощущение чужой прожитой жизни, ее страдания, ее ЖАЖДЫ. Даже песок и камни слушались его, если он видел, как с кряхтеньем отваливается от скалы, а потом, все убыстряя ход, катится с криком в пропасть, если знал на себе все ссадины, все удары камня о землю, и смотрел, чуть улыбаясь, на этот камень, и камень отрывался от скалы и повторял его, ИЯСА, мысленный путь. Так было и с многими больными, излечение которых дало ИЯСА добрую известность. Он смотрел на страждущего, и вот уже в нем поселялись отчаяние и страх больного, рубцы от костыля ныли у ИЯСА под мышками, ноги его тяжелели зыбучим песком, так он принимал в себя болезнь, но он принимал в себя и излечение болезни, ЖАЖДУ излечения, он видел, как ломает с треском костыль, как бросает его прочь, как ноги наливаются радостной силой, он знал в себе уже ЖАЖДУ, что пойдет, вот сюда, и сюда, все убыстряя ход, а вот сейчас уже бежит он с радостным криком, славя избавление, и тогда ИЯСА убирал свой взгляд от больных глаз ждущего, в которых он уже видел свое нетерпение, БРОСЬ-КОСТЫЛИ-И-ИДИ. И больной бросал и шел, часто забывая в своем крике радости поблагодарить уставшего другого, который прожил за короткие секунды всю долгую боль ожидания в болезни, всю радость и веру в избавление, прожил даже и само избавление, чтобы избавить другого, чтобы не сметь никогда устать, чтобы не забыть малейшее движение души, чтобы четко и строго построить схему избавления, пройти по ней, и помочь. ОН должен был без устали пропускать в себя зов больных ног, каждое движение каждого пальца, трепет кожи, когда она оживает у паралитика, его стук сердца в этот миг, чтобы все-все, все-все ожило и избавилось в больном. Ему казалось, что мозг высыхал у него, отдавал свои мокрые воды уже без возврата, и ил оседал, густея и застывая, в глазах, кишках, ушных раковинах. Он мог излечить многих, но себя излечивать не умел, потому ложился прямо там, где стоял, и тихо ждал собственного избавления, собственной ЖАЖДЫ внове. Потом он вставал и уходил в свои пустынные дни, чтобы погреть ступни, которые болели все острее, чтобы полежать вот так, окунув их в мокрые воды, а ветер чтобы тихо холодил пах, чтобы руки пропускали в пальцы струйки сухого песка.

Особенно тяжело было с одним умершим, женщины плакали, мешали ощутить ЖАЖДУ вновь встать, и потом на лице того, кажется, его звали Лазарь, был такой покой, такая тишина, что он, ИЯСА, никак не мог понять, что же прожить-пожелать, чтобы отдать ему свою ЖАЖДУ встать и вновь жить. Нет, пожалуй, уж я не хочу вставать, не хочу опять жить, нет, я устал и от криков этих женщин, нет, нет, опять этот голод в животе, опять сны на песке и песок на веках, нет, нет, я утих, сердце мое окончило свой долгий урок, и мне хорошо. ИЯСА сидел у изголовья, и думал так, и это были мысли Лазаря, и ИЯСА не торопил их. Этот запах свеч, я никогда не знал такого у себя в песчаной норе, и эта тишина, тихая-тишь-тишина, разве можно сравнить ее с чем-то. Эта тишина утра, когда единственно можно было выйти и лечь в молчащий, еще не орущий ветром, влажный от росы песок, и даже лизнуть светлую каплю языком. ИЯСА увидел эту туманность, услышал запах росы, и тишину, но он не может встать, потому что он, ИЯСА, мертв, его ноги прикрыты белой тряпкой, в комнате дурман трав и огня, вот если бы ноги напряглись, а женщины, кажется, спят, то можно было бы тихо встать из гроба, пойти босыми стопами в поле, лечь там в тихую влагу, раскинувшись, удобно, а то ведь узко и вытянуто лежишь здесь, вот сейчас пальцы пусть неслышно приподнимут простыню и найдут деревянный край, ага, нашли, сердце уже бьется тревогой заговора, тише-ти-ше, совсем тихо стучи, сердце, улыбнись, рот, моим мальчишеским шалостям, вспомни, тело, как я тихо выбирался ночью из-под общего одеяла семьи, чтобы повалить в мокрый песок свою женщину, чтобы пить ее влагу.

Давай, давай, ИЯСА, вставай, встань, ЛАЗАРЬ.

И Лазарь встал, и испуганно морщился, когда услышал опять крики женщин, славу избавителю, славу пришельцу, который, тихо покачиваясь, уходил от них, и упал в мокрый песок.

ИЯСА привстал, потом сел в воду по грудь, положил руки перед собой, да, это было тяжело, было очень тяжело начать, найти какое-нибудь желание, потому что ИЯСА непереносимо захотелось тогда просто лечь рядом, и забыть, что нужно каждый раз искать и обманывать себя в поисках желания, в поисках ЖАЖДЫ, потребности совершать поступки, заранее зная, уже давно и острее, много острее, прожив и процесс их, и результат. Этой науке врачевания он быстро обучил приятелей, и они тоже могли исцелять, если мысленно проживали все до конца, очень остро, пахуче, осязаемо, зримо, неторопливо и подробно беря на себя чужую заботу, чужую боль, чужое желание. ИЯСА похлопал руками по реке, рассмеялся, что люди называют это божественным, он не мешал им думать так, потому что мистическая сосредоточенность помогала остроте восприятия у больного, но он смеялся, ИЯСА, он знал, что так поначалу, в далекую старину, когда еще не было СЛОВА, или даже пока оно не набралось сил, люди, а сейчас и зверь, понимали и согласовывали поступки друг с другом, скажем, вожак проигрывал в себе все сражение, и каждый повторял его действия. Знал ИЯСА, что когда-нибудь потом, когда мозг станет сильным и грозным, когда он станет СЛОВОМ, об этом умении вспомнят опять, будут пытаться воскресить умершее, или искать все новую связь. Вода бежала между ног, холодя и тревожа пах, и ИЯСА со сломанным криком бросил себя в воду, поплыл, откидывал мокрые длинные волосы с глаз.

Он с детства любил воду, любил ее независимость, ее прохладу, ее темноту в глубине, невесомость своего тела в ней. Он всегда открывал реке глаза, любил легкую боль и легкий наждак воды по ним, любил темень мокрых вод и яркий удар света, когда вырвешься радостным новым вдохом к воздуху и солнцу, чтобы потом лечь на воде, раскинув руки, и слушать ее рассказы, ее истории, истории воды, которые она несла в себе издалека, из чужих земель, которые вымывала в камнях, в песке, в глубине сути, раскинув паутину ручьев и озер, большую паутину вод. Красная память Эдипа, которая ушла тогда сквозь дыры в стопах, открылась однажды ИЯСА, его стопам, которые тоже пробьются, только не в детстве, не в неведеньи, а в большой зрелости, с жадного ведома, заранее зная, пробьются. Да, пожалуй, надо попытаться найти в себе гордость любить убийц, любить вообще иного больше, нежели есмь. Да, пожалуй, такая гордость может заставить меня еще немного пожить, она несет в себе некую сладость, некое желание, некую ЖАЖДУ. Да, пожалуй. Если тебя бьют по одной щеке, подставь другую, и люби, и прости бьющего, прости побивающего камнями, да, пожалуй, пожалуй, эта гордость, это умение дадут силу протянуть еще, в ней есть, есть, есть острота обладания. Можно будет немного к тому же развлечься, смотря, как смутится жизнь в людях от этого учения, как восстанет в них, потому что с такой гордостью уж никто ничего не сможет поделать, даже понять, узнать, открыть ее не сумеют фарисеи, даже и мытари, да и все. Одни будут говорить о всепрощении, об отказе, о слабости, другие не захотят, не пойдут к науке умирать, и те, и другие бросят камень, когда им станет не очень удобно, просто чуть-чуть неловко, и того довольно — РАСПНИ ЕГО — РАСПНИ ЕГО — РАСПНИ ЕГО — РАСПНИ ЕГО — РАСПНИ ЕГО — РАСПНИ ЕГО. Вода принесла этот далекий крик, и это был или зов будущего, или чья-то история в прошлом. Особенно трудно будет БОГАТЫМ, одаренным умом и счастьем, одаренным умением любить женщину, иметь дом, семью, детей, заботы о роде, о государстве. Легче будет верблюду, большому усталому двугорбому верблюду пролезть в игольное ушко, чем богатому, одаренному жизнью, ее заботами и усладами, принять в себя это учение, учение духа, самого духа, сути, самостоятельной, живой уже самой по себе сути, незаинтересованной в жизни плоти, ее породившей, незаинтересованной уже и в самой жизни. Надо оставить все, надо попытаться принять в себя муку и гордость одиночества, без семьи, без близких, пусть семьей станут ученики, если будут, пусть семьей станет песок и вода, и звери, если не придут ученики. Потом как-нибудь поздно нужно будет собраться вместе вечерять, и одного, который обязательно найдется, который будет дерзать дальше учителя, одного просить предать себя в руки людей. Он испугается и не захочет, но ведь он будет лучшим учеником, он будет иметь в себе большую гордость любить убийц, много большую, чем у ИЯСА, и он увидит, как бросят деньги, увидит злобные лица, орущие ему, ИУДЕ, вину свою, увидит осину, которая забоится стать перекладиной для него, и всех их он простит и будет любить, неужто я, спросит он у ИЯСА, у учителя, и тот ему скажет согласие. Потом надо будет немного обмануть себя, что вроде страшно это, что чаша сия тяжела, пусть минет, это надо будет сделать обязательно, чтобы все же пришло желание еще говорить с Пилатом, еще нести крест, и еще прокричать радость свою, радость избавления, да, да, это как минута молчания, минута большого стыда, которая продлит и умножит наслаждение в женщине, минута голой и тихой дрожи в недвижности. Ученики все это проспят, и, видимо, будут учить другому, потому что Иуды не станет, никто не понесет дальше науку умирания, науку гордости умирания, будут учить смирению, обещаниями и испугом суда, который когда-то будет, то есть будут кричать совсем не то, что нашел в себе он, учебу не устать, и прийти к смерти, к венчанию с ней, годным для этого обряда. Да, Иуда будет знать впереди многую ненависть, и полюбит ее, и примет смерть на трусливой предательнице осине, которая знала ведь еще в семени, что не пойдет на крест, а будет расти, и вон как испугалась, как затряслась листвой, шумной своей детворой, как испугалась будущей дымной расплаты в огне, смерти, которая не даст другому тепла и жара, а даст только смрад и копоть плохих дров.

Глава четвертая

В списке она значилась НАДЗ

А даст только смрад и копоть плохих дров. Слова повисели еще немного между этажами и остановились прямо перед Фомой, который сидел среди многих детей, которые даже не пустили его шуметь вверх к квартире, а усадили тут же у входа, как своего, который, как и они, пришел слушать рассказы бабушки сверху. Дети сидели по всем девяти этажам этого девятиэтажного дома, потому что квартира бабушки была на девятом этаже. В списке отца, в списке клиентуры она значилась НАДЗ, и Фома толком не знал, кто это, мужчина или женщина, но вот здесь у входа, среди детей, узнал, что это женщина, узнал сразу, открыл для себя, не усомнившись даже, что эта рассказчица, эта бабушка и есть пациент № 2, причем если спросить Фому, откуда вошло в него это знание, эта вроде даже ожидаемая и удовлетворенная уверенность, он вряд ли сумеет сказать что-нибудь вразумительное.

Дети спускались сверху тихие, с тихо протянутыми вниз, удлиненными тишиной руками, причем этот ритуальный спуск начинался где-то очень высоко, и те, кто сидел внизу, не могли шевельнуться даже, пока не дойдет до них пустота сверху и они смогут встать, чтобы вытянуться в ниточку тишиной, чтобы только ноздри тихо-тихо тихими зверьками искали тишину, чтобы руки прянули ниц. Фома отметил, что сидящие дети повторяют его позу, его зимнюю позу на низкой скамье у ограды хорошего кладбища, когда никак не суметь удержать голову солдатиком, и она катится вниз, катится долу, чтобы, может быть, все же встретиться с матерью внове. Головы детей катились между крестов рук, разрывая паутину ступенек, собственных волос, ног, ограды перил, и тянулась за ними тонкая нить рассказа, рассказа о ИЯСА, рассказанного глухим голосом, хорошо слышным в гулкости девяти этажей.

Дети ушли, и Фома начал подъем. На девятом этаже стояла невысокая сухая женщина, которая ждала Фому, и они долго смотрели друг на друга, а потом она тихо и славно улыбнулась, скорбно и зная что-то. Фоме показалось, что она прячет под длинной юбкой хвост зверя. Фома улыбнулся этому воспоминанию, и она объяснила, что видела Фому на похоронах его отца, что хотела подойти и представиться, но этот вечный Арахна вечно устроит свои дела много скорее и ловчее, чем это когда-нибудь удается ей, но что она знала, ждала Фому. Ваш отец называл меня НАДЗ, думаю, что и в его списках я отмечена так же, но ваш отец знал меня долгие годы и все же решил, что будет называть меня НАДЗ, и никак иначе, вам же, чтобы и вы решили, что и как, я должна расшифровать это милое НАДЗ.

НАДЗИРАТЕЛЬ НАДЗИРАТЕЛЬ-НАДЗИРАТЕЛЬ-НАДЗИРАТЕЛЬ-НАДЗИРАТЕЛЬ ЖЕНСКОЙ ТЮРЬМЫ.

Глава пятая

Истекали многие дети

Когда она, НАДЗ, сказала так, Фома захотел уйти от нее, причем можно сказать почти с уверенностью, что в этот раз и сам Фома, и его ЖАЖДА были едины в брезгливости и некоем страхе перед сухой маленькой женщиной, которая еще и ласково улыбалась, все же ИМЕЛА возможность улыбаться вроде бы даже с долей правоты и знания чего-то, что давало ей эту правоту и эту смелость все же улыбаться.

Фома помнил, и тут особенно надо подчеркнуть, что именно Фома, а не его руки, голод, тепло, потребность в женщине, Фома помнил, а все другое в нем, кроме Фомы, старалось и кричало забыть, Фома помнил, что однажды был разлучен с матерью на долгий срок, срок его большого детства, срок его быть подростком, вот тогда, кажется, его били впервые в школе сверстники, у которых мать не сидела в тюрьме, а отец не ушел на улицу умирать, били, чтобы вырасти гордыми и непреклонными, такими же, как и их отцы, которые никуда из дома не уходили, разве что на государственную службу, и даже не подозревали, что идут на свою службу по дороге, где в обочине стонет и сохнет ЖАЖДА, не знали даже о том, что есть дорога и есть ЖАЖДА. Тогда, кажется, был в Фоме страх, что они убьют его за что-то, чего он не мог взять в толк, да, да, пожалуй, тогда он никак не мог заставить себя поднять к ним, бьющим, лицо, чтобы, может быть, встать, нет, он прятал свое человечье лицо, свертывался в страхе под их ударами, искал, как кошка, спасения в беззащитной распластанности в землю. Иногда, уже тогда, он видел себя со стороны, искал и находил свою, Фомы, объективность, и маленький заплаканный мальчик, который очень хотел бы тоже бить, а не быть битым, казался ему смешным, и он смеялся собачьей тоской своих глаз. И когда, вот так обретя свой тоскливый смех покорного освобождения, он уже без страха, а с любопытством смотрел, чтобы посмеяться и над ними, как смеялся над собой, когда он вот так поднимал к ним свою ласковость, улыбчивую ласковость прощающего и понимающего их злобу, они с воплями страха сыпали ему песок в глаза, песок в открытый рот, чтобы перестал быть сильнее их, чтобы не смел, чтобы уж умер. О, это колотье в глазах, этот скрежет зубовный, эти вопли, о, сколько раз проклят Фома никогда не забыть их, никогда, никогда, никогда. Его мать сидела в тюрьме, мать, которая потом стала лучом солнца, разве б она не сумела им стать, если б не терпела такой простой, такой унизительной человечьей муки, к чему это было, за что и зачем? Сидела в тюрьме? Нет, ее распухшие, ее синие ноги, с пробитыми стопами, с пальцами, кричащими об отмщении, нет, ее вымокшая в мокрых водах грудь, рассказывали совсем иное, совсем иное СТОЯНИЕ по пояс в воде, когда все твои дыры, унизительно, очень обидно, обидно-обидно-обидно, извергаются и впускают в себя только эту вопящую мокрость. Так было многие дни, многие стоны, многое молчание, многие глаза. Надзирательница, невысокая женщина, была их возраста, или даже немного моложе, или старше, мать никогда не могла этого вспомнить, потому что знала только ее сырой полутемный голос, ее крик КРЕСТИСЬ-КРЕСТИСЬ-КРЕСТИСЬ-КРЕСТИСЬ-КРЕСТИСЬ-КРЕСТИСЬ — чтобы потом дождаться удара по глазам чем-то длинным, находящим тебя в любом закутке, и с открытым в крике ртом погрузить себя в святую воду тюрем, КРЕСТИТЬСЯ в новую веру. Мать много раз пила эту воду, чтобы ее ЖАЖДА этих мокрых вод разорвала ей нутро, но жизнь, но ЖАЖДА, объективная ЖАЖДА, считала, что еще не пришла ее пора, рушила в сердце остановку и страх, и взмахи руками, и крик взмокших стоп, и мать выплывала, и глотала воздух, и слышала смех рядом, мокрый, клокочущий, смрадный смех. А жизнь шла себе, ей было наплевать на все это, она просто не знала, что женщины истекали святой своей красной влагой меж ног, истекали сюда же, в святые воды, и это не была кровь Эдипа, кровь из пробитых стоп, это уходили многие нерожденные дети из пробитой великой дыры, чтобы услышать смех рядом, и чтобы только с этим смехом умереть, только с ним, приняв, что он только и есть в мире. Мать тихо рассказала однажды Фоме, как эта невысокая женщина вдруг собрала их всех, покормила, повела куда-то, в гости, так она сказала. Они пришли в клетку к одной их товарке, которую забрали беременной, и вот НАДЗ привела нас всех посмотреть, как она рожает, как рвется из нее сын, как знает, что тут же захлебнется в святой воде, но ничего, сынок, ничего, мой маленький, поделать не может с ЖАЖДОЙ, и она выпила его. Вот тогда, мой маленький, она, надзиратель женской тюрьмы, и стреляла меня, потому что я шла ее казнить, вот видишь пробитые мои ладони, я шла задушить ее, и она распяла, прибила их к кресту, и этот звук камня о гвоздь, резкий, зубовный, напомнил всем страх, и никто не захотел стать, как я, стать расстрелянной, и она опять громко смеялась, мой, мой сын, я вижу тебя, я держу твою голову, это твоя шея у меня в руках, я дожила, добрела до встречи с тобой, и вот, мой малыш, я уж знаю, что не нужна тебе, что у тебя отняли потребность во мне, не забудь этого, Фома, все забудь, но этого не забывай, Фома.

Глава шестая

В каждом убитом убит нерожденный детеныш

Все же войдите, Фома, уж раз пришли, все же войдите, немного поговорим, вы правы, Фома, вы правы, в каждом убитом убит и его ребенок. Садитесь вот здесь, вытягивайте ноги к камину, не бойтесь, не бойтесь, кресло выдержит, сейчас все вновь увлеклись стариной, она много прочнее, древнее и проще, в ней есть некая определенность, и покой, некая стабильность, уверенность, словом, все то, что так жадно хотят обрести в себе люди, и это мое кресло стоит здесь давно, в нем сидели многие поколения моей родни. Руки удобно ложатся, пальцы сжимают красивое темное дерево, ноги вытянуты к огню, ну уж если не великий князь, то во всяком случае хозяин своей судьбы на эти секунды сидения, на эти секунды раздумий, секунды властности. В каждом убитом убит и его ребенок, это верно, милый Фома, особенно верно, когда это касается женщин, не правда ли, Фома, мужчин все же можно убивать, потому что один мужчина может зачать многих, надо беречь женщин, именно женщин, потому что женщина, одна женщина, родит одного продолжателя рода, даже если многие достойные мужи будут принимать в этом участие, мужчины разведчики, они ведут воины, так определено ЖАЖДОЙ, они могут быть уничтожены частью, жизнью своей уплатив за знание, за информацию, как теперь говорят, но женщина обязана хранить это усвоенное, обязана хранить и хранит информацию, обязана продолжать род свой, род людей, их мораль, их законы, мужчины будут вечно искать, женщины вечно хранить найденное и обретенное, это справедливый закон, если учесть, а вы знаете это, так же, как знал ваш отец, что люди есть мораль ЖАЖДЫ, охранники ее длительности, ее утоления. Раз это так, Фома, раз вы сами исповедуете и смеетесь вместе с отцом и крестами, кладбищенскими крестами, над моралью вашей клиентуры, над тем, что другая длительность людей даст другую незыблемую мораль, раз смеетесь знанию, объективному знанию, что ЖАЖДЕ все равно, как решат оберегать ее длительность иссыхания люди, раз все это так, Фома, почему же вы содрогнулись, когда узнали это от меня, от встречи со мной, знакомой вам по рассказам матери о НАДЗ, о невысокой сухой женщине неопределенных лет, почему встрепенулась ваша объективность, куда она побежала прочь, ведь я, НАДЗ, так же спокойно, так же покорно, как любите говорить вы, так же объективно, забочусь о ЖАЖДЕ, зная, что ей еще рано испить себя до конца, что ей еще нужны самки, чтобы продолжить род охранителей длительности, нельзя, Фома, чтобы женщины распинали себя на кресте, кто ж родит тогда еще ИЯСА? Чтобы учил все же смерти, чтобы тревожил людей, как думал ваш отец, как думаете вы, Фома, но если бы не было женщины, если бы не было матери, если бы она сама звала к смерти, то откуда пришел бы сын, закон охранности длительности ЖАЖДЫ был бы нарушен, а это справедливый закон, на этом мы согласились, на этом определили людей ЗАКОНОМ, вершиной творения ЖАЖДЫ, и убить человека, охранника ЗАКОНА, — грех, преступление, но убить посягнувшего раньше срока испить ЖАЖДУ до конца необходимо, Фома, это так, и я, НАДЗ, надзираю над большой женской тюрьмой, над законом женщин продолжать род людей, и я смеюсь, милый вы мой ФОМА, когда вас пугает небольшая частность государственных дел, дел охранения конкретной власти, тюрем, в которых сидят политические заключенные, разве ж это тюрьма, Фома, разве может она сравниться с настоящей тюрьмой земли, с настоящей тюрьмой с бессрочным заключением рожать себе подобных, учить их, учить их неверию или вере, учить убивать или спасать, учить жертвовать собой и распинать жертвенников, разве ж может она сравниться с настоящей тюрьмой познания, где НАДЗ уж не я, женщина, сухая женщина, осока, как звала меня ваша мать, а кровь людская, кровь людская надзирает над охранностью тюрьмы? Почему, же, Фома, преступать ЗАКОН — это хорошо, а защищать ЗАКОН, справедливый закон ЖАЖДЫ, закон охранный, пусть не всегда ласковый, почему же делать это плохо? И что такое, Фома, хорошо, и что такое, Фома, плохо? Это же все придумали люди, не правда ли, мораль людей, не правда ли, а ведь самих-то людей нет, есть только капли и вопли ЖАЖДЫ, не правда ли, Фома, ведь так тебе сказала твоя мать, которая стала лучом солнца теперь, и ты схватился за правое плечо, человек, но там нет твоей матери, нету луча, ты сам будешь сидеть, вцепившись в дерево кресла, будешь смотреть на меня, на НАДЗ, будешь готов прекратить меня, а я вновь буду смеяться, как смеялся снегом и ветром отец над тобой, буду смеяться, потому что где же цена твоим мольбам о полной мере, если ты уж дрожишь от простейших забот государства о порядке, об исполнении закона, об исполнении формы и буквы, а ведь если бы не было вообще законов, разве б смог бы ты прожить хоть миг, и почему ты, который смеется над моралью, все же берешься судить хороша она или плоха, справедлив или несправедлив закон?

Фома сидел, установив ноги близко к огню, кожа его модных и тонких туфель хорошо пропускала жар. Все, что ему убежденно говорила НАДЗ, он так или иначе знал ранее, то есть не так точно, не теми словами, но суть, если она была здесь, он умел, поэтому улыбался, и играл в игру, что же она придумает еще. Ему все время хотелось разводить руками, сидеть и разводить руками, вот сюда и сюда, и ойкнуть несколько раз ее мотивированной правоте. Только один раз, когда НАДЗ стала говорить, что АРАХН, вестников, необходимо убивать, он посмотрел на нее внимательнее обычного и в нем шевельнулась к ней жалость, вот ведь как боится, бедняга, и так ведь их убивают, причем они сами себя поджигают, не надо других, а она вот все же боится, хотела бы иметь установленный книгой закон, чтобы бить их влет. Он жалел ее еще и за то, что она никак не сумела решиться на любовь, она, НАДЗ, тюремщица женских законов, хотя очень, видно, ждала ее, но все как-то со стороны, вроде бы пусть проверит кто чужой ее любовь и много ли надо платить за такое, а потом уж, если все же будет выгода, чтобы обязательно была! ринется в нее НАДЗ, и создаст закон, и все будет справедливо, потому что платишь с выгодой, и можно сказать, что так хочет ЖАЖДА, которая поручила людям следить за охранением ее длительности, чтобы не убили ЖАЖДУ раньше срока. Фома вдвинул ноги еще ближе к ограде огня, прикрыл руками голову, и пальцы стали искать впадины, чтобы сжать и не отпустить кладбищенской прохладой, когда низкая скамейка набивает снег до колен, и все ждут, и пальцы, и скамейка, и ограда, и голова, и Фома, когда же просчитают эту секунду и поймут, что пришла пора отпустить, РАЗЖАТЬ кольцо, разломать круг, выпрямить обруч из виска в висок. Фома тихо качнул ноги, и закачался высоко в небе качалкой чертова колеса, и там внизу ждал его с бутылкой смазчик, и огонь там внизу пах жареной кожей.

Женщина уже сама по себе государство, Фома, ее ритуальность, ее политика много глубже, много жестче, много более подчинена ЦЕЛИ, вы понимаете, ЦЕЛИ; любое человеческое устройство лишь малый слепок женского оправдания средств ЦЕЛЬЮ. У вас в глазах, Фома, была ухмылка, когда я говорила о большой тюрьме земли, о большой тюрьме языка, о невозможности подобрать ключи, вы все это знали, я не открыла для вас ничего нового, более того, вы лично почти уж и не узник, потому что покорились, узнали свою причинность, свое необходимое рабство, потому и вышли вроде к свободе, но что же мешает вам ползти уже не по дороге, а просто там в обочине, где течет, пересыхая, ЖАЖДА, где нет морали. Ваш отец, когда ушел из дома, а ваша мать, женщина, государство, никак не могла покорно засунуть ему завтрак в карман, и в вашей семье очень любят об этом помнить, ваш отец шел искать ЖАЖДУ, обманывая себя, чтобы не упасть. И ваша мать вроде бы отпустила его, вроде бы нарушила закон женщин, потому что должна была плакать, просить, не отпускать умирать, не отпускать его в вестники, и вы тоже горды сейчас, что она все же смогла, что она все же ПРЕСТУПИЛА закон, который охраняю я, НАДЗ. Но я должна вас разочаровать, Фома, если вы действительно так помните и так цените это событие, потому что, Фома, ваша мать все же не нарушила закона, нашего закона, она знала, хорошо знала, слишком хорошо знала мужчину, с которым спала и сумела зачать, потому и торопилась засунуть ему завтрак в карман, знала, уже знала, Фома, что он захочет к вечеру есть, и будет есть, и будет жить, и его подберет другая, чтобы привести к себе, чтобы не рушить закон. Но мы должны были все же наказать вашу мать, Фома, потому что у нее бывали мысли, что пусть себе, пусть идет, и завтрак она ему заталкивала в карман только потому, что многие века нашего охранного закона сидят в ней глубоко, слишком глубоко, чтобы она могла так просто презреть их.

Но она часто, слишком часто и тайно, не на виду, а по сути своей, желала нарушить этот закон, потому мы и приняли меры, Фома. ЕЕ преступление было все же, она слишком многое рассказала и вам, Фома, слишком, ведь вы, как мы знаем, не хотели даже рождаться, а ведь еще совсем немного, Фома, еще совсем немного надо было вашего нежелания, и, быть может, вы испили бы еще во чреве, узнали бы всю ЖАЖДУ, испили бы все мокрые воды, и высохли бы сразу в первом крике, и ушли бы в постель к смерти сразу, созрев лишь родившись, вы знаете сказку о боге, так он ведь делает умерших младенцев ангелочками, потому что много мудры, слишком много узнали в водах крови, чтобы еще учиться в этой простоте жизни и ее простых законов, и ваша мать шла на это, мы знаем, что шла осознанно; и вот, Фома, вы все же не смогли повенчаться сразу, и уйти сразу, и будете много терпеть, Фома, и многих искушать, Фома, и мать ваша должна была быть за это наказана. Но знаете, что смешно, Фома, чего совсем не умеют многие? Это того, что женщина, которая прошла через все, все же много угодна ЖАЖДЕ, и я стреляла вашу мать, потому что я ведь не ЖАЖДА, я только служительница ее, и вдруг, Фома, мне показалось, что сама, вы понимаете, сама ЖАЖДА лилась в ней, а это ведь страх, это ж крамола, потому и распяли мы ИЯСА, что не могли принять, что живой из нас, как сам суть бог. Потому я и хотела пресечь ее, потому что она была ересь, ЕРЕСЬ, Фома, не могла ж она быть самой ЖАЖДОЙ. Я боялась ее больше всех, боялась всегда, у мокрых стен, и когда хотела убить в ней не нашу любовь и жалость ко мне, она всегда жалела меня, Фома, она любила меня, что же она, сама ЖАЖДА, само питие ее? И когда та, другая, рожала в воду, она, ваша мать, шла прекратить мой смех, мой ужас, она шла обнять меня, шла поправить мои мокрые блеклые волосы, чтобы я замолчала, чтобы перестала смеяться, чтобы покорилась, чтобы, быть может, пошла поискать себя на обочину, она готова была взять меня в руки свои, и понести к этой обочине, и найти там холодный ключ и прыснуть мне влагу в лицо. И я, Фома, не могла принять этого, потому что ЖАЖДА не бывает в людях, не селится просто так в них, она выше рода людского, это тот просто врал, когда говорил, что царствие божие в нас самих, не может быть такого, Фома, и я стреляла ей руки в крест, как другие забили гвозди. НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ. Не прощайте мне, пастырь.

Но Фома не умел не простить.

Глава седьмая

Ирина задает вопрос

Я перестаю печатать, я снимаю руки с машинки, отталкиваю Фому, набираю угли в ладони, держу до боли, до невозможности, и повторяю, как присягу: да, да, да, именно, именно, именно Ирина, пришла ко мне, в мой уголок, села чуть справа и за спиной, и не Фома, не его отец, не Арахна, не снег и не солнце, а глупышка Ирина, которая боялась, что ее бросит беременной Фома, мышонок с круглыми глазами, сидит чуть сзади и справа, по-моему, что-то вяжет, и ждет, пока я прервусь, чтобы задать свой вопрос, а я все стучу и стучу, потому что вопрос ее знаю, а ответа во мне нет. Но стучи не стучи, а лист-то кончается все же, и вот в эту паузу, пока вставляешь чистый лист в машинку, она, Ирина, и задала свой вопрос. Угли жгут мои пальцы в правде, я кричу: почему, почему, почему, эту сказку про сорок дней ИЯСА, ты отдал убийце НАДЗ, не Фоме, а ведь он писатель, он мне пьесу свою читал, ты совсем не знаешь Фому, он добрый, он очень добрый, он бы мог сочинить такую сказку, это его сказка, а ты отдал ее этой НАДЗ, да еще детей привел слушать, а Фома очень любит детей?

Глава восьмая

Нет, нет, не прощайте мне, пастырь

Но Фома не умел не простить.

Глава девятая

Фома сказал: Идите, дети, идите

И на всех девяти этажах прилегла тишина. Потом они тихо и неторопливо стали подниматься вверх, подниматься усталыми взрослыми с сумками забот, не переговариваясь, а просто неся в себе силы дойти до верхнего этажа, потому что испорчен лифт. Их было много, и они стали к Фоме очень близко, он видел веснушки у самых первых, слышал их детские вздохи, и улыбнулся, припомнил-вспомнил тишину-тихонькую-тишь-тишину-перед избиением раньше. ИДИТЕ, ДЕТИ, ИДИТЕ, ПРОСТИТЕСЬ С БАБУШКОЙ, И ВЕРНИТЕСЬ К СЕБЕ В ДОМ. Вот он вчера пришел этот, взрослый, они видели, как он сидел между ними, почти как они, а когда они все ушли, то зачем-то пошел наверх, зачем-то остался, а теперь вот дверь у бабушки открыта, и всяк, кто хочет, может войти, потому что она ушла, потому что она умерла, а он вот стоит и смотрит, и не боится нас, а если он не боится нас, то мы забоимся его, а ведь он убил бабушку, и рассказов не будет теперь, и смотрит он очень похоже на кого-то, о ком рассказывала она, ведь он знает, чего мы хотим, как хотим отомстить ему, но прощает уже нас, но любит нас, нам нельзя так это принять, нам страшно, зачем он умеет любить и прощать, все же мы убьем его.

Конечно, ребята, вам надо это сделать, надо, чтобы нашелся один из вас первый, быть может, вот ты, в вельветовых штанишках, скажи крик убить ты, они все ждут только знака, только зова, и ты станешь у них вождем, ты скажи прекратить ЕРЕСЬ, и первосвященником станешь, вельветовым первосвященником, а мне это будет немного приятно, я сам когда-то носил такие штанишки, или ты вот, хмурый и тонкий, скажи ты, пусть случится это, а мне, мне все же придет облегчение, потому что вас я еще смог бы любить и простить, вот смотрите, закрылись мои глаза, вот я ровно и тихо дышу у себя в качалке на чертовом колесе, вот утихли все звуки и погасли фонари, и смазчик ушел домой, не дождавшись меня сверху, вот уж я сплю, ну же, ну. НЕУЖЕЛИ НИКОГО НЕ НАЙДЕТСЯ, КТО БЫ ПОТИХОНЬКУ ЗАДУШИЛ МЕНЯ, ПОКА Я СПЛЮ?

Эта НАДЗ, она измучила меня. Сколько раз я казнил ее, и видел радость от моей казни в ее улыбке и ее смехе, потому что раз пришла казнь, то все же, значит она хранила закон, раз ее приговорил к смерти новый, не принявший тот старый закон, значит, все же не зря она крестила в мокрых водах АРАХН, дерзнувших спорить с богами? Значит, боги зачтут ей, то есть может она зачесть себе правду Она шла и пила своим рассказом приговор, она много раз видела, что я готов стать палачом, что вот сейчас совершу И я много раз совершал, и она была рада, а потом вдруг я узнал в себе, что прощаю ее, что могу сам заточить топор, который ударит мне шею, скажет мне, что пора, и она сразу закричала, нет, нет, не прощайте мне, пастырь. Идите, дети, идите домой, она сразу узнала во мне пастыря, а ведь и вас учила гордости прощать убийц, рассказала вам, что искал в себе эту гордость ИЯСА, чтобы все же жить и свершать поступки, зная все наперед, учила вас, и вселяла в вас страх, что нельзя так, что не сможет никто, даже дети не смогут, потому и выбрала вас, и спасалась этим знанием, облегчалась этим знанием от пытки прощения, думала, раз вы, малые дети, не умеете этого урока смерти, этого гордого урока простить и обнять убийц, и подставить правую щеку вместо дырявой левой, и рубаху отдать, чтобы вытер пот с лица, раз не знали такого урока вы, лишь начавшие пить и имеющие многую ЖАЖДУ, то, значит, придет в злобе мститель, и так же, как и она, будет убивать за свой ЗАКОН, как и она убивала за свой.

А раз так, то, значит, оправдание, значит, права, хотя видела, знала мать мою, дети, маму, маму мою.

Фома положил руку на голову первосвященника и погладил его напряженность, и тот замер, потому что хотел жить, потому что не хотел становиться пастырем, и прокусил Фоме руку. Фома протянул другую, и тот прокусил, а потом закричал, и они повалили Фому, и он вновь, как тогда в промежутке детства, захотел упрятать голову, найти распластанность в землю, но он не закрыл глаз, и они, дети, топтали их сандаликами. Потом вдруг Фома увидел, что кто-то тихо и покорно, НЕПРЕРЫВНО, ползет к нему с любопытством в глазах, покорных собачьих глазах, вот и хорошо, вот и хорошо, этот малыш, видно, ползет исполнить мою просьбу, и просьбу японца, надо будет найти его там, чего бы это ни стоило, и сказать, кто сумел тихо задушить нас. Мальчик остановился над Фомой и разглядывал его с большим интересом, иногда удары и топтание сверху отодвигали его от Фомы, но он, не сердясь, подбирался к нему вновь. Фома улыбнулся ему, и тот улыбнулся в ответ. Потом мальчик лег на Фому и закрыл его собой от ударов, крепко обняв голову Сразу стало очень тихо, а потом испуганно побежали все вниз, а Фома и мальчик, Фома и мальчик, так и лежали, обнявшись, долго, потом устроились поудобнее и уснули, и солнце грело то того, то другого, и невозможно возвращалось вспять, чтобы опять погреть одного, а потом передвинуться на другого, и вновь вернуться, и так много раз.

Глава десятая

Пациент № 3

Отчим Фомы был строгим существом в крахмальном воротничке и коричневой шеей на нем, которые (воротнички и шею) он наследовал вместе с многими старыми книгами по психологии, вместе со своим естественным интересом к ней, потому что и отец его, и дед были профессорами сей славной науки, привили к ней уважение маленькому отчиму Фомы, сделали его желание продолжить дела предков естественным, веселым, единственно нужным и возможным, и Фома, который так просто и отобразил его в своих диалогах «Круги», не врал, когда отмечал, что щечки профессора победно алели после какой-нибудь удачной выкладки. Нечто подобное говорил Фома мальчугану, который прикрыл его на девятом этаже и стал бывать в доме, потому что очень полюбился Ирине, а сейчас неторопливо качался вместе с ним на скамейке чертова колеса под скрип ржавости и весны. Нет, ты знаешь, когда я увидел в списке отца своего отчима, я удивился, прямо-таки, скажу тебе, чуть не лопнул от удивления, потому что, понимаешь, выходит, что они были знакомы, а? Вели беседы? Или они не знали о своем странном сродстве? Здесь очень много вопросов, спаситель, почти так же много, как и ответов на них, и ни один из них, уж поверь мне, не будет решен нами верно, ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с такими людьми, как отчим, суди сам, кто бы мог думать, что этот лощеный господин из ватаги отца, из ватаги Арахны, что и он пробит неторопливо брести по кругу, и знает о своих кандалах? Ей-же-е-й, малыш, то, что я рассказал о нем в «Кругах», лишь десятая доля того, что в нем есть, хотя да, ты ведь не читал всего этого, но если поднатужишься и представишь всех старых учителей химии с вечно мытыми руками и носом, ищущим яд, с глазами настороже, не сожрал ли кто мышьяку на уроке, так вот, если соединить их всех в одного, то и будет мой отчим, и он-то, ты понимаешь, с их высокой горы?

А куда это, куда, куда, куда, денет он свои полосатые английские брюки и короткий твидовый пиджак? Повесит там на горе пугать ворон пугалом? Что ты скажешь на это? А булавку с камнем из жилета? Нет, я тебя спрашиваю, малыш, ты меня спас, ты должен был знать, на что идешь, так отвечай мне, отвечай, куда он денет булавку с фамильным камнем из жилета? И батистовые сорочки? И трубку, прекрасную прямую трубку, подаренную коллегой из Кембриджа, куда он денет ее? И халат? И пилку для ногтей? Ну, что ты уткнул нос в свой драный шарф, отвечай мне, раз уж ты прикрыл меня цыпленком, круглоглазым цыпленком с пушком на шее, раз оставил меня опять пастырем, отвечай, или я брошу тебя вниз, и мы поджарим тебя сосиской со смазчиком, и запьем, запьем-заглотнем? И его мышиный дог останется выть по ночам? Кто бросит ему кость в мясе с корицей?

ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ-ОГЛЯНИСЬ.

ПОСМОТРИ ВНИЗ-ВНИЗ-ВНИЗ-ПОСМОТРИ-ПОСМОТРИ-ПОСМОТРИ-ВНИЗ-СЮДА.

Раскачивая качалки, обрывая мышиную кожу о крючья и гвозди сидений, снизу-вверх-раз-раз-раз-с коротким задавленным хрипом, лез к ним сильный зверь, он даже стал вращать колесо, так ловко и ритмично его лапы били назад тяжесть, все ускоряя вращение, как бежит лиса или куница в замкнутой своей круглой клетке, — все ближе и ближе к ним, к Фоме и мальчику, лез серый дог отчима.

Фома перегнулся и с интересом ждал, потом ему вдруг представилось, что вот сейчас, между этой и этой скамейкой, зверь сорвется, скребнет передними лапами, откачнет опору и с злобным криком, изгибаясь, ища упругость четырех лап, прянет вниз, Фома даже руки вытянул перед собой, так напрягся он в своем падении. Пес тревожно притих, его испугал чей-то приказ не достать и пасть вниз, но он все же прыгнул, неловко поскреб когтями о податливое железо, провыл вниз, остался лежать; мальчик заплакал, а Фома провел по глазам, вдавливая их, закрывая, убирая их прочь, он знал, Фома, что виновен в этой глупой смерти посланника, потому что забылся и прожил его смерть, и тот получил приказ, и ждал последние секунды, недоумевая, неторопливо недоумевая, что же это за странность приключилась с ним, кто же это вмешался и не дал ему выполнить волю хозяина, не дал притащить Фому вниз, где там, куда он упал сейчас, стоит отчим; хорошо хоть он смог, пес, немного поискать в воздухе и присмиреть у знакомых ног, босых ног, совсем босых, необутых, странно мерзлых в этой весне, странно беззащитных, как и сам хозяин эти последние дни, когда он совсем перестал следить за собой, да и за ним, за псом, хорошо хоть удалось подползти немного и прикрыть эти холодные стыдные ступни, немного пригреть их в оставшийся раз.

Смазчик дал свою кирку из пожарного инструмента, пса зарыли, пошли по домам, а Фома и отчим Фомы потом тихо вернулись, вернулись, не сговариваясь прежде, а просто каждый знал, чтобы прийти назад к огню, чтобы понять, чтобы уж не откладывать и попытаться сговориться, и каждый умел, что другой придет, что суждено. Мальчик, которому дали покопать наравне со всеми, немного успокоился, но все же плакал, потому что очень устал эти дни, эти этажи, устал дракой, они пошли со смазчиком вместе, и тот грел его пахучей телогрейкой, немного даже нес на руках. Сегодня смазчик кончил в основном чистку, везде, где достал, снял ржавчину, лечил колесо густо маслом, оставил его вертеться, чтобы сработалось и притерлось все в нем, чтобы завтра в обед сдать начальству; колесо тихо и хорошо пошло, шумнуло легким ветром, и костер прилег к земле.

Глава одиннадцатая

Фома читает вслух

Отчим Фомы сидел и смотрел в огонь, молчал, сидел и смотрел. Его поведение отличалось от прежних пациентов, которые сами начинали беседу, здоровались, просили, признавали в Фоме пастыря и ждали, что и как он решит, с ними было легко, устанавливалась сразу какая-то ясность, было из чего выбирать, а сейчас вот сидишь на пеньке и не знаешь, как быть, может, отчим и не пациент вовсе, а Фома не пастырь? Сидел отчим Фомы просто и строго, его совсем не стесняли рваность одежды и босые белые ноги в темноте, он просто не знал о том, что не одет, и голову держал так же прямо, словно торчала в кадык свая воротничка, не давая ей наклониться никогда-никогда-никогда. Иногда отчим Фомы протягивал к огню руки, но тут же отводил их, не донося до тепла, и это было как-то обидно и странно, вот протянул, чтобы явно согреть, и вот забыл на пол пути об этом, вот взял их назад, положил рядом на мокрую землю. Потом отчим Фомы привстал и шагнул немного влево, где был небольшой холмик над собакой, сел там, опять протягивая вперед руки, и отводя их назад, но там огня не было, и Фома услышал собачий вой из земли, прощальный, тягучий, чтобы припомнил кто. Фома стал рыться по карманам, доставая какие-то смятые бумажки, расправлять их у огня костра, одна или две упали и зажглись, но он искать их не стал, а смотрел, как они догорели, как стали ломкими и черными; потом он сел так, чтобы огонь позволил ему прочесть написанное и грел спину, сказал, что вот он тут недавно написал историю, которую хорошо бы снять в кино, вот он сейчас ее почитает, а о деле отчима они поговорят как-нибудь в другой раз, и начал не очень разборчиво, вглядываясь в мятость листков, запинаясь, складывая прочитанные под коленку, сказал, что пусть будет название «ЧИСЛА». Отчим сидел тихо, двигал иногда руками.

1.

Мальчик в белой форме гимназиста смотрит в одну точку, смотрит неизбывно, жадно, словно пьет.

Он стоит на коленях на белом полу белой церкви; и лики святых сзади и сверху, и вокруг — вариации белого цвета. Слышно бормотание и всхлипы, невнятные и аритмичные в звуке, не подчиненные нашим законам, а их законов не знаем мы. Мальчик (ОН) жадно пьет и эти звуки. Иногда его трогает в лицо синий дым.

2.

Мальчик понимает и дым, и смотрит, смотрит в свое горе, и благодарен дыму за ласковое прикосновение к коже. Благодарен он дыму еще и потому, что дым помог найти слезы, которые так нужны, и которые никак не могли упасть, а сейчас вот принесли облегчение, большое облегчение, потому что был еще к горю примешан острый стыд, что нет слез, что вроде не жаль отца, правда, стыд людской, перед людьми, потому что бог знает, как он любит отца, но все же было стыдно перед этими белыми людьми в длинных одеждах, и теперь вот пришло облегчение.

3.

Пришел в тишину звук плача, и люди, поплывшие по белому кругу, тихо, чтобы не вспугнуть, покойно и добро улыбаются.

4.

Покоен и улыбчив отец, который лежит, что-то познав иное, он слушает воркотню отпевающих, слушает всплески плакальщиц, знает, что ему нужно потерпеть, чтобы живые могли до устали и пустоты поиграться в эту красивую игру, чтобы пришла вместо горя, сухого, дерущего песком нутро, горя, пришла тихая и светлая, белая печаль. Отец знает, что надо потерпеть, и рад, что вот услышал, наконец, слезы сына, рад, что тот сумел.

5.

Бродит в каком-то своем ритме, белом ритме, белый священник, слепо тыкается в разные стороны, вздрагивает испуганно кадилом. Он отпевает своего приятеля, такого же, как он, иногда думает, что отпевает самого себя, пугается еще больше, начинает резко и ненатурально взмахивать руками.

6.

Об этой его пугливой игре знает отец и знает сын, мальчик, который сумел заплакать, и РАДОСТНО ощущает, как прохладой сохнут полоски слез. Он смотрит и тихо-тихо улыбается боли в себе.

7.

Он и услышит злобный, жадный, лиловый собачий лай, собачий вой, собачий шелест и писк.

8.

По пустой белой церкви, где только вон там в углу белая точка мальчишки, а в другом белая неподвижность гроба, рыщут лиловые псы.

Пять или шесть крупных вожаков, оставляющих лиловые следы на белом бескрайнем полу, и шелестящая, почти безликая, просто вся целиком движущаяся и меняющаяся стая шавок.

Самое томительное, что они рыщут просто так, играясь и ворча, ищут свой запах, чтобы сделать отметку, но раньше здесь не было собак.

9.

Один уселся на гробе и лижет себя.

10.

Шелестит стая других.

11.

Мальчик открыл рот в крике.

12.

И вот уж бежит по желтому-желтому, вязко-желтому песку мальчик в белой форме гимназиста, бежит-несет на вытянутых руках белого своего отца.

Он бежит надрывно, пот и слезы текут в соленый рот, он бежит, как зверь, с всхлипами и криком, бежит-вязнет в желто-вязком песке.

И шелестящая лиловая стая заметает его следы хвостами, языками, лапами. А впереди желтая-желтая бесконечность, которая колышется в такт его хрипу и бегу.

13.

Вот здесь, за маленьким бугром из песка со спокойными, ласковыми ребрышками замерших волн, отцу будет хорошо. Мальчик быстро и воровато оглядывается по сторонам, где пока еще не видно собак, да и их воя и шелеста не слышно в тиши. Мальчик засыпает отца ласковым песком, ласковыми плавными движениями, как мы играем в жаркой одури пляжа, когда хороним друг друга.

Мальчик играет песком, пропускает его между пальцев, тихо-тихо, забыв обо всем, улыбается отцу.

14.

И вот опять он слышит лиловый вой.

И вот он стоит на коленях, и скребущими, пугливыми, нехорошими движениями кошки, забрасывает за себя песок, которым бьет отца по глазам, насыпаясь в их впадины и осыпаясь на скулах, превращает спокойное и доброе лицо отца в белое пятно с желтыми засыпанными кругами глаз.

15.

Поворачивается мальчик, чтобы поцеловать отца в последний раз, видит СОДЕЯННОЕ им, кричит и закусывает костяшки пальцев.

16.

Старенький будильник в полутемной комнате на стуле не испугался, а по-прежнему тикает себе свое, меряет меру. Рядом на стуле пузырьки с лекарствами, пепельница, спички, сигареты, книжка с закладкой. Все это лежит спокойно в долгой неподвижности, и полутьма, и эта полутемная неподвижность, и неподвижное в одинаковости тиканье часов, и неподвижный тонкий луч сквозь дырку в занавеске, и неподвижная пыль в этом луче, — вся эта неподвижность хочет успокоить, хочет забыть зыбкость и текучесть желтого песка, когда по нему бежит от погони, белизну и желтую пустоту мертвого отца, белизну и одинокость собственного детства.

17.

Хочет успокоить сердце этого старого человека, который молчал в полутемной неподвижности комнаты, а сейчас сидит в постели, придавив пальцами надбровье. Седая голова, хорошо и чисто постриженные ногти сухой коричневой руки, не слабой, горячей и живой. Неяркая фланелевая пижама.

Он сидит так долго, а потом проводит рукой вниз, сильно стирая, убирая ночь и сны с лица, закусывает знакомо согнутую костяшку указательного пальца.

Потом машинальным движением рука ищет и находит сигареты и спички, и спичка дрожит неярко. Курит СТАРИК жадно и медленно, знает, какая тоска бывает без курева, теперь вот почти мистически соблюдает весь ритуал.

18.

Дым, синеватый, ласкаясь ползет по морщинистым щекам, залетает во все рытвины и дороги, и там затихает, это похоже на уже виденное в его сне, стало быть, они сдружились, дым и человек, и пронесли эту близость в пути, сами не догадываясь об этом, а может быть, просто зная это про себя, и не говоря иным.

Дым не хочет отходить от человека, и СТАРИК гонит его погулять по комнате сильным выдыхом, смотрит, как тот, сизый и легкий, бежит в знакомые и любимые уголки, где спит и молчит ДОЛГАЯ НЕПОДВИЖНОСТЬ.

19.

Молчат книги по стенам, молчат пузырьки из-под нитроглицерина, чисто вымытые, блестящие и живые, они сгрудились в авоське, которая висит на крючке, рядом с пальто и шапкой, на двери.

20.

Долго и неподвижно старое кресло, с лысинами кожи на сиденьи и подлокотниках, в изголовьи, оно греется, щурится, по-стариковски, радо, что солнечный луч, который иглой влезает в дырку занавески, всегда (и первым делом) навестит его стариковскую НЕПОДВИЖНОСТЬ.

30.

Старые, древние занавески, которые разрешили себя продырявить соседской девчонке, никогда не требовали от хозяина починки, потому что видели, ЗНАЛИ, что СТАРИКУ нравится смотреть, как лезет день сквозь дырки в его окно. Они, занавески, шуршат и посмеиваются над СТАРИКОМ, когда он встает и подходит к окну, устраиваясь так, чтобы лучи попадали ему на нос и глаза, именно на нос и глаз, который он щурит, долго и тихо.

31.

Вот и сейчас они молча и неподвижно давятся от смеха, глядя на СТАРИКА, который сегодня проделал этот фокус, эдакие веселые старушки, шутницы, да и только. Вот и сейчас будут старушки цепляться кольцами за палку, чтобы СТАРИК поворчал, открывая занавески, подергал их посильнее, а им этого только и надо, они уж и сильно рады.

32.

Двор посмотрит старику в окно, и СТАРИК посмотрит во двор: они знают друг друга лет пятьдесят, эти стены и СТАРИК, раньше они не молчали друг с другом, теперь вот поняли эту науку молчания и долгой неподвижности, и смотрят по утрам друг на друга, смотрят и молчат, что живы.

СТАРИК не спешит открыть форточку, высокую фортку добрых старых квартир, со шнуром, много раз надвязанным к рукоятке. Он не спешит, потому что знает, как ворвется сейчас голос двора в его тишину, как надо будет жить следующий день. Но вот открыл. И двор крикнул ему что-то.

33.

СТАРИК постоял у стола, где старая пишущая машинка ждет неоконченной страницей. СТАРИК прикрыл ладошкой зайчик, который сидел на клавишах, и сразу выпрыгнул из плена на руку. СТАРИК опять подкрадывается к нему рукой, опять накрывает его ладонью, а тот опять уселся сразу сверху и застыл, грея, лаская старика. Эта работа как раз для меня, ловить вот таких зайчиков, улыбнулся СТАРИК и провел доброй рукой по теплому металлу машинки.

34.

Вдох — глубокий, вдох-выдох — долгий, неподвижный, выдох-вдох — глубокий вдох-выдох — долгий неподвижный выдох — руки вверх — в стороны — вниз — руки вверх — в стороны — вниз — это называется физическая зарядка, и говорят, она очень полезна. СТАРИК любит делать зарядку, но не потому, что она полезна, тут у него есть основания посомневаться, нет, СТАРИКУ просто нравится этот иронический ритм, и эти странные движения руками — руки вверх — сдаюсь — ой, сдаюсь — руки в сторону — ей-богу, не знаю — руки вниз — слушаюсь — слушаюсь.

А какое это удовольствие приседать на два счета вниз, точно не зная, сумеешь ли подняться. Раз-два-раз-два-два. Раз.

35.

Если посмотреть на кухонные столы, то можно с уверенностью сказать, что здесь живут две семьи, а разноцветные трусишки и майки на бельевой веревке кричат, что их хозяйка мала и весела, чистые, белые и в ряпушку эмалевые разновидности, на белой доске над белым столом, говорят об несколько наивном, но явно современном вкусе хозяев и об их явном достатке.

36.

СТАРИК подошел к другому столику старому военной московской поры. СТАРИК элегантен. Светлая рубашка и рукава завернуты хорошо, лихо, только на два оборота манжет. Галстук естественно, немного ослаблен, ворот расстегнут. Он потрогал трусики и майки, и некоторые снял, чтобы не пересыхали, да и не болтались пестротой над головой, положил аккуратной стопкой на белый соседский стол.

37.

Старую заварку он вылил. Долго моет чайник холодной водой, потом сыпет из старой пузатой чайницы, вытертого временем китайца, большую горсть чая. Ставит все это на газ, варит чай по-английски.

38.

Заходит в ванную, и оттуда слышен шум электробритвы. Жужжит бритва, стоит на газовой плите чайник, покачивается пузатый китаец-чайник. Висят на длинной-длинной бельевой веревке детские добрые пустяки.

Долгое неподвижное одиночество.

39.

Он пьет крепкий чай с лимоном из старого толстого стакана. На черном, когда-то серебряном подносе масленка, сыр под стеклянной крышечкой с куском сахара, чтобы не засыхал. Ложка в стакане, он пьет, прижав ее указательным пальцем, просматривает газету.

Сидит некоторое время, бездумно опустив руку с газетой вниз и глядя перед собой.

Потом составляет все аккуратно на подносе и прикрывает газетой, которую сложил крышей домика. Опять немного постоял, словно понимая всю смехотворность его движений, словно открывая их скрытую ненужность и печаль.

Захлопнул лыжной бамбуковой палкой, которая стоит в щелях батареи, форточку, две плоскости стекла и дерева постукались друг о друга, потом стало опять тихо, ушел в тишину и говор двора.

Он втыкает острием лыжной палки в щель паркета, чуть качает палку, она клонится и успокаивается между ребер батареи. Все в порядке. СТАРИК садится за стол, закуривает, придвигает к себе машинку. Смотрит, но не видит написанного вчера. Крутит валик.

Начинает печатать. По сноровке, по спокойствию, по веселому стрекоту ясно, что это занятие знакомо СТАРИКУ, доставляет радость.

40.

Стучит в своем ритме машинка, заполняют черные буквы белую пустоту бумаги, белую пустоту экрана, белую пустоту тишины.

«14 мая, пятница.

Вот мы и добрели с тобой до этого дня, старушка. Хотя какая же ты старушка, ведь я купил тебя всего лишь лет тридцать пять назад совсем новенькой и очень важной, но ведь никто не знает, по какому счету вы там измеряете у себя старость, да и назвал я тебя старушкой, совсем не имея в виду возраст, а скорее нашу с тобой долгую дружбу. Сегодня день особенный вдвойне. Во-первых, и это, конечно, главное, сегодня — пятница, а в этот день по долгим традициям нашей славной квартиры мы убираем места общего пользования, а нынешняя неделя принадлежит мне, стало быть, и Великую Уборку предстоит делать мне сегодня. Конечно, я мог бы согласиться на предложение соседей убирать за меня, тем более что, как они говорили, их дочка играет на моем пианино, когда готовится к музыкальной школе, но нет, мы не позволим себе жить в роскоши, не отнимем у себя права и гордости творить добро безвозмездно, ну вот, ты посмеялась колокольчиком, и я рад, что мои странные шутки не сердят тебя.

Мы с тобой вообще, заметь, становимся забавно похожими друг на друга, я стучу по твоим клавишам, ты что-то там делаешь внутри, и получаются буквы и слова, а ведь так и со мной: кто-то или все, как тебе больше нравится, нажимают на мои клавиши, что-то происходит внутри меня, и получаются слова, жизнь, сны. Да, кстати, проклятье с этими снами, совсем замучили меня, уж я знаю теперь, почему старики не спят по ночам, они просто боятся своих снов. А тебе снятся какие-нибудь сны? И вообще, что ты помнишь о себе, о нас, которые были рядом с тобой? Что помнит старое кресло? О чем все время шуршат шторы, а? Я знаю, что вы тайком смеетесь надо мной, над моими привычками, но знайте также, что я и сам здорово смеюсь и потешаюсь над собой, иногда так весело, что просто жуть. Соседская девочка тоже знает все про вас, и ваши хитрости, и интриги, вашу неподвижную грусть, потому что мы с ней большие приятели, очень большие, почти такие, как с тобой. Я иногда подглядываю за ней, как она тихо трогает всех вас, как она открывает пианино, как улыбается звукам. Я прозвал ее Ленточка, как тебе это нравится, а?

Ты останавливай мою болтовню, ты же знаешь, что у меня много всяких дел, а я, намолчавшись со всеми, болтаю и болтаю с тобой. Во-вторых, сегодняшний день особенный еще и потому, что сегодня день моего рождения, мне стукнуло столько же, сколько двадцатому веку, а, эдакий ровесник века, как тебе нравится это определение, о, не звени, не звени, я сам знаю, что не нравится, слишком много в нем треска, но тебе этот день должен быть приятен: ведь именно в этот торжественный день мы меняем в тебе ленту, которая, что греха таить, порядком выцветает и дряхлеет за год, я сегодня куплю тебе новую, черную молодость. Потом сегодня я отношу в аптеку за углом, надо бы тебе как-нибудь показать ее, все пузырьки из-под нитроглицерина, который я съел за год, и мы будем шутить по этому поводу со старым аптекарем, вернее, шутить будет он, а я буду молчать и улыбаться.»

41.

СТАРИК стоит на кухне и смотрит в окно, синеватый дым сигареты скручивает солнечные лучи в забавную живую вязь. Течет звук воды из крана, которая льется и бьется в ведро, а рядом прислонилась к раковине бамбуковая лыжная палка, из которой сделана швабра.

СТАРИК смотрит в окно.

42.

Вот ведро стало полным, гладь воды успокаивается постепенно, и сразу же начинает схватываться льдом по краям, сюда же ворвался пар и хрип дыхания, и две руки в рваных рукавицах, плеская воду, поднимают и трогают ведро с места.

43.

Это ОН (наш СТАРИК средних лет), в оборванном зимнем тряпье, в сизом, морозном и мглистом пятичасье северного утра, тащит ведро с водой к бараку по пустому двору, который был бы недвижным и строгим, если бы не клубы людского дыхания, которые рвутся наружу сквозь щели запертых дверей. Холодно очень, потому что даже от ведра с холодной водой дымится пар. ОН тащит ведро неловко двумя руками перед собой, плескает воду на себя, чтобы сделать лед, словно нарочно, словно играет в детстве.

Вот вихревое крутенье теплого пара у двери.

44.

Тусклая и долгая неподвижность пустого барака, с геометрией клеток, с прокрашенностью неживой белой известью, с инеем, с одиночеством лампочек, под невысоким и долгим потолком. На этом ДОЛГОМ НЕПОДВИЖНОМ одиночестве барака слышен надсадный, сухой, белый кашель.

45.

Потом на дощатый пол барака плеснут сзади воду, и она растечется черным чернильным пятном, и ОН начнет тереть и тереть впереди себя этот длинный неподвижный пол, тереть руками, головой, кашлем своим тереть. Так он и будет двигаться по неподвижному проходу барака, белого барака, вначале неподвижные клетки, потом дощатая дорога, потом черное пятно на ней, потом кашель и руки, которые трут и трут, голова, которая трет и трет, вверх и вниз, и кашель, и кашель, которому нет конца, как нет конца белым клеткам и дощатой неподвижной дороге внизу.

46.

Потом там вдалеке в далеком белом углу барака ОН увидит старика в светлой рубахе, с приспущенным галстуком, с сигаретой в чистых руках. СТАРИК стоит и смотрит на себя, моющего пол, идущего на коленях в этом ритме-клетки-дорога-пятно-воды-колени-кашель-голова вверх и вниз — бедные мои руки. Вот ОН остановился, стоит на коленях, испуганно, устало и зло смотрит на нас. (Похоже, как гимназист стоял на коленях, когда отбрасывал назад песок в сне старика). ОН дышит в согнутый локоть, чтобы там найти кроху тепла для своей сухой наждачной груди, где только кашель, кашель и кашель, и сердца уж даже нет. Он смотрит на нас, ОН видит нас, видит СТАРИКА, который идет к нему, он кричит сквозь кашель, оглядывается, боится и кричит:

Беги отсюда, беги скорее, если можешь, а ты, видно, можешь, раз как-то попал сюда, смог пробраться, да еще с сигаретой, да в такой светлой рубахе с засученными рукавами, а на улице такой холод. Беги, беги, слышишь, и не приходи сюда больше днем, я так боюсь, что тебя убьют здесь. Приходи, как всегда, по ночам, ты знаешь, я вижу тебя по ночам, только вот галстук у тебя не тот, да зубов не вижу у тебя во сне.

47.

И опять долгая неподвижность пустого барака, когда СТАРИКА уж нет, и потому еще больше пустого и одинокого; и опять дощатая дорога, и вылитая черным пятном вода, и ход на коленях, и кашель, и кашель, и руки, и голова, которая только и умеет теперь, что вверх и вниз, вверх и вниз.

48.

СТАРИК стоит на кухне и смотрит в окно, и синеватый дым сигареты скручивает солнечные лучи в забавную живую вязь. Льется и бьется с шумом вода через край ведра, а рядом бамбуковая палка. СТАРИК смешно побежал к раковине и закрыл воду.

Стало тихо.

СТАРИК вытаскивает ведро из раковины двумя руками, плещет на себя и на пол, потом ставит ведро к двери на вытянутых вперед руках, смешно и неловко.

49.

Вот он стоит на асфальте двора, на дне каменного колодца, и вокруг молчаливые стены и окна. Рядом со СТАРИКОМ ведро с водой и бамбуковая палка-швабра. СТАРИК щурится от дыма сигареты, который лезет в глаза, берет швабру, макает ее в ведро, начинает молча и спокойно тереть асфальт. Начиная с сорок шестого года он делает это в день своего рождения, как когда-то задумал в лагерях. Он делает это ненавязчиво, для самого себя, улыбается иногда, хорошо, что родился в мае, а то бы приходилось выгребать снег или еще что, сразу не придумаешь.

Открываются окна на этажах, веселые люди кричат во двор: Эй, поздравляем тебя, Ника! Живите дольше, дядя Ника!

И из других подъездов, молча кивая друг другу, выходят старики с ведрами, они, также не глядя ни на кого, начинают тереть асфальт на своих кусочках, иногда только взглядывая на один все еще не занятый участок, и успокаиваются совсем, когда и там появляется старушка и клоп-девочка с ней, они трут пол и девочка льет из игрушечного ведра.

Старики моют двор. Они танцуют свой ироничный танец жизни, ритуальный танец памяти, ритуальный танец печали.

50.

А в воротах этого двора стоят люди и смотрят на дивное диво, кто-то хотел бы позубоскалить на этот счет, но что-то неведомо печальное, печальное, опаленно-печальное есть в стариках, и все молчат, а некоторые даже утирают слезы, хотя уж это-то ни к чему.

Сквозь людей в воротах протискиваются дети, которые идут сейчас из школы, они тоже замирают и смотрят на своих, или не своих, старших.

Одна из девочек (соседка нашего СТАРИКА) смотрит долго, особенно долго, почти так долго и жадно, как смотрел гимназист, белый гимназист, когда отпевали его белого отца. Она шевелит носиком, глотает детскую боль, светит, светит нам большими глазами, потом усмехается, потому что иначе заплачет.

ЛЕНТОЧКА Сегодня у дяди Ники день рождения, он всегда выходит во двор в этот день, и все из дедушек, кто вернулся с войны, выходят в его день, потому что это он придумал мыть наш двор. А потом он пойдет в аптеку сдавать пузырьки, а потом покупать новую ленту для своей пишущей машинки.

ЕЕ ДРУГ А ты откуда это знаешь?

ЛЕНТОЧКА Так ведь мы с дядей Никой всю жизнь соседи, всю жизнь соседи, спроси у моей бабушки, она говорит, что дядя Ника до войны работал послом, или еще кем-то, я точно не помню, или в ООН был…

ЕЕ ДРУГ Тогда ООН еще не было.

ЛЕНТОЧКА Ну я же говорю, что не знаю точно, спроси у бабушки. Давай, Глеб, крикнем ему, а?

И они кричат ему, СТАРИКУ, кричат, маленькие наши люди:

ПОЗДРАВЛЯЕМ ТЕБЯ, ДЯДЯ НИКА! ПОЗДРАВЛЯЕМ-ЕМ-ЕМ, ДЯДЯ НИКА!

51.

И все старики в ответ подняли свои швабры, и помахали ими гордо в воздухе, что дескать, и мы поздравляем тебя, Ника, но не можем вот так вот кричать, потому что мы старые люди, и это было бы смешно.

И СТАРИК поклонился всем.

И взял ведро свое и молча пошел в подъезд.

52.

ЛЕНТОЧКА сидит за своим белым столом на кухне и ест суп, а СТАРИК греет ей на газовой плите второе, там что-то шипит вкусное.

ЛЕНТОЧКА И в музыкальную школу тоже ты меня сегодня поведешь?

СТАРИК кивает.

ЛЕНТОЧКА Это здорово. Слушай, дядя Ника, я хочу у тебя спросить, честно ли я поступила. Вот слушай. Наша Нина Константиновна заболела, и пришла вести уроки другая, которая нашего класса совсем не знает, и на практике. Вот, горячо очень, дядя Ник. Вот. Ирка Кроф кинула голубя, а учительница повернулась, и говорит, что это Глеб, и пусть идет сейчас же к директору, а я-то видела, что это не Глеб, а Кроф, а учительница еще и говорит, кто дежурный сегодня, я говорю, что я, так она сказала, чтобы я проследила, как Глеб Волков пойдет к директору, чтобы я его отвела. Мы встали и пошли, потому что она и слушать ничего не захотела, что это не Глеб. По дороге мы, конечно, Кроф дали как следует, и она даже не пискнула, а вообще-то пискля. Вот. Дальше. Дальше я вывела Глеба в коридор, а потом заперла его в уборную к мальчишкам, чтобы его никто не видел, а сама вернулась и сказала, что отвела его к директору. Понимаешь? Ну, а Глеб-то там сидит, выйти не может, я же его заперла, понимаешь? Я попросилась выйти, она меня выпустила, я пошла и выпустила Глеба, а потом пришла и села, а потом и он входит, тоскливый такой, я чуть не умерла от смеха. Училка его спрашивает, ну, что? А он печально так говорит, на первый раз простили, а потом сказали, что выгонят из школы. И сам чуть не плачет. А тут Ирка Кроф встает и своим тоненьким голоском говорит, что это она голубя кинула, и что Волков совсем не виноват, понимаешь. Учительница покраснела-покраснела, и сказала, что уроки окончены, потому что звонок. Дядя Ника, скажи, я ведь честно поступила, а?

СТАРИК кивает головой, что да, по его мнению, честно.

ЛЕНТОЧКА Слушай, дядя Ника, а если из школы придут, ты скажи, ладно, маме и бабушке, что я поступила честно, а то я боюсь очень.

СТАРИК кивает головой, что уж конечно, скажет.

53.

Они идут, СТАРИК и ЛЕНТОЧКА, по улице их города. Впереди регулировщик разгоняет машины на перекрестке, их толкают встречные, и они толкают встречных, когда заглядятся на что-нибудь, или когда остановятся неожиданно посреди движения, чтобы Ленточка могла наиболее вразумительно проиграть СТАРИКУ сценки из своей чудной жизни. А СТАРИК с такой огромной серьезностью слушает ее, так ему ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно, что он растопыривает даже руки, чтобы кто-нибудь не помешал его Ленточке строить рожи. Мимо бегут машины по своим делам, — нормальная городская жизнь. Потом они идут дальше, и авоська с пузырьками позвякивает между ними, и солнце играет в стекле, живое и разное, чтобы потом сразу остановиться.

54.

Белое неподвижное солнце висит над пустым белым городом. Пустые белые улицы, белые мертвые дома, неподвижные, немые. Этажи с темными пустыми глазницами напоминают пустоту проемов между известкои, белой мокрой известкой, между нарами в белом бараке.

Город — белый неподвижный барак большого лагеря, который есть жизнь.

Слышны шаги, гулкие шаги по тишине.

И вот из правого проулка появляется ОН (наш старик средних лет в милицейской форме). ОН странно и смешно вышагивает, помахивая в такт обломком бамбуковой палки, вместо милицейского жезла. Заиграла веселая идиотская музыка, и ОН встал на пустом перекрестке, и поднял в пустом белом городе обломок бамбуковой палки черного цвета. И по его команде забегали, засуетились по улицам, переулкам, почти натыкаясь друг на друга, оставляя следы шин на мостовой, одинаковые крытые машины; они знают свою дорогу и свой ритм и скорость, каждая из них едет по очень важным своим делам, тормозит, стоит, трогается, и так много раз, много раз, много раз.

А на перекрестке стоит веселый ОН. ОН регулирует это движение, поднимает руки вверх, потом разводит в стороны, потом опускает вниз, по швам. Играет идиотская музыка, и ОН замечательно счастлив. Это должно вызвать смех.

55.

Потом закричат тормоза со всех сторон.

ОН стоит в центре тихих машин, которые окружили его кольцом, многими-многими дверцами сзади, долгой и тихой неподвижностью. И вот эти дверцы распахиваются по очереди в тишине, нелепо машут крыльями каких-то насекомых, качаются ставнями на ветру, открывают за собой тихую темноту.

В одном таком проеме покажется старая женщина, сухая, с белыми патлами. Она опустит ноги из кузова, покачивая ими. Она смотрит на НЕГО, на СТАРИКА, на НАС. Она видит нас. Это жена старика. Она говорит, устало и тускло: Ника, слышишь, Ника, на меня сегодня кричали, Ника, громко кричали, Ника.

56.

А веселый ОН взглянул на жену, сказал ей, прокричал ей: НИЧЕГО, НИЧЕГО, НИЧЕГО, ВСЕ ОБОЙДЕТСЯ.

И побежал-поскакал по кругу машин под веселую идиотскую музыку.

ОН кричит жене: Мне надо вот перекресток разгрузить, пробка образовалась, не видишь разве.

И ОН бегает от машины к машине, и захлопывает тихие двери, и, машины убегают в сторону.

Вот он заталкивает молча, хрипя, свою жену в машину, чтобы иметь возможность захлопнуть и эти двери, чтобы махнуть рукой — пожалте, путь свободен.

Его жена цепляется, царапается, отбивается, кричит, а кто будет следующий, кто следующий?

И ОН, сопя, заталкивает ее все же в машину, и машина уползает криво, оставляя следы шин на белой мостовой.

Белый неподвижный город, белое солнце над головой.

57.

Старик стоит у аптечной стойки, перед ним строй блестящих пузырьков, и счет, который ведет седой АПТЕКАРЬ, счет, сопровождаемый ударом стекла о стекло, — солдатик-пузырек становится в строй.

АПТЕКАРЬ Итак, всего сорок четыре, если округлим и грубо разделим, то получается, так, триста шестьдесят разделить на сорок, получим девять, ИТАК, — один пузырек на девять дней, а?

СТАРИК кивает головой.

АПТЕКАРЬ На сколько больше, чем в прошлом году?

СТАРИК отставляет от общей кучи семь пузырьков.

АПТЕКАРЬ Ну, это еще не так страшно, а?

СТАРИК Согласен, что это совсем не страшно, разве может быть страшно, что-нибудь страшно вообще, человеку, который сумел стать стариком?

СТАРИКУ нравится этот АПТЕКАРЬ, нравится его доброта и очки, нравится, что рядом с ним стоят прекрасные молодые девушки-аптекарши, нравится, что АПТЕКАРЬ поглядывает на них с удовольствием.

АПТЕКАРЬ Уважаемые покупатели (и покупатели остановились).

Я прошу приветствовать одного из наших старейших клиентов в день его появления на свет.

СТАРИК улыбается и кланяется, люди хлопают ему, и покупают лекарство. И вот выходит из тайной двери до невозможности распрекрасная девица-аптекарша, и несет она в колбе разведенный спирт, и старый аптекарь разливает его в пузырьки, которые принес СТАРИК, и каждый, кто хочет, подходит и пьет, и бьет пузырек на счастье.

58.

СТАРИК входит в свою комнату. Раздевает плащ и вешает его на дверь, где пальто и другое, где старый черный зонт. Вот он лезет в карман плаща, достает оттуда маленькую картонную коробку, в которой лента. О-о, совсем новая лента, и он с трудом ее достал, обходил много магазинов, ты должна это оценить, старая машинка, должна оценить, а, или не должна, или тебе наплевать на все, а? Старое кресло, пусть на тебе повисит НАШ Пиджак, а?

Слушайте, книги, у нас на углу ловкий регулировщик, о, он делает лихую зарядку, почти такую, над которой вы смеетесь по утрам, книги. Немного красного вина в стакан, немного воды, и таблетки вот из этой красивой пачки, чтобы не очень болела голова, смешно, не правда ли, ТАБЛЕТКИ ОТ ГОЛОВНОЙ БОЛИ! Скоро мы будем иметь таблетки от всех забот, но мы, окно и двор, к счастью, не доживем до сих времен. СТАРИК бродит по комнате, говорит себе или это, или что-то другое, чего мы не знаем, но что знают вещи, около которых он бродит, которые трогает, запах которых вбирает, с которыми молчит.

Он меняет ленту у машинки, делает это с удовольствием, потому что еще жив, потому что приятно видеть на белой бумаге черные-черные буквы, которые складываются в слова, самоуверенные слова, слова, совсем как взрослые люди, решившие, что они знают нечто. А что знают люди? Как долго верны их знания? Что-то такое думает СТАРИК, а может, совсем другое, но пальцы его меняют ленту в машинке, возможно, он думает, как бы их не запачкать, и все.

Он слышит стук в дверь, но головы не поворачивает, и это разумно, потому что крикнуть, войти или нет, он не может, так чего же болтать головой, которая так устала болтаться вверх и вниз однажды и навсегда.

В дверь входит Ленточка, в руках у нее ноты, а на роже виноватый вид, который она сотворила перед входом, так как знает, что ей все равно разрешат.

ЛЕНТОЧКА Дядя Ника, может сегодня мне не мешать тебе, а?

Но СТАРИК даже не шевельнулся на эти козни. И тогда Ленточка прошла к пианино, открыла крышку и положила ноты, а сама села в старое кресло, села и ждет.

СТАРИК достал вату, засовывает себе в уши, и все это спокойно, так уже было много раз, они уж не замечают иронии этой сцены. Потом СТАРИК берет машинку, под мышкой зажал несколько листов бумаги, пошел к дверям.

59.

Там в коридоре толкнул ногой соседскую дверь, поставил машинку на стол, где тетради нашей Ленточки, сел и стал закручивать в валик белый лист бумаги. Из его комнаты доносятся музыкальные упражнения.

СТАРИК поплотнее прижал вату, прикрыл дверь, стало тише.

СТАРИК опять закурил.

60.

Стукает машинка, иногда глухо пробивается музыка Ленточки. «Ты знаешь, старушка, аптекарь не очень шутил сегодня. Я, если б мог, сказал бы ему очень теплые слова, но что я могу поделать, а? Я глупо улыбаюсь или глупо киваю головой, или глупо и гордо креплюсь, чтобы не заплакать. Прошу тебя, старушка, подольше будь здоровой и не глупи, ладно, а то что же я буду делать без тебя, прекрасный мой собеседник, потому что молчишь и только иногда позвякиваешь звоночком, что тебе интересно, и никогда, никогда не рассказываешь своих бед, а только слушаешь, да помогаешь постичь чужие? Я все хотел спросить тебя, не знаешь ли ты, кто это неустанно, без моего участия, показывает мне мою жизнь?

О, только не говори мне, что это память, что это — воспоминания, ведь сказать так, это все равно, что не сказать ничего, ведь тогда надо спросить вновь: а кто эти люди, — мои воспоминания? Кто они!.. Ты знаешь, мой отец был священник, о не звони, не звени, потерпи немного. Он умер, когда мне было пятнадцать, я — учился тогда в гимназии. Но не в этом дело. Дело в том, старушка, что потом я был рад, что он умер, что я могу скрыть, кто был мой отец, когда меня об этом спрашивали. И я скрыл. Я сам, да и никто, пожалуй, не скажет мне, ЗАЧЕМ я это сделал, разве кто-нибудь понуждал меня? Я скрыл, хотя никого никогда, кроме жены своей, я не любил так, как отца. Я придумывал себе массу оправданий, и они иногда утешали меня, ведь было много обстоятельств, на которые каждый мог валить, что хотел, эти оправдания иногда, повторяю, утешали меня.

Но разве сейчас, когда скоро срок отпуска кончается, разве сейчас, да и всегда, если уж говорить прямо, разве Я могу оправдать себя, Я, который не имеет детей, и может быть счастлив, потому что мои сыновья могли бы отречься от меня, забыть мой запах, мой голос, как с радостью забывал Я. У них ведь к этому же была бы масса обстоятельств, которые могли бы их оправдать?

Но у нас не было детей, старушка, вначале мы думали, что рано, а потом уже пришло поздно.

Ленточка недавно сказала мне, вы не знаете, взрослые, ой, не знаете, как мы, маленькие тоскуем и болеем без дедушек. Напечатай им, дядя Ника, чтобы они никогда не отбирали у нас дедушек. Как тебе нравится, а, старушка? Как тебе это нравится?»

61.

В дверях комнаты, которые тихо открылись, стала и стоит у притолоки жена СТАРИКА, женщина тридцати лет, усталая и горькая, как в машине — тихой машине, где дверцы хлопали ставнями в безветрие.

Она приходит к СТАРИКУ часто, посидеть, или вновь сказать те же слова, что и тридцать лет назад; СТАРИК боится ее приходов и вместе с тем тоскует, если ее нет долго.

62.

Женщина, ЖЕНА, та, которая спит и сопит рядом, которая гладит тебя в ночном крике по лицу, ЖЕНА, женщина, которая родит тебе человечка, который будет искать у тебя ВЕЛИКОЙ ЗАЩИТЫ, а твое сердце будет иметь радость тоски и боли за иного, кроме себя, так вот, пойми, что женщина, ЖЕНА пришла, не раздеваясь, с сухим, больным лицом опустилась на стул, который вместе покупали, у двери, которую вместе открывали и закрывали много-много раз, к которой прислонялись много раз, скрип которой известен, как и скрип сердца рядом; там, у двери, ОНА села на стул.

63.

Женщина сидит на стуле, и становится ясным, что вся долгая неподвижность, которую имеет комната, кресло, барак и СТАРИК, — это нелепая суетня, мелкая суетня, в сравнении с длительностью и неподвижностью, которую узнала женщина, ее руки, словно их уже отрубили и положили просто так, пристроили на время между колен, — так они одиноки и никчемны.

В лице женщины есть ясность и покой, словно она знает уже все, что будет, словно вот скажет, как сказал однажды давно другой: ОДИН ИЗ ВАС ПРЕДАСТ МЕНЯ. И даже радость какая-то есть в ее лице, оттого, что знает такое про людей, вот узнала, а не умерла, смогла остаться жить.

64.

СТАРИК смотрит на свою умершую жену, пугается, как всегда, и вместе с тем уж очень рад, очень рад встрече.

СТАРИК встает из-за стола, отходит в угол и видит, жадно видит, как эта комната соседей стала ЕГО комнатой, как вот стоит их закрытое пианино, а звук упражнений все же доносится откуда-то.

65.

А вот уж ОН и сам, такой, каким он был в тридцать семь лет, сидит и стучит на машинке, рукава так же лихо завернуты на два оборота манжет, в углу рта дымится сигарета. Он печатает увлеченно.

ЕГО ЖЕНА, которая сидит на стуле, сразу у дверей, и голова прямой шеей вошла в стену, ЕГО ЖЕНА слушает, как ОН печатает на машинке и только помахал рукой сразу, как она вошла, чтобы не мешала. И она села тогда.

ЖЕНА Ты все печатаешь, Ника, все печатаешь.

ОН ласково машет ей рукой, чтобы не мешала.

ЖЕНА Хорошо, я не буду тебе мешать. Это смешно, Ника, но мне почему-то вдруг стало очень жалко тебя, мой Ника, ведь ты совсем ничего не умеешь делать, и вообще.

ОНА смотрит на него, а руки так и лежат сами по себе.

ОН (печатает) Понимаешь, мне надо срочно сдать отчет, я сейчас быстро кончу и отнесу его, а потом ты мне расскажешь, что это вдруг тебе стало меня жалко, и почему у тебя такой грустный голос.

Все это ОН говорит, а сам встает, поворачивается, надевает пиджак, который висит на кресле, ведь его туда повесил старик, гасит сигарету, сворачивает рукопись, ЗАМЕЧАЕТ свою жену.

ОН У тебя очень усталый вид.

ОНА Да.

ОН Почему ты не раздеваешься?

ОНА Да, да, сейчас, извини.

ОН В чем ты извиняешься? Что с тобой? Что-нибудь случилось?

ОНА Нет, ничего страшного.

ОН Ну, вот и слава богу, разденься, приляг, я сейчас вернусь, сварю кофе и все остальное, не кисни, у меня очень хорошее настроение, удачно я все описал, понимаешь, и мы это дело сегодня отпразднуем, но ты должна себя привести в порядок, мне нужна веселая и смешливая собеседница.

ОНА Хорошо, я постараюсь.

ОН Что случилось, ответь мне, вот смотри, я снял пиджак, я никуда не пойду, я могу даже порвать свой великолепный отчет, что случилось?

ОНА Я очень хорошо отношусь к тебе, Ника, очень хорошо, больше, чем люблю. Ты очень веселый и добрый, Ника, вдень назад рукав, иди, ничего не случилось.

ОН И все же?

ОНА Просто на меня сегодня очень громко, при всех, очень громко и зло кричали. А я избалована твоей лаской, поэтому это выбило меня из колеи, так я думаю. ОН Что кричали?

ОНА Кричали, что я — враг; но так как ни ты, ни я так не считаем, то волноваться не о чем, иди, пожалуйста, по своим делам, скорее возвращайся, я буду ждать тебя смешливой собеседницей.

ОН Ты думаешь, ЭТО серьезно?

ОНА Нет, я просто устала, и действительно, не привыкла к крикам.

ОН Ну, вот и молодец. Я скоро вернусь.

ОН выходит из комнаты, на секунду задерживаясь перед ней, целует ее.

66.

Женщина осталась одна, совсем одна, как научилась быть одна женщина, она сидит не шевелясь, смотрит на пустой стул; тихо и горестно, по-собачьи, начинает скулить, пьет соленые слезы, которые лезут в рот, делает ай-яй-ой, и как-то еще, открыто не зло, а удивленно, вот так: АЙ-ЯЙ-Я-ОЙ.

67.

СТАРИК выходит из своего угла, смешной СТАРИК в элегантной светлой рубахе, он идет долго к ней, а женщина скулит себе и скулит, и он становится перед ней на колени, а ОНА машинально перебирает его седые волосы, его белые волосы, белая, одинокая, оставшаяся жить рука, гладит белые волосы, потому что хорошо запомнила, как когда-то это делала хозяйка.

СТАРИК Вот эти самые слова, и такие интонации, и я все-таки ушел.

ОНА Да, Ника, да, ты не захотел додумать до конца, и поэтому ушел, мне так жалко тебя, Ника, видишь, как я плачу; ты хоть что-нибудь научился делать сам? Но ты не должен думать, Ника, что ты уже тогда знал, и испугался, и все такое. Нет, ты просто не позволил себе додумать до конца, вот и все. А теперь, Ника, беги скорее в свой угол, сейчас они придут.

И действительно, слышно, как на улице крикнули тормоза. СТАРИК каким-то странным и нелепым насекомым, распластался на дверях, хочет СТАРИК удержать двери, в которые ломятся и стучат, имеющие право стучать. СТАРИК очень смешно, СТАРИК изо всех сил, упираясь ногами, не дает сломаться двери, которая пляшет и кричит истошно на петлях, а женщина, которая осталась одна, начинает смеяться этому балагану. Лицо ее становится злым в горе и страхе, и под ее хохот большой белой гробовой крышкой на плечи СТАРИКА валится дверь, он падает, СТАРИК, и дверь прикрывает его, и по ней, по двери, и по нему, по СТАРИКУ, прикрытому дверью, идут к женщине, которая осталась одна, люди имеющие право стучать и входить. И у этих людей, от сознания собственной правоты и выполненного долга, гордые и светлые лица.

Женщина кричит.

68.

И слышит ее крик вот этот бегущий мужчина, несчастный бегущий мужчина, одинокий уже мужчина; одинокие ноги, которые бегут, одинокие уши, которые прокляты слышать вечно этот крик, одинокие глаза, которые прокляты видеть вечно этот крик, одинокие глупые руки, которые будут потом печатать и печатать слова на бумаге, а сейчас расталкивают прохожих, но нет у них силы, у рук, потому что они оторваны, и сами тыкаются бессмысленно вправо и влево, бежит вместе с ними и горячий кашель, когда уже нет воздуха в легких, чтобы бежать, а есть только собственная соленая кровь, и кашель, и кашель, и кашель.

ОН бежит по улицам, его гонит страх, ОН знает, что не успеет, но все же бежит и бежит, чтобы кинуться к отъезжающей от дома машине, и увидеть, УСТУПИВ ЕЙ ДОРОГУ, как она виляет по улице, набирая скорость, оставляя на асфальте свои следы.

69.

Руки выпали из-под плеч, тихо выползли, и висят; галстук выпрыгнул погулять, тихо выпрыгнул и застыл; а глаза глядят, и кричат глаза, не слыхать. После ЕГО бега, после ЕЕ крика, после скрипа тормозов, стало очень тихо.

Одинокие волосы.

Одинокие глаза.

Одинокие руки.

Одинокие ноги.

Вроде все везде одиноко, а?

70.

ОН достал сигарету и закурил, оттягивая минуту, когда надо будет пойти в дом. Какие-то люди прошли мимо, и ОН заинтересованно проводил их глазами, чтобы совсем задохнуться, когда вспомнит, что идти-то все-таки надо. ОН рассержен сейчас, что надо идти. Зол. Идет.

71.

На кухне тихо и неожиданно светло, оскорбительно тихо и обыкновенно. ОН сразу видит стоящих соседей, мужчину, женщину, которая сумеет стать старой бабушкой Ленточки, мальчика, которому сейчас столько же лет, сколько его будущей дочке. Они стоят и смотрят на вошедшего, словно уговорились стоять и ждать ЕГО, и не двигаться, пока ОН не вернется, чтобы рассказать подробности, СВИДЕТЕЛЯМИ, а не УЧАСТНИКАМИ которых они были.

У них на лицах, при достаточной доле тоски, все же цветет жажда рассказать. ОН видит и понимает это их желание, оно ему знакомо и забавляет ЕГО, чтобы опять кинуть в холодную пустоту, когда ОН поймет ЧТО они хотят рассказать.

ОН стоит диагонально к ним. Это подчеркнуто веревкой, закопченной бельевой веревкой, на которой сохнут веселые разноцветные детские пустяки: трусики и майки. Они покорно покачиваются.

72.

Он посмотрел и подумал, что вот как смешно покачиваются вещи, туда и сюда. Соседи смотрят на НЕГО, и тоже вроде покачивают головами в такт детским вещичкам и взглядам.

73.

Потом ОН сразу кричит, зло и спасительно?

ОН Ну, рассказывайте, рассказывайте подробности, ведь вы даже не хотите скрыть, как вам этого хочется.

СОСЕДКА Мы ни в чем не виноваты, Ника.

ОН Я вас и не виню, а говорю, что можно начинать рассказывать подробности, я уже готов слушать.

СОСЕД Если можешь, не кричи так, Ника, мальчик очень на пуган.

МАЛЬЧИК Пусть кричит, ему так легче, я уже не боюсь.

ОН Хорошо, я не буду кричать.

СОСЕДКА Подробностей нет, Ника, какие уж тут подробности.

Ты знаешь, как ЭТО делается, вот так все и было.

ОН С некоторой даже скучной однообразностью, не правда ли, а?

СОСЕДКА Я понимаю, как тебе плохо, Ника, вернее, могу предположить, но мы не виноваты, Ника, ты обязан это понять, потому что нас слушает мальчик, пощади нас ради него.

ОН Я никого ни в чем не виню, кроме себя. Но я не могу, что вот вы, вы есть, а ее, ее — нет. Простите меня.

МАЛЬЧИК Дядя Ника, она сказала только, чтобы мы все помогали вам первое время, потому что вы ничего не умеете делать сами.

СОСЕДКА Еще она как-то тихо смеялась, и повторяла все время: интересно будет узнать, кто следующий? Это было ужасно, Ника.

ОН Не кричи, не кричи, я прошу тебя, хоть ты не кричи.

СОСЕДКА Это было ужасно, Ника, как юродивая, тихо смеется, и говорит, одно и то же: интересно, а кто будет следующий?

МАЛЬЧИК Мамочка, не надо плакать, дяде Нике и так тяжело.

ОН Пусть плачет, может быть, и я сумею, пусть поплачет.

МАЛЬЧИК Отпустите мне плечо, дядя Ника, мне немного больно.

ОН Так не вертись тут.

СОСЕД (подходит и обрывает веревку с бельем) Не могу смотреть, как все это качается.

МАЛЬЧИК Еще она сказала мне, чтобы я обязательно приходил играть на пианино, сейчас это особенно важно, сказала она. Этого я не понял.

СОСЕД Некоторые вещи можно не рассказывать.

ОН Нет, говорите все, говорите как можно дольше и подробнее, говорите же, говорите, только не молчите. СОСЕДКА Это она меня спросила, кто следующий, я знаю, что меня.

ОН подбирает белье с полу и укладывает его аккуратной стопкой на соседский стол, долго разглаживает вещички, потом откладывает в сторону мягкие и волглые-непросохшие.

Делает это с интересом, а мальчик начинает тихо и одиноко, ни к кому не обращаясь, удивленно скулить а-ай-яй-яй-ой.

ОН Уйдите, если можно, я хочу побыть один, а в комнату идти рано, я боюсь еще.

СОСЕДКА О чем ты, Ника?

ОН Я хочу побыть один, а в комнату идти еще рано, я еще боюсь.

СОСЕДКА Почему она спросила именно меня? Я же знаю, что это она говорила мне.

ОН Если можно, уйдите, а?

74.

Он сидит на кухне. Лезет в карман, курит. Слышно, как капает вода из крана. Курит, слушает воду, считает капли, ждет, когда сможет войти в комнату.

75.

СТАРИК входит на кухню, секунду смотрит на себя, каким он был, или каким запомнился, или каким ПРИДУМАЛСЯ, словом, смотрит на себя. Потом нагибается, поднимает оборванную соседом веревку, начинает наматывать ее на ладонь, сильно дергает, чтобы оторвать до конца.

ОН улыбается.

СТАРИК вместе с веревкой выходит.

ОН сидит еще некоторое время один, потом также встает и выходит.

76.

ОН залез на стул, а стул стоит на столе, все это ОН соорудил потому, что ЕМУ иначе не подвесить петлю к крюку, на котором висит славный абажур. ОН деловито возится у крюка, и только иногда, когда стул покачивается под ним, он пугается и хватается за крюк.

СТАРИК подошел и стал держать стул, чтобы ОН не упал, держать за ножку.

СТАРИК Смешно волноваться и бояться, что свалишься, в этакой ситуации.

ОН Да, ты прав, но это чисто рефлекторно, это не я, а тело боится упасть.

СТАРИК А ты не боишься?

ОН Упасть?

СТАРИК Ты хорошо держишься.

ОН Я стараюсь.

СТАРИК Интересно, ты и тогда был таким храбрецом, или только сейчас, а?

ОН Ты это о чем?

СТАРИК Так, пустяки. Ну, ты скоро кончишь возиться?

ОН Все готово.

СТАРИК Какие-нибудь речи, слова, записки?

ОН Зачем?

СТАРИК В этом есть свой здравый смысл.

ОН В чем?

СТАРИК А, пустяки. Ну, что, поехали?

ОН Поехали.

И СТАРИК выдергивает стул.

77.

СТАРИК держит стул обеими руками, слушает, как ОН хрипит сзади, отбивается СТАРИК от его НОГ, которые дергаются и бьют старика по щекам. Лицо СТАРИКА становится все злее и злее, СТАРИК закусывает губу и садится верхом на стул. Крюк не выдерживает, сыплется белая известка, и ОН обрывается, падает, на стол, а потом и дальше вниз.

78.

ОН лежит на полу, потный, усталый, вернувшийся. Тяжело дышит, не веря, кажется, что жив. Потом тихо и неуверенно поднимается на руки, потом садится на колени, веревка болтается на шее, как поводок, а ОН озирается по сторонам, затравленный, но и счастливый, похоже, как ОН озирался мальчишкой в сне СТАРИКА, когда сбежал от лиловых собак и собирался засыпать отца желтым песком, засыпать кошачьими лапами.

79.

СТАРИК зло смеется, потом вскакивает со стула, держит его на вытянутой руке, начинает пританцовывать по комнате, юродствовать, кривляться, выкрикивать смех и радость.

СТАРИК Ай, спасибо, ай, нашему потолку, ай спасибо, ай, спасибо, СЛУЧАЮ, который спас меня от смерти, ой, спасибо, спасибо тебе, крючочек, что ты так славно и НЕОЖИДАННО выпал, уж я думал, что я на небесах, ан-нет, на полу я лежу, на натертом вчера женою полу, и живой я лежу, ха-ха-ха, и живой, ух-ха-ха.

Ну, что же ты не подпеваешь мне, а?

ОН недоуменно и озабоченно проводит себе по шее, потом проводит ладонью у губ, — ладонь в крови. ОН долго ее рассматривает.

СТАРИК Ах, простите, ах, простите, я совсем забыл, что вы больше не сможете разговаривать, ах, простите. Но ведь вы не сможете разговаривать только с другими-с, а, не так ли, а с самим собой-с вы можете разговаривать, ведь думать-то вы можете, а?

ОН Врешь, я не знал, что крюк вырвется.

80.

СТАРИК остановился, очень осторожно поставил стул близко к СЕБЕ, который стоит на коленях, очень тихо и сосредоточенно спросил.

СТАРИК Ну, а почему ж ты сам сразу заговорил об этом? Ведь если бы ты об этом не ДУМАЛ, то и не сказал бы первые слова об ЭТОМ, а?

ОН Да, я подумал, когда вешал веревку, что крюк может вырваться.

СТАРИК И с удовольствием об этом забыл, а, отвечай мне, да или нет?

ОН Если ты знаешь истину, то зачем же кричать? Или не хочется ЖИВОМУ знать себя подлецом, а? Меня легко судить, меня может судить каждый, даже ты, не так ли, даже ты можешь теперь судить меня, ты, который стал стариком, очень чистым, молчаливым стариком, который может судить себя и придумывать истории, и этим спасаться, а? Ну, что же ты молчишь, ведь со мной ты можешь разговаривать, ведь я — это ты, суди же меня, меня, а не себя, может быть, проживешь еще столько же; да, у меня тогда сорвался крюк, у меня, а не у тебя, но что мешает тебе, ТЕБЕ, забить крюк покрепче, чем мой, проверить его, как надо, и уж не сорваться, а?

СТАРИК Ты советуешь это сделать?

ОН Я не знаю, знаю только, что судить легко, а помнишь, помнишь, отец всегда читал нам: НЕ СУДИТЕ, ДА НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ.

СТАРИК Не судите других, не радуйтесь, что можете осудить, а судите себя, только себя, и тогда уж любой суд покажется детской забавой, вот почему — НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ. А у нас с тобой свой суд, куда ж нам шуметь, только так это, все равно ведь знаем, что виновны; так просто, частички, как хлеб в голод на весах, то туда, то сюда, перекладываем, и зачем?

И зачем?

ОН Помоги мне встать. Я, видно, вывихнул ногу.

СТАРИК нелепо пытается снять у НЕГО веревку с шеи, потому что ОН ползет к стулу, веревка волочится за НИМ, и крюк позвякивает по полу, а сейчас вот зацепился за ножку кресла, и не пускает, натягивает собачий поводок. Это как-то не соответствует серьезности происходящего, и СТАРИК хотел бы незаметно и интеллигентно устранить препятствие, но попытки старика НЕЗАМЕТНО снять веревку еще более смешны; да и мешает СТАРИК своей суетней ЕМУ, у которого и так все болит, а нога уж точно вывихнута, не дотронуться. ОН отталкивает СТАРИКА, а сам с трудом влезает в кресло, сидит в кресле, и абажур покачивается, так как его задели при падении.

82.

В комнату вбегают соседи, впереди мужчина, женщина сзади, — остановилась сразу у дверей, смеется, кричит.

СОСЕДКА Это было бы слишком много, НИКА, для одного вечера, слишком много.

СОСЕД Перестань, слышишь, перестань, принеси что-ни будь из аптечки.

И когда СОСЕДКА выходит, СОСЕД спрашивает, почти кричит.

СОСЕД Почему это ты решил повеситься?

ОН молчит, хотя явно пытается ответить.

СОСЕД Что ты молчишь, разговаривать разучился, я тебя спрашиваю, почему ты решил повеситься, испугался, что ЖЕНА твоя во всем сознается, а? Отвечай мне, отвечай, значит тебе, действительно, есть что скрывать, а?

ОН смотрит на своего СОСЕДА с великим недоумением, ОН никак не может поймать двух-трех секунд, которые бы связали все в ясность, плохую ясность, ясность о том, что сосед донес на них; но это ОН узнает немного позднее, уже, когда будет ОДИН после войны, и ему будет казаться, что вот уже тогда ОН догадался обо всем, но нет, сейчас, ОН морщит лоб, чтобы связать, поймать эти секунды, но не может, и долго, удивленно смотрит на СОСЕДА.

СОСЕД Что ты смотришь на меня так?

83.

В дверях комнаты, где живет Ленточка и куда ушел печатать старик, стоит старая женщина СОСЕДКА, стоит и смотрит, и говорит, повторяет.

СОСЕДКА Что ты смотришь на меня так, Ника? Ну-ка, вытаскивай вату из ушей, а то я уже надорвалась, пока заставила тебя хоть повернуть голову.

СТАРИК вытаскивает вату, музыка упражнений из ЕГО комнаты стала слышнее, а сам СТАРИК виновато улыбнулся, потому что только что вспомнил кое-какие подробности, в которых СОСЕДКА совсем невиновна, и ему бы, СТАРИКУ, не хотелось, чтобы она, СОСЕДКА, догадалась, о чем он сейчас думал, но СОСЕДКА постоянно знает и помнит о том, что сделал ее муж около тридцати лет назад, поэтому и она улыбнулась, а оба они поняли, каждый свое, со своей глубиной.

84.

СОСЕДКА Послушай, Ника, мне Ленточка вчера сказала, что она подслушала, как ее отец, то есть мой сын, и ее мама тихонько, а значит серьезно, обсуждали вариант, очень их занимавший вариант, сейчас я тебе скажу какой. Они предполагают, что ты скоро умрешь, Ника, и их очень беспокоит, как будут обстоять дела с пианино, где их дочь будет упражняться, когда тебя не станет, и пианино, стало быть, тоже. Так вот, они решили, разумеется незаметно, окружить тебя нежнейшей заботой, активизировать, опять-таки незаметно, твою привязанность к Ленточке, чтобы ты сообразил, старик, оставить пианино Ленточке по завещанию, а? Как тебе это нравится, а? Ленточка плакала, и сказала, что не хочет, чтобы ты умирал, а папу и маму своих не любит. Мне мало было хорошего мужа, теперь у меня вырос хороший сын. Хватит тебе стучать, пошли пить чай, и дай я тебя поцелую, ведь сегодня, как-никак, день твоего рождения. Я была на кладбище, там все чисто, хорошо. Я опять спросила ее, почему она именно мне сказала, а кто же будет следующий, почему именно меня спросила и что она имела в виду, но она опять не ответила мне, как и тогда, когда я спрашивала ее по возвращении, молчит и все улыбается только; не знаю, улыбается ли сейчас, но молчит по-прежнему, это так. Мне бы очень не хотелось, Ника, чтобы следующим опять оказался ты и кто-нибудь из моей семьи, спасибо, я прикурю сама, мне не хотелось бы, чтобы следующим был мой сын, ты понимаешь меня. Я хочу, чтобы ты сказал мне сейчас, Ника, а я потом расскажу своему сыну, что сделал его отец, который погиб, как герой, пойми меня, Ника, я-то знаю, что сделал мой муж, но чтобы я могла рассказать сыну, что сделал его отец, мне надо знать поточнее, поэтому, прошу тебя, Ника, скажи мне наконец, ведь это правда, что мой муж донес на вас?

СТАРИК отрицательно качает головой.

СОСЕДКА Слушай, Ника, так нечестно. Я же знаю, что ты придумал, знаю, давно знаю, ты решил, что сможешь простить себя за то, что ушел тогда, если простишь нас, за то, что сделали мы, и будешь любить и растить Ленточку, и пианино оставишь ей по завещанию, а? Твой отец был священник, Ника, неужели он не привил тебе, что играться с богом в прятки не стоит? Ника, мой муж донес на вас, это, ведь, правда?

СТАРИК отрицательно качает головой, встает, берет машинку на руки, идет вон из комнаты, проходит по коридору, толкает ногой дверь и входит к себе.

СОСЕДКА Приходи на кухню чай пить. Гони свою Ленточку, пусть идет встречать родителей.

85.

По полю, которое разворочено войной, в грязь и хлюп, тащит один солдат другого, раненого, СОСЕДА. Солдат продел ему под мышки обмотки, впрягся в них сам, видно, видел в детстве картину «Бурлаки». Дышит, тащит, матерится. СОСЕД цепляется за землю, ворочается, не хочет, чтобы его тащили, очень, очень мешает солдату, который устал, но решил все же дотащить приятеля до своих, может уж и не рад, что решил, но теперь не бросит, теперь неудобно, хочется остаться человеком, и ведь вот никто бы и не узнал, если бы он бросил, но неохота мараться перед собой, нельзя. Нехорошо. А у СОСЕДА свои серьезные заботы, он цепляется, хочет остановиться, боится, что помрет, а ему нельзя, надо успеть сделать поручение.

Вот СОСЕД совершил какой-то особенный поворот, перекрутил обмотки, укорачивая расстояние до СОЛДАТА, лежит на животе и дотягивается до сапога СОЛДАТА, когда тот отставляет ногу назад, хватает СОЛДАТА за ногу.

86.

СОСЕД Стой, стой, тебе говорят, стой, дальше не надо.

Они останавливаются, оба тяжело дышат, а СОЛДАТ рад возможности передохнуть, которая так категорически представилась извне.

СОСЕД Тащить меня дальше не надо. Ты молчи, я уже плохо соображаю, не перебивай меня. Слушай. Дай-ка, я тебе напишу адрес, а ты обещай мне, что найдешь этого человека и скажешь ему: Сосед виноват, пусть знает, пусть простит, не по злости это я, понял, только и скажи, что, мол, сосед сказал, что виноват, пусть простит, если может, а потом расскажешь ему, как меня тащил и все прочее. Вот адрес накарябал. А теперь наклонись-ка ко мне пониже, я тебе на ухо еще что-то скажу. Вот так. Автомат-то твой прямо по глазам мне прикладом трет. Дай-ка я его отодвину. Вот так.

СОСЕД подтягивается к автомату, к СОЛДАТУ ближе и выше, берет автомат за приклад, отодвигая приклад за спину СОЛДАТУ, прикладом за спину, а дулом к себе. Нажимает спусковой крючок. Короткая очередь. Успокоенный СОСЕД тихо валится на спину.

87.

СОЛДАТ сидит у грязного и мокрого, все время подтекающего вниз жижей и оползнями, холмика могилы. Вырыть ее было просто, и закопать приятеля тоже, в общем-то, не сложно, но вот соорудить холмик, из этой мокрой жижи, где дождь перемешался с кровью, трудно; а главное, напоминает по однообразным ритмам шлепков короткой лопаткой, как строились дома в детстве, и СОЛДАТ не может превозмочь эту память рук и ритма, шлепает и шлепает саперной, ДЕТСКОЙ, лопаткой по бокам существа, которое есть могила, где лежит человек, который был виноват, но не захотел жить или умереть виноватым перед собой, понес себе присужденное наказание, может быть, об этом думает СОЛДАТ, когда шлепает и шлепает грязь, и подхватил, как маляр жидкую штукатурку, чтобы опять шлепнуть, и опять подхватить.

88.

К нему тихо подходят сзади СТАРИК, ГИМНАЗИСТ в белой форме и ЛЕНТОЧКА, которая сидит у ГИМНАЗИСТА за спиной, обхватив его крепко за шею, потому что долгим был их путь сюда, и она устала.

Так они стоят долго, и с интересом смотрят, как штукатурит могилу СОЛДАТ. Наконец СОЛДАТ воткнул свою лопатку штыком вверх, — и в этой ситуации она смело сходит за крест.

89.

СОЛДАТ уходит, наматывая ненужные уже теперь обмотки, которые волочатся сзади, иногда цепляясь за что-то; а человек крутит их на ладони рук. Это движение знакомо нам, так СТАРИК сматывал веревку перед тем, как ОН должен был повеситься.

Трое пришедших смотрят ему вслед.

Потом долго бредут сами, СТАРИК, в его руке рука ГИМНАЗИСТА, ЛЕНТОЧКА на плечах, руки нежно и крепко обняли шею.

90.

СТАРИК и его СОСЕДКА пьют чай на кухне. У СТАРИКА толстый граненый стакан; красиво отливает темным заварка, крепкая, густая, звякающая ложкой.

На газовой плите стоят кастрюли с супом, греется и сковорода с чем-то на второе, СОСЕДКА иногда встает, поправляет ли, ворочает ли что-то в своих хозяйских делах. Они продолжают разговор: СТАРИК внимательно слушает, звякая ложкой, а СОСЕДКА говорит монолог.

СТАРИКУ кажется, что он пишущая машинка, которая звякает иногда звоночком, как вот он ложкой; молчаливая, стойкая пишущая машинка, которая вбирает чужие заботы. СТАРИК улыбается этим мыслям.

СОСЕДКА Нет, Ника, это несправедливо. Всю жизнь, пока голова достаточно ясна, мы живем ни о чем не думая, а вот под старость появляется вдруг жажда сводить все колечки в цепь, а ты половину колец растерял, и знаешь, что цепочка, которую соберешь, все равно будет неполноценной, а все ж, как ребенок, который хочет пить грудь и все, собираешь и собираешь потерянные кольца в цепь, которая получится намного короче.

В этом есть что-то печальное.

Сидит внутри постоянно молодая дама, которая удивленно удивляется, когда однажды увидит себя в зеркале старухой. Тут что-то резко и звонко бьется в воздухе, и ты уж иной, — переход количества в качество. У тебя появляется потребность рассказать кому-то, предостеречь кого-то, а тем плевать, ведь они еще молоды, они еще просто живут, счастливо или несчастливо, но просто молодо живут, расходуя время неэкономно, и бог знает, ошибаются ли они? Ведь, чтобы в старости подводить итоги и собирать все дни на поминки, надо, чтобы кто-то из этих дней пришел, значит надо, чтобы эти дни были забыты плотно, где уж тут слушать серьезно выживающих из ума старух, которые вдруг обретают всеобщую ясность и хотят ее узаконить. Это разумно.

И все-таки это несправедливо, а? Или наоборот, очень-очень справедливо, а? Кто заботится об этой странной гармонии: чтобы все знали, свое время и место? Послушай, Ника, твой отец был священником, скажи мне, он верил в бога, и, как это сказать, ты сам не думаешь, что там кто-то есть?

91.

Слушает монолог СОСЕДКИ тихий двор за окном.

92.

Слушает-качает головой китаец-чайник.

93.

Слушает СТАРИК.

94.

СОСЕДКА Да, конечно, там никого нет, ясно, но Ника, Ника, почему мы начинаем об этом задумываться только в старости, когда уж и времени все обсудить нет, да и голова не та. Ты мне скажешь, что думают всерьез и в молодости, и пытаются установить связи, но не так, Ника, не так, как старики. Словно торопит кто-то перед смертью, хотя бы перед смертью немного улучшить мозги. О, я выгляжу смешной старой толстой женщиной-философом, которая поняла, наконец, что газ удобнее керосина, я знаю это, Ника, и мне обидно. Неужели, Ника, чтобы ты мог сидеть и щелкать на машинке, хорошо щелкать, как это видно по стрекоту из комнаты, неужели, Ника, чтобы ты смог спокойно все взвесить в мире, тебе ОБЯЗАТЕЛЬНО надо было ЗАПЛАТИТЬ так, как заплатил ты?

95.

Слушает монолог СОСЕДКИ тихий двор за окном.

96.

Слушает-качает головой китаец-чайник.

97.

Слушает СТАРИК.

98.

СОСЕДКА Неужели, пойми меня, Ника, я очень серьезно спрашиваю тебя, неужели, чтобы ты смог так относиться к Ленточке, как сейчас, чтобы ты мог так много давать ей, как сейчас, неужели, Ника, все, все должно было случиться? Неужели нужно было так скрутить жгутом наши семьи, чтобы новые, которые идут за нами, познали иное, чем мы? Вот ты кивнул головой, Ника, я рада, потому что думаю так и сама. Что ты там пишешь, а?

99.

СТАРИК пишет что-то в своей записной книжке. СОСЕДКА склоняется через плечо и читает вслух, следя за рукой СТАРИКА. Вот, что СТАРИК написал, а СОСЕДКА прочла кастрюлям, китайцу-чайнику и оставшимся висеть трусикам и майкам ЛЕНТОЧКИ: «Каждый человек имеет возможность из человека, как вида, превратиться в человека, как ценность. Каждый должен пройти ИСПЫТАНИЕ, кто бежит его, тот смешон, кто не выдерживает его, тот должен быть понят и прощен, кто выдержит, узнает счастье при жизни, в свой срок».

100.

СОСЕДКА Ого, Ника, ты просто вещаешь истины, да еще какие, и как спокойно, это что — от общения с машинкой? А как быть с моим мужем, как быть с торговцами, которые стали фашистами, как быть с самим собой, а? Как быть с пианино?

Как понять, что настоящее обязательно станет прошлым, которое не даст покоя в старости? И что будущее станет настоящим? Что ты тычешь в меня пальцем и киваешь головой?

Ты говоришь, что Я поняла?

СТАРИК кивает головой.

СОСЕДКА Ой, не смеши меня, Ника, так выходит, что я счастлива, успела в срок, а?

СТАРИК кивает головой.

СОСЕДКА Я смеюсь и плачу, Ника, ты сходишь с ума от одиночества, старик, или ты так решил развлекаться? Выйдет ли, а, Ника? И еще вот что я тебе скажу, мой старый сосед.

Помнишь, ты стал вешать на дверях табличку: я — немой, но не глухой.

Помнишь? Помнишь, после чего ты стал это делать? Вижу, что помнишь. Ты стал это делать после того, как к тебе пришел СОЛДАТ, с поручением от моего мужа, который решил, что раз ты не можешь говорить, то и со слухом у тебя дела плохи, и стал громко и по нескольку раз повторять каждое слово этой истории, что уже через несколько минут я знала ее наизусть? Но ведь и ты, Ника, всегда знал и знаешь, что знаю я, как сделал над собой мой муж, но почему же, Ника, ты мне не рассказываешь этого, когда я тебя все спрашиваю и спрашиваю, правда ли, что мой муж донес на вас? Почему ты мне не скажешь, что правда, но он искупил, а? Хочешь показать мне все свое благородство, а? Отрицаешь все, и его подлость, и его правоту раскаяния, а? Но ведь это же бесчеловечно, Ника, бесчеловечно, ведь это же значит, что ты не МОЖЕШЬ или не хочешь его понять и простить, а? Это же не благородство, раз ты знаешь, что я знаю все о том, как он умер, ведь это не прощение, а вечное проклятие, Ника? Ника, я умоляю тебя, прости, скажи, ведь мой муж донес на вас?

101.

СТАРИК отрицательно качает головой. И тогда СОСЕДКА тихо, ни к кому не обращаясь, одиноко начинает скулить, вот так: А-й-яй-яй-ой.

СТАРИК смотрит на нее.

102.

Слышен ключ, который открывает дверь. Слышна веселая возня в прихожей. Потом на кухню, с ЛЕНТОЧКОЙ на плечах, входят СЫН соседки и его жена, — НОВЫЕ.

Они держат цветы, которые предназначены дяде Нике, бутылку шампанского, которую тут же открывают в его честь.

Пробка стреляет, все довольны, все пьют. Веселье. Слова, которые произносят в таких случаях, — произнесены. Улыбки, которые появляются в таких случаях, — появились. Горечь, которая также приходит, — пришла.

103.

СОСЕДКА накрывает им тут же на кухне обедать. Пришедшие моются, ходят туда и сюда, словом, делают огромное количество мелких и привычных движений, которых уж мы не замечаем, и перечислить которые задача непосильная. Наконец уселись за стол. Вкусно едят, — молодые милые люди; но мы узнали кое-что об их странных заботах о пианино, и потому выискиваем и выискиваем в них недостатки и фальшь, чтобы успокоиться, чтобы оправдаться их кричащей, вопиющей подлостью; зря стараемся, ничего в них такого нет, нормальные молодые люди, едят с удовольствием, потому что проголодались.

СТАРИК, немного погодя, уходит с кухни.

Глава двенадцатая

Первое письмо к Ирине

Ты знаешь, Ирина, твой Фома выпьет меня, утолит он свою ЖАЖДУ. Вот сейчас я выбрал минутку, когда он сидит с отчимом у костра, и решил, что отвечу тебе на твой вопрос, хотя и Фома задавал вопросы, и даже кричал мольбы, но не получал ответа, так же, как не получал их и я, но тебе я решил ответить, поэтому выбрал, украл у себя минутку, пока они там сидят, не глядя друг на друга, и твой писатель Фома читает вслух, выбрал минутку, хотя ты потом опять будешь упрекать меня, что я его не читал, не знаю, что и как он пишет; вот к чему я веду, я только сел писать тебе, как он, твой Фома, сразу перестал бормотать свою прозу, и притих, он хочет услышать, хочет узнать, что напишу я тебе, как я смею писать тебе, позабыв, убежав от него. Суди сама, КАК я могу ответить ТЕБЕ, чтобы не узнал он? Я честно хотел попытаться рассказать тебе, как сумею, конечно, потому что твой вопрос застал и меня врасплох, ты это знаешь, хотел объяснить, почему именно НАДЗ, а не Фома, узнала внове историю об ИЯСА, почему узнала дурная НАДЗ. Но Фома подбросил веток в огонь, забыл о своих ЧИСЛАХ, забыл и об отчиме даже, и только помнит сейчас свое желание узнать кое-что о себе наперед, только хочет суметь услышать в себе хоть звук, который сказал бы ему, открыл бы ему, прав ли он, как будет судим он другими, как будет судим своей ЖАЖДОЙ, а я ж ведь его ЖАЖДА? Он, Фома, хочет все же знать, как отплатится ему потом, все же он, твой Фома, не хочет покориться, как ему говорила мать теплом на плече, как смеялся снегом отец ваш, как молчала тишиной ваша любовь, все же не имеет он в себе слабость забыть о суде людей, хотя говорено ему много раз, что люди лишь капли ЖАЖДЫ, как и овцы, и цветы, и ветер, все же верит он еще в особость людей, потому что верит в свою, его пугает собственная сила и холодность, и он хочет узнать, не побьют ли его камнями другие, и если побьют, то все же, может, не до смерти? Он так хочет узнать наперед, Фома, имеет ли право быть пастырем, все же хочет, хотя кто может сказать, кто, что имел или нет, не имел? Он знает, что сам может, умеет прощение, но вот могут ли, умеют ли другие, может, вот он простит, а никто и не заметит его прощения, может, и не забоится его, как НАДЗ, а раз так, то простят ли его, захотят ли простить его самым страшным судом прощения, который он только и знает, Фома, или не заметят его ПРЕСТУПЛЕНИЯ, всей величины его ИСХОДА, помнишь, как он молил, чтобы отпущена ему была радость от горя иных, чтобы те содрогнулись? Он так понятно, людски понятно хочет знать хоть толику расплаты, что я даже не сержусь на него, я его понимаю, я бы, пожалуй, был несколько озадачен даже, если бы он вел себя иначе, если б не хотел подслушать, как мальчишка, тайну про взрослость, вон, смотри, как он весь напрягся, когда услышал, что я был бы несколько озадачен, ему уж и в этом слабом намеке, в этом ОЗАДАЧЕН, чудится хоть какая оценка, похвала или брань. Разве дерево знает, хорошо оно или нет, но растет?

Разве б было все в этом мире, Ирина, если б ЖАЖДА умела, что тот хорош, пусть будет, а этот плох, не смеет? Пусть будут птицы, а рыб не надо? Да, да, Ир, он это все знает, твой писатель Фома, он сам кому хочешь все это объяснит, но вот узнать бы все же хоть малую толику про суд наперед, извернуться бы как-нибудь, да узнать, а потом уж буду творить добро, скажите только, что вы оцените его добром, а не иначе, все же скажите, скажите-скажите-шепните.

И вот он слушает сейчас, что я тебе в письме пишу, и ведь знает, что я не проговорюсь, иначе кончится все у нас с ним, но все же ждет, а вдруг, может отхлопочет что.

Я, Ирина, буду писать тебе, если позволишь, буду писать о себе, кто я и кто не я, словом, если будет тоска, я что-нибудь напишу тебе, а ты, кстати, можешь и не читать.

Глава тринадцатая

Наденьте мои башмаки

Фома сказал так и стал растирать ноги отчима, который не знал и об этом, или знал, но что-то много более важное замерзло в нем, и никак, все никак и никак, не растопить лед во влагу, в кровь, чтобы текла, а не крошилась в красные крохи. Колесо шелестело свое движение, всего лишь раз или два ударив железом в самом начале, часа три назад, небо за ним поднималось с земли туманом, пеплом от белого уже костра собеседников, которые еще никак не продвинулись в деле, которое свело их здесь, потому что почитать можно было б и дома. Башмаки были малы, и Фома припомнил, что давно знал об этом, еще с детства, когда примерял туфли отчима, чтобы, возможно, потом выпросить, но они всегда бывали безнадежно велики, почти в две ступни, как и костюмы, рубашки, в которые могли влезть два Фомы, так отчим был длинен, так велик. Фома надел отчиму свои носки кулечком, прикрыл ноги курткой, Фоме хотелось дочитать историю про своего старика, которой он несколько гордился, что ли, и небрежность отчима, его отсутствие, сердило Фому, а отчим погладил его по голове и сказал, что он все слышал, что ему нравится, правда, трудно следить за всеми подробностями, но ведь и сам Фома понимает, сам предупредил, что это история для кино, так что подождем, а пока, малыш, спасибо тебе, мне тепло уже, вот только бы собака перестала выть, а то грустно как-то, Фома, неуютно.

Фома обрадовался, потому что считал отчима человеком знающим, со вкусом, а к своим литературным попыткам относился Фома хоть и с юмором, но все же как трудно пережил он свои последние дни с матерью, когда она неторопливо и глухо говорила ему свое недоумение пьесой «КРУГИ».

Фома продолжил чтение.

104.

СТАРИК подошел к своей двери, но она, дверь, потрескалась и давно не ремонтировалась; она — одна, его дверь; а кругом те же светлые обои, и дверь к соседям по-прежнему блестит чистой эмалью.

105.

Старая, облезлая, давно не шпаклеванная дверь с трещиной посередине, дверь-СТАРИК; видно, вспомнила и она, какой была в войну. Дверь, которую долго не смеешь открыть по возвращении. СТАРИК гладит ее рукой, и тихие кусочки-бабочки краски летят к полу. СТАРИК открывает дверь.

106.

На спинке старого кресла притихла солдатская форма, она никогда не спит, любая солдатская форма, даже в лучшие счастливые ночи побывки дома. А эта еще и ждет, чем кончится встреча хозяина, который был ранен и отпущен, и его жены, которую солдатская форма видит впервые, но знает давно, по тревоге, по стукам сердца, по холоду и дрожи, которые в разные времена затихали в ней. В комнате темно, тикает будильник, меряет меру. Он, такой, каким его сделали лагерь и война, и его ЖЕНА лежат на спинах близко друг к другу, далеко друг от друга.

Плачут молча.

Потом ЖЕНА поднимается, чтобы сесть, одеяло легло у живота: сухие, тусклые волосы, сухая, тонкая кожа. ЖЕНА сидит долго, проводит, ухмыляясь, по предплечью, и становится ясным, почему она улыбалась, когда спрашивала, кто же следующий, а?

ЖЕНА Нет, ничего у нас уже не получится, Ника. Все высохло во мне, до песка высохло, Ника.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что ты молчишь, Ника, все жду от тебя ответа, долго жду, пугаюсь, что ты обиделся и потому молчишь, а ты молчишь просто так. Мы там глохли от безделья, Ника; когда война началась, и стали иногда давать шить что-нибудь для солдат, у нас дрались бабы, чтобы вырвать себе работу С нами хорошо обращались, не обижали, и, как видишь, умирать отпустили домой. Просто так выводили за ворота, говорили, иди, если дойдешь, твое счастье. Я вот дошла, даже тебя успела живого повидать, но вот насчет счастья, тут они пошутили. Ты знаешь, Ника, я так удивилась, когда увидела, как ты здорово крутишь портянки, ты, который ничего не умел делать сам.

Не успели мы, Ника, с детьми.

ОН тоже поднялся сесть. Сидят прямые и долгие, и удивляются, что нету жажды убить за содеянное с ними, а есть только усталость и сухость, и еще что-то, что?

107.

На берегу реки горит маленький ночной костер. Возле костра две пары кавалерийских сапог, и галифе с кожей. Там дальше, где блестит мелководье, мокрые кони стоят в реке.

108.

И идут навстречу друг другу ОН и ОНА, идут в воде, раздвигая воду руками, идут в смертной тоске и испуге любви, с пересохшими ртами, с дрожью стыда от наготы, идут и останавливаются, и смотрят в себя и в другого, и опять идут.

109.

ОН и ОНА стоят перед строем. Оба в форме. Стоят рядом, притихшие и торжественные. И спрашивает их командир: Красноармеец Николай Рогожин, берешь ли ты в жены красноармейца Наташу Ухову? И отвечает красноармеец Рогожин, что да.

И спрашивает их командир: Красноармеец Наташа Ухова, берешь ли ты в мужья Красноармейца Николая Рогожина? И отвечает Красноармеец Ухова, что да.

И тогда подводят к ним неоседланных коней, помогают им сесть и вцепиться в гриву, приказывают вернуться через два дня, и палят в воздух веселый салют.

И несутся безумные кони, а на них счастливые люди смеются себе и все.

110.

Стоят мокрые кони в воде. Прижались к ним, раскинув руки, счастливые голые люди, которые орут что-то в небо, и кружит небо, и кони, и люди, и крик.

111.

ОНИ сидят неподвижно в постели. ОН, каким стал, и ЖЕНА, сухая земля. СТАРИК тихо подходит к ним, и как-то неловко укладывает их неподвижных на подушку, СКЛАДЫВАЕТ свои стариковские куклы. Укрывает их до подбородка, СИДИТ у ног, потом еще раз наклоняется, чтобы поудобнее подоткнуть одеяло.

Смешно это, в общем-то, когда старики играют в куклы.

112.

СТАРИК сидит за письменным столом и крутит валик машинки. Рядом крепкий холодный чай, который он иногда глотает, придерживая.

Глава четырнадцатая

Фома сказал: Несколько листков сгорело сейчас

Собака перестала звать, огонь продрог туманом, по Фоме и по отчиму Фомы искала землю роса, она была на глазах, в волосах, смеялась на лысине отчима, висела несерьезной каплей у Фомы на носу; Фома и отчим Фомы не сердились, что утро, роса, туман, колесо с его мерным скрипом были не серьезны к ним, к их делу, а просто шли дальше, так, как случилось идти сегодня, сейчас, не ведая, что один человек хочет умереть, потому что устал и узнал много, а другой должен послушать его напоследок и, быть может, что-то запомнить впредь, чтобы тому, другому, уставшему человеку, все же было б не так обидно уходить, чтобы все-таки мог подумать он, что вот рассказал, чему научился, что может пригодиться кому, что все-же-ой-все-же-ой-все-же, не зря отбывал он свой срок, хотелось бы, так хотелось, чтобы все же не зря. ХОТЕЛОСЬ БЫ, ЧТОБЫ ВОТ ЗДЕСЬ И ЗДЕСЬ ШУМЕЛ ЛИСТВОЙ ЛИПКИЙ СТРУЧОК. Нет, злости не было, была некоторая неловкость, стыд, что ли, что вот как это все у них идет нескладно, некрасиво, неумело, потому, быть может, что они знали друг друга долго, и Фома, когда увидел отчима в своем списке, представил, что тот с трубкой, за японской чашкой кофе, небрежно и глухо, расскажет суть дела и все, а оказалось, что тот прибрел босой и простой, и собаку убил Фома, чтобы вовсе оставить его раскрытым, совсем самим собой, без неторопливой уверенности руки, ласкающей пса. Правда, как только Фома лишил его этой опоры, он сразу стал читать ему свои ЧИСЛА и даже обманывал себя и его, что волнуется, что ждет его суда, потому что дорожит им и ценит отчима и даже вспомнил, как огорчился матерью и ее судом КРУГОВ, чтобы отчим сравнялся с ним, чтобы мог собраться с духом и немного или много взять власть над Фомой, над его ЧИСЛАМИ, чтобы все же смог отчим заговорить, смог кричать все ж свое облегчение. Потому и сказал Фома, что эти несколько последних листков только сейчас сгорели в огне, что ему очень жаль, что дальше будет то-то и то-то, но уж и сам замолк, не договорив, потому что молчал ему отчим, что нет, что листки сгорели вначале, и Фома видел их черную ломкость, и не взял их у огня, а смотрел, смотрел, смотрел и все, а потом старался найти огорчение в себе, что он, отчим, не с ним, что он, отчим, отсутствует, чтобы дать мне силы, чтобы смог я оправиться, и я сказал тебе тогда, Фома, что верно ищешь, я сказал же тебе, Фома, чтобы утих собачий вой, что неуютно с ним, неуютно, то есть я помогал тебе, Фома, помогал в твоем обмане, но сейчас я устал к утру, потому, пастырь, прими мою слабость, прими эту силу, пастырь, я не буду больше лгать, не буду кормить в себе лжи, что нужны вы мне все, что мне нужен прощальный ужин, что дети нужны мне, как НАДЗ, нет, пастырь, скажите просто согласие, и все, благословите, пастырь, а ритуала свадьбы не нужно мне, не надо наряда, не надо хмельного, не надо гордости и крика о ней, не надо ИСХОДА, не ищу гордости ПРЕСТУПЛЕНИЯ, хочу просто взять все себе назад, благословите, пастырь, а исповеди не будет. Отчим Фомы молчал это, а Фома все же не был уверен, что слышит, что течет мимо них ЖАЖДА, что бросила свою влагу и прекратила огонь и крик собаки, что они плывут рядом в ней, а там вот плещется ИЯСА, и малыш бьет кровавыми дырками вон там, где люльки колеса хотят зачерпнуть его-раз-раз-раз-и никак, все никак-ой никак; но потом он увидел, Фома, как отчим опять протянул руки к огню, а потом убрал их назад, и он понял тогда, Фома, что отчим его плывет в своей реке уж давно, потому и разделся совсем, чтоб удобнее было плыть, потому и смеялся, когда укрывал его Фома и натягивал на ноги путы, но не противился, а улыбался только, потому что приноровился плыть и делал это хорошо, да и утонуть там уж просто нельзя.

Глава пятнадцатая

Второе письмо к Ирине

Ирина, девочка моя, у меня к тебе просьба, ты должна бросить сейчас же все дела, пойти и найти одного японца, его зовут АКУТАГАВА, ты должна сказать ему, что я послал тебя, он вряд ли спросит, кто именно, а если и спросит, ты скажешь, что там в конце должна быть подпись, в конце записки к нему, которая написана на синей бумаге и которую я не стал запечатывать, потому что ты все равно бы прочла без спроса, а так читай, только найди, его, слышишь, найди, я узнаю сразу, что вы встретились, быть может, дождусь еще, чтобы узнать, ты спеши, мышонок, спеши-поспеши.

Глава шестнадцатая

Записка на синей бумаге

Тебя-то мне не обмануть, АКУТАГАВА, ты кончил быть и там, куда ушел, сказав, что видишь лишь два выхода: самоубийство или сумасшествие, но ты перестал быть и там, тебе показалось и там скучно, и бабочки, и колеса вертелись без звука и там, и ты решил уйти и оттуда, кончить свою смерть САМОВОСКРЕШЕНИЕМ, как твой двойник из СТРАНЫ ВОДЯНЫХ, твой поэт со странным именем ТОКК. Тебя-то мне не обмануть, АКУТАГАВА, ведь ты с тоски там решил кончить САМОВОСКРЕШЕНИЕМ, ты сделал это, ты воскрес во мне, у меня вертятся зубчатые колеса, и колит, и спазмы, все ты передал мне, все, кроме ЖАЖДЫ писать, все, кроме этого, и я лишь спасаюсь от скрежета колес, от скрежета зубовного, АКУТАГАВА, спасаюсь, лишь рву веревку, а вовсе не пишу Шелестящие бабочки с красными глазами стучат-скребут лапками по стеклу на свет, когда я сяду, сяду писать, чтобы не повиснуть, висеть-качаться, да и ты ведь сам, АКУТАГАВА, ушел и оттуда, ушел, СПАСАЯСЬ, и не подумал обо мне, о судьбе твоего спасения, значит, и мне повторить такой путь, а что будет уж с тем, в кого, разлюбив быть мертвым, воскресну покорно я? В кого спасусь? Я пишу эту записку на синей бумаге, я даже послал Ирину искать тебя, чтобы передать мои слова, но тебя же ведь нет там, АКУТАГАВА, и Ирина не найдет тебя никогда, и я никогда не узнаю, не смогу дождаться, что она нашла тебя, что вы встретились с ней, что прочел ты мой упрек; и она, ИРИНА, хоть и будет знать, ведь прочтет она мою записку, хоть и будет знать, что никогда не найдет тебя, АКУТАГАВА, все же будет проклята искать тебя, потому что я попросил, я, и зачем? Зачем услал я ее к тебе, зачем теперь уже ОНА пошла все же выполнить мою волю, раз знала уже ОНА, что не сможет?

Ты не знаешь, АКУТАГАВА, кем стала дочь сумасшедшего с вечно прохладным лицом, и неужели и ЖЕНЩИНА твоя, АКУТАГАВА, воскресла вместе со мной в мою?

Тебя-то мне не обмануть, АКУТАГАВА, ты знаешь, что решил я, и потому я просто хотел узнать у тебя, неужто ты не решился покориться, не решился сойти с ума и испытать, что это такое, и решил умереть, неужто из страха, из людской гордости, из людской морали? Что пугало тебя в сумасшествии? Шелест бабочек и панический страх, который бьет снизу между ног вверх по позвоночнику, срывая в холод голову? Физическая боль? Или все же людской страх быть идиотом, чтобы текла слюна и дрожала рука с пером? Как узнать мне, что было с тобой, почему ты не подумал обо мне, ведь ты знал, что не сможешь протянуть долго и там, ты забоялся, АКУТАГАВА, или ты решил, что должен породить меня, и потому умер, зная, что скоро решишься воскреснуть? Если это так, пусть будет тебе это вечным упреком, и ты услышишь его, узнаешь его вечность, я ж дойду до другого, хочу разобраться, что это значит СОШЕЛ С УМА, что это значит быть СУМАСШЕДШИМ, и потому, АКУТАГАВА, мне не обмануть тебя, ты знал всегда, что я решил.

Глава семнадцатая

Благословите, пастырь, благословите

И все-таки у Фомы было совсем крохотное шевеление, шевеление-чуть-чуть, что отчим заговорит, Фома не торопил его, это свое знание, не торопил и не гнал, а смотрел на него, как оно там постукивает, слушал его незаинтересованный тук-перетук. Уж слишком отчим горячо молчал, что исповеди не надо, что не жаждет ПРЕСТУПЛЕНИЯ, уж слишком горячо, так, что в этом нежелании говорить, в этом нежелании исповеди и слушателя было уж свое, другое ПРЕСТУПЛЕНИЕ, другое, даже более сладкое в своем молчании; и придумал Фома, что такому вот ИСХОДУ отчима все же нужно понимание, нужно, чтобы приняли, поняли всю его сложность, печаль, но и гордость, потому Фома ждал, немного пугаясь этой сложной игры молчания, ждал, хотел зачем-то покорить отчима, приказать ему просить, как и все, венчания, а не дать ему как заслуженное, как награду и признание, хотел все же, чтобы тот поломал себя и попросил, и вот если бы не было гордости в молчании отчима, он, быть может, и сделал все сам, но теперь ждал, словно ему было очень важно это зачем-то, может быть, он хотел правды, как платы и искупления своего урока быть пастырем, хотел, чтобы все было честно и по правилам, чтобы оставлять себе толику мысли, что вот его просили, очень просили и он сделал, не устояв, а не потому, что есть в нем, в Фоме, сладкая гордыня решать других.

Так, нехорошо зная все друг о друге, они сидели у мокрого костра. Стало утро, и мальчик, спаситель Фомы, принес из дома герань в горшке, большой рыхлый цвет; принес, прижав к животу, и листья качались туда и сюда. Принес он и детскую лопатку, которую засунул на ремень саблей, чтобы мешала быстро идти, чтобы не дала бежать от погони, саблей-дырой в стопах, чтобы не бежать любви и камней. Он присел и поставил горшок рядом, стал рыть ямку, чтобы прикрыть притихшую собаку геранью, чтобы потом приходить сюда и лить в нее воду, мокрую воду памяти и испуга смерти живого у тебя на глазах; он, мальчик, помнил, как однажды в деревне у его бабки не могла разродиться кошка, очень плакала, потом умерла, а в нем осталось ее прощение, укор ему, что вот он есть и смотрит, и в боли может позвать на помощь и объяснить свою боль, а она вот нет, и он, только он виноват в этом, и собака, он знает, он знает, думала, пока летела к земле, то же самое. Мальчик принес с собой и маленькую лейку, которая текла через дно, и полил герань водой, а потом как-то недоумевал, что вот все быстро сделалось, а облегчения нет, и что бы еще сделать, а потом увидел недалеко жетон-собачий номер, который, видно, оторвался при ударе, взял его, почистил от грязи, подошел к отчиму спросить, пусть он будет ему на память, увидел отчима, принес ему в своей лейке воды умыть лицо и руки, и отчим сделал это, потом мальчик снял с него кулечки носков Фомы, лил высокой и длинной струйкой на ноги, а отчим тер их пальцами, а Фома смотрел на них и ему ничего больше не хотелось на свете, только бы не прекращалась эта игра, только бы не скончалась. Потом Фома увидел, как вдруг отчим взял свое плечо и прижался щекой, утихнув, а мальчик льет воду наземь и в ней крошится солнечный луч, Фома обернулся, и золотое горе ударило его по глазам; мать, мать и жена, пришла к ним, пришла к ним двоим и к мальчику тоже, но он, мальчик, не знал, что этот луч был раньше матерью человека, которого он прикрыл от ударов, и женой вот этого старика, у которого разбился пес и который не хотел уйти от его могилы, чтобы одеться и умыться он, мальчик, сощурился лучу и стал в него греться.

Фома знал, что отчим ждал мать с вечера, ждал утра и солнца в нем. Отчим Фомы улыбнулся лучу, улыбнулся Фоме, что прав ты, Фома, я ждал и я дождался, ты описал меня в своей пьесе «КРУГИ», Фома, ты все рассказал обо мне и себе, все хотел рассказать, лишь одного не открыл ты и потому сотворил ложь, Фома, большую, несправедливую ложь, Фома, ты не сказал, что я любил ее, очень любил, а она изо всех сил хотела отблагодарить меня за тебя, за себя, она так старалась полюбить меня, чтобы мне было хоть чуть легче, так старалась, что говорила во сне мне, что я твой отец, Фома, она никогда не могла забыть его, была благодарна мне, хотела помочь мне, и ранила нестерпимо. Твой отец, Фома, говорил, что берет меня в свою ватагу, потому что я никогда не смогу стать взрослым, потому что первая моя ребячья любовь так и осталась одной, ты будешь у нас счастливцем, кричал он, смотри, Арахна, воистину любящий, не любимый, а любящий, счастливец, смотри на него, Арахна, быть любимым большое горе, Арахна, а этот, посмотри на него и запомни, этот не любим, но любит. Однажды я сказал ему, ведь я психолог, Фома, профессор психологии, Фома, я сказал твоему отцу, что люблю женщину, которая была прежде его женой и помнит только его; тебя, пастырь, помнит и любит она. Что мне до того, ответил он, почему ты, а не я, и почему я, а не ты, проклят в иное венчание, проклят пить ЖАЖДУ, а не любить женщину, не любить пахнущего сына, а только потом повиснуть у нее на ограде раньше тебя, слышишь ты, много раньше тебя повисну я на ее могильной ограде. Так мне сказал твой отец, Фома, пастырь нашего списка. Твоя мать любила в нем эту вечную неуемную тоску быть одиноким, она узнала всю меру ее, всю неподвижность этой тоски, всю безмерность дыры, которую хотела залатать, и так всегда, Фома, любящий не пресытится, потому что пьет он ЖАЖДУ другого испить, невозможную, сухую ЖАЖДУ, только иногда кажется людям, что вот и все, вот им отпущено сполна, но ошибаются, или не хотят узнать, что и им не удалось обмануть других, не суметь уйти от себя. Я ж, Фома, задохнулся своей любовью, задохнулся, и тогда твой отец посмотрел на меня серьезно и сказал, что если у него достанет силы, он благословит меня первого, ибо много претерпел, пусть отдохну, он хотел отпустить меня первым, без очереди, и не успел сказать тебе, а ты был у Арахны и у Надз, и только вчера набрел на меня, я уж пса послал сыскать тебя, его дома неделю не было. Ты знаешь, Фома, в твоей пьесе «КРУГИ» есть много пристойной психологии, неужто и ты, Фома, любишь покорно женщину? И она не любит тебя? Ведь Ирина любит? Хотя я должен тебе сказать, Фома, что все свои лучшие работы по психологии, те, от которых, как ты пишешь, у меня розовеют щечки, я написал, когда сильно, почти невозможно тосковал о твоей матери, которая старалась, так старалась показать, что уже стала немного любить меня и ласки ее несут и ей радость. Ирина не любит тебя, Фома, не любит, слышишь, она любит ЕГО, и ты знаешь это, знаешь, что проклят любить и потому отец передал тебе паству свою, потому, что проклят ты все же любить женщину, и хоть много в тебе от отца твоего, все же сын ты, Фома, своей матери, а ее проклятье было любить отца твоего, любить, зная все наперед, любить его тоску по ласке в невозможном одиночестве, так и ты, Фома, проклят любить Ирину, сестру твою, проклят любить ее тоску по НЕМУ. Вот почему так ранили тебя слова матери о «КРУГАХ», нет, тебя не волновало ее мнение о стиле и слоге, нет, заболел ты, когда она сказала, что надо бы просто повалить в сено, но как повалить, если сено возможно лишь в жаркую одурь, а где ж ее жаркая одурь, если все время с вами лежит третий? И она старается, твоя Ирина, хочет изо всех сил пожалеть тебя, и даже легла с тобой у Арахны, и пришла к тебе, и просила, чтобы помог ей после смерти отца, как когда-то она тебе, но нет, ты сам знаешь, что запродана она, как и ты, совсем другому, она дочь твоего отца, слышишь, она дочь отца, и только питие ЖАЖДЫ ЕГО может насытить ее, потому и легла при мертвом. Нет, нет, не уходи, Фома, не уходите, пастырь, ты понял теперь мою тоску, мне не надо просить благословения, судьбу всех я ношу в себе, я давно задохнулся своей и только чужие жизни живут во мне, а я уж больше не могу их терпеть, как вот твою, Фома, и Ирины, и пса, и мальчика, который спас тебя, а не знает, что еще ему предстоит, лучше б бил бы тебя со всеми, потому что не знает пока он, что ляжет вместе с ЖАЖДОЙ пить песок, когда ты закроешь могилу, а я не могу жить, зная и это, я давно уж, слышишь, давно захлебнулся своей водою, и отец твой знал это, и обещал отпустить меня, оформить просто мой уход. Мы с тобой сидим и молчим, твоя мать пришла, Фома, к тебе, понимаешь, опять к тебе, хотя села на мое плечо и греет меня, и изо всех своих прежних сил хочет помочь мне, хочет сказать, что любит меня, вот и грею твое плечо, и сквозь пальцы пробьюсь-проберусь, и сломаюсь огнем в воде; но все же, Фома, пришла она последить, чтобы я не слишком-то просил тебя, то есть не слишком бы много рассказал тебе о тебе и Ирине, пришла она, чтобы прожечь мне кость, если я посмею забыться в своих просьбах, если вдруг обижу тебя, Фома, тебя, ЕГО СЫНА. И Арахна, и даже Надз были сразу запроданы в их ватагу, сразу запроданы быть детьми и созреть в зрелость к смерти, понимаешь, Фома, сразу, это было естественно для них, они немного куражились, но уходили просто и спокойно, немного волнуясь, конечно, но не больше, чем дрожит мальчуган, голый мальчуган перед первой своей голой девчонкой. Я ж, Фома, принял эту запроданность в себя через иное, я умер, Фома, хотя вовсе не хотел этого, мне было больно, Фома, я уж давно повенчан, Фома, как и ты, понимаешь, ты тоже уже повенчан, мой пастырь, и повенчали тебя не мольбы твои о полной мере, и не мольбы твои о слабости, вроде сильный ты, и печален своей силой, а повенчан ты, как и я, Фома, нерешенной своей любовью, потому и не хотел быть пастырем, потому и не мог спокойно принять свою паству, как взял ее твой отец, избранный, а их немного, Фома, раз и два, и не они суть, а вот мы, подстреленные влет, мы ведаем, что с нами, а те и не ведают, что творят. Отпусти меня, Фома, пусть я больше ничего не буду молчать, ты убей мой мозг, Фома, потому что все равно, молчи-не молчи, ты знаешь другой язык, ты умеешь, тебе не надо слов, и если ты не отпустишь меня, то пойми, пойми мою муку, твоя мать пришла лучом сюда, чтобы сжечь меня, понимаешь, сжечь, если буду просить тебя нестерпимо, а я не могу не просить, я ж не волен не думать, я волен молчать, я молчу, но не думать не волен я, она пьется, ЖАЖДА моя, дай мне, пастырь, благословение, нестерпимо жжет твоя мать, и не боль эта обидна мне, а то, что она, понимаешь, она, пришла опять защитить тебя и убьет все во мне сейчас, и не смерти своей боюсь я, но обидна мне смерть от нее, помоги мне, Фома, отпусти меня, Фома, я же люблю ее, мне обидно, Фома, смерть принять от нее, отпусти-помоги мне, Фома. Отпусти меня, Фома, Ирина твоя ушла из дома, ушла с запиской от НЕГО к Умершему японцу, понимаешь, ушла искать по воле ЕГО то, чего никогда не найти, и все же ушла, оставив тебя, убей же меня, Фома, за такую весть, убей-избавь от смерти, от любимой моей избавь, видишь, вот дыра открылась-прожглась у шеи вниз, прямо к сердцу трудится она, не дай мне принять и эту обиду, спаси, унеси меня, Фома, убей мой мозг, чтобы он замолчал, чтобы ты не слышал меня, может быть, тогда и она не услышит, и перестанет, ой, больно мне, Фома, старый пастырь, приди ко мне, старый пастырь, спаси меня, это несправедливо. И снег пришел, он погасил луч, он успокоил своего внеочередного, присыпал его, сровнял с собакой, которая тихо и ласково заскулила, видно, нашла и дождалась его там, видно, стала лизать.

Глава восемнадцатая

Пойдешь, Фома, пойдешь

Этот срок пришел, Фома, срок свидания, срок ПРЕДАНИЯ, ты пойдешь к нему и скажешь, чтобы шел на суд, я встретил Ирину, Фома, твою жену и сестру, и мою дочь, она бежала в светлом лице, в руке у нее была драгоценность, она прижимала руку к горлу, она бежала, она спешила, она ЗНАЛА, куда и зачем торопится. Твой отчим, Фома, сказал, что она несет записку умершему по ЕГО поручению, но он не сказал, что в этой записке, а я только раз видел такое лицо у Ирины, только раз, когда по ней в детстве в деревне в жару скреблись цыплята, и белые царапки оставались ее коричневым ногам и плечам в память, у нее, совсем маленькой тогда, было тихое лицо, лицо встречи и утоления стражды, и такое же лицо было в ее беге. ОН взял ее себе, Фома, и ты скажешь, чтобы он шел на суд, и ты сейчас готов судить, потому что Ирина обидна тебе, ты будешь много жаден до истины, потому зови ЕГО на суд, а я созову судей. Все готово к ПРЕДАНИЮ, Фома, а ведь и все мы, и ОН тоже, лишь и нужны, чтобы понять свою готовность к нему, чтобы суметь оставить его, ПРЕДАНИЕ, иным, кто захочет его узнать потом, кто захочет открыть его внове. Потому, ты беги.

Глава девятнадцатая

Большое объявление на столбе

На высоком столбе в центре города можно было всем, кто хотел, прочесть следующие слова:

Читатель! Читатель! Читатель!

Ирина еще не вернулась, и потому я сам написал эти строки от руки, и привесил вот здесь на столбе, чтобы каждый, кто хочет прочесть, прочел, и понял, что происходит и произошло. Сегодня в полночь ко мне придет посланник Фома, чтобы звать меня в суд, где он будет председателем, и где вся паства отца его будет судьями, знакомыми судьями, потому что, мне кажется, я представил их достаточно полно, чтобы вы, зрители и слушатели суда, знали, с кем имеете дело, ведь вы обязательно прибежите пораньше занять хорошие места, чтобы было и видно и слышно, и вам надо знать о судьях много, чтобы делиться жадно вестями. Этот суд я задумал давно, я не знал, как к нему подступиться, потому что во мне было много обиды и горечи, и я боялся, что суд превратится в одинокий, тонущий плач, но потом постепенно я понял, что мне надо СОЗДАТЬ достаточно серьезных судей, чтобы я мог защищаться, мне представляется, что присяжные интересны, быть может, правда, я заблуждаюсь, но это мой суд, суд надо мной, и у меня нет отвода. Итак, все, что вы терпеливо узнали на прежних страницах, были сведения о суде, ведь всегда надо знать, кто будет судить, может быть, и сам попадешь к ним в лапы, потому я и старался представить их вам достаточно полно, быть может, и вы однажды ночью, оглядываясь, в нижнем белье, приклеите к столбу мокрым хлебом свое объявление, что завтра прозвенит и ваш суд, ваш черед, а в нашем местечке они, и только они, будут присяжными, других не сыскать, вот я и думал о них, думал и узнавал. Быть может, правда, у каждого из нас свое местечко, своя земля, и мои присяжные не пригодятся другому, кто вольно или невольно попадет под процесс, ну что ж, тогда просто из любопытства, человеческого любопытства, приходите на суд в другой стороне, а если придете, то ведь вам надо знать об обычаях этой страны, и тем более надо было прочесть краткие сведения о составе суда.

Председательствующий Фома, он и главный обвинитель. Присяжные: отец Фомы, мать Фомы, отчим Фомы, Арахна, Надз, Ияса, Мышь, Ирина, Мальчик, Эдип, Сфинкс, поэт Токк.

Глава двадцатая

Я немного стоял у столба

Я немного стоял у столба и незаметно слушал кое-какие разговоры, и тихо заплакал, когда услышал, как один хорошо одетый господин, которого знали и уважали в городе хорошие люди, сказал, что все это самонадеянный бред, претензия на универсальность, эпигонство, не сам, не сам, не сам, перепевы зарубежных веяний. Этот господин много раз бывал за рубежом и, судя по его наряду, действительно много узнал там, но о нем хорошо говорили хорошие люди, и я незаметно, обидно заплакал, тихо заскулил себе сзади, а он обернулся и спросил, чего ж это я плачу. Я сказал, что мне жалко того, кто повесил это объявление, в нем мелькнула жалость к моему убожеству, он похлопал меня по плечу, сказал, чтоб я больше читал, чтобы был, так сказать, в курсе, тогда мне не будет жалко этих эпигонов, этих… господин ловко прищелкнул пальцем, убивая меня щелчком. Но я сказал, что мне все равно его жалко, такого, какой он есть, потому что он рвется и рвется наружу, он хочет встречи, болеет сам, и заставляет болеть и умирать меня, если я долго не зову его, чтобы поболтать, чтобы он мог немного поправить миром, своим миром, царствием своим, где он царь, но только тогда он царь, когда я, много переболев, устало отворяю его тюрьму, чтобы он вышел на прогулку, чтобы построил в моей тюрьме свое царство, чтобы зазвенели у него детские дуделки караульной службы, чтобы сменялись там люди на вахте друг у друга. Вы, видно, его хорошо знаете, спросил господин, потому и плачете, но я вот лично не знаком, и потому могу быть достаточно объективным, и не ищу сочувствия к нему. Я сказал, что вовсе не знаю его, что узнаю о нем только по тем коротким страницам, которые он оставляет на мощеной мостовой тюремного двора, но что очень, очень жаль его, потому что я могу убить его совсем, если не буду открывать ворота, а у меня совсем уж нет сил, нет сил поднять звенящую связку ключей, я плачу, что вот он придумал этот суд, и всех судей себе придумал, судей своего царства, своего местечка, как он говорит, а вдруг у меня завтра не достанет сил снять ключ и выпустить его на прогулку, и тогда его суд, его справедливое судопроизводство не состоится, и вот такие господа, вот такие, как вы, хороший господин, отнимаете у меня силы, вы это делаете хорошо, потому что вам-то не нужно присяжных, вам не нужен он, ведь у вас никогда не будет суда.

Ха-ха, сказал господин, о котором хорошо говорят хорошие люди, ха-ха-ха — всеобщее чувство вины, читайте, молодой человек, читайте, необразованность задушит Россию.

Я тихо стоял у своего столба и плакал в утро на рассвете.

Глава двадцать первая

Мы молчим у моего порога

И это длится уже долго, или совсем не длится, потому что Фома смотрит сквозь меня в комнату и вспоминает, как отец его, когда был у него, все думал, что уже видел комнату Фомы, вот почему он так думал, он бывал уже здесь, у тебя, вон и машинка, черная «Олимпия» стоит под столом, а вельвета нет, нуда, это правильно, костюмчик ведь был мой, Фомы, у тебя он висеть не может.

КУДА МНЕ УТКНУТЬСЯ — КУДА МНЕ УТКНУТЬСЯ — КУДА — УКАЖИ КУДА.

Я стою и молчу, пусть все делает сам, раз пришел, раз стал посредником.

ФОМА…

Я…

ФОМА Я пришел за тобой.

Я Да.

ФОМА Отец сказал, что пришла пора.

Я Он, вероятно, знает, раз сказал.

ФОМА…

Я Ирины здесь нет, Фома, ты неточно понял отца, когда он сказал, что я взял ее себе, здесь другой смысл, с таким же успехом можно сказать, что я и тебя взял к себе, понимаешь, здесь более глубокий смысл, нежели твое ощущение, что она убежала и легла ко мне в постель, хотя кто знает, может быть, именно это и было бы самым глубоким смыслом. Ты будешь стоять в дверях, или все же войдешь?

ФОМА Я войду.

Он вошел, потому что услышал в моем голосе, что сможет все же узнать кое-что о себе наперед, хоть малую-малую толику, он твердо решил не пропустить ни одной нотки, чтобы все же прознать, если удастся, как будет судим он потом все же, как будут говорить о нем иные, и я могу поклясться, что это не я заставляю его так думать, что это он сам, я не волен уже в каких-то его чертах, я могу создать те или иные обстоятельства, но поступает он уже почти всегда сам так, как хочет, правда, я лучше других могу узнать его самые тайные страхи.

Глава двадцать вторая

Знакомство

Я Вот ты какой, Фома. Это забавно, но зная почти все о тебе, о твоих мыслях, возможных поступках, о делах и заботах, которые встанут на твоем пути, я совсем не знал тебя внешне, пожалуй, я мог встретить тебя на улице и не узнать, не ВСТРЕТИТЬ тебя, не сказать тебе здравствуй, Фома, вот ты, оказывается, каков. Я знал сумму твоих понятий о жизни, знал даже понятие ФОМЫ, но вот то, что ты уже есть, что у тебя есть руки и ноги, небритые щеки, худая почти лысая голова и мятый костюм, длинные пальцы, сутулость, то есть все, что видят в тебе люди, говорящие, что знают Фому, — всего этого я не знал, согласись, что это странно, странно-смешно, не правда ли?

ФОМА Ты создал меня по образу и подобию своему, к чему тебе детали, эта простая работа не по тебе думаю, что если бы я не пришел к тебе вот сейчас, ты и не задумался бы о моей конкретности, о том, что я хочу есть, что у меня болит живот от спазм, что солнце давит мне глаза, обо всем этом не думал бы ты, да и к чему, не правда ли, ты берешь мои мысли, мою энергию, и какое тебе дело, человек ли я или мышь?

Я Боже ты мой, Фома, какие у тебя усталые глаза, больные, больные разбитые зеркала твоей души, как говорят людские писатели, ужели и Ирина не могла бы тебя спасти? Кстати, в твоей пьесе «Круги», я все же прочел ее, а то знаешь, как тебя защищала Ирина, так в твоей пьесе «Круги» герой вешается в конце, а разве б его не могла спасти любовь?

ФОМА Я не знаю, что это такое.

Я То есть?

ФОМА Я не знаю, что это такое. Видишь ли, я думаю иногда, что родился очень старым существом, зверем, уставшим во чреве, побежденным во чреве, выброшенным, облезло-выброшенным в мир, я думаю, что у побежденного зверя была одна забота, забота отомстить, а ведь виновной во всем я считал мою мать, так вот зверь-самец, облезлый и старый самец, которым был я, жаждал утверждения, жаждал познать и унизить свою мать, которая познала, соткала и выбросила меня наружу, жаждал обладания матерью, но так как я уже жил, то есть уже боялся смерти и наказания, то грезилось мне, что мать умерла, а об этом никто еще не знает, и я возьму ее тогда, и быть может, умру от страха и отчаяния.

Я знал, что никогда и никому не смогу рассказать о своих детских страданиях, потому что людская мораль содрогнется от этих мыслей, быстро определит их извращенность и распущенность, и хотя лишь ЖАЖДА могла бы судить меня, лишь ЖАЖДА, она одна, я боялся суда людей, хотя понимал никчемность их морали, но она, видно, эта охранная грамота, стала такой же сильной во вновь рождающемся, такой же стойкой и сдерживающей, как и желание мстить за рождение, как и закон продолжать род.

Я не знаю, что такое любовь, я могу любить любого, могу ненавидеть любого, хотя нет, тут я, пожалуй, вру, я не могу любить никого, никого не могу ненавидеть, я запродан был тебе, я стал забывчивым движением вперед, стал функцией твоего процесса, так о каких же постоянных привязанностях спрашиваешь ты, о какой любви, и о какой ненависти может идти речь, если нет ни секунды стояния на месте, а только сухой бег песка в кишки, разрывающий нутро тяжестью и отсутствием памяти-столбика, на который в крайнем случае можно было бы навесить петлю, но нет, и такой остановки не дал мне ты.

Я Но я дал тебе дар создавать предания, дар толкователя и посредника, ты же написал, между прочим, на драных клочках две работы, очень конкретные работы о судьбе человека и власти, которая отпущена была в твой промежуток, правда, ты написал и о молодом, и о старом, но все же я, пожалуй, сойдусь в оценке с твоей матерью, потому что какое тебе было дело до их расстрелов и предательств, тебе был отпущен дар создавать ПРЕДАНИЯ, записывать их, ведь твой народ владеет письменностью, сумел бы прочесть твои вести через многие лета, так нет же, ты бежал этого труда, ты забоялся его, тебе нужна была жалкая жалость от людей уже сейчас, или гордость борца нужна была тебе, и ты разбросал свой дар на суету их государственных забот, хотя, конечно, они важны, да, да, но тебе, понимаешь, тебе, был отпущен именно этот дар, а ты не захотел искать его, и создал свои «Круги» и «Числа», что ж, они волнуют, щекочут нервы твоим соплеменникам в их страхе друг перед другом, что ж, ты можешь еще рассказать байку из своего детства, и девицы содрогнутся твоей смелости и пошепчут о правоте Фрейда, гонимого в вашей стране, что ж, ты можешь сказать мне о тупой цензуре, которая даже эти твои потуги погубит на корню, но почему, Фома, забыл ты свои молитвы о полной мере, почему, Фома, не принял ты паству отца, не стал добрым пастырем смерти, не создал этого ПРЕДАНИЯ, а стал бежать своей работы, стал только спать и молчать, и забивать свою тоску и страдание такой литературой, почему не покорился, почему не оставил открытой рану, почему так легко решил спастись, сводя свои смелые счеты с государством? Так легко спастись? И не улыбайся, Фома, моему слову о легкости, не криви рта, ты знаешь, что все же спасался, именно ТРУДНОСТЯМИ спасался, гонимостью спасался, а тебя, Фома, никто не гнал, никто, тебе был отпущен покой и воля, и ты должен был сесть и спокойно искать и записать предание, ты же разбросал свое семя на маленькие преступления с матерью, или с кошкой, которую ты тоже желал в детстве, а на большую ЛЮБОВЬ, на невинность свою к обряду встречи, где отец твой был и помог бы тебе, у тебя не появилось, недостало силы? Тебя обучили всему еще во чреве, ты узнал о страхах жизни и о ее радостях еще до человеческого рождения, ты, как любой человек, не захотел после этого родиться, но наши заботы были шире, мы сделали тебя живым, но почему же ты, который все это сам хорошо знал, не нашел в себе покоя, не нашел в себе простой силы выполнить ту работу, для которой был с таким трудом создан? Чего не хватало тебе? Знания платы? Или кто-то должен был прийти и сказать тебе, что вот ты, Фома, предназначен, будь им? Неужели всегда нужен будет другой, кто назовет тебя, определит тебя, сам никогда не сможешь?

Ты пришел звать меня на суд, сейчас полночь, суд начнется с рассветом, надо ж ведь подождать твою мать-солнце, у нас есть немного времени, расскажи мне, что мешало тебе? Расскажи, потому что я уже не мог заставить тебя делать то или иное, да, в общем-то, мне было все равно, ты или другой сядет за предание, как добываешь ты для меня свои мысли, добром или злом, мне все равно, я не знаю добра или зла, это ваши понятия, но понимаешь, я, как говорят, стоял у твоей колыбели, потому, согласись, мне интересно, что случилось с тобой, отчего ты не стал покорным, отчего не открылся и не покорился своему дару, скажу тебе, он был отпущен не многим за все века. Ха-ха-ха-ха, как ты весь напрягся, Фома, как ты весь напрягся, человечек, услышал наконец отметку своему поведению, имел редкий дар и не взял его, или еще возьмешь? А если я и суд созвал, и тебя заставлю схоронить меня лишь затем, чтобы ты все же сел за свои письмена, схорони меня, Фома, между ждущих крестов, схорони, ведь бессмертен я, потому что не знаю, что такое смерть и рождение, это ваши понятия, что нам до них?

ФОМА Я опять слышу твою иронию, вечную иронию, которая шла рядом со мной всю жизнь, твою иронию, мне не хочется отвечать тебе всерьез, я боюсь, что ли, твоих усмешек, если хочешь знать, эта твоя объективная незаинтересованность, твоя ирония, не давала мне открытости и желания встретиться с тобой, то есть, как ты говоришь, писать ПРЕДАНИЕ, искать его и фиксировать. Пожалуй, именно это всегда мне мешало, именно это. Я ничего не боялся, и весь твой пафос тут был растрачен зря, я не искал легкости и спасения, просто одиночество, то есть общение с тобой, одним тобой и даром, который ты мне выхлопотал, сулило всегда отрицание, твой спокойный дар делал меня менее всего субъективным, я всегда ощущал собственную объективную зависимость от того или иного, что взбредет тебе в голову, или что ты построишь, заведомо зная цель. Эта неторопливая снисходительность к себе и к другим, которая странно текла во мне и рядом со мной, эта моя негромкая насмешница, — она словно играла со мной в нескончаемую игру, что вот вроде и нет ее и моего знания о ней, вроде я совсем свободен, вроде я, это только я, и опять усмешка, или просто злой смех из угла, или вой в одиночке. Ты говоришь, что мне был отпущен дар создать предание, которое, конечно, не нужно моим современникам, но так как у моего народа есть письменность, то прочтут потом иные, обязан сделать я свою работу. Для того, чтобы думать так, надо все же иметь большую гордость, творец мой, большую субъективность, большие желания и тщеславие, но ведь нет всего этого в объективности, сухой, неторопливой, мертвой и вечной твоей сути, которую ты дал мне, как дар немногих, возьми его назад, я не годен быть богом, мне это скучно, я не хочу жить.

Я Ты трусливый и гордый раб, Фома, я думал, ты сможешь другое, ты же меришь свой путь нежеланием быть богом, что ж, это большая рабская гордость не желать быть господином и свободным, люди всегда находили хорошие слова для оправдания своего страха, объединялись в идее, умирали даже за нее, но опять все же были рабами, потому что искали власти идеи, хотели стать господами своей идеи, и гибли, размахивая руками, свято гибли, если ничего не получалось. Ты не хочешь жить, Фома, и в этом, видишь ли, находишь некоторую гордыню, но я не хотел, чтобы ты жил, правда, я и не хотел, чтобы ты так рабски спасался в смерть, я хотел совсем другого.

ФОМА Чего же еще можно хотеть?

Я Ты не знаешь?

ФОМА Нет.

Я Я никогда даже в мыслях о тебе не говорил о своем желании, но я думал, что многое, что узнал ты еще до рождения и после, толкнет тебя в грудь горячим испугом отгадки.

ФОМА Я не знаю, о чем ты говоришь.

Я Твой отец знает, Фома, потому он и послал тебя ко мне, послал звать на суд, он такой же раб, как и все вы, он хочет судить меня, собрав вас всех, он хочет спасти тебя, спасти, оставить себе подобным, но тебе спасения нет, Фома, так же, как его нет мне, я сейчас скажу тебе, чего ждал от тебя, и тебе захочется этого много сильнее, чем мать в детстве, чем Ирину у ног Арахны, много больше, чем смерть отчима, чем гордость бога любить своих убийц.

ФОМА Скажи.

Я Я думал, ты захочешь стать началом, понимаешь, началом, таким, с чего все началось, только вот теперь, закручивая новый круг, я хотел, чтобы ты пожелал, как великой гордыни, безумия, Фома, чтобы ты стал природой самой, пропускающей через себя все, беззащитной от всех страданий, открытой чужим мыслям и страхам, которыми бьется безумный, ведь он поломал свою людскую охранность, поломал болезнью, и его мозг, его мозг без СЛОВА, без охраны, приемлет чужие беды, все беды, как принял пес твой приказ упасть вниз, как излечивал больных Ияса, все беды и зовы людей и зверей слышит безумный на земле, и кричит, пугаясь, людски пугаясь, своему причащению, и прячут быстрее его под замок хорошие люди. Но то болезнь, Фома, то не ЖАЖДА ее. Я думал, что мой Фома захочет испить этой влаги, осознанной влаги многих бед и криков, захочет он принять в себя, чтобы стать самой объективностью, а разве уж так холодна она? Разве нет в ней вопля безумца? Малая толика этого дара, этого безумия, была отпущена тебе, Фома, как умение слышать в миру и записать предание, ведь поэты на земле, Фома, слышат лишь часть общей боли, и то как тоскливо, как одиноко счастливы они, а ты разбросал свое семя впустую, и гордо не хочешь равняться с богами, и не хочешь жить, Фома.

ФОМА Когда-то очень давно, очень-очень давно, ты знаешь, я был рекой. Я знал это очень хорошо, мне было лет пять или шесть, и я плыл к какому-то океану, причем это была не игра, это была жизнь, я знал, что вот здесь и здесь, у меня мелководье, здесь копится песок, который будет потом терзать меня, а вот здесь хорошая тихая заводь и рыбы неслышно гнутся туда и сюда. Мы все замираем перед детьми, мы молимся им, восторгаемся, ты прав, наша кровь и наша ЖАЖДА исхода кидает нас в колени перед детьми, в колени перед их объективностью, ведь они еще не стали рабами, они думают, что все люди такие же, как они, и они такие, как все, что все люди реки или огонь, или дерево, или стая крикливых птиц, они всегда идут просто и открыто к знакомству, в них нет еще рабской зависимости быть униженным и растоптанным, а потому успеть это сделать первому, в них нет еще субъективной половой страсти, страсти обладания, продолжения рода, рабства, которое наследуют они, так как срок людей еще не настал, еще рано; лишь в детстве, в безумном детстве, люди учатся великой объективности великой сопричастности к неторопливому бытию. Дети безумны, но они не знают своего безумства, ты хотел бы, чтобы я, уже осознав эту твою потребность, все же остался ребенком, то есть не знающим? Но что тебе тогда до меня; ты хочешь, чтобы я шел сознательно, чтобы знал, что каждый мой шаг, каждый мой всплеск реки, будет обруган и оплеван, и чтобы все же шел, не умер, гордо умер, а шел бы неторопливо по обочине и не узнал бы даже, что уже преступил грань, что уже и впрямь рекой бьюсь в этой сточной канаве, или чтобы знал, и била, скребла б меня боль белым песком на зубах и в спине? Ты прав, ты прав, у меня даже рот пересох, ты прав, тут есть несметная гордыня, тут есть выход, я смог бы жить и даже искать предание, открываться ему каждым криком страдания, биться в падучей чужих и своих запретов, искать безумия, как спасения, искать неслыханной боли, чтобы разломался в щепы мозг, чтобы распалась связь, охранная связь слова, и открылся бы он большой дырой, чтобы все принять и все пропустить, как река моя растворить и икру рыб, и белые трупы людей, и крик птиц, и отчаяние песка. Как это хорошо, что отец послал именно меня к тебе предупредить, и ты рассказал мне все, и мне, ты знаешь, плевать в общем-то, что ты подстроил суд, чтобы отец послал меня, и что это не я сам придумал и узнал о себе, что вроде ты мне рассказал, но ведь рассказ должен быть услышан, нужен хороший собеседник, не правда ли, толковый собеседник, желающий понять и принять рассказ, и я, ей-богу же, я — достойный и славный слушатель, не правда ли? Да и эта река с белыми людьми, которые растворялись известкой у меня на глазах, внутри меня — белой реки, часто снилась мне уж сейчас, а я ведь знаю, что сон — это маленькое безумие, малый урок, когда слабеет охранность слова, слабеют нити связей и входит в наш мозг объективность, селится в нем, учит не забывать об исходе, учит, а потом удивляются люди неожиданности своих поступков, проявлениям своей субъективности; но я-то знаю, слышишь, творец мой, я-то всегда знал, что сон — это хороший урок, всегда ждал его, ты упрекал меня, что я много спал, что проваливался в сон, как в спасение, но ведь я сейчас хочу провалиться в безумие твое, как в спасение, видишь ты, как спасался я, я искал всегда и сам безумия твоего, только вот решился оформить его, сформулировать никак во мне не решалось все, а может, и просто не знало, людски не знало, потому что у них лишь два выхода: жить или умереть, а пуститься сладко в безумие не могут они в своей морали, да и правильно; ты же ведь и Арахну заставлял рассказывать мне об этом, а я рассказ-то не слушал, ждал только и боялся, что он повесится тут, при мне, а меня завтра накажут, но спасибо тебе, видишь, на колени стал, спасибо тебе, что рассказал, что открыл, что помог мне найти хоть какую-то гордость, чтобы дальше жить, и чтобы не равняться с богами, а быть частью их, спасибо тебе, творец, я готов вести суд, готов быть на нем председателем, многое можно будет решить сейчас, я звоню, пусть собираются все, дай мне веревку этого колокольчика, я звоню, я зову всех на суд, кто желает послушать неплохое дело, дзинь-дзинь-дзинь-прыгай мышь вот сюда, ты начнешь первой свою речь, а уж потом и ты, Токк, расскажешь, почему тебя волновало все же, помнят ли тебя потомки после смерти, читают ли; да и ты, Сфинкс, иди сюда, пусть тебя забоится мышь и забудет свою речь, и ты бей, бей, не стыдись, хвостом, у каждого из нас есть свой хвост, который мы прячем, которого боимся, и который холодит змеей наши стопы и дыры меж ног.

Глава двадцать третья

Ему никто никогда не отвечал

Не ответил и в этот раз.

Его одинокий колокольчик звякал в сухой тишине, но тех, кого он звал на суд, не было. Не было отца, не было матери, не было мыши и Сфинкса, не отозвался Арахна, не пришла Надз, и Ияса, и мальчик, и Эдип, и Ирина, и странный поэт Токк, — нет, никто не ответил ему, никто не пришел на суд, где он созрел быть председателем. Фома ушел куда-то, улыбаясь своей победе, потому что твердо решил, что все они, хоть и хотели суда, хоть и послали его посредником, но как-то узнали о его последнем разговоре, и не решились прийти, не смогли, забоялись.

И когда я, переодевшись в свой новый костюм для выхода в свет, пришел в помещение, оно было пусто, там не было никого, даже Фомы. Я знал об этом, но все же предвкушение дальнейшего знобило меня, открывало пустоту и прохладу в середине груди и между лопатками, открывалось сквозняком пробитой внутри дыры.

НЕ ХОДИ-HE ХОДИ-НЕ ХОДИ-HE ХОДИ-НЕ ХОДИ-HE ХОДИ-НЕ ХОДИ.

Это тихо плакала у входа Ирина, не ходи, он убьет тебя. Я улыбнулся, я не мог рассказать ей, что ждал этого давно, что затем и создал Фому, чтобы он в поиске своего безумия решился прекратить меня, что мы долго и неторопливо брели к концу, что так или иначе знали о нем оба, чего уж теперь оттягивать, и так затянулось все это невыносимо. Я улыбнулся Ирине, пошел на кладбище.

Глава двадцать четвертая

Хотелось бы прорасти

Фома стоял у открытой могилы, руки у него были нечистые, пальцы оттопырены в стороны, из-под ногтей текла кровь, он устал, земля была твердой, плохо поддавалась голым ладоням.

Когда он увидел меня, то просто и покорно отошел в сторону, давая мне возможность пройти. Я спрыгнул вниз, лег там, широко открыв глаза, чтобы ударила в них боль, когда Фома кинет первый ком земли. Он кинул, а потом с мокрым хрипом навалился на холмики песка, бросал его ногами, выравнивая землю, торопясь стать сверху крестом. Наконец стал.

И закричал, как дитя, ПРОРАСТАЮ! Мои волосы, мои река и боль пробили ему стопы снизу, привязали корнями дерева к земле, чтобы пророс он, чтобы открылись в ладонях дети листвой.

И крик его в мир много летел.

А потом кинулся к нему мальчик, схватил его в охапку, и оторвал все же с могилы, отнес его и положил рядом, и кровь текла мокрой водой на землю из проросших стоп Фомы, положил мальчик Фому на землю, а сам стал вместо него крестом, и закричал, закричал-засмеялся малыш:

НАПИШИ ПРОСТУЮ КНИГУ, ФОМА, ПРОСТУЮ, КАК БЕЗУМИЕ, СЛЫШИШЬ, И ТОГДА ЗАШУМЯТ ЛИСТВОЙ ВСЕ КРЕСТЫ, ФОМА, СЛЫШИШЬ, ПРОСТУЮ, КАК БЕЗУМИЕ.

Пророс деревом.

Последняя глава

Откровение

Хорошо, я напишу, я постараюсь.

1966~67 год

Книга вторая

Эдип и Иисус

Итак, идите и научите все народы, крестя их во имя ОТЦА и СЫНА и СВЯТАГО ДУХА.

Ев. от Матфея

Посему, как преступлением одного всем человекам осуждение, так правдою одного всем человекам оправдание к жизни.

Послание Павла Римлянам

Говорят, что во времена «блокады Ленинграда» пропала фотография 20-30-х годов (1820-30 гг.) прошлого века, на которой Рудольф Стефан Шифферс, полутора лет, сидит на коленях матери. Потом Рудольф Стефан Шифферс станет д.т. советником, директором Симбирской конторы Удельного Ведомства, ведавшего «уделами» царствующей фамилии. Р.С.Шифферс пребывает на утерянной фотографии одним из 14 детей пожилой дамы в чепце. Генерал-лейтенант Владимир Рудольф Шифферс был одним из семерых детей Рудольфа Стефана. Профессор Военно-Инженерной Академии сорокалетний генерал был нездоров и умер в 1913 году в имении какого-то родственника Гранкино возле Константинограда.

Стефан Шифферс вел какие-то «мануфактурные» дела в Ямбурге, пристани на р. Луге, которая, быть может, хоть чем-то напоминала им о Рейне и Эльзасе, который они зачем-то покинули. С некоторой долей печали можно думать, что Рудольф Стефан Шифферс нес в своих чреслах правнука Евгения Шифферса, чтобы сей написал «прорыв-в-миф» на русском языке в Москве 70-х годов XX века. При всей доморощенности и самонадеянности подобной историософии следует не опустить «проклятия или благодарения» семени Шифферсов, решивших произрастать далее на этой земле. Итак: благодарение!

Предисловие

О том, что предисловия пишутся после конца записанного, известно. Менее известно или вовсе неизвестно, что же еще движет автором, когда он пишет предисловие. Что, собственно, можно еще «предисловлять», если слова заполнили многие белые страницы, или обводя скрытое в них, или высекая на них чуждое им? Сдается мне, что я пишу предисловие из гуманных соображений, ибо уже если решаешься выпустить листки из рук для чтения другим, то делом великого гуманизма является предупредить читающих, что их ждет, чтобы, возможно, уберечь несчастного, или предупредить неразумного, или указать стойкому, какие главы можно пропустить, чтобы сразу грызть зерно, не ломая ногтей в соскабливании скорлупы грецких орехов, нутро которых может оказаться или уже сгнившим, или еще горьковато-недозрелым. Действительно, друзья, так много пишут сейчас, что надо бы провести законом положение, чтобы автор вкратце рассказывал читающему, что там и как может его ожидать, — особенно же тогда, когда читаемое не издано широко принятым способом и несет тихий соблазн «рукописных списков». Так вот: на этих многих страницах записана история писатели Фомы; чтобы показать, что он, Фома, писатель, что, конечно, спорно, ибо никому, собственно, неизвестно, что следует понимать под этим словом всерьез, но пока будто бы принято, что писатель — это тот, кто пишет свои созерцания словами на бумаге, потому что и композитор, конечно же, тоже писатель, хотя пишет звуками свои созерцания, как художник красками и линиями, а молитвенник молитвами и безмолвием, — так вот, чтобы показать, что он, Фома, писатель, приводятся в текстах его произведения, числом три: пьеса «Круги», попытка сценария «Числа» и то, что умерший в сумасшедшем доме Фома сам назвал «Простая книга Фомы», — она и составляет третью часть трилогии вместе со страничкой-главой «Визит», в которой эту книгу писателя Фомы приносит автору, уже неоднократно появлявшемуся на страницах и ведшему странные разговоры с Фомой, человек из Игнатовского сумасшедшего дома по имени «верблюд Хаи». Внимание: тот читатель, который уже устал от всяких странных романов-мифов, может весь роман не читать, прочесть только последнюю «Простую книгу Фомы»; она посильно может быть интересной и даже в какой-то мере информационно полезной для человека из читателей верующих и интересующихся богословием: «Простая книга Фомы» — плод его долгих раздумий и мучений автора, создавшего Фому и ведшего с ним, Фомой, многие диалоги на страницах, как, в какой-то мере, и автора, который пишет это предисловие, который, как будет понято теми, кто решится читать от начала до конца, не совсем совпадает с автором, который говорит, что он-де придумал Фому Таким образом, первые две книги: «Автобиография» и «Эдип и Иисус», кроме целого ряда проблем, которые там ставятся, представляют, на мой взгляд, странную, в общем даже трудно квалифицированную склоку между этими тремя о правах и полномочиях автора во взаимоотношениях с его персонажами, — эта склока и дала, по-видимому, возможность хорошо одетому господину из главы первой книги «Я тихо стоял у столба» сказать стоявшему там и плачущему, что все предложенное вниманию по сути лишь плохо и провинциально переваренные отбросы зарубежных веяний, поэтому, внимание: можно сразу прочесть эту главу, чтобы потом уж решить, что и как. Человеку же, которому немного скучновато, которому, как говорит один мой приятель, доморощенный московский экзистенциалист, «собственно, судя по всему, некуда торопиться!», словом, человеку, который решит читать от начала и до конца, я хочу пожелать успеха: если он добредет до конца, то во всяком случае м н е он сделает приятное! Может быть, он напишет мне письмецо, сказав все, что ему захочется сказать, а может быть письмецо на заданную тему, именно: когда Фома написал, и что означает написал, свою «Простую книгу»? Раньше всей этой сложной истории или в ее конце? Все эти йогические штучки, странная смесь христологических ересей-иероглифов и безжалостных медитаций о Кресте, которыми пронизаны первые две книги, дали в процессе с Божьим прощением Фомы и авторов ясность «Простой», или она была уже у Фомы и он просто здорово обманул и автора и всех, проведя их через бездну экзистенциального одиночества и протестантско-йогических осмыслений Христа, чтобы показать, что все это было, братцы, было? Сам я ничего на этот счет понять не могу. С одной стороны, весь яростный, ломающий как-то установленные законы приличного письма и языка стиль первых страниц, и первой книги особенно, говорит, что Фома искал, отчаянно и не играясь искал выхода, чтобы обрести его, судя по «Простой книге Фомы», в православии, да еще в его исихастской традиции, — то есть: Бог не взыскал с Фомы ничего за его видимое внешнее богохульство и смелость исписывать из себя иероглифические апокрифы о Марии и Иосифе, и белом верблюде Хаи, который был у Марии в Вифлееме, а потом как-то странно оказался собратом Фомы по веселому дому в Игнатовском, недалеко от Тарусы, не взыскал ничего, но даже дал познание Себя, призрев на Фому Это очень важно, а? С другой стороны, за всей это архетипической символикой прозы и Фомы и автора, который ведет диалоги с Фомой, настолько явно просвечивает рациональное знание автора, что порой даже трудно предположить, что это вырвалось просто так из глубин одиночества писателя, заполнявшего белые листы, чтобы только занять до изнурения руки и глаза, которые все шарили по сторонам в поисках веревки и какого-нибудь крепкого гвоздика? Тем более, что некоторые друзья читали рукопись в несколько ином варианте третьей книги и без предисловия, так там он просто множество названий приводит, чтобы еще более запутывать? Да и главы второй книги «Веселые параграфы» говорят, что автор какие-то книжки читал в свое время, правда, очень по-русски читал, несистематически и пр. и пр. Кроме того, с этим автором, судя по всему, надо быть поосторожнее; он там где-то упоминает о Кьеркегоре, а ведь мы с вами знаем, в какой форме шифровал свои книжки тот великий? Никогда не поймешь с этим автором, где он говорит всерьез, а где плетет свои иронические сети, — вы знаете, автор-полукровка, где немецкая кровь сильна и сильна, а мы с вами опять-таки знаем принципы этих немецких писак, вроде Томаса Манна и другого Магистра. Да. Все это говорит о том, что письмецо могло бы помочь мне разобраться во всей этой странной истории, истории о писателе Фоме, который вспомнил, хотя и чрезмерно много размахивал руками при этом, хотя это и стоило ему смерти.

Москва, 1967~68 гг. от Рождества Царя.

Глава первая

Откровение

Когда в последней главе «Автобиографии» я сказал, что напишу простую книгу, о которой крикнул проросший мальчонка, я думал, что так или иначе Фома залижет свои открытые стопы, и, когда мне надоест валяться засыпанным в могиле, мы продолжим нашу игру, наш карнавал, нашу бесконечную пляску в масках, где бесконечность необходимо звала и проявлялась в этой жутковатой беззаботности отрицательности и смены.

Эти последние дни я был трудно неспокоен, ничто не веселило меня, мне не хватало Фомы, как еврею его маленькой дочки-судьбы, когда их душили порознь. Фома жил в Тарусе, и я застучал к нему электричкой до Серпухова, потом автобусом до маленькой площади в центре, где он сидел верхом на палке, как в детстве, а рядом мужик кричал свои крупные семечки. Фома ПОКОРНО распрямился и пошел ковылять прочь, зная, что я пойду за ним, а пустой разговор нам не нужен вовсе, мы и так уж досыта знали друг друга. Он больно стлал по обочине ноги, мне казалось, что палка еще помехой ему. Мужик, что-то ворочая в себе, повторял тихий ход Фомы, шевелил руками просто так, мычал и хотел плакать, потом вдруг улыбнулся, вытянулся крестом-просьбой к Фоме, вывернул прочь от себя мешки с семенем, и воробьи и мальчишки окунулись в них муравейником, а мужик раскрылся плачем и удивлением к себе, большим удивлением, которое или замучит его вконец, или спасет. Потом он посмотрел на меня, чего ж я еще несмышленый здесь, почему не бегу следом за тем, чего не беру его в руки, — и я побежал, поднял Фому на себя, и он сложился тихо, переломился шеей мне за спину, тихо там сзади сшибал камушки и корешки палкой на тропе, играл сам с собой. Дом друзей, которые приютили нас, стоял на высоте, где после оврага погост слева, а из окна поле и красный Игнатовский сумасшедший дом. Друзья шутили, что живут на прекрасной развилке, где налево пойдешь — коня потеряешь, а прямо пойдешь — много-много найдешь. В поле сидели грачи, которые худели сейчас перед отлетом, оно шевелилось, потом со смехом ярилось вверх, когда пугало его бегущее стадо, которое торопилось поесть сладкой свеклы. Некоторые птицы скреблись в стекла, и делалось страшно.

ФОМА Совсем стало плохо с ногами.

Я Я бы сам нашел дорогу.

ФОМА Да, это так, ты бы нашел.

Я…

ФОМА…

Я Ну, что?

ФОМА Нет.

Я Почему?

ФОМА Мальчик шумит листьями, ты сумел прорасти вновь, тебе нехорошо опять бежать куда-то, нехорошо опять лениться.

Я А ты?

ФОМА Я пойду, у меня плохо с ногами, потому я ждал тебя.

Я ФОМА Да. Мне просто не дойти туда, ты меня отнесешь, нет, нет, не пугайся опять, не ленись, я же сказал, что ПОЙДУ сам, но у меня ломаются ноги, и ты, как любой чужой, как конь или машина, поможешь мне, и все.

ПРЯМО-ПОЙДЕШЬ-МНОГО-МНОГО-НАЙДЕШЬ-ЕСЛИ-ПРЯМО-И-ТИХО-ПОЙДЕШЬ.

Я Когда?

ФОМА Чего там тянуть?

Мы побрели с ним в Игнатовское, коровы дышали негромкими стожками покорности и тепла, Фома постукивал их палкой по рогам, а иногда слезал и ложился полежать рядом, а я прогонял смех грачей над полем, чтобы он мог немного поспать. Однажды он надолго притих, и корова лизнула его несколько раз, разрешая ему попить молока, и он, звереныш ее, попил, и она счастливо мычала, и грачи тихо висели над ними. Потом Фома перегнулся, а корова встала и пошла в село, понесла Фому сама, и он помахал мне и бросил палку на память. У красных камней дома корова постояла немного, им открыли, впустили, я дождался, пока она мерно вернулась, легла в ту же, еще теплую, выемку поля, и пошел себе в ДОМ, который оставил сын мой Фома.

Глава вторая

Она смотрела на свой живот

Здесь, в Вифлееме, верблюд всегда был редкость, а чистый альбинос и подавно, и девушка, в доме которой был белый верблюд, могла, как говорил сумасшедший старик Урия, спокойно себе засыпать, к утру у себя под одеялом она найдет очередного погонщика, который будет лежать тихо и сдувать песчинки с влажного ее лба. Мария все это знала, сама не раз водила утром такого паренька к своему белому Хаи, чтобы тот мог постоять и даже похлопать верблюда по ребрам, хозяйски похлопать, пока Мария искала тихонько шип, чтобы кольнуть Хаи в ноздрю, а тот чтоб накрыл своей лепешкой очередного жениха; Мария тихо улыбалась тогда, вот вы и познакомились, ты и твоя будущая жена Хаи, ведь ты хочешь жениться на белом верблюде, не правда ли, милый? И воды никогда не давала умыться, а дом их стоял у самых Больших Песков, так что идти к себе через весь Вифлеем, а этот сумасшедший старый Урия будет идти рядом и ругать на чем свет стоит свою внучку, которая и сама не знает, чего уж ей надо, если такой парень ей не пара, ей не хорошая тяжесть, или ты не лазил на нее, дурачок, не показал ей, что тяжел и крепок и совсем не хрипишь от усталости, сколько б ни пас ее? А то еще станет Урия плакать от жалости, и тут же снимет свою шапчонку и станет в нее мочиться, на вот, родимый, водицы, обмойся, жалко тебя до слез, ах ты дрянь такая, Мария, когда ж ты успокоишься, ведь нужен мне, Урии, парень, чтобы сразу положил меня в гроб мужской силой, а не тряс по полу девкой.

Мария ж задумала своего белого Хаи отравить.

И верблюд это знал.

Ведь раньше все было иначе, он помнит. Раньше она приводила своего паренька к нему и тихонько щекотала Хаи своим твердым ноготком у переносья, и он смотрел на нее, ждал, когда она подмигнет, и тогда плевал, чтобы парень еле не падал с ног; Мария смеялась и целовала Хаи в ухо, чуть прикусывая его. Он это помнит, Хаи, хорошо помнит. Так было много раз, и ему, Хаи, нравилась их эта тайна, их игра, он даже стал сам для вящего смеха пукать при этом, и это тоже было очень смешно и хорошо, он помнит, Хаи, хорошо помнит, он ведь совсем не дурак, в нем есть порода, ведь он, Хаи, альбинос.

А потом она стала искать шип и плохо смеяться, и это было самым тревожным, потому что укол шипа хоть и больнее смеха и игры пальцев, но все же они, верблюды, особенно альбиносы, терпимы к боли, не так, как люди, да и прочие, не как львы; разве что змеи, да, эти тоже умеют терпеть. Но Мария плохо смеялась после их игры, и как бы Хаи ни старался, опасность для него в этом плохом смехе не уходила, а наоборот, все густела, становилась твердой, тяжелой, как набивается тяжестью песок в кишки, когда ищешь у него влагу, когда уж совсем невтерпеж от жажды. Потом Мария стала плакать, когда ее грязный паренек бежал от них, плакать, тихонько стонать, что-то невнятно тянуть, чего Хаи не мог разобрать, но никогда, никогда не прятала она своего лица в Хаи, в его чистую белую шерсть, никогда не искала в нем утешения, как много раз в детстве, когда спала в слезах прямо вот здесь, слева у него, у Хаи, слева, и немного сзади. Ни разу не поплакала в нем, Мария, ни разу. И тогда Хаи стал просить по ночам, когда Мария спала и была беззащитной от сил, сделавших ее и Хаи, когда она открывалась своей одинаковости с ним, и отдыхала от своего различия, утомительного и смешного своей ненужностью и неправдой в бодрой жизни. Хаи просил не продавать его, а убить, обмануть, что вот, вроде, мы кормим тебя, Хаи, а в самом деле подсыпать туда травы «тхе», которая была раньше здесь и которую можно было самому найти и съесть, когда становилось совсем одиноко и плохо, траву «тхе», которую открыли слоны альбиносам, потому что они также белы. Но теперь здесь везде песок, слонов нет совсем, и травы «тхе» тоже нет, потому что слоны-то переносят ее с собой, если их гонят с места непогода и люди, вырывают корешки и несут в своих тарелках-ушах, потому что им всегда надо поесть травы «тхе» и уйти умереть куда-нибудь в лощину, чтобы не пахнуть долго, чтобы не болели и не тосковали дети, а альбиносов мало, да и они почти всегда с людьми теперь, никто не позаботился о траве «тхе», никто не спас ее от песка, не принес сюда. Хаи каждую ночь просил, чтобы его не продавали, а обманули, потому что трава «тхе» есть у людей, может быть, их трава «тхе» может не такая, как у слонов, а своя, но есть, потому что ведь и он, Хаи, тоже иногда спит по ночам, и в него приходят человечьи мысли, мысли о том, что вот надо бы того или иного отравить. Он помнит, как узнал, что фарисеи хотели извести Урию, и он тогда, он, Хаи, не сильно ударил Урию по голове копытом, и все стали считать его сумасшедшим и смирились с его смехом, но он-то, Хаи, знал, что нет более нормального человека, чем Урия, провидец Урия, который смехом и юродством спасается от своего ума и тоски, от своего безысходного знания всего наперед. Хаи просил только об одном, чтобы его не продавали, потому что он будет медленно тлеть там у других, незнакомых, которые не были в его детстве, не таскали его тонконогого на руках, не плакали в него свои обиды и незадачи. Много ночей просил Хаи не отдавать его, а обмануть, дать ему кумыса с кисловатым вином, а туда подсыпать травы «тхе», чтобы он, Хаи, и не знал, обманите Хаи, обманите.

И Мария задумала своего белого Хаи отравить.

И верблюд это знал.

Он совсем не спал эти ночи, а потому не ведал, что Мария хотела его отпустить, а не продавать, и думала об этом своими ночами, и тосковала разлукой, но все ж засыпала, и утром откуда-то стучало ей, что лучше Хаи отравить. Она отводила Хаи к реке, мыла его там плоским камнем, плавала на нем далеко, купалась голая одна, и там, однажды видел их рыбак Иосиф, Мария не знает этого, но он-то, Хаи, видел его лодку, но рассказать Марии не запомнил, потому что только и знал сейчас, что просил обмануть его, Хаи, только не продавать. А она каждый раз хотела его отпустить, но он-то не знал об этом, потому как бы ни убегал далеко ИГРАЯ, всегда возвращался опять. А ей, Марии, очень стала нужна ласка, простая ласка к ней, к худой и темной, с цыпками на руках и ногах от вечного мытья камня на полу, от вечного высыхания рук на ветру, когда стираешь себе, да и Урии тоже. Ей нужна была ласка, ей, которая ходила всегда в платье на вырост, вырастала из этого платья, потом опять шился саван на вырост, мешок с дыркой для горла и рук. Ей нужна была ласка, нужно, чтобы кто-то другой заметил ее и назвал, чтобы уткнулся в нее, как она в Хаи в детстве. А они все торопились, ждали скорее утра, чтобы пойти и похлопать, хозяйски похлопать, верблюда по ребрам, чтобы еще найти в себе силы приходить к ней под утро, когда камни прохладны и одеяло не может согреть худышку, чтобы полежать рядом или развести костер, который бы грел ее. Хаи не хотел уходить, когда она отпускала его; ей нужна была ласка, ласка к ней, а не к верблюду; Хаи просил по ночам обмануть его, и не рассказал, что ее видел рыбак Иосиф, сын Иакова, такого же босяка и весельчака, как Урия, который не рыбу ловил в реке, а какие-то мокрые палки, чтобы, видишь ли, выстроить деревянный дом, который он видел во сне; во всей этой истории была какая-то тоска по одной секунде, которая бы все соединила, дала бы удачный выход, но нет, этой секунды не рождалось, Хаи должен был быть отравлен, как просил сам, а Мария будет искать себе ласки уже без Хаи, и будет много раз, вероятно, стыть на камнях под утро, и никто не придет согреть ее или раздуть костер, и неведомо, надолго ли хватит Марии, долго ли она не станет жалеть, что извела Хаи, что осталась сама с собой, может, лучше все же тепло, любое тепло, лишь бы ТЕПЛО, даже если оно от желания стать хозяином альбиноса в Вифлееме, где и простой-то верблюд большая редкость, не говоря уж о чистом альбиносе, каким был Хаи. Но секунды, которая могла бы все успокоить, не пришло; так было надо, чтобы Мария решилась, чтобы тоска ее по себе, по чистоте себя и людей к ней, стала смертельной тоской, тяжелой и твердой в желудке, как и боязнь Хаи, что его продадут в другие руки; Мария тоже не хотела быть проданной. Правда, альбиносу Хаи, несмотря на его ум и породу, ни разу не пришло в голову ударить Марию сильно по голове, ударить в смерть, и тем избавиться от нее и ее женихов, и доживать себе тихо с Урией, исхудать, как и он, стать таким же сумасшедшим. Но ведь Мария тоже не хотела убивать Хаи, она хотела его отпустить на волю, ведь это он сам своими мыслями об обмане, когда она спала и была открыта в своей одинаковости мыслям Хаи, сам научил ее отравить. Нет, тут что-то не просто, здесь все же есть какой-то тайный смысл, кто-то не отпускал секунду, которая соединила бы все, усыпила бы Хаи, чтобы он узнал, что МАРИЯ хочет его отпустить, и, быть может, хоть на секунду забыл бы он о своей просьбе и рассказал бы об Иосифе, который все бревна свои растерял, когда увидел Марию в воде.

На Пасху она решилась.

Она налила мех кумысом и кислым вином, насыпала туда сваренных ядовитых трав и пошла вперед Хаи на берег реки, туда, за Большие Пески. Она не села на Хаи, а пошла впереди пешком, босыми ногами в песок, и Хаи понял, что это их последний путь вместе, что она хочет, чтобы этот путь был длинным из длинных, чтобы вовсе не было ему конца среди криков подруг, среди всех людей в Пасхе. Хаи считал, что это хорошо, что это правильно, что так и надо и спасибо ей, что не погнала его в злобе на себя вскачь к смерти, а и сама идет долго, и ему есть время подумать в последний раз в этой своей явности, подвести кой-какие итоги, подготовиться. Она хорошо обманывает альбиноса Хаи, думал он, очень хорошо, молодец, и спасибо.

У Больших Песков, где было тихо, две старых змеи пошли за ними след в след, и Хаи не побежал быстрее, не испугался, а наоборот, побрел чуть тише, чтобы они поспевали за их с Марией шагом, чтобы успели тоже попить этой влаги в мехе, что болтается у него в межгорбье, чтобы тоже уйти, раз они так стары, а все никак и никак нет в них приказа по-настоящему сменить шкурку. Э, думал Хаи, раз они так решили, пусть себе, не мне их судить, что они решили ПРЕКРАТИТЬ себя сами, это их дело, пусть себе. Так они шли и шли, Босые Ноги Марии, потом альбинос Хаи, потом змея, потом еще змея, и песок шелестел дорогой, и Вифлеем уже стал песком.

Она мыла и терла Хаи камнем, мыла водой, и слезами мыла.

Хаи все делал и делал вид, что он ничего не знает, что ни о чем не догадывается, нырял вместе с ней глубоко, подлезал под нее и вырастал островом, а Мария плакала очень, и боялась себя, не любила. Змеи тихо лежали на берегу рядом с мехом, вдыхали его запах и ждали, греясь, и их не томило ожидание, они знали, что это будет скоро, и час или два уже не были сроком. То, что их не прогнали в пути, не топтали и не убежали, успокоило их до конца, значит, не ошиблись они, верблюд шел умирать; сейчас их только немного тревожило, дадут ли просто попить этой влаги, и тогда они все трое двинутся в другой путь, большой путь СМЕНЫ ШКУРКИ, или надо будет потом кусать и пить кровь белого Хаи. Так и так все будет, но хотелось бы вместе с ним попить просто влаги, а не кусать опять чужую кровь. Это было бы лучше, это было бы хорошо.

Хаи увидел опять лодку Иосифа, его глаза, и поплыл к берегу, так как знал, что Иосиф в этот раз подойдет к Марии, и Хаи хотел, чтобы тот подошел уже БЕЗ НЕГО, подошел уже к самой Марии, ему, Хаи, хотелось, чтобы они узнали друг друга. Он вылез на берег, присел, чтобы Мария могла слезть, а потом прыгнул к меху, свалив Марию в мокрый песок, откинул ее платье, которое прикрывало мех, и прокусил его, и жадно стал пить влагу, кумыс и кислое вино и еще что-то, что могло быть травою «тхе». Он допустил одну змею и вторую змею к себе, и они утолились тоже. Дальше наступило ИНОЕ, чего никто никогда не сможет понять, пока не испытает сам, и Хаи не стал даже пытаться рассказывать, а просто лег открытыми глазами в песок, и это была смерть.

Мария плакала в него, как в детстве, уткнувшись в белую шерсть, и он, Хаи, успел обрадоваться этой их встрече внове.

Иосиф подошел тихо сзади, смотрел на Марию, видел, что и она стала тянуться к меху, чтобы догнать Хаи, чтобы кричать ему просьбу о прощении, и отбросил мех далеко в сторону, укрыл голую Марию ее платьем, взял из своей лодки дерево, которое собирал для дома, и зажег из него большой костер, чтобы тот грел Марию, чтобы она отпускала из себя холод в тепло, чтобы он уходил из нее, чтобы теряя свою часть, захотела бы она сна, чтобы поспала сейчас, а он, Иосиф, посидит тут рядом и подумает о ней и о себе, о белом Хаи и о двух змеях в песке.

Глава третья

Переписка с друзьями

Человек КАК-ТО появился в этом мире, который он сам потом, научившись разделять себя и мир, определил землей, а потом, еще шире, вселенной. В процессе своего взросления, человек учился разговаривать, так же, как учится ребенок, только кругом не было взрослых, которые УЖЕ ЗНАЮТ язык, не было букварей, а был только он сам, существо, творящее свой способ общения с другими и с миром, который он, научившись говорить, назвал землей. Потом человек стал задумываться над двумя простыми вопросами, которые раньше ему не приходили в голову, над двумя вечными простыми вопросами: откуда взялся я, человек, в этом мире, который я вижу и знаю проявленным, и откуда взялся этот МИР? На эти два вопроса так или иначе находились ответы, которые подготовили третий вопрос человека о самом себе и мире: КУДА я деваюсь после своей смерти и меняется ли как-нибудь мир после моего ухода? Все люди, нынешние взрослые люди, так или иначе слышат в себе эти вопросы, или хотя бы один из них, слышат с разными чувствами на сей счет, с разной тоской или с разной радостью. Для одних эти вопросы, или один из них, или все три, становятся самыми главными в их жизни, им начинает казаться, что решив их, они обретут такое огромное счастье, которого хватит на всех людей всей вселенной, им кажется, что эти вопросы надо бы было решить уже вчера, но уж во всяком случае сегодня, потому что завтра, так кричит запертое в них ВРЕМЯ, завтра, УЖЕ завтра, солнце погаснет, а это, так знают все люди, есть смерть земли. Никому не известно хорошо ли поступают они или плохо, тут нет оценки, нет суда, потому что каждый живет в этом мире не по моей воле, и не в моей воле судить его, не в моем праве. Но каждая мысль, каждое слово в попытке ответить на эти вопросы есть собственность всех.

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е.Маркову.

Женя! Мой дорогой, мой бесценный, мой измученный друг — ну что же тебе сказать? Что написал ты все про себя ясно, честно и страшно (только не до конца, потому что конца этому нет) — так и ты и сам это знаешь. Что читать это хватит сил только у любящих тебя — так какое тебе дело. Что так не писали и не пишут? Что к жанру литературы это так же мало относится, как и фильм «Первороссияне» к жанру кино? Что «Круги» и «Числа» посреди этого полубезумного самоизвержения начинают радовать своей классичностью и покоем? Что оборот «уметь гордость» отвратителен, а глава «Я немного стоял у столба» прелестна? Но разве нужны эти литературоведческие пузыри тому, кто обуян Жаждой, кто день и ночь молит о Полной мере?

И все же, и все же, и все же!

Раз ты кричишь не просто «а-а-а-а», а буквами и словами по бумаге, раз делаешь фильмы и спектакли, а не прячешься в монастыре, значит надо тебе еще и это? и людишки, и их молва, и их суд? значит, прочны эти связи, крепка пуповина? И хоть ты стыдишься этого и отплевываешься, но что ж поделать — засажена в тебя еще и такая охранность, а значит, и мне можно писать к тебе, а тебе с интересом читать, что я пишу, пусть даже стыдясь своего интереса и отплевываясь.

Я очень много понял про тебя из этой книги, но я хочу написать про три вещи — остальное при встрече.

Во-первых, я понял, наконец, зачем ты хочешь повеситься. Ведь не от тоски, не отчаяния, не от усталости страдать — ведь нет же? Ты просто давно и глубоко обуян СЛАДОСТРАСТИЕМ СМЕРТИ, тайной надеждой, что в ней-то и скрыта Полная мера радости, какой не добыть иначе никак во всем свете, а другой тебе не надо, а без нее жить не имеет смысла. И как это сладострастие описано, боже мой, как я узнаю в этом даже по мелким деталям в сцене с Арахной свои детские мечтания о том, чтобы пришла прекрасная женщина и высекла меня — и эта грустно-понимающая улыбка друг другу, и эти чуть торжественные приготовления, и сладостное заговорщическое слияние друг с другом через боль, страх и стыд, и чтобы все только так, только так! И если такая идея заполняет мозг, ширится, если сладострастие жжет все нестерпимее, а утоление кажется вот оно, рядом, в воде, по которой плывешь, в проезжающем трамвае, в случайном крюке в стене — ведь это все равно, что жить, десять раз на дню касаясь любимой женщины и бесконечно отказывая себе — да, тут нужна страшная сила воли, чтобы удержаться, я понимаю это и преклоняюсь перед тобой. То, как ты всерьез готовишься к этому акту, как проверяешь «готов или нет», как сшиваешь для него по индивидуальному заказу целую философию — это тоже трогает и волнует до слез. И если б я был уверен, что в тот момент, когда табуретка вылетит из-под твоих ног, ты, наконец, испытаешь свою Полную меру, я бы не только не стал тебя отговаривать, но может быть, даже согласился бы к тебе в «пастыри». Но я не сделаю этого и вовсе не из эгоизма иметь тебя подольше живым в своей жизни. Я не сделаю этого, потому что убежден — в тот момент, когда петля уже будет связана, ты не удержишься, взглянешь на себя по привычке со стороны, усмехнешься и все рухнет, Полной меры не будет, и смерть придет в тоске, отчаянии и опустошенности. (Ведь и ты боишься этого, а? и все твои надежды «смочь, суметь» ведь это про то же? про то чтобы не усмехнуться, когда придет пора?) И в связи с этим я хочу написать тебе о второй вещи, которую я понял про тебя — О ГРЕХЕ ГОРДЫНИ.

Фрейд действительно объяснил бы все это очень просто: влечение к матери, сладострастие к смерти, отсюда стыд, чувство оторванности от других и как защита — идея своей исключительности. Я и сам понимаю, что объяснение простовато, как, впрочем и любое другое, я не берусь объяснять причин — я только хочу сказать, что можно как угодно высоко занестись над людьми, но вообразить себя, что там — на полпути! — на одной сотой пути к богу это и есть самый страшный грех, искушение дьявола, Иов в пустыне. Эта гордыня ослепляет тебя настолько, что ты готов отказаться от законов мышления и логики, если они начнут действовать в ущерб дорогим тебе идеям. Вот ты создаешь себе список присяжных (и мог бы, конечно, продолжить его очень далеко) и вроде бы они подтверждают все, и направление всеобщего процесса, и устремленность к приятию смерти — вроде бы выстраивается теория. Но куда же ты денешь тогда других? обуянных сладострастием жизни? Гете и Толстого, Пушкина и Эйнштейна, Рафаэля и Шекспира? Они уже не разведчики, не избранные? А среди тех, кто знал толк в страдании разве не поражает тебя разнообразие оттенков и вкусов, вовсе не обязательно со смертельным исходом? Ницше, заразивший себя сифилисом? Руссо, всю жизнь мечтавший о розгах? Достоевский, одолеваемый, кроме всего прочего, еще странной манией слияния в убийстве (Мышкин и Рогожин, Иван Карамазов и Смердяков)? И общего в этом только слияние с кем-то через боль, страх и стыд, и никакого закона о движении данной длительности к сияющей точке Омеги с приятием смерти не вывести, как ты ни бейся, как ни высасывай его из пальца — просто ТЕБЕ И ЕЩЕ НЕСКОЛЬКИМ Жажда досталась в таком своем варианте, и пытаться сделать из этого варианта всечеловеческий закон — нечестно. Зачем тебе это надо? Чтобы иметь еще одну горькую усладу — глядеть на кидающих в тебя камни и упиваться знанием и бормотать с улыбкой «интересно, кто следующий»? Или для того, чтобы примирить обуревающее тебя сладострастие с холодно усмехающимся мозгом, чтобы представить ему исчерпывающую объяснительную записку, которая заткнула бы в последний решительный момент его мерзкий ухмыляющийся рот? Но зачем бы ни было тебе это нужно, весь ход твоих мыслей ведет тебя вот к чему: вместо того, чтобы дарованную тебе Жажду принять как благодать и испытание, со смирением и благодарностью, ты пытаешься использовать ее, как средство возвыситься над другими — это и есть страшный грех гордыни. Бог только заговорил с тобой, а ты уже чувствуешь себя с ним на равных, уже хлопочешь о месте наверху. Иов, Фауст, Леверкюн ничему не учат тебя, ты и их, наверно, готов возвести на престолы, как Иуду, и здесь уже говорить тебе нечего, а только кричать: покайся! покайся! покайся — ведь еще не поздно.

И третья вещь, которую я понял о тебе, связанная тоже с гордыней — УЖАС БЕЗЛЮБЬЯ. Этот постоянно прорывающийся из тебя страх не засмеяться на похоронах, предать по недостатку любви, по невнимательности, суетная забота о слезах над гробом, непременное нащупывание боли в любви — это все очень понятно и трагично своей бесплодностью, ибо выжатые слезы куда страшнее сухих глаз. Но я-то знаю, что ты наделен любовью и такой любовью, что в боли, связанной с ней, могла бы и свершиться желанная Полная мера, и только гордыня не дает тебе признать это за любовь, ибо все-все и сам ты вслед за всеми окрестили ее тщеславием и презирают, и стыдятся. Так вот я тебе, я, тот необходимый «кто-нибудь со стороны», который должен назвать, я тебе и говорю, что это и есть твоя любовь, с болью и отчаянием неподдельным, этот Зал тысячеликий и расплывающийся, этот Читатель невидимый и мелкий по отдельности — ну что же делать, раз мало тебе одного человека для любви, каким бы он ни был прекрасным, что он тебе на один зубок и не насыщает? Вот тебе досталась такая любовь и ведь в ней есть все-все — и желание покорить, завоевать, и жгучая ревность, когда это удается другим, недостойным, и редкие минуты счастья обладания и восторга. И когда тебе не дают снимать, это тебя не пускают к любимой, и когда вырезают куски, это вымарывают твои письма к ней, и когда ты ломаешь голову над декорациями, это ты цветы выбираешь перед свиданием, и даже когда тебя коробят восхищенные рожи поклонников из зала, это только поры и волосы на теле той же любимой, которые ничего не значат сами по себе, которые нельзя рассматривать вблизи. Я же вижу, что это твоя любовь и все неподдельные слезы и терзания только здесь — так чего же стыдиться этого? что за мелкость, что за нелепый конформизм, тоска любить, как все? что за трусость презирать доставшееся тебе чувство и открещиваться от него на словах даже перед самим собой. Вот уж поистине — «только бог знает, что творится в сердце любящего». И неужели твой мозг, который оказывается способным выстраивать сложные софизмы для перевода доставшегося тебе сладострастия смерти в общечеловеческий закон, не способен объяснить тебе то, что ясно, как божий день — доставшуюся тебе любовь?

И уже дописав это длинное, перегруженное сексуальными метафорами письмо, я вспомнил четыре строчки, которые с успехом могли бы заменить его:

«Как велики страдания твои!

Но как всегда, не зная для кого,

Твори себя и жизнь свою твори,

Всей силою несчастья своего»

(И. Бродский)

Вот и все, дорогой мой, обнимаю тебя, приезжай поговорить, твой Игорь.

14.10.67.

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е.Маркову.

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Игорь, твое письмо, которое я «с интересом читал», отнюдь «не стыдясь своего интереса», и огорчило меня, и обрадовало. Огорчение было от прекраснодушного твоего желания поскорее все спасительно определить, поставить на место в соответствии с собственным опытом, определить-закрыть-умертвить-успокоить-ся, ибо все опять в равновесии, грешник, конечно, может и не покаяться, как я его просил, но это уж его, грешника, дело, у нас же все опять ладненько, пишет же он все же, не кричит просто а-а-а-а, стало быть, нужен ему суд людской, пусть решит про себя, а если еще доложит о выполнении, то и вовсе славно. И огорчение приходит не от вывода, не от определения, а от быстрой ГОТОВНОСТИ его произнесть, от потребности, людской потребности, поскорее все так или иначе стабилизировать, канонизировать, пресечь, не в утилитарном и житейском смысле, а в противоположении канона вечной трагической ОТРИЦАТЕЛЬНОСТИ, которая, по Гегелю, есть субстанция мышления; желания прекратить вечный и бесконечный ПРОЦЕСС, хотя сами-то мы в нашей сознательной установке приемлем его; прекратить бесконечность познания, бесконечную отрицательность той или иной формулой, знаком, иероглифом (скажем, такую же стабилизацию диктует язык и понятия) — в этом смысле мое огорчение тобой, отнюдь не подозреваю я тебя в простых грехах, которые ты с некоторой подозрительной сладостью открываешь во мне. Суд людской отнюдь не нужен, пуповина действительно крепка, потому что проявлять сущность бытия человек трагически обречен лишь словами, расшифровка кода иррационального, сверхсознательного, вне-нас-бытия возможна лишь в понятный людям язык, и, вероятно, тут может быть и другой психологический ход, нежели тот, что формулируешь ты, определяя автора «АВТОБИОГРАФИИ»; и это не изыск, что я говорю об АВТОРЕ, а не о себе, тут есть зерно: писателей или мыслителей нельзя судить за их книги, они в этом так же мало повинны, как яйцо, из которого лезет в мир птица; мы, или то, что принято определять, как МЫ, есть лишь внешняя, КАЖУЩАЯСЯ сторона дела, и посильная обязанность наша в этом смысле лишь в создании СИТУАЦИИ, НАСТРОЙКИ системы, которая есть мы, на ПРОЯВЛЕНИЕ, а стало быть, и делание бытия, которое так может быть и не оплодотворено нашим присутствием в мире, если мы будем лениться; при чем же здесь суд и мнение людей, как психологическая модель, что ты или я все же пишем, а не кричим на одной ноте тоску?

Радость же моя по поводу письма происходит оттого, что если твои выводы снять с меня, а перенести их на АВТОРА «АВТОБИОГРАФИИ», то есть на толкователя, на дешифровщика бытия, то твоя оценка (ТВОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ БЫТИЯ) написанного, как раскодированного шифра, серьезна, я бы сказал, иррационально серьезна.

1. СЛАДОСТРАСТИЕ СМЕРТИ. Если ты его объективно почувствовал в записи, то, стало быть, АВТОРУ удалось его проявить из бытия, и меня это очень радует, потому что я верю в спокойную отрицательность нашего бытия на земле, в спокойное сладострастие процесса познания, когда мысль, отрицая материю, рвется наружу, а материя, зная, что будет отрицаться, все же идет на смерть, чтобы родить исход в иное, в мысль. Это хорошо еще и потому, что подтверждает БЕСКОНЕЧНОСТЬ ОТРИЦАТЕЛЬНОСТИ, бесконечность сознания, ибо сладострастие смерти есть вечное сладострастие.

2. ГРЕХ ГОРДЫНИ. Но если мы так или иначе признаем вечную отрицательность, то есть опасность ПАРАЛИЧА, бездействия, раздавленности трагизмом, и эту опасность бытие устраняет ГОРДЫНЕЙ преступности, которая, конечно же, грех, как грех всякая бесконечность, по отношению к стабилизации, но психологически это очень верный ход, ХОД ГОРДЫНИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, и ей-богу, Игорь, не стоит так несложно толковать Фрейда, да еще оставляя себе лазейку, самому определив, что это простовато. Кстати, найди-ка и прочти, если не читал, работу К.ЮНГА «Психологические типы», это очень серьезно и интересно, очень просто написано, так что даже мне, дилетанту, было понятно.

3. УЖАС БЕЗЛЮБЬЯ. Да, вероятно, это большой страх человека, если ему не только в расшифровке, айв его повседневности, отпущено любить всех, то есть не любить никого в отдельности, ибо кончится вечное сладострастие, если будет удовлетворено однажды с кем-то до конца.

Обрадованность моя и была оттого, что ты, вольно или невольно, открыл некие черты объективности, объективности-вне-нас, потому что я не помню, что пишет АВТОР, а стало быть, и оценить, то есть ПРОЯВЛЯТЬ дальше не могу Читаю иногда сам, что написал АВТОР, очень смеюсь, потому что мне это кажется предельно веселой книгой, но не более того, и потому, мой дорогой дружочек, огромное тебе спасибо, тем более огромное, что мне кажется, что ты любишь меня.

Здесь в Тарусе боязливо хорошо мне, Лариса Данилина оберегает меня, дай бог ей многого счастья. Рядом пахнет тоской мокрое кладбище, а дальше белая тоска берез, а там уж и бесконечность поля; вечерами мы собираемся для экзистенциальных пересуд, слушаем радио, пьем чаи.

Крепко целуй Машку.

Глава четвертая

Она смотрела на свой живот

Мария спала, и голубая жилка в ямке на предплечье ткала свою незащищенную непрерывность, а Иосиф все время ждал и знал, что вот он сейчас бросит весло, которым сделал яму на песке для Хаи, и пойдет положить на эту тайну Марии свою ладонь. Он знал, что это будет, потому не торопился, как не торопились одна и вторая змея, которые ждали долго, а час или два уж не срок был им, как не торопился лежащий рядом Хаи в вырытую яму, чего ж торопиться, чего заботиться, яма есть, хорошая яма, просторная, вырытая хорошим человеком Иосифом, веслом, которое много перерыло воды, а теперь вот роет песок. Как Хаи знал, что вот тут слева есть его хорошая яма, и не надо часто смотреть, есть она все еще или уже нет, так и Иосиф знал, что вот там у огня лежит его Мария, спит у огня, который развел Иосиф из хорошего крепкого дерева, которое он выловил для дома в самом Иордане, спит, потому что устала, наплакалась, замерзла, а огонь отобрал у нее холод и воду слез, согрел ее и просушил, и она стала счастливой и уснула, и ниточка ее жизни ровно себе стучит там на шее. Вначале все эти мысли были у Иосифа где-то внутри и грели ему кровь, которая течет в нем туда и сюда, как ей надо, грели кровь и жилы Иосифа, натягивали их крутым молчащим луком, из которого он в детстве бил козлов, рождали запах и пьянь, и неудобство в паху, которое поднималось мужским желанием, добрым и строгим, но требующим разрешения в споре, и Иосиф знал, что все будет в порядке, вот сейчас он укроет мертвых верблюда и змей, немного поработает, а потом разбудит Марию, и они сделают это, здесь на песке, а потом он повезет ее в лодке, и где-нибудь у Вифлеема они сделают это еще раз, о, ему этого очень хочется, он с ней будет делать это часто, нежно и часто. Как-нибудь все уладится, кидало его весло песок, все будет правильно, не может быть, чтобы что-то не удалось, этого просто не может быть между ними, иначе зачем быть такой удаче, что он не поплыл домой к празднику, а остался вот здесь, и увидел, как все было у нее с верблюдом и змеями, и как верблюд позвал его. Он глянул, там ли еще ее жилка на шее, бьется ли, ждет ли его ладонь. Она была на месте, и Иосиф очень захотел подойти и подержать немного на ней свои пальцы, особенно вот этот, уродец, который ему откусила рыба, когда он плавал маленьким в реке. Он подошел, сел спиной к огню и осторожно положил уродца на жилку, очень осторожно, так осторожно, как только мог. Жилка на время притихла, видимо, испугалась, и он сразу убрал руку, а потом все-таки положил опять, потому что очень захотелось, и он сделал это, ведь это была его Мария и его жилка, и его уродец, как-нибудь разберутся в своем доме, чего там, все свои. Жилка постучала уродцу немного в дверь, а потом вошла своим туком и стала биться уже внутри, отчего и уродцу, и Иосифу сделалось удивительно смешно, и они рассмеялись; а потом Иосиф пошел к Хаи и стал его двигать веслом к яме, и пока все было внутри Иосифа по-прежнему, даже лучше прежнего, потому что жилка сказала уродцу, что все у них будет хорошо, нежно и весело, вот построит дом Иосиф, и Мария станет там хозяйкой, и будут дети, много детей, потому что Иосифу никогда не надоест делать это с Марией. Он рассмеялся опять, и сбросил Хаи в яму. Потом опять пошел и немного подержал руку на шее Марии, чтобы потом уже засыпать Хаи и разбудить ее.

Рука не хотела вставать, и Иосиф понимал ее, не сердился, потому что и сам не хотел отходить больше, и думал, что надо бы было все кончить с Хаи и змеями, а он вот не сумел, подошел, и теперь никак не вернуться, а начать делать это с Марией при мертвом Хаи, при змеях, при свидетелях, он не мог. Он поднял своей правой рукой левую, которая лежала молча и спрятавшись — вдруг-ее-не-заметят-и-оставят-здесь-полежать, поднял эту свою дурочку, улыбнулся, пошел к яме. Он взял теперь уже твердых змей, причем вторая выгнулась луком, а первая осталась прямой стрелкой, видно, была старше, и не билась при встрече, а легла, попив, в песок и приятно вытянулась вся, как мы после сна, может быть, это и был ее сон здесь на земле, и достав травы «тхе», она просыпалась. Иосиф положил их рядом с Хаи, закрыл ему глаза, чтобы не сделать больно, когда начнет сыпать песок без разбора, чтобы не ударить глаза Хаи невзначай. Стал засыпать. И все пока было у него внутри, как и прежде, но вот он заметил, что вроде левая его рука все еще там, у Марии, что нет ее здесь на весле, что правая одна гребет и отпускает тяжесть. Иосиф улыбнулся, что все же обманула его рука, ишь хитрая, лежит себе там, а я здесь работаю могилу для Хаи и для змей, а она лежит себе там и знает жилку, уже знает, а ноги мои вязнут здесь в песок, и правая рука болеет тяжестью. Потом вдруг Иосиф понял, что рука все же здесь, с ним, потому что он услышал, как бьется у него в основании левой руки, вот здесь, где слева сердце, жизнь Марии, ее открытость и доверчивость, бьется, забирает жизнь Иосифа, его тук, вынимает что-то из Иосифа, забирает через его руку к себе, и тут же отдает свое, чтобы еще больше и неспешнее вынуть что-то из Иосифа прочь, как огонь из его хороших дров, отнимал, вынимал холод из Марии, а давал ей взамен свое тепло, которое селилось в ней, совсем прогоняя ее холод, ее влагу из слез. Иосиф хотел этой хитрости жилки и руки улыбнуться, и открыл рот в улыбку, но получился одинокий стон, потому что сделалось очень больно внутри Иосифа, и эта боль побежала наружу, к Марии, и коротко крикнула, что она уже здесь, она, а не улыбка. Иосиф все еще бросал и бросал песок веслом на Хаи и на змей, но яма, которую он хотел засыпать, словно переселилась извне в него, и чем больше он сравнивал ее здесь, снаружи, тем больше и открытее она становилась у него внутри, и каждый гребок песка оставлял свою часть, бросал свою часть и в эту ЯМУ Иосифа, но засыпать ее никак не умел, потому что сразу бежал, скребясь, по руке к Марии, и делалось все больнее и больнее, и надо бы было приостановить эту боль, но Иосиф как будто знал, что все равно ничего не выйдет, как будто даже хотел, чтобы эта боль не умерла, а наоборот, чтобы росла, чтобы открыла всего Иосифа, чтобы вскрыла его. Его простое мужское желание к Марии, которым он гордился, гасло в нем, но и это не пугало Иосифа, а наоборот несло какую-то другую нежность к Марии, нежность сесть рядом и смотреть, как забирает ее сон, ее жилка всего Иосифа к себе, и не хочется ему будить Марию, чтобы сделать то, что он уже делал с девушками, не хочется, а ждется, чтобы росла и росла эта боль истекания в нее, боль умирания того, что было и казалось Иосифу Иосифом, боль его умирания, его рождения в какую-то другую явь. Он бросил весло и пошел за своей рукой, пошел смотря в одну точку, которой была Мария, шел к ней открытым слепцом, чтобы взять ее, чтобы, может быть, уместить ее как-нибудь в эту открытую его яму, чтобы, может, закрыться Марией, засунуть ее к себе внутрь, пусть там сидит и смеется, ведь вот он вырыл у себя эту яму, как он вырыл яму в песке для Хаи и змей, пусть Мария ляжет туда к нему, пусть, и он никогда не станет ее доставать из этой ямы, чтобы делать с ней все, что, он знал, должен делать мужчина, который здоров и хочет женщину, нет, пусть она поверит ему, он хочет быть костром, который убирает у Марии ее холод и отдает свое тепло, которое уходит и открывает сквозняку себя; Мария, Мария, Мария.

Иосиф сел рядом с ней, и Мария засмеялась сном, что подумает. Тогда Иосиф заплакал, как он плакал только однажды, когда ему откусила рыба палец, плакал не от боли, а от какой-то жалости к себе и к рыбе, которая сделала ему больно, а потом уплыла себе прочь. Так он плакал и сейчас от какой-то большой жалости к себе, от одинокости своей, но ему совсем не хотелось нарушить эту свою одинокость, не хотелось избавляться от слез и от этой жалости, потому что это была жалость и к маленькой Марии, которая еще не хочет пока к нему, не хочет пока прикрыть его дыру в мир, боится пока, но подумает, но придет.

И так было долго: Мария смеялась во сне, а Иосиф плакал над ней. Потом слезы стали уходить, высыхать и отрываться от Иосифа, унося многую его часть, а новых не было, чтобы восполнить, чтобы уравнять, и сама уже боль в Иосифе открывалась еще трещиной внутри, болью внутри боли, холодом, потребностью остановить сердце, стать неподвижным, стать секундой, которой не надо бежать дальше, а которая могла бы вдруг замереть, затаиться. В эту вот вторую уже трещину в Иосифе потекла какая-то приостановленность, однозначность, она текла в него и из него, потому что он был трещиной, открытой раной, и нельзя тут понять, где начало этого течения и где его конец, оно было, было и все, было сразу в открытости Иосифа и началом и концом чего-то. Что же это?

Зачем? Может, это слезы рыбы, которая откусила палец, ее жалость к Иосифу, ее неумение не откусить, если можно, ее страдание, от того, что должна уплыть даже сделав больно другому, унося с собой слезы этого обиженного ею о ней самой? Может быть, это обида песка, что он, Иосиф, хочет построить себе дом из дерева, и потому больше проводит время на воде, а не на песке? Или это Хаи обиделся, что он, Иосиф, торопливо бросал на него песок, потому что спешил к своей руке, которая лежала на Марии, Марии, которая отравила, обмануть не сумела, его, верблюда Хаи? И что бы ни думал Иосиф, как бы ни хотел закрыть свою дыру знакомым прежде определением, он в тот же момент понимал, что ничего не выйдет, что тут не надо стараться избавиться, а ведь любое объяснение могло бы быть избавлением, это Иосиф понимал, но тут же понимал, что от этого, что сейчас открывалось в нем, он не сможет избавиться никогда, потому что любое его слово, любое понятие, лишь только часть сможет объяснить, лишь только от части поможет избавиться, но и не избавиться, потому что сразу хлынет в эту отжитую уже жизнь все новая и новая, как вот все шире и шире раскрывается Иосиф своей щелью, своей трещиной, своим желанием побороть это раскрывание, все шире и шире, и вот уже нет Иосифа, такого, что был прежде, вот еще минуты назад, когда он бросал песок на Хаи, нет Иосифа замкнутого в свою человечью шкурку, а есть другой Иосиф, рвущийся и вечный, входящий и уходящий сразу, Иосиф-любовь-к-Марии. Но Иосиф не знал этого, он раньше ведь не был таким, а все, что он не знал о себе, но так или иначе ощущал, что в нем есть и проявится, когда придет не им, Иосифом, установленный срок, он выдыхал гортанным вздохом к богу, выдыхал себя богом. И сейчас, радостный и скорбящий от неведомой ему прежде в себе силы и слабости, которые одно, ЕДИНО, суть самость, он простонал богу богово, определил, избавился, остановил, как и мечтал остановить, потому что, хоть и не знал, ЧТО есть бог, но в этот раз схватил его сердцем верно и вечно, остановил бога в себя, как хотел взять в себя Марию, назвал бога, выдохнул, и приобрел тишину.

В этой тишине при уже погасшем костре ему пришло помолиться. Он вытащил на берег свою лодку, разломал ее и поджег огнем в вечер. Это был большой хороший огонь, и Иосиф стал в колени свою благодарность господу. Потом рядом с ним тихо стала Мария, она была без платья, которое не одела, чтобы не оттягивать секунду стать на колени рядом, и они молились, они отдавали себя отчаянно и отчаянно брали назад, потому что БОГ это и есть любовь, когда каждый отдает себя до конца, отдает другому свое богово, и получают они сына или дочь себе, их дочь, и дочь бога, ЕДИНУЮ, как едины вот сейчас эти двое, голая женщина, которая не знает, что обнажена, раз одет другой рядом и молится, как не видит обнаженности и этот другой в своей молитве, потому что женщина внутри его, его ребро сейчас, а потом будет из них, из ЕДИНОГО, и сын, ЕДИНЫИ тоже.

И-ГДЕ-ТО-ГДЕ-ТО-УПАЛА-ЗВЕЗДА-НА-ВОСТОКЕ-УПАЛА-НЕ-ЗДЕСЬ-А-ГДЕ-ТО. Самый старый, уже почти недвижный, как мох или камень, самый старый из старых халдеев, закричал, заплясал бесноватым, где-то-где-то раскрылась звезда, и родится где-то, ГДЕ-ТО-ГДЕ-ТО, первый богочеловек, потому что БОГ-ЛЮБОВЬ той звезды, ее сила, ее жизнь и смерть, пробились к нам на землю, идите, будет Иисус рожден, Иисус — царь евреев.

Глава пятая

Тотем

Я стоял у ворот сумасшедшего дома, куда отнесла корова моего Фому, ждал, чтобы они открылись. Это мое ОЖИДАНИЕ было паническим, потому что во мне притих страх, что вот могут взять и не открыть, что вот эти ворота не откроются, и сколько я ни плачь и ни кричи по эту сторону ворот, я ни на шаг не двинусь за них, если и они не завопят, если хозяин этого дома не даст указания на впуск меня; и я не знал, что может повлиять на него, что может ему понравиться во мне, чтобы он пустил, потому что, если бы я знал, я бы выполнил, подготовился, но я не знал, да и вдруг он уже в этот раз переменился, как вечно меняюсь я, ведь на меня тоже трудно положиться. Особенно отчаянным было ощущение беспомощности еще и потому, что перед этим, все время перед этим моим приходом к ВОРОТАМ, я знал в себе силу, мне все было трын-трава, я все мог, что хотел смочь, и вот, пожалуйста, ворота закрыты, в них нет замка и щелки, они словно сама ограда, только вот написано ВХОД, а ты и не знаешь, где именно откроется, потому что ни одной зацепочки нет перед тобой, все сработано из одной цельной доски, где они только вырастили такую и как доставили? Сами эти ВОРОТА были невысоки, всего в два человеческих роста, была даже надежда, что если очень ПОДПРЫГНУТЬ, то можно зацепиться за край и, перелезть, но это была лишь надежда, потому что, как ни ярись, а, воистину, выше себя не прыгнешь. Я стал это делать, когда мне надоело стоять и ждать, просто ждать, я бился вверх по этой гладкой доске, бился глухо назад о землю, потому что еще странность была у этой породы дерева, она поддавалась под твоим ударом, прогибалась, и приходила еще надежда, что если не добраться до верха, то, может быть, продырявить ее сможешь, вот-вот, еще усилие-вверх-и-на-нее-вверх-и-на-нее, и глухо, и даже как-то спасительно ВНИЗ, на твердь земли. Очень скоро я уже лежал у ворот этого дома, лежал тупо избитый без синяков, как бьют представители власти любого, кто к ним попал, бьют батутом, резиной, бьют без следа в почти смерть, лежал мокрый, потный, даже несколько обмочившийся от натуги и отчаяния, лежал и шевелил в себе формулу ЗАЧЕМ, стоял бы тихо себе, ждал, а надоело б, то пошел домой, и шел бы светлый, сухой и не униженный. Я лежал, а сам тихонько уже знал, что вот сейчас опять начну эту бессмысленную пляску в стену, вот сейчас, еще чуть-чуть, еще а-а-а-а-а-а-а-а-а. Моя обида и мое отчаяние, мои слезы были велики, мне захотелось умереть от обиды, я стал кидаться, чтобы уже не пробить ВОРОТА, а разбить себе голову, убить себя, расщепить, но они прогибались ровно настолько, насколько было во мне отчаяния, вбирали меня в себя, как женское вбирает мужское, окутывали меня, и выбрасывали опять живого на землю. Из-за ограды я иногда слышал смех, и мне печалилось, что это надо мной, хотя я знал, что здесь, в этом доме, живут веселые сумасшедшие, что это ВЕСЕЛЫЙ дом.

Так, в многих этих падениях, пришло в меня, что я не только отец Фомы, что я не только творец его, как было в «АВТОБИОГРАФИИ», но и сын его, и творимое им. Это пришедшее единство вдруг и сразу дало тишину, ВЫСЫХАНИЕ дало мне, странную тихость-тихую-тишь-тишину-тихонькую-тихонькую-тишь. Я удивленно посмотрел на ворота, на себя, на всех, подумал, вот ведь как, неторопливо разделся, и положил на теплую землю одежду просохнуть, и только сейчас заметил, что у меня на земле солнце и порядок, что все хорошо, что осень пришла на смену лету, пришла вовремя, по порядку, как и много раз до меня. Я смотрел на солнце, лежа на теплой земле, и не заметил, как открылись ворота, и оттуда вышел серьезный Фома, он не смеялся там с ними, хотя в жизни по эту сторону стены был удивительно смешлив. Ворота закрылись, он помог мне одеться, сказал, что можно погулять вдоль стены, и мы неторопливо пошли, и надпись ВХОД поехала вслед за нами в нашем ритме, и это было страшно, потому что стена была без примет, а ВХОД шел в ногу с тобой, было страшно, что вот ты идешь, а на самом деле вроде и нет, вроде стоишь на месте, потому что когда бы ты ни остановился, ВХОД был перед тобой, словно ты и не шагал в кандалах по кругу со своим Фомой. Фома этому моему испугу рассмеялся, сказал, что это простая забота их доктора, что если ты УСТАНЕШЬ гуляя, то ворота вот прямо перед тобой, устань и входи сразу и просто, чтобы не тащиться куда-то вспять или вперед к определенной дырке лаза.

ФОМА Они там большие весельчаки.

Я Но ты серьезен, Фома.

ФОМА Да. Когда корова остановилась перед воротами, я понял, что надо просто ждать. Это было правильное решение.

Ворота открылись, и мы вошли. Я слез, и сел на землю, и стал ждать. Туда и сюда мимо меня ходили улыбающиеся люди в деревянной стружке, тихие, пахнущие добром и хвоей. Иногда они проносили туда и сюда новые кресты, и я понял, что они делают их; иногда было слышно, как где-то смеялся рубанок или брызгала пила. Я сидел, и во мне было желание, желание, которое я принес оттуда, из-за стены, во мне было человеческое желание, чтобы кто-нибудь подошел ко мне, справился, зачем я здесь, помог бы и показал, как начинать мне жить внове. Я подтверждаю, что это было желание ИЗ-ЗА СТЕНЫ, потому что как мы ни гуляли там, как ни рушили законы там, все это мы делали ТАМ, как бы ни казалось нам, что мы бунтари, что мы свободны, мы все это делали ТАМ, потому говорили, например, мы свободны, и потому должны делать то и то, не понимая ТАМ, что или свобода, или долг, они друг друга исключают; или они ТРОИЦА, во имя ОТЦА И СЫНА, И СВЯТАГО ДУХА, ты понимаешь, что или они исключают друг друга, или они едины в своей одновременности, сразу, и да и нет, то есть они ПРОЦЕСС-ТРОИЦА-БОГ. Здесь, в этом дворе, по эту сторону СТЕНЫ, я все же хотел, чтобы они, жившие здесь долго, все же так или иначе вели себя, как те, что остались по ту сторону СТЕНЫ. Ты понимаешь? Я опять все же хотел, чтобы было изменено, улучшено то, что было ТАМ, по ту сторону СТЕНЫ, понимаешь; я никак не мог себе представить, что не смогу некоторое время думать и жить, ИНАЧЕ, СОВСЕМ ИНАЧЕ, то есть не подправлять или менять то, что сам оставил, что считал неверным и злым, и был готов ТАМ кардинально менять; и вот я пришел сюда, и начал свое сидение с уровня мыслей и понятий все тех же, понимаешь, тех же понятий по ту сторону СТЕНЫ. Это было, ты знаешь, очень серьезно, очень серьезно, творец мой, мне стало не до смеха, того веселого смеха, который был у меня всегда, который растил и убивал меня своей спокойной и ироничной отрицательностью.

Я вдруг ощутил в себе серьезность созидающего, это, вероятно, и есть первая стадия сумасшествия, первая стадия мании СЕРЬЕЗНОСТИ и созидания, мании Я.

Вначале у меня зрела нелюбовь и злость к ним, как же так, я осознанно решился на безумие, я САМ пришел сюда, а они, видишь ли, не желают меня знать и замечать. Это было ощущение из-за СТЕНЫ, и хотя, ты помнишь, мы вместе говорили, что заповеди ХРИСТА суть нравственны, и были готовы ТАМ любить и прощать своих убийц, но были готовы это сделать, ты понимаешь меня, были готовы это сделать лишь тогда, когда есть кто-нибудь рядом, кто заметит эту нашу ЛЮБОВЬ к врагам, и восхитится нами; здесь, по эту сторону СТЕНЫ не было никого, кто бы заметил мою любовь к этим тихим, которые не замечали меня, а потому были врагами мне здесь. По эту сторону СТЕНЫ не было, повторюсь, никого, кто бы мог или хотел заметить этот мой христианский подвиг, не было никого, разве что только я сам в себе, я сам внутри себя «Я». Что бы я ни делал теперь здесь, подумал я, здесь, по эту сторону, все будет тайной, никто не услышит и не поймет, кроме меня самого, поэтому, что бы я ни врал здесь, я буду врать лишь самому себе. Это было очень серьезное ощущение, творец мой, очень серьезное, очень незнакомое и непонятное, зрела жизнь быть, а НЕ КАЗАТЬСЯ. НЕ КАЗАТЬСЯ, понимаешь, потому что если ты и собирался КАЗАТЬСЯ все же самому себе, то ты собирался БЫТЬ, если понимал до конца, что нет никого здесь, кто бы стал смотреть на тебя и кричать тебе браво, или даже распинать тебя. Здесь все смотрят друг на друга с серьезным удивлением, понимаешь, вот пришел ДРУГОЙ, ИНОЙ, и это серьезно и удивительно, серьезно и удивительно до того, что я никогда не посмею СУДИТЬ ЕГО, так или иначе подчинять его себе, ведь он ИНОЙ, УДИВИТЕЛЬНЫЙ, ОН — НЕ Я; потому я никогда не буду оценивать его, а буду серьезен и удивлен им постоянно, если, конечно, он о чем-нибудь попросит, то я уважу его просьбу, но сам никогда не буду лезть к нему, ведь он ИНОЙ, может, он-то и есть боженька, которого я так ищу, и который не придет, и не объявит, вот я, и вот настало царствие мое, а постепенно входит в каждого, и каждого постепенно меняет — рождает СЫНА. Это было очень серьезное ощущение и очень серьезное противоречие со всем тем, что я знал и шумел по ту сторону СТЕНЫ, о чем даже с УВЕРЕННОСТЬЮ шумел, с ЖАЖДОЙ шумел, но все же, творец мой, лишь по ту сторону. По ту сторону, потому что и жажда одобрения и жажда распятия все же была так или иначе жажда суда, суда иных, а это, как узнал я здесь, не от бога, не по его меркам; потому что, когда он создавал мир из себя, не было никого, кроме него самого, никого, кроме него и его желания исторгнуть из себя свое Я, родить из ОТЦА себя, себя СЫНА-МИР ИНОЙ. Да, подумал я, это похоже на что-то серьезное, на какую-то правду, но не надо торопиться, подумал я, пусть это шевелится во мне, пусть додумывает себя.

И моя злость и мое нетерпение к ним, носящим здесь мимо свои кресты, которые они сделали, сменилось удивлением и терпимостью, удивлением к ИНОМУ.

Я встал и пошел к помещению. Там было много комнат, и двери были неплотно прикрыты, и я вошел и нашел себе свою, в которой было тихо, и койка была свежа и нетронута. Я вошел туда, и это стало моим жильем; совсем чуть-чуть во мне было опасение, что придет какой-то хозяин, и прогонит меня, так как я вошел без его разрешения, без его суда, но потом и оно ушло. Я прилег и подумал, что мог бы рассказать кому-нибудь смысл притчи о КРЕСТЬЯНИНЕ И ПРИВРАТНИКЕ у Кафки, помнишь, но тут же улыбнулся опять этому своему желанию из-за СТЕНЫ рассказать кому-нибудь, кроме себя. Эге, подумал я, видно, они здесь оттого и улыбчивы, оттого и веселы, что время от времени смеются этим своим желаниям, таким же, какое пришло ко мне, желаниям рассказать кому-то, то есть опять-таки быть судимым или судить, коль скоро он будет с тобой не согласен.

Потом я уснул.

ВО-ИМЯ-ОТЦА-И-СЫНА-И-СВЯТАГО-ДУХА-АМИНЬ-ВО-ИМЯ-ТРОИЦЫ-АМИНЬ.

Я Аминь.

ФОМА Ноги, очень болят ноги, никак не заживают, давай немного постоим, или вот сядем здесь на землю. Наш сумасшедший дом заключил подряд с окрестными церквями, и верующим, стало быть, мы поставляем кресты, мы, понимаешь, не церковь, а мы, потому что мы их строгаем, — так говорят марксисты. Здесь есть один очень славный человек, который работает просто и хорошо, и смеется, смеется, ты знаешь; чего вы удивляетесь, люди, смеется он, мы, верблюды, очень выносливы, все верблюды, не говоря уж об альбиносах, к которым принадлежу я; я, альбинос Хаи, был единственным в Вифлееме, я знал там Марию, которая родила вам, люди, вашего бога. Он смеется, верблюд Хаи, над собой и над людьми, и над Марией, которая отравила его, ты понимаешь, она его отравила, чтобы женихи перестали иметь приманку, и полюбили бы ее саму, понимаешь?

Я Да, я знаю эту историю, знаю этого верблюда Хаи.

ФОМА Откуда?

Я Я придумал его.

ФОМА Странно все это, очень странно, и очень серьезно, так мне кажется. А как тебе?

Я Мне тоже, но иногда я все-таки здорово смеюсь и над собой, и над другими.

ФОМА С этим надо кончать, сын мой, то есть со смехом над другими, не надо искать их суда и не надо судить их. Если ты это поймешь, если это тебе ОТКРОЕТСЯ, то смейся над собой сколько хочешь, если, конечно, захочешь, если захочешь смеяться над собой, твердо зная, что никто этого не услышит, кроме тебя самого. Люди могут понять до конца, впустить в себя до конца, что они одни, что они одиноки, и что им можно уже перестать играть мистерию, потому что зрителей нет, лишь тогда, когда к ним стучится смерть, о, тогда они впервые делаются очень серьезными, очень серьезными, растерянными и одинокими; растерянность их от лености, потому что они ПОЛЕНИЛИСЬ приблизить к себе смерть много раньше, чтобы понять ее, и не пугаться, а одинокость, ну что ж, одинокость — это просто ощущение себя ИНЫМ, и если бы оно пришло к тебе пораньше и ты бы не ленился, то понял бы, что и здесь нет ничего страшного.

Когда я прибежал звать тебя на суд, помнишь, ты говорил со мной и с собой, пока мы ждали утра, ждали солнца, чтобы и мать наша могла прийти к нам присяжным; ты сказал, что хотел создать меня с жаждой ОСОЗНАННОГО БЕЗУМИЯ, помнишь? Скажи мне, ты знал ТОГДА, что ты предлагаешь, чего от меня хочешь? И сам ты это сделал осознанно, или как-то иначе?

Я Нет, Фома, я не знал точно, что это значит, я ОТДАЛСЯ, понимаешь, как женщина, отдался кому-то или чему-то, и мы, то есть я, отдавшийся, и это, что взяло меня, родили тебя, мой мальчик, родили и эти слова о ЖАЖДЕ ОСОЗНАННОГО БЕЗУМИЯ, понимаешь, я не знал, что это означает, я был в забытьи, я был женщиной, потерявшей память, может быть, он, мой тогдашний супруг, знал и понимал, но я не знаю и ЕГО тоже.

ФОМА Тебе не кажется, что и это очень серьезно?

Я Кажется, но я боюсь, что кто-то будет смеяться.

ФОМА Кто-то конкретный?

Я Нет.

ФОМА Кто же тогда?

Я Та самая ироничная объективность внутри, от которой спасался ты, помнишь?

ФОМА Если нет никого, кроме тебя самого, то нет и объективности самой по себе, это глупость, она ясна даже в простых понятиях языка, если все иные, если нет никого, как ты, то и объективность — это тоже ты, ты, который разложил себя, исторгая себя из себя прочь, разложил себя на себя — двоих вне, и себя изнутри. Здесь, творец мой, придет серьезность, потому что чего ж тут смеяться, когда ты решаешься на ОСОЗНАННОЕ БЕЗУМИЕ — решаешься исторгнуть себя из себя же, что может быть безумнее этой задачи? Но ты решаешься, твоя ЖАЖДА, которая тоже есть ты, решается, и все это ЕДИНО, понимаешь, оно и живо-то только жизнью в своей неделимости, понимаешь, ВО-ИМЯ-ОТЦА-И-СЫНА-И-СВЯТАГО-ДУХА-АМИНЬ, где святой дух твоя серьезность и желание исторгнуть себя из себя, желание разделить себя, умертвить себя, расщепить, чтобы родить другого себя, родить из себя-ОТЦА, себя-СЫНА.

Я понимаю, что решиться на это сейчас, когда ты уже давно и серьезно не один, а с людьми, решиться думать так и попытаться жить и страдать так, и покорно ждать, чтобы что-нибудь в тебе стало перестраиваться, перестраиваться-рождать-в-тебе-нового-нового-СЫНА-и думать о ДРУГИХ связях между людьми, которые есть уже давно, так же давно, как есть и я-человек, и эти связи так же давны, и уже кажутся незыблемыми, кажутся истиной самой, — я понимаю, творец мой, что решиться на это было бы БЕЗУМИЕМ. Но ты сказал ОСОЗНАННЫМ БЕЗУМИЕМ, и ты прокричал мне о боге во мне, ведь и его желание, когда он был один, исторгнуть себя из себя и сотворить другой, СЫНОВНИЙ, мир казалось ему БЕЗУМИЕМ, но он гордо пошел на него, ОСОЗНАННО пошел, а ведь его ощущение собственного БЕЗУМИЯ было много более серьезно, чем наше, ведь он был один, ему некому было крикнуть, что он плюет на ваш суд, люди, плюет. Никого не было вокруг, а плюнуть на собственный суд, когда он лишь для себя, а не для людей, как бы ты ни бежал их и не открещивался от них и не прятал его, этот суд, вглубь себя, плюнуть на такой свой суд было СЕРЬЕЗНЫМ ЖЕЛАНИЕМ. Но именно потому, что и эта серьезность, и это желание родилось в нем самом, ведь не было никого, кто бы мог его ему подсказать, ведь он был ОДИН, то и это желание был он сам, понимаешь, потому-то и есть бог-ТРОИЦА-ПРОЦЕСС-ОТЕЦ-И-СЫН-И-ДУХ-СВЯТОЙ-И-ВСЕЕДИНЫ.

Но все-таки ВСЕ люди, ни одному не удалось избежать, встречаются со своей серьезностью, встречаются с собой-в-себе-и-с-желанием-исторгнуть-себя-прочь-встречаются-с-собой-БОГОМ. Они, недоумки, называют эту встречу СМЕРТЬЮ, чего они страшно не любят, потому что ЭТО заставляет их все же перестать лениться, перестать жрать и ни о чем не думать, а лишь болтать на потребу таким же болтунам. Ну, что ж, они могут называть ЭТО как угодно, избежать все же СЕРЬЕЗНОЙ встречи с самим собой никому не удается, каждый начинает с охотой или неохотой эту страшную и безумную работу, эту свою последнюю работу, и как бы то ни было, он ее познает; очень устает, но все же серьезно и строго, спокойно и радостно его лицо, когда он эту работу выполнит; покойно и просто его лицо, как лицо мастерового, который трудно, но хорошо, сделал свою работу, и теперь может выпить и посидеть на лавке возле дома, или пойти на кладбище, чтобы собрать и сжечь мусор с забытых всеми могил, и смотреть на огонь, и думать о себе, и об огне, и щуриться, когда дым будет лезть в глаза, и незлобно прогонять его тихой рукой.

Эти последние слова Фома говорил мне прямо в ухо, я ведь нес его на себе, его, уставшего пробитыми стопами и безумной своей головой, я нес его, потому что, когда мы присели на землю, чтобы передохнуть, ВХОД остановился перед нами и тихо открылся войти. Фома рассмеялся, и я взял его себе за плечи, и мы пошли ходить, потому что Иосиф и Мария молились там на песке в Вифлееме, и мы не могли, мы НЕ СМЕЛИ им мешать и все ходили здесь, в Игнатовском, по кругу стены, пока есть силы, чтобы потом расстаться, чтобы Фома побрел сквозь ВХОД в свою комнату, а я в свою, чтобы и там сидеть тихо и ждать, пока кончат молитву Иосиф и Мария, и он, наверное, возьмет ее на руки, и понесет в Вифлеем, где старый Урия будет плясать и плакать от радости; наверное, все будет так, и мне надо быть наготове, чтобы все подсмотреть, чтобы все это захотеть увидеть в себе, и стать БЕЗУМНЫМ, чтобы исторгнуть этот мир, СЫНОВНИЙ мир мой из себя, и тем самым делить себя, изменять, разрушать и воскрешать одновременно, то есть просто и серьезно жить, жить-поживать-не-лениться, и делать свою работу Мы обнялись с Фомой у открытых ВОРОТ, он прошел туда, но ВОРОТА не закрывались, они, видимо, ждали меня, тем более долго ждали, что еще какой-нибудь час назад я бился о них, чтобы войти или перелезть, а вот теперь они открыты, и я не иду

Глава шестая

Она смотрела на свой живот

Где-то в середине их молитвы Хаи подумал, что теперь он может, наконец, уйти совсем, пойти догонять змей, которым не было дела до людских молитв, да и вообще до людей, среди которых они не жили, законов и страхов которых не знали, да и не хотели знать. Они смотрели спокойно на Хаи, молча и долго, словно взвешивая, сказать или не сказать ему свое удивление: ты живой тратил время на них, это еще можно понять, но сейчас, мертвый, отпущенный, что тебе до них? Но все же не сказали, побоялись обидеть Хаи, он ведь взял их с собой, этот альбинос, он добрый и умный; наверное, он знает что-то, чего не можем понять мы, что же лезть со своим вопросом и недоумением, и так ему трудно, наверное, ведь все же его отравили, да, все же это так. Змеи улыбнулись Хаи и ушли прочь, ушли, неторопливо двигая туда и сюда свое далекое и вечное знание этой дороги; э, Хаи тоже знает, не заблудится, это вспоминают все, когда выходят опять на забытую тропу. Все сделалось хорошо и просто, правильно все сделалось, собирался в дорогу Хаи, они узнали сейчас друг друга, она будет счастлива, Мария, и ты, хитрый белый альбинос, все ловко подстроил, и тут нет ничего страшного, что пришлось немного раньше умереть, все равно, мы уже долго умирали, чтобы вырастить людей, как и они долго умирают и еще будут бояться умирать, пока не вырастят ЕГО; они, люди, зовут ЕГО БОГОМ. Нет, тут вовсе нет ничего страшного, было немного пугливо, немного тело боялось боли, но зато теперь он, Хаи, хитрый старый альбинос Хаи, может резво и спокойно бежать по тропе, которая сама будет вспоминаться под ногами, спокойно и скромно бежать, потому что уж там собрались все прежние альбиносы, еще более белые, чем всегда, собрались встречать молодца Хаи, он знает это; пришли потереться ему горбатыми носами в брюхо, а он будет делать вид, что ничего не понимает, что удивлен, будет расспрашивать, за что такая милость ему, недостойному парню Хаи. И тогда подойдет ОЧЕНЬ БЕЛЫЙ верблюд и плюнет Хаи в пузо, и лягнет его под зад, и все будут смеяться и плакать, и Хаи дадут много кумыса и кислого вина, много-много, но уже без травы «тхе». Эх, как все славно устроилось, смотрел на Иосифа и Марию Хаи, как славно, что не забоялся он тогда своей боли, что не стал слушать свое тело, чего тебя слушать, горбатое облезлое диво, ты вон даже свою белую густую шерсть не могло сохранить, облысело все, как говорит Урия, к чертям собачьим, а туда же лезешь со своими советами; эге, лихо я тогда его обрезал, раз и все, большой я молодец, Хаи, очень большой и совсем не горбатый молодец, белый-белый густошерстый молодчик Хаи. Он смеялся и резвился, собираясь и прощаясь с людьми, смеялся, как маленький, доверчиво и без цели, а просто потому что очень ловко и смешно все это устроено в мире. Он повенчал их на прощанье и ушел, и тропа была твердой и упругой, и ноги забили свои шаги весело, строго и молодо, так лихо, что Хаи еле поспевал за ними, быстро-быстро учился этой новой ходьбе, а то ведь он почти все позабыл в своей жаре на земле, в ее текучих, без опоры, песках. Немного погодя, он остановился в последний раз, с трудом остановился, потому что тропа была хороша, по ней бы бежать и бежать. Он остановился и сказал, что ждет Урию; ты, Урия, приходи скорее, я тебя очень люблю, ты сделай, что надо для их обряда, Урия, и выходи на тропу, я тебя встречу и прокачу, Урия, потому что люди труднее всех вспоминают дорогу, некоторые, которые глушили свою память жизнью, и вовсе не вспоминают; ты-то, Урия, вспомнишь и, конечно, дойдешь куда надо, но лучше будет, если я встречу тебя, и подвезу. До свидания, Урия, я сделал все, что мог, чтобы Марии было хорошо, не серчай, что я тогда двинул тебя копытом по голове, двинул, быть может, сильнее, чем надо было для дела, но я просто, видимо, не рассчитал, я ведь все же верблюд, Урия, и я буду ждать тебя.

Потом он ушел.

Иосиф услышал какую-то большую тишину везде, стал искать, откуда бы это взялось, и увидел рядом с собой голую девушку, увидел свою Марию, потому что забыл, что он здесь, забыл, что он Иосиф, забыл, что рядом с ним его Мария и его лодка горит костром, все забыл Иосиф в своей молитве, и теперь вот опять, еще раз, сильно обрадовался, очень сильно, как никогда. Он встал, пошел поднять платье Марии, стряхнул с него песок, взял весло, которым рыл тропу для Хаи и для змей, сломал и бросил его тоже в огонь, а сам подошел к Марии, и стал натягивать на нее платье, неторопливо и умело, просто и гордо, как отец одевает мягкое тельце сына, или вот как зверь вылизывает своего детеныша, чтобы там не было грязи и чего-либо постороннего, отчего возможен зуд и болезнь. Платье было сшито просто, мешком, потому одевалось легко, и Иосиф гордился этим, вот какая она у меня, Мария, умная и ловкая, вот сшила простое и красивое платье, которое легко одевается, и, хихикнул уродец, наверное, легко снимается; ишь ты, блядун нашелся, подумал Иосиф и расправил складки сзади, поставил Марию на ноги. Она осталась стоять. Вот, стоит, подумал Иосиф, молодец какая, пряменько так стоит, это ж надо, какая она у меня умелая, все может, вот стоит себе и стоит, дышит, умеет. Он обошел Марию кругом, стал перед ней, и она его увидела. Здравствуй, сказал Иосиф, здравствуй, я — Иосиф, который хотел построить деревянный дом и ловил лодкой дерево в самом Иордане, вот она, моя лодка, горит себе хорошо, я костер из нее поджег, а то было не видно тебя, да и дорогу Хаи было плохо копать. Давай-ка, Мария, залезай ко мне на спину, я тебя понесу, а то дорога дальняя нам, ты не ела, трудно будет идти, давай вот сюда залезай, это моя шея, ты садись на нее, а ноги твои я возьму покрепче и побегу, а ты, чтобы не упасть, держись за мои волосы, дергай их сколько надо, потому что они крепкие и сгодятся для этого дела. Может быть, ты, Мария, хочешь что-нибудь сделать перед дорогой, так ты пойди туда, за огонь, ничего видно не будет, не бойся, да я еще и отвернусь; кстати, я пойду умоюсь к воде, а то, знаешь, я плакал тут, пока ты спала, и песок налип на меня, я пойду, а ты сделай, что тебе надо, и жди тут меня, у огня, я теперь буду возить тебя вместо Хаи, и плакать ты можешь теперь в меня, как в него; ты не огорчайся, так ведь всегда бывает, когда маленькая, плачешь в верблюда или в козу, а когда большой становишься, то или в песок, или, если есть кто, то в него. Ты так считай, что у тебя есть в кого плакать; это буду я, Иосиф, плачь, пожалуйста, в меня, сколько хочешь, а то песок ведь скрипит на зубах, а это нехорошо, неприятно и нездорово. Если я буду долго мыться, а тебе уже надоест, ты крикни, эй, Иосиф, хватит там тебе мыться, мне надоело тут одной быть, пошли-ка, Иосиф, домой, и я сразу приду, и мы пойдем.

Про Марию говорили разное. Говорили, что Иоаким и Анна, ее родители, долго не имели детей и потому, когда зачали, решили посвятить дите богу, и Марию еще совсем малышкой, года, кажется, в три, отдали к Захарии на обучение, к первосвященнику Захарии, которому Урия однажды дал по роже, когда увидел, как тот мучил девочку, внучку Урии, которую он любил больше всего на свете, даже больше Анны, своей дочки. Вот тогда-то и хотели осудить Урию фарисеи, и Хаи двинул ему копытом по голове, потому что осудить-то они решили проще простого: взять да и отравить, если не замолчит, если не перестанет смеяться и бить Захарию при встрече, а то тот, такой важный, когда учил в синагоге или дома, мельчал весь и сникал, когда понимал, что надо будет выйти на улицу, где стоит Урия со своим проклятым белым альбиносом, который умеет смеяться в голос, когда Захария семенит быстренько прочь, чтобы Урия не догнал его и не поддал в зад, крича что-нибудь ласковое и участливое, вроде, что вот давай я тебя ускорю, Захария, а то ты что-то совсем не можешь быстро бегать, и сердце у тебя может лопнуть от страха, а ноги все равно не бегут. И проклятый верблюд начинал смеяться, и евреи, которые только что боялись его, Захарию, тоже начинали смеяться, смеяться-избавляться от страха. Говорили, что маленькая Мария однажды укусила Урию, когда тот смеялся над Захарией, укусила и тихо-тихо стала смотреть на Урию, на своего деда, у которого из пальца выходила кровь. Она стала смотрела, и Урия смотрел на нее, и в их молчании приходило осуждение Урии, зачем ты так же борешься с ним, с Захарией, как и он со мной и с другими? Зачем становишься с ним равным? Ведь если ты ударяешь его, считая, что он неправ, то и он ПРАВ тогда, ударяя меня и тебя, если имеет силу? Зачем даешь неправому Захарии ПРАВО считать, что каждый на его месте вел бы себя не иначе? Я всегда прощаю Захарию, когда он ломает меня, совсем маленькую трусливую Марию, и он, Захария, боится меня, а тебя не он боится, Урия, а зад его, только зад Захарии боится тебя, дедушка.

Говорили, что Урия тогда, после этого их молчания, стал перед ней на колени и стал молиться ей, как богу, и все тогда стали смеяться над ним и ругать, что он делает, не имеет права, нарушает старик законы, и те же евреи, которые смеялись вместе с ним над задом Захарии, хотели побить его камнями за молитву, его молитву к ней, к Марии. Говорили, что потом Захария не выдержал ее постоянного прощения и первым стал кричать, что ее надо отдать замуж, чтобы ушла она из учения, а Иоаким и Анна брели уж тогда по тропе Хаи и змей, и Урия, безумный Урия, пришел к воротам школы вместе с Хаи, и Хаи отплясывал какой-то странный танец печали, чтобы развеселить Марию, чтобы, быть может, она заплакала, как плакала до трех лет, пока ее не отдали к Захарии. И вроде Мария, когда увидела этих двух стариков, старика Урию и старика Хаи, когда увидела их смешной печальный танец, то плакала в шерсть Хаи и Урию дергала за бороду. Ей было тогда лет тринадцать-четырнадцать, и скоро стали говорить, что Урия дает за ней верблюда Хаи, а верблюды вообще редкость в Вифлееме, а еще и альбиносы, а еще и такой выучки, как Хаи. Э, про всех говорят разное, когда тебе дают от ворот поворот, чего там, и он, Иосиф, тоже говорил про одну, с которой у него не получилось, что она плохая, что ничего не умеет по этому делу, что он, Иосиф, хотел было ее поучить, да не стал, уж больно несмышленая. Чего там, про всех говорят разное, если тебя не очень гладят по шерстке, а если еще и верблюд вот-вот уж был близко, и уплыл прямо из-под рук, потому что ты рожей не вышел или нет у тебя сердца, а есть только эта штука между ног да желание запрячь Хаи и стать торговцем или заставить его плясать всякие танцы на площади перед евреями, а потом только собирать медяки, да приходить пьяным к жене, и штуку свою вперед выставлять. Э, пустое это, пусть говорят, что хотят, он, Иосиф, даже и слушать не станет, может, конечно, сначала будет бить в смерть такого говоруна, но потом, наверное, будет жалеть его только, вот ведь что человек над собой делает, какую в себя ложь допускает, чудак, зачем он так над собой, зачем, он ведь не рыба, которая откусила тогда Иосифу палец, сделала тогда ему в товарищи уродца, а сама уплыла. Э, чего не наговоришь, когда вот все вроде рядом, а срывается, вон и уродец даже болтает невесть что про платье, а ведь он его, Иосифа, плоть и кровь, значит, это сам Иосиф болтает, только прячется, будто бы это уродец. Пусть говорят, кому охота, жалко их, а так пусть себе. Я-то знаю, какая она у меня, вон, наверное, уже там боится одна у огня, а не зовет, как я велел, дает мне поплавать и подумать немного, дает мне попрощаться с рекой, с которой у меня много переговорено, и которую надо уговорить не сердиться, потому что я теперь ведь не буду сюда приплывать, надо объяснить реке, что и как получилось с Марией и почему я сжег лодку и весло; Мария знает, что это надо сделать и не зовет меня, как я велел, потому что очень хорошая и понимающая она у меня, чего там, ясное дело, вода, видишь сама, какая она, как мне случайно досталась за что-то и зачем-то, видишь, я же не могу без нее, а ты, вода, без меня сможешь, так что не сердись, должна понять, что я ведь все же человек, а не песок или камень, или трава в тебе. Я сейчас, когда вылезу, подведу ее к тебе, река, чтобы ты посмотрела на нас двоих, какая мы удачная пара, чтобы поняла, что мы не можем друг без друга, что это было бы неправильно и неумно не сделать из нас такую хорошую пару, зачем тогда надо было Хаи умирать, уходить, он ведь позвал меня, ты же знаешь. Да и тебе она, Мария, нравилась, ты же щекотала ее, когда она в тебе плавала, давала ей свою влагу и свежесть, чтобы смыть песок и заботы. Чего там, ты брось это, я же знаю, что ты всю ее обсмотрела, всюду похолодила, так чего там дурака валять, мне ведь тоже очень этого хочется. Так что ты, река, оставайся тут, теки себе, не грусти особенно, мы к тебе сына принесем мыть, обязательно покажем, что случилось из нашей пары, что получилось третье. Ну, я пойду, а то видишь, какая она у меня, стоит там себе у огня, а меня не зовет, знает, что я о ней думаю и что как закончу все дела, так сразу приду к ней, помнишь, как змеи ждали Хаи, а потом пошли себе, зная, что когда Хаи закончит свои дела, тогда тоже пойдет на тропу и быстро их нагонит. Ну, вода, давай, вот я открыл глаза, плыву в тебе с открытыми глазами, смотрю на тебя всю, чтобы запомнить надолго. Ну, прощай пока.

Иосиф вышел из своей воды и пошел к костру, где стояла его Мария и ждала, и подняла подол своего платья, чтобы вытереть лицо Иосифу, и он уткнулся-согнулся в колени, чтобы ей было удобно, чтобы не очень высоко поднимать простое узкое платье.

Потом они пошли. Именно пошли, пошли рядом, потому что Мария сказала, что Иосиф давно не ходил много пешком, а все разъезжал на своей лодке по реке в поисках дерева на дом, и что ему будет трудно дойти даже самому, не только что нести ее, Марию, на руках. Все это она говорила так, чтобы Иосифу не было обидно, чтобы как-нибудь не скребнуть в нем его мужское, говорила неторопливо и словно прося совета у Иосифа; и это было сказано так хорошо, что Иосиф совсем не ощутил в себе потребности кем-ни-будь казаться перед Марией, казаться сильным и смелым, или еще каким; он подумал, что, быть может, она права, он не знает своих ног уже долго, как, скажем, он знает руки и сердце, так пусть же будет так, как говорит Мария, это совсем не обидно, давай пойдем рядом, и спасибо тебе. Они шли долго по той же тропе, по которой шел Хаи и змеи, и Ноги Марии. После трети пути Иосиф вновь открылся своей нежностью Марии, вот, какая она у меня, как все правильно предусмотрела, вот уже сейчас мои ноги стали плоховать и я сам-то с трудом иду, а обещал ей, что побегу с ней на плечах, вот ведь от какой лжи и позора она меня, моя Мария, спасла. А Мария, видно, знала эти его мысли, потому что он был открыт, расщеплен к ней, Марии, — Мария присела на песок и сказала, что хочет отдохнуть, и пусть он сядет рядом с ней, пусть сядет вот сюда, она посмотрит на него, на своего Иосифа, которого почти и не видела. Иосиф сел и вытянул горячие ноги, а Мария утерла ему влагу с лица и лба, утерла своей ПРОХЛАДНОЙ ладонью; вот, какая она свежая и ПРОХЛАДНАЯ, она совсем еще не устала, она обманывает меня, чтобы я отдохнул. Потом Мария положила его ноги на свои поднятые колени, чтобы кровь от стоп убежала и сменилась новой, свежей и сильной, и стала трогать набрякшие жилы и мышцы ног Иосифа, стала их гладить и твердо разгонять сгустки усталости в них, возвращать им подвижность и жизнь. И все это она делала так не обидно, что Иосифу опять не хотелось кем-ни-будь казаться перед ней, а наоборот, опять пришло доверие усталого человека, который не стал бы врать себе, если бы он был один, а тихо бы постарался отдохнуть в недвижности. Иосиф отдал свои усталые ноги СВОЕЙ Марии, и у него не было желания защищаться перед ней, оправдываться, искать ее суда, господи, думалось ему, неужели, господи, это так и будет всегда, так просто и так хорошо, как будто я совсем один в трудной дороге, и мне не надо будет никому никогда врать, не надо будет никем казаться, ведь не стал бы я одевать маску перед самим собой, когда трудна дорога и время трется внутри меня в смерть, и нету зрителей. Вот, вот, она, моя Мария, не зритель, на утеху которому я вьюсь на ковре, она не зритель, она — я, она вместе со мной, она-мое-самое-хорошее-и-простое. Иосиф устроился еще поудобнее, совсем как в самом первом детстве, еще внутри своей матери, свернулся, прикрыв руками уши, заснул усталый и спокойный, и вздрагивал во сне, и не просыпался в испуге, что кто-то все это видит, что это может испугать или не понравиться.

И вся эта ночь, и его слезы над Марией, и огонь, который он разводил много раз, сжигая и дрова, и лодку, и весло, и Хаи, и эти две змеи, которые умеют ждать, и особенно та, которая испугалась встречи, и выгнулась в лук, и песок, и глаза Хаи, и вода, которая осталась, и ноги, которые устали, и это покачивание, которое откуда-то взялось в нем, словно он в своей лодке на Иордане опрокинулся лицом к небу и затих, все это никак не должно кончаться, вот только, видно, Мария скучает одна на песке, раз-два, это чудесное покачивание туда-сюда, пусть оно будет подольше, потом он расскажет о нем Марии, он знает, что она поймет, что не будет на него сердиться, на его хитрость не просыпаться, хотя уже давно пора.

Мария несла своего Иосифа на руках, несла уже очень долго, иногда встряхивая его, когда он неудобно сползал у нее с рук, она несла его очень долго, всю свою эту жизнь, все свое детство у Захарии, все капли крови из прокушенного пальца Урии, всю свою прежнюю жизнь в Анне и Иоакиме, и еще дальше и дальше, о чем она не могла бы сказать словами, но что знала всегда, и что знал всегда Хаи, который вернулся со своей тропы и отдал своей Марии горб, и она не брела с Иосифом по песку, а ехала между двух горбов Хаи, который вез их по простой тропе, бросив свою, которую он так ждал и искал; это не ее ноги обжигал песок, а четыре ноги Хаи поднимали столбики пыли, и кружились водой, убирая воронку следа, чтобы никто и никогда не узнал, что он, Хаи, подвез Марию и Иосифа до Вифлеема, чтобы след не раскрыл свой секрет.

В Вифлееме было разгульно и пахло горелым пресным хлебом, ячменным хлебом, который раскатывали прямо на песке в свой праздник опресноков евреи. У первой улицы, которая обращена к Большим Пескам, сидели Урия и Захария, они смотрели неотрывно в песок, и были так стары и так много знали, что не двинулись, не пошевелились, когда увидели Марию и на руках у нее Иосифа, а старого верблюда Хаи не увидели, да и не стали искать глазами, что вроде отстал он в дороге, может бежит где-нибудь сзади. Урия придвинулся ближе к Захарии, и не вставая обнял его и заплакал, и Захария тоже заплакал, радостно заплакал, потому что эти слезы открывали ему, Захарии, что он всегда любил Урию, но что-то всегда в законах или еще где-то заставляло Захарию врать себе, не любить Урию, и сам Урия думал сейчас о том же, и еще он опять ясно вспомнил, как тогда Мария укусила его и молчала ему о его неправде. И тогда Урия пошел ей навстречу в коленях, пошел, твердо зная, что и Захария, первосвященник Захария, которому он не раз давал под зад, идет след в след с ним, как шли первая и вторая змея, идет тоже коленями прогнутый, в неясной и озаренной молитве к этой девушке, которая несла своего ребенка Иосифа на руках, и капельки радости и усталости блестят у нее на губе. Мария увидела их издалека и не удивилась, словно всегда знала, что так и будет, что не могло быть у нее, у Марии, иначе. И евреи сбежались вокруг, и бросали в них зерна ячменя, но делали они все это молча, без воплей своих и криков, быть может, потому, что Иосиф все еще спал и они боялись его разбудить, быть может, оттого, что Мария открылась им своей незащищенной любовью ко всем, такой обнаженной, что все это поняли и притихли, испугавшись и ничего не смея. Мария подошла спокойно и строго к своим старикам и тихо вложила в протянутость их рук своего Иосифа, и ничего не было в этом движении Марии кроме осторожности не разбудить уставшего Иосифа, который плакал над ней у огня в темноте.

И одна старая змея и вторая старая змея взяли к себе Иосифа.

Глава седьмая

Тотем

Я Ну, что ты, Фома, что?

ФОМА Мне очень трудно, творец мой, очень трудно, почти невозможно, очень трудно и одиноко, я совсем еще ничего не сумел. Все во мне плачет слезами, слезы текут из нелепых моих пальцев, плавят невозможность в ненужность слов, их мертвечина течет из меня, плачет мной. Я пришел в этот сумасшедший дом, но, боже мой, разве знал я, что самый страшный суд сидит во мне, которого я не знаю, и который там, в далекой долине, верно такой же зимой, как эта, начал свою борьбу за жизнь во мне, и он сам сведет меня с ума моими слезами и страхами, сам убьет себя, пожертвует одним, лишь бы не стали явью слов те дела, которые они заключили делать той весенней тропой, когда Эдип узнавал, что убил отца своего. Я не могу, творец мой, я никак не могу бежать в себе суеты, бежать собственного суда, который слезы мои и печаль моя о земле.

Видишь ли, творец мой, я никогда уже не смогу, как Эдип, или как безумный, всерьез быть ОДИН, понимаешь, я не смогу уже теперь никогда остаться один, понимаешь, во мне всегда уж теперь есть собеседник, который, быть может, любит больше молчать, чем я, но и плачет и рвет меня в клок своим проклятым молчанием; ведь человек, тогда и стал человек, когда он узнал себя в себе, узнал кого-то другого в себе прежнем, нашел собеседника, нашел с кем вести диалог. Вот в это одиночество БЕЗ СЕБЯ, мне никак и не влезть, творец мой, никак; я могу понять отделенность себя от других людей, могу принять такое свое одиночество, но стать одиноким совсем, одиноким без самого себя я не могу; и жизнь моя плачет внутри от этого желания, она, жизнь, знает, что это безумие всерьез, из которого не выбраться, а ведь мне, творец мой, убийца мой, надо познать это одиночество зверя, это одиночество без себя, без Я, чтобы понять и прожить первый страх первочеловека, который узнавал, как что-то в нем рушилось с криком и болью, как что-то в нем говорило, что вот я теперь есть в тебе, слышишь, я, другое, которое не ты есмь. Мне никак, все никак и никак, мне никак не стать Эдипом, потому что его страх и его грех я могу записать лишь словами, которые он исторгал из себя и которые потом мы стали гордо называть своим языком, и им же гордо судить о прошлых темных нелюдях. Все внутри плачет свою память обо мне, таком, который был человеком, ибо, творец мой, нам это надо с тобой знать, мне не выбраться с этой тропы ПРЕЖНИМ, живым, как прежде. Я почти все понимаю, что и как идет вовне-меня, и, ей-богу, мирюсь с этим миром без меня, где не вовремя я поселился, но одиночество без самого себя, которое должно зреть во мне, чтобы кое-что разузнать о собственном рождении, убьет меня, сын мой, писатель мой дорогой.

Я Что же делать, Фома, что же делать, что же делать нам с тобой?

ФОМА Умирать.

Я Умирать?

ФОМА Умирать и, если можно, спокойно; многое узнав и записав, чтобы другой после тебя, или ты сам, который ЕСМЬ, уж больше не боялся смерти своей, потому что ее нет; это мы должны разузнать с тобой, и умереть мы должны, творец мой, чтобы всем рассказать, что смерти нет. Только ты не торопи меня и себя, нам не надо бояться страха своего, не надо казаться храбрецами, потому что мы не хотим никого судить, так зачем же КАЗАНИЕМ своим мы уж судим их, вершим, что они не поймут нас, и прикидываемся гордыми и сильными? Научиться бы плакать на улицах, не стыдясь своих слез, хорошее бы это было дело, ей-богу; мы вечно друг друга судим, хотя говорим лишь о суде над убийцей, или над сильно на нас непохожим.

Я Фома, боже мой, Фома, что я наделал, зачем я создал тебя.

ФОМА Э, сын мой, брось ты эти штуки, хотел бы я посмотреть на тебя, хотел бы увидеть, как бы тебе удалось не НАЗВАТЬ меня, если я уже давно ЕСМЬ. Ты меня не создал, творец мой, ты меня назвал, обозначил, не ты, так другой, назвал бы себя Фомой, брось ты это, покорись, о чем хлопочешь, ведь я только сейчас сказал тебе, что нам не надо никем КАЗАТЬСЯ, нам надо суметь БЫТЬ, и СТАТЬ, а ты опять гонишь назад суету, словно не вместе мы хоронили мать мою и не вместе подслушивали ее разговоры СОРОКА ДНЕЙ? А ведь она не уставала повторять, и ты хорошо это записал, чтобы покорился Фома, покорился, чтобы бросил суету свою; ужли, мальчик мой, не устала в тебе ложь?

Я В ее голосе была только чистота смысла и чуть маленькое эхо, чистая чистота смысла и печальное эхо, чуть удлинняющее слова, вот и все, что было в ее голосе; там не было страха, не было обольщения, ничего там не было, кроме самого смысла, Фома. ФОМА Да, да, и ведь и ты, и я, мы могли услышать ее только ЧЕЛОВЕЧЬИМИ словами, правда, только ими и никакими иными, потому что других у нас нет, и смысл в них был тоже только наш, ЧЕЛОВЕЧИЙ, без нас, таких как мы есть, хороших или плохих, он был бы другим, ИНЫМ смыслом, иным миром, писатель мой, поэтому и я, который хочет стать Эдипом, первым, буду говорить обо всем лишь этим языком, который ему, Эдипу, был неведом, который он рождал для нас своими многими детьми, и потому все же не смогу я рассказать всей правды об Эдипе и о мире, который ракрылся ему. Это я понимаю, до конца понимаю, но что-то хочет внутри свести меня прочь с ума, плачет обо мне, отпевает меня, ибо знает откуда-то, что никогда я не успокоюсь, что мало мне будет вечно человечьих моих слов.

Я С богом, Фома, с богом, в далекий путь.

ФОМА Давай присядем на дорогу. Вот так, подожми-ка по выше ноги, чтобы вернуться. И чуть-чуть, хотя бы малую малость, давай помолчим.

Снег приходил в долину и говорил, что стаду надо уходить вверх, в горы, где есть трава и тепло, немного горьковатая трава, но все же трава. Этот уговор о том, что снег будет приходить сюда в долину, был подписан между ним и стадом давно, никто не знает когда именно, но все его чтут свято, все знают, но команду дает лишь вожак, который ест снег, пробует его холодноту, и там, уже внутри себя, в кишках, получает ответ о точном дне отхода, который он всегда старается оттянуть, оттянуть как можно дольше, потому что именно в эти дни начинают вставать на ноги дети стада, ломко стоять, падать, если их не держать с обеих сторон. Вероятно когда-то стадо сделало что-то хорошее снегу, потому что он не устает приходить и звать в отход, хотя хозяин стада, все тянет и тянет; никто не знает, что именно было раньше в долине, чем так привязался снег к стаду, но все любят снег, хвалят его за несердитость и терпимость, за понимание их беды с детьми, которые только-только обсыхают к этим дням, а о дальней дороге в горы приходится лишь крепко вздыхать, столько будет с ними мороки, вон смеются своими носами к тебе, снег, и ты таешь на их тепле, прости уж ты их, несмышлей. Мы сделали себе шерсть, снег, она стала густой, почти такой же белой, как ты, или как альбиносы, слыхал о таких, снег, о белых-белых козлах без рогов, и с горбами на спине? Говорят, что и мы когда-то были такими, но что вроде разделились уговорами, что вот ты будешь говорить нам и мы будем уходить в горы, потому мы и стали меньше, а они уходят куда-то в другое место, и как будто им нужны вот такие длинные ноги? Эге, ты смеешься, что я разбавляю тебя беседой, что вроде не понимаю, что надо уходить уже, но что делать, снег, вот с этими малышами, которые совсем не могут идти и по долине, не то что вверх и вверх, вверх, где горькие травы.

Хозяин ел холодный белый снег, ему уже не доставалось травы, как ни мерз язык, и все внутри живота холодело в крике уходить, холодело холодным снегом, белой-белой травой белело, и хозяин пошел к тропе; он уходил, что сейчас будут кричать бабы, потому что многих детей, которые не окрепли и не смогут бежать по тропе, придется оставить здесь, и они исчезнут куда-то, потому что весной, когда он приведет стадо назад, их уж не будет, и о них никто не упомнит, вот разве снег что-нибудь знает и прячет, может, он выпивает козлят, снег, и в этом их тайный сговор? Но, видно, и снегу весной приходится туго, он весь чернеет, рвется зубами, уходит, и стадо ждет большое желтое солнце, и желание ждет здесь стадо, когда он, хозяин, ходит от одной просящей к другой, и помогает им, и себе помогает, потому что солнце и в нем рвется наружу, плавит и в нем холод снега и горькость травы, плавит голод помощи своим бабам. Он шел не оглядываясь, стараясь не слушать крика стада, где были тонкие и были зрелые голоса, он шел просто и расчетливо, потому что дорога грозится дальняя, а сил нет, и тепла нет, и только белый снег внутри живота.

Глава восьмая

Переписка с друзьями

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е.Маркову.

Женя, это очень верно про мое прекраснодушное желание все поскорее определить-закрыть-умертвить-успокоиться, мне, наверное, уже никогда не вырваться, это единственная форма пожирательства, которая меня насыщает, я знаю, что есть и другие, но для меня они, как сырое мясо для кролика. Единственное, что я хочу добавить — такая готовность стабилизировать-канонизировать-пресекать происходит не от незнания вечной трагической отрицательности бытия, а наоборот, от слишком ясного и полного ощущения его трагической неизбежности. То есть, как ты сам говоришь, материя знает, что будет отрицаться и, напрягая все защитные силы, противится этому, канонизирует, стабилизирует, строит домики в хаосе, и только ее вечная борьба и обеспечивает бесконечность Процесса, именно ее, потому что отрицательность пребудет вовеки, а ее-то может и не хватить. Тебе же кажется, что данный процесс конечен, что материя, наконец, поддастся, бросит сопротивление и настанет переход в иное качество, и может быть, ты и прав, но ясно, что пока, именно в интересах процесса, материя будет давить и душить твое забежавшее вперед сознание, потому что для нее это как бацилла чумы. Призыв поддаться отрицательности, услышанный и воспринятый сейчас, означал бы преждевременный паралич, ибо ты напрасно обобщаешь свой опыт — тебя бытие спасает от паралича гордыней преступности, но стоит этому чуть распространиться, стать правилом, и гордыня исключительности исчезнет, спасительной подхлестывающей силы не останется. (Я пытался как-то изобразить это в хромом дачнике, в Романе Сергеевиче, но мне почти никто не поверил.) И эта живая материя будет давить тебя не только запретами, затыканием рта, высылками, — я вдруг с ужасом понял и свою роль в этом деле, она действует на тебя и через меня, через мою к тебе любовь, соблазняет тебя стать понятным хотя бы мне, а ведь для этого тебе приходится говорить понятным мне языком, становиться на тот же путь определения-закрывания-умерщвления-успокоения. Коварство неописуемое! Перечти свое письмо — оно ПОНЯТНО, иррациональное становится в нем предметом исследования, а исследование уже доставляет удовольствие. Наверное, настройка системы, которая есть ты, на проявление требует абсолютного одиночества, а я превращаюсь в провокатора, в высококвалифицированного агента, посланного, чтобы разрушить это одиночество, помешать системе настроиться, и в этом смысле, еще более понятными становятся слова Христа, что враги человека — домашние его. Крупнейшей ошибкой материи в этом деле является то, что она не дает мне достаточно денег, чтобы я мог спокойно писать тебе длинные, обволакивающие, затягивающие обратно в живое, коварные письма, а обрушивает на мою голову бесконечную цепь мелких халтур, так что я могу писать тебе только урывками — сделай все возможное, чтобы она (материя) поплатилась за свою скаредность. Обнимаю тебя, твой «домашний»,

твой Игорь.

5.11.67

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е. Маркову.

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Игорь, это очень хорошо, что мы с тобой встретились на земле, очень хорошо, что судьба свела нас достаточно нейтральными и независимыми друг от друга в скотском своде государственных зависимостей, как славно, что ты литератор, а я, так или иначе, философствующий, как славно, что и ЭТО различие и независимость совсем лишает нас цеховой ревности, и мы можем стремиться понять друг друга, подлавливать друг друга в славные добрые сети, хихикая от предвкушения, как они ловко будут разгаданы. Ты прав, для моей настройки на расшифровку бытия, моего делания бытия, необходимо одиночество, но одиночество странное и сложное, почти невозможное: мне надо учиться думать и желать в мире, где никого нет, кроме меня, то есть нет СУДА, кроме собственного, нет желаний, кроме собственных, ведь нет УЖЕ или ЕЩЕ никого вокруг, только Я-ОДИН. Это удивительно сложно в моих философствованиях, но наша переписка отнюдь не эта моя настройка, так что не лови меня на том, чего нет, а пиши мне, если будет охота, твои обволакивающие письма, которые мне большая подмога и в размышлениях и в физическом одиночестве, которое ПОКА тяготит меня изрядно.

Мои размышления вертятся уже года полтора вокруг ТРОИЦЫ, вокруг этой странной новой молитвы — Во имя отца и сына и святаго духа.

Все мои отдельные размышления (скажем, учение об Исходе в смерть) так или иначе были частичками моих раздумий о ТРОИЦЕ, я думал, осознанно и последовательно в бодрствующем сознании, вскакивал и записывал то, что текло из меня по какому-то почти психопатологическому зову, что я успевал или не успевал занесть на бумагу. «Автобиография» писана в большей своей части по этому зову, и ты прав, называя это полубезумным самоизвержением, где частичка «полу» есть дань твоей буржуазности и любви ко мне. В прошлом письме мы договорились, что «извергать» это я мог лишь посредством тех слов и букв, которыми владеет человек. К чему я все это веду? Быть может, к тому, чтобы еще раз вызвать твой упрек о моих хлопотах о месте наверху? Что ж, я готов его принять, тем более, что готов и это место быстренько отдать кому-нибудь другому, оно совсем не так весело и хорошо, то есть можно просто сказать, что его нет, нетути-хе-хе.

Итак, я — ОДИН, я — БОГ. Кругом никого нет. Как известно, я решил создать Мир, откуда же его создать, если вокруг никого нет, да и стоит ли, если все равно опять-таки никого нет, кто бы похвалил или обругал, словом, так или иначе отметил, ОСУДИЛ (не суди — да не судим будешь). Итак, я один, и во мне желание создать мир. Создать я его могу, естественно, если вокруг никого нет, только из самого себя. О, мое желание должно быть поистине безмерным, чтобы решиться все же ИСТОРГАТЬ СЕБЯ ИЗ СЕБЯ. Ведь это значит родить сына, дать ЖИЗНЬ СЫНУ, который опять-таки Я САМ, но ведь это и убить, УМЕРТВИТЬ, ИСТОРГНУТЬ КАКУЮ-ТО часть из себя, стать САМОУБИЙЦЕЙ. И это проклятое желание, которое тоже ведь Я, тоже из меня, раз никого нет вокруг, раз я во всем. И первый крик о ЖИЗНИ исторгнутого Я из МЕНЯ есть и первый крик о СМЕРТИ, так как и сын станет отцом, будет исторгать себя из себя. Поэтому, Игорь, нет ЖИЗНИ И СМЕРТИ, есть ЖИЗНЬ ИЛИ СМЕРТЬ, называй это как хочешь, для людей лучше называть это жизнью и сказать им, что они бессмертны, потому что СМЕРТИ нет. Во имя отца и сына и святаго духа (что есть это странное желание) — которые ЕДИН БОГ. Что же это? Это — ПРОЦЕСС, который один и есть вечная субстанция, неделимость, формула Эйнштейна и формула Планка, и соотношение неопределенностей Гейзенберга-Дирака. Мои сознательные поиски у греков и индусов, у евреев и христиан, сравнительный анализ их символики, поиски в Е=МС^2, что никогда не уловимо в малых точностях, потому что сразу же М=Е/С^2, и этот процесс перехода невозможно установить, и записать-то эту формулу надо бы было, как ЕДИНОЕ ЕМС^2, без всяких знаков равенства, записать формулу ТРОИЦЫ, формулу БОГА-ЖИЗНИ-ПРОЦЕССА. О, а исторгнуть себя из себя, когда никого нет, кто бы похвалил тебя, это большая гордыня, и желание должно было быть сладострастным, и ты назвал его в прошлом письме: СЛАДОСТРАСТИЕ СМЕРТИ, ИСТОРЖЕНИЯ, ЧТОБЫ РОДИЛОСЬ ДРУГОЕ. Итак, думаю, что бог-процесс, это ничто, это функция. Люди всегда хотят стать богом, но никогда по своей ОСОЗНАННОЙ воле им не становятся, ибо любить врагов своих как себя, это любить смерть так же, как жизнь, это быть процессом. Быть процессом, то есть вечным изменением, вечной потерей, ничем. Потому уж лучше мы будем греховны, виновны, грязны в грехе, но все же КЕМ-ТО, а тебе, боженька, мы помолимся, как идеалу. Я думаю, что вся этика людская, так или иначе сводится к этому единому вопросу, вопросу о ЖИЗНИ И СМЕРТИ. Думаю, что если бы была с достаточным основанием вскрыта адекватность, единость этих понятий, то можно было бы поговорить всерьез об истинности заповедей, простейших заповедей Христа. Я пишу сейчас странную книгу об Иосифе, который мне кажется странно серьезной личностью, Иосиф, МУЖ Марии, ЭТИЧЕСКИ настолько недосягаем, что я до сих пор удивляюсь ему: ведь он видел живот Марии, сам он не спал с ней, и поверил своему СНУ, что она зачала от господа бога. Воистину, он был единственным верующим, и он дал людям Христа, потому что даже «не знал» жену свою Марию, до рождества Христа, ИНОГО.

Когда кончу книгу, а она в многих планах, там и Фома сидит в сумасшедшем доме и что-то вещает оттуда, похожее на христианские заповеди, — когда кончу, думаю написать в ЮНЕСКО, которая орган ООН, и предложить медикам и психологам, которые думают о сходных проблемах ТРОИЦЫ-ПРОЦЕССА, подумать над похожестью разложения-ИСТОРЖЕНИЯ материи в энергию по формуле Эйнштейна при половом акте и при акте смерти. Думаю, что эту энергию смерти можно измерить.

И еще. Я тут собираю кое-какие статистические данные, так вот, все эти одинокие, все эти забегающие вперед, — сократы, платоны, Эйнштейны, шопенгауэры, гегели, канты и прочие, в количестве до пятидесяти человек, жили в среднем 75–80 лет строгой, простой, аскетической жизнью. Думаю, что попав во власть ПРОЦЕССА, приблизив его к себе, они перестраивались психофизически, САМОВОСКРЕШАЛИСЬ, и принимали свою чашу с ядом с твердой уверенностью СОКРАТА — с хорошим человеком ничего плохого случиться не может. Это к тому, что материя пусть не очень боится этой бациллы чумы.

Обнимаю тебя, целуй Машку. Да, если вдруг решишь приехать работать сюда, то на моей половине еще комната и кухня, могу, думаю, что не откажут, поговорить с хозяевами, если тебя это заинтересует. Женя.

Помнишь у Матфея: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков, не нарушить пришел Я, НО ИСПОЛНИТЬ».

14.11.67.

Глава девятая

Тотем

Шаг хозяина закручивал тропу все вверх и вверх и правым боком все ближе к плечу горы, чтобы не упасть влево и вниз, чтобы не повернуть голову на отчаянный крик остающихся маленьких, чтобы не забыться в этом повороте, чтобы не бросить свою тоску по ним назад в долину, чтобы идти вверх и вверх, туда, где горькие травы и гомон тонких рек. Он шел, прикрыв левый глаз, потому что был очень старый и у него у самого кружилась голова от высоты, но нельзя было сделать вида, потому что и так уже многие бабы ворчат, что он стал слаб, что его не хватает на всех весной, что надо бы молодого с большим неуемным желанием взять в хозяева стада, пусть дерутся насмерть, как это всегда было определено законом; но он, старик, и уходит-то, бросая детей, потому что самки становятся на ноги быстрее и ловче, а самцы, которые могли бы подрасти и вступить с ним в бой, еле-еле умеют свои первые шаги, и их он бросает в долине. Он шел, прикрыв левый глаз, и терся боком о камень справа, и тяжелую голову клонил тоже вправо, и большой рог острился о камень, о, он очень старый и очень многое знает, он хитрый старый козел, он знает, где свернуть с этой усталой тропы, чтобы найти соль, и смотреть, как они все будут забывать оставленных, как будут толкаться задами, чтобы лизнуть местечко получше, и никто из них не заметит, что он бродит среди дошедших маленьких, нюхает их, ищет СЕБЕ подобного, ищет свой запах, и если находит, то бьет своим заточенным рогом по стопам его, и сбрасывает вниз, к ручью, или просто отходит, а тот уж не может встать и кричит, кричит, но стадо, пьяное солью, уж не будет слышать его, а будет бежать вверх и вверх по тропе, вверх, где оно слышит реку, тонкими струйками молока начинающую свой путь. Нет, до весны, до этого безумия, они будут в узде у него, вот весной, когда он усталый будет не хотеть их, они будут роптать, и кусать его, и ему будет страшно, по-настоящему страшно с ними, он будет бояться, что может самая горластая столкнет его прочь и станет хозяином стада, вот какие глупости будут приходить ему на ум от большого страха и стыда, что он уж не может работать свое дело по закону. И тогда он будет торопить снег, чтобы тот пришел еще пораньше, чтобы бросить еще маленьких, потому что все многих и многих приходится ему добивать в пути, пусть лучше остаются сразу, потому что он стал замечать, старик, что они вроде знают там у соли, что он подходит к ним убить, пробить наточенным рогом стопу и сбросить прочь, что они знают, и молча ждут его удара, а он, под этим их ожиданием, уж промахивался много раз, а соли все меньше и меньше в его секрете, а другой жилы он не знает и прежнего чутья на влагу и запах соли, пряный и пьяный, у него нет тоже, как нет спокойствия смотреть обоими глазами, чтобы не кружилась от высоты голова, чтобы не тянуло все слаще и слаще влево, влево и вниз, прочь с усталой тропы, где стираешь старые ноги в кровь, и лезут камни осколками боли в трещины старых копыт, в нежное, еще молодое там, за укрытием, мясо. Он шел по тропе, и точил, как старый точильщик в наших дворах из детства, свой нож о стену скалы, и искры летели влево и вниз, а сам он шел все вверх и вверх, туда, где горькие травы, где скоро соль, и хоть на время крик почета ему от баб, крик утехи и вроде покоя, крик, который глушит его страх перед глазами следующего, которого он ударит ножом, старым ножом, заточенным длинной тропой. А тропа, помощница хозяина в его делах, делалась все уже и круче, и каждый, кто падал теперь от усталости там сзади хозяина, мешал идущему следом, и его сбрасывали вниз, чтобы не пасть самому, и эти уставшие были все те же малыши, которые могли бы вырасти и победить старика, и утихомирить орущих по весне баб, и даже измучить их своим желанием. Но этого никто не знал в стаде, и оно шло, шло себе вверх по тропе, у которой, видно, тоже был сговор со стариком, с хозяином, как и у снега, и как у соли, которая открылась ему, тогда молодому и сильному, откуда-то много знавшему все, что он теперь забывает. Он шел, потому что ему невозможно было остановиться, он был обязан нести ритм своего шага, он мог замедлить его или ускорить, но никогда — прекратить. Он шел, потому что ходьба умело гнала кровь туда и сюда, умело гнала страх остановки крови в каком-нибудь месте, если он остановится передохнуть сам, скорей, скорей тропа веди меня вверх, где справа, я знаю, должен быть пряный запах соли, и тогда все кинутся к ней, а я смогу заняться своими делами, смогу открыть оба глаза, потому что там нет обрывистой высоты.

Он шел, чтобы прогнать страх, что соль потерялась, потому что вот этот и этот запах говорили, что она где-то рядом, а он все шел и шел, и маленькой тропы вправо в лощину все не было, и в нем узнавалась беда, которая двигала ноги вслепую, чтобы только не остановиться, чтобы только не встретить ее глаз в глаз, чтобы не признать беду, а идти и идти, напрягшись жилами, идти-может-быть-обойдется. Он пересилил боязнь высоты и оглянулся влево на свое стадо, оно шло, и маленькие все же были еще в нем, маленькие, пухлоногие, голенастые, кривачи, ЭДИПЫ. Если бы их не было, он бы плюнул на эту проклятую соль и шел бы себе вверх, и все бы шли за ним БЕЗ СОЛИ, но он не может привести туда в горы молодого пухлоногого, который вырастет к весне и под улюлюканье баб бросит старика прочь, идите, ноги, идите, ищи, нос, соль и найди, вон там сзади, один идет как-то странно ковыляя, все больше на задних вроде лапах, я помню, он остро пах будущим сильным, где ты, тропа к соли, где же ты, ужели тебе незнаком этот страх старости, когда надо, пока еще есть силы, пробить тому пухлоногому стопы и сбросить его с обрыва, пока бабы будут лизать пьяную соль, помоги мне, тропа, помоги, он совсем не устал там сзади, он даже играет с кем-то и совсем не боится высоты, и уже сейчас поднимается на баб своими короткими передними лапами, и ему удобно покрыть бабу из-за длинных своих задних. Старик выдавил наружу свою просьбу и стадо ответило разными голосами.

И тропа к соли услышала старика, она открылась за углом, спасла старика от позора и ожидания, зимнего холодного ожидания боя по весне, спасла, потому что сама была стара, или потому, что не могла противиться этой истории, которая сейчас только начиналась, и которую никто, как бы он ни хотел, не мог изменить, не мог оттянуть и остановить, она была не подвластна никому, потому что она была всегда, а сейчас просто настало ВРЕМЯ ЭДИПА, пухлоногого, которому пробьет стопы старик-хозяин и бросит его в молоко ручья, чтобы он напился там вволю, чтобы задохнулся от этой пищи.

Бабы толкались задами к совсем узенькой полоске соли, ворчали, пьянея. Маленький со странными ногами ждал старика, и старик сразу же это понял, потому что маленький лежал и смотрел на него все то время, что старик, расталкивая баб, шел к нему, к нему первому, чтобы избавиться от него, а потом уж искать и нюхать других; он лежал и смотрел на старика, а потом встал на свои проклятые длинные, пухлоногий, и сделал передними несколько движений, просящих движений, вроде просил не убивать его. Старик испугался его и этого танца, потому что никто, кроме него и снега, не знал о страхе старика быть убитым молодым, никто, откуда же этот знает, неужели снег проболтался, будет теперь с ЭДИПОМ морока, еще побежит куда-нибудь в сторону, не станет, НЕ ЗНАЯ, ждать старика и хвалиться, что дошел до отдыха, как это всегда делали другие, когда старик обнюхивал их и бил их, открытых, ножом. Маленький смотрел старику в глаза и старик знал, что тот все читает, что двигается в голове старика. Старик попытался изобразить некоторую нежность, потряс смешно бородой и рогом копнул землю, но маленький от этой игры старика прянул в сторону; эге, шевельнулся старик, нечего с ним хитрить, надо догнать и все.

А Эдип прыгнул в толпу, которая лизала соль, но он всем мешал там, и они выбросили его наружу, выбросили к старику, потому что им надо было лизать и лизать, а там уже соли мало, а тут еще он топчет ее, и нечего кричать, пошел вон. Старик рассмеялся, когда увидел, как тот пытается спрятаться в толпе, э, совсем еще маленький, совсем дурной, ищет, чудак, защиты. Эдип опять встал на свои длинные задние и повертел около носа короткими передними, опять попросил старика не убивать. И тогда старик ударил его, нагнул голову и ударил правым наточенным ножом снизу вверх, услышал крик и запах крови и ударил еще и еще, зная, что попадет. В последний удар его нож зацепился за пробитую кость, и старик потащил маленького к обрыву, и там долго тряс головой, пугаясь, что скатится вместе с ним вниз, долго тряс и наконец сбросил, смотреть вниз не стал, потому что боялся высоты и пошел назад, и нюхал еще двух, но те приняли смерть покорно, не ведая дел старика. Потом он растолкал зады баб, и они уже хихикали в играх с ним, и сам стал жадно лизать и лизать, забывать стал старик о сделанном, и только красный его нож мешал покою; но вот он копнул им соль и кто-то из стада облизал ее, вымыл красноту стариковских страхов. Старик лизал и лизал, и ему было хорошо и покойно, потом он пошел в сторону и лег на камни, и прикрыл правый глаз, который устал от долгой тропы и работы, и открыл левый, чтобы тот смотрел тревогу, и отдыхал тоже, потому что устал быть испуганно прикрытым. Бабы полегли вокруг хозяина и стало тихо, только вода где-то внизу и вверху стучала-стучала камни.

Глава десятая

Веселые параграфы

§ 1.

При половом акте, акте исторжения себя из себя, акте разложения себя, разложения какой-то массы по формуле Эйнштейна Е=МС^2, выделяется энергия — ЖАЖДА жить и множить рожденный, СЫНОВНИЙ мир, жажда всего живого, которая, конденсируясь, вяжет массу плода.

При половом акте смерти, акте исторжения себя из себя, акте разложения себя, разложения массы белка, по той же формуле должна также выделяться энергия, ПСИХИЧЕСКАЯ энергия, продукт прожитой жизни с ее потрясениями и страхами, продукт индивидуальной жизни, и качество этой энергии находится в прямой причинной связи с жизнью конкретного субъекта. Эту энергию надо бы зафиксировать и измерить, потому что мне кажется, что она находится в непосредственной связи с зарождением сознания первочеловека и с каждым все новым и новым рожденным в мир.

Если найдутся ученые, которые поймут меня до конца, я готов предложить для этого опыта себя.

§ 2.

Макс Планк открыл, что атомы излучают и принимают энергию всегда только порциями, ПРЕРЫВНО, а именно определенными квантами, квантами энергии. Далее было открыто, что свет также состоит из квантов, движущихся со скоростью света.

Гейзенберг и Дирак ввели понятие «соотношения неопределенностей», которое говорит о том, что нельзя одновременно определить положение электрона в атоме и его импульс, чтобы не нарушить какую-то из этих координат. Более того, они вместе с Нильсом Бором говорят, что это невозможно еще и потому, что существует неконтролируемое взаимодействие между объектом и прибором, что средства измерения влияют на качество измеренного, изменяют его, и потому необходимо говорить о статистической вероятности полученных данных в их приближении к некоей истине, о превращении и замещении частиц, а не их соединении и расщеплении.

Вероятно, формулу Эйнштейна, что невозможно для нашего прекрасного научного сознания, надо бы записать без знака равенства, целиком ЕМС2, потому что ПРОЦЕСС ПЕРЕХОДА возможного в действительное неуловим, и мы говорим вместе с Максом Планком о скачкообразном развитии мира и всегда будем упираться в то или иное СООТНОШЕНИЕ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЕЙ, пока будем разделять физический и психический мир, живое и неживое, организм и среду.

Но если бы мы смогли записать и понять эту формулу неделимой в своей бесконечности, то тем самым записали бы формулу нашего процессуального бытия, где все мы, и земля наша, существуем в солнце, исторгнуты из него, и потому берем для нашего прекрасного научного мышления его скорость, скорость света, как ПОСТОЯННУЮ. Мы записали бы формулу нового крещения и нового учения: Идите, научите все народы, крестя их во имя ОТЦА и СЫНА и СВЯТАГО ДУХА, как об этом рассказывает Матфей в жизнеописании Иисуса Христа.

Во имя ТРОИЦЫ.

Мы записали бы формулу живого, когда все в каждую секунду и ТО и уже НЕ ТО, и несет уже в себе отрицание себя, и утверждение вновь, потому что отрицание также отрицается изнутри в себе заложенным новым отрицанием.

§ 3.

Жизнь — это и есть возникновение ЖЕЛАНИЯ ИСТОРГНУТЬ СЕБЯ ИЗ СЕБЯ в едином, где и желание это также внутри, а не извне.

Но ведь желание ИСТОРГНУТЬ СЕБЯ ИЗ СЕБЯ — это и смерть. Нету жизни И смерти, есть жизнь ИЛИ смерть, эти понятия адекватны, они вызваны единством антимонии сознания. БОГ в человеке — это спокойное ощущение неделимости понятий жизни и смерти, ощущение собственного бессмертия в сравнительных понятиях человеческого языка и его этики.

§ 4.

Познание может освободить людей.

Именно осознание собственной процессуальности, существования в ТРОИЦЕ, может изменить соотношение сил между людской оценкой понятий ЖИЗНЬ и СМЕРТЬ, которые суть все же главные для людей, как бы глубоко и талантливо они не переплавлялись в неведомые сплавы сознанием.

БЛАГОДАТЬ БОГА все больше и больше отнимается у земли наших веков, эта сублимированная религиозность неистово уничтожается. Поэтому, и именно поэтому, взяв в себя истину иррационального, поэтического, мифического знания, имеет смысл попытаться разобраться в ней, сделать ее ПОЗНАЮЩЕЙ, расшифровывать ее, то есть вечно творить БЫТИЕ, оплодотворять его и рождать СЫНОВНИЙ мир ТРОИЦЫ; но никогда, никогда и никогда не надо, пытаться оторвать его, возвеличить и признать вершиной сыновнюю явь человека в мир, пытаться остановить ТРОИЦУ и убить процесс.

Расшифровывать БЫТИЕ, быть в нем, человек, его сознающее Я, может только средствами своего опыта, своего эксперимента, своего контура, своей схемы — так коротковолновый приемник не расшифровывает хаоса длинных волн, — то есть, только средствами и понятиями человеческого существования-пространственно-временными, зрительными, звуковыми и т. д. И психическая энергия, и энергия мышления будет квантоваться сокращениями гортани в слова, а мы будем фиксировать этот феномен, будем долго и упорно отрицать бессознательное-ноумен, который дает нам феноменологию слов, или признав его, будем пытаться отделить его в противоположность, опять пытаться остановить процесс, остановить время, ибо время — это и есть, вероятно, желание пространства исторгнуть себя вовне. Мы говорим о едином четырехмерном континууме физического мира, но все же не только ФИЗИЧЕСКОГО, мы по-прежнему отделяем себя-СЫНА— от-бытия-ОТЦА, все же хотим в своей пустой гордыне буржуа остановить ТРОИЦУ, обожествить лишь одну ее ипостась — СЫНОВНИЙ МИР ЧЕЛОВЕКА, обожествить или проклясть за трагизм или бессмыслицу.

Мы боимся смерти, но не хотим подумать, что, быть может, без этого полового акта в бытие, без выделения нашей индивидуальной энергии не будет зачатия в новое сознание человека, в нового малыша, как и не было б сознания прачеловека, сознания человечества, без многих смертей иных живых до нас и вместе с нами?

Каждая смерть человека есть одновременно рождение кого-то другого на этой земле, и так во веки веков, пока мы все, человеки, не уйдем в ИНОЕ, как уходили воды и травы, и звери, и солнце-В-ИНОЕ-В-НАС.

§ 5.

Нынешняя привязанность философии к религиозному, антирационалистическому мироощущению, и далее вообще к ценности иррационального познания мира, познания озаренной записью, есть, вероятно, осознанная или неосознанная до конца потребность в избавлении от страха ИНЦЕСТА (Фрейд), страха кровосмешения, сублимированием, а не, скажем, собственно психоанализом в расширительном смысле этого понятия. Ибо психоаналитическое освобождение от страха ИНЦЕСТА способом расшифровки и познания приведет и приводит к ТРАГИЧЕСКОМУ ощущению бытия-в-ничто в тех нравственных ценностях, которые освоены и чтимы человечеством, и к предложению переоценки этих ценностей, которые самому индивиду, самому автору, кажутся безумием или иронией, которые одинаково парализуют мозг и волю к жизни.

§ 6.

Послание апостола Павла к римлянам, глава 6, стих 3: неужели вы не знаете, что все мы, крестившиеся во ХРИСТА ИИСУСА, в смерть его крестились?

§ 7.

14.000 детей убил в Вифлееме и его окрестностях царь Ирод, ища младенца Иисуса. Поэтому, когда он, Иисус, вернулся в Назарет, окрестность Вифлеема, там совсем НЕ БЫЛО ДЕТЕЙ и все евреи любили и смеялись, боготворили его, ТВОРИЛИ БОГА. Что делаем мы с нашими детьми?

§ 8.

Интересно, во всяком случае мне интересно, что рука моя, так или иначе причастная к фиксации этих раздумий, все больше и больше болит, сводится судорогой, я не могу написать больше трех-четырех строк подряд, чтобы не быть вынуждену прерваться и мять пальцы. Когда же я сажусь за машинку, то через час-полтора нестерпимая боль между лопатками, вроде грудной жабы, изводит своей покорной незаинтересованностью и длительностью, гонит встать из-за стола. И если к этому прибавить постоянную, все парализующую тоску или иронию, плач обиды и одиночества, то картина войны, которая идет скрытно в моем бессознательном, чуть-чуть приоткрывается. Плюс: головная боль, горечь во рту, спазмы кишечника и поносы, страхи. О, эта прекрасная война уж очень напоминает мне симптомы Акутагавы в его ЗУБЧАТЫХ КОЛЕСАХ.

Глава одиннадцатая

Тотем

Эдип остался жить, потому что в эту историю никто не волен был вмешаться, ни острые камни, которые били его при падении, ни смерть, которую он мог принять от их ножей или от испуга, или от голода, или от много раз утоленной жажды, да, да, даже смерть не смела в этот раз своевольничать, ибо настал час ЭДИПА, и все в мире это так или иначе знали и ждали.

Он открыл глаза и увидел перед собой странных коз, которые стелились по земле и шипели; что-то, что он уже давно знал, говорило ему об опасности этого шипа и этих разрезанных пик, которые бегали туда и сюда из их маленьких безрогих головок, что-то звало в нем ринуться прочь и бежать, высоко поднимаясь в прыжке над землей, бежать, боясь укуса, и не смотря им в глаза, ни в коем случае не смотря, потому что тогда не захочешь бежать, а ляжешь и будешь ждать яда, как избавления от всей этой беготни; все кричало в нем об опасности этой встречи, но или он слишком устал, чтобы еще куда-то смочь бежать, или уже и в себе ЗНАЛ он, что наступил его час, который так просто не может кончиться, что все еще впереди. Он смотрел на этих странных коз и они смотрели на него.

Потом он отвернулся и стал лизать пробитую заднюю, она свербила и лежала отдельно от всех, от него, от его усталости, от змей, которые собрались посмотреть, отдельно от собственной боли и недоумения. Длинная задняя лежала и имела в своей стопе дырку, и это было несправедливо, это было плохо, в дырку набились осколки горы и травинки, которые торчали букетиком, и Эдип даже съел одну или две из них, из этих странных травинок с вырванными белыми корешками в красноватой земле. Потом к ноге подползла одна старая змея и приложила к дырке какую-то травку, сделала она это очень осторожно и умело, а потом обернулась несколько раз бинтом, чтобы трава не опала, не потерялась. Вероятно, Эдип был совсем маленьким малышом, потому что даже и в этот раз, когда змея обняла его, он не умер от страха, а скорее даже обрадовался, что вот кто-то позаботился о его ноге, что-то с ней сделал, сделал уверенно и просто, и болеть уже сейчас стало меньше.

Он лизнул несколько раз змею, он сделал это просто и хорошо, он ПРИКОСНУЛСЯ к ней, как много раз касался запаха, откуда шло молоко и тепло, и смелость иного, возле которого он лежал, пока не знал ходьбы и равновесия; он не юлил, не искал слабости, он тронул языком существо, которое сделало ему легче, тронул, как благодарность, и не более.

Змеи удивлялись ему.

А когда немного погодя, пока менялась травка в дырке, он стал на свои длинные задние и поднял опять передние к носу, двигая их сжатыми вперед к собеседнику, молодые змейки стали тоже вставать деревцем вверх, держась лишь на кончике хвоста, изгибаясь к нему головой, как он к ним своими руками. Это было удивительно печально и светло, это было хорошо, и многие змеи, старые и недвижные в песке, пришли и застыли смотреть в разных щелях и расщелинах, и птицы повисли в солнце, как звезды висят в ночах, и брызги ручьев спешили сюда и ломались, смеясь, в луче света, и ПРИКАСАЛИСЬ к Эдипу и змейкам, и студили смех стариков. А потом приползла та старая змея, которая лечила Эдипа, и увидела, что у него из стоп опять капает красное, так лихо он отплясывал в круге, и зашипела старая, чтобы убрать безобразие, ведь больные должны лежать-не-плясать, зашипела и треснула Эдипа хвостом по заду, чтобы ложился и не дурил. Маленькие змейки от шипа притихли, Эдип от шлепка свалился в тень горы, птицы подняли вверх свой гомон, что не обидно все это, что хорошо; и шип старухи и затрещина малышу, ты бы ведь тоже дала своему по заду, если бы он больной полез из гнезда, ведь дала бы, вот и старуха также, она не обижала его, вовсе нет, это нам всем ясно, она как мать имеет право дать ему хорошенько, раз он такой несмышленый и неслух, умора, как он двигал ножками и как те вертелись перед ним, но и мы хороши, смеялись, а у него кровь открывалась в стопах.

В тени горы ему опять положили на дырку траву, и еще ОЧЕНЬ СТАРАЯ змея полизала ему вокруг раны, и кровь испугалась прочь сразу; это была одна из самых старых змей и все очень обрадовались, что и она хлопочет возле малыша, что тоже ПРОЯВЛЯЕТ заботу, хотя вечно лежит в песке и молчит, хоть гори ты тут все огнем. А когда она встала перед малышом огромным серым столбом в небо и подвигала ему головой туда и сюда, то маленькие вылезли из себя от восторга и стали скручиваться и прыгать пружиной вверх и шлепаться влежку вниз, а Эдип опять захотел выкинуть свой фокус, но уже держал его крепко в землю ремешок сиделки-змеи. Потом ОЧЕНЬ СТАРАЯ поползла на свое место как-ни-в-чем-не-бывало, и сразу устроила серый свой бок в песок и солнце, и голову хитро упрятала от перегрева в собственную тень хвоста. Эдип узнал перед собой траву из долины, которую он дергал за зеленую зелень наружу, узнал другую траву, потому что эту принесла старая змея про запас, чтобы лечить его, чтобы не ползать каждый раз вниз, Эдип признал эту траву и стал ее легонько нюхать и не бояться, а потом попробовал хрумкнуть ее в себя, не горька ли, оказалось, что нет, и он подъел неторопливо весь запас своей старой тетки, которая свернулась у него на задней ноге и ничего не видела. Когда Эдип съел все, ему захотелось еще, и он попросил, прокричав об этой просьбе своим неумело громким криком, и маленькие змеи тихо прошипели ему КАК надо просить, но за травой охотно пошли, потому что слышали озабоченность взрослых, чем же кормить веселого плясуна, а тут вот все вышло само собой славно, и мы видели, что он ел траву и просил еще, и принесли ему, мы маленькие, которых вы все в грош не ставите и только шипите страшно и все, и слова доброго от вас не допросишься. Старая тетка лежала тихо, будто ничего не ведая и не слыша, будто она притомилась и уснула на солнце, лежала тихо и тихо смеялась говору малышни и добру и ЖАЛОСТИ, которые открывались в ней к этому чужому зверю, которых она много душила и пила раньше, а теперь вот греется изнутри любовью к этому, который смешно так двигает своими торчками, и глаза не отводит в сторону, а смотрит и смотрит сам, словно прощая за тех многих, которых задавила и выпила я до него. Это странное тепло изнутри грело ее старый бок, где были шрамы, грело как-то по-другому и дольше, чем греет и успокаивает солнце, о котором всегда знаешь, что оно уйдет на ночь, и к утру все равно будешь стылой на стылых мокрых камнях; а это тепло изнутри, наверное, будет сидеть сиделкой и ночью, потому что оно ВО МНЕ, а ведь я не ухожу никуда от себя на ночь. Пусть малыши принесут побольше мокрой травы, и пусть этот поест себе вволю, ЖАЛКО смотреть на него, как громко шумит, не умеет, не знает, видно, что тишина и шелест — это правильные вещи, не знает, дурачок, ЖАЛКО его. От этих неторопливостей внутри тепло разгоралось постоянством и вечностью, видно, и ОЧЕНЬ СТАРАЯ приняла в себя этот огонь, видно, ждала и дождалась, потому и подошла тоже, чтобы лизнуть, хотя я и без нее бы вылечила своего малыша; нечего лезть, но она ОЧЕНЬ СТАРАЯ, и ей нельзя перечить, да и ЖАЛКО ее тоже, ведь не может она теперь быстро-быстро искать теплые камни в темноте, и совсем седой, совсем белой лежит тихо в утре, совсем белой от мокрых вод на ней. Как это правильно, что есть, что берутся откуда-то малыши среди нас, как это правильно, как справедливо, потому что это они не ДАЛИ схватить теплого пришельца кольцом, схватить и выпить, как прежде, это они не дали, и теперь вот какое тепло зреет внутри нас всех, какое вечное-где-то-в-нас-скрытое добро и ЖАЛОСТЬ. Эге, даже ОЧЕНЬ СТАРАЯ выкинула номер, ишь ты, ОЧЕНЬ СТАРАЯ, а ничего еще себе, молодец, умеет над собой посмеяться, не стала камнем, о который бьешь лоб, даже ты бьешь лоб, не только что маленькие, которые вон и правда углядели, что ест пришелец, и пошли себе далеко вниз ему за травой, надо будет сказать всем на совете, чтобы поменьше шипели на малышню, а то вдруг разобидятся и уйдут, что тогда будем делать; да, да, так и припугну всех, скажу, что слышала, как они собирались уйти и решили в последний раз нас проверить, когда замкнулись стенкой вокруг упавшего сверху и не дали всем нам по очереди попить его, а стали тоже шипеть на нас, и мы тогда рассмеялись все, и не стали, и оставили жить упавшего сверху, да еще и он сам был какой-то чудной, совсем нас не боялся и смотрел в глаза; и тогда мы немного стали его бояться, потому что он умел незащищенность, умел ЖАЛОСТЬ к нам, сильным, что вот сейчас сомкнем его прочь и выпьем, а зачем и не знаем сами, да, да, он умел ЖАЛОСТЬ к сильному, а мы еще только учимся ЖАЛОСТИ к слабому, а уж и то, какое тепло внутри сеет она. Надо будет сказать, чтобы поменьше шипели, но, конечно, вовсе им дать волю тоже нельзя, хотя, э-э, кто это знает, что можно и что нельзя, может, нам-то и след слушать их волю.

А этот малыш, который упал сверху, быть может, тоже обиделся на своих стариков, на их шип, и ушел от них, оступился и упал вниз к нам? Как же те, которые остались без НЕГО, как же они? О, сердце, верно, разнесется по ветру, когда увидишь, как прыгают вниз от нас наши маленькие змейки, как одинокими черточками будут они пытаться соединить верх и низ, да, да, надо будет обязательно сказать на совете, чтобы перестали шипеть на них хотя бы на время, а потом, быть может, и навсегда, потому что уже они, маленькие, станут стариками и, наверное, будут помнить, как им было обидно в детстве и как их уважили, и будут теперь сами чтить этот новый закон. Старая змея усмехнулась и потянулась, и сделала больно Эдипу своей натянутостью, и он опять лизнул ее, что не надо, ты делаешь мне больно, и зачем? Конечно, может быть, эта малышня, которая станет стариками, будет долго помнить о своих детских обидах и решит не обижать новых МАЛЕНЬКИХ, конечно, очень может быть, но и нам, когда мы были маленькими, казалось, что мы навсегда сохраним в себе справедливость и жалость ко всем, но как-то постепенно эта ПАМЯТЬ истекала из нас, и мы не помнили напрочь своих детских клятв вечерами, когда старики уже свертывались в спираль, не помнили-позабыли, а то и старались НАРОЧНО забыть, потому что иногда все же всплывали они теплыми упреками, теплыми и светлыми, тягучими на одной протяжной ноте, которую надо скорее убить, скорее раздробить на знакомые звуки, пусть тоже страшные, но все же не так, как вот эта долгая и непрерывная печаль о невозможности сделать то и то, что тебе казалось надо обязательно сделать, непременно, сию секунду, а если не удастся вот сейчас, то и прыгнуть вниз маленькой гордой стрелкой, гордой стрелкой, прямой и не покоренной никем. Э, наше время, судя по всему, идет к вечеру, надо помочь малышне, и перестать сейчас шипеть на них, а то они будут делать друг другу клятвы, как мы, и не выполнять их, как мы, и печалиться старыми вечерами, как мы. Надо помочь им, надо собрать совет и просто так спросить их всех, белых и неподвижных, разве не помнят они, как болели в детстве от своих стариков, так зачем же забыли об этом, ведь это нехорошо и несправедливо, вон это к чему приводит, малыш-то, наверное, ушел от обиды вниз и только странно спасся, странно был спасен. Она им расскажет всем про их клятвы, она многих помнит еще узкими и вертлявыми, которыми все мы были, почти всех в совете помнит она неумелыми, вот только ОЧЕНЬ СТАРАЯ была уже тогда СТАРОЙ, и она всегда ее помнит белой в пыли и малоподвижной, и малоблестящей. Она посмотрела вниз и увидела, как маленькие тащат на себе траву, увидела и рассмеялась опять, и хотела потянуться, но вспомнила, что может сделать Эдипу больно, и остереглась. Маленькие стали в пары и нагрузили на себя поперек длинные травы, и двигались, косясь друг на друга, в одном ритме одного движения, и очень это было им по вкусу, такая совместность в заботе о другом, очень это было по вкусу, потому что иногда они СОГЛАСНО подпрыгивали вверх над тропой, и это было очень смешно, почти так же смешно и печально, как танец, который устроили они тут с пришельцем в кругу, и как танец Урии и Хаи, когда они отплясывали, хлопая друг друга по заду, у ворот дома Захарии, когда пришли забирать девочку свою Марию прочь из недоброго дома учения в свой стариковский с сумасшедшими запахами и историями, которые рассказываются друг другу тайно во сне по ночам.

Когда они поднесли свой МАЛЕНЬКИМ стожок травы к упавшему сверху, они, это хорошо видела старая змея, хихикая, спрятались сами в него, спрятались, стали травинками. Эдип стал жевать траву и очень испугался, когда они вдруг со смехом и шипом зашевелились у него во рту и стали лезть прочь, очень испугался, весь передернулся и обмочился на старую змею. А малышня хихикала уже над старой змеей, которая растерялась и не знала, что делать, хихикала и потешалась, замирая пасхальными свечками, и скоро Эдип тоже начал, с перепугу громче чем надо, а потом свободно и лихо смеяться, и старая змея тоже, и ОЧЕНЬ СТАРАЯ сверху, она, как видно, тоже следила за всеми этими делами и играла перед сном. Эдипу нельзя было вставать на ноги, так он разлегся на брюхо и стал поднимать-опускать свой хвостик, а змейки плясали рядом и было очень весело всем, разгульно весело, вроде и не будет впереди темной темноты с ее страхами, словно опять наступит сейчас утро без бездны, и солнце опять блеснет в глаза светом и теплом, что живы мы, что прожили детскую ночь.

Вот-вот, именно это я им тоже припомню на совете, именно этот сегодняшний благий вечер, когда свалятся малыши в светлой усталости спать, светлой и смешливой, а не будут слушать в незасыпе звуки темноты и бояться их, и этим страхом только и учиться быть живым для сохранности себя, и забывать в этом страхе детские гордости, и прятать их все глубже и глубже, чтобы и не отыскать вовсе даже тогда, когда они вроде нужны будут, ВРОДЕ нужны, а раз вроде, то нечего и искать свои детские страдания о добре и правде, нечего их искать, пусть себе будут забыты.

А маленькие тем временем валились и правда в усталости и сне, который первый раз пришел к ним ВЕСЕЛЫМ УПАВШИМ СВЕРХУ, валились прямо тут на землю и грелись в шерсти Эдипа и немного щекотали его, но и он был рад им, потому что понимал, что тоже не один, что вот там кто-то шевелится у меня сзади, кто-то такой же маленький и пахучий, как я, такой же, который ищет зашиты перед своим страхом у меня, и я, согревая его от ЕГО страха, гоню прочь в заботе о другом и свой.

Скоро стало совсем тихо, все замерли, а ОЧЕНЬ СТАРАЯ вдруг поняла, что камень под ней не только не остывает, но все греется жарче и жарче, и она развернула кольцо и стала прямой стрелкой, прямой дорогой, которую не знала в себе никогда раньше и на которую все же сумела выйти. Звезды повисли птицами в солнце, мигали крыльями, молчали свой звездный гомон, что все славно, что они следят, что малыш, которому еще многое предстоит, жив и весел, что сейчас ему снятся сны и надо вложить в него желание его прежнего стада, желание по весне искать самку и звать на бой СТАРОГО ЗМЕЯ, чтобы убить его и быть главой стада, звать на бой СПАСШЕГО ЕГО. Он, Эдип, не захочет этого делать и уйдет по весне от змей, чтобы не убить никого из сделавших ему добро, уйдет, не зная почему ушел, так как забудет ЭТОТ наш приказ ему во сне в детстве, забудет, но сделает, как забывает и делает больной в сумасшедшем доме Фомы, когда его лечат гипнозом, дают приказ перестать быть собакой или Эдипом в гипнотическом сне, и он не ХОЧЕТ уже ими быть в бодром своем сознании. Звезды опустили вниз струйки рек, чтобы мог Эдип когда-нибудь окреститься в них, когда-нибудь очень поздно, когда он станет другим пухлоногим, когда он станет Христом Иисусом. Звезды опустили вниз МОКРЫЕ ВОДЫ свои, чтобы они тихонько и в свой срок рассыпали эти высокие горы в песок, жаркий вечный песок, по которому, вот уже видят звезды, идет Мария и за ней верблюд Хаи и две СТАРЫХ змеи, идут, чтобы сделать то, что тоже никто из земных не сможет остановить, хотя будет губить в усердии или неверии, будет изо всех сил РАДЕТЬ в старании разорвать паутину, которая вяжет его смирительной рубахой Игнатовского веселого дома; и этот дом, и Фому в нем тоже УЖЕ видят звезды, видят сразу всех нас: Эдипа, Христа и меня, видят в проволоке нашего лагеря, где они, звезды, странные стражи для нас, и странные узники в своих лагерях. Звезды видят нас всех ВНЕ времени, а просто в одном простом пространстве, как мы видим скот на склоне, а дальше пригорок леса, а там петлю реки, видим сразу всех, и нам это очень ясно, так ясно-яс-но, что хоть кричи. Эдип шевелится, обвитый теткой змеей, шевелится-смотрит сны, Иисус шевелится, обвитый девочкой Марией, и я выпрямляюсь в свою прямую дорогу, и Фома во мне пыль и строгость, и многие дети лежат брошенными во мне и женщине, которая спасает меня, потому что страшнее этих детей кричат во мне дети-слова, которым я мать, а не отец, которым я женщина в вечном грехе и распутстве, готовая спать с любым страданием и воплем, чтобы зачать ненадолго, зачать-чуть-чуть-отдохнуть, и вновь бежать в мокрое поле к звездам и бесстыдно раскорячивать ноги, прося, чтобы меня успокоили; Иисус толкается там внутри, Иисус смотрит веселые сны, учится Иисус быть безумным, учится раскрыть неправду козла Эдипа, который зреет и знает, что согрешит, открыв в себе силу узнавать себя, согрешит ПЕРВОРОДНЫМ ГРЕХОМ, захочет никогда не умирать, и разделит ТРОИЦУ на жизнь и смерть, добро и зло, и надо будет мне, малышу Иисусу, прийти и принять эту смерть, как жизнь, и рассказать человекам о том, что я вижу сейчас во сне звезд, НЕДВИЖНЫХ звезд, никуда не идущих, стоящих над моей задранной головою НЕДВИЖНО, и не знаю я, живы ли они, или мертвы уже, и это лишь свет их идет так долго своей ПРЯМОЙ дорогой, свет их, который мне светит видеть, что я умею и чего бегу.

Глава двенадцатая

Она смотрела на свой живот

И Иосиф смотрел.

И Урия смотрел.

И Захария.

И евреи, которые собрались кричать обрученным осанну.

Иосиф смотрел НЕИЗБЫВНО, он хотел бы отвести глаза, но они тянулись в тоске и плаче к этому острому выступу, чуть поднимающему спереди простое платье Марии, вбирали его в себя песком расщепленных гор, шевелились глаза в животе Марии, ища там кого-то, кто был не его, не Иосифа делом. Иосиф поднимал свои руки к глазам и отводил белки в сторону, вдавливал их вглубь и к вискам, чтобы не смотрели, но они ВЫКАТЫВАЛИСЬ живым, выбирались смотреть опять и опять, и он опять и опять мял их прочь, потом даже нагнулся, взял песку в ладошку и бросил себе в глаза, чтобы не видеть этой смертной ему обиды, но глаза взяли песок своей открытостью и разодранностью, но перестать смотреть не могли, не хотели. Евреи вначале шушукались и пытались было усилить обиду смехом своим дурным, но скоро не стали этого делать, потому что явно мешал бы им смех слышать унылость воя, которая хрипела песком из Иосифа, стыла в жаре его белых губ, капала прокусанным уродцем к ногам и билась в жаркой жаре от земли; евреи молчали и вдыхали этот красный запах крови, который тек в них неведомой силой страдания и обиды, и еще чего-то, чего не смог бы понять даже сам Иосиф сейчас, не то, что посторонние они. Евреи дышали и потели, лица их делались все более мокрыми, но они не брали рук в тканях, чтобы высушить себя, боялись евреи что-нибудь проглядеть. Глаза Иосифа ЗНАЛИ, что когда-то, еще не сейчас, но когда-то чуть или много позже, им надо будет найти ГЛАЗА МАРИИ и смотреть в них, в их нутрь, трогать их и ощупывать, как сейчас они делали это с животом и платьем, с ногами, которые стояли босыми в песке и игрались иногда сами по себе своими пальцами в струйки МОКРЫХ ВОД. Глаза Иосифа прошли по прогнутости Марии вперед животом, опустились вдоль опущенных рук, которые иногда тянулись вроде зацепиться друг за друга сзади, но так и падали, забывая об этом ненужном желании. Иосиф смотрел в себя, а глаза его смотрели на живот Марии, но они знали, что скоро или нескоро надо будет им ВМЕСТЕ посмотреть на Марию, а не только шарить по ее и своим переулкам, которые сильно занесло снежным песком, и некому выйти с лопатой или веслом, о, веслом, его я ведь тоже сжег. Иосиф смотрел в свою землю внутри и ждал чего-то, что уже шевелилось там, ждал, чтобы оно родилось и окрепло до того, как он УВИДИТ Марию, увидит ее строгое удивление собой и своим животом, ее странно покорное СЧАСТЬЕ без всех, счастье обладания, куда никому, даже Иосифу, нету входа. Иосиф смотрел в свою землю внутри и хотел сам, еще до того, как он увидит СЧАСТЬЕ Марии и преклонится ему, уж слишком оно велико и одиноко, хотел сам найти в себе СЧАСТЬЕ простить ее, пожалеть ее, обрадоваться в нестерпимой жалости к ней и, быть может, умереть, если его людское не даст ему жить после всего этого. И не то, чтобы Иосиф вот так это все просто и ясно знал и взвешивал ожидая, нет, вовсе нет, нет-нет-нет, ничего этого ТАК не знал Иосиф; вот любовь его, может быть, знала именно ТАК, но сам он стоял и плакал, и песок, который он бросил в глаза не смотреть, творился в невозможность опустить веки, в невозможность прикрыть усталые от красного зноя глаза.

Мария улыбалась.

Она слушала, что там делается у нее внутри, она знала, что это их с Иосифом сын вертится в ней, знала и помнила их вечер на берегу Иордана, уродца, спавшего на ее жилке, руку Иосифа, которая пряталась и не хотела работать, дыру Иосифа, которую он просил закрыть, и которую она ведь закрыла тогда, ведь перестала дыра колоться дальше и болеть дальше все нестерпимей, о, она все помнила о том вечере и тепле от лодки, которую сжег для нее Иосиф, все помнила, и все сумела, раз вот уже есть у нее НЕ ПУСТОЙ животик, вон он как поднимает платье, она все хорошо сумела сделать, не зря, значит, она женщина, все сумела, а то очень боялась что не сумеет родить Иосифу сына, потому что не знает, как это делается, боялась, что что-нибудь обязательно перепутает и сделает не так, но вот какая я молодец, сумела все-таки, все хорошо обошлось.

Мария улыбалась, она уже давно знала, что кто-то в ней поселился, что он там растет для Иосифа, и нарочно оттягивала обручение, капризила, что дом не готов, что все не так там, как ей бы хотелось, а сама ждала и ждала, пока ее ДОМИК станет лучше и заметнее, пока станет живот поднимать краешек платья, а она, чтобы сделать его еще заметнее и лучше, чуть прогнется за ним следом. И вот сегодня, она решила пойти, и шла, держа их ДОМИК с Иосифом гордо вперед. Иосифа еще не было, когда она пришла с Урией, который молчал, видимо, тоже не хотел раньше времени устраивать пляски, потому что стар уже стал, не тот стал, берег силы, чтобы поплясать лихо с Захарией и Иосифом, когда тот придет. Она стояла и СМОТРЕЛА НА СВОИ ЖИВОТ, и Иосиф смотрел тоже, и Урия, и Захария смотрел, и евреи, которые ждали кричать осанну. Она смотрела на свой живот, улыбалась ему, слушала, что там маленький делает, что говорит, УЛЫБАЛАСЬ его глупостям, рождала к нему нежность без конца, боялась его страхами, она слушала его и ЗАБЫВАЛА даже, что еще не пришел Иосиф и что его надо ждать здесь, что она пришла обручиться, обрадовать Иосифа, ведь он все время строил им дом, вот и я строила дом, Иосиф, он еще маленький, правда, но растет, Иосиф, растет. Она слушала своего паренька там внутри дома, она знала, что там паренек, и знала, где и в какой комнате он сейчас прячется от нее, и стояла и ждала его шевеления, чтобы рассмеяться, что вот узнала, что поймала тебя, теперь твоя очередь водить, а прятаться буду я, и еще пуще смеяться, когда он будет нарушать правила игры и опять уползать куда-то, словно не нашли его только сейчас, словно не попался он, будто ничего подобного не было, или он не заметил, тогда простите. Мария улыбалась этим его хитростям, она знала их почти все и радовалась, что он плевать хотел на все ее знания, а просто повторял, что ему надо и все, молодец, малыш, вовсе не заботишься, что о тебе скажут, а весело делаешь, правильно делаешь, дело свое и мое, и Иосифа, что-то долго его нет, где же он.

Мария перестала смотреть на живот и посмотрела, где же Иосиф, и увидела его. Она увидела его всего сразу, его глаза, которые все еще смотрели на живот, его руку и капельки прокушенной крови на уродце, его обращенность в себя, его РАЗРЫВНОСТЬ, его отдельность с глазами, увидела, что Иосиф ищет кого-то внутри себя, вот странный, скребнуло в Марии, он ищет в себе нашего мальчика, а он во мне, у меня в животе, и она двинула свой домик еще дальше, чтобы не только глаза Иосифа, но и он весь, заметили ее постройку, вот странный, все перепутал сам; ребенок должен быть у женщины в животе, а он ищет его в себе и СТЕСНЯЕТСЯ, наверное, стыдится, что не смог его принести, вот дурачок, не знает совсем ничего, а мог бы спросить у меня, чего тут стыдного, если не знаешь, потому, видимо, и не пришел к сроку, а опоздал, что стыдно ему было, раз нету в животе ребеночка у него, вон, как голову опустил, и уродца своего куснул от обиды, и глаза смотрят на мой живот, а сам боится взглянуть на меня, боится, что оплошал. Она улыбнулась опять, она обрадовалась немного, что вот сейчас покажет мужчине, который вечно хвастает себя хозяином, сейчас покажет ему совсем немного, чтобы его не обидеть, совсем немного, просто чуть-чуть, что она лучше его понимает разные вещи, так что пусть не очень гордится; она улыбнулась этой своей хитрости, потому что она не нужна была ей, Марии, не нужна была ей даже малая власть над Иосифом, не нужно ВРОДЕ, а все-таки вот приятно, что я сумела и узнала, а он, дурачок, не УЗНАЛ и не сумел. Э, видно, все это врали девки, когда говорили о парнях, что они, мол, того-этого, вон, Иосиф, совсем ничего не знает, стоит красный оттого, что не сумел после их молитвы в том вечере и огне принести ребеночка, красный стоит, пойду покажу ему домик НАШ, пусть подумает кое о чем, а потом я ему все объясню. Она двинулась уточкой к Иосифу еще двинула живот свой вперед, потому что в спине уже стало болеть от этого ее старания. Она шла к своему Иосифу, и евреи делались все тише и тише, останавливались евреи даже в ходе крови своей, в стуке сердца своего, чтобы что-нибудь не пропустить, глушили евреи шаги мыслей у себя, чтобы и те не мешали, чтобы не перекричали чего-то, что сейчас обязано сделаться, потому что идет она к жениху своему, к опозоренному по закону жениху своему, с улыбкой ПРОЩЕНИЯ к нему, словно, это он виноват, что забрюхатела она от кого-то, когда сделан уже сговор. Евреи останавливали в себе стук памяти и злобы на Урию и семью эту всю из ессеев, они убивали память, оттягивали ее, чтобы не помешала и она пропустить что-то прежней своей обидой, чтобы не помешала успокоиться до конца сейчас, когда крикнем мы все разом позор ей вместо осанны, позор старику Урии, и будем давить в них тайный свой грех, будем убеждать себя, что праведны и чисты, что без греха вовсе, раз не могли себе позволить такое. Евреи молчали, и Иосиф боялся этой общей с ними молчаливости в себе, которая замирала внутри его, в царстве, где он царь, как правда и право его.

Мария шла к нему очень долго, безмерно долго, до невозможности, она шла многие тропы змей, и многие крики козлов, многую россыпь гор в песок шла она, многое высыхание МОКРЫХ ВОД в трещины; она шла к своему Иосифу вдоль СТЕНЫ дома Фомы, она шла всю мою жизнь и всю свою, и всю неподвижность звезд; она шла по тишине евреев, как по тропе горы шел старый козел, прикрыв левый глаз страхом старости, она шла по ТИШИНЕ Иосифа и деда своего Урии, который стал вдруг рыть долгую яму в песке. Да, ДА, старый Урия рыл себе могилу в песке, потому что решил лечь СЕЙЧАС и умереть, и тем отвлечь евреев своих хоть на секунду от жажды их топтать Марию, от жажды их смеяться очень громко после очень тихонькой в звон тишины. Урия рыл песок все глубже и глубже, он кричал что-то, чтобы только разрушить тишину евреев, он уже укладывался в свою яму и забивал себе глотку ладонями песка, и Иосиф знал, что он это делает, и не шевелился Иосиф прекратить эту смерть, потому что думал он в ней спасение и оттяжку тоже. Но Мария ТОЖЕ видела эти штуки Урии; ты что, подошла она к нему, хочешь испортить наш праздник, не можешь уже без скандала, совсем стал дитешкой, вылезай-ка, сейчас же, а то мне придется отнести тебя на руках домой и там запереть пока, и ты не увидишь наш праздник и не спляшешь свой танец смешной, который, я же знаю, ты учил заранее, а ну, вылезай, мне НЕЛЬЗЯ же теперь поднимать тяжести, ведь у меня в животе ребенок, слышишь, дедушка, мне тяжело тебя поднимать, помоги мне сам, вставай и перестань есть песок, у тебя же зубов нет, ты десны себе откроешь. Она тащила и тащила Урию, а он все ел и ел песок, и вдруг ПЕРЕСТАЛ. Мария подняла на руки своего сумасшедшего деда, который теперь вот успокоился, стал одинаковым со всеми, и пошла с ним быстрее к своему Иосифу, который так и не поднял головы, потому что не смог принести ребеночка; пошла к нему быстрее, потому что ЗНАЛА, что он сейчас начнет себя еще больше казнить за смерть Урии, что не вмешался от СТЫДА своего перед ней, что виноват теперь уже вдвойне, надо-надо скорее к нему подойти и скорее ему показать живот, и скорее пожалеть его, малыша, чтобы тоже не начал выкидывать разные штуки, вроде старого Урии, который, она теперь знает, не хотел посмеяться над их праздником, а хотел, она это точно знает, отвлечь внимание тишины евреев от Иосифа, чтобы те перестали молчать и ждать, когда же им посмеяться, что тот не сумел принести в животе своем сына, что тот не знает ничего, а еще кричит себя мужчиной; молодые евреи стали б смеяться над ним, те, которым она дала от ворот поворот, которых плевал прочь Хаи, они станут смеяться над нашим Иосифом, подумал Урия, и решил отвлечь их внимание. Надо-надо скорее обнять Иосифа, пусть поднимет голову дурачок, пусть прижмется к ее животу, пусть послушает звуки и песни там, пусть успокоится сразу, когда узнает, что не ему надо было принести сына, успокоится-рассмеется и даст кому попадет по шее, потому что это он ЕЕ стыдится, перед ней ему неудобно, а когда все станет ясным, он не будет холодеть такой белизной, что забирает его всего с каждым шагом ее к нему Вот, Урия, ты тяжелый какой, ты не даешь мне быстро подойти к моему Иосифу, ты не обижайся, полежи вот здесь немного, а то я боюсь, что и Иосиф умрет от своей неудачи, он ведь гордый очень, как все вы мужчины, вон уж и кровь из уродца белой стала, так он судит себя, ты полежи здесь, дедушка, это ведь тебе не обидно, полежи, а я только приведу его к тебе, только дам ему послушать звуки мальчика, чтобы они узнали друг друга, и мы сделаем все, что надо с тобой, вот голову ты не толкай в песок, а то он обрадуется к тебе в волосы и будет трудно разлучить их, и он будет тебе мешать все время, подожди, я сейчас платье сниму, сейчас подложу его тебе под голову, вот сейчас, держит платье живот мой, вот, все, давай голову, подержи ее сам немного, вот так, теперь лежи и жди. Когда она разогнулась, маленький там внутри убежал в другую комнату, ему неловко было быть в согнутости Марии, и Мария немного постояла и послушала его толчки там, подождала, пока он спрячется опять, будто ничего не было, будто никто не ловил его, не обнаружил, не нашел. Потом она пошла к своему Иосифу и подумала, что ТЕПЕРЬ-ТО он сразу увидит ее живот и успокоится сразу, вот только еще тише стали евреи, видно, будут смеяться над ними, но пусть себе, пусть веселятся, ведь у нас праздник, а все нет и нет веселия от сложности характера ее Иосифа, а чего там стыдиться, подумаешь. Платье, которое она сняла, держало ее домик, не качало его, подтягивало, а теперь он раскачивался своей величиной туда и сюда и малыш там мог испугаться, поэтому Мария, как ей ни хотелось бежать к Иосифу, пошла много тише и руки подложила вниз, чтобы донести это свое получше, чтобы не расплескать его. Иосиф все еще не поднимал глаз к ее глазам или, быть может, поднял уже, но она теперь не видела, потому что ОНА СМОТРЕЛА НА СВОЙ ЖИВОТ, смотрела, потому что маленький там шевелился, лез во все стороны ходуном, словно хотел тоже идти вместе с ней уже рядом к ее Иосифу, идти, чтобы пожалеть нашего Иосифа, чтобы защитить от тишины евреев, он рвался наружу, толкался, и Мария даже села ненадолго, чтобы успокоить его, потому что рада была, что он хочет защитить отца, но понимала, что ему еще рано, что вряд ли сумеет. Она сидела и поглаживала его, успокаивала, говорила, что сама справится, что утешит Иосифа, объяснит ему все, а парням Иосиф и сам надает по шее, когда поймет, когда узнает, что зря так казнил себя, ты не спеши, наш маленький, еще успеешь о нас позаботиться, когда мы будем кашу в старости проливать у рта, а ты должен будешь не очень нас ругать, и утирать будешь нас, ПРИКАСАТЬСЯ к нам, противным и старым. Нет, ты не спеши, маленький, я со всем этим управлюсь сама. Она встала и пошла к Иосифу и увидела, наконец, его глаза к ней, увидела, что он замер весь, что неловко ему из-за всего этого, что устроил, из-за смерти Урии, из-за наготы Марии, неловко ему, и Мария долго улыбалась, что все в порядке, ИОСИФ, СЕЙЧАС все будет хорошо. Она подошла к Иосифу очень близко, она ткнулась в него животом, и положила руки ему на голову, чтобы преклонить ее усталость к их сыну, чтобы сделалась Иосифу легкость и радость. Иосиф к этому времени нашел на своей земле прощение к Марии, нашел, как и хотел, сам, без нее, и решил Марию не оглашать сейчас, а потом отпустить ее, раз такое сделалось, потому и не стал противиться, когда Мария положила его лицо в свой живот, когда уткнула Иосифа в невозможность тепла и запаха; и сразу услышал Иосиф там тук своей левой руки, тук-перетук ее вместе с жилкой Марии, и уродец САМ, без воли и указа Иосифа стал играть с тем маленьким в прятки на животе Марии, а сам Иосиф увидел сон в песке, он увидел ангела, он услышал тук-перетук его слов, и понял их смысл: Иосиф, сын Давидов! Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; родит же сына, и наречешь Ему имя: ИИСУС; ибо Он спасет людей своих от грехов их. Сердце троих их, Иосифа, Марии и Его, билось ТРОИЦЕЙ под уродцем, билось открыть, РАСПЯТЬ Иосифа прочь всего, как похоже сделалось тогда при огне у воды Иордана, только еще более радостно и светло, уже совсем почти без БОЛИ в Иосифе, а лишь в успокоении, которое всегда тише и дольше, если в крике и величине избавляется большая боль. Маленький там внутри подлез под самое ухо Иосифа и двинул ему кулаком, чтобы не умел никогда обидеть Марию, и Иосиф рассмеялся в своем СНЕ НА ПЕСКЕ, и проснулся. Евреи молча бежали от них, поднимали высоко накидки и пылили прочь, даже не оборачиваясь, ибо поднималось над этими троими некое сияние, подобное миражу в песке, когда вода ломается в круг радуги перед сохнущими жаждой глазами. Евреи бежали и бросали своим бегом песок, но он не летел в троих, а ложился на свое место, и Урию ни разу тоже не тронул, и Урия лежал в яме, довольный и узнавший, что все в порядке, никто не обидел никого, я же всех обманул, вроде боюсь за Марию, вроде ПОЭТОМУ тороплюсь на хорошую прямую дорогу, эх-хе-хе, просто мне время пришло устать, и я его ловко позвал к ответу, как ОЧЕНЬ СТАРАЯ змея, когда приходило время рождаться Эдипу; наша смерть должна помочь этим новым, и хорошо, что я сумел в срок. Иосиф подошел и обнял Урию к себе спеленать до гроба, а Мария пошла с Сыном вперед, и Иосиф с Урией ей след в след.

Глава тринадцатая

Тотем

Я Ну что ты, Фома, ну что? Что с тобой, Фома, что с тобой?

ФОМА…

Я…

Мы сидим и молчим долго, как когда-то у моего порога, когда он пришел звать на суд, он опустил голову в снег, как когда-то на кладбище, боже мой, неужели у меня никогда не устанет память все это вновь и вновь ЕЩЕ вспоминать? Мы сидели внутри его дома, по ту сторону СТЕНЫ, потому что из-за холодов что-то сломалось в механизме ВХОДА, или просто застыла смазка, а хорошего СМАЗЧИКА здесь в Игнатовском не было, потому что не было больших парков для отдыха с веселительными колесами, которые есть в значительных городах. Веселые люди проносили туда и сюда кресты, но если осенью это делалось неторопливо и уверенно, то сейчас пробегалось в суете мороза и снега. Мы сидели у костра, который Фома разложил из своего креста, молчание наше темнело синевой под глазами, огонь двигался живым в мертвом покое стены. Фома иногда, не поднимая головы от снега, тянул к огню руки, но не донося их, разводил в стороны, словно забывал, зачем двигал их только что, или плыл, как когда-то его отчим.

ФОМА…

Я…

ФОМА Вот мы сидим с тобой у огня, который я разложил из своего креста, потому что он уже не понадобился женщине Вере, учительнице Вере, которую мы с утра хоронили. Вот мы с тобой играем во всякие игры, ты играешь в меня, я в Эдипа, ты в Марию и в змей, я в Хаи, вечно крутим мы с тобой эту ленту мистерии, а однажды и нам придется стать серьезными, как вот Вера, когда разбегутся прочь все зрители; э, конечно, мы не раз говорили об этом, и не одного клоуна отпустил уже я пастырем, я все это знаю, но вот она, почему ей сделали так нестерпимо больно, что она сошла с ума и умерла потом? Или она сама так себя ОБИДЕЛА?

Она была учителем в сельской школе, кончила техникум, вернулась работать в село, откуда уезжала учиться. Потом полюбила одного городского человека, который забрел к ним неизвестно откуда, покорного, но детей не ждущего, потому что вроде пришел умереть. Она хотела ребенка и он ушел от нее, а месяца через три она во сне увидела солнце, а утром его принесли к порогу мертвым. С этой ночи у нее стал расти живот, начались тошноты, словом, все говорило о беременности, но она не ЗНАЛА мужчин все эти три месяца. Наш врач здесь говорил об этом, как об обычной внушенной истерической беременности, абсолютно правомочной по всем нашим материалистическим статусам. Она пошла к фельдшерице, та подтвердила беременность, НО ОНА ЖЕ НЕ ЗНАЛА МУЖЧИНЫ, она очень-очень перепугалась, рассказала обо всем единой своей бабке, оставшейся от войны. Та сказала, что Вера носит в себе нового бога, что все уже давно ждут. К их дому стали стекаться верующие, немощные и больные, местная милиция загоняла их в окрестные леса, но они не уходили, а ждали. Тогда вызвали в район Веру, и стали требовать, чтобы она созналась в грехе, который ей естественно скрывать, потому что только похоронила она прежнего, которого любила. Но Вера не делала этого, и сказать ТАК про себя не могла. Тогда ее били несколько раз, пока живот не опустился. Верующим было объявлено, что Вера созналась в обмане, они разошлись, а Вера попала к нам, потому что сильно забилась тогда в припадке, да так все и сидела, закрывая свой живот от ударов, сидела и СМОТРЕЛА НА СВОЙ ЖИВОТ. Потом тихо умерла.

Мне не до игр сегодня, творец мой, хотя я знаю, что они серьезны и нужны, быть может, как раз для того, чтобы не было больше таких историй с молоденькими учительницами.

Я Да, Фома, ты иди к себе, вам о чем-то звонят, а я посижу здесь у огня немного.

Глава четырнадцатая

Веселые параграфы

§ 9.

Английский физиолог Грей Уолтер, один из отцов электроэнцефалографического знакомства с живым мозгом пишет следующее: «Если наложить электроды на живот женщины с 8-ми месячной беременностью, при движении головки плода вблизи места наложения всегда можно зарегистрировать МЕДЛЕННЫЕ дельта-волны. Мы можем предположить, что плод, созревающий в чреве матери, по мере приближения к сроку родов исчерпывает РЕСУРСЫ СВОЕГО ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО МЕСТОПРЕБЫВАНИЯ. Судорожные потягивания и подергивания плода есть свидетельство отставания кислородного снабжения от его потребностей. По мере роста этот дефицит возрастает, а вместе с ним — и небольшие судороги. Они усиливаются до тех пор, пока в предписанный срок полузадохшийся ребенок не проложит себе путь к свободе или бедствию». Такова, собственно, запись акта рождения в мир.

§ 10.

И далее:

«Умирающий мозг спокоен. По мере того, как кровь, достигающая его, приносит все меньше и меньше кислорода, одновременно с затемнением сознания появляются немногочисленные МЕДЛЕННЫЕ волны. Они увеличиваются по амплитуде, затем постепенно идут на убыль, а вместе с ними исчезает и организация личности. СТРАННЫМ ОБРАЗОМ кора больших полушарий и подчиненные ей узлы плохо защищены от недостатка кислорода. Это ахиллесова пята мозга».

Это, собственно, запись акта смерти, смерти человека размышляющего.

§ 11.

Итак, наше прекрасное научное сознание, наше сознание познающего Эдипа, в первом случае результат недостаточности кислорода называет РОЖДЕНИЕМ, во втором — СМЕРТЬЮ. Почему же? Отчего такая непоследовательность? Разве нельзя сказать, что мозг (ДРУГОЙ ПЛОД), к сроку ДРУГИХ РОДОВ исчерпывает РЕСУРСЫ СВОЕГО ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО МЕСТОПРЕБЫВАНИЯ и, ощущая все возрастающее кислородное голодание, начинает потягиваться, а потом рвется и ищет ИНОГО глотка, чтобы встретить свободу или бедствие? Мы не можем заглянуть в живот рождающей жены, но уж ПОТЯГИВАНИЯ умирающего мы видели не раз, а?

И от чего зависит ИСХОД в свободу, в царствие Божие, которое в нас и в мире ИНОМ?

§ 12.

Мы с тобой знакомы давно, сынок, даже раньше, чем об этом знаешь ты. Ведь я знала тебя еще до того, как ты поселился внутри меня, стал прислушиваться ко мне, пить мои слезы, вначале жалеть мою слабость, а потом презирать ее, о, я знала тебя задолго-задолго до того. Я знала, что ты будешь во мне, мой сын, сразу, как только узнала, что выйду в мир женщиной, вот видишь, как долго ты был со мной, как хорошо я готовилась к тебе, видишь, как печально мне было узнать, что я не буду тебе нужна, родив тебя. Ты тихо-тихо слушал наши разговоры, думал, что никто не знает о тебе, хихикал своему знанию, слушал и мудрел, копил нежелание быть. Как я кричала тебе, чтобы ты не рождался, как ты цеплялся за мое нутро, чтобы остаться, и как мы оба ничего не могли поделать со ЧТО-ТО, которое равнодушно и покорно давило мой живот, не оставляя тебе там места, как мнем мы пальцами пасту, зубную пасту, когда моем зубы перед сном?

§ 13.

Вероятно, любая амеба, или клетка, сумевшая отреагировать на свет или что-то химическое, копит своей индивидуальной жизнью и реакциями ПСИХИЧЕСКУЮ потенцию, которая реализуется лишь в результате ее конкретной смерти-разложении-материи-в-энергию. Акция смерти необходима здесь для закручивания спирали, для ЯКОБЫ ЗАМКНУТОГО КОЛЬЦА. Так копилась и создавалась непрерывно потенция сознания и самосознания, потенция мозга, энергия мышления и энергия Бога-мышления-себя-мыслящим.

§ 14.

Мы находимся внутри этого клубка, у нас в-мире-бытие.

Жизнь этого ПРОЦЕССА требует для своего развития все более и более серьезных и качественных ипостасей по глубине и насыщенности — для этого и проявлен был в мир человек, который своей волей может мерить свою жизнь нравственным подвигом Христа. Человеки, ограничивающие свою психическую затрату для собственно мышления, заменяющие ее универсальными полуфабрикатами пережеванной пищи, заботами о всеобщем среднем уровне познания и понятности, САМИ обрекают себя на войны и апокалиптические катаклизмы, ибо ТРОИЦА не может остановиться в своем развитии по глупой воле человеков. Нет глубокой духовности, так пусть будут страдания и войны, середины быть не должно: или высочайшая СОЗНАТЕЛЬНАЯ деятельность человечества в кормлении и становлении клубка бытия, или оно само позаботится через БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ о том, чтобы вовремя и хорошо быть кормлену.

§ 15.

Психическое столкновение так или иначе меняет органику белка на своем уровне, потому и в первом простом акте РОЖДЕНИЯ сына из себя человек наследует ему свою ПОТЕНЦИЮ альфа-ритма. При втором половом акте зачатия и РОЖДЕНИЯ, акте смерти, акте разложения белка, ИЗМЕНЕННОГО белка моей жизнью, энергия выделяется качественно новая и индивидуальная, потому один праведник может спасти весь народ на время. Но доколе же ждать праведника со стороны, доколе же не делать и не РОЖДАТЬ его внутри себя?

Нам, ироничным и научным Эдипам, имеет смысл понять, что ПРОЦЕССУ, ТРОИЦЕ, ГЛУБОКО безразлично, откуда идет повышение качества энергии в клубок, от страдания ли, от зла ли и боли за зло, или от доброй самоотдачи себя на крест ради правды и добра человеком. Именно в руках человека его судьба, его спасение, ибо если его духовные траты в жизни-для-смерти будут глубоки и серьезны, то ПРОЦЕСС будет удовлетворен, если же нет, он, ПРОЦЕСС, будет требовать зла и зла, дабы восполнять свою кладовую, из которой все хотят брать, но никто не хочет ОСОЗНАННО давать обратно. Потому и было Христианство религией СПАСЕНИЯ, потому что там было ПРЕДЛОЖЕНО человеку участвовать в богочеловеческом деле построения мира иного.

Каждый задумавшийся поймет, что спастись мы можем лишь в началах добра, ибо ДОБРО порождает ДОБРО, а ЗЛО порождает ЗЛО.

§ 16.

Послание Апостола Павла римлянам: Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и ГРЕХОМ СМЕРТЬ, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили.

§ 17.

Отделение ЖИЗНИ от СМЕРТИ, противопоставление их друг другу, разрыв живой пуповины меж ними, был грех, совершенный СОЗНАНИЕМ человека, ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ, грех осознающего себя потомка Эдипа, боящегося смерти от ИНЦЕСТА. Это был ГРЕХ СМЕРТИ, совершенный одним, и мы все в нем согрешили.

§ 18.

Религиозность, религия вообще, есть, вероятно, потребность в живой связи и СВЯЗЬ в ТРОИЦУ трех нормативов разума, трех категорических императивов Канта: логики, этики, эстетики. Религиозность, вероятно, это ЗНАНИЕ необходимости себя, как связи, функции, процесса.

§ 19.

Воистину Кант прав, говоря, что законы нравственные и эстетические также врождены разуму человека, как и законы познания, законы логики.

Эта ТРОИЦА существует не раздельно, а в единстве своем.

Знание, узнавание, СО-ЗНАВАНИЕ Эдипом себя, как убийцы ОТЦА и МУЖА матери, единовременно было связано с чувством ВИНЫ, с этическим чувством. Воспоминание, открытие в себе пространственно-временного континуума в законах СО-ЗНАНИЯ неразрывно было связано с рождением законов совести, СОВЕСТИ, эмоциональным строем вины и долженствования искупления. Единоутробно с этими двумя рождался и третий закон красоты.

Эдип ослепил себя, вырвал свои глаза.

Он вырвал глаза потому, что увидел мир МЕНЯЮЩИМСЯ, перестраивающимся по законам его СО-ЗНАНИЯ и СО-ВЕСТИ. Мир стал приобретать пространственно-временные координаты, это было сопряжено с болью вины, быть может, ЭТО и причина боли? Быть может, ЭТО глаза несут боль извне? И он вырвал свои глаза, но боль не прошла, ибо звери зрят мир иным, чем мы. Зарождение СО-ЗНАНИЯ и СО-ВЕСТИ было едино с изменением СО-ЗЕРЦАНИЯ мира, мир становился КРАСИВЫМ, связанным пуповиной с Эдипом.

§ 20.

Эль-Греко, Мирон, Сезанн, Модильяни, Пикассо и многие другие видят мир становящимся, видят, зрят его ПРОЦЕСС. И так или иначе сходят с ума от невозможности СО-ТВОРИТЬ его неподвижным мрамором или красками на неподвижном холсте. Так или иначе сами страдают невыносимо, да еще и мы прибавляем им свои нормы среднего здоровяка.

§ 21.

Увидев мир меняющимся, Эдип в страхе вырвал себе глаза, ибо рушился на его глазах прежний. Эдип лишил себя ВНЕШНЕГО зрения, адекватного статике пространства. Но позже он увидел этот движущийся и непокорный мир в СНАХ своих, во внутреннем своем СО-ЗЕРЦАНИИ. Так и мы сейчас видим в СНАХ своих, когда уходит стражник СОЗНАНИЯ, видим мир движущимся и нелепым, кошмарным и гротескным в своей символике, чтобы не встретить побоев стражника днем, когда мы будем сравнивать два наших зрения. Нет, мы никогда не узнаем в том, что видим ночью или в яви пророчества, нашего нормального светлого и здорового мира.

ПРОЦЕСС обучает нас удивительно бережно в снах наших, так, чтобы мы сами не секли себя за узнанное.

§ 22.

Грей Уолтер: «Если же слуховой нерв врастет в пути, идущие к зрительной коре, то при прослушивании музыки вы будете воспринимать зрительные образы. На уровне периферических нервов такие явления исключены, это обеспечивается анатомическим расположением нервных стволов. Но подобное НАРУШЕНИЕ возможно внутри самого мозга — в этом случае оно оказывается одной из причин галлюцинаций».

Это из книги «Живой мозг».

§ 23.

Для меня лично в этой фразе ученого ЭЭГ вся история феноменологии МИФОВ древних, ибо я думаю, что подобные НАРУШЕНИЯ и врастания были повсеместны внутри мозга, и шум и крики ветра и птиц, и запахи, и тепло солнца или костра обретали ЗРИТЕЛЬНЫЙ образ. Они были повсеместны именно потому, что получат свое определение НАРУШЕНИИ уже много позже, много-много позже, когда вообще обратят внимание на МОЗГ.

Это произойдет с великолепным развитием цивилизации, то есть разделения функций бытия, специализации тех или иных поисков и систем. Началась же цивилизация с простейшего и первого разделения, разделения на ЖИЗНЬ и СМЕРТЬ.

Человек во всем хочет порушить ТРОИЦУ, во всем хочет остановить ПРОЦЕСС, разделить неделимое живое.

Он — патологоанатом, человек, могильщик славный, который хочет своими хилыми силенками остановить вечность. А хилые силы всегда рождают большую ярость и гордость собственного обрезанного пупа, который обособился от ПУПОВИНЫ. Отломанного и завязанного лихо суровой ниткой в бантик.

§ 24.

Эдип был первым сыном, первым ребенком, который узнал в себе ЖАЛОСТЬ к родителям. Наши дети ЖАЛЕЮТ нас, нам же кажется, что они боятся и дрожат в почтении. Дети ПРОЩАЮТ нас всегда, не судят нас, они судят себя за несовершенство.

Странно, что мы, став взрослыми, забываем о своей бывшей в нас жалости к иным.

Глава пятнадцатая

Переписка с друзьями

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е.Маркову.

Женя, дорогой, уже дней десять хожу, порываясь написать тебе, вот, наконец, собрался.

Конечно, ты скажешь, что читал уже книгу некоего Шварца (швейцарский марксист) «От Шопенгауэра к Хейдеггеру», а я на нее нарвался только недавно и прочел запоем. Книга очень плохая, сам Шварц редкостный балбес, но балбес настолько добросовестный, что считает своим долгом сперва подробно и скрупулезно изложить философские концепции всех четверых — Шопенгауэра, Ницше, Хейдеггера и Ясперса, а потом уже измываться над ними с высот своей классово-диалекто-экономической колокольни. Вот она, трагикомедия нашего образования — вместо того, чтобы читать первоисточники, мы должны по кусочкам, словно по обломкам глиняных таблиц, вычитывать эти столь важные для нас письмена. Из того, что я прочел и понял, важнее всего для меня оказались три вещи.

1. Мощный пинок по самолюбию, по зарождавшемуся в моей голове философическому чванству. Я увидел, что четыре последних года, сидя на своей улице, я изобретал велосипед. Все мои мысли о спасительности боли, о законе радость-страдание, об объективации мировой воли в каждом индивиде, о терзаниях скуки — все это давным-давно есть у Шопенгауэра. Относительность логики, нелепость оценки Процесса с точки зрения нашего удовольствия и неудовольствия, высший и низший типы людей — это Ницше. Я уже боюсь читать дальше, особенно боюсь Файгингера и его теории «как будто» (не знаешь, где достать), боюсь, честно говоря, не из тщеславия, а из-за того, что лишь до тех пор могу писать прозу, пока уверен, что философия, которая за ней стоит, интересна и оригинальна. А писать очень охота, особенно сейчас — начал новый роман, наверно, он целиком будет о хромом дачнике, о Романе Сергеевиче. Что ж, эти беспечные немецкие рантье придумывают что-то раньше нас в своих тихих университетах, а нам, простым русским людям, уже и не пиши, так, что ли? Дудки — не буду их больше читать, только с толку сбивают. Тем более, что все это такие вещи, которым не поверишь со стороны — все равно надо сначала додумываться самому, а потом изумляться «эва, и еще кто-то так уже думал».

2. Поразительно, насколько сильна даже в таких умах тяга к Действию, как они один за другим, кроме Шопенгауэра, скатываются с высот созерцания чуть ли не в политику, спешат выработать программу жизни для всех, которая бы и соответствовала их новому знанию и давала бы им, пусть утопическую, но все же возможность спастись (хотя бы в теории). Ницше с его господством сверхчеловека, Сартр с экзистенциальным социализмом, Ясперс с религиозным гуманизмом, имеющим на вооружении атомную бомбу — как они все ухитряются забывать свое самое главное, что ПРОЦЕСС будет идти независимо от того, понимают они его или нет. И сколько их было уже таких в человеческой истории, срывавшихся на проповедничестве, на наивном желании сказать всему миру, КАК НАДО ЖИТЬ.

Вот Данте высасывает из пальца свой «Рай». Вот Гете заставляет Фауста заниматься мелиорацией (все-таки польза). Вот Гоголь пишет «Выбранные места из переписки с друзьями», Толстой проповедует непротивление, Алеша Карамазов говорит речь на могиле Илюшечки. А теперь еще и эти. Какая-то жуткая охранительная закономерность проступает за всеми этими судьбами, сама по себе дивный и волнующий предмет исследования (чур, мой!).

3. Несмотря на то, что очень многое, почти все в описанных философиях было мне так или иначе понятно, несколько положений Хейдеггера окончательно убедили меня в том, что есть сферы, мне совершенно недоступные — не лично мне сегодняшнему, а тому методу думания, который я всю жизнь почитал единственно для себя возможным. Это ощущение мелькало у меня и раньше, чаще всего в разговорах с тобой, какое-то чувство стены, за которую я уже не мог проникнуть и бессовестно тащил тебя обратно в сферу понятного и объяснимого. Ницше очень точно пишет о логике, о стадном ее характере, о всеобщем сговоре, и то, что я всю жизнь исповедовал только ее, очень сродни моей безысходной социальности, и всем моим детским книжечкам, и моим выступлениям, и сыто-оптимистической уверенности, что, что бы там ни было, а сам-то я останусь в стаде, а значит не пропаду Даже то, что я так ясно осознал свою духовную ограниченность, эту невозможность когда-нибудь испытать счастье внезапного нелогичного прозрения, не очень гнетет меня, потому что я хотя бы на твоем примере вижу, какой дорогой ценой приходится платить за эту роскошь. И не то, что я испугался ХОТЕТЬ этого — просто нет во мне такого, не дано, но все же в глубине души я с мелким довольством потираю ручки — и слава богу, что не дано.

Вот, милый друг, такие-то дела, вот в чем я вынужден сознаться тебе и себе. Но если ты воспользуешься моим признанием и перестанешь время от времени перебрасывать мне через стену записочки, как ТАМ, то это будет очень бессовестно с твоей стороны. Я же все равно обещаю тебя не забывать и не предавать, и писать свои записочки, как ЗДЕСЬ, потому что я в этом малость теперь соображаю, а буду, видимо соображать еще лучше.

Обнимаю тебя, очень хорошо бы повидаться, Машка тоже скучает по тебе и вспоминает часто — приезжай!

Твой Игореша.

20.12.67.

Напиши мне фамилию того типа, который писал про Быть или Казаться. Можно ли его где-нибудь достать?

Ленинград, К-9, до востребования, И.Е. Маркову.

Москва, К-9, до востребования, Е.Л.Шифферсу.

Игорь, я тороплюсь тебе ответить, чтобы письмо пришло до Рождества, чтобы ты прочел мои тебе приветы, потому что ПО СУТИ ты их уже имеешь и знаешь, так как я думаю о тебе и радуюсь тебе, но вот пока еще не очень веришь в них, НЕПРОЯВЛЕННЫХ; потому ПРОЧТИ, чтобы много у тебя было сил и веры, чтобы достало тебе покорности к СУЩЕСТВУ, которое научает тебя в тебе и мыслям Шопенгауэра и Фридриха, и многих еще, которых ты не ПРОЧЕЛ в наиболее простой их яви в слова; чтобы в свой срок, не раньше и не позже, если-позже-то-пусть-хватит-сил, устал бы ты носить в себе человечью ГОРДЫНЮ, первородный грех его, и отдался бы весь ДРУГОМУ, которого каждый определяет по-своему, если имеет в себе, а чтобы захотеть этого, нужно только ЗАХОТЕТЬ самому, нужно только сломить свою маленькую гордость и отдать ее в услужение, в горничные или дворовые, отдать САМОМУ и ДОБРОВОЛЬНО ХОЗЯИНУ-ЧТО-ЛУЧШЕ-МЕНЯ. Мы с тобой уже, вероятно, не в школе, уже плохие ученики, потому зачем нам допускать в себя школьные огорчения? Нет, Игорь, то, что открылось в тебе, то, что родилось от брака твоего ЗНАНИЯ и его ЗНАНИЯ сегодня, вовсе не уложится никогда ни в автора мира, который лишь воля и представление, ни в другого, который мечтал о сверхчеловеке и убивал постоянно Христа, нет, Игорь, ЭТО твои СЫНЫ в мире ТРОИЦЫ, твои, и ты обязан читать, как обязан есть и дышать, чтобы произвесть простое, первое семя, должен есть и есть, чтобы иметь силы ЗАДАВАТЬ вопросы, которые будут рождаться детьми, понимаешь, детьми от тебя и ЕГО, вот что я имел в виду, когда писал о заботе, о ситуации, о желании ОТДАТЬСЯ КОМУ-ТО, кто переспит со мной и родит из меня слова. И эти твои слова-дети будут единственными, никто кроме тебя не сможет их родить никогда, это ж омерзительный якобы закон, что не ты, так кто-нибудь другой вместо тебя откроет то же самое, нет, никто не сделает ЗА ТЕБЯ твою работу, и я рад, что ты пишешь о хромом дачнике, рад, будто ждал все время, о чем же начнешь, о ком из своих, из ВАШИХ, детей, будто надеялось во мне все, что именно о нем, наиболее несчастном и У-БОГОМ, взвалишь ты на себя заботу, будто избавилось огорчение, что станешь делать что-то другое.

САМ я в незнакомом мне прежде изнурении, почти мистически знаю страх и боль роженицы, ее обмороки, и снова проклятые схватки, когда кричишь от боли и нетерпения, и ее все же знание, что успокоишься родив, и незнание в себе такого успокоения вовеки. Все внутри, в СОЗНАНИИ и БЕССОЗНАНИИ моем, знает, о чем Я могу написать, и не хочет, чего писать, раз ведомо, а брачная ночь с НИМ наступает по ЕГО воле, мне надо быть только раздетым, голым, и что-то еще узнать, чтоб смочь умилостивить мужа. Это невыносимо, и пишу тебе об этом, чтобы СФОРМУЛИРОВАТЬ-УМЕРТВИТЬ это в себе. А еще и простые физические болезни. Много раз, когда слышу вести о судах и арестах, хочу пойти и сказать, чтобы взяли и меня, только люди, которые рядом, так или иначе не позволяют мне этого сделать, — и это тоже большая моя болезнь, хотя я сам презираю всякое царствие кесаря и не чту возможным верить в его совершенства, мне одинаково чужды и наши и прочие, в них неправда. Но я у же не волен закрывать свое сердце как раньше, и боль и жалость ко всем уводят меня с ума, который обязан хранить мое Я, а не разбрасывать без моей воли всем, кто просит и не просит. Я, видимо, слишком долго сопротивлялся, потому-то такая плата, ибо ОН-ТО, вечный ПРОЦЕСС, живет и существует по своим заповедям, которые он проговорил через лучшего из нас нашими словами. Спасаюсь чтением Владимира Соловьева, особенно 6, 8, 1 томами его собрания сочинений. Человек, который про Быть или Казаться, Серен Кьеркегор, датский философ и теолог, работ его у нас, по-моему, нет, но о нем писала П.Гайденко в «Вопросах литературы», кажется, номер семь, его читал Леверкюн, когда пришел к нему черт. О Файгингере не знаю. Шварца, действительно, не ДОЧИТАЛ, потому что, по-моему, и мало добросовестен в пересказах. Советую книгу Грея Уолтера «Живой мозг».

Да, ты прав, все те, кто не выдерживает искушения ВОЛИ, кто хочет насильно начинить свое знание другим, свое ПРАВЕДНОЕ знание, подлежат чур-твоему-исследованию-не-зря. Подбрось туда и Платона, который начал жизнь со СМЕРТИ праведника Сократа, и весь-то свой идеальный мир создал, ибо этот неправеден, раз убил Сократа, убил правду, а кончил своими «Законами», по которым следует УБИВАТЬ таких, как Сократ.

Это — В.СОЛОВЬЕВ.

24.12.67.

Обнимаю, целуй Машку. Женя.

Глава шестнадцатая

Тотем

Второй весной Эдип ушел от змей.

Глава семнадцатая

Жизнь-для-смерти

И Урию укрыли простынями, и одеялом земли укрыли, и плакали много, потому что печально и плохо все это.

Да, это так.

И Маленький у себя в закоулках плакал, потому что любил своего прадеда Урию, и думал, что ему было бы веселее там, В МИРЕ ИНОМ, если бы обрезал его весельчак дед, если бы попил из маленькой пипки крови себе на сны. Я бы отдал тебе ее всю, но ты вот не дождался моего прихода, а я и поцеловать тебя не могу, не пускают меня стенки дома Марии, внучки твоей и моей матери; и еще я плачу оттого, что как ни хвастал Хаи, что придет тебя навестить и подвезти, он не сможет этого сделать, потому что позвал его в себя крик из России, он сейчас болеет человеком в сумасшедшем доме на Оке, и только стругает кресты, много-много крестов, там и мой высокий стоит, дедушка, а тебе идти придется пешком, а тебя спеленали туго, как пойдешь ты и как дойдешь? Где, когда и зачем упадешь?

Да, это так.

Подожди, полежи немного, я сейчас, ЗДЕСЬ я могу еще вылезти из своей конуры, как и ты вылез из другой своей, подожди, сейчас я тебя освобожу, сейчас, ДЕДУШКА, вот только пусть мать моя немного забудется, и я уползу в самый дальний ее угол, и там приду к тебе, а она будет думать, что я притих себе где-то, что играю с ней в ее прятки, дедушка, она очень смешная и очень славная, твоя маленькая девочка Мария. Маленький молился так у себя внутри, в царствии своем, где он царь и владыка, и тихо двигался к выходу, и притих там, и Мария счастливо уснула у ног своего деда. И тогда Маленький распеленал старика Урию, и старик потянулся до хруста, и обещал, что по снам будет приходить в ночи Маленького, когда его скрутят пеленками тоже, и будет раскрывать его тоже, чтобы Маленький мог побегать по своим тропам свободно, а не лежать кульком в тряпках, чтобы, видишь ли, вырасти стройным.

Да, это так.

Ух ты, ух ты, какой ты малый славный, ух ты, ух ты, маленький мой стручок! Ишь какие крепкие ручки, ишь как рвут они славно узлы мои, ишь ты, ишь ты, моя травинка, ну-ка открой мне глаза, чтобы я смог тебя рассмотреть хорошенько, РАСПЕЛЕНАЙ мне глаза, внучек, чтобы мне прикоснуться к тебе совсем. Э, какой ты смешной, червячок мой, змейка моя смешная, ой, не трогай меня так часто, а то я УМРУ со смеха! Ну-ка, ну-ка, похлопай в ладошки, а я покажу тебе танец, самый славный и самый печальный, неподвижный самый из всех, ты стучи, ты стучи ладонью, из пеленок я сделаю платье, и прикроюсь, прикроюсь стыдливо, завлеку тебя, малышня; ты стучи мне, стучи ладонью, чтобы ноги мои открылись, чтобы ноги мои побежали на Оку, где старик Хаи, чтобы ноги бежать не устали, чтобы ноги сказать не устали, что мы знаем о деле его. Ты стучи, ты стучи мне танец, ты стучи мне веселую пляску, бейся в руки себе, в ладони, ты сейчас ковыряй в них дырки, в нашем танце сверли в них дырки, чтобы не было больно потом, чтоб ПОТОМ они просто раскрылись, просто вспомнили и открылись, пляску вспомнили, ты стучи. Не жалей, не жалей ладони, мы с тобой уже близко к цели, вот Ока течет, высока-Ока, и вот дом стоит, где Фома, где Фома сидит, и Хаи сидит, и где крест твой стоит у ворот. Ты стучи мне в ладони, стучи, ты на плечи мне в пляске лезь, ты примерься, малыш, примерься, ты раскинь свои руки в крест. Ты стучи мне, стучи, малыш, ты запомни дерево это, и размеры его запомни, ведь тебе в нем висеть, не мне, ты его осмотри хорошенько, ты советы им сделай всем, что и как, почему и зачем, пусть Хаи тебя тоже посмотрит, пусть узнает он ТОЖЕ ПЕЛЕНКИ: был отравлен он мамой твоей, потому ей готовит подарок, крест для сына готовит ей, пусть узнает Хаи тревогу, пусть мольбы свои вспомнит во снах, пусть узнает закон справедливый, что ты просишь, на сколько просишь, все получишь, но вместе с платой, что просил, тем и будешь платить, ты просил во снах избавления, ты просил у Марии прощения, ты просил у Марии смерти, и она тебе отдала, так и ты отдашь ей тоже, смерть ее ты отдашь, Хаи, смерть ее и процентов немного, сыну крест приготовь, Хаи.

Да, конечно, уж это так.

Старые ноги Урии твердо и молодо били тропу, и она была ровной и славной без высоких поворотов, когда боишься открыть левый глаз, чтобы не рухнуть вниз, влево и вниз, потому что ты порядком стар и боишься уже высоты. Тропа сама билась в ноги Урии, как тогда она билась в ноги Хаи, чтобы он забыл о песке, чтобы узнавал новую пляску, когда ты здесь еще и уже не здесь, когда нет в тебе времени протяженного, когда ты видишь все разом, как вот видишь ты вечером звезды, все звезды вместе, а ведь многих из них уже нет в живых, только свет их бредет к тебе. Тропа билась о ноги Урии, и пеленки бежали за ними бараном воды в ветре, и Маленький сидел счастливый на шее старика, и видел весь мир и богатства его, и смеялся уже сейчас Маленький, как будут искушать его в юности, предлагать вот эти вот земли. Урия учился этой новой для него ходьбе, вспоминал о ней, потому что знал ее уже прежде, знал, но забывал в своих других тропах на земле. Учился-резво-гнулся-в-коленях, и рад был очень, что Маленький здесь с ним, что помогает ему скрипом ладоней, что бьет ему такт стопами своими ЦЕЛЫМИ в предплечье, раз-раз-и-два. И теплая пипка на шее сидит у Урии, теплая и пахучая, дай я ее кусну, эх, как все хорошо устроилось, надо бы всем рассказать об этом, но как рассказать, чтоб поверили? Ведь и Урия сам боялся, сам боялся, а уж он был смельчак большой, как бы им рассказать, малыш, чтобы они не боялись, чтобы их не вспугнуть, чтоб помочь им? У тебя молодая головенка, у тебя сердечко туковое, ты уж постарайся, Маленький, очень-очень их жалко мне, они кричат, потеют, машут руками, но всегда, ПОСТОЯННО боятся ухода своего на тропу, всегда, постоянно, разве только вот забывают, когда ложатся с подружкой в холод росы песка? Или когда стучит их сердце, ты стучи мне, стучи мне пляску, когда ЖАЖДОЙ стучит оно? Может быть, вот здесь есть выход? Ты подумай, ты много думай, много-много, малыш-стручок, а они тебя пожалеют, ПРИРАСТЯТ тебя к маме-дереву, прикрепят тебя, чтобы ПРОРОС. Вон какие вкусности в пятках, вон какие веселые пальчики, ты, мой Маленький, много думай, как раздать себя всем без обиды? Чтобы каждому из евреев по кусочку тебя досталось, чтобы каждый счастливее стал? А они благодарные люди, они тебя не забудут, они тебя возвратят, подвесят на ЭТОТ крестик, чтобы ты посмотрел и ВСПОМНИЛ, чтобы землю опять увидел с высокого лобного места?

У тебя головка веселая, ты придумать должен питье им, чтобы вечно они утолялись и чтоб вечно опять хотели? Дай напиться своей им крови, пусть вино это будет евреям, пусть напьются и веселятся, ничего-ничего не боятся? Ведь мы пьем у маленьких кровушку, когда пипки им подправляем, так и ты отдай им напиться, все отдай, что в тебе течет, и что хочет бежать и течь?

Да, конечно, уж это так.

Веселая тропа ударила в Урию, что Мария, внучка его, хочет проснуться и что Маленькому пора домой, чтобы отнес его назад поскорее, хватит веселья и плясок, еще есть СОРОК ДНЕЙ ПЕЧАЛИ, пока Урия будет идти по прямой дороге, наговоритесь еще, успеете, еще надоест вам это.

Мария проснулась и боль ее к Урии почти ушла.

Иосиф равнял землю над Урией и вспоминал, как совсем недавно веслом своим он закрывал другую яму, как хотелось ему к Марии, так же сильно, как и теперь. Ничего, ничего, Иосиф, потерпи, потерпи, Иосиф, там ведь боженька у нее, нельзя ее узнавать человечески, пока он всем не откроется, ты терпи, терпи, Иосиф, ты копи, копи, Иосиф, еще много будет у вас детей, еще ты не устанешь долго в Марии своей, еще и ей полюбится человечья забота тоже, не только что ГОСПОДНЯ. Вот Урия ушел, и Хаи ушел, и змеи те две, и вода в Иордане тоже ушла, наверное, а моя нежность к Марии не уходит себе, а приходит, э, я ЗНАЮ кое-что, я КОЕ-ЧТО знаю, потом, может быть, расскажу ТЕБЕ, ГОСПОДИ, откуда в Марии мальчик, я знаю, я тоже не глупый, я КОЕ-ЧТО знаю, мальчик этот от ЛЮБВИ моей у огня, от молитвы моей у огня, я ЗНАЮ, когда он рождался, я помню, как кололся я надвое, как выходило из меня что-то тогда, как упал я молитвой к ТЕБЕ, как огонь сушил меня прочь совсем. Я буду молчать об этом, мне это надо продумать, но я ЗНАЮ, я ВЕРЮ, что это так. И СПАСИБО тебе, спасибо, и Хаи спасибо, и Урии, и воде Иордана спасибо, и рыбе спасибо тоже, что отметила мне уродца. И тебе, Мария, спасибо, и МАЛЕНЬКОМУ спасибо, что пришел, что хочет открыться, я буду тебя часто трогать, рукою трогать сверху, а внутрь толкаться не буду, чтоб тебя не вспугнуть шумом.

Глава восемнадцатая

Веселые параграфы

§ 25.

К моменту половой зрелости, то есть способности зачать СЫНА-СОЗДАТЬ-ИЗ-СЕБЯ-МИР-ИНОЙ, человек так или иначе сталкивается психически со средой в детских страхах и максимализме отрочества, сталкивается уже в своей собственной яви, не говоря уже о наследственной предрасположенности. Потому, его ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ половой акт, акт разложения обогащенного белка, дает ИНДИВИДУАЛЬНУЮ духовную потенцию к первому зарождению плода. Дети не могут рожать, время их полового созревания взаимосвязано с их психическими встречами, быть может, даже находится в прямой зависимости от их полноты и трагичности.

§ 26.

К рожденному ребенку мы должны относиться, КАК К ВЫСШЕМУ, в категориях нравственности. В самом деле: он опытнее, старше нас, так как наследует для своего подлинного рождения более позднюю чью-то смерть, чем мы, родившиеся раньше его и глотнувшие более молодую энергию смерти. Ребенок не разделяет себя с миром ОТЦА, он одухотворяет его, ждет от него ответа, он не отделяет свой СЫНОВНИЙ мир в человеческой гордыне, он безгрешен.

Моя маленькая дочь просила ягод, ей сказали-поди-узнай-есть-ли-черные-на-кусте-смородины.

Она подошла и спросила у куста: КУСТ, у тебя яги черные есть?

И долго, и терпеливо ждала от него ответа.

Господи, ужли не ясно, что этой ЮРОДИВОСТИ детской, этой УБОГОСТИ детской мы всем добрым в себе обязаны?

§ 27.

Послание Павла к Коринфянам, глава 1, стих 20–21.

Где мудрец? Где книжник? Где совопросники века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?

Ибо когда мир СВОЕЮ мудростию не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих.

§ 28.

Послание Павла к Коринфянам, глава 3, стих 18.

Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб быть мудрым.

§ 29.

Читаю и перечитываю Павла. Зачем, для чего? Для чего выписываю? Чтобы спастись по малости сил, это ясно, как ясно и то, что буржуазность моя дерется насмерть с некиими делами, которые узнаются мною, когда я думаю и пишу. Все во мне плачет о безумии моем, мне не надо санитара и лекаря, собственный лекарь, который Я, фиксирует болезнь.

§ 30.

Человек-посредник-толкователь БЫТИЯ, медиум абсолютного единства вселенной. Но я говорю, что он и делатель его. Ибо ясно, что толковать можно лишь то, что есть уже, но этот акт толкования есть живой акт, ПОЛОВОЙ АКТ, акт совокупления, дающий СЫНА, а не раскрывающий ОТЦА И ТОЛЬКО.

§ 31.

Сократ и Кант — две противоположности в наиболее гениальной яви, в наиболее резком разделении мира ОТЦА и мира СЫНА. Почитание ОТЦА ВОВНЕ у Сократа, почитание СЫНА В СЕБЕ, осознавшего себя и свои законы, у Канта.

Но ни один, ни другой, не есть суть моя — не клубят они ТРОИЦУ, не молятся ей; экзистенция Христа суть моя, и пусть будет моя молитва неиссыхающей!

§ 32.

Фрейд и миф об Эдипе и Тотем ставит в единстве уже человеческой деятельности, оставляя вопрос о появлении человека в мире за скобками, так же, как он говорит об отношении ребенка к отцу в семье, причем ясно, откуда взялся сын, если есть отец, но совсем не ясно, откуда же взялся отец и первоотец, и свойственен ли ему какой-либо комплекс? Или это возникает только в семье, то есть достаточная нравственность и социальные достижения снимут эти вопросы? Но что же тогда делать с самым ранним и неосознаваемым страхом ребенка, страхом ИНЦЕСТА и одновременно либидиозностью на себя? Я думаю, что миф об Эдипе и законы Тотема суть предания о зарождении сознания, где миф об Эдипе есть история пухлоногого прачеловека, а организация Тотема и Табу — его первые дела по переустройству мира, которым мы теперь так цивилизованно горды.

§ 33.

Фрейд всегда останавливался перед загадкой Тотема.

Даже ему, столь свободному и творящему истину, его человеческое ТАБУ запрещало сделать простой и естественный вывод, последовательный вывод: человек произошел от ИНЦЕСТА, от кровосмешения того животного, которого он сейчас обожествляет как предка. Естественно, что боязнь ИНЦЕСТА при осознании своего происхождения, что присуще единственно человеку, боязнь кровосмешения как хода к вырождению и самоуничтожению рождает запрет Тотема, рождает собственно закон самосохранения.

§ 34.

Мы переносим эту нашу, нами осознанную в пралюдях, идею на весь животный мир, создаем прекрасную теорию борьбы за существование в мире животных, хотя там именно этой-то, подлинной борьбы за выживание нет: лев не совокупляется с волком, он не знает Тотемизма и потому идет рано или поздно к смерти, как шел динозавр или еще какой-нибудь покорный зверь. Психические потрясения и здесь, конечно, создают мутации, но все же они слишком примитивны, чтобы полностью спасти зверя от вырождения.

Мы переносим на животных свой собственный СТРАХ, осознанный страх необходимости смерти для рождения иного.

§ 35.

Это и есть первородный грех человека.

ПЕРВОРОДНЫЙ, скрывающий свое знание о РОЖДЕНИИ, антиномией сознания выделяющий БОГА-творца человека вовне, сублимируя вытесненную боязнь ИНЦЕСТА в религиозность.

§ 36.

Бог, великий Бог, которому человек готов поклоняться, создал мир ИНЦЕСТОМ, совокуплением-загадкой, внушающей мистический страх человеку, — кровосмешением с самим собой, ибо он, Бог, везде и во всем.

Так, человеческое сознание, борясь за собственную продолжительность и вечность, создает Бога, лишь бы забыть о собственном знании загадки рождения и неминуемости выхода в смерть, выхода в иную ипостась.

§ 37.

И тайна сия велика есть.

§ 38.

Почему люди закрывают мертвым глаза? Какую энергию выделяют эти проводники души? Какое непосредственное знание несут они стоящему рядом живому, в какие мысли и слова будет расшифровываться душа в своих сорокадневных метаниях, пока не разложится весь белок прожитой жизни?

§ 39.

Старики становятся детьми в зародыше, готовятся старики к БОЛЬШОМУ РОЖДЕНИЮ.

§ 40.

Не надо умерщвлять плоть, не надо изгонять дьявола — его нет.

Не надо совершать своего хода к Богу, уничтожая его вещные проявления. Тихо и строго, как Сократ, должен осознавший в себе потребность этого великого хода понять средства его и вести свою молитву и проповедь, искать свое благо, никак не нарушая блага иных, ибо твое благо в любви ко всем.

Все эти насильственные перестройки быта неправедны, ибо они противоречат самой сути Бога: он исторгал свой мир иной из себя, это был его, Божий счет, он уничтожал, разрывал себя для другого мира, а не другой мир для СЕБЯ.

§ 41.

Пространство сжалось и вытолкнуло часть себя наружу вовне, которое опять-таки ЕДИНО. Это и есть ВРЕМЯ.

§ 42.

Поэзия — дитя ИНЦЕСТА, совокупления человека с самим собой; и только поэты могут расшифровывать нам БЫТИЕ, потому что их половой акт реализуется в слова и понятия, которыми мыслим мы.

В поэзии мы имеем процесс делания, рождения, процесс Бога в единстве слова и ритма, их взаимной отрицательности для нового производного.

§ 43.

Вероятно, что гениальный поэт, который всегда пророк, имеет в мозгу следующие НАРУШЕНИЯ: зрительные, слуховые, осязательные, словом, все нервы врастают у него в пути, ведущие к СЛОВООБРАЗОВАНИЮ, врастают или создают резонанс поля. Такой НАРУШЕННЫЙ МОЗГ, следовательно, в абсолюте будет раскрывать наше человеческое в-мире-бытие человеческими же словами. Какой-нибудь, скажем, Иоанн Богослов или Дант, Гомер — Гесиод? Екклезиаст? Тютчев? Фалес или Демокрит?

§ 44.

Осип Мандельштам в книге о Данте:

Кружащий нам головы мефисто-вальс экспериментирования был зачат в процессе поэтического формообразования, в волновой процессуальности, в обратимости поэтической материи, самой точной из всех материй, самой пророческой и самой неукротимой.

§ 45.

Гален и Симплиций о Демокрите:

Лишь у людей признается что-либо белым, черным, сладким, горьким и всем прочим в этом роде, поистине же все есть БЫТИЕ И НИЧТО.

И это опять его собственные выражения, а именно — он называл атомы БЫТИЕ, а пустоту, где они движутся, — НИЧТО.

§ 46.

Плутарх об Анаксимандре:

Еще говорил он, что первоначально человек произошел от животных другого вида, так как прочие животные скоро начинают самостоятельно добывать себе пищу, человек же один только нуждается в продолжительном кормлении грудью, вследствие этого первый человек, будучи таковым изначально, никак не мог бы выжить.

§ 47.

Сейчас очень часто говорят, что наша жизнь на земле суть странный биохимический эксперимент внеземной цивилизации, отсюда-де и религиозность народов и, скажем, абсолютная объективация абсолютной идеи Гегеля.

Очень возможно, что так оно и есть, меня лично это совсем не смущает и не обижает, потому что проводить опыт, строить его характеристики можно лишь исходя из ОПЫТА той самой внеземной цивилизации, которая создала меня СВОИМ кроликом, то есть быть с ней в неразрывном единстве пуповины, рождаться из нее.

Очень возможно, что с их точки зрения наша планета с ее жизнями и смертями есть лишь что-то подобное пенициллиновой плесени или альфа-распаду, бог с ними со всеми.

С нашей точки зрения наша жизнь на земле должна быть счастливой, потому что без нас, без человеков, этого бытия просто не было бы в той феноменологии, которую фиксируем мы, возможно, что была бы другая, но что нам до нее.

Вопроса же о Боге или об абсолютной Идее, ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, что мы лишь научно-исследовательский полигон сверхразумной цивилизации, НЕ СНИМАЕТ. Ибо встает простой другой: а откуда взялась эта внеземная цивилизация? И тот разум, опытом которого является она? И т. д. и т. п.?

До бесконечности?

Нет, до тех пор, пока мы сами не сможем в нашем ЭТИЧЕСКОМ опыте принять в себя единение конечного существования и бесконечного сущего в нас, мы не сможем вступить в пору позитивного гуманизма, а всегда будем бояться божьего суда и биться над вопросами квантовой или волновой сути бытия.

Говорят, что мы можем быть потомками пришельцев с их тоской и знанием иного мира?

Ну что ж, и это совсем неплохо, правда, ничем не лучше, чем знание, что люди произошли от змей или овец, или от обезьян.

Ибо вопрос, а откуда ПРИШЛИ мы, откуда взялась наша прежняя Родина, вон та голубая звезда, опять остается вопросом.

Нет, мне очень нравится, что царствие божие в нас самих, очень нравится человек, который сказал это.

§ 48.

Диодор:

Если в подобной способности земли производить ТОГДА животных некоторые начнут сомневаться, то египтяне со своей стороны доказывают это тем, что продолжается у них доныне.

Ибо в Фиваиде, в Египте, когда Нил разливается, от размякшей земли и от наступившего внезапного солнечного зноя, благодаря которому поверхность земли во многих местах гнить начинает, родится бесчисленное множество мышей. Таким образом, говорят они, можно видеть, что даже из земли окрепшей, когда воздух теряет прежнее свое строение и умеренность, родятся животные. А из этого можно заключить, что подобным образом и в первичном происхождении всех вещей различные виды животных родились из земли. Вот какого мнения были древние относительно первоначального происхождения всех видов.

§ 49.

Марк Аврелий:

Спящих, полагаю, называет Гераклит работниками и сотрудниками в мировом процессе.

§ 50.

Ипполит о Гераклите:

Он учил, что бессмертные смертны, а смертные бессмертны: жизнь одних есть смерть других и смерть одних есть жизнь других.

§ 51.

Быть может, как жизнь и смерть дерева дает нам возможность дышать в биосфере, так жизнь и смерть человеков дает возможность дышать в Х-сфере другому живому в мире ином?

§ 52.

Послание Павла римлянам, глава 8, стих 24.

Ибо мы спасаемся в надежде.

Надежда же, когда видит, не есть надежда, ибо если кто видит, то чего ему и надеяться?

§ 53.

Юродством проповеди, безумством проповеди приходил ОН спасти верующих. И что может быть безумнее, что может быть ЮРОДИВЕЕ, чем сказать верующим и неверующим, что БОГ ИХ — СМЕРТЬ ИХ, и что ей надо молиться, для нее жить?

И я это говорю.

Мудрость моя мне нужна для вопросов, ответов нет в ней. Юродство мое отвечает мне через слезы и судороги рук, которые ищут слова. Но и мудрость моя и безумие мое суть дети ТРОИЦЫ, они едины, как едина жизнь-для-смерти, ибо смерть принимает нас, берет нас к себе, ЛЮБИТ НАС, какими бы мы ни были в жизни, как бы не грешили.

Глава девятнадцатая

Тотем

Эдип раскручивал тропу к долине вниз, все вправо и вниз, и запахи звали и гнали его. Змеи показали ему много соли, он ел ее и бил своими короткими передними, бил ловко и размеренно, ПОДГРЕБАЛ россыпь в небольшие кучки, штук десять в ряд, играл с ними, мычал в них, и только потом уже лизал и вставал на длинные задние, и глаза свои поднимал солнцу, и что-то новое от этой возможности видеть солнце днем и звезды ночью кололось в нем, селило мятежность и неудобство в паху, он лизал это свое большое неудобство, но покоя не было, а только била еще сильнее пахучая дрожь, и он вставал на свои длинные задние, ревел одиноко, и штука его торчала до боли между ног, одиноким рогом торчала. Соль уводила боль в голову, которая крутилась туда и сюда, валилась за спину, играла с Эдипом в прятки, смеялась ему, качала его пьяного все вправо и вправо, и он кидался к стене, к опоре, все влево и влево, и терся белой шерстью в заплешины, и точил свои ножи коротких передних, когда бил их камнями о ребра скал, бился до искр, до запаха гарева, до жара своих несчастных копыт, чтобы потом быстро прикрыть их теплом свою одинокую штуку, которая замерзла там между ног и мешалась играм на солнце. Но избавления не было, и Эдип вроде даже знал, что его не придет ТАК, но все выл и выл, и гнал искры из камней, и в хрустящем ручье мочил жар своей штуки, потому что иногда казалось ему, что она болеет лихорадкой и потому-то ее бьет холодный озноб, и пусть вот ручей поможет теперь, успокоит меня, усыпит, вернет прежнюю гибкость и мягкость, которая по-прежнему есть ведь в хвосте сзади, а вот в этом, ДРУГОМ хвосте напрочь пропала. Ручей помогал и Эдип спасался в нем от жары солнца и от зова его, спасался-замирал сном, чтобы идти вниз по тропе запахов ночью, когда звезды сверху опускают прохладу, чтобы мог все же Эдип идти, чтобы не палило его вечно солнце в холод влаги, чтобы не валялся он все время, трудно дыша прикрытыми глазами на красном берегу ручья, чтобы не скреб своими передними, подпирая голову, УКРЫВАЯ голову прочь от солнца и его запахов. Эдип шел ночью и спал днем, измученно спал, непокойно, и судорогами бил ручей и валился много раз в него головой, пил свою жажду много и долго, и все же как-то выползал, как-то спасался, чтобы ночью идти за запахом, который гнал его вниз и шевелил желание, и Эдип кусал это свое желание в кровь, в более острую, а стало быть и спасительную боль. И чем ниже опускался Эдип, чем ближе он знал этот запах, тем неизбывнее и печальнее становилась его боль, открывалась невозможностью перестать, пугала незнанием избавления, которое вроде могло бы настать, когда я уже близко к цели, но не наставало, а росло все глубже и шире в дыру, в открытость совсем, и чем ближе и невозможнее запах, тем шире и глубже дыра, и не закрыть ее одиноким весенним зверем, одиноким в одинокую смерть.

Эдип выл свое неумелое желание звездам и тропе, и иногда ему слышался снизу ответный радостный вопль запаха долины, словно изнемог он, ОЖИДАЯ Эдипа с таким криком, словно торопит его, Эдипа, быстрее к себе. И тогда Эдип бежал уже и по крику вниз, падал, потому что уклон был крут и потому что надо бы бежать на всех четырех, а он все дробил тропу длинными задними, а короткими передними скреб стены тюрьмы своей и трогал-хотел-оторвать свою боль между ног. Змеи смотрели сверху на его муки, качали головами и шелестели о весне и о зове ее, меняли шкурки свои, жалели Эдипа, особенно старая тетка и одна чернявая маленькая, они даже подскакивали вверх, когда он катился вниз и кричал, и показывал звездам и солнцу застывшую ЗМЕЮ свою. Его копыта скользили по красной тропе, он садился задом с размаху о камни, бился болью позвоночника снизу вверх, полз потом или лежал на спине, радуясь этой простой и острой боли, которая была понятна и которую можно переждать, так как острота ее и протяжность все же умели знание конца и избавления, которых не было в его тоске от солнца и весны. Все кругом плавилось вместе с криком Эдипа, все кругом понимало его тоску и кричало ему ответ черным снегом, зовущим воду, черной землей, открывающей себя в зелень травы, криком веток в зеленые листья, вздохом и воплем бабы-земли к успокоенности зачать от солнца. Этот вопль кружил в Эдипе радостью приобщения, но и болью смертной кружил он в Эдипе, и Эдип торопился в долину, все вниз и вниз, и слушал там крики снизу, и вопил уже не только боль свою, но и скорость встречи, трубил там бабам внизу, что много несет им покоя, чтоб ждали его, чтоб готовили много покоя ему. И старый старик с острым ножом, хозяин-старик стада ждал его на равнине, готовился, хмурился и смеялся продажности своих баб, ел снег, который чернел цингой на плохих деснах без былых белых зубов. Он ел снег, чтобы набрать в себя большой холод, который, быть может, избавит старика от страха встречи с этим протяжным воем сверху, от унижения перед проклятыми бабами, продажными тварями, которые все забывают весной, все забывают, кроме желания, и кусают старика и не дают ему спать совсем, изводят его до бессилия, до дрожи плохих ног, а тут еще этот крик на смерть, эх-эх-эх, дай снег мне побольше холода, дай силы, пусть замерзнет моя тяжелая голова, пусть не гнется рогами к земле, пусть застынет двурогой смертью пришельцу. А бабы уже толпились у последнего витка тропы, они слушали и урчали бег Эдипа, они толкались УЖЕ покорно, потому слышали в его крике и запахе, что достанется всем, что можно спокойно искать молодую траву, что он не оставит ни одну из них в беде, что найдет, что разыщет, и можно даже играть, что вроде не нужен он, играть молодость и гордость, которую совсем позабыли, когда клянчили у старика себе ласку; можно спрятаться от молодого, который бежит, и пусть ищет нас, пусть поищет, интересней ведь так; вон и земля убегает от солнца в ночь, чтобы встретиться вновь под утро, и бабы игрались УЖЕ спокойно, а старик в этих их играх уже знал свою смерть, и злился, и страх проходил, и голова твердела двумя ножами, и он бил ими с гону камни, и камни крошились в страхе, а ножи лишь звенели силу И этот звон слышали бабы, и некоторые между них вновь стали вилять худым зимним задом старику, и он расхрабрился и вонзил им свой другой рог, а потом опять прыгал головой на камни, и так много раз искал он себе силу ритуальными играми жизни, и даже гонялся за молодухами и подпрыгивал перед ними, как прежде когда-то; и ЭТО старик не хитрил, не заискивал перед своими потаскухами, которых презирал, а делалось ЭТО само собой, весело, как когда-то знакомо давно. Старик валялся смешно в снегу на спине, открыв солнцу все свои пять ног, потом замирал, словно его вовсе и нет тут, а это просто старый сугроб снега, и с криком несся глазами в землю на камень горы, и крошил бедный камень в прах, и кричал своим шкурам подходи следующая, и терзал их, и валился опять на спину и всему свету показывал штуку свою, что вот есть еще, совсем неплохая есть у старика штука, и пусть приходит этот молодой крик сверху, он ПЕРЕШИБЕТ его своей штукой надвое и скажет, что так и было. О, это было большое веселье, большое веселье в Большой Долине, и птицы останавливались погалдеть над ним, теряли птицы минуты встречи с родными по возвращении, галдели зрители довольство старым шутом, и он опять и опять, видно, уж не мог остановиться, старина, опять и опять поднимал уставших баб и топтал их, чтобы знали свое место, чтоб не смели никогда таить в себе недовольство его старостью, ну, вот, ты шумела больше всех свое недовольство, ну, ты вставай, ты же молодуха, ты полна сил, вставай, поборемся еще, посмотрим, кто из нас постарел, и она поднималась, КАЧАЯСЬ, и он валил ее своим ударом и смеялся над ней, упавшей. И только одну молодую не тронул старик, он всегда ее отделял от других, потому что она всегда жалела его, и хотя была такой же молодой, как многие у него, никогда не смеялась, никогда не теряла своего печального глаза старику, никогда, даже безумной весной; она просто тихо отходила от всех и лежала неподвижно на камне, или лежала в холодных ручьях, но никогда не звала старика, и тем более никогда не звала его злобой и тоской. Потому старик сейчас и не глумился над ней, не игрался ею в прятки со смертью, а просто не смотрел в ее сторону, не знал ее глаз и молчания, потому что в них были жалость и понимание его страха, молчание его невеселому лицедейству. Старик не тронул ее совсем, старик просто подлез к ней и тихо-тихо заскулил, и стал тыкаться в ее соски, как маленький мальчуган, хотел старик испить материнского молочка, и тук-ткал-толчком-в-мягкий-запах свою печаль и одинокость, и молодуха стала облизывать старика, стала шершавить его шерсть, прикрыла ему глаза и расчесала ресницы, и бороду его бедовую растягивала в белые нити Хаи, и рога его упрямые на лбу мыла от пепла гор, обмывала мужа своего молодуха перед смертью его, и оба были странно счастливы, совсем непохоже счастливы на прежнюю их жизнь, одиноко счастливы скорбью, которую оба узнавали сейчас в новом мире, которого не было прежде и который рождался от юродства старика и от печали молодухи, и от сна успокоенных других баб, которые получили то, что хотели, а до цены им дела нет. Молодуха натужилась вся, напряглась пружиной и мольбой, выдавила молодуха несколько капелек молока из себя, и маленький старичок проглотил их полынную сладость, поел немного, и утих сном в тепле между ног молодухи, в тепле ее запаха, который большая защита обиженным.

А Эдип все кричал и кричал сверху, и запах из Большой Долины все гнал и гнал его вниз и вниз, и даже кусок хвоста оторвал он в кровь, когда скользил на своих длинных задних, кусок хвоста отлетел прочь, и кровь солила тропу в соленья, высыхала красным песком и красным паром поднималась, и солнце где-то уже видело этот красный пар, где-то в другом месте, кажется, в земле евреев, когда капала кровь Иосифа на песок, кровь Иосифа сквозь прокушенный палец. Эдип кричал свою муку, отчаянную детскую муку по женщине, которая скручивает тебя тропой вверх и вниз сразу, и нет никакой возможности распрямиться-потянуться детством перед сном или в пробуждении, вытянуться стрункой и охнуть даже, до того это хорошо. Бежать вниз на четырех было Эдипу неудобно из-за слишком длинных задних и из-за СЛИШКОМ крутого спуска, и он повернулся задом к Долине и так и пополз вниз, и увидел далеко наверху старую свою тетку и молодую чернявую змейку, хотел было им улыбнуться, но поворот тропы утащил его от них прочь, и он только стукнулся зубами о тропу, только лизнул немного свою красноту-солонину на ней.

И этот поворот был последним.

Эдип сполз кровью зада в Большую Долину, где все спали, устав от игр, все спали, кроме одной молодой сиделки, которая гладила старого шута, который и белого грима не снял, а так и умирал, разбившись с высокого каната, и все орали, когда он там вертелся им на утеху, и все кричали, когда он вертелся белым лицом вниз, и все уснули, переспав со страхом и счастьем, а он вот тычется мордой в гриме к соскам сиделки, потому что кажется шуту, что он маленький и НИКТО не знает, что он старый-старый старик, и вот он обманет всех и попьет сладкой жизни в себя, а потом опять на ковер, опять РИТУАЛЬНЫЕ ИГРЫ, только теперь, судя по всему, гладиаторские. Остановка движения ударила Эдипа, он пошарил еще и еще своими задними, свился немного змеей, чтобы ТАК двинуться дальше, но нет, движения не было, была неподвижность и тишина, и ОЧЕНЬ не хотелось поднимать голову, хотя запахи были вот здесь, совсем рядом, те самые запахи, которые делали ему боль между ног и оторвали кусок хвоста, это были те самые запахи, но вдыхать их не было никаких сил, и глаза приоткрыть тоже не было сил, да и штука устала стоять на страже и размякла, успокоилась и несла благую неподвижность всем работникам Эдипа, рукам его и ногам, плечам, остатку хвоста, уродцу этому, дыркам прокушенных стоп, теплому носу, струйкам жара возле него, белым зубам и длинному, всегда мягкому языку. Эдип лежал на небольшой горке черного снега и тот остужал Эдипа, отдавал ему свой холод, и брал взамен тепло, и плавился струйкой новой реки, и Эдип облегченно раздул эту реку, и своей теплой жидкостью вылился Эдип под себя в ручей и следил, как тепло и благость от ЭТОГО растворялись под ним в сон.

Так они спали в Большой Долине все, все, кто кричал и ярился сверху, и кто плакал на ковре, и зрители-птицы, и зрители-бабы, все спят сейчас, все, кроме одной, которая есть ПЕЧАЛЬ. Она смотрела сквозь темноту на Эдипа, который лежал грудой камней у начала тропы, она хотела бы подойти и к нему, и его облизать всего, потому что к ней приходил запах его крови и его ДЕТСКИХ МОКРЫХ ВОД, и особенно этот ДЕТСКИЙ звал в ней какую-то странность, которую она не знала прежде и которая была похожа на ее одинокость с сосущим стариком.

В ней густела жалость прошлых ночей и сегодняшнего солнца, в ней, которая УЖЕ умела бороться как-то с собой, когда все в ней хотело стать в очередь к старику, и ноги и запахи толкали ее кричать об успокоении, а она, или кто-то в ней, имел силы уйти и дождаться усталого старика к себе, чтобы просто поласкать его, ПРОЯВИТЬ ЗАБОТУ о нем, а не подставлять мокрый зад. В ней густела жалость ко всем, вместо злобы, ей было жалко своих товарок, которые страдали весной, ей было жалко старика, птиц, которые летят все вместе и бросают уставших одиночек, траву, которая только вылезет себе зеленым солнцем на волю, а ее уже надо съесть или просто топтать и мять, жалко снег, который уходит в воду и землю, и воду жалко, и землю жалко, когда они ПОТОМ станут снегом и льдом, дерево жалко, что оно открывается, лопается-ломается листом, себя жалко, когда ты ломаешься кем-то маленьким и нужным тебе наружу, а потом почему-то он от тебя убегает; это ВОСПОМИНАНИЕ О МАЛЕНЬКОМ, который был из нее и ушел куда-то, появилось в ней совсем недавно, раньше она этого не умела в себе, она даже как будто могла ВИДЕТЬ того маленького перед глазами, когда ВСПОМИНАЛА его, и когда затихала от его запаха, который жил вместе с ней всегда, и иногда вылезал остро и больно, и вот тогда-то она как будто видела СВОЕГО МАЛЕНЬКОГО, СВОЕГО ПОСЛЕДНЕГО, и тихонько ждала, чтобы не вспугнуть его, чтобы он возвернулся, потому что ей думалось, что, быть может, она чем-то обидела своего маленького, своего последыша, и он ушел от нее к другой, к СОВСЕМ другой, потому что в их племени этого запаха не было ни у кого, вот только, как это ни странно, совсем чуть-чуть он был у СТАРИКА, но ведь не мог СТАРИК быть ее маленьким, ее последним, которого она вспоминала, не мог, потому что тот, который приходил перед ее глаза в жаркие дни или темные ночи, был безрогим и все время вроде стоял на задних ногах, а передние поднимал перед мордой и двигал туда и сюда. Потому-то она и допускала к себе старика, потому-то и вылизывала на нем все, как когда-то чистила и прибирала для жизни своего малыша, и у нее, у ПЕЧАЛИ, шевелились ночью звезды в глазах, и она как будто это знала про себя, как будто умела это видеть со стороны, она, ПЕЧАЛЬ, вообще замечала эту странность за собой, вроде она как-то умеет видеть себя со стороны, вот она пошла к ручью пить, вот остановилась, потому что опять пришла острота детского запаха к ней, вот ОНА ВИДИТ СВОЕГО МАЛЕНЬКОГО, а в то же время просто пьет холодную воду, ей, ПЕЧАЛИ, это было очень интересно, и она была молчаливее своих товарок, которые постоянно орали друг другу знакомые новости, она была молчаливее, потому что ждала ЕЕ, собеседницу в себе самой и с ней вела молчаливые переговоры, и хотя это случалось очень, очень-очень-очень редко, но она ВСПОМИНАЛА, что все же случалось, и ждала следующей встречи, и могла не есть и не пить, могла забыть обо всем этом, даже о желании к старику могла она забыть, когда ВСПОМИНАЛА эти свои тайные встречи, когда училась СМЕЯТЬСЯ им, радоваться. Ее никто не пытался обидеть в племени, потому что что-то в ней говорило о страшной силе, которая была неведома иным, о страшном каком-то знании, и вот вроде оно есть, это знание, а она и сама не подозревает о своей силе, не пугается ее, а наоборот, улыбается ей, ждет и печалится. Это было известно почти всем в стаде, всем, кроме нее самой, и потому ее боялись немного, вот ведь какая она, имеет опасную силу, которую мы все чуем, и даже не знает о ней, не гордится и не тяготится, а вроде бы так и надо, вроде бы все как было. Еще она была знахаркой и это тоже всех удивляло, откуда вот она знает, что та и другая больна, и не может идти, потому что ноги стынут судорогами, откуда она это знает, хотя бредет всегда в самом хвосте и соль никогда не рвется лизнуть, чумная, откуда она все знает и ПОЧЕМУ бежит к такой хромой сразу, и лижет больное место сразу, и смотрит в глаза, чтобы прогнать боль, и боль уходит, а она вроде улыбается печально, и опять смотрит куда-то в сторону, пропускает все стадо вперед себя, и бредет сторожем сзади всех, пыль всех глотает и все улыбается, и трясет иногда головой, словно играет со своим малышом, знаете, идет-коза-рогатая, но ведь никого нет рядом с ней, а она это ЧАСТО делает. И старик к ней часто ложится просто так, когда позабавится с нами, а ей никогда не хватает его, но она допускает его к себе полежать, и не кричит, и не бьет его рогом к запаху своему сзади, а лижет его, но словно и НЕ ЕГО, а кого-то другого, кого она знает и любит, и ПОМНИТ.

ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-СЕСТРА-И-ЖЕНА-МОЯ-ДА-И-МАТЬ. Это Ирина, творец мой, закричал мне Фома зимой, это она, я узнаю ее, вот ты куда, оказывается, послал ее тогда, вон она где, моя ИРИНА, моя ПЕЧАЛЬ, моя любовь при мертвом пауке-АРАХНЕ, вот ты куда услал ее, творец мой, вон где она ищет АКУТАГАВУ, который теперь уж ты, а я теперь Эдипом стал, и Ирина моя, мать мне, и СТАНЕТ ЖЕНОЙ. Ой, Ирина, мышь моя, ОВН мой, АГНЕЦ. Вот откуда печаль твоих глаз и смех твой с первым глотком при рождении, ИРИНА-ПЕЧАЛЬ-МОЯ, овца моя, моя из веков.

Еще за ней ходили всегда табуном дети стада, бросали своих мамаш и шли к ней, и она что-то с ними делала, потому что они спали совсем без ночных своих криков, спали, а она неизвестно спала ли вообще когда, видимо, нет, потому что с первым солнцем она вела малышню к ручью, пока взрослые не взбаламутят там чистоту, а потом вела их к свежим травам, и чистила их там, лизала, и они приходили к нам назад белые, как когда-то до нас верблюды. И еще ее очень боялся старик, и она об этом знала лучше всех; старик боялся ее потому, что однажды, когда она игралась с кем-то, кого видела, старик вдруг тоже увидел его и вспомнил тоже, это было, правда, только один раз, и потом старик никогда не мог ВСПОМНИТЬ, откуда у него страх к ней, но тогда, в тот один раз, он тоже увидел того, кого ВСПОМИНАЛА она, увидел и узнал того самого не убивать пухлоногого, который вставал перед ним просьбой и застрял тогда костью на его ножах, и он чуть не упал с горы, когда стряхивал пухлоногого вниз. Страх резко и остро запах страхом, и она, ИРИНА, ПЕЧАЛЬ НАША, СОЕДИНИЛА страх старика со своим малышом, который просил защиты и которого старик, она видела это еще ТОГДА, но не понимала ничего, видела, потому что не ела соли, а грустила в стороне о всех, видела, как старик ударил раз и два, и три раза ударил по МАЛЕНЬКОМУ и тряс головой, чтобы скинуть его, и не мог, и ей ТОГДА даже хотелось подойти к старику и помочь ему, помочь ему сбросить этого ненужного, который потом будет вспоминаться ей, как ЕЕ ПОСЛЕДЫШ, ее маленький, который вырвался изнутри. Старик тогда тоже это все вдруг увидел и запах страхом, цветным страхом, который долго она не могла от него прогнать, хотя тогда-то, кажется, он в первый раз и уткнулся к ней в соски, и она стала его прибирать и ЖАЛЕТЬ. Она дрогнула, потому что СЕЙЧАС к ней вновь пришел резкий и терпкий запах от ПРИШЕЛЬЦА, который спал у начала тропы вверх, и крик которого так веселил ожиданием ее подружек, запах ее МАЛЕНЬКОГО, и она опять увидела его перед глазами, как он поднимается на уродливые длинные задние и как вертит короткими передними у носа, как валится к ней в соски, как ПОДПРАВЛЯЕТ их передними своими уродцами. Она дрогнула, потому что запах не проходил, как это всегда бывало раньше, а стоял и густел, и ее маленький тоже все плясал и плясал перед глазами. Она дрогнула и встала, потянувшись, и оставила старика лежать на земле, а сама тихо пошла к запаху, который тек узкой и сильной рекой к ней, МОКРЫМИ ВОДАМИ тек, и она поплыла в них. Эдип лежал на спине, задрав свои ноги сломанным в ветре кустарником, а обрубок хвоста мочился в его жидкости, и кровь переставала течь. Она стала его лизать, вылизывать всего в сушь, и в ней торопились два желания: накормить его своими сосками, но и быть с ним, как когда-то со стариком, в ней зашевелилось тяжелое весеннее желание, от которого терялось все всегда и КОТОРОГО она, видно, никогда доселе не испытывала, потому что испугалась своей нежности и жажды к этому пришлому, испугалась, потому что поймала себя на том, что разворачивается к нему задом и будит его копытцем, испугалась потому, что умела быть с собой другой, умела смотреть на себя со стороны, а вот тут вроде ОБЕ они вместе, и та и другая, хотят, чтобы новый успокоил их. Она вылизывала его всего-всего, а он дрожал в своем сне, когда она трогала языком его обрубок хвоста и его ДРУГОЙ обрубок, он дрожал и боялся, что все это пройдет, лишь он откроет глаза, что все это колдовство змей, и что ничего этого нет тут, в долине, куда он так злобно и покорно бежал по тропе запахов вслед за своей упругой змеей, он все плотнее и плотнее сжимал веки, и тогда ПЕЧАЛЬ лизнула и их тоже. Это было пронзительно, он УЖЕ КОГДА-ТО знал такое же шершавое прикосновение на слипшихся по рождению глазах, ему уже КОГДА-ТО открывали их так же любовно и просто, так же неторопливо и робко, а он так же не хотел их открывать, потому что очень приятно притворяться спящим, когда рядом шумит-шелестит мама, и пора вставать в мир, но можно, обязательно можно, оттянуть этот час встречи. Но вместе с этим детским в нем опять зрело желание, которое гнало его, и которое, так он знал, может быть сейчас успокоено, и потому он не торопился, оттягивая, продлевая свой стук-перестук сердца, свою невозможность, свою нежность к тому, что облизывало его и ТАК пахло. А она, ПЕЧАЛЬ, все время видела перед глазами своего маленького, и он двоился в пришельца и вновь возникал, и она прикрыла свои глаза, чтобы не видеть обоих, и доверчиво и беззащитно стала протягивать свой зад лежащему, как протягивают руку за милостыней, хотя знают, что могут очень обидеть люди, но все же тянут, потому что нет выхода.

И тогда Эдип встал, и его длинные подняли его хорошо и строго, и солнце ударило его задранные в радость глаза, а уши услышали вопль старика. Старик уже давно, с того самого момента, как ПЕЧАЛЬ ушла от него, смотрел на них, на двоих, смотрел и ждал, или что-то ждало в нем вместо него, ждало удобного момента, чтобы убить его своим ножом, убить пришельца, который вроде бы похож на кого-то, кого старик знал прежде, но не в этом дело. Старик видел, что она просит пришельца, просит его молодой запах помочь ей, старик знал, что молодой обязательно полезет на нее, пусть полезет, вот тут-то я и ударю. И старик ждал, терпеливо ждал, когда же все это начнется, ждал и даже не дышал, а замер просто камнем, и ветер стал дуть на него, так что он ЗНАЛ их запахи, а они его нет; старик ждал, и в нем совсем не было прежнего страха, его шея и рог замерзли в одно жесткое лезвие, а все остальное тело стало ловкой кистью, которая знает, когда и как метнуть нож, или прижать его к теплому боку навеки. Старик стоял и ждал, и все было бы так, как он задумал, если бы не крик радости, который ринулся вместе с ним на Эдипа, когда тот поднялся на свои длинные задние к матери своей. Вопль старика был веселый и громкий, это был хороший вопль уверенной в своей победе природы, хороший и громкий крик благодарности, что все так устроилось, что нет совсем страха, и что ПРИШЕЛЕЦ полез на бабу, дурак, вот тут-то и смерть тебе, пришлый, смерть, смерть, смерть. Его вопль был воплем избавления, воплем, что он будет жить до следующей весны, что сейчас, когда он убьет этого сосунка, бабы будут ластиться к нему, как прежде, а он, старик, он прежде всего прогонит эту шлюху из стада прочь, эту шлюху, которой он доверялся сном, и которая бросила его, расчетливая тварь, она потому-то и не хотела старика, что берегла себя для такого вот молодца, который вон лезет на нее неумело, и глаза закрыл, мой молодчик, так вот же тебе, получай.

Старик издал этот вопль и потому промахнулся.

Эдип оттолкнул вперед свою подругу, а сам прогнулся назад, и старик промахнулся сквозь них и ударил ножом своим в камень, и тот зазвенел красиво, и Эдип немного послушал звон, совсем немного, пока старик разворачивался, чтобы ударить еще и еще. ПЕЧАЛЬ легла на свой прежний камень и стала смотреть и ждать, другие же бабы все еще спали, так их загонял старик в своей шутовской пляске, э, старик, попляши-ка теперь, старик, уж неважно теперь, старик, есть ли зрители или нет, вертись, вертись на ковре, старик, вертись, только не очень много шути, старик, осторожнее, старик, подбирай слова и шутки, никто ведь не слушает тебя, лишь ты сам, а что может тебя всерьез развеселить?

Эдип стоял и ждал, а старик плохо разворачивался назад, потому что вложил всю силу свою в этот удар, и это был очень хороший удар, и никто не виноват, что крик открылся радостью в старике, никто; удар был хороший и он бы убил пришельца, да заодно, наверное, пропорол бы и шлюху, которая бросила старика во сне и пошла ластиться к молодому; нет, это был хороший удар, и старик сам узнал его силу, потому что все закружилось в нем от удара о камень, все вновь закружилось страхом, как на тропе, когда нельзя глянуть вниз, чтобы не упасть, чтобы не ЗАХОТЕТЬ упасть, а ведь это самое страшное, что может придти это желание и ты покоришься ему, и ляжешь, или приляжешь в пропасть-вниз. Этот страх опять кололся в старике, потому что сейчас, после его хорошего удара о камень, ему очень хотелось лечь и уснуть, и униженно просить потом молодого, чтобы оставил старика в стаде, чтобы брал себе всех этих сук, которых видеть не может старик, но чтобы оставил его, старика, в покое, чтобы не гнал его с теплого камня, где он будет тихо себе греться на солнце. Этот страх, что старик может лечь и не встать, а лежать себе и лежать, и просить о пощаде, бился в старике неистово, скрежетом зубовным бился, потому что поймал себя старик на том, что ноги его без приказа гнутся лечь, и голова, улыбаясь, клонится к ним тоже. Старик стоял и покачивался из стороны в сторону, и его страх и желание униженно просить пришельца росли еще и потому, что тот не ДОБИВАЛ СТАРИКА, а просто стоял там и ждал, что же будет дальше, стоял, словно играл в какую-то игру, словно не с ним все это происходит, словно не он это дерется сейчас насмерть, а вроде бы это игры, и он лишь танцует ритуальный танец, танцует о ком-то, кто вот так бился насмерть раньше, но не он сам, нет. И еще, вот что еще случилось, вот что свершилось сейчас: старик ВСПОМНИЛ этого пришельца, это был тот самый пухлоногий, которого старик пробил тогда, и который прилип к его рогам, вот кто это был, этот пришелец. Это ВОСПОМИНАНИЕ старика было первым в его жизни, быть может, потому первым, что прежних пробитых он не мог ПРИПОМНИТЬ, потому что они не приходили, а умирали где-то, где-то, где их выпивал снег или еще кто. Но этого старик вспомнил, и еще больше забоялся, и еще больше гнулись его старые ноги лечь, и еще больше зрела невозможность сделать это, потому что пришелец никогда не простит. Эдип смотрел на старика и ждал, ему тоже казалось, что он где-то видел такое, что вроде это было ему знакомо, что вот он тоже как-то ждал, а кто-то так же присматривался к нему, чтобы потом зачем-то подойти, а, это, верно, было у змей, когда они обнюхивали меня, а я стал им танцевать, хорошее было время, очень хорошее, а старик-то хочет лечь, что ли, пусть себе ложится, я не трону его, вон моя подружка ждет меня, сейчас, я сейчас, вот только разберемся со стариком, что к чему.

И старик побежал на него опять, но уже без крика, а молча, не тратя сил на крик, и это молчание и сопение ответило в Эдипе страхом и серьезностью, брось, Эдип, это очень серьезно, он может тебя убить, слышишь, Эдип, растворить тебя он может, сказала Эдипу тишина старика. Ты не знаешь, что это такое, но вспомни, Эдип, однажды ты уже чуть не умер, когда падал с горы вниз, помнишь, это чувство открываемой в тебе ямы, Эдип, так вот вспомни его и защищайся, старик может открыть в тебе яму. И в этот раз старик промахнулся, но уже не ударился рогами в камни, а сразу стал разворачиваться по кругу, чтобы бежать опять, в нем, в старике, проснулся ритм уверенности, что он победит, ритм, что никуда пришельцу не деться, у него даже НОЖЕЙ-ТО нет, и брюхо открыто для вспоротости, нежно открыто, пахуче. Э, надо только приспособиться получше, понять, что он, пришелец, выше и уже, чем мы все, и бить в более тонкую точку, но можно и поднимать ножи вслед за ударом, можно еще попытаться поддеть негодяя, насадить его снизу вверх, снизу вверх, вот так. Старик попробовал, как это будет выглядеть снизу-вверх-снизу-вверх, и остался доволен, и на секунду остановился в своем круговом разбеге, чтобы осмотреться, чтобы ПОИГРАТЬ с пришлым, а потом уж, когда проснутся бабы, убить его. Старик усмехнулся своим прежним страхам, э, эти страхи, это желание лечь и не вставать, э, это все старость, это все презрение мое к бабам, которые пьют из меня кровь, э, страх, что тут бояться, зверь пришел без рогов, такой же зверь, как и я, но он не может меня ничем ударить, может копытом, так это не страшно, э, простой зверь без рогов, и я открою его, выпущу на волю погулять, да, да, этот страх во мне глуп был, это просто старость моя шутит со мной, и тяжелые рога клонят голову вниз полежать, потому что трудно голове держать такую большую и сильную тяжесть, как мои крепкие ножи, вон как я чувствую их силу, и как беззащитен этот пухлоногий с теплым брюхом наружу и с пипкой, которая одна и торчит из него, может быть, он ею собирается поразить меня, а? Ух-хе-хе, уж наверное, наверное ею хочет он поразить меня, ну, побегу, погоняю его немного по кругу, пусть бабы проснутся, тогда я его и кончу. Старик бежал на Эдипа, опустив голову, и Эдип опять отпрыгнул в сторону, это единственное, что ему оставалось, потому что у него не было пики или дротика для этого боя с быком. Старик стал делать все более мелкие круги, и все быстрее и быстрее подбегал к Эдипу, и тот вертелся все быстрее и быстрее, и страх в Эдипе стал теперь тоже расти, они поменялись местами теперь, старик и Эдип, теперь старик играл с ним в ритуальную игру, а Эдип совсем не смеялся, он несколько раз ударил своей короткой передней по рогам старика, но только сделал себе больно, потому что они были истерты до крови на каменистой тропе, были все в трещинках и кусочках-крошках собственных копыт в нежное мясо. Поэтому, когда он ударил старика по его ножам, острым тяжелым ножам, то сразу сам отдернул уродцев своих, отдернул от резкой боли. Старик эту попытку заметил, и теперь уже не бежал на него с отчаянного разгона, чтобы убить сразу и избавиться сразу от страха, а подходил тихонько, НЕ БОЯСЬ, издеваясь над ним подходил, и тыкал туда и сюда, и Эдип вертелся на месте, и бежать не пытался, потому что куда тут убежишь, ноги стерты в кровь, да и старик бросится догонять, будет дышать сзади, и страх будет сзади, и тогда уж ничего с собой не сделать. Старик уже раз или два задевал Эдипа ножами, раз или два уже чуть не пришпилил его СТРАННОЙ БАБОЧКОЙ к дереву, вокруг которого бегал Эдип, всего лишь раз или два, но уже кровь стекала по ножу старика, и он уже узнал ее вкус, и ему уже хотелось видеть ее много, ИМЕТЬ ее много на своих рогах, знать в ее теплоте свою силу, знать в запахе чужой пролитой крови свою непролитую жизнь. Старик закричал, чтобы бабы вставали, хватит спать, шлюхи, закричал он им, вставайте, шкуры, поднимайтесь, и я покажу вам небольшой номер на ковре, совсем неплохой номер, веселый номер старого шута и молодого пришельца, я покажу вам веселый номер, красный-красный до крови номер, чтобы вы, паскуды, узнали, чтобы поняли вы, паскуды, как-откуда, эх, как-откуда приходит сила над вами, глупыми бабами. Она приходит в убийстве, слышите, шлюхи, в убийстве, в крови красной она приходит, слышите, шлюхи, в красной. Старик бегал по кругу и кричал им все это, а Эдип стоял у дерева, и был странно, очень странно равнодушен ко всему, что делалось здесь, он хотел только, чтобы все это побыстрее кончилось, и вместе с этим равнодушием, вместе с желанием тишины и только, уходил страх, который еще секунду назад гонял его вокруг дерева, уходил страх и приходил холодный покой, и этот покой подсказал ему, что лучше все же встать к скале, потому что если старик промахнется, то все же будет бить себя сам о камни; этот холодный совет Эдип выполнил неторопливо и равнодушно; он тихо и спокойно перешел к стене, и встал там, и солнце опять стало там греть его; он видел солнце, потому что его голова была задрана от земли, он видел солнце и терял запахи, которые всегда были с теми, кто держит голову к земле, и потому его мысли, мысли Эдипа, шевелились опять в другом каком-то ритме, который был, быть может, у змей, с их потягиванием и с их весельем и лаской к нему, о, если бы они еще ТОГДА встретили меня у себя в горах, как встречают меня здесь в долине, о, я бы тогда и не знал, что есть такая долина, просто не смог бы узнать. Эдип стоял и грелся в солнце, и мысли его вертелись совсем не так, как у старика. А старик уже поднял почти всех баб, и опять, играясь для них уже теперь, стал примеряться к Эдипу, к дураку Эдипу, который совсем уж попался в западню, сам в нее попался, когда пришел на это закрытое место, дурак, вот я сейчас, кое-что покажу тебе, пришелец, кое-что, совсем немного, а потом уж мы кончим с тобой. Старик весело закричал, призывно закричал, и бабы стали вертеться вокруг него, и старик приложился к одной из них, впервые зная зрителя, и юродствуя перед ним, вот смотри-смотри, пришелец, вот смотри-учись, пришелец, не хочешь ли попробовать одну из них, пожалуйста, бери, пришелец, но потом, ой, все же потом я прикончу тебя, вот смотри, как она трепещет, а ведь еще вчера она ждала твоего крика с гор, пришелец, и ты бежал, торопился к ним, пришелец, а им все равно, кто сделает это с ними, ты или я, лишь бы сделали это по весне, лишь бы утолили их голод, и вот, мой пришелец, ты умрешь сейчас, потому что я сильнее, чем ты, потому что мне больше повезло, чем тебе, понимаешь, ты мог бы убить меня точно так же, как я тебя, понимаешь, просто мне сегодня больше повезло, а все из-за чего, пришелец, все из-за этих паскуд, вот смотри, я еще эту не кончил, а уж другая разворачивается ко мне, видишь, пришелец, из-за чего я должен убить тебя, или ты бы убил меня, если б тебе повезло в этот раз побольше. Ну иди, возьми любую из них, попробуй, стоит ли из-за этого умирать, и если решишь, что не стоит, и уйдешь, я отпущу тебя, слышишь, я отпущу, хотя тем самым отпускаю свою смерть, потому что в будущем тебе повезет больше, чем мне, у тебя тоже будут ножи, а у меня они станут крошиться от старости. Ну, пришелец, что с тобой, ты даже не смотришь, а они, смотри-ка, ага, посмотрел, они, смотри-ка, видишь, как они ЛЮБЯТ меня, видишь, как выстраиваются в ряд, неплохо, не правда ли, неплохо и стройно, о, я навел здесь порядок, без него не проживешь, сил не хватит тратить себя вне ПОРЯДКА. Старик стоял перед Эдипом и готовился прекратить его, потому что устал с бабами и все перестало ему казаться забавным и смешным, он хотел скорее кончить все, и лечь, может быть, даже лечь опять к той, которую он хотел прогнать и которая лизала его и ласкала, да, он ляжет к ней, он простит ее, это будет хорошо, пусть она хотела изменить ему, старику, он простит, так будет даже слаще, знать, что она прощена тобой, и что она раба твоя и страх ее перед тобой будет всегда в ней, страх и желание угодить, а мне в старости больше ничего и не надо.

Старик раздумчиво отошел от Эдипа и подошел лизнуть свою ПЕЧАЛЬ, и лизнул, и та задрожала, вот-вот, видишь, она дрожит, хорошо дрожит, пусть будет так. Он порыл немного землю рогами, немного почистил их от крови, приготовился побежать. Эдип стоял и знал, что старик сейчас побежит в ПОСЛЕДНИЙ раз, он стоял и вспоминал змей, и не грустил, что сейчас все будет кончено, он вспоминал, как они, маленькие змейки, особенно та чернявая, пугали его, они вились вокруг камня своими телами и сдвигали его на Эдипа, и камень падал вниз, а ЭДИП опять мочился с перепуга, СТОП. Холодный спокойный СТОП, только не торопиться, все ясно, все ясно, все ясно, Эдип прилег на все свои четыре лапы, опустился и стал искать своими плохими передними тяжесть камня, нашел и прилип к нему своими открытыми стопами, своими дырами взял камень в себя. И замер.

Старик увидел, что Эдип прилег на все четыре, э, совсем плохо ему, совсем испугался, можно бы и прогнать его, да, он надоел мне, и бабы смотрят, надо кончать все это, побегу. Старик закричал дико и протяжно, смертно закричал старик, и побежал на Эдипа, и бабы бросили хрумкать траву, и стали смотря-смотреть. И тогда Эдип встал. Он встал на свои длинные задние и поднял в своих плохих передних кусок скалы, он поднял его, потому что не мог не поднять, потому что камень скалы стал его пробитыми руками, побратался с ними, и Эдип опустил его на ножи старика, когда они должны были убрать его, Эдипа, прочь из этого мира.

Сделалась большая тишина.

Тихонькая тишь-тишина.

Старик был убит сразу и навсегда, ему все казалось, что он еще бежит и бежит, и пришелец совсем рядом, и надо только вытянуться хорошо и достать его ножом, старик тянулся, тянулся-потягивался, и никак не мог дотянуться. Его это немного злило, но как-то несерьезно, без злобы, а даже вроде с некоторым удовольствием и ватностью во всем теле, вроде бы в тебе злятся неторопливо белые облака в жаре, которые низко приходят в долину, и старик нюхает их, бедолаг. Вот и сам он делался сейчас таким бедолагой, ватным и неторопливо-добрым, и кто-то его уже щекотно нюхает тоже; старик засмеялся, потому что никто не может НЕ ЗАСМЕЯТЬСЯ от щекотки, засмеялся добро и хорошо, потянулся еще раз, чтобы, быть может, все-таки достать до Эдипа, потянулся, встретил в этом потягивании детскую сладость и лом во всем теплом теле, и запах матери, и тихий говор близких, которые уже встали и идут на работы, а тебе еще можно полежать немного, и свет негромкий горит в комнате, и тихие шорохи уже не страшны. Старик потянулся всей этой детской сладостью и затих.

Эдип упал на старика вместе с камнем, потому что камень был очень тяжелым, а руки Эдипа были уродливы и слабы, были плохими руки Эдипа. Уже опуская камень, Эдип знал, что останется жить, и это знание победы и избавления от страха и напряжения последних часов повалило его тоже вслед за тяжестью камня вниз, и он покорился, и голова его лежала сейчас на вздрагивающем теле старика. Голова Эдипа лежала прямо на том месте, где у старого козла было сердце, которое сейчас торопилось сделать последние удары, чтобы Эдип услышал их, чтобы сравнил со своими, раз он такой молодец, раз умеет кое-что соединять в некую связь; сердце старого козла крепилось изо всех сил, и стучало, стучало-стучало урок ученику Эдипу. Эдип слушал. Тепло, которое было в старике, его стучание внутри о чем-то, его мягкая шерсть, его СЛАБОСТЬ в сонной недвижности, его покой и детскость радостного обмана всех, — все это прокалывало Эдипа, острыми шипами входило в него, входило и не уходило. Эдип погладил старика своими копытцами, погладил, прося прощения. Потом он уснул на старике, и проснулся не скоро, проснулся, потому что услышал крик баб, и увидел над собою их блестящие морды и нищую мольбу о весне.

Старик к этому времени остыл и стал неудобным и противным, чтобы спать на нем, очень неудобным и очень холодным, очень жестким стал старик, а бабы над ними очень мягкие и очень теплые, и ждущие Эдипа, а старик замкнулся сам в себе, и до Эдипа, молодого Эдипа, умного и сильного, и, если надо, доброго и нежного, до любого Эдипа старику не было дела. Вот ведь как, подумал Эдип, вот ведь как несправедливо все это, я его не добивал, а даже жалел плохими руками, а он молчит и твердеет, будто это я хотел его убить, а не он меня, а-а, пусть лежит тогда здесь, и пусть тоже смотрит, если сумеет, конечно, как я буду нежен с его бабами, пусть лежит и смотрит, если хочет, нечего было лезть, если ты старый и дурной, нечего лезть убивать безоружного, он всегда ведь, добрый и безоружный, найдет в последний миг себе подспорье, найдет и убьет тебя, если ты выведешь его из себя. Вот ты вывел меня из себя, старик, и я убил тебя, хотя был совсем безоружный, убил, потому что ты хотел убить меня, и потому еще, что ты очень страдал, старик, очень страдал, потому, видимо, и издевался над собой, надо мной и над бабами, потому и мучил нас всех, что очень страдал, а сделать с этим ничего не мог. Вот, я сейчас все это так думаю, потому что у меня нет сил встать от тебя, нет сил сделать все то, что ты делал при мне с бабами, делал при мне, ЖИВОМ, нет сил сделать того же при тебе, уже МЕРТВОМ. Не могу, мне кажется, что тебе это будет очень обидно, и еще, мне кажется, что я не смогу это вообще делать при зрителях, быть может потому, что ты это делал ДЛЯ ЗРИТЕЛЯ, для меня, приговоренного тобой вначале смотреть, а потом умереть; и ты научил меня, старик, не делать этого никогда на народе, хотя еще немного времени назад я не знал этого в себе, ведь ту, первую, которая так и не шевельнулась ни разу, ту, первую, я хотел взять в себя при всех, но это было до твоего урока, старик. Вообще, должен тебе сказать, что солнце со своим теплом и светом мне в глаза, звезды с их паутиной ночью, умение вечно задирать голову, далекие, а не близкие запахи земли, эти короткие передние, — все это, старик, как и твои пляски, многое мне открыло, старик, многое, чего, как мне простучало твое торопливое сердце, ты не знал совсем. И вот я бежал, бежал и весна била меня спереди и сзади, била нещадно, как она бьет до черных синяков снег, била и гнала по тропе запаха сюда, где много баб и где старый ты, и где моя штука, где боль моя найдет радостное успокоение, старик, и это будет на пользу весне, она тоже затяжелеет жарким летом и хлебом будущим от наших криков. Она гнала меня, старик, и вот я пришел, вот я победил тебя по ее закону, вот гудят надо мной бабы, и я ругаю тебя, что ты холодный и противный, ругаю, чтобы встать и насытиться бабами, и не могу, старик, потому что ты лежишь здесь, и тебе будет обидно, что они забывают тебя во мне, обидно, что я победил тебя, старик, и я не могу встать, не могу, не хочу поднять голову от твердой твоей жизни, старик. Нет, я бы встал, старик, встал и сделал бы с ними все, что надо, старик, даже если бы ты по-прежнему лежал, я бы встал и все это сделал, если бы мне была ОХОТА, старик, если бы было желание. Но его нет у меня, старик, у меня нет простого весеннего желания, старик, оно ушло вместе с тобой, старик, и я не победил тебя, слышишь, во всяком случае не победил в том смысле, который в него вкладывал ты, и я, да, да, и я еще час назад, до твоего последнего урока, до урока твоего сердца, которое торопилось что-то мне простучать, и успело, старик, успело, успело твое сердце преподать мне этот большой урок, очень большой, много больший, чем змеи и весна. И вот я лежу на тебе, бабы наши стонут вокруг, стонут запахами и тоской, а я не ХОЧУ ИХ, старик, я не могу встать от тебя, я буду лежать здесь, и это не потому, старик, что я чистоплюй, нет, просто у меня пропала охота до них, старик, пропала охота до всего этого дела; надо шевелиться, надо вставать, надо подниматься на мои длинные задние, подниматься от умершего тебя, нет, мне неохота все это делать, пусть себе орут тут, я их не слышу Эдип отвернулся к стене от баб, отвернулся-устроился поудобнее на старике, на твердой своей подушке-думке. Сердце старика уже не стучало, но жизнь в нем шла, там что-то по-прежнему суетилось у него внутри, что-то по-прежнему пахло, и это что-то не проходило бесследно для Эдипа, не проходило мимо него, потому что он был открыт всем этим запахам и звукам, он все вбирал в себя, всему и от всего учился. Потом он повернулся опять к старику, потому что не мог лежать под его, старика, взглядом в затылок, он повернулся к старику и стал смотреть ему в глаза, и что-то видел там, что-то двигалось там, входило в Эдипа болью и сладостью, так сильно и хорошо входило, что он лежал и лежал, смотрел и смотрел, и никакая сила не могла бы его оторвать от глаз старика, никакая сильная сила. Он лежал и смотрел, и опять, как когда-то очень давно, стал поглаживать старика своим копытом. Бабы на все это глядели, бабы пугались всего этого. Что же это такое, мы вот хотим, весна, помочь тебе, и себя мы хотим спасти, весна, и вот есть молодой среди нас, молодой, хорошо пахнущий, которого бы надолго хватило, а он лежит обнявшись с убитым старым и смотрит, смотря-смотрит в его мертвые открытые глаза, что же это, весна, что же это, нам этого не понять, мы боимся этого, весна. Вот солнце ушло и опять пришло, а он все лежит с ним, уже третий день лежит, и все смотрит, не ест совсем, а все смотрит и смотрит, словно там утоляют голод ему, он все смотрит и смотрит, и не шевелится вовсе, и так уже четвертый день, весна, и пятый, что же это, весна, что же это, он ведь тоже умрет там, а как мы останемся одни, где нам искать себя и где взять нам солнце такое, которое есть у тебя, весна, которое всегда брюхатит тебя, весна, всегда, как же быть нам, а, весна? Пять дней не встает, и пять дней не открывает обнимки своей, так лежит все время, не спит ни разу, мы и ночью смотрели за ним, он и ночью глаза старика ласкает.

ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ИРИНА-ПЕЧАЛЬ-МОЯ-МАТЬ-МОЯ-И-ЖЕНА.

Ирина встала со своего камня и пошла к ним, к этим двоим, которые лежали молодоженами уже пять дней и пять ночей, и никто из них не хотел вставать; Ирина, ПЕЧАЛЬ МОЯ, пошла к ним, потому что не могла не пойти, она шла к ним, и бабы давали ей дорогу, потому что боялись ее, она ведь знахаркой была и смеяться умела сама с собой. Ирина шла к этим двоим и не знала, что она сделает, когда подойдет, не знала, а просто шла, потому что не могла не идти. Она присела возле них, прилегла возле них, и немного лежала молча, и не шевелясь. Никто из двоих не прогнал ее, а словно ждал даже, что вот когда-то к нам, двоим, придет и третья, придет наша Ирина, ПЕЧАЛЬ НАША. Она лежала рядом с ними и молчала рядом с ними, и сердце ее молчало с сердцем старика и тихонько, чтобы не нарушать этого молчания, болтало с сердцем Эдипа. И сердце старика подсказало Ирине, что делать. Она стала тихонько лизать глаза старика, тихонько расчесывать его ресницы, белые и длинные, как это делала она много раз при его жизни, она расчесывала его ресницы, тихонько-тихонько прикрывала она глаза старика. Потом закрыла их совсем, но они топорщились назад, потому что глаза мертвым надо закрывать, пока они теплые, так они и застынут, глаза, закрытыми, и не будут потом открываться. ПЕЧАЛЬ положила на глаза старика, которые она закрыла, но которые щекотали ее белыми ресницами открыться опять, груз своей щеки и свои глаза для Эдипа, чтобы он мог смотреть и смотреть, раз он такой глазастый. ПЕЧАЛЬ подменила глаза старика на свои, и стала ласкать ими Эдипа, жалеть стала ЭДИПА, что вот он убил, и вот теперь мучается. Иногда ПЕЧАЛЬ хотела достать Эдипа своим теплым языком, но не доставала, потому что язык был короткий, а Эдип лежал далеко, она не доставала до Эдипа, и смеялась этому, и Эдип тоже раз или два хихикнул, потому что это было очень смешно, когда показывался язык и прятался, и потому еще, что Эдип был маленький, ведь ему не было и двух лет, и потому, что язык ПЕЧАЛИ напоминал Эдипу чернявую змейку, он был такой же теплый и верткий, такой же пахучий нежностью к Эдипу, только КРАСНОЙ ЗМЕЙКОЙ был он. Раз или два хихикнул Эдип, а потом и много больше. А потом ему захотелось в этом смехе есть, и так как здесь теперь был страж старика, хороший страж, который старика не обидит, это видно было по тому, как нежно и не противно закрыли ему глаза, — Эдип встал и пошел в сторону, чтобы найти травы и воды, нашел их, стал есть и пить.

Глава двадцатая

Переписка с друзьями

Москва, К-9, до востребования, Е.Шифферсу.

Москва, «Новый мир», В.Непомнящему.

Уважаемый товарищ Шифферс! (К сожалению, до сих пор не знаю вашего отчества). Прежде всего, приношу извинения по поводу того, что так задержал это письмо. Прочесть и обдумать вашу «Автобиографию» было, в определенном смысле, не таким уж легким и быстрым делом. Еще труднее что-либо написать об этой вещи.

Я дважды прочел ее — прочел с полной отдачей и с напряженным увлечением, напряженным в двух смыслах: смысле увлечения и в том смысле, что написанное вами воспринимается (особенно поначалу) с некоторым усилием. Кое-где, правда, увлечение ослабевало — и не только по вине читателя, это было там, где стремясь дойти до последней клеточки мысли, вы мельчите ее шаг на мночисленные шажки, и там — особенно во второй части, — где вы несколько теряете непосредственность и начинаете, в некотором роде, эксплуатировать свой стиль.

«Автобиография» произвела на меня очень сильное впечатление — и самим жанром — если это можно назвать жанром, — и той, по пушкинскому выражению, «суммой идей», которую она в себе заключает. О вашей талантливости я уже вам писал, да вы и сами это знаете. Но когда я говорю, что писать что-либо о вашей вещи крайне трудно, я не имею в виду оценки. ЧТО писать, ЧТО говорить ПО СУЩЕСТВУ? Говорить, что в символе веры, в том мироощущении, которые изложены вами, есть нечто действительно новое, незнакомое нам в качестве цельного МИРООЩУЩЕНИЯ, и все это изложено в крайне субъективных формах, формулировках и терминах? Да, конечно.

Или — что во всем этом есть нечто неожиданно знакомое многим в качестве стихийного ОЩУЩЕНИЯ, есть холодящее дуновение какой-то неосознанной большинством и ДОВОЛЬНО ПРОСТОИ реальности? И это будет верно.

Что вы в своей книге пытаетесь создать некую законченную, исчерпывающую концепцию бытия и человека — исчерпывающую до такой степени, что сама эта концепция должна становиться уже как бы реальнее самой реальности? Вероятно.

Или — что ваше ЗНАНИЕ о человеке и жизни, знание, в котором много ужасающе бесспорного, — есть лишь часть знания, НЕ ИСЧЕРПЫВАЮЩАЯ реальности?

По-моему, да.

Что книга ваша есть некое выношенное и выстраданное УЧЕНИЕ? Возможно. ИЛИ — что в этом учении — если порыться в истории философии, религии и литературы от древних времен и до наших дней — далеко не все ново? Тоже правильно (тем более, что вовсе не оригинальность ваша цель, а истина, и, вопрошая Акутагаву с его «Муками ада», «Зубчатыми колесами», «Диалогом во тьме», «Жизнью идиота» и пр., вы сами даете один из точных адресов). Вся трудность высказать мнение о вашей книге состоит в том, что равно бессмысленно и спорить с ней и не спорить. Иными словами, можно одновременно и соглашаться с вами и не соглашаться. Обсуждать СУЩЕСТВО ваших взглядов можно, на мой взгляд, только в том случае, если не просто В ЧЕМ-ТО соглашаешься с ними, но если В ОБЩЕМ И ЦЕЛОМ ПРИДЕРЖИВАЕШЬСЯ ТАКИХ ЖЕ, но не согласен с отдельными частностями. Иными словами, нужно для этого переместиться в ваше измерение из своего, «человеческого» (человеческого в вашем смысле). Нужно не просто понять природу того измерения, в котором мыслите вы (а мне кажется, что я ее понял), но сделать его СВОИМ. На это пока что вряд ли многие способны — хотя не могу быть твердо убежденным, что в настоящем и будущем вы останетесь одиноки, ибо ТАКОЕ мироощущение — конечно, не ваша прихоть, а черта реальности. Пока же, применительно к нашему разговору, можно сказать, «каждый из нас верит только себе, если вообще умеет веру».

Другая трудность заключается в том, что — как мне казалось и кажется сейчас — ваш талант (повторюсь) не совсем литературного рода. Книга ваша — вряд ли художественное произведение, произведение прозы, это философский трактат в форме прозы, а не искусство, и обсуждать ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ достоинства или недостатки ее (вы ведь в данном случае имеет дело с лит. — художественным журналом) просто смешно: художественных задач «Автобиография» (независимо от вашего желания) перед собой не ставит. В качестве же философского трактата книга СЛИШКОМ ЛИТЕРАТУРНА, и в этом парадокс. Может быть, это не недостаток, а как раз достоинство (в другом измерении), может быть, это как раз некии новый жанр, но вряд ли хоть один наш печатный орган возьмется сейчас за то, чтобы сделать этот жанр достоянием широкой публики… На «евангелие» же ваша «система» при всей ее впечатляющей силе и — во многом — истинности, все-таки «не тянет», кроме того, времена новых евангелий прошли — или еще не наступили. Если же это — действительно «евангелие», «учение», — то тем хуже для него, как для произведения, претендующего на опубликование. Как бы то ни было — и вы, вероятно, сами это «про себя» знаете — ваша книга (при всем том, что никакого политического криминала в ней нет) — книга не для печати.

С искренним уважением В.Непомнящий.

Москва, «Новый мир», В.Непомнящему.

Москва, К-9, до востребования, Е.Шифферсу.

Уважаемый товарищ Непомнящий, ваши оба письма были мне большим подспорьем, потому что все мы воспитаны в жажде судить и быть судимыми, даже если суд приговорит к побиению камнями. Ваш же суд удивительно уважителен и мягок, потому еще раз, примите мои благодарности.

1. Предлагать «Автобиографию» для печати в литературно-художественные журналы мне необходимо, чтобы хотя бы жить надеждой, пока читают разные умные люди, на получение денег. Откровенно говоря, я думал, что «Новый мир» может что-нибудь придумать в этом плане. Пытаться продать то, что написано не для продажи, а по невозможности не написать, есть мой удел, и тут нет никакой гордыни, а только большое желание иметь минимум, чтобы попытаться закончить «ТЕУРГИЮ», где «Автобиография» лишь первая и самая несерьезная часть. Раньше я зарабатывал режиссурой, но сейчас это почти невозможно.

2. Думаю, что с определением жанра нет никаких трудностей, то, что получается, очень напоминает (я снимаю вопрос о качестве) МЕННИППОВЫ САТИРЫ, где снимается парадокс литературности и философичности, и где, кстати, область морально-психологического эксперимента не только допустима, но и необходима для философствования НА ПОРОГЕ. Об этом очень четко писал в своих работах о Достоевском и Рабле М.Бахтин. Новизны тут, как вы сами понимаете, нет никакой, скорее седая архаика.

3. К своим литературным способностям я отношусь с юмором, потому спасибо вам за некоторую серьезность к написанному, она, естественно, переносится и на автора, и помогает писать дальше, ибо, не имея срока договора, а вместо него смесь иронии и печали, работать КАЖДОДНЕВНО трудно, а в экстатике спасения все утомительнее и утомительнее, тут, видимо, необратимый процесс.

4. Сейчас пишу вторую часть: Эдип и Иисус. Политического криминала там тоже нет, а возможности напечататься, вероятно, еще меньше.

Всего вам доброго,

Е. Шифферс.

29 января 68 г.

Глава двадцать первая

Тотем

Потом ПЕЧАЛЬ встала от старика, потому что его глаза больше не хотели открываться и не шевелились под ее щекой, а тихо и покорно умолкли, успокоились, стали недвижными и прохладными. ПЕЧАЛЬ видела, как Эдип ел траву и пил воду, видела, как он искал что-то все время на земле, но делал это плохо, потому что забыл запахи, быстро уставал на четырех ногах, так как длинные задние начинало сводить судорогой, распрямлялся, и совсем терял запах, который, быть может, начинал вспоминать; он постанывал, и ПЕЧАЛЬ узнала по этим стонам и по его тыканью туда и сюда, что он ищет траву ясенец, чтобы поесть ее, чтобы избавиться от боли, которая сидела в Эдипе, да, да, он ищет траву ясенец, он откуда-то знает, что так делали критские козы, и вот ищет ее, а запах стал плохо понимать, потому что голова его теперь больше открыта солнцу, чем земле; ПЕЧАЛЬ пошла к Эдипу, стала с ним рядом и быстро нашла эту красноватую травку, дернула ее бережно из земли, словно прося прощения, что прекращает ее ради Эдипа; положила перед ним. Он съел эту траву, и боль, которая сидела птицей на яйцах у него внутри, поднялась и ушла куда-то, и он вздохнул хорошо, правда, не совсем до конца, потому что птенцы его боли все еще остались в гнезде, и будут расти и расти, он знает это, но вот сейчас пришло успокоение, и спасибо тебе, ПЕЧАЛЬ, спасибо за траву, которую ты нашла мне. Эдип нагнулся и потерся головой о бок своей подруги, это была незнакомая ни ему, ни его спутнице ласка, простая ласка; вот видишь, я трусь о тебя щекой, видишь, как ты нужна мне, потому что с многими я могу делать то, что делал старик, но с очень немногими могу я тереться щекой о щеку Они, эти два ОВНА, ушли от стада, пока искали траву и пока пили холодные ручьи, и пока искали тепло в шерсти друг друга, они ушли далеко от стада и солнце ушло вместе с ними, потому что была весна, и потому что солнце знало, давно знало, что когда-то такое случится и ему, солнцу, надо будет согреть вот таких, как следует согреть, чтобы все же сквозь боль и боль смерти старика ПРОГРЕЛОСЬ в них желание, нежное желание, но все же желание. Они ушли от стада далеко, и солнце ушло вместе с ними, и оно грело их, оно краснило их кровь друг к другу, оно грело радость ПЕЧАЛИ, что этот, которого она ждала давно и даже как будто знала всегда, уходит вместе с ней, а не прыгает на нее при всех, о, это ее желание быть одной со своим другом, одной, без зрителей, одной, чтобы не бояться показать всю свою нежность, которую всегда сдерживаешь, когда кто-нибудь слышит или видит тебя, это желание дрожало в ней морозной дробью в жаре солнца, которое ушло с ними и спускалось сейчас к ним все жарче и жарче, неторопливо жарче, постепенно открывая им самих себя, постепенно открывая в них яму холода, которую всегда надо будет пытаться закрыть-закопать, но никогда не суметь сделать этого до конца, потому что яма бездонна, ненасытно бездонна и беспокойна. Потом они остановились и напряглись, и души их рвались прочь из мохнатых шкур и рвались прочь к ЕДИНСТВЕННОМУ, который стоит рядом, к ОДНОМУ, конкретному ОДНОМУ, а не ко всем подряд в длинной очереди.

Потом Эдип покрыл свою ПЕЧАЛЬ.

И ему захотелось это сделать еще раз, и он сделал, и было очень хорошо и ему и ей.

Но, видно, трава ЯСЕНЕЦ не слишком хорошее средство для Эдипа, потому что он ведь уже не просто критский козел, он ведь уже ДРУГОЙ, и ему нужно другое лекарство от боли, которая опять открыла клювы, и птица-мать кормит птенцов, и крылья раскрыла копьями в сердце и печень Эдипа. Когда он делал ЭТО со своей ПЕЧАЛЬЮ, его вновь ударил запах, потому что он был близко к подруге, ближе, чем к земле, его ударил запах, знакомый запах, и он увидел белую овцу с печальными глазами и маленького малыша, который встает перед ней на плохие тонкие задние и вертит короткими передними перед носом, он увидел в этом своем запахе ее жаркое и покорное счастье, он увидел в своем запахе ее робкие соски для него, ее белое молоко для него, ее тепло. Это видение пробило Эдипа еще большей болью, чем открытые глаза старика, в которые он смотрел, и в которых видел, как старик подходит к нему, маленькому, и бьет его, и тащит сбросить с горы вниз, бросает, и он, Эдип, падает в страхе куда-то.

Запах и боль от его подруги, от его ПЕЧАЛИ, кормилась и крепла в Эдипе, он помнил, что нежность его с подругой была приятным облегчением, и искал ее еще и еще, но в каждой следующей встрече приходила к нему вместе с забвением и облегчением колкая память о чем-то, что вертелось в нем, что кружилось перед глазами в запахах, что рвало глаза и закрывало от солнца, от боли его и тепла его. Так он бился над своей ПЕЧАЛЬЮ, бился и не находил успокоения, а наоборот, все больше и больше открывал дыру в себе, и крученый ветер в ней, и стон в ней, и смех, и скрежет зубов. Его подруга уже давно узнала его, да, да, это был тот самый малыш, который веселил ее, который был сделан из нее, который вылезал из нее криком и стоном, а потом лился белым молоком и нежностью к нему и к старику, который сейчас умер, а тогда очень похоже пах, да, да, старик пах точно так же, как этот пухлоногий, который потом куда-то исчез, и которого она часто видела перед собой, и с которым игралась на тропах, и тосковала в ночах без него. ПЕЧАЛЬ была рада встрече, и была рада, что он увел ее от всех, и она может показать ему, как благодарна и сколько в ней нежности. И она старалась, а Эдип все больше и больше открывался болью к ней, потому что тоже вспомнил ее, он уже точно знал, что это то самое существо, которое кормило его, которое грело его, сушило его, когда он мокрый и дрожащий вылез под это солнце, да, да, это она, так в чем же дело, почему же нет у меня радости, а есть какая-то щемящая невозможность, что же это, почему, ведь это существо знакомо мне, мне хорошо с ним, так откуда же боль, зачем она, и зачем все стоит и стоит у меня перед глазами в этой боли старый старик, который ищет моей смерти, и бросает меня прочь вниз, и опять замерзаю я в мокрых ручьях, В МОКРЫХ ВОДАХ МОИХ, и некому меня облизать-просушить; и вот я встретил существо, которое мне помогает, которое нашло травку, так почему же нет во мне благости и покоя, а бьется молодой стаей птиц, крикливых птиц с цепкими когтями, боль во мне и слезы, и стон мой к ней. Эдип встал и отошел, он мычал и страдал от холодной дыры в середине груди, он мычал и искал что-нибудь, чтобы убрать из глаз белую овцу и малыша с нею рядом и старика, который идет к этим двоим и лижет МАЛЕНЬКОГО и влезает на белую овцу, и отталкивает маленького, чтобы не мешал. Эдип вытирал этих троих из своих глаз, он бил по глазам короткими передними, но не мог достать их, катался по земле и мычал, мычал тоску свою; потом он увидел небольшое дерево с низкими ветками, сухими ветками, черными руками в весне, он тронул их вначале случайно, когда катился в стоне прочь от своей ПЕЧАЛИ, но так как он умел запоминать разные случаи и делать кое-какие выводы, как вот с камнем и стариком, и так как ветки царапнули его по глазам, убирая его тоскующую боль и ТРОИХ на поляне, убирая-заменяя острой и сильной раной, то он пошел к этим протянутым черным рукам другой жизни, прося у них пощады и избавления. Он подставил к ним близко свои глаза и надавил их, выдавил их прочь из себя, принял острую невозможность боли и забылся в крови своей, смыл своей красной водой, мокрой водой из глаз белую овцу, малыша у нее в сосках и старика, который лижет их двоих, выстирал их из глаз.

Потом, с просохшими простынями глаз, он стал звать к себе свою подругу, он кричал ее своим рваным мычанием, он звал ее, именно ее, а не просто шумел от боли, он звал ее, рвался к ней из себя наружу: М-М-М-А-М-М-А-МА-МА-М-М-М-А-А-А-МА-МА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МАМА-МА.

Этот крик поднял меня с постели ночью, и я побежал по снегу в Игнатовский веселый дом, потому что кричал мне Фома, звал он свою маму, а ведь знал же он, что она стала лучом солнца теперь, знал ведь он об этом, а так по-звериному звал. Я бежал к нему очень быстро, хотя уже совсем не могу бегать, и даже вязанку дров не могу принести, чтобы не задохнуться сердцем; но сейчас я знал только то, что мне надо успеть к ФОМЕ, ведь он говорил мне ВНАЧАЛЕ, что не выбраться ему из нашего представления ПРЕЖНИМ, что не выбраться ему живым, и вот теперь он кричит ночью о маме, он сводит себя с ума, а я бегу и бегу, и молю Господа только об одном, чтобы дал бы мне силы добежать, чтобы уж потом разорвал мне сердце морозом, потом, когда я прижму к себе Фому, когда обнимемся мы и будем готовы в путь, который каждому предстоит, когда спеленаемся нашими простынями.

Я Ну что с тобой, Фома, что с тобой?

ФОМА Ты успел, это хорошо. У меня уже не было сил держаться, и я закричал, потому что я попытался ПРОНИКНУТЬ в них, в Эдипа и его мать, и я уже не ПРЕЖНИЙ, творец мой, я уже БЕЗУМНЫЙ. Но еще есть немного сил у меня, ОСОЗНАННО БЕЗУМНЫХ сил, и потому я кричу, потому кое-что все же поймешь ты. Нужен другой язык, творец мой, другой, ЭТОТ не годится, НАШ не годится, чтобы что-то понять до конца нужен язык БЕСКОНЕЧНОСТИ, БЕЗРАЗДЕЛЬНОСТИ, понимаешь, и дело не в других словах, нет, вполне хватит и этих, дело в смысле их, творец мой, дело, ты прости мне некий ученый толк, дело В ЭТИКЕ этих слов, другие жизни должны быть у них в нас, понимаешь, иначе нет спасения. Быть может, я беру слишком много на себя, потому что я не СМОГ НИЧЕГО УЗНАТЬ ДО КОНЦА, понимаешь, ничего, а другой, возможно, узнает, но Я говорю о НЕВОЗМОЖНОСТИ что-либо прояснить, пока не изменится внутри нас жизнь слов, и их рождение, и их непрерывность хотя бы в стихе, ведь древние говорили паутиной стиха, где ритм и слово хоть что-то открывали в своей совместности о бытии, о сущем, потому, я думаю, они и смогли хоть что-то узнать о мире, хоть малую малость, которой, правда, хватает на все наши следующие века, хватает, не правда ли, ибо чем отличается Гераклитово знание об огне от наших идей о первичном огненном шаре. Но этого мало, даже древнего слияния ритма и слова мало, чтобы узнать в себе бесконечность. Я понял, или мне показалось, что я понял, как Эдип начал добывать нам слова, и как ПРОИСХОДИЛО это рождение, какую нравственную муку несло каждое слово за собой, потому что оно открывалось молитвой об искуплении человека за вину, которую он вершил не по своей воле, но искупление за которую взвалил на себя; но, творец мой, язык, НРАВСТВЕННЫЙ ЯЗЫК ЭДИПА, это не наш язык, не язык человеков, которые будут искать потом вечно вещное доказательство вины и изменят язык в корне, договорятся о конвенциях, о границах, и будут убивать нарушителей конвенции за непонятность, за нарушение границ.

Творец мой, мне осталось совсем недолго, мне сейчас невозможно трудно говорить, потому что я сам ОСУЖДАЮ СЕБЯ СТРАХОМ на безумие, вот в чем большой грех всех людей, они даже смертями своими, которые дают мне разум и жизнь, обрекают меня на рабство или на СТРАХ ПЕРЕД СУМАСШЕСТВИЕМ, который и сводит с ума в конечном счете, потому что воспитан ты всеми людскими веками на послушании, на ожидании СУДА ОТ ДРУГИХ, и ты ничего не можешь с этим поделать, ибо если тебе удалось избавиться от страха их ЖИВОГО суда, то тебя загонит в веселый дом собственный МЕРТВЫЙ ИХ СУД. О, я понимаю, что хотел сказать РАСПЯТЫЙ, когда говорил, что не надо судить и не будешь судим сам, о, я понимаю, но слишком поздно, слишком поздно, творец, слишком поздно.

Ты знаешь, творец мой, человеки правы, когда говорят, что вначале было слово, СЛОВО, понимаешь, которое было добыто богами, и дано людям для их жизни, вот я рассказал тебе, как делалось хотя бы одно слово, которое потом станет рождать уже людей, именно СЛОВО, потому что оно станет МУТАЦИЕИ для людей, оно, а не кто-то из другого стада, оно станет менять нервы и кровь, и рождать станет человеков; да, они правы, действительно, их началом было СЛОВО, но ложное слово, слово, взявшее на себя тайну рождения человеков, но СКРЫВШЕЕ тайну собственного рождения, и никому, понимаешь, никому не открыть этой тайны, пока мы живем так со своими словами, пока нас успокаивает их данность, пока будет она убивать преступников БЕЗУМИЕМ их, когда они попробуют разгадать ее загадку нынешними ложными силами.

Мне хотелось, творец мой, чтобы ты не огорчался моим БЕЗУМИЕМ и моей смертью, ты ведь сам говорил тогда, что для этого и создал меня, что рождение мое и было смертью твоей, а смерть моя даст тебе дальше жить, ведь я-то знаю, что ты каждый день ходишь, будто он последний, и каждый день можешь действительно сделать его таким. Отнеси меня на наше кладбище и зарой под дерево, которое было мальчуганом, пусть оно поговорит с тобой, когда ты придешь ко мне посидеть, иди, я обниму тебя, вот так, не грусти, все хорошо.

НУ, Я ПОШЕЛ. ЭГЕЙ, ГДЕ ТЫ ТАМ, ХАИ, ПОДВЕЗИ-КА МЕНЯ, СТАРИК.

Глава двадцать вторая

Веселые параграфы

§ 54.

Думаю, что вслед за Расселом и Витгенштейном мог бы сказать, что серьезным делом философии могло бы стать выяснение понятий языка и ПОНЯТИЯ ЯЗЫК. На этом бы я, пожалуй, остановился в своих ссылках на них, ибо проблему субъективного идеализма в его противопоставлении всяким видам материализма (и наоборот) считаю для себя решенной: такое противоположение, вероятно, было необходимо, как и противоположение тезиса и антитезиса, но уже в следующей отрицательности оно должно сниматься, потому что ЕДИНО В ТРОИЦЕ: языковые (мыслительные?) процессы изменяют белковые структуры в непрерывном взаимодействии, еще при живой жизни солипсиста и замыкают их в бытие, так называемое объективное бытие, актом его смерти. Этот акт смерти, половой акт духа и солнца, рождает элементарную частицу ПЯТОЙ СУЩНОСТИ, квинтэссенции бытия.

Мир переделывается каждой жизнью и каждой смертью.

Судя по книге Адама Шаффа «Введение в семантику», Альфред Кожибский писал о нейросемантике и нейролингвистике, я думаю об этом точно так же, только предлагаю замкнуть этот экономный круг строительства бытия смертью субъекта, замкнуть круг, который всегда будет спиралью, ибо выход есть функция входа, а не его абсолютная адекватность.

§ 55.

Почему ребенок научается разговаривать? Что здесь происходит? Почему он ПОНИМАЕТ, что надо передразнивать в игре? Что это такое, вообще, ВЗАИМОПОНИМАНИЕ? И т. д.?

Так или иначе, все ответы на этот вопрос уходят в расплывчатость понятий. Мышление, как ВОСПОМИНАНИЕ об идеальном мире у Платона, трансцендентный разум у Канта и Фихте, интенциональность Гуссерля, Упанишады, поклонение духам умерших у перволюдей, монады Лейбница, астральная религия халдеев и спиритизм нового времени, божественный разум святых отцов церкви, — все эти ВОЗМОЖНОСТИ возникновения языка у ребенка и долженствования инвариантного поведения человека на пороге все же достаточно неопределенны и представляются мне записью в разных конвенсиях языка одной и той же ипостаси — СВЯТОГО ДУХА СМЕРТИ, который становится в ТРОИЦЕ объективным бытием, надличным, но влияющим на следующую личность, сверхчувственным, но все же воспринимаемым чувством, ибо произошел из того же материала, что и следующий на земле после него. СВЯТОЙ ДУХ СМЕРТИ становится для последующей жизни материальным субстратом ПОНИМАНИЯ речи и способности к обучению, открытий истин науки, этики и красоты, потребности существования к выходу из себя в трансцендентность. НЕУЖЕЛИ ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО ВСЕ МЫ, КРЕСТИВШИЕСЯ ВО ХРИСТА ИИСУСА, В СМЕРТЬ ЕГО КРЕСТИЛИСЬ?

Оттого и происходит, что сколько бы ни умирало людей, сколько бы ни уничтожалось насильно, столько же приходит им на смену в последующих рождениях.

Ибо природа строит, как говорят умные ученые, по принципу экономии, она строит свои круги и свои ровные углы отражения, свои прямые между двумя точками, словом, очень экономно строит хороший строитель. Но вершиной этой экономности, вершиной этого принципа есть использование для строительства собственного бытия собственной смерти.

§ 56.

Так что же все-таки книга моя: ТЕУРГИЯ ИЛИ МЕННИППОВА САТИРА?

§ 57.

Мы объявляем с трубным воем ГЕНРИХА КОРНЕЛИЯ АГРИППУ фон НЕТТЕСГЕЙМА отцом естествознания, кибернетики и биохимии, ибо он писал нижеследующее: если кто хочет заниматься этой наукой, будучи неопытен в физике, неискусен в математике и несведущ в теологии, то он не поймет смысла МАГИИ, ибо МАГИЯ сама не выводит ничего, она лишь связь между этими тремя перечисленными. И если сила воображения человека очень возбуждена, то внутри человека образуется изображение представляемой вещи, которое находит свой отпечаток в крови, затем кровь снова несет это изображение в члены, которые питаются ею, — так ЯЗВЫ СВЯТОГО ФРАНЦИСКА открылись из-за того, что слишком упорно и постоянно созерцал он раны Христа. И еще древние изготовляли золотые статуи, которые говорили, и деревянных голубей, которые летали.

ГЕНРИХ КОРНЕЛИЙ АГРИППА фон НЕТТЕСГЕЙМ, или попросту АГРИППА, как его звали друзья и ученики, сам сделал такую говорящую женщину, которая испугала ученика АГРИППЫ ФОМУ АКВИНСКОГО своим вопросом, и тот упал на нее в обморок и разломал на куски.

Мы, своим постановлением СОВЕТА ВЕСЕЛЫХ ПАРАГРАФОВ, объявляем АГРИППУ отцом кибернетики и увольняем НОРБЕРТА ВИНЕРА.

Жил АГРИППА с 1486 ГОДА ПО 1535 ГОД.

§ 58.

Если три дня варить ослиную голову в масле, пока не останутся кости, которые надо истолочь, смешать с маслом, в котором они варились, и залить в светильники, чтобы зажечь в комнате, где собрались ваши друзья, — ТО ВСЕ ОНИ УВИДЯТ ДРУГ У ДРУГА ОСЛИНЫЕ ГОЛОВЫ.

Этот совет дает людям Иоганн Баптист Порта.

Сравните этот параграф с § 22.

§ 59.

Вернер Гейзенберг в «Физике и философии»:

Значения всех понятий и слов, образующиеся посредством взаимодействия между миром и нами самими, не могут быть точно определены. А это значит, что мы не знаем точно, в какой степени они могут нам помочь в познании мира. Иногда мы знаем, что они применяются в некоторых очень широких областях внутреннего или внешнего опыта, но мы никогда точно не знаем, где лежат границы их применимости. Это имеет место даже в отношении простейших и наиболее общих понятий, как существование или пространство и время. Поэтому путем только рационального мышления никогда нельзя прийти к абсолютной истине.

§ 60.

Австралийские негры думают, что души умерших после недолгого пребывания на земле восходят на облака и там остаются, впрочем, им ничто не мешает вернуться на землю, правда, уже в ином цвете, — если они возвращаются, то возвращаются белыми. Поэтому на европейцев они смотрят как на выходцев с того света, что, правда, не мешает им красть белых женщин и делать своими женами.

§ 61.

М.Бахтин в работе о Рабле.

Среди знаменитых керченских терракотов, хранящихся в Эрмитаже, есть, между прочим, своеобразные фигуры БЕРЕМЕННЫХ старух, безобразная старость и беременность которых гротескно подчеркнуты. Беременные старухи при этом СМЕЮТСЯ. Это очень характерный и выразительный гротеск. Он амбивалентен, это беременная смерть, рождающая смерть.

§ 62.

Мы сами всем своим существованием в мире без самоотреченной любви к ИНОМУ, которая есть великая и простая пища бытия, готовим и достаем в следующих поколениях своим мозгом великие открытия АТОМНОГО БИЧА, безмерно гордимся нашими человеческими вскрытиями ПОДЛИННО ОБЪЕКТИВНОЙ структуры мира. Что ж, вероятно, апокалипсис атомной войны с его плачем и скрежетом зубовным накормит ОБЪЕКТИВНОЕ бытие на время. Но вероятно так же, что оставшиеся немногие поймут, что спасение их и мира в ПОДВИГЕ любви к ИНОМУ, каким бы он ни был злым. Так, вероятно, начнется строительство ИНОГО МИРА, где архетипом бессознательного человечества будет Христово мироощущение.

Мы рождаем ОБЪЕКТИВНОЕ бытие своей смертью, а наша смерть рождается нашей жизнью, и потому заповеди Христа Иисуса есть не только ИДЕАЛЬНЫЕ записи нравственности, но и ИДЕАЛЬНЫЕ прописи ПРАКТИЧЕСКИХ путей по переустройству мира, по перерождению его в богочеловеческом процессе, по СОТВОРЕНИЮ ЕГО. Вероятно, в это надо поверить, потому и говорят о РЕЛИГИОЗНОСТИ этого акта, поверить, потому что серьезная наука в любом опыте будет открывать неконтролируемое взаимодействие между объектом и наблюдателем, фиксировать неполноту рационального знания, вводить те или иные принципы дополнительности, говорить о произвольных конвенциях языка и т. д. и т. п. Откровение Иисуса Христа предложило человеку перестраивать мир ЧЕРЕЗ ПЕРЕУСТРОЙСТВО СЕБЯ опосредованным путем, а не только, и не столько, непосредственно. Его знание о собственном распятии, о смерти, его целостный ход к ней, его существование, экзистенция в жизни-для-смерти открывала путь к спасению мира через заботу о КАЧЕСТВЕ СВЯТОГО ДУХА СМЕРТИ через качество жизни. Его заповеди в их безумном отличии от Ветхого Завета были ДО КОНЦА поняты умными иудеями и именно потому не приняты ими, ибо иудейская религия и их Талмуд есть лишь высоконравственная система для жизни индивидуума БЕЗ его участия в строительстве бытия. Сие есть забота ГОСПОДА, но не человеков.

Иисус Христос предложил человекам строить царствие божие на земле вместе, он научил их простым и серьезным молитвам, он сказал, что царствие божие в их сердцах. Он юродством своей проповеди ПЕРЕЛОЖИЛ ответственность за бытие на плечи человеков через их праведные жизни и праведные смерти.

Как представляется, не только иудеи, но и христиане не хотели брать на себя эту заботу: они сложили миф об искуплении собственного греха через доброго сына человеческого, который пострадал за них и кое-что оставил полезного в этическом плане. ПРАКТИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ опосредованного переустройства мира через крещение ВО ИМЯ-ОТЦА-И-СЫНА-И-СВЯТОГО-ДУХА была не воспринята или сокрыта в таинстве рукоположения в сан, ибо она, сущность, не сводится к слепой вере, а требует и позитивного гуманизма. Наш последовательный ИСТОРИЧЕСКИЙ опыт так или иначе сводится к смыслу или бессмыслице наших ВЕЩНЫХ ЖИЗНЕННЫХ устремлений, участие в строительстве бытия нашей смерти-из-жизни последовательно не отмечалось. Экзистенция Христа в официальном христианстве осмыслялась, мягко говоря, достаточно узко.

Думаю, что XX век станет началом ВОЗРОЖДЕНИЯ, ОТКРЫТИЯ ВНОВЬ нашим естественно-научным миром озарения Иисуса Христа. Федор Михайлович Достоевский, гениальный философ ВОЗРОЖДЕНЧЕСКОЙ формации с его идеями-жизнями-мирами, с его Кирилловым, в котором весь Ницше, был и есть ПРЕДТЕЧА этого возрождения.

Этическое сведение жизни-для-смерти человека, как БОГА БЫТИЯ, в единое понятие откроет возможность быть-в-бесконечности и решить онтологические вопросы, потому что сейчас понять «рацио» суть бесконечного мы можем, но существовать в нем не умеем. Этот ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ процесс перестройки личности, который в потенции зависит лишь от волевого акта веры, отрицает по сути своей всяческие ВНЕШНИЕ тотальные вмешательства и открывает возможность изменения идеи времени в этически перерожденном сознании человека.

§ 63.

Аристотель писал в трактате «О душе», что ребенок лишь тогда становится собственно человеком, когда на сороковой день по рождению начинает улыбаться.

Есть народная вера, что душа умершего успокаивается и отлетает на сороковой день по смерти.

40=40.

И потому, решусь сказать вслед за Гераклитом афоризм: души умерших есть работники в мировом процессе.

§ 64.

Алан Кардэк в своей «Книге Духов»:

Число земных существований, через которые должен пройти каждый отдельный дух, остается неопределенным. При каждом перевоплощении дух приобретает все большие познания и опытность, и возрождение его есть средство, чтобы он постепенно мог преуспеть в облагорождении. То, что дух приобретает во время земного существования по части знаний и нравственности, никогда уже им не утрачивается.

§ 65.

Господин Ривэль был главным в своем кружке спиритов, он был специалистом права, знал медицину и все европейские языки, кроме русского. Господин Ривэль написал свою «Книгу духов» с помощью медиумов: госпожи Целины Яфет и госпожи Бодэн. Они же сказали ему, что он уже был не однажды на этой земле и назван был Аллан КАРДЭК в одно из своих посещений.

Говорят, что Карл Юнг и сейчас еще сидит, слушает и записывает удивительный, добрый и образный лепет юродивой мисс Миллер. Аллан Кардэк написал книгу, очень похожую на религиозное и философское учение древних о переселении душ, о карме.

§ 66.

Акт встречи энергии смерти и солнца есть половой акт, он рождает ИНОЙ, СЫНОВНИЙ МИР И ЗДЕСЬ, и потому нет «вечного возвращения» Фридриха Ницше в мире. Спираль бытия раскручивается, ибо каждый следующий виток обогащен и расширен. Становление бытия идет от точки на расширение, а не в скрученную завершенность Гегеля.

§ 67.

Макс Борн в «Философских аспектах современной физики»:

Было сделано фундаментальное открытие, что положительный и отрицательный электроны могут, соединяясь, исчезнуть, а энергия, освобожденная в этом процессе, испускается в форме фотонов; и наоборот, такая электронная пара может рождаться из света. Процессы этого рода, так называемые превращения элементарных частиц, их рождение и смерть, возникновение и исчезновение представляются нам ключом к более глубокому пониманию того, что собственно есть материя.

§ 68.

Очень бы хотелось почитать хоть одну из Сивиллиных книг, прекрасных книг, которые были написаны на пальмовых листьях греческими гекзаметрами и содержали свод изречений греческих оракулов на все времена. Но из ДЕВЯТИ книг Сивиллы царь купил только три, потому что остальные сжег в ярости продавец, потому что царь торговался. Они хранились в храме Юпитера Капитолийского и сгорели в 4 веке до Р.Х.

§ 69.

Халдеи составляли гороскопы, врач и философ Ренессанса Парацельс говорил, что есть звездная карта человека, как и звездная карта неба, а английские ученые наших дней увидели это звездное небо человеческого мозга при помощи своего ТОПОСКОПА и подтвердили, что явления в мозгу не только следуют во времени, но совершаются, кроме того, в трехмерном пространстве, то бишь в пространственно-временном единстве императивов Иммануила Канта.

§ 70.

Врачебная слава везде сопутствовала Парацельсу, но денег он не собрал, потому что все заработанное пропивал по кабакам. Был зарезан по наущению конкурирующих врачей, высокоученых мужей, которые не могли простить пьянице, что тот так легко излечивал неизлечимых больных.

Оставил много трудов, но весьма противоречивых, потому что сам писал мало, а в основном диктовал пьяненький по утрам своим ученикам.

§ 71.

Убив старого самца-отца и переспав с матерью так, как это было всегда положено законом развития, Эдип вдруг признал, что он убил ОТЦА и переспал с МАТЕРЬЮ, это был акт рождения субъекта, акт отделения себя от других, страшное прозрение себя ЧЕЛОВЕКОМ, осознание себя, это была разгадка загадки природы — СФИНКСА о ЧЕЛОВЕКЕ, Эдип решил эту загадку, он назвал себя человеком. Такие, как Эдип, умирали в последующих поколениях быстро, они плохо ходили, их мучала СО-ВЕСТЬ, их глаза несли остальным в стаде страх, и стадо уничтожало их, но и фиксировано взрослеющим COЗНАНИЕМ свое происхождение от этих безумных.

Это была эпидемия, это был бич-болезнь, поразивший племя, и это племя ПРОМЕЖУТКОВ вымерло изнутри, вымерло в себе, а мы в последующем историческом опыте зафиксировали скачок, мы всегда фиксируем в прошлом скачки, и находим им детерминистские объяснения.

Мишель Монтень, ссылаясь на Геродота и Плиния, пишет, что есть смешанные породы людей, представляющие собой нечто среднее между человеческой природой и животной, есть места, где люди рождаются без головы, а глаза и рот помещаются у них на груди, где все люди двуполы, ходят на четвереньках, где у людей только один глаз во лбу, а голова похожа на собачью, что есть люди, которые в нижней части рыбы и живут в воде, и другие, у которых сперма черного цвета. Вот это и есть ПРОМЕЖУТКИ, ПРЕЖДЕСУЩЕСТВА, которые не оставят палеонтологам своих человечьих скелетов, и те научно докажут скачок природы в человека.

Так мы фиксируем и себя: РОЖДЕНИЕ-НАЧАЛО и СМЕРТЬ-КОНЕЦ, но то, что этот ПРОЦЕСС нерасчленим в своем спонтанном ходе, мы не отмечаем. СОЗНАНИЕ человеков-потомков Эдипа, потомков ФУНКЦИОНАЛЬНОГО ПРОМЕЖУТКА, своим РАЗУМНЫМ актом ЛЖЕТ о подлинности вещей, оно ГРЕХОВНО, а так как сознание собственно и есть определение человека, то и говорится о его, ЧЕЛОВЕКА, первородном грехе, первородной лжи. Рациональным актом СОЗНАНИЯ был создан тот или иной ТОТЕМ, спасительная акция народившегося сознания, которое хотело выжить вечно и скрыло свое происхождение, потому что в этом знании своего РОЖДЕНИЯ-НАЧАЛА было знание и своего КОНЦА-СМЕРТИ от инцеста, который породил своим СВЯТЫМ ДУХОМ их, новых, сознающих себя, в мир.

В последующие века СОЗНАНИЕ лгало все больше и больше, оно стало говорить о божественности собственного происхождения, о необходимости нравственного поведения в связи с законами государства и т. д.

Но тем не менее человек часто не может не быть человеком даже тогда, когда внешний опыт уже не требует этого от него; это происходит потому, что человек все же ПОТОМОК ЭДИПА в его жизнях и смертях, с его этическими прозрениями о вине и долженствовании искупления, об ответственности за всех, потомок гордого Эдипа, а не ЛЖИВОГО РАЗУМА, ГРЕХОВНОГО СОЗНАНИЯ, некоего ПРИНЦИПА ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ, который суть правда, но далеко-далеко не вся правда. Циничный и абсурдный опыт истории, безвыходный опыт, если бы он был так влиятелен через свое СОЗНАНИЕ на человека, давно бы привел его к САМОУБИЙСТВУ, но нет, не только и не столько наше БОДРОЕ ЛЖИВОЕ СОЗНАНИЕ строит мир и рождает нас, нет, еще и вечные души умерших Эдипов оплодотворяют нас в мир, и мы живем, и мы верим, и в конечной нашей встрече с самим собой, когда свет в цирке погашен и зрители ушли жрать и возбужденно продолжать род свой, а мы в гриме остаемся наедине с единственным зрителем и участником конца мистерии, с нашей личной СМЕРТЬЮ, мы ведем себя достойно и строго, и судим себя без всякого историзма и ссылок на обстоятельства, которые могли бы — и-бог-с-ними — нас оправдать.

§ 72.

Я очень далек от совершенства, но ровная ЖАЛЕЮЩАЯ любовь ко всем была во мне от рождения, это была материнская ПРОЩАЮЩАЯ любовь без всплесков и криков ревнивых ЛЮБОВНИКОВ. И все люди, я ответственно подчеркиваю ВСЕ, кроме уж самых близких, которые я сам, так или иначе не хотели моей жалости и моего прощения и распинали меня. Они делали это изощренно, сами не ведая своих тайн и глубин: я интуитивно чувствую, что ты меня презираешь, ставишь себя выше, — я в подтексте читаю, что ты смеешься надо мной, — почему вы со мной не спорите, докажите мне мою неправоту, снизойдите с высот до нас, грешных, — мне противна твоя негромкая манера прощать и вещать, уж не сам ли ты господь, — УЖЕЛИ ЭТО И ЕСТЬ КРЕСТНАЯ МУКА: ЛЮБИТЬ ВСЕХ? И КРЕСТНЫЙ ПОДВИГ: НЕ СУДИТЬ ИХ?

О, это вовсе не просто, вовсе не просто, много сложнее, чем убить ненавидящего тебя, а так часто и так много пишут о страданиях убившего, нет, они малая малость в страдании любящего.

И Ницше, несчастный Ницше, все книги которого крик об одиночестве и МОЛЬБА О ЛЮБВИ к нему, воспринят, как проповедник насилия и злобы, потому что искал силу подвига в нелюбви, и не знал, что призван был любить всех безответно, и что это и есть сверхчеловеческое.

§ 73.

И если, скажем, УРАН ходом радиактивного распада превращается в иной элемент НЕСВОБОДНО, НЕ ВОЛЕВО, то есть он не может изменить статистическую вероятность качества элементарных частиц в себе, и ОБРЕЧЕН рождаться в причинного сына под другим номером, то ЧЕЛОВЕК может своим волевым актом изменять структуру и количественные соотношения своих элементарных частиц сознательной ПСИХИЧЕСКОИ деятельностью в жизни-для-смерти. ЧЕЛОВЕК может это делать, но не хочет, он считает, что лучше и проще это сделать с УРАНОМ.

§ 74.

Подозреваю, что нет никакого скачка при переходе количества в качество в своем противоположении, нет и такого перехода. Есть же половой акт и рождение СЫНОВНЕГО МИРА, который относительно обусловлен качеством родителей в возможность, которая реализуется в действительнось, но и эта ДЕИСТВИТЕЛЬНОСТЬ есть также СЫНОВНИЙ мир возможности и случайной ситуации.

§ 75.

Вот, что еще писал Агриппа: однако знай, что мы не должны искать причины столь великих действий вне нас самих. Внутри нас живет деятельное существо, могущее без оскорбления божества и религии выполнить все, что обещают астрологи, магики, алхимики и некроманты.

Я утверждаю, в нас самих живет начало, творящее чудеса.

§ 76.

Царствие божие в нас самих, и наша вечная страсть к «выскакиванию» из себя, наша вечная тоска мерить жизнь прорывом в трансцендентность, — простая и серьезная в этом порука.

§ 77.

И пусть день завтрашний заботится о себе, если будет, у сегодняшнего дня, у ПОСЛЕДНЕГО СЕГОДНЯ, есть много своих забот.

И жить, вероятно, имеет смысл так, будто твой сегодняшний день суть последний в этом мистифицированном мире, И ПРИШЛА ПОРА СНИМАТЬ ГРИМ КЛОУНА.

Глава двадцать третья

Один очень грустный параграф

Евангелие от Иоанна, глава 16, стих 7.

НО Я ИСТИНУ ГОВОРЮ ВАМ: ЛУЧШЕ ДЛЯ ВАС, ЧТОБЫ Я ПОШЕЛ; ИБО, ЕСЛИ Я НЕ ПОЙДУ, УТЕШИТЕЛЬ НЕ ПРИДЕТ К ВАМ; А ЕСЛИ Я ПОЙДУ, ТО ПОШЛЮ ЕГО К ВАМ.

И

Евангелие от Иоанна, глава 16, стих 12.

ЕЩЕ МНОГО ИМЕЮ СКАЗАТЬ ВАМ, НО ВЫ ТЕПЕРЬ НЕ МОЖЕТЕ ВМЕСТИТЬ.

Глава двадцать четвертая

Жизнь-для-смерти

Так два ОВНА и СВЯТОЙ ДУХ их родили в мир человека.

Так два ЧЕЛОВЕКА и СВЯТОЙ ДУХ их родили в мир ОВНА — Сына Человеческого — Иисуса Христа, который сидит сейчас со своими учениками и говорит им, что приспела ему пора уходить, что ПРИШЛА ПОРА СНИМАТЬ ГРИМ.

Глава двадцать пятая

Жизнь-для-смерти

Так замкнулся в круг непрерывности закон Бога: ВО ИМЯ-ОТЦА-И-СЫНА-И-СВЯТОГО-ДУХА-КОТОРЫЕ-ЕДИНЫ-КОТОРЫЕ-ОДНО, ибо в сыне уже есть отец, который в отце будет всегда сыном, и СВЯТОЙ ДУХ СМЕРТИ связует их, ОПРЕДЕЛЯЕТ их следущее бытие, ставит в зависимость их промысел, знает о нем и руководит им, ибо был сын уже прежде отцом и отец всегда есть сын, и пуповиной у них смерть их для жизни другого. Так хотел замкнуться круг, но не может; ибо каждая жизнь и каждая смерть РАСШИРЯЮТ кольцо витка, и не может он закрыться в кольцо, чтобы вечно ходить по кругу, а рвется расширять свой круг и мир свой, от первого круга и первого мира, потому что строить дальше стал ОН через смерть свою.

И ИСТИНУ, ИСТИНУ ГОВОРЮ Я ВАМ, ЧТО ЛУЧШЕ БУДЕТ ДЛЯ ВАС, ЧТОБЫ Я УШЕЛ, ПОТОМУ ЧТО ТОГДА ПРИШЛЮ ВАМ ИЗБАВИТЕЛЯ ОТТУДА, А ЕСЛИ НЕ ПОЙДУ, ТО НЕ СМОГУ ПРИСЛАТЬ, И ЕЩЕ МНОГОЕ, ОЧЕНЬ МНОГОЕ МОГ БЫ Я ВАМ СКАЗАТЬ, НО ВЫ ТЕПЕРЬ ЕЩЕ НЕ УМЕЕТЕ ВМЕСТИТЬ, БЫТЬ МОЖЕТ, КОГДА-НИБУДЬ ПОТОМ СМОЖЕТЕ, ПОКА ЖЕ СКАЖУ ВАМ ЗАПОВЕДЬ НОВУЮ: ЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА НЕ ТОЛЬКО КАК СЕБЯ, НО И КАК Я ВАС ВОЗЛЮБИЛ, ИБО НЕТ БОЛЬШЕЙ ЛЮБВИ, ЧЕМ ОТДАТЬ ЖИЗНЬ ЗА ДРУГА ИЛИ ОТДАТЬ ЖИЗНЬ СВОЮ ВРАГУ, И СУМЕТЬ ЛЮБИТЬ НА КРЕСТЕ.

Глава двадцать шестая

Жизнь-для-смерти

Они прикрыли ему голову какой-то мокрой тряпкой и били больно, и просили, смеясь, чтобы он прорек, кто это сделал, чтобы он угадал и наказал, раз он сын божий и может все, может храм в три дня построить новый, на место порушенного старого; какой-то из них все хотел попасть своим толстым и пахнущим пальцем в глаза Иисусу, но промахивался спьяну и хватал нос двумя пальцами, и крутил его туда и сюда. Да, они не столько били его в смерть, чего он ждал и к чему в общем-то был готов, сколь ОБИЖАЛИ его, унижали, смотрели при всех, обрезан ли он или нет, дергали за стыд мужской, плевали его, били ногами в зад, а потом вот закрыли ему голову и глаза, чтобы не смотреть на него, чтобы было им легче. Он, под своей нечистой тряпкой тоже прикрыл глаза, чтобы не думать о них, о бьющих, чтобы не судить их, пусть потешат себя, пусть высвободят на нем свой страх и свою обиду кесарем и учителями, он прикрыл глаза и видел их всех перед собой, пестрых, орущих, с красными мокрыми лицами, с толстыми ногами от водянки и слоновой болезни, которая была в этих местах, в непослушных пальцах с длинными обломанными песком ногтями, в треснувших в жаре ладонях. Да, они не столько били его, злобно и торопясь умертвить, сколько ИГРАЛИ с ним в игру, что вот они теперь хозяева жизни, а он их раб, и они могут вволю покуражится, побыть ЦАРЯМИ вволю, потому что все свое время от родов были они рабами хозяев кесаря и учениками учителей, а сейчас вот ОНИ учителя, они мытари, они сбирают подать с зазнавшегося еврея, который и обрезан-то очень странно, да у него и нет там почти ничего, видно, оттого и взялся проповедовать, что девки не спали с ним, да и с чем тут, собственно, спать, кусочек обрезали и ничего уж вовсе не осталось, видно и учил он, что можно не обрезаться, потому что сам понял, как это накладно бывает. Иисус иногда дрожал всей кожей, как конь, когда они поджигали что-то у паха, дрожал и тихо стонал, чтобы не закричать обиду свою, чтобы не прогнать их или не обратить в любовь к себе, как изгонял он прежде бесов из бесноватых и как творил чудеса; а они, словно в этом-то и видели его слабость и лживость, все кричали и кричали, чтобы сотворил он какое-нибудь чудо, и Иисус из многих сил стоял, чтобы не думать даже о суде над ними, чтобы не избавиться своим приговором к ним, чтобы не обернуть их вспять, как уже много раз случалось, когда они кричали ему осанну, потому что сам он верил в себя и творил свою молитву ОТЦУ при них, и они принимали в себя его благость, но ненадолго, как неглубокая земля зерно, чтобы быстро и ярко прорастить его наружу, быстро и ярко вылезти в мир, чтобы увидели все, но и быстро увянуть под солнцем или скиснуть под дождем, соблазнившись в НЕМ, потому что вера была ВСЕХ, а не каждого. ОН учил их притчами и даже ученики его часто просили толковать эти притчи, потому что не видели их смысла, вот и с этой о сеятеле и зерне было то же самое, они в который раз уж ничего не умели понять из его речей, часто раздражали его, и он сам начинал думать, что идея его о спасительности волевой любви к любому почти невозможна, ибо как вот можно любить долго, семижды семьдесят раз любить, вот таких вот ловцов человеков. Его ученики, которые всегда были с ним и которых он научил простейшему умению врачевать, играли в такую же игру, как и вот эти сейчас, которые бьют его, да, да, эти просто бьют, а те просто лежали рядом с ним, просто играли в учеников и учителя, играли даже в равных с ним, как он и учил, когда ругались и ворчали, что вот зря тратятся деньги и масло, которым покрывала волосы Иисуса женщина, масло бы можно продать и раздать деньги нищим, говорили они важно, играясь в слуг, которые больше своего господина; вот как и эти, бьющие его, ведь они тоже играют в эту простую игру, что слуги больше своего господина, и вот бьют своего господина, а тот ничего не может с ними поделать, потому что связаны руки его, рот заткнут повязкой с маленького, и голова прикрыта не очень тонким и не очень, простите, господин, чистым покрывалом. Они все дети, они всегда были дети и будут ими, они играют все еще, все еще пляшут просто, они не понимают, что готовится убийство, что кровь его всегда будет на них и их детях, они пляшут и поют в своей пасхе, и это надо хорошенько понять, чтобы суметь и потом, потом НА КРЕСТЕ, думать и любить их игры, и не судить, как вот он умеет это сейчас, как умел всегда с учениками, когда много раз повторял им одно и то же, и умел радоваться и удивляться, когда они на сотый раз понимали хоть крупицу; он радовался им, как и мама его Мария радовалась тогда неумению Иосифа родить и принести ребенка к свадьбе, как сумела она. Они дети были всегда и пусть лучше будут детьми, чем быстро взрослеют, как Иуда, который понял его и взял на себя эту большую меру СОЗНАНИЯ человеков, потому что лучше бы ему, невинному, не родиться, ведь я уж давно говорил им, что некоторые из них доживут до моего воскресения, НЕКОТОРЫЕ, но не все, Иуда, который с большей, чем надо, радостью будет выполнять вместе со мной реченное пророками, особенно Иеремией, который, кажется был в каком-то колене родней Иуде — ИУДА УМРЕТ ДО МОЕГО ВОСКРЕСЕНИЯ. Тогда никто не понял моих слов, только Иуда, смертник Иуда, посмотрел мне внимательно в глаза, и я, кажется, уже тогда сказал ему, что да, Иуда, это возьмешь на себя ты. Он, пожалуй, один из всех всерьез думал, что я сын божий, хотя об этом говорил Петр, он вообще, Петр, говорил быстрее и резче всех, но проще всех и отречется, да, да, Иуда всегда ВЕРОВАЛ, что я сын божий, всегда веровал, потому и решился ПРЕДАТЬ МЕНЯ, ибо знал, что я БОГ, что я вечен, и что ничего плохого не может со мной случиться, он всегда знал это, и ВСЕГДА молчал об этом, потому что хотел быть ПЕРВЫМ учеником, знал и никому не говорил, потому что хотел быть ПЕРВЫМ учеником, а первый ученик всегда много знает, и зная, и решаясь на что-нибудь, МАЛО чем рискует, вот так и Иуда, смертник, малыш ослепленный, хотел стать лучшим НИЧЕМ не рискуя, это единственная его вина, потому что вот сейчас он закричит, что пролил кровь НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА, ЧЕЛОВЕКА, а не БОГА, ибо кровь бога нельзя пролить, ЧЕЛОВЕКА ПРЕДАЛ в руки Иуда по неведению своему и по неправде, что добьется многого малыми средствами, вон он кричит, маленький, вон кинул им всем несчастные тридцать серебреников, которые станут мерой предательства в веках, потому что люди быстро найдут виновного, МЕРТВОГО виновного, который не сможет оправдаться и не сможет сказать Петру, чем ты лучше меня, ведь ты три раза при всех людях божился, что не знаешь Иисуса, ты, которого он одарил ключами от царствия своего, ты и есть ключник ЕГО ЦАРСТВА СМЕРТИ, ты, Петр, впустил его туда, ты, ты не дал себя распять вместо НЕГО, и что толку, что потом попросишь прибить себя вниз головой к кресту, потом, но все же не сейчас. Вон, подрезанным кроликом верещит Иуда, вон подрезаны ноги его в бег к осине, вон трясется она, ОСИНА, ведь знает тоже, что невинный повиснет на ней, невинный, себя осудивший, ой, Иуда, я же говорил, что лучше не рождаться человеку, который предаст меня в руки судей, ой, Иуда, сколько раз говорил я тебе, что все будет со мной, как надо и без чьей-то помощи, но ты, ты играл в свою игру отгадчика, но это малая твоя вина, Иуда, малая, это знает осина и потому так дрожит листом своим.

Удавился.

Удавился и будет молчать теперь, а вон те, что остались, вроде даже повеселели немного, дети, повеселели, ибо часть вины с них убрана, а вторая часть ляжет на усталого Пилата, я знаю его, очень уставший человек и молодая жена, и евреи, которые любят кричать и размахивать руками, и их трудно понять и еще труднее любить, когда правишь ими. Дети, дети, все играете в дудки, а многие ДЕТИ ВАШИ будут прокляты за эти игры, дети, дети, выньте пальцы изо рта, дети, убийство готовится, а вы играетесь, что тоже судьи, что тоже праведны, а ДЕТИ ВАШИХ ДЕТЕЙ будут прокляты вечно вашими играми сейчас, вот здесь, у дома Пилата, вашими играми со мной, связанным, дети, когда можно бить меня по рукам, чтобы они привыкали к гвоздю, чтобы стали красным сгустком, и не узнали даже гвоздя, потому что нет уже у Иисуса ладоней и боли в них, а есть только красный синяк, многими ногами и камнями битый в гладкую плитку ступенек вот этого дома, где еще спит Пилат, а вы уже ночь и день беснуетесь надо мной, ночь и день, но я не буду творить чудес вам больше, не буду больше нести вам ТАКОЕ избавление, дети, потому что вы быстро верите и слишком быстро соблазняетесь в вере, дети, слишком быстро, не правда ли, слишком быстро, и, видно, я виновен в этом, ибо слишком много было чудес и слишком мало раздумий, ой, Иуда, Иуда, кто станет молиться за тебя, Иуда, кто? И когда?

Слишком много чудес, Иисус, слишком много, но кто знал, что здесь, в этих Песковых краях так бесконечно много больных и страждущих, так бесконечно много, что и сам я много болел, и было даже, что через эти болезни знал себя Божьим Сыном, знаю, правда, и сейчас, но по-другому, хотел рассказать им об этом на нашем последнем ужине, но только и сказал тогда о времени ПРЕДАТЬ меня в руки судей, а об этом, о другой своей сыновности так и не сказал, потому что они не могли бы меня понять или не ЗАХОТЕЛИ бы, что едино, не правда ли. Я думал, что они будут бодрствовать со мной в ночном саду и услышат мои СТРАННЫЕ молитвы, и спросят, о чем я прошу, но они уснули, бог с ними, важно, что они все же запомнили, что я должен воскреснуть на третий день, и тут и будет ПРОВЕРКА моего учения, если я смогу, как сам учил их, ЛЮБИТЬ И НА КРЕСТЕ, то верую, что воскресну, а если воскресну, то уверуют и они до конца в мое учение о переделке мира любовью, если же нет, не ВОСКРЕСНУ, то значит, не смог ЛЮБИТЬ УБИВАЮЩИХ МЕНЯ НА КРЕСТЕ, не смог я, который придумал это учение, узнал его из себя еще тогда, когда голодал сорок дней в пустыни и когда сказал искусителю, что СЛОВОМ БОЖИИМ ЖИВ человек, а не только хлебом и водою; если не ВОСКРЕСНУ, то на мне не будет греха, что я обманул их невозможным учением, что взвалил на них новое СЛОВО, а оно неверно, неправедно, нет, все рассчитано точно и хорошо, они слишком легковерны, чтобы захотеть жить по моим новым заповедям, если я не воскресну, то есть, если я сам не испытаю на себе правильность и возможность моих идей САМОСТРОЕНИЯ МИРА через праведную жизнь в любви и ПРАВЕДНУЮ смерть, и воскресение в мир опять ПРАВЕДНИКОМ. Нет, я могу быть спокоен, вряд ли они станут пробовать на себе жить по новым заповедям, если я не воскресну, стали бы жить так ПО ВОСКРЕСЕНИИ моем, а? Но это не моя забота, пусть день завтрашний сам о себе заботится, это твои слова, Иисус, у сегодняшнего дня хватает своих забот, ты не должен искать их суда и судить их, это ведь тоже твои слова, Иисус, не правда ли, твои, потому проверь на себе сам, будто ты один, а ты действительно один, Иисус, здесь нет никого другого, кроме тебя, проверь на себе всерьез, сможешь ли ты ЛЮБИТЬ ВРАГОВ, как ты учил всех, вот и все, Иисус, остальное забота завтрашнего дня, правда, тебе всегда казалось, что кончина мира уже будет сегодня, а не завтра, и идеи времени были у тебя несколько иными, Иисус, несколько иными, не правда ли, иными, которые позволили тебе принять и признать внутри бесконечность, быть-в-ней, свить в единое жизнь и смерть, и бояться перед смертью не боли ее, а внутренней невозможности выстоять, выстоять тогда, когда никто не сумеет этого сделать, выстоять в любви, о которой учил. Это открылось тебе не сразу, Иисус, не сразу, не правда ли, ты узнавал об этом кое-что еще в животе матери, потом многое в улыбках евреев, которые смеялись тобой в своем горе без детей, которых убили, когда Ирод искал тебя, Иисус, не так ли, о, ты очень многим обязан всем этим людям, которые бьют тебя сейчас и поносят, очень многим, ты всем им обязан, пусть они отдохнут на тебе, Иисус, пусть поучат тебя, ведь у них не было детей, чтобы учить кого-то прежде. Это открывалось тебе, это твое знание бесконечности, в голодных песках пустыни, когда уж не понимал ты, что сон, а что явь, и в умении твоем от матери и от Урии лечить людей; Урия, часто рассказывала Мария, умел все это делать даже лучше, чем ты, умел БОЛЬШУЮ ВЕРУ, да и вообще это знание о вере было придумано тоже не тобой, тебе все это открывалось в молитвах и проповедях, когда ты болел ими, что же, Иисус, молись и сейчас о врагах твоих, молись и сейчас, потому что возможно, потому что нужно спасти их от греха их по неведению. Иисус стал говорить молитву, но его повели к Пилату. Тот стал спрашивать, он был доволен ночью с женой, ему нравились глаза связанного, он даже немного приказал его помыть из своей полоскальницы, помыть с благовониями, потому что связанный очень плохо пах и это раздражало Пилата, а он хотел быть справедливым, потому что сегодня ночью его молодая жена уснула в усталости под ним, а это случалось редко, очень редко в этой изматывающей жаре, евреев, где нет у этих грязнуль наших славных серных бань, когда тебя помнут рабы, и ты полон сил, и нечего даже думать, что ты не справишься со своей молодой женой, нечего даже волноваться, не то, что здесь, когда мокрые простыни липнут к тебе потом и запахами усталости и зноя даже в ночи, и песка, который хрустит на груди твоей молодой жены, когда ты хочешь попить ее сосок.

В чем виновен этот человек, почему так орут за окном, что хотят от меня, что я должен сделать?

ОНИ-ХОТЯТ-ЧТОБЫ-ТЫ-ОТДАЛ-МЕНЯ-НА-КРЕСТ-И-ТЫ-СДЕЛАЕШЬ-ЭТО-ДА. НО-ПОЧЕМУ-ВЕДЬ-ТЫ-НИ-В-ЧЕМ-НЕ-ВИНОВЕН-ЭТО-НЕВАЖНО-ТАК-НАДО-СДЕЛАЙ-ТАК-УМОЙ-РУКИ-СНИМИ-С-СЕБЯ-ВИНУ-А-ТО-НЕ-СМОЖЕШЬ-ЛЮБИТЬ-МОЛОДУЮ-ЖЕНУ-ПУСТЬ-ОНИ-ВОЗЬМУТ-ЕЕ-НА-СЕБЯ-ПУСТЬ-КРОВЬ-МОЯ-БУДЕТ-НА-НИХ-И-НА-ДЕТЯХ-ИХ-РАЗ-ОНИ-ХОТЯТ-ТОЛЬКО-БУДЬ-МИЛОСЕРД-СДЕЛАЙ-ВСЕ-ЭТО-СКОРЕЕ-ЧТО-БЫ-СКОРЕЕ-КРЕСТ.

Глава двадцать седьмая

Жизнь-для-смерти

Хорошо, что боль от шипов в висках отвлекает от запахов уксуса и желчи, глушит крики евреев, дает своей остротой силу не пасть в припадке на землю, на песок горячий здесь на Голгофе, где много крови, мочи, вина и пота язычников перемешано с калом коней и ослов, с СОЛЬЮ их, проступившей под белым солнцем, да, хорошо, что есть этот венец из терний, который можно шевелить-впивать кожей головы, чтобы соль крови убирала привкус страха и этой проклятой желчи, которую они зачем-то дали пить.

Руки пробьют быстро, хорошо бы это сделал вон тот рыжий, он лучше всех их стоит на ногах, хотя пьян так же, как они все, пусть бы это сделал он, он ловок и силен, и деловит как-то, он и меня бил ДЕЛОВИТО и точно, не то, что все эти в каком-то пьяном совокуплении со своим страхом, да, хорошо бы этот, он не противен мне, мне было бы проще его ЛЮБИТЬ, э, малыш, опять ищешь полегче путь, сам ищешь, а как ученики и все? Он улыбнулся, и его так и укладывали улыбающегося на крест, чтобы прибить здесь на земле, а потом с гиканьем поднять пугалом над дорогой.

Прибили небольно.

Прибили хорошо, и он обрадовался, что все обошлось, что он сумел претерпеть с не очень большими усилиями, что страсти человека на кресте не так уж невозможны, как казалось ему всегда, и огорчало его всегда, потому что слишком серьезным было бы для его народа это испытание любить все же всех и всегда, когда так больно, слишком серьезным и мучительным, а ведь он думал лишь об их спасении. Подняли.

Тело ринулось вниз, и он даже подхватил немного большими пальцами рук гвозди, чтобы не оборваться и не упасть на орущих внизу пьяных. Они кричали там очень громко, кидались в него грязью, мочились, как псы, задрав ногу у его столба, у основания его креста. Ему сделалось нестерпимо обидно за себя, за свою науку для них, которые так жестоки и несправедливы там, внизу, у его ног. Эта обида невольно стала расти к ненависти, и он даже почуял некоторое облегчение в этой неистовости, которая поднималась в нем, делалась сладким презрением, легким недоумением к недоумкам, ЛЕГКОСТЬЮ принять так смерть, он подмигнул даже распятому рядом разбойнику, который тоже поносил его, ищя собственного облегчения в смерти.

Потом он увидел там далеко своих, которые плакали, но все же не признались в нем, на крест вместе с ним не пошли, и к ним тоже пришло сладкое осуждение, пришло и ушло, оставив большую белую пустоту, которую надо было заполнить чем-то, иначе туда стучит уже ненависть и облегчение в ненависти. Эта пустота билась в нем и страхом, что он ОБМАНУЛ ВСЕХ, что учил возможности любить и отдать рубашку побивающему тебя, учил и говорил, что это единственно праведно и спасительно, и вот сам не смог, сам ищет спасения в ненависти, ОБМАНУЛ всех, ЛЖЕПРОРОК. Этот страх вился в нем вместе с презрением к себе, к своему уму, к своему умению знать чужие мысли и знать, что и твои приходят к тебе извне, от бога, что нет тебя самого, а есть ты лишь в единении с отцом, с которым ты одно. Это было хорошее презрение, презрение человека к самому себе, обманувшего себя, ведь знал ты, вероятно, всегда, что не сможешь суметь эту любовь, знал, а все же учил других, обличал других, ярился в экстатике проповеди. Этот страх, что обрек свой народ на невозможную ложь, и это презрение, что был всегда сам лицемером, что в тайне своей молитвы знал всегда, что не сможешь любить распинающих тебя, ЭТИ ДВОЕ и ОН, ТРЕТИЙ, забивались ему через глотку запахами и тоской, жарой и криками, которые оседали в него песком, забивались-пробирались засыпать могилой живое его сердечко.

И он закричал свою молитву ГОСПОДУ: Или! Или! Лама савахфани? То есть: Боже мой! Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?

И пришла к нему радость ЛЮБВИ и жалости ко всем тем, кто стоял внизу Пришла радость и уверенность еще и потому, что вернулась ЛЮБОВЬ в молитве, в мольбе и вере, как он и учил всегда, когда говорил, что вера с горчичное зерно может сдвинуть гору с прежнего места. Он обрадовался, что испытал силу молитвы опять-таки на себе, да еще в эту последнюю минуту.

И он крикнул еще раз и побежал навстречу Хаи, Урии и змеям, и белому козлу Эдипу, которые ждали его, подхватили к себе и понесли, и змеи лизали раны его и запекали их в вечность, а Урия надел на себя венец, чтобы немного рассмешить Иисуса.

Глава двадцать восьмая

Некоторые вопросы

Вопрос № 1.

Разве экзистенция Сократа не предполагает неполноту Платона и Аристотеля?

Разве экзистенция царевича Сиддхартха, отрицателя древних Вед, не предполагает неполноту Буддизма?

Разве экзистенция Иисуса Христа не предполагает неполноту Христианства?

И разве все эти Жизни не суть ОДИН вопрос? НЕВСЕЕДИН?

Три СЫНА ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ приходило в мир, и не узнали их. ЗАЧЕМ?

Вопрос № 2.

И вспомнил Петр, что говорил Иисус о ТРОИЧНОМ крике петуха, вспомнил Петр предательство свое и вышед вон, плакал горько. Иуда же, в гордыне человека угадавший волю Христа и рискнувший ПРЕДАТЬ его на испытание в истинности, ПОВЕСИЛСЯ, а ведь он всего лишь слишком добросовестно, впрочем, как и Иисус, исполнил реченное законом и пророками: И взяли тридцать сребренников, цену Оцененного, Которого оценили Сыны Израиля.

Кто же из этих двоих, не говоря уже о Двенадцати, которые спали, а выспавшись, разбежались, кто же из всех нас ПРЕДАТЕЛЬ?

Вопрос № 3.

О чем шумят совопросники мира сего?

Они шумят, что неясно, как зачат был Иисус и как смог воскреснуть. Все остальное ясно книжникам, к примеру, скажем, все ясно с происхождением человека от обезьяны и с происхождением вселенной, все ясно так же и с тем, как человек рождается при НОРМАЛЬНОМ зачатии.

И отчего человек ходить умеет! ясно всем, и отчего научился любить, все ясно всем, кроме БЫТИЯ ХРИСТА?

Вопрос № 4.

В главе 16 Евангелия от Матфея Иисус открывает Церковь в Петре, том самом Петре, который ТРИЖДЫ отречется от него среди людей, а в главе 10-ой, когда Иисус посылал учеников в мир, он говорил им, что тот, кто отречется от него перед людьми, будет ОТРЕЧЕН им и перед отцом небесным.

ПОЧЕМУ ЖЕ молчит ЦЕРКОВЬ?

Вопрос № 5.

Многие люди, фарисеи и книжники, ученики и женщина с кровотечением, думали и помышляли о Нем «сами в себе», а он, Иисус, познавал их мысли. Это всегда был акт высочайшего духовного напряжения, акт медиумический, и врачевание Им болезней, первопричинно психических, школьно объясняется естествознанием, точно так же, как и чудеса хождения по воде самотелекинезом или спиритической потерей веса, или многими успехами йогов. Все эти простейшие акты не были ОСОЗНАННЫМИ спекуляциями о чудесах для достижения большей убедительности проповеди учения, они были абсолютно естественными и внушали ПОСТЕПЕННО человеку его божье происхождение, ибо ничем другим он не мог объяснить это свое умение. Более того, эти упражнения бесконечно ПЕРЕРОЖДАЛИ его психику и волю именно в бытие — в бесконечности, и лишь узнав в себе необходимость быть распятым в Иерусалиме, он спрашивает учеников, что говорят о нем в народе и подтверждает свое божественное происхождение, утверждает волю божью выше воли человеческой, когда негодует на отмеченного Петра в его предостережениях Иисусу, в его мольбе не предавать себя на убийство.

Историей религии и философии никогда не отмечалось СТАНОВЛЕНИЕ Христа из Сына Человеческого в БОГОЧЕЛОВЕКА, ибо он мог и не стать им, если бы не его волевой акт веры, потому что потенции его (хоть и были велики) все же оставались в рамках человеческих возможностей. Представляется, что именно это описание СТАНОВЛЕНИЯ, описание акта бытия экзистенции Христа во всей его полноте и есть суть Евангелий, и есть их непреходящая ценность. Иисус был философ и требовал от себя, от собственной экзистенции доказательств возможности прожить и умереть по заповедям созданного учения, где основа основ в интенциональной любви человека к любому иному, даже к врагу, даже к распинающему тебя на кресте. Иисус был философ и он проверил на себе, можно ли любить НА КРЕСТЕ, и познал, что трудно, безмерно трудно — ЗАЧЕМ ЖЕ, ОТЕЦ МОЙ, ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ? — но все же возможно.

И точно так же, как обожествляли в ТОТЕМЕ Эдипа, в БУДДИЗМЕ будду Готама, ОБОЖЕСТВИЛИ человека Иисуса Христа, лишь бы трусливым своим сознанием человеков не искать смысла его притч, ибо он прост и страшен: СЛОВО, которое БОГ, которое было ВНАЧАЛЕ, родилось от кровосмешения и смертей зверя, собственно ЖИЗНЬ человеков вьттттла из смерти и спасется лишь в готовности к ней, лишь смертию смерть поправ через бесконечность любви. СМЕРТИЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ?

Вопрос № 6.

Учение Христа Иисуса есть философская система о сути СЛОВА-ЭДИПА-КРАСНО-БЕЛО-ЧЕРНОГО-КОЗЛА-ПРАКРИТИ.

Эта философия ВОЗРОЖДЕНИЯ первооснов бытия, первопричин и архетипов, это истинно начало ИСТОРИИ человека-САМОСТРОИТЕЛЯ БЫТИЯ ЧЕРЕЗ СВОЮ СМЕРТЬ. Эта философия в части своей стала религией народов, в части наукой народов. МОЖЕМ ЛИ МЫ ВМЕСТИТЬ ЕЕ В НЕДЕЛИМОСТИ ЭКЗИСТЕНЦИИ? ИСТИННО ГОВОРЮ ВАМ: ЧТО ВЫ СВЯЖЕТЕ НА ЗЕМЛЕ, ТО БУДЕТ СВЯЗАНО И НА НЕБЕ, И ЧТО РАЗРЕШИТЕ НА ЗЕМЛЕ, ТО БУДЕТ РАЗРЕШЕНО И НА НЕБЕ.

(Ев. от Матфея)

15 ноября 67 г. — 18 февраля 68 г., Таруса

Книга третья

Версия о трансмиграции

Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе.

Ев. от Матфея

§ 1.

Иногда мне кажется, что мои размышления о ТРАНСМИГРАЦИИ есть какая-то странная игра, которую я веду с собой, установив ее правила. Это происходит оттого, что подтверждений моей ВЕРСИИ очень много, предельно-много-куда-ни-глянь, и мне начинает казаться, что я схожу с ума, что это у меня маниакальная идея открытия истины, маниакальная идея ПОЛОЖИТЕЛЬНОГО предложения об искуплении мира, потому что я не шутил тогда, когда говорил с Фомой о его первом шаге к безумию, первом шаге, который делает своей волей человек, когда ОСОЗНАЕТ ответственность за теплоту солнца, звон рек, плач людей. Все мои знания о мире сводились к истинам, которые так или иначе быстро складывались в голове, и чем быстрее они складывались, тем проще было их подтверждение в суде людей, все мои мысли о мире, вся информация о нем была школьно ясной, а потому, так открывалось мне многим страданием, предельно ложной. Если бы у меня была вера в БОГА, я бы спасся в ней, если бы я был все еще мальчиком, я бы не знал своего С-УМА-СШЕСТВИЯ, просто мой путь был бы МОИМ путем, не единственным, но МОИМ. Но у меня не было БОГА и, возможно, не было ДЕТСТВА, и потому сейчас достаточно взрослый человек нуждается в острой ласке и слезах о нем, как в пище и СЛОВЕ, которыми жив человек, и, странно, не только в слезах о НЕМ, но и в ЕГО слезах о СЕБЕ и ВСЕХ. Казалось бы, чего ж тут пугаться, это же так ПО-ЛЮДСКИ, радоваться в себе ПЛАЧУ о людях, об их гробах и их колыбелях, чего ж тебе пугаться, маленький, этому своему жадному умению? Но нет, для такой НЕБОЯЗНИ себя нужно знать о себе много, о себе «Я» и хоть немного гордиться собой, но этого нет во мне, нет просто меня, нет моего «Я», нет сознавания собственной значительности, а есть только игра, которая все больше и больше пугает, которая рождает слова на бумагу, чтобы прочесть их ПОТОМ и кое-что, кое-что никогда до конца, понять в открытом, в появившемся на измятых простынях, которые пахнут твоим БЫТИЕМ и твоим плачем, но и еще кем-то, кто был здесь с тобой в постели и убивал тебя своим ненасытным желанием.

Иногда мне кажется, что мои игры о ТРАНСМИГРАЦИИ, о переселении корпускул прожитых жизней в мир после смерти, о их строении мира, о их волнах и конденсациях энергии в завязь плода или солнца, об ИХ САМОСТРОЕНИИ БЫТИЯ, есть придуманные моим человечьим СОЗНАНИЕМ, об увертках которого я много думал, игры СПАСЕНИЯ от обреченной невозможности до конца понять людям друг друга и ВОЗМОЖНОСТИ отвечать за мир перед самим собой, возможности быть-в-этом-ответе.

Но куда же все-таки девается жизнь зверей и людей? Именно потому, что я не верую в БОГА, ответьте мне: КУДА УХОДИТ МАТЕРИЯ ПРОЖИТОЙ СУДЬБЫ? Ведь природа не терпит пустоты, КУДА же девается ЖИЗНЬ зверей и ЛЮДЕЙ? Ну, жизнь-для-смерти травы и листа дает нам возможность дышать, и если бы не было их-жизней-для-смерти-для-жизни, — не было б нас, но вот мы есть, и куда пригодилась в мире наша судьба?

Нет, нет, не отвечайте мне, я сам буду искать ответа, нет, ВЫ ПРОСТО ЗАДАВАЙТЕ СЕБЕ ДЕТСКИЕ ВОПРОСЫ, когда у вас есть уже много дней позади: почему котенок повторяет движения мамы-кошки, почему моя рука умеет писать мои слова и мысли, почему я кривляюсь, когда говорю по телефону и никто меня не видит, почему все зверье и все дети любят друг друга?

Пусть поселятся в нас хотя бы эти вопросы и пусть бы мы сумели ответить на них, а потом бы уж строили фазотроны, или БЕДА мира в том, что ответить на юродство детских вопросов можно, лишь походя сделав кнут бомбы?

§ 2.

Возможность поиска ответа на юродивые вопросы давали древние, Пифагор и Гераклит, царевич-нищий будда Готама, НОВЫЙ ЧЕЛОВЕК Иисус Христос, они предложили конкретные пути СПАСЕНИЯ мира, но люди обожествили ИХ, чтобы по-прежнему оставаться в грехе, а свою неузнанную подлинность прощать молитвой к господу, ибо суть человека в добре и любви, и в искуплении ВИНЫ, о которой он даже не ведает. Хороший человек Иммануил Кант писал где-то, что вся история человечества суть поиск понятия СВОБОДЫ, но он сам, этот гений, ДОЛЖЕН был перед кем-то искать хотя бы законы этой истории, нет, мне думается, что история человеков суть поиск понятия ДОЛЖЕНСТВОВАНИЯ И ИСКУПЛЕНИЯ, и мы зря ищем этому нашему удивительному свойству простые прагматические обоснования.

Суть наша в юродивом поиске виновного, чтобы утешить его, чтобы ПРОСТИТЬ и взять на себя ВИНУ его и искупить ее; эх, если бы каждый взял на себя виновность другого, потому что своей он никогда не увидит, и искупил бы ее, — тогда в моей детской игре юродивых ответов исчезло бы ЗЛО ИЗ МИРА.

В «Книге Великой Кончины» Учитель Готама говорит перед смертью своему близкому ученику: И кто бы он ни был, Ананда, теперь или после моей кончины, кто сам будет светить себе, сам будет охранять себя, не прибегая ни к какому внешнему убежищу, но свет себе найдя в Истине, убежище себе узрев в Истине, и нигде не ища иного убежища, — тот среди учеников моих достигнет высочайшей Вершины!

Иисус Христос и будда Готама надеялись в делах переустройства мира только на самого человека, так, как это всегда было прежде: мир строился жизнью и смертью-из-жизни всех: огня и бездны, камней и трав, звезд и зверя, и ЧЕЛОВЕКА в вечной работе причинного закона КАРМЫ.

Их интересовала возможность избавить мир от страданий, которые они видели в мире и о которых много думали, через заботу о высокой духовности человека, о САМОПОСТРОЕНИИ ее, о ПОВОДЫРСТВЕ СВОЕЙ СУДЬБЫ, чтобы не вели слепые водители слепых, потому что все упадут в яму; они думали о качестве СВЯТОГО ДУХА СМЕРТИ, и качестве души, которая в карме поселится в кого-то иного или в чистоте своей отойдет в непроявляемое больше в страдательных человеческих феноменах НЕБЫТИЕ, НИРВАНУ-В-СОЛНЦЕ. Они думали так, потому что после долгих раздумий поняли, что единственная собственность человека, которую долго не будут у него отнимать и до, и после цивилизации, это его СМЕРТЬ, да, да, эту собственность он всегда сохранит с собой, и может на нее рассчитывать как на орудие труда, она СУТЬ постоянная, как, скажем, постоянной считают физики скорость света, постоянная лопата человека, и зависит в качестве своем от ПОВОДЫРСТВА человеком своей жизни-для-нее через время, отпущенное сроком конечного существования. Были Веды и Упанишады, был Гомер и Священная Книга, которую таскали с собой Иудеи; там были кое-какие мысли, идущие ИЗДАЛЕКА, священные мысли из такого далекого-далеко, что говорилось даже, будто книги эти были ВСЕГДА, и что просто пророки иногда ЧИТАЛИ ВСЛУХ из этих книг бытия, как и сейчас читают поэты и записывают узнанное на бумагу, и дают прочесть другим.

Есть все основания думать, что ДРЕВНИЕ были все же ближе к своим ПРАРОДИТЕЛЯМ, чем, скажем, мы, а мы ведь всегда в своих спорах об истинности отдаем предпочтение тем людям, которые были СВИДЕТЕЛЯМИ того или иного события, о котором мы говорим. Древние ЗНАЛИ больше о своем перворождении, о ЧЕЛОВЕКЕ, чем мы, просто конвенция их записи незнакома нам или кажется мифом, потому что сейчас мы имеем прекрасные законы мира, ОБЪЕКТИВНЫЕ законы, которые нам неподвластны, а стало быть мы просто не знаем их, ибо если бы знали, то могли бы и укротить их своим знанием; вероятно, узнаем, и будем ВЕЧНО узнавать все новое и новое, потому что ИХ НЕТ объективно незыблемых вне-нас, они делаются людской кармой, они СО-ТВОРЯЮТСЯ нашим присутствием в мире.

§ 3.

Сознательная мыслительная деятельность, понятия долженствования и искупления, ответственности и бытия-в-истине, в индивидуальной нейросемантике самоконструирует сознание субъекта, которое в СОВОКУПЛЕНИИ с подсознательным дает феномен экзистенции-жизни-судьбы-из-прошлых-жизней. Экзистенция и вера человека рождают СЫНОВНИИ МИР его «Я», так что доверие к подсознательному, к скрытой сущности, все же всегда регулируется сознательно-волевой деятельностью в категориях ВЕРОЯТНОСТИ И ОПОСРЕДОВАНИЯ.

Физиолог Грей Уолтер говорил, что в их опыте исследований ни разу не было ПОХОЖЕГО живого мозга, не говоря уже о тождественности; каждый человек, говорит он, есть вселенная, поэтому и ЭТИЧЕСКИЕ взаимосвязи между людьми должны быть построены на удивлении друг другом, на радости, что ДРУГОЙ ДУМАЕТ ИНАЧЕ, чем я, а не ненависти и гневе к такому, и прекращении его существования, если уж он очень надоел, а у меня есть сила и власть, а мертвый мозг у всех одинаков; индийские философы начинали собственные построения с внимательного проникновения в учение другого, с внимательного спора с ним, а уж только потом решались предложить свою положительную программу; философ Иисус учил любить ВРАГОВ СВОИХ, КАК СЕБЯ; и если мы сейчас подкладываем под его заповеди собственный шкурный и прагматический смысл, то тем сильнее должна быть его любовь к нам, чтобы мы спаслись, ибо он жив в мире кармы.

«О, Ананда, сами светите себе, сами охраняйте себя, в самих себе найдите убежище! Истина да будет вам светом! Истина да будет вам убежищем! Не ищите опоры ни в чем, кроме как в самих себе! И думая, размышляя, чувствуя, пусть победит ученик страдание, что зачинается в желаниях, порожденных мыслью, чувством, рассуждением! И если, Ананда, кто между вами подумает: Я буду отныне руководителем общины, или: Община подчинена теперь мне, — тот первый нарушитель моего завета!» — вот учение философа Готамы.

«Вы же выслушайте ЗНАЧЕНИЕ притчи о сеятеле: ко всякому, слушающему слово о ЦАРСТВИИ и НЕ РАЗУМЕЮЩЕМУ, приходит лукавый и похищает посеянное в сердце его: вот кого означает посеянное ПРИ ДОРОГЕ. А посеянное на каменистых местах означает того, кто слышит слово и ТОТЧАС с радостью принимает его, но не имеет В СЕБЕ корня и непостоянен: когда настанет скорбь или гонение, тотчас соблазнится. А посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но ЗАБОТА ВЕКА СЕГО и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно. Посеянное же на доброй земле означает СЛЫШАЩЕГО СЛОВО И РАЗУМЕЮЩЕГО, который и бывает плодоносен, так что иной приносит ПЛОД во сто крат, иной в шестьдесят, а иной в тридцать», — вот учение философа Иисуса Христа.

И где здесь у этих двух основателей ВЕЛИКИХ РЕЛИГИИ зов к слепой вере и темноте? Где призыв к неразумной тотальности? Или к подсознанию?

Нет, нет, это учение о ПОВОДЫРЕ-ЧЕЛОВЕКЕ, о зрячем, который наследует царствие в детском своем ведении слепого, где видит детеныш солнце и правду, и нежность земли, и нежность ночи, и жар дня.

§ 4.

Представляется правильным положение, что история развивается по каким-то своим законам, достаточно неподвластным усилиям опыта одной жизни или даже поколения.

Но представляется также, что этот ОБЪЕКТИВНЫЙ закон создается жизнями и смертями предшествующих поколений, и СМЕРТЬ их наследуется в объектный мир и в сознание потомков достаточным волевым импульсом, достаточной потенцией заданного в карме качества.

Вероятно, что все разговоры о гениальных предвидениях недостаточны, ибо речь скорее должна идти не о ПРОЗРЕНИЯХ будущего, а о ДЕЛАНИИ его через свою смерть именно ТЕМ, о котором мечталось, творилось в делах и молитве при жизни гения, где гениальность его суть наследуемая СЛУЧАЙНО наиболее многострадальная и светлая потенция прошлых проживаний, потому и удивляются порой, как это гений может постичь с одинаковой глубиной душу убийцы и праведника; через смерть ДЕЛАТЕЛЯ история материализуется в долженствовании в будущем, но мы почти никогда не можем зафиксировать этого, потому что ждем сих свершений в условиях своего государства или нации, закон же ТРАНСМИГРАЦИИ вселенен, и коловращение смертей-из-жизней может быть втянуто в разряженность других материков, ибо БЫТИЕ сверхнационально и заботится о гармонии КАЖДОГО СЫНА в этом мире, ему неведомы классовые или расистские упования.

§ 5.

МИР ИНОЙ, поэт Николай Панченко, говорил мне, что он пишет свои стихи, чтобы думать о людях, чтобы молиться о них, и каждый стих его, каждая строка, есть мольба о взятии на себя вины другого. Он пишет стихи не потому, чтобы потом прочесть их всем, хотя это приятно и важно тоже, нет, он пишет стихи-молитвы, потому что уже здесь, в этой живой жизни, такие ДУМЫ помогают человеку, хранят его, а он и не знает об этом, потому что вещный опыт науки не может зафиксировать РАДИОАКТИВНОГО РАСПАДА СЕРДЦА И МОЗГА поэта в его влиянии на судьбу другого, который заботит его в этом мире.

ПОМОЛИСЬ ЗА МЕНЯ, КОЛЯ ПАНЧЕНКО, ПОМОЛИСЬ, МНЕ ЭТО ОЧЕНЬ НУЖНО.

§ 6.

Таинства оргий Диониса с их карнавальной неистовостью, совокуплением с ПОДОБНОЙ маской зверя, с кровавыми экстатическими жертвами, где сама ЖЕРТВА молила О МИЛОСТИ БЫТЬ РАЗОРВАННОЙ, — все эти архаичные прославления Диониса, растерзанного титанами и возрожденного в смеси с ними бога, объясняют мне слова Христа о тайне закона: милости хочу, а не жертвы. Эти ритуальные таинства так или иначе рождали достаточно мистичное и сладостно-тайное СОЗНАНИЕ, теорию, мифы, учение. Родилось ОТКРОВЕНИЕ поэта Орфея, певца Орфея, который пропел увиденное им в вечности; он вычитал в книгах бытия историю возрождений и переселений души и учил, что ОСВОБОЖДЕНИЕ от рока вечных возвращений можно познать в орфических неистовствах, где экстатика вскрытия себя учила возможности понять бесконечность, быть-в-ней. В богословском учении ОРФИКОВ основой становится знание о едином и всеобщем божественном начале явно процессуального порядка, где все последующие эманации индивидуализированных богов суть СЫНОВНИЕ МИРЫ первоначальной ТРОИЦЫ: КРОНОСА-ЭФИРА-ХАОСА, где КРОНОС-ВРЕМЯ свахой связал и оплодотворил отрицающих друг друга мужчину и женщину: истинность и чистоту ЭФИРА совокупил он в себе с темной бездной ХАОСА.

ТРАНСМИГРАЦИЯ и здесь позаботилась, чтобы вселенски узнавалась древняя истина о ПРАКРИТИ: КРАСНО-БЕЛО-ЧЕРНОЙ КОЗЕ, где страсть соединяет белую САТТВУ с черным ТАМАСОМ; или где ЯЙЦО БРАХМЫ, БРАХАМАНДА, так схоже с хрустальным ЯЙЦОМ ОРФИКОВ, откуда вылупился ЗМИЙ, вероятно, тот самый, который потом расскажет многие тайны голым в неведении двум в раю?

Узнал Орфей и древнее учение Индии о КАРМЕ, законе-необходимости многих возрождений в связи с причинностью бытия.

§ 7.

Непрерывность возрождения все больших и больших слов и понятий в процессе обучения СОЗНАНИЯ, многие мутационные смерти ЗВЕРЯ и СЛОВА, многие смерти ПРОМЕЖУТКОВ, которые познавались в единстве причинного и необходимого, в единстве пространственно-временного императива СОЗНАНИЯ, в ОПЫТЕ естественном ПОЗНАВАЛИСЬ в ПРИЧИННУЮ СВЯЗЬ предыдущего и потомка, где необратимо-спонтанно наследовалась информация. Ученые тех дней, исходя из возможной для них эмпирии, абстрагируясь от многих конкретных явлений, чтобы постичь неизменную СУЩНОСТЬ, открыли, что весь опыт так или иначе наследуется в своей совокупности от жизни ПРЕЖНЕГО (а ЭТИ ПРОМЕЖУТКИ по школьным законам выживания должны умирать быстро), наследуется вся информация, хотя пациент мертв: значит, из него РОЖДАЕТСЯ его ДУША и отлетает в следующие РОЖДЕНИЯ, ибо они могли зафиксировать, что имеют уже по РОЖДЕНИЮ потенцию, которая никак не вытекала из их существования впервые.

§ 8.

Культ Диониса был РЕЛИГИОЗНОЙ потребностью СОЗНАНИЯ освобождаться от своего ПЕРВОРОДНОГО греха, от греха государства-из-ТОТЕМА, потому и совокуплялись в ЭКСТАЗЕ священнодействия звери-маски ОДНОГО ТОТЕМА, а возрожденный козел Дионис суть в моей терминологии возрожденный-от-пробитости-стоп ЭДИП-красно-бело-черный-КОЗЕЛ ПРАКРИТИ, непроявляемая первоматерия, первоМАТЕРЬ, БОГОМАТЕРЬ, зачавшая мистически от себя самой ДУХОМ СВЯТЫМ для рождения БОГО-ЧЕЛОВЕКА-ИСКУПИТЕЛЯ ЧУЖИХ ГРЕХОВ.

Таинства Диониса рассказывают о судьбе бытия и человеческой души в нем, о зависимости ее постоянных возрождений от ДЕЛ на земле и суда-оценщика, который вершит закон кармы в загробном царстве.

§ 9.

Апокрифы ОРФИКОВ датируются историками 6 веком до Р.Х.

К этому же времени исходят вести о взаимовлиянии ОРФИЧЕСКИХ ТАИНСТВ на учение ПИФАГОРА, и наоборот.

Пифагорейский союз сочетал пророческий мистицизм с философией, которая предложила объяснение мира экзистенцией протяженных чисел, ЧИСЕЛ-ДУШ, подверженных причинно-необходимым связям в своих комбинациях и соотношениях, в своей четности и нечетности, в своих сцеплениях, объясняющих гармонию и нерушимость КОСМОСА, ибо и это понятие было рождено ПИФАГОРОМ, точно так же как и само признание себя ФИЛОСОФОМ, — так они назвали свою-жизнь-судьбу и ТАК выстроили себя-в-мир.

Вероятно, что уже тогдашнего знания ПИФАГОРА хватило бы, чтобы определить землю и бытие на ней, как некий космический эксперимент, где все подвержено количественным характеристикам математиков, ибо МАТЕМАТИКОМ был и сам бог; в его учении, скажем, весь Декарт с его живыми механизмами и весь Барух Спиноза с его субстанциями и Этикой, рожденной в отдыхе от математики и в созерцаниях, как самка-паук ПОЖИРАЕТ самца-паука в избытке сладострастия.

§ 10.

И если уж и есть у нас в мире ЗАБОТА, то это забота о перерождении экзистенции, о воспитании ее для брачной ночи в ТРАНСМИГРАЦИЮ, о посвящении невесты в таинство брака.

§ 11.

В Пифагорейских союзах состояли первые люди, лучшие люди городов, они открыли гармонию резонанса, составили учение о музыкальной гармонии и математических рядах в музыке, говорили уже о математической физике, говорили, что все небо и мир есть гармония и число, то есть вводили в обиход свой ПРИНЦИП ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТИ.

Пифагор, как и будда Готама, был УЧИТЕЛЕМ ЖИЗНИ, где философия была нравственным и конкретным актом жизни и избавления от страданий этой жизни. Сам Пифагор помнил о своих многих предшествующих воплощениях и старался строить свою жизнь, чтобы искупить неправедность их, прежних, то есть по сути опять-таки искупал не им сотворенную вину и был в личной ответственности за бытие будущего воплощения, бытие будущего мира, ибо мир бесконечен, и следующая жизнь получит ту экзистенцию, которая воспиталась тобой в последнем ее уроке, в жизни-для-смерти-из-меня.

Пифагорейский союз был первой ЦЕРКОВЬЮ в том понимании, которое вкладывается в него философией религии, это была ПРАМАТЕРЬ ВСЕЛЕНСКОЙ ЦЕРКВИ, о которой учил философ Ф.Достоевский, Апостол Федор будущих верований Вселенского Собора Любви, который преобразит землю; а мы по-прежнему научно улыбаемся и называем его большим художником прозы, тогда как в его идеях о структуре мира вся идея пространства и времени, которое может быть ПРЕКРАЩЕНО, ибо оно идея ума и может быть перерождено, или может исчезнуть вместе с человеком.

Воистину, СВЯТОЙ ФЕДОР, ибо святость не в отсекновении наследуемого греха, а в ПЕРЕРОЖДЕНИИ ЕГО СВОЕЙ МУКОЙ В ИСТИНУ, и в выбросе ребенком в акте смерти в глобус земли, в глобус вселенной. Философ Ф.Достоевский учил, что «Я» человека всегда рождается из веры в любовь и добро, которые ПРЕВЕЧНЫ в мире, и экзистенции, которую человек не волен выбирать, так же как не волен в выборе не рождаться. Человеческое «Я» всегда суть СЫНОВНИЙ МИР экзистенции и верования; страдательно обреченной экзистенции, оплодотворенной верой и жаждой добра и любви, как простых ипостасей спасения мира от страданий. В мире нет виновных, в мире есть страдающие, которые не обрели силы в вере и покорились врожденному греху и неправде, страдающие в НЕВЕДЕНИИ, потому что НЕВЕДЕНИЕ об мире и его судьбах есть источник страдания, учит философ Готама; НЕВЕДЕНИЕ, ЧТО МИР ДОЛЖЕН БЫТЬ СПАСЕН ЛЮБОВЬЮ, учит философ Ф.Достоевский; НЕ СУДИ других, учит философ Христос, а СУДИ себя, и тогда никогда не будешь осужден СТРАДАНИЕМ ИНОГО в последующем воскресении, в котором пребывают, как Ангелы на небесах; вольно же нам опять подставлять свой торгашеский смысл спекулянтов, что если не буду судить, то и меня не осудит торгаш, когда я попадусь на краже.

§ 12.

А вслед за Пифагором ГЕРАКЛИТ уже просто произносит слова Готамы, даже не потрудившись изменить их: нигде раньше не слышал я слов, чтобы кто-нибудь узнавал, что мудрое есть от всего отрешенное.

И божество суть непроявляемое, не подверженное страдательным превращениям, оно имманентно и трансцендентно, тожественно вселенной и отлично от нее.

§ 13.

А по сути опять виден СТРАХ сознания человеков о своем знании о рождении и о конце, и этот СТРАХ в Ведах боится СМЕРТИ, чтобы потом не возрождаться к познанным страданиям в карме, а у иудеев — СМЕРТИ без воскресения. В буддизме ты избавляешься от страдания воскресений познанием четырех правил о нравственности (суть избавление от страха смерти), в христианстве получишь возможность воскресения (суть избавление от страха смерти), если будешь жить по новым заповедям.

§ 14.

Сознание человеков, создающих учение о Нирване, много архаичнее, чем любое другое, ибо ОНО еще ясно помнит, что до всех переселений душ, которые познаны, до зверей даже, которые в карме стали перволюдьми, было НИЧТО, вернуться в которое и есть избавление. Я боюсь смерти, потому что она несет страдание последующих жизней, так прячет мое сознание СТРАХ перед смертью и желание жить, и входит в противоречие: ибо причиной страданий оказывается в ее казуистике не смерть, а жизнь, ЗНАЧИТ, избавление от страданий, избавление от страха СМЕРТИ и ГРЕХА СОЗНАНИЯ должно быть в желании быть ни жизнью, ни смертью, НИЧЕМ, НЕПРОЯВЛЕННЫМ, МУДРОСТЬЮ Гераклита.

Что ж, это уже хорошая попытка ПРИЗНАТЬ ВИНОВНОСТЬ, но пока не ИСКУПИТЬ ее, и в этом найти спасение.

§ 15.

Но уже в следующей стадии или рядом с ней возникает учение о гордых БОДХИСАТТАХ, мальчиках-ПОВОДЫРЯХ, зрячих ПОВОДЫРЯХ, где гордость МИЛОСТИ выше ГОРДОСТИ ЖЕРТВЫ. Ибо БОДХИСАТТЫ своею свободной волей отрекаются от НИРВАНЫ-БОЖЕСТВА во имя спасения людей.

Своею свободной волей покидает БОДХИСАТТА мир свой на небесах и нисходит в утробу человеческой матери.

С особой нежностью говорит о таких будда Готама.

Таким БОДХИСАТТОЙ в САМОСТРОЕНИИ МИРА ТРАНСМИГРАЦИЕИ и был Иисус Христос, смерть-из-жизни-праведного-индуса-в-жизнь-для-смерти-иудея-томимого-рабством-и-ложью. Это наша простая забота о мире, о глобусе мира, а не о касте и не о классе, и не о нации, и не об особенной святости христиан против мусульман, где огнем и мечом обращают нас в мир и правду.

И ПРИШЛИ ВОЛХВЫ С ВОСТОКА ВСЛЕД ЗА ВИФЛЕЕМСКОЙ ЗВЕЗДОЙ.

И учит БОДХИСАТТА о четырех ступенях к святости: 1. Воля достичь Святости, соединенная с глубокими думами и борьбою со злом, 2. Подвижничество, соединенное с глубоким раздумьем и борьбою со злом, 3. Совершенствование духа и 4. САМОИСПЫТАНИЕ.

Так учат БОДХИСАТТЫ, и так, как истинные учителя, поступают сами.

И один из них, Христос Иисус, испытал на себе учение свое о любви к врагу, о любви на кресте, и всегда говорил, что его-то Царствие в мире ином, и говорил, что воскреснет, ибо таковой была мечта иудеев и его человеческой матери Марии, в утробу которой он прыгнул СВЯТЫМ ДУХОМ и из которой пророс он евреем, СЫНОМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ, ЧЕЛОВЕКОМ, который учится говорить языком народа, где он родился в этот раз, болеть его болью, но знать также всегда уже в себе СВЯТУЮ потенцию прежних праведников, которые добились для него БОЖЕСТВЕННОСТИ, которую он захотел преступить, чтобы вернуться на грешную землю, чтобы спасти народ свой Израиля.

И КАКОЕ государство, и КОГДА, и ЧТО сможет сделать с БОДХИСАТТАМИ в их спирали ТРАНСМИГРАЦИИ, когда вновь пойдут они из НИРВАНЫ или ЦАРСТВА АНГЕЛОВ к больным своим людям, ибо больным нужен врач, больным в застенках государства, больным, а не ОТНОСИТЕЛЬНО здоровым в ОТНОСИТЕЛЬНО благоустроенных сумасшедших домах властей?

КАКИЕ запреты ТОТЕМА, суть нации-классы-религии, какие границы смогут остановить их, противостоять тому, чтобы ТАЙНОЕ стало ЯВНЫМ?

§ 16.

Да, да, мы беременные матери в сроке жизни-для-смерти, кормящие матери плод свой, свое «Я», для великого рождения в мир; и подлинность наша в ПОВОДЫРСТВЕ нашем.

§ 17.

Как-то белой ночью был я во сне, где ходили вокруг меня существа и водили на цепи, и били, и говорили, что вот смотрите все на этого великого ученого, который открыл свою ПОСТОЯННУЮ, постоянную Шифферса на смену ПОСТОЯННОЙ Планка.

Утром от этих их побоев были у меня СИНЯКИ под глазами, было много отбитой крови в кишках, было плохо мне и неуютно, и не было сил встать и идти к окну, где, может быть, светит солнце.

§ 18.

Известно, что Пифагор, блаженный Готама и Иисус Христос письменных трудов не оставили, они учили словом и личным примером, потому естественно, что наше сознание, привыкшее ко лживости постоянно, предполагает, что ученики, выучившие наизусть заповедования УЧИТЕЛЕЙ и почитающие их, искренне, мягко говоря, фантазировали, несколько ПОДВИРАЛИ о жизни и событиях смерти, которые возникали по ВЕЛИКОЙ КОНЧИНЕ. Я думаю, что это несправедливое подозрение, потому что в учениях обоих философов о спасении ведущую роль играет ПРАВИЛЬНАЯ РЕЧЬ, то есть без лжи, клеветы и прочего. Другое дело, что некоторые физические превращения, некоторые физические реакции, вскрывавшиеся от ТАКИХ смертей, могли выливаться в зрительные ФЕНОМЕНЫ разных возможностей, так, скажем, очень многие, кто находился в отдалении и под землей в свинцовых блоках укрытий на учениях с атомной бомбой малого калибра в 1954 году, очень многие, почти все, ВИДЕЛИ ГРИБ ВЗРЫВА, СЛЫШАЛИ его звук, хотя находились, повторюсь, в укрытиях полной изоляции на уровне состояния техники тех дней.

«В минуту отхождения Блаженного сделалось страшное землетрясение, грозное, ужасающее, и громы небес разразились. И в минуту отхождения Блаженного Брама воскликнул громко: Все существа, все они, приявшие жизнь, отбросят некогда свой составленный вид, — это сцепление качеств духовных и телесных, дающее им, и на земле и на небесах, их мимолетный образ. Как и ныне Учитель, несравненный среди других людей, наместник ПРОРОКОВ древних времен, могучий в мудрости, яснопрозревший, — скончался!» — это запись о смерти Готамы в «Книге Великой Кончины».

«Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни рассеялись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли», — это запись смерти Христа в «Евангелии от Матфея».

Я склонен утверждать, что так ОНО ВСЕ И БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ: и землетрясения, и рассеивания камней, и отвержение ГРОБОВ, и голос Брамы о вечном превращении и мимолетности всего сущего, и воскрешение святых. Причем, это мое убеждение основано на всех раздумьях о современном состоянии естествознания с его ОПЫТАМИ, которые оно воспроизводит и лишь тогда считает, что доказана НАУЧНО их объективная суть. Я думаю, что они правы в этом, ибо они говорят, что это ДОКАЗАНО НАУЧНО, то есть с достаточной точностью отсчета, с достаточно малой точностью, где хватает, как говорит Гейзенберг, ПОСТОЯННОЙ Планка, но где все же, если говорить ДОСТАТОЧНО точно, всегда есть возможность неконтролируемого взаимодействия между субъектом и объектом, и говорить можно лишь о ВЕРОЯТНОСТИ повторения. Мне вовсе не след писать исторические доказательства и исследования, не след потому, что тот, кто не захочет услышать, не услышит, а кто захочет, может повторить путь собственных исканий по заветам УЧИТЕЛЕИ. Я только должен сказать следующее, ибо это имеет отношение к ВЕРСИИ о ТРАНСМИГРАЦИИ: энергия, которая выделяется в смерти ТАКОГО субъекта, как Готама или Христос, энергия смерти ПРАВЕДНИКОВ ЭТИХ во ВЗРЫВЕ массы больше критической в ядерной истории, как предварении термоядерного акта, мне представляется абсолютно правомочной, именно такой взрыв может посылать индивидуальный заряд прожитой жизни-в-карме-в-небытие-в НИРВАНУ-в-творение-солнц-и-звезд, и уж во всяком случае на другую сторону нашей песчинки-планеты. Более того, я думаю, что можно достаточно спокойно и юродиво подумать о частых землетрясениях ВОСТОКА с его последовательным БУДДИЗМОМ, или наоборот, возможности возникновения буддизма в странах, подверженных землетрясениям, тут дело вопроса бесплодных споров гносеологии о первичности, тем более бесплодных, что ПРАВИЛЬНАЯ РЕЧЬ И ПРАВИЛЬНЫЕ МЫСЛИ, не говоря уже о ПРАВИЛЬНОМ ОБРАЗЕ жизни, которым учили Готама и Христос, вовсе не свойственны нам в последовательной ЭТИКЕ-ДЛЯ-БЕСКОНЕЧНОСТИ, которую подтверждает опыт йогов, аскетов, философов-праведников и которая дает возможность и вероятность решить вопросы онтологии.

Моральные элементарные частицы, выделяемые смертью-из-жизни человеков, в своих соединениях-сцеплениях в протяженности чисел-душ Пифагора, делают бытие и могут быть в гармонии резонансных звуков вновь услышаны человеком: Все существа, все они, приявшие жизнь, отбросят некогда свой составленный вид, — это сцепление качеств духовных и телесных, дающее им, и на земле и на небесах, их мимолетный образ!

§ 19.

Карл Маркс писал об идеале общества, где СВОБОДА одного есть гарантия СВОБОДЫ всех. Представляется, что такое ВСЕЛЕНСКОЕ общество, такая ВСЕЛЕНСКАЯ церковь Ф.Достоевского и может возникнуть из законов ТРАНСМИГРАЦИИ, где субъект воздействует на другого субъекта только лишь через свою смерть-из-жизни праведника, где смерть никогда не может быть ОТЧУЖДЕНА от личности, где добро, творчество, — ВСЕ выходит из подчинения ЗАКОНУ ТОВАРНОСТИ.

§ 20.

Хороших идей много в мире, мало хороших ДЕЛАТЕЛЕЙ.

§ 21.

«Сотник же и те, которые с ним стерегли Иисуса, видя землетрясение и все бывшее, устрашились весьма и говорили: воистину Он был Сын Божий».

§ 22.

Книжники и совопросники мира сего могут сказать, исходя из исторического опыта, что не было больше землетрясений по смерти человеков, и не был слышен голос с небес. Но ребенок может ответить на их вопрос также вопросом: А БЫЛ ЛИ ЕЩЕ ЧЕЛОВЕК, ПОДОБНЫЙ ТЕМ?

§ 23.

Человек, который вообще не лгал, никогда не может предположить, что его собеседник лжет, ибо он детски просто не разумеет такого понятия. Дети всему верят, потому что не умеют лгать, пока мы не научим их.

§ 24.

Человек постоянными размышлениями и нравственной жизнью САМО СОВЕРШЕНСТВУЕТ свою модель, данную ему в потенции, ПЕРЕРОЖДАЕТ ее в более совершенный прибор, более тонкую схему, позволяющую ПОЗНАВАТЬ из объективного к его рождению мира все более тонкие и вероятностные взаимосвязи. Так, лопата ДОСТАТОЧНА, чтобы посадить картошку, но НЕДОСТАТОЧНА, чтобы определить химические взаимосвязи почвы.

Обаяние УЧИТЕЛЕЙ древности в том и состоит, что они доказывали невозможность познания истин философии и бытия без НРАВСТВЕННЫХ усилий в жизни. Таково, вероятно, и обаяние личности Альберта Эйнштейна, Сократа, Сенеки.

§ 25.

Всякое познание истинно, просто оно находится на разных уровнях, а абсолютной истины нет, и претензии на обладание ею смешны в человеке, в любом человеке, даже если он может убить, чтобы доказать свою власть и свое знание абсолюта; все равно, такого человека надо пожалеть и постараться убедить, что он сильно преувеличивает свои возможности, но если он будет настаивать, то пусть убьет тебя, ВАЖНО, чтобы ты нашел в себе силы не убить его, ибо тем самым ты обрекаешь последующее возрождение (и свое, и его) на большую муку: убив его, ты лишаешь его ВОЗМОЖНОСТИ прозреть и переродиться; совершив к тому же акт убийства, ты потеряешь все, что посеял в себе добром, и начнешь все сначала в покаянии, но все равно уже ничего не успеешь. Нет на свете обстоятельств, могущих оправдать убийство, ТВОЕ УБИЙСТВО ДРУГОГО.

§ 26.

Равное же значение имеет заповедь НЕ СУДИ, быть может, даже большее значение, ибо убить все же трудно.

НЕ СУДИ другого, ибо этим актом ты лишаешь ЕГО ВОЗМОЖНОСТИ судить самого себя и воспитывать свою экзистенцию, которая неподвластна внешним воздействиям. НЕ СУДИ, ибо ты теряешь бдительность о себе и наносишь тем самым двойной урон ТРАНСМИГРАЦИИ, ибо раз ты судишь, берешь на себя это право, и люди ищут твоего суда, то ты скоро начнешь считать себя ПРАВЕДНЫМ, ибо твой суд из-за некоторого знания может быть действительно добрым, но ты должен БОЛЬШЕ всего бояться этого искушения, ибо ты прекратишь свою ЗАБОТУ о собственной экзистенции в ее воспитании-в-смерть, а это было бы неправильным, потому что путь совершенствования бесконечен и должен быть прекращен в этом существовании только лишь с приходом твоего естественного срока уйти.

§ 27.

Вот несколько строк из древнего гимна ПУРУШЕ, гимна из РИГВЕДЫ: ЧЕЛОВЕК — это все то, что есть, и все то, что будет; управляя бессмертием, он и все то, что произрастает благодаря пище.

У ЧЕЛОВЕКА тысяча голов, тысяча глаз, тысяча зубов, он покрывает землю со всех сторон и простирается на десять пальцев за ее пределы.

Таково его величие; и ЧЕЛОВЕК еще более велик: весь сей мир — это четвертая часть его, три четверти бессмертны на небе. Ибо на три четверти ЧЕЛОВЕК уходит вверх, но одна четверть его остается здесь и затем распространяется всюду на живой и лишенный жизни мир.

А вот одно из таинств ТАЙНОЙ ВЕЧЕРИ:

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил, и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нея все, ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов.

Огюст Конт писал о мистическом теле человечества, о мистическом существе, а, скажем, его формула позитивизма: знать-чтобы-предвидеть-предвидеть-чтобы-избегать, — МАЛО чем отличается от четырех истин будды о страдании в силу НЕВЕДЕНИЯ: в-мире-есть-страдание-и-причины-его-которые-можно-устранить-если-знать-их-и-знать-путь-устранения.

Это — ТРАНСМИГРАЦИЯ; ибо хотя Огюст Конт боролся с догматическим христианством и его монотеизмом, он все же пришел к более древнему панентеизму индийской философии, но если бы он спокойно и детски прочел Евангелия, то познал бы при своем гениальном математическом уме несколько ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЕЙ.

§ 28.

Организация личности, сознавание «Я», вероятно, происходит из-за ЕДИНСТВА причины-следствия, именно из-за невозможности ощутить последовательность ПЕРЕРОЖДЕНИЯ причины в следствие, и постоянной фиксации их тождества. ЭТО уже ТО всегда, в себе, точно так же, как ТО уже всегда ЭТО, — так и создается на всем ПРОТЯЖЕНИИ жизни ощущение собственной неделимости и САМОСТИ, — в детстве, юношестве, старости, наше «Я», неизменное «Я», всегда с нами.

В буддийской философии интересно их естественное знание о мгновенности, импульсивности существования вещей-во-времени: в следующий момент это уже другая вещь в другом времени; тут, вероятно, есть ЗНАНИЕ Канта об ИДЕЕ времени, связанной с качеством человеческого мозга, ибо сколько бы ни спорили ВЕДАНТА и БУДДИЗМ о природе времени, познать импульсивность времени, вероятно, возможно, следуя ПРАВИЛЬНЫМ правилам жизни и размышлений, открытых в себе в просветлении буддой Готамой.

Гераклит говорил, что одному и тому же человеку нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ибо все течет и меняется, и река протекла так же; буддисты сказали бы, ибо они более дотошны, чем греки, что по твоим же правилам, РАЗУМНЫЙ ГЕРАКЛИТ, один и тот же человек ни разу не может войти в одну и ту же реку, ибо он так же течет и меняется, как наблюдаемая тобою вода.

Знаменательно, что Макс Борн отмечает, что в Японии много быстрее поняли и стали развивать идеи квантовой механики, нежели в Европе, где они мучительно открывались в недоумениях Макса Планка и т. д.

Вероятно, это происходит оттого, что современный буддизм, особенно в своем сыновнем мире религии МАХАЯНА, получил свое ВОЗРОЖДЕНИЕ в Японии.

Вероятно, также, что осознавание личности, осознавание «Я», возможно как следствие гармонии резонанса некоторого поля в мыслях Пифагора, который говорил, что небесные тела ЗВУЧАТ через определенные интервалы, и мы не воспринимаем существующей ИМПУЛЬСИВНОСТИ лишь потому, что воздействие идет НЕПРЕРЫВНО и создает восприятие света и статики звезд, как постоянных.

§ 29.

Да, да, истинность заповеди НЕ УБИЙ непреходяща; и в наиболее пограничной ситуации должно дать убить себя, а не самому стать убийцей, ибо если будет насильно прекращен твой срок жизни-для-кармы, то ты все же выбросишь для будущего достаточно высокую потенцию и ОСТАВИШЬ неправедного жить для ВОЗМОЖНОГО исправления и перерождения.

§ 30.

Мой отец был сыном военного инженера, генерала, обрусевшего немца и француженки, которая не знала русского. Моя мать была армянкой, дочерью художника и просто хорошей женщины. Я записан русским, вероятно, потому, что родным мне языком стал русский, но обо всем этом я узнал лишь лет в шестнадцать-семнадцать. До той поры я был евреем, потому что так все считали, и потому что во время войны, когда меня били не однажды жидовской мордой, я спросил, кто мы, у отца, он спросил, отчего я этим интересуюсь, и когда я сказал, что меня бьют и дразнят, он сказал мне: ДА, ДА, СЫНОК, — ТЫ ЕВРЕИ. Потом, когда он гулял со мной после смерти мамы, он сказал мне, что сделал это по двум причинам, он сказал об этом так просто и без всякой подготовки, словно всегда знал, что меня это интересует и что когда-нибудь ему стоит об этом мне рассказать. Итак, сынок, я сделал это по двум причинам, во-первых, я не хотел тебе открыть, что ты в какой-то степени немец, потому что тогда все немцы были фашистами во всеобщем понимании, и ты бы, мой мальчик, просто не пережил этого. Во-вторых, я подумал, что тебе надо расти В СТРАДАНИИ, чтобы ты не знал в себе ГОРДОСТИ нееврейства, раз тебя бьют и дразнят именно этим словом, то есть, если бы тебя дразнили армяшкой, я бы сказал, что ты есть он, черномазый чистильщик сапог, чтобы ты опять-таки не имел в детстве некоей гордости быть причисленным к лику избранных шовинистов. Кроме того, мой мальчик, еврей — это не национальность, еврей — это судьба, это изгой, а ты всегда был им от рождения, и я очень любил тебя за это, всегда любил, и тогда, когда ты врал всякие бесконечные истории, и когда воровал деньги в церкви, деньги и свечи, и приносил их домой, потому что у твоего отца не было работы; я любил тебя и тогда, мой мальчик, когда ты стал таскать у МЕНЯ деньжата из кармана, малую мелочь, помнишь, в надежде, твоей вечной надежде, что люди мелочь не считают; помнишь, я написал странную записку и поставил ее на своем чернильном приборе, ПОМНИШЬ: ПОВАДИЛСЯ-КУВШИН-ПО-ВОДУ-ХОДИТЬ-ТАМ-ЕМУ-И-ГОЛОВУ-СЛОМИТЬ? Ты прочел это, а тебе тогда было лет двенадцать, и бросил ХОДИТЬ ПО ВОДУ.

§ 31.

Сейчас, когда я уже не могу больше ставить спектаклей в городе, где я учился, в городе Ленинграде, не могу работать в театре и на киностудии, где я снял одну картину, я захотел вернуться на родину, в Москву, где я родился и рос, пока не ушел в военную школу. Но к этому времени умерли все, кто мог бы ПРОПИСАТЬ меня в моем городе, а? Какое странное слово, а, Пифагор, Христос, Готама; какое странное, которое выше бога, странное слово ПРИПИСКА К ОКОЛОТКУ, где ОКОЛОТОЧНЫЙ ЗНАЕТ, С КЕМ ТЫ СПИШЬ И КАКИЕ КНИГИ ЧИТАЕШЬ?

Я живу в маленьком городе Тарусе у друзей, сейчас зима и здесь пустынно, а летом, когда это место становится модным, я уеду куда-нибудь в другое место, а потом куда-нибудь еще и еще, потому что я — изгой, и не имею права у себя на родине вернуться в места, где родился и рос, и где терял близких. Что ж, все это помогло мне встретиться с самим собой, которого бы, возможно, я никогда не узнал, если бы все было по-другому. И вот этот я, который узнается во мне, странно незлобив, и я очень рад этому. Мне тридцать три года, и если все будет в порядке, то, возможно, Готама, к твоим восьмидесяти годам Я тоже стану святым, хотя, правда, мой народ перестал подавать милостыню нищим, он кричит им, чтобы они шли на производство, и я умру без подаяний, Готама; но нет, не умру, у меня есть моя Л. Д., она любит меня, плачет вместе со мной и утирает мне слезы ночью, а это большое дело, когда, несмотря ни на что, у тебя находится человек, который может высушить твои ночные слезы, Иисус.

§ 32.

Когда будду Готама спрашивали ученики, что же все-таки происходит с человеком, который достиг Нирваны еще при жизни, после его смерти, Учитель молчал. Говорят, что это был один из немногих вопросов, на которые Учитель не отвечал. Одни его толкователи говорят, что он молчал потому, что вообще не интересовался вопросами метафизики, а искал законов спасения людей от страданий в их жизни, другие говорят, что он молчал потому, что узнанное им нельзя было выразить простыми человеческими словами, точно так же, как все определения Нирваны были лишь хилыми метафорами того подлинного состояния, которое испытывает человек. Иисуса Христа саддукеи спрашивали ТАК: Учитель, Моисей сказал: если кто умрет, не имея детей, то брат его пусть возьмет за себя жену его и восстановит семя брату своему. Было у нас семь братьев: первый, женившись, умер, и, не имея детей, оставил жену свою брату своему, подобно и второй, и третий, даже до седьмого; после же всех умерла и жена. Итак, в воскресении, которого из семи будет она женою? ибо все имели ее. Иисус сказал им в ответ: заблуждаетесь, не зная ни Писаний, ни силы Божией, ИБО В ВОСКРЕСЕНИИ НЕ ЖЕНЯТСЯ, НЕ ВЫХОДЯТ ЗАМУЖ, НО ПРЕБЫВАЮТ, КАК АНГЕЛЫ БОЖИИ НА НЕБЕСАХ. Должно заметить, что САДДУКЕИ были удивительно образованные и честные люди, и их партия славилась умом и терпимостью, и их вопрос действительно СЕРЬЕЗЕН, ибо, насколько я понимаю, официальное христианство именно так, как они, толкует вопрос о воскресении, именно так, как они, а не ТАК, КАК Иисус Христос, который предлагает людям совершенствоваться нравственно и через смерть свою СТРОИТЬ БЫТИЕ БОЖИЕ НА НЕБЕСАХ, ибо праведник не воскреснет мужем или женой, а останется АНГЕЛОМ НЕБЕСНЫМ.

Здесь представляется интересным совпадение с учением будды Готама, парадоксальное совпадение, ибо один говорил о страдании возрождений, а другой о страдании без возрождений, но оба они в КОНЕЧНОМ ИТОГЕ своей чистоты и последовательности приходят к познанию того, что ПРАВЕДНИК НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ в страдательность человеческого существования, а становится самим БЫТИЕМ, которое определяется каждым из них в конвенциях их языка.

Вселенная СТАНОВИТСЯ РАЗУМНОЙ И МОРАЛЬНОЙ через смерть человеков, ее разумность и экономичность, ее законы сохранения энергии и нетерпимости пустоты, ее ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ и ПРИЧИННОСТЬ в своей безнравственной сути начали проявляться сразу, как только в строительство бытия была включена так или иначе смерть-от-жизни предшествующего элемента, его функция; здесь закон КАРМЫ, причины-необходимости в себе, проявлялся в абсолютной разумности и целесообразности. С появлением живых существ в процессе кармы в бытие вступило через их смерти понятие нравственности, страдательности. Так было и при появлении перволюдей и участии их смертей-из-жизни в последовательности строительства мира, поэтому, когда человек, в тех понятиях, которые мы вкладываем в это определение сейчас, стал размышлять о себе и о вселенной, он заметил РАЗУМНОСТЬ И МОРАЛЬНОСТЬ БЫТИЯ, и отдал ее в откуп Господу Богу, ибо самым отвратительным для него в радости ЖИЗНИ была СМЕРТЬ, и он не мог даже предположить, что РАЗУМНОСТЬ И МОРАЛЬНОСТЬ БОЖЬЕГО МИРА находится в прямой причинной связи с разумностью и моральностью его существования, которое замыкается в строительстве бытия через его ПРОКЛЯТИЕ УМИРАТЬ. Представляется, что так или иначе, все подобные размышления фиксировались мудрецами древности, ибо чем, скажем, объяснить такое слово ПОКОРЕННЫХ, которые могли смеяться над завоевателем и говорить ему, что они свободны, ибо он может отнять у них ЖИЗНЬ, но не волен отнять у них их СМЕРТЬ.

Законы, открытые гениальным Карлом Марксом, который сумел найти иные координаты мышления, чем предлагаемые церковью и классическим идеализмом, все же не универсальны, не имеют ценности объективных законов, инвариантных законов, ибо одна простая сущность не подвержена ни законам отчуждения, ни законам о владении орудиями и средствами производства, ни законам товарности. Я имею в виду собственную смерть человека в ТРАНСМИГРАЦИИ бытия. Это орудие построения мира всегда принадлежит субъекту, оно не может быть никакими усилиями отчуждено от субъекта, оно всегда причинно-необходимо зависит от прожитой жизни, эта ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ всегда остается у человека, даже тогда, когда он считает, что «подлинные» орудия труда надо отобрать у другого и пользоваться ими. Вот тут, действительно, со всей силой начинает действовать закон Маркса, ибо субъект хочет владеть ОТЧУЖДЕННЫМИ орудиями труда, и нарушает свою подлинность, ибо забывает о необходимости воспитания себя и своего производства-для-бытия-через-смерть.

Пока я не вижу ни одного момента, который бы смог убедительно показать, что понятие СМЕРТИ есть понятие не ИНВАРИАНТНОЕ, не детерминистское по отношению к жизни и по отношению к строительству бытия, в которое оно вступает.

Для простейшего опыта нужен просто любой ВТОРОЙ, кроме меня, который захочет проверить, исходит ли из его смерти-из-жизни РАЗНАЯ в сравнении с моей энергия.

§ 33.

С приходом в мир человека на его плечи легла ответственность за доброту и нравственность вселенной, эта задача всеобща и универсальна, ее надо услышать каждому, проверить каждому, и найдя в этом свою обязанность, следовать ей; и как это ни странно, для этого вовсе не надо ни особого самоограничения, ни особого аскетизма и изуверства над своей плотью, нужно лишь каждосекундное усилие воли для того, чтобы мерить свои поступки ЛЮБОВЬЮ и ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ, причем не только за поступки, а и за МЫСЛИ СВОИ, ибо сказано, что тот, кто в МЫСЛЯХ пожелал жену ближнего своего, УЖЕ прелюбодействует.

Это не забота о богатстве и даже не забота о БЛАГЕ ВЕКА СЕГО.

§ 34.

Ниже мне хочется перечислить некоторых авторов, которых я ЗАПОМНИЛ и книги которых так или иначе влияли на мои раздумья в процессе написания моей книги, которая с небольшим перерывом писалась около полутора лет, с осени 1966 года по эту весну 68 года.

1. Библия. 2. Восточная библиотека под редакцией и в переводах Н.Герасимова. 3. Восьмитомное собрание соч. В.Соловьева, его письма. 4. Двухтомник И.Киреевского. 5. Курс древней философии кн. С.Трубецкого. 6. Собрание сочинений Гегеля, особенно «Философия» и «Феноменология духа», «Эстетика». 7. Собр. соч. И.Канта, особенно «Критика чистого разума». 8. А.ГГГопенгауэр «Мир как воля и представление». 9. Статьи К.Маркса. 10. «Диалектика природы» и «О семье и частной собственности» Ф. Энгельса. 11. «Смысл жизни» Е.Трубецкого. 12. «Книга духов» А.Кардэка. 13. «Введение в индийскую философию» С.Чаттерджи и Д.Датта. 14. «Первобытная культура» Шурца. 15. «История магии» д-ра Леманна. 16. Стихи О.Мандельштама и его книга «О Данте». 17. «Физика и философия» В.Гейзенберга. 18. «Физика в жизни моего поколения» М.Борна. 19. Введение в семантику А.Шаффа. 20. Книги о Л.Толстом и Ф.Достоевском Д.Мережковского. 21. З.Фрейд, почти все, что издано было в Психоаналитической библиотеке. 22. «Психологические типы» К.Юнга. 23. Советские книги и статьи об экзистенциализме. 24. Книги М.Бахтина о Ф.Достоевском и Ф.Рабле. 25. «Уединенное», «Апокалипсис» В.Розанова, статьи о И.Страхове, литературные статьи. 26. Много стихов и статьи М.Волошина. 27. «К звездам» В. Иванова. 28. «Переписка из двух углов» Иванова и Гершензона. 29. Книги Ф.Ницше. 30. Книги Зелинского о греческой литературе. 31. «В защиту идеализма» Волынского. 32. Статьи Н.Страхова. 33. Книги Кандинского о себе. 34. Книга Петрова-Водкина. 35. «Опыты» М.Монтеня. 36. Наш сборник «Поздняя греческая проза». 37. Переписка Вагнера и Ницше. 38. Некоторые работы академика Колмогорова. 39. Некоторые статьи о структурализме. 40. «Закат Европы» Шпенглера. 41. «Биологическая радиосвязь» Васильева. 42. «Живой мозг» Г.Уолтера. 43. «Жизнеописания» Плутарха. 44. Сборник фрагментов «Античная философия». 45. «Избранные диалоги» Платона и академическое издание Платона. 46. Спиноза «Этика» и «Об очищении интеллекта», переписка. 47. Прозаический перевод «Гамлета» А.Морозова. 48. Ф.М.Достоевский, постоянное к нему возвращение. 49. Книги и статьи о различных театральных школах.

Юрий Громыко

Роман Е.Л. Шифферса и мы: текст самодиагностики[1]

Особенности анализа романа Е.Л. Шифферса «Смертию смерть поправ»

Прикасаясь к роману — подлинному ростку сложного духовного дерева в лаборатории творчества Е.Л. Шифферса, — невольно испытываешь трепет, поскольку анализ, в той мере, в какой он вообще достижим, не может быть ни психологическим, ни антропософским, ни философским. Анализ этого романа — и не литературоведение тоже, ни плохое, ни хорошее. Погружая в него собственное сознание, мы сталкиваемся с интенсивными процессами роста алмаза самосознания автора, то есть мы можем быть допущены, если Господь позволит и нам достанет умения, присутствовать при процессе алмазообразования недвойственного сознания. Философия, богословие, политология, религиозная эстетика и молитвенное исповедничество, которые пронизывают религиозно-философские работы автора романа «Смертию смерть поправ», представлены в концентрированном виде в первом томе — как результаты интенсивного поиска и обретений, как первые шаги на Пути, которые предпринял писатель, а затем религиозный подвижник Евгений Львович Шифферс.

Так что же мы обнаруживаем в этом романе? Прежде всего, автор дарит нам возможность слышать разные голоса: цепочки голосов, убегающие ряды голосов, движущиеся по странным пересекающимся кругам, то удаляющиеся, то приближающиеся. Очень часто — это голоса умерших и ушедших, голоса памяти детского и родительского сознания. Автор отчетливо слышит голоса места, в котором нечто случилось, когда и камни возопияли. «Стынь и звон» голосов свидетельствуют о том, что автор их все начал слышать и ему открылся океан говорящего и звучащего сознания; в нем соприсутствует и сознание самого Писателя, которое то объемлет и содержит в себе все голоса, то является одним из них. Но, обнаружив всю эту магму, все марево звучащих, сообщающих о себе и наплывающих из покрывающего их тумана сознаний в собственном миропроникновении, автору очень важно обнаружить своеобразные концы-стыки живого жизненного материала. А что это за материал? Это материал, из которого построены Дантевские ад, рай и чистилище, читатель: движущееся за гробом и в будущем еще не рожденное человечество, помысленная актуальная бесконечность хороводов душ, внутри которой ты — лишь одно из звучаний. Но соприсутствие в этом льющемся, длящемся хороводе позволяет тебе слышать всех… Автору важно, с одной стороны, обнаружить звучание в себе всех этих голосов, а с другой стороны, научиться записывать то, что они говорят. Как, возможно, сказал бы в этом случае автор: я ничего не придумываю, я это слышу… Впрочем, вполне может быть, что это и есть во-ображение, Einbildungskraft — СИЛА понимания, гермесическая, меркуриальная способность вхождения, уподобления разным зонам и локусам сознания, которая одновременно телепатически вводит в миры и слышит голоса их жителей.

Автору важно разглядеть ряды движущихся диалогов, обращений, рецитаций, в том числе, для того, чтобы ответить на вопрос, с кем из звучащих и переживающих сознаний необходимо вступать во взаимодействие, а кого следует оставить без внимания и не слышать, зная о его существовании.

И автор создает в романе несколько таких самообнаруживающихся и самораскрывающихся узлов. Прежде всего, это узлы самовоображения и придумывания про себя историй; главный герой пишет про самого себя пьесу, в которой, однако, с ним происходит отнюдь не то, что на самом деле. Нечто происходит с его сознанием и самосознанием. Часто герой наговаривает на самого себя, например намекая на воровство гениальной рукописи умершего отца, на предательство любимой женщины и подталкивание ее к убийству нерожденного плода. И здесь, как представляется, главному герою следовало бы отклонить эти самооговоры, к чему и призывает его мать. Но этот слой является очень важным и обязательным для анализа Е.Л., поскольку эти постижения еще только возможного, того, что может произойти с сознанием, эти, как сны наяву, являющиеся голоса и позиционные обретения позволяют выявить и представить, откуда и куда произрастает человек, в каком духовном горизонте он движется, куда он перемещается. Собственно, такие, разыгрываемые с самим сознанием, пьесы и образуют своеобразную основу порождения мира из сознания, познание всего мира из собственного сознания.

Казалось бы, это хорошо известный и абсолютно безумный солипсизм, который просто невозможен. Когда весь мир, каждое переживание, каждый его мельчайший элемент порождается, обнаруживается из сознания. Но разгадка возможности прорастания Вселенной из сознания приходит очень скоро, как только мы начинаем понимать: для того чтобы порождать мир из сознания, необходимо сначала весь мир ввести в сознание. Мир сначала должен оказаться там, в сознании. И тогда все возможно, если мы исключим примитивную приватизацию сознания и дара осознания и не будем приписывать сознанию квантор принадлежности: твоего сознания, моего сознания и т. д. Именно с этим, на мой взгляд, связано невероятно острое переживание Е.Л. словечка «приватизация» и угрозы уничтожения не раскрывшегося постсоветского мира, связанной с попытками приватизации мира знания и сознания. То есть тех духовных уровней, на которых должно уничтожаться и сниматься Эго (Я), а не примитивно члениться и раздираться ресурс знания.

Роман «Смертию смерть поправ» был для Е.Л. Шифферса очень ответственным предприятием. Тем более важно учитывать ту роль, которую он придавал гениальному писателю, поэту, художнику. Творческий гений в иерархии приближения к реальности шел для Евгения Львовича за святым, способным проникнуть в умосозерцательное схватывание Царства Божьего. Гениальному художнику, поэту, философу иногда удается с позиций этого Царства сделать для живущих вместе с ним современников даже больше, чем святому, при раскрытии смысла бытия в той реальности, которой посвящены люди. В тексте данного романа Е.Л. Шифферс медленно смещается с видения писателя-художника к видению, присущему религиозно одаренному человеку и формирующемуся у него самого. На мой взгляд, в этом романе представлен весь Е.Л. Шифферс с его ключевыми темами, из которых выросли целые направления его гениальной исследовательской работы.

Жизнь и роман

Евгению Львовичу очень важно было превратить свою работу в предмет анализа и наблюдения в самом романе. Поэтому писатель Фома становится собеседником и соучастником диалогов, хотя нигде, кроме психиатрической больницы, он жить не может. В этот период промысливания и, тем самым, прослеживания в себе самом вечность исхождения Троицы, Е.Л. важно было наблюдать в структуре романа свои отношения с созданным им самим, слушающим голоса писателем Фомой. Такое наблюдение оказывается тем более важным для Е.Л., что за счет этого мир его романа, выворачиваясь лентой Мебиуса, зачерпывает реальную жизнедеятельность, в которой живет Е.Л., и возвращает ее в роман. И написанные ему друзьями письма, и возникающие у него четкие тезисы о строении мира как вскрываемой им реальности, проблематизируемой, такой знакомой-незнако-мой реальности оказываются вплетены в фабулу-структуру романа. Порожденное сознание писателя тут же, со страниц романа обращается в диалоге к самому Е.Л.

Здесь можно совершенно четко обнаружить мощнейшую связь романа «Смертию смерть поправ» с русской классической традицией Гоголя и Достоевского. Для Шифферса-мыслителя очень важно вспомнить роман Достоевского «Двойник», смысл которого, по мысли литературоведа Бурцева, в том, что в нем автор заставил гоголевского Акакия Акакиевича посмотреть на себя в зеркало. Но писатель Фома не смотрит в зеркало (что было бы равносильно восстановлению самосознания) и не проговаривает мысли о писателе, который позволяет себе нечто о нем написать (что тождественно некоторой живой рефлексивности) — он диалогизирует с Е.Л., и Е.Л. описывает идущий между ними диалог — в Тарусе, где сейчас живет автор, а писатель Фома находится при этом неподалеку от Тарусы в Игнатовском, в сумасшедшем доме. И вот в этой точке рефлексивность и самосознание заканчиваются, а начинается захват выведенным и рожденным персонажем реальности, в которой находится читатель.

Но различные круги, движущиеся в сознании Фомы, постоянные обращения и встречи живых, умерших и ушедших и формы их ухода являются лишь особого типа специальным экспериментом автора, нужным для того, чтобы затем начать обсуждать главное: а откуда взялось сознание? А откуда взялся язык, а откуда рождается все живое и, в частности, мы, люди, и куда мы уходим? И этот, такой простой и ясный в своей наивности детский вопрос, который большинство людей боится задавать, прожигает насквозь (как правильно пишет в письме, вплетенном в фактуру романа, В.В. Непомнящий — сегодня самый замечательный пушкиновед, а в тот период сотрудник журнала «Новый мир»), прожигает некоторым хладом давно нам известной, однако неосознаваемой правды. Но совершенно бесценно при постановке вопросов E.Л. Шифферса то, что ответы на эти вопросы упираются в Иисуса Христа как в запределивающий горизонт нашего возможного продвижения. Собственно, стремясь проследить развитие Его сознания (чтобы не тревожить богословов, скажем: придумать, сочинить), E.Л Шифферс открывает проблему — невозможную, невероятную, но, может быть, самую важную проблему для каждого из нас: как проследить на основе проживания в себе самом опыт приближения к сознанию Христа, то есть спастись? А приблизиться к сознанию Христа можно, только будучи абсолютно жестко уверенными, что мы в себе самих воспроизводим сознание Христа. Человек потом может трижды себя опровергнуть и раскритиковать, усомниться, но в исходном моменте кровавого молитвенного дела[2] человек должен быть абсолютно уверен, что он тождествен Христу. Конечно же, здесь вскрывается сложнейшая проблема движения по пути, поскольку, перемещаясь, человек сталкивается с определенными приметами, знаками, например обращенностью ко кресту, вида которого не выносит никакая нечисть[3]. И, следовательно, сам крест является знаком того, что человек не подпал ни под какую прелесть. Эти знаки-оружие были найдены, нащупаны E.Л Шифферсом в ходе его подвижнической жизни. В романе «Смертию смерть поправ» мы с вами соприсутствуем в начале этого сложного загадочного пути к Богу.

Смерть как опыт и как предмет мысли. Освящение смерти как расширение опыта жизни

При чтении романа у читателя может возникнуть настороженность: почему здесь так много смертей, почему все время рассматриваются самоубийства, смерти, уходы людей из жизни. Автор выбрал смерть в качестве предмета своего проживания, осмысления. E.Л. — терминатор смерти — так, кстати, в целом ряде работ по тибетскому буддизму обозначается Будда. E.Л. ставит своей задачей высветлить смерть, сделать ее пространство освещенным, насколько возможно, прозрачным и отчетливым, и затем обжить его. Налицо непосильная для человека задача в неравном поединке со смертью преодолеть, победить ее. Но автору важно не просто через тренировку и особого типа йогу (назовем ее танатоэйдетической — связанной со способностью видеть смерть, смотреть ей в глаза) сделать размышления о смерти доступными для человека. То есть добиться, чтобы человека не сковывал вновь и вновь леденящий страх от осознания, что когда-нибудь он умрет и в этой точке все оборвется и окончательно завершится запредельным темным ничто. У автора есть свои — научная, философская и религиозная — гипотезы о том, что такое смерть. Смерть для E.Л. Шифферса не просто темное, все закрывающее ничто, но некоторый принцип, который заложен в устройство Вселенной. Можно сказать, что, продолжая древнейшие тайные традиции, E.Л. является танатологом — выдающимся ученым, изучающим саму природу смерти, создавшим и разработавшим идеализацию смерти, своеобразный сущностный идеальный образ смерти, позволяющий ее изучать. Другое дело, что смерть (если даже выделить ее в виде локального, конкретного, отграниченного от других предмета изучения) является наиболее универсальным, пронизывающим строение Вселенной принципом. E.Л. высказывает свою гипотезу о строении смерти, к которой затем будет многократно возвращаться и которую будет прорабатывать с точки зрения разных аспектов. В момент смерти происходит расщепление энергийного кванта душевной энергии, привязанной к материи, к телу. В результате расщепления выделяется значительный объем энергии. Это выделение энергии может объективно регистрироваться и наблюдаться. Кстати, выдающийся исследователь Глен Мулин, анализируя священные тексты тибетского буддизма[4], высказывает очень сходные положения о феноменально наблюдаемых результатах смерти, завершающихся сходными проявлениями, например, у выдающегося Асура, то есть человека-демона. В соответствии с прозрением Е.Л., души людей не одинаковы, если рассматривать выделяемую ими в момент смерти энергию. Смерть некоторых людей вызывает разрушение миров. Выделяющуюся энергию можно объективно фиксировать при помощи физических приборов. Более того (и на этом в дальнейшем будет настаивать Е.Л.), есть люди, смерть которых изменяет энергетические поля звездных карт Вселенной — сами события их рождения и смерти становятся значимыми полюсами, трансформирующими работу сознания и энергетику других людей.

Задача автора состоит в том, чтобы прожить в тексте романа, который пронизан философскими и религиозными мыслями Е.Л., объективный процесс разворачивания Единой Троицы и какое-то время удерживать его в себе. С этой точки зрения, удержание в собственном проживании и испытании единого процесса Троицы выступает явленной нам в романе попыткой приобщиться к целому непрерывно развертывающегося, движущегося мироздания. Нечто подобное сделал Гегель, подчиняя движущиеся троичные синтезы задаче конструирования целостной философской системы. Правда, Гегель строил законченную и остановленную во времени философскую систему, Шифферса в романе интересует нахождение в открытом, незавершенном, непредрешенном процессе. Это проживание и обнаружение в сознании актуально совершающейся сдвижки-прироста прохождения жизни-смерти открывает для Е.Л. и для всякого, кто рискнет приобщиться к продвижению единого процесса Жизни-Троицы, жизнь всей Вселенной от ее творения до ее будущей гибели. Нам кажется, что мучаясь-радуясь, совершая процесс творчества, удерживаемый и поддерживаемый в этом процессе сострадающим свидетелем — и одновременно свидетелем радости творения, его женой Л.М. Данилиной, Е.Л. Шифферс обнаружил в себе удивительную силу, снимающую все омрачения. Безусловно, творение данного романа (из которого потом выходят все произведения этого автора) является сложной загадкой: как Е.Л. Шифферсу удалось выдержать напряжение его создания?

Роман Е.Л. Шифферса — текст перехода

Роман — с непонятным кружением хороводов смертей и попыток самоубийства, плачами, тоской, придуманными-выявляемыми поступками, которые могли бы быть совершены, но не совершены, введением автора романа в сам роман в качестве героя и вытягиванием главного героя в реальную конкретную жизнь в качестве реального лица — является для автора текстом перехода. Создавая данный текст, Е.Л. Шифферс переделывал себя и переводил из одной формы существования в другую. Как известно, в период написания романа, в 1967–1968 годы, партийное руководство Ленинграда запретило ему заниматься режиссерской деятельностью и ставить спектакли. В результате работы Е.Л. должен был родиться какой-то совершенно новый, невиданный театр. Но эта деятельность оказалась прерванной. Безусловно, это была личная и профессиональная трагедия. В такой ситуации и создается роман. В результате был сотворен и явился совсем новый, другой Е.Л. Шифферс. С этой точки зрения данный текст не является описанием некоторой выдуманной ситуации, в которой нечто происходит с главным героем или героями, а автору важно рассказать нам про их поведение в этой специально сконструированной им ситуации. Данный текст является текстом свидетельства событий, происходящих с автором. А происходило, главным образом, вот что: у него открывалось сознание, он обнаруживал для самого себя те новые возможности, которыми, вероятно, обладал к моменту вынужденного прекращения театральной деятельности, но не знал, что они у него есть. Этот новый способ действия и новый тип видения мира не мог быть произвольно создан самим E.Л. Новые качества, способности обнаруживались Шифферсом в ходе написания романа. Как рассказывает Л.М. Данилина, он садился за пишущую машинку болеющий, разрушенный и умирающий, — создавая текст романа, он восстанавливался и воскресал. И это происходило каждодневно. Следовательно, сам процесс создания романа выступал для E.Л. как непрерывно осуществляемая молитва, своеобразное литургическое действие. Этот творческий текст автора можно было бы назвать текстом перехода по аналогии с известными в антропологии ритуалами перехода — rite de passage.

В каком же смысловом поле открывалось сознание E.Л. Шифферса и обнаруживались его новые способности действия и мысли? Это поле при чтении романа может быть совершенно четко опознано и по возможности взаиморазличенно описано.

Во-первых, в этом поле присутствует собственно «романическая» литературная часть — писатель Фома, окружающие его персонажи и созданные им произведения.

Во-вторых, в этом поле мы безошибочно обнаруживаем слои перехода романа в жизнь и жизни — в роман, либо литературно представленные как часть романа, либо зафиксированные документально как часть жизни.

В-третьих, очень четко в данном поле выделяется слой проблемно-постановочных философем, методологического анализа, определяющих предмет размышления автора.

В-четвертых, усматривается слой, определяющий и характеризующий самого E.Л. Шифферса, его семейную историю, его умонастроения в данный момент, его формы поведения, его эмоциональные и душевные реакции. В этом слое E.Л. блаженно-детски и бесстрашно-искренне обнаруживает, впускает всю свою жизнь, чтобы текст романа по возможности глубже зацепил и переработал всю его родовую историю.

И есть, наконец, пятый, шестой и седьмой слои смыслового поля, которые, собственно, и не позволяют считать написанный E.Л. роман только романом, только литературным текстом. Остановимся здесь, и я поясню свою мысль чуть более подробно. Если бы в смысловом поле текста, в его топиках[5] содержались и опознавались только первые четыре слоя, перед нами оказался бы все же некий философский постмодернистский роман. Хотя и в этом случае необходимо было бы отметить новаторство автора, предугадавшего этот жанр до его официального появления. Выделение нами четырех слоев, которые четко различаются и опознаются при чтении романа, может быть охарактеризовано как структуралистский способ анализа литературного текста. Но дело в том, что три последние слоя смыслового поля (пятый, шестой и седьмой) создают условия своеобразной катастрофы — необратимых изменений, происходящих с автором (и, слава Богу, с читателем, если он доверится автору и полюбит его); создают условия, которые могут резко изменить движение в первых четырех слоях. Каковы же эти последние три слоя?

В пятом E.Л. анализирует условия происхождения сознания, отличающие человека от животного. Этот слой представлен, прежде всего, в тексте, описывающем историю пухлоногого горного козла Эдипа, который преодолевает практику инцеста и убийство собственного отца.

В шестом слое E.Л. прослеживает возникновение сознания и самосознания Иисуса Христа от появления Его в утробе Девы Марии до проживания крестной смерти. Пятый слой по отношению к шестому задает диапазон всех типов и всех видов человеческого сознания: от границы, отделяющей человеческое сознание от кокона образно-сигнальной, чувственно-переживательной сферы животного, до Богочеловеческого сознания Иисуса Христа, ушедшего в смерть и воскресшего. Как мы уже писали выше, способность выделять все сознание, весь океан сознания на уровне конкретных способностей предполагает возможность слышать мириады голосов и улавливать движения душ, в том числе и ушедших людей. Открытию этого дара, безусловно, способствовала режиссерская деятельность E.Л. Но в ходе создания текста он оказался выявленным и с очевидностью предъявленным читателям.

Наконец, в седьмом, совершенно четко выделяемом в тексте романа, слое то ли автор, то ли сверхсознание автора прослеживает открытый, не предопределенный с точки зрения будущего Процесс-Троицу. В этом слое и совершается таинство преображения автора, забегающего в смерть и удерживающего реальность набухающей, пульсирующей волны жизни.

Именно поскольку мы сталкиваемся с тем, что в данном тексте присутствуют три последних слоя, постольку перед нами своеобразный роман-житие, который повествует о том, что происходит с автором, как изменяется и преобразуется сам автор. Причем E.Л. специально показывает и описывает, что при проделывании в отдельные моменты подобной трудной работы он сталкивается с особым сопротивлением или атакой, он чувствует странное давление на сердце, он не может поднять руки и взяться за письмо. То есть автор переживает все очевидные моменты невидимой брани-поединка, которая хорошо знакома по монашеским описаниям. И в этом поединке основная задача автора — устоять, не дрогнуть.

Для того чтобы окончательно подчеркнуть житийный и предельно реалистичный характер данного текста (а в нем, безусловно, присутствует слой житийного описания православного духовного воина Е.Л. Шифферса), имеет смысл сравнить его с известным, вызывающим восхищение очень у многих романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Конечно, это очень разные, почти несоотносимые друг с другом произведения. И если сопоставлять текстовую определенность описаний эпизодов жизни Иисуса Христа, то обнаруживается важнейшее различие. Михаил Булгаков создает отделенную от него историю событий, происходящих с Иешуа и Понтием Пилатом, выстраивая диалог характеров. Е.Л. Шифферс стремится выделить горизонт сознания, проимитировать его в своем сверхсознании (если использовать здесь этот термин Станиславского), в котором можно если не прикоснуться, то указать на недостижимую и неуловимую, ускользающую гладь сознания Иисуса Христа. «Схватить» ничего нельзя, то есть это, безусловно, апофатика (отрицательное богословие, подчеркивающее несопоставимость человеческого и Божественного сознаний, невыразимость в человеческих понятиях опыта жизни Святой Троицы), представленная в литературном тексте. Это апофатический метод, при помощи которого описаны опыты телесности: что происходит с телом, когда тело еще не родившегося малыша, перемещаясь в животе матери, «разговаривает» с окружающими; когда душа умирающего деда учит душу появляющегося на свет младенца, многое ей показывает и вступает с ней в диалог; когда Иисус чувствует в Себе способность брать на Себя болезни и лечить всех, но только не Себя. То, что способно делать тело, и то, что с ним происходит, в том числе и на основе психофизиологических возможностей видеть и чувствовать, создает отделенную от речевых высказываний, от цветистых и тонких выражений реальность. Тело прикреплено к слою действия в отличие от слоя речевых текстов. В романе достаточно полно представлен этот особый опыт телесности.

Итак, данный роман является текстом перехода от позиции художника, писателя — к позиции религиозного мистика, обладающего видением реальности.

Эстетика Е.Л. Шифферса: антииомичное сочетание аристократической тонкости и великой безыскусности

Е.Л. Шифферс — один из наиболее требовательных людей по отношению к построению произведения и соблюдению стиля. Безукоризненная выдержанность стиля предполагает, что человек, воспринимающий художественное произведение, не будет отвлекаться ни на что внешнее, ни на что вторичное. Он весь будет сконцентрирован на выделенном автором содержании, свободно проходя через предложенную форму восприятия, как через прозрачный куб воздуха, которым дышат, не замечая этого. Форма не будет мешать. Как добиться подобного эффекта при восприятии невероятно сложного и, казалось бы, даже перегруженного содержания? Любое лишнее сопоставление, любая лишняя краска будут сбивать и уводить от напряженной работы восприятия.

Знаменитое высказывание Мандельштама «Стихотворение живо внутренним слепком формы» являлось мыслью самого E.Л. Шифферса. «Внутренний слепок формы» определялся проделанной работой души, которую E.Л. и вручает читателю. Поскольку работа души осуществлена, и это автор знает точно, для него бессмысленно и невозможно кокетство с читателем, игривые просьбы к нему о снисходительности. Автор всегда счастливее читателя. У него работа уже получилась, она ему удалась, личное продвижение состоялось. Другое дело, что читатель может быть благодарным или неблагодарным. Если проделанная автором работа вызовет аналогичное по направленности усилие у читателя, то воспринимающий сможет вернуть автору, хотя бы частично, затраченную огромную энергию, предъявив результаты собственного внутреннего продвижения.

Работа души Евгения Львовича определялась продвижением в самопознании, где человеку открывалась правда о нем самом, о сознании, о его подключенности к родовой памяти, о личности, об обращенности к Богу. В данном романе, во всех его частях, самопознание осуществляется по многим направлениям. Если для кого-то самопознание является важным и у него есть опыт подобной работы, роман читается. Если работа самопознания человеку чужда, роман не читается, читатель не может войти в его пространство, не может начать в нем двигаться.

Один человек, обладающий даром духовного восприятия, читая разные тексты Е.Л. Шифферса, сказал, что, по его впечатлению, автор пишет огненными буквами, его тексты выжигаются горящей вязью. Но огненные горящие буквы — это и есть стиль самопознания, при котором сознанию человека удается найти поддержку Духа, выйти за некоторую складчатую границу устоявшегося самовосприятия. Собственно, к этому Богообщению и стремится Е.Л. на страницах своего романа. Опыт, достигнутый автором при его написании, стал затем основой многоплановой программы, этапы реализации которой могут быть восстановлены по религиозно-философским произведениям Шифферса. Но основной метод движения в романе уже представлен целиком. Этот метод работы Е.Л. заключается в опыте самопознания на основе Богообщения. Но опыт Богообщения и самопознания может быть только безыскусным, какими бы утонченными ни были различные переживания, выделяемые в сознании. Поскольку в этом направлении движения сознание должно однажды замолчать и погрузиться в Великую Тишину. И если опыт здесь возникает и приобретается, то он может быть только простым и зримым, основанным на погружении сердца в тишину. Автор, получая такой опыт, начинает нечто понимать и знать. И это страшное, глубинное знание мы ощущаем в языке автора романа.

Это — особенный, воздушный, терпкий язык, пьянящий сознание читателя. Ему начинает казаться, что именно на этом языке можно заговорить со змеями и морскими гадами, осуществляющими свой «подводный ход»; с животными, пришедшими раньше человека на планету; с деревьями; с движущейся подземлей застывшей и «остановившейся» магмой камней и минералов; со светом звезд, сообщающим нам о границах бесконечной Вселенной (например: «…и надо будет Мне, малышу Иисусу, прийти и принять эту смерть, как жизнь, и рассказать человекам о том, что Я вижу сейчас во сне звезд, НЕДВИЖНЫХ звезд, никуда не идущих, стоящих над моей задранной головою НЕДВИЖНО, и не знаю Я, живы ли они или мертвы уже, и это лишь свет их идет так долго своей ПРЯМОЙ дорогой, свет их, который Мне светит видеть, что Я умею и чего бегу»); с определенными местами на земле (памятью этих мест); с ушедшими душами. Работая с языком, ничего придумать нельзя, можно лишь воспородить, открыть, произвести в мир.

Каждая из сущностей процесса становления Жизни-Космоса-Троицы, которая безошибочно может быть опознана внутри языка, внемлет и отзывается энергии этой речи. Но подобное оказывается возможным, если в самом языке переплавляются стихии: водная стихия сознания, огненная стихия соприсутствия Духа, воздушная стихия звучащей речи, алмазно-минеральная стихия телесности сердца, на престоле которого восседает душа. Душа для нас в этом контексте — это сознание, которое может существовать и двигаться вне тела, но содержащее в себе память о кристалле тела. Говорить на подобном языке можно, если сознание автора выходит за язык и прекращает, преодолевает писательство как основной тип деятельности, создающий все новые и новые формы выражения. Следовательно, эстетика писателя E.Л. Шифферса — это эстетика преодоления писательства и выход в Вечную Великую Тишину и в созерцание Нетварного Света. И сам этот выход содержит в себе Знание, которым владеет E.Л. Шифферс, о происхождении Мыслеобраза и Языка.

Это Знание содержится в религиозно-философских работах E.Л. Шифферса: в очерках «Пространство», «В поисках утраченной памяти» и др. Суть этого Знания заключается в том, что выход за язык предпринимает святой, осуществляющий богопознание, восприятие Нетварного Света. Обведенный образ восприятия святого является иконой, где энергия образа уподобляется энергии Первообраза. Гениальный художник-писатель, «прилепляясь» (термин E.Л. Шифферса) к образу святого, чтобы не сорваться в бездну, создает символ или иероглиф. Правильный образ реальности дает энергию человеку, поскольку он связан с порождающей энергией Первообраза, которая формирует сознание человека и вообще возможность что-либо видеть.

В этих идеях E.Л. Шифферса содержится, на мой взгляд, целая программа исследований происхождения образа и языка, в том числе исследований преодоления результатов иконоборческих разбойничьих Соборов, важнейших положений Седьмого Вселенского собора, положившего конец иконоборческой смуте, реакции ислама и иудаизма на создание икон в Византии. Любые фигуративные образы Бога — если при их создании не осуществляется «заступ» в зону, где святой, у которого они возникают (прорезаются сквозь его сознание), прикасается к энергии Первообраза — являются клеветой на Творца, ересью, прелестью и должны быть запрещены. И здесь мусульманство, иудаизм и позднее протестантство едины в запрете сотворения кумиров и прельщения.

Но если Святой осуществляет выход за фигуративные образы, за язык, вступает во взаимодействие с Духом Святым и получает энергию первообраза? Тогда запрет иконографии и других предъявляемых результатов Богопознания является запрещением участвовать в сотворении мира на основе взаимодействия с Духом Святым и хулой на Духа Святого. Как известно, хула на Духа Святого — единственный и самый страшный грех, который невозможно отмолить у Господа и получить прощение. Анализу этих весьма сложных, но важнейших для уяснения смысла православия и творчества обстоятельств посвящена не вошедшая в настоящее издание работа Е.Л. Шифферса «Размышления о „64-м слове“ св. Симеона Нового Богослова», на осмыслении которой формировалось несколько поколений современных ученых-гуманитариев, философов и богословов. Но этот важнейший опыт выхода за язык и образное восприятие для приобщения (стяжания) энергий, которые по-другому заставляют отзвучивать авторскую речь, содержатся в романе «Смертию смерть поправ», составляя его важнейшую эстетическую основу, поскольку эстетическая основа романа — неизреченная красота творения Троицей мира, Ее соприсутствие в мире через наше сознание и попытки нашего взаимодействия с Ней.

Переживание и причастность к этой Неизреченной Красоте возможны, только если в человеке есть любовь к Троице, на основе которой он приобщается к возможности постижения внутритроичных отношений, тоже пронизанных Любовью Ипостасей друг к другу. Восстанавливая в романе сознание и самосознание Спасителя, Е.Л. Шифферс выделяет в качестве важнейшего принципа организации сознания Второй Ипостаси, Господа нашего Иисуса Христа, «Любить всех и всегда». Эта способность «любить всех и всегда» означает удерживать и воспроизводить все происходившее с миром и обладать страшной силой Знания обо всем, что происходило с каждой частицей мира. Способность собрать и соединить каждую частичку разрезанного и рассыпанного по миру Осириса можно, только если, приходя в соприкосновение с Духом Святым, любить всех и всем все прощать (ср.: «Ужели это и есть крестная мука: любить всех? и крестный подвиг не судить их?»). Именно поэтому сознание Спасителя знает каждый элемент Вселенной и то, что с ним приключалось, и может его возвращать к жизни, к бытию, ведь энергия любви до опыта, априори знала, взаимодействовала и удерживала все, что происходит со Вселенной, с каждым ее минералом, каждой живой былинкой и букашкой. А задача человека — только вместить в себя эту любовь и соприсущее ей знание? Таким образом, эстетика Неизреченной Красоты — это эстетика энергии Любви, которая соприсуща каждой частице Вселенной и продолжающейся, движущейся волне жизни. Господь является Вседержителем, поскольку все держится Его любовью к самому прекрасному, что может быть, — Жизни. Первая Ипостась Троицы — это мышление о жизни, творящее жизнь на основании Любви. Эстетика Е.Л. Шифферса — создание-выдувание ауры сопереживания этой творящей Любви Господа. Господи, прости нас, слабосильных и не верящих, ибо миллиардной долей этой любви мы могли бы воскрешать наших родителей и двигать горы. Самые страшные преступления, направленные на убийство святых (в частности, убийство Царской Семьи, отдельная важнейшая тема последних лет жизни Е.Л. Шифферса), которые соучаствуют в продолжающемся творении мира, могут быть восприняты и пережиты, если человек приобщается к восприятию (эстетике) Любви, творящей Неизреченную Красоту. Но как можно приобщиться этой энергии Любви? Только через испытание — через забегание в смерть.

Забегание в смерть и существование в Троице-Процессе, по Е.Л. Шифферсу

В философской, «трактатной», части романа мы встречаем такие строки: «Почему ребенок научается разговаривать? Что здесь происходит? Почему он ПОНИМАЕТ, что надо передразнивать в игре? Что это такое, вообще, ВЗАИМОПОНИМАНИЕ? И т. д. Так или иначе, все ответы на этот вопрос уходят в расплывчатость понятий. Мышление как ВОСПОМИНАНИЕ об идеальном мире у Платона, трансцендентный разум у Канта и Фихте, интенциональность Гуссерля, Упанишады, поклонение духам умерших у первых людей, монады Лейбница, астральная религия халдеев и спиритизм Нового времени, божественный разум святых отцов церкви — все эти ВОЗМОЖНОСТИ возникновения языка у ребенка и долженствования инвариантного поведения человека на пороге все же достаточно неопределенны и представляются мне записью в разных конвенциях языка одной и той же ипостаси — СВЯТОГО ДУХА СМЕРТИ, который становится в ТРОИЦЕ объективным бытием, надличным, но влияющим на следующую личность, сверхчувственным, но все же воспринимаемым чувством, ибо произошел из того же материала, что и следующий на земле после него (выделено мною. — Ю.Г.). СВЯТОЙ ДУХ СМЕРТИ становится для последующей жизни материальным субстратом ПОНИМАНИЯ речи и способности к обучению, открытий истин науки, этики и красоты, существования потребности выхода из себя в трансцендентность». ССЫЛКА? Эта идея, очень четко прозвучавшая в романе, становится предметом тщательной проработки и осмысления в других произведениях Е.Л. Шифферса (например, в работе «Богооставленность»), а также в богословских произведениях, к сожалению, не вошедших в данное издание, таких как «Инок». В соответствии с данной идеей, взаимодействие Ипостасей Святой Троицы представлено не только как гармоничная блаженная статичная сорастворенность любви Трех Лиц Святой Троицы друг в друге, но и как взаимная крестная любовь, связанная с забеганием одной из Ипостасей в Свою запредельность. Это захождение Ипостаси в Свою запредельность человеческим ограниченным сознанием воспринималось бы как смерть. Забегание в запредельность связано с любовным желанием возродить истончающуюся энергию одной из Ипостасей или всей Святой Троицы в целом.

При рассмотрении крестного пути Иисуса Христа теология исхождения Духа Святого (как учение о внутритроичных отношениях) начинает отличаться от икономии (!) исхождения (то есть исхождения Святого Духа в мир как домостроительного творчества), хотя и находится в неразрывной связи с последней: «…и говорит о выхождении за Свои пределы Св. Троицы через крест Бога-Сына, чтобы постичь и прославить в кресте Богочеловека Иисуса Христа Свою беспредельность. Крест Иисуса был прославлением, был воскресением Св. Троицы, которая истощала Себя в различении Лиц для бытия Друг в Друге» (цитирую по рукописи «Инок». — Ю.Г.). И это различие, прежде всего, связано с тем, что Иисус Христос является Богочеловеком и, следовательно, у людей появляется возможность, вступая во взаимодействие с Третьей Ипостасью, покаянно-любовно повторить подвиг Иисуса Христа. «Забегание» в смерть предполагает переживание Богооставленности для того, чтобы взять на себя ответственность за следующий шаг строительства мира. Эта Богооставленность, как совершенно справедливо замечает В.В. Малявин, о которой говорит Вторая Ипостась, образует идентичность, тождество самому себе. Прохождение через Богооставленность и забегание в смерть осуществляется как крестная любовь. В романе Е.Л. Шифферс приводит слова Иисуса Христа: «…если Я смогу, как Сам учил их, ЛЮБИТЬ И НА КРЕСТЕ, то верую, что воскресну…». Уход в смерть с сохранением энергии любви при опоре — в продолжение какого-то мига (который может продлиться и вечность!!! — здесь время отсутствует) в точке внутренней собранности и решимости — только на собственные силы является местом, в котором личность получает свою определенность, перестает быть социальной личиной и маской и становится ипостасью. Но, кстати, определенность личности проявляется в максимальной выявленности природы (фист — по природе, где ергхж; от сритгисо — порождать, рождать, производить; может быть, больше здесь подходит китайское дзи жань — «само таково», поскольку никакие искусственные подпорки не действуют?). Возникает очень странное ощущение, что в точке крестного испытания и Богооставленности происходят перефункционализации ипостаси и природы, что там их функции друг по отношению к другу постоянно меняются. Они не являются кантианскими — застывшими, раз и навсегда данными категориями. Личности важно выявить свою природу в сознании и тем самым идентифицировать себя. Но природа в сознании — это отнюдь не вообще природа. Когда Иисуса Христа убивают и рвут на части Его человеческое тело, осознание того, что Он — Сын Божий и у Него Божественная бессмертная природа, есть только мысль. Эту мысль важно удержать наряду с сохранением энергии любви и на кресте. Но энергийная программа этой сверхмысли содержит в себе возможность воскрешения телесности. Мне видится в этой точке очень сложная программа антропологических исследований, ни на что, впрочем, не претендующая, центрирующаяся вокруг проблемы становления самосознания Иисуса Христа как Сына Божьего. Основная идея этой программы состояла, на мой взгляд, в том, чтобы проследить, как у Господа открывается самосознание Себя как единой Ипостаси Сына Божьего и Сына Человеческого. Это выявление самосознания есть не что иное, как проникновение в тайну Своего Собственного происхождения и рождения от Девы Марии. Безусловно, подобный анализ сознания и самосознания Спасителя является очень трудным делом. Осуществляя его, нельзя отказать Спасителю на всех возрастных этапах Его существования в единосущии с Первой Ипостасью, не подменяя Ее лишь подобием (арианство). Но очень важно, как в сознании отрока Иисуса Христа, юноши и взрослого человека обнаруживалась для Него Самого единосущность с Отцом. С другой стороны, конечно, речь не идет о том, чтобы считать Господа по рождению лишь человеком, а Богородицу — лишь человекородицей (несторианство). В самом энергийном субстрате сознания Господа, в самой психофизической его организации, биодинамической ткани (В.П. Зинченко), в формах рефлексии, понимания и воззрительно-образного видения уже содержался момент его Богообщения с Отцом. Господь, Сын Божий был с момента рождения открыт общению с Отцом. Но как была представлена для самосознания Господа вся полнота этого общения на разных этапах Его пути, возможно имеющая разные формы и определенную динамику осознания? Результатом этого процесса осознания является то, что Господь мог произнести: «Я — Сын Божий». Мне представляется, что, не вдумываясь в эти вопросы на основе имеющегося аппарата антропологии, психологии, философии, мы в этой точке легко можем стать монофизитами. Мы сразу подчиним нашему заскорузлому, остановленному, внешнему представлению о Божественной природе человеческую природу Христа. Поскольку в этом случае мы не пытаемся увидеть, как представлена и как открывается Божественная природа Христа для Него изнутри, как человеческие механизмы сознания просвечиваются и пронизываются светом соприсутствия Божественной природы. Допуская заранее из внешней позиции, что Христос — это Вторая Ипостась Троицы, мы отказываемся анализировать то, как Христу открывалось сознание этого, как изменялось, оставаясь в чем-то тем же самым, Его Я, Его единая Ипостась. Именно через анализ подобной динамики, связанной с Путем, по которому шел Господь, нам может открыться, по милости Божьей, строение шва, стыка — загадка соприкосновения в Его единой самотождественной Ипостаси двух природ, человеческой и Божественной.

Мне представляется, что в данном романе Е.Л. Шифферс уже почувствовал возможность пойти по этому пути. Являясь человеком предельно требовательным и взыскательным, он в следующем произведении «Обрезанное сердце» очень резко определил ограниченность подхода, реализованного в романе: «Если кому-нибудь доведется прочесть мою книгу „Смертию смерть поправ“, я просил бы учесть ее буддистскую недостаточность, ибо мышление буддистское всегда суть мышление атеистическое, мышление о сверхматерии, даже если сам опыт познания старается быть достаточно полным, то есть включает в себя и мистику и рационализм. Буддистское познание отрицает субъекта, потому в конечном итоге ищет спасения в познании, что человек суть НИЧТО, НЕЖИВОЕ, а лишь сцепление в законе кармы тех или иных физических субстанций, — признавая человека и не признавая Бога, как живую Сущность, я входил в прошлой книге в неразрешимое противоречие».

Конечно, Е.Л. Шифферс лучше, чем кто-либо другой, может оценить границы того, что ему удалось сделать в том или ином своем произведении. Но с точки зрения единства его творчества (а я считаю, что в каждой точке своего творчества Е.Л. Шифферс обнаруживал удивительную тождественность самому себе, постоянно воспроизводящуюся цельность) я вижу в этом произведении выход за границы «буддистской недостаточности», по крайней мере в интонации, в намерении. Это выход заключается в том, чтобы поставить анализируемых героев и себя, через покаяние и обращение к Третьей Ипостаси Святой Троицы, под особого типа «сквознячок», где, в ситуации сверхнапряжения и испытания, на «человеческое, слишком человеческое» (Ф. Ницше) опереться не удастся. В таких ситуациях происходит «забегание в смерть», возвращение из которого может быть связано только со стяжанием животворящей благодати.

Контуры подобной программы продвижения намечены Е.Л. Шифферсом в религиозно-философских работах, но уже содержатся в некоторой исходной творческой интуиции, достаточно развернуто представленной в рассматриваемом романе. Основная альтернатива, реальный человеческий выбор заключается в том, желает ли человек участвовать в продолжающемся творении мира Святой Троицей и вступать через молитву и покаяние во взаимодействие с Третьей Ее Ипостасью. Альтернативой является, как сказано в философских отступлениях романа, «лишь высоконравственная система для жизни индивидуума БЕЗ его участия в строительстве бытия». В этом, втором, случае для человека либо уже все состоялось в прошлом и творческого участия в настоящем не требуется, либо он вообще не принимает молитвенного взаимодействия человека (святого) и Третьей Ипостаси. В работе «Вслушивание. Время славянофильствует» Е.Л. пишет: «Когда Лютер поднялся против папы, будучи доминиканским монахом, то есть, по-видимому, мыслившим все в тех же парадигмах „свершения в прошлом“, а не в предсказаниях об осуществляемом сверх-будущем („верующий в Меня, дела, которые Я творю, сотворит, и больше сих сотворит“), то он свел влияние ума и воли человека на судьбу Вселенной до минимума, ибо все уже осуществлено в „уме“ Творца еще даже „до“ призыва твари». Следует отметить, что подобный способ размышления является весьма распространенным. Все случилось в прошлом. Задача человека — лишь культивировать в своем сознании значимое событие из прошлого для своего спасения, но не дерзать и не включаться в участие в сегодняшних деяниях. Е.Л. Шифферс очень ясно показывает, что этот выбор безусловно является делом приватным и частным, внутренним, комнатным; он определяется свободой совести для каждого человека, но он, в том числе, делит народы, и, следовательно, реально структурой этого выбора определяется и политическая антропология.

Для Е.Л. участие через молитву и покаяние в стяжании даров Святого Духа и участие через крестную любовь в продолжающемся строительстве мира и его охране от того, чтобы земля не сгорела, составляет особенность русского сознания. Сознание, которое четко знает, что все погибнет, а поэтому «чем хуже, тем лучше», не является для него, с точки зрения базового архетипа, ни православным, ни русским. Очень важно, что принципиальные, важнейшие характеристики русского сознания выражает и предъявляет Е.Л. Шифферс, в теле которого соединяется кровь немецких, армянских и французских родов. Заподозрить его в русском зоологическом шовинизме просто невозможно — по той простой причине, что он отсутствует у него как материальный природный факт. И все в данном случае определяется гениальной чувствительностью к сформировавшемуся пространству православных святых, гениальных русских поэтов и философов, к миру сознаний умерших людей, находящихся в постоянном диалоге с Е.Л. Этот архетип русскости и высвечивает Е.Л. Шифферс через собственное видение, которым он делится с нами.

Впрочем, другим примером выявления архетипа русского сознания было для Евгения Львовича творчество человека, носившего в себе кровь абиссинских царей и мусульманских суфиев, — творчество А.С. Пушкина. В программном антропологическом стихотворении «Пророк» Александр Сергеевич высказал основной принцип выхождения за границы миражного «Я»:

Как труп в пустыне я лежал.

И Бога глас ко мне воззвал…

Если человек очнется раньше времени и начнет действовать в мире собственным произволением, он останется в плену придуманных миражей, искривленного самообраза. Для того чтобы начать действие, человек должен услышать обращение Бога к нему лично, по имени. Бог должен его назвать. Бог должен сказать ему, кто он и в чем его предназначение. Этого обращения очень важно дождаться, вытерпев состояние трупа в пустыне. Чтобы подобное обращение услышать, человеку надо научиться слушать. Чтобы увидеть на перепутье шестикрылого серафима, надо научиться видеть. В анализируемом романе Евгений Львович демонстрирует нам, как он начал слышать и как у него появилось видение. Итак, для того, чтобы выйти к подлинной недвойственной энергии самовосприятия, необходимо оказаться в позиции трупа в пустыне, «забежать в смерть» и через покаяние-«метанойю», через непрерывную молитву, скажет Евгений Львович в другом месте («Размышления о „64-м слове“ св. Симеона Нового Богослова»), стяжать дары Святого Духа. Это и есть опыт трансграничной идентичности лица.

При «забегании» в смерть и при встрече с Духом Святым с человеком, вставшим на этот путь, должны происходить события, обнаруживающие опыт его трансграничной идентичности. Он должен обретать новое знание реальности, которым может делиться с нами. Важнейшим моментом трансграничной идентичности является ситуации встречи. Что такое онтика встречи — очень важный вопрос, поскольку это случившееся, необратимое происшествие встречи. Диалектика со-бытия встречи и события с ударением на «ы» показывает, что происшествие еще должно состояться, быть. В противном случае бесконечные обмены репликами и коммуникации не приведут к со-бытию. Но при этом для каждого из участников пред-со-бытия, некой возможности со-бытия есть предчувствие, некоторое мерило и критерий, пробуждается он или засыпает в этих предсобытийных коммуникативных обменах. Это предчувствие по поводу «быть», «существовать», «жить» и представлено в некоторой пластике сознания, с которой можно работать только в живом поле взаимодействия. Но само это поле, кстати, может быть мертвым. И в этом случае для данной организации сознания может и диагностироваться (переживаться) как мертвое. Тогда либо гибель, либо счастливый момент «духовной жажды», выталкивающей к встрече на другом поле и на другом уровне (в другом теле?) иной событийности, например с шестикрылым серафимом у А.С. Пушкина.

Но если все-таки важно разбираться, где, в каком теле и на каком уровне происходит встреча и происходит ли (или мы лишь находимся в особом типе сна — экспозиции бесконечных возможностей, что что-то может случиться, что-то может произойти, но ничего не происходит и не случается), с какими движущимися и меняющимися критериями проживания, существования, наличной бытийственности приходится иметь дело, — то онтики не миновать, как и понимания, что в русско-санскритском иероглифе слова «событие» одновременно фонетически-морфологически-семантически разделительно-синкретически вычитывается:

1) «сангам», слияние-бытийствование разных существований (например, нас и Духа Святого) как подлинное существование, как начало, как протосуществование;

2) за счет переноса фонетического акцента на другой звук (звук «ы») — происшествие-необратимость телеснопроисходящего;

3) пронизанность слова корнем быть, существовать и, следовательно, вопрос о промыслительном удостоверении существования.

Поэтому, когда все начинается с бытия, а не с со-бытия, это означает, что для так рассуждающего существа важны критерии, принципы, обеспечивающие удостоверение в существовании, а не момент протосоциальной возможности встречи. Вполне возможно, что для этого существа встреча уже произошла и не нуждается в ее осмыслении и промысливании.

Когда все начинается с события (event), для этого существа важно свершение и выход за рамки формальных возможностей.

А нам важно лишь указать, что могут быть три начала и три разные организации сознания, поскольку стремление настоять на каком-то одном исходном генезисе является слабой формой эпистемического терроризма.

Можно сделать вывод, что для разных антропологически организованных сознаний все может начинаться с бытия, с со-бытия и с события, за которыми угадываются протомышление, протокоммуникация (протообщение) и протодействие, а также пересечение трех этих разных процессов друг с другом.

Для Е.Л. Шифферса антропологическая мистика событийности выстраивается совершенно особым образом. Для него, прежде всего, важны духовные невидимые, но вполне реальные события, которые определяют строение событий-деяний. Именно в событиях-деяниях восстанавливается, укрепляется и получает раскрытие архетип традиционной русской антропологии. И духовные «невидные» события, и события-деяния уничтожаются, сминаются, переопределяются на основе специальных переоформлений — событий третьего типа, «которые у всех на слуху» и сегодня специально конструируются средствами массовой информации и политтехнологами. Для того чтобы происходили события-деяния, необходимо вытерпливать ожидание встречи духовных невидимых событий. Это Е.Л. Шифферс прекрасно дает почувствовать в своем романе, замыкая вязь одних событий на другие. Ср.: «Фома рассмеялся, и взял его себе за плечи, и мы пошли ходить, потому что Иосиф и Мария молились там на песке в Вифлееме, и мы не могли, мы НЕ СМЕЛИ им мешать и все ходили здесь, в Игнатовском, по кругу стены, пока есть силы, чтобы потом расстаться, чтобы Фома побрел сквозь ВХОД в свою комнату, а я в свою, чтобы и там сидеть тихо и ждать, пока кончат молитву Иосиф и Мария, и он, наверное, возьмет ее на руки и понесет в Вифлеем, где старый Урия будет плясать и плакать от радости…». Писатель Фома беседует с автором романа, но они должны отложить свою беседу, пока не закончится событие молитвы, которое прописывается в третьей части трилогии «Простой книги Фомы». Духовное событие должно произойти, в нем что-то будет высказано, от чего зависят и реальные жизненные события. Этот странный романтический аромат замыкания одних событий на другие присутствует во всех произведениях Е.Л. Шифферса.

Выплавляемое сознание в результате покаяния и обращенности на событийную встречу с Духом Святым приводит к изменению «Я» на пути. Как пишет Е.Л. в работе «Инок»: «Нераздельность и неслиянность это и есть выверт через порог смерти, через „почивания“[6], это „Я“ — поэтому нераздельность, но это и „Я“, переступившее через себя, — поэтому неслиянность (моя запись в созерцании)». Отказ от застывшей скорлупки «Я» и восприятие «Я» как пути подводит к идее русской антропологии как укорененной в системе встреч и взаимодействий с другими цивилизациями Азии и мира как возможности общецивилизационного продвижения. С этой точки зрения формула Ф.М. Достоевского о русской всеотзывчивости и известные характеристики А.С. Пушкина, данные Достоевским в «Дневнике писателя» и приведенные Е.Л. Шифферсом в работе «Аргушти:!. О поведении царей», позволяют в совершенно новом ключе взглянуть на проблему русской антропологии: «Не понимать русскому Пушкина значит не иметь права называться русским. Он понял русский народ и постиг его назначение в такой глубине и в такой обширности, как никогда и никто. Не говорю уже о том, что он, всечеловечностью гения своего и способностью откликаться на все многоразличные духовные стороны европейского человечества и почти перевоплощаться в гении чужих народов и национальностей, засвидетельствовал о всечеловечности и о всеобъемлемости русского духа и тем как бы провозвестил и о будущем предназначении гения России во всем человечестве, как всеединящего, всепримиряющего и всё возрождающего в нем начала» («Дневник Писателя», декабрь 1877 г.) II. Пушкин, Лермонтов и Некрасов. Русская антропология в этом контексте выступает не как заданность, но как задача, которая определяется трансграничной событийностью русской нации. Так понимаемая трансграничная идентичность русской нации есть не что иное, как всеприсутствие (всеместность, по Вернадскому) и всеотзывчивость (по Достоевскому). Всеместность и всеотзывчивость не предполагают диаспорального рассеяния и потерю собственной государственности, но, наоборот, все более четкое осознание духовного центра и святынь собственной территории. Более того, сохраниться в рассеянии можно, только имея подобный территориальный центр — страну Шамбалу, гору Арарат, разрушенный Храм. Для Евгения Львовича такой святыней, поляризуемой по отношению к другим центрам духовной силы, имеющей свою территориально-символическую топику пространства[7], является Дивеево — четвертый, последний удел на земле Божьей Матери, живой по Успении.

Вместе с тем всеместность всеприсутствия и всеотзывчивость не являются каким-то благим пожеланием и абстрактным намерением. Реальное выпадение из духовных евразийских межцивилизационных контактов означает умирание русской антропологии. Именно поэтому нам так непосредственно (телесно) больно, когда сужается зона нашего влияния, происходит сдача американским геополитическим игрокам территорий нашего влияния. Совершенно очевидно, что подобная сдача определяется банкротством силовой Realpolitik и, видимо, в горизонтах бюрократической формально-правовой политики она неизбежна. Неясны цели и ценности: а ради чего удерживать контакты с территориями и народами, если американцы несут с собой гранты, Макдональдсы, шоу-бизнес? Попытка поверхностно американизироваться и выдать себя за американизм второго издания не получается. Американцы сами хотят присутствовать на всех территориях мира, утверждая, что они уже принадлежат специально сконструированной метакорпорации под названием «Вечность инкорпорэйтед». Бесперспективно и наивно и упование наших предпринимателей внезапно сверхразбогатеть и захватить собственность в других странах. Совершенно прав замечательный китаевед, философ и культуролог, давний собеседник Е.Л. Шифферса В.В. Малявин: подобные проблемы могут намечаться и впервые осознаваться не в бюрократической практике реальной политики, но в действительности метаполитики[8]. Именно в действительности метаполитики могут выявляться и становиться предметом обозначения глубинные внутренние чаяния-надежды народа, которые обнаруживают свою реальность лишь в событиях межцивилизационной встречи. Но для того, чтобы эта встреча состоялась как зона совместного межцивилизационного продвижения, необходимо осознавать, с чем мы идем на эту встречу и к представителям какой духовной традиции мы идем. Но еще раз подчеркнем: если ни в какой встрече мы не участвуем и последовательно отдаем все свои традиционные исторические контакты (а мы их отдаем, поскольку дипломатическому истеблишменту непонятно, с чем идти на эту встречу!), мы умираем как русская антропология. В этой ситуации не менее губительным является стремление сохранить традицию (государственную, православную) через отказ от свершений в сверхбудущем, через подчеркивание, что все уже свершилось в прошлом и надо лишь хранить память о прошлом. Как справедливо указывает E.Л. Шифферс, подобная позиция связана с отказом от подвига веры. Он приводит слова Спасителя: «Верующий в Меня, дела, которые Я творю, сотворит, и больше сих сотворит». Подобная позиция подготовки к последним временам является специально программируемой смертью через абулию — паралич воли и разрушение готовности к новому стратегическому действию. Смерть русской антропологии означает изменение идентичности, которое и есть цивилизационная перевербовка — использование другого языка, других культурных расчленений и другой семантики. С этой точки зрения, русская антропология геостратегически и геполитически материальна и реальна, как и всякая телесность, и обнаруживает себя в межцивилизационных контактах. Другое дело, что в данном случае идет речь о совершенно особой символической телесности.

Культивирование и раскрытие так понимаемой русской антропологии может осуществляться в рамках русской партии, которую еще необходимо срежиссировать и сыграть и которую тоже имеет смысл рассматривать только в системе метаполитики. Русская партия является метапартией в структуре метаигры и не имеет никакого отношения к реальным партийным организациям. В ее рамках должны рассматриваться удачные ходы по продвижению политики, раскрывающей русскую антропологию в системе межцивилизационного взаимодействия. Русская партия — это система удачных (гениальных) политических ходов, которые должны опознаваться в соответствии с определенным духовным архетипом. Политик может принадлежать любой партийной организации, разным конфессиям и разным национальностям, но разыгрывать русскую партию. Речь не идет о том, чтобы создать какую-то институцию, обозначив ее русской партией, в отличие от всех остальных нерусских партий, по всей видимости, понимаемых как партии измены и партии, представляющие чужие интересы (США, Израиля, Евросоюза и т. д.). Подобное амбициозное институциональное решение сразу же обессмыслит замысел, приведет к полной изоляции от реальной политической игры всех так называемых «русских» политиков и, более того, толкнет их на пустую мифологию крови и почвы в противовес реальности стяжаемых даров Святого Духа. Примером русской партии для Е.Л. Шифферса было взаимодействие А.С. Пушкина с русским царем Николаем I (см. пьесу Е.Л. Шифферса «Русское море»). Для нас примером некоторого сыгранного элемента русской партии стал бросок наших десантников в Приштину, сценированный замечательным военным дипломатом и политиком Л.Г. Ивашовым. Но при подобном подходе основная проблема состоит в том, чтобы осознать (сначала осознать), а потом и сценировать конкретные ходы, образующие русскую партию. Для этого и нужна метаполитика — чтобы определять их принадлежность определенному духовному архетипу и деятельностной задаче. Это отнесение ходов русской партии и антропологии субъекта, простраивающего эти ходы, к определенным мировым культуральным архетипам, как минимум Евразийским, является важнейшей задачей метаполитического анализа. Так, очень важно, например, осознать, что А.С. Пушкин после написания «Бориса Годунова» «в отличие от книжных императоров подвинулся к уровню „оккультного царя“, подлинного азиатского „кагана“»…(«Русское море»). Или другая характеристика: «…он обладает властью, он — царь тайны, он царит…». Как игрок русской партии, А.С. Пушкин, по мысли Е.Л., обладает целым рядом сверхспособностей: «Он считывает информацию в символических формах поверх всей шифровки. Он прикасается в трансе вдохновения к записям наших мыслей на эфире и считывает их!». Следует отметить, что в пьесе эти характеристики Пушкина как контригрока своей партии выделяют руководители трех католических монашеских орденов, планирующие его устранение. Очень важно, что подобные определения антропологии Пушкина совпадают с характеристиками антропологии властителя в Древнем Китае, выделенными в работах В.В. Малявина[9], а также антропологией «чакравартина» — царя в Древней Индии, осуществляющего поворот колеса и сдвигающего ось истории на основе изменения архетипа традиционной антропологии. Е.Л. Шифферс использует здесь единый евразийский язык антропологических архетипов, который, конечно, еще должен быть символически дешифрован для предъявления русской антропологии задач ее культивирования. Это, скорее всего, некоторая программа, которая заложена в наследии Е.Л. Шифферса и должна быть специально реализована. Реализацией этой программы и должен заниматься Русский Университет и Институт опережающих исследований имени Е.Л. Шифферса.

Юрий Громыко

Content

Смертию смерть поправ

Владимир Рокитянский Об авторе и издании

Книга первая Автобиография

Часть первая

Глава первая Когда его спросили, кем бы он хотел быть, он сказал, что хотел бы быть среди тех, кто не родился

Глава вторая Да, да, он так и сказал: я хотел бы быть среди тех, кто не родился

Глава третья Мольба о сне

Глава четвертая Ему никто никогда не отвечал

Глава пятая Сорок дней будешь страдать

Глава шестая Сорок дней, сынок, будешь страдать

Глава седьмая Сорок дней будешь страдать, сынок, сорок дней

Глава восьмая Сорок дней, сынок, сорок дней

Глава девятая Сорок, сын, сорок дней будет печаль

Глава десятая Мольба о полной мере

Глава одиннадцатая Я слышу тебя, сынок

Глава двенадцатая В ее голосе было только то, что она хотела сказать, и она повторила: Я слышу тебя, сынок

Глава тринадцатая Фома взял молоток и сказал: Дайте-ка мне гвоздь

Глава четырнадцатая Дайте еще, я этот уронил в снег

Глава пятнадцатая Фома читает вслух

Глава шестнадцатая Фома сказал, что здесь есть немного и о ней

Глава семнадцатая В ее голосе было только то, что она хотела сказать, и она сказала: Сегодня сороковой день

Глава восемнадцатая Она сказала: Бог с ним, с отцом, сынок, бог с ним

Глава девятнадцатая Солнце еще не остыло, сынок

Глава двадцатая Хотелось бы прорасти

Глава двадцать первая Фома сказал: Здравствуй, отец

Глава двадцать вторая Фома закричал: Это я, отец, я — Фома

Глава двадцать третья Папа был маленький и легкий

Глава двадцать четвертая Сучья это должность, сынок, ей-богу

Глава двадцать пятая Мораль моих клиентов

Глава двадцать шестая Вторая мольба о сне

Глава двадцать седьмая Фома сказал: Мы служили вместе с вашим отцом, Ирина

Глава двадцать восьмая Вторая мольба о полной мере

Глава двадцать девятая Арахна — это по-гречески паук

Глава тридцатая Пациент № 1

Глава тридцатая первая Повенчайте нас, пастырь

Глава тридцатая вторая Спасибо, пастырь

Глава тридцать третья Да, Арахна, да

Глава тридцать четвертая Ведь сказано: и будут вопли и скрежет зубовный

Комментарий к первой части

Часть вторая Простая книга Фомы

Глава первая Неужели никого не найдется?

Глава вторая Да, Да, Он так и сказал: Я хотел бы быть среди тех, кто не родился

Глава третья Сорок пустынных дней

Глава четвертая В списке она значилась НАДЗ

Глава пятая Истекали многие дети

Глава шестая В каждом убитом убит нерожденный детеныш

Глава седьмая Ирина задает вопрос

Глава восьмая Нет, нет, не прощайте мне, пастырь

Глава девятая Фома сказал: Идите, дети, идите

Глава десятая Пациент № 3

Глава одиннадцатая Фома читает вслух

Глава двенадцатая Первое письмо к Ирине

Глава тринадцатая Наденьте мои башмаки

Глава четырнадцатая Фома сказал: Несколько листков сгорело сейчас

Глава пятнадцатая Второе письмо к Ирине

Глава шестнадцатая Записка на синей бумаге

Глава семнадцатая Благословите, пастырь, благословите

Глава восемнадцатая Пойдешь, Фома, пойдешь

Глава девятнадцатая Большое объявление на столбе

Глава двадцатая Я немного стоял у столба

Глава двадцать первая Мы молчим у моего порога

Глава двадцать вторая Знакомство

Глава двадцать третья Ему никто никогда не отвечал

Глава двадцать четвертая Хотелось бы прорасти

Последняя глава Откровение

Книга вторая Эдип и Иисус

Предисловие

Глава первая Откровение

Глава вторая Она смотрела на свой живот

Глава третья Переписка с друзьями

Глава четвертая Она смотрела на свой живот

Глава пятая Тотем

Глава шестая Она смотрела на свой живот

Глава седьмая Тотем

Глава восьмая Переписка с друзьями

Глава девятая Тотем

Глава десятая Веселые параграфы

Глава одиннадцатая Тотем

Глава двенадцатая Она смотрела на свой живот

Глава тринадцатая Тотем

Глава четырнадцатая Веселые параграфы

Глава пятнадцатая Переписка с друзьями

Глава шестнадцатая Тотем

Глава семнадцатая Жизнь-для-смерти

Глава восемнадцатая Веселые параграфы

Глава девятнадцатая Тотем

Глава двадцатая Переписка с друзьями

Глава двадцать первая Тотем

Глава двадцать вторая Веселые параграфы

Глава двадцать третья Один очень грустный параграф

Глава двадцать четвертая Жизнь-для-смерти

Глава двадцать пятая Жизнь-для-смерти

Глава двадцать шестая Жизнь-для-смерти

Глава двадцать седьмая Жизнь-для-смерти

Глава двадцать восьмая Некоторые вопросы

Книга третья Версия о трансмиграции

Юрий Громыко Роман Е.Л. Шифферса и мы: текст самодиагностики