Джозеф Гис. Фрэнсис Гис

Жизнь в средневековом городе

Джейн Стурман Гис и

Фрэнсису Гибсону Карни

Знать не будем, что значит преклонная старость!

Не лучше ль,

Ведая цену годам, счета годам не вести!

Авсоний. К своей жене. Перев. Валерия Брюсова

Joseph Gies and Frances Gies

LIFE IN A MEDIEVAL CITY

Copyright © 1969 by Joseph Gies and Frances Gies

Published by arrangement with Harper Perennial,

an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

Перевод с английского Анны Щениковой-Архаровой (Пролог, главы I–VI) и Ольги Гавриковой

(главы VII–XVI, После 1250 года, Генеалогическое древо графов Шампани)

Карты выполнены Вадимом Пожидаевым-мл.

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© О. В. Гаврикова, перевод, 2022

© А. В. Щеникова-Архарова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство КоЛибри®

Благодарность

Будучи историками-любителями, авторы выражают признательность четырем профессиональным историкам за бесценные критику и помощь: доктору Сильвии Л. Трапп; Элис Фримен Палмер, профессору истории Мичиганского университета; доктору Джону Ф. Бентону, профессору истории Калифорнийского технологического института; доктору Дж. Ли Шнейдману, доценту истории в Университете Адельфи, и доктору Питеру Ризенбергу, профессору истории Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Особенно многим авторы обязаны Джону Бентону, ведущему исследователю истории средневековой Шампани, который дал множество ценных подсказок, предоставил доступ к редкому материалу, а также прочел рукопись даже не единожды, но дважды.

Большая часть исследований производилась в двух крупнейших библиотеках: Библиотеке Стерлинга Йельского университета и Библиотеке Ньюберри в Чикаго.

Особую благодарность авторы приносят четырем людям, которые помогли «оживить» конструкции готического собора: здесь имеются в виду Роуэн и Ирен Ле Конт, художники-витражисты, создавшие оконные композиции для Вашингтонского собора, а также Р. Т. Феллер и Джон Фанфани, руководитель и помощник руководителя строительных работ в Вашингтонском соборе.

И наконец, упоминания здесь достоин каждый из многочисленных французских граждан, чья помощь способствовала нашим исследованиям во Франции.

Пролог

Западноевропейские города, в наше время столь устремленные в будущее, были рождены в Средневековье. К 1250 году они уже существовали и даже процветали не только на древних средиземноморских берегах, но и в Северо-Западной Европе. Последующее повествование является попыткой изобразить, как протекала жизнь в середине XIII века в одном из обретающих новую жизнь древних городов — в Труа, столице богатой исторической области Шампань, епископской резиденции и, прежде всего, месте проведения двух из знаменитых Шампанских ярмарок.

В давние времена, когда войска Юлия Цезаря располагались лагерем в Галлии и стояли биваком в Британии, немногие поселения в Северо-Западной Европе достойны были назваться городом. Упоминанию Лютеции (Парижа) нашлось место в «Записках» Цезаря, где описана ее гибель в огне. Но по большей части политический склад здесь был слишком неразвит, торговля незначительна, а религия примитивна, чтобы способствовать возникновению на этих землях поселений значительнее деревни. Обширные территории оставались неосвоенными.

Римские легионы строили дороги, создавали рынок сбыта сельскохозяйственной продукции для местного населения и привечали торговцев в своих укрепленных лагерях. Одним из таких мест была небольшая деревушка, расположенная в месте слияния Сены и значимого военного пути — Агриппиевой дороги. Марк Аврелий возвел здесь башню, а последовавшие за ним императоры, в частности Аврелиан, нашли применение в качестве базы для войск. Подобно другим городкам, имевшим в основе военный лагерь, Трикасы постепенно обрели облик мирного поселения: солдаты гарнизона создавали семьи и заводили детей с местными девушками и оседали здесь после увольнения, обрабатывая земли за пределами лагеря или выполняя ремесленные работы в его стенах. Развиваясь из армейской базы в административный центр, городок обзаводился высокими каменными стенами и привлекал новых жителей: сборщиков налогов, чиновников, поставщиков армейского снаряжения, искусных мастеров и чернорабочих, в том числе военнопленных, пригнанных из глухих германских и фрисландских земель. В те годы Труа едва ли мог бы соперничать не только с блестящими городами Южной Европы, но даже с Парижем, который уже к III веку мог похвастать тремя банями, ареной для театральных постановок и стадионом для конных бегов. В Труа, вероятнее всего, одни бани все же были, и в этом смысле он не отличался степенью благоустроенности от других северных городков.

Христианская церковь обеспечила мощный импульс для развития многих подобных городков на задворках северных территорий, несмотря на то что первые проповедники далеко не всегда с восторгом были приняты местным языческим населением и религиозными вождями. Те правители Труа, кто твердо держался веры отцов, — как и везде, таковых случалось немало — произвели целый ряд христианских мучеников. Но с тех пор, как церкви довелось причислить к своим сынам императора Константина, христианству был открыт путь и здесь. В IV и V веках епископства возникают во всех концах географической карты. Традиционным местом расположения епископской резиденции стал римский административный центр, выросший на месте бывшего лагеря легионеров. Новый церковный истеблишмент не мог обходиться без услуг и продукции местных крестьян и ремесленников. Для обозначения этих епископских городов возникло новое слово — cite (city), производное от латинского слова civitas, которым было принято называть обнесенное стенами поселение.

По мере того как Римская империя теряла уверенность, слабела власть и римских наместников, чем не медлили воспользоваться христианские епископы. К середине V века престиж имени епископа Труа был настолько высок, что, когда в окрестностях появились гунны, именно у него искали защиты все жители.

Лишь недавно город подвергся нападению вандалов; гунны же Аттилы имели репутацию еще менее дружелюбного народа. Епископ Лупус послал священника и семь служек умилостивить врага, однако по несчастливому стечению обстоятельств эта миссия потерпела поражение. Напуганная белыми одеяниями служек, лошадь Аттилы вздыбилась. Предводитель гуннов, сочтя, что перед ним колдуны, убил делегатов на месте. Лишь одному молодому служке удалось спастись и передать эту историю.

Затем Аттила отбыл сражаться с римлянами, готами, бургундцами и франками, которые при его приближении немедленно прекращали воевать друг с другом, чтобы встретить нового врага. Получив отпор, Аттила со своим слегка потрепанным войском отправился на восток, и Труа вновь лежал у него на пути. Жители города вновь в ужасе обратили взор к епископу Лупусу. На сей раз Лупус отправился к гуннам самолично и внезапно добился успеха. Аттила пощадил Труа и, довезя епископа с собой до Рейна, с почестями отправил его домой. Вопреки проявленной дипломатической ловкости изначально Лупус был ославлен коллаборационистом и изгнан, но затем, по здравом размышлении, восстановлен в должности и канонизирован под именем святого Лупа.

К концу V века в Западной Римской империи воцарился хаос. Практически все города, старые и новые, большие и маленькие, с катастрофической неизбежностью приходили в упадок. Люди разбирали общественные постройки на камни и кирпичи, пуская их на ремонт собственных домов и укрепляя стены, осаждаемые ордами незваных чужаков. Торговля, уже давно стихшая по причине затяжного сельскохозяйственного кризиса, практически сошла на нет с бесконечным потоком мигрантов и захватчиков с севера и востока. Рост городков, подобных Труа, прекратился, и они остались в неопределенном положении наполовину военных, наполовину сельских поселений. Помимо суровых церковных построек — епископского дворца, базилики-собора, аббатства и пары небольших монастырей, — за стенами Труа укрывались от внешнего мира лишь несколько десятков невзрачных лачуг. Большая часть из занимаемых городом 16 гектаров была отдана под виноградники, огороды и пастбища.

И все же мародерствующие варвары оказались кое в чем полезны здешним городкам. Разграбив римские провинции, воинственные племена строили здесь собственные крепости для контроля земель, и их лагеря затем обычно вырастали в мини-столицы. Реймс, расположенный к северу от Труа, стал столицей франков, а Труа — вторым по значимости франкским городом Шампани. Предводитель франков Кловис (едва ли менее брутальный тип, чем Аттила) был побежден святым Реми, епископом Реймса, еще более эффектно, чем Аттила — святым Луном из Труа. Когда святой Реми, призвав все свое красноречие, поведал Кловису историю мученичества Христа, Кловис воскликнул: «Вот бы мне оказаться там во главе моих доблестных франков!» — и принял крещение. Доблестные франки все до единого последовали примеру своего вождя.

В VI и VII веках церковь предоставила новый градообразующий источник — бенедиктинские монастыри. Новая институция быстро распространяла свое влияние, и где бы ни возникали ее общины — в городах или в чистом поле, они немедленно притягивали ремесленников, крестьян, поставляющих сельскохозяйственную продукцию, и торговцев. Так в баварских лесах возник «монашеский город» — Мюнхен. Во Фландрии бенедиктинское аббатство, выросшее в том месте, где становится судоходной река Аа, стало ядром будущего промышленного города Сен-Омер.

Для многих древних римских городов на средиземноморском побережье раннее Средневековье оказалось периодом в коммерческом смысле не менее успешным, чем времена Империи. Марсель, Тулон, Арль, Авиньон и другие прованские порты продолжали активно торговать с Восточным Средиземноморьем. Оттуда поступали папирус и специи, для которых создавали рынок сбыта бенедиктинские монастыри. Обратным рейсом прованские корабли часто везли рабов.

Положение дел изменилось к концу VII века. Внушающие тревогу военные успехи последователей Мухаммеда на Ближнем Востоке и в Северной Африке сопровождались изрядным расстройством налаженного порядка средиземноморской торговли. Современные ученые внесли поправки в тезис Анри Пиренна о том, что деятельность Мухаммеда стала причиной наступления Средневековья, отметив значимость и иных влияний. Но факт остается фактом: когда корабли мусульман появились в Западном и Центральном Средиземноморье, набеги и разграбления стали частым явлением и всем старинным римско-христианским торговым городам пришлось позаботиться о своей защите. Генуя, некогда оживленный порт, пришла в упадок и превратилась в рыбацкую деревушку. По берегам Северной Африки процветали новые города, над которыми развевалось знамя пророка: Каир, Махдия, Тунис. В древних греческих и римских портах под властью завоевателей закипела новая жизнь. В гавани Александрии, чей знаменитый маяк уже тысячу лет числился среди чудес света, верфи строили суда для новых хозяев — мусульман, их торговых дел и пиратского промысла, плоды которых сделали рынки Александрии крупнейшими в Средиземноморье. Лишь один христианский, но не вполне европейский порт мог бы называться даже более процветающим: Константинополь, столица Восточной Римской империи, стратегически расположенный на пересечении главных торговых путей с Востока, Запада, Севера и Юга. Но, за исключением окрестностей греческого Константинополя, морские пути практически были под властью мусульманских торговцев и рейдеров. В VIII веке их победное шествие достигло Испании и Балеарских островов и даже одного из уголков Прованса, откуда было чрезвычайно удобно совершать набеги на все древние города долины Роны. Один из отрядов, углубившись на север, напал и на Труа.

Нападения захватчиков и мародеров были для жителей городов времен раннего Средневековья привычной бедой. Не только всевозможные иноверцы, но и сеньоры-христиане и даже епископы вносили свою лепту в эту печальную традицию: Труа, к примеру, был разграблен епископом Осерским. Но абсолютными чемпионами среди тех, кто угрожал спокойствию жителей, стали появившиеся здесь в конце IX века викинги. К тому времени, когда эти отчаянные рыжебородые головорезы дошли из дальних северных земель до Труа, большинство европейских городов, включая Париж, Лондон, Утрехт, Руан, Бордо, Севилью, Норк, Ноттингем, Орлеан, Тур, Пуатье, не избежали печальной участи испытать на себе их мощь; полный же список практически идентичен перечню географических пунктов Западной Европы того времени. Предводителем вторжения в Шампань был местный «джентльмен удачи» по имени Гастинг, прославившийся своей несравненной силой. В то время как некоторые викинги не упустили возможности осесть на юге Европы, Гастинг, напротив, отправился в Скандинавию, откуда, в духе подлинно норманнского образа жизни, стал водить своих «приемных» соплеменников в разорительные набеги на Нормандию, Пикардию, Шампань и в долину Луары.

Труа был разграблен дважды, а возможно, и трижды. Здесь, как и повсюду, непрекращающаяся агрессия породила сопротивление. Епископ Ансегиз, в духе короля Альфреда Великого и графа Одо[1], собрал войско из местных рыцарей и крестьян, объединил силы с другими епископами и сеньорами и отважно сражался в решающей битве, наголову разбив викингов. Ренегат Гастинг, как раз заполучивший себе во владение славное поместье, купил примирение, уступив Шартр одной из вражеских коалиций под предводительством графа Вермандуа^1, основавшего впоследствии на камне сём могущественную династию.

Как ни парадоксально, нашествия викингов иногда, напротив, способствовали развитию городов. Нередко их добыча значительно превышала возможность доставить ее домой, и они распродавали излишки на месте. Таким образом, города, достаточно укрепленные, чтобы выстоять против их атаки, имели возможность нажиться на несчастной участи своих хуже укрепленных соседей. Викинги даже закладывали новые поселения, основывая торговые лагеря там, где выдалась особенно богатая добыча. Из такого лагеря вырос Дублин, а Иорк, выбранный викингами в качестве штаба, получил стимул для развития (хотя в то время его коренные обитатели вряд ли оценили оказанную честь и открывающиеся перспективы).

Впрочем, эти скромные выгоды не отменяют того факта, что в целом IX век стал подлинным периодом упадка в истории существования городов. Помимо викингов, по-прежнему не дремали и мусульмане, в 846 году дочиста разграбившие, например, сокровища базилики Святого Петра, находившейся за стенами Рима. Ближе к концу этого века бедствий еще и венгры — получившие свое имя за сходство наружности и манер с незабвенными гуннами[2] — яростным смерчем прокатились по территориям Германии, Северной Италии и Восточной Франции.

После того как попытки уберечь себя от жестокости завоевателей, прячась, торгуясь и сражаясь, привели к огромным человеческим и материальным потерям, Европа наконец нащупала действенный метод против внешней агрессии: строительство стен. Существующие на тот момент города выстроили стены и нашли источник дохода, предоставляя нуждающимся укрытие в своих границах. Сеньоры, владеющие поместьями в отдалении от городов, окружили каменной твердыней свои суровые замки, приумножив славу рода. Стены выросли вокруг монастырей. Иногда за крепкий оплот, выстроенный для защиты замка и монастыря, переселялись в надежде также получить защиту медники, кузнецы, охотники, бродячие торговцы, — таким образом, внутри стен почти стихийно формировалось ядро будущего города.

Несколько поселений даже успели возвести защиту до того, как были атакованы. Так, жители Сен-Омера весьма дальновидно вырыли широкий и глубокий ров, заполнив его водой, а из извлеченной земли насыпали огромный вал, утыканный поверху острыми кольями. За валом расположилось внутреннее кольцо более мощных укреплений. Благодаря этому в 891 году поселению удалось отразить нападение викингов, на повторную атаку уже не осмелившихся. Воодушевленные успехом граждане Сен-Омера решились превратить свою монастырскую деревушку в настоящий город с тремя главными улицами. Похожая история случилась и с другими городками в этом низинном, уязвимом уголке Европы. Аррас, Гент, Брюгге, Лилль, Турнэ, Куртре — все они начали появляться из безвестности именно в то время. Многие пошли значительно дальше простой защиты от рейдеров. Некоторые города, в числе которых особенно заслуживает внимания Ипр, росли и развивались сами по себе, без покровительства феодала, епископа или защиты форта. Им просто повезло с расположением, замечательно подходящим для производства шерстяных тканей.

Новые стены, повсеместно возводившиеся в X веке из подручных материалов, практически все являли собой вариации земляных конструкций с кольями, подобные выстроенным гражданами Сен-Омера. Такие укрепления, даже с достаточным гарнизоном, были эффективны только против врагов, вооруженных лишь ручным метательным оружием, вроде викингов. Каменные стены старинных римских городов, таких как Труа, без должного попечения обветшали, из-за чего их жителям пришлось хлебнуть горя в яростном IX веке. К середине X столетия, однако, Труа сумел восстановить стены, которым довелось на славу послужить городу — уже не против викингов, но против прежнего защитника епископа Ансегиза. Победив своего соперника графа Вермандуа, Ансегиз во главе саксонской армии Оттона Великого осаждал Труа до тех пор, пока другой доблестный прелат, архиепископ Сансский, не освободил город. Оттон заступился за Ансегиза, который вновь занял престол в его епархии, где и прожил до самой своей смерти десять лет спустя, не претендуя больше на роль епископа Труа и оставив амбиции подчинить себе светское владычество. Спустя шестьсот лет наследования римским правителям епископы оказались оттеснены от власти.

На германских диалектах, постепенно эволюционирующих в новые языки, такие вновь укрепленные города обычно называли словом «бург» или «бурх» (отсюда позднейшее англоязычное «боро»)[3]. Жители «бурга» назывались «бюргерами», «буржуа» или иными производными от слова «город»[4]. К середине X века городки-крепости усеяли карту Западной и Северной Европы до укрепленного епископства Гамбурга в устье Эльбы и Данцига в устье Вислы. Всем им было далеко до оживленных и процветающих центров ислама — Багдада, Нишапура, Александрии, Гранады, Кордовы, — где поэты и архитекторы творили под покровительством богатых купцов. Европейские города представляли собой беспорядочное скопление хлевов и свинарников, лачуг жителей и мастерских ремесленников, жмущихся к церкви, замку или епископскому дворцу. Но их постепенный рост не вызывал сомнений. К X веку между ветшающими римскими виллами за стенами Труа уже виднелись новые аббатства и дома.

Это было определенно новое начало, в Италии же более чем начало. Те города, что в римское время еще не существовали или были незначительны, внезапно расцветали буквально ниоткуда. Как Венеция, возникшая на илистых равнинах Адидже, на клочке земли, обнимаемом Адриатикой; как Амальфи, к югу от Неаполя, материализовавшийся между утесами Сорренто и морем. Группа мигрантов по прозванию лангобарды, грубостью манер не уступающая ни франкам, ни гуннам, взяла под контроль территории в самом сердце Италии. Поскольку лангобарды были совершенно не сведущи в мореходстве, наиболее безопасной территорией для торговцев стал укромный участок береговой линии, легкодоступный с моря и труднодоступный с земли. К концу X века появление венецианских и амальфийских парусников в константинопольском заливе Золотой Рог стало обычным делом. И несмотря на то, что торговые сношения непосредственно с мусульманами, мягко говоря, не слишком поощрялись, не говоря уже о том, что были чреваты опасностями, множество купцов из Венеции и Амальфи готовы были рискнуть.

Два значительных достижения, ставшие результатом длительных процессов в X–XI веках, послужили стимулом к росту городов. Первым из них была аграрная расчистка значительных территорий, в первую очередь усилиями новых клюнийских и цистерцианских монастырей. За расчисткой земель под пашни последовали многочисленные усовершенствования сельскохозяйственных технологий, которые в совокупности можно назвать не иначе как революционными. Широкое применение получил тяжелый колесный плуг, которому под силу было врываться в плодородную почву низинных равнин Северной Европы. Изначально в качестве тягловой силы использовали быков, специально выдрессированных идти медленно, но после того, как в упряжь добавился подбитый изнутри мягким материалом, но жесткий сам по себе хомут, в плуг стало возможно запрягать более маневренных лошадей. Это новшество, в свою очередь, было связано с появлением овса и бобовых, повлиявших на состав сельскохозяйственных культур и систему их чередования на полях, в результате чего более продуктивная трехпольная система земледелия сменила древний римский двухпольный метод[5].

Новые города играли значительную роль в сельскохозяйственной революции. Мастерские при поместье лендлорда, прежде снабжавшие селян орудиями труда, сменились более эффективными кузнечными производствами в городах. В распоряжении крестьян на северо-западе Европы были острые железные серпы и косы, а землю они вспахивали плугами, оснащенными острыми железными лемехом и сошником, — роскошь, которая не снилась и самым состоятельным римским земледельцам. Увеличение количества продовольствия было одновременно и причиной, и следствием явственного роста населения.

Второй по значимости причиной развития городов стало возникновение средневековой горнодобычи. Опыт в этой области частично был почерпнут у древних римлян и греков, но, когда в горах Саксонии нашли серебро, старинные технологии потребовалось сильно усовершенствовать и изменять под новые цели. Саксонские рудокопы принесли свое ноу-хау в другие земли, добывая железо в Карпатах и на Балканском полуострове, они же научили корнуолльцев, как добыть из недр их местное олово. В особом изобилии саксонское серебро потекло в Милан, уже разросшийся за пределы древних стен, возведенных императором Максимилианом. К X веку красой и гордостью Милана были сто башен. Первоначальной причиной процветания города стали исключительно плодородные окрестные территории и удачное расположение на пересечении дорог и рек, но на протяжении X и XI веков Милан упрочил свое благосостояние, утвердившись в роли ремесленной столицы Европы. Миланские кузнецы и оружейники снабжали мечами, шлемами и кольчужным доспехом рыцарей Италии, Германии, Прованса и даже более отдаленных земель — откуда взамен получали до двадцати тысяч серебряных пенни в год.

Более развитое сельское хозяйство, рост богатства повлекли бум предпринимательской деятельности не только в Италии, но и за ее пределами. Во Фландрии Гент также вырвался за границы древних стен старого «бурха», окружавших всего каких-то двадцать пять акров земли. За счет Портуса — порта, квартала ткачей и торговцев сукном — площадь города увеличилась более чем втрое.

Часто рост города порождал его особое взаимодействие с окружающими сельскими землями. В регионах, где процветали специфические формы сельского хозяйства, вроде виноделия, города брали на себя роль сбытчика местного продукта, одновременно обеспечивая снабжение импортными товарами. В то же время города XII века по-прежнему выполняли старинные функции поместья лендлорда. В Труа между 1157 и 1191 годом были построены одиннадцать мельниц. Колеса, вращаемые течением городских рек, стали снабжать энергией не только мукомольные мельницы, но и масляные прессы, и кузнечные молоты, и кузницы, производившие железные сельскохозяйственные орудия.

Внутри городских стен было уже не встретить обширных виноградников, фруктовых садов и огородов — города утрачивали свой деревенский вид. Богатые торговцы возводили для себя большие дома. Лавки предметов роскоши, золотых и серебряных дел мастеров тут и там возникали по соседству с мастерскими обычных ремесленников. Из-за оживленного уличного движения с использованием лошадей и ослов узкие улицы были настолько же перепачканы нечистотами, насколько запружены транспортом. Чем теснее жались друг к другу дома и лавки, тем выше была угроза пожара. Опасность любого пожара усугублял недостаток воды: во многих городах длинная очередь к колодцу из слуг и хозяек с ведрами и кувшинами была обычным зрелищем. К концу XII века все типичные проблемы урбанизации сполна испытали на себе даже города Фландрии, не говоря уже о Кёльне и Гамбурге, Лондоне и Париже, городах Прованса, в числе которых — Труа.

Последние стали подмостками для поистине судьбоносного нововведения. В римские времена ярмарки было принято проводить в строго определенные даты или сезон. В последующие века, даже в те непростые периоды, когда торговля еле теплилась, старинная традиция была жива; собственно, именно в эти периоды торговцам и покупателям особенно важно было знать точные время и место проведения ярмарки — просто чтобы иметь возможность гарантированно встретиться друг с другом.

Купцам требовалось встречаться и с другими купцами. Это не было особенной проблемой в период раннего Средневековья, но, когда западноевропейские изготовители шерстяных тканей через итальянские города начали поставлять свой товар в Средиземноморье, а им навстречу из Средиземноморья тем же путем в Западную Европу потекли предметы роскоши, возникла острая необходимость в оптовом рынке. Караваны венецианских и генуэзских купцов преодолевали Альпы, чтобы распродать во Фландрии груз специй и увезти обратно местные шерстяные ткани. Во второй половине XI века фламандские купцы начали встречать итальянские караваны в пути, однако не на половине пути, что предполагало бы рандеву в Бургундии, а в Шампани — ближе к Фландрии, нежели к Италии. Причиной этого были, по-видимому, некие политические соображения.

После неудачной попытки опального епископа Ансегиза захватить власть Труа оказался в руках графов Вермандуа, прямая ветвь рода которых пресеклась в XI веке. Тогда Труа завладел воинственный кузен граф Эд, который по этому поводу объявил себя графом Шампани и готов был бросить вызов любому, кто осмелился бы возразить. Когда графа Эда настигла кончина, она оказалась достойной его бурной биографии: он погиб от меча или, возможно, боевого топора, и вдове пришлось опознавать тело по родимому пятну. Два сына Эда поделили отцовскую вотчину и развязали войну с королем Франции, в результате которой один из сыновей погиб, а второй, Тибо Мошенник, под благовидным предлогом лишил племянника его доли наследства.

Но свершения Тибо этим не ограничились. Он учредил и дал стимул к проведению ярмарок, которые привлекли в Труа и в некоторые другие города под его властью иностранных торговцев. Его сыновья Гуго де Труа и Этьен, равно как и его внук Тибо II, продолжали покровительствовать ярмаркам. В XII веке рынок переживал подъем, и шампанские ярмарки превратились в круглогодичный товарный рынок и пункт обмена валюты для всей Западной Европы. Ярмарки настолько процветали, что Тибо обрел репутацию гостеприимца и благотворителя, а также прозвище «Великий». Восторженный хроникер превозносит его в таких выражениях: «Отец сиротам, заступник вдовиц, очи для слепца, ноги для хромца». Еще более, чем его благотворительность, уважение современников вызывало его богатство, истоки которого нетрудно проследить. Сохранившееся до наших дней письмо, писанное Тибо, подтверждает, насколько важное значение он придавал ярмаркам. Неотесанный молодой барон, чей отец был вассалом короля Франции, напал на группу менял из Везле, направлявшихся в Шампань. Тибо обратился к Сугерию, министру Людовика VII, с яростным протестом: «Не должно сойти безнаказанным столь тяжкое оскорбление, ибо грозит оно не менее чем запустением моих ярмарок».

Вердикт, вынесенный по поводу этого несчастного прецедента, оказался поистине примечателен: отныне все купцы, следовавшие по дорогам королевских земель на шампанские ярмарки и обратно, находились под личной защитой французского монарха.

Однако отношения графа Тибо с королем далеко не всегда были столь душевными. Отсутствие взаимопонимания с Людовиком VII даже привело в Шампань королевскую армию. Сельские территории пострадали от вторжения, но сам Труа закрыл ворота, и горожане под защитой его содержащихся в прекрасном состоянии древних стен дождались, пока Бернард Клервоский не преуспел в мирных переговорах.

Стены Труа, хоть и сохранились неплохо, уже не соответствовали потребностям в защите растущего города. К середине XII века необходимость соорудить оборонительные укрепления вокруг новых районов стала насущной. Поселения разрастались вокруг двух больших аббатств на востоке и на юге, но основными направлениями роста города были запад и юго-запад, где располагались соответственно кварталы вокруг новых церквей Святого Реми и Святого Жана, в честь которых были названы и две ежегодные здешние ярмарки. Этот обширный округ, вдвое превышавший размерами старый cite, практически пустовал на протяжении полугода, зато с июля по август (когда проходила ярмарка «Святого Жана») и с ноября по декабрь (время проведения ярмарки «Святого Реми») заполнялся людьми, повозками, животными и всевозможным товаром.

За исключением этих сезонных колебаний численности населения, Труа XII века был во всем подобен десяткам других растущих городов Западной Европы. Все они были обнесены могучими стенами. В каждом можно было встретить аббатство, монастырь и множество церквей — большинство из дерева, и лишь немногие крытые деревом, но сложенные из камня. Главной достопримечательностью многих городов, включая Труа, был замок светского правителя. Повсюду не было недостатка в пустынных землях: болотистые территории по берегам рек, невозделанные луга. Большинство городов занимали территорию от сорока гектаров до квадратного километра, насчитывая от двух-трех до десяти-двадцати тысяч жителей. Кое-где, в том числе и в Труа, были прорыты искусственные каналы, а на реках устроены системы шлюзов. Во многих были выстроены деревянные мосты на каменных опорах, а в Лондоне даже настоящий каменный арочный мост. Последний, конечно, не мог бы сравниться по красоте и качеству с творениями древних римлян, и все же лондонский мост, с его аркадой на девятнадцать арок, покоящихся на могучих разновеликих опорах, застроенный по обеим сторонам лавками и жилыми домами, на протяжении шести столетий неизменно поражал воображение туристов. Дома, выстроенные на мостах, мало способствовали улучшению дорожной обстановки, но пользовались большим спросом, поскольку предоставляли невиданно, по средневековым меркам, удобный доступ к воде и быстрый способ избавления от нечистот.

Но вопреки несомненному прогрессу западные города по-прежнему значительно отставали от итальянских. В XII веке целые флоты гребных галер из Венеции, Генуи, Пизы и других итальянских морских городов доставляли бесценные индийские специи по всему Восточному Средиземноморью. Посланцы этих городов основывали колонии по берегам Черного моря; сражались и торговали с мусульманами из Египта и Северной Африки; поддерживали крестоносцев, получая взамен необходимые привилегии; атаковали сарацин в их собственных владениях и отбивали у них острова и порты. Именно на средства, добытые мародерством, были возведены многие из суровых башен, которые заполонили итальянские города: их задачей было защитить богатых и вздорных местных жителей от их не более миролюбивых соседей. В Пизе деньги, вырученные разбоем, были вложены в возведение огромной башни — колокольни для нового собора; к сожалению, конструкция этого монумента оказалась не совсем продуманной. Венеция, используя тот же источник финансирования, увенчала свой собор Святого Марка массивным куполом, а также построила множество других церквей и публичных зданий. Одно из них, малоценное с эстетической точки зрения, имело огромное практическое значение: комплекс венецианского Арсенала, расположившийся на тридцати двух гектарах земли, включал склады лесоматериала, доки, судостроительные верфи, всевозможные мастерские и склады; такие масштабы позволяли строить и ремонтировать здесь двадцать четыре боевые галеры одновременно.

В то время как Венеция сконцентрировала в своих руках военно-морскую мощь, которой завидовали короли, удаленный от моря Милан явил убедительную демонстрацию, насколько могучее сухопутное войско под силу собрать городу. Во главе так называемой Ломбардской лиги миланцы дерзко выступили против своего сеньора — императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы, знатно потрепав его германскую армию в битве при Леньяно и утвердив свободный статус города. К тому времени (1176 год) Венеция, прежде подчиненная греческому Константинополю, была столь же суверенна, как любой император или папа римский. Тем же статусом, во всех смыслах, могли похвастать и многие другие итальянские города, включая Геную, Пизу, Флоренцию, Пьяченцу, Сиену. Предводительствуемые богатыми купцами, итальянские города хоть и страдали от регулярных междоусобиц, масштаб которых варьировался от передела власти представителями знатнейших фамилий до обострения конфликтов между социальными классами, но все же именно здесь зародилось явление, которое жаждали пересадить на свою почву жители городов северо-запада.

Явление это называлось «коммуна» и подразумевало скрепленный клятвенным обещанием сотрудничать союз городских предпринимателей. Итальянская знать жила в городах, и многие из ее представителей вели торговые и финансовые сделки, принадлежа к коммунам. Но даже в Италии коммуны были прежде всего организацией городского сословия; в северо-западной же Европе запрет на вступление в коммуны представителей аристократии и священнослужителей даже был особо оговорен. Торговцы тканями и сеном, изготовители шлемов, продавцы вина — всякого рода городские торговцы и ремесленники объединялись в союзы, позволявшие им отстаивать свои права перед лицом светского или церковного правителя. Просвещенные князья, вроде Тибо Великого и Людовика VII, поощряли коммуны, сознавая их благотворное влияние на развитие города, а следовательно, и на личный доход его правителя. Налог с преуспевающего купца превосходил стоимость всего имущества голодающего подневольного бедняка. Тем не менее были и яростные противники коммун, преимущественно среди представителей церкви, которые видели в них — и вполне справедливо — угрозу существующему общественному порядку. Один кардинал^2 обвинял их в подстрекательстве к ереси и войне против духовенства и называл рассадником скептицизма. Один аббат^3 писал с горечью: «Коммуна! Новое, гнусное слово! Она освобождает людей от любых уз и оков в обмен на простой ежегодный налог; они больше не несут наказания за нарушение закона серьезнее предписанной пени, они больше не платят иных податей, которые взимаются с сервов».

Лишь принадлежность к этому независимому образованию внутри города автоматически позволяла избежать таких традиционных повинностей, как труд в пользу феодала, ремонт его замка, а также снабжение его полей овечьим пометом для удобрения. Благодаря упомянутому аббатом «простому ежегодному налогу» горожане обретали свободу от уплаты множества других податей.

У епископов, живущих бок о бок с горожанами и наблюдающих растущую дерзость коммунаров, прежде покорных и угодливых наравне с прочими «сервами», часто было немало резонов испытывать недовольство — как духовного, так и вполне практического свойства. Король Франции утвердил право на существование коммуны, образованной горожанами Реймса, живущими в пределах стен старого cite. К ним присоединились и обитатели епископских земель за пределами cite. Епископ, не намеренный отказываться от своих феодальных прав, выразил энергичный протест. Но в конце концов ему пришлось уступить и согласиться на компенсацию в виде ежегодной денежной выплаты от неверных горожан. Епископы и аббаты не более светских господ стеснялись задействовать темницы и пыточные устройства, решая споры с подвластными людьми, да к тому же всегда могли рассчитывать на покровительство папы римского. В весьма крепких выражениях Иннокентий II призвал короля Франции разрушить «преступный союз, образованный гражданами Реймса, который они зовут „коммуной“». Иннокентий III отлучил от церкви жителей Сен-Омера, посмевших вступить в конфликт с местным аббатством.

В Труа обошлось без конфликта между горожанами и церковью, возможно, потому, что к XII веку графы Шампани полностью искоренили авторитет епископа, о чем можно сделать вывод, изучив историю местных денег. В каролингские времена епископ Труа чеканил собственную монету. В начале XII века на аверсе местной монеты появилась монограмма графа Тибо (ТЕВО), на реверсе же — епископская надпись с именем святого Петра (BEATUS PETRUS). На монетах конца XII века красовалось лишь одно имя — преемника Тибо Генриха Щедрого.

Несмотря на противодействие папы и епископов, коммуны появлялись повсеместно по всей Западной Европе. Это поветрие не обошло даже деревни, также желавшие купить себе коллективную свободу от старинных феодальных повинностей. Часто новообретенные свободы закреплялись в хартиях, которые коммуна в дальнейшем бережно хранила. Людовик VII, а с ним и другие просвещенные правители основывали новые города, которые так и назывались — «новый город»: Вильнев, Вилланова, Нойштадт[6], сразу же даруя им хартию — все эти названия переводятся как «новый город». для привлечения поселенцев. Хартия, дарованная городку Лоррис, расположенному в долине Луары, послужила образцом для сотни других французских городов, а хартия Бретёя в Нормандии — для многих английских. Фламандские города уже в XI веке копировали хартию Сен-Омера. Для реакционеров слово «хартия» стало столь же ненавистным, как и слово «коммуна»…

Занятно, что Труа, равно как и его собратья по Шампанским ярмаркам, обрел хартию позже других. Произошло это не вопреки, а скорее благодаря прогрессивным взглядам шампанских графов. Горячее стремление последних покровительствовать ярмаркам и всячески способствовать их процветанию привело к тому, что местные жители и так наслаждались привилегиями, значительно превосходящими те, что другие города приобретали благодаря коммуне. Тем не менее в 1230 году Труа получил хартию, которая затем была распространена на некоторые другие города Шампани, к тому моменту еще не имевшие собственных.

Сувереном, одарившим Труа хартией, был Тибо IV, за свой талант стихотворца заслуживший щегольское прозвание Тибо Трубадур. Прежде чем он унаследовал Королевство Наварра (после чего стал подписываться как «Тибо, король Наварры и Шампани), Тибо уже владел обширными территориями, хотя и подчиненными семи сеньорам: королю Франции, императору Германии, архиепископу Сансскому и Реймсскому, епископам Парижа и Лангра, а также герцогу Бургундскому. Для административных нужд вся территория Шампани была поделена на двадцать семь кастелянств, к каждому из которых принадлежали несколько баронов и некоторое количество рыцарей, обязанных нести военную службу, — в общей сложности более двух тысяч человек. (Не считая нескольких сотен рыцарей Шампани, состоящих на военной службе у кого-то другого.)

С пеней, штрафов и неустоек, присужденных к уплате на всех его территориях, Тибо получал прибыль (лишь священнослужители были освобождены от материальных взысканий за тяжкие преступления); также его казна пополнялась благодаря многочисленным налогам и пошлинам, неодинаковым в разных местах, — таких как монополия на мукомольные мельницы и пекарные печи или плата, взимаемая с вдов благородного сословия взамен на разрешение вступить в повторный брак. Но куда значительнее был доход, который приносили города, особенно Труа и Провен. Через несколько лет после смерти Тибо в 1253 году комиссия, состоящая из граждан местных городов, составила перечень графской собственности и привилегий под названием Extenta terre comitatus Campanie et Brie[7]. Несколько выдержек из раздела, посвященного Труа, проливают свет на природу графских доходов:

Во владении графа ярмарка Святого Жана… оценена в 1000 ливров, вдобавок к тому бенефиции хозяина ярмарки 13 ливров.

В его же владении ярмарки Святого Реми, называемые Холодной ярмаркой… оценены в 700 ливров…

Во владении графа также дом немецких купцов на улице Понс… 400 ливров в год за вычетом расходов…

Во владении графа также мясные лавки на улице Тампль и улице Муайен… половину вносят в День святого Реми, половину в день Введения Христа во храм. Все тяжбы, возникающие касательно мясных лавок, также графу подсудны.

Во владении графа также дом сапожников…

Граф и Николя из Бар-ле-Дюк владеют неделимыми долями в доме позади жилья провоста, что включает 18 комнат больших и малых… нанят в аренду за 125 су, от которых половина положена названному Николя…

Граф и названный Николя владеют неделимыми долями в семнадцати лавках булочников и рыбников… ныне нанятыми за 18 ливров и 18 су.

Он владеет торговыми залами Шалона… 25 с. стоит у Святого Жана и 25 с. у Сен-Реми…

Тот факт, что Тибо Трубадур был вечно в долгах и однажды ему даже случилось заложить Труа, лишь подтверждает известную мудрость о принцах: чем больше денег они имеют, тем больше тратят. Но вопреки этой своей слабости Тибо продолжил фамильную традицию покровительствовать ярмаркам. При его правлении доходы достигли рекордных высот.

В дни работы Жаркой ярмарки (Святого Жана) и Холодной ярмарки (Святого Реми) Труа превращался в один из крупнейших и уж точно один из богатейших городов Европы. В прочее время население Труа сокращалось, оставаясь тем не менее весьма значительным. В городе постоянно проживали[8] десять тысяч человек, и лишь считаные города Северной Европы могли похвастать большей населенностью: население Парижа составляло около 50 000 человек, Гента 40 000, Лондона, Лилля и Руана 25 000 человек. Среди многих других городов Северной Европы, по размерам сопоставимых с Труа, были Сен-Омер, Страсбург, Кёльн и Норк. Крупнейшими городами густонаселенной Южной Европы были Венеция с ее 100 000 граждан, Генуя и Милан, где проживали от 50 000 до 100 000, Болонья и Палермо с их 50 000 населения, а также Флоренция, Неаполь, Марсель и Тулуза, где обитали около 25 000 человек. Сравнимы размерами с Труа были Барселона, Севилья, Монпелье и многие итальянские города.

Продолжая рассуждать о демографии, следует отметить, что все население Северной Европы к середине XIII века составляло всего лишь около 60 миллионов человек и распределялось оно совсем иначе, чем в более поздние времена. Во Франции на территориях королевского домена и феодальных владений, не считая восточных территорий, которые стали французскими позже, проживала треть общей популяции Европы, что-то около 22 миллионов человек. Германия, которой принадлежала значительная часть современной Франции и Польши, насчитывала примерно 12 миллионов человек. В Италии проживало около 10-ти, в Испании и Португалии — 7 миллионов. Население Нидерландов насчитывало около 4 миллионов, примерно столько же проживало в Англии и Уэльсе; в Ирландии — менее миллиона, а в Шотландии и Швейцарии — не более чем по полмиллиона человек.

Эти цифры, хотя они, конечно, не сравнятся с соответствующими показателями времен Промышленной революции, демонстрируют гигантский подъем по сравнению с римским временем и эпохой раннего Средневековья. В сущности, Северо-Западная Европа явила всевозможные примеры роста и развития. Так закладывались будущие тенденции.

В 1250 году, которому посвящено наше повествование, Людовик IX по прозванию Святой правил Францией — обширным и разрозненным королевством. Королевский домен, где он устанавливал законы и собирал подати, включал в себя четверть от территории всей страны; оставшаяся часть была поделена на владения пары десятков герцогов и прелатов и сотен мелкопоместных баронов, беспрестанно ссорившихся друг с другом. Увлеченный науками Фридрих II Чудо Мира последний год правил Священной Римской империей и Королевством Сицилия. Генрих III, занимавший английский трон, наслаждался своим лишенным свершений правлением, несмотря на то что потеря древних земель Плантагенетов во Франции значительно уменьшила размер его владений и могущество по сравнению с предшественниками. Папскую тиару носил Иннокентий IV — Риму удалось вернуть себе толику могущества ушедшей языческой эпохи. В Испании христианские королевства неустанно теснили мавров, в то время как на противоположном краю Европы монголы, недавно установившие контроль над русскими землями, совершали набеги в Венгрию и Богемию.

По большей части в 1250 году в Европе царил мир. И хотя, по сути, слово «мир» мало применимо для описания деятельности воинственных баронов, поделивших сельские просторы, оно замечательно подходит в качестве определения жизни и деятельности горожан, которые и составляют настоящую историю интересующего нас периода.

Глава I

Труа 1250

À Bar, à Provins, ou à Troies

Ne pent estre, riches ne soies[9].

Кретьен де Tpya.

Вильгельм Английский

В первую неделю июля облака пыли поднимались над дорогами, исчертившими просторы Шампани. Со всех сторон: с запада, со стороны Парижа, с севера, со стороны Шалона, с северо-запада, со стороны Вердена, с юго-востока, со стороны Дижона, с юга, со стороны Осера и Санса, — тяжело груженные караваны вьючных животных брели в одном и том же направлении, стремясь на Жаркую ярмарку в Труа.

Прежде чем достичь пределов Шампани, некоторым из них пришлось преодолеть сотни километров. Суконные караваны из Фландрии приходили на юг по старой римской дороге из Бапома. Ганзейские купцы из Германии на своих мореходных кораблях по Сене доходили до Руана, где перегружали товары на суда малой осадки или взятых в аренду вьючных животных. Итальянцы из Пизы и Генуи по воде достигали Марселя или же предпринимали путь по «Французской дороге» из Флоренции в Милан. Те, кто следовал последним путем, преодолевали Савойские Альпы через перевал Малый Сен-Бернар, ведомые вдоль пропастей, мимо горных рек и опасных расщелин проводниками в шерстяных шляпах, рукавицах и обуви с подошвой, усеянной шипами. Спустившись по западному склону, они шли по долине Изера до Вьена и Лиона. Здесь к ним присоединялись купцы из Испании и Лангедока, чтобы вместе проделать последний этап их пути: проследовать по долине Соны на запад, или повернуть на северо-запад, пройдя через Отён, или же арендовать судно и подняться вверх по Соне.

По сельской местности вьючным животным под силу пройти от двадцати пяти до сорока километров в день, перенося груз весом сто тридцать — сто восемьдесят килограммов. Гонцы преодолевали тот же путь значительно быстрее: посыльные от фламандских торговцев тканями добирались с Шампанской ярмарки в Гент, проскакав более трехсот километров, за четыре дня. Но группу купцов из Флоренции, задумавших совершить путешествие в Шампань, ожидал путь длиной в три недели, а если не удастся избежать дорожных происшествий, то и дольше. Поскольку в дождливую погоду повозки могли увязнуть в грязи, торговые караваны состояли из вьючных животных — лошадей, ослов и мулов.

Среди худших неприятностей, подстерегавших торговцев в пути, были многочисленные пошлины. Любая переправа через реку — по великолепному ли Авиньонскому мосту, на захудалом ли пароме или вовсе вброд — требовала уплаты соответствующей пошлины. Взимались деньги и за проезд по многим дорогам, даже несмотря на то, что некоторые из них были построены еще римлянами.

Большинство торговцев путешествовали в сопровождении вооруженной охраны — со знаменосцем впереди, с лучниками и пикинерами, охранявшими фланги: такой боевой порядок должен был свидетельствовать о ценности груза. В действительности на дорогах было вполне спокойно, по крайней мере в дневное время. Кроме того, безопасность торговых караванов гарантировали особые соглашения, заключенные графами Шампани с владетелями соседних земель. В том самом 1250 году во владениях герцога Лотарингского один купец пострадал от грабителей, лишившись груза тканей и беличьих шкурок. В соответствии со взятыми на себя обязательствами герцог полностью возместил торговцу убытки.

Лесистая местность, по которой торговцы следовали к Труа, за последние пару веков, согласно свидетельствам, была значительно расчищена и обжита. Множились замки, деревни и монастыри, окруженные возделанными полями и пастбищами, на которых паслись овцы и крупный рогатый скот. Непосредственно за стенами Труа раскинулись поля и сады, принадлежавшие жителям города.

Посетители ярмарки входили в город через ворота торгового квартала: прибывшие с запада — через Парижские (Porte de Paris) или Осерские ворота (Porte d’Auxerre), с севера — через Ворота Мадлен (Porte de la Madeleine) или Ворота През (Porte de Preize), с юга — через Ворота Кронсьё (Porte de Cronciaus). Песочного цвета стены, защищавшие город^4, имели шесть метров в высоту и толщину два с половиной метра и были сложены из могучих валунов, облицованных неровными блоками грубо обтесанного известняка. Над стенами виднелись крыши, печные трубы и церковные шпили города. Перейдя подъемный мост через сухой ров, путники оказывались перед двустворчатыми железными воротами, по обеим сторонам которых высились дозорные башни — небольшие, но серьезные крепостные укрепления, соединенные друг с другом тремя переходами: подземным, сразу над ним и наверху, вровень со стеной. Каменные винтовые лестницы вели в сводчатые помещения внутри башен.

Пройдя через Парижские ворота, путешественник оказывался в самой новой части города — в деловом квартале, раскинувшемся на западном берегу канала Корде, прорытого от русла Сены. В сотне метров справа возвышалась Башня виконта^5, где, как свидетельствует название[10], изначально располагалась укрепленная резиденция графского заместителя. Должность виконта постепенно реформировалась в почетную синекуру, которую в настоящее время делят три семейства, башня же напоминает о прошлом значении титула. Неподалеку на треугольной площадке расположился хлебный рынок, к которому с севера примыкает госпиталь Святого Бернара.

Две главные магистрали торгового района, ведущие с востока на запад, — улица Эписери (Rue de l’Epicerie), несколько раз изменяющая свое название, прежде чем достигнуть канала, и расположенная чуть севернее Большая улица (Grande Rue), ведущая от Парижских ворот к мосту, перейдя который попадаешь в Старый город. Этот мост, без малого десять метров шириной, вымощен камнем^6. Большая улица значительно шире и гораздо более прямая, чем боковые, на которых всадникам, а то и пешеходам иногда приходилось буквально протискиваться друг мимо друга. Кошачий переулок (Ruelle des Chats) имеет в ширину всего два метра. Но даже и на Большой улице, по обеим сторонам которой трех-четырехэтажные фахверковые дома и лавки выстроились сплошным фасадом, а их консольные верхние этажи хаотично нависают над головой, присутствует ощущение тесноты. Фасады домов окрашены в красный и синий цвета либо облицованы плиткой и часто украшены декоративными панно, профилированными тягами и зубчатыми выступами под карнизом. Над входом в таверны красуются пестрые вывески, а лавки привлекают покупателей табличками с изображением своего товара. Открытые лавки обращены к улице, перед каждой на низком прилавке выставлены образцы товара: обувь, пояса, кошели, ножи, ложки, котлы и сковороды, четки-розарии. Внутри можно увидеть хозяина лавки и его подмастерьев за работой.

Большинство людей, встречающихся на улицах, — пешеходы: ремесленники в туниках и штанах-чулках, пошитых из яркой ткани, хозяйки в платьях-коттах, с головой, покрытой белым чепцом, купцы в одеждах, подбитых мехом, тут и там мелькают черные или коричневые одеяния священников и монахов. Из-под копыт коней с гоготом разбегаются гуси, повсюду шныряют собаки и кошки, появляясь из дверей домов в надежде добыть на обед зазевавшегося голубя.

По случаю ярмарки улицы города свежевымыты, но этой процедуре не под силу избавиться от обычных городских ароматов: запаха испражнений животных и всевозможных домашних отбросов, смешивающихся с более приятными запахами, которые доносятся из харчевен и с кухонь. Самый тяжелый дух царит в кварталах, где расположились торговцы рыбой, изготовители льняного полотна, мясники и особенно дубильщики кож. В прошлые века ширящийся бизнес дубильщиков и мясников стал для городов насущной проблемой. Русло Вьенны заполнилось отбросами. Граф Генрих Щедрый приказал прорыть канал от Верхней Сены, чтобы увеличить приток вод во Вьенну. Тем не менее квартал дубильщиков и квартал мясников по-прежнему оставались для горожан самым нежелательным соседством. Города, и Труа в их числе, предписывали жителям поддерживать чистоту улицы перед домом и запрещали выплескивать отходы из дверей и окон. Однако подобные указы не слишком строго соблюдались горожанами. Дожди усугубляли ситуацию, превращая немощеные улицы в месиво грязи.

Ярмарочный район располагался вокруг церкви Сен-Жан-о-Марше: переплетение маленьких улочек, где традиционно селились менялы, располагались главные городские весы и размещалась стража. Этот район, довольно сонный в весеннее время, сейчас был полон людей и гудел, как растревоженный улей. Стук лошадиных копыт, удары кузнечного молота, глухой звук падающих тюков. Приказания и проклятия на нескольких языках, сопровождающие разгрузку товаров со всех концов света: пряных специй, переливающихся шелков, драгоценных жемчужин со дна моря и бесчисленных караванов с богатыми шерстяными тканями.

Прибывшие на ярмарку торговцы могли селиться, где им вздумается, но соотечественники предпочитали держаться вместе, из-за чего купцы из Монпелье традиционно жили на одноименной улице, неподалеку от Парижских ворот; купцы из Валенсии, Барселоны и Льейды — на улице Кле-дю-Буа (Rue Clef-du-Bois)\ венецианцы — на улице Пти-Кредо (Rue du Petit Credo), где располагалась резиденция графского провоста; ломбардцы — на улице Трините (Rue de la Trinite).

Лотки и прилавки были в ходу лишь у торговцев средней руки. По-настоящему крупные сделки — продажа шерсти, сукна, специй — совершались в просторных торговых домах, во множестве рассеянных по ярмарочному району, границы которого были тщательно обозначены для удобства взимания пошлин с прибывших купцов. Несколько городов, крупнейших поставщиков текстиля, — Аррас, Лукка, Ипр, Дуэ, Монтобан — имели собственные торговые помещения на улице Эписери. На улице Шапрон (Rue du Chaperon) располагался торговый дом Руана, между улицей Таннери (Rue de la Tannerie) и Командорством рыцарей-тамплиеров — Провена.

Близ канала улица Эписери миновала древний и влиятельный монастырь Нотр-Дам-о-Нон-нэн и меняла название на улицу Нотр-Дам. В 1188 году в подсобных постройках монастыря начался Великий пожар. Южнее двадцать лет назад обосновались братья-доминиканцы (братство францисканцев находится за пределами города, неподалеку от Ворот През). Чуть севернее, в конце Большой улицы, перейдя мост Пон-де-Бэн (Pont des Bains), можно оказаться в древней галло-римской цитадели. На правом берегу возле моста устроены общественные бани, где путешественник может смыть с себя пыль дорог.

За каналом расположен Старый город, все еще окруженный руинами древних римских стен. Здесь живут самые состоятельные горожане, многочисленные служители церкви, графские чиновники, евреи (в пределах старого еврейского квартала), некоторые представители рабочего сословия и бедняки. В юго-западной оконечности Старого города высится большое каменное здание, обращенное задним фасадом к каналу, — это графский дворец. Массивная постройка со сводчатым подвалом в основании и жилыми помещениями в дальней части. Перед дворцом расположен позорный столб — деревянная конструкция, к которой в качестве наказания приковывают мелких воришек или пойманных на мошенничестве купцов. Графская церковь Святого Этьена пристроена к дворцу, образуя вместе с ним одно г-образное в плане здание; таким образом, граф может слушать мессу, не покидая собственного дворца. На севере сразу за дворцом расположен госпиталь, основанный Генрихом Щедрым, а в северо-западной оконечности Старого города возвышается мрачная граненая башня, обнесенная стеной. Древний донжон графов Шампани теперь используется в качестве церемониального зала для торжественного посвящения в рыцари, праздников и турниров.

Неподалеку от центра Старого города расположено августинское аббатство Святого Лупа, названное в честь епископа, что некогда вел переговоры с Аттилой. Изначально оно располагалось за пределами города, но после нападения викингов в 891 году аббат Аделерин перенес учреждение за городские стены, где оно затем и осталось. Улица Ситэ (Rue de la Cite) — главная улица Старого города — разделяет аббатство и собор, расположенный в северо-восточном углу. Каменщики постоянно трудятся на строительстве этого огромного сооружения; монументальный подъемный механизм, установленный посреди уже возведенных стен, доставляет наверх блоки, из которых составляется очередной ряд каменной кладки. Жилье и мастерские каменщиков теснятся тут же, на пятачке между собором и епископским дворцом.

Возле донжона на юг протянулся еврейский квартал. Процветающие еврейские фамилии селятся на улице Вьей-Ром (Rue de Vieille Rome), начинающейся сразу за стеной старинной башни; все прочие теснятся в еврейском квартале Брос-о-Жюиф (Broce-aux-Juifs) — небольшом участке, с четырех сторон ограниченном переулками.

Таков Труа, старинный, но современный город, феодальная и церковная столица, крупнейший центр средневековой коммерческой революции.

Глава II

Дом горожанина

Они живут очень достойно, они носят королевские одежды, имеют превосходных верховых и упряжных лошадей. Когда господа отправляются на восток, горожане мирно спят в своих постелях; когда господа принимают жестокую смерть, горожане мирно плещутся в реке.

Лже-Ренар, клерк из Труа (XIV в.)

Дома богатого и бедного горожанина в XIII веке мало отличались друг от друга снаружи. За исключением немногочисленных каменных построек, все они представляли собой высокие деревянные стоечно-балочные сооружения, которые со временем одинаково оседали и кренились в разные стороны. В бедных кварталах семьи обитали по несколько в одном доме. Семья какого-нибудь ткача могла ютиться в одной лишь комнате, где вся жизнь проходила вокруг очага, — влача существование не более комфортное, чем крестьяне и сервы в сельской местности.

В то же самое время состоятельные горожане с удобством занимали все четыре этажа своего дома: на первом располагалась деловая зона, на втором и третьем — жилые помещения семьи, под крышей обитали слуги, в надворной части были устроены конюшни и кладовые. Все, от погреба до чердака, здесь было обустроено с комфортом, однако это был комфорт, соответствовавший представлениям XIII века и оставлявший желать лучшего даже в том, что касалось обустройства жизни хозяина и хозяйки дома.

Войдя в двери одного из таких домов, посетитель оказывался в передней. Одна из дверей вела отсюда в мастерскую или контору, другая — к лестничному пролету. Большую часть второго этажа занимал просторный зал, называвшийся «солар» и выполнявший функции гостиной и столовой. Под вытяжным колпаком над очагом жарко пылал огонь. Даже в дневное время огонь обеспечивал большую часть освещения, поскольку узкие окна были затянуты промасленным пергаментом^7. На стенах были подвешены при помощи цепей масляные светильники, которые обычно зажигались лишь с наступлением полной темноты. Экономили хозяйки и свечи, собирая жир и сало, из которых свечник изготавливал дымный, обладавший довольно едким запахом аналог. Свечи из пчелиного воска приберегались для церкви и церемониальных нужд.

Просторная комната с высоким потолком скудно обставлена, и в ней довольно прохладно. Стены украшают тканые льняные панно, окрашенные в яркие цвета или декорированные вышивкой, — время шпалер наступит лишь в следующей половине века. Ковры также чрезвычайно редки в Европе XIII столетия: пол устлан тростником. Обстановку составляют скамьи, стол на козлах, с которого после трапезы снята скатерть, массивный посудный шкаф, где поблескивают блюда и всевозможное столовое серебро, и низкий буфет, в котором хранится оловянная и глиняная посуда для повседневного использования. Шкафы и сундуки представляют собой конструкцию из вертикальных стоек, обитых горизонтальными планками, образующими стенки. Несмотря на железные полосы, стягивающие древесину, а также кожу или льняную ткань, наклеенную изнутри или снаружи, боковины мебели трескаются, лопаются и деформируются. Пройдет еще два века, прежде чем кто-то сообразит скреплять части деревянной мебели при помощи комбинации из шипа и паза, так чтобы древесина, усыхая и разбухая, оставалась невредимой.

Если меблировку дома можно назвать скудной, о костюме хозяев такого точно не скажешь. Одеяния горожанина и его жены пошиты из льна и шерсти, окрашенных в яркие красный, зеленый, синий и желтый цвета, и оторочены мехом. Женский и мужской костюм мало отличаются друг от друга, но различия все же есть. Век назад и женщины и мужчины носили практически одинаковые длинные, свободного кроя туникообразные одеяния — котты, поверх которых надевалось также мало различное для двух полов верхнее платье — роба. Теперь мужская одежда стала короче и дополнилась тем изобретением Средних веков, что стало символом мужественности, — штанами, которые в то время представляли собой плотно облегающую ногу комбинацию коротких нижних штанов и плотных чулок. Остальной наряд состоял из укороченной котты с длинным рукавом, поверх которой надевался сюрко без рукава, сшитый из первоклассной шерстяной ткани, а также иногда худ — головной убор в виде капюшона. Выходя на улицу, горожанин мог надеть также плащ, скрепленный на плече пряжкой или цепочкой: несмотря на то что некое подобие пуговиц уже использовали для украшения, петель для них еще не придумали (это случится только к концу века). Одежда не имела карманов, поэтому деньги и иное имущество носили либо в кошеле, подвешенном к поясу, либо просто в рукаве. Дополняли наряд горожанина остроносые туфли из мягкой кожи.

Женщина могла надеть костюм, состоящий из платья с рукавами, зашнурованными от запястья до локтя, а поверх него — сюрко, перетянутого поясом на талии, широкие рукава которого позволяли видеть рукав нижнего платья. Туфли изготавливались из мягкой кожи и имели тонкую подошву. Представители обоих полов носили нижнее льняное белье: женщины — длинную рубашку-камизу, мужчины — нижнюю рубашку и короткие нижние штаны-брэ с поясом из шнура или тесьмы.

Волосы, разделенные неизменным прямым пробором, женщины сплетали в две длинные косы, скрывая их под чепцом из тонкого полотна, мужчины же — носили остриженными длиной до подбородка, иногда с челкой, а сверху чаще всего надевали мягкую шляпу — каль. Мужские подбородки были покрыты щетиной, поскольку известные в ту пору инструменты могли обеспечить лишь довольно грубое бритье, а цирюльника горожане могли посещать лишь раз в неделю.

На время трапез стол в зале второго этажа покрывает широкая скатерть. Для удобства обслуживания все садятся по одну сторону. С этой стороны скатерть спускается до самого пола, и длинный край выполняет роль общей салфетки. На праздничных обедах скатерть иногда заменяют вместе с переменами блюд. Из приборов на столе — ножи и ложки, роль тарелки для мяса выполняют толстые куски вчерашнего хлеба. Принято использовать несколько видов ножей: для нарезания мяса, хлеба, вскрывания устриц и скорлупы орехов, — но вилок на столе нет ни одной.

На столе стоят чаши с двумя ручками, называемые экюэль[11], по одной на двух человек, в них подают супы. Соседи по столу делят одну экюэль, равно как и кубок для вина и ложку. Жидкие остатки пищи выливают в большой керамический сосуд, а толстый кусок хлеба с проделанной в нем дырой служит солонкой.

Когда ужин готов, слуга трубит в рог. Уже подготовлены полотенца, чаши и кувшины: каждый ополаскивает руки (не используя мыло). Проявлением любезности считается разделить чашу для омовения с соседом по столу.

Если за столом нет ни одного служителя церкви, младший из членов семьи произносит благодарственную молитву. Остальные гости присоединяются, вместе произнося «аминь».

Ужин может открывать бульон из каплуна — блюдо, представляющее собой нечто среднее между супом и тушеным мясом: на дно экюэли выкладывается мясо, которое заливается бульоном и посыпается специями. Второй переменой может быть подан порей — суп из лука-порея, репчатого лука, свиных рубцов и ветчины, сваренных в молоке с добавлением крепкого бульона и хлебных крошек. За ним может следовать сиве из зайца — своеобразное рагу, приготовленное из жаренного на огне мяса, которое затем было порезано на кусочки и тушилось вместе с репчатым луком, уксусом, вином и специями. Для густоты и в это блюдо добавляли хлебные крошки. Каждую перемену обильно запивали вином из глиняных кувшинов.

В случае особенно торжественного застолья жаркое и прочие мясные и рыбные блюда сменяли друг друга еще не раз. Завершать прием пищи могли фрументи — сладкая молочная каша из пшеницы, плоды инжира и орехи, вафли и вино с пряностями.

В дни поста обитатели дома собирались за трапезой лишь раз — после вечерней службы. Обычно это был довольно скудный ужин: всего лишь хлеб, вода и овощи. Впрочем, верующие не всегда строго соблюдали это правило, и на деле даже священники ухитрялись найти лазейку в суровом предписании. Веком раньше святой Бернард с негодованием описывает «постное» меню клюнийского монастыря в таком духе:

Одно блюдо сменялось другим. В тот день должно было воздерживаться от мяса, посему была подана двойная порция рыбы… Все было столь искусно состряпано, что и после четырех, и пяти перемен аппетит по-прежнему не угасал… Невозможно было сосчитать (и это не упоминая прочего), сколько видов блюд из одних только яиц было изготовлено и сервировано, насколько изобретательно все это было облуплено, взбито в пену, сварено вкрутую, порублено, как одно за другим оно являлось на стол то жареным, то печеным, то смешанным с другой пищей, то само по себе… Что могу сказать я о питии чистой воды, если даже разбавить вино, вода не была допущена? Все мы, монахи, страдаем от плохого пищеварения, и за то разрешено нам следовать совету апостола: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов»[12]. Вот только лишь слово «немного», что поместил он на первое место, мы где-то обронили.

Несмотря на то то все блюда, за исключением супов и соусов, ели, используя пальцы, поведение за столом регулировались определенными правилами^8. Люди благородного сословия ели неспешно, откусывали пищу маленькими кусочками, не разговаривали во время еды и не пили, кода рот занят пищей. Пищу никогда не отправляли в рот при помощи ножа. Жидкие блюда должны были поглощаться бесшумно, и ложку не следовало оставлять в блюде. Нельзя было допускать отрыжки, наклоняться над столом и нависать над тарелкой, ковыряться в носу или зубах, а также чистить ногти. Еду не следовало обмакивать в солонку. Хлеб надо было ломать, а не откусывать. И дуть на еду, чтобы она скорее остыла, хоть и практиковалось, но также не одобрялось правилами хорошего тона. И перед тем как сделать глоток вина, непременно нужно было отереть жир с губ, — помня о том, что делишь один кубок на двоих с соседом.

После того как семья встает из-за стола, наступает очередь слуг и учеников. Им позволено есть досыта, но не рассиживаться за столом. После всю посуду и скатерть убирают со стола, моют миски, ложки и ножи и чистят котелки и горшки. Один из слуг отправляется с двумя ведрами к колодцу в конце улицы. Остальные собирают и выносят остатки пищи за дверь, где обычно уже поджидает один или пара нищих; в плохие времена там может собраться целая толпа. В прошлом столетии попрошайкам было разрешено входить в большие дома и клянчить еду прямо во время трапезы; теперь же они не имеют права пересекать порога.

Вторым по значимости помещением второго этажа является кухня, а ее главным элементом — камин, пристроенный вплотную к очагу главного зала и делящий с ним одну трубу. Размеры кухонного камина таковы, что в него может войти, выпрямившись в полный рост, взрослый мужчина, а ширина позволяет сжигать метровые бревна. Пламя пылает здесь практически непрерывно. Если же огню все-таки случается угаснуть, слуги разжигают его при помощи куска металла, формой напоминающего утюг в профиль, которым бьют по куску кремня, высекая таким образом искры.

В очаге над огнем подвешен чайник, в котором постоянно греется вода. Прочие чайники и котлы ставятся на таганы. Всевозможные шумовки, ложки, лопатки и черпаки, кочерги, щипцы, вертела и поварские вилки на длинной ручке развешаны возле камина. Неподалеку стоят ведро для кухонных отбросов, периодически опорожняемое, и бочка с водой. В кожаных ведрах плавает живая рыба, рядом можно обнаружить деревянную бадью для квашения. На длинном столе у стены красуются всевозможных размеров горшки. На полках над столом хранится всякая мелкая утварь: сита, дуршлаги и терки, всевозможные ступки и пестики. Полотенца для рук подвешены так, чтобы по ним не могли взобраться мыши.

Возле стола стоит шкаф для специй — запертый, поскольку кое-что из хранящегося в нем стоит поистине баснословных денег. Шафран, например, даже супруга богатого горожанина может заполучить лишь в крошечном количестве — и стоить оно будет значительно дороже, чем аналогичное количество золота. Имбирь, мускатный орех, корица и некоторые другие приправы, которые привозят из далеких стран Востока, почти столь же драгоценны. Чуть более щедро расходуются гвоздика, канелла, шелуха мускатного ореха, зира. Перец, так же как и горчица, стоит достаточно дорого, и его могут позволить себе лишь состоятельные горожане. Впрочем, помимо этих пряностей, в распоряжении хозяйки травы из собственного сада, которые сушатся в пучках, подвешенные к балкам кухонного потолка: базилик, шалфей, чабрец, майоран, розмарин и тимьян.

Этажом выше над главным залом-соларом и кухней расположены хозяйские спальни. Кровать под балдахином, где спят глава дома с супругой, представляет собой поистине монументальное сооружение более двух метров что в длину, что в ширину. Соломенный матрас укладывается на основание из переплетенных канатов и покрыт льняными простынями и шерстяными и меховыми одеялами; подушки набиты перьями. Кровати детей меньше размером и покрываются саржевыми и сермяжными одеялами. Обстановка спальных комнат довольно скудна: чаша для умывания на подставке, стол, пара стульев, сундук. Вероятно, раз в неделю сюда приносят деревянную лохань для купания, в которую слуги ведрами натаскивают воды, нагретой над кухонным очагом. В перерывах между банными процедурами обитатели дома моют голову.

Вдоль стены у изголовья кровати устроена горизонтальная деревянная штанга, на которую на ночь вешают снятую одежду. Скромность предписывала мужу и жене ложиться в постель в нижнем белье, которое, после того как погашена свеча, нужно снять и положить под подушку, — люди спят обнаженными.

Уборная обычно представляет собой уличный туалет и располагается на конном дворе. Лишь немногие городские дома могут похвастаться ретирадой при спальне, откуда нечистоты по желобу попадают в специальную емкость в подвале, которая периодически опорожняется. Идеальным случаем расположения подобной уборной было устройство ее над водой, чем мог похвастаться графский дворец, выстроенный на канале. Другой пример практичного решения — дренажная труба, отводившая нечистоты в соседний ручей или канаву.

В домах ведется непрестанная война против блох, постельных клопов и прочих насекомых. Существует несколько стратегий. Согласно одной необходимо собрать все покрывала, меха и одежду и, туго свернув, уложить в сундук так плотно, чтобы блохи задохнулись. Также домохозяйка может намазать птичьим клеем или скипидаром хлебную тарелку, поставив в центре зажженную свечу. Ну или — совсем уж просто — расстелить на соломенном матрасе белую овечью шкуру, на которой врага просто заметить и сокрушить. Летом используются сетки, задерживающие мух и комаров; существует немало иных ловушек для насекомых, простейшая из которых — ленты ветоши, намазанные медом.

Даже самым состоятельным городским семьям было непросто сделать повседневную жизнь комфортной. Но именно стремление к комфорту со стороны большого числа людей и есть признак развивающейся цивилизации.

Глава III

Средневековая домохозяйка

Надежда на заботы жены поддерживает его дух… как перед жарко пылающим очагом он будет бережно разут, ноги его омоют и облачат в свежие чулки и обуют в чистую домашнюю обувь, подадут ему славной еды и напитков за славно накрытым столом, где все продумано и предусмотрено, уложат в славную постель на белые простыни… славно укроют прекрасными мехами и утешат при помощи иных радостей и забав… о которых я умолчу; а на следующий день его уже будут ожидать свежее белье и вычищенный костюм.

«Парижский домохозяин»[13]

На рассвете колокола собора вызванивают первые ноты диалога, который на протяжении дня задает ритм жизни граждан Труа. Именно собору, в связи с его статусом епископской церкви, принадлежит право подать голос первым — раньше графской капеллы или Нотр-Дам-о-Ноннэн. Это превосходство было завоевано епископом Эрве в яростном диспуте.

В Труа так много колоколов, что по этому поводу даже родился стишок:

— Откуда ты?

— Я из Труа.

— Чем вы живете там?

— Звоним в колокола.

Колокола, впрочем, звонили не ежечасно, а через каждые три часа^9, отмечая время церковных служб. Людям было мало дела до того, который сейчас час, главное, что их волновало: сколько времени осталось до наступления темноты. Церковные колокола были

единственным способом исчисления времени. В монастырях, церквях и общественных зданиях могли быть песочные или водяные часы. Механические часы с гиревым приводом в то время еще не изобретены.

Утренний колокольный звон сразу после рассвета — Первый час — знаменовал начало дневной жизни города. Городская стража оставляет ночные посты, воры прячутся в свои укрытия, а честные люди принимаются за работу. Раньше всех снимают с грохотом ставни и открывают двери для посетителей кузницы и лавки мясников. Коровы, овцы и свиньи, мыча, блея и повизгивая, покидают хлева и бредут на пастбища за пределами городских стен. Заспанные служанки с ведрами направляются к колодцам.

Обитатели высоких домов медленно покидают постели, облачаясь в нижние рубахи, сложенные накануне вечером под подушку. Прочие элементы костюма также находятся там, куда были определены накануне, — на вешале в изголовье кровати. Лицо и руки омываются холодной водой. Порядочная супруга горожанина завершает свой утренний туалет, расчесывая и заплетая волосы. Не раз в своей жизни она слышала проповеди, порицающие тех женщин, кто позволяет себе пользоваться косметикой. Священники не устают напоминать своим прихожанкам, что парики собраны из волос особ, которые ныне находятся в аду или чистилище, и что Иисус Христос и Его благословенная Мать хотя и владеют миром, но никогда не помышляли о ношении шелковых поясов, расшитых золотом и серебром, кои в такой моде среди благосостоятельных дам. Не удостоены одобрения церкви и повязки, при помощи которых некоторые дамы утягивают грудь: в ином мире, говорят проповедники, обратятся эти повязки огненными лентами.

Идеал женственности того времени — стройная фигура, светлые волосы и бледная кожа — словами поэта: «Бела, как снег на льду». Ради достижения этого идеала женщины использовали всевозможные притирания, которые должны были помочь осветлить кожу; хотя иногда случалось и так, что кожа облезала вместе с пигментом.

Одна из первых рутинных утренних обязанностей хозяйки дома — покупка продуктов, за которыми нужно было ходить ежедневно. В Труа большинство поставщиков провизии селились на узких улочках вокруг Сен-Жан: улице Домино (Rue du Domino), улице Круазетт (Rue des Croisettes) — улице Крестиков, на Кур де Ранконтр (Cour de la Rencontre) — Дворе встреч. Название многих улиц указывало на торговую практику, которая на них процветала: улица Кордери (Rue de la Corderie) — улица Канатчиков, улицы Гран-Таннери (Rue de la Grande Tannerie) и Пти-Таннери (Rue de la Petite Tannerie) — Большая и Малая улицы Дубильщиков, улица Орфаврери (Rue de l’Orfàvrerie) — Золотых дел мастеров, улица Бакалейщиков. Храмовая улица, улица Тампль (Rue du Temple), пролегала мимо Командорства тамплиеров.

Вывески добавляют яркие акценты на фасады построенных вплотную друг к другу домов: на вывеске лавки винодела красуется лоза, на вывеске аптекаря — три золоченые пилюли, на вывеске цирюльника, практикующего хирургические процедуры, — белая рука с красными полосами, изображение единорога обозначает дом золотых дел мастера, а вывеска с лошадиной головой указывает, что в лавке продается конская сбруя.

Покупателям приходится тщательно смотреть под ноги, ибо улицы полны неприятных сюрпризов. В квартале мясников, которые рубили мясо тут же в лавке, ручейки высохшей на солнце крови пестрят среди требухи с роями кружащихся над нею мух. Перед прилавком торговца птицей шипят и гогочут привязанные снаружи гуси. Тут же на земле барахтаются утки и куры со связанными лапами, а также зайцы и кролики.

В кошелях хозяек, которые придирчиво ощупывают здесь эту живность, три вида монет: две медные — обол и пол-обола, самые мелкие монеты Средневековья, и серебряная монета, денье. Жирный каплун стоит шесть денье^10, обычная курица — четыре, кролик — пять, а крупный заяц — двенадцать денье.

Неподалеку от мясной лавки и лавки торговца птицей расположились прочие торговцы снедью. В лавке пекаря продаются вафли по три денье за фунт. Отличается изобилием и ассортимент в лавке зеленщика и торговца специями: большой кувшин уксуса здесь можно приобрести по цене от двух до пяти денье, а большинство пригодных в пищу масел стоит от семи до девяти денье — за исключением оливкового, которое ценится вдвое дороже. Соль стоит дешево (пять фунтов за два денье), перец дорог (четыре денье за унцию), сахар — еще дороже. Даже мед был дорогим продуктом. Не многие в Средние века могли позволить себе подсластить блюда.

В лавке пекаря можно видеть, как ученик, орудуя деревянной лопатой на длинной ручке, вынимает из печи хлебы. Цена на каждый вид фиксирована законом. Так же как и вес — с учетом разрешенных колебаний, зависевших от собранного урожая пшеницы. В нынешнем году хлеб довольно дорог. Некоторые пекари нечисты на руку и не соблюдают установленного законом веса или экономят на качестве продуктов. Для предотвращения подобных случаев каждый из них обязан маркировать испеченные хлебы собственной печатью. Пойманного на мошенничестве приковывают к позорному столбу с недостойным товаром на шее.

Хозяйки неизменно бдительны и зорко примечают сомнительное качество или недостачу в количестве товара: разбавленное вино, молоко или масло, перебродивший хлеб, накачанное водой мясо, несвежую рыбу, подкрашенную свиной кровью, сыр, выглядящий более жирным, чем на самом деле, благодаря вымачиванию в крепком бульоне. Нечестный торговец — герой многих анекдотов. Вот самый забавный:

«Человек просит колбасника о скидке, ибо постоянно покупает его товар уже семь лет.

— Семь лет! — восклицает колбасник. — И вы по сию пору живы!»

Помимо лавочников, продукты можно приобрести у лоточников. К Третьему часу (около девяти часов утра) их выкрики вливаются в уличный шум. Вразнос продают рыбу, курицу, сырое и соленое мясо, чеснок, мед, репчатый лук, фрукты, яйца, лук-порей, пирожки с фруктами, рубленой ветчиной, курицей или угрем, приправленными перцем, а также мягкий сыр и яйца. «Вкусный шампанский сыр! Вкусный сыр из Бри!» — кричали уличные торговцы в Париже, а возможно, и в Труа. Вразнос торгуют и вином, и молоком.

Закупка продуктов — лишь первый этап в приготовлении еды. Все это будет приготовлено на открытом огне (в частных домах нет печей), своими руками и при помощи кухонной утвари из железа, меди, олова и керамики — никакой стали или стекла. А еще — никакой бумаги или чего-либо из нее произведенного, никакого шоколада, кофе или чая, картофеля, риса, спагетти или иных макаронных изделий, помидоров, тыквы, кукурузы, никакого разрыхлителя для теста, соды и желатина. Цитрусовые — редкий деликатес.

Способов сохранения продуктов тоже доступно немного. Рыбу хранят либо живой, либо замачивают в чане для маринования, либо солят или коптят; мясо тоже можно засолить; зимние овощи сохраняют в холодном погребе; некоторые фрукты, овощи и травы засушивают на солнце.

Время обеда зависит от сезона и от того, когда оканчивается рабочий день хозяина дома: для кого-то обеденный час наступает не раньше десяти вечера. Но работа на кухне закипает заблаговременно. Слуги моют, чистят, рубят, обдают кипятком; толкут в ступке травы, жарят и запекают мясо. Истолченные хлебные крошки используют в соусах для загущения вместо муки. Рецепты приготовления отличаются обескураживающей замысловатостью — за исключением мяса на вертеле, которое просто методично вращают над огнем. Овощи нужно почистить, помыть и долго вываривать в нескольких сменах воды; ступка и дуршлаг ни секунды не стоят без дела; списки ингредиентов бесконечны. В меню трапезы в состоятельном доме за всевозможными бульонами и густыми супами, тушеным мясом, мясом, жаренным на вертеле, и рыбными блюдами следуют соленья, а затем фрукты или выпечка, пряное вино и вафли. На праздничных застольях последнюю перемену предваряет вычурно украшенное антреме[14]. И это не какое-нибудь бисквитное пирожное, а целые головы вепрей или лебеди, запеченные в собственных перьях: их с большой помпой выносят на деревянных блюдах, чтобы вызвать восхищение пирующих.

Помимо перечисленного, на хозяйке и ее слугах (которые даже в состоятельных домах немногочисленны) лежит бессчетное множество иных обязанностей. И однако же, быт горожанки не сравнить с повседневной жизнью жены крестьянина, которой в придачу приходится прясть и собственноручно изготавливать ткани.

Среди повседневных задач — перестилание постелей; для того чтобы справиться с обширной хозяйской кроватью, используют специальную длинную трость. Следует перетрясти покрывала и подушки, опорожнить ночные горшки. Утром слуги разводят огонь в кухонном очаге, приносят воду и наполняют большой железный чайник, метут полы в помещениях первого этажа, иногда устилают пол свежим тростником.

В Труа есть прачки, но в большинстве домов со стиркой справляются самостоятельно. Время от времени рубахи, скатерти и постельное белье замачивают в корыте в смеси золы и каустической соды, после чего бьют вальком, полощут и сушат на солнце. В хозяйстве используют также жидкое мыло, которое варят из каустической соды и жира. Твердое мыло куда лучшего качества изготавливают в Испании на основе оливкового масла, но оно стоит дорого, и использовать его повседневно накладно.

Меха и шерстяную одежду периодически выбивают, вытряхивают и тщательно осматривают. В ходу специальный раствор для чистки мехов и шерсти, в состав которого входят: вино, щелок, фуллерова земля (сукновальная глина) и сок неспелого зеленого винограда. Жирные пятна выводят теплым вином, натирают фуллеровой землей или вымоченными в теплой воде птичьими перьями. Яркость поблекшим цветам возвращают, промакивая материю губкой, пропитанной слабым раствором щелока или кислым виноградным соком. Свалявшиеся от сырости меха сбрызгивают вином с разведенной в нем мукой, оставляют просохнуть, а затем растирают и разминают до восстановления первоначального вида.

Горожанки, как и сельские жительницы, возделывают сады, где выращивают латук, щавель, лук-шалот, свеклу, зеленый лук, а также пряные травы — равно для медицинских и кулинарных целей: шалфей, петрушку, укроп, ясенец, базилик, иссоп, руту, чабрец, кориандр, мяту, майоран, мальву, репейник, паслен, огуречную траву. Цветы в этих садах растут вперемежку с овощами и травами и не менее успешно используются в приготовлении пищи. Лепестками лилий, лаванды, пионов и бархатцев украшают жаркое; из фиалок, порубленных с репчатым луком и латуком, получается салат; розы и примулы тушат, чтобы приготовить десерт. Кусты смородины и малины, грушевые и яблочные деревья, мушмула, виноградные лозы также в изобилии растут в городских садах^11. В более населенных городах тесная застройка прежде не способствовала разведению садов, но теперь столь крупные из них, как Париж, взялись расчищать особенно густо застроенные районы, чтобы разбить на их месте общественные сады, — так появились сад Пре-о-Клер и сад, устроенный по приказу Людовика IX на одном из островов Сены.

С крестоносцами и паломниками во Францию проникали иноземные растения, в их числе олеандр и гранатовое дерево. Легенда гласит, что ранункулюс, или садовый лютик, был привезен во Францию из Святой земли Людовиком Святым, а красную розу Прованса, которая стала эмблемой города, привез из похода Тибо Трубадур (впрочем, привезенный Тибо цветок был скорее розовой дамасской розой — необычной для эпохи Средневековья тем, что она цветет более одного раза в сезон). Эдмунд Ланкастерский после женитьбы на вдове племянника Тибо заимствовал розу Прованса для эмблемы собственного рода, и, таким образом, именно красная роза Ланкастеров, экс-роза Прованса, подарила романтическое название кровавой династической войне британцев.

Монастыри также вносили свою лепту в городскую практику садоводства, разводя те сорта овощей и фруктов, которые иначе могли быть со временем утрачены, либо, наоборот, распространяя новые разновидности вместе с навыками их разведения, когда монахи совершали паломничества.

Во многом быть женщиной в XIII веке значит ровно то же, что и в любую другую эпоху. Можно сказать, что средневековая женщина до определенной степени «угнетена и эксплуатируется», как и в любые иные времена, но, как и в любые иные времена, все зависит от социального статуса: жена горожанина отнюдь не рабыня. Напротив, она достойный и значимый член социума, играет важную роль в своей семье и уважаема в сообществе. Незамужние женщины могут самолично владеть имуществом и наследовать состояние — в отсутствие наследника мужского пола. Женщины, к какому бы социальному классу они ни принадлежали, имеют право на собственность, закрепленное законом и обычаем. Женщина может выдвинуть судебный иск и выступать ответчиком, может законно завещать свое имущество, заключать договоры и даже лично ходатайствовать за себя в суде. Известны случаи, когда женщины выступали адвокатами на процессах над мужьями, подобно Порции.

Женщины из состоятельных семей умеют читать, писать и считать; некоторые немного знают по латыни или могут похвастать такими благородными навыками, как умение вышивать и играть на лютне. Девочки получают образование под руководством частного учителя либо в школе при монастыре — школа для девочек при монастыре Нотр-Дам-о-Ноннэн была основана еще в VI веке. Женщины не учатся в университетах, но и мужчины, за исключением тех, кто избрал для себя путь священника, законника или медика, не учатся в них также. В среде поместного дворянства женщины образованны лучше мужчин. В рыцарском романе «Галеран Бретонский» мальчик и девочка, растущие вместе, каждый получают типичное в то время для своего пола образование: девочка учится шить, читать, писать, говорить на латыни, играть на арфе и петь; мальчик — соколиной и псовой охоте, стрельбе, верховой езде и игре в шахматы.

За пределами дома женщины задействованы в поразительном множестве работ и ремесленных занятий. Женщина может стать учительницей, повитухой, прачкой, кружевницей, швеей и даже принимать участие в торговле и иных традиционно мужских занятиях^12: ткачестве, сукноделии, цирюльничестве, плотницком, шорном или кровельном деле и много где еще. Жены обычно заняты в ремесленном производстве мужа; вдовы, после смерти супругов, продолжают вести торговлю. Нередко и дочери, наряду с сыновьями, обучаются отцовскому ремеслу. В сельской местности девушек принято нанимать в качестве помощниц по хозяйству. Владелица поместья управляет им в дни, когда супруг отлучается на войну, в Крестовый поход или отправляется в паломничество; жены горожан, в отсутствие мужей, ведут их торговые дела.

Женщины ощущают неравенство, когда дело касается платы за труд, — за аналогичные работы мужчины получают больше. Английский трактат по домоводству недвусмысленно утверждает: «Если в вашем поместье нет молочного хозяйства, всегда во благо иметь женскую прислугу, что обходится куда дешевле мужской».

В политической жизни женщины безгласны. Они не могут стать членами городского совета или суда, занимать должность провоста, равно как и любой чиновничий пост. Собственно, первоначальная причина этому — отсутствие у женщин оружия. Впрочем, некоторые женщины все же играют весьма значимые роли в политике — королева Матильда Английская, также известная как императрица Мод, Алиенора Аквитанская, Бланка Французская, Жанна, графиня Фландрская, Бланка Наваррская, графиня Шампани, и многие другие. Графиню Марию, супругу Генриха Щедрого, попросили рассудить спор между церквями Святого Этьена и Святого Лупа и ее сводным братом Гильомом Белые Руки, архиепископом Реймсским, дабы решить серьезные вопросы, касающиеся в том числе сеньории в Верту. Во время войны или, по крайней мере, осады женщинам часто доводилось совершать героические поступки.

Влияние некоторых женщин распространяется и на церковную жизнь. Аббатисы монастырей, подобных Нотр-Дам-о-Ноннэн^13, облечены ответственностью решать вопросы большой важности. Традиционно такие посты занимают дамы высокого положения, как, например, Алиса Виллардуэн, дочь маршала Шампани. Аббатисы отстаивают свои права решительно: считаные годы спустя аббатиса Нотр-Дам-о-Ноннэн Од де Пужи откажется подчиняться папской воле и возглавит отряд вооруженных мужчин, чтобы противодействовать велению понтифика, которое, по ее мнению, сулит вред ее аббатству. Своим экстраординарным влиянием эта должность обязана традиционной верой в ее древнее происхождение — принято считать, что она была утверждена еще в III веке. Собственно говоря, власть аббатис даже превосходила епископскую. Каждый новый епископ должен был въехать во главе процессии в аббатство верхом на коне, которого вместе с седлом должен был отдать в конюшни аббатисы. В монастыре епископ преклонял колена, после чего аббатиса вручала ему крест, митру и молитвенник. Затем он произносил клятву: «Я… епископ Труа, клянусь блюсти права, бенефиции, привилегии и свободы сего монастыря Нотр-Дам-о-Ноннэн, и да поможет мне Бог и его святые угодники». Ночь епископ проводил в стенах монастыря, наутро получая в подарок кровать, в которой спал, вместе со всеми постельными принадлежностями. Лишь на следующий день происходило рукоположение в сан в соборе Труа.

Но и за пределами монастыря некоторым женщинам удалось достичь значимого положения. Таковы Мари де Франс — самая одаренная поэтесса Средних веков, и возлюбленная Пьера Абеляра премудрая Элоиза — самая знаменитая из ученых женщин той эпохи, но и не только они. Живший в те самые годы ученый Альберт Великий, дискутируя вопрос, знала ли Дева Мария семь свободных искусств, пришел к утвердительному выводу.

Культ Девы Марии способствовал возвышению образа женщины и снабжал аргументами противников проповедников-аскетов, которые, клеймя женскую способность к соблазнению мужчины, награждали представительниц слабого пола такими прозвищами, как «дьявольский искус», «тварь неразумная», «зловонная роза», «печальный рай», «сладкий яд», «обольстительный грех» и «горькая сласть». Этой женоненавистнической позиции противостоял, в свою очередь, рыцарский культ Прекрасной Дамы. Церковь, вслед за апостолом Павлом, предписывала женам повиноваться мужьям, однако не как безгласной служанке или объекту любовных утех, но как его спутнице. Супругам полагалось относиться друг к другу уважительно, и многие мужья и жены называли друг друга не иначе как «господин» и «госпожа».

Впрочем, рукоприкладство в отношении жен было обычным делом в те времена, когда телесные наказания практиковались повсеместно, и совершенно не обязательно самые тяжкие из них доставались женам. Современник отмечает, что редкий мужчина может похвастаться господством в собственном доме, где почти повсюду безраздельно царит хозяйка, помыкая своим супругом. О том же сетует один из проповедников, утверждая, что прежде жены были покорны своим мужьям и кротки, точно агнцы, нынче они обратились львицами. Его собрат рассказывает такую историю: на море случился шторм, и, когда моряки решили выбросить в бушующие волны самое тяжелое на борту, дабы облегчить корабль, некоторый муж предложил им свою супругу со словами, что не найдется на свете ничего столь же невыносимого. Выражение «кто в семье носит штаны» уже в ходу, а муж-подкаблучник — излюбленная тема комических стихотворных новелл-фаблио.

Возможно, самая важная деталь, которую можно отметить, повествуя о средневековых женах и хозяйках дома, — это появление такой вещи, как дамский кошелек. Средневековая женщина ходит за покупками, подает милостыню, платит налоги, нанимает работников; в случае необходимости она может откупиться от неприятной обязанности или дать взятку.

Женщина может распорядиться своими деньгами множеством разных способов. Дамы передают церкви щедрые пожертвования в виде земель, денег и всевозможного личного имущества; учреждают монастыри, монастырские школы, больницы и приюты; покупают доходные должности своим сыновьям и оплачивают обучение дочерей в монастырских школах; вкладывают средства в торговые предприятия. История доносит до нас тексты проповедей, в которых женщины осуждаются за ростовщичество и ссуды под залог, за намеренную манипуляцию ценами и безудержное мотовство в погоне за предметами роскоши. Женщины имеют возможность путешествовать, подчас ни много ни мало как в саму Святую землю.

Женщина со средствами в Средневековье, как и всегда, — персона, с которой считаются.

Дочерям горожан, равно как и дочерям рыцарей, предписаны определенные правила поведения. Трубадур Робер из Блуа зафиксировал кодекс поведения для дам благородного сословия:

По дороге в церковь или куда-то еще даме должно шествовать достойно, не ускоряя шага и не ударяясь в бег, равно как и не позволять себе чрезмерно расслабленной походки. Приветствовать должно любого, будь он даже бедняк.

Даме не должно позволять прикасаться к своей груди кому-либо, кроме супруга. Дабы избежать этого, ей не должно позволять кому-либо прикалывать брошь или булавку к своему корсажу.

Даме не должно позволять целовать себя в уста кому-либо, кроме супруга. Если же она пренебрежет этим правилом, ни благорасположение, ни благочестие, ни высокое положение не уберегут ее от последствий.

Женщин порицают за манеру смотреть подобно ястребу-перепелятнику, готовому броситься на добычу. Будь настороже: взгляды — посланцы любви; мужчины податливы и охотно увлекаются в эту ловушку.

Если кавалер оказывает даме знаки внимания, похваляться этим ей не должно, ибо похвальба в этом случае не что иное, как низость. И потом, если впоследствии ей вздумается полюбить этого человека, удержать это в секрете будет много труднее.

Даме должно избегать носить модные декольте — признак бесстыдства.

Дама не принимает подарки. Дары, что преподносятся втайне, стоят дорого, ибо оплачиваются честью. Есть, однако, честные подарки, за которые надлежит благодарствовать.

Прежде всего, даме чужда всякая брань. Гнева и грубых слов достаточно, чтобы отличить женщину низкого происхождения от благородной особы. Мужчина, что нанес даме обиду, покрыл позором лишь себя самого; верный способ разбить сердце женщине, осыпавшей другую бранью, — это отказаться отвечать ей.

Даме не должно богохульствовать, пить чрезмерно или есть чрезмерно.

Та дама, что остается безмолвна со склоненной головой, когда ее приветствует благородный господин, демонстрирует дурное воспитание. Дама откидывает худ пред тем, кого желает почтить. Лишь при одном условии склоненная голова оправданна: если даме есть что скрывать — желтый цвет лица либо некое уродство. Если только лишь улыбка ее непривлекательна, достаточно прикрыть рот рукой.

Дамам, чьим лицам присуща бледность, должно обедать рано. Хорошее вино дарит лицу краски. Тем, кому присуще дурное дыхание, подобает сдерживать его в церкви, получая благословение.

В церкви следует держать себя с особым достоинством, пребывая на виду всего общества, что зорко подмечает и добро и зло. Надлежит преклонять колена изящно, молиться, воздерживаться от смеха или чрезмерной разговорчивости.

Поднимись в момент чтения Писания, перекрестясь в начале и в конце. Во время поднесения держись прямо. Снова поднимись, со сложенными руками, во время возношения Святых Даров, чтобы после, преклонив колена, молиться за всех христиан. Если дама испытывает нездоровье или ожидает дитя, ей позволено читать Псалтырь сидя.

Если ты наделена хорошим голосом, не стесняйся петь: пой в компании людей, что обратились к тебе с такой просьбой, или же наедине с собою для собственного удовольствия, но не испытывай их терпения, чтобы не дать повода сказать о тебе, как принято говорить в таком случае: «Хороший певец, а скучный человек».

Ногти обстригай часто и коротко во имя поддержания чистоты. Чистота лучше красоты.

Минуя чужие дома, воздерживайся от того, чтобы заглянуть внутрь. Бестактно входить без стука.

Следует знать, как должно вкушать пищу: за столом не следует разговаривать и смеяться чересчур много, тянуться за лучшим куском; будучи в гостях, есть следует умеренно и не следует критиковать поданную пищу; рот, но никогда нос, следует промокать краем скатерти^14.

Глава IV

Деторождение и дети

Едва будучи отмыты от грязи, скоро они мараются снова. Будучи отмываемы и причесываемы своими матерями, они пинаются, и корчатся, и толкаются руками и ногами, и сопротивляются изо всех сил. Они всегда хотят пить, кроме того времени, когда в постели, но там они требуют дать им поесть. Вечно они ревут, гомонят и насмешничают, умолкая лишь во сне.

Бартоломей Английский

Деторождение было величайшей опасностью в жизни женщины XIII века. Если ей удавалось выжить, выносив и произведя на свет ребенка, она получала хорошие шансы в будущем пережить своего супруга. В то время не существовало акушерских инструментов и техник родовспоможения при неправильном предлежании плода. К кесареву сечению прибегали лишь в крайнем случае: когда мать или дитя были уже мертвы, и тогда его проводили без всяких антисептиков или анестезии. Если особенности строения материнского организма не позволяли пройти детской головке — что ж, ничего не поделаешь.

Шансы младенца на выживание были еще призрачнее материнских. Множество детей умирало при родах, еще больше в первые годы жизни. Родовые травмы были обычным делом и объяснялись всевозможными мистическими причинами. Король Франции Роберт Благочестивый, который правил в первой половине XI века, был отлучен от церкви за женитьбу на вдове, сын которой приходился ему крестником, а сама она — троюродной сестрой. Согласно автору хроники, супругов настигла кара, когда собственное их дитя родилось «с гусиной головой» (ребенок родился мертвым), и Роберт, вразумившись, поспешил отослать жену в монастырь.

Согласно старинному суеверию, рождение близнецов было свидетельством сношения матери с двумя разными мужчинами. В популярном рыцарском романе «Галеран Бретонский» жена рыцаря оскорбляет одного из вассалов мужа утверждением, что, как всем известно, дети-близнецы — это отпрыски двух отцов. Два года спустя даме предстоит горько раскаяться в своих словах после того, как теперь уже она сама произведет на свет девочек-близнецов. В начале XIII века Майкл Скот, ученый астролог при дворе императора Священной Римской империи Фридриха II, заявляет, что разрешение от родов множеством младенцев явление вполне нормальное и количество детей в таком случае может достигать семи: три мальчика, три девочки и «средняя клетка» — гермафродит.

Ученые XIII века единодушно убеждены: в течение месяца каждая планета оказывает влияние на формирование младенца в утробе матери. Сатурн дарует способность ясно видеть события и склонность к логическим рассуждениям, Юпитер награждает великодушием и благородством, влияние Марса сулит яростность и гневливость, Солнце — тягу к учению и так далее. Когда влияние планет чересчур сильно, дитя рано начинает говорить, разумно не по годам и умирает в юные лета. По мнению некоторых, если точно известно время зачатия, может быть предсказана вся жизнь ребенка. Майкл Скот призывает всех женщин непременно замечать точный момент с целью помочь составлению астрологического прогноза. Когда его патрон Фридрих II третьим браком женился на сестре Генриха III Английского, акт осуществления брачных отношений был отложен до утра следующего дня, поскольку с точки зрения астрологии этот момент был особенно благоприятен. После чего Фридрих поручил супругу заботам сарацинских евнухов, уверив ее, что она понесла сына. О том же он не замедлил написать в письме королю Англии. Уверенность Фридриха оправдалась: в следующем году его супруга произвела на свет мальчика.

Принято считать, что пол ребенка можно не только предсказать, но и оказать на него влияние. Можно капнуть каплю материнского молока или крови в чистую талую воду: если капля утонет — родится мальчик, если останется на поверхности — девочка. Если в ответ на просьбу протянуть руку беременная протянет правую — ей следует ожидать мальчика, если левую — девочку. Ну и разумеется, женщине, желающей произвести на свет сына, спать нужно только на правом боку.

Когда становится очевидно, что роды вот-вот начнутся, комнату роженицы начинают готовить для приема посетителей: кладут на постель лучшие покрывала, устилают пол свежим тростником, расставляют стулья с подушками. В шкафу представлена настоящая выставка всего самого лучшего из фамильного имущества: золотые и серебряные чаши, произведения мастеров-эмальеров и безделушки из слоновой кости, богато переплетенные книги. Для гостей ставят блюда с засахаренным миндалем и цукатами.

Доктора не приглашают, ибо мужчины не допущены в комнату роженицы, где вся власть принадлежит повитухе. Ее присутствие столь важно, что, когда Людовик IX решил взять в Крестовый поход свою супругу, по его воле королеву сопровождала повитуха, которой довелось принять двоих королевских детей, рожденных на Востоке.

Во время родов повитуха натирает живот пациентки специальной мазью, чтобы облегчить муки и приблизить их окончание. Она ободряет пациентку утешительными словами. Если роды проходят тяжело, на помощь призывают магические обряды: повитуха распускает волосы пациентки, вынимая из них все шпильки. Слуги распахивают все двери в доме, включая все дверцы шкафов, и открывают все ящики; развязывают все узлы. Яшма считается камнем, обладающим силой помогать в родах (равно как и предотвращать зачатие), регулировать менструальные кровотечения и снижать половое влечение. Весьма полезны в родах сухая кровь журавля и его правая лапа; одно из авторитетных мнений настоятельно рекомендует использовать воду, в которой вымыл руки убийца. В особенно тяжелых случаях практикуют магические заклинания, нашептываемые в ухо пациентки, — но священники с неодобрением относятся к этой практике.

После рождения дитя повитуха перевязывает пуповину и перерезает ее, оставляя длину в четыре пальца. Она омывает новорожденного и полностью натирает его солью, после чего бережно обмазывает его нёбо и весь рот изнутри медом, что должно способствовать пробуждению аппетита. Она вытирает его тончайшей льняной тканью и так туго спеленывает свивальником, что дитя оказывается практически полностью обездвиженным и напоминает мумию.

Новорожденного показывают отцу и собравшимся родственникам, после чего укладывают в деревянную колыбель возле материнской кровати, выбирая самый темный уголок комнаты, где свет не может ранить его глаза. Слуга укачивает его, чтобы испарения от горячих, влажных гуморов[15] — жидкостей тела — поднимались к мозгу, усыпляя младенца. Дитя неизменно пребывает туго спеленатым до тех пор, пока не подрастет достаточно, чтобы начать садиться, — делается это из боязни, что в противном случае его нежные члены рискуют деформироваться. Каждые три часа его кормят грудным молоком, омывают, меняют пеленки и натирают розовым маслом.

Женщины с достатком редко сами кормят детей грудью. Кормилицу выбирают очень тщательно, поскольку с ее молоком младенец может впитать любые качества. Она должна отличаться добрым нравом, не иметь физических недостатков, не должна быть ни слишком полной, ни слишком худой. Прежде всего кормилица должна обладать отличным здоровьем, поскольку порченое молоко считается причиной множества детских болезней. Она должна соблюдать диету: есть белый хлеб, хорошее мясо, рис, латук, миндаль и лесные орехи, пить хорошее вино. Она должна много отдыхать, и спать вдоволь, и соблюдать правильный режим труда и банных процедур. Если у кормилицы пропадает молоко, она ест груши, бобы и молочную кашу. Кормилица должна избегать принимать в пищу лук, чеснок, уксус и любые блюда, сильно сдобренные специями. Если доктор прописывает ребенку лекарство, именно кормилица следит за выполнением предписаний. Когда дитя подрастает, в обязанности кормилицы входит разжевывать для него мясо. Кормилицу часто жалуют подарками с целью улучшить ее расположение — и молоко.

Ребенок обычно принимает крещение в день появления на свет. Покрытый шелковым нарядом и золотой тканью, этот комочек рождается пред лицом церкви, представленный ей одной из родственниц, в то время как другая поддерживает полы его крестильного одеяния. Повитуха подает крестильный чепчик. Тут же присутствуют кормилица, родственники, крестные родители и друзья семьи. Для мальчика из этого круга лиц выбирают двоих крестных отцов и одну крестную мать, для девочки — двух крестных матерей и одного крестного отца. Желая избавить родителей от искушения пригласить на эти роли как можно больше влиятельных персон (со стороны которых крестник вправе рассчитывать на великолепные подарки), церковь ограничила количество крестных родителей тремя.

По случаю события церковная дверь украшена, пол церкви устлан свежей соломой, а крестильная купель убрана бархатом и тонкими льняными тканями. Раздетое дитя лежит на столе с шелковой подушкой; елеем священник чертит на его лбу крестное знамение, совершая обряд крещения. Крестный отец подносит младенца к купели, где священник окунает его в воду. Кормилица вытирает и пеленает его, а повитуха надевает крестильный чепчик, чтобы сохранить на лбу младенца начертанный елеем крест.

Запись^15 рождения совершается уже без свидетелей и хранится приходом три столетия. Отец состоятельного семейства может дополнительно запечатлеть имя ребенка и дату его рождения в часослов — фамильную книгу с молитвами. В случаях, когда нужно будет подтвердить возраст человека или его принадлежность к семье перед лицом суда, устные свидетельства акушерки, крестных родителей или священника будут приняты во внимание и зафиксированы нотариусом.

Когда мать оправится от родов, ее вводят в церковь. До этой церемонии она считается нечистой и не имеет права готовить хлеб, подавать еду и иметь контакт со святой водой. Если церемония ее введения в церковь выпадает на пятницу, считается, что это ведет к бесплодию. Если в день церемонии в церкви свершается свадебный обряд, в этом также принято видеть дурное предзнаменование.

Когда подходящий день выбран, молодая мать облачается в свадебный наряд и в сопровождении родных и друзей входит в церковь, держа в руках горящую свечу. Священник встречает ее в дверях церкви, осеняет крестным знамением, окропляет святой водой и читает соответствующий псалом. Держа один конец его столы[16], женщина следует за священником в неф храма, в то время как священник произносит слова, которыми приглашает ее вступить в храм и восславить Сына Божьего и Пресвятую Деву Марию, даровавшую ей благословение материнством. Если мать скончалась во время родов, туже церемонию проводят с участием повитухи или подруги матери, исполняющих роль ее заместителя.

Покидая церковь, мать смотрит лишь прямо перед собой, ибо увидеть в этот момент кого-то, наделенного дурным нравом или каким-либо физическим недостатком, грозит тем, что аналогичной ущербностью может быть поражено и ее дитя. Но если вдруг ее взгляд случайно упадет на маленького мальчика — это хорошее предзнаменование, сулящее в будущем рождение сына.

Венчает торжества по случаю явления на свет нового члена семьи праздник, устроенный для крестных родителей, родственников и друзей.

После того как младенец перерос тугие пеленки, его сразу же переодевают в миниатюрное подобие взрослого платья. Детей воспитывают в известной строгости, поощряя при этом игры. Мать может спрятаться, украдкой наблюдая, как дитя ищет ее, но если ребенок разражается слезами, мать немедленно появится и обнимет его. Ежели ребенок ударится о скамью, мать будет бить ее до тех пор, пока дитя не почувствует себя отмщенным.

Дети играют в волчок, подковки[17] и бросают шарики. Учатся ходить, перемещаясь по дому в ходунках. Девочки играют в куклы, изготовленные из дерева или обожженной глины. И дети, и взрослые принимают участие в уличных играх, вроде казаков-разбойников, игры в кегли или жмурок. Не менее популярны и спортивные развлечения — плавание, борьба, старинные прототипы футбола и тенниса: в последний играют без ракетки, но надевая на руку специальную накладку. Излюбленное развлечение всех социальных классов — петушиные бои. Зимой популярно своеобразное «катание на коньках», роль которых исполняют лошадиные берцовые кости: привязав их к обуви, люди продвигаются по льду при помощи шеста с металлическим наконечником. Мальчишки используют шесты как копья в некоем подобии рыцарского турнира, проносясь мимо друг друга по льду.

Люди всех возрастов играют в кости, шахматы и шашки. Особенно шахматы в большой моде. Некоторые владеют поистине великолепными шахматными досками, установленными на специальных столах, с тяжелыми фигурами, вырезанными из слоновой кости, где кони выглядят как рыцари, побеждающие драконов, а короли и ферзи изображены в виде королей и королев в парадном облачении. Лишь недавно игра обрела свои окончательные правила: до XII века главными фигурами на доске по обеим сторонам были два короля или король и его министр, следовавший за ним по пятам. В конце концов «министр» превратился в «даму», первоначально не меняя своего подчиненного положения в ходе игры. Затем «дама» окончательно превратилась в «королеву»[18] шахматной доски, получив возможность свободно ходить в любом направлении.

Церковь порицала игры в любых формах — будь то настольные игры, лицедейство, танцы, карты, кости и даже физические упражнения (в частности, в отношении студентов университетов). Игры, впрочем, процветали вопреки всему, даже при дворе благочестивого Людовика Святого, как свидетельствует о том хроникер из Труа рыцарь Жан де Жуанвиль. Направляясь на корабле в Крестовый поход и предаваясь скорби по поводу кончины брата Робера Артуа, король пришел в ярость, найдя своего другого брата, графа Анжуйского, играющим в триктрак с Готье де Немуром. Король в ярости схватил доску с фишками и выбросил за борт, возмущенный тем, что брат смеет предаваться игре в такой момент. «Для господина моего Готье, — пишет Жуанвиль, — то была большая удача, ведь перед этим он поставил на кон все свои деньги».

В ходу были и своего рода «салонные игры», которые описаны в пьесе Адама де ла Аля «Игра о Робене и Марион». В игре «Святой Косьма» один игрок представляет святого, остальные же приносят ему всяческие подношения, которые должны представить ему, не засмеявшись. После того как один из «приносящих дары» не сможет сдержать смеха (эту задачу затрудняют и гримасы «святого»), он должен уплатить штраф и сам сделаться «святым Косьмой». В другой игре под названием «Честный король» король или королева, избранные остальным обществом, увенчивается венком из соломы и задает вопросы каждому играющему, в свою очередь отвечая на их вопросы. Вопросы, которые задают крестьяне — персонажи «Игры о Робене и Марион», весьма невинны:

Бодон

Скажи, Готье, ты ревновал хоть раз?

Готье

Да — раз. Был у подружки я

И слышу: кто-то в дверь поскреб.

Я к двери, думал — человек,

а это оказался пес ее.

И далее:

Бодон

В свой черед

Гюар пусть ко двору идет.

Скажи — да помни, лгать ведь грех, —

Какое блюдо лучше всех?

Гюар

Свиной тяжелый, жирный зад,

С приправой чесноку я рад

Всегда до тех пор есть, покуда

Хватает сил[19].

Детской литературы, то есть сочинений, написанных специально для детей, еще не существует. Однако народные предания, сохраняющиеся из века в век, обрастая различными вариациями, служат популярным развлечением и для детей, и для взрослых. Одна из таких историй, которая никого не оставит равнодушным, повествует о пастухе и королевской дочери:

Жил некогда король, который сам всегда говорил лишь правду, и впадал в гнев, если слышал, что его придворные называют друг друга лжецами. И однажды он вовсе запретил произносить слова «Ты лжешь!». А чтобы подать подданным пример, провозгласил, что, если кто из них услышит от него эти слова — «Ты лжешь!», за того он выдаст свою дочь.

И молодой пастух решил попытать счастья. Одним поздним вечером, после ужина, король — иногда он любил так делать — отправился в кухню послушать, как слуги поют песни и рассказывают истории. Когда настал его черед, пастух начал свой рассказ:

— Помогал я батюшке на мельнице, возил мешки с мукой на осле. Раз нагрузил я его слишком тяжело, и осел мой переломился надвое…

— Бедная скотина, — сказал король.

— Тогда я вырезал ореховый прут, соединил две половины моего осла и проткнул его прутом так, чтобы прут удерживал две половины вместе. Осел стал как прежде и повез мою муку покупателям. Что вы на это скажете, сир?

— Довольно неправдоподобная история, — сказал король. — Однако продолжай.

— На другое утро я с удивлением увидел, что прут мой пошел в рост, покрылся листьями, а кое-где даже появились орехи. На нем выросли могучие ветви и росли до тех пор, пока не достигли небес. Влез я на это ореховое дерево, и лез, и лез по нему, и скоро добрался до самой луны.

— Ну это уж немного чересчур, однако продолжай.

— Там увидел я нескольких старух, веявших овес. Когда мне захотелось уже слезть обратно на землю, осел мой ушел вместе с ореховым деревом, так что пришлось мне связывать овсяные бородки, чтобы сплести веревку.

— Это уж совсем чересчур, — сказал король. — Однако продолжай.

— К несчастью, веревка моя оказалась короткой, и я упал на скалу, да так, что голова моя вошла в камень по самые плечи. Я пытался высвободиться, но тело мое вдруг отделилось от головы, а та осталась в камне. Тут побежал я к мельнику и взял у него железный прут, чтобы достать мою голову.

— Все более и более чересчур, — сказал король. — Однако продолжай.

— Когда я вернулся, огромный волк подступался к моей голове, чтобы вытащить ее из скалы и съесть, но я так вытянул его по спине железным прутом, что на заду волка проступили письмена.

— Ну это уж вовсе чересчур! — воскликнул король. — Что же гласили эти письмена?

— А письмена, сир, гласили, что отец твой служил в работниках на мельнице моего деда.

— Ты лжешь! — в ярости вскричал король.

— Что ж, король, я выиграл, — сказал пастух.

Вот так пастух женился на королевской дочери.

Глава V

Свадьбы и похороны

Чтоб в замке поддержать веселье,

Искуснейшие менестрели,

Пленяя пеньем и игрой,

Собрались пестрою толпой.

Гостям готовят развлеченья

По силе своего уменья

Певцы, рассказчики, танцоры,

И акробаты, и жонглеры.

Те принесли с собою ноты,

Те арфы, дудочки и роты,

Тут звуки скрипки и виолы,

Там флейты голосок веселый,

А там девичий круг ведет

По залу легкий хоровод.

Все то, что веселит сердца,

Звучало в замке без конца:

Волынки, барабаны, бубны,

Порой могучий голос трубный,

А то свирель поет опять.

Ну что же вам еще сказать?

В тот день не ведали заботы

О том, чтоб запирать ворота.

И у распахнутых дверей

Впускали в замок всех гостей:

Входил и бедный и богатый.

Кретьен де Труа. Эрек и Энида.

Перев. Надежды Рыковой

В XIII столетии брак обычно соединял судьбы людей одного сословия. Но, как и в любые другие времена, случались и исключения. Нередки были союзы, роднившие процветающие купеческие семейства с представителями мелкого дворянства. Ремесленник путем выгодного брака имел возможность разом получить немалое состояние: вступление в брачный союз с богатой вдовой могло принести ему городской дом, гардероб покойного супруга, мебель, серебро и всевозможную недвижимость.

Браки по сговору были обычной практикой, однако церковь настаивала на необходимости согласия обеих сторон. Проповедники порицали браки, заключенные лишь из соображений обоюдной выгоды. «Столь же справедливым было бы опубликовать объявление о помолвке мессира такого-то с кошельком госпожи такой-то, а в день свадьбы привести в церковь не невесту, но ее деньги или коров», — рассуждал острый на

язык парижский проповедник Жак де Витри. По церковным законам для вступления в брак невеста должна была достичь двенадцатилетнего возраста, жениху же должно было исполниться минимум четырнадцать. Брачные союзы с кровными родственниками под строжайшим запретом: у жениха и невесты не должно быть пересечений в генеалогическом древе на протяжении не менее четырех поколений (до Четвертого Латеранского собора 1215 года — на протяжении семи поколений). Выражение свободного и добровольного согласия обеих сторон является наиболее важной частью брачного ритуала.

Разрешены браки между сервами, между Сервами и свободными людьми, между католиками и еретиками или католиками и отлученными от церкви, под запретом находятся брачные союзы с язычниками, если последние не готовы принять крещение. До Четвертого Латеранского собора под запретом были также браки между получившим свободу неверным супругом и его подельником во грехе, равно как и браки между похитителем и жертвой похищения; теперь и те и другие разрешены.

Расторжение брака — явление чрезвычайно редкое. Разрешение на эту крайнюю меру дается лишь в случае, если союз нарушает одно из трех непреложных, по мнению церкви, условий, делающих возможным заключение брака: достаточный возраст, обоюдное согласие или отсутствие кровного родства. Именно запутанность родственных связей дает лазейку богатым и влиятельным, желающим расторжения брака, но и им весьма непросто ускользнуть из нежелательного союза под вымышленным предлогом. Королю Франции Филиппу Августу пришлось изрядно побороться с церковью, когда он решил избавиться от своей датской супруги, и в конце концов он был вынужден принять ее обратно.

Браки, по крайней мере когда дело касается состоятельных классов, регулируются не только церковными установлениями, но и законом; в ходу брачные контракты, составленные у нотариуса, в которых описано приданое невесты. Сын и дочь состоятельных горожан могут начать совместную жизнь, имея дом, одно или пару небольших сельских угодий, некоторое количество денег и ренту с городского дома. В контракте может быть также оговорено, какое имущество отойдет невесте после смерти мужа; если же упоминания об этом нет, ей автоматически причитается одна треть принадлежавших ему мирских благ.

После того как контракт подписан, наступает время обручения — религиозной церемонии, по своей торжественности почти не уступающей самому бракосочетанию. В самом деле, сходство клятв, которыми обмениваются обручающиеся, с клятвами, которые им предстоит произнести во время церемонии бракосочетания, порождает неудобство, которое приводит к многочисленным искам в церковных судах. Несмотря на то что церковь подчеркивает различие между «клятвами на будущее», которые произносятся во время обручения, и «настоящими клятвами», которые будут произнесены на свадьбе, иногда пары считают себя женатыми, пройдя лишь первый обряд, и расценивают помолвку как тайное бракосочетание; впоследствии такой несовершенный брак может быть легко расторгнут по воле одной из сторон.

Священник спрашивает будущего жениха: «Обещаешь ли ты взять эту женщину в жены с дозволения Святой Церкви?» С тем же вопросом он обращается к будущей невесте. Пара обменивается кольцами, и в каждый из трех последующих воскресных дней появляется объявление о помолвке. Свадьбы нельзя справлять в дни адвента, в течение двенадцати дней Рождества, во время поста, а также между праздником Вознесения Господня и неделей после дня Святой Троицы.

В день свадьбы мать и сестры, а также несколько подруг невесты помогают ей облачиться в венчальный наряд. Особого свадебного костюма шить не принято — невеста просто надевает лучшее из того, что у нее есть: лучшую льняную рубашку, лучшую шелковую котту, отороченную мехом, поверх нее, возможно, бархатный сюрко, вышитый золотом, и плащ-мантель с отделкой золотым кружевом. На голову надевают короткое покрывало, удерживаемое при помощи узкого золотого обруча. На ноги — обувь из мягкой кожи.

Жених также облачен в лучшие одежды. Свадебную процессию по пути в церковь возглавляет группка жонглеров[20], играющих на флейтах, виолах, волынках и арфах. За ними следуют верхом родители, родственники и другие гости. На протяжении всего пути свадебную процессию окружают толпы зевак. Во дворе перед церковью все спешиваются, и из портала появляется священник с открытой книгой и венчальным кольцом.

Священник вопрошает пару: достигли ли они должного возраста? Клянутся ли они, что не состоят в недопустимо близком родстве? Согласны ли на брак их родители? Оглашено ли публично их обручение? И наконец, по доброй ли воле они вступают в брак? Держа друг друга за правую руку, жених и невеста повторяют свои клятвы.

Священник произносит краткое наставление. Типичный пример подобного наставления мы находим у Анри из Провена, в нем говорится о важности религиозного воспитания детей, мира в семье и взаимной верности. Анри отмечает, что в дни Великого потопа Господь предпочел спасти животных, обретших пару, то есть состоящих в браке; что, если бы Пресвятая Дева Мария, владычица Рая, не вступила в брачный союз, Сын Божий не появился бы на свет из ее утробы и что брачный союз есть модель райского блаженства на земле.

Священник благословляет кольцо; жених берет его и поочередно надевает на три пальца левой руки невесты со словами «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Наконец он надевает его на безымянный палец — третий по счету — и произносит: «С этим кольцом я беру тебя в жены».

Новобрачные раздают милостыню нищим, собравшимся снаружи, после чего вся свадебная процессия заходит в церковь. Именно в этот момент венчания около десяти лет назад в Дижоне с неким ростовщиком случился трагический случай: во время его собственной свадьбы одна из скульптур портала — фигура ростовщика из сцены Страшного суда — вдруг рухнула и своим каменным кошелем ударила жениха по голове. Удар оказался смертельным; друзья и родные пострадавшего добились разрешения сбить с портала все остальные изваяния^16.

После обмена клятвами молодая пара становится мужем и женой. После свадебной мессы жених принимает от священника святой поцелуй и передает его невесте. Новобрачные выходят из церкви, вновь садятся на коней, и вся процессия возвращается к дому невесты, вновь предводительствуемая группой артистов.

Свадебный пир в доме богатого горожанина имеет поистине гаргантюанские масштабы. Вино льется бочками, а на столе сменяют друг друга целые говяжьи ноги, баранина, телятина и оленина, зажаренные на вертеле каплуны, утки, куры и кролики, вафли из лавки вафельщика, в избытке всевозможные специи и разнообразные сласти, апельсины, яблоки, сыры, бессчетное количество блюд из яиц, и, возможно, венчает это пиршество кабанья голова или лебедь в оперении. Для подготовки праздника нанято огромное количество дополнительных слуг: носильщиков, кухарок, подавальщиков, нарезальщиков, распорядителей, стражник, чтобы охранять дверь, мастер плетения цветочных гирлянд и венков.

Жонглеры^17 сопровождают вынос блюд музыкой, а когда на стол подают пряное вино, вафли и фрукты, начинаются развлечения. Артисты ходят на руках, исполняют всевозможные кувырки и другие акробатические трюки. Скорее всего, в программе также подражание голосам птиц, фокусы и жонглирование. Эти номера чередуются с выступлениями певцов, собственноручно играющих себе аккомпанемент на двух важных изобретениях Средних веков: шестиструнной лютне, щипковом инструменте, и пятиструнной виоле, смычковом инструменте. Обе настроены в унисон или с интервалом в октаву.

Когда выступления профессионалов окончены, столы убирают и теперь уже гости танцуют и поют песни под аккомпанемент виолы и лютни, а может, и флейты с бубном: в этом случае один музыкант мог управляться с флейтой левой рукой, сопровождая мелодию ритмичными ударами в бубен правой, либо бубен при помощи ремней закреплялся на плече исполнителя — тогда, играя на флейте, он ударял в бубен… головой, как это делает музыкант, изображенный на фасаде Реймсского собора.

Когда наступает время ужина, столы приносят снова, и гостям снова предлагают очередные кушанья, вино и развлечения. К часу Вечерни на праздник прибывает священник, и молодая пара, в сопровождении гостей, направляется к своему дому. Священник благословляет новый семейный очаг, комнату и брачное ложе и вновь дарует благословение жениху и невесте. Мать невесты тщательно осматривает постель, на которую предстоит возлечь молодым, дабы убедиться, что никакой зложелатель не осквернил ее секретным магическим подкладом, который может нанести урон брачному союзу, — таким, например, как две половинки желудя или истолченные бобы.

Празднование, по обыкновению, продлится до утра, но, когда празднуют по-настоящему большую свадьбу, торжества могут растянуться и на несколько дней. Например, свадьба, описанная в куртуазном романе «Фламенка», длится несколько недель, и «город драпирован ⁄ По стенам тканью дорогой, ⁄ Коврами, шелком и парчой».

Лаванды, перца, смол, корицы,

Гвоздики, имбиря, муската

Запасы стали столь богаты,

Что в стенах городских, сиречь

На каждом перекрестке, сжечь

Их можно было полный чан.

Проходишь мимо, воздух прян…

«Плащей пять сотен пар, ⁄ Пурпурных, с прошвой позолоты, ⁄ По тысяче — щиты и дроты, ⁄ Гора мечей, кольчуг гора ⁄ Близ постоялого двора» — все это изобилие приготовлено в качестве подарков для гостей свадебного торжества. Свадебный кортеж растянулся на несколько лиг. «Настроивши виолы, двести ⁄ Жонглеров заиграли вместе», аккомпанируя танцам гостей.

Кого ж истории влекли

Про то, как жили короли

И графы, мог узнать о разном;

Там слух не оставался праздным,

Поскольку кто-то о Приаме

Вел речь, другой же — о Пираме;

Тот — о Парисе и Елене,

Ее прельщении и плене;

Там — об Улиссе говорили,

О Гекторе и об Ахилле… —

и так далее.

И столь чудесно было это празднество, что «каждый мнил, что он в рай заживо перенесен»[21].

Как и свадьба, смерть — событие, полностью подчиненное ритуалу. Для состоятельного горожанина важнейшим аспектом подготовки к переходу в мир иной является завещание собственности. Церковь настаивает не только на том, чтобы волеизъявление было зафиксировано задолго до кончины, но и чтобы само имущество было передано наследнику как можно раньше, — ибо это должно помочь завещателю легче миновать Чистилище. Проповедник Анри из Провена приводит в пример человека, что, задержавшись на ужине в доме друга, опасаясь запнуться и упасть в грязь по пути домой, высылает вперед слугу, чтобы освещать себе путь. Если бы слуга нес светильник позади загостившегося хозяина, это ничем не помогло бы последнему не споткнуться и не упасть, — рассуждает Анри. Так и с материальными благами: откладывая их распределение до своей кончины, завещатель отправляется в лучший мир со светильником, который светит ему в спину. Однако на практике очень многие горожане предпочитают оттянуть прощание со своим имуществом до последнего момента.

Этот последний момент — ритуал елеосвящения, после которого церковь считает недужного словно бы уже покинувшим этот мир. Человек, который все-таки выздоравливает, пройдя через этот ритуал, должен отныне вечно соблюдать пост, ходить босым и никогда больше не иметь сношений с женой. По законам некоторых местностей он даже не имеет право получить обратно завещанное и переданное наследникам имущество.

Умирающий, которого особенно страшит возможность оказаться в аду — из благоговейного ужаса ли, или вследствие какой-то особой вины, — желая покаяться, может попросить облачить его во власяницу и, осыпав пеплом, положить на пол. Именно так поступил Людовик Святой, отказавшись от услуг лекарей, и столь красноречиво рассуждал при этом о несущественности материальных благ, что поверг слушателей в слезы, — после чего выздоровел и отправился в Крестовый поход. Принц Генрих Английский, сын Генриха II, обвязав шею вервием, потребовал, чтобы его положили на ложе, усыпанное пеплом, установив надгробные камни в изголовье и изножье.

После смерти одного из жителей города глашатаю заказывают специальные объявления, в которых сообщается о смерти, а также о времени и месте погребения. Двери дома и комнаты, где лежит покойный, драпируют черной саржей. Два монаха из аббатства омывают тело водой с благовониями, смазывают бальзамами и особыми притираниями и облачают в полотняный саван; затем они зашивают тело в оленью шкуру и укладывают в деревянный гроб. Покрытый черной пеленой гроб при помощи специальных носилок, состоящих из двух шестов, переносят в церковь в сопровождении кортежа священнослужителей и одетых в траур скорбящих; супруга и семья покойного издают громкие стенания. Носилки оставляют перед алтарной преградой (если покойный сам был священником, тело вносят в алтарь), где священник возносит мольбу об усопшем — «Dirge», название которой происходит от первого слова первого антифона «Dirige, Domine, Deus mens, in conspectu tuo viam meant»[22], и так далее. Когда месса окончена, священник снимает свою ризу, окуривает тело покойного ладаном, окропляет святой водой и возносит молитву Господу, к которой присоединяются все присутствующие; затем он читает молитвы об отпущении грехов.

После чего похоронная процессия направляется к церковному кладбищу, возглавляемая монахами аббатства, несущими кресты, священные книги и кадильницы. Скорбящие с горящими свечами в руках следуют за гробом. (Скорбящих часто собирается великое множество, поскольку городским беднякам участие в процессии богатого горожанина сулит милостыню от его родных.) У места будущей могилы священник осеняет его крестным знамением, окропляет святой водой и выкапывает неглубокую траншею крестообразной формы. Довершают дело настоящие могильщики, работа которых сопровождается пением псалмов. Затем, когда деревянный гроб опущен на дно и прозвучал последний призыв к прощению, могила засыпается и накрывается сверху плоским надгробным камнем. (Останки тех, чьим родным гроб не по карману, приносят на кладбище в арендованном гробу и захоранивают без гроба.)

Процессия возвращается в церковь с пением Семи покаянных псалмов. Некоторое время после похорон могилу освещает пламя свечей и погребальных светильников. Через несколько лет кости могут быть извлечены из могилы и сложены в общий оссуарий, чтобы место на кладбище могло быть использовано снова.

Глава VI

Малые предприятия

Он видел город дивный сей,

Его прекраснейших людей

И лавки денежных менял

С сребром и златом созерцал,

И любовался площадями,

Заполненными мастерами,

Где каждый занят был трудом,

Своим привычным ремеслом:

Тот шлемы делал, тот — кольчуги,

Тот — сёдла, сбруи и подпруги,

Тот — шпоры, тот — гербы, тот — дроты;

Велись кузнечные работы —

Ковались добрые мечи.

Здесь сукновалы и ткачи,

Красильщики и стригали

Труды усердные несли;

Из злата и сребра в избытке

Здесь изготавливали слитки,

Творили мастера иные

Из них изделья дорогие:

Посуду, чаши отливали,

А те — с отделкой из эмали

Запястья, пояса, колье.

И можно заключить сие:

В том славном городе всегда

Торгов и ярмарок страда,

Он был заполнен перцем, воском,

Приправами, богатства лоском,

Мехами векш и соболей —

Товарами любых мастей.

Был, словом, город сей богат.

Кретьен де Труа. Персеваль, или Повесть о Граале.

Перев. Нины Забабуровой и Александра Триандафилиди

Едва ли не каждый ремесленник в Труа сам торгует своим товаром. Поочередно он то занят изготовлением своих изделий, то ждет покупателей в своей маленькой лавке, расположенной прямо в его доме. Некоторые из них принадлежат к гильдии, однако в отличие от Парижа, где число гильдий достигает ста двадцати^18, в Труа их значительно меньше. Многие ремесла не нуждаются в профессиональных объединениях, что защищали бы их права; в другие вовлечено слишком малое количество людей, чтобы основывать гильдию.

Каждая лавка обращена к городской улице прилавком с парой горизонтально расположенных ставней сверху и снизу, открывающихся соответственно наверх и вниз. Верхний ставень, поддерживаемый двумя стойками, образует навес; нижний, опираясь на две короткие ножки, и образует собственно прилавок. На ночь ставни закрывают и запирают изнутри на засов. В помещении мастер с подмастерьем, а с ними, возможно, родственник или жена мастера заняты ремеслом.

Портной, сидя в своей лавке за раскрытыми ставнями, кроит и шьет прямо на виду у публики. Такое положение дает возможность клиентам оценить работу мастера, а мастеру — блеснуть перед возможным заказчиком своим умением. При появлении покупателя — даже если это всего лишь скромная домохозяйка — портные, шляпники, обувщики и прочие немедленно оставляют свое занятие и бросаются на улицу к клиенту, мгновенно превратившись из ремесленника в расторопного продавца (иногда настолько расторопного, что лишь правила, наложенные гильдией, способны ограничить чрезмерно напористые методы ведения торговли, например «нападение» на покупателя, остановившегося у соседней лавки).

Мастера родственных профессий предпочитают селиться по соседству, в результате чего улица часто получает соответственное название. Название рода занятий нередко присоединяется к имени торговца: Тома ле Портье — «Тома Горшечник», Ришар ле Барбье — «Ришар Брадобрей», Бенуа ле Пелетье — «Бенуа Скорняк», Анри Тайебуа — «Анри Дровосек», Жан Тайефер — «Жан Кузнец». С расцветом городов неудобство обхождения одним только именем становится очевидным; фамилии, к примеру, позволяют сборщику налогов составлять списки. Но и название улицы, и личное прозвище могут мало соответствовать действительному занятию человека. Точно так же как сын бакалейщика, унаследовавший прозвище отца, может зарабатывать на жизнь изготовлением свечей, улица Бакалейщиков в реальности может быть населена кожевенниками и башмачниками.

Оказавшись рядом с мастерскими изготовителей шлемов, доспехов и оружия, можно не сомневаться, что поблизости найдется кузница, хозяин которой не только подковывает лошадей и торгует всевозможной готовой продукцией, но и поставляет сырье в виде железа и стали тем, кто в нем заинтересован. Железная руда добывается практически исключительно из аллювиальных, или намывных, отложений, то есть вынесенных на земную поверхность естественным образом, — ископаемая руда появляется лишь в качестве исключения. Несмотря на то что добыча каменного угля развита в Англии, Шотландии, Саарской области, Льеже, Ахене, Анжу и других регионах, железная руда по технологии выплавляется только на древесном угле. На открытой всем ветрам вершине холма выкапывается яма, от которой ведут дренажные стоки, позволяющие отводить расплавленное железо. В яму слоями закладывают уголь и руду, сверху засыпая землей. Преимущество этого метода заключается в том, что отводимое железо содержит некоторое количество углерода; другими словами, это своего рода сталь. Средневековые металлурги не вполне понимают, почему так происходит. Эта «мягкая сталь» в виде бесформенных слитков отправляется в кузницу.

Кузнечный горн имеет вид накрытой вытяжным колпаком печи с огнеупорным столом, в которой, как и в плавильнях, сжигается древесный уголь. Ученик кузнеца раздувает огонь при помощи кожаных мехов, в то время как мастер при помощи длинных щипцов поворачивает в огне слиток металла. Когда он достаточно накалится, двое мужчин вытаскивают его из печи на пол, где отбивают кусок и несут к наковальне, установленной на дубовом пне. Заготовку начинают формовать молотом, затем снова возвращают в огонь, снова переносят на наковальню и куют, после чего опять отправляют в огонь. Час за часом эти двое — кузнец и его подмастерье — ритмично размахивают своими тяжелыми молотами, собственной мышечной силой медленно преобразуя неподатливую металлическую массу. Металл, с которым им приходится работать, может значительно отличаться по своему составу и свойствам, в зависимости от того, в какое взаимодействие он вступил с углеродом во время плавления.

Если кузнецу нужно изготовить проволоку, следующим этапом требуется протянуть при помощи щипцов раскаленный металл сквозь отверстие в специальной пластине. Эту операцию нужно повторить несколько раз, каждый раз протягивая раскаленную металлическую нить сквозь отверстие все меньшего диаметра. Изготовить проволоку определенной толщины — занятие, требующее изрядных терпения и сноровки; если готовую проволоку снова нагреть, ее можно легко нарезать на короткие фрагменты. Их кузнец продаст своему соседу — мастеру, изготавливающему военную амуницию, а тот, обстучав каждый отрезок проволоки вокруг прута, получит звенья, которые пойдут на плетение кольчужных доспехов.

Мудрецы считают железо производным живого серебра (ртути) и жупела (серы). Кузнецы и оружейники знают одно: материал, который получается в плавильне, иногда слишком мягок, чтобы из него можно было изготовить хорошее оружие или сплести хорошую кольчугу. В этом случае его пускают на производство предметов обихода: лемехов для плуга, гвоздей, засовов, колесных ободов, кухонной утвари. Продукция кузницы востребована многими мастерами: изготовителями ножей, гвоздей, шпилек, швейных игл и лудильщиками. И все же главная роль железа, благодаря которой ремесла кузнеца и оружейника в большом почете, — это обеспечение военных нужд, будь то настоящая война или рыцарские турниры.

Существуют мастера по металлу и более деликатного рода занятий: золотых и серебряных дел мастера. С XII века Труа славится своим ювелирным искусством. Великолепная декорация гробницы графа Генриха Щедрого и его серебряная статуя современниками были оценены по заслугам. Золотых дел мастера — аристократия ремесленного мира, однако далеко не все из них могут похвастать особенным благосостоянием. Некоторые из них едва сводят концы с концами и, не имея возможности даже содержать подмастерье, в одиночку изготавливают изделия из серебра, поскольку золото им не по карману. И все же у большинства есть и ученики, и небольшой запас золота для будущих работ, и случаются заказы на изготовление золотых четок-патерностер[23] или серебряных чаш. Самые же преуспевающие ювелиры могут похвастать замечательно обставленными магазинами, где есть: пара рабочих скамей, маленький горн, целая коллекция маленьких наковален разного размера, запас золота и пара-тройка учеников. Один удерживает заготовку на наковальне, в то время как мастер выковывает из нее требуемое изделие, орудуя маленьким молоточком с невообразимой скоростью. Золото ценится не только по причине редкости и особого блеска, но и в силу исключительной ковкости этого металла. Говорят, что на своей наковальне ювелир может истончить золотой лист, чтобы он стал толщиной не более одной тысячной дюйма. Тончайшими листами золота украшены страницы иллюминированных манускриптов, над созданием которых трудятся монахи и скрипторы.

Долгие часы работы, десятки тысяч ударов молоточка, цель которых — на последнем этапе убрать собственно следы от самого молотка, — вот слагаемые ювелирного мастерства, ремесла, требующего недюжинного терпения и большой виртуозности.

Впрочем, основная масса работ, которые исполняют эти мастера, связана с серебром, вторым по ковкости металлом. Иногда ювелиры изготавливают одинаковые патерностеры и украшения целыми сериями. Для этого мастер сначала создает форму или лекало из твердой древесины или меди, а затем переносит и дорабатывает форму в украшение из серебра, дорабатывая ее молоточком. На случай починки мастер всегда имеет запас золотой и серебряной проволоки, исполненной тем же способом, каким кузнец делает проволоку из железа.

Так же как кузнец поставляет сырье оружейнику, дубильщик шкур снабжает материалом башмачника, однако же последний предпочитает селиться подальше от мастерской своего поставщика. В Труа дубильщиков множество, они традиционно проживают на двух улицах северо-восточнее церкви Святого Жана. Процесс выделки кожи, что при помощи дубления, что более древним сыромятным способом, сопровождается острыми «ароматами». Мастера-дубильщика с учеником можно встретить перед лавкой за соскабливанием со шкур шерсти и эпидермиса, для чего шкуру размещают на уложенном горизонтально обрубке бревна и скребут по ней тупым вогнутым ножом. Остатки плоти с внутренней стороны кожи соскабливают другим инструментом — остро заточенным вогнутым лезвием. Затем шкуру смягчают, натирая ее холодным пометом домашней птицы, голубиным или теплым собачьим пометом, а затем вымачивают в слабокислой жидкости, полученной в результате ферментации отрубей, чтобы смыть следы извести, оставленные экскрементами.

Чтобы получить особенно мягкую кожу — для изготовления обуви, обтяжки сундуков, производства ножен, волынок, всевозможных мехов для поддувания, — после указанной обработки кожу возвращают на бревно, где снова скоблят двуручным дубильным ножом. Затем выскобленную кожу замачивают в емкости, где поочередно сменяются настои таниносодержащих растений: коры дуба, чернильных орешков, стручков акации и прочего. На финальном этапе кожи на несколько недель оставляют в емкости с жидкостью, переслоив мелко дробленной корой. Процесс дубления продолжается многие месяцы — обычно больше года. Новая, более быстрая технология с применением горячей воды появится чуть позже в том же XIII столетии и сократит время выделки кожи всего до десяти дней.

Дубление воловьей шкуры чрезвычайно трудоемко, однако значительно увеличивает ее стоимость. Отбеленные воловьи и лошадиные шкуры ценятся еще дороже.

Обувь того времени очень непрочна — чуть надежнее домашних тапочек. Модницы предпочитают козлиную кожу или «кордован» — кожу, выделанную из лошадиной шкуры и названную по месту ее происхождения — Кордовы, где изначально этот тип кожи изготавливали мавры; и то и другое уступает в прочности обычной воловьей коже.

Мастера-обувщики не только искусные ремесленники, но и весьма уважаемые торговцы, которые имеют хорошие шансы скопить продажей своего товара скромный капитал. Обувщик из Труа по имени Панталеон смог дать своему сыну Жаку церковное образование. Теперь Жак служит канонником в Лионе, вскоре займет пост епископа Вердена и в конце концов войдет в историю под именем папы римского Урбана IV.

Помимо обувщиков, шляпников, свечных дел мастеров и иных производителей товаров повседневного обихода, в городе множество торговцев продовольствием: поставщиков продуктов, торговцев маслом, выпечными изделиями, торговцев вином и пивом. Существуют даже специальные винные глашатаи, по совместительству выполняющие роль инспекторов. Каждое утро такой глашатай находит таверну, куда в этот день еще не нанялся никто из его коллег, и после одобрения своей кандидатуры хозяином отправляется следить за розливом вина — или же делает это собственноручно, попутно снимая пробу. Затем, вооружившись кубком и кожаным мехом, заткнутым клоком пеньки, он выходит на улицу, где громко расхваливает вино, приглашая прохожих на дегустацию. Но прежде глашатай может расспросить тех, кто находится в таверне, сколько взял с них трактирщик, чтобы проверить цены. Клиентам вино наливают прямо из бочки: стеклянные бутылки еще практически не в ходу.

Во Франции XIII века существует около пятидесяти винных производств, самые популярные из них Марли, Бон, Эперне, Монпелье, Нарбонна, Сансер, Каркассон, Осер, Суассон, Орлеан и, особенно уважаемое, Пьерфит. Уже пользуются признанием вина, произведенные в Бургундии; в Северной Шампани также производят великолепные вина, но до того многообразия игристого, которое прославит провинцию в последующие века, еще далеко. Сидр известен только в Нормандии, и жители других регионов, попробовавшие этот напиток, считают его проклятием, которое Бог наслал на норманнов. По словам одного хроникера, французы предпочитают белое вино, жители Бургундии — красное, жители Германии — вина с пряностями, а англичане — пиво.

Еще одна разновидность торговли, неразрывно связанная с тавернами, — это проституция. Девушки из городов Шампанских ярмарок славятся по всей Европе. С началом ярмарочных дней служанки, прачки, торговки и многие другие не упускают случая славно подзаработать. В эпоху, когда детский труд был в порядке вещей, в проституцию тоже шли в весьма юном возрасте.

В тавернах процветает и иной порок — азартные игры. Соответствующая профессиональная гильдия жестко пресекает производство мошеннических костей, и тем не менее последние все же попадают в руки профессиональных шулеров. Изготовителю это грозит большим штрафом, поэтому мошеннику такой заказ обходится дорого. Скудное освещение таверны облегчает обман.

Среди прочих еще не упомянутых участников городской «сферы обслуживания» торговцы углем и сеном, брадобреи, мастера, занимающиеся починкой мебели, кухонной утвари и одежды, — эти последние в течение дня бродят по городским улицам, оповещая о себе клиентов характерной рифмованной невнятицей.

Древний торговый промысел, с ростом города из сельского превратившийся в городской, — торговля мукой. В числе владельцев многочисленных мельниц Труа — граф, епископ, аббатство, больница и многие другие. Большинство мельниц расположены на каналах, несколько располагаются на наплавных понтонах, устроенных на Сене ниже города; на краю понтона в воду погружено мельничное колесо, а в центре на куполообразной конструкции установлен жернов. Мельник подвозит на лодке зерно, которое засыпает в воронку над отверстием в верхнем камне жернова. Течение реки крутит колесо, которое приводит в движение верхний камень; смолотая мука ссыпается в мешок, помещенный внутри куполообразной конструкции под жерновом.

Помимо производства муки, мельник и мельница заняты также иной работой. В мертвый сезон мельники промышляют угря, а мощь мельничных колес востребована все большим количеством производств, в особенности дубильным и сукновальным. Старый тип мельницы, где нижние лопасти колеса лениво вращает течение, постепенно вытесняется мельницами верхнего боя, где колесо вращается потоком воды, стекающей сверху. Такой тип мельницы может быть использован там, где выстроена запруда или дамба, создающие узкую стремнину. Мощь этого потока может быть дополнительно усилена, если направить его точно в центр водяного колеса или на его верхние лопасти. И все же, несмотря на огромную важность водяных мельниц, старинные мельницы, приводимые в движение лошадьми или крупным рогатым скотом, до сих пор существуют — животные не зависят от перемен погоды, в то время как река может замерзнуть холодной зимой и обмелеть жарким летом.

Время от времени неподалеку от Ворот Мадлен открывается ярмарка лошадей. Нервные жеребята, степенные иноходцы, могучие скакуны, кобылы с жеребятами, скачущими неровной рысью, широкогрудые быки, вьючные ослы и вьючные мулы, свиньи, боровы, коровы, куры, утки и гуси создают шум и гам на рыночной площади. Рыцари и дамы, горожане и крестьяне торгуются, спорят, осматривают животных, разглядывают лошадиные зубы, ощупывают шерсть и мускулы и время от времени садятся верхом на того или другого коня.

Лишь люди благородного сословия и богатые буржуа ездят верхом на лошади, все прочие довольствуются ослами или ходят пешком. Беременная дама или раненый рыцарь могут прибегнуть к носилкам — достаточно комфортных упряжных экипажей еще не существует. Рыцари, зашедшие на рынок выбрать коня, иногда отправляются для пробной скачки за пределы города, где по этому поводу устраивают настоящие конные бега, к большому удовольствию мальчишек и молодых мужчин, шумно поддерживающих действо.

На ярмарке представлена продукция изготовителя седел, и здесь поистине есть чем похвастать. Луки седел изготавливаются из дерева и украшены накладками из слоновой кости, чеканного металла или расписной кожей и самоцветными камнями. Седла обтянуты богато вышитой тканью. Дамские седла существуют, но далеко не все дамы их используют.

Здесь же на ярмарке можно найти сельскохозяйственные инструменты работы городских кузнецов. В их числе серпы, косы на длинной ручке с боковым хватом, остро заточенные топоры. Деревянные лопаты снабжены острой железной кромкой. Присутствуют здесь и механизмы: многозубые бороны и колесные плуги с сошником, лемехом и отвалом — тип плуга, который будет в ходу еще несколько столетий.

Стоимость лошади значительно выросла после того, как были выведены новые, более крупные породы. Их представители продаются гораздо дороже, чем мулы или обычные упряжные лошади. Если бы Юлий Цезарь вдруг оказался на рынке в Труа, изобретения в виде колесного плуга и жесткого конского хомута с мягкими подкладками поразили бы его значительно меньше, чем размер лошадей. Ни римлянам, ни их врагам не доводилось видеть столь могучих коней. Выведением крупных лошадей для военных целей озаботились парфяне и византийцы; здесь, на территории Северной Франции и Фландрии, этот процесс завершился успехом. Не случайно именно в этих областях особенно развито феодальное рыцарство.

Гильдии ведают двумя аспектами работы ремесленников. Первый касается всевозможных вопросов коммерческого взаимодействия с покупателями. Второй аспект — внутрицеховые отношения, такие как оплата труда, длительность и условия ученичества, помощь членам гильдии и их обязанности перед нею.

Каждая гильдия вносит свой вклад в заботу об обществе и строго следит за соблюдением стандартов качества продукции; по этой причине конкуренция между участниками запрещена. Во время церемонии посвящения офицеры гильдии пекарей торжественно клянутся «хранить гильдию» бережно и преданно и, оценивая качество хлеба, не делать различия и не давать преимуществ ни родственникам, ни друзьям, равно как не выбраковывать ничью продукцию несправедливо, повинуясь неприязненным чувствам. Офицеры других гильдий приносят аналогичные клятвы. Гильдейские правила, регулирующие торговлю, перечислены исключительно подробно. Гильдия детально предписывает, какого качества и типа следует брать сырье, и внимательно следит за всеми этапами производства и продажи готового товара. Эль не должен содержать в составе ничего, кроме зерна, хмеля и воды. Изготовители бусин должны отбраковывать те, что имеют хоть какие-то отхождения от идеально круглой формы. Мясник не должен подмешивать в жир лярд и не должен торговать собачьим, кошачьим или лошадиным мясом. Изготовителям костяных рукоятей запрещается отделывать их серебром, чтобы избежать искушения выдать их за слоновую кость. Рукояти ножей из тех же соображений запрещено покрывать шелком, медью или оловом. Если портной испортит ткань заказчика неверным раскроем, ему следует возместить клиенту убыток и выплатить штраф. Свечники должны использовать четыре фунта сала на каждую четверть фунта фитиля и не разбавлять салом свечной воск. Портной не должен заниматься починкой одежды, ибо это занятие полностью принадлежит тем, кто занимается им особо; в свою очередь, тот, чье ремесло — починка одежды, не должен браться за изготовление новой. Иногда последние проявляют такую виртуозность, что костюм после их усилий выглядит как новый; поэтому, чтобы различие оставалось видимым, мастеру запрещается утюжить, складывать и развешивать свои изделия, как это делают с новой одеждой.

В большинстве гильдий надзор отнюдь не пустая формальность. Ревизии приходят без предупреждения: проверяют весы, а товары, не соответствующие гильдейским стандартам, конфискуют, уничтожают на месте или раздают бедным; повинный в нарушениях должен выплатить штраф, размер которого сопоставим с размером возможной выручки от негодного товара. Ювелир, уличенный в использовании цветных стекол, и торговец специями, пойманный на поставке поддельного товара, платят еще большие штрафы.

Манипуляции, имеющие целью зафиксировать цены или заполучить монополию на сырье, строго запрещены. Торговцы, зарабатывающие перепродажей, не могут покупать яйца, сыр и другое продовольствие у крестьян иначе как на пятничной и субботней ярмарках, и даже там они могут делать закупки только в те часы, когда крестьянин непосредственно торгует на своем ярмарочном месте, расположившись там со своей телегой или стадом. Предварительный сговор о выкупе продукции запрещен. Все эти меры направлены на предотвращение возможности монополии на рынке продовольствия в период голода, угроза которого никогда не отступает слишком далеко. Но к сожалению, что гильдейские распоряжения, что городские ордонансы часто проходят незамеченными и не соблюдаются.

Вторая группа гильдейских предписаний, касающаяся внутренних дел, часто просто фиксирует сложившиеся традиции, такие как соблюдение праздничных дней, раннее окончание работы по субботам во время поста и в «короткие дни» года.

В большинстве гильдий внутренняя иерархия ограничивается делением на мастеров и учеников. Промежуточные «должности», вроде нанятого слуги или подмастерья, возникают лишь в тех ремеслах, которые требуют больше труда, а мастер не хочет терпеть конкуренцию в виде равного компаньона. В большинстве гильдий мастеру разрешено иметь только одного ученика, изредка двоих. Торговцам зерном, пивоварам, ювелирам, зеленщикам, обувщикам и некоторым другим разрешено принимать больше учеников, и все без исключения мастера никак не ограничены в том, сколько родственников — сыновей, братьев, племянников, если угодно, — привлекать к своей работе. Гильдейские предписания отражают саму природу этой деятельности — чрезвычайно компактной по масштабу и не выходящей за рамки «семейного бизнеса».

Члены гильдии могут рассчитывать на подарки по случаю крещения детей, помощь в случае болезни и финансового неблагополучия, оплату части больничных и похоронных расходов; кроме того, гильдия ведет небольшую благотворительную деятельность. Эта идея внутригильдейской взаимопомощи уходит корнями в далекое прошлое. Гильдии, не оказывающие подобных благотворительных услуг, обычно имеют в составе «братство» — вспомогательную организацию, которая, возможно, является первоначальной формой профессиональной ассоциации. Ткачи, скорняки, пекари и многие другие ремесленники имеют братства, каждому из которых покровительствует свой небесный патрон: святая Екатерина, принявшая мученичество колесованием, покровительствует колесным мастерам; святой Себастьян, расстрелянный стрелами, покровитель производства игл; покровительством святой Марии Магдалины пользуются парфюмеры, ибо она помазала благовонным миром ноги Христа; святая Варвара — покровительница щеточников, поскольку ее французское имя «ВагЬе» переводится как «борода»; святой Клод — изготовителей гвоздей, поскольку французское написание «Cloud» созвучно слову «clou» — «гвоздь»; святая Клара («claire» — «ясный, прозрачный») — покровительница зеркальщиков.

Взаимоотношения между мастером и учеником, вне зависимости от того, состоят они в гильдии или нет, далеко не всегда фиксируются письменным договором, роль которого часто выполняет устная «клятва на святынях», — все средневековые клятвы приносят именно таким образом. Мастер обязуется кормить, одевать и обувать своего ученика, давать ему кров и «обращаться уважительно, подобно тому как долженствует с сыном йомена». Иногда ученику выплачивают стипендию — очень небольшую. Порой мастер берет на себя обязанность обучить ученика грамоте, поскольку и ему самому часто есть польза от подчиненного, который умеет читать и писать, а также складывать и вычитать. Для этого дважды в неделю учеников отправляют к нотариусу учить буквы.

День ученика мастера долог и наполнен тяжким трудом. Его положение очень сильно зависит от личности мастера и сложившихся с ним отношений. Добрый мастер — это настоящий подарок небес; возможно, еще больший подарок — преуспевающий мастер. Не меньшая удача и добрая хозяйка: поскольку обязанности ученика не ограничиваются только работой в мастерской и в лавке и он может быть привлечен к любому домашнему труду, очень часто главным тираном ученика становится вовсе не строгий хозяин, а именно хозяйка. В правилах гильдий часто встречается пункт, запрещающий супруге мастера бить его учеников.

Ученичество может длиться по-разному, от четырех лет до двенадцати. Средняя продолжительность — пять лет. Это часто зависит от размера вступительного взноса, как, например, в случае с ткачеством, которое осваивается сравнительно быстро, а значит, является прибыльным. Ученик ткача может стать мастером за четыре года, заплатив четыре ливра; за пять лет, заплатив три ливра; за шесть лет, заплатив один ливр, и за семь лет без всякой платы. Чтобы выучиться на медника, нужно прослужить в ученичестве либо двенадцать лет, либо десять, заплатив двадцать су. Золотых дел мастер принимает в ученичество на десять лет.

Чтобы стать мастером, ученик обязан выполнить пять условий. Во-первых, удостоверить офицеров гильдии в том, то он «благоразумен и предан». Во-вторых, продемонстрировать владение ремеслом. Некоторые гильдии предъявляют к ученику требование создать «образец»: для ученика подмастерья это шляпа, для ученика пекаря — выпечка. В-третьих, ученик должен доказать, что имеет капитал, достаточный, чтобы начать собственное дело. Иногда в качестве такого капитала могут быть зачтены его инструменты, иногда ему требуются именно деньги. В-четвертых, он должен поклясться на святых реликвиях, что будет соблюдать гильдейские законы и обычаи, которые офицеры зачитывают ему вслух, объясняя принцип их действия. И наконец, он платит взнос, который отходит не гильдии, а властителю — в Труа таковым является граф Шампани, — ибо гильдия принадлежит суверену. В 1160 году Людовик VII продал пять из своих парижских гильдий (кожевенников, изготовителей кошельков, перевязей, мастеров, ремонтирующих обувь, и портовых рабочих) вдове состоятельного буржуа, которая с тех стала собирать взносы и пошлины, прежде принадлежавшие королю.

Уплатив взнос, ученик становится полноправным членом гильдии и входит в ремесленную корпорацию — внутреннее ядро гильдии, состоящее из мастеров или мастеров и подмастерий. Повышение в статусе положено отпраздновать — угостить товарищей вином в таверне или, возможно, пригласить их на ужин. Впрочем, вместо праздника можно просто внести пять-десять су в казну гильдии.

Амбиции ученика могут не ограничиваться желанием стать мастером. Он вправе захотеть однажды получить должность офицера гильдии. Офицеры избираются мастерами или мастерами и подмастерьями; их выбор утверждает графский провост.

Изредка случается, что в ученики поступает женатый мужчина, и в отдельных случаях мастер может позволить ученику забирать причитающееся ему питание в свой дом. Однако такие случаи лишь редкое исключение из правил.

Занятие ремеслом дает мужчине шанс скопить скромное состояние. Разумеется, заработать сутулость — еще более вероятный исход, но это опасность, грозящая любому торговцу. Человек снова и снова повторяет одно и то же действие, работая молотом, иглой, пилой, ножницами, трудясь за ткацким станком в течение десяти, двенадцати, четырнадцати часов без перерыва, изо дня в день, мастерством и силой своих рук создавая чаши, статуи, одежду и предметы мебели. Через сорок лет подобного труда он будет согбенным стариком. Однако же, и эта его участь вполне завидна по сравнению с жизнью его праотцев, так же трудившихся, пребывая в рабском состоянии и не имея права получить выгоду от продукта своего труда.

В старинном cite, неподалеку от аббатства Святого Лупа, раскинулся самый густозаселенный район этого густозаселенного города. Это еврейский квартал, старинное гетто Труа. Улицы его едва ли отличаются от других улиц Старого города, за исключением мезузы (маленького пергаментного свитка с письменами из Ветхого Завета) на каждом дверном косяке. Внешне мужчины, женщины и дети, живущие здесь, мало отличаются от своих соседей-христиан, за исключением желтого круга, нашитого на груди у каждого, — «роты» («колеса»). Все они абсолютно свободно говорят по-французски, однако для письма используют древнееврейский. Евреи, как и христиане, зарабатывают себе на жизнь ремеслом и торговлей — среди них есть ювелиры, кожевенники, дубильщики, стеклодувы, ткачи и красильщики. На юге Франции они практикуют виноделие, однако обычные сельскохозяйственные занятия для них под запретом в числе многих других направлений коммерции. Некоторые просвещенные властители, такие как Людовик IX Французский и Эдуард I Английский, милостиво снимали ограничения, наложенные на евреев (даже несмотря на то, что король Людовик в пылу борьбы за христианскую веру сжег бесчисленные тома Талмуда).

Многие евреи ссужают деньги под залог, чаще всего это небольшие суммы. Десятки из них весьма состоятельны и даже владеют землей за пределами города. Некоторые посвятили жизнь ученым занятиям. Гетто в Труа, где расположена одна из самых старых еврейских школ, подарило миру нескольких самых знаменитых ученых Средневековья, таких как Исаак бен Соломон (Исаак Израэли) и его внук Яаков бен Меир, который в прошлом веке председательствовал в верховном синоде Труа. В XIII веке самый видный представитель общины Труа — состоятельный Якоб из Труа, которого называют «Господин евреев». В сущности, он является мэром гетто — закрытого привилегированного сообщества, иностранной колонии вроде тех, которые основывают в Леванте христианские торговцы, или диаспор итальянцев и других наций в Лондоне. Евреи не принадлежат к коммуне и не входят в городскую администрацию. Судебные разбирательства, в которые вовлечены христианин и еврей, должны слушаться графским судом, где свидетельство христианина против еврея и еврея против христианина должно быть подтверждено единоверцем. Еврейские торговцы пользуются полной протекцией на случай грабежа. Если ограбление произошло в другой области, например по дороге в Труа, граф требует возмещения не менее настойчиво, чем если речь идет о христианском торговце.

То же справедливо и в отношении других суверенов. Папа грозит отлучением от церкви, выступая в защиту римских банкиров-евреев. А когда кастильские бандиты нападают и грабят еврейского торговца из Арагона, король Арагона обещает выплатить ему компенсацию за счет кастильских купцов, если король Кастилии не возместит убытки.

Щепетильность правителей, когда дело касается прав еврейских торговцев и банкиров, щедро подпитывается личной заинтересованностью. Впрочем, заинтересованность и покровительство принцев — капризная вещь. Главная угроза жизни представителей еврейской диаспоры исходит вовсе не от народных погромов, которые все же редки, но от правительственных эдиктов. Властитель, нуждающийся в деньгах, всегда испытывает искушение утратить расположение, прислушаться к наветам (или изобрести вину лично) и издать указ, выдворяющий евреев с его территории. Выдворение означает конфискацию всего состояния^19, а также сулит еще одну прибыль в казну правителя, когда спустя какое-то время он милостиво разрешит евреям вновь поселиться на его землях. Семьдесят лет назад, во времена Третьего крестового похода, евреи были изгнаны из Труа, равно как и евреи из многих других мест. Синагога в старом гетто была конфискована и превращена в христианскую церковь Святого Фробера. Вторую синагогу, расположенную в новом торговом квартале на западе cite, постигла та же участь — она была превращена в церковь Святого Панталеона. Однако соседняя улица на века осталась улицей Синагоги (Rue de la Synagogue).

Даже такая серьезная провинность, как ритуальное убийство, скорее повлечет за собой штраф, нежели смертную казнь. Предполагаемый убийца в Лондоне был приговорен к непомерному штрафу в шестьдесят тысяч марок, взысканному с еврейского сообщества. Фридрих II, король Сицилии и император Германии, недавно услышал обвинение в использовании крови христиан в ритуальных целях, выдвинутое против евреев города Фульда. Склонный к научному мышлению, император приказал провести расследование и созвал совет, состоящий из ученых-выкрестов из разных стран. Заключив, что для древнего обвинения нет оснований, Фридрих пресек дальнейшие наветы. Что, впрочем, не помешало ему взыскать с евреев Фульды штраф — за нарушение спокойствия. Папа римский (Иннокентий IV) также объявил веру в якобы совершаемые евреями ритуальные убийства предрассудком, но и он не добился успеха у невежественных масс.

Обращение евреев в христианство — чрезвычайно редкое явление, но иногда случающееся. Бывает, новообращенным предоставляют защиту, которая призвана уберечь не только от возмездия бывших собратьев по вере и от оскорблений со стороны христиан, но и от потери собственности. Но куда чаще, однако, новоявленного христианина настигает солидный счет от его христианского властителя, не желающего отказываться от еврейских налогов без достойной компенсации. Впрочем, у суверенов есть немало способов получить деньги с евреев. Генрих III, который правит в Англии, недавно отдал «своих» евреев в заклад брату, Ричарду Корнуолльскому.

Насильственное обращение было запрещено, равно как и вмешательство в отправление еврейских обрядов. Однако выражения, в которых сформулирован этот запрет, демонстрируют, что со стороны христиан в нем значительно меньше терпимости, чем хотелось бы думать. «Во время их гульбищ, — предписывает папа Иннокентий III, — никто не смеет тревожить их, избивая дубинами и бросая в них камни». Кроме того, категорически запрещается вымогать деньги у евреев, угрожая выкопать тела их умерших с еврейского кладбища.

И все же, вопреки подозрительности и неприязни, которые вызывают у соседей обитатели еврейского квартала, контакты христиан и евреев многочисленны и далеко не всегда враждебны. Евреи часто служат графскими банкирами и собирают для них пошлины и налоги. Принято считать, что дед нынешнего графа Генрих Щедрый, известный своей ученостью, обращался к еврейским ученым мужам, чтобы узнать их толкование некоторых фрагментов Ветхого Завета. Еврейские и христианские торговцы нередко вовлечены в совместное коммерческое предприятие. Недюжинное благосостояние многих представителей еврейской диаспоры Труа наглядно демонстрируют великолепные дома на улице Вьей-Ром к югу от старинного донжона.

Если XIII век и не лучшее время для того, чтобы родиться евреем в Европе, то уж точно и не самое худшее.

Глава VII

Крупные предприятия

Приобретай — скупись, сбывай — задирай цену,

Ни лихоимства, ни обмана не гнушайся.

Рутбёф Труаский

Невзирая на феодальные повинности, гильдейские требования, исключительные привилегии сеньоров и церковные предписания, европейский предприниматель XIII века ухитрялся зарабатывать — и нередко весьма неплохо. Главных путей обогащения было два: торговля тканями и банковское дело. И зачастую деловые люди совмещали эти занятия.

Типичный «капиталист» Труа управлял своим, как правило, включавшим в себя несколько сфер деятельности предприятием с первого этажа собственного дома, расположенного на одной из лучших улиц, примыкающих к ярмарочному кварталу. На этом этаже располагались две комнаты. В той, куда вел вход с улицы, долгими днями трудился ученик. Чаще всего она была завалена разнообразными товарами — шкурами, мехами, шелками, утварью, медной проволокой, железными инструментами, пергаментом, — какими только торговал владелец дома. Однако самым важным товаром определенно была шерсть — сырье, пряжа или ткань.

В глубине дома располагалась бухгалтерия, где купец и, возможно, его старший сын осуществляли необходимые расчеты. Это была довольно темная комната. Главным элементом конторского оборудования служила счетная доска — плита, размеченная горизонтальными линиями, вдоль которых передвигали кости. Нижняя линия представляла единицы, а следующая уже не десятки, но двадцатки, поскольку в универсальной расчетной валюте двадцать су равнялось одному ливру. Вертикальные линии помогали ориентироваться в расстановке костей.

Записи велись на восковых табличках. Пергамент, печать, полдюжины перьев, чернила, лента или шнур составляли арсенал письменных принадлежностей. Написав письмо, купец запечатывал его с помощью ленты или шнура и своей печати. Большинство деловых писем было составлено по-французски, но порой корреспонденция велась на латыни, изредка на итальянском или же более экзотических языках, для чего могла понадобиться помощь профессионального писца. Пара столов, три-четыре жестких стула или табурета и немного свечей почти завершали обстановку расчетной комнаты.

Остался неупомянутым, однако, еще один, самый важный, предмет: окованный железом и запертый большим металлическим замком купеческий сейф. И хотя в деловой жизни наличные деньги уже не имели столь решающего значения, как сто лет назад, процветающий купец всегда имел хороший запас серебряных, медных, цинковых денье^20 наряду со стопкой пергаментных залоговых обязательств. Ливр и су, хотя и использовались в расчетах по всей Европе, в виде монет не существовали. Единственной значимой монетой, обращающейся в любом объеме, было пенни, или денье, которое чеканили в удивительном разнообразии размеров и сплавов. Монеты, около полутора сантиметров в диаметре и в лучшем случае серебряной на треть, хватало, чтобы оплатить три-четыре часа труда рабочего. Это причудливое разнообразие объяснялось тем, что правом чеканить монеты обладало изрядное количество сеньоров и епископов. Монетные дворы были весьма дорогостоящи в эксплуатации и требовали доходности, рождая соблазн повысить ее за счет увеличения доли меди в продукции. Провенское денье, чеканившееся в «городе-побратиме» Труа Провене, повсеместно славилось своим неизменным содержанием тридцати процентов чистого серебра. Но находились и весьма недальновидные сеньоры, наживающиеся на снижении качества монет. Однако даже они очень ревностно относились к своей привилегии, и фальсификация денег неуполномоченными лицами всюду сопровождалась самыми свирепыми мерами наказания.

Пусть вас не смущает громоздкая система соотношения монет (один к двадцати и к двенадцати) — средневековым купцам она трудностей не доставляла. В конце XII века в Италии появилась новая большая серебряная монета. Итальянский grosso (грош)21 равнялся двенадцати денье, таким образом впервые обратив воображаемый солид (су, шиллинг) в реальную монету. Однако в основном он циркулировал в Италии, коммерческий мир которой опережал в развитии остальную Европу.

Купцы из Труа инвестировали свои денье во многое, но в первую очередь — в производство шерсти. Часть сырья они получали от местных овец, но все же лучшая шерсть происходила из-за границы, прежде всего из Англии. Для средневековых жителей Труа поговорка «В Англию шерсть возить» означала то же, что для нас «В Тулу со своим самоваром». Стада длинношерстных овец бродили по лугам и болотам Котсуолдса и Линкольншира, короткошерстные животные — по холмам и торфяникам Уэльса и шотландского приграничья, а также пастбищам Шропшира и Херефордшира. Особенной славой пользовались монастырские стада, например выращиваемые в Тинтернском аббатстве. Большая часть английской шерсти обеспечивала сырьем станки Фландрии, но некоторое количество удавалось привезти во Францию и в Шампань. Труаские купцы покупали также и бургундскую шерсть, лишь немного уступавшую в качестве английской. Приобретая товар в большом количестве, купец получал намного более выгодную цену по сравнению с той, которая была доступна ткачу, закупавшему материал лично. После чего торговец уже поставлял эту шерсть ткачам, указывая, какого плетения ткань желал бы получить. В теории предприниматель продавал свое сырье индивидуальным производителям тканей, а затем выкупал у них уже готовую продукцию, однако, поскольку торговец шерстью имел дело с одними и теми же мастерами, фактически он руководил рассредоточенной по городу фабрикой.

Когда рынок шерсти на подъеме — иначе, впрочем, бывает редко, — ткачи имеют возможность кормить своих детей и жен, обитавших на верхних этажах арендуемых ими жилищ и помогающих прясть и ткать главам семейств. Но как только суконный рынок слабеет, в результате, скажем, войны, разрывавшей все торговые связи, дельцы закономерно переключают свое внимание и капитал в другие области, оставляя семьи ткачей побираться на паперти.

Гильдия ткачей первая приняла в свой состав «странствующих подмастерьев», или «поденщиков». К 1250 году в городах Фландрии таковых находилось немало. Закончив свое обучение, ученик не мог сразу сделаться мастером, но его труд в качестве подмастерья был востребован у торговцев тканями. Даже в хорошие времена такие рабочие подвержены капризам рынка и своих работодателей. Каждый понедельник они собирались на площадях и перед церквями, где мастера набирали рабочих на трудовую неделю. В субботу вечером, спустя шесть дней изнурительной работы от заката до рассвета, поденщик получал причитающееся жалованье и в понедельник снова был вынужден искать себе место.

В 1245 году в Дуэ, одном из богатейших фламандских «суконных городов», произошло небывалое событие. Собравшись вместе, ткачи устроили забастовку. Разгневанные купцы жестко подавили это повстанческое движение, уверив горожан, что ничего подобного больше не повторится.

Купец мог заключить долгосрочный контракт с каким-нибудь большим английским аббатством, забирая себе весь настриг в течение нескольких лет (часто семи). В период действия контракта он вносил аванс и выплачивал фиксированный годовой взнос. Договор составлял нотариус, сначала в черновом варианте, а затем со всем тщанием на пергаменте в трех экземплярах: по одному для каждой из сторон и еще один для собственного архива, тем самым наделяя его юридической силой.

Когда груз с шерстью прибывал из Англии к труаскому купцу, то в первую очередь подвергался предварительному осмотру в его доме. Подмастерье отбраковывал негодный материал, а годный разделял по трем градациям: первоклассный, второсортный и низкого качества. После этого шерсть надлежало промыть в щелочи, дабы удалить остатки жира, и разложить на досках для просушки на солнце. Вооружившись щипцами и встав на четвереньки, усердный подмастерье удалял крупицы почвы и прочие примеси. Если сор достать было невозможно, он обрезал участок небольшими ножницами. Шерсть с туши мертвых овец было строго запрещено смешивать с шерстью, остриженной с живых животных.

После того как шерсть промывали и сушили, ее было необходимо старательно отбить и вычесать. Далее купец передавал материал ткачу, супруга которого пряла из него нить с помощью прялки и веретена. После чего нить основы, более прочную, чем уток, надлежало сформировать по толщине, скрутить и разделить на необходимое количество нитей определенной длины, а нить утка следовало намотать на катушку в челноке. И хотя прядение все еще осуществлялось по старинке, средневековые ткацкие станки шагнули далеко вперед по сравнению с римскими моделями. Прядильщик сидел на стуле с высокой спинкой, поставив ноги на педали, и перемещал челнок с шерстью взад-вперед между ремизками, поднимающими и опускающими нити основы.

Выходивший из-под ткацкого станка материал еще не был законченной тканью. Полуготовый товар требовалось отнести к сукновалу, который его замачивал, производя усадку ткани, и натирал сукновальной глиной, не только для того, чтобы очистить, но также чтобы придать ему форму и подготовить к покраске. Ткань замачивали в корыте, а сукновал с помощниками топтали ее босыми ногами (отсюда еще одно название сукновала [англ. fuller] — «топтальщик/ходильщик» [англ. walker]; две распространенные английские фамилии Фуллер и Уокер указывают на одно и то же ремесло). Этот процесс также укреплял материал. После замачивания ткань опять сушили: ее вертикально развешивали на деревянных рамах, называемых ширильными, за натяжные крюки, расположенные вдоль параллельных брусьев, которые можно было отрегулировать так, чтобы ткань была растянута до нужной длины и ширины. Эта задача нередко ложилась на женские плечи. Затем ткань подвергали финальному ворсованию, поднимая ворсинки еще влажной материи и подстригая их уже высохшими большими плоскими ножницами около метра длиной. Лучшую ткань стригли несколько раз. Напоследок ее чистили щетками, прессовали и складывали.

Окрасить ткань можно было на любом этапе производства. Иногда окрашивание совершали еще на стадии пряжи или даже в исходном состоянии руна, откуда произошло английское выражение «еще в шерсти окрашен», означающее закоренелую позицию — «до мозга костей». Иногда ткань продавали неокрашенной, в частности влиятельнейшей гильдии Arte di Calimala, занимавшейся отделкой ткани во Флоренции. Нередко окрашивание было последним этапом процесса. Красильщик нагревал кадку над огнем и, ворочая ткань длинными щипцами, вымачивал ее в воде, расцвеченной вайдой (синий), мареной (красный)[24] и прочими красителями, смягченными древесной золой. Узнать красильщика было несложно: по окрасу ногтей. Красил он не только ткани, но время от времени и иные изделия, такие как деревянные распятия и орнаменты.

Помимо шерстяных тканей, торговец мог изредка иметь дело и с тремя другими видами текстиля. Льняная ткань производилась из растительного волокна, широко распространенного по всей Европе. Шелк веками ввозился с Востока, но в XIII веке его производство уже процветало в Италии, на Сицилии и в Испании. Хлопок изначально импортировался из Индии, но, впоследствии завезенный маврами в Испанию, теперь он вырабатывался во Франции, в Италии и во Фландрии.

Торговля шерстью была скорее начальным пунктом, нежели основным предметом деятельности труаского торговца. Когда он распродавал на ярмарке свои ткани итальянцам, на вырученную прибыль он мог купить пряности из стран Дальнего Востока, вина из Бургундии или металл из Германии. Что-то из этого тут же перепродавалось клиентам, заранее оставившим ему заказы. Что-то разбиралось на более мелкие партии. Что-то придерживалось в расчете на растущий рынок. А что-то, вроде дерева и металла, отправлялось на обработку.

Часть своей прибыли он, скорее всего, инвестировал в недвижимость: городские дома можно было сдавать в аренду — тем же семьям работавших на него ткачей. За пределами города выгодным вложением были лесные угодья, стоимость которых с годами только повышалась, и между тем владелец имел возможность вырубать древесину на продажу. Кроме того, можно было добиться разрешения на рыбную ловлю в реке или пруду и сделаться рыболовецким «лендлордом», разделяя улов со своими арендаторами-рыбаками.

Успешный торговец, вне зависимости от собственных желаний, почти всегда становился ростовщиком: нуждающиеся идут просить туда, где есть деньги. И в середине XIII века древняя еврейская монополия превратилась в доходное дело, из которого большинство еврейских кредиторов оказались вытеснены. Крупнейшими банкирами эпохи были итальянцы, однако предприниматели из Северо-Западной Европы охотно наступали им на пятки. Ростовщичеством занимались обыкновенно менялы. Самыми известными ростовщиками слыли выходцы из Каора, города на юго-западе Франции, издавна занимавшиеся денежным обменом. Богатые познания в области чеканки монет делали их также экспертами в оценке серебряной посуды и украшений. Само слово «кагорец», наряду с «евреем» и «ломбардцем», выступало синонимом слова «лихоимец».

Ростовщиков не любили, даже тех из них, кто был рыцарем Христа. Тамплиеры, некогда отряд крестоносцев из Шампани, давший клятву в храме Соломона посвятить свою жизнь защите Иерусалима, славились своими финансовыми талантами не меньше, чем военными. Их командорства, расположенные в большинстве городов Северо-Западной Европы, включая Труа, представляли собой, как правило, здания из тесаного камня, представлявшие собой нечто среднее между бункером и банком.

Ненависть к ростовщикам соседствовала с уважением. Профессия менялы была столь престижна, что мастер вместо того, чтобы платить своему ученику или хотя бы просто содержать его, требовал и получал от его отца плату за обучение сына. Следующий пункт был указан в контракте, заключенном в Марселе в 1248 году, между менялой и отцом его ученика: «…коли случится, не приведи господь, что указанный выше Уильям станет причиной Ваших убытков, сим соглашением я обещаю возместить Вам их по одному только Вашему слову, не требующему доказательств…».

Процентщики шли на риск, оттого была высокой и ставка. Официально церковь осуждала любую лихву как ростовщичество, однако сами церковнослужители не гнушались ни брать, ни давать взаймы.

Самые высокие проценты брали евреи, рисковавшие больше остальных, отчасти из-за того, что их политическое положение делало их уязвимыми перед сговором их должников с властями, отчасти потому, что они привлекали «худших» заемщиков — тех, кто по каким-либо причинам не мог взять в долг где-то еще. Как и у выходцев из Каора, еврейское ростовщичество было в основном закладным. Чтобы стать ростовщиком в Труа, необходимо было приобрести себе «стол», иначе говоря — лицензию от графа.

Тем не менее за ростовщиком, будь он христианин или иудей, стояла набирающая обороты сила, и взимать долги в 1250 году было намного проще, чем сто лет назад. Нерасплатившийся должник мог ожидать, что его имущество будет конфисковано и передано кредитору. Если для погашения долга изъятого у должника было недостаточно, то его отправляли в тюрьму или изгоняли из города. В глазах кредитора второе было более эффективным средством наказания, поскольку оставляло должнику возможность заработать. Согласно древней традиции, неоплаченный долг ложился на общину должника: сеньор и горожане старались блюсти репутацию своего города как безопасного места для ведения дел.

Самые крупные долги числились за аристократами. Чтобы достойно снарядить свою экспедицию в Третьем крестовом походе, граф Генрих II Шампанский занял в долг у десяти банкиров и в конечном счете передал все долги своему наследнику. Граф Тибо IV, набрав больших кредитов в юности, впоследствии отказался по ним расплачиваться. Банкиры, среди которых были итальянцы и один еврей, обратились за помощью к папе римскому, который отлучил графа от церкви и наложил на всю Шампань интердикт, запрещавший отправлять любые церковные службы до тех пор, пока не будет выплачен долг. Однако расточителя Тибо этот опыт ничему не научил, и вскоре он снова оказался в подобной ситуации. Но на сей раз он пошел еще дальше: схватив одного из своих кредиторов, итальянского банкира по имени Ильперни, и бросив его в тюрьму, он выудил из запуганного бедняги двенадцать тысяч ливров. Разгневанный папа римский пригрозил новым отречением и интердиктом, и опрометчивому Тибо больше ничего не оставалось, кроме как пообещать отправиться в Крестовый поход. Стоит отметить, что в тот самый момент граф был также должен две тысячи ливров монахам из Сен-Дени в Париже, которые в качестве залога удерживали у себя золотой крест из его капеллы в церкви Святого Этьена.

Долги и ссуды были на Шампанских ярмарках обычным делом. Обещания расплатиться нередко переносились с одной ярмарки до следующей или приобретали форму рассрочки на ближайший ярмарочный сезон. Часто такие «обеты» продавались третьим лицам «со скидкой», когда, например, торговец выставлял долг на продажу по сниженной стоимости, если ему срочно требовались наличные деньги.

Аренда жилья также представляла собой форму ростовщичества. Съемщик брал деньги в долг на постройку или покупку дома, соглашаясь выплачивать определенный процент — обычно от восьми до десяти процентов. Он мог так никогда и не расплатиться по основной сумме займа, залогом которой для кредитора всегда выступал сам дом. Недвижимость могла пройти через несколько поколений такой «аренды».

Помимо феодалов, дельцов и обычных горожан, нередко брали в долг и целые города, предлагая «пожизненную ренту» в виде ежегодных или ежеквартальных платежей в течение жизни кредитора. Иногда обязательство распространялось на две жизни: кредитора и его наследника. В целях борьбы с мошенничеством города предлагали награды за известие о смерти держателя ренты.

Успешный горожанин-предприниматель вызывал серьезную зависть. Люди злословили, что своим богатством, размер которого нередко весьма преувеличивался, он обязан исключительно жульничеству, а никак не упорному труду. Тайна роста капитала была непостижима для тех, кто им не обладает. Как, собственно, непостижимы и тревоги предпринимателя, чье дело зависит от капризов феодалов, здоровья стада, бурного моря или перспектив войны.

Людям — включая самих купцов — в нажитом торговлей серебре мерещилось нечто дьявольское. Народная мудрость учила, что «в долгу у Бога тот, кто остался честным в торговле, не презрев бедных и не возненавидев религию». А литература предлагала такие характеристики героя: «проведя большую часть жизни в чистоте, он сделался торговцем».

И все же купцам не доставалось такого презрения со стороны поэтов, каким те щедро осыпали крестьян. Даже труверы[25], «гласы рыцарства», осторожно выказывали уважение к этому классу горожан, способных переступить границу, отделяющую их от знати. За свои финансовые заслуги перед сеньором богатый горожанин мог быть произведен в рыцари. Ренье Аккор, к примеру, флорентийский купец, ставший жителем Провена, столь успешно вел дела с великими графьями Шампанскими, что стал рыцарем и сеньором де Гуэ. Многие состоятельные горожане были свидетелями произведения в рыцари своих сыновей. Некоторые труверы и сами происходили из городской среды, как, например, Адам де ла Аль, чьи изящные стихи, посвященные супруге, столь же неблагородного происхождения, как и он сам, пользовались широкой славой, а также Жильбер де Бернвиль, сравнивавший свою возлюбленную с северной звездой.

Успешные горожане обходились и без дворянской грамоты. Обращение «сир», повсеместно сопровождавшее богатых купцов, фактически наделяло их собственным дворянским рангом. Таким чиновникам на графской службе, как сиру Доре («Золотому»), женившемуся на знатной генуэзской даме и выступавшему ярмарочным хранителем в 1225 году, а также сиру Герберту Путмонэ («Лихие деньги»), графскому финансовому агенту, не требовалось преклонять колена перед рыцарями или мелкими баронами. Сын торговца рыбой сир Жеpap Мелетэр в 1219 году исполнял должность провоста Труа, в 1230 году стал казначеем графа, а в 1231 году — первым мэром. Другой горожанин, Пьер Лежандр, в 1228 году служил судебным приставом в Провене, в 1232 году занял должность мэра Труа, а в 1225 и 1228 годах исполнял обязанности Смотрителя ярмарки. Его дочь вышла замуж за богатого итальянца Николая Кремонского, чья семья занималась трансальпийскими делами графа.

Если пропасть между зажиточным горожанином и бедняком однозначно ширилась, то зазор между влиятельными горожанами и сельской дворянской аристократией лишь сужался.

Глава VIII

Врач

Потребовав мочеприемник, лис Ренар велел льву Ноблю его наполнить и, поднеся к свету, принялся изучать действие различных гуморов в королевском теле. После чего произнес: «Сир, да у вас озноб, благо у меня есть лекарство…»

«Роман о Лисе»

В городе размеров Труа насчитывалось менее полудюжины лицензированных врачей^22, не считая множества практикующих медицину или какую-либо ее отрасль повитух, цирюльников, монахов и откровенных шарлатанов. Образованный врач — аристократ среди этой братии, наслаждавшийся высоким статусом и превосходными гонорарами. Его практика закономерно ограничивалась лишь верхушкой общества, о чем свидетельствуют медицинские трактаты и записи.

Один такой трактат рекомендует осматривать сумевшего удостоиться внимания врача слугу, поскольку, даже «если вы не вынесете ничего нового из осмотра пациента, вы всегда сможете поразить его своими знаниями о его недуге». В доме пациента знающий свое дело врач ведет себя в соответствии со сложившимся «ритуалом». Входя в спальню больного, он кланяется, усаживается на стул, достает из своей сумки песочные часы и измеряет пациенту пульс. Он просит образец мочи заболевшего, к которой внимательно принюхивается и даже пробует на сахар. В случае тяжелой инфекции он исследует мочу на наличие осадка. Он расспрашивает о диете и стуле больного, после чего заводит речь о характере заболевания. Желудок, уверяет средневековый врач, подобен котелку, в котором готовится еда. Если он оказывается переполненным, то содержимое начинает убегать через край, оставляя еду неприготовленной. Жар для этой внутренней печи образует печень. И потому очень важно поддерживать баланс гуморов — флегмы, крови, желтой желчи и черной желчи, — которые в соответствующем порядке отличаются следующими качествами: влажная и холодная, влажная и горячая, сухая и горячая, сухая и холодная. Лихорадки бывают трехдневными, четырехдневными, суточными, гектическими и чумными. Конкретный вид диагностируется по характеру ее возобновления: будь то каждый третий или каждый четвертый день, а также по тому, не усугубляется ли состояние пациента. Выздоровление зависит от множества факторов, включая фазу луны и расположение созвездий.

Покидая комнату заболевшего, врач может заверить больного в его скором выздоровлении — конечно же, с Божьей помощью; однако, выйдя к семье, он ловко принимает более серьезный тон, намекая, что не хотел бы тревожить пациента, но, по счастью, все под контролем благодаря своевременному обращению к науке. Он может оставить рецепт на травы и лекарства, а также порекомендовать питание — предпочтительнее всего будет куриный бульон, миндальное молоко и ячменный отвар с инжиром, медом и лакрицей.

Врача нередко приглашают отобедать вместе с семьей пациента. И нередко он такое приглашение принимает, не выказывая, однако, лишнего энтузиазма. Во время обеда врач развлекает сидящих с ним за одним столом рассказами о болезнях и ранениях, которые ему довелось лечить, не забывая при этом пару-тройку раз отослать слугу узнать, как поживает пациент, в качестве заверения, что он не забыт.

Если относительно стандартов более позднего времени врачебная наука XIII века может показаться сомнительной, то по сравнению со временем предшествующим она представляет собой настоящее торжество прогресса. В эпоху раннего Средневековья хранилищами медицинских знаний служили аббатства и монастыри. Главным результатом их деятельности стала замена гиппократовского закона о том, что болезнь является природным феноменом, представлением, будто все недуги есть не что иное, как наказание свыше. В XIII веке эти взгляды были еще живы, и даже доктора порой высказывались в их пользу, однако сама фигура светского практикующего врача воплощала уверенный шаг к рациональному пониманию болезни.

Также она воплощала и шаг к коммерциализации. Тот же медицинский трактат, который указывал врачу, как следует общаться с пациентом, давал точные наставления, как надлежит взимать оплату: «Когда пациент почти оправится, обратитесь к главе семейства или ближайшему родственнику больного следующим образом: Господь соизволил с нашей скромной помощью излечить того, кого вы просили нас посетить, и мы молим о том, чтобы он сохранил ему здоровье и чтобы теперь мы могли получить ваш великодушный расчет. Если впредь кому-либо из членов вашей семьи понадобится наша помощь, мы, в благодарность за прежние отношения с вами, оставим все дела и поспешим ему на помощь». К этой формуле, разработанной в первой в мире и самой прославленной в глазах современников Салернской медицинской школе, трудно что-либо добавить. Врачебный гонорар зависел от благосостояния и статуса заболевшего. Недуг состоятельного пациента мог оцениваться в десять ливров или больше; королевские болезни обходились в сотни. Вправление сломанной или вывихнутой конечности стоит несколько су или даже целый ливр. Злые языки приписывали медикам следующую поговорку: «Бери, пока больному больно».

Другой текст предписывал практикующему врачу следующий образ действий: «Отправляясь к пациенту, старайся каждый раз делать нечто новое, чтобы никто не осмелился сказать, будто, кроме книжной учености, ты ничем не владеешь». И даже внушительно советовал: «Если, посетив больного, ты, по несчастью, обнаружишь его мертвым, то на расспросы о целях своего визита отвечай, что знал о грядущей смерти в эту ночь, но желаешь уточнить конкретный час».

Один язвительный автор писал, что хитрый врач одному сообщает о скором выздоровлении пациента, а другому о неизбежности печального исхода, тем самым подкрепляя свою репутацию как минимум на четверть. «Если пациент достаточно удачлив, чтобы выжить, — заключает он, — то чаще это происходит вопреки бестолковому врачу, но ежели ему суждено умереть, то здесь и пригодится врач со всеми его ритуалами».

Несмотря на скепсис и насмешки, профессия врача привлекала немало способнейших молодых людей. Помимо школы в Салерно, действовала почти столь же уважаемая школа в Монпелье, где арабские и еврейские ученые из Испании работали бок о бок с провансальцами, французами, итальянцами и уроженцами прочих мест. Таким образом, на всю Северо-Западную Европу существовало лишь две медицинские школы, в Париже и Монпелье, между тем как в Италии их было уже несколько. После подготовительного трехгодичного курса будущий врач проходил пятилетний курс обучения, за которым следовал год интернатуры с опытным практикующим врачом. Только после этого ученик допускался до формального экзамена, успешно сдав который он получал от факультета лицензию на собственную практику. Поскольку университеты во многом были сформированы по церковному образцу, лицензия выдавалась от имени папы римского и присуждалась епископом во время церемонии в церкви.

Однако контроль со стороны религии носил больше номинальный характер. Настоящей бедой медицинского образования было не преклонение перед святыми, а увлечение медицины астрологией и нумерологией. Созвездиям и планетам приписывали власть над разными частями человеческого тела. Нумерология предлагала запутанные руководства для оценки течения болезни. Считалось, что тело заключает в себе четыре гумора и три духа, диагностика которых осуществляется через изучение мочи и стула, прощупывание пульса, приводить в норму который в те времена брались кровопусканием, совершая надрез напротив очага боли.

Все эти представления были унаследованы из Античности, и целью их было представить анатомию и физиологию столь же ясными и логичными, как арифметическая задача.

Медицинские учебники^23 были редкой драгоценностью. Большинство греческих текстов попадало на Запад окольными путями, сначала будучи переведенными на арабский язык и затем уже с арабского на латынь. Переводчиками второго этапа, как правило, были трудившиеся в Испании сообщества иудейских и христианских писцов, первые осуществляли подстрочный перевод с арабского на латынь, а вторые дорабатывали текст, придавая языку научный характер. Легко себе представить, сколькими описками и неточностями обрастали греческие трактаты по пути в Монпелье и Париж!

Знание арабского языка выдвинуло врачей-евреев на первый план медицинской науки, и к их услугам часто обращались принцы и вельможи. Едва ли не основной их специализацией были болезни глаз. Даже такой неумолимый сторонник еврейских гонений, как Альфонс де Пуатье, брат Людовика Святого, консультировался у еврейского специалиста по поводу глазного заболевания. Подобно арабским врачам, еврейские врачи двигались в сторону рациональной терапии, однако абсолютно все медики — будь то христиане, арабы или евреи — пока еще не отказывались от веры в астрологию, нумерологию и магию.

Вооружившись всем доступным знанием и собственным здравомыслием, средневековые доктора отважно сражались против всего многообразия людских хворей. Широкое распространение имели кожные заболевания, поскольку в ту эпоху грубую шерсть носили прямо на голое тело, банные процедуры происходили весьма нечасто, особенно среди широких масс, да и стирка представляла собой очень непростое дело. Недостаточное и однообразное питание, — в частности, нехватка свежих фруктов и овощей — грозило возникновением цинги у всего населения, особенно в городах, где плохие санитарные условия способствовали распространению инфекций и микробов. Зимой в жилищах царил холод и сквозняк, и пневмония была страшным убийцей. Нередко встречался тиф, а также сердечные и сосудистые заболевания.

Но все же самой частой причиной обращения за медицинской помощью были травмы и ранения. И здесь средневековый хирург был довольно искусен, демонстрируя даже некоторое понимание проблемы инфицирования. Колющие и режущие раны он обрабатывал такими «медикаментами», как стерильный яичный белок. Один итальянский монах, Теодорик Луккский, сын хирурга, участвующего в Крестовых походах, рекомендовал для этих целей вино, которое, как известно, содержит алкоголь, и предостерегал от сложных мазей и снадобий, которыми грешили некоторые доктора. Хирургические инструменты включали в себя ножницы, зеркало, бритву, скальпель, иголку и ланцет.

Разнообразные хирургические операции выполнялись при таких заболеваниях, как катаракта и грыжа; практиковалась также литотомия (удаление камней в почках или желчном пузыре) и даже трепанация. Однако такие операции не сулили больному ничего хорошего.

Порой хирургический пациент мог надеяться на облегчение мук при помощи одного из известных видов «наркоза». Теодорик Луккский упоминал о смоченных опиумом губках и о высушенной мандрагоре, которою необходимо было размочить в горячей воде, а затем вдыхать. Бартоломей Английский также рассуждал о ценности мандрагоры как анестетика: «Тот, кто примет порцию, проспит четыре часа, не ощутив ни огня, ни железа». При этом он утверждал, что «никакой плач больного не остановит хорошего эскулапа, коли тот решился прижигать или резать».

Кровопускание, долгое время остававшееся весьма популярной оздоровительной процедурой, обыкновенно выполнялось цирюльниками, и в XIII веке некоторые из них вовсе забросили бритье бород и стрижку волос, посвятив себя исключительно хирургическому врачеванию. Многие из них также специализировались на вырывании зубов. Из-за скудного питания зубы оставались хронической проблемой, по большей части из-за слабых десен, нежели кариеса. Богатые пациенты платили до пяти ливров за удаление, а за кровопускание цирюльники получали целых пятнадцать су. Низшие классы обходились без этих роскошеств.

Широкое распространение имели психические заболевания. Родовые травмы нередко приводили к различным повреждениям головного мозга. Всем известны коллективные умопомешательства, вроде плясок святого Вита, однако самая знаменитая вспышка этой «танцевальной мании» произошла не ранее XIV века. Жертвы, взявшись за руки, плясали в диком исступлении, пока не падали от изнеможения с пеной у рта. Этот коллективный припадок лечили либо пеленанием, когда больных, словно младенцев, удерживали от причинения вреда себе и другим, либо экзорцизмом.

Психических больных редко заключали под стражу, однако бывало, что их привязывали к крестной перегородке в церкви, дабы посещение мессы оказывало на них благотворное действие. Иногда беднягам выбривали на голове «тонзуру» в форме креста. Таковые неизменно пополняли армии паломников к святыням — наряду со спастиками, паралитиками, золотушными и весьма многочисленными калеками их можно было встретить в Риме, Мон-Сен-Мишеле, Рокамадуре, Сантьяго-де-Компостела и на дорогах в Иерусалим.

В этом отряде несчастных, однако, не было самых презренных больных Средневековья — жертв лепры (или проказы). Это очень распространенное заболевание, страшным спутником которого было обезображивание, внушало страх как духовенству, так и мирянам.

Во Франции насчитывалось две тысячи колоний прокаженных, включая несколько в окрестностях Труа. Особо знаменит был лепрозорий Дёз-О, основанный в XI веке графом Гуго перед тем, как он отправился в Первый крестовый поход. Прежде чем прокаженного помещали в лепрозорий, его изоляцию освящали особым церковным обрядом. Жертву болезни доставляли в епархиальный суд, где его обследовали хирурги. «Отделение» провозглашалось в ближайшее воскресенье. Завернутого в саван горемыку несли на носилках в церковь четверо священников, исполнявшие «Избавь меня, Господи» («Libera me»). В церкви носилки помещали на безопасном расстоянии от прихожан и отправлялась панихида. После чего под тот же распев «Избавь меня, Господи» священники выносили больного из церкви и несли его по улицам в лепрозорий. Там ему вручали кастаньеты, пару перчаток и корзинку с хлебом. После исполнения покаянного псалма «Из глубины…» («De profundis») священник запевал: «Будь мертвым для мира, вновь ожившим для Бога» («Sis mortuus mundo, vivens iterum Deo»), завершая службу словами: «Воспрещаю тебе впредь входить в церковь или монастырь, на мельницу, в пекарню, на рынок или в любое место, где собираются люди. Воспрещаю тебе покидать свое жилище без одежд прокаженного и кастаньет. Воспрещаю тебе купаться самому или стирать принадлежащее тебе в реке, фонтане или источнике. Воспрещаю тебе сношения с любой женщиной, кроме той, с которой вы обвенчались в Святой Церкви. Воспрещаю тебе отвечать любому, кто обратится к тебе на дороге, пока не встанешь так, чтобы ветер дул на тебя». Затем процессия покидала обреченного больного, приговоренного к смерти заживо.

Считалось, что болезнь передается не только через прикосновение, но и через дыхание. Но вопреки практикуемым мерам изоляции, распространявшиеся время от времени пугающие слухи приводили к панике и линчеванию несчастных больных.

Несмотря на всю жестокость средневековых мер борьбы с лепрой, они стали серьезным шагом вперед в истории медицины, признав проблему заражения. Самое печальное в том, что лепра (еще ее называют болезнью Хансена) обладает невысокой контагиозностью и пугающее обезображивание является результатом не самой болезни, а потери чувствительности нервных окончаний и последующего изнашивания тканей. Средневековая медицина, однако, верно предполагала, что болезни могут передаваться контактным или воздушно-капельным путем.

Еще более важным достижением средневековой медицины, абсолютно новой концепцией стал госпиталь. Больницы, наряду с монастырями и аббатствами, были главными получателями христианского подаяния. Госпиталь Отель-Дьё-ле-Конт в Труа был основан графом Шампани Генрихом Щедрым в восьмидесятых годах XII века и с тех пор процветал, принимая подарки не только от потомков графа, но и от других состоятельных лиц. Одна дама завещала ему доход от семи комнат в принадлежащем ей доме с видом на общественные бани. Другая даровала своих крепостных — плотника вместе с его семьей. Один горожанин передал больнице доход от стола менялы на ярмарке. Другой — рыбака вместе с его семьей и имуществом, а также свои права на рыболовство в Сене. Еще один ежегодно снабжал больницу тремя предметами одежды, стоимостью в тринадцать су каждый, и шестью парами обуви. Один виноторговец отдал доход от своего виноградника, чтобы купить глиняную посуду и кружки для больных, а также вино для совершения мессы. Словом, больницу питали многие доходы, ренты, сборы и налоги с ярмарок, мельниц, виноградников, пекарен, ферм и рыболовства.

Наряду с другими свое благоволение и покровительство госпиталю выказывали также графы и папа римский. Здесь постоянно трудились восемь священников, один из которых был настоятелем и управляющим всем комплексом, а также столько монахинь, сколько требовалось на текущий момент. Поступающий на лечение больной исповедовался и причащался, после чего его омывали и выдавали ему больничную одежду и еду. Если его болезнь считалась заразной, его изолировали от остальных, что само по себе было немалым медицинским достижением. Пациентов в критическом состоянии тоже изолировали для оказания им интенсивной терапии. По выздоровлении неимущие пациенты получали в дар одежду. Больница, однако, не принимала рожениц, поскольку их крики могли беспокоить других пациентов; а также подкидышей, слепых, калек, жертв чумы (или лепры), которые заполнили бы палаты в считаные дни. Ответственность за заботу об этих несчастных несли приходские церкви.

Больничный режим был простым и строгим, с опорой на здравый смысл. Стоит отметить, что здравого смысла в отношении средневекового человека к своему здоровью присутствовало немало. Многие полезные правила здорового образа жизни сохранялись и передавались в поговорках и стихах, одним из самых знаменитых сборников которых является «Салернский кодекс здоровья». Считается, что его вдохновителем был Роберт Нормандский, который пребывал в знаменитой лечебнице после ранения, полученного им в Первом крестовом походе. Написанный стихами на латыни Салернский кодекс содержит следующие рекомендации:

У короля, кой не управится с диетой той,

Не будут властвовать лад добрый и покой.

Здоровому сыр может быть полезен,

Но хилому и слабому он вреден.

Лишь к трем врачам не может быть запрета:

Врач Радость, Врач Покой и Врач Диета.

Нас равно бани, женщины, вино теплом

природным привлекают,

Порой здоровье дарят нам, порою сокрушают.

Не пей молодое вино несозревшим,

Коль свое сохранить ты желаешь здоровье,

В утробе проявится камнем осевшим,

На ложе прискорбном печальным грозя

заточеньем.

Вода и даже капля пива, без сомненья,

Враги здоровья и хорошего пищеваренья.

И сам Гораций часто повторяет:

Кто воду пьет — стихов не сочиняет.

Глава IX

Церковь

Знаю, что проповедь вам нужна короткая, а стол длинный. Пусть же Господь сделает для вас время мессы не слишком долгим.

Робер де Сорбон. Пасхальная проповедь

Церкви в XIII веке не только служат местом молитвы или объектом паломничества, но выполняют также и мирские задачи, нередко являясь единственным большим общественным зданием в городе. Деловая жизнь, как правило, концентрируется вокруг главной церкви города. Ярмарки Труа обычно разворачиваются прямо у стен церквей Святого Реми и Святого Жана. В Провене у входа в церковь Святого Эйюля размещают столы менял. Во многих городских церквях проходят собрания жителей и гильдий, а также заседания городского совета.

Церковь для прихожан — хорошо знакомое и уютное место. Однако особым комфортом они не отличаются. Какие-либо лавки или скамейки внутри отсутствуют^24. Кто-то приносит с собой на службу табуреты и подушки, а кто-то стоит на коленях прямо на устланном соломой полу. За церковными стенами прохладно даже в теплую погоду, и зимой многие приходят вооруженные «ручными обогревателями» — грелками в виде полой металлической сферы с горячими углями.

Колокол провозглашает начало службы. Прихожане стоя приветствуют входящую процессию из священников, певчих и церковнослужителей, поющих гимны. Григорианское пение, хоть и может показаться свободным, на самом деле следует строгим правилам тональности, ритмического рисунка, построения фразы, ударений и взаимодействия слов и музыки. Голоса поют в унисон или антифоном: попеременно звучит хор и кантор или две части хора. Недавно произошла существенная перемена — родилась полифоническая музыка. Из той части песнопения, в которой мелодия льется, поддержанная устойчивой партией тенора, длительно пропевающего одну ноту, развилась музыка для нескольких голосов. Сначала тенор вместо одной ноты неопределенной длины стал исполнять отдельную мелодию с собственным ритмом, затем к нему прибавился еще один голос. Из этого взаимодействия родился мотет, своего рода маленькая фуга. Другим важным новшеством стало появление более-менее современной нотации с указанием ритма и высоты тона.

Певцам нередко аккомпанирует портативный орган, или портатив, словно бы возникший от союза аккордеона и полноразмерного органа. Инструмент висел на шее у музыканта, который левой рукой управлялся с мехами позади инструмента, а правой — с клавишами. Но в некоторых церквях можно было встретить и обычные органы — мощные, громоздкие и по большей части расстроенные. Подобный гигант, созданный в Уинчестере в 980 году, с четырьмя сотнями труб и двумя ручными регистрами клавиатуры, порождал столь великий шум, что всякий лишь «зажимал руками свои пораженные беззащитные уши, не в силах приблизиться и слушать его звуки». А появившиеся в XII веке клавиши нажимаются таким могучим усилием, что поддаются лишь сжатому кулаку. С диапазоном в три октавы орган стал первым полностью хроматическим инструментом.

Одержав победу над несколькими соперниками, григорианская литургия вошла в обиход по всей Западной Европе. Почти в любой церкви во Франции, в Англии, Германии, Италии или Испании службы отправляли в точности так же, как и в Труа. Паства вставала, опускалась на колени и садилась в соответствии с ритуалом, однако в остальном она почти не принимала активного участия в богослужении.

Немногие из присутствующих понимают латынь, и, за исключением служб для духовенства, проповеди читаются на родном для прихожан языке. Проповедь обычно длится не более получаса, отмеряемого водяными часами на алтаре. Священник поднимается на кафедру и начинает с крестного знамения, затем объявляет свою thema или зачитывает на латыни короткий пассаж из Евангелия, который тут же милосердно переводит для своей паствы. За этим следует риторическое вступление о несоразмерности его человеческого опыта поднятой теме (чувства его скромны, но язык цветист) и обращение к Божественному духу. После чего начинается проповедь.

Нередко случается, что, добираясь до своего «примера», священник выходит за установленные временные рамки. «Пример» — неотъемлемая часть программы, которая представляет собой историю, поясняющую текст проповеди и изложенную с подобающим драматизмом. В проповеди о христианских добродетелях пример мог быть таким^25:

Держит купец путь домой с ярмарки, где распродал все свои товары и заработал много денег. Сделав остановку в городе — подобном Амьену или Труа, — он оказывается у церкви и заходит в часовню помолиться Божьей Матери, Святой Марии, где опускает свой кошель на землю возле себя. Поднявшись, он не вспоминает о нем и уходит налегке.

Горожанин, тоже привыкший посещать часовню и молиться перед блаженной Матерью Господа нашего, Святой Марией, находит кошель и видит, что тот закрыт и запечатан. Как надлежит поступить ему? Если он объявит о своей находке, то каждый начнет кричать наперебой, что это именно его кошель. Он решает сохранить его и разыскать владельца, написав на двери собственного дома большими буквами объявление о том, что потерявшему нечто следует прийти к нему.

Купец замечает свою пропажу, удалившись на большое расстояние. Ах, все потеряно! Он возвращается в часовню, но денег там уже нет. Священник говорит, что ничего не знает. Выйдя из часовни, купец замечает объявление, входит в дом, видит нашедшего кошель горожанина и говорит ему:

— Скажи, кто написал слова на твоей двери?

Горожанин притворяется, что ничего не знает:

— Дорогой друг, многие приходят сюда и вешают свои объявления. Что ты ищешь? Ты что-то потерял?

— Что-то потерял! — кричит купец. — Да я потерял сокровище столь ценное, что нет ему цены.

— Что именно, мой добрый друг?

— Я потерял кошель, наполненный деньгами, запечатанный такой-то и такой-то печатью, таким-то замком.

Горожанин видит, что тот говорит правду, поэтому достает кошель и возвращает ему. Видя честность горожанина, купец думает: «Боже мой, я недостоин тех сокровищ, которые скопил. Этот горожанин куда достойнее меня».

— Господин, — говорит купец горожанину, — эти деньги принадлежат вам, а не мне, и я отдаю их вам и предаю вас Богу!

— Друг мой, — отвечает ему горожанин, — возьми свои деньги. Я их не заработал.

— Ни за что, — отвечает купец, — я не возьму их.

После чего купец уходит.

Горожанин бежит за ним следом и кричит: «Остановите вора! Остановите вора!» Соседи поднимают крики и ловят купца, спрашивая горожанина, что же тот у него украл. «Он украл мою бедность и мою честность, которые я бережно хранил до сего дня».

Прихожане в восторге от представления с его моралью, которую постарался донести священник.

Проповедники извлекают свои примеры не только из бытовых анекдотов, но и из исторических эпизодов или легенд, жития святых, библейских рассказов, современных событий, личных воспоминаний, басен Эзопа или других баснописцев, они находят повод для морализаторских выводов в бестиариях или трактатах о растениях, человеческом теле или звездах.

Не чуждаются проповедники и ораторских приемов^26. Если внимание во время проповеди ослабевает, он может внезапно воскликнуть: «А тот, кто спит в углу, никогда не узнает секрет, о котором я сейчас вам поведаю!» Или когда женщины выказывают нетерпение во время проповеди о порочности женского пола, священник вдруг обращается к ним со словами: «Следует ли мне рассказать о добродетельной женщине? Я поведаю вам о вон той уснувшей пожилой даме. Ради бога, если у кого есть с собой булавка, разбудите ее. Те, кто засыпает во время проповеди, каким-то образом всегда умудряются бодрствовать за столом».

По окончании проповеди произносится Символ веры, происходит освящение Святых Даров и причастие, которому предшествует мирное целование. Священник целует Евангелие, и вслед за ним его по очереди целует каждый прихожанин. Причастники выходят вперед и становятся перед алтарем, вытягивая руки со сложенными ладонями и слегка сгибая одно колено, но при этом не опускаются на колени полностью. Священник, отправляющий службу перед алтарем спиной к пастве, — это недавнее нововведение.

Причастие закончено, служба подходит к концу, и священник просит всех молиться за церковь и некоторых людей персонально: за графа Тибо, его мир и процветание, за епископа и других священников, за Святую землю и ее защитников, за покойных, ряд которых он называет по именам. Понизив голос, он может даже попросить упомянуть в молитвах какого-нибудь несчастного священника, понесшего наказание. Затем все встают на колени и вместе читают молитвы, несколько раз повторяя «Отче наш» и «Аве Мария». После чего священник произносит свое последнее благословление, и служба завершается.

Подобно христианской службе, богослужение в синагоге сохраняет свою вековую универсальную форму. Алмемар (возвышение, с которого зачитывают Священное Писание) и ковчег, в котором хранятся свитки, располагаются в центре мощеного пола. Восковые свечи освещают интерьер. Сальные свечи, хоть и были разрешены для домашней молитвы, в синагоге не используются.

Службы отправляются дважды в день, после обеда и вечером. Поведение людей отличается непринужденностью по сравнению с христианским богослужением. Дети шумят, взрослые спокойно входят и выходят. Такканот (указы) предусматривает крупный штраф за порицание соседа. Еврейские службы всегда многолюдны, несмотря на то что рабочий люд, обязанный вставать с восходом солнца, освобожден от их посещения, за исключением субботнего дня, Шаббата. По всей Северной Франции службы проходят одинаково. На смену древнему обычаю, согласно которому все мужчины в синагоге последовательно читали части Священного Писания, пришел новый — теперь эту задачу выполняет чтец — лично либо с выбранными помощниками. Проповеди проходят только по праздникам, когда все верующие вместе поют Галель (псалмы 113–118). Возможно, именно это стало причиной знаменитой жалобы папы Иннокентия III на исходящий из синагог шум.

Одна из особенностей христианской религии, наделившая ее самобытным характером, заключается в почитании святых заступников. Молиться святому можно дома или в церкви, однако их сила заметно возрастает в присутствии мощей святого. Эта традиция отсылает к историям о мученичестве ранних христиан. Кости и другие фрагменты забитых камнями, сожженных и замученных святых почтительно собираются и сохраняются.

Святые и мученики множились числом, а их мощи множились еще быстрее. Над их погребениями возводились храмы. Владетельные князья и епископы преодолевали великие пространства в поисках реликвий. Константинополь превратился в гигантский торговый центр благодаря своему выгодному расположению близ мест событий Старого и Нового Завета. Считается, что святая Елена, мать императора Константина, нашла три креста на Голгофе и определила, который из них Истинный, коснувшись им мертвого человека и оживив его. Реликвия эта была столь великой ценности, что ее разделили на части и дарили, продавали и покупали по всей Европе (причем с таким размахом, что, как позже посчитал Кальвин, этих частей «хватило бы полностью заполнить хороший корабль»).

Захват Иерусалима в 1099 году повлек за собой подлинный поток реликвий: сребреники Иуды, семена из Притчи о сеятеле, целых две головы Иоанна Крестителя («Неужто святой был двуглавым?» — ехидно вопрошал Гвиберт Ножанский) и сотни прочих предметов. Однако то был еще ручеек по сравнению с лавиной, что хлынула в Европу вслед за взятием Константинополя в 1204 году. Епископ Гарнье де Гренель, служивший капелланом в армии Латинской империи, привез в Труа множество сокровищ, среди которых была серебряная рука с мощами святого Иакова Старшего; череп святого апостола Филиппа, заключенный в реликварий с золотой короной, усыпанной драгоценными камнями; несколько частей Истинного креста, заключенных в византийский крест из позолоченного серебра с пятью превосходными изумрудами. Терновый венец, заложенный новым латинским императором венецианцам, в конце концов выкупил Людовик Святой, который построил для его размещения капеллу Сент-Шапель (явно считая его превосходящим в подлинности два других терновых венца, уже хранившихся в Париже). Были и реликвии, что воспринимались скептически даже в этот религиозный век: молочный зуб Христа («И как же, по мнению людей, он только сохранился?» — дивился Гвиберт Ножанский); кусочки каменных плит, на которых Господь начертал десять заповедей; а также «аутентичная реликвия», оставшаяся от обрезания Господня, которую делили между собой несколько церквей.

Несмотря на некоторый скепсис, культ реликвий к середине XIII века достиг своего апогея. Каждая церковь владела собственными сокровищами. Помимо всех тех реликвий, которые привез в Труа Гарнье де Тренель, сокровищница городского собора демонстрировала также таз, в котором Христос омывал ноги своим ученикам; стихарь святого Фомы Кентерберийского, забрызганный его мозгом во время умерщвления, а также ногу святой Маргариты. Сокровищница Санса хранит каплю крови и кусочки одеяния святого Климента наряду с одним из тридцати сребреников Иуды. В церкви Святого Креста в Провене содержится рука святого Лаврентия и фрагмент Истинного креста, принесенный в дар графом Тибо по возвращении из Крестового похода в 1241 году. Иногда реликвии хранят в золотых и эмалированных ларцах, украшенных драгоценными камнями, иногда помещают в более причудливые реликварии: так, плечевую кость могут заключить в «руку» из латуни, эмали и золота, а фрагмент черепа аккуратно вставить в реалистичное скульптурное изображение головы святого, выполненное из серебра и латуни.

Число святых велико и неопределенно. В раннехристианские времена не существовало единого культа святых, и вопрос о канонизации обычно поднимался епископом той епархии, в которой проживал кандидат. Только с X века папа римский стал играть важную роль в канонизации, а в XII веке папа Александр III раз и навсегда утвердил принцип, что ни один человек, даже с самой подходящей репутацией, не может быть причислен к лику святых без прямого папского дозволения. Окончательно порядок канонизации сформировался только в XIII веке^27. Сначала требовалось направить понтифику петицию, после чего тот назначал двух или более уполномоченных представителей. Они создавали следственную комиссию и опрашивали свидетелей, распределив между собой роли адвоката дьявола, ответчика и судьи. Просители в свою очередь выбирали проктора, который собирал свидетелей и в случае задержки ускорял процесс. Протокол заседания фиксировался, обретал публичный статус с помощью нотариуса и затем передавался Папской курии, где канонизация уже окончательно утверждалась или отменялась. Успешный кандидат заносился в мартиролог. Впрочем, в 1250 году церковный календарь все еще имел множество местных вариаций.

Несмотря на популярность таких местных покровителей, как святой Луп Труаский, культ одной святой намного превосходил остальные. К Святой Деве Марии молящиеся христиане обращались гораздо чаще, чем ко всем прочим, вместе взятым. Истоки почитания Девы Марии восходят к IV веку, когда споры о природе Христа вызвали необходимость еще в одном посреднике между Богом и человеком. К XIII веку этот культ достиг своего апогея. Монашеские ордена видели в Марии свой аскетический идеал. Кармелиты славили Богоматерь Кармельскую, францисканцы учредили праздник «Представления Господа» — Принесения во Храм, а доминиканцы прославили молитву «Аве Мария». Тексты марианского богословия и молитвы святого Бернарда Клервоского и святого Бонавентуры повсеместно переводились на народный язык и были широко известны.

Многие горожане искали заступничества у святых, посещая места хранения их реликвий в стремлении излечиться от болезни или покаяться за грех. Можно было совершить паломничество в новый Шартрский собор и пройти на коленях «шартрскую милю», лабиринт концентрических кругов в центре основного нефа. Пилигрим мог отправиться в Рокамадур[26], где, раздевшись до исподнего и связав себя цепями, следовало на коленях преодолеть сто двадцать шесть ступеней, ведущих в часовню Богоматери. Там священник читал молитвы очищения и освобождал его от цепей, награждая свидетельством и свинцовой медалью с образом Девы Марии. Генрих II, святой Доминик, Людовик Святой, Бланка Кастильская и тысячи других, знаменитых и безымянных, поднимались по этим ступеням.

Некоторые горожане собирали до полудюжины паломнических медалей — в результате упорных попыток найти облегчение своих скорбей либо исключительного благочестия или же из любви к путешествиям. Пилигримы Чосера[27] не были первооткрывателями дорожных радостей.

Если есть святые, которым можно помолиться, найдутся и бесы, которых стоит опасаться. Каждый уголок ада был в деталях описан священниками и изображен на церковных порталах. Нередко в людей вселялись бесы, которых изгоняли из них священники. Вера в демонов была старше христианской церкви, лишь подтвердившей их существование (Фома Аквинский ссылался на авторитет святых и христианской веры). Мысли об аде и чистилище временами наводили на христиан мрачные предчувствия и даже страх, влияя на некоторые решения, особенно в сфере благотворительности. Однако это не мешало купцам, которые, прекрасно сознавая, что, согласно Библии, накопление богатств не ведет к Царству Божию, упорно продолжать их накапливать.

Вселенная XIII века была полна неразгаданных тайн, и недостаток научных гипотез неминуемо должен был компенсироваться сверхъестественными причинами. Но все же мировоззрение горожан Труа не было лишено скепсиса и здравого смысла. Пусть престиж католической церкви был силен как никогда, имело место также и сильное сопротивление ее авторитету. Наказание в виде отлучения от церкви и интердикта постепенно теряло свою эффективность, отчасти из-за злоупотребления им. Епископ Эрве, споривший с благородным Тибо Трубадуром о привилегиях, столь часто угрожал тому отлучением от церкви, что папа был вынужден предостеречь разгоряченного прелата. И даже личный указ папы не остановил Дандоло, венецианского дожа, и его товарищей-крестоносцев от захвата христианского города Зара и последующей дележки трофеев.

Города, с их мирской суетой, постоянно обвинялись церковью в распространении скептицизма и, того хуже, ереси. Бурлящее «религиозное подполье» сотрясало всю Европу. Несколько еретических движений, от умеренных до фанатичных, были подавлены, но одно, самое опасное из всех, продолжало тревожить всех благомыслящих людей. Альбигойство, или катаризм, привезенный на Запад из Болгарии ткачами и торговцами тканей и взращенный, как утверждала церковь, новообретенной независимостью и скептицизмом городов, стало поводом для истового Крестового похода, продолжавшегося тридцать четыре года с десятилетним перерывом на мир. Многие катары были вынуждены скрываться, но инквизиция, отданная в руки новых нищенствующих орденов, повсюду выискивала подозреваемых.

Ортодоксальное большинство ненавидело и боялось еретиков, чьи доктрины, не нуждаясь в каких-либо преувеличениях, шокировали сами по себе. Катары отрицали Искупление и вочеловечение Христа. Некоторые даже утверждали, что Христос появился на свет через ухо Марии. Они насмехались над Ветхим Заветом и не верили ни в ад ни в чистилище, полагая, что этот мир сам есть ад, и хуже быть не может. Они отвергали крест, считая его лишь материальным предметом. А их убежденность в том, что брак есть зло, поскольку деторождение лишь затягивает души глубже в материальный мир, создала катарам особенно сомнительную репутацию; отсюда происходит закрепившееся во французском и английском языке значение слова bourge — «негодяй, содомит, неприятный человек», — изначально означавшего всего лишь «болгарин».

Отряды доминиканских и францисканских инквизиторов путешествовали по городам, побуждая еретиков к исправлению, а христиан — к выдаче виновных. Признавшиеся и покаявшиеся еретики могли отделаться епитимией, которая иногда принимала форму креста шафранового цвета, нашитого на груди и спине. Инквизиторы могли применять порку и назначать тюремное заключение, но пытки разрешили не сразу. Виновный или нераскаявшийся еретик мог быть «предан светской власти» для сожжения. Оглашение и исполнение приговора происходили на городской площади, а прах сожженного еретика выбрасывали в ближайшую реку.

Охотники за еретиками инспектировали Шампань в 1230-х годах, и их деятельность достигла своей ужасающей кульминации в 1239 году, накануне отбытия графа Тибо в Святую землю. Пожилая женщина из Провена по прозвищу Настоятельница, ожидая приговора за ересь, выкупила себе свободу, раскрыв имена других еретиков печально известному инквизитору Роберу ле Бугру, бывшему катару, ставшему доминиканцем. В Мон-Эме, что в восьмидесяти километрах к северу от Труа, он на глазах огромного количества зрителей отправил на костер сто восемьдесят три человека, мужчин и женщин. Когда загорелся огонь, лидер катаров возвысил голос и отпустил своим братьям-мученикам грехи, благородно пояснив, что проклят будет он один, ибо он один уходит непокаянный.

Глава Х

Кафедральный собор

Ничего не делал в часы работы, нынче я без гроша.

Из соборной учетной книги XIV века

Кафедральный собор Святых Петра и Павла пережил множество превратностей за свою многовековую историю в бытность кафедрой епископа Труа. Из маленькой часовенки, занимавшей место нынешнего хора[28], в IX веке он медленно вырос в базилику достаточного размера и значения, чтобы служить сценой церковному совету папы Иоанна VIII.

Четырнадцать лет спустя викинги сожгли собор дотла, но епископ Мило восстановил его в последующем столетии. В 1147 году в новом соборе, среди огромной толпы, проповедовал Бернард Клервоский, излечивший многих больных, включая слугу епископа, ремесленника и страдающую эпилепсией девочку. Труды Мило свел на нет Великий пожар 1188 года, после которого епископ Эрве взялся восстановить собор, используя новую инженерную технику, произведения которой позже получат имя готической архитектуры. К моменту смерти Эрве в 1233 году были почти завершены алтарь и семь часовен апсиды. Его работу продолжил преемник, епископ Робер, а затем — Николя де Бри, после которого строительство собора продолжалось еще три столетия, останавливаясь и возобновляясь в зависимости от поступления средств.

В Италии церкви и соборы нередко возводились по инициативе коммун, в Северо-Западной Европе руководство строительством чаще брал на себя епископ или аббат. Аббат Сен-Дени Сугерий водил плотников в лес выбирать древесину для соборных балок и лично следил «при помощи геометрических и архитектурных инструментов» за тем, чтобы новый хор встал вровень со старым нефом. В Труа движущей силой, ответственной за выполнение бесконечной задачи строительства и реконструкции, неизменно выступал епископ.

Соборы обычно возводились на криптах своих предшественников. Новый собор Святых Петра и Павла также был заложен на месте старого, но его более крупная апсида с венцом капелл потребовала больше места, и Эрве пришлось договариваться об уступках с рыбаком, владевшим полосой земли между осыпающейся римской стеной

и рукавом Сены, отмечавшим восточную границу города. Стена была снесена, и алтарная часть нового собора теперь простирается за ее границу.

Поскольку работа над собором то останавливалась, то возобновлялась, то снова прекращалась, а затем возобновлялась вновь, за нее в разные периоды отвечало несколько главных строителей, что среди прочего привело к стилистическим изменениям и несоответствиям. За всеми этими перипетиями, как правило, терялись в безвестности имена мастеров^28. Мы не знаем по имени ни одного из первых строителей собора, хотя нет никаких сомнений, что при жизни они были выдающимися людьми. Человек, руководивший строительством собора, был, в сущности, одной из крупнейших фигур средневекового общества. И хотя исчезнувшие записи унесли с собой имена многих из них, сохранилось достаточно свидетельств о том, кем были эти люди. Многие обеспечивали себе славу в веках, подписывая свои работы. На софите самого верхнего окна, выходящего на Новую башню Шартрского собора, вырезано имя «Арман» и дата «1164». На крыше церкви Святой Марии в Беверли, Йоркшир, можно прочесть сообщение о том, что «плотник Хал сделал эту крышу». На полу центрального нефа в Амьенском соборе в лабиринт вписаны имена: Робер де Люзарш, Тома де Кормон и Ренар де Кормон; а в Реймсском соборе: Жан д’Орбэ, Жан де Луи, Гоше де Реймс и Бернар де Суассон. Имена многих строителей высечены также на надгробиях. Одна надгробная плита в Реймсе посвящена мастеру Гюго Либержье, «который начал строительство этой церкви в 12 (…) году от Рождества Христова», — точная дата изъедена минувшими семью столетиями. Документы хранят множество других имен, как, например, Пьер де Монтрёй, один из самых известных людей своей эпохи, закончивший в 1248 году строительство Сент-Шанель в Париже за удивительный срок — тридцать три месяца, показав, на что способен готический инженер при стабильном финансировании. Блистательный Виллар де Оннекур увековечил свое имя в веках, оставив большой пергаментный альбом с рисунками, архитектурными планами и чертежами — один из бесценных документов XIII столетия[29].

Имена строителей хорошо известны потенциальным работодателям. Гильем из Санса был нанят в 1174 году перестроить Кентерберийский собор: выбор пал на него благодаря достойной репутации строителя собора в Сансе. Строители получают хорошее жалование и щедрое ежедневное довольствие, включавшее одежду, питание, фураж для лошадей и отороченную мехом мантию, а также нередко и особые привилегии, в том числе пожизненное освобождение от налогов. Будучи, как правило, выходцами из каменщиков, они являются на удивление многосторонними специалистами. Большинство ожидаемо сочетают должностные обязанности инженера и архитектора, а некоторые оказываются еще и опытными скульпторами и живописцами, даже поэтами. Им подвластны все типы строительства — замки, укрепленные стены, мосты, светские постройки. Архитектор Джон Глостерский не только руководил работами в Вестминстерском аббатстве, но и взялся починить в Вестминстерском дворце камин и трубопровод, снабжающий королевскую уборную, а также построить канализацию для отведения кухонных отходов в Темзу, «каковую велел соорудить король по причине смрада от грязной воды, протекавшей через залы его и имевшей обыкновение воздействовать на здоровье людей, посещающих их».

Строительные планы^29 искусно вычерчиваются на пергаменте, чтобы донести намерения архитектора до епископа и капитула: планы нефов, хора и трансепта, эскизы порталов с обозначенными скульптурами, масштабные чертежи травей[30] и галерей, возможные варианты кровли и водостоков. Прекрасные математики, особенно сильные в геометрии, средневековые архитекторы определяют пропорции, дополняя точные измерения модулями на основе квадратов, равносторонних треугольников и прочих правильных многоугольников. Это знание доступно лишь посвященным и остается профессиональной тайной.

Главный строитель не только хорошо зарабатывает, но и пользуется большим уважением, то же касается и главного каменщика. Один священник не смог сдержать негодования, описывая господский статус этих привилегированных простолюдинов: «На великих стройках главные строители отдают приказы своим работникам, но сами никогда не приложат руки к работе и все же получают больше остальных… Мастера-каменщики, с тростями и в перчатках, лишь покрикивают: „Срежь-ка здесь, обтеши-ка тут“, но не трудятся сами».

Главный строитель — это генерал искусной, а потому дорогостоящей армии рабочих. Иногда паломники и другие верующие добровольно помогают в выполнении каких-либо работ, чаще всего транспортировочных. Случалось, что повозку с камнями прицепляли к длинной веренице кающихся, чтобы те выполняли работу волов. Но в целом волы справлялись с этой задачей куда лучше. Более эффективной формой волонтерского труда являлось участие в работах крестьянина с волом и повозкой, за что он получал индульгенцию от епископа. Однако даже в этом случае перемещение большого количества камней на дальние расстояния по земле представляло собой серьезную проблему. Труа ввозил часть необходимого ему камня из Тоннера, располагавшегося всего в сорока километрах южнее, но не связанного с Труа водным путем. За время транспортировки по суше камень пятикратно увеличивался в цене; доставка по воде обходилась значительно дешевле. Мрамор для колонн знаменитой церкви аббатства Клюни сплавлялся на расстояние в десять раз больше, вниз по реке Дюране от Альп и вверх по Роне. Когда была такая возможность, епископы использовали при строительстве материал языческих сооружений, как это было в Реймсе, где архиепископ заранее получил от Людовика Благочестивого разрешение на демонтаж римского вала ради возведения прошлого — романского — собора.

И все же расположенная поблизости каменоломня была выгоднее соседства со старой римской стеной. Обнаружение аббатом Сугерием карьера в Понтуазе сочли настоящим чудом. Епископы Труа имели под рукой каменоломню, в которой работали каменщики из той же бригады, что трудилась над возведением собора.

Добровольные волонтеры никогда не играли значимой роли во время строительных работ. Ведь они не умели обтесывать или укладывать камень, готовить известковый раствор или черепицу, стелить свинцовые крыши и проводить водосточные трубы, выкладывать ребра арок — нервюры[31], вырезать из камня или дерева скульптуру, изготавливать витражное стекло или устанавливать его в витраж. При строительстве собора в основном требовался профессиональный труд.

Каменщики — странствующие наемные работники. Они отправляются туда, где есть работа, живут в бараках, установленных прямо на соборном дворе, получают жалованье, копят его, если им достает для этого благоразумия, или же сразу тратят на женщин и выпивку. Многие из них владеют ценными инструментами, переходящими от отца к сыну. Другие работают теми орудиями, которые предоставил работодатель, как правило ответственный за их ремонт и обслуживание (сохранять края мягкого железа острыми непростая задача). Помимо кирки, молота, клина и резца, необходимых для обработки камня, каменщикам нужны также топор, мастерок, лопата, мотыга, ведро и сито для приготовления раствора и направляющие для кладки стен.

Каменщики были свободными людьми, искусными в своем деле, и имели хорошие шансы достичь уважаемого положения в обществе. Профессия подразумевала существование нескольких категорий специалистов с разной оплатой труда: штукатуры и замесчики, каменотесы, мастера-каменщики и чернорабочие. Начинали все, как правило, в каменоломнях, обучаясь там работе с камнем. Работнику каменоломни могли платить двадцать четыре денье в неделю, а сверх того оплачивать питание и проживание, однако в зимние месяцы размер платы автоматически снижался вслед за убывающим рабочим днем. Летом оклад мог доходить до тридцати денье. Для опытного каменщика работы было предостаточно: в одной только Франции ежегодно возводились от восьми до десяти церквей.

Летним днем на дворе перед собором кипит работа. Каменщики трудятся по двое-трое. Один бьет молотом, пока его товарищ вырезает из камня вуссуар — один из клиновидных блоков, из которых формируются ребра арок. Самое сложное — это вырезать замковый камень, выступы которого должны совпадать с вырезами в четырех примыкающих к нему ребровых камнях, чтобы надежно закрепить свод. Часть каменщиков обрабатывает камни для внешней отделки. Чтобы обеспечить единообразие и точность, распорядитель работ или кто-то из его помощников заранее изготовил деревянные «формы», по которым измеряются каменные блоки. Главный каменщик отмечает каждый законченный блок цифрой, облегчая тем самым последующую сборку этого огромного «пазла». Другие каменщики выполняют более тонкую работу — высекают детали капителей устоев или фризов портала. Третьи замешивают раствор, используя ведра, сита, мотыги и мастерки. В этом труде им значительно помогает недавнее изобретение — тачка. Два кузнеца точат инструменты: один вращает точильный камень, другой прижимает к нему режущую кромку топора. В одном из сараев во дворе расположилась кузница, где выковывают железные зажимы^30 и дюбели. В другом находится хижина плотника, возле которой большой двуручной пилой распиливают тяжелые бревна для опалубки. Отдельный сарай занимают водопроводчики, здесь они мастерят свинцовую фурнитуру для карнизов и водосточных желобов.

Исключительное мастерство требуется от литейщика колоколов, расположившегося тут же во дворе, который в отсутствие церковных заказов изготавливает латунные горшки, умывальники и ступы. Сперва изготавливается глиняная форма, которая затем облекается восковой моделью будущего колокола, покрытая сверху еще одним слоем глины. После этого форма высушивается путем разведения огня в кирпичной кладке внутри глиняной «сердцевины», жар вытапливает воск, на место которого будет залит расплавленный металл, смесь меди и олова. Опыт показывает, что лучшая пропорция — это тринадцать частей меди к четырем олова; повышение процента олова улучшит звучание колокола, но сделает металл хрупким. Колокола изготавливаются «с длинным туловом»31 (с увеличенной длиной относительно диаметра, в последующие века были приняты менее вытянутые пропорции). Купол колокола приводится в движение с помощью простого рычага, впоследствии для этого станут использовать рычаг в виде полуколеса, трех четвертей и, в конце концов, полного колеса. Отлитые колокола сразу обладали «девственным звоном» и не нуждались в настройке. Настройка колокола — это трудоемкий и шумный процесс зачистки внутренней части его купола.

После того как из расплавленного металла рождается колокол и устанавливается на свое место, епископ совершает над ним обряд крещения, как над новорожденным, используя те же соль, воду и елей. Он молится, чтобы от звона нового колокола среди людей воцарялись вера и милосердие, а все происки дьявола — град, молнии, ветра — теряли свое злое действие, и любая несезонная погода смягчалась.

Литейщики подписывали свои творения, оставляя клеймо в виде щита с тремя колоколами, горшком и ступкой, а иногда и надписью вроде: «Меня сделал Йоханнес Слейт» или «Йоханнес Стаффордский сделал меня в честь Девы Марии» — или же краткой поэтической строкой вроде: «Зову я в церковь всех живых, в могилу позову я мертвых» или «То радость, то печаль, сегодня венчание, а завтра прощание».

Огромная, открытая всем ветрам незавершенная конструкция собора возвышается над всей округой. Поднимающиеся стены покрыты лесами, сделанными из грубо обтесанных шестов, связанных в фермы, диагонали которых стянуты жгутами. Внутри стен на платформе установлен гигантский подъемный механизм, длинный рычаг которого простирается за стену, с него до земли свисает канат. После того как канат закреплен вокруг строительного блока, рабочие за стенами собора через рабочих на лесах передают команду «крановщику». Тот запускает «двигатель» — запряженная пара волов начинает движение вокруг платформы подъемника, наматывая канат на лебедку. По команде щелкает хлыст, волы бредут по кругу, лебедка вращается, канат приходит в движение, поднимая блок до тех пор, пока он не достигнет лесов, где уже ожидают строители. Через стену рабочие кричат, что блок получен, живой двигатель останавливается, человек на лесах принимает камень, направляя его в нужную сторону, просит поднять повыше или пониже, чтобы уложить камень на место, и под все эти возгласы, команды и, возможно, парочку проклятий блок наконец надежно устанавливается на заранее подготовленный слой строительного раствора. Камни меньшего размера поднимали «облегченной» лебедкой, направляемой кривошипным рычагом — еще одним изобретением Средневековья.

В работе каменщики применяли по большей части древнюю, столетиями практикуемую технику. Однако римляне имели дело с куда большими блоками, чем любой средневековый каменщик. В акведуке Пон-дюТар[32] некоторые блоки достигают трех с половиной метров в длину. И все же средневековые каменщики постоянно совершенствовали свою способность управляться с большими камнями. В основаниях опорных столбов порой использовались монолиты под две тонны. Римляне обычно не использовали строительного раствора, обтесывая камни столь точно, что стены и арки держались просто за счет собственного веса. Некоторые средневековые строители пробовали следовать их примеру, однако в целом средневековое каменное строительство не обходилось без связующего раствора.

Плотничество XIII века также уступало римскому в смелости. Вход в хор во время строительства представляет собой настоящий лабиринт из тяжелых перекрещивающихся бревен, поддерживающих формирующуюся каменную кладку первого пролета свода хора^32. Грубо обтесанные бревна, установленные в форме «X» и «V», поддерживают бревенчатую же вспомогательную конструкцию в форме стрельчатой арки, поверх которой укладываются каменные нервюры. Деревянная «арка» не везде идеально соответствует форме будущей каменной, поэтому там, где это нужно, ее очертания корректируют, подкладывая стружку или камень.

Архитекторы Средневековья стремились придумать, как поддержать каменный свод чем-то менее дорогим в исполнении, нежели толстая стена. Римские инженеры, вообще-то, уже придумали решение — крестовый свод, представлявший собой нечто вроде двух пересекающихся полуциркульных сводов, обычных для того времени. Вес образованной структуры распределялся на ребра, что позволяло установить ее на отдельные опоры, выгадав тем самым определенные преимущества при строительстве. И хотя крестовые своды уже использовали римляне в термах Каракаллы, да и впоследствии тоже изредка встречались подобные архитектурные решения, возведение их было сопряжено с определенными сложностями. Каменные блоки различной формы должны были тщательнейшим образом обтесываться, что делало эту строительную технику дорогостоящей.

Когда средневековые инженеры нашли иной способ опереть свод на устои, была изобретена готическая архитектура^33. Римляне, хоть и были знакомы со стрельчатой аркой, почти не нашли ей применения в своих постройках. Открытие, что две стрельчатые арки, пересеченные под правильным углом, образовывают чрезвычайно прочный каменный скелет, который может надежно опираться на четыре опоры, принадлежит французским инженерам XII века. Необходимые для этого камни было легко вырезать, а промежутки между ними легко заполнить — последнее даже не требовало особого мастерства со стороны каменщика. Установленный на опоры свод нового типа можно было поднять на удивительную высоту — и за умеренную цену. Чем выше свод, тем больше пространства для окон и, следовательно, лучше освещена церковь. Однако сложностей по-прежнему хватало. Чем выше свод, тем более надежно требовалось укрепить его опоры, чтобы они смогли выдержать распор, грозивший опрокинуть стены наружу.

Сначала эту трудность преодолевали, придавая дополнительную толщину внешней стене в месте соединения с ребром свода. Но такой способ делал невозможным строительство боковых нефов церкви. Эффектным решением проблемы стал аркбутан — каменная конструкция, изгибающаяся аркой над низкой крышей бокового нефа, чтобы соединиться с точкой, где ребро свода соединялось с поддерживающей его опорой.

К 1250 году сложная комбинация опор, нервюр и аркбутанов превратилась в законченную рабочую систему, которая поразила бы даже римских инженеров.

Средневековые строители имели лучшее теоретическое понимание структурных связей, нежели их римские предшественники, нередко использовавшие неоправданно тяжелые опоры. При этом последним также не был знаком теоретический расчет нагрузки или даже просто точные измерения. В конструкциях готических соборов полно небольших погрешностей, и порой случаются даже обрушения сводов. Однако с теоретическим обоснованием или без него новая технология, как правило, работала, да так хорошо, что, несмотря на свое вынужденное происхождение из мер экономии, она встала в один ряд со многими другими выдающимися инженерными достижениями. Более того, она открыла такие социальные и эстетические возможности, что в результате только увеличила стоимость церковного строительства. В XII веке центральный неф одного из первых готических соборов, Нуайонского, возвысился на двадцать четыре метра. Затем достиг тридцати пяти метров собор Парижской Богоматери, тридцати восьми — Реймсский собор, сорока двух — Амьенский, а собор в Бове, только начатый в тот период, стремился превзойти высоту в сорок пять метров. Шпили над колокольнями простирались даже намного выше, так что Руанский собор удерживает лидерство с высотой сто пятьдесят метров, обогнав пирамиду Хеопса.

Развитие готической архитектуры не случайно совпало с периодом растущего благополучия людей. Епископ Труа не смог бы взяться за строительство нового собора Святых Петра и Павла в XI веке — не только из-за отсутствия строительной техники, но и из-за нехватки средств.

Деньги на оплату строительства собора поступали из нескольких источников. Помимо неуклонно растущих доходов капитула и связанных с ним структур, добавилась также прибыль от индульгенций, составлявших монополию епископа. Многие алчные вельможи заключали с Богом мир при помощи щедрых пожертвований в фонд строительства собора. Особенно изобильным источником были завещания^34. Церковь неустанно и весьма умело агитировала прихожан составлять завещания в ее пользу. Реликвии, отчасти оправдывающие возведение соборов, также помогали собирать деньги задолго до того, как здание было достроено. Священные реликвии привлекали паломников к месту строительства и вдобавок, будучи мобильными, могли быть отправлены в тур по окрестностям для сбора средств. Так, реликвии из Лана путешествовали далеко на юг, добравшись до Тура, а также на север и на запад, побывали в Англии, где посетили Кентербери, Винчестер, Крайстчерч, Солсбери, Уилтон, Эксетер, Бристоль, Барнстейбл и Тонтон, совершая при этом чудеса на всем своем пути.

Однако, даже черпая из такого бездонного ресурса, как нечистая совесть и вера в возможность духовного исцеления, немногие соборы смогли бы дождаться завершения строительства без помощи стимула совсем другого рода: гражданской гордости. Соборы принадлежали городу не меньше, чем епископу, и нередко использовались в мирских целях — например, в качестве места проведения собраний. Поэтому можно было смело рассчитывать и на финансовую поддержку со стороны горожан, не только в форме частных пожертвований от состоятельных жителей, но и корпоративных взносов от гильдий. Пекущиеся о своей репутации, блюдущие традиции благочестия и весьма богатые ремесленные гильдии соревновались друг с другом, а также с великими сеньорами и прелатами, спонсируя «стеклянные картины» на сюжеты из библейской истории и житий святых, составлявшие главную славу соборов, — а также не меньше половины стоимости затрат на их строительство. Как минимум об одном соборе, Шартрском, мы располагаем достоверной информацией: из ста двух витражей сорок четыре дарованы принцами и другими светскими аристократами, шестнадцать — епископами и иными духовными лицами, а остальные сорок два — городскими гильдиями, оставившими «подписи» в виде изображений своего ремесла.

Витражи устанавливались в окна не сразу. Собор мог оставаться незастекленным сто и даже двести лет после начала строительства. Установление витражного заполнения окон клеристория[33] в хоре являлось большим событием. Готовое панно, набранное из фрагментов цветного стекла, передавали наверх из рук в руки и помещали на горизонтальную железную направляющую с выступающими штифтами, концы которой были заглублены в кладку. Вторая направляющая с отверстиями, совпадающими со штифтами, закреплялась параллельно первой перекладине сверху. Вместе обе эти перекладины и вертикальные стойки надежно удерживали стекло и оберегали от колебаний под напором ветра.

Стекло изготавливается не рядом с собором и даже вовсе не в пределах города. Хижина стекольщика располагается в ближайшем лесу, предоставляющем мастеру топливо и сырье. Стеклоделие — очень древнее искусство, да и цветному витражному стеклу по меньшей мере несколько веков, но еще недавно оно не пользовалось спросом. Новые технологии и возросший достаток превратили его производство в крупную отрасль.

Процесс стеклоделия, принесенный в Северную Европу венецианцами, почти не изменился с древнейших времен: две части золы (лучше всего из пережженной древесины бука) необходимо было смешать с одной частью песка, затем поместить в жаркий огонь каменной печи, выдуть и разрезать. Выдувание совершалось при помощи полутораметровой трубки, на конце которой образовывался стеклянный пузырь в форме длинного цилиндра, «запечатанного» с одного конца и почти «запечатанного» с другого. Цилиндр разрезался вдоль раскаленным добела железом, после чего заготовка снова нагревалась и раскрывалась по шву, превращаясь в лист. В результате получался кусок стекла неравномерной толщины и с множеством неровностей — пузырьков, волн и линий, — мутноватый, бледно-зеленого цвета. Средневековые стекольщики, как и их предшественники, не умели создавать высококачественное прозрачное и бесцветное оконное стекло. В частности, поэтому остекление не пользовалось большим спросом для небольших окон романской архитектуры.

Ситуацию изменили огромные оконные проемы готических соборов. Несовершенства стекла стали не важны, поскольку окрашивание его в разные цвета теперь было не только допустимо, но и желательно. Получить иной цвет, помимо неопределенно-зеленоватого, свойственного «естественному» стеклу, было несложно — для этого в базовую смесь добавляли нужный пигмент: кобальт для голубого стекла, марганец для розового, медь для красного. Когда новые большие церковные окна вошли в моду, стекольщики стали вырезать из цветного стекла фрагменты нужной формы, при помощи свинца соединяя их в композиции. Почти сразу же возникла идея создавать не только геометрические композиции, но и изобразительные — так родилось искусство витража. Искусство порождает художников, и функцию сборки картин из фрагментов стекла, превращаемых солнцем в чудо сияющего цвета, возложили на тех, кто был в этом одарен.

Соборные окна были сделаны из стекла, произведенного в лесной хижине, но разработка композиции и сборка фрагментов в готовое витражное панно осуществлялись в мастерской возле собора под наблюдением главного стекольщика. Его ремесло требовало специальных знаний (нередко передававшихся от отца к сыну), исключительного мастерства и богатого опыта. Подобно главному строителю и каменщикам, создатель витражей и рабочие, трудившиеся под его началом, постоянно странствовали из одного города в другой, от церкви к церкви.

Мастер-стекольщик лишь контролировал каждый этап производства, и единственной задачей, которую он выполнял лично, было создание витражной композиции. Сначала он создавал небольшой эскиз будущего витража на пергаменте, раскрашивая его сегменты. Затем он делал полноразмерный эскиз, но уже не на пергаменте, а прямо на деревянной рабочей столешнице из выбеленного ясеня. Эскиз на столе представлял собой черно-белую схему, на которой цифрами и буквами указывался цвет стекла, которое будет использоваться в каждой крошечной секции. После того как сделанные стекольщиками большие стекла под присмотром главного мастера грубо обрезались до нужного размера при помощи раскаленного железного инструмента, каждая часть укладывалась на свое место на столе. Чтобы достичь точного соответствия, мастер, используя специальные «кусачки», ловко обрезал каждый фрагмент стекла, доводя его форму до точного соответствия эскизу.

Посетитель, заставший рабочего за созданием витражной композиции на тему жития святого Николая или истории о мудрых и неразумных девах для собора Святых Петра и Павла в Труа, едва ли смог различить на рабочем столе хоть какое-то изображение. Скорее, он видел путаную головоломку из сегментов странных форм с отдельными узнаваемыми деталями: пурпурным демоном или бело-желтыми платьями дев.

Неоднородность толщины стекла влияла и на цветовую насыщенность. В витражах XII века эти случайности использовали в качестве художественного эффекта, чередуя светлые и темные сегменты. Однако ремесленники, трудившиеся над витражами собора Святых Петра и Павла, уже не тратили время на сортировку: бурно растущий рынок XIII века исключил эту тонкость из процесса производства. Тем не менее достигнутые этими мастерами эффекты поразительны, и легенды последующих веков будут связывать их с некими тайными процессами, известными только средневековым витражистам. В действительности же у мастера-стекольщика не было секретов^35. Он тщательно выписывал линии драпировки одежд, черт лица и декоративных деталей, затем наблюдал за процессом обжига сегментов в печи и следил, чтобы они были скомпонованы должным образом. Сборка осуществлялась с помощью свинцового горбылька с двойными канавками, согнутого по форме стеклянного сегмента. Горбыльки спаивались друг с другом в местах соприкосновения и покрывались особой замазкой, защищающей от дождя. Свинцовые элементы стали источником еще одной эстетической случайности: они препятствовали смешению цветов при ярком солнце.

Законченные витражи оборачивали тканью и доставляли в собор. К сожалению, измерения не всегда отличались точностью. Если витражная секция оказывалась слишком большой, ее подрезали, а если слишком маленькой, то надстраивали с помощью рамки. Закрепив «стеклянную картину» на месте, мастер впервые видел ее против света. До этого момента истины при создании своих эффектов он должен был полагаться лишь на прошлый собственный опыт и опыт наблюдения других витражных окон.

Как только витраж был завершен, эскиз стирался со стола и исчезал навечно. Лишь в отдельных случаях его могли скопировать на пергамент и использовать повторно, но это редкость. Создатель витража не стремился к бессмертию или хотя бы славе, хотя прекрасно сознавал, что его имя хорошо известно среди стекольщиков, каменщиков, прелатов и даже широкой публики. И все же он вкладывал в свою работу нечто помимо таланта и знания. Речь не о религиозном рвении, но о гордости создателя, обоснование которой он мог найти в религии, ибо, как говорят священники, Господь тоже был ремесленником, «и увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма».

И хотя создатель витража был способен оценить ослепительное великолепие своих работ, установленных на место, также как и строитель — устремляющееся ввысь величие завершенного им собора, никто из них не воспринимал свой труд как искусство, а себя как художника. Их ремесло не делало их гениями, а лишь умелыми мастерами, способствовавшими свершению выдающихся открытий: изобретение крестового свода привело к возникновению аркбутанов и увеличению отведенного окнам остекленного пространства стены, несовершенство методов остекления повлекло за собой использование цветного стекла.

Епископы XIII века высоко ценили технологии, подарившие им их бесподобные соборы. Интересно заметить, что в прошлом мнение духовных лиц не всегда было столь благоприятным. Святой Бернард рассерженно писал аббату Гильому из Сен-Тьерри о великих церквях в Клюни: «Зачем эта непомерная высота, эта огромная длина, эта неоправданная широта, эти пышные орнаменты и занимательные картины, которые притягивают взгляды, лишь отвлекая внимание от молитвы?.. Мы, монахи, оставившие обычную жизнь, отвергнувшие богатство и чванство этого мира… в ком мы надеемся пробудить благочестие этими украшательствами?.. Можно весь день на них глазеть, разинув рот, забывая размышлять о Боге. Какая нелепость и какие траты!»

Но в XIII веке святого Бернарда уже нет среди живых, и даже в его цистерцианцах поубавилось пуританизма. Новому стилю сопротивляются лишь немногие. И несмотря на все возражения святого, столь успешное создание в новых соборах атмосферы таинства и благоговения имело неоспоримую ценность для религии. Ни один человек, будь то простой горожанин или барон, не мог войти в готический собор, не почувствовав ничтожность человека в присутствии такого величия.

Глава XI

Школяры и школы

Он поочередно раздает свои указания слушателям, в манере, соответствующей их способностям к восприятию… Исходя из того факта, что упражнения укрепляют и обостряют ум, Бернард приложит все усилия, чтобы заставить своих учеников подражать тому, что они услышали. В одних случаях он будет полагаться на убеждение, в других прибегнет к наказанию, например порке…

Иоанн Солсберийский о методах обучения Бернара Шартрского, XII век

Наряду с рабочими, домохозяйками, священниками, коровами, лошадьми и свиньями поток утреннего движения включает в себя также стайку коротко остриженных мальчиков с переписанными вручную учебниками латыни под мышкой. Они направляются в школу. Плетясь нога за ногу, пиная камни и конский навоз и приветствуя друг друга, они слабо осознают, насколько ново их положение.

В Труа нет государственных школ. Но, получив начальное образование у приходского священника, мальчики могут быть зачислены в кафедральную школу. Туда попадает элита городского юношества, в основном сыновья состоятельных горожан. К унаследованному ими положению в обществе теперь добавилось и преимущество в виде возможности получить образование, навсегда поставив их выше ткачей, крестьян и безграмотных лавочников.

Изначально кафедральная школа не задумывалась как публичное образовательное учреждение. Основанная в VII веке епископом Рагнегисилем, несколько веков она оставалась учебным заведением, выпускающим священнослужителей для епархии. Епископ вел уроки сам. И в XIII веке мальчики по-прежнему носили тонзуру как знак «предрасположенности к порядку». Глава соборной школы преподавал теологию и выдавал лицензии учителям, но в основном образовательным процессом заведовал главный учитель школы и его помощники-каноники, придерживающиеся недвусмысленно светской программы.

В классной комнате ученики всех возрастов вместе сидят на полу. Обучение преимущественно устное и осуществляется на латыни, хотя новичкам разрешается прибегать к помощи родного языка. Учитель ведет урок, а ученики делают записи на продолговатых деревянных табличках, покрытых черным или зеленым воском, с помощью стилуса, сделанного из кости домашнего скота, слоновой кости или металла. Оставленные острым концом стилуса царапины можно стереть другим, закругленным концом. Ученики вскоре овладевают «стенографией» на латыни:

«Sic hiс e fal sm qd ad simlr ae pducible a do, gae et silr hiс, anegane pducible a do», что означает: «Sicut hiс est fallacia secundum quid ad simpliciter, A est producibile a Deo, ergo A est. Et similiter hic, A non est, ergo A non est producibile a Deo» («Вот пример заблуждения при переходе от утверждения без оговорок к утверждению с оговорками; „А“ создано Богом, следовательно „А“ существует; и так же „А“ не существует, следовательно „А“ не создано Богом»). На уроке ученики хором повторяют за учителем и продолжают твердить вслух упражнение до тех пор, пока не запомнят его наизусть. Поскольку книги необходимо переписывать вручную, а письменные принадлежности весьма дорогостоящи, тренировка памяти и устные упражнения не теряют актуальности.

Главный учитель читает вслух, объясняя и особо подчеркивая отдельные места по ходу текста, выделяя фигуры речи, риторические приемы, тщательно подобранные слова, прилагательные, которые изменяют значение существительных; метафоры, наделяющие речь особой глубиной. И хотя дисциплина может не отличаться строгостью, ученики слушают внимательно, поскольку на следующий день каждому из них предстоит по памяти цитировать фрагменты из прозвучавшего сегодня.

Лекция, главное учебное занятие, проходит в начале дня. Затем следует время свободного обсуждения, после чего — зубрежка и наконец урок, цель которого — нравственное и религиозное назидание, завершающийся шестым покаянным псалмом и молитвой «Отче наш». Следующий день посвящен повторению, осмыслению и записыванию того, что выучили вчера. На этот раз перед учениками также стоит задача написать подражание латинским авторам, которых они изучают, — собственное сочинение в стихах или прозе. Каждый день ученикам полагается запоминать по фрагменту из Овидия, Вергилия или других латинских авторов. Это поможет им в написании писем или сочинений, традиционно изобилующих цитатами.

В письме Гиральда Уэльского архиепископу Кентерберийскому на пяти страницах трижды приводятся цитаты из Книги премудрости Соломона, дважды из святого Иеронима, по разу из Книги притчей Соломоновых, псалмов, Вергилия и Овидия и семь раз из Горация. Николай Клервоский писал епископу Осерскому, епархия которого славилась своими винами:

Словами Евангелия, вина нету них [Ин. 2: 3]. Не присылай мне вина изумления [Пс. 59: 5], но вино, которое веселит сердце человека [Пс. 103: 15], чей цвет превосходен, вкус очень хорош и чье благоухание приятное свидетельствует о его качестве. Именно в этих трех составляющих проявляется его совершенство, и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется [Екк. 4: 12].

Вина нашего региона мутные и не происходят из тех растений, которые блаженно растут в регионе вашем; их сок не переходил от народа к народу, из царства к иному племени [Пс. 104: 13]. (…) Пошли отдельно аббату и отдельно мне, ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются [1 Ин. 4: 9].

Теоретически учебный план состоял из преподавания семи свободных искусств^36. Однако в школах редко преподавали все семь, да и степень углубленности изучения была очень неравномерной. Эти искусства назывались свободными, поскольку не были направлены на извлечение прибыли и считались достойными свободного человека. Их количество в основном обусловлено тем, что людям всегда нравилось число семь, одно из ключевых в нумерологической упорядоченности вселенной. В VI веке философ Боэций разделил свободные искусства на trivium и quad-rivium («три дороги» и «четыре дороги»). Тривиум включал в себя «гуманитарные предметы»: грамматику, риторику и логику; тогда как квадривиум — «точные»: арифметику, геометрию, астрономию и музыку.

Епископские школы с VI по IX век не далеко выходили за рамки обязательной программы, принятой при обучении духовных лиц: все изучали латынь, арифметику и астрономию в объеме, достаточном для вычисления даты Пасхи и других переходящих праздников, а также учились исполнять церковную музыку. Монастырские школы придерживались той же программы. Как и епископские, школы при монастырях были закрытыми, там учились те, кто в последующем должен был пополнить монастырские ряды. Когда иной раз в них отправляли на обучение детей принцев и знати, тем отводилась роль скорее служек, нежели обычных учеников. Приходские священники обучали своих преемников лично.

После эпохи Карла Великого епископские школы открыли двери для мальчиков-горожан, которых обучали по принципу интерната. Постепенно они полностью вытеснили монастырские школы. Урбанизация и секуляризация XI века привели к образовательной революции, и в последующие сто лет епископские школы при соборах стали международными центрами образования, а также центрами подготовки епархиального духовенства. Упор в них делался на грамматику и риторику с теологией, философией и церковным правом в качестве дополнительных дисциплин. Самой известной из них была школа в Шартре, где под руководством великого мэтра Бернара (которого не следует путать со святым Бернардом Клервоским) произошло рождение классического гуманизма.

В XIII веке функцию высшей ступени образования в значительной степени взяли на себя университеты. Там, где они существовали, школа при соборе в основном ограничивалась преподаванием грамматики, риторики и основ логики. Но в удаленных районах такие же школы учили по программе, аналогичной университетской.

Грамматика из программы соборной школы включала в себя не только лингвистику, но и сочинение текстов, орфографию, речь и общую литературу, в рамках которой — поэзию и историю. Ученики должны были осваивать начатки латыни, заучивая «Малую грамматику» Доната — грамматиста IV века. Десять страниц вопросов и ответов помогали изучить восемь частей речи. Далее ученик переходил к освоению «Искусства грамматики» того же автора, после чего приступал к изучению «Грамматических наставлений» Присциана — учебника латинского языка, написанного в VI веке. Однако труды Доната и Присциана были рассчитаны на учеников, для которых латынь была родным языком, и они не слишком подходили для обучения жителей Северо-Западной Европы в 1250 году. Потому на смену им постепенно пришли два новых учебника, оба в стихотворной форме: «Доктринал» Александра из Вильдьё^37 и «Грецизм» Эверарда из Бетюна (название последней объясняется тем, что книга обращалась в том числе к греческой этимологии).

Писателей XIII и XIV веков отличала необычайная любовь к стихосложению, и почти каждый вид литературной продукции был представлен сочинениями в стихах. В поэтической форме нередко были написаны даже исторические хроники. Существовали правила для написания писем в стихах. Случалось, что в стихотворной форме или в виде ритмизированной прозы произносились проповеди. Была написана рифмованная Библия («Аврора» Петруса Риги). Иногда рифма присутствовала даже в текстах юридических документов.

Учебник по грамматике знакомил студентов с рядом авторов, как языческих, так и христианских, но без учета хронологического порядка и какой-либо критической оценки. Все написанное в книге имело статус священности, все в ней упомянутые, от Эзопа до Горация, — признанными светилами, прославленными в веках. При этом стихотворения некоторых из них, как, например, позднеримского элегического поэта Максимиана, носили на удивление мирской и даже эротический характер, но и они подлежали изучению за использованные в них риторические приемы. «Языческий дух» римской поэзии порой вызывал беспокойство. Гвиберт Ножанский признавался в автобиографии, что в начале монашеской жизни также занимался стихосложением и даже интересовался «некоторыми непристойными словами и сочинял короткие тексты, никчемные и бесстыдные, лишенные всякого приличия», прежде чем отказался от этого возмутительного занятия в пользу составления комментариев к Священному Писанию. Сам святой Бернард в молодости писал стихи в монастыре в Сито, причем отличался большим поэтическим мастерством. В конце XII века членам цистерцианского ордена строго запрещалось заниматься стихосложением, но многие аббаты и епископы продолжали увлекаться сочинением любовной поэзии.

Все богословы подчеркивали, что углубленное изучение грамматики способствует более ясному пониманию Священного Писания. Библия, указывали они, полна фигур речи, и изучение литературы способствует ее пониманию. Вслед за святым Иеронимом они сравнивали светское обучение с рабыней-язычницей: израилит, пожелавший взять ее в жены, должен сначала остричь ей голову и ногти; так же и христианин, полюбивший светские науки, должен очистить их от всех ошибок, чтобы сделать их достойными послужить Богу.

Тексты удостоенных почитания авторов служили многим нуждам. Из них можно было почерпнуть информацию обо всем на свете — от медицины до истории. Овидия ценили за его высказывания о морали. Были весьма распространены собрания «изречений», или апофегм, с мудрыми афоризмами из писаний античных или средневековых авторов.

После грамматики шла риторика, второе искусство тривиума, название которого в переводе с греческого буквально означало «ораторское ремесло». В демократических Афинах и Риме ораторствование играло важнейшую роль в общественной жизни. Однако в Средние века политическому красноречию почти не было места, а юридическая риторика только-только набирала силу с возрождением римского права. И все же ученики на школьных занятиях практиковали обе формы риторства. Более практический характер носил курс написания писем.

Логика, или диалектика, третий предмет тривиума, учила ясному мышлению. Программа этого предмета многое почерпнула из трудов Аристотеля. Диспут одновременно служил обучающим методом и времяпрепровождением. На экзамене или в ораторский день в соборной школе ученики могли соревноваться в силлогизмах, спорах о вымышленном предмете, публичной речи и эпиграммах.

На «научную» часть учебной программы, или квадривиум, греческая наука не оказывала столь сильного влияния: эти знания ученые и переводчики перенимали у мусульманского мира. Ученик соборной школы получал относительно немного истинно научных знаний. Скорее всего, ему давали весьма поверхностное представление о натуральной истории из популярных энциклопедий раннего Средневековья, основанных на трудах Плиния и прочих римских источниках. Из них он мог узнать, к примеру, что страусы едят железо, а слоны не боятся никого, кроме драконов и мышей, что гиены способны по желанию сменить свой пол, а горностай зачинает через ухо и рождает через рот.

Самым популярным предметом квадривиума была астрономия, представляющая собой смесь науки и астрологии. Арифметика, как и прежде, включала в себя computus, свод правил для определения даты переходящих праздников. Учеников могли также обучать использованию абака[34] — компьютера древнего и средневекового мира. Кое-какие знания они получали из «Начал» Евклида: о свойствах чисел, особенно о долях и степенях, теоремах (без доказательств). В рамках курса геометрии ученик мог ознакомиться с некоторыми начальными знаниями по географии, изучая карту мира^38, представляющую круглую землю, состоящую из трех континентов равного размера — Азии, Африки и Европы, — разделенных узкими лентами воды. Восток был расположен сверху, Иерусалим в самом центре. Тут и там можно обнаружить изображения драконов, сирен, людей с песьими головами, с вывернутой ступней или со ступней-зонтиком, которой они закрываются от солнца, пока лежат на спине. Эта карта была предназначена не для ориентации в пути, но для демонстрации и назидания. Существовали также и более практичные и, соответственно, менее изобразительные карты — морские, созданные мореплавателями, вооруженными последними изобретениями: компасом и астролябией; эти карты точно отображали береговые линии, мысы, заливы и отмели, а также расположение портов и мест для пополнения запаса воды и провизии, чтобы штурман мог легко их найти. Однако ни школяр, ни его учителя не имели о перечисленном ни малейшего представления.

В сущности, в XIII веке наука обитала вне школьных стен. Меховщики, охотники, егеря и браконьеры могли бы многое подкорректировать в естествознании энциклопедистов. Строившие соборы ремесленники изучали геологию, инженерное дело, геометрию, арифметику и минералогию, знакомясь с природой непосредственно. Капители их опорных столбов были декорированы изображениями листьев подорожника, плюща и дуба, аронника, лютика, папоротника, клевера, печёночницы, аквилегии, кресс-салата, петрушки, клубники, львиного зева и ракитника, тщательно изученных в природе и точно воспроизведенных. Альбом великого архитектора и инженера Виллара де Оннекура заполнен не только зарисовками колонн и сводов, но также изображениями животных и даже насекомых: там можно встретить омара, попугая, раковину улитки, муху, стрекозу, кузнечика, не говоря уже о медведе, льве, коте и лебеде. Даже скульптурные горгульи, посредством которых строители соборов эстетически обыгрывали водостоки, свидетельствуют о великолепных познаниях в области анатомии животных.

Многие занимавшиеся торговлей отцы учеников школы при соборе были в курсе поистине удивительного нового знания, отмечавшего по-настоящему исторический прогресс в самой фундаментальной из наук — математике. Принесенное в Европу из мусульманской Северной Африки не ученым, но итальянским торговцем, это знание было не что иное, как система арабских цифр. Леонардо Фибоначчи, уроженец Пизы, написал трактат под названием Liber Abaci («Книга абака»), популяризирующий новую систему и суммирующий арифметические знания арабских ученых. Арабские цифры (которые по факту происходили из Индии) быстро распространились в итальянском торговом сообществе. Главным преимуществом индо-арабской системы было открытие нуля, позволившее положением цифры указывать значение, а одной и той же цифре выступать в качестве единицы, десятка, сотни или тысячи. Эта система позволяла быстро и точно совершать расчеты, что выгодно отличало ее от громоздких римских цифр. Торговцы из Труа в XIII веке все еще предпочитали пользоваться счетными досками, но уже были знакомы с новой системой счета, сталкиваясь на ярмарках с итальянскими торговцами и менялами.

В соборных школах не изучали французскую грамматику и французскую литературу, не писали и сочинения на французском языке, — собственно, ученикам не преподавали никаких языков, кроме латыни, — даже греческого. Школьники не изучали ни истории, за исключением каких-то случайных эпизодов в рамках курса грамматики, ни точных наук, кроме самых начал естествознания, которые осваивали, изучая «авторов». Из музыки преподавалась лишь теория. И уж тем более отсутствовали предметы вроде обществознания, физкультуры или искусства.

Школьная латынь позволяла распространяться идеям и открывала общий доступ к культурным источникам, даже несмотря на то, что учащиеся не могли, вероятно, научиться читать по-латыни столь же искусно, как на родном французском, английском или немецком. Латынь была культурным катализатором, но точно так же и помехой для самовыражения и коммуникации.

В Труа не было университета, что неудивительно, поскольку в Северо-Западной Европе их было всего пять^39 — в Париже, Орлеане, Анже, Оксфорде и Кембридже. Еще три находилось на юге Франции, одиннадцать в Италии и три в Испании. Самые первые из этих двадцати двух, Болонский и Парижский, были и самыми важными. Точные даты их основания затерялись в XII веке, но оба они стали истинными образцами для последующих, ибо в Греции и Риме университетов не было.

Видный ученик школы при соборе в Труа, желающий продолжить свое образование, мог отправиться в Париж, расположенный всего лишь в ста шестидесяти километрах. Если он решался на этот шаг, то присоединялся к двум-трем тысячам молодых людей Латинского квартала, каждое утро выбиравшимся из своих жилищ, чтобы в толпе соучеников, в одинаковых облачениях и с одинаково выбритой головой, поспешить по направлению к Соломенной улице (названной так, поскольку пол, на котором сидели студенты, был устлан соломой). В полдень студентам обычно был положен перерыв на обед, после которого во второй половине дня они снова встречались на очередной лекции или диспуте. С наступлением вечера они могли продолжать штудировать книги, или переписывать тексты при свече, или (раз уж все виды спорта, включая шахматы, были для них под запретом) приступить к азартным играм, выпивке и блуду. Несмотря на то что ученики поступали в университет в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, их частная жизнь почти никак не контролировалась. Университет даже не имел собственных зданий^40, занятия же проводились прямо в домах учителей. Студенческие квартиры, комнаты, где шли занятия, и бордели тесно соседствовали друг с другом, и порой диспутирующие учителя с учениками занимали второй этаж, тогда как сводники и проститутки — первый.

Излюбленным развлечением университетских студентов была борьба — друг с другом, с местными городскими юношами и охраной провоста. И некоторые из устраивавшихся ими беспорядков даже вошли в историю, поскольку к 1250 году Парижский университет уже представлял собой учреждение внушительного авторитета. Демократическая аномалия в сердце феодальной монархии, он обладал заметным влиянием и престижем, а также исключительными привилегиями. И хотя свободы были дарованы ему королем Франции, университет был международным, и некоторые из его самых известных ученых происходили из Италии, Германии и Англии. Здесь обучался будущий папа Иннокентий III, а в 1250 году — Фома Аквинский.

Несмотря на то что Парижский университет славился своим факультетом теологии^41, обучение, которое он предлагал большинству своих студентов, было куда более светским по сравнению со школами при соборах. Главным учителем и самым почитаемым здесь автором был Аристотель. После шести лет обучения студента ждал экзамен, и, выдержав его, он сам получал право преподавать. Со временем выпускник мог принять сан и стать церковным чиновником или ученым мужем в своем или другом университете. Он мог продолжить изучать медицину или юриспруденцию — две самые прибыльные и престижные профессии. Он также мог стать скриптором. Или поступить на службу к какому-нибудь принцу или барону. Молодого горожанина Труа особенно привлекала служба у графа Шампани. Он мог получить должность бейлифа, хранителя законности, предполагавшую блестящее вознаграждение, не говоря уже о возможности брать взятки. Образование приносит выгоду — и в XIII веке не меньшую, чем в любое другое время.

Глава XII

Книги и авторы

Sire cuens, j’ai viele

Devant vous en vostre ostel,

Si ne m’avez rien done

Ne mes gages aquite:

C’est vilanie![35]

Колин Мюзе

В XII веке находились и те, кто не следовал традиционными путями. Некоторые предпочитали вольное, но в то же время шаткое существование странствующего школяра, путешествуя от одной школы или патрона к другим, проводя дни в тавернах и кормясь за счет своей сообразительности. Некоторые из них, так называемые голиарды[36], одарили мировую литературу латинскими стихами нового толка — лирическими, откровенно языческими, сатирическими и фривольными.

Однако многие поэты, причастные к литературному возрождению Xll-Xlll веков, писали на народном языке, в особенности был популярен один из диалектов французского — провансальский, или северный. Важным центром последнего был Труа. Граф Шампани Генрих Щедрый и его ученая жена графиня Мария, дочь

Людовика VII и Алиеоноры Аквитанской, покровительствовали ряду поэтов, самым известным из которых был Кретьен де Труа. Стихотворные сказания Кретьена о рыцарях Круглого стола не только обладают высокой литературной ценностью, но и служат главным источником всех артурианских романов.

Другой вид литературной продукции Шампани происходит непосредственно из Четвертого крестового похода. Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, рожденный в окрестностях Труа, принимал участие в разграблении Константинополя, после чего написал рассказ о своих приключениях. Наивная энергия и честность этого сочинения завоевали ему собственную нишу в литературе, а также истории. Будучи солдатом, а не клириком или поэтом, Жоффруа написал свой труд в прозе на французском языке — и тем самым удостоился чести создания первого шедевра французской прозы.

Граф Шампани Тибо IV был поэтом. Выросший при регентстве своей талантливой матери Бланки Наваррской, Тибо был женат сначала на принцессе Дагсбургской, затем на принцессе Божё, а позже на принцессе Бурбонской, от которой имел восьмерых детей. К этим отпрыскам он добавил еще четырех, родившихся в его многочисленных любовных связях. Однако главная и непреходящая страсть в его жизни была целомудренной благодаря недоступности ее объекта — королевы Франции. Дама его сердца, Бланка Кастильская, жена, а затем вдова Людовика VIII и мать Людовика IX, была десятком лет старше Тибо. Однако страсть Тибо к Бланке имела такую силу, что его даже подозревали в отравлении ее мужа, когда король внезапно умер. Несправедливость обвинения подтолкнула Тибо присоединиться к баронам-смутьянам Гуго де Ла Маршу и Пьеру Бретонскому в своего рода антироялистской гражданской войне. Когда по здравом размышлении Тибо все же решил отказаться от участия, Гуго и Пьер обрушили на него свою злобу и вторглись в Шампань, сжигая стога сена и амбары на своем пути. Остановленные только у стен Труа, когда прибыли спасительные силы, посланные королевой Бланкой, мятежные бароны уже были вынуждены повернуть назад и отправиться домой.

Отчасти в результате войны Тибо был вынужден продать три своих города — Блуа, Шартр и Сансер — королю Франции. В последний момент он почувствовал нежелание уступать Блуа, колыбель династии, своим упорством провоцируя королевское вторжение. Однако сорокашестилетняя королева разубедила тридцатитрехлетнего Тибо в беседе, записанной, или, по меньшей мере, пересказанной летописцем:

Бланка. Ради Бога, граф Тибо, вы должны помнить всю доброту, проявленную к вам королем, моим сыном, который пришел к вам на помощь, чтобы спасти вашу землю от французских баронов, когда они сожгли бы ее дотла, обратив в пепел.

Тибо (сраженный красотой и добродетелью королевы). Клянусь честью, мадам, мое сердце и плоть моя и все мои земли в вашей власти, и нет ничего, что не сделал бы я вам в угоду; дай Бог, я никогда не пойду против вас или ваших сил.

Страсть к Бланке искала себе выхода. Мудрые советники рекомендовали Тибо изучать канцонетты для виолы, в результате чего он вскоре стал создавать «самые прекрасные канцонетты, которые кто-либо когда-либо слышал» (суждение, не утратившее силу и впоследствии). Труверы и жонглеры пели строки Тибо Трубадура по всей Европе. Вот одни из самых популярных его строк:

Как позабыть мне кроткое ее изящество,

Ее глаза, всей красоты ее итог?

Когда и глас ее из памяти сотрется,

Закончится мучение мое.

Из сердца мне ее не вырвать образа,

Надеяться напрасно, и отчаяние гнетет,

Но рабский мой удел переносить смиренно

Мне эта мука силы придает.

Как позабыть мне кроткое ее изящество,

Ее глаза, всей красоты ее итог,

Сотрется ль нежный глас ее из памяти?

Люблю всем сердцем я мучение свое.

Тибо был графом, Кретьен де Труа (по всей видимости) клириком, а Жоффруа де Вилларду-эн феодалом. Однако еще один уроженец Труа, только начинающий в 1250 году свою карьеру писателя, был простым горожанином. Он называл себя «Рутбёф» (что означает «грубый бык»), и его стихи имели мало общего с утонченной элегантностью Кретьена или нежной страстью Тибо. Рутбёф описывал реальную жизнь, по большей части собственную:

Бог повелел, и стал я спутником Иова,

Одним порывом ветра унеся все то,

Что было у меня.

Когда-то глазом правым видел зорко,

Теперь же улицы перед собой не разгляжу,

Не вспомню я свою дорогу…

Ни прокормиться не могу,

Ни радостей не знаю,

И такова моя беда.

Виной ли этому мои пороки?

Теперь я становлюсь трезвее и мудрее,

Когда-нибудь потом

Я удержусь от зла,

Но что с того? Мне уж конец.

Я опоздал

И понял слишком поздно,

Что падаю в ловушку.

И это первый год.

За нас страдавший Бог

пусть даст здоровья мне.

Ведь у жены моей теперь ребенок.

И лошадь ногу повредила,

А нянька только просит денег

И забирает на ребенка все, что есть,

Иначе дом опять его наполнят вопли…

Стихи Тибо и Рутбёфа не только декламировали и пели повсюду, но и публиковали. К 1250 году книги множились с изумительной быстротой, несмотря на то что каждая переписывалась вручную. В «темный» период раннего Средневековья дело копирования книг нашло себе приют в монастырях, но теперь оно вернулось в города. Школы и университеты обеспечили рынок учебников, и поэтому переписчики часто располагались недалеко от соборов или университетов. При этом деятельность переписчиков книг не ограничивалась только копированием текстов. Они выполняли также секретарские функции, как для неграмотных заказчиков, так и для желавших, чтобы его письма были написаны особенно красивым почерком.

Писец сидел на особом кресле с длинными подлокотниками, на которые устанавливалась доска для письма с лежащими на ней листами пергамента, закрепленными ремешком из оленьей кожи. Помимо пера, его инструменты включали в себя лезвие или острый нож для соскабливания, пемзу, шило, длинную узкую пергаментную линейку и кабаний зуб для полировки пергамента. Скриптор работал возле очага или держал рядом с собой жаровню с углями для просушки чернил. Чернила налиты в воловий рог, вставленный в закрывающееся крышечкой круглое отверстие в доске для письма, куда он окунает хорошо высушенное перо.

Начинал он с того, что очищал пергамент от чешуек и налета, заглаживал поверхность пемзой, затем с помощью линейки и шила размечал строки и столбцы. После чего принимался непосредственно за писчую работу. Какие-то из книг, над которыми он трудился, могли быть богато иллюминированы, то есть снабжены иллюстрациями, — псалтыри на латыни, романы на французском, тексты которых были написаны золотыми, серебряными и пурпурными чернилами и дополнены позолоченными инициалами. Украшенные накладками из слоновой кости и металла на деревянном переплете, эти искусно сделанные тома стоили баснословно дорого. Однако большая часть книг состояла из простых страниц с разборчивым рукописным текстом, переплетенных и вставленных в обыкновенные деревянные доски, разве что оклеенные кожей без тиснения для дополнительной защиты. Студенты нередко переплетали для себя несколько книг в своеобразный сборник под одной обложкой. Но и такие более дешевые тома стоили немало, учитывая не только стоимость пергамента, но и огромный труд, необходимый для их производства. Чтобы переписать Библию, требовалось около пятнадцати месяцев. Книги были ценной собственностью, которую нередко закладывали, сдавали в аренду и перепродавали. Основными арендаторами были студенты. Как правило, учащийся брал книгу в аренду, чтобы ее копировать. И платил арендную плату за каждую pecia[37] — шестнадцать столбцов по шестьдесят две строки, по тридцать две буквы в каждой, — равную денье или полденье. Прилежный ученик мог и самостоятельно создать себе библиотеку, но эта работа стоила долгих бессонных ночей. Внизу последней страницы многих книг стояла надпись: «Explicit, Deo Gratias» («Окончено, слава богу»). Некоторые студенты завершали труд на более шутливой ноте: «Да продолжит скриптор копировать и выпьет хорошего вина»; «Книга окончена, да получит ее мастер жирного гуся»; «Пусть достанется скриптору хорошая корова и лошадь»; «За его писчий труд да будет награжден ее изготовитель прекрасной девушкой»; «Да получит переписчик корову и прелестную девушку».

Хранили книги не на открытых полках, а в запертых сундуках. Студентов, одалживающих книги, предупреждали не оставлять на полях отметины ногтями и не использовать соломинки с пола лекционного зала в качестве закладок. Еврейский трактат по этике предупреждал, что человек не должен выражать свой гнев ударами по книге или битьем книгой других людей. Рассерженный учитель также не имел права огреть книгой скверного ученика, а ученик — пытаться отражать нападки в свой адрес книгой.

Несмотря на значительную стоимость, книги расходились большим тиражом. Оппонент Абеляра отмечал, что «книги того пересекают море, преодолевают Альпы… проходят все королевство и провинцию». Обыкновенный, или законный, книжный оборот усиливался еще и черным рынком. Многие школяры заимствовали книги и копировали их тайно. Иоанн Солсберийский одолжил книгу одному другу из Кентербери и позже называл последнего «тем кентерберийским вором, удерживавшим „Поликратика“ до тех пор, пока не сделал с него копию». Святой Бернард писал желающему взять у него книгу: «Что касается книги, которую вы просите… есть один наш друг, уже давно хранящий ее у себя с рвением не меньшим, чем движущее вами в желании ее получить. Вы получите ее при первой же возможности и можете ее читать, но я не разрешаю вам ее копировать. Я также не давал вам разрешения копировать другую книгу, которую вам одолжил, однако же вы это сделали».

Копиисты не всегда отличались точностью. Нередко авторы заканчивали свои книги требованием: «Заклинаю того, кто станет переписывать эту книгу, Господом нашим Иисусом Христом, грядущим со славою судить живых и мертвых, чтобы он сопоставлял то, что переписывает, и усердно исправлял по книге, откуда переписывает, а также поместил это заклинание в свою книгу».

Сами тексты редко сочинялись прямо на пергаменте. Авторы обычно писали на восковых табличках, которые отдавали переписывать скрипторам. Если текст сочинялся на национальном языке, то он мог диктоваться писцу, который записывал его сначала на восковой табличке, после чего переносил на пергамент.

Даже самые роскошные иллюминированные манускрипты не были лишены мелких изъянов. Художник-миниатюрист не всегда оставлял место для подписи к изображению, которое приходилось каким-то образом размещать на странице, зачастую втискивая вплотную к основному тексту. В таком случае подписи могли быть сделаны красными чернилами. Бывало, что иллюминатор предусматривал место для подписи, но скриптор оставлял его незаполненным. Пустые участки столбцов — тексты в большинстве книг расположены в две колонки — показывают, что текст занял меньше места, чем под него было отведено. Повсюду на полях можно встретить добавления в виде пропущенных невнимательным скриптором слов. Иной раз художники обращали такие ошибки в шутку. Так, пропущенный в тексте стих был затем добавлен сверху страницы, а фигура писца на полях дергала за веревку, привязанную к первой букве выпавшей строки, тогда как второй человек выглядывал из текста в том самом месте, где она должна была находиться, готовый схватить веревку и втащить строку на место.

Сам стиль письма претерпел ряд важных изменений на протяжении Средневековья. На закате Римской империи римские угловатые заглавные буквы трансформировались в менее парадный «упрощенный» стиль, из которого постепенно образовались строчные буквы алфавита. «Каролингский минускул», возникший при Карле Великом в школе Алкуина в Туре, увенчал это достижение алфавитом, в котором заглавные и строчные буквы четко различались не только размером, но и формой. В XIII веке в Северной Европе процветал новый, более изысканный стиль письма: готическое написание с жесткими, узкими заостренными буквами, выполненными жирными линиями, контрастно чернеющими на странице.

Книготорговцам^42, богатым людям, университетам и библиотекам были доступны самые разнообразные книги^43. Из латинских классиков — античные поэты и более поздние дидактические поэты, кроме того, пользовались популярностью современные научные тексты и переводы классических трудов, книги по праву (такие как «Свод» и «Дигесты» Юстиниана, «Декрет» Грациана), медицинские книги Галена и Гиппократа, работы по теологии и философии, «вокабулярии» (словари важных терминов), книги «фраз» (афоризмов), хроники, энциклопедии и компиляции.

Однако этим увесистым латинским томам уже составляли серьезную конкуренцию книги на французском. Все чаще люди стали испытывать желание что-нибудь почитать, особенно вслух, и для многих это было вполне доступное развлечение. Жития святых, биографии, dits («ди»[38] — стихотворения, посвященные таким злободневным темам, как, например, крики парижских уличных торговцев), парафразы сюжетов античных писателей, морализаторские поэмы — все это пользовалось популярностью. В большой моде был довольно занудный «Роман о Розе», аллегорическое произведение Гильома де Лорриса, в котором Любовник стремится завоевать свою Даму, в чем ему помогают и препятствуют разные аллегории, такие как Любезность, Стыд, Опасность, Разум, Жалость. Многие книги были написаны скорее для развлечения, чем назидания, — как, например, «Сатира Гийо», жонглера из Прованса, или «Плач Матфея».

Серия сказок в стихах «Роман о Лисе» пользовалась большой популярностью на протяжении XII и XIII веков не только во Франции, но и во Фландрии и в Рейнской Германии. Скрипторы и клирики снова и снова переписывали эти сказки во множестве вариантов. Главными героями были лис Ренар, волк Изенгрим, кот Тиберт и король-лев Нобль. В самой полюбившейся читателям истории Ренар крадет кур с монастырского двора и, заглянув в процессе в колодец и увидев там свое отражение, решает, что перед ним его жена Гермелина. Забравшись в одно из двух ведер, которыми черпают воду из колодца, он спускается вниз, где не обнаруживает ничего, кроме воды и камней. Он пытается выбраться, но тщетно. Между тем у колодца оказывается волк Изенгрим и, видя свое отражение, также принимает его за свою жену леди Герсенту, рядом с которой замечает Ренара. Ренар говорит волку, что тот мертв, а колодец перед ним — не что иное, как рай. Если Изенгрим покается в своих грехах и заберется во второе ведро, то сможет достичь Небесного Идрства, где в хлевах полным-полно коров, овец и коз, на дворах — жирных гусей и куриц, а леса изобилуют дичью. Когда Изенгрим прыгает в верхнее ведро, он спускается вниз, а хитрый Ренар поднимается наверх и тем спасается. Утром, когда монахи приходят набрать воды, они вытаскивают волка из колодца и бьют его. Морали ждать не стоит, в рассказах о Ренаре безнравственность одерживает победу гораздо чаще справедливости.

Самым популярным жанром было фаблио, юмористический короткий рассказ в стихах, иногда записанный, иногда передающийся устно. Эти рассказы, созданные авторами из самых разных общественных слоев^44, нравились любой аудитории. Некоторые из этих историй происходили из народных сказок, другие черпали сюжеты прямо из окружающей действительности. Общим оставался юмор, зачастую непристойный. Были в них и постоянно встречающиеся типы героев: торговец, как правило, старше своей жены, рогоносец, обманутый и поколоченный; юноша, нередко студент, перехитривший мужа; распутный священник, враг последнего. Героиням, коварным, похотливым и неверным, могло доставаться от мужей, но они всегда умудрялись обставить их.

Наконец, существовали и романы: обычно в стихах, но порой сочетающие стихи и прозу или даже полностью прозаические. Самым прославленным сочинителем этих куртуазных сказок после Кретьена де Труа была Мария Французская, написавшая многие из своих произведений (которые она называла lays — «лэ»)[39] на артуровскую тему. Авторы многих романов XIII века неизвестны, но их работы отличаются как утонченностью, так и реалистичностью деталей. Романы «Галеран Бретонский» или «Коршун» рассказывают о несчастных влюбленных, счастливо воссоединяющихся в конце; тогда как в плутовских романах, таких как «Жуфруа де Пуатье», на долю рыцарственного героя выпадают различные приключения, любовные и военные, к которым он не относится слишком серьезно.

Одним из лучших в этом жанре считается провансальский роман в стихах «Фламенка». На свадебном празднестве муж Фламенки, Арчимбаут Бурбонский, видит, как король, сопровождающий Фламенку, случайно касается ее рукава. Он неверно трактует этот жест и теперь пылает ревностью. Он рвет на себе волосы и бороду, кусает губы, стискивает зубы, сторонится общества, не может завершить ни одного начатого дела, не разбирает чужую речь и сам бормочет чепуху — и только ревностно сторожит свою жену. О его недуге быстро растет молва, и вскоре вся Овернь полнится песнями, сатирами и сплетнями на эту тему. Ему становится все хуже:

Уж ревность отняла и разум,

И сердце, одолев беднягу.

Меж тем он в сторону ни шагу,

Но день за днем ее питает,

Растит и с ней в союз вступает.

Отныне он не моет лоб,

Похожа борода на сноп

Овса, который плохо связан,

Ее дерет и рвет не раз он

И волосы пихает в рот[40].

Словом, Арчимбаут выглядит безумцем. Любой ревнивец теряет здравомыслие.

Жизнь Фламенки обращается в кошмар. Арчимбаут запирает ее вместе с двумя юными служанками, Алисой и Маргаритой, в башню и шпионит за ними сквозь щель в кухонной стене. Женщинам разрешено покидать свою тюрьму лишь для похода в церковь по воскресеньям и в праздничные дни, и там Арчимбаут велит им сидеть в темном углу, загороженным сбитым из досок «заборчиком частым», доходящим до подбородка Фламенки. Их можно увидеть, только когда они встают для чтения Священного Писания, ведь девушкам даже не разрешено подходить к алтарю для совершения причастия, — Арчимбаут подзывает священника к ним. Фламенке запрещается поднимать вуаль или снимать перчатки. И только прислужнику по имени Николо, который подносит ей молитвенник для поцелуя, дозволено увидеть ее лицо.

Проходит два года такой жизни. Дом Арчимбаута расположен рядом с купальней^45, куда он иногда водит свою жену, чтобы развлечь ее, всегда сначала инспектируя место и выставляя снаружи охрану. Когда Фламенка готова завершить свое купание, ее служанки звонят в колокольчик, и муж отворяет ей дверь, привычно заваливая ее упреками:

Вы год не выходили целый!

Мне Пейре Ги прислал вино,

По вкусу было б вам оно,

Но гнев вы распалили мой,

Я отношу вино домой…

Даю вам обещанье:

Я на год вас лишу купанья,

Коль это повторится снова.

Слуги настаивают, что это произошло по их вине, они купались после мадам. Кусая свои ногти, ревнивец бросает им:

…Даже гусь

Не плещется, как вы. Но злюсь

Я вовсе не на ваш заплыв.

Затем в повествовании наконец появляется герой — рыцарь Гильем Неверский:

Златые локоны волнисты,

Чело высоко, бело, чисто;

Густы, изогнуты, черны

С разлетом брови и длинны;

Глаза смеющиеся серы;

Изящно вырезанный, в меру

Длинен и тонок нос прямой

И с арбалетной схож лукой;

Лицо округло, краски живы…

Прямая шея — сгусток силы,

Не выперты в ней кость иль жилы…

Грудь широка и узок стан;

В ногах не сыщется изъян…

Он получил образование в Париже и отличался такой ученостью, что сам мог бы возглавить любую школу. Он поет и пишет лучше любого клирика, прекрасно фехтует и столь ловок, что ногой может легко затушить свечу, воткнутую над его головой в стене. К тому же он богат и славится рыцарскими пристрастиями к турнирам, танцам, играм, собакам и соколам. Кроме этого, он щедр и всегда платит больше запрашиваемой цены, раздает свою прибыль от турниров, нестрог со слугами, а в деле песенного сочинительства может затмить самого одаренного жонглера.

Этот идеальный рыцарь никогда прежде не был влюблен, но читал лучших писателей и сам вскоре ожидает пережить подобный опыт. Услышав о красоте Фламенки и ее несчастиях, он решает, что она будет его возлюбленной, и, полный благостных надежд, отправляется в Бурбон.

Он останавливается в гостинице хозяина купален, откуда из своего окна может наблюдать башню, где заперта Фламенка. Отправившись в церковь, он поражает всех молитвой с перечислением «семидесяти двух имен Творца, в каких открылся Он евреям, римлянам и грекам». Там же присутствует и Фламенка, и, когда она развязывает платок, чтобы принять святой воды, рыцарь мельком видит ее волосы; когда, во время чтения Евангелия она встает, чтобы осенить себя крестным знамением, он видит ее ладонь, и рыцаря охватывают чувства. Когда прислужник приносит ей бревиарий для поцелуя, он видит ее губы, и, испросив после службы эту самую книгу, рыцарь целует ту же страницу, что и дама.

Ночью во сне Гильем понимает, что он должен сделать. На следующий день он арендует все купальни, объясняя свой шаг любовью к уединению. Выдворив всех, он распоряжается прорыть тоннель от своей комнаты к тому помещению, где принимает ванну Фламенка. После чего он уговаривает священника отправить своего прислужника учиться в Париж, а сам берется служить вместо него. Так, воскресенье за воскресеньем между ним и Фламенкой возникает диалог. Когда Гильем приносит Фламенке молитвенник для поцелуя, то вздыхает: «Увы!» На следующей неделе она отвечает ему: «В чем боль?» И в следующее воскресенье он признается: «Умру».

Тем временем тоннель завершен. В последующее воскресенье Фламенка спрашивает: «Чей грех?» Он отвечает ей в день богомолья: «Любви». — «К кому?» — интересуется она при следующей возможности. На Троицу он признается ей: «Да к вам». Через неделю она дает ему двусмысленный ответ: «Как быть?»

Гильем восхищается ее умом и обращается к «благому Господу»:

…во имя рая,

Что мне обещан, в соглашенье

Давайте вступим: приношенья

Мои все прежние в залог

Того пускай любой пророк

Или апостол ваш возьмет,

Что весь французский мой доход

На новые мосты и храмы

Я дам, а вы мне — милость дамы.

Диалог продолжается. «Лечить», — требует Гильем. И на Рождество Иоанна Предтечи она спрашивает: «Но как?» — и, забирая книгу из его рук, касается его пальцев. В следующее воскресенье ей ответ: «Хитря». Служанка Фламенки советует ей ответить: «Начни ж!» — хотя и не уверена, что той приличествует столь скоро отвечать.

На следующий день Гильем велит хозяину и хозяйке вернуться в купальни. В церкви Гильем и Фламенка обмениваются нежными взглядами, и он сообщает ей: «Есть план». Следующий месяц отведен решению следующих вопросов: «Какой?» — «Прийти» — «Куда?» — «В дом ванн» — «Когда?» — «В удобный день». Фламенка сомневается, ее подбадривают служанки. Наконец она объявляет им о своем решении:

По мне! — отвечу, чувств не пряча,

Ибо не выжить мне иначе.

После чего лишается сознания. Арчимбаут бежит к ней с холодной водой и спрыскивает ей лицо, а она убеждает его, что больна и ей нужно посетить бани. В следующее воскресенье в церкви она сообщает Гильему: «По мне».

Как и раньше, Арчимбаут ведет трех женщин в бани и запирает за ними дверь. В этот момент Гильем убирает плиту, закрывающую конец тоннеля, и появляется со свечой в руке. Он приглашает служанок пройти в его покои. С характерной для себя обстоятельностью для двух служанок, Алисы и Маргариты, он заранее приглашает туда двоих друзей, Отона и Клариса. Целых четыре месяца продолжаются встречи этих шестерых любовников. Они живут в совершенном счастье. Фламенка ощущает себя все уверенней и решается потребовать от мужа, чтобы он вернул ей свободу при условии, что она пообещает вести себя столь же благоразумно, как и прежде. Он соглашается, омывает голову, отказываясь быть тюремщиком, и снова становится светским человеком. В конечном итоге вокруг Фламенки быстро складывается круг дам и рыцарей, и она больше не имеет возможности посещать бани иначе как в сопровождении семи дам. И тогда она разрывает отношения с Гильемом…46

Глава XIII

Новый театр

Рай должен располагаться на возвышении, с занавесом и развешанными вокруг шелковыми тканями… Затем должен явиться Творец, облаченный в далматику, а перед ним станут Адам и Ева. Адаму следует надеть красную тунику, а Еве белое платье с белым плащом из шелка; и они оба должны предстать перед его Фигурой… Адам должен быть хорошо подготовлен, чтобы говорить сдержанно и сопровождать подобающими жестами суть своих слов. Им не следует также добавлять ни слога или сокращать какой-либо стих, но твердо излагать и повторять то, что им предписано, в надлежащем порядке.

Сценические ремарки для «Действа об Адаме»

Наряду с «книжным возрождением» горожанам XIII века посчастливилось застать и возрождение театра. Традиции греческого и римского театра были утрачены в «темные века», но теперь вместо них развивалась совершенно новая драматургия — как ни удивительно, происходило это в стенах церкви. Многие из тридцати с лишним христианских праздников сохранили оттенок язычества: святочные балаганы, шутливые проделки и гирлянды на Майский праздник, школьные игрища в масленичный вторник, — церковь долго терпела множество непочтительных обычаев. На День святых невинных младенцев вифлеемских певчие занимали место епископа, декана и других представителей администрации церкви, проводили службу и возглавляли праздничное шествие. В День обрезания Господня происходили совсем уж невероятные события, когда малые чины духовенства приводили в церковь осла, пили вино и жевали сосиски прямо у алтаря, не забывая при этом надеть свою одежду шиворот-навыворот и держать книги вверх ногами, а также периодически хихикать во время службы. Помимо этого они танцевали и пели на улицах, нередко выбирая песни, шокирующие почтенных прихожан.

Стремление найти способ праздновать в ином ключе и привело к возрождению театра. Истоком этого процесса стало «тропирование» — украшение отдельных частей службы дополнительными текстами и мелодиями, особенно это касалось пасхальной и рождественской служб. В IX веке троп был добавлен в начало пасхальной службы в форме диалога между тремя женами-мироносицами и ангелом у гроба; его пели, перекликаясь между собой, две половины хора — или солист со всем хором. Вскоре этот троп, начинающийся словами «Quern quaeritis in sepulchral» («Что ищете во гробе?»), был перенесен в конец пасхальной Утрени и дополнен драматическим действием, подразумевающим костюмы и реквизит. Далее была встроена еще более древняя церемония: обернутый тканью крест клали в небольшую каменную гробницу, устроенную возле алтаря, иногда над могилой какого-нибудь богатого горожанина или дворянина, предусмотревшего это в своем завещании. Рядом устанавливали лампаду и бдели до пасхальной Утрени, когда крест с молитвой извлекали и клали на алтарь, символизируя Воскресение. Троп «Что ищете во гробе?» исполнялся в конце церемонии в качестве ее кульминации. Со временем добавились и новые сцены с апостолами Петром и Иоанном, а также Марией Магдалиной.

Обретя более законченный вид, в XIII веке эта пьеса ставилась в конце пасхальной Утрени. Священник в роли ангела, облаченный в белые одежды и с пальмовой ветвью в руке, тихо приближался к гробнице. Затем жены-мироносицы, три Марии, тоже в исполнении священников, две в белом и одна — Мария Магдалина — в красном, с покрытыми головами, неся кадильницы с ладаном, печально и нерешительно подходили к гробнице, как будто высматривая что-то. Тут начинался диалог на латыни:

Ангел (нежно). Что ищете во гробе, о христо-ревнители?

Три Марии (в унисон). Иисуса Назарянина распятого.

Ангел. Несть здесь, но восстал, как сказал вам. Пойдите, возвестите, что воскрес Он из мертвых.

Три Марии (обращаясь к хору). Аллилуйя, Господь воскрес, днесь воскрес!

Ангел (призывая их обратно). Придите, посмотрите место! (Возгласив, он восставал, поднимал покров и показывал им место, откуда Крест удален, и остались же одни пелены, каковыми повит был Крест.)

После этого выходили апостолы Петр и Иоанн — Петр в красном, с ключами в руках, а Иоанн в белом, с пальмовой ветвью. Согласно Евангелию, Иоанн первым подходил к гробнице, но пропускал вперед Петра. Тот поднимал гробовую пелену, в которую был завернут крест во время ночной службы, и между апостолами и тремя Мариями происходила беседа, которая завершалась антифоном «Господь воскрес из гроба» и возложением пелены на алтарь.

Две Марии уходили, оставляя Магдалину в гробнице. Ей являлся Христос. Сначала она принимала его за садовника и приближалась к нему в слезах, но он останавливал ее словами: «Не прикасайся ко Мне!» С возгласом узнавания она падала ниц у его ног — поистине театральная сцена.

Представление завершалось триумфальным гимном «Те Deum Laudamus» («Тебя, Бога, хвалим»), по окончании которого звонили все колокола.

Рождественская постановка разворачивалась в схожем ключе, начинаясь еще с одного тропа «Quern quaeritis inpraesepe?» («Что ищете в яслях?»). Сначала его пели лишь две части хора, но со временем драматургия стала усложняться, и появилась сцена посещения волхвов, а в конце и встреча с Иродом — первая индивидуализированная роль в средневековой драме. Роль Ирода была поистине звездной, его жестокий характер требовал немалого актерского потенциала. Завершали цикл эпизоды Избиение младенцев и Плач Рахили.

Другой постановкой, которую иногда ставили на Рождество, было «Действо о пророках». Она происходила не из песнопения, как пасхальная и рождественская, но из проповеди, приписываемой святому Августину, часть которой нередко использовали на рождественских службах. В этой проповеди Августин призывает евреев засвидетельствовать божественную сущность Христа через уста их собственных пророков. Он обращается к Исаии, Иеремии, Даниилу, Моисею, Давиду, Аввакуму, Симеону, Захарии, Елизавете и Иоанну Крестителю, предоставляя слово каждому попеременно. Проповедь переросла в драматический диалог между священником и пророками, к которому добавилась также миниатюрная драма о Валааме и ослице. Валаам порицает ослицу: «Что стоишь как вкопана, скотина неразумная? Сокрушу пятой тебе потроха и ребра все». На что ослица, роль которой исполнял певчий в ослиной шкуре, ему отвечала: «Вижу ангела с мечом, преграждающего путь мне». Иногда эту пьесу о пророках ставили в конце основной рождественской постановки. Одна версия даже подразумевала появление «на сцене» самого святого Августина, а также мальчика-епископа, дьявола и комического синагогального ковчега, высмеивающего иудейскую веру.

Все эти небольшие пьесы, выросшие из литургии и исполнявшиеся в рамках службы, сочинялись исключительно на латыни и потому воспринимались большинством прихожан исключительно как живая картина. Однако на протяжении XII века в некоторых пьесах стали появляться пассажи и на французском языке, как, например, в «Воскрешении Лазаря», сочиненном учеником Абеляра по имени Иларий, и пьесе «Действо о Данииле» в версии из города Бове — одном из шедевров средневековой драмы. Популярность этого новшества, несомненно, привела в конце века к созданию первой пьесы (по крайней мере, первой из сохранившихся) на французском языке, «Действа об Адаме». Буквально повсеместно исполнявшаяся на Пасху на протяжении всего XIII века пьеса сохранила латынь только в сценических указаниях и нескольких вставках. Словно бы символизируя освобождение от связи с литургией, пьеса исполнялась на открытом воздухе, вне церковных стен. Сценой служил помост, возводившийся прямо на паперти, что позволяло самому зданию церкви символизировать жилище Бога. Стихи уже не пропевались, как раньше, а декламировались. Первая сцена происходила в раю, наполненном цветами, зеленью и деревьями, увешанными спелыми плодами. Сначала являлась фигура, символизирующая Бога, затем перед ним представали Адам и Ева. Адам был одет в красную тунику, а Ева в белое платье, с белым плащом. Они вставали прямо перед Богом: Адам спокойно, Ева слегка застенчиво.

Затем следовал текст на латыни: «В начале сотворил Бог небо и землю… (…) И сотворил Бог человека по образу Своему…» Здесь запевал хор, также на латыни: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою».

После этого вступления начинался диалог по-французски. Господь наставлял Адама и Еву, повествуя об их обязательствах, и отводил в рай, где указывал им запретный плод, после чего удалялся в церковь, оставляя Адама и Еву в блаженстве гулять по раю. Тут из-за сцены выскакивали черти, гротескно жестикулируя и подбегая к «границе рая», они лукаво указывали Еве на запретный плод. За ними выходил сам Сатана, он обращался к Адаму, искушая его нарушить запрет, но Адам не поддавался. С поникшим видом дьявол удалялся в ад, где держал совет с другими бесами. После чего он прогуливался среди зрителей — что вызывало в публике бурную реакцию — и возвращался в рай, на сей раз обращаясь уже к Еве. Улыбающийся и льстивый, он говорил ей, что она умнее Адама. Ева отвечала, что Адам упрям. «Пусть непреклонней ада он, но станет мягким», — обещал ей дьявол. Он славил ее красоту, говорил, что она нежна и свежа, как роза, бела, как кристалл, — Адам же слишком тверд, но все же она мудрее и смелее его.

Ева противостояла дьяволу. Искуситель удалялся. Адам, который все это время недоверчиво за ними наблюдал, укорял Еву. В этот момент по стволу запретного дерева поднимался змей. Ева наклонялась ухом к его пасти, затем срывала плод и отдавала его Адаму. Тот съедал его, осознавал свой грех и падал на колени. Укрывшись за занавесом, он снимал свою красную тунику и надевал одеяние из фиговых листьев. После чего, поднявшись в полный рост, начинал свой плач. Возвращался Бог, Адам и Ева прятались в углу; Бог подзывал их к себе, они шли, но при этом корчились, объятые мучительным стыдом и обуреваемые рыданиями. Прародители признавали свой грех, Адам винил в своей ошибке Еву, Ева указывала на змея. Бог обрушивал на людей и на змея проклятия и изгонял из рая; ангел, облаченный в белые одежды и с сияющим мечом в руке, запирал за ними врата. После чего Бог снова возвращался в церковь.

Адам брал в руки заступ, а Ева мотыгу, и они начинали возделывать землю и сеять в нее пшеницу. После трудов они садились отдохнуть, глядя в сторону рая и проливая слезы. В это время к их полю пробирался дьявол и сажал там терновник и чертополох и тут же исчезал. Когда Адам и Ева замечали сорные травы, то, охваченные печалью, бросались на землю, били себя в грудь, и снова Адам бранил Еву. Здесь опять появлялся дьявол в сопровождении трех-четырех своих бесов, несущих железные цепи и кандалы, которые они надевали на шею Адаму и Еве. Несчастную пару тащили в ад (расположенный под помостом), откуда им навстречу выходили другие бесы, празднующие их погибель. Шел дым, бесы с ликованием скакали по сцене, грохоча чайниками и котелками.

Эту часть спектакля аудитория любила больше всего. За ней следовало еще два коротких акта: сначала история Каина и Авеля, которых в конце тоже утаскивали в ад, и первому доставалась куда больше тумаков от демонов, чем второму. Заканчивалось представление короткой версией «Пророков».

Трувер из Арраса Жан Бод ель пошел еще дальше по пути освобождения драматического действа от связи с церковной литургией. Его пьеса «Игра о святом Николае», написанная в начале XIII века, основана на одной из легенд о святом, в которой ему поручают сокровище некого богача (в варианте Боделя это языческий король, который неистовостью своих речей и жестов походит на Ирода), и, когда его крадут воры, святой все возвращает. Это незамысловатая история превратилась в полноценную пьесу с красочными и характерными персонажами. Ворам были даны говорящие имена — Клике («Дёрг»), Пенседе («Щип») и Разуар («Подрез») — и соответствующие роли. Еще одна пьеса, которая приписывается Боделю, — «Куртуа из Арраса», переложение истории блудного сына в обстановке средневекового Арраса. Действие обеих пьес происходит на улицах и в тавернах города XIII века, с трактирщиками, ворами и прочими действующими лицами, образы которых почерпнуты из повседневной жизни.

С возникновением независимых от церкви постановок, понятных аудитории диалогов и все более и более светских сцен театр перерос свою тесную «колыбель»47. И хотя в поиске сюжетов он еще долго будет обращаться к религии, в XIII веке театр все более укрепляется в качестве самостоятельного искусства.

Глава XIV

Катастрофы

Мор опустошил страну в том году; многих пожирал священный огонь[41]; тела их гнили заживо, члены стали черны как уголь; они умирали жалкой смертью или же имели несчастье жить, утратив ступни или руки из-за омертвления; наконец, многие были жестоко замучены корчей.

Хронист Сигеберт Жамблузский

В 1250 году лишь немногие горожане Труа помнили 1180-е годы, но каждый слышал рассказы о том нелегком времени. Тогда за восемь лет город поразили три из пяти главных катастроф, угрожавших средневековым городам. В 1180 году Сена вышла из берегов во время самого сильного наводнения, которое только помнили анналы Труа, затопив улицы и дома и принеся тяжелые потери людей и животных. Четыре года спустя за массовым неурожаем в Шампани последовал голод, один из самых страшных в истории Труа. И наконец, в одну из ночей 1188 года в ярмарочном квартале у Нотр-Дам-о-Ноннэн вспыхнул пожар, который перекинулся через канал в старый cite, нанес грандиозный урон собору и новой церкви Святого Этьена, повредил графский дворец, сровнял с землей общественные бани, разрушил сотни домов и поглотил товаров на тысячи су.

Все меры предосторожности против этих весьма нередких напастей были абсолютно бессильны. Избытков урожая никогда не хватало на создание рациональной системы хранения запасов «на черный день». Даже крупные феодалы не могли позволить себе откладывать достаточно зерна на случай голода. Графа Бриенн, потомка знаменитой семьи крестоносцев, голод подтолкнул к грабежу аббатства Святого Лупа, в чем он позже признался: «Мне не следовало так поступать, но долг требовал обеспечить провизией свой замок».

Первой реакцией на нехватку продовольствия становились распространение панических слухов, ажиотажный спрос и спекуляция. В обычное время цены на зерно и хлеб регулировались, это касалось даже размера и веса буханки. Однако у пекарей имелось множество приемов для уменьшения фактического содержания злаков и в буханке стандартного веса, которыми они не медлили воспользоваться при дефиците зерна. И все же пекарям было далеко до спекулянтов, которые обходили законы, ограничивающие количество зерна, отпускаемого в одни руки, и незаконно скупали его у фермеров еще до того, как оно достигало городского рынка. Церковный собор и провост имели право на чрезвычайные меры, и, если нехватка продовольствия была масштабной и продолжительной, спекулянты отправлялись на виселицу. Духовенство во время голода осуществляло городские шествия с соборными реликвиями. Единичные нищие у церковных дверей превращались теперь в целую толпу, и прихожанам каждый раз приходилось пробираться сквозь массу протягивающих руки мужчин, детей и женщин.

Нередко голод приходил не один, но вместе с частой своей спутницей — эпидемией. Даже обычная суровая зима часто оставляла городское население легкой добычей для таинственных болезней, таких как цинга, скосившая армию крестоносцев Людовика Святого в Египте. Эпидемии всевозможных поражений кожи, рта, легких и других органов — подобные описывал Сигеберт Жамблузский в Шампани и во Фландрии в 1089 году — вспыхивали непредсказуемо. Однако испытание Черной смертью еще только ждет Европу в XIV веке, и на ее фоне все предыдущие эпидемии покажутся незначительными.

Что до наводнений, то удаленный от моря Труа находился в более удачном положении по сравнению с городами, расположенными на больших реках или прибрежных территориях. Города средневековой Голландии неоднократно подвергались опустошению, несмотря на свои дамбы. Как только шторм находил слабую или недостаточно высокую дамбу, ответный приливный поток быстро расширял брешь. Число погибших от одного голландского наводнения в XIII веке превысило пятьдесят тысяч человек.

Освещение и обогрев открытым пламенем делали огонь круглогодичной опасностью, ведь запылать могло где угодно. Стоящие впритык деревянные каркасные дома и лавочки, иногда разделенные лишь одной стеной, представляли собой идеальный променад для разгула пламени. Домовладельцам теоретически запрещалось крыть дома соломой и ставить деревянные дымоходы, но даже эти элементарные меры предосторожности обеспечить было непросто. Всё чаще задумывались о более эффективном решении проблемы, вроде каменных брандмауэров, но строить из камня могли себе позволить лишь богатые горожане. Ведра с песком и бочки с водой часто помогали потушить пожар на ранней стадии, но как только огонь принимался за мебель, полы и перегородки — оставалась лишь молитва и ведерная бригада (две меры равной эффективности). Если стоял влажный сезон и ветер дул в правильном направлении, урон можно было свети до пары домов или одной улицы. Но если погода стояла сухая, а ветер дул сильный и в неудачном направлении, это сулило разрушение большой части города.

Хроники, запечатлевшие пожар 1118 года, дают очень мало деталей, за исключением того факта, что накануне в Труа явился сам дьявол, которого изгнал священник, вооруженный пузырьком святой воды. Однако до нас дошел яркий рассказ монаха Гервасия Кентерберийского о пожаре той же эпохи, произошедшем в 1174 году:

Около девятого часа при необычайно сильном южном ветре вспыхнул пожар… наполовину уничтоживший три дома. Пока горожане собирались и сдерживали огонь, зола и искры, поднятые ветром, оседали на церкви и, движимые по свинцовым листам кровли, застревали между ними среди стропил из старого дерева, которые вскоре и запылали; отсюда огонь перекинулся на большие балки и стойки, но никто этого не замечал…

Однако балки и стойки продолжали гореть, пламя взвилось до самых скатов крыши, отчего листы свинца нагревались все сильней и наконец начали плавиться. Тогда бушующий ветер стал свободнее проникать внутрь, усиливая ярость огня, и, когда пламя уже начало показывать себя, церковный двор наполнился криками: «Церковь в огне!»

И тогда уже люди и монахи засуетились, черпали воду, размахивали топорами, бежали вверх по лестнице, исполненные рвения спасти церковь, которой, увы, было ничем уже не помочь. Когда же они добирались до верха и вдыхали черный дым, приближаясь к обжигающему пламени, охватившему всю крышу целиком, то в отчаянии оставляли свои попытки, думая только о том, как спастись самим, и изо всех сил бежали вниз.

Когда огонь лишил балки соединения друг с другом, полуобгоревшее дерево стало падать на хор, прямо на лавки монахов, эти лавки, состоявшие по большей части из дерева, тут же загорались, и беда все ширилась и ширилась…

Теперь же люди ринулись к церковным предметам, срывая палий и завесы, стремясь что-то спасти, а что-то и украсть. Сундуки с реликвиями оказались сброшены с возвышений и разбиты, а их содержимое было разбросано вокруг, но монахи собирали его и тщательно оберегали от огня…

И вот огонь поглотил хор, а также лазарет с капеллой Святой Марии и некоторые другие помещения двора, а многие церковные украшения и предметы обратились в пепел.

Помимо бедствий мирных времен, всегда существовала вероятность войны. Здесь городские жители, во всяком случае, имели преимущество перед крестьянами в деревнях. Феодальная армия на своем пути поджигала все, что не могла унести, однако городские стены, вроде тех, что окружали Труа, почти всегда были способны защитить от подобных грабежей. Осада армии Гуго де Ла Марша и Пьера Бретонского была с легкостью отражена стенами Труа в 1230 году. Даже враг, вооруженный устрашающим количеством осадных и метательных орудий, с трудом мог проникнуть в город-крепость. Феодальную армию редко можно было держать на марше более чем месяц или два. Военная обязанность вассалов не предполагала более длительного срока, а наемные войска были слишком дороги для любого, за исключением богатейшего принца, которого, однако, влекли гораздо более важные цели, вроде Крестового похода. Атакующий, как правило, должен был в рамках короткой кампании организовать либо сокрушительную ударную силу, способную одновременно взобраться на стены сразу во многих точках, либо достаточно мощную батарею осадных орудий, способную попросту снести эти стены или ворота. Впрочем, была и третья альтернатива, при условии подходящей почвы и недостаточно бдительной защиты: подкоп.

Превосходящая осадная сила могла одержать верх во время штурма в том случае, если атаковала замок со слабым гарнизоном. Плотнонаселенный город с десятью тысячами жителей, подобный Труа, вряд ли поддался бы даже очень большому штурмовому отряду, поскольку там было достаточно мужчин, чтобы денно и нощно бдительно охранять каждую точку своего двухкилометрового крепостного вала. При приближении ударной группы, прикрывающейся осадной башней или передвижной деревянной платформой, чтобы перебросить ее через ров вокруг стен и поставить штурмовые лестницы, гарнизон способен был быстро сконцентрироваться в одной или нескольких опасных точках. Высокие стены и особенно круглые башни давали защитникам все преимущества в противоборстве стрел и метательных снарядов. На атакующих можно было вылить горючее и в этом случае, даже если кому-то из штурмующих удастся закрепиться на стене, их можно было накрыть огнем с соседних башен, поскольку пространство перед стеной всегда оставалось свободным и не имело никаких укрытий. Башни строили выступающими вперед, чтобы иметь возможность вести фланговый огонь по взбирающемуся на стену неприятелю.

Устаревшие римские осадные орудия были существенно модернизированы. В качестве движущей силы римляне использовали только натяжение и скручивание. Средневековые военные инженеры добавили противовесы, обеспечивавшие как большую мощность, так и большую точность. Так появился требушет: гравитационный механизм, состоявший из длинной стрелы, балансирующей на шарнире или поперечной стойке, которая, в свою очередь, устанавливалась на паре подпорок. Стрела соединялась с опорой не посередине, а была смещена примерно на три четверти в сторону врага. Длинный конец опускался к земле, в его полость или пращу помещался метательный снаряд, затем он фиксировался деревянным захватом, приводимым в действие лебедкой, а короткий конец нагружался клиновидными грузами из железа и камня. Когда захват отпускали, противовес падал вниз, отправляя снаряд в полет. На более сложных моделях противовес мог сдвигаться ближе или дальше от шарнира, тем самым увеличивая или уменьшая дальнобойность. Пара пристрелов позволяла хорошему инженеру метать снаряды со значительной точностью. Ими обычно служили тяжелые камни, хотя бывало, что и горючие материалы, а порой даже и головы врага. Некоторые военные специалисты предпочитали упрощенные модели катапульт, приводимые в действие вручную с помощью веревок. Такие орудия уступали в дальнобойности и точности, но имели существенное преимущество в маневренности, позволяя быстро сменить положение и нанести удар по единственному слабому месту в обороне противника.

Артиллерия, однако, служила не только атакующим. В камерах крепостных башен Труа хранилось большое количество готовых к сборке требушетов вместе с запасом каменных боеприпасов.

Эффективность катапультной артиллерии против каменной стены зависела от прочности последней. Некоторые старые стены, состоящие из тонкой оболочки необработанного камня с земляным заполнением, при помощи снарядов можно было легко разбить на куски. Но добротные, недавно выстроенные стены, состоящие из уложенного ровными рядами булыжника с каменной облицовкой, могли выдержать атаку любых орудий противника — что неоднократно демонстрировали грозные крепости крестоносцев в Сирии под защитой лишь небольшого гарнизона.

Третий способ атаки — подкоп, самый перспективный при наличии мягкой почвы. Против замка он наиболее эффективен, поскольку его можно подвести под часть стены или даже под самое сердце цитадели. Этот метод не требует применения взрывчатых веществ: вырытая шахта обрушивается просто оттого, что поджигают опалубку, поддерживающую ее крышу. Дерево сгорает, и земля над ним осыпается. Во время одной осады в Сирии инженеры-сарацины подрыли и разрушили таким образом башню на куртине[42]. Однако гарнизон, состоявший из рыцарей-госпитальеров, успешно отбил последовавший штурм и устроил баррикаду из камней башни. После этого сарацины прокопали шахту до внутренней части замка, добравшись до донжона, и предложили франкам прислать своих инженеров для оценки. Когда инженеры-франки доложили, что обрушение шахты приведет к разрушению донжона, рыцари согласились сдаться при условии, что им позволят покинуть крепость, которая перейдет в руки сарацин.

Надлежащей защитой от подкопа служат методы контрподкопа. В 1240 году в Каркассоне состоялась памятная подземная битва между инженерами атаки и защиты. Сенешаль Каркассона Уильям Ормский докладывал, что альбигойские повстанцы под руководством Раймунда Транкавеля, виконта Безье, сочли свою осадную артиллерию бесполезной и поэтому переключились на подкопы.

Бунтовщики принялись за подкоп под барбаканом [фортификационной башней] врат Нарбонны. Едва заслышав шум их подземной работы, мы тотчас же взялись им противодействовать и соорудили внутри барбакана большую и крепкую каменную стену… чтобы сохранить хотя бы половину башни: когда они подожгут шахту и дерево опалубки сгорит, то обрушится только передняя ее часть.

Затем они принялись рыть под еще одной орудийной башней… Мы вырыли свой подкоп и перехватили яму, которую они выкопали. Тогда они сделали шахту между нами и стеной, разрушив участок стены в две амбразуры… Но мы установили хорошее и крепкое заграждение между ими и нами.

Они начали копать шахту под углом к городской стене, недалеко от дворца епископа, и, прорыв большой тоннель, подошли к стене… но когда нам стало об этом известно, мы окопали их большим и хорошим заграждением. После этого они подожгли свои шахты и разрушили почти десять саженей наших стен. Однако мы спешно возвели еще одно хорошее и крепкое заграждение с бойницами, так чтобы ни один из них не осмелился приблизиться к нам с этой стороны.

Они начали делать подкоп под барбаканом ворот Родеза и, желая добраться до наших стен, оставались под землей, соорудив изумительный большой тоннель. Но когда мы об этом узнали, мы незамедлительно построили заграждения с обеих его сторон. Мы также вели свои подкопы и, выйдя на их тоннель, добрались до их шахты.

В общей сложности нападающая сторона вырыла семь шахт, начав копать из подвалов домов снаружи города. Последняя попытка штурма барбакана провалилась, и приближение королевской армии вынудило Транкавеля снять осаду.

Это была исключительная в своей целеустремленности атака. В более типичных для XIII века сражениях, с обстрелом мелкими снарядами, окруженному крепостным валом городу достаточно было просто запереть свои ворота при приближении вражеских сил.

Глава XV

Городская администрация

— Я хороший адвокат, — заявил Лис, — нередко я делал правду из лжи и ложь из правды ради собственной выгоды.

«Роман о Лисе»

Средневековые города наслаждались многими свободами, что были доступны их жителям; в разной степени, но все они могли похвастать самоуправлением и крупицами демократии. Их хартии, многие из которых были написаны в XII веке, в основном даровали свободу от феодальных повинностей — подушной подати, трудовой повинности, произвольного и брачного налогов — в обмен на выплату денежного сбора. Также были установлены сроки военной службы, оговаривалось дозволение организовывать собственные суды не слишком серьезным преступлениям («низший суд») и устанавливалось право на избрание мэра или совета.

Можно сказать, что хартия — это пакт между горожанами и их сеньором, или договор, по которому коммуна является правомочным участником коллективных переговоров.

Городского главу и совет могли избирать главы корпораций (первые мастера гильдий), или они просто сменялись спустя определенные промежутки времени по принципу кооптации, то есть назначая собственных преемников. Независимо от метода результат был один: городская власть неизменно оказывалась сосредоточена в руках богатых горожан, тесно связанных интересами со своим сеньором. Традиционно политическая власть была монополизирована узким кругом семей.

В Венеции половину членов Большого совета, состоявшего из 480 человек, обеспечивали двадцать семь семей. Некоторые семьи заседали в городском совете поколениями и даже веками. Род Ланстье присутствовал в совете Арраса три сотни лет. Чем сложнее была устроена экономическая жизнь города и чем больше он был вовлечен в международную торговлю, тем сильнее была эта олигархическая тенденция. На протяжении XIII века управлением Пизой неизменно заведовали тридцать семей.

Коммуна Труа не включала в себя всех проживающих в городе. Она ограничивалась «третьим сословием» — купцами и ремесленниками. Рыцари, у которых были дома в городе, могли к ней не принадлежать. Равно как и клирики — епископ, аббат, каноники, священники и монахи. Но если рыцарь или клирик вдруг начинал заниматься торговлей, он не только мог, но и должен был вступить в коммуну. С другой стороны, не все члены коммуны должны были обязательно

проживать в городе: некоторые жили в предместьях, но дела вели в центре.

Члены коммуны в обязательном порядке приносили клятву на реликвиях: неизменно верно охранять жизнь и имущество своего дорогого суверена, его жены и детей, всегда быть на их стороне в спорах с любыми мужчинами и женщинами, всегда быть верными интересам каждого члена коммуны, не помогать иностранцам против горожан коммуны, подчиняться мэру, выплачивать свою часть городских долгов и быть добродетельными и верноподданными горожанами.

При градоначальнике и городском совете состоял аппарат чиновников, казначеев, секретарей и судебных чинов. Городская стража охраняла крепостной вал днем и патрулировала улицы ночью. В случае нападения к страже присоединялось народное ополчение. Хартии часто указывали, что «всякий, кто принес присягу коммуне, обязан встать в ряды защитников, ни у кого нет права оставаться дома, за исключением больных, немощных или тех, кто в силу крайней бедности не способен нанять прислугу для ухода за больной женой или ребенком».

Почти все хартии обещали своему суверену при необходимости снабдить его ополчением из рядов горожан, но с различными оговорками. Хартия Труа, например, на время ярмарок освобождала от службы купцов и менял. Ланская хартия, одна из старейших в Северо-Западной Евpone, устанавливала фиксированную квоту: сто двадцать сержантов-пехотинцев и три военные повозки. Арраская хартия была устроена сложнее: город обязался либо выставить тысячу пехотинцев, либо выплатить три тысячи ливров — сумму, достаточную для того, чтобы нанять на лето тысячу солдат. Многие города требовали и добивались географических и политических ограничений для военной службы своих граждан. Горожане коммуны Бре-сюр-Сомм были обязаны подготовить за свой счет войска только в случае большой войны или для похода за веру и даже в одном из указанных случаев имели право не выдвигаться дальше Реймса и Шалона, Турнэ и Парижа. Мужчины из Пуатье не могли быть принуждены пересекать Луару, а из Шамона и Пон-туаза — Сену или Уазу.

К середине XIII века в деле военной службы произошел новый поворот. С ростом недовольства среди простого люда многие города постарались ограничить привилегию владения оружием состоятельному населению. В Труа владеть арбалетом и пятьюдесятью стрелами могли только горожане, располагавшие vingt livres vaillant — «двадцатью доблестными ливрами».

Из двух основополагающих аспектов хартий — прав и свобод для граждан и самоуправления — первый был гораздо важнее. И конституционная история Труа живо иллюстрирует этот факт жизни Средневековья. Хотя свидетельства о наличии здесь городского самоуправления появились уже в конце XII — начале XIII века, Труа, по-видимому, получил хартию только в 1230 году, когда Тибо Трубадур, на фоне своих финансовых трудностей, вызванных войной с Гуго де Ла Маршем и Пьером Бретонским, письменно гарантировал древние гражданские привилегии, а также утвердил городской совет.

Члены совета в количестве тринадцати человек напрямую назначались Тибо, после чего избирали мэра. Откровенно говоря, функция совета заключалась в сборе денег. Члены коммуны Труа, освобожденные от всех повинностей зависимых граждан, обязались платить ежегодный фиксированный денежный сбор, рассчитывающийся на основании размера имущества. Налог оценивался по ставке шесть денье на каждый ливр стоимости движимого имущества и две денье на каждый ливр стоимости недвижимости. Работа мэра и совета заключалась в том, чтобы получить от каждого гражданина сведения о точной стоимости его имущества; эти сведения горожане сообщают под присягой. Однако самые богатые бюргеры, среди которых, несомненно, были сами члены совета, избавлены от «дачи показаний»: им дозволялось платить фиксированный налог размером двадцать ливров.

Налоговая система, подобная установленной хартией Труа, некоторое время была в обиходе, но уже к середине века введены два других типа налогов: подушный налог и налог с продаж. Все три типа отражают изменяющуюся финансовую ситуацию, в которой суверенные графы, герцоги и короли получили доступ к быстрорастущим ликвидным активам горожан. Мелкие сельские феодалы не имели такого источника доходов и потому уступали в финансовом отношении главам зарождающихся национальных государств.

Еще один источник дохода служил причиной ожесточенных споров между противоборствующими представителями власти. Имя ему правосудие. Ведь кто вершит правосудие, тот собирает всевозможные штрафы и неустойки, а потому короли, графы, бароны, епископы и горожане ревностно сражались за юридические полномочия. Одно из главных положений Magna Carta, или Великой хартии вольностей, защищает английских баронов от перехода их весьма прибыльных судов под протекторат короля. Хартия Труа 1230 года, подобно большинству аналогичных, сохраняла за графом «высшее правосудие», под юрисдикцию которого попадали убийства, насилие и грабеж. Графу также полагались две трети от штрафов за торговое мошенничество — не последнее дело в ярмарочном городе — и все разбирательства, касающиеся церквей, рыцарей, феодальных владений и евреев. За ежегодную плату он уступал прочие судебные дела городу.

В Шампани все отведенные графу разбирательства слушал его провост. Эту должность обычно занимал горожанин, работающий «на комиссионной основе», то есть присваивающий часть взимаемых им штрафов. Провост, как правило, не гнушался принимать подарки, хотя официально это не одобрялось. В качестве наказания за многие правонарушения он назначал смертную казнь или конфискацию имущества. Однако убийца с богатой родней имел больше шансов избежать виселицы, нежели бедняк. Впрочем, такое положение дел характерно не только для Средних веков.

Повешение было мучительной казнью: технологию, при которой смерть наступала в результате падения с высоты с петлей на шее, еще не изобрели[43], и смерть наступала от удушения. Пытки применялись нечасто. Если же провост считал необходимым добиться признания, он мог приказать вырвать зуб у осужденного, поджарить его над огнем или растянуть на дыбе. Однако немногие провосты были столь привержены делу справедливости, чтобы настаивать на признании. Большинству было достаточно выслушать доказательства и передать дело палачу. Изменники, колдуньи и еретики сжигались на костре, две последние категории осужденных — в сопровождении многочисленных молитв. Воры могли быть отпущены на свободу, отведав клеймения железом или лишившись руки, а начинающие преступники отделаться поркой. Бывало, что и бедняка, укравшего рубашку, могли освободить после короткого заключения, если он был болен, а причиненный им урон невелик. Ожидающие суда содержались в подвалах замка. А вот длительное тюремное заключение было чрезвычайно редкой мерой наказания.

Городской суд рассматривал дела о мелких кражах, мошенничестве и прочих малозначительных инцидентах. Здесь также проходили разбирательства в отношении коммерческих сделок и собственности. Мэр и четверо или пятеро членов совета выступали судьями, слушая доказательства и единогласно вынося свой вердикт. Несколько типичных разбирательств^48, сведения о которых сохранились до наших дней, дают представление о проблемах городского суда в XIII веке.

Один горожанин обнаружил несколько принадлежавших ему серебряных винных кубков во владении другого человека, который утверждал, что купил их у торговца оловом, а тот в свою очередь доказывал, что купил их еще у одного горожанина. Представший перед судом четвертый мужчина клялся, что он «чист и невиновен», следуя традиционной оправдательной формуле, и призывал в свидетели честность и непорочность всей своей жизни. При этом он, однако, не сумел убедительно объяснить, как завладел кубками, которые было решено вернуть их полноправному владельцу. Пока судьи слушали других свидетелей, обвиняемый должен был оставаться в подземелье замка. Одна женщина, чей сын был повешен за убийство другого юноши в таверне, которого ударил по голове тяжелым графином, обвинялась родственниками убитого в подстрекательстве к совершенному преступлению. Они требовали денежного возмещения, но остались разочарованы. Мэр после внимательного изучения дела объявил о невиновности женщины. Один рыцарь, владеющий домом, арендатор которого не уплатил за него ни сантима в течение года, требовал разрешения забрать себе двери и ставни арендатора, готовый отдать часть денег с их продажи суду. Одна женщина, содержавшая меблированные комнаты, обвинялась в создании «отвратительной неприятности». В своем доме она установила деревянную трубу, ведущую из ее частных покоев в сточную канаву, которая издавала зловонье и иногда забивалась. Соседи привели ее в суд, где она была оштрафована на шесть денье и получила распоряжение демонтировать трубу в течение сорока дней.

Гражданское и уголовное право не имели еще четкого разграничения. Следы старых германских обычаев, согласно которым каждое правонарушение носило частный характер и убийцы платили денежные выкупы родственникам своих жертв, сохранялись до середины XIII столетия. Трудно судить преступника без показаний его жертвы или ее родственников, и убийцы все еще имели возможность покупать свою свободу, выплачивая компенсацию семье убитого (так называемую виру).

Наряду с восприятием преступления как гражданского правонарушения раннее Средневековье сохранило также варварские традиции поединка и испытания. К 1250 году «судебный поединок» был официально запрещен почти повсеместно, однако по-прежнему широко практиковался. Даже крестьяне нередко разрешали свои споры с помощью дубин. На законных основаниях или нет, но проигравший или его семья должна была выплатить серьезный штраф, сохранявшийся даже в том случае, если ссора разрешалась до боя, чтобы не лишить сеньора его доли.

Иначе дело обстояло с ордалиями[44], которые уже себя полностью дискредитировали. В былые времена человеку разрешалось «доказать свою невиновность», опустив руку в кипяток, взявшись за раскаленное железо или подвергнув себя риску утопления. Однако с точки зрения XIII века, трезво выраженной Фридрихом II, ордалии «противоречат природе и не ведут к истине… Как может полагать человек, что естественный жар раскаленного железа вдруг остынет без какой-либо достаточной причины… или что из-за нечистой совести стихия холодной воды откажется принять обвиняемого?.. Эти „Божьи суды“ через испытание, нареченные человеком „раскрывающими правду“, вернее будет назвать „скрывающими“ ее».

Римский закон постепенно вытеснял виру, судебный поединок и ордалии; все больше распространялись судебное разбирательство, допрос свидетелей под присягой и даже привлечение квалифицированных юристов. Повторное открытие таких источников римского права, как Юстиниановы «Дигесты», привело к возрождению юриспруденции, совпавшему с более сложными потребностями возрождения коммерческой деятельности. Рынки и ярмарки, и особенно ярмарки Шампани, дали мощный толчок развитию торгового права.

В большинстве городов существовал также и третий суд — епископский. Первостепенное значение здесь опять же имело получение прибыли, и епископ был готов каждым орудием своего духовного арсенала защищать свое право вершить суд против посягательств города и провоста. Даже клирик в нижних чинах, не имевший намерений становиться священником, мог настаивать, чтобы его судили в церковном суде, где он наверняка получил бы более мягкое обращение, чем от городского судьи или провоста. В епископском суде закон трактовался как смесь из Священного Писания, народных традиций, прецедентов римского и германского права, декретов церковных соборов и законодательства папы римского. Прославленный Грациан[45] в XII веке превратил эту мешанину в упорядоченную систему, а также предложил целую методологию сопоставления и согласования одного текста с другим.

Римское право изучалось в юридических школах в Монпелье, Орлеане, Анже, Болоньи, Реджо и других местах, однако в Париже учили только каноническому праву. Адвокатов общество не особо жаловало. Их претенциозность возмущала, а педантичность раздражала всех и каждого. Они настойчиво требовали точных формулировок и формул. И все же адвокаты способствовали улучшению системы правосудия и внедрению понятия прав обвиняемых, которые в будущем станут неотъемлемыми.

Спор о том, в чьей юрисдикции дело, порой становился более крупным судебным разбирательством, нежели разбирательство самого прецедента. В 1236 году мэр и члены городского совета Лана взяли под стражу трех человек, которых, по мнению соборных каноников, следовало предать церковному суду. Городские власти отказались выдать арестантов, после чего представители церкви издали указ об отлучении советников от церкви. Однако приходской священник, которому были переданы указы, встал на строну города и отказался их опубликовать. Тогда отлучен от церкви оказался уже он сам. Однако священник и городские советники довели дело до Рима и добились судебного решения в свою пользу, подкрепленного отлучением от церкви неугодных каноников. Тот же священник насладился реваншем, когда, войдя в храм во время Вечерни с зажженной свечой в руке, он озвучил приговор — и перевернул свечу.

Многим регионам довелось воспользоваться средневековым прогрессом в юриспруденции — апелляционным судом. Самыми знаменитыми были парижский и лондонский парламенты. В Труа формировался свой суд, совет и трибунал графа Шампани, время от времени собиравшийся на «Великие дни Труа». Собиравшийся изначально ради судебных заседаний графского суда, он постепенно перерос в постоянный орган, состоявший из крупнейших вассалов, влиятельных горожан и прелатов, став судом первой инстанции для дворянства и апелляционным судом для низших классов.

Если хартия 1230 года на момент своего подписания и была способна обеспечить финансовые нужды Тибо Наваррского, то спустя десять лет ее уже было недостаточно. Вероятно, «малый» Крестовый поход 1239 года, в котором отличился граф, вверг его в новые долги. Как бы то ни было, мэр и совет оказались не способны собрать достаточно денег для своего суверена, и он, недолго думая, лишил их занимаемых должностей. Их место заняла группа под руководством дельца из Каора по имени Бернар де Монкук, который прибыл в Труа за несколько лет до этого в качестве менялы. Вместе со своими компаньонами, включая двоих братьев, Бернар обязался собирать для Тибо четыре тысячи триста турских ливр в год в течение пяти лет — тысячу во время Жаркой ярмарки, две тысячи во время Холодной ярмарки, а остальное во время ярмарки в коммуне Бар-сюр-Об. С такой ссудой Тибо мог расплатиться с долгами и, по-видимому, вести достойное существование. Вознаграждение Бернара и его команды складывалось из двух источников: во-первых, специального налога с продаж в течение пятилетнего периода по ставке четыре денье с ливра (одна шестидесятая часть) на все товары, проданные в Труа, а во-вторых, передачи на откуп низшего суда. В утешение торговцев, уплативших этот налог с продаж, освобождали от военной службы. Чтобы расчистить путь для этих доходов политически, на время чрезвычайного положения Тибо по очереди назначал Бернара и его друзей исполнять обязанности мэра.

Таким образом, в глазах Тибо правительство Труа практически сводилось к сбору денег. И хотя горожане Труа поначалу, должно быть, ворчали, их смиренное принятие схемы Монкука и общее пассивное отношение к хартии свидетельствуют об апатии в политических вопросах, что резко отличает их от большинства жителей других городов. Хартии нередко отвоевывались кровью и насилием, а будучи завоеванными, ревностно охранялись. Иное отношение горожан Труа, безусловно, является отражением тех огромных преимуществ, которые приносили ярмарки. Пусть их политические свободы оказались иллюзорными, их личные свободы были самими настоящими. Жителям Труа хватало свобод и без самоуправления: лишь бы процветали ярмарки, тогда они будут довольны.

Труа не единственный город, страдавший от безрассудства своего суверена, и во главе всех безрассудств стояли Крестовые походы. Недовольство горожан сыграло большую роль в упадке дела крестоносцев, начатого при Петре Пустыннике. В 1095 году идеализм подтолкнул людей к совершению безумных вещей, но к XIII веку обычные люди потеряли аппетит к войне, тогда как бароны и князья стали куда осторожнее распродавать имения с целью вооружения армий. В XIII веке только князья могли требовать больших взносов со своих городов и думать об участи в Крестовых походах. В большей части Франции и Фландрии основной формой таких взносов была феодальная aide — «помощь», которая изначально представляла собой подарок сюзерену по случаю женитьбы его дочери или посвящения сына в рыцари — окорок от одного крестьянина, мешок зерна от другого. В более богатом и урбанизированном обществе XIII века «помощь» выплачивалась деньгами. По требованию сеньора город был обязан расплатиться. Никто из горожан не был рад оказывать эту «помощь», некоторые даже считали это требование крайне предосудительным. Коммуна Дуэ во Фландрии за двадцать лет выплатила 32 600 ливров на разнообразные нужды и причуды своих графов и графинь. А Нуайон и вовсе обанкротился, и имущество его жителей было конфисковано для расплаты с кредиторами.

В 1248 году Людовик IX, храбрый и благочестивый король Франции, отправился в Крестовый поход. Немногие из его подданных и феодалов разделяли идеалистическое стремление короля в Святую землю. Было рекрутировано около двух тысяч восьмисот рыцарей и восемь тысяч пехотинцев, но почти все они присоединились к армии на коммерческой основе. Сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль неохотно сопровождал короля, с которым его связывала дружба. Позже он описывал свое отправление из дому: «Я ни разу не позволил себе обратить взор назад, на город, из страха, что мое сердце наполнится тоской при мысли о моем прекрасном замке и двоих детях, которых я оставил». По сути дела, главным достижением той экспедиции стали именно воспоминания Жуанвиля — одна из жемчужин литературного наследия Труа. После довольно успешного начала, ознаменовавшегося взятием Дамиетты, экспедиция увязла в болотистой местности в верховьях реки у города-крепости Мансур. Цинга и голод превратили лагерь в госпиталь и склеп, а выжившие легко становились пленниками сарацин. Королева выкупила короля, сдав Дамиетту, после чего Людовик выкупил Жуанвиля и других рыцарей, заплатив четыреста тысяч ливров. Изначально султан просил пятьсот тысяч, но, когда король сразу же согласился, не менее рыцарственный султан уступил ему сто тысяч со словами: «О Аллах, этот франк не торгуется!»

Деньги были собраны на месте, пусть и не очень охотно, богатыми тамплиерами, после чего по этому долгу расплачивались уже подданные короля — в основном жители его городов, и так страдавшие от выплат значительной «помощи» и необходимости покрывать все увеличивающуюся стоимость новой фортификации Людовика в Сирии. Неудивительно, что в битве крестоносцев с неверными проигравшей стороной считало себя немалое число французских горожан, что подарило труверам один из их излюбленных сюжетов. В конце концов, «не менее правильна и священна тихая жизнь дома, с друзьями и соседями, полная забот о детях и хозяйстве, с ранним и крепким сном». Если султану Египта взбредет в голову вторгнуться во Францию, они с готовностью заплатят «помощь» и возьмутся за пики и арбалеты, однако никто не видит смысла в далеком заморском путешествии к смерти — да еще и столь дорогостоящем.

Глава XVI

Шампанские ярмарки

Во Франции есть десять ярмарок:

Бар, Провен, Труа и ярмарка Ланди[46],

Три во Фландрии, еще одна в Санлис

и Сезуар, последняя в Ланьи.

Гарен де Лоэрен

Царкая ярмарка Труа, прославленная в песнях и легендах, была основной среди шести ярмарок Шампани, неравномерно распределенных между четырьмя городами, рассеянных по территории от самой восточной до самой западной границы графства. В силу своего географического положения и сезона проведения первые две ярмарки цикла^49, в Ланьи и Бар-сюр-Об, были самыми небольшими. Ланьи располагается недалеко от Парижа, а Бар-сюр-Об восточнее на сто шестьдесят километров — на границе с Бургундией. Ярмарка в Ланьи проходила в январе — феврале, а в Бар-сюр-Об в марте — апреле. Третьей в календарном году начиналась майская ярмарка в Провене, завершавшаяся в июне, а за ней в самый разгар лета, в июле и августе, эстафету перенимала Жаркая ярмарка, или ярмарка Святого Жана, в Труа. От Провена до Труа всего шестьдесят пять километров, и многие продавцы, собирая свои тюки с товарами в Провене, снова распаковывали их в Труа. Следующей, в сентябре-октябре, шла ярмарка Святого Эйюля в Провене, снова провоцируя интенсивное межярма-рочное движение. Наконец, в ноябре — декабре проходила последняя — ярмарка Святого Реми, или Холодная ярмарка, в Труа. Последние четыре ярмарки, приходившиеся на два соседствующих города и погожий сезон, удобный для передвижений, составляли главное событие этого непревзойденного рынка сбыта для оптовых торговцев и дельцов из Фландрии, Италии, Англии, Германии, Испании и даже более далеких мест.

Жаркая ярмарка венчала недели подготовки. С раннего утра и до поздней ночи подмастерья шили, чистили, сортировали, отделывали, заготавливали и починяли. Ожидая гостей, приводились в порядок большие ярмарочные галереи и маленькие лавочки, а также гостиницы и комнаты внаем. Во избежание поножовщины в тавернах начищались игральные кости. Ряды путан экстренно пополнялись служанками, лавочницами и крестьянскими дочерьми. К дополнительной работе готовились кухарки, мясники и булочники, нанимая помощников и увеличивая трудовой день своих семей.

За слаженной работой следила армия чиновников. Ею управляли два Смотрителя ярмарок, избранные из рядов дворян и горожан. На эту должность, сулившую отличное жалованье в 200 ливров годовых, компенсацию расходов в 30 ливров и пожизненное освобождение от налогов и пошлин, их назначал сам граф. Главные помощники Смотрителей, Хранители печати, получали по 100 ливров. Лейтенант ярмарки командовал сержантами, сотней крепких мужчин, охранявших дороги и патрулировавших торговые ряды. Нотариусы^50 заверяли письменные сделки. Инспекторы проверяли качество товаров. Наконец, глашатаи прочесывали сельскую местность, оповещая жителей о ярмарке.

Ярмарочный шум ласкал уши графа не меньше, чем уши рядовых горожан Труа. Нотариусы, весовщики и остальные бенефициары делили с ним заработок. Над ворами и разбойниками вершилось его высшее правосудие, а награбленное ими добро конфисковалось в его пользу. Ему же полагались налоги с продаж, сбор с вывозимого товара и прочие пошлины. Как и рента со многих лавочек, киосков, галерей, конюшен и лошадей. Выгода не обходила стороной и епископа, принося ему, наряду с горожанами и рыцарями Труа, порядочный доход с ренты. Тамплиеры получали выручку со своей монополии на взвешивание пряжи.

В обмен на все сборы и платежи прибывшие на ярмарку торговцы получали свободу и защиту. Участникам ярмарки гарантировалась личная безопасность и безопасность их товара со дня прибытия и до дня отъезда, от рассвета до заката. В самый пик ярмарки даже работало ночное освещение улиц, что делало их почти полностью безопасными.

Купцам предоставляли защиту не только от бандитов и «баронов-разбойников», но и друг от друга, что, в сущности, было даже важнее. Совершенные на ярмарке преступления рассматривались в особых судах под надзором Смотрителя ярмарки, однако город и провост тоже слушали дела, и обеспечение правопорядка превращалось в оживленное тройственное соревнование. Особые суды, собственно, и были созданы потому, что иностранные торговцы требовали защиты от двух других судебных инстанций. Купец мог выбирать, какой суд будет рассматривать его дело, и самые важные разбирательства попадали в ярмарочные суды. Для взыскания долгов принимались весьма решительные меры. Должника или жулика были готовы преследовать далеко за стенами Труа, почти не оставляя ему шансов избежать ареста, если только он покажется на другой ярмарке. Но и это еще не все. Он подлежал аресту в любом городе Фландрии и Северной Франции, а если он был итальянцем, то самым небезопасным местом для него оказывался родной город, ибо Смотрители ярмарки угрожали расправой его землякам, если те отказывались привлечь виновного к ответственности. Степень фактического соблюдения этих гарантий особенно ярко демонстрирует случай, когда на дороге между Лоди и Павией на торговый караван напали грабители. Было установлено, что разбойники происходили из Пьяченцы. Пострадавшие торговцы сообщили о происшествии смотрителям Шампанских ярмарок, которые быстро и убедительно пригрозили запретить торг купцам из Пьяченцы, пока утраченное не будет возвращено.

Эти защитные меры, наряду с общим сокращением беззакония и улучшением физических условий для поездок, привлекали сюда купцов со всей Европы в неизменно растущем количестве. Транспортный поток в Шампань и из нее не прекращался на протяжении всего годового ярмарочного цикла.

Купцы могли торговать на ярмарке, не присутствуя на ней лично. Для этой цели существовала регулярная форма контракта, известная как «перевозочное письмо»: «Одон Баньяск, перевозчик, обязуется пред Обером Баньяре перевезти за собственный счет, включая дорожные сборы, но с ложащимся на Обера риском ограбления, шесть тюков из Марселя в Труа, начиная с сего дня и до Рождества, в обмен на лошадь, предоставляемую Обером». Торговцы могли также вступить в товарищество — партнерские отношения, придуманные итальянцами и известные как commenda, где более молодой партнер брал на себя дорожные риски в обмен на четверть прибыли, тогда как его старший партнер вносил капитал. Если у молодого предпринимателя имелся свой капитал, он мог изменить договор и вложить треть капитала, забрав себе половину прибыли. Этот и подобные формы контрактов были столь распространены в Италии, что один генуэзский патриций, скончавшись в 1240 году, не оставил никакого имущества, кроме своего дома и портфеля инвестиций-комменда.

Ярмарка, хотя и служила в первую очередь оптовым и финансовым рынком для крупного бизнеса, была настоящим празднеством для простого люда. Крестьяне и их жены, рыцари и дамы прибывали сюда пешком, на лошадях, на ослах, чтобы удачно сторговаться, продать курицу или корову или просто полюбоваться зрелищем. Танцоры, фокусники, акробаты, медведи и обезьяны показывали свои умения на перекрестках, жонглеры пели на церковных ступенях. В тавернах шумно толпились посетители. Проститутки, профессиональные и нет, обхаживали мужчин и торговались.

Для крестьянина или рыцаря, живущего в лесной глуши, ярмарка давала возможность поглазеть на таких экзотических иноземцев, как англичане, шотландцы, скандинавы, исландцы и португальцы, не говоря уже о провансальцах, французах, брабантцах, немцах, шведах, бургундцах, испанцах и сицилианцах. Самыми многочисленными посетителями были фламандцы и «ломбардцы», то есть граждане не только непосредственно Ломбардии, но и флорентинцы, генуэзцы, венецианцы и другие гости с севера Италии. Сельского жителя должно было оглушить такое множество языков, однако сами представители разных стран общались между собой без особых усилий. Более образованные из них знали латынь, и вокруг всегда находилось множество клириков, готовых переводить. Но все же lingua franca, международным языком, на ярмарке был французский: хотя националистического самосознания еще не существовало и французский язык даже не был повсеместным в скромных владениях французского короля, почти каждый купец и торговец на ярмарке мог на нем объясниться. Французский уже вбирал в себя экзотические слова, заимствованные итальянцами из общения с арабскими партнерами. Со временем в него вошли: douane (таможня), gabelle (пошлина), jupe (юбка), quintal (центнер), гссг⁄(риф), а также многие другие. Английский язык приобрел: bazaar (базар), jar (кувшин), magazine (склад), taffeta (тафта), tariff (тариф), artichoke (артишок), tarragon (эстрагон), orange (апельсин), muslin (муслин), gauze (газ)[47], sugar (сахар), alum (квасцы), saffron (шафран).

Первая ярмарочная неделя была посвящена прибытию и обустройству торговцев — регистрации, распаковке, размещению товара на прилавках. Сама ярмарка открывалась десятидневным Суконным рынком. Итальянские купцы кочевали от одной галереи знаменитых «суконных городов» к другой, изучая рулоны ткани, уже подвергнутой строгой инспекции в месте своего создания, ибо каждый город берег свою репутацию как зеницу ока. Продать бракованную ткань за границу считалось оскорблением, некачественные ткани должны были оставаться на внутреннем рынке. Каждый вид шерсти был сложен по-своему, помогая отличить и одновременно подчеркнуть его особенности. Специалист мог на глаз распознать ткани из Дуэ, Арраса, Брюгге, Турнэ и Ипра — городов, которые вместе с рядом других из «Нижних Земель» и Северной Франции составляли «Ганзу семнадцати городов», объединение производителей шерсти, согласившееся продавать свои ткани исключительно на Шампанских ярмарках.

В каждом городе был установлен свой собственный стандарт рулона: в Провене и Труа его длина составляла двадцать восемь элей (21,3 м); в Генте — тридцать элей (22,8 м) — за исключением алых тканей, их норма была 36 элей (27,4 м); в Ипре — двадцать девять (22 м) и так далее. Специальный чиновник был всегда наготове, чтобы объяснить разницу в длине. Сама единица измерения — эль — тоже варьировалась в разных частях Европы, но здесь стандартом выступал шампанский эль, составляющий примерно 0,76 метра. Хранитель ярмарки был вооружен железным мерилом нужного размера, с которым соизмерялись все деревянные линейки торговцев.

Прилавки суконных галерей представляли собой калейдоскоп цветных рулонов, где были ткани всевозможных оттенков, начиная от экрю, неокрашенных и с минимальной обработкой, до серых, коричневых, киноварных, розовых и алых. Красные ткани, особо ценные и дорогие, являлись специализацией гильдии Arte di Calimala из Флоренции, чьи агенты покупали на ярмарке неокрашенные ткани, которые красили и продавали дороже. Нередко встречались ткани с золотыми и серебряными нитями. Господствовали шерстяные ткани, но встречались также и шелка, прежде всего из Лукки, хлопок из Италии, Франции и Фландрии, лен в виде парусины для простыней, мешков, сумок и одежды, а также пенька для сетей, веревок, тетивы и портновских метров.

Когда заканчивались торги, завершались и нотариально заверялись сделки, были отданы последние распоряжения о доставке товаров, сержанты закрывали Суконный рынок традиционным восклицанием: «Hare! Hare!»[48] — и толпа перетекала к следующему пункту программы. Это были avoir de poids — товары, подлежащие взвешиванию: сахар, соль, квасцы, лаки, краски, зерно, вино. Их привозили из множества разных мест: соль из Салена во Франш-Конте, сахар из Сирии, воск из Марокко и Туниса. Если королевой тканей была шерсть, то в королевстве avoir de poids властвовали пряности. Этот овеянный легендами товар в одиночку обеспечивал делом целые вьючные обозы, галеры, верблюжьи караваны и арабские корабли дау. Пряностей знали сотни — один средневековый список содержит двести восемьдесят восемь наименований^51. Итальянские купцы и сами не представляли, откуда они происходят. Они загружали свои драгоценные грузы в Константинополе, или Акко, или Антиохии, или Триполи, и если спрашивали об их происхождении своих арабских поставщиков, то те лишь пожимали плечами или отвечали нечто странное. Они могли сказать, что корицу получают из гнезд аравийских птиц, предпочитающих этот «ароматный фрукт» в качестве строительного материала. Дерево кассия растет в долинах или у озер, охраняемых свирепыми крылатыми животными. По другой версии, специи собирали египтяне, растягивая сети через Нил.

На Жаркой ярмарке лишь немногие купцы верили в эти сказки. Они знали, что пряности привозят с далекого Востока, с берегов и островов, куда не ступает нога европейца, затерянных в туманах множественных пересказов. Они беспрекословно платили издержки, связанные с трудной и опасной перевозкой грузов на тысячи километров, ведь дорожные пошлины приходилось выплачивать десятками, а караваны охранять. Все затраты должны были компенсироваться ценой. Неудивительно, что фунт мускатного ореха стоил на ярмарке как три овцы.

Таинственность пряностей усиливала их привлекательность. Их основная ценность сводилась к двум задачам: приправа для мяса, жесткость которого требовала долгих часов приготовления, и консервация. В этом смысле одна специя превосходила все остальные: перец. Эти маленькие черные сморщенные ягодки даже вошли в поговорку — «дорог, словно перец». И все же самым дорогим он не был, шафран и корица стоили куда дороже. Однако, продававшийся по четыре су за фунт, перец все же был весьма дорогой и безоговорочно самой популярной специей. Торговцы продавали перец в розницу, по горошине, так чтобы каждая домохозяйка могла купить себе всего одну, если пожелает.

Популярность и дороговизна перца привела к тому, что его охраняли, как алмазы. Работающих с ним грузчиков тщательно контролировали и нередко даже досматривали. Галеры, перевозившие перец по Средиземному морю, были укомплектованы арбалетами и клинками, как и вьючные караваны, доставлявшие его через альпийские перевалы, по холмам и равнинам Бургундии и Шампани.

Однако все эти меры предосторожности не могли защитить перец от другого рода хищений, совершаемых бакалейщиками, оптовыми торговцами и посредниками, любой из которых мог подмешать к нему что-то другое — возможно, немного горошин из смеси глины, масла и горчицы, которые трудно отличить от подлинного товара. На ярмарке специалисты изучали каждую партию перца на глаз, ощупь и запах. Возникающие по этому поводу споры только усиливали и без того нестихающий шум вокруг церкви Святого Жана.

После заключения сделки товар относили на пост взвешивания. Этот процесс тоже сопровождался парой бдительных глаз. В галерею пряностей и к весам допускались только ответственные продавцы.

Прочие пищевые товары, помимо специй, участвовали в оживленной розничной торговле, как об этом свидетельствует стихотворение тех времен:

В Ланьи, Провене, Баре

Торгуют сельдью, солью

И вином с зерном…

Среди съестных продуктов продавали также мясо и сыр (сыр из Бри к тому времени был уже прославлен) и, конечно, вино. Вина Шампани — из Реймса, Эперне и Бар-сюр-Об — пользовались популярностью, однако главное вино Шампанских ярмарок происходило из Осера, расположенного на несколько десятков километров южнее Труа. (Вино было слишком объемистым товаром для далекой транспортировки, которая была возможна разве что по воде.)

В число развесных товаров входили краски. Одни делали во Фландрии и продавали итальянцам, другие итальянцы продавали фламандцам и жителям Шампани. Наибольшим спросом пользовалась краска индиго, производимая в Индии, которую итальянцы закупали в сирийских портах. Квасцы, без которых был немыслим процесс окрашивания и дубления, отныне стали делать в Испании, помимо Египта и восточных стран. Итальянцы создали ряд других красок: из лишайника и насекомых они получали лиловые и красные — этому трюку они научились у своих поставщиков-мусульман благодаря внимательному наблюдению, а может, и шпионажу.

Во время этого этапа на ярмарке продавали массу товаров, начиная с сырья, вроде кожи или металлов, и заканчивая тонко выполненными изделиями ручной работы. Оружейники покупали железо из Германии и сталь из Испании. Свинец, олово и медь везли из Богемии, Польши, Венгрии и Англии. Меха и кожа от местных производителей конкурировали с импортом из-за Рейна и даже из Скандинавии. Продавались также и восточные предметы роскоши, привезенные итальянцами: камфора, амбра, мускус, рубины, ляпис-лазурь, алмазы, ковры, жемчуг и слоновая кость. Шампанские ярмарки были источником сырья для резчиков по слоновой кости из Реймса, Меца и Кёльна, затейливыми шедеврами которых, репликами замков и соборов, тоже могли любоваться посетители. Как и искусством итальянских и местных золотых и серебряных дел мастеров, а также потрясающими работами из черного дерева — например, резными шахматами с Дальнего Востока. В галантерейных рядах выделялась знаменитая кордовская цветная дубленая кожа из Испании.

Жизнерадостный шум не утихал со дня открытия ярмарки и все последующие недели. Участники азартно и энергично торговались. В товарах обнаруживались изъяны: звучали жалобы на растянутую ткань; на то, что лен оставили на ночь в сырости, добавив ему веса; на вино с фальшивой маркировкой. Но самые громкие торги, самые ожесточенные споры и самые частые упоминания святых слышались у маленьких прилавков. Большие компании, такие как «Барди и Гвиччардини из Флоренции», «Бонсиньори и Толомеи из Сиены» и «Буонконти из Пизы», славились своей честностью и качеством.

В течение месяца после закрытия Суконного рынка самой активной частью ярмарки становилась зона менял возле церкви Святого Жана. Шампанские ярмарки стимулировали живой поток иностранной валюты и являлись естественным центром денежного обмена. Путешественники, не принимавшие участия в торге, могли приехать в Труа только для того, чтобы обменять деньги или купить аккредитивы. Будучи в основном частными предпринимателями, двадцать восемь менял были в то же время функционерами ярмарки. Половину из них составляли итальянцы, многие были из Сиены. Другую половину составляли евреи и жители Каора.

Стандартной монетой ярмарки было denier de Provins — провенское денье. Твердая валюта высокой и стабильной относительной стоимости даже вдохновила итальянцев скопировать ее в виде «сенатского provinois», чеканившегося в Риме для купцов-ярмарочников. Однако в ходу были и десятки других валют самой разной стоимости. Денежный обмен регулировался строгими правилами. Одно неизменное правило предписывало менялам изымать из обращения все испорченные или фальшивые монеты. Были указаны курсы всех валют в пересчете на одно прованское су.

Однако функция менял на ярмарке не ограничивалась стандартным посредничеством в купеческом обмене. Они также были центром весьма обширной системы кредитования^52. Выдача ссуд осуществлялась несколькими способами. Допустим, некая флорентийская компания регулярно покупает ткани на ярмарке. Однако их собственные грузы со специями и предметами роскоши, которые они планировали продать в Шампани, не прибыли вовремя. В таком случае они обеспечивают расчетный баланс, занимая деньги у менял, чтобы не оставлять своих агентов без средств. Более того, они могли положить флорентийскую валюту в банк во Флоренции или в Генуе, а получить деньги для своих агентов уже в Труа и в провенской монете.

Или, например, итальянский купец мог взять взаймы определенную сумму в Генуе в местной валюте, предложив в качестве залога свой товар, который он отправляет в Шампань, уточнив, что уплата долга будет осуществляться в провенской валюте непосредственно на ярмарке. Если товары при этом поручали третьему лицу, то контракт мог указывать, что все транспортные риски ложатся на кредитора.

Крупные итальянские компании использовали более сложный метод кредитования. Вместо того чтобы отправить вьючный караван к открытию ярмарки, фирма посылала курьера с доверенностью на своего агента в Шампань. Агент покупал ткани на предоставленный кредит и отправлял их назад в Италию. Когда товары его компании прибывали как раз к рынку «avoir de poids», агент становился продавцом и договаривался о кредитных сделках уже в обратном порядке, приобретая достаточно договоров на свои пряности, чтобы покрыть долги по тканям.

Помимо кредитования и обмена валюты, менялы активно выдавали прямые ссуды (без обеспечения). Известными ростовщиками были так называемые ломбардцы. Позади стола менялы-ломбардца частенько располагалось подсобное помещение, с полудо потолка забитое кольцами, четками и столовым серебром. Не только купцы, но и все остальные классы использовали ярмарки для проведения банковских операций. Принцы, бароны, епископы — все брали заем во время Жаркой ярмарки и обещали расплатиться на ярмарке Святого Эйюля. Не все из этих прибыльных ссудных дел находились в руках менял, но без них, как правило, не обходилось, так же как и без нотариусов (которые тоже нередко были итальянцами).

Иногда купец брал ссуду на одной ярмарке и частями расплачивался на следующих трех (или более) ярмарках, продавая на них свои товары. Обязательства по договору осуществлялись в дни закрытия ярмарки, во время pagamentum, урегулирования долга, периода всеобщей ликвидации долгов, накопившихся у всех сторон. Среди прочего система переноса долгов с одной ярмарки на другую помогала решить проблему с существованием нескольких разнящихся календарей^53. Венецианские, пизанские и флорентийские купцы не могли договориться ни о том, когда начинается год, ни даже о том, что такое год.

Финансовая система все больше усложнялась. Платежное обязательство купца само могло быть продано со скидкой, и на следующей ярмарке уже третье лицо имело право потребовать долг. Купец из Флоренции мог купить ткань у продавца из Гента на майской ярмарке в Провене, пообещав заплатить двадцать фунтов на Жаркой ярмарке в Труа. Они относили «ярмарочное письмо», изложение своего соглашения, Смотрителю ярмарки, чтобы он засвидетельствовал и скрепил документ официальной печатью. Теперь у фламандца на руках был договор, который сам мог выступать предметом сделки и которым он мог в случае надобности расплатиться за перец и корицу. «Ярмарочное письмо» давало возможность выполнять значительную часть ярмарочных операций без обращения к менялам и необходимости иметь дело с большими суммами наличных денег.

Так в веселом ярмарочном гуле звон серебра незаметно сменялся треском механических счетов и поскрипыванием пера, подписью в нотариальных документах обращающими тюки и рулоны в ливры и денье.

Именно в этом явлении, более чем в чем-либо ином, — бурлящей жизни развитого и стремящегося к финансовому процветанию торгового города — заключалось главное предвестие будущего.

После 1250 года

Усложняющаяся финансовая система, проявившая себя на Жаркой ярмарке в Труа в 1250 году, в последующие десятилетия привела к не столь редкому историческому парадоксу. Шампанские ярмарки стали настолько успешными… что утратили актуальность.

Историки обыкновенно винят политические причины в упадке ярмарок в XIV веке. Династия Тибо Великого прервалась, когда Жанна Наваррская, единственная внучка Тибо Трубадура, вышла замуж за короля Филиппа Красивого, чьи налоги и войны некогда считались причиной исчезновения ярмарок. Однако существует достаточно доказательств, что проблемы начались еще до этого. Предшественником Филиппа был англичанин Эдмунд Горбатый, граф Ланкастер, который женился на овдовевшей матери Жанны, Бланке д’Артуа. Эдмунд и Бланка подняли налоги настолько, что мэр Провена, города-побратима Труа, стремясь облегчить податное бремя своих горожан, увеличил рабочий день ткачей. Рабочие устроили мятеж и убили мэра вместе с несколькими его советниками. За этими мрачными событиями последовали репрессии и карательные меры.

Социальные отношения все больше усложнялись. Священная формула трех сословий — духовенство, аристократия, простолюдины — никогда не была достаточно реалистичной, чтобы отразить подлинные сословные отношения в обществе, даже на пике развития феодализма. К концу XIII века «третье сословие» включало банкиров, инженеров, торговцев, докторов и поэтов наряду с крестьянами и рабочими. Вершина этого класса, «знать», играла все более активную социальную и политическую роль. Если в таких городах, как Провен, представители третьего сословия только донимали своих феодалов просьбами помочь им наказать непослушных рабочих, в других местах они решительно оспаривали права своих сеньоров требовать с них воинской повинности и «помощи». Отказ Буржа спонсировать донкихотскую кампанию Людовика Святого в 1270 году, поддержанный парижским парламентом, окончательно столкнул дело крестоносцев в могилу.

Однако классовая борьба сыграла не большую роль в упадке Шампанских ярмарок, чем повышение налогов. Будучи непревзойденной школой банковского дела, бухгалтерии и торговли, ярмарки сами способствовали собственному исчезновению, взращивая более эффективные методы предпринимательской деятельности. Внук итальянского торговца, пробивавшегося через альпийские перевалы во главе своего вьючного обоза, теперь оставался дома в уютном кабинете, чтобы биться над счетами. Путешествующих лично партнеров по коммерческому делу сменили постоянные торговые представители в крупнейших северных городах. (У парижского торгового агента знаменитой фирмы «Барди» из Флоренции в начале XIV века родился блистательный сын Джованни Боккаччо.)[49] В конце концов был замещен и сам старый сухопутный путь специй и тканей. Уже в 1277 году храбрая генуэзская галера прошла Гибралтар и пересекла штормовой Бискайский залив, сумев проникнуть в Ла-Манш, хотя понадобилось еще некоторое время, чтобы судоходство стало достаточно безопасным, чтобы конкурировать по стоимости с сухопутными караванами. Что касается транспортировок, как сухопутных, так и морских, торговые магнаты XIV века изобрели еще одно прибыльное дело — страхование грузов.

Разные бедствия, естественные и искусственные, тревожили Труа, Шампань и все Западную Европу в XIV веке. Война Филиппа Красивого с фламандцами прервала ярмарочную традицию. Сельское хозяйство страдало от ряда неурожаев, один из которых в 1304 году принес голод в Труа, другие в 1320-х годах затронули прочие регионы. Король Англии Эдуард III, претендуя на французский престол и готовясь к военной кампании, занял четверть миллиона фунтов у итальянских, фламандских, немецких и английских финансистов, а затем, объявив себя банкротом, разорил могущественные фирмы Bardi и Peruzzi. Наконец, страшная катастрофа, именуемая Черная смерть, эпидемия чумы 1348–1350 годов, потрясла всю сельскохозяйственную и коммерческую структуру Западной Европы.

Однако даже без войны, голода и мора есть основания полагать, что бум XIII века просто исчерпал себя, придя к логическому завершению. Что именно стало причиной спада в XIV — начале XV века, остается загадкой. Даже если растущие налоги не задушили Шампанские ярмарки, они могли способствовать серьезному экономическому ослаблению. Отдельные историки указывают в качестве причины рост монополий. Пример чему — кожевенники Труа, заработавшие богатство и влияние на картельной торговле. Еще более поразительна история парижских мясников, которые в 1260 году взяли в бессрочную аренду двадцать пять муниципальных мясных лавок города. В течение века их количество сократилось до шести семей, не принимавших личного участия в торговле, но очень состоятельных и сыгравших решающую политическую роль в Столетней войне.

На втором этапе войны, главными действующими лицами которой был Генрих V и Жанна д’Арк, Труа ненадолго оказался в центре внимания, сначала в 1420 году, как место венчания Генриха с французской принцессой Екатериной, состоявшегося в церкви Святого Жана, и затем в 1429 году, когда его захватила Жанна д’Арк по пути на коронацию дофина в Реймсе. Но все же Труа переживал упадок. Город остался епископским и продолжал служить местным центром коммерции и производства, однако давно уже перестал быть политической столицей и ядром международной торговли. Париж, столица сильной централизованной монархии, перенял титул крупного экономического центра, превратившись к концу войны (1453) в метрополию с более чем ста тысячами жителей. Не уступал Парижу и Лондон, столица королевства — извечного соперника и торговый порт для растущей английской шерстяной промышленности. Расположенный через канал Антверпен, лучший порт своего берега оседлал волну новой морской торговли, оставив позади старые «суконные» города Фландрии — Ипр, Сен-Омер, Аррас и Дуэ. В Германии Гамбург и Любек, расположенные по двум сторонам основания Ютландии, возглавляли Ганзейскую лигу на ее блестящем пути коммерческого и политического господства на Балтике, монополизируя торговлю и рыбный промысел, воюя с королями и собирая пошлины.

Некоторые города на юге Франции (Авиньон, Монпелье) утратили былое влияние, другие продолжали упорно держаться (Марсель, Лион). В Италии Флоренция под управлением парвеню из банкирского дома Медичи поднялась на новые высоты, как и Милан при Висконти. Генуя сокрушила своего давнего противника Пизу, столкнувшись, в свою очередь, с трудностями и утратив большую часть своей обширной колониальной империи, хотя и осталась главным финансовым центром за счет находчивости в банковских делах. С падением своих морских соперников Венеция стала безраздельной королевой Средиземноморья, так что на некоторое время это ослепительное достижение мешало венецианцам заметить, что с открытием морского пути на Восток и Нового Света само Средиземноморье уже теряло свою значимость. Неудивительно, что открытие Нового Света совершил опытный генуэзский моряк на службе у королевы атлантического морского королевства Кастилии.

Америка, конечно, была открыта раньше, но Лейф Эриксон и Бьярни Херюльфссон и их команды привезли с собой лишь скромные технологии Старого Света X века. Разница между исследователями-викингами и Колумбом — это разница между ранним и поздним Средневековьем. У викингов не было ни колесных плугов, ни валочных топоров, ни железных борон, ни хомутов, ни подков, ни наливного водяного колеса, ни изобилия ремесел, позволяющих расположить к себе аборигенов; не было и огнестрельного оружия (появившегося в Западной Европе в XIV веке), чтобы понуждать их силой. Не было у них также и бурно развивающегося рынка золота, серебра и меха, давшего мощный стимул испанцам, англичанам и французам.

Коммерческая революция, как назвали ее современные ученые, обеспечила экономическую и технологическую базу для эксплуатации Нового Света. В то же время она заложила основы горной промышленности и металлургии, банковского дела и торговли, ведущих достижений в Северо-Западной Европе в XVI, XVII и XVIII веках. Потомки ремесленников, торговцев и ростовщиков из Франции, Англии, Германии и Фландрии XIII века неуклонно наращивали свою власть, свергая троны, лишая власти церкви, забывая священные обычаи и поглощая права привилегированных классов. Без коммерческой революции была бы невозможна ни Великая французская революция, ни Промышленная революция.

Подобно другим старым сонным городкам, с наступлением последней Труа получил толчок к развитию. Он даже восстановил малую долю своего былого статуса, развивая собственную производственную специализацию — трикотаж и завоевав почетное звание лидера индустрии ночных колпаков. Самый грозный пожар в истории города, случившийся в 1524 году, стер богатый и густонаселенный коммерческий квартал, разрушив суконные лавки, Командорство тамплиеров, соборную башню (старинную Башню виконта) и серьезно повредив церкви Святого Панталеона, Святого Жана и Святого Николая. Четыре с половиной не слишком деликатных к городам и людям последующих века, увенчанные немецким вторжением в 1940 году и освобождением города в 1944-м, еще больше истощили средневековое наследие Труа. Несколько зданий все же выдержали все испытания: среди них сильно перестроенный Отель-Дьё-ле-Конт, аббатство Святого Лупа, где сегодня размещается библиотека и музей, и собор с его витражами. В наши дни Старый квартал Труа, включающий старинный ярмарочный квартал, фактически весь застроен зданиями «послепожарного» времени. Однако он немало сохранил от оригинального расположения улиц: к примеру, Кошачий переулок по-прежнему составляет всего два метра в ширину, а верхние этажи его домов склоняются друг к другу.

До нас дошел и еще один реликт, пусть и неосязаемый. В старинных профессиях, таких как огранщик драгоценных камней, ювелир и аптекарь, до сих пор используется «тройский вес», с его средневековым соотношением двадцать пеннивейтов[50] к унции и двенадцать унций к фунту, — последний сувенир великих дней Шампанских ярмарок.

Примечания

Пролог

1 На протяжении IX века в Труа правила целая череда графов, получивших власть не путем наследования. В их числе Аделерин, аббат Святого Лупа. Первым из графов Вермандуа, правившим в Труа, был Эрибер, скончавшийся в 943 году. Его сын Робер, который пресек попытки епископа Ансегиза вновь завладеть властью в городе, умер, не оставив наследников, и ему наследовал брат Эрибер, на сыне которого Этьене (ум. 1015) династия закончилась.

2 Жак де Витри.

3 Гвиберт Ножанский.

Глава I. Труа: 1250

4 Стены Труа давно снесены и замещены бульварами. Приведенное здесь описание относится к стенам соседнего Провена, выстроенным в тот же период и существующим по сей день. Сохранились даже великолепные Ворота Святого Жана.

5 В XIII веке уже просто бесполезное наследие прошлого. Но в следующем веке башне найдут важное применение: ее приспособят для использования в качестве «беффруа» — оплота горожан и места, где заседает городской совет.

6 Вероятно, был вымощен. Согласно документу от 1231 года, участок дороги непосредственно к западу от Труа был мощен. Мощение улиц везде, помимо Италии, было большой редкостью, тем не менее есть смутные сведения, что в Париже по приказу Филиппа Августа в начале XIII века было замощено несколько улиц.

Глава II. Дом горожанина

7 Остекление окон было большой редкостью даже в самых состоятельных домах. В Англии, где представители высшей знати владели несколькими поместьями, они иногда возили застекленные створки из одного замка в другой. Деревянные ставни же были везде.

8 Эти предписания заимствованы из трех источников: «Романа о Розе» и «Chastoiement des Dames» («Целомудрие дам»), оба XIII века, и трактата «Disciplina Clericalis» («Учительная книга клирика»), написанного в XI веке Петром Альфонси, принявшим христианство испанским евреем. Книга была переведена на французский в конце XII века и чрезвычайно популярна в XIII веке.

Глава III. Средневековая домохозяйка

9 В соответствии с восьмью церковными службами:

(ночью) Утреня (лат. Matutinum или Matutiпае);

(на рассвете) Лауды, или хваления (лат. Landes — букв, «хваления»);

(около 6 часов утра) Первый час (лат. Prima); (около 9 часов утра) Третий час (лат. Tertia);

(в полдень) Шестой час (лат. Sexta);

(около 3 часов дня) Девятый час (лат. Nona);

(на заходе солнца) Вечерня (лат. Vesperae);

(перед сном) Комплеторий (лат. Completorium — служба, завершающая день).

В своей простейшей форме клепсидра — водяные часы — выглядит так же, как песочные, и работает по тому же принципу: движение времени замечают по мере того, как вода протекает через отверстие. Существуют также сложные механические клепсидры, действие которых основано на системе зубчатых колес, подобно тому как это происходит в современных механических часах. Рисунок Виллара де Оннекура демонстрирует работу передаточного механизма, который лежит в основе хода часов.

Выдающемуся ученому и мыслителю Герберту Орильякскому, который стал папой Сильвестром II, приписывают изобретение механических часов еще в 996 году, однако сомнительно, что часы, которые он сконструировал в Магдебурге, были именно водяными, — то же касается и всех прочих часов, упоминания которых встречаются в текстах последующих трех столетий. Первые не вызывающие сомнений механические часы в современном смысле были сконструированы в 1360 году Де Виком для Карла V Французского.

10 Большинство приводимых здесь цен основываются, как и везде, на текстах объемистого компендиума виконта Жоржа д’Авенеля, который собрал и свел цены и размер заработной платы людей с 1200 по 1800 год. Оригинальные источники приведены в его труде.

11 Приведенный здесь перечень растений взят из словаря XIII века Джона Гарланда.

12 Франсуа Вийон. «Жалобы пригожей оружейницы».

13 Когда папа Урбан IV захотел возвести церковь в том городе, где располагалась обувная лавка его отца, он встретил яростное противостояние со стороны аббатисы, на владение которой посягали его планы. В 1266 году во главе вооруженного отряда она напала и разрушила строящуюся церковь.

14 Ланглуа, готовивший издание «Chastoiement des Dames» для современного читателя, предположил, что это предписание не что иное, как шутка, а вовсе не демонстрация обычной для той эпохи манеры поведения.

Глава IV. Деторождение и дети

15 После обручения Жанны Шампанской в 1284 году для уточнения даты ее рождения было проведено настоящее расследование.

Глава V. Свадьбы и похороны

16 Вероятно, позже портал был восстановлен, поскольку предположительно описанные в этой истории статуи до сих пор украшают Нотр-Дам-де-Дижон.

17 Из руководства, написанного для жонглеров Прованса.

Глава VI. Малые предприятия

18 В 1268 году по приглашению провоста Парижа Этьена Буало 120 ремесел зарегистрировались и записали свой устав.

Согласно списку сбора податей, составленному в Париже в 1292 году, количество ремесел и родов деятельности (лишь тех, деятельность которых регулировалась) достигало 130. В их числе:

366 обувщиков

214 меховщиков

199 служанок

197 портных

151 брадобрей

131 ювелир

130 держателей таверн

121 торговец подержанной одеждой

106 изготовителей сладкой выпечки

104 каменщика

95 лесорубов

86 ткачей

71 свечник

70 торговцев шелком

70 медников

62 пекаря

58 водоносов

58 ноженщиков

56 виноторговцев

54 шляпника

51 седельщик

51 раздельщик куриного мяса

45 изготовителей кошельков

43 прачки

43 торговца маслом

42 горшечника

42 мясника

41 торговец рыбой

37 торговцев пивом

36 пряжечников

36 штукатуров

35 торговцев

пряностями

34 кузнеца

33 художника

29 докторов

28 кровельщиков

27 изготовителей замков

26 банщиков

26 канатчиков

24 держателя гостиниц

24 дубильщика

24 скриптора

24 скульптора

24 ковродела

24 изготовителя упряжи

23 белильщика

22 торговца сеном

22 ножовщика

21 перчаточник

21 торговец лесом

21 столяр

19 В 1268 году Тибо V, собираясь отправиться в последний Крестовый поход, снова инициировал конфискацию имущества евреев Труа, тринадцать из которых сжег.

Глава VII. Крупные предприятия

20 Основная монета Средневековья во Франции называлась денье, в Англии — пенни, в Германии — пфенниг и т. д., однако письменно было повсеместно принято ее латинское название, denarius, как и в отношении фунта (libra) и шиллинга (solidus), что объясняет любопытную аббревиатуру современной британской валюты [L. s. d.], последнего пережитка средневековой денежный системы.

21 В 1266 году Людовик Святой выпустил турский грош (gros tournois), превосходящий размером итальянский, а в 1279 году король Англии Эдуард I превзошел их еще большей монетой. Одновременно, впервые после раннего Средневековья, происходило возрождение золотых монет, сначала в Италии, затем во Франции и в Англии. Французское золотое экю (ecu) оценивалось в 10 турских грошей, или 120 провенских денье, или половину ливра.

Глава VIII. Врач

22 Это довольно правдоподобное предположение. В 1274 году в Париже было восемь квалифицированных врачей, число которых в 1292 году резко возросло до двадцати девяти. С другой стороны, в том же 1274 году в Париже, согласно сохранившимся сведениям, тридцать восемь мужчин и женщин практиковали медицину без диплома. В XIV веке медицинский факультет Парижского университета начал энергичную борьбу против нелицензированных врачей.

23 Пьетро д’Абано, Таддео Альдеротти, Гвидо Лан-франк, Анри де Мондевиль и другие существенно обогатили медицинское знание в конце XIII века.

Глава IX. Церковь

24 Альбер Лекуа де ла Марш в своем труде «Французский престол в Средние века» (1868) настаивает, что лавки и скамьи в церквях все же были, иначе не было бы и спящих прихожан (предмета множества шуток и обличительных речей духовенства). Другие утверждают, что молящиеся прекрасно обходились и переносными сиденьями с подушками.

25 Эта проповедь звучала для паломников в соборе Амьенской Богоматери.

26 Их активно использовал знаменитый парижский проповедник Жак де Витри, кардинал-архиепископ Акры.

27 Все детали процедуры были установлены в XIII веке и до сих пор остаются неизменными, с учетом некоторых уточнений, совершенных в XIV веке.

Глава X. Кафедральный собор

28 Нашими самыми ранними источниками информации о строителях собора Святых Петра и Павла в Труа являются кафедральные книги учета с 1293 по 1300 год. Один мастер по имени Якопо Латомо (каменотес) упомянут в завещании собору 1295–1296 годов, и французские исследователи полагают, что он мог быть архитектором, который работал на его строительстве около 1270 года. Первый достоверно упомянутый архитектор — это Мастер Анри, расходы на путешествие которого вместе с его слугой зафиксированы в записях 1293–1294 годов; в следующем году на праздник Вознесения он отправился в каменоломни вместе с мастерами Рише и Готье; в 1295–1296 годы каменщик Реноден приезжал к Мастеру Анри в Осер, чтобы они вместе посетили карьер в Данжи; на следующий год они отправились в Данжи снова. В 1297–1298 годы строительные работы продолжил некто Жоффруа из Мюсси-сюр-Сен.

В 1920 году французский ученый де Мели опубликовал в журнале «Revue archeologique» («Археологическое обозрение») более пятисот имен архитекторов-инженеров из одной только Франции — поразительное для того времени количество. С тех пор было идентифицировано еще больше средневековых строителей. В 1954 году Джон Харви опубликовал целый словарь английских средневековых архитекторов.

29 Таковых сохранилось очень мало. Пергамент был очень дорогим и часто подвергался вторичному использованию. Сохранившийся план Страсбургского собора относится к XIII веку.

30 Металлическое армирование каменной кладки было обычным явлением — в окнах, шпилях и пинаклях кованое железо использовали для зажимов, фиксаторов, стяжек и дюбелей.

31 Когда в конце Средневековья получил распространение колокольный перезвон, стали лить колокола с более коротким туловом — их было легче поднимать и звонить в них.

32 Крутые деревянные крыши готических церквей не касались свода под ними. Альбом Виллара де Синекура показывает, что деревянные брусья выстраивались от вершин устоев, в пяте арок, и закреплялись деревянными стяжками. Затем, по-видимому, возводилась деревянная крыша, и свод достраивался уже под навесом. Стропила находились примерно в четырнадцати дюймах друг от друга и часто покрывались свинцом.

33 Ганс Страуб в своей «Истории гражданского строительства» (1952) называет четыре структурных завоевания готических строителей: 1) различие между несущими устоями и ненесущими стенами; 2) стрельчатая арка, которая «статически эффективна», то есть может выдерживать большую нагрузку; 3) поддерживающие свод ребра вместо римского сплошного свода; 4) контрфорсы и акр-бутаны.

34 Среди завещанного собору в 1298–1299 годы есть наследство Пьера, городского палача.

35 Искусство живет по своим собственным историческим законам, и у витражей XII и XIII веков, несомненно, есть свои чары, выделяющие их среди творений последующих столетий; и, возможно, причина в том, что впоследствии максимальной выразительностью витражного искусства, как мозаики цветного света, жертвовали в пользу реалистичности изображения.

Глава XI. Школяры и школы

36 Писатель V века Марциан Капелла в своем романе «О бракосочетании Филологии и Меркурия», остававшемся популярным на протяжении всего Средневековья, персонифицирует семь искусств в образе женщин, которые различаются одеждами, атрибутами и прическами.

37 На протяжении XIII и XIV веков «Доктринал» оставался универсальным учебником по грамматике в Европе.

38 До наших дней дошло несколько карт XII и XIII веков, включая Херефордскую карту мира (конец XIII в.) с воображаемыми континентами и морями, населенными мифическими существами; карту мира из лондонской Псалтыри (1230); Эбсторфскую карту (того же периода, что и Херефордская карта).

39 В Германии первый университет появился только в XIV веке. К концу Средневековья в Европе было уже около восьмидесяти университетов, две трети из которых находилось в Италии и во Франции.

40 Вплоть до XV века университеты не стремились располагать постоянными зданиями. В Париже единственным оставшимся памятником университета XIII века является старая церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, где нередко проходили университетские собрания и откуда стал расти университет. В Болонье не было собственных университетских зданий вплоть до XIV века, и порой, когда классы были очень большими, популярные профессора читали лекции в публичных зданиях или на открытом воздухе. В Кембридже самый старый университетский колледж Питерхаус (XIII в.) сохранил лишь часть своих первых строений; в Мертон-колледже в Оксфорде также сохранилось несколько оригинальных фрагментов зданий.

41 Теология стала обязательным предметом в обучении священников только после Контрреформации.

Глава XII. Книги и авторы

42 В книге парижского налогового учета за 1292 год указано 8 книжных магазинов, 17 переплетчиков, 13 художников-иллюминаторов и 24 писарей-копиистов. По крайней мере в Париже большинство книготорговцев были еще и трактирщиками: Nicholas LAnglois, librairie et tavemier— Никола Л’Англуа, книготорговец и трактирщик. К 1323 году в Париже насчитывалось уже 28 книжных магазинов.

43 В 1290 году Сорбонна владела 1017 томами; к 1339 году уже 1722. Другие библиотеки росли с той же скоростью, что указывает на экономический контекст развития наборного шрифта в XV веке.

44 Из-за их разрекламированной непристойности жанра фаблио некогда связывали исключительно с неблагородным классом, но современные исследователи опровергли это представление.

45 Бурбон-л’Аршамбо, где происходит действие, остается курортом и сегодня.

46 В этом романе, сохранившемся лишь в единственном поврежденном манускрипте XIII века в Каркассоне, резко обрывается повествование. Трудно понять, как автор мог улучшить существующую концовку.

Глава XIII. Новый театр

47 Светские и комические элементы активно увеличивались в мистериях (библейские сюжеты, подобные «Действу об Адаме») и мираклях (жития святых, подобные «Игре о святом Николае»). Ирод эволюционировал в мелодраматического злодея, исследовалась ранняя жизнь Магдалины, вторичные библейские герои получали развитие, становясь комическими персонажами. В итоге пьесы обратились к сугубо светским темам. «Игра о Робене и Марион» Адама де ла Аля, основанная на истории о Робин Гуде и поставленная в Неаполе в 1283 году, перемежала диалоги песнями и танцами. Ее принято считать первой комической оперой.

В XIV веке религиозной драмой занимались гильдии и корпорации, обычно связывая библ ейские сцены с соответствующими профессиями: историю Ионы ставили торговцы рыбой, Брак в Кане Галилейской — виноторговцы, Ноев ковчег — строители, Тайную вечерю — пекари. Во второй половине XIV века в Честере, Беверли, Лондоне, Норке и Ковентри появились большие циклы мистерий, последовательно раскрывающие основные библейские сюжеты. Несмотря на то что актеры были любителями, их работа оплачивалась. В бухгалтерских отчетах Йоркского цикла перечислены следующие пункты: «20 денье [пенсов] Богу, 21 денье демону, 3 денье Фаустону за кукареканье, 17 денье червям совести». В XV веке стала популярна нравоучительная пьеса, персонажами которой выступали добродетели, пороки и прочие абстракции, как, например, в «Обывателе».

Глава XV Городская администрация

48 Два из них созданы по образцу судебного отчета, опубликованного Морисом Пру и Жюлем д’Ориаком в «Актах и отчетах коммуны Провен с 1271 по 1330 год» («Actes et comptes de la commune de Provins de Гап 1271 а Гап 1330»); один приведен у Поля Винаградоффа в «Наследии Средневековья» («The Legacy of the Middle Ages») под редакцией Чарльза Крампа и Эрнеста Джейкобса (см. Библиографию к главе II); четвертый, с участием дамы и сточной канавы, взят из статьи Эрнеста Л. Сабина в журнале «Speculum» (см. Библиографию к главе II).

Глава XVI. Шампанские ярмарки

49 Наши представления о датах проведения шести Шампанских ярмарок частично происходят из Extenta 1276–1278 годов (см. Пролог), частично из более раннего документа, сохранившегося в шести вариантах. Общепринятые даты следующие:

Ярмарка в Ланьи: со 2 января по 22 февраля.

Ярмарка в Бар-сюр-Об: открывалась между 24 февраля и 30 марта, закрывалась между 15 апреля и 20 мая.

Майская ярмарка в Провене: открывалась между 28 апреля и 30 мая, закрывалась между 13 июня и 16 июля.

Ярмарка у церкви Святого Жана в Труа (Жаркая): с 9-15 июля по 29 августа — 4 сентября.

Ярмарка у церкви Святого Эйюля в Провене: с 14 сентября по 1 ноября (День Всех Святых).

Ярмарка у церкви Святого Реми (Холодная): со 2 ноября по 23 декабря.

Помимо крупных международных ярмарок в Шампани, существовал также ряд малых ярмарок: в Бар-сюр-Об, Шалон-ан-Марн, Шато-Тьерри, Ножане, Реймсе и других местах. В самом Труа проходили три малые ярмарки: ярмарка Кло, ярмарка До-О и Успенская ярмарка.

50 «Нет никаких сомнений в том, — пишет О. Верлинден в „Кембриджской экономической истории“, — что на Шампанских ярмарках существовал отдел отчетности по сделкам». Однако мы почти не располагаем материалами. Сохранился лишь один листок из учетной книги Жаркой ярмарки в Труа 1296 года, исписанный итальянским нотариусом, в котором указано пятнадцать сделок с торговцами из Пьянченцы, Генуи, Милана, Асти, Комо, Савоны, Флоренции, Монпелье, Нарбонны, Авиньона, Карпантра и Сен-Флура.

51 Пеголотти Флорентиец (1310–1340), список которого мог включать в себя несколько вариантов или дубликатов названий.

52 Купеческий союз Ricardi di Lucca заявлял, что может брать ссуду до 200 000 фунтов на одной ярмарке.

53 Универсального календаря не существовало, прежде всего из-за разногласий по поводу начала нового года. 1 января был первым днем римского календарного года, и возрождение интереса к римскому праву привело к использованию этой даты в некоторых регионах, но это был самый редкий из всех способов датировки начала года. В других местах первым месяцем года считался тот, с которым связывали Страсти и Воскресение Господне, однако это было не повсеместно, что порой приводило к любопытным для путешественника ситуациям. 1 марта новый год официально отмечался в Венеции. В Пизе год отсчитывался от предполагаемой даты Благовещения, то есть от 25 марта 1 года до н. э. Во Флоренции Воплощение отсчитывалось от 25 марта следующего года. В других местах новый год начинался на Рождество или Пасху.

В своем трактате о средневековом хронометраже Реджинальд Лейн Пул (см. Библиографию к главе II) сочиняет рассказ о путешественнике, который отправляется из Венеции 1 марта 1245 года, в первый день венецианского нового года, но добирается до Флоренции в 1244 году, а после недолгого пребывания отправляется в Пизу, оказываясь в 1246 году. Продолжая путешествие на запад, он снова попадает в 1245 год, когда въезжает в Прованс, а доехав до Франции перед Пасхой (16 апреля), он снова застает 1244 год. Однако эта путаница не причиняла ему особых неудобств, поскольку он измерял время не годами, а месяцами и днями или ориентировался на ближайший день памяти какого-нибудь святого.

Библиография

Общая

Ле Гофф Жак. Цивилизация средневекового Запада ⁄ Пер. с фр. Под общ. ред. В. А. Бабинцева. Екатеринбург: У-Фактория, 2005.

Basic Documents in Medieval History / Ed. Norton Downs. Princeton, 1959.

Bloch Mark. Feudal Society / Trans. L. A. Manyon. London, 1961.

Boissonnade P. Life and Work in Medieval Europe / Trans. Eileen Power. New York, 1964.

Cambridge Economic History of Europe. Vol. II: Trade and Industry in the Middle Ages / Ed. M. Postan, E. E. Rich. Cambridge, 1952. Vol. Ill: Economic Organization and Policies in the Middle Ages / Ed. M. Postan, E. E. Rich, Edward Miller. Cambridge, 1963.

Cambridge Medieval History. 8 vols. New York, 1936.

Espinas Georges. La vie economique et sociale an moyen age. Fontenayle-Comte, 1946.

Evans Joan. Life in Mediaeval France. Oxford, 1925.

Faral Edmond. La vie quotidienne an temps de Saint Louis. Paris, 1938.

Gautier Leon. Chivalry / Trans. D. C. Dunning. New York, 1965.

Heer Friedrich. The Medieval World / Trans. Janet Sondheimer. London, 1961.

Latouche Robert. The Birth of Western Economy / Trans. E. M. Wilkinson. London, 1961.

Lopez Robert S. The Birth of Europe. New York, 1967.

The Medieval Town / Ed. John H. Mundy, Peter Riesenberg. Princeton, 1958.

Paetow L. J. Guide to the Study of Medieval History. New York, 1931.

Painter Sidney. A History of the Middle Ages. New York, 1956.

Painter Sidney. French Chivalry. Baltimore, 1940.

Pirenne Henri. A History of Europe from the Invasions to the Sixteenth Century. New York, 1939.

Pirenne Henri. Economic and Social History of Medieval Europe / Trans. Kegan Paul. London, 1936.

Pirenne Henri. Medieval Cities / Trans. Frank D. Halsey. Princeton, 1925.

Pirenne Henri. Mohammed and Charlemagne / Trans. Bernard Miall. New York, 1939.

Reau Louis. La civilisation franchise an moyen age. Paris, 1958.

Reynolds Robert L. Europe Emerges, Transition Toward an Industrial World-Wide Society. Madison, Wis., 1961.

See Henri. Histoire economique de la France. Paris, 1939.

Southern R. W. The Making of the Middle Ages. New Haven, 1953.

Stephenson Carl. Medieval History. New York, 1935. Также: fourth edition, ed., rev. Bryce Lyon. New York, 1962.

Thatcher Oliver J., McNeal Edgar. A Source Book for Medieval History. New York, 1905.

По главам

Здесь и далее звездочкой помечены книги, уже встречавшиеся в библиографическом списке выше.

Пролог

Alengry Charles. Les foires de Champagne. Paris, 1915.

Boserup Ester. The Conditions of Agricultural Growth. London, 1965.

Boutiot T. Histoire de la ville de Troyes et de la Champagne meridionale. Troyes, 1870.

Chapin Elizabeth. Les villes de foire de Champagne. Paris, 1937.

Crozet Rene. Histoire de Champagne. Paris, 1933.

d’Arbois de Jubainville M. H. Histoire des et des comtes de Champagne. Paris, 1865.

Espinas Georges. Deux fondations de villes dans l’Aгtois et la Flandre française Xe — XVe siècles. Paris, 1946.

Guilbert Aristide. Histoire des villes de France. Paris, 1845.

Longnon Auguste. Documents relatifs au comte de Champagne et de Brie, 1172–1367. 3 vols. Paris, 1904.

Lopez Robert S. Some Tenth Century Towns // Medievalia et Humanistica, 1955.

Luchaire Achille. Les communes françaises a I’epoque des Capetiens directs. Paris, 1911.

Luchaire Achille. Social France at the Time of Philip-Augustus. New York, 1929.

Pirenne. Economic and Social History.*

Russell J. C. Late Ancient and Medieval Population. Philadelphia, 1958.

Stephenson Carl. Borough and Town, a Study of Urban Origins in England. Cambridge (Mass.), 1933.

Town Origins / Ed. John F. Benton. Boston, 1968.

White Lynn. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1963.

White Lynn. Technology and Invention in the Middle Ages // Speculum, 1940.

Глава I. Tpya: 1250

Adelson Howard L. Medieval Commerce. Princeton, 1962.

Alengry. Les foires de Champagne.*

Anderson R Examples of the Municipal, Commercial and Street Architecture of France and Italy from the 12th to the 15th Century. Edinburgh, n.d.

Benton John. Comital Police Power and the Champagne Fairs. A paper presented before the American Historical Association, December 28, 1965.

Bourquelot Felix. Etudes sur les foires de Champagne an Xlle, Xllle et XlVe siècles // Memoires presentes par divers savants a lAcademie des Inscriptions et Belles-Lettres, Deuxieme serie. Paris, 1865.

Boutiot T. Dictionnaire topographique du departement de FAube. Paris, 1874.

Boutiot T. Histoire de la ville de Troyes.*

Chapin. Les villes de foire de Champagne.*

Evans Mary. Costume Throughout the Ages. Philadelphia, 1930.

Franklin Alfred. La vie privee an temps des premiers Capetiens. Paris, 1911.

A History of Technology. Vol. II / Ed. Charles Singer, E. J. Holmyard, A. R. Hall, Trevor Williams. Oxford, 1956.

Holmes Urban Tigner, Jr. Daily living in the Twelfth Century, Based on the Observations of Alexander Neckam in London and Paris. Madison, Wis., 1952.

Holmes Urban Tigner, Jr., Klenke Sister M. Amelia, О. P. Chretien, Troyes and the Grail. Chapel Hill, N.C., 1959.

Kohler Carl. A History of Costume. London, 1928.

Lacroix Paul. Costumes historiques de la France. Paris, 1860.

Mundy, Riesenberg. Medieval Town.*

Roserot Alphonse. Troyes, son histoire, ses monuments des origines a 1790. Troyes, 1948.

Sainsbury G. T. Street Life in Medieval England. Oxford, 1939.

Глава II. Дом горожанина

Bemis Albert, Burchard John. The Evolving House. Cambridge, 1933.

Disciplina Clericalis. Heidelberg, 1911.

Franklin. Vie privee.*

The Goodman of Paris / Trans, and ed. Eileen Power. London, 1928.

Holmes. Daily Living.*

Langlois Charles-Victor. La vie en France au moyen age de la fin du Xlle au milieu du XlVe siècle, d’apres des moralistes du temps. Paris, 1925.

The Legacy of the Middle Ages // Ed. C. G. Crump, E. F. Jacob. Oxford, 1926.

Sabine Ernest L. Latrines and Cesspools of Medieval London // Speculum, 1934.

Salusbury. Street Life.*

Wood Margaret. The English Mediaeval House. London, 1965.

Wright Lawrence. Clean and Decent. London, 1960.

Глава III. Средневековая домохозяйка

d’Avenel Vicomte G. Histoire economique de la propriete, des salaires, des denrees et de tons les prix en general depuis Гап 1200 jusqu’en Гап 1800. 7 vols. Paris, 1898.

Beard Mary. Women as a Force in History. New York, 1946.

Crump, Jacob. Legacy of the Middle Ages.*

Franklin. Vie privee.*

History of Technology.*

Holmes. Daily Living.*

Langlois. Moralistes.*

Lecoy de la Marche A. La chaire française au moyen age. Paris, 1886.

Lecoy de la Marche A. La societe au treizieme siècle. Paris, 1888.

Milham Willis. Time and Timekeepers. New York, 1923.

Poole Reginald L. Medieval Reckonings of Time. New York, 1935.

Power. Goodman of Paris.*

Rogers James E. Thorold. Six Centuries of Work and Wages. New York, 1884.

Roserot. Troyes.*

Salusbury. Street Life.*

Stenton Doris. The Englishwoman in History. London, 1957.

Wright Richardson. The Story of Gardening. New York, 1934.

Глава IV. Деторождение и дети

Aries Philippe. Centuries of Childhood / Trans. Robert Baldick. London, 1962.

The Borzoi Book of French Folk Tales / Ed. Paul Delarue. New York, 1956.

Franklin. Vie privee.*

Gautier. Chivalry.*

Holmes. Daily Living.*

Langlois. Moralistes.*

Thorndike Lynn. A History of Magic and Experimental Science During the First Thirteen Centuries of Our Era. 8 vols. New York, 1964.

Глава V. Свадьбы и похороны

Crump, Jacob. Legacy of the Middle Ages.*

Franklin. Vie privee.*

Gautier. Chivalry.*

Geiringer Karl. Musical Instruments: Their History in Western Culture from the Stone Age to the Present. New York, 1945.

Holmes. Daily Living.*

Langlois Charles-Victor. La societe an XIII siècle d’apres dix romans d’aventure. Paris, 1914.

Lecoy de la Marche. La chaire française.*

Parrish Carl. A Treasury of Early Music. New York, 1958.

Power. Goodman of Paris.*

Sachs Curt. The History of Musical Instruments. New York, 1940.

Thorndike. Magic.*

Глава VI. Малые предприятия

Adelson. Medieval Commerce.*

d’Avenel. Histoire economique.*

Boserup. Conditions of Agricultural Growth.*

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Cambridge Economic History. Vol. III.*

Chapin. Villes de foire de Champagne.*

Dion Roger. Histoire de la vigne et du vin en France des origines an XlVe siècle. Paris, 1959.

Duby Georges. L economic rurale et la vie des campagnes dans l’Occident medieval. Paris, 1962.

Emery Richard. The Jews of Perpignan in the Thirteenth Century, an Economic Study Based on Notarial Records. New York, 1959.

Espinas Georges. La vie urbaine de Douai an moyen age. Paris, 1913.

Franklin. Vie privee.*

Guilbert. Histoire des villes.*

History of Technology.*

Holmes. Daily Living.*

LanelLuc. L’Orfevrerie. Paris, 1949.

Luchaire. Social France.*

Marcus Jacob R. The Jew in the Medieval World, a Source Book, 315-1791. Cincinnati, 1938.

Mazaros J. P. Histoire des corporations franchises d’arts et metiers. Paris, 1878.

Millett F. B. Craft Guilds of the Thirteenth Century in Paris. Kingston (Ont.), 1915.

Mundy, Riesenberg. Medieval Town.*

Rabinowitz Louis. The Social Life of the Jews of Northern France in the XII–XIVth Centuries. London, 1938.

Robert Ulysse. Les signes d’infamie an moyen age, Juifs, Sarrasins, heretiques, lepreux, cagots et lilies publiques. Paris, 1891.

Rogers. Work and Wages.*

Roth Cecil. The Jews in the Middle Ages // Cambridge Medieval History. Vol. VII. New York, 1932.

Saige Gustave. Les Juifs du Languedoc anterieurement au XlVe siècle. Paris, 1881.

Salusbury. Street Life.*

Shneidman J. Lee. The State and Trade in the Thirteenth Century. Madrid, 1958.

Stephenson Carl. Medieval Institutions. Ithaca, 1954.

Technology in Western Civilization / Ed. Melvin Kranzberg, Caroll W Pursell, Jr. New York, 1967.

Thrupp Sylvia. A Short History of the Worshipful Company of Bakers of London. London, 1933.

Thrupp Sylvia. The Merchant Class of Medieval London, 1300–1500. Chicago, 1948.

White Lynn. Technology and Invention.*

Глава VII. Крупные предприятия

Adelson. Medieval Commerce.*

Alengry. Foires de Champagne.*

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Cambridge Economic History. Vol. II: Trade and Industry and the Middle Ages / Ed. M. Postan, E. E. Rich. Cambridge, 1952.

Cambridge Economic History. Vol. III.*

Cambridge Medieval History (Cecil Roth).*

Chapin. Villes de foire de Champagne.*

Cipolla Carlo M. Currency Depreciation in Medieval Europe // Change in Medieval Society / Ed. Sylvia Thrupp. New York, 1964.

Cipolla Carlo M. Money, Prices and Civilization in the Mediterranean World, Fifth to Seventeenth Century. Princeton, 1956.

Crozet. Histoire de Champagne.*

Emery. Jews of Perpignan.*

Espinas. Vie economique et sociale.*

Franklin. Vie privee.*

Godefroy de Paris. Chronique, suivie de la taille de Paris en 1313. Paris, 1827.

Herlihy David. Pisa in the Early Renaissance: a Study of Urban Growth. New Haven, 1958.

History of Technology.*

Holmes. Daily Living.*

Lecoy de la Marche. Societe au treizieme siècle.*

Lestocquoy J. Les villes de Flandre et d’ltalie sous le gouvernement des patriciens (XIe — XVe siècles). Paris, 1952.

Luchaire. Social France.*

Mundy, Riesenberg. Medieval Town.*

Pirenne. Economic and Social History.*

Power Eileen. The Wool Trade in English Medieval History. London, 1941.

Sayous Edouard. La France de St. Louis d’apres la poesie nationale. Paris, 1866.

Sire Jean de France, Sire Jacques le Blond, les origines du capitalisme / Ed. Georges Espinas. Lille, 1936.

A Source Book for Medieval Economic History / Ed. Roy C. Cave, Herbert H. Coulson, New York, 1938.

Thomson Daniel. The Weavers’ Craft, a History of the Weavers’ Incorporation of Dunfermline. Paisley, Scotland, 1903.

Wenger О. P. Les Monnaies. Lausanne, n.d.

Глава VIII. Врач

d’Avenel. Histoire economique.*

Bartholomew Anglicus. Medieval Lore.*

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Castiglioni Arturo. A History of Medicine / Trans.

E. B. Krumbhaar. New York, 1946.

Franklin. Vie privee.*

Holmes. Daily Living.*

Inglis Brian. A History of Medicine. New York, 1965.

John of Salisbury. Metalogicon / Trans., ed. Daniel D. McGarry, Berkeley, 1955.

Saige. Les juifs de Languedoc.*

Thorndike. Magic.*

Walker Kenneth. Story of Medicine. New York, 1954.

Глава IX. Церковь

d’Arbois deJubainville. Histoire des dues et des com-tes.*

Clarke W. K. Liturgy and Worship. London, 1950.

Daniel-Rops Henri. Cathedral and Crusade. London, 1956.

Dawson Christopher. Mediaeval Religion and Other Essays. London, 1934.

Dix Gregory. The Shape of the Liturgy. Westminster, 1943.

Fourteenth Century. Manchester, 1929.

Geiringer Karl. Musical Instruments.*

Holmes. Daily Living.*

Lea Henry Charles. History of the Inquisition in the Middle Ages. New York, 1888.

Lecoy de la Marche. La chaire française.*

Reese Gustave. Music in the Middle Ages. New York, 1940.

Roserot. Troyes.*

Runciman Steven. The Medieval Manichee. New York, 1961.

Saints The Go Marching On // Realites, June 1965.

Toynbee Margaret S. Louis of Toulouse and the Process of Canonization in the Fourteenth Century. Manchester, 1929.

Walker Williston. A History of the Christian Church. New York, 1959.

Глава X. Кафедральный собор

Adams Henry. Mont St. Michel and Chartres. Boston, 1913.

Briggs Martin S. The Architect in History. Oxford, 1927. C

Briggs Martin S. A Short History of the Building Crafts. Oxford, 1925.

Choisy Auguste. Histoire de Г architecture, 2 vols. Paris, 1899.

Daniel-Rops. Cathedral and Crusade.*

Du Colombier Pierre. Les chantiers des cathedrales. Paris, 1953.

Hamlin Talbot. Architecture through the Ages. New York, 1940.

Harvey John. English Mediaeval Architects: a Biographical Dictionary Down to 1550. London, 1954.

Harvey John. The Gothic World, 1100–1600. London, 1950.

Headlam Cecil. The Story of Chartres. London, 1902.

History of Technology.*

Knoop Douglas, Jones G. P. The English Medieval

Quarry // Economic History Review, November 1938.

Knoop Douglas, Jones G. P. The Medieval Mason. Manchester, 1933.

Lavedan Pierre. French Architecture. London, 1956.

Nichols J. R. Bells through the Ages, the Founders’ Craft and the Ringers’ Art. London, 1928.

Parker John Henry. ABC of Gothic Architecture. Oxford, 1910.

Pevsner Nikolaus. An Outline of European Architecture. London, 1943.

Prentice Sartell. The Voices of the Cathedral. New York, 1938.

Roserot. Troyes.*

Shelby L. R The Role of the Master Mason in Medieval English Building // Speculum, 1964.

Straub Hams. A History of Civil Engineering / Trans. E. Rockwell. London, 1953.

Von Simson Otto. The Gothic Cathedral. New York, 1962.

Глава XI. Школяры и школы

d’Andeli Henri. The Battle of the Seven Arts / Ed. L. J. Paetow. Berkeley, 1914.

Aries Philippe. Centuries of Childhood / Trans. By Robert Baldick. New York, 1962.

Benton John. Nicolas de Clairvaux a la recherche du vin d’Auxerre, d’apres une lettre inedite du Xlle siècle // Annales de Bourgogne, XXXIV (1962).

Crombie A. C. Medieval and Early Modern Science. New York, 1959.

Crump, Jacob. Legacy of the Middle Ages.*

Curtius Ernst Robert. European Literature and the Latin Middle Ages. New York, 1953.

Franklin. Vie privee*.

Guibert de Nogent. Autobiography / Trans. С. C. Swinton Bland. London, 1925.

Haskins Charles Homer. The Renaissance of the Twelfth Century. Cambridge (Mass.), 1927.

Haskins Charles Homer. The Rise of the Universities. New York, 1923.

Haskins Charles Homer. Studies in the History of Mediaeval Science. Cambridge (Mass.), 1927.

Holmes. Daily Living.*

Jervis W. W. The World in Maps, a Study in Map Evolution. New York, 1937.

John of Garland. Morale Scolarium / Ed. L. J. Paetow. Berkeley, 1927.

John of Salisbury. Metalogicon.*

Kibre Pearl. The Nations in the Medieval Universities. Cambridge (Mass.), 1948.

Kibre Pearl. Scholarly Privileges in the Middle Ages. Cambridge (Mass.), 1962.

Langlois Charles-Victor. La connaissance de la nature et du monde an moyen age. Paris, 1911.

Leach A. F. The Schools of Medieval England. London, 1915.

Lecoy de la Marche. La chaire française.*

L’lmage du Monde de Maitre Gossoulin / Trans. О. H. Prior. Paris, 1913.

Paetow Louis J. The Arts Course at Medieval Universities with Special Reference to Grammar and Rhetoric. Champaign, III, 1910.

Rashdall Hastings. The Universities of Europe in the Middle Ages. Oxford, 1936.

Sanford Vera. A Short History of Mathematics. Boston, 1930.

Thatcher, McNeal. Source Book.*

Thorndike Lynn. Elementary and Secondary Education in the Middle Ages // Speculum, 1940.

Thorndike Lynn. Magic.*

Thorndike Lynn. University Records and Life in the Middle Ages / Ed. Lynn Thorndike. New York, 1944.

Глава XII. Книги и авторы

Гильом де Лоррис, Жан де Мен. Роман о Розе ⁄ Пер. Н. В. Забабуровой, Д. Н. Вальяно. Ростов-на-Дону, 2001.

Benton John F. The Court of Champagne as a Literary Center // Speculum, XXXVI (1961).

Chretien de Troyes. Yvain / Trans. Andre Mary. New York, 1963.

Crosland Jessie. Medieval French Literature. New York, 1956.

Faral Edmond. Les jongleurs en France au moyen age. Paris, 1910.

Franklin. Vie privee.*

Haskins. Renaissance of the Twelfth Century.*

Fabliaux, Ribald Tales from the Old French / Ed., trans. Robert Hellman, Richard O’Gorman. New York, 1965.

Holmes. Daily Living.*

Holmes Urban Tigner, Jr. A History of Old French Literature. New York, 1962.

Langlois. Moralistes.*

Langlois. La societe française.*

McCulloch Florence. The Funeral of Renard the Fox in a Walters Book of Hours // Journal of the Walters Art Gallery, Baltimore, 1962–1963.

Ogg Oscar. The 26 Letters. New York, 1948.

Rashdall. Universities.*

Rutebeuf. Oeuvres completes, 2 vols. / Ed. Edmond Faral and Julia Bastin. Paris, 1959–1960.

Thorndike Lynn. More Copyists’ Final Jingles / / Speculum, 1956.

Глава XIII. Новый театр

Chambers Е. К. The Medieval Stage. Oxford, 1903.

Le courtois d’Arras //Jeux et sapience du moyen age / Ed. Albert Pauphilet. Paris, 1941.

Frank Grace. The Medieval French Drama. Oxford, 1954.

Lejeu de St. Nicholas //Jeux et sapience.*

Lecoy de la Marche. La chaire française.*

Le mystere d’Adam //Jeux et sapience.*

Young Karl. The Drama of the Medieval Church. Oxford, 1933.

Глава XIV. Катастрофы

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Castiglioni. History of Medicine.*

Crozet. Histoire de Champagne.*

Gies Joseph. Bridges and Men. New York, 1963.

Guilbert. Histoire des villes de France.*

Lot Ferdinand. L’art militaire et les armees an moyen age. Paris, 1946.

Luchaire. Communes franchises.*

Oman Charles. A History of the Art of War in the Middle Ages. New York, 1924.

Willis R. The Architectural History of Canterbury Cathedral. London, 1845.

Глава XV. Городская администрация

d’Arbois de Jubainville. Histoire des dues et des comtes.*

Benton John. Comital Police Power and the Champagne Fairs.*

Bibolet Françoise. Le role de la guerre de cent ans dans le developpement des libertes municipales a Troyes // Memoires de la Societe academique d’agricultures, des sciences, arts et belles-lettres du departement de l’Aube. Vol. XCIX, 1939–1942. Troyes, 1945.

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Brissand Jean. A History of French Public Law / Trans. James N. Garner. Boston, 1915.

Crozet. Histoire de Champagne.*

Crump, Jacob. Legacy of the Middle Ages.*

Downs. Basic Documents.*

Espinas Georges. Les finances de la commune de Douai des origines an XVe siècle. Paris, 1902.

Guilbert. Histoire des villes de France.*

Hazeltine Harold D. Roman and Canon Law in the Middle Ages // Cambridge Medieval History. Vol. V. New York, 1929.

Heeren A. H. L. Essai sur l’influence des croisades / Trans. Charles Villers. Paris, 1808.

Joinville Jean de, Villehardouin Geoffroi. Chronicles of the Crusades / Trans. M. R. B. Shaw. Baltimore, 1963. (Villehardouin. Conquest of Constantinople and Joinville’s Life of St. Louis.)

Lefevre Andre. Les finances de la Champagne an Xllle et XIV siècles // Bibliotheque de l’École des Chartes, 4th series, IV, V. Paris, 1868–1869.

Lestocquoy J. Les villes de Flandre et d’ltalie.*

Luchaire. Communes franchises.*

Mundy John H. Liberty and Political Power in Toulouse, 1050–1230. New York, 1954.

Mundy, Riesenberg. Medieval Town.*

Pirenne. Social and Economic History.*

Prou Maurice, d’AuriacJacques. Actes et comptes de la commune de Provins de Pan 1271 а Гап 1330. Provins, 1933.

Roserot. Troyes.*

Runciman Steven. A History of the Crusades. Cambridge, 1951.

Sabine. Latrines and Cesspools.*

Sayous. La France de St. Louis.*

Smail R. C. Crusading Warfare, 1097–1193. Cambridge, 1956.

SocieteJean Bodin. Recueils, La Ville. Brussels, 1954.

Stephenson. Borough and Town.*

Stephenson. Medieval Institutions.*

Thatcher, McNeal. Source Book for Medieval History.*

Three Old French Chronicles of the Crusades / Trans. E. N. Stone. Seattle, 1939.

Глава XVI. Шампанские ярмарки

Adelson. Medieval Commerce.*

Alengry. Les foires de Champagne.*

d’Avenel. Histoire economique.*

Bautier R. H. Les foires de Champagne // Recueils Jean Bodin. Vol. V. La foire. Brussels, 1953.

Benton. Comital Police Power.*

Bloch. Feudal Society.*

Bourquelot Felix. Etudes sur les foires de Champagne.*

Boutiot. Histoire de Troyes.*

Cambridge Economic History, II, III.*

Chapin. Les villes de foire de Champagne.*

Cipolla. Money, Prices and Civilization.*

Crozet. Histoire de Champagne.*

Face R. D. Techniques of Business in the Trade Between the Fairs of Champagne and the South of Europe in the Twelfth and Thirteenth Centuries // Economic History Review, 1958.

Guilbert. Histoire des villes de France.*

Heaton Herbert. Economic History of Europe. New York, 1936.

Huvelin P. Essai historique sur le droit des marches et des foires. Paris, 1897.

Lopez Robert S., Raymond Irving W. Medieval Trade in the Mediterranean World. New York, 1955.

Pirenne. Economic and Social History.*

Poignant Simone. La foire de Lille. Lille, 1932.

See. Histoire economique.*

Stephenson. Medieval Institutions.*

Thatcher, McNeal. Source Book.*

Улица в Труа, с которой открывается вид на собор Святых Петра и Павла

© iStock / Getty Images Plus / gkordus

Собор Святых Петра и Павла в Труа

© iStock / Getty Images Plus / Borisb17

Старинная городская стена Провена

© iStock / Getty Images Plus / Yvan Tessier

Средневековая улица в Труа

© iStock / Getty Images Plus / Leonid Andronov

Средневековый колодец

© iStock / Getty Images Plus / gkordus

Предметы интерьера средневекового дома на иллюстрации к «Роману о Розе» середины XIV в.

UCL MS 1380

Выпечка хлеба на миниатюре из Псалтыри первой четверти XIV в.

MS Douce 5

Сцена пира на миниатюре из манускрипта 1317 г. «Жизнь и мученичество святого Дионисия».

Fr2090 f4v

Туалет дамы. Миниатюра первой половины XIV в. из «Псалтыри Лутрелла».

BL Add MS 42130

Муж под гнетом жены на миниатюре из манускрипта «Артурианские романы» 1270–1290 гг.

BNF Fr 95

Женщина с детьми. Миниатюра середины XIII в. из «Библии Мациевского».

MS M. 638

Паломница с ребенком. Миниатюра первой половины XIV в. из «Псалтыри Лутрелла».

BL Add MS 42130

Сцена Рождества с пеленанием младенца на миниатюре из Псалтыри XIII в.

MS 15 fol IXr

Дети на ходулях.

Миниатюра XIV в. из сборника «Романы об Александре».

MS Bodl. 264

Дети играют в ракетки. Миниатюра XIV в. из сборника «Романы об Александре».

MS Bodl.

Портной.

Игральная карта середины XV в.

Гончар.

Миниатюра XIV в. из энциклопедии «Omne bonum» («Все полезное»).

Royal MS 6 E VII

Реликварий, изготовленный в технике выемчатой эмали.

Начало XIII в.

Ювелирная пряжка начала XIII в.

Ювелирная пряжка первой четверти XIII в.

Аграф с изображением Благовещения. XIII в.

Менялы. Миниатюра первой половины XIV в. из «Кодекса Кочарелли».

Add MS 27695

Денье. XIII в.

Шкатулка со сценами куртуазной любви.

Ок. 1180

Удаление зуба. Миниатюра XIV в. из энциклопедии «Omne bonum» («Все полезное»).

Royal MS 6 E VII

Кровопускание. Миниатюра второй половины XIII в. из руководства «Распорядок телу», написанного врачом Альдобрандино да Сиена.

Sloane MS 2435

Посещение доктора. Миниатюра XII в. из трактата врача салернской школы Маттеуса Платеария «Circa instans» («Книга простых лекарств»).

Sloane MS 1977

Священник причащает больного. Миниатюра XIV в. из энциклопедии «Omne bonum» («Все полезное»).

Royal MS 6 E VII

Сцена крещения младенца на нотной странице из «Воклерского сборника обеденных песнопений». XIII в.

Bibliothèque Suzanne Martinet (Laon) MS 241

Урок. Миниатюра конца XIV в. из «Больших французских хроник».

MS Douce 217

Епископ благословляет ярмарку. Миниатюра из понтификала (сборника обрядов и церемоний, выполняемых епископами), созданного в XIV в. для епископа Труа Этьена де Живри.

Latin 962

Монах-скриптор. Миниатюра первой половины XIII в. из энциклопедии Бартоломея Английского «О свойствах вещей».

BL Royal 17 E III

Страница из сборника песен Тибо Шампанского.

Конец XIII в.

Français 846

Лист рукописного нотного «Кодекса Монпелье».

Конец XIII в. F-MO H 196

Примечания

1

Альфред Великий (ок. 849–899) — легендарный король Англии, объединивший англосаксонские королевства и успешно сражавшийся с норманнами. Граф Одо (ок. 858–898) — за блестящие успехи в сражениях с норманнами был провозглашен королем Франции. — Примеч. ред.

2

Происхождение слова «Hungarians» (англ.) — «венгры» от названия племени гуннов — лишь одна из версий. — Здесь и далее примеч. перев.

3

Соответственно «bourgs» (фр.), «burgs» (нем.), «boroughs» (англ.). Слово «borough» — боро, изначально обозначавшее укрепленный город, в современном английском языке означает административно-территориальную единицу внутри города.

4

«Bourgeois» (фр.), «burghers» (нем.), «burgesses» (англ.) — горожане.

5

Двухпольная система земледелия, известная с Античности, предполагала попеременную обработку двух полей, когда одно было засеяно, а другое оставалось «под паром» (т. е. распаханным, но незасеянным), — чтобы предотвратить обеднение почвы. В следующем году засевалось другое поле. При трехполье два из полей засевались, а одно оставалось «под паром».

6

Соответственно Villeneuve (фр.), Villanova (um.), Neustadt (нем.)

7

Независимый земельный округ Кампани и Бри (фр.).

8

Все цифры приблизительны. Представление о размере населения средневекового города сформулированы на основании базовых цифр, таких как количество домашних хозяйств в списке сборщика налогов, количество мужчин, записанных в армию или во флот, количество представителей ключевых профессий (таких как нотариус) и т. д., увеличенное на предположительное число нигде не зафиксированных родственников каждого из них.

9

В Баре, Провене или Труа нельзя не разбогатеть (фр.).

10

Viscount (фр.) — букв. «вице-граф».

11

Ecuelle (фр.) — миска.

12

1 Тим. 5: 23. То есть совету апостола Павла.

13

«Le Ménagier de Paris» (фр.) — французское руководство 1393 года, содержащее советы относительно надлежащего поведения женщины в браке и ведению домашнего хозяйства.

14

Entremet (фр.) — букв, то, что едят между переменами.

15

Теория гуморов — античная теория о четырех важнейших жидкостях в организме человека: крови, флегмы (слизи), желтой желчи и черной желчи — и о поддержании гармонии между ними.

16

Стола — часть церковного облачения.

17

Подковки — набрасывание на столбик подковообразных бит.

18

По-французски ферзь до сих пор носит название «la dame» — «дама» или «la reine» — королева.

19

Две последние строфы приведены в переводе Бенедикта.

20

Жонглеры (от ст. — фр. jongleur — «потешник», «затейник») — странствующие музыканты.

21

Здесь и выше перев. Анатолия Наймана.

22

Наставь, Господи, на путь мой в присутствии твоем (лат.).

23

«Pater noster» (лат.) — «Отче наш»; четки для одноименной молитвы.

24

Вайда и марена — растения, активно культивировавшиеся для получения красок.

25

Труверы — средневековые поэты и музыканты, сочинявшие на «народном» — французском — языке.

26

Рокамадур — популярный паломнический центр на юго-западе Франции, связанный с культом Девы Марии.

27

Пилигримы Чосера — герои «Кентерберийских рассказов» (ок. 1400) поэта Джефри Чосера.

28

Хор — в раннехристианских церквях пространство перед алтарем, предназначенное для духовенства и певчих во время богослужения, позднее вся алтарная часть здания, находящаяся на возвышении.

29

Единственная сохранившаяся книга набросков XIII века, получившая широкую известность в XX веке, ныне в Национальной библиотеке Парижа.

30

Травея — зд.: прямоугольная пространственная ячейка готического здания, ограниченная по углам четырьмя устоями, несущими свод.

31

Нервюры — выступающие ребра готического крестового свода.

32

Пон-дю-Гар — самый высокий (47 м; трехъярусный) сохранившийся римский акведук, перекинутый через реку Гардон, Франция. Построен в I веке н. э. без строительного раствора.

33

То есть верхнего ряда окон центрального нефа.

34

Абак — счетная доска.

35

Господин граф, пред вами играл на виоле я,

В доме вашем,

Но вы ничего мне не дали,

Расходов моих вы не оплатили:

Да это злодейство! (фр.)

36

Голиарды — иначе ваганты, изначально в XI–XII веках бродячие студенты-поэты, к XIII веку с усилением университетской среды все больше маргинализируются.

37

Часть (лат.).

38

Сказ (фр.).

39

Мирские, светские (фр.).

40

Здесь и далее перевод Анатолия Наймана.

41

То есть «Огонь святого Антония» — отравление спорыньей.

42

Куртина — прямой крепостной вал между бастионами.

43

Повешение падением с высоты, разработанное палачом У. Марвудом в середине XIX века, предполагает практически мгновенную смерть после разрыва шейных позвонков, в отличие от более продолжительного удушья традиционного повешения.

44

Ордалия — суд испытанием огнем и водой.

45

Грациан — монах-правовед конца XI — первой половины XII века, составивший законодательный свод церковного права, так называемый «Декрет Грациана».

46

Ярмарка Ланди (от лат. indictum — «провозглашать») проходила у аббатства Сен-Дени.

47

Имеется в виду материя.

48

«Собирайтесь! Собирайтесь!»

49

Джованни Боккаччо (1313–1375) — один из ведущих итальянских писателей и поэтов эпохи Возрождения.

50

Пеннивейт — единица массы благородных металлов и драгоценных камней, составляющая 1,555 г.

Content

Джозеф Гис. Фрэнсис Гис
Жизнь в средневековом городе

Благодарность

Пролог

Глава I Труа 1250

Глава II Дом горожанина

Глава III Средневековая домохозяйка

Глава IV Деторождение и дети

Глава V Свадьбы и похороны

Глава VI Малые предприятия

Глава VII Крупные предприятия

Глава VIII Врач

Глава IX Церковь

Глава Х Кафедральный собор

Глава XI Школяры и школы

Глава XII Книги и авторы

Глава XIII Новый театр

Глава XIV Катастрофы

Глава XV Городская администрация

Глава XVI Шампанские ярмарки

После 1250 года

Примечания

Библиография

Общая

По главам

Примечания