Роман Славацкий

МЕМОРИАЛ

Поэма

Идя к пределам души, их не найдёшь, даже если пройдёшь весь путь: таким глубоким она обладает логосом.

Гераклит Эфесский

ВОЛЮМЕН ПЕРВЫЙ

Твоё величье славлю, Время!

По изволенью твоему ушли в страну воспоминаний

Блистающий столичный град, и царь могучий, и вельможи, —

Владетели земель обширных, — совета мудрые мужи

И сонмы луноликих дев, кичливые князья, поэты

И выспренние славословья.

Бхартрихари. Из «Ста стихотворений об отрешённости»

Книга первая. ГЕРМЕС. 1982 год

Нет, не нужно было мне тогда подниматься на Башню! Май — жёсткий месяц, опасный месяц. Я всегда болен в мае. По крайней мере, в тот день я был болен.

Но безысходная Судьба толкала меня туда; вернее даже не меня, а то, что от меня осталось. И дело, конечно же, не в Башне; всё началось гораздо раньше.

Прошлым маем, когда я встретился с Еленой, я уже обрекал себя на гибель.

Елена была моё создание, мой воплощённый грех! Можно назвать нашу встречу случайной, но я не верю в случайности. Так или иначе, но когда ты совершенно случайно встречаешь свою химеру, создание своего разума, воплощённое в живое тело и кровь, в этом есть что-то до ужаса закономерное. На беду свою увидел я её!

Как там говорит трагический Фауст у старины Марло? Да, да…

Вот этот лик, что тысячи судов

Гнал в дальний путь, что башни Илиона

Безверхие сжёг некогда дотла!

Конечно, я потерял голову. Мои опыты с астральным миром отозвались материализацией, алхимические свитки ожили.

Её уста всю душу исторгают!

Смотри, летит! Верни её, Елена!

Я жить хочу — в устах твоих всё небо!

Всё, что не ты — один лишь тлен и прах!

И я, также как он, хотел весь Виттенберг отдать на разграбленье, хотел, словно Парис, драться с Менелаем у каменных стен и носить её, Елены, цвета на оперённом шлеме и поразить Ахилла отравленной стрелой…

Лопнули твои реторты, почтенный Фауст!

Ты поставил себе слишком сложную задачу. Ты захотел материализовать все самые обольстительные мечты свои, всю языческую жажду плоти, всё вино души, вскипающее бесовским колким шампанским. Ну и что дальше?

Ты думал, что она покорится тебе, как мягкая глина, как плод фантазии, созданный тобою. Но ты не подумал, дружище, когда встретил её, что она живёт сама по себе!

И вот, когда ты узнал, что она утончённо изменяет тебе, ты решил уничтожить её, разбить, как стекло с ядовитым эликсиром.

Но живой человек — не стекло. Его нельзя вернуть в небытие, как химеру — одним усилием сознания. Его надо убить.

Но чем убивать? Топором? Наточенным австрийским штыком? Для этого надо иметь поставленный удар, а я же не профессиональный мясник.

Оставался один вариант. Старенький обрез моего дедушки-белогвардейца, которого шлёпнули в 37 году. Да, шлёпнули в краях далёких, а обрез остался здесь, в Коломне, и лежал себе до времени, пока не настала ему пора заговорить снова.

Долго я его не доставал. С тех самых пор, когда я с пацанами-одноклассниками палил из него в соседнем погребе. Вот идиоты были! Как нас не поубивало всех на хрен рикошетом — до сих пор понять не могу. Однако ж не поубивало.

Сохранился он, закопанный в сундуке, в промасленных тряпках, целенький, весь лоснящийся от масла, тёмно-серый на тёмно-коричневом. Откопал, достал, пощёлкал затвором, заправил патроны и принёс в авоське с Вагонной улицы, с Новой Стройки, к себе домой, на улицу Лысого.

Накануне вечером, был на Дворянской и говорил Ирэне, что поеду в Егорьевск.

— Не делай этого, — предупредила Ирэна. — Завтра для тебя очень тяжкий день, я это достоверно знаю. И вся неделя — тяжёлая. Май вообще нехороший месяц, опасный месяц. Слушай, я дело говорю — не торопись, подожди хотя бы до вторника, не сходи с ума!

Ах, если бы я её послушался!

Но не мог я слушаться её и не мог я не сходить с ума по той простой причине, что я с него уже сошёл — и, похоже, довольно давно.

С хитростью, свойственной полоумным, я сказал: «Ладно, подумаю» и догадался ещё наплести напоследок какой-то хреновины про Хайдеггера.

Расчёт мой оправдался: Ирэна взвилась, тут же доказывать чего-то начала. Я, конечно, согласился (попробовал бы я не согласиться!) и пошёл восвояси, будучи уверен, что она не поднимет тревоги. А наутро отправился в Егорьевск, навстречу своей смерти.

О, будь прокляты наши поганые вонючие дребезжащие автобусы! О, как безобразна, пошла и пуста смерть во всех своих проявлениях! И разве наши «львивские» колымаги не есть символы духовной смерти? Входя в них, мы присягаем распаду, теряем человеческое лицо. Приняли меня в автобусе за пьяного; значит, я был не просто частью этого стада, я был хуже остальных… Да полноте, — я ли это был?

Сейчас кажется, что всё это делал кто-то иной, на какое-то время я превратился в автомат, ощущение несвободы было разительным. Но я не сопротивлялся — не мог; наверное, покончить с собой легче.

Ох, как страшно мне было…

Ясно ведь, что я не смогу уйти после выстрела. Да и как спрятаться в незнакомом городе? Но, если уж решился, главное — не метаться!

Днём я ждал её в переулке у егорьевского собора. Солнце палило, и я отошёл в тень деревьев.

…когда царица поднялась на Скейскую Башню, то все вдруг замолкли, поражённые, и с перехваченным дыханием провожали её взглядами, пока она шла к парапету. И даже гром войска словно бы стал тише, когда царица поднялась на Скейскую Башню…

Обрез был в авоське, чёрной такой и длинной сумке. Я стоял и ждал. Когда она прошла мимо, рядом, так, что повеяло прозрачными духами, я вышел и прицелился в затылок, не вынимая оружия из сумки. В затылок, который я целовал, не помню сколько раз. И нажал спуск. Раздался глухой щелчок. Это была осечка.

Она обернулась.

— Это ты, что ли, Август?

И тут чёрно-зелёный шар взорвался в моём мозгу.

Бездна.

Что в этой пропасти, в этой чёрной метели происходило со мной, я не помню. Очнулся, когда меня расталкивали. Я вышел из автобуса и онемел от ужаса.

Передо мною текла Москварека, а за нею топорщился Коломенский Кремль. Было такое ощущение, точно меня какая-то невидимая рука в одно мгновение перенесла обратно за несколько десятков километров. Как будто всё мне приснилось!

Наверное, я бежал, но, как и куда подевалась страшная моя авоська — непонятно; провал.

О, будь они прокляты, телеги смерти!

Как можно уезжать из города, уезжать на этой нелепой бесовской таратайке?! О Город, Город мой! Лишь твои каменные гребни оживляют меня, древний дракон, дыбящий крылья на берегу реки. Возьми меня, утешь меня, бедного…

В расплавленном воздухе Кремль прилёг у воды, словно собирался пить, и смотрел в неё, как в зеркало.

Как во сне, я миновал переправу, поднялся к Воротам и вошёл, и растворился. И поехали вокруг древнеримские руины, вперемежку с уютными деревянными домишками, точно я стоял на эскалаторе, а всё вокруг текло само собой.

Нет, не нужно мне было в тот день входить в Башню! Демонский май расплавил моё сознание; я чувствовал, что если войду под своды Башни, серые, холодные и страшные своды, случится что-то непоправимое. Параллельное Существование — вот что меня пугало, и правильно пугало, потому что если раньше оно лишь изредка проявлялось и сквозило, то теперь, когда чёрно-зелёный взрыв в мозгу оглушил меня и совершенно подавил сопротивляемость — оно стало лицом к лицу, как зеркало.

Но что мог поделать я — убийца-неудачник, шут-ревнивец, дурацкий колпак? Лопнули твои реторты, почтенный Фауст! Какая-то воля толкала меня туда, какое-то болезненное любопытство, дрожь риска: может, пронесёт, обойдётся? Это как желание глянуть в глубину, в пропасть, в бездонный колодец.

И когда я с жестокой майской жары вошёл в холодный сумрак Башни — страх оледенил меня до костей.

Кто-то сказал:

— Стой.

Кто? И почему сказал? Это бесило. Если кто-то мне указывает — то по какому праву? А если виной тому приступ нейрастении, — то тем более стыдно отступать. И я пошёл по винтящейся справа налево лестнице с очень крутыми ступенями, в полном мраке.

И напрасно я так сделал. Нельзя мне было переходить ту границу. Но, когда перешёл, ничего уже исправить стало невозможно. Я чувствовал в себе страшную силу, которая разрывала, переполняла меня. И нельзя было дать себе отчёт — что это за сила, и откуда она.

Высота втягивала, и, чем выше я поднимался, тем сильнее и страшнее наполнялась моя душа. Да, росла и наполнялась душа, словно от невидимого ветра, космического ветра.

Кто знает масштабы незримой энергии, океана призрачных волн, пронизывающих нас? И теперь, на подходе к верхнему ярусу, плотный порыв ударил меня изнутри. Всё тело напряглось, и запульсировала кровь, и голова закружилась от кислорода.

Бывает, в океане сталкиваются два вихря, так рождается чудовищная волна, полёт энергии, неслышимый звук, несущийся, словно свинец. Летит волна боли, вакуум страха, сметая команды с палуб кораблей, не оставляя свидетелей; только остовы судов — летучие голландцы — бессмысленно скитаются по воде. А люди медленно идут ко дну, сквозь жидкий тяжёлый изумруд в ледяную чёрную твердь. И миллионы лет пройдут, прежде чем дно подымется, и лучи солнца высушат их окаменелые кости.

Это была не боль, нет, но вой ветра, клокочущий водоворот Хроноса.

Где-то рядом, то ли в нижнем ярусе, то ли за поворотом каменного лестничного винта, я отчётливо услышал латинскую молитву. Вернее — несколько молитв, потому что сорванный женский голос, произносящий их, звучал очень быстро, в почти припадочном темпе, в лихорадке. Слух выхватывал из этого судорожного потока куски «Богородицы…», «Кредо…» и ещё каких-то молитв.

Но самое страшное, что Башня внутренне преобразилась. Она превратилась в гулкую пропасть; я стоял посреди корпуса, там, где кончался винт лестницы, — сверху было пусто — рухнули сгнившие балки, рухнули, заросли травой, стали землёю, и там, внизу, лежали какие-то мужчина и женщина, и слышался шёпот: «Милый…»

Но в то же самое время по ярусам Башни, не просто существующим, а заполненным, забитым до отказа всякими редкостями, спускалась процессия из трёх человек, и слышался такой разговор:

— Ну и темень…

— Осторожнее, Анна Андреевна…

— О Господи! Я, кажется, сломала каблук…

И вот тогда я с полной очевидностью понял, что Параллельное Существование скрутило меня. И раньше такое бывало, но не в таких же масштабах! Это уже было не раздвоение, а растроение, расчетверение личности. Я попал в сатанинский клубок Времени, который крутил и мотал меня как хотел.

Ибо там, внизу, на площадке, заросшей дикой травою, где чувствовались невидимые подземные ходы с костями и сокровищами, на той площадке, где лежали те двое — завершалось девятнадцатое столетие, ведь тогда этажи ещё не успели восстановить.

Меж тем те трое, что спускались, шли где-то между 1934 и 36 годами, поскольку именно в это время в Башне находился музей и хранились всякие редкости, в том числе и портрет ужасной полячки.

И одновременно слышалась латинская молитва, и я сильно подозреваю, что это снова была она — безысходный изумрудный призрак, бесконечно мучающий меня своим польским бормотанием. И если это было так, то, значит, сюда примешивалась ещё чёрт знает, какая бездна лет.

Понимание иссякло, я уже не мог себя контролировать. Хотелось кричать, но горло перехватило.

И тут всё разом поехало, сдвинулось, и сгинуло. Повеял горячий ветер, и вовне, вдалеке, снаружи Башни, увидел я не-Коломну. Это была выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня, и только вдали, наверное, там, где должна была виднеться Коломенка, но немного дальше, — текла полувысохшая под неистовым жаром речка и вились около неё зелёные деревца.

А ближе к Башне, если прищурить глаза, можно было различить мчащуюся на полёт стрелы от стен колесницу, к которой было привязано что-то, волочащееся в пыли. И это что-то наполняло меня нестерпимой болью. Шевельнулась трава в гранитных, (а не кирпичных!), расселинах, ветер донёс дыхание душистой смолы и…

О Троя, Троя! Где вольные волногривые стада твои?

Дальше был обморок, или, точнее, — новый провал, потому что я не помню, как оказался на Соборной площади — то ли через Брусенский монастырь, то ли по Косой горе.

Собор Успенский — кирпично-каменный, изрезанный змеиными трещинами допотопный чудовищный зверь, оставался слева от меня, за спиной; шатаясь, я уходил от него, и слышался солёный йодистый воздух Среднеземноморья.

Кремль топорщился античными колоннами, итальянской готикой, шуршал латинскими свитками, пришепётывал по-гречески.

И вот, когда я доковылял до Крестовоздвиженского храма с его ионическими палладианскими колоннадами-крыльями, и поворотил уже назад, к дому, по Щемиловке, скорее вон из Кремля, — ОН меня остановил.

— Погодите-ка. Успеете ещё домой.

Мурашки побежали у меня по спине, но какие-то особенные, как будто прокатывали снизу вверх валиком, утыканным тысячами ледяных игл.

— Кто запечатал вам уста, юноша? Это странно! По ночам вы занимаетесь магией, зажигаете огни, приносите жертвы подземным Богам, плачете, почему к вам никто не приходит. Ну вот, Я пришёл. И что же? Вместо радостной встречи — какое-то одеревенелое молчание.

Я вгляделся…

Он был невидим. Но, что самое интересное, — я при этом совершенно ясно видел стройного, позолоченного загаром мужчину лет 35-ти, обнажённого, хотя на нём мерцали хитон и плащ. Они тоже были невидимы, наверное, отсюда и рождалось впечатление обнажённости.

Прозрачный плащ слегка играл под ветром, но не нашим, а в противоположную сторону — под воздействием нездешнего ветра. И глаза его, которые, казалось бы, я отчётливо видел, были неопределённого цвета. То они казались небесно-голубыми, то мерцали искрами янтаря, а иногда, в какие-то моменты беседы, превращались в чёрные бездонные колодцы, через которые смотрела на тебя Преисподняя.

Несмотря на вечную молодость, веяло от него немыслимой древностью, как от заросшей землёю и травой архаической статуи на развалинах полузабытого святилища. Казалось, рядом стоит живой ископаемый ящер. А в чёрные блестящие волосы он для пущего контраста воткнул венок сельдерея. С усмешкой глядел он, и, погладив чёрную изящную бородку, сказал, наконец:

— Не смотрите на меня. Смотрите-ка лучше в другую сторону. Нечего здесь стоять, ибо вы, надо заметить, своими вытаращенными и налитыми кровью глазами и разинутым ртом — производите странное впечатление. Боюсь, вы введёте в смущение скромных жителей Коломны. А потому — пойдёмте вперёд. Вы ведь собирались покинуть Акрополь? Вот и пойдёмте. А дорогой поговорим.

И мы пошли. Странным было это краткое шествие. Я шёл справа от него и чуть впереди, так было легче не смотреть в его сторону. Мы перешли через вал Димитрия Донского и я, было, направился на Владимирку, но Голос меня остановил.

— Нет, нам налево.

— В Погорелую башню? Да ведь она закрыта…

— Кто вам сказал?

Башня была открыта.

Полусумрак её распахнулся над нами.

— Сейчас пойдёт дождь, — заметил ОН. — Нам самое время укрыться в этом уютном месте.

И дождь действительно пошёл, не ливень, но достаточно сильный.

— Закройте дверь, Август. Да, закройте и заложите её на внутренний засов. Посидим в уюте, пока дождь не кончится, и побеседуем.

— Силы небесные, откуда всё это?!

Удивляться было чему… Невесть куда исчезли сырость и запустение. В углу стояла какая-то медная жаровня с пылающими угольями, рядом находилась пара плах, покрытых войлочными подушками, на одну из них сверх того был ещё наброшен пурпурный плащ со скупым золотым шитьём по кайме. На эту самую тёмно-кровавую плаху он и уселся, а я сел напротив.

Он перемешал угли странной бронзовой штуковиной, похожей на дротик.

— Меня удивляет, Август, что вы поражены этим огнём. Ведь он в этой башне — логичен. Вообще огонь в жизни древнего коломенца — велик и значителен. Он воплощает жизнь и смерть в одном логосе. В огне ковали подковы и мечи, в огне горел деревянный город, и храмы города озарялись тревожным огнём свечей. Разве не так?

— При чём здесь древняя Коломна? — раздался мой хриплый ответ. — Я-то не древний коломенец.

— А кто же вы? Если вы — не древний коломенец, почему вам слышится бормотание несчастной царицы? И почему вы всё время видите её руки, в которых она подаёт вам кусочки битой посуды и щепки? Значит, вас мучает совесть, и стыдно, что напрасно царица дала вам двойной дукат. Вы не способны простить себе, что имели возможность помочь ей — и не помогли.

— Помочь ей?! После того, что она сделала с Коломной?!

— Ах, милый мой! Своим наивным возмущением вы лишь доказываете свою инаковость. Если бы вы были из этого времени — разве бы это вас так глубоко трогало? Да к тому же примитивное колдовство полностью изобличает вас. И не только примитивное, но и безвкусное. Ибо вы сваливаете в кучу божественные орфические гимны, нелепые заговоры, гадания по варварским книгам, которые написали немытые восточные дикари лет пятьсот назад. Какая мешанина! Выберите же что-нибудь одно, и уж во всяком случае, не смешивайте молитвы к Нам с жалким бредом финикийцев и их дураков-соседей.

— Ну, положим… Но тогда я не могу понять — как вы оказались в христианской Коломне?

— А вы полагаете, что между нами такая уж глубокая разница?

Он взял кирпичного цвета поседелый кувшин, налил из него в чашу и протянул:

— Пейте.

Я вздрогнул. Это была микенская чаша. Литое серебро оплетали позолоченные львы.

— Пейте, пейте. Это ахейское вино. Итак, юноша, вы находитесь в величайшем заблуждении. Христианство — наука, взлелеянная в тени греческих портиков. Они предают Нас проклятию, меж тем как сами вскормлены молоком Кибелы. Нас невозможно убить! Мы там, где верят в Нас, где остаются незримые островки Нашего культа. И жертвенная кровь ваших мистерий — это бессмертный ручеёк Моего Брата Диониса. И поэтому Мы так же свободно чувствуем себя под сводами варварского храма, как и в эллинских периптерах, пусть и переделанных в христианские. Они думали, что разбив Наши идолы, они изгнали Нас. Это большая ошибка. Невозможно остановить реку жизни; вы никогда не сумеете порвать цепи этого мира, и любой алтарь, возведённый под этим небом, будет Нашим алтарём, чьё бы изображение вы на нём ни ставили. Пейте же. Это ахейское вино.

— Зачем вы пришли?

— Август! Разумнее Мне задать вам этот вопрос. Разве нет? Ведь это вы сами вызывали Меня и даже умоляли Эйрену, чтобы она помогла вам. И вот Я — здесь. И вы же спрашиваете Меня, почему Я здесь оказался.

— Простите. Я как-то растерялся.

— Признаться, даже чересчур растерялись. Но, так и быть, Я помогу вам и Сам скажу, чего вы хотите. А хотите вы, друг мой, бессмертия. Да, да, не спорьте. Это и есть ваше сокровенное желание. И это очень грустно. Ибо бессмертие — очень грустная вещь. Но бедные люди стремятся к этой ненужной химере, не знаю уж почему. Вероятно из зависти. Но такой предмет для зависти не подходит. Это прекрасно понимал один индийский басилевс, умнейший из людей, кажется, даже умнее этого вашего помазанного маслом Человеко-Бога. Ведь царь правильно говорил, что истинная цель — прервать цепь бессмысленных превращений. А вы всё цепляетесь за призрачный морок и жалко вам оставить его обманы. Но, впрочем, Мой бедный друг, все эти речи лишены смысла. Ведь вы уже выбрали путь бессмертия и обратной дороги не будет. И вы сами виноваты в этом; да, сами виноваты. Все эти опыты с вызыванием химер — не могли довести до добра. И вас ведь предупреждали. Ваш пожилой друг, хотя и не врач, но в психиатрии разбирается — у него есть хорошие знакомые в этой области. А теперь вы окончательно впали в Параллельное Существование и отныне до завершения жизни будете одновременно присутствовать в двух мирах.

— Вы сказали — до завершения жизни?

Тут я не выдержал и хлебнул. Бархатная горечь морского побережья, багряная и пьянящая, ударила в голову.

— Да. А после смерти ваша параллельная часть останется. Но для этого необходимо совершить ряд простых действий.

Оторопь начала меня разбирать.

— Что вы называете простыми действиями?

— О, Зевс! Ну, конечно же, не письменный договор, начертанный кровью.

Он расхохотался, сделал просторный глоток, отломил кусок лепёшки и сказал, дожёвывая:

— Вам нужно будет совершить предварительное духовное самоубийство. Для этого вам придётся уничтожить почти всё написанное до сих пор. Это совсем несложно. Ведь, согласитесь, всё вами написанное — беспомощно.

— Вы совершенно правы! Я не могу без приступов тошноты думать об этом.

— Вот и расстаньтесь с худшей половиной. Швырните-ка её в костёр. Ближайшие несколько дней вы будете жить у вашего друга Басилеоса…

— Бэзила?

— Ну да. Так вот: перенесите туда рукописи, да и запалите. Май — очень удачное время для таких опытов. Сад ещё чист — полный простор для жертвоприношения. А потом вы используете эти недели для эпоса.

— Какие недели? И с чего бы это я должен жить у Бэзила? Не настолько мы с ним близки. И откуда эпос?

— Странно. Вы же сами кричите на всех углах, что пишете поэму о Трое.

— На всех углах?

— Не придирайтесь к словам. А лучше допейте вино и возьмите вот этот чудесный хлеб. Что же касается углов, то это, конечно же, метафора. Но согласитесь, что автор не имеет права рассказывать о ещё не завершённых своих работах никому, даже своим друзьям. Такая болтливость — настоящий грех, не то, что ваши призрачные грешки… Вы согласны, что до времени нельзя раскрывать рот?

— Клянусь головой — вы правы! Сколько раз самые чудесные замыслы погибали от сглаза. Но что поделать — я болтлив, как обезьяна.

— Не расстраивайтесь. Я вам помогу. Хоть это и грех непростительный. — Мы его простим. Высокий предмет, который вы избрали, обязывает к снисхождению. И кому же, как не Мне, оказать вам помощь! Скоро, совсем скоро, вы станете писать очень легко. Знайте, что это Я диктую вам.

Странная весёлость овладела мной, несмотря на всю чудовищность обстановки, в которой я находился.

— Послушайте! Неужели во мне что-то есть, если выпал такой жребий?

— Ах, ну что тут говорить! Если бы печать Бога не горела на вас — мы бы не встретились. Конечно, конечно… Вот если бы вы ещё бросили жалкую манеру рабского подражания этому, как его… Не могу Я запомнить эти ваши варварские имена! Спору нет, он — мастер. Но всякое истинное творчество несовместимо с подражанием. Оставьте вы хоть ради меня эту рабскую привычку!

Кровь бросилась мне в лицо.

— Я… Право слово… Клянусь! — забормотал я.

— Ну, вот и хорошо. Надеюсь, вы не рассчитываете, что Мы будем трудиться за вас? Вам придётся пересоздать себя; готовьтесь к этому. Впрочем, — вдохновение вас выведет. К тому же необычная форма существования сама по себе заставит автора стать необычным. И Я, вообще говоря, немного побаиваюсь за вас.

— Ох, я и сам за себя…

— Не беспокойтесь. Всё будет хорошо. Однако дождь уже кончился. Вам пора.

Как я пролез через арку и как прощался — не помню. Помню только, что мир очень своеобразно сдвинулся — наподобие тоннеля. Я видел почему-то лишь пространство прямо перед собой; остальное плыло. Прояснилось: стояли лужи. По кривой улице Ивана Калиты (одна из двух кривых кремлёвских улиц — остальные прямые), я поплелся, было на Дворянскую (то бишь Казакова) к Бэзилу. Было мне очень легко. Потом вдруг стало нехорошо; возникло ощущение, что я чего-то не договорил, о чём-то не спросил.

Почему именно я, почему у Бэзила и главное — встретимся ли мы ещё раз, и если встретимся — то когда?

Но, придя обратно к двери Погорелой башни, я увидел, что она забита, и не открывалась уже давно, судя по ржавчине и пыли, осевшей на засове.

Что это со мной? Что же происходит? Всё заплясало перед глазами — мелко и пьяно. Снова я пополз к Бэзилу, и древнеславянская моя голова трещала и разваливалась на кусочки. Куда улетучились все мои традиции, как я терпел все эти разглагольствования про молоко Кибелы и прочее? И невозможно определить, что я чувствовал: одновременно было весело, мерзко, страшно, было ощущение полёта и в то же время глаза не поднимались выше луж на асфальте, и ко всему этому ещё тошнило.

Кажется, я был не в себе, когда давил на вишнёвую косточку звонка Бэзила. Что, однако, не помешало мне, когда он открыл, снова отметить сочетание в лице моего пожилого друга черт одновременно — римского гладиатора на пенсии и старого доброго французского кюре.

— Что с вами, Август? Неужели вы до такой степени нарезались? Проходите скорей.

— Я не нарезался, — простонал я, вваливаясь через тёмные сени в прихожую. — Я только что говорил с Гермесом.

— Что-что? С кем, с кем?

— С ним, с Эрмием!

О Корикиец, пособник, пестры твои хитрыя речи,

В деле помощник, о друг для людей в безвыходных бедах,

Ты — языка величайшая сила, столь чтимая в людях…

— Спятил, — коротко констатировала Виола, появляясь на пороге с другого конца анфилады. Тряхнув золотой чёлкой, она расположилась у стола, а меня посадила напротив, на диван. — Давай руку, давление измерю, — (и Бэзилу). — Вызывай Марию.

Горько стеная, минут пять я тщетно пытался разъяснить моим друзьям, что алкоголь здесь совершенно ни при чём, что виной всему Маринкина Башня и моя встреча с богом.

— На солнечный удар не похоже, — сказала Мария Ивановна после быстрого осмотра. — Ну-ка закатывай рукав.

Что она говорила ещё — я слышал смутно. Уколы всегда погружают меня в отрешённое состояние. В голове закипела какая-то каша, и невозможно стало разобраться — что главное, а что нет; куда-то я плыл и сон уносил меня, словно плот.

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

После разрыва с Еленой Август совсем поплохел. И тут он сам виноват, потому что мы с Ирэной предупреждали его. Ничего хорошего из его романа с Ленкой не могло получиться. Они совершенно разные люди… Но Августа разве убедишь, если он упрётся? И вот результат: он притащился к Бэзилу в совершенно невменяемом состоянии и нёс какую-то кошмарную ахинею про Гермеса и античных богов. Не удивительно: он спятил на античности. Впрочем, воздержусь от комментариев. Тут надо ещё разобраться, что к чему.

Август был настолько «хорош», что мы с Бэзилом оставили его у себя. Нельзя было отпускать его такого. Потом выяснилось, что мамаша Августа, купно с его папашей, неожиданно отправились в санаторий. Логично, что Бэзил пригласил Августа отдохнуть к себе. И тот, конечно же, согласился. Но буянить не перестал.

Не далее как вчера утром он слез с мезонина с вытаращенными глазами и заявил, что у него было видение. Более того: он принёс рукопись, отпечатанную на старой машинке, что покоится на антресолях. В машинописи было изложено его видение.

При этом Август был одет в чёрные брюки и в чёрную же рубашку — очевидный признак его нервозного состояния. Он утверждает, что чёрный цвет его успокаивает, и поэтому в трудную минуту облачается в траур. Но на сей раз даже тёмные покровы не успокоили нашего молодого человека.

Август бегал по деревянному ампирному дому, натыкался на антикварную мебель, встряхивал длинными русыми кудрями и жидкой бородкой, размахивал своей рукописью и рассказывал про времена Павла Алеппского, как будто действительно только что вылетел из XVII века.

— Послушайте-ка, «юноша бледный со взором горящим», — сказал ему Бэзил, — вы уверены, что ваши видения не вызваны чрезмерным употреблением сухого болгарского вина?

— Какого вина?! — завопил Август. — Вы же мне не наливаете! Я уже два дня не пью никакого вина, тем более, болгарского!

— Мда? — Бэзил почесал седовласый «ёжик». — Тогда, может быть, есть смысл освежиться?

Он подошёл к южному концу анфилады, открыл форточку и крикнул в сторону «мавританского» краснокирпичного дома:

— Фома! Явись!

Форточка второго этажа растворилась, и оттуда донеслось:

— Ага!

Бэзил вернулся к нам и похлопал Августа по плечу.

— Знаете, дружище, тут нужен рассудительный верующий человек. Такой как Фома. Мне кажется, он выслушает вас и поймёт лучше, чем такой старый скептик, как я или такая… ммм… категоричная девушка, как Виола.

А тут как раз явился Фома, длинный, слегка сутулый, в чёрной водолазке, которая оттеняла его одухотворённое лицо.

— В чём дело? — спросил одухотворённый Фома.

— Вот вам, Фома, десятка. Возьмите этого юношу, напоите, накормите, расспросите обо всём самым подробным образом, а мне потом изложите всё — не торопясь и обстоятельно.

— О чём расспросить-то?

— О-о! Это он сам вам расскажет; не остановишь. Ступайте. Кстати, Август, оставьте свою машинопись.

Август покорно отдал листки и пошёл в прихожую, где я решительно попросила его переобуться, а то бы он так и ушёл на улицу в чужих тапках.

Когда я вернулась в гостиную, Бэзил уже сидел в ампирном кресле, в котором до него, согласно семейным преданиям, сиживали последовательно: Иванчин-Писарев, Гиляров-Платонов, Соколов-Микитов и Вогау-Пильняк (в этих двойных фамилиях что-то роковое).

Итак, сидя в историческом кресле, Бэзил читал Августову писанину, держа её правой рукой, а левой постукивая по ломберному столику, что является верным признаком величайшего напряжения мысли.

— Ну? — спросила я, когда он закончил чтение.

Бэзил молча протянул мне страницы и внимательно смотрел, пока я читала, усевшись на подоконнике.

— Ну? — спросил он в свою очередь.

Я пожала плечами и положила помятые листы в Мемориал, (надеюсь, Августу они не понадобятся — это копия, второй экземпляр, который Август автоматически делает в любом случае).

— Не знаю… Вроде бы талантливо написано… Но за этим текстом скрывается что-то тревожащее.

— Клиника? — предположил Бэзил.

— Да брось! Дураки так связно мысли не излагают.

Тут пришла таинственная Ирэн.

Мы всё ей рассказали.

Она прочла уже знакомый нам текст и произнесла тихим, но уверенным голосом:

— Я всегда говорила, что у Августа задатки медиума. По-моему, тут надо не психушку вызывать, а напротив, воспользоваться этим.

— Я вам «воспользуюсь»! — зарычал Бэзил, багровея. — Не сметь проводить с ним никаких этих ваших «опытов»! Если вы, засранки, сведёте парня с ума, я не знаю, что я с вами сделаю!

— Да не трогали мы его, и не будем трогать, — спокойно ответила Ирэн, расчёсывая свои роскошные пепельные волосы перед старинным зеркалом. — Мы здесь вообще ни при чём. В конце концов, это всё Август. Я самолично говорила ему, что этот его «орфизм» добром не кончится. Нет, старая добрая магия лучше. Колданёшь так, по-дедовски, оно и крепче выходит. А вся эта экзотика — ну её. А насчёт «воспользоваться» — это я имела ввиду чисто творческие проблемы. Ну, в смысле — когда представляешь себе топографию древнего города, видишь предметы, которые давно исчезли, но реально существовали — это же ведь способствует творчеству, разве не так?

— Смотрите! Я вас предупредил! — погрозил нам Бэзил и добавил с подозрением:

— «Топография»! Знаю я вас…

ЗАПИСЬ ФОМЫ В МЕМОРИАЛЕ:

«Булгаковщина! Вся современная литература отравлена Булгаковым. Я не упрекаю Михаила Афанасьевича в том, что «евангелие от сатаны» даёт искажённый образ Христа. Он и не мог дать истинный образ, достаточно вспомнить время, в которое жил автор. Естественно, что он был вынужден замаскировать Христа под убогого Иешуа га-Ноцри. Думаю, что подспудно автор надеялся на публикацию и засылал робкого Иешуа как троянского коня, внутри которого скрыта сила Спасителя. И те, кто полюбил Иешуа, подсознательно уже готовы принять истину Евангелия.

Но разговор не об этом. Речь о том, что Булгаков — гений, и производит на читателя ошеломляющее впечатление. И от такого потрясения трудно избавиться. Как ни возьмешь, какого фантаста — обязательно так и норовит вести повествование в двух временны́х пластах.

Булгаковщина! Родовая травма современной литературы.

Вот пример того, как гениальность порождает армию эпигонов.

Просто чума какая-то!»

Книга вторая. ЧУМА. Коломна, 1654 год

У него ещё оставалось время до вечерней; отошла ужасная исповедь, закончилась бесконечная панихида. Но перед глазами стояли ещё ряды телег, на них лежали чумные — и когда батюшка подходил с епитрахилью и крестом, — полумёртвые хрипло, в предсмертном бреду, извергали свои грехи. Последняя исповедь. А некоторые уже ничего не говорили. И почти нельзя было отличить их от мертвецов. Страшные, чёрные, раздутые, трупы лежали тут же.

Отец Сергий даже не поверил, что требы закончились. Он-то думал, что придётся пробыть в Соборе целый день, и сказал Елене, чтобы не ждала.

А теперь у него оставалось время до вечерни. Но домой батюшка не пошёл. Забежал в поварню, перекусил наскоро и отправился на улицы. Кремль стоял пустой и чистый. Свежий снег прикрыл чёрную грязь.

«Как саван», — подумал про себя отец Сергий, проходя через безмолвие улиц. Тянулись бесконечные заборы; калитки закрыты, следов около них не было, и тропинки не вели к ним.

Снег похрустывал под сапогами. Отец Сергий не стал заходить в мёртвый Успенский монастырь, обошёл его бревенчатую ограду и оказался у Наугольной Башни.

Вход в неё был открыт, зиял чернотой. И следов около входа не было.

И удивительное дело! — одновременно почувствовал молодой священник — и непреодолимое желание войти в чёрную арку, и — невидимую непонятную призрачную преграду, закрывающую вход, отталкивающую прочь.

— Что за нечисть! — пробормотал батюшка, перекрестился и вошёл в черноту, как сквозь туман, как через водяное зеркало.

И что-то изменилось. Он пока не понимал — что, но чувство внезапной перемены было разительным. Как будто чёрное безмолвие обрело душу и, живое, рассматривало пришельца.

— Кто здесь? — не своим голосом спросил иерей.

Тишина.

Внизу находилась темница и казна, но отец Сергий не пошёл вниз. Там никогда не было пленников, (по крайней мере — на его памяти), и давно уже не держали никаких ценностей.

Священник пошёл вверх — по закрученной справа налево лестнице, его влекла жажда высоты, необъяснимое желание глянуть на Город сверху. И чем выше он поднимался, тем сильнее кружилась голова, и опьянял воздух.

Каменная лестница кончилась, распахнулись внутренние деревянные настилы — они шли один над другим, а посередине каждого были прорублены лазы, соединённые деревянными лестницами.

Тень глубокого запустения лежала на всём… Дощатые мосты кое-где погнили, перила лестничные стали шаткими, и ступеней иногда не хватало: сломались.

Из бойниц намело снега, он лежал тонкими полотнами, стены заиндевели; словно седина покрывала красные кирпичи Башни изнутри.

В середине Башни, на одном из перекрытий, закреплённая вдоль деревянной колоды, лежала длинная, покрытая инеем, пищаль. Немое жерло глядело на Астраханскую дорогу, на переправу через Коломну.

Но никто не шёл по мосту, и дорога была пуста. Молчала окрестность, молчала Башня, некому было осаждать крепость, и некому было её защищать. Безмолвие. Белый снег. И горизонт: ровная линия, нарушаемая только главами молчащих церквей.

А изнутри Кремля — видно было сквозь бойницы — сгрудились дома и храмы, и монастырь Брусенский топорщился крышами келлий. Но всё это было — мёртвое, молчащее, покрытое белым саваном.

Что-то шерохнуло, отец Сергий отвернулся от бойницы. На пищали перед ним сидела большая серая ворона и глядела на него человеческим взглядом.

— Да воскреснет Бог… — прошептал священник, осеняя птицу крестным знамением. Ворона испуганно шарахнулась в окно, встрепетала крылами и пропала, точно видение.

Батюшка поколебался на мгновение, а потом снова стал подниматься в высоту, сквозь вязкое время.

Он взобрался на самый верх, в каменную корону Башни, на верхнюю галерею, украшенную зубцами.

Пустынна и тиха была Коломна. Лишь кое-где поднимались над домами редкие столбы дыма из печей. Вечер надвигался, понемногу стало темнеть серое небо. Скоро должна была начаться служба, но отец Сергий не торопился уходить.

Новое, неведомое чувство вдруг охватило его и переполнило. Башня была живая! Вернее — воздух внутри неё — был живой, в нём что-то двигалось, дышало: невидимое, пристальное, спокойное. И некий неслышимый гул зазвучал вокруг, полутьма Башни сжалась, и одновременно перехватило дыхание у отца Сергия. И душа его как бы выступила из тела, и он увидел…

…перед ним, за тяжким каменным парапетом, открывалась, точно обрыв, — огромная долина: выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня; и она гудела от грохота дружин, топота коней, медного звона доспехов. Два войска должны уже были сойтись, но что-то произошло…

А за слюдяным оконцем в Архиерейском доме горел свет, в келейке сидел отец архидиакон (смуглый сириец), перед ним разложена была поместительная бумажная тетрадь, стояла двойная чернильница. И при ярком светильнике, поблёскивая чёрными быстрыми глазами, он макал чёрную заточенную тростинку в чернильницу и бегло писал в тетрадь справа налево извилистыми линиями и точками по-арабски:

«…страшный мор, перейдя из города Москвы, распространился вокруг неё на дальнее расстояние; многие места обезлюдели. Язва появилась в здешнем городе и окрестных деревнях. То было нечто ужасающее! Не болезнь — а внезапная смерть. Стоит, бывало, человек и вдруг мгновенно падает мёртвым; или едет верхом или в повозке — и валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается, как пузырь, чернеет и принимает отвратительный вид. Лошади бродят по полям без хозяев, а люди мёртвыми лежат в повозках и некому похоронить их. Воевода перед этим послал, было загородить дороги, дабы воспрепятствовать людям входить в город, чтобы не занесли заразы. Но тщетно…»

— Подожди меня на паперти.

Отец Сергий обернулся на знакомый голос. Иеромонах Петр спокойно разоблачался, как будто и не он сейчас шепнул эти слова.

Утро. В алтаре стояла морозная тишина, вся пропитанная благоуханным ладаном; косые столбы солнечного света пронизывали воздух.

Литургия закончилась. Закрыты были царские врата и завеса задёрнута. Престол и жертвенник сверкали золотом. И хотя самые драгоценные вещи: сердоликовый Потир в золоте с каменьями и золотой дискос, были убраны на полку, всё сверкало роскошью. Свет лучился на престоле, окладах Евангелий, пламенным кустом зажигая соборный Седмисвечник, что осенял престол, словно Неопалимая Купина.

Свет переливался волнами, играл, отражался в зеркале на стене; отец Петр стоял пред ним, разглядывая своё смуглое, в тонких морщинах, лицо, поправляя волосы, разглаживая осанистую чёрную вьющуюся, с сильной проседью, бороду.

Глухо мерцали древние росписи стен. Собор был страшно стар и отемнён вековым дымом курений и свечей. Жертва всесожжения… Да, стар был Собор и переполнен временем и памятью. В его уголках и закоулках таились боковые приделы, ризница, соборная казна, драгоценная библиотека в сотню томов; под главным куполом высился тёмный иконостас священного греческого письма, сияли узорные сребровызолоченные оклады, и по всему Собору висели образа в несколько рядов. Дары великих князей и бояр, дары владык — архиереев Коломенских, чей прах почивал тут же, в подклете, в каменных гробах-ло́дьях. Они уплыли в своих гробницах в путь всея земли, но их вещи остались в храме и соборные летописи хранили память о них за плотными дощатыми переплётами.

Поэтому шёпот иеромонаха поразил его — как будто сам Собор вздохнул, и книги его подали о себе весть.

Сергий ждал на паперти. Ещё недавно здесь толпились десятка два нищих. Сейчас не было никого, все вымерли. Молодой батюшка постукивал от морозца ногой об ногу, так что казалось, будто он приплясывает в своей рясе.

Петр Гречин вышел, безмолвно глянул на него большими чёрными очами, как бы призывая: «Пошли».

И они пошли, спустились по белокаменным ступеням.

— Можно к тебе домой? — спросил отец Петр, не оборачиваясь.

— Можно, — отвечал Сергий.

— Ступай вперёд. Я за тобой.

Отец Сергий уже привык к постоянной опаске. Вместе с чёрным монахом в его жизнь вошла тайна, постоянный пригляд: не следят ли за тобой. И Сергий уже обучился незаметно оглядываться, смотреть по сторонам, сдерживаться в разговорах. До сих пор его не принимали в тайное общение; проверяли. Но сегодня батюшка почувствовал: близко разрешение сладостной, томящей душу загадки!

Вышли за Пятницкие ворота, поворотили налево. Улицы были пустынны. У закрытых лавок не толпился народ, молчали дома за длинными заборами. Хозяева давно умерли, а входы были по приказу воеводы замкнуты красными печатями, чтобы не разворовали имущество. Хотя кому воровать?

Отец Сергий отомкнул дверь. Из крытого двора потянуло теплом, навозцем; телёнок сунул свою ласковую морду, пёс бросился лизаться. Псину Сергий оттащил в дальний закут и там закрыл, чтобы не кинулся на гостя.

И вовремя, потому что монах уже входил во двор. Вошёл, огляделся и запер дверь на засов.

— Проходи, отче.

Вошли в избу, крестясь.

— Матушка, трапезовать! — сказал Сергий. — У нас гость.

Алёна подошла под благословение.

— Квасу ковшик найдётся? — спросил у неё иеромонах.

— Сейчас, батюшка!

Сели под образами.

— Умаялся я, — вздохнул гость. — Хоть бы прибрал Господь; надоело с покойниками возиться — в пору самому помирать.

Принял деревянный ковшец: «Спаси Христос!», отпил, и, когда Алёна вышла, тихо сказал отцу Сергию:

— Мы о тебе имели беседу.

Сергий затаил дыхание и через полминуты спросил:

— И что порешили?

Монах ещё раз отпил, огладил бороду, глянул искоса: быстро и пронзительно, но тут же опустил взор и произнёс негромко:

— Правильный ты человек. И не болтливый. А в нашем деле болтливость — первый грех. Жене не проговорился?

— Святой истинный Крест… — залопотал Сергий.

— Вот-вот, и дальше молчи. Готовься, будут ещё искушения, — заранее предупреждаю. И жена будет попрекать: что, мол, всё над книжками сидишь. Отговаривайся, как знаешь, но тайны не выдавай. Слишком велика тайна. Не для того веками собиралась книжная сокровищница, чтобы тебе по глупости разорить её. Мы за тобой не один месяц присматриваем. И ты не попрекай нас, сынок.

— Да я и не попрекаю.

— И не надо, не надо. Это не шутка — тайное Книгохранилище! Надо было проверить — не донесёшь ли, не проболтаешься ли. Ну, слава Богу, не донёс. Грамматику еллинскую и латынскую, что я тебе дал, учишь ли?

— Учу, батюшка.

— Да полно, хорошо ли учишь?

— Стараюсь, отче. Каждый вечер сижу.

— А ну реки — как по-латынски будет: Искусства нравы смягчают?

— Арс… артес… — забормотал Сергий, напрягая мозги. — Артес морес молиунт.

— Артэс моллиунт морэс, — поправил монах. — Ну не дубина ли ты? — и пребольно стукнул по лбу костяшками пальцев.

— Так ведь, отче, другие и того не знают.

— А ты не гордись перед другими. Ты за собой лучше смотри. Ежели ты не узнаешь еллинского языка или латыни — как Либерею разберёшь?

— Так, я чай, там не всё на иных языках?

— Не всё, но многое. Учись! И откроется кладезь мудрости.

— Скоро ли, отец Петр?

Иеромонах потеребил чётки на руке.

— Мы уже хотели один из тайников показать. Но решили отложить ненадолго.

У молодого попа даже слёзы подступили.

— Как же так? Почему?

— Есть причина… Не обижайся. Я должен ещё переговорить с отцом Павлом.

— Это с которым?

— С сирийцем. Из посольства Патриарха Антиохийского.

Сергий глянул в ужасе:

— Да ведь, батюшка, нельзя с ним говорить! Мы же присягу давали!

— Вот и я о том же. Если кто заметит, что я с ним глаголю — тут же донесут. Я же гречин. Наверняка сочтут за соглядатая. А дальше — пытка, — (он повёл главою в сторону Застеночной башни) — и, если повезёт, ссылка. А может и плаха.

— Но ради чего такой страх?

— Я должен поговорить с ним о Греческой школе.

— О чём?

— О Греческой школе, повторяю тебе.

— Что сие?

— Великое тайное дело… Когда турки взяли Константинополь и начали гонение на веру христианскую, то еллины принялись учиться тайно, в таких же сокрытых книгохранилищах, как наша Либерея.

— А при чём здесь антиохийцы?

— Так ведь они тоже под турками, дурень. И к тому же нам известно, (а это достоверные сведения!), что восточные Патриархи (и Антиохийский тоже), не раз просили Царя Московского основать на Руси школу для священников. А ну как Патриарх Макарий или кто из его свиты имеет выход на Греческую школу?

Если так — они могут везти с собой книги в Москву.

— А нам что с того?

— Ты, правда, безумный, или притворяешься? Как это: «нам что с того?» А если у них найдётся хороший список Аристотеля? Или — толкование на Илиаду? Или, дай Бог, — сама Илиада?

— Это сказание, как еллины разорили Трою-град?

— Да. И сердце во мне сжимается, едва помыслю об этом! О Троя, Троя! Коломна — Илион! Её основал римлянин, а Рим основали троянцы. И ключ власти: священный золотой пояс — из Илиона пришёл к нам!

— Какой ключ власти, какой пояс?

— Молчи. Потом скажу.

Сергий хотел было спросить, но вошла матушка Елена и стала накрывать на стол. Раньше Сергий звал её Алёной, но отец Петр, однажды услышав, сурово отчитал его: негоже перетолковывать богоданное имя. И рассказал о царице Елене, а потом — о Елене Троянской.

С тех пор Сергий, когда глядел на жену, всегда вспоминал Елену Троянскую. И сегодня вспомнил, когда луч света упал из окна на лицо ей — и сверкнула золотом прядка из-под белого платка.

…Минуло два дня. Отошла вечерняя, пономари гасили лампады и свечи, снаружи было темно, частые звёзды вы́сыпали на небо. И отец Петр дал ему тайный знак следовать за собой. В темноте никто не видел, как они проскользнули в калитку Архиерейского дворца, а потом дальше, в тёмный подклет, в поварню.

— Мы тут посидим, Васятка?

Васятка, огромный рыжий мужик, безмолвно кивнул.

Иеромонах затащил Сергия в потайной угол, за печь. Там они сидели и шептались под перестук посуды и потрескивание угольев из печи:

— Ты говорил с ним?

— С отцом Павлом? Говорил.

— И что же?

— Ничего. У них нет связи с Греческой школой и книг нет, по крайней мере, — ничего из того, что мы хотели…

— Выходит — всё было напрасно?

— Пожалуй…

— А он не выдаст?

— Отец архидиакон? Нет. Я предупредил его. И он был очень удручён, да, очень.

— Чем удручён?

— Всем здешним духом. Этими московитскими тайнами. Особенно его поразил рассказ о присяге, которую мы даём — не якшаться с иностранцами и ничего не сообщать им. «Вот уж который месяц мы словно укутаны в шерсть и войлок; ни шевельнуться нельзя, ни дозваться кого». Так говорил мне отец Павел.

— И что ты ему ответил?

— А что я мог ответить?

Прошла минута, другая; угли в печи уже прогорели, в отдалении лампада ещё коптила; Васятка храпел на лавке, огромный, как медведь.

— Горе стране, где за книгу карают смертью. Сердце у меня разрывается от церковной смуты. Сторонники Патриарха гонят тех, кто держится за старый устав, а попади власть в руки несчастным гонимым — и они всю страну залили бы кровью… Подумай, Сергий, какой крест берёшь на себя… Книги, много десятков книг!.. Давно уже умерли и сопричастны праху те люди, что собирали их, — от простого монаха до Царя.

— Царя?!

— Ну конечно. Ведь основа Либереи — драгоценное книжное собрание Ивана Великого. Сколько народу он переселил в Коломну, как пленников! Малоумные простецы называли их колдунами. А у них были тайные знания. И знаменитые фряжские мастера оставили здесь труды свои.

— Это Аристотель Фрязин?

— И он тоже. От него осталась книга «О градостроении». А уж наших монахов и мирян, что над Либереей трудились — и не счесть. Даже само устройство её есть мудрость. На семь частей делится она; семь Хранителей смотрят за нею.

— Так вы хотели мне только часть показать?

— Может быть, часть, а может и всё. Сейчас чума косит народ, не разбирая глупцов и мудрых. Если бы не она, ты бы вообще не узнал о Книгохранилище. Но Бог судил так. Скоро тебе откроют книжную казну. Возможно, это буду я, а может — кто-то иной. Человек, который подойдёт к тебе и скажет: «Гермес» — будет Хранителем. Он всё объяснит. Иди.

Прошло три дня. Утром отец Сергий шёл в Собор, почти равнодушно глядя на тела умерших. Безобразно раздутые, страшные, они появлялись тут каждый день. «Сегодня меньше, чем вчера, — подумал священник. — Может мор идёт на убыль, или просто уж умирать некому? Странно, что я-то ещё жив».

Вдруг отдельно стоящие носилки задержали его взгляд. Там лежало тело, накрытое холстом, а из-под холста видна была ряса и ноги в старых башмаках.

— Кто сей? — спросил батюшка у стоящих рядом мужиков.

— Да это ж отец иеромонах, Пётра, что намедни помер. Али ты не знал?

Сергий стоял, словно обухом оглушённый. Всё рушилось. Умер Старец, и вместе с ним обрывалась тонкая нить тайны, умирала надежда увидеть Книгохранилище.

С трудом Сергий почувствовал, что его кто-то дёргает за рукав.

— Отче, мне сказать что-то нужно тебе.

— Что? — Сергий обернулся. Перед ним, будто в тумане, стоял неброско, но чисто одетый человек, по виду — подьячий.

— Что? — снова спросил поп.

Тот незаметно усмехнулся.

— Гермес, — тихо сказал он и поднёс перст к устам.

Долго стучали в ворота. Княжий двор стоял посреди окраинной слободы, словно крепость, ограждённый высоким частоколом. Наконец распахнулась окованная железом калитка.

— Уснул что ли? — сурово сказал провожатый привратнику. — Я уж думал, что ты помер.

— Дык … — ответил тот, разводя руками, ероша невероятно спутанные лохмы и хлопая глазами. И пока он силился что-то пробормотать, гости уже прошли мимо него в хоромы.

— Я уже десять лет служу у бояр Бельских приказчиком. Они здесь бывают нечасто, а пригляд хозяйский нужен. Двор большой, а работнички — сам видел какие. Садись.

Отец Сергий уселся на боковую лавку. Княжий покой казался огромным, будто не жилой дом, а церковь. По стенам шли слюдяные окна, большие, как в доме архиерейском. Вдоль стен стояли лавки, покрытые коврами; посреди залы большой стол окружали диковинные резные стулья со спинками. В углу высилась печь, сверкающая муравлёными изразцами: всякие дивные травы и звери играли на них изумрудными отблесками. А в углу висел громадный Нерукотворенный Образ Спасителев в золочёном окладе; от лампады шло яркое алое сияние.

— Нравится? — усмехнулся приказчик. — Это, батюшка, ветхое всё. Ветхое, менять надо. — Он уселся рядом, оправил красивый коричневый польский кафтан, вытянул ноги в чёрных с прозеленью сапожках.

— А менять не приходится. Да и зачем, коли хозяева только изредка заезжают? Но для нас это к лучшему. Дом старый, комнат множество, закоулков ещё больше. Сейчас, погоди-ка.

Вышел из комнаты, крикнул кому-то в переходе, чтобы не беспокоили, вернулся. Кивнул Сергию: «Пошли», а сам взял с подоконника светильник масляный и затеплил его пред образом.

— Помолимся, батюшка.

Отец Сергий прочитал «Царю Небесный» и они углубились в переходы. Дом стоял безмолвный и тёмный, но живой: в нём слышалось какое-то дыхание, потрескивание, шорохи. Зашли под лестницу, приказчик отворил дверь, и они по каменным ступеням спустились в подклет. В комнате на полках стояла медная посуда, горшки.

Вожатый закрыл на засов входную дверь, потом вытащил у одной из полок какие-то два клина слева, потянул и…

Ряд полок отошёл целиком, легко, точно деревянная дверь. А за этой дверью поп в изумлении увидел белокаменную стенку. Посреди неё чернела железная дверь: из толстых перекрещенных полос и листов.

— Здесь не замо́к. Засов выворачивается целиком из стены. Открыть невозможно, если секрета не знать. Смотри.

Он вынул засов и положил его рядом. Дверь открылась бесшумно, стоило лишь слегка потянуть за кольцо.

— Если помру, не забывай смазывать засовы и петли; делай это не реже раза в месяц, а то потом не войдёшь.

Неверным дрожащим пламенем светильника озарилась маленькая потайная камо́ра. Она была сплошь каменная, с полукруглым сводом. Места в ней хватало лишь для огромного сундука и двух сидений, каждое о четырёх ножках.

Приказчик вытащил из-под сундука ключ и отомкнул замок.

— Сундук не железный. Стальной. Ключ всегда клади на то же место, под торец.

— А почему здесь не холодно? Ведь мы в земле; сырость должна быть.

— Зв стеною, где сундук, большая печь кухни. А вверху под сводом вытяжка. Смотри — видишь, на ней частая решётка? Приглядывай, чтоб не портилась. Это от мышей. Хотя сундук надёжный, но незачем хвостатую пакость разводить. Как знать, может сюда ещё книги попадут; немного места ещё есть. А для книг мыши — второй враг.

— А первый кто?

— Человек. Ну ладно, теперь гляди.

Тяжкая крышка отвалилась, провожатый закрепил её сбоку особым крючком за скобу в стене. Крышка стала как влитая. Изнутри крепилась откидная доска. Одно движение — и получился маленький стол.

Приказчик в особое углубление на нём поставил светильник, скобою закрепил, чтобы не свалить на книги. А книг внизу было множество. Большие стояли прямо, те, что поменьше, лежали ровными стопами.

— Сам ковчег кипарисный. Доска-стол — тоже. Перед тобою — одна из семи частей Либереи. Её имя — «Илион». Тут собрана еллинская премудрость, а также труды, о Елладе повествующие. Всего книг сорок семь, да тетрадей девятнадцать. Перечень слева, в этой вот маленькой книжице.

Он достал из левого угла книжку в переплёте.

— Тут есть ещё страницы. Попадутся новые книги — будешь записывать сюда.

Сергий почувствовал в руках тяжесть пергамена и металлических креплений, твёрдость досок и гладкость кожи. Раскрыл книгу. Названия шли под цифирью, одно под другим. Записи были большей частью по-гречески да по-латыни. Но попадались и русские заголовки: «Троянское сказание»… «Гермес»… «О злате»… «Цветник»…

— Книг отсюда не выносить, читай здесь. Как соберёшься читать — одевайся теплее. Это лишь по первости кажется, что тут не холодно, а час просидишь — окоченеешь. Читай не больше двух часов, а то ослепнешь. Лампу заправляй вот до этого деления. На случай моей смерти я тебя в распорядители записал. Познакомься со стражей. Ходить будешь через калитку, ключ дам. Во дворе пара псов, сейчас пойдём — ты их прикормишь, чтобы знали тебя и не разорвали.

Если, не дай Бог, начнут дом переделывать, будешь книги выносить по ночам. Покажу тебе чёрный ход и ключ к нему. Ну, хватит. Давай сюда книжку. Пошли знакомиться с собаками и с людьми. О других частях Либереи тебе другие расскажут. Слово то же: «Гермес».

А в архиерейском доме сидел, склоняясь над тетрадью, сирийский диакон, и всё чертил, чертил по-арабски: «Мы отчаялись за себя, ибо, живя посреди города, видели всё своими глазами. Но особенно наши товарищи, с нами бывшие — настоятели монастырей из греков, которые и без этого мора всегда трепетали за себя, теперь постоянно рыдали перед нами, надрывая нам сердца и говоря: «Возьмите нас, и бежим в поля отсюда!» Мы отвечали им: «Куда бежать нам, бедным чужестранцам, среди этого народа, языка которого мы не знаем? Горе вам за эти мысли! Куда нам бежать от лица Того, в руке Которого души всех людей? Разве в полях Он не пребывает, и нет Его там? Разве Он не видит беглецов? Без сомнения, мало у вас ума, невежды»… Мало того, что мы уже два года удалены от родины и находимся в отлучке из своих домов, от семейных и друзей, — в довершение мы ещё испытали все эти ужасные горести и бедствия. О Боже! Наши души растерзаны, наше удаление от родины затянулось надолго, доколе мы будем на чужбине? Не дай кому-либо из нас умереть прежде уплаты долгов, о Источник щедрот и благ! Помилуй нас бедных!»

Книга третья. НА БЕРЕГУ

Не сон ли это?

Море. Лунный вечер, искры сторожевого костра, марево звёзд и гулкий, бездонный, горько-солёный простор. Дыхание Посейдона. И с каждым вздохом — просторная волна шумно окатывает песчаный берег.

— Смотрите! Вот нереида! — вскрикнул молодой Эвриал, указывая на прибой. И трое его товарищей подняли дремотные головы.

— Тебе надо не воевать, юноша, а сочинять песни, — зевнул Рыжий. — Вечно тебе мерещится всякое.

— Отстань! — отмахнулся Эвриал. — Тебе даже если сам Арес по лбу треснет, ты и то не поверишь. Смотрите, вот, снова плеснула!

— И то верно, — сказал Никифор. — Лик мелькнул, и грудь показалась.

— Эх, старина! — вздохнул Рыжий, почёсывая голову. — Вишь ты — борода седая, а всё груди высматриваешь.

— Балабон, — ответил старик.

— Ничего не балабон! — оживился Рыжий. — Это волны плещутся, а вы и рады сказки рассказывать! Покажите мне ваших Богов! Кто хоть раз видел Бога?

— Ну я видел, — спокойно сказал Орхомен, убирая тряпицу, которой только что натирал до блеска свой щит. — И не далее как вчера. Поехали мы, значит, за водою на Скамандр, стали это пифос черпаками наполнять, а тут он явился.

— Кто?

— Да сам Скамандр и явился. Сложился из волн старец и сурово так посмотрел на меня.

— К чему бы это? — прошептал Эвриал.

— Ясно к чему! — буркнул старик Никифор. — Гневается. Пришли, понимаешь, чужаки и хозяйничают.

— Рассказывайте, рассказывайте… — протянул Рыжий поскучневшим голосом.

— А тебе, Рыжий, надо бы язык придержать, — рыкнул на него Орхомен. — Из-за таких как ты, неверов, и губит язва наше войско.

— Нет, — грустно покачал головою старший. — Много чести из-за таких чуму насылать. Тут другие люди виноваты.

— Намекаешь на Агамемнона? — Орхомен полюбовался на отражение луны в своём щите, дохнул на него и протёр полой плаща.

— Проклятый богохульник! — понизил голос Никифор. — Зачем Хрису дочь не отдал? И ведь старик же не с пустыми руками явился — он выкуп предлагал, драгоценный выкуп! Но разве этому красноглазому хряку что-то докажешь? Похотливая скотина!

— Ну, положим, Агамемнон всё-таки имел право на Хрисеиду, — не согласился Орхомен. — Это его законная часть общей добычи.

— Да. Но Хрис — жрец Аполлона. И если эту часть требует Бог, можно было смириться. Ради Феба пожертвовать, ради войска, наконец. Так нет, он унизил жреца, выгнал его, не стал даже слушать. А когда разгневанный Бог начал метать свои чёрные стрелы, поражая войско чумой, когда погребальные костры запылали по всему стану, тогда он спохватился!

— Да если бы сам спохватился! — Эвриал повертел щепку в руках и с ожесточением бросил её в костер, так что искры взвились. — Пока наш гадатель Калхас не сказал в чём дело, ему и невдомёк. Мне верный человек рассказывал, он как раз стоял стражем у входа в палатку, где шёл совет. Ох, и крику было!

— Это когда Ахилл с Агамемноном схватились? — спросил Рыжий.

— Ну да! Калхас ведь сначала побоялся говорить, защиты потребовал. Так Ахилл обещал его защитить. Ну тут слепец всё и выложил начистоту. То есть, что это Феб мстит за своего жреца.

— Понятно, почему этот волосатый пёс взбесился! — проворчал Никифор. — Ему же смерть что-то своё отдавать.

— Ну да! — продолжал Эвриал. — И потом уж больно он запал на Хрисову дочь. Я, говорит, Клитемнестру так не любил. Но ради войска верну её. А только хотите или не хотите, взамен у вас наложницу отберу. И тут Ахилл спорить стал: погоди, мол, вот возьмём Илион и тогда втрое тебе отдадим.

— Нашёл с кем препираться! — хмыкнул Орхомен. — Уж этот своего не упустит…

— Ну да, так и вышло. Слово за слово, Агамемнон расходился и говорит Ахиллу: «Вот у тебя-то я и отниму девицу!» Что тут началось! Таких чёрных слов наговорили! Нестор пытался было их мирить, да куда там! Уж очень Агамемнона задело за живое. Накажу, говорит, Пелидову дерзость.

— Ну что ж тому дерзости не занимать, — рассудительно произнёс Орхомен. — А в войске один начальник должен быть.

— Заслуженный ты воин, а говоришь, порой, как мальчишка, — поглядел на него старик. — Кто же спорит, что Агамемнон — вождь? Но если ты военачальник, так надо действовать с рассуждением. Ахилл — сильнейший воин войска. Кто-нибудь будет с этим спорить?

Все промолчали.

— То-то и оно. К тому же он басилевс, за ним дружина, и не худшая дружина среди остальных. Так вместо того, чтобы оценить его силу, Агамемнон умудрился с ним поссориться. Согласится ли Ахилл отдать свою женщину? Не хватало ещё, чтобы кровь в самом нашем лагере пролилась.

— Уже согласился, — мрачно добавил Рыжий. — Я сам видел, как войсковые вестники к нему шли: Талфибий с Эврибатом. А сам Ахилл около шатра сидел — туча тучей, аж смотреть страшно. Ну, велел он вывести девку свою из шатра, и те увели её — к Агамемнону.

— Не видать нам Трои… — глухо сказал Никифор. — Если с Ахиллом мы столько лет ничего не добились, то без него не стоит даже пытаться.

— Что-то я от всех этих печальных разговоров есть захотел, — сказал Орхомен. — Давайте перекусим что ли?

Зашевелились; Эвриал вытащил из котомки хлеб и разломил его на четыре части, а Орхомен взял гидрию и добавил в неё немного вина.

— Это вожди на совете вино пьют сколько душе угодно, а мы народ попроще, — приговаривал он.

Разлили по чашам. Некоторое время молчали, жуя, прихлёбывая кисловатую от вина воду, и смотрели в огонь.

— А может быть всё не так плохо? — сказал Рыжий между глотками. — Если раздоры начались в стане, то, может, скоро войне конец?

— Хотелось бы, — вздохнул Никифор, глядя в сторону Трои, туда, где среди звёздной пыли высился её страшный акрополь. — Её ведь невозможно взять, это всё равно, что лезть на небо. Стены такой высоты, что дух захватывает и сложены из таких глыб, какие человекам не поднять. Можно ли взять крепость, которую строили Боги? Нет, если дадут знак отчаливать, я первым на корабль поднимусь.

— А как же слава? — спросил Эвриал.

— Слава, сынок, в любом случае вождям достанется. Ты думаешь, кого-то из нас вспомнят лет через сорок? Участь простого дружинника — невесела. Нет, домой, домой…

— Не будет этого, — уверенно сказал Орхомен. — Менелай никогда на это не согласится. Пока он царицу свою из Трои не вытащит — мы отсюда не уйдём.

— Неужели тысячи жизней стоят одной куриной души? — спросил Эвриал. — Вот чего я толк взять не могу!

— Это ты потому так говоришь, что не видел её — ответил Орхомен. — А видел бы — тогда не стал бы ерунду спрашивать.

— Да… — сказал старик. — А ведь я помню их свадьбу. Такая красавица — даже страшно.

— Если красавица — чего страшиться- то? — ухмыльнулся Рыжий.

— Тебе не понять… — покачал головою Никифор. — Ты же её не видел. Говорят, сами Боги пришли к ним на свадьбу и пировали с ними.

— Как это может быть? — удивился молодой воин.

— Она же не человек… — сказал Орхомен, бросая крошки в костёр — духам огня.

— Знаем мы, каким ветром её матери подол надуло… — продолжил старик. — Кронион (вот ужас- то!) явился к ней в образе Лебедя. Говорят, что Елена и родилась-то по- звериному: из яйца, а не из лона.

— Ну ты, друг, заболтался! — съязвил Рыжий.

— Это ты заболтался, балабон! А мне — царёвы повитухи рассказывали, и я уж скорее им поверю, чем тебе, балабону!

— Да не слушай ты его! — разозлился Эвриал. — Рассказывай дальше!

— Так я уже всё рассказал, — развёл руками Никифор. — Это я к тому, что Орхомен прав, и я, конечно, размечтался насчёт бегства домой. Нет, никогда Менелай не согласится на это… Безумец был бы, поступи он так. Нет, нет, за неё жизнь отдать не жалко.

— Вот гляжу я на вас троих, — неожиданно серьёзно сказал Рыжий. — И удивительно мне. Не вчера ведь родились, а речи — совершенно детские. Ну ладно, положим, Елена — красавица, и в ней — божественная кровь и всё такое; не будем об этом спорить. Но ведь это касается только Менелая. Ну, пожалуй, ещё и Агамемнона, ведь тот ему брат. Понятно, почему здесь Агамемнон. Но почему здесь оказались Беотия, Аспледон, Фокея, Локры, Эвбея, Афины, Аргос, да что там! — почему на этом берегу — вся Греция, хотел бы я знать? Неужели из-за одной менелаевой жены?

— А слава? — воскликнул Эвриал.

Рыжий лишь хмыкнул на это.

— А добыча? — спросил Орхомен.

— Вот это верно! — крикнул Рыжий. — Наконец-то вы сказали мудрое слово! Поймите вы: Елена — только предлог, а всё дело в самом Илионе. И вот что я вам ещё скажу, братья. Зависть — великая сила! Троянцы и греки — два зверя, которым тесно в одной берлоге. Наши вожди позавидовали Трое. А знаете, чему позавидовали? Богатству и власти. Вся эта часть моря была под рукой троянцев. Все корабли, которые шли к Проливу — неизбежно останавливались здесь; не могли они миновать Илионского побережья.

— Почему это? — удивился Орхомен. — Корабль — вольная птица.

— Вольная птица, говоришь? А если подует встречный ветер, такой, что никаким гребцам не совладать, где будет твоя «птица»? Да всё здешнее море похоже на кипящий котёл. Пять великих рек впадают в него, всё бурлит и зыбится.

— Погоди, к чему это ты клонишь?

— А к тому, что мы здесь из-за богатства Трои. Золото — вот наша цель, а вовсе не Елена, пусть даже в ней течёт нечеловеческая кровь. Золото, власть! А золото Илиона возросло на торговле, на том, что проходящие суда платили пошлины на берегу; и не один месяц. И знаете, на что я наткнулся недавно?

Эвриал оглянулся. Он почувствовал: Ночь слушает их. И это гулкое звёздное пространство, и воздух, наполненный морскою солью, запахом водорослей и дымом сторожевых костров — всё это слушало их. Казалось, даже море притихло, и Посейдон, отпустив своих морских зеленогривых коней пастись по зыбкой волнистой долине, остановился и вслушивается, прищурив зоркие тёмно-синие глаза, и ветер в тишине колеблет его волосы и бороду, косматые, словно водоросли. И шаловливые нереиды притихли, уже не плескались изумрудными брызгами, и с любопытством всматривались в стражников, сидящих у костра и следили за искрами, улетающими в тёмное небо. Ночь слушала, склонив голову, поблёскивающую звёздной сединой.

— Так что же ты нашёл? — спросил Никифор.

— Моряцкое кладбище, вот что! — Рыжий осклабился, и пламя костра сверкнуло на его зубах алым светом. — На днях пришлось мне побывать на побережье в северной части. Там море немного подмыло берег, и получилась осыпь. И что же я там увидел? Кости, братья мои, могилы! Причём, что самое интересное — погребения все разные: есть и такие, как у нас, когда тело очищается огнём, а остатки костей собирают в урну и засыпают курганом; иные лежали лицом к морю, а другие — вдоль берега. Я даже заметил невдалеке остатки каких-то строений, очертания хижин, стёртых временем. Значит, здесь жили, други вы мои, и жили подолгу, раз целое кладбище образовалось. И люди здесь были очень разные, из непохожих народов. Но как-то они умудрялись найти общий язык. И всё это продолжалось не один год, а много поколений подряд… Помните, когда мы начинали осаду, торговые корабли изредка ещё останавливались тут? Будь наши вожди порасчётливей, мы могли бы взять Илионские пути под себя и собирать дань вместо троянцев. Но наших басилевсов интересует только война. А занятно бывало здесь в своё время… Я немало собрал вещиц на том кладбище.

Он порылся у себя в мешке и вытащил, и поднёс на затвердевшей ладони ближе к свету удивительные резные камни: странную цилиндрическую печать из горного хрусталя с какими-то непонятными узорами; скарабея, выточенного из молочно-лилового стекла, самоцветные полированные бусины…

— Проклятый глупец! — прогремел над их головами властный голос. Будто тьма сомкнулась, и соткался из неё грозный старец, укутанный в тёмный плащ. Прорицатель Калхас высился над ними, уставив вперёд невидящий взгляд слепых глаз, и свет костра выхватывал из лунной ночи его облик — белую бороду, струящуюся длинными прядями, старческие морщины, и очи, страшные, словно у безглазой статуи. За ним стоял безмолвный сумрачный провожатый.

— Безумный глупец! — повторил прорицатель, делая шаг вперёд. — Да разве можно брать что-то из могилы? Даже дети малые знают это, а ты, воин, облечённый в бронзу, того не ведаешь? Ну не дурак ли ты?

— Так ведь это же не ахейские, а варварские могилы, — оправдывался Рыжий. — И потом, я же не копал ничего, просто подобрал то, что было вымыто морем…

— Так пусть море и поглотило бы эти вещи! — зарычал старец. — И какая разница, чьё захоронение ты оскверняешь? Воруя вещи, не тобой положенные, ты берёшь тень того человека, которому они принадлежали. И кто знает, что с собой несёт эта тень? Кто знает, отчего умер тот человек, какие грехи совершил? Ты берёшь их на себя, эти грехи, и мало того, что налагаешь тьму на себя! Из-за тебя в опасности все, кто с тобой поблизости, а может быть и всё войско. Дай сюда награбленное!

Зачарованно глядя на Калхаса, Рыжий положил в его мертвенно-белую ладонь поблёскивающие камни.

— Это всё? Посмотри в своей котомке, хорошенько посмотри!

Рыжий тщательно обыскал мешок.

— Вот, ещё одна завалилась…

— Давай сюда.

Воин отдал блестящую яшмовую бусину.

Калхас повернулся и уверенно пошёл к морю. Спутник следовал за ним, но не решался поддерживать старика, тот двигался твёрдо, опираясь на гладкий, тёмный от времени посох. Прорицатель шёл, пока море не коснулось его ног.

— Посейдон! — разнёсся над берегом его сильный голос. — Великий владыка тёмной пучины! Прими от нас то, что мы взяли случайно, только затем, чтобы вернуть Тебе твоё.

Размахнулся и метнул во тьму разноцветные камни — точно пули из пращи. Плеснули волны — и разгладились морщины на челе грозного владыки, погас гневный взгляд, в глубину погрузилась колесница его, и нереиды исчезли, и тишина настала, только широкая волна разбилась о берег.

— Принял жертву… — прошептал Никифор. — Не будет мстить.

А Калхас вернулся и стал среди притихших воинов.

— Не искушайте Богов бесплодными речами, дети мои, — тихо сказал он. — Не ищите причин этой войны. Она приключилась не по замыслу человеков, а по воле Судьбы, той владычицы, которой подчиняются сами Боги. Есть Тайна Трои. И золото Илиона, о котором вы говорили — не простое сокровище. В этом золоте сосредоточена благодать Богов, их сила и власть. Сегодня сошлись времена, решаются судьбы народов. И самое страшное в золоте Илиона, что оно означает не только власть, но и возмездие. Оно может карать нечестивцев! Троя утратила право на свою власть. Но сможем ли мы принять её сокровище? Не раздавит ли нас это золото? Вожди думают, что, взяв древний акрополь, они закончат дело. Но, если Троя падёт, всё только начнётся, да, всё только начнётся…

Он протянул руку, опёрся на своего провожатого, и они пошли, и скоро растворились во тьме, затерялись в путанице палаток, исчезли, как будто и не приходили.

— Был ли это Калхас? — шепнул Эвриал. — Может, это являлся Бог, только принявший облик гадателя? Или это сон, и мы просто снимся друг другу?

Море дышало. Лагерь спал, залитый холодным светом, и лишь по границам его кое-где горели сторожевые костры…

Не сном ли всё это было?

Пышный дворец Менелая, дом, принятый им от родителей, сложенный из тяжёлых камней и снаружи похожий на каменный кремль, а изнутри — нарядный, выбеленный, со многими цветными росписями по стенам. В его углах лежали вековые богатства, драгоценная посуда и оружие, кладовые ломились от бронзы, серебра, янтаря, слоновой кости и редкостного железа…

А в середине дома — открытый двор, крыша поддерживается колоннами, а в широкий квадратный проём вверху вьётся дым от никогда не гаснущего костра.

Среди этой роскоши, среди сверкающих бронзой щитов, чеканных треножников, росписей — прошло его детство, здесь с ним возилась его старая нянька, которую он и не называл иначе как Матушка. Она всю жизнь сопровождала его, ухаживала за ним. Незадолго перед свадьбой она омывала его ноги тёплой водой. Пар поднимался из яркой горящей меди. Ещё отцу Менелая принадлежала эта треногая чаша: пришлось отдать за неё нескольких лучших быков.

И Матушка сетовала, что теперь он её забудет ради молодой жены, что Елена слишком красива, и что Менелай может вызвать зависть Богов. А Менелай посмеивался и говорил, что никогда не забудет свою Матушку, а что до Елены… Никакой мужчина не сможет от неё отказаться, если разум его светел.

Елена! Сияющая как янтарь, как золото, её кожа — точно в огненной оболочке. Когда увидел её, это больше всего поразило: ослепительный кокон света, плещущий вокруг хитон огня. И чем больше смотришь на неё, тем больше жажда видеть. Как шерстяные нити притягивает к янтарю, так всех тянет к ней.

— Нет, — говорила Матушка. — Её судьба слишком велика для этого дома. Если мех вина вылить в маленькую чашу — вино разольётся. Если она войдёт в этот дом, то будет литься не вино, а кровь.

Но не мог он отказаться от Елены. Она — это счастье, и будь что будет…

Пелопоннес!

Высокий каменный город, и сияющий отцовский дом, пышный свадебный пир! Глаза ломило от серебряной и золотой посуды, она горела огнями ярких светильников. И тысячами цветов переливались богатства, разложенные на блюдах: поджаренная говядина, пряная свинина, отдающее хвойной горчинкой мясо оленей, дичь, диковинные рыбины… И пряная зелень, и дразнящий жажду сыр, белый, как горный снег; и тёплый, вкусно пахнущий хлеб лежал здесь, на гладких столах: пшеничные, овсяные, ячменные лепёшки, медовые, посыпанные тмином, с травами. И виноград утешал взор — уложенный пышными гроздьями, то пурпурно-лиловыми, то нежно-зелёными. В чашах благоухали фрукты, драгоценными камнями играла ягода лесная, чуть горчили орехи в меду.

И вино — старое, или с таинственными приправами, от которых душа уходит в неземные странствия. А вот чистое, светлое, словно огонь, и алое, как кровь, молодое багряное вино. Его можно пить огромными чашами, не пьянея.

Но Менелай пил только воду, слегка подкрашенную вином. Руку приятно тяжелил кубок и питьё было нежно-кислым на вкус. По светлому серебру бежали золотые львы…

Они были похожи на бессмертных богов: гривастый спартанский лев — Агамемнон и его жена Клитемнестра — красавица с непонятной горечью в глазах и с оттенком жестокости в уголках рта.

И Елена! Светлое, высокое чело, увенчанное золотом! И невозможно понять: где золотая диадема, а где — заплетённые косы. Она улыбнулась ему и светло-сапфировые глаза её, более тёмные в огне вечерних светильников, обратились к Менелаю. Она жестом показала, что голодна, и Менелай отрезал тонкий кусок жаркого, покрытый солёной корочкой, текущий прозрачным соком и подал жене на ароматной лепёшке.

И, когда резал, засмотрелся на Елену, и даже не заметил, как порезал ладонь бронзовым ножом с отделкой из слоновой кости и длинным, бритвенно-жгучим лезвием. И лишь потом опомнился, когда увидел тонкую линию крови.

Порыв ветра прошёлся по зале: все окна и двери были открыты, нерезкий сквозняк принёс могучее дыхание моря.

И бессмертные Боги невидимо вошли в их круг, и возлегли вместе со всеми.

Веселье охватило Менелая, закружило ему голову. Слышались радостные мелодии арфистов, веял горьковатый отзвук прибоя, капала кровь, Елена откусывала брашно мраморными зубами и глядела на него радостными очами и Олимпийцы незримо присутствовали рядом. Менелай пролил вино на камень пола в жертву Богине.

— Не оставь меня, Паллада! — прошептал он.

И Афина царственно кивнула ему.

Радостно горел огонь в очаге, дыхание угольев и светильников, запахи мяса, хлеба, зелени и вина смешивались с морским ветром. Пелопоннес!

…близость людей, их единство, их бесконечная страсть — что всё это значит пред волей богов? Ах человек, человек!.. Печальны дни твои, и счастье твоё — полынь…

Пелопоннес! На призрачных волнах ветра вспыхнули крылья парусов — это появились у берега корабли троянцев. Когда Менелай увидел Александра, их доброго гостеприимца, то поразился — как выправился и расцвёл он мощною мужскою красотой. Это был уже не юноша, не подросток.

— Ах, как же ты возмужал, каким красавцем стал! — воскликнул Менелай, обнимая его.

— Ты мне льстишь, — отвечал тот с певучим азиатским акцентом. — Это просто обычная любезность дорогому гостю. Разве не так?

— Ты хитрец! — хлопнул его по плечу Менелай. — Всё ты прекрасно понимаешь, и знаешь себе цену. Ладно, пошли к дому.

С берега они поднимались в гору по каменным ступеням. Страшный, построенный из огромных глыб, акрополь раскрывался перед ними, и свежий ветер взбивал их боевые плащи.

Да, он был очень красив, и Менелай даже почувствовал лёгкую зависть, когда увидел его на пиру. Уж очень удачливо ловил он милости богов. Чистое, слегка смуглое лицо, волосы, крутящиеся широкими вольными завитками, прекрасное лицо, круглые мускулы; даже складки алого плаща сами укладывались в изящный узор. Невольно позавидуешь.

Когда Парис увидел Елену, то потерял дар речи и побледнел, кровь отхлынула к сердцу. Менелай подумал с хищной радостью: «Ага! Прохватило!» Если бы он понимал, безумный, что происходит! Но Бессмертные лишили его разума.

Он сам отпустил Елену на корабль — посмотреть сокровища Александра.

…где главный кормчий и охрана царицы плавали в крови, с перерезанными глотками, переколотые копьями…

Корабли Париса выходили в море — мерные, ровные удары вёсел уносили их в открытый волновой простор.

Никто не был готов к такому неслыханному предательству.

Пока Менелай дозвался кормчих, пока те собрали гребцов, прошло полдня.

Но царь всё же решился преследовать врага — на трёх судах с неполной командой.

Тщетно!

Без пользы носился Менелай, напрасно через сутки раскинул свои сети флот. Азиатские кормчие направили суда не вдоль берега, а в середину моря. Здесь их не мог поймать никто.

Словно небо обрушилось на него.

Когда Менелай вернулся, никто не осмеливался даже смотреть в его сторону.

Страшный, чёрный от горя, он заперся в своих покоях и ни с кем не виделся.

Только Матушка входила к нему.

А потом… Потом заскрипела, загрохотала тяжкая бронзовая телега войны. Пусть Илион падёт! Даже если погибнет Пелопоннес, даже если погибнет Ахайя, даже если весь мир рухнет — всё равно — пусть Илион падёт!

Менелай любил во сне протянуть руку и погладить ладонью старую деревянную обшивку стены. Благородное дерево потемнело от времени, лоснилось и блестело как полированное; приятно было ощутить гладкую, чуть прохладную поверхность. Вот и сейчас Менелай потянулся, чтобы провести рукой по древнему кедру. Но рука его повисла в воздухе.

— Матушка… — удивлённо пробормотал он, пробуждаясь.

И когда пробудился, то понял, что никакой стены здесь не было и быть не могло, ибо лежит он не дома, а в походном шатре, на чужой земле в военном стане.

Да и Матушка ответить не могла. Она умерла три года назад, в Элладе, не дождавшись его возвращения.

Менелай застонал, скрипнул зубами и сел на постели.

Полог приоткрылся.

— Ты звал меня, басилевс?

— Нет, Асфалион. Погоди. Дай мне воды.

— Жаркая нынче ночь.

— Да… Откуда воду брали?

— Родниковая.

— Хорошая вода.

Вернул ковш, тяжёлый серебряный, золотой по краям.

— Как дела в лагере?

— Двое умерли. Но дело пошло на лад.

— Есть ещё больные?

— Нет.

— О Боги! Поверить боишься… Что Ахилл?

— Молчит.

Менелай в ярости ударил себя по колену.

— Будь он проклят, язва Эллады! Клянусь Мойрами, Боги отомстят ему за всё! Что косишься? Думаешь, я неправ? Ладно, не отвечай. Думай себе, что хочешь.

Помолчали. Потом басилевс бросил:

— Помоги мне одеться.

Накинул лёгкий холщовый панцирь, короткий боевой плащ и вышел из шатра.

Тьма стояла вокруг, а небо было белёсым от звёзд.

Книга четвёртая. СОЖЖЕНИЕ. ОРДЕН КИРИЛЛА ИЕРУСАЛИМСКОГО

В этот славный весенний день я поднялся пораньше. Бэзил кликнул Фому. И вот мы с Фомою смотались ко мне домой, на улицу Лысого. Родители уехали на юга и оставили меня на попечение Бэзила, решив, что недели две дачного отдыха не помешают их отпрыску. Я положил в авоську кое-какие вещи, но не это было главным, ибо пришли мы, в сущности, совсем за другим.

Я запаковал свои рукописи в чемодан, и мы оттащили его на Дворянскую. Тащил-то, собственно говоря, Фома, а я плёлся рядом и причитал:

— Не тяжело ли тебе, о Фома?

— Твоя ноша не тянет, — отвечал мой долговязый аскетический друг, обращая обрамлённый бородкой лик в мою сторону. — Да и куда тебе чемодан переть? Вон ты какой бледный.

Воротясь к Бэзилу, мы попили чайку, и потом я не спеша приступил к своей работе.

Во-первых, пересмотрел я все рукописи: не осталось ли чего ценного, заслуживающего внимания (тщетно — сделал только пару выписок).

Во-вторых, собрал всё, да и пошёл в сад. У Бэзила предполагался большой сбор вечером: какое-то важное секретное собрание. Поэтому мне нужно было успеть закончить все дела.

Я заранее выкопал могилу и сел на скамейку перед кострищем. У Бэзила была отличная решётка для сжигания садового мусора — вроде той, на которой изжарили святого Лаврентия, только поменьше и поухватистей. Разжёг я огонь на вырезанных ветвях и прошлогодней листве, поставил поверх решётку, а на ней стал жечь манускрипты.

Плотные тетради горели туго, поверхность быстро обугливалась, и чтобы пламя добралось до внутренних листов, приходилось то и дело ворошить рукописи кочергой.

Уже наступали лёгкие сумерки, когда я пошевеливал кочергою остатки последней тетради. И тут — то ли усталость сказалась, то ли от дыма в голове помутилось, но только померещилось мне…

Да, почудилось мне, что это не груда бумаг, а полусожжённый обугленный труп лежит на кострище. И труп этот — мой.

…жаркая, пронизанная солнцем, пустыня вокруг, на выжженной земле поблёскивают кусочки кремня, песок, и шевелятся остатки пожухлой травы и веет горячий ветер…

— Ты что это здесь? — спросила Виола, и я удивился, откуда она в этой пустыне, но тут видение пропало; я вышел из оцепенения (не без облегчения вышел, сразу скажу).

Я ответил ей в том смысле, что блочные дома, кроме своего дегуманизма обладают ещё одним отрицательным свойством: в них ничего нельзя сжечь. Поэтому настоящая удача — иметь пожилого друга в Старом Городе, который всегда предоставит угол своего прелестного сада, где бы ты спокойно и без лишних свидетелей мог разделаться со своим прошлым.

— Как это понимать: «разделаться с прошлым»?

Я растолковал.

— Кошмар какой-то! — зашипела она. — Ты что, совсем спятил что ли?!

— Ничего я не спятил! — разобиделся я. — Это нормальное творческое развитие.

— Ничего себе нормальное — рукописи в огонь! — завопила Виола, хватаясь за голову. — Что ты натворил?! Тоже мне Гоголь нашёлся!

Тут я сделал мудрое лицо.

— Неужели ты полагаешь, что я повалил бы книги в костёр, предварительно не вычистив оттуда всё самое ценное? Это же черновики — прах, бренный прах мёртвой души. Пускай же она отправляется в жертву подземным богам — и чем скорей, тем лучше. Мы же не первый год знакомы — и ты до сих пор не поняла, что я расту самоуничтожением? Каждый год моя душа удваивается в объёме, а кокон рукописей стягивает её. Значит, его необходимо время от времени уничтожать. Не скрою — процесс болезненный. Но необходимый. Я вылезаю из старой шкуры. Всё это очень остроумно и просто. Ты ведь сама знаешь, что у меня чертовски плохая память. Стоит уничтожить вехи — и всё забывается. Я снова чист и готов к развитию, а со мной остаются золотые крупинки Логоса.

Про Гермеса я предусмотрительно ничего говорить не стал.

— Славно ты это придумал, — пробурчала Виола, глядя на меня с подозрением.

— Да, — гордо ответил я. — Кстати, ты вовремя пришла. Берись-ка вон той тряпкой за этот конец железного листа. Только осторожней, не обожгись. А я возьмусь за другой.

Мы бережно подняли железо, с которого я уже снял решётку, поднесли к яме и аккуратно ссыпали пепел в могилу.

Я отвинтил крышку у плоской бутылки, куда я заранее перелил красное вино, две трети выплеснул в яму, в жертву подземным богам, остальное допили мы с Виолой. Потом я пробормотал: «Покойся с миром!», могилу закопал, и мы пошли по вечереющему саду, и стволы вишен отбрасывали резкие тени на дорожки.

— Из-за чего собрание? — спросил я, волоча за собой лопату и решётку св. Лаврентия.

— Марк будет рассказывать об ордене Кирилла Иерусалимского.

— Погоди.

Я оттащил орудия к сараю и спросил, возвращаясь:

— Не понял: о каком ордене?

— О тайной коломенской организации — братстве или ордене святого Кирилла.

Я остановился. Словно какая-то холодная тень повеяла чёрным пифийским плащом. Видимо, лицо моё здорово изменилось, потому что Виола сочла нужным добавить:

— Ну ты чего? Разве ты забыл, что он занимается всякими тайными обществами? Это его давнее увлечение…

Она пихнула меня в плечо. Я очнулся.

— Чушь какая-то. Откуда в Коломне тайный орден? Отдельные масоны были, старый Лажечников, например. Но целое братство…

— Ну так послушаем. Или ты не хочешь?

— Отчего же? Пошли руки мыть.

Когда мы вступили в зал, Виола воскликнула:

— Смотри, они камин разожгли, злодеи!

Колдунья-Ирэна, как всегда, устроилась в тёмном углу и глядела оттуда рысьими египетскими глазами. Аскетический Фома в своей чёрной водолазке и чёрных джинсах смиренно хлопотал около самовара, а Бэзил доставал хрусталь из готического буфета.

— Сегодня особенный, таинственный день, — произнёс наш старый добрый кюре-гладиатор. — День трагических загадок и грустных воспоминаний. Так пусть же у нас будет уютно в этот день.

И тут, взглянув в его стальные глаза, я как-то мгновенно вспомнил утро нашего знакомства. Да, да. Ах, Мнемосина, за что ты меня так? Ведь и в самом деле забыл. Но сейчас, слава богам, вспомнил. Тогда ещё чудовищно рано выпал огромный заряд снега, ужасный холод был. Зловещий день…

Мы возвращались из Егорьевска в дребезжащем и вонючем рейсовом автобусе. Как раз мост развели и все стояли на ледяном ветру, в лёгких одежонках. Зелёные — да, зелёные! — ветви ив шелестели под снегом. Кремль поднимался за рекой, словно вырезанный алмазным резцом. И текла Москварека (именно так, по-коломенски — в одно слово — Москварека!) стальная, как стальные глаза моего соседа. Мы взглянули друг на друга — и разговорились. Бывают такие случаи неожиданного психологического магнетизма. Слово за слово — и через час я уже согревался у него на Дворянской, попивая рыцарский мускат и глядя на оранжево-красную ограду Архиерейского подворья. Говорят, когда-то она была белёной, но штукатурка давно уже истлела и лишь кирпичная кольчуга, ветхая, изъеденная временем, осыпающаяся кирпичным прахом — алела в окне.

Тогда он был для меня Василием Ивановичем. А потом я познакомился с его племянницей Виолой и её друзьями. Марк появился позднее.

Так же как и сейчас.

Виола пошла ему открывать, а Бэзил спросил меня:

— Что погрустнели?

— Не погрустнел. Я задумался. Вспомнил, как мы с вами впервые встретились.

— А! Тогда ещё холод был чудовищный, и мост никак не сводили. Помните, когда мы пришли, Виола драила паркет под Вивальди?

— А под что же ещё прикажете, под Баха что ли? — сказала Виола возвращаясь. — Нет, Вивальди веселей.

Заскрипел паркет и в сопровождении нашей подружки, точно сошедшей с возрожденческой картины, золотистой, скуластой, узкоглазой Виолы, явился грузный Марк. И вместе с ним вошла тьма — проклятая Коломенская Тайна. В руках у него был кожаный талмуд; только пейсов и кипы́ не хватало. Он кивнул нам своим семитским носом и уселся в почётное кожаное кресло.

Когда я вспоминаю эту сцену: Марк у лампы, у накрытого стола, его выпуклые глаза, библейский лоб, рассечённый морщинами, словно древнееврейской скорописью, мешковатое лицо, тёмный костюм — не верится, что он уже мёртв.

Ах, Марк! Не в доброе время мы встретились с ним.

— Короче говоря, — закартавил Марк, — вот рукопись. Здесь уникальный материал по истории Коломны. Или нет, не точно. Сказать «уникальный материал» — значит, ничего не сказать. Это воплощённая Коломенская Тайна, будь она проклята! Эта книга из самой сердцевины Ордена Кирилла Иерусалимского. Но она требует длинных вступительных речей. Готовы ли вы слушать их?

— Ну и дураки были бы мы, если б отказались, — вылез я. — Впервые в жизни слышу об Ордене. А ведь считаю себя коломенцем.

— Я не скажу, что совсем ничего не слышал, — заметил Фома. — Не скажу. Но от дополнительных сведений отказываться не стану.

— Да уж, — добавила Ирэна.

Марк поглядел на нас с грустью и опасением.

— В таком случае скажем несколько слов о происхождении рукописи. Но стоит ли это делать всухую?

— Действительно, — согласился Бэзил. — Ну-ка, Фома, давай.

Шампанское бухнуло из ледяного ведёрка.

Хлебнули замороженного вина, и Фома произнёс, глядя на манускрипт:

— А книга-то старая… Если не секрет — как вам вообще пришла в голову мысль заняться таким, несоветским, я бы сказал, делом, как древности Коломны?

— Стародавняя история… Всё началось с хироманта. Помнишь, Бэзил?

— Ещё бы! Митяй нас туда затащил.

Словно повеяло загробным холодом.

Слева от кафельного камина среди прочих фотографий и картин висела небольшая коричневая круглая рамка и в ней — фото улыбающегося молодого человека, прекрасного, как юный бог. Я знал, что это Митяй — друг семьи; но о нём никогда не говорили. Какая-то тягостная тайна, какая-то трагедия была связана с ним… И вдруг…

— О-о, Митяй был большой специалист на такие штуки, он умел находить чудесное.

— А я ему верил, Марк.

— А я и до сих пор верю. Во всём, что связано с Митяем, много интересного. Нет, не то слово. Много страшного, вот как я сказал бы.

— Этот хиромант — жутковатый был человек…

— Товарищ Холопьин? — сказал Марк.

— Да, Станислав Холопьин… Всё у него сбывалось! Одного только не могу понять…

— Чего, Бэзил?

— Да вот почему он велел Митяю нас обоих опасаться? Митяй нам о своём разговоре рассказал; я-то о своём промолчал. Да и ты тоже.

— Почему? — Марк пожал плечами. — Значит, от нас действительно исходила угроза. Впрочем — от кого она тогда не исходила?

— Брось! — возразил Бэзил. — Конец сороковых — это же вегетарианские времена.

— Да? А как же тогда Митяй? Опасность была, и почти во всех. Взять хотя бы этого хироманта. Ведь, в сущности, он и погубил Митяя.

— А ведь верно.

Тут Ирэна не выдержала и вмешалась в их разговор — со странной усмешкой, от которой по спине мурашки бежали.

— Мне кажется, вы немного увлеклись. И забыли про всех остальных. Во-первых — объяснитесь, что это за хиромант и, во-вторых — как это он погубил Митяя.

— Хиромант самый обыкновенный. По руке гадает… — начал Бэзил.

— А я-то думала — по ноге! — глаза Ирэны сузились от мгновенного бешенства. — Ты за кого меня принимаешь? За говорящую женщину Альберта Больштедтского?

— Ну-ну, не злись. Прости меня, старика. Я забыл, что ты у нас — доктор магии. Но дело действительно обстоит так. Жил в наше время в Коломне хиромант…

— У кремлёвской стены… — как-то нездешнее сказал Марк (и видно было, что дух его блуждает в туманах прошлого). — У городской стены. И красно-оранжевые кирпичи цвета эллинского муската нависали над его маленьким садиком; иногда казалось — громада, подгрызенная временем внизу, вот-вот рухнет. А в тёмной комнатке лежали повсюду старинные магические книги и таблицы.

— Он-то и рассказал впервые о старике Це́лере… — подхватил Бэзил.

— Да, Ирэна… Именно это имелось в виду. Когда он вывел нас на старика Целера, он погубил Митяя.

— Что это значит?

— Митяй был увлекающийся человек, — сказал Бэзил. — Он был гений, Ирэна. А Целер показал ему чудесную страну. Он отравил его коломенской тайной, коломенской стариной. Он всех нас отравил. Не прямо, опосредованно. Через Митяя.

— Я не понимаю, — Ирэна схватилась за виски. — Не понимаю! Сначала хиромант. Потом какой-то Целер выплывает. И выходит, что он — косвенная причина гибели Митяя. Причём до сих пор все вы говорили нам, что он — обычная жертва репрессий, отделывались недомолвками. А на самом деле причина заключения — в некой тайне, которую вы по неведомым идиотским причинам (неужели — из педагогических соображений?) скрывали от меня и от Виолы. Хранили нашу девственность.

Она посмотрела на старших спокойным взглядом, от которого у меня опять холод по спине прошёлся, и спросила:

— Кто такой Целер? И какого дьявола вы до сих пор молчали?

— Боялись. Неужели не понятно? — Бэзил даже плечами пожал.

— Так почему же вас нынче прорвало?

— Помирать скоро… — вздохнул Бэзил.

— А помирать с чёрной совестью нелегко, — согласился Марк и опять кивнул носом.

— Что же произошло?

— Ах, Ирэна, Ирэна… Нас — меня и Марка, связывала очень тёплая дружба, ну, как это бывает в юности… Может быть, потому, что были одноклассниками. А Митяй учился в параллельном.

(При этом слове Бэзила я внутренне содрогнулся: Параллельное Существование вспомнил).

Ах, как он любил Город! Ведь он, Митяй, впервые показал нам руины Крепости, и мы там облазили всё. Сначала даже было страшно. Представьте: высота стены пять — десять метров, а верхушка у неё узенькая — тропинка шириной в кирпич. Ходишь, как по лезвию… Но ведь привыкли, — недели не проходило без наших путешествий. Мы видели Коломну и днём, в хитоне солнца, и ночью. И мы видели её не снизу, как все, а сверху — со стен. Тогда мы поняли, наконец, сущность Города. Это страшный, влекущий и таинственный, дремлющий дракон.

— Заколдованный дракон… — добавил Марк.

— Да! — стукнул Бэзил по столу. — Заколдованный, прикрытый личиной провинциального городишки, и от этого, может быть, ещё более жуткий. Митяй рассказывал нам удивительные истории о каждом храме, каждой башне, он поразительно много помнил, а чего не помнил — придумывал. Так он открывал нам Город.

— И людей, — добавил Марк.

— Да-да, и людей. Однажды, уже в институтскую пору, он затащил нас к этому самому хироманту. Приветливый такой старичок. С каждым из нас пошептался…

— Я до сих пор про этот шёпот помалкиваю, — поёжился Марк.

— Я тоже. Он называл это «научными консультациями». Смотрел на ладонь, сверялся с таблицами и книгами, и предсказывал будущее. То, что он знал прошлое, об этом я не говорю. Это как-то можно представить. Предположим, человек может угадывать чужие мысли, как Вольф Мессинг, например, или ты с Виолой. Но он знал будущее. И его предположения сбывались. Хотя главное не в этом. Главное, что Митяй ему понравился; стали они встречаться, беседовать, и старик постепенно вывел его на Целера. А Целер был Хранитель. Существовало такое старинное коломенское Братство Святого Кирилла Иерусалимского — орден Хранителей, которые таили коломенские сокровища — память Коломны. Помнишь, как это было?

— Ещё бы! — хмыкнул Марк. — Как-то вечерком сидели мы в гостях у Митяя, в Покровской слободе, а он и говорит: «Вы знаете, я познакомился с Хранителями». Ты ещё тогда вылупился и спрашиваешь: «А кто это такие?»

— Правда?! — завопил Бэзил. — Не может быть! — и захохотал.

И оба они захохотали, загрохотали. Долго хохотали, минут пять, всё остановиться не могли. Бэзил за бока ухватился, а Марк слезу утирал горючую.

— Да, ведь верно, было дело, — простонал Бэзил. — Ну и что дальше?

— А дальше он так и сказал, что этот самый Холопьин и вывел-де его на одного старого старожила, Хранителя духовности и мистических знаний.

— Погоди, — остановил его наш хозяин. — Но ведь Холопьин тоже был Хранителем.

— Конечно. Но он знал только часть тайны, в основном — о реликвиях Успенского собора. А Целер знал всё, или почти всё. Он был, так сказать, великим магистром ордена — Марк сощурился и поглядел в огонь камина — Уже сам кабинет о многом говорил.

— Ах да, точно! Он ведь описывал его кабинет: тёмные драпировки, резную мебель, шкафы чёрные, книги, иконы, пряный тяжёлый запах древности.

— Да… — подхватил Марк. — И сундуки с огромными книгами, и алхимическую посуду, и древний персидский ковёр на стене, а на нём — старую-престарую панораму Крепости, сделанную на дереве каким-то неведомым богомазом в начале XIX века.

— Пр-роклятие! — заорал Фома. — Что ж вы раньше молчали?!

— Ах, не волнуйся так, Фома, — успокаивал его Марк. — Целер умер ещё до твоего рождения, ты не мог с ним беседовать. Расскажи мы тебе о нём — что это изменило бы?

— Да не в этом дело… — начал, было, Фома, но Виола его перебила:

— Погодите вы препираться! Что было дальше?

— Митяй рассказывал, что в Коломне есть такие исторические пласты, что нам и во сне не приснятся, — Бэзил на мгновение задумался — Да… Никто в России об этом не имеет ни малейшего представления. Носителем секретных сведений было таинственное общество, ведущее своё начало, по меньшей мере, с XVIII века.

За двести лет они накопили несметное число древностей и реликвий. И, может быть, самая драгоценная из них — огромная «История Троянская», хранящаяся в отдельном ларце. Это подробнейшая хроника Троянской войны, составленная на основе гомеровских поэм и всего илионского цикла, с грандиозным символическим истолкованием. Предполагалось, что её создавали в эпоху Ивана III обрусевшие греки.

Интересно, что Братство Святого Кирилла разделялось на несколько тайных сообществ, каждое из которых носило особое имя. Самое могучее из них называлось — «Илион».

Только я услышал от Бэзила это слово, как дыхание у меня перехватило, в глазах зарябило, но едва я раскрыл рот, чтобы спросить, как Фома возопил:

— О горе мне! — и замычал, и долго ещё мы ничего не слышали от него, коме горестного мычания.

— Да, Фома, — вздохнул Бэзил. — Я тебя понимаю. Там были несметные богатства. Впрочем, нас с тобою может утешать кое-что. Я полагаю — примерно пятьдесят из ста, что Митяй, просто выдумал своего Целера. Многое дал бы я, чтобы порыться в таких книгах. Но вполне возможно, что Митяй просто всё наврал.

— Ничего Митяй не наврал, — неожиданно прокартавил Марк. — Я видел библиотеку. Я там был.

— Что?! — глаза у Бэзила полезли на лоб.

С полминуты стояла мёртвая тишина.

— Как интересно… — мрачно протянула Виола.

— Да, Бэзил… Я побывал у Целера и всё видел своими глазами. Митяй передавал обстановку очень точно: и ковёр, и шкапы, и сундуки с книгами… И ещё в углу огромный киот с древними иконами. Митяй на них не обратил внимания, но я-то глянул. Это был XVI–XVII век; с ума сойти можно! Ах, а книги какие, какие рукописи!

Бэзил уставился на него и смотрел очень пристально:

— Но ведь Митяй не водил нас к Целеру. Выходит — ты выследил Митяя, шпионил за ним?

— Да ладно! К чему бросаться словами? «Шпионил», не «шпионил»… Конечно, пришлось последить за ним… А что мне оставалось делать?

— Это ужас, ужас какой-то!

— Брось, Бэзил, старина. Ты же меня знаешь. И Митяй тоже знал. Я не могу противиться искушению книгой. И даже не книгой — а тайной, которая в ней содержится. Митяй сам виноват, что заставил меня следить за ним. Как бы то ни было, а сделанное — сделано, и я о том не жалею. Я видел сокровища Целера, а это — нечто более ценное, чем незапятнанная мораль.

Марк вздохнул и грустно покачал головой:

— Да к тому же юность вообще беспринципна и склонна к такого рода «приключениям». Тогда для меня это была всего лишь игра, своего рода спорт. Это же так интересно: слежка, требующая умения замаскироваться, не быть узнанным твоим собственным другом. А потом, когда, наконец, я увидел их встречу на «Блюдечке», в старинном кремлёвском сквере, надо было продумать, как подобраться к Целеру, «случайно» заговорить с ним, войти в доверие. Игра, игра… Но в результате — я нашёл такое сокровище, встреча с которым оправдала всё!

— Что там было? — в исступлении простонал Бэзил.

— Я ходил к нему всего лишь несколько раз и составил только общее представление. Но и этого было достаточно. Там, в тёмной комнате, тесной от спрессованного времени, таились на полках старинные мистические трактаты, Священное Писание в разных переводах, и, что самое удивительное — бо́льшая часть этих книг была не отпечатана свинцовыми литерами, а переписана от руки! Но я не вчитывался ни в каббалистику, ни в западный мистицизм, ни в богословие восточных отцов. Не было времени. В основном мы говорили о Великой коломенской хронике — «Книге Смарагд».

— Ага! Значит, ты видел подлинник?!

— Ну как тебе сказать… Подлинник… Пожалуй и так, если подлинником можно считать рукопись рубежа XIX–XX веков. В любом случае это был тот манускрипт, из которого делал выписки Митяй, и на основе которой я создал вот эту Чёрную «Книгу лесов». А «Книга Смарагд» была толстой тетрадью в кожаном переплёте, снаружи которого вытиснен был треугольник с надписью кириллицей: «Илионъ». Один из семи знаков Братства Святого Кирилла Иерусалимского.

— Погодите — вмешался я в разговор, (у меня даже пальцы стали дрожать). — Погодите… Илион… но почему всё же Илион? неужели только из-за «Истории Троянской»?

— Август, я не могу ответить вам с абсолютной точностью. Ясно, конечно, что дело здесь не в одном старинном манускрипте. Здесь должен быть символический смысл, но какой — об этом лишь догадываться можно. Судя по обмолвкам Целера — это очень архаическая идея, восходящая ещё ко временам Иоанна Грозного. Вы помните, как он разглагольствовал о происхождении царской власти на Руси от Рима?

— А! — завопил я. — А ведь Рим-то основали троянцы!

— Вот именно. Во всяком случае, это утверждал Вергилий. А он на Западе почитался едва ли не наравне с евангелистами. Насколько средневекова эта идея на коломенской почве — сложно сказать. Может быть, коломенцы додумались до неё только в XVIII веке; время тогда способствовало полёту фантазии. Но вполне возможно, что это действительно очень древнее предание. Но почему вас так волнует именно этот вопрос?

— Да ведь я пишу книгу о Трое.

— Вы?! Да-а… Признаться…

Помолчали. Открылась ещё одна бутылка, закипело вино. Бэзил помялся, а потом спросил у меня с какой-то удивительной деликатностью:

— Слушайте, юноша, а что вас потянуло на такой несовременный сюжет, если откровенно?

— Если бы я знал! О боги, за что мне такие мучения?!

— Мой бедный юный друг… — вздохнул Марк. — Вы пали жертвой коломенского даймона… Коломенский воздух отравил вас! Средиземноморская соль пронизывает его, как радиационное излучение. Боюсь, что вы — мутант, мой дорогой. Вы за собой не замечали никаких странностей?

— Оставь парня в покое! — рявкнул Бэзил.

— Значит, так оно и есть, — погрустнел Марк и с отвращением огляделся вокруг. — Бедлам!

Виола, Ирэна и Фома при этом как-то стыдливо опустили глаза. — Я-то думал, что кроме Бэзила и меня вы — третий нормальный в нашей тёплой тесной компании. А на деле-то всё оказывается наоборот. Что нам делать, Бэзил? Кому передавать «Смарагд»? эти две кукушки чужие мысли читают, этот псевдохристианский аскет предвидит будущее… Оказывается, и Август туда же.

— Да ладно вам, Марк! — махнула рукой Ирэна. — Вы думаете, нас в психушку посадят? Не посадят. Мы же с Виолой всё насквозь видим, а Фома всё чувствует заранее, что же мы — не сможем замаскироваться под нормальных? Чушь! Вот с Августом, конечно, сложнее… Ну ничего, мы его подлечим, травками отпоим, через неделю он будет как огурец — от обычного ничем не отличишь!

— Илион… — простонал я.

— Бедный вы, бедный… — посочувствовал Марк. — Ну что ж, раз вам это так необходимо, я постараюсь ничего не пропустить…

…Митяй «купил» хироманта Холопьина, а потом и Целера — на старине. У него было обаяние, способность слушать, знания, наконец. Так он вошёл в круг Хранителей, и я следил за ним по случайным проговоркам. А потом я и сам познакомился с Целером и узнал всё не хуже Митяя. У нас со стариком заключился молчаливый союз; Митяй, конечно же, не знал, что и я тоже — посвящённый. И мы частенько встречались со стариком в уютном сквере на «Блюдечке». Целер сидел на лавочке, глядя на Москвареку, на заречный Бобренев монастырь, чертил тростью на песке мистические знаки и мы говорили о старине.

И выяснилось вот что.

Существовало на рубеже XV–XVI веков некое книжное собрание, так называемая Государева Либерея или, как её ещё называли — Библиотека Иоанна Великого. Самое прямое отношение к этому собранию имели русские филэллины, а также обрусевшие греки, принесшие сюда, на Русь, заветные книги. Думаю, не обошлось и без еретиков, так называемых «жидовствующих», которые увлекались каббалистикой, но вынуждены были держать свои «знания» в тайне. Я раньше думал, когда молокососом был, что все эти рассказы о Библиотеке — чушь.

Ан нет! Была тайная Либерея.

Были три сундука с книгами, были кивоты для драгоценных томов, были ко́робы для свитков, хартий и столбцов! Были — и я знаю это не по рассказам Митяя. Я сам держал эти вещи в руках…

Стало тихо. Подошла Ночь и заглянула в окно. Молчал осаждённый акрополь. Марк закрыл лицо и сквозь сплетённые, словно корни, смуглые пальцы зазвучал его голос:

— Сколько там было Тетраевангелий, отпечатанных ещё в XVII веке, сколько написанных от руки… Одно из них до сих пор стоит у меня в глазах: плотный пергаме́н, испещрённый фантастическими заставками: драконами, причудливым зверьём, загадочными фигурами. Листья и геометрический орнамент сплетались в невероятный узор, мерцала киноварь, золото, голубые и белые краски. И чудесные миниатюры — символы евангелистов — открывали каждый раздел. Целер уверял меня, что это Андрей Рублев. Там были ветхие латинские и греческие книги, которые, казалось, развалятся от одного взгляда на них, и страшные Апокалипсисы и какая-то оторванная половина Апостола, переводы арабских трактатов, «Шестокрыл», Косма Индикоплов, обрывки из Талмуда, требники, литословы, «Астроло́г», несколько огромных томов хроник, летописей и хронографов — латинских и славянских; среди них — закованный в старую кожу и свинец «Коломенский хронограф», начинающийся почему-то с Сотворения мира и «Еллинский летописец», и громадная «История Троянская». Дайте вспомнить… Рукопись поистине грозная. Какой-то бронтозавр! Представьте себе, Август, фолиант, облачённый старым бархатом, настолько старым, что он потерял уже и структуру и цвет, и на этом фоне ещё более зловеще смотрелись литые серебряные жуки, массивные наугольники, сплетённые из чеканных виноградных листьев и фигурные, на редкость сохранившиеся застёжки.

Это была рукопись XVII века, явно переводная, выполненная в очень старой манере полууставом изумительной красоты. Каждый раздел открывался символическим изображением. На титуле, в пышной виноградной раме, горящей зелёными листьями и вишнёвыми гроздьями, был такой заголовок: «Книга, называемая Илион, или История Троянская, в ней же повести, как осаждали великий град камен, о сказании Омеровом и сокровенное толкование, что сии повести знаменуют и яко по ним изведать будущие дела».

И дальше, представьте себе, подробнейшее изложение предыстории троянской осады, описание войны точь в точь по Илиаде, по Одиссее и другим поэмам. И вот — каждая сцена, каждая деталь — проходит анализ по четырём категориям.

Представляете ли вы себе, положим, царский скипетр с золотыми гвоздями, истолкованный по четырём категориям? Оказывается — в гибели Трои — залог её будущего возрождения, а это возрождение, в свою очередь, означает Воскресение Христово.

Уму непостижимо!..

И над всей этой бездной фолиантов, над этим прущим через край потоком человеческой мысли, которая, кажется, вот-вот разорвёт тугие доски переплётов — призрак, Целер, — высокий сутулый старик лет 90 с длинной белой бородой, в донельзя потёртом старом-престаром костюме, который из чёрного стал уже серым.

Лицо его — выцветший гербарий — контур некогда живого цветка; глаза поблекли и казались слепыми, но видел он совсем неплохо для своего возраста. И голос был молодой, словно не принадлежащий ему. Он говорил мне:

«Никто не мог справиться с нами. Ни здешние епископы, ни русская инквизиция XVIII века, ни имперская бюрократия. Где уж этому вашему усатому упырю успеть. Братство преданных науке соратников несокрушимо. «Илион» — невидимая крепость, а невидимое разрушить нельзя. Тайная сеть Хранителей сторожит Либерею и бо́льшая их часть даже не догадывается — кто их соратник».

Да, Август, Государева Библиотека делилась на семь Хранилищ. Я видел только «Илион». И я видел его падение.

— Падение?!

— Да, Август, падение. Был ужасный пожар и, подобно своему первообразу, реальной Трое, коломенский «Илион» исчез, испепелённый огнём. Деревянный дом Целера сгорел, и вместе с ним исчезли сокровища древности. Я видел пожарище за алтарями Успенского собора. Огонь был так силен, что даже подпол провалился, зиял, точно чёрная могила.

— Так это не старый ли дом Ерусалимского? — спросил Бэзил.

— Именно, мой добрый друг. Это был старый дом Ерусалимского. А Целер — это Ерусалимский.

— Выходит, коломенский Илион погиб… — прошептал я.

— Не совсем так — утешил меня Марк — Дело в том, что некоторые части Либереи дублировались в других Хранилищах. Так что я не исключаю, что в каком-нибудь старом коломенском доме ещё хранятся остатки «Илиона». Кроме того, Целер ведь успел раздать некоторые книги молодым Хранителям. Мне он отдал черновики «Книги Смарагд». Смотрите, Август, вот он — обломок коломенской Трои… Теперь вы поняли, почему Хранилище носило имя «Илион»?

Я молчал.

— Послушай, Марк, но ведь с этим пожаром в доме Ерусалимского дело нечисто?

— Ещё как нечисто… Рассказывали, что к нему пришли «гэбэшники». Так вот — они погибли в огне вместе с Целером. По крайней мере, был такой слух.

— Выходит, его выдал какой-то провокатор, также как и Митяя?

— Возможно. Не исключено даже, что это был один человек…

— Но кто же выдал Митяя и Целера? — неизвестно кого спросила Ирэн.

— Какая разница? — с ожесточением бросил Фома. — Всё равно «Илион» погиб. Тоже мне, «конспираторы»…

А я ничего не сказал. Я только сидел, и голова у меня кружилась — то ли от выпитого вина, то ли от всего услышанного.

Вдруг раздался резкий, неожиданно холодный голос Бэзила:

— Ну а ты, Марк, на чём ты «купил» Целера?

— О Силы небесные! Как ты наивен, Бэзил! Мог бы и сам догадаться. На Православии, на Православии сошлись наши интересы! Ну и болван же я был!

— Болван? Почему?

— Целер оказался не простаком, нет. За ним стояла такая страшная Сила, которая раздавила меня. Я хотел перехитрить его, а он, вернее — вернее его Сила, перехитрила меня. Именно тогда я уверовал. М-да, странный источник для катехизации… Но что можно было сделать? Дух веет, где хочет.

— Уверовали? — воззрился на него Фома. — И во что же вы уверовали, если не секрет?

— Во Христа, мой юный неофит. Да, да, что вы так разволновались? Я уверовал во Христа Иисуса… О Господи! Ах, горе ты, горе! — завопил он, схватил бокал шампанского и выпил залпом. — Ах, ёлки-палки! Будь я проклят! — налил дрожащей рукой, выпил ещё.

Бэзил закурил. Терпкий дым сигары поплыл над нами. Фома поставил старинные бронзовые шандалы с восковыми свечами и странный их свет — тёмный и одновременно слепящий, озарил нас мистическим покрывалом. Вино ударяло в голову.

Поставили чай, пили его, крепкий до горечи.

И Бэзил сокрушённо говорил:

— Ах, Марк! А я и не знал…

— Где тебе, балабону старому, догадаться.

— Но ведь ты даже намёка не делал.

— Зачем? Мы же в лагере живём, а значит, опаска нужна, всё в захоронки прячь. Что говорить лишнее? На работе бы узнали — вылетел бы тут же. Куда там! Член партии — в церковь таскается! Украдкой ходил, только к знакомому священнику и службу стоял не в храме, а в алтаре, где никто не увидит. Старый наш Богоявленский храм, с потемневшей позолотой, с почерневшими от ладана и свечей стенами… Жертва всесожжения…

— Не могу понять, как это тебя угораздило? Потомственный коломенский еврей…

— Еврей? Шакал я, сволочь я, а не еврей!

— Ты что, рехнулся? Или перепил? Если так убиваешься — зачем тогда крестился?

— При чём тут крещение, дубина? Дело не в крещении, а во мне! Раньше я делал гадости и горюшка не знал. А как Православие принял, тогда понял, какой я подонок! И как мне с этим жить, с тем, чему нет прощения?!

— О чём ты? — спросил его Бэзил.

— А вот этого я тебе не скажу, — прохрипел тот и замолчал.

Тут заговорили мы все, и каждый нёс свою околесину. Фома — что-то о славянском понимании Христа, я же доказывал ему бесплодность арийского движения. Арийцы, — говорил я, — лишены цельности. Чтобы придать их движению смысл, необходим элемент иной духовности, иной крови. А Виола с Эйреной сидели друг против друга, слегка осунувшиеся, худые, с непонятной печалью в глазах и грустно, чуть слышно, говорили между собой, что на свете жить стало тоскливо, что в конце века опять маячит конец света, и хорошо бы скорее конец света, потому что старшие изоврались, изолгались, ни в чём им верить нельзя. Да, изолгались. Ну как, в самом деле, можно носить камень за пазухой столько лет, скрывать что-то, и от кого скрывать! — от них: пусть и не родных, но всё-таки почти своих детей.

— Бедная… — соглашалась Эйрена.

— Милая… — отвечала ей Виола.

И они целовали друг друга, моргая ресницами и, кажется, собираясь плакать.

О боги! Вы смешали моё счастье с горьким вином! О как я помню эти вечера, когда ночь плыла заполночь, когда молнии мыслей скользили в наших, возбуждённых теином, кофе и алкоголем мозгах, когда чадили и текли свечи и свежий яд сигар заволакивал потолок ладанным призраком! И Эйрена, одетая в пепел прошедшего, и Виола в цветах Боттичелли, были бессмертны. И Марк с Бэзилом, бормочущие, как два медведя, и длинный Фома — все мы не были присущи смерти. А свечи горели, и шампанское кололо язык ледяными иглами; пахло ванилью, шоколадом, табаком, и ночь плыла заполночь. Но горе моё сидело во мне — горше, чем язвительные речи Ахилла Пелида, страшней, чем ядовитая стрела этого троянского выродка.

О, Елена!

Зачем боги привели меня увидеть кожу твою, овеянную прозрачным огнём?

Зачем ты не отнимешь память мою, Гермес?

Медленно, словно тяжёлая триера, плыл и разворачивался наш вечер, под невидимым ночным ветром оживали его паруса.

И медленно, как шифр, проступающий от огня, стало проявляться. Значит, вот оно как… И Митяй и Марк прошли посвящение. Они стали молодыми Хранителями, и Целер передал им несколько рукописей. Что-то Митяй скопировал прямо у него в доме, на Соборной. Но рукописи исчезли вместе с Митяем, утонули в потоках гноя и крови, заливших страну. Осталось только несколько обрывков у Бэзила.

А вот Марк сохранил наследие Целера. Правда, черновой вариант «Смарагда» производил пёстрое впечатление: Целер не успел сбалансировать разные тексты. Здесь бросались в глаза фрагменты «Истории Троянской», летописей, устных легенд, разных специальных книг.

Марк внимательно просмотрел текст, прочитал остатки митяевского архива, проработал гору литературы, попытался вспомнить, что было в книге Целера и начал переписку. И вскоре он понял, что «Смарагд», зелёный, таинственный, мерцающий «Смарагд» вновь встаёт перед ним, словно феникс, начинающий очередной круг своего существования.

Семь лет он ворочал пласты коломенских тайн, где перемешаны глина и перегной, пепел и песок, камень и кости. И, наконец, явилась рукопись, сделанная в чёрной, сшитой из старых тетрадей книге, которую он почему-то называл «Араньякапарва» или «Книга лесов». Похоже, там сначала было что-то из индийской мифологии, но потом Марк это бросил, чтобы раскрыть линованные страницы уже для загадочного «Смарагда».

— Вот что я должен сказать вам, дети мои, перед тем, как начну читать «Книгу Смарагд», — произнёс Марк, оглядывая нас. — Мне уже скоро умирать, и остатки «Илиона» надо передавать в надёжные руки. Бэзил тоже стар, ему поздно становиться Хранителем. Есть, кроме него, только четыре человека, которым я вполне могу доверять. Готовы ли принять на себя эту ношу? Готовы ли хранить Тайну Города?

— Да, — сказал Фома. — Я отвечаю за всех.

Мы все кивнули.

— Это хорошо, что вы сказали за всех, — продолжал Марк. — Дело в том, что вы будете главным в Хранилище. Ирэна и Виола слишком увлечены своим оккультизмом, как, впрочем, и Август. Вы наиболее серьёзный из всех, вам и будет в своё время передана бо́льшая часть архива. Об этом мы поговорим особо… А сейчас я прочитаю вступление, которое написал Целер для «Книги Смарагд».

И вот что мы услышали из уст Марка, и чем дальше слушали, тем меньше верили, что всё это — страницы реальной рукописи, а не бредовый сон…

«Вот начало «Книги Смарагд». И вот предисловие к заветному коломенскому Преданию. Ибо я должен испросить прощение у своих братьев и у потомков. C давних времён был запрет на запись. Нельзя было показывать миру коломенскую святыню. Но в середине семнадцатого века от Воплощения Господа жестокая моровая язва опустошила Город и значительная часть сокровищ погибла.

Тогда иерей коломенской кафедры Петр Гречин впервые начал записывать коломенское предание. Его рукою были сохранены многие древние книги. Дабы спасти Государеву Либерею и другие святыни Коломны, было основано Братство святого Кирилла Иерусалимского. Его разделили на семь Хранилищ, чтобы тайна Города осталась нерушимой даже во времена гонений и бедствий. Вот имена Хранилищ: «Илион», «Гермес», «Смарагд», «Неопалимая Купина», «Адамант», «Цветник», «Врата».

От Великого Иоанна идёт Государева Библиотека. Много времён было — и славных, и тяжких. Самое полное собрание Иоанн Великий сосредоточил в государеве дворце. Но после его кончины часть Либереи разошлась по монастырям на помин души, часть перешла в казну коломенского владыки, а часть была сложена в подклете дворцового Воскресенского храма.

Тогда-то коломенцы и начали переписку тайных книг для себя. Бо́льшая их часть сходилась на епископский двор и в библиотеку Успенского собора. Особенно приумножил свою Либерею владыка Митрофан, да упокоит Господь его душу в селениях праведных. Но владыки были разными. Одни епископы приумножали собрание, иные же его разоряли. Известно, что несколько десятков книг были сожжены.

К тому же после кончины каждого епископа многие книги раздавались в иные города, в монастыри — на вечное поминовение.

При Иоанне Грозном часть Либереи из государева дворца перевезли в Москву. Но к тому времени уже немало томов из неё были переписаны и находились в надёжных руках.

Очень много книг погибло при Смуте, когда Коломну поляки и воры взяли при Царице Марине и когда отважного владыку Иосифа в плен захватили.

Но кончилась Смута, и снова коломенцы начали строить свою книжную крепость. Но потом гонение открылось на владыку Павла, его свели с кафедры и отправили в ссылку, а Коломенскую кафедру Патриарх Никон себе забрал. А потом пришла чума. И, как было сказано, остатки Государевой Либереи решено было спасти. И Петр Гречин со своими товарищами учредил Братство святого Кирилла, и, когда Петр умер от моровой язвы, главным Хранителем стал иерей Сергий Коломнятин. Этот Сергий свершил немало подвигов. Он переписал коломенские тайные книги, летописи, спас бесценные рукописи, которые во времена патриаршества Никона находились в небрежении и погибали.

Самым губительным оказался восемнадцатый век. Тогда больше всего переписывалось книг, но тогда же они больше всего уничтожались. Особенно ужасны были потери во время великих пожаров 1742 и 1799 годов. Последний усугубился ещё и тем, что как раз тогда упразднили Коломенскую епархию, а кафедру перевели в Тулу. И епископ Мефодий ограбил Коломну, перевезя с собой драгоценные реликвии на восемнадцати возах, в том числе — и остатки Государевой Библиотеки.

Позднее нам удалось разыскать и выкупить несколько тульских книг, но они были не слишком ценными, а куда разошлись остальные, так и не удалось узнать.

Некоторые Хранители умирали, не успев передать свои собрания в надёжные руки, и тогда коломенская святыня становилась добычей библиофилов и любителей древности. Именно тогда купцы, братья Хлебниковы, передали Карамзину несколько драгоценных летописей, которые потом сгорели в Московском пожаре 1812 года.

Полностью иссякли три Хранилища: «Адамант», «Цветник» и «Врата». От остальных сохранились разрозненные части и только «Илион» остаётся нерушимым… И это странно. Столько всего обрушилось: погибла страна, погибла Коломна, люди исчезли с её улиц, вместо них появились гомункулюсы, а люди пропали в тюрьмах, погибли от пыток и казней. Вернулись времена Нерона; и даже страшнее — Зверь воцарился.

Душа Города отлетела. Так опадает листва в мёртвом лесу. Ушли целые поколения. Но Господь судил мне прожить бесконечно долгую жизнь, и я остался один, как заколдованная ветвь, что держится на прежнем месте и всё никак не может умереть.

Пал великий Город!

И мне, как библейскому старику, лишь остаётся плакать на пепелище Иерусалима.

«Враг простёр руку свою на всё самое драгоценное его; он видит, что язычники входят в святилище его, о котором Ты заповедал, чтоб они не вступали в собрание Твое. Весь народ его вздыхает, ища хлеба, отдаёт драгоценности свои за пищу, чтобы подкрепить душу. «Воззри, Господи, и посмотри, как я унижен! Да не будет этого с вами, проходящие путём! Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня, какую наслал на меня Господь в день пламенного гнева Своего? Свыше послал он огонь в кости мои, опрокинул меня, сделал меня бедным и томящимся всякий день. Ярмо беззаконий моих связано в руке Его; они сплетены и поднялись на шею мою; Он ослабил силы мои. Господь отдал меня в руки, из которых я не могу подняться».

Что же мне ещё остаётся?

Я видел костры из икон, видел, как чернели и разваливались оклады, как на образах вскипала краска, стекая цветными ручейками. Я видел, как священные лики бросали вместо досок, под колёса буксующих машин. Я видел это, Господи, и не ослеп!

Но берегитесь, безумные святотатцы! Придёт День, и гнев Божий обрушится на вас, ибо мера беззаконий ваших уже переполнилась. Кто не верует в Господа — анафема! Маран афа!

Вы обречены пожирать сами себя. Разве кровавая колесница остановится, если вы уже толкнули её? Она смела благородных и честных людей, но она раздавит и вас. Ваши вожди — скопище пауков и упырей; сколько их уже уничтожено, а скольких ждут пытки и позорная смерть!

И самая страшная участь постигла их атамана. Он лежит в своём стеклянном гробу, в огромной домовине, лишённый человеческого погребения, и на посмешище вселенной топорщится своим лысым черепом, своим восковым лицом, и — видит Бог! — не будет ему упокоения, пока существует сатанинская империя, которую он создал!

Господь уже свершил над вами свой приговор. Вы — срезанный и сваленный в кучу хворост. И скоро будет огонь Господень, который истребит гору тлеющего мусора. Ей, гряди, Господи Иисусе!

А я, подобно древнему пустыннику, ухожу в свои катакомбы. Я сохраню на этих страницах тень Коломны, града Божия. Я прошу простить меня тех, кто будет читать этот труд. Не я виноват, что мне, недостойному, пришлось раскрывать шифры «Смарагда». Может быть, у кого-то выйдет лучше; у меня — не получилось.

Помяните добрым словом всех братьев-Хранителей, веками собиравших коломенскую святыню. Помяните и всех честных православных, павших в последние дни. Вспомните и меня, грешного. Прощайте. Аминь».

Печальное молчание простёрло над нами свой плащ. В окнах стояло чёрное небо, усеянное мелкими россыпями бриллиантовой соли. Фома взял старинную чашку, цвета вишнёвой кипени. Виола налила ему чаю, и он прихлёбывал его, уже слегка остывший. Хрусталь мерцал отражениями свечей. Догорал камин.

— Горькое предисловие, горькое, как вода Мерры, — сказал Фома.

— Да… Целер представляется и сходит со сцены.

На Марка было страшно смотреть. Это был не он.

— Но что же дальше? — спросила Виола.

Марк провёл по лицу рукою, словно снимая трагическую маску.

— Дальше идёт странная выписка, на первый взгляд, совсем не относящаяся к «Смарагду».

«…и собрались мужи ахейские, дабы размыслить о рати грядущей. И не дерзали они повести дружины свои на брань, ибо Ахиллес-царь стоял у них за спиной, и рекли они меж собою: может-де Ахиллес-царь сзади ударить на них, ибо гневен за обиду свою…».

Книга пятая. СОВЕТ

Менелай глядел на чёрное, поседелое от звёзд, небо. Где-то там плыли, извиваясь, реки планет, потоки света, направляющие пути человеческих жизней. Там, в бесконечных чёрных полях, бродили алмазные звери, и алмазные люди шли по берегам тех потоков.

— Ты послал вестников вождям? — спросил Менелай.

— Да, — ответил Асфалион.

— Пошли к шатру Агамемнона.

— Я кликну стражу.

— Оставь. Пошли вдвоём.

— Но…

— Оставь, говорю.

Пошли сквозь мрак, без света, лишь при сиянии Луны.

Крик часового остановил их, но они сказали пароль и направились дальше. И неумолчный гул моря сопровождал их.

«Всю жизнь я слышал море, — подумал Менелай. — И когда буду умирать, оно всё так же будет дышать не переставая; ничто не изменится в этом порядке — ни ритм, ни движение звёзд. А я, а все мы? Мы проходим, как чей-то сон».

— Ты ошибаешься, царь, — раздалось из темноты.

Они схватились за мечи, но Менелай увидел в лучах луны кудрявую голову Одиссея и придержал руку Асфалиона.

— Ты крадёшься как кошка, царь. Что значит: «ошибаюсь»?

— Мы не проходим, мой друг, мы остаёмся.

— Как ты догадался? Я же думал это про себя.

— Ты не только думал, басилевс, но и бормотал про себя. А у меня хороший слух. Но дело не в этом. Мы, повторяю, не проходим. Мы всё время остаёмся и всё никак не можем пройти.

— Как это? Я не понимаю.

Одиссей оглянулся, всматриваясь во тьму.

— У меня в последние дни такое чувство, что мы внутри круга, в котором всё время повторяется одно и то же. И море, которое даёт ритм, и, кажется — никогда не меняется — чем-то похоже на нас. У тебя нет чувства, Атрид, что всё это уже с нами было, и, похоже, не один раз? И осада Трои продолжается не около десяти лет, а бесконечно? И мы всё никак не можем умереть, друг мой?

— Какие страшные вещи ты говоришь…

— Может быть… И всё же ответь на мой вопрос, о Менелай.

— Ты спросил слишком неожиданно. Я не могу сообразить.

— Попробуй вспомнить по дороге. Ну что, пошли?

И они направились к Агамемнону, всматриваясь, чтобы не оступиться в неверном свете. Но Менелай не мог забыть вопрос Одиссея. Ведь он действительно несколько раз ловил себя на мысли, что это уже было однажды, но, поражённый невероятной думой, царь мгновенно гнал её прочь. А теперь, после неожиданного слова, всё вспомнилось, всколыхнулось единой волной.

Одиссей остановился.

— Ну, что ты скажешь теперь?

Менелай поднял отрешённый взор и прошептал:

— Пожалуй, в твоих словах что-то есть. И я тоже чувствовал нечто подобное. Не часто, временами.

— Стоять! Говори слово!

Все вздрогнули.

— Ну что ты орёшь-то так? — отечески обратился к воину Одиссей. — «Ахайя». Мог бы и разглядеть вождей, не впервой же нас видишь. А сам что не отзываешься?

— «Микены», — ответил часовой и пропустил их, громыхнув бронзой. И тут Асфалион спохватился:

— Постойте, вожди, а куда мы идём?

— А! Что ж ты раньше не сказал, чудак? — махнул рукою Одиссей. — Ведь и в самом деле доковыляли мы до границы стана.

— Да я и сам только сейчас понял.

— Зловещая ночь, — тревожно оглянулся Атрид. — Нет покоя, как будто туча сгустилась над станом! Чума ведь проходит, но, кажется, что весь воздух почернел.

— Ну что? Пойдёмте назад? — спросил Одиссей.

— Пошли, — согласился микенец, но тут Асфалион сдавленно крикнул: «Стойте!» — и прикрыл своего вождя щитом.

Прошло несколько мгновений. Асфалион опустил щит.

— Ну что ты дёргаешься? — раздражённо обратился к нему Одиссей. — Напугать, что ли, нас хочешь?

— Задёргаешься тут… — буркнул Асфалион. — Вчера одного из наших в спину стрелой хлопнули. Насмерть.

— Шальная?

— В том-то и дело, что нет. Похоже, били в упор. Кто-то в стан пробрался.

— Наконечник смотрели?

— А то… Троянский.

— Мм… То-то все постовые сегодня взбодрились.

И снова, словно во сне, поплыли таинственные очертания палаток, дотлевающие кое-где на земле угольки костров, похожие на красные звёзды, и созвездия, похожие на разгорающиеся белые костры.

Две чёрные тени стали вдруг на пути.

— Кто идёт? — крикнул микенец.

— «Ахайя», — раздался знакомый старческий голос. — Оставь свой меч в покое, Атрид!

— Нестор!

— Кому же ещё быть? Я да мой верный телохранитель. На совет направляетесь?

— Направляемся.

— Мы будем говорить об Ахилле, не так ли, о сын Атрея? — вкрадчиво спросил Нестор.

— Твои глаза видят скрытое. Ты прав. Речь пойдёт об Ахилле.

— Это будет нелёгкий разговор… — вздохнул геренец.

— Полагаю, Агамемнон подготовился к нему, — вмешался Одиссей.

— Полагаю, мы все к нему подготовились, — отозвался старик. И Нестор с Одиссеем понимающе глянули друг на друга.

В отдалении показался уже огонь у шатра Агамемнона, как Нестор вдруг спросил:

— Как ты думаешь, Калхас придёт на совет?

— Вряд ли, — отвечал Менелай. — Да ты и сам знаешь, что они страшно не поладили после ссоры брата с Ахиллом. Брат и не прочь пойти на попятный, да Калхас ему не поверит.

Одиссей погладил свою вьющуюся бороду:

— А нужно бы, чтобы Калхас пришёл. Старик своё дело знает…

— Может быть, сходим к нему? — предложил Нестор. — Хотя, говоря откровенно, не хочется опять идти по темноте. Я нутром чую опасность. Как будто кто-то меня выцеливает.

— И ты тоже? — спросил Асфалион. — Выходит, и у тебя душа не на месте?

— Эх, дружище Асфалион! Если бы мы нутром угрозу не чуяли, то мы сейчас с тобой не стояли бы тут и не рассуждали. Это ведь одни безмозглые юнцы прутся, не соображая куда.

— Ладно. Идите к Агамемнону, — сказал Одиссей. — А я один к гадателю отправлюсь. Если Афина поможет — уговорю его.

— Ну, уж нет! Идти, так всем! — и Нестор шагнул к Одиссею, а вслед за ним отправился и Менелай.

Втроём они пошли через лагерь, настороженно вглядываясь в неверные тени. Телохранители следовали чуть поодаль.

— Погодите! — Нестор хлопнул себя по лбу. — Ну, мне-то, старику, простительно. А вы двое как могли забыть?

— А что? — недоуменно взглянул микенец. А Одиссей плюнул наземь. — Мне шлем к битве надевать уже не надо. И так голова медная. Да и ты, Менелай, хорош. Неужели забыл, что Калхас перенёс свою палатку после ссоры с Агамемноном?

— Выходит, мы идём на старое место, где гадателя уже нет… — Менелай потёр лоб. — Клянусь Мнемосиной! Ну и ночь сегодня! Скажи, Нестор, тебе не кажется, что это уже однажды было, вот этот наш ночной путь?

— Кажется, о сын Атрея. И не только в эту ночь… И от этого мне не по себе. Я уже давно чувствую, что дело неладно. Проклятие! Кто это нас всё время разглядывает?!

— Как душно! — простонал Менелай. — Как перед грозой!

И тут из густой тьмы что-то загудело, словно сама чернота, сам воздух — стали плотью, обрели мощь и звук. И померещилось вождям, что они стоят посреди большой каменной площади, обсаженной чёрными деревьями, и поверхность площади зыбилась и напрягалась, словно хотела сбросить эти уродливые чёрные деревья. Но наваждение продолжалось только миг, или даже одну шестую часть мига (и всё же достаточно, чтобы на эту одну шестую часть — остолбенеть).

— Вы видели?! — вскричал Менелай.

— Чёрная бездна… — прошептал басилевс итакийский. — Чёрная агора посреди Аида!

— Нет, вожди… Мы сейчас увидели дверь в другое время и в другую страну, — сказал Нестор.

— Что ты говоришь, старик? — взглянул на него Менелай. — Разве может быть «другое время»?

— Ты думаешь, нет? — спокойно спросил его Нестор.

— Слушайте, вожди, а не взять ли нам правее? — предложил Одиссей.

И они действительно обошли то место, где сейчас было, а потом исчезло видение.

И тут соседний часовой вдруг закричал коротко и грозно:

— Стой! — и, не дожидаясь ответа, пустил стрелу, и вожди видели, как мелькнуло белое оперение.

— Ну что ты стреляешь, не дожидаясь ответа? — спросил Одиссей. — А если это свой? Ну что, попал?

— Должен был попасть. Я их видел. Это не наши.

— Почему?

— Наши так не одеваются. Одежда, облик, выговор — всё другое. Нелюдь!

— А ну пошли, посмотрим, — Менелай двинулся в сторону вала, ограждающего лагерь. — Ну и что? — обернулся он к часовому.

Ничего не было. Ни трупа, ни даже стрелы.

— Богатый ты парень! — съязвил Одиссей. — Стрелы в небо пускаешь. Похоже, у тебя боевой бронзы — завались.

— В какое небо! — заорал часовой. — Я точно бил! По крайности она в ограду должна была попасть.

— Ну так где же она? — усмехнулся Менелай.

— Оставьте его, вожди! — резко сказал Нестор. — Эту стрелу не здесь надо искать. Пошли скорее отсюда.

Но, едва лишь они отступили, уходя от наваждения, как вновь их остановил крик часового.

Ощущение повторяемости стало невыносимым.

— Да что ж это такое! — Одиссей в сердцах ударил по рукояти меча. — Что мы, как слепые, бродим по кругу?!

— Как будто кто-то водит нас, — мрачно добавил Атрид. — Но кто водит? Воля Богов? Демоны? Эта проклятая нездешняя тьма?

— Ага! Наконец-то я вас нашёл! — раздалось из темноты.

— Диомед?!

— Ты узнал меня, Одиссей! С тобою Менелай и Нестор, так?

— Да.

— Ну что, идём к Агамемнону?

— Мы решили заглянуть сначала к старине Калхасу.

— Зачем тебе гадатель, Нестор? Вы двое с Одиссеем своей мудростью превзойдёте одного предсказателя!

— Разве в этом дело, сынок? Чего будет стоить моя или Одиссея мудрость, если мы продолжим споры и взаимное разделение? Сегодня мы оттолкнули Ахилла, завтра Калхаса, послезавтра — ещё кого-то… Это негоже.

— Вообще-то ты прав, Фесторид. Но с другой стороны — ругайся мы или дружи — толку с этого всё равно никакого не будет.

— О чём ты? — не понял Менелай.

— Об илионском золоте.

— Брось! — рассмеялся Менелай. — Если ты имеешь в виду Эгиду Богини Афины и другие драгоценные вещи, то, если дело только в них — троянцы давно должны были бы сбросить нас в море.

— Не скажи, не скажи… — покачал головой Одиссей. — В этом есть нечто. В священных реликвиях сосредоточена нечеловеческая мощь. О, если бы нам их заполучить!..

Менелай пожал плечами:

— Но для этого сначала надо взять Трою, не так ли? Ты идёшь с нами, Диомед?

— Нет. Мне тут надо проверить одно дельце, а уж потом поспешать к Агамемнону. Да и вы не задерживайтесь.

И он растаял во тьме.

Менелай проводил его взглядом.

— Какое может быть «дельце»?

— Разведка, я полагаю, — ответил ему Одиссей. — Кроме того, может, удастся перехватить кого-то из лазутчиков.

И снова они отправились, вглядываясь в темноту. Казалось, кто-то всё время идёт рядом. Но кто? Кому нужно следить за ними? Если свои — нет смысла. Если враги — почему не нападают?

Палатка гадателя казалась мёртвым серым конусом.

— Калхас, Калхас! — начал Нестор. — Ты спишь, старик?

— Чего тебе, Фесторид? Я не сплю, года́ не те; бессонница. А ты что шатаешься? Да ещё не один.

— Так ведь совет у Агамемнона… — вмешался Менелай.

— И ты здесь, Атрид? Ну что ж, совет… Меня туда не звали.

— Что ты городишь, дружище? — вздохнул Одиссей. — Три великих ахейских вождя стоят перед тобой, а ты даже не соизволил полог открыть. Как это: «не звали»? А мы, трое, что — недостойны тебя звать? Скажи проще — ты боишься Агамемнона.

— Ну и что дальше? А ты не боялся бы на моём месте?

Гадатель выбрался из палатки, и вид у него при мертвенном свете Селены и тусклом огне факела — в измятом плаще, с растрёпанными волосами и слепым лицом — был страшен.

— Сам Агамемнон тебя зовёт, — сказал Менелай. — Боги свидетели мне и всевидящая Сова-Паллада: мы берём тебя под свою защиту. Согласен идти?

Калхас долго молчал, вглядываясь внутрь себя. Потом протянул руку:

— Возьми-ка меня под локоть, Нестор. Мы с тобой, старики, поковыляем вдвоём. А молодые пусть идут вперёд.

Показался жаркий открытый огонь. Это у братнего шатра часовой указывал поднятым факелом дорогу вождям. Огонь становился всё ближе. И у самого входа их нагнал огромный Аякс. Отблески огня сверкнули на его богатой броне, на высоком шлеме со страшной косматой гривой.

— Ты похож на бронзового бога, — сказал ему Одиссей с неуловимой иронией.

— О чём говорить будем? — голос Аякса прозвучал гулко, будто и в самом деле — из бронзы был выкован этот воин.

— Заходи в шатёр, там и узнаешь, — сказал Менелай, уступая ему дорогу.

Тот прижал руку к сердцу в знак признательности и вошёл, наклонив голову.

Богато была убрана сень брата. Огороженный крепким частоколом огромный шатёр, выстроенный из плотно связанных брёвен и утеплённый войлоком, украшался яркими цветными коврами. Пол был чисто выметен, на лавках лежали пышные звериные шкуры. На треножниках ярко горел огонь, освещая поставленный в середине большой переносной стол, ломящийся от драгоценной посуды.

Всё это сверкнуло мгновенным видением, и Менелай вошёл внутрь, словно сквозь невидимую дверь.

Прошло несколько часов. Вожди покидали совет, осоловевшие от бесконечных разговоров, сытной еды и хмельного вина. Менелай вышел в числе первых и отошёл с Асфалионом в сторону, чтобы прийти в себя. Тревожное чувство угнетало его, и он вспомнил самый пугающий миг, тот, который поразил всех.

Собственно, в начале-то ничего страшного не было. Совет начался обычной перебранкой. Басилевсы ругали Агамемнона за его вспыльчивость и ссору с Ахиллом.

И тут брата дёрнуло сказать, что это, мол, ещё нужно проверить, есть ли связь между историей с Хрисеидой и язвой, разящей войско.

Тогда Махаон, премудрый врач, сказал ему:

— Не богохульствуй. Всякая болезнь — кара. Страшно сомневаться в замыслах Богов, когда ужасный, ужасный и мстительный Феб, Аполлон Подземный, владыка Севера, бродит меж нами и Его чёрный плащ овевает нас холодом, когда все мы чувствуем звон тетивы и жуткий полёт Его стрел. Вы слышите? — Махаон привстал. — Вот Он прошёл сейчас мимо шатра!

Чья-то поступь раздалась, и глухо загремело что-то, будто стрелы в колчане.

Кровь оледенела у всех в жилах.

Наверное, басилевсы так и сидели бы, скованные ужасом, если бы не Одиссей. Он начал свою сладкую и вязкую, словно мёд, речь.

Жужжал и жужжал сладостный говорун, рассказывал историю распри Ахилла и Агамемнона. Все её знали, но Одиссей рассказывал как-то по-новому, складно, и для Агамемнона очень лестно. К складности этой прибавлялось ещё что-то. Что? Наверное, некий успокаивающий ритм.

Вожди слушали, глаза их туманились, и Менелай постепенно почувствовал приятную сонную отрешённость.

И увидел он цветущий сад и стоящее рядом огромное дерево. В дупле его жужжал пчелиный рой. В руках у Менелая была жаровня с углём, а под мышкой небольшой мех для раздувания дыма. И он полез на дерево, отводя ветви, наверное, чтобы выкуривать пчёл. Но тут одна ветвь вырвалась и крепко ударила его в бок. Менелай очнулся и понял, что это Аякс пихает его локтем.

Одиссей уже кончил успокаивающую речь.

И вместо него вступил Агамемнон. Он рассказал собранию удивительный сон, который видел накануне и в котором Бог повелевал вступить ему в бой с троянцами.

Стали расспрашивать Калхаса, что бы мог значить этот сон? Но гадатель кряхтел и уклонялся, говоря, что сон — вещь ненадёжная, и что его надо бы ещё проверить.

— Да что тут болтать, что проверять?! — не выдержал Аякс. — Ну что мы друг другу врать будем? Ведь ясно же, что на Ахилла мы нападать не станем, а уж он на нас — и подавно — не такой человек Пелид; я во всём нашем войске не знаю воина благороднее. Сколько можно отсиживаться?! Пойдём на битву, не думая ни о каких снах!

И тут все взвились, и стали кричать, что действительно, пора звать илионцев на битву, и пусть Боги нас рассудят.

Слово за слово, принялись строить воздушные войска, выводить призрачные дружины будущего боя: кто за кем пойдёт и в каком порядке. Потом вино полилось; пили, пока от воинских речей и от хмеля в головах не загудело.

Менелай стоял невдалеке от входа, и не хотелось ему идти к себе. Почему-то сердце подсказывало, что надо перемолвиться словом со своими давешними спутниками.

И тут вышел Одиссей.

А вслед за ним — и Нестор, ведущий Калхаса.

— Пошли с нами, — коротко, не глядя в их сторону, бросил Нестор. И Менелай, удивляясь самому себе, пошёл за стариками, и Одиссей вместе с ним.

Сзади шумно прощались, громко шутили и смеялись басилевсы, а безмолвная кучка людей незаметно уходила во тьму.

Миновали часовых.

— Слушай, ты мне можешь объяснить, почему мы идём за ними? — обратился Менелай к Одиссею.

— Сам не пойму, — отвечал тот. — Может быть, хотим знать смысл всей этой ночи?

И вплоть до самой калхасовой палатки они не обмолвились ни словом.

— У тебя нет лампы? Извини, старина, мы-то понимаем, что она тебе ни к чему, а, с другой стороны, нам тоже в темноте сидеть как-то не пристало.

— Это ты меня извини, Нестор, — прошамкал прорицатель. — Я сам должен был сообразить. Пошарьте там, возле очага.

Менелай порылся около угольев, запалил трут, а потом и глиняную лампу, которая действительно стояла поблизости.

Калхас, кряхтя, уселся на ложе и долго копался в своей бороде, жевал губами, двигал морщинами лба, думал о чём-то.

Наконец вздохнул.

— Лаэртид, ты это… глянь там, в углу, треножник…

— Ну?

— Давай его сюда.

Одиссей встал, взял треножник, и они вместе с Нестором установили его около жреца.

— Раздуйте кто-нибудь угли. В крайнем случае — хворосту подбросьте.

Но хворосту не понадобилось. И вскоре Менелай уже сыпал яркие угли на треножник бронзовым совком.

Прорицатель отправил Нестора в угол, и тот притащил ему два каких-то мешочка чёрного и тёмно-синего цвета и связку каменных чёток.

Калхас набрал трав, сначала из чёрного мешочка, потом из синего, долго перетирал их пальцами и, наконец, бросил на угли. Тяжёлый пряный запах заполнил палатку, так что у Менелая закружилась голова.

Прорицатель принялся за чётки, ощупывая их и постукивая зёрнами.

Вдруг раздалось какое-то жужжание, гудение какое-то.

И лишь спустя некоторое время Менелай понял, что это Калхас бормочет себе под нос. Бледные пальцы старика всё сыпали и сыпали щепотки трав на угли, и всё более густым становился воздух, и Менелай, вытаращив от страха глаза, увидел, что в зыбком дымке мелькают неясные фигуры, словно плывущее изгибами войско.

И Калхас уже не бормотал про себя, а говорил ясно и звучно, только нельзя было понять что — язык оказался чужой. Менелай хотел было встать, отбросить полог, вырваться на чистый холодный воздух, но не смог. Непреодолимая вялость разлилась по всему телу, разошлась в голове туманной одурью.

— Эй, старина, — ласково обратился к гадателю Одиссей. — Нам уже пора. Надо хотя бы пару часов поспать перед боем. Ты ничего не хочешь нам сказать?

— Ступайте, ступайте!

— Так просто ты от нас не отделаешься, друг мой, — сказал Нестор. — Говори, как истолковать всё это.

— Ступайте! Что вы ко мне пристали? Завтра мы проиграем битву. Ну что, довольны? Убирайтесь!

— Надо идти к Агамемнону… — сказал Менелай.

— Надо идти спать — ответил прорицатель — Вы ничего не измените. Совершенно ничего.

И довольно невежливо улёгся перед гостями.

— Повеселились, нечего сказать! — хмыкнул Одиссей, когда все трое, окончательно ошалев от диких событий ночи, выбрались из палатки. — Что же теперь делать?

— Ты что, не слышал, что сказал гадатель? — удивился Нестор. — Пошли спать.

Всю обратную дорогу Одиссей был удивительно молчалив.

— Ты что? — спросил его Менелай. — Думаешь о предсказании?

— Нет. Я думаю — куда девалась стрела.

— Какая стрела?

— Та, которую пустил часовой. Помнишь? Дело в том, что я её видел. Ни через какой вал она не перелетала. Она просто исчезла на моих глазах, не достигнув ограды; а я в это не поверил. Понимаешь? Просто исчезла.

— И что?

— Я всю ночь пытаюсь понять, куда она исчезла. И не нахожу ответа.

Книга шестая. СМАРАГД

— Не слишком ли вы поторопились, сударь мой, Александр Андреевич, открывая коломенскую тайну?

— Нет, поверьте мне, Николай Михайлович, сей историк заслуживает всяческого уважения. И потом: несколько переписанных старинных документов делу не повредят. Слава Коломны возвысится, если священное имя нашего града прозвучит в исторических трудах и в почтенном «Моквитянине». И знаете что? Прежде всего, это важно для самих коломенцев. Ибо внимательный взгляд «со стороны» поневоле заставит уважать и самих себя и своё прошлое.

— Ага. И тогда градоначальник в Башню полезет…

Изящный и просторный дом на Дворянской, торжественно глядящий на улицу пятиоконным фасадом. Посреди анфилады, в гостиной, у кафельного камина, в покойных креслах сидят двое. Хозяин, Александр Васильев, в изысканном чиновничьем мундире, с аккуратно подстриженными усами и бачками, будто только что пришёл из присутственных мест. Гость его, Николай Левин, облачён в добротный купеческий сюртук, при медали и золотых часах, украшен ухоженною бородою средних размеров, слегка седеющей.

Вот входит хозяйская кухарка — свежая и дородная Катерина, и на столике рядом уже сияет серебряный самовар с тонкой фарфоровой посудой, а рядом с полупрозрачными чашками, чайником и сливочником алмазно сверкает маленький графин рома.

— Ну и что вы имеете против нашего храброго градоначальника? — усмехнулся Васильев. — То, что он, наслушавшись бесед Иванчина-Писарева, вдохновился и начал раскапывать Маринкину Башню? Ну так это лишь свидетельствует о высоком образе его мыслей. Вместо того чтобы воровать, человек устремляется в розыскания древностей, так что полицмейстер с нижними чинами вынужден извлекать его с глубины в двадцать аршин. Мы вот тут сидим с вами в тиши и приятности, а начальство жизнию рискует.

— Да уж… — умиротворённо согласился гость, наливая себе чаю с доброй порцией рома и беря сахар «вприкуску». — Уютно у вас, Александр Андреевич… Красное дерево, кресла, диван вот этот, бюрцо… Паркет узорчатый, подсвешники бронзовые… У нас купчин глянешь: вроде и богаче, а всё не то.

Васильев добавил в чай сливок, а ром налил в рюмку и прихлёбывал по очереди, между фразами:

— Мы, коломенские дворяне, народ небогатый. Дело не в роскоши, а во вкусе; а вкус вырабатывается образованностию. Я не в укор вам говорю. Коломна — город купеческий, и торговля — дело нужное. Не всякий может пойти в бескрайнюю степь и гнать через неё огромные стада, сопровождаемый тысячью опасностей. Не всякий поведёт караван «коломенок», гружёных зерном, через коварные отмели. Но, согласитесь, Николай Михайлович, домашний обиход этих мужественных людей — первобытен. Невестка с утра бухается перед свекровью на колени и целует ей ручки. Все эти монгольские обычаи, обжорство и средневековая обстановка: сундуки, рубленые столы и прочее… Нет, в девятнадцатом веке надо жить как-то изящнее.

Гость ухмыльнулся в ответ:

— Но бывает забавно, когда наши берутся жить на дворянскую ногу. Нет, я предпочитаю, чтобы каждое сословие устраивалось по своему укладу. В конце концов, именно купечеству Коломна обязана сохранению драгоценной святыни. Повторюсь, Александр Андреевич, не слишком ли вы поторопились, передав копии исторических документов московскому писателю?

— Оставьте ваши беспокойства. Иванчин — патриот коломенской земли и вполне заслуживает доверия. Он дворянин и масон.

— Он из «этих»? Вы уверены?

— Да уж не сомневайтесь. Были времена, я сам баловался тайными науками, и знаю этот народ.

— Но ложи ведь запрещены. И уже довольно давно.

— Разумеется. Я думаю, что и его ложа давно «усыплена». Однако же лоск остаётся, я его сразу раскусил. Порядочность этого человека вне сомнений.

— Но о «Смарагде» вы ему ничего не говорили?

Васильев поставил чашку и рюмку на стол.

— Господь с вами! Конечно нет… Боюсь, что он просто не вместил бы. Для кого-то коломенская тайна слишком сказочна, а для кого-то — слишком велика. И потом — Иванчин собирает для себя, а мы — для Священного Града. Вы только подумайте, Николай Михайлович: десятки, а то и сотни лет собирались наши хроники. Сколько поколений прошло знаменитых и безвестных историков, подобных таинственному иерею Сергию или мудрому Греку, чтобы накопить сокровища знаний!

— Вы думаете, Сергий Коломнятин и Гречин — это не легенды?

— Помилуйте, Николай Михайлович! Какие легенды? Это, несомненно, были живые люди; сохранились их автографы, сохранилась память о них. Верите ли: я иногда их вижу.

Купец Левин чуть не подавился куском сахару. Он дрогнувшей рукой налил себе ещё чаю и воззрился на собеседника.

— Что вы такое изволите говорить, сударь мой?

— Только не смейтесь надо мною. Вам одному говорю, и знаю, что никому не расскажете, не ославите меня сумасшедшим.

— Да о чём вы, Александр Андреевич?

Васильев погладил бачки и уставился в камин долгим взором.

— Вечерней порою, на границе дня и ночи, когда наступают таинственные коломенские сумерки, в полумраке раздумий и грёз мне бывают видения. Верите ли? — я точно наяву созерцаю их: молодого священника, русого, с пронзительными синими глазами; огненного монаха — черноволосого, черноокого, проницательного и мудрого. Они о чём-то беседуют со мной, что-то советуют мне. И временами, мне кажется, я понимаю их.

Гость смотрел на хозяина тихо и зачарованно.

— Удивительные вещи говорите вы, Александр Андреевич…

— Ещё бы не удивительные! Иногда я думаю: может, виною всему то место, на котором в 1827 году выстроили этот дом? Вы знаете, что я до сих пор храню в особом ларце вещи, обнаруженные тогда.

— Я помню, помню…. Старинные оружия, сбруя, древние монеты и литые образки…

— Не в этих ли вещах таится сокрытый магнетизм? Вот вы нынче говорили — уютно у меня. А сам я, признаться, чувствую совсем иное, как будто сижу на сквозняке. Видите — даже камин затопил. Здесь сквозит столетиями. И когда ходишь по дому, постоянно натыкаешься на чьи-то тени, по-моему — родные, милые тени. Они живут какой-то своей жизнью и не замечают меня. А иногда, быть может, и замечают…

Какой-то шорох прошёл по соседней комнате и Васильев с Левиным застыли с открытыми ртами.

— Вам, Александр Андреевич, отца Иоанна пригласить надо — сказал Левин, осторожно переводя дыхание — Очень сурьёзный поп и молитвенник хороший. О прошлом годе, когда у купца Суранова в доме призраки завелись, пригласили отца Иоанна, послужил он молебен — и всё как рукой сняло.

— А не могли бы вы пригласить его на будущее воскресенье после обеда? — почему-то шёпотом спросил Васильев.

— Конечно могу, — отвечал гость, также понизив голос.

— Жалко с ними расставаться, но, по чести сказать, надо. Уж больно страшновато бывает.

— Господи Иисусе! — оглянулся Левин. — Кто это у вас разговаривает?

— Да кому разговаривать, помилуйте! В доме только мы да кухарка, но из неё и слова-то не вытянешь.

Левин встал, прошёл в одну комнату, потом в другую…

— Знаете что, сударь вы мой… Не надо ждать воскресенья. Мы завтра же ввечеру придём к вам с батюшкой. Как вы только живёте среди таких страхований? Я и дня не стерпел бы, честное слово. Сразу бы сбежал, куда глаза глядят. Да кто это всё говорит?

Вот начало «Книги Смарагд»: древние предания о чудесах и знамениях и давних делах, бывших в землях коломенских от основания града сего.

В лето от Сотворения мира 6655 и от основания Первого Рима 1900, а от Воплощения Господа Иисуса Христа 1147 в царствование Мануила Комнина, при Патриархе Косме Аттике приехал на Русь римский князь Яр-Коломан.

А приехал он, когда на земле Муромской и Рязанской княжение изменилось…

И встретился он со Святославом Ольговичем Муромским и сказал ему: «Не примешь ли, князь, меня в свою службу? Пришёл я из страны Римской, где гонят христиан за правую веру, был у Гезы Венгерского, был у Изяслава Киевского, но нигде не сыскал места. И хотелось бы мне в этой земле остаться. Стал бы я тебе верно служить и помог бы просветить язычников здешних».

Говорит ему Святослав: «Добро, князь, принимаю тебя в свою службу. Ступай с отрядом к устью Москвы, где стрый мой, дядя мой Ростислав сторо́жу основал. И сделай ты эту сторо́жу крепостью и тамошних язычников-вятичей крести».

Дикий люд жил в тех местах. Землепашества не знали, а пропитание добывали охотой да грабежом.

Незадолго до того отправился сюда из града Киева некий святой человек и проповедал здесь Христа. И так, прославляя Слово Божие и крестя многих людей, шёл он речным путём и вот приблизился к устью Москвы. Сходит на берег, где посёлок стоит, тыном ограждённый.

А здешние думали, что он купец, соблазнились на крест его. И, не дав слово молвить, набросились на странника и убили. Потом обшарили тело, осмотрели ло́дью и говорят: «Согрешили мы, зря человека убили! Нищий он, ничего у него нет, а крест его — не золотой, а медный. Должно быть, не простой это был человек, а вещий, коли решился ехать в такую глушь. Давайте же тайно схороним его в ло́дье, со всем скарбом, а то как бы нам через него не пострадать».

А когда пришёл Яр-Коломан с дружиной, было ему ночью видение. Явился тот праведный старец и указал место своей могилы.

Наутро князь приказал схватить старейшин и говорит им: «За что убили праведника?» Те стали запираться. Тогда он отвёл всех на тайное место и велел копать землю. Вот показалась ло́дья. И когда открыли её, видят — лежит в ней старик, точно живой, на груди у него крест горит, а в руках — Евангелие.

Ужаснулись убийцы, пали Коломану в ноги и говорят:

— Виноваты мы, согрешили и достойны смерти. Воистину — старец тот вещий. Ведь уже почти год прошёл, а тление его не коснулось. Горе нам и детям нашим!

Но князь не стал их убивать, а приказал им креститься.

И приняли они Святое крещение, а идолов своих изгнали в лес. Идолов тех семь, вот имена им: Сварог, Перун, Даждьбог, Велес, Хорс, Мокошь, Купало.

И стали они в тех лесах деревами, так что от других дерев не отличить, и спят. Лишь иногда ночью подадут голос, застонут во сне.

Только раз в году, на Иванову ночь, на Ивана Крестителя, собираются они на кремлёвском берегу и говорят у огня о том, что случилось. А кончится ночь — и уходят в лес и там засыпают.

Спрашивал Яр-Коломан: «Знаете ли, древняя это земля? Кто здесь жил раньше?»

И отвечали ему: «Земля эта очень старая, а жили здесь раньше великаны. И так они огромны были, что могли страшными каменными молотами перебрасываться от одной деревни до другой. А там, где молот упадёт, овраг разверзался.

Но земля не смогла держать этих чудищ. Все они сгинули, истребилось даже имя их. А окрестные великие холмы — это их могилы. Бывает, река подточит берег — и огромные кости появятся; это кости тех великанов».

И решил Яр-Коломан здесь утвердить крепость. Ископали ров и возвели вал и тын. С тех пор здешние племена стали прозываться — коломане, а река и град — Коломною. И, как основана крепость на том месте, где убит был святой человек, то и говорят, что город основан на крови.

Над могилой старца-крестителя Яр-князь поставил рубленую церковь во славу Пречистого Спаса и в той церкви положил знак власти над Коломной — Пояс тайный из илионского золота.

Был ведь Илион-город на Скомане-реке, на Еллинском море. Его осаждали еллины десять лет, и взяли, и разрушили. Но не все илионские дружинники погибли. Часть их бежала, унося священное золото. Там был и заветный Пояс.

И тот Пояс — заговорённый. Если владеет им добрый человек, тому он приносит удачу, а если плохой — с тем случается злое, даже до смерти, пока весь род не истребится или пока не избавятся от рокового сокровища.

И Пояс тот — золотой, из семнадцати звеньев, а у каждого звена — свой камень. Вот имена им: адамант, смарагд, рубин, бирюза, хризолит, янтарь, маргарит морской, яшма, орихалк, аспид-камень, сапфир, павлиний глаз, коралл, аметист, карбункул, яспис, железный камень.

И на каждом камне своя печать, а на печати свой зверь. Вот имена зверей: лев, орёл, овен, василиск, единорог, волк, барс, ворон, олень, бык, змей, гидра, дракон, голубь, конь, сфинкс, кентавр.

С этим Поясом илионцы приехали в Латинскую землю и основали город Рим. А Яр-Коломан был из римлян. Он-то и принёс тот заветный Пояс в русский предел.

С тех пор кто держал заветный Пояс, у того был ключ власти от Москва-реки.

И жил долго Яр-Коломан и скончался он в лето 1151 и положили гроб его около храма, а Пояс остался в храме.

ИЗ МЕМОРИАЛА ВИОЛЫ

Август продолжает пророчествовать, как валаамова ослица. Сегодня он ворвался в гостиную и терроризировал нас всех рассказом об очередном видении. Он уверяет, что слышал в сенях, ведущих в сад, спор отца Сергия, того самого — из чумного 1654 года, — но уже годами десятью позже, с неким диаконом, отцом Николаем. Причём этот отец диакон уверял своего собеседника, что предание, рассказанное в книге «Смарагд» — неверно. Не могли тогда гнать христиан за правую веру, потому что раскол произошёл столетием раньше. И вопрос — был ли вообще Яр-Коломан. И Пояс илионский пришёл на Русь не из Первого Рима, а напротив, как раз из Второго, из Царьграда, вместе с Шапкою Мономаха. И, значит, «Книгу Смарагд» надо не сохранять, а всю начисто переписать, исключив безумные басни.

На что отец Сергий ответил, грустно глядя в глаза своему собеседнику:

— Что глаголешь ты, отче Николае? Нам ли, скудоумным, смывать хартии, не нами писанные? Дорогим ве́ном заплачено за те книги, может — чьими-то узами, чьей-то пыткой или казнью смертной. Нам ли пересуживать своих отцов? Наше дело — передать книгу нынешним отрокам и ю́нотам, а уж они решат сами, когда войдут в возраст. Если осмелятся, и если будет на то воля Божия.

— Призраки в саду — это что-то новое в истории нашего дома, — сказал Бэзил.

— А что, призраки не в саду, а в стенах — дело привычное? — скептически спросил Марк.

Бэзил пожал плечами:

— В известном смысле — да. В последние месяцы я не могу отделаться от ощущения, что здесь есть ещё кто-то. Не далее как вчера мне показалось, что я видел в креслах у камина каких-то двух господ.

Тут я вздрогнула.

— А что это у нас Виола вроде как скисла? — ехидно спросил наблюдательный Фома.

Тут я малость покраснела. Пришлось признаваться, что мне тоже какие-то непонятные беседы слышались.

— Всё ясно, — сказал Фома. — Надо приглашать отца Николая из Богоявления-в-Гончарах. Очень толковый священник и молитвенник хороший, да к тому же в органы не завербованный, насколько я в этом понимаю. Молебен послужит — и всё как рукой снимет.

— Нет, Фома, — не согласился Марк. — Ты в Гончарах молебен закажи, а сюда бутылку со святой водой принеси. Мы уж сами покропим… Зачем зря подставляться? Надо конспирацию соблюдать.

— Пожалуй… — согласился Бэзил. — А то ещё на работе мозги полоскать начнут.

— Лагерь… — мрачно сказал Фома. — Вечно приходится какие-то компромиссы придумывать. Дома-то оно покрепче было бы.

Тут Август упал в обморок. Ему опять что-то почудилось.

…За стенами — выжженная солнцем троянская долина.

Елена шла по берегу реки. Утренний Гелиос уже становился жарким и, когда она входила под кров деревьев, капельки влаги выступили на её мраморном лбу, и повеяло драгоценным маслом от золотых волос. Елена подошла к Скамандру и выпила воды из его прозрачных рук и умылась чистой водой. Тут налетел лёгкий солёный ветер с моря, и кожа её мгновенно высохла.

И запах морской соли и священной смолы и светлой божественной кожи повеяли одной горьковатой волной — тонким дыханием Европы на сыпучем асийском песке.

И вновь рванулся ветер: широко и резко, так что ветви зашумели, и гладь Скамандра пошла волнами.

Где Елена? Неужели она провеяла видением?

Да, горячий воздух мелькнул таинственным блеском, и вместо прекрасного призрака донёсся мрачный погребальный чад ахейского лагеря.

— Август! — воскликнул Бэзил. — Что с ним опять?!

И тут Марк вспомнил старика Ницше:

«Кто борется с чудовищами, тому следует беречься, чтоб и самому не обратиться в чудовище. И если ты долго вглядываешься в пропасть, то пропасть также вглядывается в тебя».

— Ты думаешь, Август слишком пристально всматривался в Бездну? — спросил мой дядя Бэзил.

— Да, — ответил Марк. — И теперь в ответ она взглянула на него.

Книга седьмая. СТЕНА

— Почему они не сражаются? — спросил Приам, и когда царь обернулся, ветер широкой волной всколыхнул его тёмно-лиловый плащ, и шевельнул пряди белых волос и длиной бороды.

Перед ним, за тяжким каменным парапетом, открывалась, точно обрыв, огромная долина: выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня; лишь местами проглядывала бурая трава, и вдали вились деревца, там, где текла полувысохшая под неистовым жаром речка — Скамандр.

Долина гудела от грохота дружин, топота коней, медного звона доспехов. Два войска выползали навстречу друг другу и должны уже были сойтись, но что-то произошло, рати остановились.

— Подожди, царь, — сказал старик Укалегон, что сидел рядом. — Сейчас мы всё узнаем.

— Как это?

— Да очень просто. Я видел, как из нашего войска побежал вестник к воротам.

И тут Елена взошла на Башню. И когда царица поднялась на Скейскую Башню, то все вдруг замолкли, поражённые, и с перехваченным дыханием провожали её взглядами, когда она шла к парапету. И даже гром войска словно бы стал тише, когда царица поднялась на Скейскую Башню…

Европой веяли золотые волосы её, косы её, сложенные так, что невозможно было понять: где причёска, а где — золото украшений. Европой веяли и струились лёгкие складки одежд и даже сам её шаг. И даже асийское покрывало, которым она заслонялась от солнца, в её руках казалось иностранной вещью.

Или нет, не иностранной… Ино-природной! Она была точно из другого мира.

А кожа её пахла лёгким ладаном и ещё чем-то нежно-горьким, похожим на запах молодого вина…

Когда же Елена подступила к парапету, Пинфой прошептал:

— Как же она прекрасна… Даже у меня сердце сжимается волнением, а ведь я — старик, и давно уже угас во мне жар крови, а тело схвачено морозом годов, так что я и днём зябну, право слово.

А Фимет ответил ему:

— Нет, клянусь Афродитой, не зря там, в долине, сошлись наши с ахейцами. Невозможно осуждать бой за такую женщину! И непонятно, почему с таким терпением и упорством продолжается эта бесконечная распря. Поистине, красотою она подобна Бессмертным.

— Красавица, красавица… О, если бы эта красавица возвратилась в Элладу! — добавил Антенор. — Да поскорее… Смерть она несёт нам и детям нашим страшною своей красотой.

Меж тем Приам с улыбкой сказал царице:

— Иди ко мне, дитя моё, садись рядом. Отсюда особенно хорошо видно поле сражения. Увидишь всех: и своих и чужих, и кровных, и близких… Что бы там ни говорили, а передо мною ты — невиновна. Если уж кто виноват в этой бойне, так это Боги. Они наделили тебя сверхъестественной красотой. Они и пригнали сюда ахеян. Садись же и смотри.

Елена уселась рядом, и такое бесконечное горе было в её прекрасных очах, что Дарданион тут же стал расспрашивать её, указывая в сторону данайцев, об именах вождей. И Елена отвечала ему сквозь слёзы.

Они видели величавого Агамемнона, может быть, и не самого мощного воина среди ахейцев, но самого царственного.

— Ахейцы — славные бойцы… — вздохнул старик. — Помню, как я в молодые годы, был во фригийских виноградниках, видел и фригийские колесницы, богоравного Мигдона и Атрея с войском (отца этого Агамемнона). Их стан располагался вдоль берегов Сангария; там и я находился, их союзник — подумать только! Славное было время… Мы готовились к бою с амазонками (страшная битва!), хотя войск тогда сошлось, конечно, меньше, не то что сейчас…

Они видели кудрявого Одиссея, который был ниже Агамемнона на целую голову, но зато шире в кости, и теперь прохаживался перед войском, словно пышнорунный овен — могучий вожак овечьего стада.

И тут Антенор вспомнил, как приезжало в Трою дружественное ахейское посольство (странно и вспоминать-то об этом!) и величественный Менелай был во главе его. Одиссей по сравнению с ним каким-то бирюком казался. Но стоило ему рот открыть — и голос раздавался как гром, и речи вились, точно вьюга. Никто с ним не мог тягаться в спорах и хитростях, да и сейчас, поди, не может.

А вот огромный Аякс Теламонид, а вот — Идоменей-критянин — частый гость в микенском дворце. Нескончаемая череда сказочно могучих вождей…

…На каменной лестнице раздался быстрый шорох шагов. Елена, у которой слух был острее, чем у стариков, обернулась к выходу, за ней глянули туда и собеседники, и вот явился вестник-Идей, легковооружённый, стремительный, как бы летящий. А в руках его горела блестящая чаша и золотые кубки; отсветы их играли в его радостных глазах.

— Что случилось?!

— Радуйся, царь! — воскликнул Идей, порывисто дыша и подходя к Приаму. — Троянцы и данаи приглашают тебя для принесения жертв.

— Не понимаю! Для каких жертв? Почему сражение прекратилось?

— Да оно и начаться не успело! Едва только войска начали сходиться, Гектор и Александр перемолвились, и Гектор остановил битву. Он крикнул данайцам, и они договорились, чтобы Александр и Менелай сразились один на один. Кто победит — тому достанется Елена и богатый выкуп.

— Не знаю, верить ли тебе… Столько людей останутся живы и невредимы! А я-то зачем понадобился?

— Тебя знают и те и другие вожди. Ты должен быть свидетелем принесения клятв. Уже готовят животных.

Старик поднялся. Глубокая тревога отемнила его лицо, левая рука бессознательно сжимала и разжимала полу плаща.

— Колесницу! — бросил он дежурному, и, уставив невидящий взгляд прямо перед собой, пошёл к выходу на каменную лестницу.

Шурша плащами и сандалиями, все, словно стая птичья, снялись и устремились Приаму вослед. Перестук шагов уходил, уходил вниз, и там, внизу, раздался топот подков, храп коней, грохот колесниц. Минута, другая, третья — и шум стал удаляться из Крепости.

Елена осталась одна.

В ослепительной белой накидке, в спасающей от солнца пелене, потоками струящейся с головы до пят, она стояла посреди площадки, сплочённой из огромных каменных плит, округлых, плоских, истёртых. Она стояла, точно идол прекрасной богини, выточенный из белого мрамора, с очами из сапфира.

И в этот миг она была настолько одинока, словно прозрачный купол накрыл Башню и отделил Елену и верхнюю площадку с опрокинутыми сиденьями, пурпурным покрывалом, брошенными подушками, от всей долины, от мира, от времени.

Елена стояла лицом к лицу со Вселенной и они вглядывались друг в друга.

— Неужели это я? — думала царица. — Неужели из-за меня — вся эта суета, гул, гром, отдалённый ропот войска? И тут, в долине, решается моя судьба?

И тут душа как бы выступила из неё. Она взглянула со стороны на себя, на каменный пол с опрокинутыми сиденьями и подушками, но всё это казалось каким-то ненужным, и даже на свою красоту она смотрела чуждо и равнодушно.

Вдруг она почувствовала движение — снизу кто-то рвался в невидимый купол — и ворвался: это её служанки и женщины Трои взошли на Башню. Нехотя Елена стала приходить в себя и, наконец, против воли — вернулась; прозрачная стена исчезла, Вселенная отвела звёздный поблескивающий взгляд, вновь возвратилось время, звук и пространство, и домашний запах Трои, и солнечный жар, и ощущение своего тела.

О чём-то её спрашивали, но царица не слушала и не отвечала. Она смотрела на поле боя с таким напряжённым вниманием, что все невольно обратились туда. Говор умолк.

Своими зоркими, словно у орлицы, очами, Елена видела, как меж двух отсвечивающих бронзой громад войска, едет царская колесница, лёгкая, блещущая золотом, крепкая, точно лук.

Вместе с Приамом стоял Антенор. И пока они ехали, войска безмолвно провожали их взглядами от Скейских ворот.

Колесницы остановились.

Приам со спутником сошли на землю.

Елена видела, как Агамемнон и Одиссей выступили навстречу к ним.

Приам указал на колесницу, ахейские вожди глянули в неё и о чём-то заговорили с троянцами. Елена догадалась, что в колеснице — жертвенные животные и священная утварь для жертвоприношения. Тут с обеих сторон подошли люди: цари, вожди, вестники — все сбились вместе, и сложно стало разглядеть что-нибудь, лишь изредка Елена выхватывала и понимала часть происходящего.

Сверкала большая чаша, кубки. Это, видимо, смешивали вино, возливали воду на руки вождям. В руках Агамемнона плеснул золотой огонь — его меч; царь наклонился, отрезая пряди руна у чёрной и белой овец; его опять загородили — очевидно, частицы прядей раздавались участникам церемонии.

Агамемнон поднял руки, возвышаясь среди спутников, словно скала. О чём он молится? И кому? Наверное — всемогущему Зевсу, зовёт его в свидетели клятв и грозит карой нарушителю договора…

Опять царь вынул меч из ножен: все невольно отпрянули. Двумя точными движениями — сначала одному, потом другому — Агамемнон перерезал глотки овцам, животные бились на земле в смертных судорогах.

Стали кубками черпать вино из чаши, возливать на землю в жертву богам.

Войска смотрели на всё это в глубоком молчании. Приам что-то говорил — и своим, и чужим. И все тревожно слушали его призыв.

Заколотых животных положили в колесницу. Приам и Антенор взошли на неё. Щёлкнул бич, и кони устремились обратно, в сторону Кремля.

Воины следили за ними, пока старцы не доехали до тяжких илионских ворот.

А потом Гектор и Одиссей перебросились парой слов (удивительно смотрелись они — связанные спокойной беседой!). Стали измерять площадку шагами: открылось небольшое поле; посреди него стояли Гектор Приамид и Одиссей. Гектор протянул свой хвостатый шлем, Одиссей что-то положил туда, и троянец начал встряхивать тяжёлую бронзу.

Зачем он это делает? Ах да, ведь верно — это жребии в шлеме! Наверное, будет бой на копьях, надо же решить, кто мечет первым.

Гектор продолжал, отворачиваясь, подбрасывать жребии в шлеме, пока один из них не выпал. Но кто же будет бросать первым? Этого Елена не знала.

Женщины, стоящие рядом с царицей, вдруг встрепенулись, закудахтали и побежали с площадки. Елена даже не поняла, что произошло, а это они испугались попасться на глаза старым вождям. Приам со свитой поднялся на Башню.

— Ну, что там? — спросил он, подходя к царице. Голос его трепетал от волнения и быстрой ходьбы. На белой одежде видны были капли свежей жертвенной крови.

— Пока только бросили жребий.

— Ага! — воскликнул царь и подошёл к ней, стал рядом — не захотел садиться — слишком велико было напряжение.

— Вот, выходят! — сказал Антенор непривычно звонким, чуть хриплым от волнения голосом.

И в самом деле: там, на свободной площадке с противоположных её краёв, каждый — от своего войска — шли навстречу Менелай и Парис.

Гектор и Одиссей приблизились сначала к одному, потом к другому, что-то сказал им — и разошлись.

Бойцы остались вдвоём, один против другого. Чёрные глаза Асии и синие очи Европы взирали на них так, будто в этот миг решалась судьба ойкумены.

Непривычно было видеть Александра в тяжёлой бронзе: обычно Парис бился среди легковооружённых воинов. В холщовом панцире, с накинутой на плечи барсовой шкурой, со страшным луком, он метался в первых рядах войска, поражая врагов издали.

Но сейчас доспех облекал его с ног до головы, начищенная бронза, местами позолоченная, сверкала, как солнце, сверкали поножи, сверкал полированный панцирь, сверкал жуткий гривастый шлем, сверкал щит, сплочённый из нескольких слоёв дерева, кожи и металла. Это был доспех брата. Ростом и размахом плеч они были одинаковы, и оружие пришлось Александру под стать, словно для него и ковалось.

А напротив стоял Менелай, снаряжённый в такие же латы, только ещё более роскошные, сияющие золотом.

И лишь когда они стали сходиться, мягко, неслышно, точно два льва, Елена впервые со всей пронзительностью поняла, что это сходятся два её мужа. Каждого из них она знала почти как саму себя и умела понимать в единое мгновение: по одному повороту головы, одному слову, одному взгляду, и даже без слов и взгляда — по одному присутствию.

И каждому из них она была обязана минутами такого блаженства, когда всё земное избывалось, и временами казалось ей, что она покинула землю и блуждает среди Бессмертных. И каждого она помнила сладостной благодарной памятью, даже Александра (и, может быть, — о позор! — в особенности Александра!).

Любой из них отличался сверхчеловеческой мощью, эта сила, эта страстность, эта энергия — переполняла плоть; даже военные раны заживали на них мгновенно, быстрее, чем на боевых псах. Энергия била в них волшебным ключом, бурлила в крови, под упругой кожей, стучала глубоким пульсом, веяла щедрым теплом.

И вот, один из этих людей должен был сегодня захлебнуться собственной кровью.

Они сошлись.

Когда Александр приподнял копьё, словно взвешивая, Елена поняла, что он будет метать первым. Парис размахнулся, тяжёлое древко взметнулось легко и свободно и, со страшной силой, сопровождаемое хриплым криком, вылетело из руки Париса, рассекая воздух пылающим остриём.

Копьё ударилось в щит Менелая и пробило его.

Торжествующий вопль вырвался у всех троянцев, будто сам Илион крикнул каменным горлом своим.

А Елене показалось, что голубой купол неба расселся, треснул, точно египетское стекло, и оттуда, из бездны, хлынул чёрный космос, бесконечная звёздная жижа. Чернота в одно мгновение затопила её и помрачила сознание.

Какое-то время она стояла, вцепившись в горячий от солнца камень, ничего не слыша и не понимая. Но вот, вместе с ощущением раскалённых валунов и горячего ветра, откуда-то, словно из глубины моря, стали доходить до неё крики отчаяния.

Вдруг её широко распахнутые глаза снова стали видеть, и она поняла, что Менелай остался жив, копьё пробежало щит и засело в броне — видно попало в особо укреплённую часть панциря.

Менелай с видимым усилием сломал вражеское древко и отбросил его. Парис закрылся щитом, ожидая ответного броска.

— А ты не верила мне, царица, когда я говорила, что твои мужья будут сражаться один на один, — услышала Елена голос Кассандры.

Сумасшедшая насмешливо глядела на неё тёмными виноградными глазами. Откуда Кассандра оказалась здесь, кто пропустил её? Впрочем, в таком напряжении никому не было дела до несчастной ворожеи.

— Ну, кто был прав? — смеялась Кассандра.

Царица глядела на неё, пронзённая болью. Казалось, что парисово копьё ударило Елене под горло.

— Не переживай так, царица, — усмехнулась троянка, закутываясь в лёгкую пёструю одежду. — Ступай лучше к себе в опочивальню. Здесь уже ничего интересного не будет.

И, напевая про себя, гибкая, стройная, танцующей неслышной походкой она удалилась прочь.

— Где она так чисто научилась говорить по-нашему? — подумала про себя Елена. — И зачем идти в опочивальню? Бедная сумасшедшая, как это её впустили сюда?

— Бросает! — отчаянно вскрикнул Антенор.

Елена мгновенно взглянула во вне и едва успела заметить самый бросок. Менелай был сильнее, и копьё было тяжелее и ужаснее, Елена словно слышала стон пронзаемого воздуха. А затем был удар, от которого гром раздался, как в гулкую грозу.

Копьё пробило и смяло щит, пронзило броню и швырнуло Париса наземь. Он лежал, то ли оглушённый ударом, то ли раненный, истекающий кровью, или…

Ахейцы ревели.

— Убит? — прошептал Приам.

— Нет, нет! — разом закричали все. Парис шевельнулся, поднялся, шатаясь, вырывая, ломая копьё. Менелай с криком ярости и отчаяния бросился к врагу, добивать. Но не успел. Парис уже освободился от копья, уже выхватил свой меч. Загрохотали сдвинутые щиты и зазвенели клинки.

Царица глядела на бойню, молясь неслышно:

— О Сова-Афина! Дай мне силы отвернуться и не смотреть на всё это!

Но богиня не отвечала.

Бойцы расступились и начали мерно и жутко отбивать удары. Щиты гнулись и крошились, глухо звенели латы. Внезапно Менелай отступил, размахнулся со всей своей звериной мощью и ахнул мечом. Его удар должен был рассечь Александра надвое. Елена почувствовала, что сердце у неё зашлось от боли и дыхание прервалось.

Но не выдержала бронза: обломки, визжа, брызнули в воздух, а Менелай остался стоять, оглушённый пустотой, сжимая бесполезную рукоять без клинка.

Судьба его была решена. Парис бросился на Атрида, чтобы одним выпадом уничтожить соперника.

Но каким-то чудом, инстинктом старого бойца, Менелай поймал его на встречном движении, чуть шатнулся в сторону, и Парис со всей силой ухнул в пустоту, провалился, упал грудью наземь, а Менелай ударил его сверху тяжким щитом. Нечем было добить оглушённого противника, и ахеец, вдохновлённый богами, внезапно схватил Париса за шлем, за кованый гребень и с поразительной быстротой поволок в свою сторону.

Вой, рёв стоял над полем!

Но и Александру Мойры благоволили сегодня. Вдруг лопнул кожаный ремень под шлемом у подбородка. Усилие Атрида было так велико, что он повалился и перевернулся на земле, сжимая рукой сорванный шлем. Парис же, когда его волокли, успел прийти в себя, и цеплялся руками за землю, за траву, и когда шлем слетел с головы, мгновенно вскочил и бросился бежать, понимая, что в рукопашной схватке ему не одолеть.

Менелай метнулся за ним, крича от бессильной ярости; всё было напрасно. Лёгкий и быстрый Александр уходил от него, словно барс. Атрид едва успел добежать до середины поля, когда Александр уже скрылся в рядах троянцев.

Царь ударил себя по коленям, застонал, упал на землю, стуча в неё кулаками. Потом, выплеснув неистовое проклятие, встал и побрёл к своим, понурив голову.

Елена не знала, как дошла до сидения: её шатало, свет уходил из глаз. Она чувствовала себя так, словно её только что резали и зашивали на ней раны беспощадные и медлительные врачи. Что надо было думать?! С одной стороны, к счастью, оба живы. Но с другой — о ужас! — они ведь оба живы, а это значит, что невыносимая её мука будет продолжаться.

— Хватит сидеть! Вставай, иди в свой покой! — повелительно сказала ей старая служанка её, ещё с микенских времён, увезённая с нею на том проклятом корабле.

Елена глядела на неё, с трудом понимая. Почему это служанка оказалась тут? Да и она ли это? Не есть ли это Кто-то другой? Или, вернее — Другая?

— Вставай, вставай! — с какой-то дивной угрозой звучали слова, и Елена, сама не зная, почему подчиняется, встала и отправилась вон, покидая горестную Башню.

Спутница что-то говорила ей, но Елена не понимала, горькие чёрные слёзы накипали у неё на глазах, и сквозь слёзы, задыхаясь, она произносила проклятия Афродите, тщетно упрекая богиню за свою растерзанную жизнь.

В покоях было темно. Елена без света, по привычке, прошла в опочивальню — скорее броситься на постель, забыться.

Вошла — и остолбенела.

Посреди комнаты на богатом царском ложе сидел в полуприспущенной тунике Парис. Тускло озарённая светильниками комната была наполнена запахом благовоний. Парис целебной мазью покрывал свежую рану на прекрасной белой груди. Кровь уже остановилась, рядом на полу лежала отброшенная белая ткань, местами залитая свежей кровью.

Елена чуть не задохнулась.

— О, постылый, — вырвалось у неё. — Будь ты проклят! Ты не мужчина! Как ты смел придти сюда после такого позора?! На что ты годен, жалкий бессильный трус? Если не можешь покончить с Менелаем — так хоть бы умер, как подобает воину!

— Что ты кричишь, как шальная? Ты что, не видела боя? — спросил Александр, усмехаясь.

— Видела! Но лучше бы мне ослепнуть!

— По-моему ты уже ослепла. Потому что если бы у тебя были глаза, то заметила бы ты, что это был не худший бой в моей жизни. Мне стыдиться его не приходится. Менелай был на волосок от гибели. В первый раз лишь золотой запон на груди спас его, а так — он должен был умереть с первого удара. А когда меч у него разлетелся на куски — он же был в моих руках, и лишь благодаря Случаю спасся. Возьми я на треть ладони левее — и он был бы мёртв сейчас.

Ну а что он не слишком красиво тащил меня по всему полю — что ж поделать! — в бою всякое случается.

Ты что думаешь, ремень под шлемом у меня сам лопнул? Мне его развязали.

— Кто?

— Она, — отвечал Парис почти с ужасом, и отрешённая странная улыбка застыла в его очах и на губах.

— Афродита? — содрогаясь, спросила Елена.

— Да.

Елена молчала.

— Это она перенесла меня сюда через наши ряды, я не мог идти быстро, я же ранен. Смотри: рана глубокая, а кровь остановилась почти мгновенно. И я не чувствую боли. А вот что я чувствую, так это почти нестерпимое желание любви. Если бы ты знала, как я хочу тебя! Как в первую нашу ночь, там, на Кранае.

Не упрекай меня! Если бы мы сражались с Атридом один на один! Но здесь вместе с нами бились Богини. И если за Менелая была Сова, то за меня дралась Голубка — и как знать, кто победил! Если смотреть по внешнему — вроде бы Афина и Менелай.

Ну и что? Подумаешь — заплачу выкуп! А завтра мы сойдёмся ещё раз. Но это завтра, завтра. А сегодня я не могу, сегодня я пьян любовью. Ну, иди же ко мне, неужели ты не видишь, что я теряю рассудок от жажды?

И он стал расстёгивать фибулы на её одеждах, и целовал её лицо, шею, грудь.

«О горе! — думала Елена. — Ну почему я не могу противиться ему? Это же почти пытка! Ах, если бы я могла любить его свободно, не испытывая этого стыда, этого позора! Мне кажется, что такой день уже был, и не один раз… Сколько же это может повторяться? Милый, милый… Ну ничего, завтра всё решится… Завтра, завтра… О, скорее бы завтра!»

Завтра не будет, Елена. Завтра замкнётся круг, и всё начнётся сначала. В эту самую минуту, когда вы с Александром обнимаете друг друга, когда ты покрываешь поцелуями его свежую рану, один из лучших стрелков троянского войска уже послал предательскую стрелу в данайский стан.

Клятвы нарушены чудовищным кощунством. И там, за стенами, уже идёт бой. Но вы не знаете этого. Вы скованы Эросом, вы ласкаете друг друга, и тела ваши горят, и Любовь веет меж вами огненным ветром, оставляя на губах горький привкус…

Книга восьмая. СМАРАГД

Нет, не сон это был… Самого-то себя зачем обманывать? Но тогда что это было? А я думаю — вот что. Фома мне рассказывал, (а уж ему-то в этих вопросах можно верить), что после смерти душа обретает возможность мгновенного перемещения. Не надо никаких документов оформлять, унижаться в ОВИРах, толкаться в очередях, чего-то кому-то доказывать. Захотел, к примеру, увидеть Святую Землю, или римские древности, и раз! — ты уже в Ершалаиме или у Колизея.

— Вот чего я в толк не могу взять, — говорил мне Фома, — отчего после смерти всех так тянет к своему телу? Суетятся около трупа, людей пытаются беспокоить, руки заламывают. Чего стенать-то? Во-первых — всё равно тебя никто не услышит, да хоть бы и услышали — делу уже не поможешь. Во-вторых — что за удовольствие пялиться на свой прах? Или мотаться по тем местам, где ты страдал? По-моему, это просто дурь, вот и всё. Нет, Август, я, если помру, и если будет на то воля Божия, лучше погляжу напоследок на те реликвии, в которых заключена душа Европы. А уж потом — будь что будет!

И если Фома прав, то я, наверное, помер этой ночью, или со мной приключилось что-то вроде клинической смерти. Во всяком случае, я начал перемещаться во времени. Причём, перво-наперво, увидел я свой прах. Картина, граждане, довольно неприятная… Сведённый судорогой труп запущенного молодого человека: волосы дыбом, руки и ноги некрасиво раскорячены из-под простыни, голова запрокинута, рот разинут, глаза закатились.

И, то ли из чувства брезгливости, то ли повинуясь какому-то внутреннему порыву, я отступил, но не в пространство, а во время. И жутко было, потому что находишься всё в той же треклятой Коломне, но при этом паришь по временно́й вертикали бесплотным духом.

Увидел я тёмную церковь из огромных брёвен, всю в каких-то пристройках, внутри совершенно похожую на пещеру или подземелье, оттого, может быть, что день близился к вечеру. Лишь отдельные огоньки лампад виднелись во мраке, смутно рисовались притворы и галереи, и в одной из комнатушек отворена была дверь.

Горело несколько свечей. Похоже, это была ризница: по стенам глухо отсвечивало цветное шитьё. Двое стояли посреди комнаты, у открытого ковчега — священник и князь. По-моему — тот самый князь, который основывал Город, который видел разрытую могилу и ладью с нетленным телом старца-крестителя. Выходит — Яр-Коломан действительно существовал? Получается так. Вот же он перед моими глазами; золотой отсвет, льющийся из ковчега, играет на лицах князя и священника, прячется в тёмно-серых складках подрясника, поблескивает в шитье багряного плаща!

Что это там в ковчеге? Какая-то золотая змея, свёрнутая клубком. И по бокам этой змеи мерцали драгоценные камни. И тут в голове у меня взревело страшным бронзовым хором: ИЛИОНСКОЕ ЗОЛОТО! Да, это был Пояс власти. Какая-то сила исходила из него, мощь, которую, наверное, не почувствуешь телесно. Да ведь я же и не был в теле. И вдруг душа моя ощутила, что её втягивает в этот Пояс, словно в тугой водоворот. Всё пространство стало зыбким, оно изменялось и струилось, лишь только Пояс оставался на прежнем месте. Он мерцал, словно груда углей в чугунке, а вокруг этого тлеющего мерцания кружился и дыбился водоворот.

Мгновенно обветшал храм, который пожрал огонь: вокруг выросли стены из пламени, рассыпались, рухнули, превратились в чёрный пепел. А потом вместо него воздвигся каменный ковчег: тяжёлый и тёмный собор, с низким сводом, похожий на катакомбы.

Чьи-то руки проникли в ларец и взяли золото, словно тяжёлый сверкающий ком. Потом мелькнула княжеская свадьба, а дальше серо-стальной мозаикой выстроились кольчуги и полированные шлемы засверкали, словно глыбы льда, и прошумели расшитыми коврами грозные лики хоругвей. Белокаменный храм рассыпался и вместо него выстроился новый, потом рухнул и снова поднялся — с огромным подкупольным пространством, откуда сквозь ладан прошли золотые полосы света.

Полыхнули отсветы пожара в окнах, потом засверкали краски на стенах, иконостас поднялся и вскипел драгоценными образами.

И вновь пошли непрерывной чередой: Литургии, вечерни, фимиам, огни свечей и лампад, и ратники в кольчугах и наборных бронях.

И снова таинственный Пояс возлёг в кипарисовый ковчег, светящийся, словно кусок солнца, и древний, будто кости вымерших великанов. И юный князь воссел на трон — в алом, расшитом золотой нитью плаще, в княжьей шапке с каменьями. Тут послышался иноземный говор латников. Я оглянулся и увидел того же князя, но уже в возрасте, со скорбным лицом и слепыми очами.

А потом вошёл царь, похожий на хитрого греческого басилевса, с пронзительным взглядом больших глаз, хищным носом и таящейся в бороде зловещей полуулыбкой. Рядом с ним была его супруга — высокая, похожая на раззолоченную византийскую статую, с грозным и величавым ликом.

Зашептали пергаменты, зашелестели книжные страницы — и храм наполнился книгами, драгоценными реликвиями, частицами святых мощей.

И другой царь пришёл, а вслед за ним провеяла беглая иноземная речь и вдруг не только храм, а весь Кремль оделся в каменный багряный кирпичный плащ, в алый венец с нарядными зубцами башен.

И все они присягали Поясу власти: все эти великие князья и цари. Все они творили обеты над кипарисным ковчегом. Но последний царь, с чёрным ликом ангела из Апокалипсиса, с невыносимым взглядом выпуклых глаз, крючковатым носом и надменным ртом — он не стал присягать, он отрёкся. Чёрная волна ужаса накрыла Коломну, ночь ухмыльнулась кровавым отсветом, клацнула отрезанной собачьей головой.

И тут вдруг вся Коломна поехала, потекла вокруг раздробленными отблесками Илионского золота, заструилась горьким дымом пожарища. И в этом дыму возникли предо мною стены другого древнего храма, глыбистого, как допотопный зверь. Тут послышались мне какие-то страшные непонятные заклинания, и вдруг увидел я прямо перед собой в этом душном дыму, в этом тёмном храме — чёрный подиум, и на нём — чёрный гроб с чем-то знакомым и невыразимо ужасным.

Холодный пот мгновенно охватил меня всего, словно кто-то из ведра водой окатил. И дыхание ужаса подняло меня, будто из могилы — и швырнуло.

Очнулся я на жестковатом ковре у кровати, внизу, в другой комнате. На кровати находились Виола с Эйреной, встрёпанные, сидящие в прабабкиных ночных рубашках и ошалело хлопающие на меня глазами.

Я же полусидел около, на ковре, и выл, держась за голову.

— Заткнись! — заорала Виола, так что стёкла зазвенели. Я заткнулся, но голова всё равно болела, и всё тело тряслось, как будто я ехал на мотоцикле.

— Я, конечно, догадывалась, Виткевич, что ты дурак, — менее громко, но очень сурово сказала Виола. — Но я просто не предполагала, что ты дурак в гомерических размерах. Сначала ты вопишь, как я не знаю кто, потом открываешь нашу дверь собственной башкой, затем врезаешься в кровать порядочных девушек, будучи при этом в одних трусах, и одновременно ревёшь, как бугай. Ты можешь объяснить, что всё это значит?

— Не знаю!.. — завыл я, держась за голову.

В дверном проёме показалась почтенная фигура Бэзила, облачённая в щегольскую пижаму.

— В чём дело? — мрачно спросил хозяин дома.

— Августу, похоже, кошмарный сон приснился, — предположила Виола, глядя на меня, как пролетарий на буржуя.

— Дурдом, — мрачно произнёс Бэзил. — Дурдом на выезде. Ночной сон безнадёжно испорчен. Пойду выпью пару рюмок коньяку, если это поможет, конечно. Чёрт знает, что такое! — и он хлопнул дверью.

Ирэна молча выпросталась из-под одеяла, подняла меня, посадила на кровать, сама забралась обратно и приказала:

— Ну, выкладывай, что видел.

Я как мог, рассказал ей про Яр-Коломана, Пояс власти и великих князей.

— Всё ясно, — сухо сказала Виола. — Это он Марка наслушался. И как мы его, дурака, допустили до этого?

— Погоди. Тут дело сложнее. Тут разобраться надо.

И я почувствовал на себе взгляд, от которого стало как-то нехорошо, как будто меня поставили в рентгеновский аппарат.

Ирэна опять выпросталась, поставила меня по стойке «смирно», и к удивлению моему принялась водить вокруг меня ладонями, не прикасаясь. Поводив несколько секунд, она остановилась. Лицо её сильно изменилось при этом: глаза расширились, на лбу выступил пот, и она, кажется, слегка побледнела.

— Не может быть, — пробормотала она. — Не может этого быть! — и опять продолжила свои пассы, периодически бормоча, — Да ведь не может этого быть!

— Ты о чём? Что с ним?

— Невероятно. Я сейчас просто с ума свихнусь.

— Да что такое?

— У него нет внешней оболочки.

— Как это?

— Да так. Просто-напросто нет. Вообще нет.

— Да хватит мне тут заливать! Этого не может быть. Это бывает только у покойников.

— Попробуй сама.

Виола встала на коленки в постели и тоже закрутила руками, но недолго. Секунд через десять у неё желание крутить пропало, глаза почему-то полезли на лоб, ноги подкосились, и она произнесла внезапно осипшим голосом, изумлённо и с оттенком непонятной радости натуралиста-первооткрывателя:

— Зомби… Ну, ёлы-палы!.. Ну ты, Виткевич, даёшь…

— Ложись-ка в кровать, — приказала мне Ирэна.

Виола покосилась на меня и слегка отодвинулась:

— Боязно как-то… Кто этих зомби знает…

Ирэна хмыкнула в ответ:

— Что-то юмор у тебя больно чёрный. Полезай, говорю!

Залез я под одеяло… Справа от меня возвышалась Виола, слева — Ирэна. Полежав с минуту, я постепенно перестал дрожать, (не то чтобы совсем, но, по крайней мере, зубы стучать перестали), и прохрипел:

— Что со мною?

Ирэна поглядела на меня с материнским сожалением.

— Видишь ли, Август, дружище… Как бы тебе это доступнее объяснить?.. Ну, в общем, у всех нормальных людей вокруг тела есть некая невидимая оболочка, астральная шкура, так сказать. Это вещь чрезвычайно необходимая. Она защищает человека от невидимой духовной энергии, прежде всего — отрицательной энергии, которой наполнен мир. Если человеку эту шкуру пробить, он начинает болеть, может даже умереть иногда. В народе такое явление называют сглазом.

— Так меня, выходит, сглазили?

— Нет, Август, ты не понимаешь. Сглаз — это дырка в астральной оболочке. Её, в принципе, можно залатать; она и сама может затянуться. Но у тебя не прорыв этой невидимой кожи. У тебя вообще её нет. То есть ты плаваешь в космической энергии, во всей этой духовной жиже без всякой защиты. Это означает почти мгновенную смерть; и чего я никак понять не могу — почему ты до сих пор жив. Нет, тут не внешнее враждебное влияние, тут как будто взрыв какой-то изнутри.

— Взрыв? — пролепетал я, и вспомнил чёрно-зелёный шар.

— Так… А ну давай колись! — сурово сказала Ирэн.

Тут я выложил им всё — про фаустовы реторты, про Елену, про выстрел у егорьевского собора, про чёрно-зелёный взрыв и про Гермеса.

— Да-а… — констатировала Виола. — Ну и мерзавец, прости Господи. Мало того, что он с ума спрыгнул, он ещё и нас хотел провести.

— Я же тебя предупреждала! — с надрывом и болью говорила мне Ирэн. — Разве можно лезть в духовный мир с чёрного хода, заниматься всем этим колдовством? Колдовство вообще — грех, а колдовство без подготовки и самозащиты — это просто дурь.

— А вам можно? — встрял я.

— И нам нельзя. Но мы-то хоть это понимаем. Мы хоть и грешим иногда, но с опаской и против воли. Мы-то люди крещёные. А ты мотаешься по космосу как… сам знаешь что в проруби. Вот и результат.

— Что же теперь делать? — прошептал я.

Ирэн тяжко вздохнула.

— Поворачивайся на бок. Сосредоточься, Виола. Я попробую обработать ему голову, сердце и лёгкие. А ты возьмёшь позвоночный столб, печень и почки. Надо хоть какую-то оболочку ему создать, хоть слабенькую, хотя бы над основными жизненными центрами.

— Я не смогу… — заныла Виола с каким-то детским испугом. — Нет, я не смогу!

— Слушай, прекрати это. Соберись. Нельзя же его так оставлять, помрёт ведь. А одной мне не справиться. Ну что, берёмся?

Пыхтя от напряжения, они наставили на меня ладони и начали водить ими так, что у меня в голове закружилось. Минут через пятнадцать Виола не выдержала:

— Я уже больше не могу! Я устала…

— Помалкивай! Надо хоть немного закрепить. Всё ползёт, чувствуешь?

— Ничего я не чувствую! — ныла Виола. — Я устала! Не могу, умру сейчас!

Ирэн вскипела.

— Знаешь что?! Видишь в углу прадедушкина трость с чугунным набалдашником? Возьми её и тресни набалдашником пану Виткевичу по балде.

— Ты что?

— А ты что? Проломить ему голову боишься, а без помощи оставить не боишься? Подбери сопли, сосредоточься и выкладывайся давай. Потерпишь минут пятнадцать, не помрёшь. Зато Виткевича спасём. Ну, приналяжем? Ещё немного осталось.

Тут чего-то начало меня покалывать, жечь слегка, но не больно, а даже скорее — приятно. И с неудержимой силой захотелось мне спать. За окошком затеплилось розовое зарево восхода, а у меня в голове начался туман, как вечером, и в этом кружении, лёгкой мгле, начало мне чудиться и казаться.

И увиделся мне — ясно, кажется рукой можно дотронуться — батюшка в подряснике за столом. Перед ним лежала огромная книга, рядом стояла глиняная двугорлая чернильница, и этот человек удивительно ловко и красиво переписывал из книги в тетрадь обглоданным гусиным пером. Потом он отложил перо на специальную подставочку, потёр пальцами усталые глаза, обернулся и поглядел на меня сочувственно и ободряюще. И как будто он даже видел меня…

Потом отвернулся, закрыл чернильницу, закрыл тетрадь и закрыл переплёт книжного бронтозавра. Я видел отца Сергия, а книга, должно быть, — великая «История Троянская». Она захлопнулась, словно тяжёлый ковчег с Илионским золотом.

Илионский пояс из темноты стал посверкивать, и багряный кирпичный Акрополь стал каменеть, становиться гранитным, выкладываться, выстраиваться циклопической кладкой. И солнце закипело, и оружие загремело за стенами.

А потом наступила тьма.

…Чай мы пили втроём, Бэзил ушёл куда-то. Девчонки сидели в каких-то невероятных прабабкиных пеньюарах, настолько изящно жеманясь, что я только хлопал глазами — то в одну, то в другую сторону.

Тут раздался звонок.

Виола вышла из комнаты и вернулась вместе с Фомой.

— Ты что в такую рань, «доминус Хома»? — спросила Ирэна не без иронии. — Не спится?

— Дык… — ответил наш высокий патлатый друг, разведя руками. Чёрная водолазка его была в каком-то пуху. Фома сел, сутулясь, и в очах его таился беспокойный вопрос.

— Чай будешь?

— Дык…

Пока Фома объяснялся жестами, Виола уже налила ему. Фома сунул в рот горячий тост и принялся хлебать чай, тревожно поглядывая на присутствующих.

— Тебе что, Дмитрий Шемяка приснился? — спросила Виола. — Чего ты, вроде Августа, вибрируешь? Марка наслушался?

— В известном смысле… — отвечал Фома, прожёвывая. — Но я не из-за «Смарагда» беспокоюсь.

— Тогда в чём дело?

Фома закатил глаза, потом потупился и тихо произнёс:

— Я вижу здесь по крайней мере две проблемы. Первая: в Коломне что-то происходит. Я не знаю, в какой степени это связано со «Смарагдом», но определённо есть нечто загадочное в духовной атмосфере последних дней. Вторая: выясняется, что семейное прошлое нашего тесного дружеского, хм, так сказать, коллектива — гораздо более темно, чем представлялось ранее. Тут, понимаешь, такие скелеты из шкафов вылезают, что надо бы собраться и мм… ну, как-то определиться на будущее, что ли. Сделаем вид, что ничего не произошло, или как?

Ирэн поглядела на него очень серьёзно:

— Давай, Фома, отвлечёмся от скелетов. Лучше вернёмся к тому, что в Коломне что-то происходит. Что?

— Так. Перво-наперво — время у нас какое-то странное. Субъективно — очень тревожное ощущение. Раньше хронос был единым размеренным потоком. А сейчас оно, время то есть, стало разорванным, жидким, и в этой жидкости появились концентрированные сгустки, плотные, вязкие. Взять хотя бы наше вчерашнее собрание.

— А что? — удивилась Виола. — Собрание как собрание.

— Ты, Ирэна, с ней согласна?

— Да нет, не совсем.

— Вот и я не совсем. Сидели мы немного, а сколько всего напроисходило! И весь вечер я очень ясно чувствовал, что мы лицезреем только поверхность событий, а внутри время бурлит своей неведомой жизнью, как винная брага в огромной бутыли. Вы, конечно, можете сказать, что мы напились, да ещё Бэзил с Марком накурили — хоть топор вешай. Но Бэзил с Марком всегда курят, и напивался я не в первый раз. Что я — шампанского, что ли, раньше не пил? А вчерась я не то что трезвый был, но себя, по крайней мере, не забывал. И при этом имел совершенно чёткое ощущение, временно́го сгустка, вроде прозрачной капсулы.

— Как на картинах Леонардо, — возник я.

— Точно! — загорелся Фома. — Ведь верно же! У него все картины — словно отдельные капсулы.

— Похоже на космический корабль, — продолжил я.

— Да! Такой маленький уютный мирок, он несётся с бешеной скоростью, по сторонам только созвездья мелькают, а внутри — спокойно, идёт своя жизнь, и всем наплевать — что там снаружи.

Ирэн прервала его, постучав ложечкой о чашку.

— Об искусстве вы поговорите потом. Что ещё?

— А ещё — усилились у меня предвидения. И среди бела дня голоса слышатся, гул какой-то. Вы скажете, что я спятил. Но вот вам, пожалуйста, пример. Дня три тому, увидел я ночью, что помогаю своей тётке Марии (что тебе укол делала, Август), пожар тушить. И вот, представьте, в эту самую ночь у Ивановны платяной шкаф загорелся без всякой видимой причины. И кто же из нас спятил — я или тётка Мария?

— Одуреть можно, — сказала Виола.

— Как вы хотите, а неладно что-то в нашем датском королевстве. То ли у нас пространство за пространство захлёстывает, то ли ещё что. Но иду я позавчерась по Щемиловке, тихо иду, никого не трогаю. Собрался через Пятницкие выходить, а потом думаю: куда это я? Там же дорога перегорожена. И направился, как ни в чём не бывало, по Кремлёвской. Налево поворотил, зашёл снаружи до Пятницких и вижу — против них стенка торговых рядов обвалилась. Как я мог знать об этом заранее?

Нет, господа, воля ваша, а я скажу — дело нечисто. Похоже, завёлся у нас медиатор, посредник, так сказать, и через него творится в Коломне полтергейст какой-то (или хрен его знает, как назвать — неважно это!). Хреновина какая-то творится, короче говоря, в общегородском масштабе.

Мы втроём переглянулись. Фома мрачно спросил:

— Чего это вы коситесь? А ну выкладывайте карты на стол.

Виола ему рассказала. Только про Елену умолчала, и правильно сделала.

Фома голову подпёр и погрузился в глубокую задумчивость. Думал он несколько минут, а потом сказал:

— Такой пакости в Городе уже давно не было. Со времён Маринки Мнишек по крайней мере. И что вы хотите думайте, а я эту пакость прекращу. У меня Донская икона имеется, махонький образок, большая редкость. Так вот: завтра же я с этим образком за пазухой обойду весь Кремль, а если успею, то и весь Город. А тебя, Август, — сурово добавил он, — я окрещу. Ты уж там как хочешь вертись, а я тебя окрещу, как Бог свят, окрещу. И вот тебе в этом моё твёрдое слово.

— Погоди, Фома, — затрясся я. — А как же Книга?

— Шут с ней, с книгой, спасение души дороже. Что хлопотать о Трое? Её, Трою, уже давно разрушили, и Коломну из-за этого рушить не стоит.

Теперь уже Эйрена пустилась в размышление, а мы с Фомой тем временем препирались. А когда умолкли, Ирэн сказала:

— Надо колдануть.

— Чего? — не понял Фома.

— Надо поколдовать малость, доминус Хома. В целом я с тобой согласна, друг ты наш сердешный. В одном только я не могу согласиться. Насчёт Илиона. Нет, Фома, так не годится: сожгли город — и можно забыть. Этак через тысячу лет и про Коломну скажут — наплевать и забыть. Ты, Фома, не должен допускать случайность. Если Троей в наших краях отдаёт — это неспроста. И надо сначала разобраться, в чём тут дело, а не хватать икону, чтобы носиться вокруг Города. С иконой пройтись ты ещё успеешь. Дай сначала выяснить, что к чему.

— Чего выяснять?! — горячился Фома. — У него натуральное бесовидение. Крышу снесло, да ещё и некрещёный. Вот и лезет всякое.

— Нет, Фома, — не согласилась Виола. — Тут сложнее. Сам Гермес явился.

— Наивные олухи! — настаивал одухотворённый Фома. — Поддались наваждению, прелести бесовской! Что вы, как малые дети, в бирюльки играете? Купились на античность! «Красота, красота, — всё твержу я». Ха! «Древний пластический грек»! «Под порти́к уходит мать Сок гранаты выжимать»!

— Угомонишься ты или нет? — перебила его Виола. — Дай Ирке сказать.

Ирэна всмотрелась в глаза Фомы очень внимательно и сказала тихо и внушительно:

— Я бы, Фома, не стала всё списывать на чрезмерное увлечение Августа античной мистикой. Если бы дело было в одном человеке! Но ты же сам говоришь, что волна идёт по всему Городу, а я скажу, что положение ещё серьёзнее. Если уж мы заговорили о субъективных ощущениях, то я совершенно определённо чувствую, что где-то произошло несчастье. Людям надо помочь! Но для этого надо как минимум знать — кому требуется помощь. Давай договоримся так: этот месяц мы всё выясняем своими средствами, а если не получится, призываем тебя с твоей «тяжёлой артиллерией».

Фома поразмыслил.

— Идёт, — согласился он. — Но не больше, чем месяц.

— С этим ясно… — Ирэн откинулась в кресле и закрыла глаза. — Теперь у меня к тебе другой вопрос. Ты говорил о скелетах в шкафу… Что ты имел в виду?

— Но это же очевидно! Ясно, как день, что семейный уют нашего тесного дружеского коллектива — это фикция. Оказалось, что старшее поколение что-то скрывает от нас. И скрывает, видимо, не без основания. Их можно понять. Нас же берегли, прятали от греха подальше ненужную информацию. Но теперь вот выплывают некие факты, расписные, так сказать, на простор речной волны.

Причём опять-таки особо конкретного ничего нет; но на уровне субъективных ощущений очень даже чувствуется этакий дискомфорт.

— А что мы, собственно, имеем? — спросила Виола, (солнце играло в её волосах, а ля Уильям Моррис).

— То есть как это «что»? Во-первых, Бэзил. У него классный имидж был: «секретный физик», мастерит какую-то неопознанную фигню на почтовом ящике, ракеты что ли; весь из себя такой респектабельный, для Виолы — добрый дядюшка, для моей семьи — свойственник, для всех нас — радушный хозяин.

Далее Марк. Тоже весь из себя такой респектабельный, тоже какой-то электронной фигнёй занимается; полиглот еврейский и к тому же коллекционер.

Между ними — бескорыстная дружба мужская.

Радушный Бэзил пригрел у себя Ирэну (через Виолу), а также меня и Августа.

На поверку всё это оказывается видимостью.

Похоже, Бэзил привечает Ирэну не из радушия, а по каким-то иным причинам, истоки которых теряются во временах «культа личности».

Между Бэзилом и Марком особенной дружбы нет. Но их что-то связывает, и это «что-то» очень похоже на общее преступление.

Марк оказывается не только еврейским «пылеглотом», но личностью очень крепко себе на уме, и в довершение всего тайком бегает в церковь, что вообще из ряда вон — при его-то закоренелом прагматизме.

И у него к Ирэн — тоже особый интерес, также уходящий во тьму прошедших эпох. Откуда это — одному Богу известно. Здесь альтруизм ни при чём.

Далее. Митяй — талантливейший коломенский поэт первой половины XX века — оказывается жертвой чьего-то доноса. Затем выплывает Орден святого Кирилла Иерусалимского, Целер, хиромант, и прочие малоизвестные товарищи. Среди них — Марк, который, оказывается, не просто коллекционер, а Хранитель коломенских древностей.

И главное — о чём ни заговоришь — постоянные недомолвки, умолчания, тайны мадридского двора. Вообще-то говоря, мы на особую ясность претендовать не можем… Ну Виола ещё туда-сюда, а я, например, или, тем паче, Август, вроде бы не должны возникать и требовать особого к себе отношения.

А с другой стороны — мы же ведь всё-таки достаточно близки. В конечном счёте — в друзья никто никому не набивался. И если уж ты притаскиваешь Августа в дом с ледяной переправы, если меня в гости зазываешь, если приручаешь Ирэну — ты же ведь берёшь на себя какие-то обязательства?

Ведь если даже кошку приручишь или щенка — и то ответственность большая. А тут не кошка, не собака, тут — человек. Даже несколько человек.

Теперь спрашивается: как нам со всем этим жить? Притвориться, что мы олухи и ничего не видим? Так сами же старики и догадаются, что мы лукавим. Надавить на них, чтобы выкладывали свои камни из-за пазухи? Ох, чует моё сердце, что из этого тоже ничего хорошего не выйдет…

Эйрена, не торопясь, налила себе чашку крепкого чая, выпила, так же неторопливо, а затем резюмировала:

— Я полагаю так. Идти на конфликт и требовать срывания всех и всяческих масок нам нет никакого резона. Не знаю, как другим, а мне здесь нравится. Нравится мне и этот камин, и этот полированный паркет, и старинная добротная мебель а ля готи́к, и прекрасный ампир, картины в рамах, столовое серебро и фарфор. Кроме того, я люблю Виолу и вовсе не намерена лишаться её общества. Мне нравится пить с Виолой чай из гарднеровских чашек и слушать звон напольных а́нглийских часов. Короче говоря, мне нравится весь этот дом со всеми его призраками.

При всём этом терпеть унизительные недомолвки и «тайны» у меня тоже нет особого желания. Если в доброй старой Англии скелет в шкафу стоит, и о нём не принято говорить, то при этом все, кому надо, знают историю данного скелета.

Поэтому надо ненавязчиво дать почувствовать нашим старым конспираторам, что все их безобразные загадки нас не устраивают. Думаю, у Бэзила у первого зашевелится совесть, и он сам всё расскажет без понукания. Если же нет — у нас есть шанс что-то узнать самим…

Ах, эта поэзия старинных коломенских домов! Я чувствую: эти вещи — живые. Может быть, есть смысл их самих порасспрашивать о прошлом?

А Трою мы разъясним. Я сама, лично это дело расколдую.

— Запомни, Ирэн, я даю тебе месяц! — сурово сказал Фома.

— Отлично! — засмеялась она, и в её смехе звенели серебряные колокольчики Ренессанса.

Но прежде, чем что-то начало разъясняться, прошёл не месяц. Минуло гораздо больше времени.

А пока мы пили чай и говорили о том, сколько ужасных и пленительных тайн хранит в себе этот Город. И вот уж вечер наступил, и в его туманном сиянии кирпичный акрополь стал каменеть, выстраиваться циклопической кладкой. И слышался отзвук оружия и отзвук эллинской речи…

А потом наступила ночь.

Книга девятая. НОЧЬ В ТРОЕ

Вызвездило: ночь была как-то по-особенному, не по-здешнему холодна и прозрачна.

Страшно, ослепительно и беспредельно горела Селена, и в её кипящем смертном сверкании нереальным казался огонёк глиняной лампы. Горела она в левой руке великого Гектора — правой он поддерживал Приама. И две тени ложились на каменную спираль узкой улицы, на тяжёлые сплочённые валуны; высокая львиная тень воина и низкая, сгорбленная летами — старика. Царь постучал своим кипарисовым посохом в тяжёлую деревянную дверь каменной кельи.

— Кто у входа? — раздался сильный женский голос (почти красивый, но трещинка едва заметной сорванности его портила).

— Я привёл царя, Кассандра, как и обещал.

Заныла дверь.

— Заходите.

Гектору при входе пришлось сильно пригнуться.

— Ты бы хоть петли смазала, сестра.

— Не учи меня, Гектор. Может быть, я хочу, чтобы они скрипели, ты не думаешь?

— Да к чему бы?

— А ты подумай.

— Странная ты девушка. Ну, хоть лампу ещё одну зажги.

— И очага хватит. Мне хватает света очага, хватит и вам. В нашем деле не надо много света. Что стоишь, царь? Садись.

— Куда?

— А вон лавка со светлой шкурой. Садись и ты с ним, Гектор.

Помолчали. Еле-еле потрескивал фитиль лампы, утверждённой Гектором в каменной нише у входа, шептали уголья в очаге, над которым кипел потихоньку котелок с травами. Дурманящий запах расходился по маленькой келье, круглой и гулкой, точно морская раковина, пропитывая и пронизывая её. Может быть, от этого запаха расширялись и бродили безумием виноградные глаза Кассандры.

— Ну, что ты теперь скажешь, богоравный Приам? Теперь тебе верится?

С ужасной усталостью провёл царь по лицу рукой, склонил среброволосую голову, схваченную сверкающим золотым обручем, и по-старчески вздохнул:

— Я понял твой вопрос, колдунья, — прозвучал его ветхий голос. — И мне тяжело на него отвечать. Но я отвечаю на него с бесконечной болью. Да, Кассандра, теперь я тебе верю.

Гектор с недоумением взглянул на него.

— В чём? В чём ты ей веришь?

— Мы уже встречались, Гектор, — ответил старик.

— Это я уже понял.

— Она предсказала падение Трои.

— Бред какой-то…

— Помолчи, Гектор. Ты ничего не понимаешь. Итак, я тебе верю, дочь моя. Что дальше?

— А это зависит от тебя, отче, — странно улыбнулась девушка. — Что ты хочешь узнать?

— Мне трудно вымолвить. Думаю, ты сама ведаешь. Не так ли?

— Я догадываюсь. Ты, наверное, хочешь узнать, что будет потом? И это тебе очень скорбно, потому что тебя тогда уже не будет.

— Да! — вскричал царь и ударил себя рукой по колену и стукнул в сердцах посохом оземь, так что тот загудел, точно боевое копьё. Гектор с изумлением глянул на своего соседа, и мгновенно мелькнуло перед ним видение — представил он молодого и грозного Приама, созывающего воинов на битву.

— Да! — вскричал царь, неизвестно откуда ощущая в голосе чистоту и полнозвучие. — И горько мне, девушка, ибо я уже стар и не могу умереть в бою! А жаль… — и он глянул вперёд, точно прицеливаясь. — Ну да ладно. Вот о чём я хотел спросить тебя, Кассандра. Как сделать, чтобы Священная Троя не прошла бесплодно? Страшно подумать о том, сколько поколений создавало могущество этой Крепости; и что же — всё прахом? Неужели в каждом из нас нет хотя бы частицы Божественного? А если это так, и если в каждом троянце есть зерно бессмертия, как сделать, чтобы Троя не развеялась горсткой песка, а продолжила своё существование? Ведь есть же у каждого человека своя цель! Своя цель есть даже у муравья. Так неужели этот Город, этот божественный каменный муравейник, должен стать бесследной жертвой слепому Хроносу? Скажи мне, колдунья, был ли какой-то логос, какое-то значение и смысл в строительстве наших стен? И если такой смысл существовал — суждено ли ему сохраниться? А если да — то что мы можем сделать, чтобы Троя осталась в прозрачном теле Памяти, а ещё лучше — в делах человеческих?

Кассандра надолго задумалась, а потом сказала:

— Я поняла тебя, царь. Подожди немного, я поразмыслю.

Встала, порылась в тёмном углу, вытащила к очагу ворох деревянных, костяных и металлических табличек, сплошь исчерченных странными значками. Кассандра уселась на пол у очага и, близоруко поднося дощечки к глазам, стала что-то бормотать про себя.

— Жизнь, смерть, жизнь… Нет, не то… Манес… Ночь священная, прорицающая… А, вот!.. Рощи Ферсефонейи…

— Что она делает? — зашептал Гектор, и видно было, что ему стало не по себе от этого зловещего красного света и дощечек и зачем-то перебирающей их безумной девушки с чёрными распущенными волосами в диадеме из волчьих клыков.

Приам жестом запретил ему говорить.

Колдунья поднялась и, подойдя, наклонилась к Гектору с улыбкой, внимательно вглядываясь ему в глаза:

— Ты устал, воин. Завтра тебе предстоит большая борьба. Нужно отдохнуть. Усни… Усни.

Лицо Гектора стало странно-спокойным, веки вдруг сомкнулись, руки его упали, голова запрокинулась. А Кассандра подложила ему за шею подушку, чтобы удобнее было спать, не упираясь затылком в каменную стену. Приам с удивлением и даже со страхом наблюдал, как слабая, похожая на тень, девушка, повергла в бесчувствие огромного воина.

— Я прошу тебя сесть в это кресло, царь.

Приам встал и, повинуясь указанию колдуньи, подошёл ближе к огню и сел в высокое удобное кресло. Принял от неё чашу с питьём и выпил горький, жидкий и чёрный настой.

— Сегодня, царь, я освобожу твой дух… Ты будешь находиться здесь, точнее — твоё тело будет здесь, а душа твоя отправится в путешествие. Возьми-ка вот этот перстень.

Приам надел на левую руку простой полированный перстень с большим плоским изумрудом, исчерченным тайными знаками.

— Слушай меня внимательно, отец. Сначала ты попадёшь в тёмное ущелье и пойдёшь навстречу свету. И в конце концов ты увидишь прекрасный Дом Аида. Справа будет источник. Рядом с ним стоит белый кипарис. К этому источнику даже близко не подходи. Ты понял? Иначе не будет обратного пути.

— Понял, — прошептал Приам. — Не буду подходить.

— Слушай дальше. Ты пройдёшь по тропинке мимо источника и увидишь озеро Мнемосины. Там тебя встретят стражи. Если они спросят, зачем ты спустился в Аид, скажи, что хочешь видеть Владыку Тайн и покажи им перстень. Тебя пропустят. У Владыки и спросишь, как спасти Трою будущего.

— Кто этот Владыка Тайн?

— Орфей.

— Орфей?! — в ужасе воскликнул Приам.

— Ничего не бойся. Сосредоточься, царь. Ответь мне — видишь ли ты ущелье?

— Да… Что-то смутно…

— Всмотрись… Теперь видишь?

Это была невыразимо мрачная глубокая лощина, заросшая орешником. Что-то вроде обрыва с круто уходящими вниз несколькими тропинками. На краю оврага сидел молодой мужчина, лет 35-ти, с бородкой, в тёмном хитоне, с великолепно развитым телом, очень красивым лицом и мерцающими глазами неопределённого цвета. Перед ним расстелена была скатерть, похожая на развёрнутую котомку, на коей лежали: хлеб с куском поджаренного мяса, фрукты и глиняная фляжка с вином. Незнакомец закусывал с видимым удовольствием. Но ради Приама отвлёкся, обернулся к нему, как будто именно царя и ожидал.

— Мир тебе! Чего ищешь, старина?

Приам замешкался, не зная, какую тропинку выбрать.

— Где-то здесь ущелье должно быть…

— А, ущелье! — обрадовался тот. — Да чего искать — спускайся смело в овраг, вон той крайней тропкой, так выйдет длиннее, но зато здесь путь более пологий и удобный. Тебя проводить?

— Нет, я сам доберусь, не буду отвлекать тебя от трапезы. Прощай, будь здоров.

— Тебе здравия и благоволения Богов, — кивнул незнакомец и вернулся к еде.

А Приам начал спускаться по указанной тропинке, думая про себя, что это за любезный молодой человек встретился ему по дороге. Но вскоре мысли эти улетучились, не до того стало, ибо овраг странным образом превратился в ущелье, и чем глубже спускался царь, тем шире и выше становилось ущелье. И вот он пошёл и — удивительное дело! — вместо темноты, которая вроде бы должна была наступить, забрезжил оттуда, из глубины, свет. Правда, не походил он на обычный, солнечный. Что-то поразительное, пугающее было в нём; и только теперь Приам понял, что спустился в Преисподнюю. Но воротиться уже было нельзя: неудержимая сила тащила его вниз, и дорога-то, вроде, не так чтобы уж слишком крутая, но Приам чувствовал, что бежит или даже — не странно ли? — будто летит. И в то же время какой-то особой усталости царь не чувствовал, всё шло очень легко и без времени.

И вот ДОМ АИДА увидел он. Словно друза — причудливая груда кристаллов — громоздился он, вытесанный из белого известняка или мрамора. Нет, всё-таки это был известняк, потому что огромный дворец не поблескивал, а как-то молочно светился… Уж не из этого ли дворца и доносился тот самый свет, который заливал страну Мёртвых? А дальше, справа, там, где шла широкая мощёная дорога, увидел царь огромный кипарис — неестественно белый… И около него виднелся большой, выложенный камнем, источник. Увидел Приам, и содрогнулся, и с ужасом почувствовал, что ноги сами туда идут. Сжав кулаки, Приам остановился и ударил посохом так, что искры вылетели из-под медного наконечника. И сразу полегчало — вспомнил молодость, шум боя — и воля окрепла. Царь стал искать пути в обход слева, и еле рассмотрел тропинку и понял, что это его путь.

Тропинка уходила в рощу, вернее — тянулась меж несколькими рощицами. Невысокие разлапистые деревья то сочетались в негустую толпу, то расходились и стояли свободно, поодиночке. Они были похожи на обычные деревья, вроде оливы, но что-то жуткое было в их серебристой листве… Наконец Приам понял, что ни один листок на крутых ветвях не шевелился, мёртвый покой обнимал крутые кроны. И когда царь присмотрелся, то увидел (и от этого мороз пронизал его до костей), что деревья сплошь заплетены прозрачной паутиной: белёсые покрывала окутывали все ветви, налегая сверху и серебристыми потоками спадая, клубясь у корней. Приам шёл, и травы, странные какие-то травы, касались его ног, точно неживые, засохшие — и шуршали, сминаемые царскими сандалиями, их расшитой полустёртой позолотой. Медленно, в такт шагам, плыл огромный Аидов дворец, мерцая сквозь кроны дерев.

Тропинка вдруг расширилась, превратилась в плотно утоптанную дорогу, и увидел Приам бесконечное чёрное озеро, на берегу которого сидели два воина.

Один из них был старше, другой походил на юношу-ку́роса. Сначала царь подивился невероятно тонкой работе подземных мастеров, которые украсили озеро бронзовыми статуями. Но вдруг изваяния, глухо гремя латами, поднялись, и Приам, содрогнувшись, услышал бронзовый голос старшего:

— Что тебе нужно, о смертный, в безрадостном царстве Аида?

— Я хочу… Я хочу видеть Владыку Тайн, — тихо ответил царь и показал им перстень.

Тихо и неподвижно смотрели они на переливающийся камень, который в полутьме горел своим внутренним светом.

— Ступай вдоль берега, — сказал седой латник. — Увидишь большой грот. Там он тебя встретит, если захочет.

Стражи снова сели на каменистый берег, точно в сон погрузились; поклонился им Приам (они не ответили) и пошёл, куда было указано. Шёл, казалось, недолго, ибо время давно уже исчезло, он перестал ощущать его.

И открылся грот, чёрный, высокий, сенью нависающий — и точно пар какой-то шёл из него и вился у входа… На свет, изливающийся из Озера Мнемосины, вышел некто, одетый во всё фригийское: причудливую рубаху, штаны и какой-то ветхий колпак. На царя глянуло вечно молодое лицо, обрамлённое витьём волос; огромные глаза, словно пронизывали Приама, смотря в самую душу его, в самую суть.

— Владыка Орфей… — прошептал царь и упал на колени.

— Ну-ну, вставай, старик… (что-то сладостно-странное было в этом голосе). — Негоже держать своего земляка на коленях. Знаю, зачем ты пришёл. Поднимайся.

Он сел на гранитный валун, горбящийся, точно кресло, а Приаму кивнул на соседний камень напротив.

— Что Кассандра сама не пришла, а пригнала тебя, старика? Клото присмотрела бы за ней на время её прогулки в наших краях.

— Клото? Это её старуха-нянька? Она умерла дней десять назад.

— Да? А я и не знал. Впрочем, это всё равно. Итак, ты пришёл узнать судьбу Трои?

— Кассандра мне сказала… Но я хотел бы…

— Не бойся, спрашивай.

— Как сделать… Вернее — что сделать, чтобы Троя не исчезла бесследно? Есть же колос — в оправдание зерна? Как сделать, чтобы троянское зерно не пропало?

— Я понял тебя, Приам, — он поднял руку, и от его непринуждённого жеста движение воздуха прошло окрест и даже мёртвое озеро на мгновение ожило и плеснуло бесшумной волной. — И я могу успокоить тебя. Троя останется, причём сразу в двух потоках. Первый из них — река Памяти. Троя никогда не исчезнет из сердца людей. Бедные смертные думают, что они существуют, а Троя им лишь снится. А на самом деле — это они сами себе снятся, и проходят, как утренний пар. А Троя вечно стоит, заклятая бронёй слова. И бессмертное слово будет передаваться из уст в уста, до того Слова, Которое воплотится в Великом Городе, будет оно звучать и после Него, до последнего Слова, Которое будет в конце мира и времени.

— А этот мир будет иметь конец?

— Мир преходящ. Но печати сознания — души — они не исчезают. Вообще ничто земное не исчезает, особенно слово. Запомни, старик: самое надёжное в земном мире обращается самым призрачным. Казалось бы — что бесплотнее слова и что прочнее камня? Но камень разрушается, а память поколений не угасает.

Есть и второй поток. Это мир вещей, призрачный мир, который только кажется настоящим, но именно он тебя беспокоит.

Ты спрашиваешь, сохранится ли троянское зерно? Да, сохранится. Поверь мне: после гибели Трои ещё многие и многие поколения сменятся на твоей земле, Приам, и многие люди будут приходить к Илиону на поклонение, когда город исчезнет с лица земли. Я скажу тебе, что зёрна Трои разойдутся по всей ойкумене, они отзовутся новыми ростками не на илионской земле. Где — я не стану тебе рассказывать. Это дело слишком далёкого будущего. Но вот что тебе нужно запомнить. Золото Святого Илиона необходимо спасти. У вас есть тайная связь с морем — вывозите святое золото в Египет.

— В Египет?!

— Да. И не откладывайте. На днях к вам должен приехать посланник оттуда, которого вы ждали. С ним и договоритесь. Отбирайте сокровища. Кассандра тебе поможет.

Теперь, старик, давай прощаться. Тебе нельзя засиживаться здесь. Воздух Аидеса властителен… Ступай в земные пределы. Впрочем, мы всё равно вскоре увидимся. Когда оставишь свою оболочку, не забудь прийти ко мне, побеседуем. А то, знаешь ли, вечность — скучная вещь. Странное дело: пока живы — всем нужен Орфей, а после перехода взгляд меняется. Это ведь сейчас тебя волнует Илион, а после смерти, боюсь, ты о нём и не вспомнишь.

— Я приду.

— Это хорошо. Прощай же. Ну?

Приам встал и поклонился ему до земли.

— Прощай, Владыка…

Орфей улыбнулся и кивнул старику.

Тяжело, нехотя возвращалась душа в царское тело. Снова, постепенно, вернулось ощущение плоти, а с ним — дряхлости и болезни… Сквозь полуприкрытые веки пробился красный цвет очага.

— Смело открой глаза. Ты уже здесь, царь, — услышал он голос Кассандры.

— Какой странный сон я видел…

— Кого ты встретил в ущелье?

— У оврага. Ущелье началось потом. У оврага сидел эфеб…

— В чёрном плаще и длинной такой дорожной шляпе?

— Нет, плащ он положил на землю, а шляпа… да, она лежала рядом.

— Ещё глаза у него были непонятного цвета. Так?

— Да, пожалуй. Очень любезно предложил меня проводить, но он закусывал, и я не стал его беспокоить, сказал, что сам дойду.

— Да, Он может быть удивительно любезен… Хорошо, что ты отказался от Его сопровождения. Допустили тебя?

— Да, я видел Орфея…

— Что Он сказал тебе?

— Сказал, что зерно Трои взойдёт в иных землях. И главное — приказал собрать священное илионское золото, и чтобы ты помогла мне в сборах; а потом переправить его в Египет.

— Когда вы ждёте посланника?

— Вот-вот. Вообще-то он должен был уже прибыть. Я боюсь — не перехватили бы его данайцы.

— Не перехватят, — усмехнулась колдунья и протянула ему другую чашу. — Теперь выпей это. Питьё укрепит тебя.

Царь почувствовал, как рассеивается туман в голове, улетучивается какой-то сонный дым, уходит, вместе с глотками пряного и терпкого настоя. Он увидел, как подошла Кассандра к спящему Гектору и очень мягко, гладя его рукой по волосам, произнесла:

— Проснись, Гектор… Ты достаточно отдохнул, и завтра мышцы твои будут по-особенному сильны, а сердце — радостно и исполнено смелости. Открой глаза.

— Ну, герой, проснулся? — рассмеялась Кассандра. — Вставай, пора тебе царя провожать.

Гектор потянулся, разминая и как бы заново ощущая железные мышцы свои, разморённые сном, и поднялся.

Встал и Приам.

— Я не прощаюсь с тобой, Кассандра. Скоро увидимся. Как освобожусь — пошлю за тобою.

— Буду ждать.

— Прощай, сестра, — кивнул Гектор, и они вышли в ночь, посвечивая своей лампой, в которой почти не осталось масла.

В илионском акрополе небо виднелось, будто из каменного колодца. Почти со страхом глянул Гектор наверх, туда, где двигались прозрачные сферы, усеянные алмазной пылью звёзд. Всё это жило, мерцало, дышало холодным сквозняком бесконечности. Вдруг шорох нарушил их мерное движение по замощённому двору: мелькнул огонь на галерее, потом ещё и ещё — с другой стороны.

Они увидели быстро идущего человека с лампой. Гектор схватился, было за меч, но человек был не вооружён, и тут же они узнали старого царского управляющего.

— Мы сбились с ног, тебя искавши, царь, уже не знали, что подумать!

— Что случилось?

— Только-только прибыл посланник из Египта. Мы впустили его через тайный ход.

Книга десятая. СМЕРТЬ МАРКА

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

Случилась ужасная и непоправимая вещь. Погибли родители Августа. С начала июня он весь почернел и почти перестал разговаривать. Это и понятно. С отцом у него отношения были прохладные, но мать он любил по-настоящему. И надо же такому случиться — чтобы они попали в аварию на кавказском «серпантине»!

Съездили отдохнуть…

Бэзил устроил его на неделю в санаторий, может быть это поможет ему отвлечься.

Ирэн восприняла всё это очень тревожно.

— У меня ощущение, — говорит она, — что эта чудовищная случайность на самом деле организована какой-то страшной внешней силой, чтобы изолировать Августа. И мы должны сделать всё, чтобы он не остался один.

— Что ты несёшь? — не поняла я.

— Если бы я знала! — сказала Ирка с каким-то даже отчаянием. — И я молю Бога, чтобы я ошиблась, и это действительно был просто трагический случай!

Не знаю, что и думать…

…У нас чёрная полоса. Марку вызывали «скорую».

Через пару недель, когда я оклемался и уже был отпущен домой, раздался звонок.

— Ты где был? — спросила меня Виола, едва я снял трубку.

— Чего не здороваешься? Ездил по школьным делам. А в чём дело?

— Марк умер.

Помолчали.

— Куда мне приходить?

— К Бэзилу. Мы у него сидим. Потом пойдём разбирать наследство.

— Какое наследство?

— Приходи, узнаешь. Одевайся попроще, его уже похоронили.

— А, пришли… — вздохнул Бэзил, с бесконечно усталым и больным видом сидящий в кресле. — Ну, давайте собираться.

— Как далеко?

— К Марку домой.

— Его родственники оставили нам ключи, — пояснила Ирэна. — Они вчера забрали основную массу оставленных им вещей.

— Ну типчики, я тебе скажу! — произнесла Виола с некоторой злостью. — Они тут пытались разводить свой снобизм и выделываться: мы, мол, столичные, у нас Кабба́ла и тайные знания. Ну, Бэзил им врезал пару цитат на древнееврейском — так они быстро завяли.

— Да не в этом дело, — тихо сказал Бэзил, заматывая шарф.

— Как не в этом?! — возмутилась Виола.

— Конечно не в этом…

Мы вышли в прихожую и стояли там, кто — уже одетый, а кто — ещё только снимал плащ с вешалки. Бэзил глядел в старинное зеркало.

— Да, Август… Конечно же это не было состязанием в эрудиции, отнюдь нет. А как это назвать? Грустное свидание двух народов. Именно так, Август. Вчера я имел удовольствие беседовать с одним левитом. Мы сидели в доме, оставленном Марком, на развалинах мира, среди разгрома, среди невероятных гор вещей, связок, упаковок. Всё это лежало, сваленное, будто добыча после ахейского набега, предназначенная к дележу. Да, было такое ощущение, будто сгорела ойкумена, и мы сидели на развалинах цивилизации. Да, не больше, не меньше: два готических кресла, в одном — я, в другом — левит (очень похож на Марка, но выше него ростом, суше и, кажется, старше). И вот на развале коллекции два народа предъявляли друг другу счёт в лице своих, так сказать, представителей. Грустная картина.

— Какой счёт? — не понял я.

— Ах, да всё тоже, всё тоже… Извечное: что делать, кто виноват?

Я свернул свой зонт и сунул его в авоську.

— А с чего это вас потянуло на такие разговоры?

— Да, понимаете, я бросился защищать Марка. Это со стороны может выглядеть нелепо. Покойник вроде бы уже не нуждается ни в чьей защите. А с другой стороны — обидно, когда говорят плохо о человеке, который уже не способен ответить.

— Однако же нельзя торчать в прихожей бесконечно! — перебила нас Виола. — Может быть, мы всё же пойдём?

На перекрёстке Дворянской и Кремлёвской, на самом выходе из Кремля, я вспомнил незаконченный разговор.

— А что вас задело в речах этого… левита?

— Да, понимаете, Август, всё время с их стороны чувствовалось какое-то брезгливое отношение. И в частности, как бы мельком, прозвучало слово «выкрест». Мы же для них недочеловеки. А еврей, принявший христианство — это просто предатель и дезертир. Это меня и вывело из терпения.

И я сказал пару слов о великой русской культуре и о том, что кое-кто несёт ответственность за её гибель.

— А он что?

— А он… Он поразил меня одним удивительным рассуждением.

— Поразил?

— Ну, не знаю, как сказать. Сбил с толку, или точнее — заставил крепко задуматься.

— На вас это не похоже. Вы за словом в карман не полезете.

— Да в том-то и дало. Но он сказал мне: вы вот требуете от евреев покаяния в трагедии семнадцатого года и гражданской войны. Ну а русские, — сказал он, — покаялись ли в своей вине перед Народом Божиим? Вы горазды говорить о простодушном русском народе, который был отравлен еврейским социализмом. А кто ответит за еврейскую молодёжь? Евреи были дискриминированы, лишены возможности развития. Единственный выход для молодого человека — сделать карьеру в «свободной профессии». И вот, во второй половине прошлого века честные еврейские юноши, чистые, светлые, охваченные жаждой знаний и жаждой справедливости, — когда они пришли в русские университеты — кого они там застали? Господ Белинского, Чернышевского, Писарева. Разве они евреи? Разве Бакунин, Нечаев, Кропоткин — евреи? Все сплошь — дворяне да поповичи. И вот эти трихины отравили, растлили цвет еврейского народа, лучших из лучших, самых пламенных, самых пассионарных!

Кто ответит за тысячи молодых умов, за тысячи жизней, отравленных ядом пресловутого «либерализма»? Мы же ни в чём не знаем меры и в этом, отчасти, похожи на русских. Если еврей во что-то поверит, он следует этой идее со страстностью и фанатизмом. Но разве это наша вина? Вы загубили цвет еврейского народа, вы одурманили его, и теперь среди нас же ищете виновных! Требуете покаяния, а сами-то вы раскаялись в том, что натворили?

— И что вы ответили?

— Я не нашёлся, что сказать.

— Да, Август, — сказала Ирэн. — Действительно, это печальная была сцена. Горькие слова! Ах, если бы хоть что-то можно было исправить словами!..

У Николы Посадского притормозили. Зашли к «Макарке», купили пару бутылок болгарского вина, рыбных консервов и хлеба. Потом шли молча. Лишь однажды я тихо спросил Ирэну — отчего умер Марк. Сердце? Она кивнула в ответ. Конечно, этого следовало ожидать. И всё же — как грустно!

…Старый дом осьмнадцатого столетия, в полтора этажа, высокий, с углублёнными окнами и скруглённым углом, выходящим на перекрёсток… Можно было бы назвать его отличным примером классицизма, не будь он так обшарпан. Похоже, за все годы после октябрьского переворота его не ремонтировали всерьёз; местами штукатурка отвалилась, розовел кирпич; и чугунные фигурные доски, в которые были закованы печные трубы, обветшали и поржавели.

И калитка, и дверь в дом были открыты.

В темноте корридора смотрели, сквозь патлы, фанатические глаза Фомы.

— Ты что это здесь?! Как ты здесь оказался?! — вопросил я.

— Ночевал, — хрипло ответил Фома.

— Почему?

— Есть на то основания. Гостей опасаемся. Ну, что столпились? Проходите.

Мы вошли, а я при этом всё путался в мыслях, — каких таких гостей они опасаются.

Марк всегда заставлял переобуваться, если к нему приходили; у него было уютно. Сейчас никто не переобувался: комната стояла мёртвой, пустой и плоско раскорёженной, как после взрыва гранаты. Точно копоть, чёрная копоть легла на пустые стены.

Исчезли высокие готические шкафы, за гранёным стеклом которых посверкивали потускневшим золотом кожаные корешки книг, отливающие то алым янтарём, то тёмным мёдом. Исчезли редкостные старинные иконы в углу и древние картины со стен.

Исчезла коллекция раковин и морских редкостей, средневековый китайский фарфор, камин, украшенный резным итальянским мрамором XV столетия, экраном которому служил фрагмент многоцветного французского витража, где одетые рыцарями ахейцы гнались за отрядом троянцев, и отблески огня играли в их оружии и плащах рубиновыми искрами. Исчезли чеканные латы, булатные клинки по стенам, кольчуги, жёсткая северная шпалера со сценой древнегреческой охоты и резные кипарисные ларцы с античными и возрожденческими монетами.

Когда-то воздух здесь был плотен как бальзам, весь пропитанный ладаном, колдовскою травой, дорогими винами, лимоном и пряностями. И этот воздух ушёл, сменился пыльной затхлостью. Даже деревянные панели, даже бронзовые ручки исчезли, ничего не осталось. И присесть не на что. А когда-то здесь стояли резные псевдоготические стулья с высокими спинками и масонскими символами. Так мы и толклись посреди разгрома; голые ободранные стены глядели разводами сырости и безобразными клочьями паутины.

— Вот и всё, господа, — сказала Ирэна.

— Славно они поработали… — буркнул Фома, покашливая. — Я замотался им вещи таскать.

— Ты им помогал? — поразилась Виола.

— А что же сложа ручки сидеть? Да они и не обидели меня, кстати сказать. Вон видишь, стопы в углу связанные? Часть библиотеки. В том числе Отцы Церкви, Августин… Настоящая редкость…

— Переводы не слишком точны, — заметила Ирэна.

— Лучше неточный, чем вообще никакой.

— Пожалуй.

Стояли молча. И когда раздался звонок, все шарахнулись, как от выстрела. Кто мог звонить в этот пустой и мёртвый дом?

— Пойду открою? — промямлил Фома.

— Стой. Я сама.

Ирэна пошла и не менее пяти минут мы её ждали, переглядываясь. Когда молчание стало невыносимым, она вернулась, бледная и спокойная.

— Это твой племянник из Рязани.

— Саша? — изумился Бэзил.

— Саша, — съязвила Ирэн. — Мерзкий тип. У, нежить.

— Ирэн!..

— Отстань. Я знаю, что говорю: чутьё меня ещё никогда не подводило.

— Что ты предприняла? — спросила Виола.

— Отвела ему глаза. Пошёл кренделя выписывать, обалделый. Но на Дворянскую он всё-таки к тебе придёт сегодня вечером; совсем отвязаться не удалось.

— Да зачем он приехал-то?

— Зачем, зачем… — отозвался Фома. — Наследство делить.

— Господь с тобою! Какое отношение он имеет к Марку?

— В том-то и дело, — Фома бросил вокруг вопросительные взоры. — Вы что, на калитке записку оставили с адресом?

— Нет, конечно, — ответила Виола.

— Так какого хрена он сюда припёрся?

— Ну, всё-таки он был с Марком знаком… — предположил Бэзил.

— Но не настолько же, чтобы являться к нему в гости. Он приходит к вам, никого не застаёт, и прётся сюда. Откуда он узнал, что мы здесь?

— Мне тоже интересно было бы узнать сие, — промолвила Эйрена, и в голосе её не чувствовалось ничего хорошего. — Вцепился, как клещ, еле отделалась от него…

Прошла минута.

— Ну что ж, — адресовался Бэзил ко всем. — К нашему родственнику есть вопросы, конечно. Однако это дело вечера. А сейчас нам нужно идти в тайник.

Фома нажал на небольшую дверь, скрытую некогда шкафом красного дерева. Мы вошли в комнату: не то кладовку, не то чулан; во всяком случае, окон в ней не было. Но не чувствовалось тления и затхлого воздуха, какой можно было бы ожидать в замкнутом помещении. Очевидно, где-то шла скрытая вентиляция.

Посреди комнаты лежал матрац, а около него обретались недочитанная книжка, полупустая бутылка дорогого коньяку и стакан. В стакане покоился ломоть лимона. Всю эту картину озаряла голая лампочка, свисающая с потолка.

— Клюкаешь? — сварливо заметила Виола.

— Дык сёдни, чай, не постный день, — пожал плечами Фома. — А потом, без бутылки тут спятишь со страху.

— О чём вы треплетесь? — с тихой досадой произнёс Бэзил. — Вам что, больше заняться нечем?

Действительно, заняться было чем.

На полу и на большом сундуке громоздились стопы книг и рукописей, все стены были уставлены полками, и на них тоже бугрились книги — словно циклопическая кладка троянских стен. Это был призрак «Илиона». Не вся Либерея, уничтоженная временем и людьми, но её символ… Здесь же рядом лежала какая-то старинная рухлядь, несколько шкатулок, склянок и лабораторная посуда. На стене висело небольшое венецианское зеркало, глухо мерцающее жемчужно-свинцовым блеском из тёмной рамы, ветвящейся гибкими сочными жуковинами и виноградом.

Виола уселась было от удивления прямо на окованный сундук, но Бэзил согнал её, постелил волчью шкуру, и лишь тогда девчонки пристроились в углу. Фома же примостился на матрац и развернул большой лист, исчерченный письменами Марка.

Покашливая, экая, мекая, Фома стал пробираться сквозь эти строки, читая, что кому досталось.

Как Марк и собирался, остатки «Илиона» он передал Фоме: книги и несколько образо́в. Бо́льшую часть прочих вещей поделили между собой Бэзил и Виола. Ирэне достались оккультные книги, лабораторная посуда и дневник Марка. А в моих дрожащих от восторга руках оказались: «Смарагд» и груда выписок из «Троянского сказания».

Время полетело, полетело, и как-то сразу забылось. Мы сидели час, два, и слышался только шорох страниц, трепетание рукописей.

И, едва лишь я углубился в илионские страницы — и зазвенела бронза щитов, и зазвучало пришепётывание греческое, как вдруг голос Ирэны вывел нас из плена безвременья.

— Так вот оно что…

Все подняли головы, перестав читать и перебирать вещи, и воззрились на неё.

— Что? — спросила Виола.

— Выходит, мой отец — не отец. Я об этом догадывалась. Давно догадывалась…

Никто не решался продолжать. Ситуация, действительно была странная.

— А… ммм… ты извини, конечно, — засмущался Фома. — Но с нашей-то стороны интерес понятен… А кто же твой отец в таком случае?

— Не могу взять в толк. То ли Марк, то ли Митяй, из дневников не поймёшь. Когда речь заходит об Элен Бертье, Марк впадает в лихорадочное состояние. Даже почерк становится нечитаемым. Одно ясно, — она поглядела на Бэзила, — вы все трое были влюблены в неё.

Бэзил опустил глаза.

— Как-то это всё неловко получается, Ирэн… Конечно же, я неспроста люблю тебя, как родную… Ты очень похожа на мать. И когда Элен умерла, я стал заботиться о тебе… в память о ней. Но у нас с Элен отношения были самые целомудренные. А вот Марку она отвечала взаимностью. Они так подходили друг другу… Признаюсь, я сильно завидовал Марку. Он в юности был очень красив. А потом Митяй… В общем, он нехорошо поступил…

— Отбил Элен у Марка? — мрачно спросила Эйрена.

— Да…

— Потому-то он и предал Митяя… — сказала она.

Бэзил возмутился.

— Да ты что?! Митяй был его другом. Он восхищался им, почти боготворил.

— Ты не понял, Бэзил… Марк сам об этом пишет. Буквально следующее: «Я продал его ГБ».

Наш кюре-гладиатор лишь улыбнулся и покачал головой.

— Ты врёшь. Я тебе не верю.

— Смотри сам, — Ирэн протянула ему книгу и ткнула ногтем в страницу. — Вот здесь.

Бэзил читал, читал, перечитывал… улыбка его стала беспомощной и болезненной. Он отложил том, почти выронил его. (Марк позднее переплёл свои дневники, сделал золотой обрез, сафьяновый переплёт с золотым тиснением. Я сам делал ему рисунок на корешок: готические травы. Переплёт получился красивый. А вот внутри…).

— Вот почему он в тот вечер кричал: «Шакал я, сволочь я», — вспомнила Виола.

— Страшно предать своего друга, — поёжился Фома. — Как он жил с этим? Я бы не смог…

— Ну и семейка, ядрёна вошь! — простонала Ирэна. — Ну и семейка… «Два друга, модель и подруга». Был такой немой фильм, чёрт бы его побрал. Два красавца удалые и моя дорогая маман, которая из чувства деликатности не пожелала осведомить свою дочь, кто же из них — её отец, будь они все неладны!

Ирэн поднялась и, подойдя к зеркалу, пристально-пристально вгляделась в отражение.

— Волос тёмный… — бормотала она. — Но в лице ничего семитического… Профиль, правда, горбоносый, но это, должно быть, от матери. Слишком тонок… А похожа я… — она повернулась к Бэзилу. — На кого я похожа?

Тот сделал шаг ей навстречу, широко открыв глаза и подрагивая губами.

— Знаешь, что… иди сюда.

Она подошла. Бэзил схватил руками её затылок и стал тихонько поворачивать голову, то вправо, то влево, рассматривая. Время от времени он, как слепой, касался её щёк, лба, носа, подбородка, губ… Мы сидели, мёртво и молча, с ужасом глядя, как продолжается это чудовищное посмертное свидание. Минут пять Бэзил смотрел, смотрел… Потом лицо его затрепетало и он воскликнул вместе с рыданием:

— Бедная ты моя!.. — и прижал её к себе и зашептал, зашептал что-то о Митяе.

Так они стояли и плакали.

А когда успокоились, все ожили и начали подниматься, избегая смотреть друг на друга.

— Ну что, будем собираться? — неуверенно предложила Виола.

— Постойте! А царицу куда? — воскликнул Фома.

— Какую царицу? — не понял я.

— Египетскую! — Фома показал в угол, где стоял длинный чёрный ящик из древнего полированного дерева. Фома снял с гроба несколько книжных стоп и открыл его.

— Мумия? — выдохнула Виола, передёргиваясь.

— Старая знакомая, — кивнул Бэзил. — Марк мне рассказывал. Мумия. Совсем как у Пильняка.

Это была мумия. Чёрное от времени и густых погребальных смол маленькое сухое тело было плотно закутано в новые пелены.

— Тонкая работа… — произнесла Ирэн, прижимаясь к Бэзилу. — Похоже, это действительно фараонша, или очень знатная дама. Сохранились даже портретные черты. И у меня кошмарное впечатление, что она мне знакома… Кого она мне напоминает?

— Марину Мнишек — содрогнулся я.

— А ведь правда, — согласился Бэзил с отвращением. — Она. Только чёрная.

— Дьявольщина какая-то! — прошептала Виола. — Откуда у Марка это безобразие? Египетская царица, похожая на Марину Мнишкову, свежезапелёнутая, будто её вчера снарядили…

— Да нет, — отмахнулся Бэзил. — Когда её распеленали, началось тление; климат у нас не тот. Но у Марка есть родичи в мавзолейном бизнесе. Они заново забальзамировали тело и запеленали его, только лицо оставили.

— Ну и чего нам с ней делать? — спросила Ирэн. — В музей сдавать?

— Марк не велел выставлять её на погляденье. Велел хранить в тёмном и сухом месте… А где найдёшь такое место? Разве у меня в кладовой на Дворянской? — вздохнул Бэзил.

— Ну уж нет! — вскинулась Виола. — Мне от одного её присутствия тошно. Бежим скорее отсюда!

— Стой! — завопил Фома, хватая её за кофту. — А мне что делать? Завтра среда, пить не положено, а без бутылки с нею в одном доме находиться невозможно. Что мне теперь, алкоголиком сделаться?

— Пусти! — взвизгнула Виола. — Пусти, говорю! Ты — другое дело. Ты мужчина!

— Ну и что? Между прочим, у нас нервы слабее. Короче, я здесь ещё на одну ночь не останусь, ну вас на фиг!

Бэзил закрыл гроб и обратился к нам:

— Собирайте барахло, сколько сможете унести. Я здесь останусь сегодня. Полбутылки должно хватить. А не хватит — сухого добавлю.

— Может не надо? — неуверенно засомневался я. — Что с ней сделается за ночь?

— Вы ничего не понимаете. Потом я вам объясню. Давайте собираться.

…Бедный старый Бэзил глянул на нас из чёрных сеней, дверь закрылась, и мы, обременённые сумками, поплелись на Дворянскую.

— Я правда больше не мог, — неизвестно перед кем оправдывался Фома.

— Да ладно, — отмахнулась Ирэн. — Тебя никто не винит.

Весь путь прошли молча.

Вечером мы втроём сидели у Бэзила. Ирэна возилась с химикатами, а Виола просто сидела против меня, и мы разговаривали насчёт бэзилова племянника.

— Подозрителен мне этот рязанский кузен, — бурчала Виола. — Надо бы его разъяснить.

— Враг, — сухо сказала Ирэна, позванивая пробирками. — Сексот; я таких нутром чую. Надо бы его извести на всякий случай.

— Да вы, девки, сбесились что ли? — возмутился я. — Какой такой враг? С чего вы взяли? Может и Бэзил вам враг?

— Ты Бэзила сюда не путай, — отрезала Виола. — Мы всегда жили своей семьёй, и никакие косопузые товарищи про нас не вспоминали. И тут вдруг у этого гражданина родственные чувства образовались. С чего бы это? Надо его разъяснить!

— Чудно́! Симпатичный парень, мы с ним однажды хорошо потолковали о Цицероне. Он как-то раз заходил к Бэзилу. Ну, комсомолец, конечно, однако же, в римской истории разбирается.

— Ах, так он ещё Марком Туллием интересуется… Антикварий, понимаешь ли… — улыбнулась Ирэн, и что-то мне страшновато стало. И совсем страшно стало мне, когда раскрылась калитка, и на садовую дорожку вступил Сашка.

— Как он сюда попал?! — в ужасе спросил я. — Вы что, не закрыли калитку?

— Конечно. Я знала, что он придёт. Иди, встречай его, Виола.

— А что меня встречать? Вот он я! — сказал Сашок и вкатился в комнату, и обволок нас лаской и обаянием. Весь он был такой румяный, свежий, симпатичный, с чистым круглым лицом, ясными голубыми глазами, аккуратной причёской мягких русых волос. Такой бодрый и деловитый, с задорным бамовским огоньком в глазах… Что-то он вручал девчонкам, но что, я со страху не понял. Шоколад, кажется…

Девчонки обрадовались подаркам: совершенно искренне и естественно.

— Хотите чаю? — радушно спросила Ирэна, и её тёмные очи засияли таким теплом, что отказаться было невозможно. — Хотите чаю с колдовскими травами?

— С колдовскими? Даже так? — спросил Сашок пошлым голосом.

— Вы напрасно сомневаетесь, — ответила Ирэн. — Моя бабушка, Франсуаза Бертье, была самой настоящей гадалкой и колдуньей. Так что вы со мной поосторожнее.

— Был такой наполеоновский генерал Бертье… — начал было Сашок.

— Мы от него и происходим, — уверенно кивнула Ирэн. — И не сомневайтесь. Документов, правда, предоставить не можем, погибли в Гражданскую по известным причинам. Но уж будьте благонадёжны.

— Породу завсегда видно, — поддержала Виола. — У тебя в Косопузии таких красавиц, чай, нету.

— В Косопузии! — обиделся кузен (что-то задело его за живое). — Ну да, мы же дичь некультурная. Сергей Есенин вам уже не хорош.

— Да ладно вам на ерунду обижаться! — рассмеялась Эйрена, откидывая свои роскошные волосы. — Ну их! Пускай здесь вдвоём болтают, а мы пойдём чай готовить.

Сашок молча махнул рукой и проследовал за Ирэной.

Когда они удалились, я, леденея, обратился к Виоле:

— Что она с ним собирается делать?

— Больно ты любопытный стал, — фыркнула Виола, но затем, взглянув на меня, чуть сбавила тон. — Да не бойся ты… Ну поколдует малость и отпустит. Это она на словах такая: извести, да извести. А сердце-то у неё доброе. Конечно, есть в ней что-то… пугающее. Так ведь это реакция на опасность. А вообще она отзывчивая и, когда надо, — поможет. Помнишь, как мы тебя давеча латали?

— Как не помнить… — развёл я руками.

Тут скрипнула дверь. На пороге стояла Ирэн, спокойная, с ледяными глазами.

— Готов. Идите сюда.

Племяш размяк в кресле и пусто смотрел в пространство. Он даже не повернулся в нашу сторону.

— Она что, загипнотизировала его? — шепнул я Виоле.

— Да нет, — ответила Ирэн. — Пришлось его опоить. На гипноз не поддаётся, психика сильная.

— Кто он? — спросила Виола.

— То есть как это кто? Твой кузен.

— Да ладно шутить. Кто он по профессии?

— Мо́лодец из органов, — довольно сообщила колдунья.

— Неужто гэбэшник?

— А что, не похож? Они все там такие гладкие да обаятельные.

— Погоди, а какого шута он в Коломне делает?

— Сейчас узнаем… Саша, — произнесла Ирэн задушевным голосом. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — тупо ответил он.

— Саша, зачем ты приехал в Коломну?

— Здесь нехорошо, — забормотал он, плохо артикулируя. — В милиции сложилась нездоровая обстановка. Есть такой капитан Елдаков…

— Ну что же ты замолчал? Продолжай.

— Один из наших осведомителей случайно узнал, что он вышел на след старинного книжного собрания. Так называемой Библиотеки Ивана Грозного. Там разные редкие предметы, мистические трактаты… Какой-то тайный архив…

— Саша, голубчик, я, наверное, чего-то не понимаю… Объясни, пожалуйста, зачем вашей организации вся эта мистика? Это же старьё, хлам. Как это может помочь строительству коммунизма?

— Это же большая древность… Народное достояние. Такие вещи должны храниться в музеях, в государственных библиотеках, а не в квартире оборотня. Если Елдаков — предатель, его нужно нейтрализовать. Мы знаем, что он заинтересовался Домом на Дворянской, этим Домом. Значит, его обитателям грозит опасность. Кроме того, внезапная смерть товарища Левина тоже насторожила нас. Возникло какое-то подозрительное шевеление, приезд этих наследников ненадёжной национальности. Коломна — город закрытый, и товарищ Левин — работник закрытый. А тут толкутся всякие елдаковы, какие-то подозрительные евреи…

— Погоди, а Левин-то каким боком вас заинтересовал?

— Он был знаком с Ерусалимским Сергеем Ивановичем. Он разрабатывал его в прошлом.

— Левин работал на вас?!

— Да. Но с Ерусалимским вышел прокол.

— Целер! — завопил я шёпотом.

Ирэна с Виолой переглянулись. Колдунья подсела ближе к своей жертве и взяла племяша за руку.

— Саша, — проникновенно сказала она, — Саша, ничего не скрывай от меня. Ты любишь свою маму?

— Да.

— Очень любишь?

— Очень.

— Вот представь, что я — мама. Говори, доверься мне, родной. Как погиб Це… этот, Ерусалимский?

— Сгорел. И с ним несколько наших сотрудников.

Мы вздрогнули, точно от яркой вспышки.

— Сгорел? Как это?

— Марк Абрамович вывел нас на него. В дом к Ерусалимскому пошла группа захвата. И тогда старик поджёг дом. Никто не спасся, и всё его собрание погибло, вся коллекция.

— Но почему же никто не спасся?

— Потом исследовали пожарище, и пришли к выводу, что у входа были пороховые запалы с проводами. Он как-то замкнул цепь, произошёл взрыв и страшный пожар. Всё выгорело дотла, и пожарные ничего не смогли сделать. Осталась только яма в подполе. Останки вынимали по фрагментам — несколько косточек…

Виола толкнула подругу:

— Пора. Смотри — он беспокоится.

Ирэна махнула рукой, в смысле: «Пошли вон».

Ну мы и пошли.

Минуты через три раздался весёлый, искренне-серебристый смех Ирэны.

И вот она отворила дверь и с хохотом втащила племяша за руку.

— Представляете? Саша сейчас «отрубился»! А я, между прочим, предупреждала его, чтобы не пил ликёр залпом.

— И что, пришлось его отхаживать? — совершенно искренне спросила Виола.

— Да ещё как! По щекам пришлось отшлёпывать.

Виола захохотала.

— Тебе, Сашок, ещё рано пить рыцарский ликёр. В тамплиеры ты не годишься. Ну ладно, не обижайся. Хочешь, мы тебя поцелуем? Это мы так, ради шутки, чтобы спесь рязанскую сбить с тебя немного.

И они его поцеловали! В щёчку.

Какую чушь несли они, да простят их всемогущие боги! Они разбирали какую-то современную сатиро-бытовую пьесу. Кузен вертел глазами и подхихикивал. А я так вообще рот разинул, чувствуя, что у меня от этой пошлости уши заворачиваются.

Через час Эйрена под руку проводила племяша до двери, поворковала с ним и распрощалась. Повезло ему — смерть прошла рядом — и не тронула.

— Слушай, Ирка, а нас не «пишут»? — спросила Виола.

— Нет, — отвечала та, бросив нам страшно-старческий взгляд. — Я проверяла. Я такие штуки чувствую.

— Дай водки, — попросила Виола.

Ирэн плеснула ей чего-то ярко-зелёного в рюмку. Виола махнула залпом, запила чаем. Сели они рядышком и сидели мрачные-мрачные.

— Защитник выискался… Это он Бэзила защищать пришёл, простофиля…

— Как думаешь, этот лайдак ещё придёт?

— Придёт как миленький, — Ирэна усмехнулась. — Ох и занятно будет поглядеть на их межведомственные интриги! «Разработка объекта», «наружное наблюдение»… Ха!

— Наверное, Бэзилу надо сказать насчёт профессии племянника?

— Ты что? Он его поленом по башке охреначит, и вся игра — псу под хвост. Нет, Бэзилу доверять нельзя, он человек крепкой закалки… А ты, Август, чего раскис?

— Ох, Эйрена, что-то мне нехорошо. У меня такое ощущение, что игра-то начинается больно рискованная. Ну, Елдаков, шут с ним. Вы его быстро к одному знаменателю приведёте. Но вот Контора…

— Не преувеличивай. Они ж материалисты. В их плоские мозги и прийти не может ничего реального. С тенями возятся, играют в призраки. Они пусты внутри. А чего нам бояться пустоты?

— Однако же Марк служил этой «пустоте».

— Ты что же, Август, — спросила Виола, — думаешь, что Марку всё это безразлично было? Конечно же, в нём был страшный надлом. И мы это чувствовали. Но в душе его никто не хотел копаться. Ведь это ничего не изменило бы.

Ирэн потёрла усталые глаза.

— Жаль… Ужасная это участь. Марк ещё до физической смерти носил в себе чёрные куски небытия. Поэтому с ним и было так тяжело. Зло ищет нас, Август. Марка оно нашло. Никогда не вглядывайся в глаза злу слишком долго.

— Почему?

— Ты можешь стать им. Духовная энергия — очень тонкая вещь, она может впитываться в тебя помимо твоего желания. Поэтому не спеши осуждать Марка. В один прекрасный день ты можешь оказаться на его месте, да сохранят тебя от этого боги.

Книга одиннадцатая. БИТВА У ЛАГЕРЯ

Стрела вонзилась коню в голову. Там, где начиналась грива, в самом темени, застряло пернатое древко, бронзовый наконечник пробежал череп и погрузился в мозг. Конь захрапел, поднялся на дыбы, забился в судорогах. Остальные лошади в страхе начали рваться в разные стороны. Колесница остановилась.

— Это Парис! — в отчаянии заревел Нестор. — Я видел, как этот ублюдок нас выцеливал! О, проклятие!

Ахейцы бежали. Только Нестор остался позади всех. Старик спрыгнул с колесницы и побежал отпрягать раненую лошадь, но никак не мог справиться; кони метались, а руки его дрожали.

— Одиссей, Одиссей! — кричал Диомед. — Стой, царь, что спину троянцам показываешь?! Остановись, поможем старику!

Лаэртид не слышал: грохот колёс заглушил слова.

— Не бросать же его! — воскликнул сын Тидея, и вот уже колесница остановилась возле Нестора.

— Иди ко мне возницей, басилевс! Мы отобьёмся, пока наши возничие разберутся с твоей упряжкой!

— Дело! — бросил в ответ старик-геренец и, мгновенно приняв вожжи, вступил в повозку. Хлестнул Нестор коней, и они помчались, оставив Сфенела с Эвримедоном отвязывать павшую лошадь. И вовремя! Гектор, тёмный, как туча, нёсся на свежую кровь.

— Давай наперерез! — скомандовал Диомед.

Грохоча, колесницы разъехались, и оба противника успели метнуть копьё.

— Жив? — спросил Нестор, кашляя от пыли.

— Пронесло! Рядом просвистело.

— А что Гектор?

— Я ему, кажется, возницу сбил, — Тидид оглянулся. — Точно, вон — валяется на земле. Теперь гони к стану, старик! Твою колесницу уже отогнали.

— Берегись! — Нестор отбил щитом стрелу и крикнул. — Почему все бегут?

— Они рассекли наш строй! — закричал в ответ сын Тидея. — А в ближнем бою с ними трудно драться. Пригнись!

Дротик пронёсся выше, никого не задев.

— Надо же что-то сделать, собраться! Так можно и до самого стана бежать, — бросал слова Нестор сквозь пыль и грохот.

— Что сделаешь, если Зевс мечет в нас молнии?! Не болтай, гони, гони!

— Прав оказался Калхас-гадатель, будь он проклят!

— А? — не расслышал Диомед.

— Ладно, потом! — ответил старик и ещё раз хлестнул коней.

Бегство стало всеобщим. Поле заволокло пылью, и сквозь её зыбкие облака пробивались жалящие копья Солнца. Ахейское войско, разорванное на несколько отрядов, сползалось к лагерю. Некоторые пытались огрызаться: да и в самом деле — некуда уже отступать; вот он — стан, а за станом — только море и корабли. Но уже было ясно, что сегодня троянцы победили. Вся долина была усыпана трупами лошадей, а среди них то тут, то там виднелись убитые воины. С кого-то уже успели содрать драгоценные доспехи, а некоторые ещё лежали неограбленными, и сверкали на солнце их начищенные бронзовые латы, а руки сжимали то копьё, то меч. Кто-то ещё держал щит, а у кого-то он выпал из рук и валялся рядом. Лица воинов были закрыты глухой бронзой шлемов: их маски глядели спокойно и равнодушно-величественно — так, должно быть, глядят боги. Но у тех, с кого шлемы были сорваны, лица ещё хранили отпечаток того мгновения, когда наступила смерть.

Кто-то в ярости скалил зубы, у другого лицо было искажено болью, у иного — отчаянием. Но у большинства судорога схватки уже прошла, и мёртвые люди лежали на земле, будто спали, и только смертная бледность расходилась на лбу и щеках. Разлитая кровь уже не походила на кровь — она мгновенно впитывалась в сухую землю, свёртывалась и оставляла просто бурые пятна, а на трупах и оружии засыхала тонкой ржавой коростой.

Пройдёт несколько часов — и над землёй повеет сладковатый запах гниющей плоти, под жарким взглядом Гелиоса тела начнут чернеть, распухать и разлагаться, пока спасительный костёр не сожжёт останки, и земля не укроет погребальный уголь.

Если бы троянцы могли собраться вместе, сосредоточить удар — участь ахейцев решилась бы уже сегодня. Но их войско тоже было разбросано — разбилось на мелкие схватки и не успевало соединиться. И пока шёл этот мутный, вскипающий то здесь, то там бой, основные силы греков проходили сквозь ворота среди частокола к себе в лагерь. На счастье, убитых насчитывалось не так много, как можно было бы ожидать. Но раненых даже исчислить казалось невозможным.

Ахейские укрепления начинались окопом — неглубокий ров опоясывал весь лагерь. Пешим воинам его ещё можно было пересечь, но от всадников и уж тем более от колесниц ров защищал надёжно.

Дальше бугрился не слишком высокий вал — да и зачем было его насыпать выше? — никто не предполагал, что дело может так обернуться. По верху шла боевая площадка, с внешней стороны её прикрывали отёсанные брёвна — частокол. Не сказать, чтобы чересчур мощные укрепления — но с налёта не возьмёшь: надо заранее готовить лестницы для приступа и хворост — засыпать ров.

Но главное, конечно же, не в частоколе и рве, а в тех воинах, что стоят на валу. У них в руках — страшные далеко разящие луки. Даже подойти к стене — задача не из лёгких, а ведь наверху есть ещё отточенные жала мечей и копий.

Хорошая крепость, — но только когда ворота закрыты и всё готово к обороне. А сейчас — створы распахнуты настежь, и нельзя их сомкнуть — снаружи ещё остаются свои.

— ЛАДАС!

— Кто это? — подумал он. — Кто это меня зовёт?

Ладас оглянулся. Рядом никого не было. Бой продолжался, но никто из воинов не мог говорить так близко. Ладас один стоял, и Солнце жгло его, пронизывая латы, и ветер, горячий ветер трепал волосы, выбивающиеся из-под шлема, и вскидывал боевой плащ. Ладас входил в отряд сопровождения, шёл за колесницами, но коня под ним давно ранили, и сейчас животное издыхало где-то неподалёку.

Воин направлялся ко входу в лагерь, а вокруг мчались отступающие колесницы — и неожиданно он оказался в задних рядах, в тылу бегущих ахейцев.

Бо́льшая часть войска уже, кажется, скрылась от преследования, но кое-где ещё продолжался ожесточённый, лишённый стратегического смысла, бой.

Ладас уже готов был сделать несколько десятков последних шагов, когда голос остановил его.

— Кто же это?

Ратник снова оглянулся. Он увидел, как в отдалении мчатся ахейские всадники и пехотинцы, а трояне перехватывают их, не дают бежать.

Уже пора было закрывать ворота — враги наседали! Но защитники вала всё медлили, ждали, пока соберутся остальные.

И Ладас понял, что остановило его. Внутренний зов! И это он сам обращался к себе, или нет, не он, а его совесть.

Что случилось? А вот что: ему стыдно отступать! Надо было задержаться у ворот и остановить, хотя бы на несколько мгновений задержать, рвущихся к воротам троянцев, чтобы дать возможность десятку-другому ахе́ян укрыться за частоколом.

Но это была верная смерть.

— Что же? — подумал он. — Кажется, надо умереть? Да, это конец.

Впрочем, тут стало не до размышлений. Он увидел, как бежит к нему знакомый ахеец, возница. Он позабыл его имя, все называли его — Рыжий. Видать, выбило бедолагу из повозки при столкновении, а, может, убили броненосца или перерезали лошадей. Шлем он потерял, полусорванный холщовый панцирь болтался, рыжая негустая борода растрепалась. Воин бежал, прихрамывая, а за ним летел чёрный пыльный столб.

Задыхаясь, боец подбежал, повернулся, и они стали плечом к плечу.

Грохот приближался.

«Вот, сейчас, — пронеслось в мозгу. — Достаточно пары стрел — и всё!».

Но никто не стрелял.

— А! У них колчаны пустые! — вскричал ахеец.

— Погоди радоваться, — осклабился сосед.

И тут же враги навалились.

Ладас изготовился, товарищ его тоже, и, едва колесница приблизилась, оба метнули дротики. Сосед промахнулся, но и враг не успел бросить точно: копьё ударилось, пробило щит и застряло.

Ладас не стал смотреть, как его товарищ вытаскивает копьё — он глядел на троянцев. Он видел, что попал. Попал! С первого раза!

Ближняя колесница шатнулась и боком стала отходить: возница осторожно отгонял её и оглядывался. Илионский латник еле держался, наваливаясь на него всем телом.

Но следом уже летели ещё две повозки. Соратник его вскрикнул. Ладас увидел, как Рыжего швырнуло на землю; из горла торчало древко, он бился и хрипел.

Ладас едва успел уклониться: копьё просвистело, чиркнув по шлему. Кони неслись прямо на него, но ратник не стал отступать, он метнул второе копьё — в створ меж лошадей, и поразил возницу — легковооружённого. Острое жало пронзило панцирь в середине груди, лошади метнулись и пошли стороной. Другая колесница промчалась справа, а впереди близились ещё две.

Ладас вырвал вражеское копьё из земли, встряхнул, примеряя его к руке. Потом сделал вид, что бежит налево, и, едва возница переложил вожжи, метнулся направо. Повозка прогрохотала мимо. Сокрушающий удар вражеского меча обрушился на его щит и пробил медный покров, отхватив большой кусок щита, но убить ахейца не удалось — колесница миновала, и Ладас, размахнувшись, метнул копьё вслед, быстро и страшно вонзив наточенный наконечник в пояс врага, на уровне почек. Воин с ужасным рёвом повалился в пыль.

Крик веселья и радости вырвался у ахейца. Ещё несколько братьев по оружию проскользнули в лагерь, пока он дрался у ворот. А страха уже не было, настолько выросло ожесточение боя. Всё тело кипело растворённой злобой и жаждой схватки. Словно в пророческом сне, воин снова изготовился навстречу врагу. И тут он ощутил такую боль, что небо почернело в глазах.

— В спину, — подумал он и почувствовал, что падает. Свет и тьма вспыхивали, словно молнии мелькали перед ним. Боль вдруг ушла, она словно вытекла из него с огромной быстротой. Стало легко, как бывает только во сне или в минуты совершенного счастья.

Сознание вернулось, и Ладас понял, что стоит на прежнем месте. Перед ним копошилось несколько троянцев, они снимали доспехи с того рыжего убитого ахейца и ещё с какого-то воина, который лежал рядом с ним. Ненависть снова вскипела, точно вода в медном котле. Ладас рванулся и со всей силой ударил одного из врагов в затылок. Удар должен был оглушить троянца. Но произошло нечто совсем иное.

С невероятным изумлением Ладас увидел свой кулак, проходящий сквозь врага. Тут он заметил, что кто-то бежит ему навстречу, и еле успел изготовиться. Противник ударил. Ладас отразил, но… Это какой-то сон? Сила удара не ощущалась. Рука нападающего прошла сквозь него. Они застыли оба, как вкопанные, растерянно глядя перед собой. И тут рядом, справа, ахеец увидел ещё кого-то. Это был его товарищ. И Ладас никак не мог понять — как же это он приближается, когда его только что убили?

И тут, когда троянцы расступились, он увидел ещё кого-то знакомого, лежащего на земле. Этот широкий лоб, подбородок со шрамом… И Ладас вдруг понял, что видит себя самого, мёртвого, лежащего без брони на выжженной земле.

«Это что же, значит, меня убили? — подумал воин. — А я, и этот троянец, и Рыжий — мы только души?»

Ладас глянул ещё раз на свой труп. Вся земля за его спиной сплошь залита была кровью, только она уже не походила на кровь, она уже успела впитаться в землю, а на теле — быстро высыхала, свёртываясь и превращаясь в бурую коросту. И ветер шевелил волосы мертвеца.

И Ладас вдруг с удивлением понял, что ему совсем не жаль этого тела, не хочется возвращения боли, ярости, звериной жестокости мира…

Лёгкость, лёгкость — и ничего не нужно делать… Он парил, ничего не чувствуя. Нестерпимый жар, пыль, судорога боя — всё это в несколько мгновений потеряло реальность и стало меркнуть и туманиться.

Ладас ощутил, как его поднимает какая-то невидимая сила. И он начал движение — точно тихая вода несла его медленно и незаметно. Над полем боя будто повисла огромная воздушная воронка, и она медленно вращалась, втягивая в себя парящие тени. Ладас видел, как рядом с ним и чуть поодаль плыли другие души, десятки других теней…

Там, внизу, клубилась пыль, металось и бурлило что-то ненужное, нелепое, а души восходили ввысь, точно облака, и поток подхватывал их, неся от краёв к центру, к невысокой горе.

Не было воли, не было свободы… Но зачем и кому нужна была эта свобода? Ничего, ничего не хотелось… Покой…

На вершине горы, на походном кресле, сидел некто, окутанный чёрным плащом. Ветер играл складками плаща. Молодой человек в чёрном, с изящной бородкой, радушно улыбался толпе теней. Ладас встал перед ним, и тот заметил его и дружески подмигнул:

— Молодец. Хорошо сражался.

Потом сказал, обращаясь ко всем:

— Подождём ещё минуту, друзья. Бой уже закончился. Дождёмся, пока соберутся все остальные.

Ладас оглянулся вокруг. Они стояли плечом к плечу: ахейцы, троянцы, вглядываясь друг в друга, и у кого-то глаза были полны отчаянием, у кого-то — беспредельным удивлением, но большинство — стояли спокойно, точно отдыхая после тяжёлого труда.

Смеркалось. Догорал бой, с запада подступала темнота.

— Ничего интересного уже не будет, — сказал сидящий, и глаза его сверкнули, точно камни, меняющие цвет. — Пора.

Поле исчезло. Исчезло небо и пространство, словно его вывернуло наизнанку, остался только поток, спокойно несущий тени в глубокое и тёмное ущелье, и чем дальше, тем становилось темнее.

А потом из темноты стал пробиваться свет.

Книга двенадцатая. ТРИЗНА

Прошлое сгорело на погребальном костре, оно лежало под курганом небытия, и бесполезно было спрашивать о смысле прошедшего. Исчез кусок нашего бытия, нашего времени, и теперь уже никто не ответит с того берега Реки…

Прощальную тризну справляли мы у Бэзила. Это был грустный вечер… Пир во время чумы. Как в старые добрые времена, стащили на стол всё самое изысканное, и как прежде сверкало ледяное вино в хрустале, дымился кофе, в стекле, фарфоре и бронзе лежали куски и кучи — икры, грибов, оливок, розовела ветчина, плакал сыр, пахло лимоном и табаком.

А снаружи бродил Аполлон Подземный, и гремели стрелы в его колчане, снаружи бродили мортусы — страшные монахи с крючьями, чтобы вытаскивать трупы из домов. Страна гнила, разлагалась, отваливалась кусками, и нельзя было включить радио и телевизор, чтобы не почувствовать запах трупа. Что же это такое, Господи, кого это всё время хоронят?!

Мы сидели посреди развалин мира, из магнитофона струилась затейливая музыка, и мы свершали поминки по этим развалинам. Но вино не пьянило, а пылающие в медных канделябрах и залитых воском бутылках свечи не прибавляли света.

— Что же нам так невесело? — воскликнула Виола. — Разве мы не получили то, чего хотели? Август обрёл свой «Смарагд» и «Троянское сказание», Ирэна — свою алхимию, я — свои побрякушки, а Фома разве не стал хозяином «Илиона»? Что ж мы не веселимся?

— А Марк? Его ты забыла?

— Брось, Фома. Никто из нас его не любил. Себе-то самим зачем лгать? Тут можно говорить о любопытстве, удивлении, интересе (для каждого — по-своему корыстном), и так далее, — но не о любви. Разве я не права?

— Ты права, — вздохнул Бэзил с бесконечной печалью. — И мне стыдно за твою правоту.

— Ну не знаю, — вступила в беседу Ирэн, делая вид, что помешивает чай серебряной ложкой. — В конце концов, Марк сам — причина всему.

— Насильно мил не будешь, — согласился Фома. — Трудно любить человека, двуличие которого очевидно.

— Сам-то не стеснялся про нас гадости писать в своём дневнике с золотым обрезом, — вспомнила Виола. — Фома у него — блаженный, Август — графоман, мы с Иркой — дуры. А сам-то он кто?

— Предатель… — грустно сказал Бэзил.

— Нет, всё же нельзя так осуждать его, — покачал головою Фома. — Он знал цену каждому из нас и каждого по-своему уважал. Мало ли что человек в раздражении может написать в мемориале?

— А моего отца он тоже сдал в раздражении? — холодно поинтересовалась Ирэн.

— Это другое дело. У Марка была невеста. Её отбил его собственный друг. Трудно судить человека, когда сам не знаешь — как бы ты поступил на его месте…

— Любовь — романтическое чувство, — кисло заметила Виола. — Но это не основание, чтобы убивать друзей.

— Марк не убивал Митяя. Он донёс. А тому дали несколько лет лагерей. В лагере Митяй получил двустороннюю пневмонию и умер. Но от такой болезни можно умереть и на воле. Марк отчасти виноват в смерти друга. Но он же и сохранил ему жизнь.

— Что за чушь? — не поняла Виола.

— Менелай, — сказал Фома. И начал читать размеренно и ясно.

МЕНЕЛАЙ

И воли нет уйти от ласкового плена,

и верного пути — от Участи своей.

Сухую горечь губ измучит суховей,

а губы прошепнут: «Иди ко мне, Елена!»

Колдует Илион. Свивается Лиэй.

Слоится на полу отброшенная хлена.

Я гладил перламутр горячего колена.

Она была моя. И я — молился ей.

Я тихо говорил: «Коль ты — одна из нас,

то будь со мной всегда! Теперь — весь мир погас.

Ты — мир, и плоть, и дух, и жизнь моя, и сила!»

Но только тишина звучала мне в ответ.

И уголками рта смущая лунный свет

улыбку зыбкую во тьме она таила.

Дыхание сквозняка прошлось по гостиной, дрогнули и затрепетали язычки свечей… Митяй смотрел из рамки со стены прекрасный, как молодой бог.

— Это стихи Митяя, — сказала Виола. — К чему ты их вспомнил?

— А к тому, что его стихи сохранил Марк. А мог бы и не сохранять. Вы помните ситуацию начала 50-х? В ту эпоху держать у себя такую рукопись было не только бесперспективно, но и опасно для жизни. Марк погубил Митяя, потому что хотел жениться на Елене. Но он не знал, что Эйрена уже была зачата. А когда узнал — было уже поздно. А потом Митяй умер, и Марк Левин жил со всем этим; и не дай Бог никому из нас изведать то, что он пережил.

— Вот речь настоящего адвоката! — холодно усмехнулась Ирэн.

Фома погладил свою бородку и грустно глянул в ответ.

— Твоя ирония понятна. И всё же мы собрались тут и поминаем Марка. И, наверное, его память всё-таки чего-то стоит, если мы сидим здесь и не расходимся…

И тут раздался звонок в дверь.

— Наследнички пожаловали, — без энтузиазма предположила Эйрена. — Что им здесь нужно? Ведь уже всё поделили, кажется?

И действительно: Виола ввела за собой двух престранных субъектов. Двух мортусов. Правда у них не хватало монашеских одеяний и крючьев, что меня спервоначалу очень смущало; я всё никак не мог понять: отчего это мортусы одеты не по-своему. Первый, пожилой, был засупонен в чёрный костюм и в чёрную же рубашку с белым воротничком, что придавало ему вид пастора. Другой тоже сверкал чернотой, правда сорочка у него была коришневая. Походил он на протестантского дьячка, поскольку имел белобрысую шевелюру и стройный силуэт, в отличие от грузного и лысого пастора.

Впрочем, весь этот протестантский декорум меня не обманул: в глубине души я продолжал оставаться в убеждении, что это тайные католики.

Эйрена молча пересела в дальний угол и сканировала оттуда рысьими глазами, не вмешиваясь в беседу.

— Здравствуйте, господа, — сказал старший. — Василий Алексеевич?

— К вашим услугам. Давно из Риги?

— Почувствовали акцент? Приехали только что. Мы собрались, как только получили печальное известие о кончине господина Левина.

И он подал Бэзилу письмо.

— Присаживайтесь, господа, — сказал тот и принялся внимательно читать короткое послание.

— Почерк Марка, — сказал он и надолго задумался. Стало даже как-то неловко. Старший мортус покашлял, обращая на себя внимание.

— Извините, — спохватился Бэзил. — Слушайте, Фома, вы не помните среди вещей Марка такой особенной шкатулки? Вот послушайте: «Подателю сего следует вернуть шкатулку из чёрного дерева со свастикой по краям. В шкатулке лежит книга, её следует отдать, не читая, вместе со шкатулкой».

— Нет, — решительно сказал Фома, — ничего подобного не было. Я помогал московским наследникам упаковывать все вещи, этот предмет я заметил бы.

— А вы не могли случайно пропустить? Вещь всё-таки небольшая…

— Господь с вами, Бэзил. Всё ведь по описям сдавалось. Вот они, кстати.

Фома вытащил бумаги из кожаной папки на камине.

— Вот перечень их вещей, вот — наших. Кроме этого никаких лишних предметов не было.

Гостям налили шампанского. Старший с удовольствием выпил, заел сыром и с довольным видом углубился в чтение перечней. Но напрасно он читал, и к концу бумаги вид его уже не был довольным.

— А хорошо ли вы искали? — потерянно произнёс он, обращаясь неизвестно к кому.

— Что значит «хорошо ли»? — удивился Фома. — Мы и не искали ничего. Я же говорю: всё чётко по списку сдано было.

— Погодите-ка… — задумалась Эйрена. — А ведь это мысль. Мы же и в самом деле ничего не искали. Вот что: надо ещё раз сходить к Марку и осмотреть весь дом.

— Сегодня уже поздно, — сказал Фома. — Да и какие поиски на хмельную голову?

— Но это вряд ли устроит гостей, — возразил ему Бэзил, бросая взгляд на пастора. — Они могут подумать, что мы ночью обыщем дом.

— Нужен компромиссный вариант, — авторитетно заявила Виола. — Но мне что-то в голову ничего не приходит.

— Не удивительно, — заметил я.

— Зануда!

Тут нас неожиданно прервали.

— Мм… Василий Алексеевич… — сказал пастор и сделал ему какой-то непонятный знак.

Бэзил улыбнулся:

— Нет, нет. Я не из вашего ордена. Но поверьте, сомневаться в честности коломенцев вам не придётся. Мы что-нибудь придумаем.

— Да что тут думать? — сказала Ирэна. — Надо отправить делегацию к Марку. Кто-то от нас, кто-то от них. Ночью посторожите дом, а утром все остальные придут. Тогда и совершим совместный осмотр. Только заранее предупреждаю: я туда не пойду. И Виола тоже.

— Да вас никто и не зовёт, — сказал Бэзил. — Я пойду, надеюсь, что и Фома не откажется.

— А я? Я тоже хочу! — возник я.

— Да куда вам? — оборотился ко мне Бэзил и отечески погладил по голове. — Всё равно же через полчаса задрыхнете, и никакого толку от вас не будет.

— Хочу! — продолжал я ныть. — Из творческих соображений!

— Да пусть катится! — осерчала Виола. — Он же нам спокою не даст, зануда творческая. Ну и забирайте его с собой!

— Такой вариант вас устроит? — адресовался к гостям Бэзил. — Кто с нами пойдёт к Марку? Или оба пойдёте?

— Янис — утренний человек, — ответил старший. — А я — сова. Я пойду, а он отправится в гостиницу. Только жаль, что мы испортили вам праздник.

— Это не праздник, — уточнил Бэзил. — Это поминки. Ну что, собираемся?

Напихали мы в сумки провизии, молодого мортуса отправили в гостиницу, девчонкам пожелали спокойной ночи, а сами вчетвером пошли к Марку.

Что за нелепая фантазия тащиться на Посад в такую ночь! Так уютно было у Бэзила, так тепло, а на улице — чума, зараза, ходишь как в лагере, и от каждого встречного шарахаешься: того и гляди хлопнет из-за палатки тетивой — и свалишься.

— Пушкинская ночь… — вздохнул Фома, глядя на звёзды.

— Это в каком смысле? — удивился Бэзил.

— Ну, как это… Вальсингам, и всё такое.

— Ага! — завопил я на всю улицу. — Значит я не сумасшедший!

Бэзил ухватил меня за плечо:

— По вас этого не скажешь. Что с вами, Август? Опомнитесь.

— Вы слышали, что он сказал?! Чума! У меня весь день — чумное ощущение! Декамерон! Пир во время чумы!

— Но зачем же орать как чумовой? — мягко уговаривал меня Бэзил. — Во-первых, вы смущаете нашего гостя. Во-вторых, из-за вас с Фомою, но главным образом — из-за вас, Август, мы идём не на Посадскую, а совсем в противоположную сторону.

— Ну да… — застеснялся Фома. — Условный рефлекс! Мы же за вином к «Поросятам» бегаем. Вот и сейчас туда понесло. Как сказал Блок: «Нас ведут волосатые ноги…»

— «И осёл начинает кричать»? Ты на что это намекаешь? — обиделся я.

— Да нет, просто к слову пришлось. Однако чего мы стоим? Надо же на Посадскую поворачивать!

И мы пошли по скверу, по бывшему Торгу между Владимиркой и Спасской, но вдруг Бэзил остановился.

— О, проклятье…

— Что с вами? — испугался Фома.

— Сердце схватило…

— Может, присядем на скамейку?

— Нет, ничего, отпускает… Вы чувствуете, как тяжело, какая-то давящая тяжесть во всём?

— Воздух как венозная кровь, — сказал я. — Кислорода нет. Что происходит? Инопланетяне, что ли, высадились?

А Торг, превращённый в нелепый сквер, вдруг странно ожил, зашумели ветви деревьев, и, казалось даже — стволы зашатались, как будто древний форум пытался избавиться от зарослей, тяжко дышал и напрягался. А слева дыбился Кремль, и случайно увидев Погорелую башню, я вновь содрогнулся, вспомнив тот расплавленный майский день. А справа, через форум, вставали призраки Спасского монастыря; вероятнее всего, это были сполохи мертвенного света «дневных» ламп, но я чувствовал и видел, что здесь — и колокольня, и глава взорванного собора. Город жил своей ночной жизнью, и эта жизнь отличалась, ох как отличалась от обычной!

Мы шли, а вернее — крались по улицам, как по вражескому стану, и пока доплелись до перекрёстка Пятницкой, Посадской и Водовозного переулка, всё нарастал гул какой-то.

Всё казалось — пялятся из тьмы чьи-то глаза из-под бронзового шлема, а пространство то сжималось, то разжималось, будто пьяный фармазон играл на немецкой гармони. Когда подошли к дому Ордыниных и уже совсем было его миновали, заволновался и наш чухонец.

— Что это, что это? Как будто шум? — залопотал он.

— Буря, — сказал Фома.

— Какая к дьяволу буря! — крикнул Бэзил. — Быстро, быстро!

И тут из раздутого и вспученного пространства что-то свистнуло. Мы даже пригнулись: над нашими головами словно молния пролетела и ударила в соседние ворота.

— За такие шутки надо голову отрывать! — заорал Фома. — Это же стрела: вон она в воротах торчит!

— Бегом на противоположную сторону! — скомандовал Бэзил.

Мы перебежали и быстро-быстро пошли к Николе.

Гул прекратился, но мы не убавляли шага, и неведомо как, минуты в четыре, мелькнула одна, другая, третья и четвёртая церковь, и только тогда перевели дух, когда калитку у Марка захлопнули. А уж когда в дом залезли и щеколду заложили, тогда уж совсем полегчало.

— Странные вещи у вас творятся… — прошептал мортус.

— Никогда такого не было, сколько себя помню, — отвечал Бэзил. — Может правда инопланетяне?

— И стрелами пуляют? — съязвил я.

— Оставьте, оставьте. Это просто Фоме показалось.

— Ну в таком случае и мне показалось.

— А это под влиянием Фомы.

— Да ну вас к лешему! Что вы ни одному слову не верите?

— Не кипятись, — успокоил меня Фома. — Какая, в сущности, разница? Давайте лучше осмотримся.

— Вот-вот. Мы тут как-то между делом забыли, куда пришли, — поддержал Бэзил.

— А мы здесь в безопасности? — спросил чухонец.

Бэзил пожал плечами.

— Более-менее. Со мною старенький вальтер. А у вас есть что?

— Браунинг; но это так, игрушка.

— Дискомфорт какой-то, — пихнул я Фому. — Будто за нами следят.

— Почувствуешь дискомфорт, — хмыкнул он, — когда в тебя стрелять начнут. Воля ваша, господа, а в этих стрелах есть что-то внепространственное. А ну как они могут проходить через стены?

— Вряд ли. Тогда бы она в воротах не застряла.

— Разве что…

— Два психа, — заметил Бэзил доверительно.

— Ты не находишь, что мы — как в бастионе? — продолжил Фома.

— В акрополе! О Троя, Троя!..

— Одно жаль, что Ирэна не согласилась прийти. Она быстро ларец нашла бы.

Бэзил скептически глянул на нас.

— Да кто вам сказал, что вещь вообще спрятана? Марк вполне мог положить её на виду. Своеобразный психологический этюд в стиле Эдгара По. Старый мошенник! И после смерти покоя не даёт. Мог бы и предупредить о своих латышских связях.

— Может поискать сейчас? — поинтересовался пастор.

— Так мы для того и собрались.

Не сговариваясь, мы разошлись по комнатам. Шуршали шаги, поскрипывали половицы, слышалось изредка деликатное простукивание пола и стен. Но ничего мы не нашли. И в другой комнате не нашли. И в третьей тоже. И в переходах было пусто.

Сделали паузу, выпили, закусили, потом полезли на чердак. Ни хрена там не было, лежал только старый какой-то ватник, рваньё, сломанный стул.

Облазили весь дом, передохнули, прошлись по новой, пока, наконец, не выбились из сил.

Мы собрались в секретной комнате, присели на матрацы. И стало нас с Фомою долить сном. Зевали-зевали мы потихоньку, а потом начали задрёмывать.

И слышал я сквозь сон гудение Бэзила:

— Зачем вы нас беспокоите? Что вам в этом городе?

— Разве у нас есть выбор? Мы бы, конечно, оставили Коломну в покое. Но вы сами понимаете…

А звёзды горели так ярко, что даже пробивались сквозь сон. Стояла ночь победы: широко и свободно раскинулся лагерь, а чёрные гордые стены Илиона высились, закрывая кусок неба своей торжественной громадой. Иногда Гектор пробуждался и, приподнимаясь на локте, всматривался во тьму: не спят ли караульные. А затем вновь погружался в лёгкую и приятную дрёму. И снилось Гектору: какая-то странная келья — не каменная, не в крепости, а из глины, но это не боевая сень была, не шатёр, а целиком сложенная из глиняных плит постройка; люди спали у стены, а двое странных стариков вели спор на непонятном языке…

— Это вы погубили Россию! — слышал я гневный голос Бэзила. — Как вы посмели брать власть, зная, что не можете удержать её?

— Как вы можете так говорить?! Что такое была Россия тогда, в феврале? Это был обвал, взрыв, лавина! Какой может быть разум в лавине? Нас подхватило волной, а потом раздавило.

— Смешные отговорки! Вы должны были отойти, не участвовать в этом дерьме! Тогда бы и греха на вас не было. Но всё Временное правительство состояло из вас; вы и провели этот переворот!

— А что было делать, по-вашему? — шипел гость. — Сразу отдать власть большевикам? Внизу лезут разбойники, наверху царствует идиот, фронт летит ко всем чертям, тыл парализован! Вы не можете отрицать, что мы боролись с большевиками до последнего. Но народ пошёл не за нами.

— О проклятие! Чего стоила ваша «борьба»?

— Мы предупредили Россию. Мы рассказали о Ленине всё. Но никто не поверил, что он немецкий провокатор.

— Надо было пристукнуть этого беса, а не обличать его в ваших газетёнках!

— Но это же большевизм!

— Какой к дьяволу большевизм?! Вас послушать — так и Корнилов — большевик.

— Всем святым клянусь, — простонал мортус, — мы хотели только добра! Только добра! А вы нас попрекаете, что мы не пошли путём сатаны. Вы хотели бы, чтоб мы боролись против дьявола сатанинскими методами.

— Ну так отошли бы в сторону, и дали бы место людям покрепче! А то ведь и сами не справились, и другим помешали.

— Постойте. Кажется стучат?

Вместе с утром ворвались Ирэна с Виолой, дьякон плёлся сзади.

— Какого чёрта сразу не отпираете? — орала Виола. — Мы стучим уж не знаю сколько времени!

— Три минуты, — уточнил молодой чухонец.

— А? — вылез из секретной комнаты Фома с невероятно заспанной физиономией.

— Вы бы пошли умыться что ли… — усмехнулась Ирэна.

— В самом деле… — согласился Бэзил и направился в ванную.

— Нашли? — беззвучно спросила меня Ирэн. Я отрицательно покачал головой.

…Это был чёрный ларец, старый, кажется немного тронутый жучком, потёртый, со свастикой по кайме и знаком колесницы в центре. Чёрное резное дерево инкрустировано слоновой костью. Похоже, что это была работа индийских мастеров прошлого века; так мне показалось, по крайней мере.

Пастор достал свой ключ и долго копался с ним дрожащими руками. Крышку заело, видать, давно не открывали. Наконец распахнул — и тут же захлопнул.

— Вам лучше уйти с заднего двора, через калитку. Идите вдоль железной дороги прямо на станцию. Электричка будет через двадцать минут, — сказала Ирэна.

— Присматривают? — предположил Бэзил.

— Похоже на то.

— Ну что ж, провожу гостей… — сказал он.

Они молча кивнули нам (да и о чём разговаривать?) и вышли из дому. И вместе с ними что-то чёрное и страшное уходило из Коломны.

Когда электричка простучала в Москву, мы вышли на улицу.

Миновали Посадскую. Вот и перекрёсток.

Бэзил с девчонками шёл впереди.

Фома сбавил шаг и указал мне на угловые ворота. В деревянном стояке виднелось свежее и чёткое горизонтальное углубление небольшого размера. Как от выдернутой стрелы.

ЗАКОНЧЕН ВОЛЮМЕН ПЕРВЫЙ ПОЭМЫ «МЕМОРИАЛ».

ВОЛЮМЕН ВТОРОЙ

Многие же из уверовавших приходили, исповедуя и открывая дела свои. А из занимавшихся чародейством довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм.

Деяния святых апостолов. XIX, 18–19

Книга тринадцатая. СОБИРАНИЕ СОКРОВИЩ

— Я рад видеть тебя, Аменаа, — сказал Приам, входя в тёмный зал, скупо озарённый двумя факелами. — Мы давно ждали вас.

Во тьме каменный чертог казался бо́льшим, чем на самом деле. Тяжесть глыб не ощущалась здесь так сильно, как в переходах: стены были побелены и расписаны. Жрецу показалось, что одно из причудливых, гибких и странных животных, слева от каменного царского трона, шевельнулось; наверное, это упали на стену подвижные тени факела.

Аменаа поклонился низко, до земли, коснувшись пола пальцами рук.

Поклонился ему и Приам, насколько позволяли старость и царское достоинство. Они сошлись, взяли друг друга за руки, отмечая, что за прошедшие лет десять оба не помолодели, а если откровенно сказать — то сильно сдали.

— Мы не могли подойти раньше, царь. Мы давно подбирались к побережью, но там стояли корабли ахейцев. Слава Богам — вы начали наступление, и варварам стало не до нас; мы подошли, когда стемнело.

— Да, да… В тяжёлые дни привелось нам свидеться. И кто знает, сколько времени отвели нам Боги!

— А ведь мы предупреждали вас, — грустно сказал египтянин. — Мы советовали не доверяться посулам восточных соседей. Много ли они помогли вам?

— Но согласись, друг мой, у вашей страны ещё меньше возможностей поддержать нас, — улыбнулся Приам. — Скажи мне: ты приехал как посол или как гость?

— Я приехал, как жрец Всемогущего Озириса. Неожиданность вашей просьбы не позволяет божественному царю самому вступить в переговоры. Но наш Храм на бреге Великого Устья, древний Храм Умирающего и вечно Воскресающего может сам позаботиться о вас. Мы давно следим за вами, уже многие сотни лет; мы следили за вами, когда вы ещё только начинали завоёвывать этот Холм, когда вы ещё были детьми. И нам грустно наблюдать ваше угасание; да не допустят этого Всемогущие! Одно скажу: мы готовы взять ваши вещи и отдадим их по первому требованию, независимо от того, устоит Илион, или права предъявят беженцы из него.

— Это очень хорошо, — кивнул царь. — Нам надо торопиться. Пойдём, друг мой. Я покажу тебе сокровищницу Трои.

Они оставили царский покой, Приам закрыл тяжёлую дубовую дверь и зашаркал вперёд, посвечивая глиняной лампой, а египтянин поплёлся вслед. И шли они по низкой галерее, потом свернули и направились по другой, со сводчатым потолком. Аменаа с интересом глянул вверх: на родине таких не встречалось.

Пространство, по которому они шли, странным образом напоминало раковину, закрученную по спирали. И внутри этой огромной каменной раковины, в глубине её, спускались две тени: где-то в сердцевине гулкого укрытия таилось драгоценное золотое ядро.

На следующем переходе они остановились. На посту стоял воин-троянец, а рядом с ним, в нише, сидела девушка и перед ней горела на полу зажжённая лампа.

— Это Кассандра, — сказал Приам. — Она поможет нам.

Гость не сдержал удивления.

— Ты Кассандра?! Тебя невозможно узнать!

Девушка тихо рассмеялась, поднимаясь и подхватывая лампу.

— Ещё бы! Странно было бы, узнай ты меня. Я пойду впереди?

— Да, — согласился Приам, и заковылял за ней, стуча посохом.

Так они шли, точно в подземном царстве, и впереди жёлтым цветком горел огонь в руке Кассандры. Приам говорил своему спутнику, который кутался в плащ и поёживался, то ли от ночной прохлады, то ли от мглы незнакомых стен:

— Я люблю эту крепость, Аменаа… Знаешь, много пришлось мне всяких мест повидать, но нигде не встречалось такого уюта. Здесь всё под рукой, и в любую минуту найдёшь, что нужно. Ты входишь в Город через Скейские ворота, и вот рядом — каменная лавка, что стояла здесь веками, и в ней ты можешь получить чашу разбавленного вина и кусок лепёшки, так же, как твой прадед. Ты идёшь по улице и видишь на истёртых колеях очередь женщин, которые с кувшинами встретились у глубокого колодца. Они шушукаются и болтают так же, как их прабабки, и не думают о седом Хроносе, который смотрит на них из этого колодца и из этих переулков. И жизнь здесь более тёплая и более плотная, чем в иных землях. Скот и птица, лошади и люди: С начала осады тут стало ещё плотнее, но не теснее, нет. Видишь ли, каждая семья — это особый мир. А здесь они сочетаются; стоит лишь выйти за порог и — в двух шагах от тебя — дверь в другую вселенную, протянул руку — ещё одна дверь, обернулся — и третья: Взрослые и малыши спят, словно пчёлы в улье, очаг ещё хранит тепло, горит лампа на полке с каменными божками… И седой Хронос идёт илионскими переулками.

Вот уже много дней меня преследует этот непроходящий разговор. Стоит лишь закрыть глаза — и снова видишь огонь в руках безумной девушки, и тени двух стариков на стенах галереи. И это никак не кончается! Только глоток ледяного вина освобождает мозг. Но лишь чуть проходит хмель — ты задумываешься — и вот снова они рядом. А когда засыпаешь, эта беседа обретает реальность, и я иду за ними след в след, в глубину, слева направо, и мы всё никак не можем прийти. И седой старик — Время — всё смотрит на нас сквозь холодные звёзды. И страшишься наступления темноты, и не хочется ложиться, но нельзя же совсем не спать: И снова — ночь. И снова — каменные стены.

— Каменный муравейник: — согласился Аменаа, пожимая плечами. — Но как вы здесь умещаетесь?

— Можешь удивляться, но никто никому не мешает даже сейчас, когда столько народу отовсюду сошлось. Может быть, это — от каменных стен? Камень надёжно отделяет даже самый малый закуток. Всегда можно уединиться.

Они пришли. Воин отступил, давая дорогу. Приам и Кассандра поставили свои светильники на пол и начали возиться со сложным потайным засовом, ключ от которого Приам захватил с собой.

Отодвинулось что-то за окованной деревянной дверью, её тёмное полотно ушло в глубину, и открылась Сокровищница. Вступили в гулкий тёмный покой и затворили за собой дверь. Туго, нехотя — она подалась и закрылась.

И засов замкнул её.

— Очнись! Да очнись же! — сказал кто-то, и я почувствовал, как меня дёргают за рукав.

— Да он лунатик! — сказала Виола с польским акцентом, который вдруг выделился в гулком подземелье.

— Лунатики белым днём по Коломне не ходят, — мягко возразила Ирэн. — Они ходят ночью. Это не лунатизм, Виола. Это ясновидение.

— Кто здесь ясновидящий? Этот наш чумовой литератор?

— Ты дура, Виола. Говорю тебе — он ясновидящий. Что ты видишь, Август?

— Подземелье! Это сокровищница Трои, она вся уставлена сундуками. Здесь Приам, Кассандра и этот, египтянин, как его?..

— Сокровищница Трои в Маринкиной башне, — кивнула Виола. — Очень интересно.

— Да помолчи ты, ради Христа! — застонала Эйрена. — Зачем ты пришёл в Сокровищницу, Август? Мы скрытно сопровождали тебя от дома до подземелья. Зачем ты пришёл в Сокровищницу?

— Пояс!..

— Что?

— Пояс, пояс! Понимаешь — драгоценный Пояс!

— Да, да; что с ним?

— Они его потеряют. Я знаю — они его потеряют. И я должен им сказать, чтобы они его получше закрепили, что ли: В общем — что-то сделали, чтобы не потерять. Но я никак не могу им сказать это. Они не видят меня, хотя вот же они, рядом, — смотри.

— Это отражение временны́х пластов. Зеркала́ дракона: время дробится и бесконечно повторяется. Где-то должен быть другой ход, здесь заклинило. Смотри, Август! Перед тобой — Кремль! перед тобой — Акрополь Коломны! Куда надо идти? Где время колеблется? К кому обратиться?

— У Собора! За алтарями у Собора!.. — забубнил я. — У Собора — дом в пять окон:

— Целер! Я так и знала. Завтра пересекаются циклы; мы попробуем пробиться к нему через астрал.

— Да ты что, Ирка? Это же невозможно!

— Не зли меня, Виола, не говори глупостей. Это совсем не трудно. Мы просто поведём его. Как сегодня.

Заранее приготовлены были мешки и много холстины, чтобы не повредить драгоценные вещи. Раскрыли все сундуки разом, бегло — почти вслепую — находили предметы и складывали их в холщовую утробу. Мешки держал Аменаа; Кассандра и Приам быстро отбирали вещи и заворачивали их, перед тем, как бросить в зияющую глубину.

Сверкали вынутые из темноты золотые чаши, цепи, нагрудные украшения, венцы, золотые накладки для оружия — тонкой работы, и так отшлифованные, что казалось, будто их смочили прозрачным маслом.

И среди этого золотого сверкания и цветного блеска драгоценных камней — египтянина поразили несколько огромных слитков золота. Они представали в виде бараньих шкур — такой тонкой работы, что даже пряди сделаны были, и в этих прядях различалось красивое витьё золотых волос.

Кассандра подносила Приаму ларцы из дорогого благовонного дерева. Тут были алмазы величиной с орех, прозрачней самой чистой росы, аметисты цвета слегка разбавленного вина, бирюза, которая рождается из костей умерших от любви, и рубины, горящие внутренним огнём.

В отдельном ларце хранились серьги, у которых всё поле покрыто мелкими цветами из разнопородного золота, и каждый лепесток при малейшем движении играл и переливался.

Было нагрудное ожерелье — чудесная пектораль с изображением пира богов. Небожители улыбались друг другу, точно живые.

А вот — зеркало, украшенное искусной гравировкой, и волшебный амулет с ликом Афродиты, заставляющий людей терять голову от любви.

Вот тяжёлый царский венец: чеканные золотые ветви, точно увитые гладкой лоснящейся лентой.

Вот литой узорчатый скипетр в огромных алмазах.

И вот, наконец, Пояс Власти — золотой пояс из семнадцати звеньев, из семнадцати камней, и на каждом — свой зверь; он был холоден, тяжёл, и походил на ледяную змею.

— Пояс Власти… — прошептала Кассандра.

И застыла.

— Что с тобой? — спросил её Приам.

— Показалось… Мне что-то почудилось! Какая-то мысль, или видение, но я не могу понять — к чему? Слишком всё коротко. Мгновенно.

— Что за видение?

— Как будто голоса, как будто тени… Вот здесь, сейчас. И вокруг — каменный Город. Большой. Больше, чем Троя.

— К чему это?

— Не знаю. Я почувствовала, что это уже было однажды. Да, это было. И, боюсь, не один раз.

— Это болезнь…

— Может быть, может быть, отец мой…

— Ты устала? Отдохнём?

— Нет, нет. Надо закончить нынешней ночью.

Заполненные мешки жрец затягивал верёвкой и прошивал, а потом запечатывал смолой и на смоле делал оттиск рисунчатой печатью.

Когда всё было закончено, Кассандра обратилась к царю:

— Я думаю, надо оставить вещи здесь, пока не соберётся сопровождение. А мы тем временем возьмём последнее сокровище Трои.

— Ты о чём?

— Эгида. Разве ты забыл о ней?

— Что ты говоришь, сумасшедшая? Без священной Эгиды богини Афины Трое не устоять.

— Трое не устоять в любом случае, — тихо сказала Кассандра, сворачивая кусок пурпура — тонкой ткани, выкрашенной драгоценной краской; тёмно-красная, с лиловым отсветом, ткань казалась в сумерках чёрной кровью.

— Бери последний мешок, Аменаа. Идём, царь, времени уже не осталось.

Когда вышли во двор, царь приказал начальнику караула отобрать воинов и лошадей для конвоя. Воин ушёл, а два старика и девушка отправились в храм.

Небольшой, из тяжёлых глыб, закопченный от времени и ладана, храм казался каменным ларцом для Страшной Богини.

Афина стояла в глубине, у ног её тлели угли. Кассандра зажгла два больших светильника, и огромные совиные очи Страшной уставились на пришельцев. Большая чёрно-золотая Эгида священным покровом покоилась на плечах богини.

— Не представляю, как мы будем её снимать… — прошептал Приам, дрогнув.

— Её вовсе не нужно снимать. Это не настоящая Эгида. Это искусный повтор — для людей. Подлинная лежит за на́осом, в тайнике.

Танцующей походкой гадалка зашла за Статую — в узкую незаметную дверь. Там, в темноте, она взяла тяжёлый бронзовый рычаг, вложила его между плит — тайник отворился.

— Вот Эгида Богини.

Волшебница расстелила пурпур. Тяжкий чёрно-золотой свиток, извлечённый руками стариков, в одно мгновение был схвачен чёрно-кровавым полотнищем и укрыт в мешок.

Пустой тайник закрыли.

Вышли на порог. Кассандра погасила храмовые светильники. И, пока Аменаа при свете царёвой лампы зашивал и опечатывал мешок, Приам раздавал приказы воинам.

Четыре квадриги стояли во дворе, и у каждой ждали по десятку воинов.

Их выстроили в цепочку — и быстро, тихо, без разговоров, повинуясь кратким приказам, латники принялись передавать друг другу тяжёлые мешки и укладывать их один за другим в приготовленные колесницы.

Последним положили мешок с Эгидой. В несколько минут всё было увязано.

— Давай прощаться, — тихо сказал Приам.

Жрец поклонился ему в ноги.

Они обнялись.

Кассандра поцеловала руку Аменаа, а тот погладил её по голове.

Не сказав больше ни слова, египтянин повернулся и пошёл к выходу. Он должен был показывать дорогу.

Приам подал знак. Тяжело, глухо постанывая, поползли засовы. И, хрипя, отворились створы ворот.

Квадриги отправились в путь, одна за другой они миновали каменный проём и спускались вниз, по откосу, вдоль великой стены. Глухо топали укутанные копыта лошадей, да раздавался по камням еле слышный шорох подошв.

— Что я вспомнила о Поясе? — шептала Кассандра, глядя, также как и рядом стоящий царь, вслед уходящим. — Нет, не могу понять…

Тёмное небо, мерцающее холодными звёздами, виднелось в открытый проём.

Ворота закрылись, и оно исчезло.

Книга четырнадцатая. ВИЗИТ К ЦЕЛЕРУ

Зима звенела в Кремле. Холод лютый, воздух стоит колоколом, страшно и прозрачно вокруг; Успенский собор громоздился, словно чудовищная глыба льда, а вверху, среди неугасимого пятисвечия крестов его, меж куполов, горели и позванивали серебром алмазные крупинки звёзд.

Тепло было в столетних домах, тепло у Целера, тепло и в тёмном доме напротив. У окошка в темноте сидел в засаде наблюдатель и смотрел за калиткой в доме Ерусалимского. Но уже далеко заполночь было, и в буйной голове чекиста от усталости начали кошмариться всякие картинки. Из-за печки кто-то глянул, чёрт его знает, кто; что же, в самом деле, товарищи, пропадать что ли совсем из-за старого хрыча? И стало мерещиться, мерещиться наблюдателю, и увидел он в окне вовсе не зимнюю, а летнюю ночь, и не Кремлёвская это улица была, а Владимирка, и рядом громоздились Пятницкие ворота. Потупилась буйная чекистская голова, и странный сон пришёл, а он об этом и не догадывался, и не заметил, как заснул.

Меж тем я шёл на свидание к Целеру, и никого не было в Кремле; и во всём мире никого не было.

И через этот неподвижный мистический воздух по серебряной тропинке, по разметённым искрящимся снежинкам я подошёл к калитке Целера.

О как божественно прекрасен был этот вечер! И каким беспредельным светом веяла с неба Луна!

Я подошёл к тёмной резной калитке и дважды нажал на кнопку звонка. Потом потянул за причудливую ручку щеколды — и калитка открылась. И когда я вступил на крыльцо — открылась и дверь в дом. Я вошёл.

— Наконец-то! — послышался тихий голос из темноты. — Скорее закрывайте дверь. Проходите.

И в тёмном небе этой летней ночи страшным вытянутым в коричневое небо Мавзолеем громоздились Пятницкие ворота.

— Глуши мотор, — сказал шофёру старлейт. В золотом свете фонаря лицо его почему-то казалось зелёным.

— Выходи.

Вышли оба.

Распахнулась над ними арка. Ворота жутко молчали, похожие одновременно и на Московский Кремль и на московский же Мавзолей. Но в прохладном летнем сумраке вовсе не дедушка-Ленин лежал, а наоборот — зияла огромная пустота, и в конце её горели два огонька.

— Потупчик, Петров! — зашипел старлейт в темноту. — Землю привезли?

Два папиросных огонька полетели на землю и погасли.

— Так точно! — раздалось из темноты.

— Чего орёте? — тихо рыкнул начальник. — Показывайте.

Посвечивая фонариками, Потупчик с Петровым пошли вперёд, а лейтенант направился за ними, скрипя ремнями и сапогами, — за ворота, направо.

— Вот… — Петров сверканул фонариком в глубину и там нарисовался сводчатый подвал с большим проломом. — Видать, купеческий. Горкомхоз тут недавно копал, ну и подумали — может какая древность. Мужик из музея приходил. «Нет, — говорит, — это восемнадцатый век, можете закапывать». Ну а мы слышали, что в яме надобность образовалась…

— Это вы верно подсказали, — кивнул лейтенант. — Подвал хороший, поместительный. А то на Петропавловском копать — одна морока, да и секретности никакой. Накопились, понимаешь. Подгоняй машину.

Шофёр вышел, и минуты через полторы, тихо урча и мерцая приглушёнными фарами, грузовик выехал из ворот, развернулся и подъехал к пролому.

— Снимайте брезент! — скомандовал начальник.

Потупчик с Петровым сдёрнули покров и под зловещим лунным светом показались трупы — около десятка полуголых тел, сваленных кое-как.

— Ну, что стоите? Бросайте их в яму, пока никто не видит. Жара, того и гляди смердеть начнут.

Петров глянул в кузов. Сверху лежал старик, седой, в длинной белой бороде, с раскрытым ртом и вытаращенными глазами. На лбу у него зияла отвратительная рана. Потупчик спустил борт машины.

И тут раздался стук.

Тёмные сени сменились небольшой прихожей, а затем — залой. В комнате на столе стояла тусклая лампа свечей на 15–20. стены были сплошь завешены коврами, заставлены книжными шкафами. Из резных рамок глядели старинные гравюры — лица философов, картины, писанные маслом, а в углу высился огромный киот с двумя десятками икон и разноцветными лампадами, которые играли на золоте окладов рубиновыми, изумрудными, сапфировыми искрами. Под киотом стоял заваленный ворохами рукописей стол; исчерченные листки и обрывки тетрадей лежали на полу, разорванные страницы догорали в камине, в противоположном углу мерцали алхимические приборы, а к столу подошёл высокий и сутулый старик.

— Наконец-то!

— Здравствуйте, Сергей Иванович.

— Приветствую вас. Садитесь сюда, молодой человек. Вот сюда, напротив меня, и быстрее к делу. С чем пришли?

— У нас там: В конце двадцатого века: всё перемешалось. Время сбилось.

— С каких пор это началось?

— Когда Марк умер.

— Марк? Этот мальчик-еврей?

— Мальчик? Ах, ну да, конечно же, он для вас мальчик. Да, этот самый Марк.

— Он умер своей смертью?

— Да вроде бы.

— Прекрасно. Он провокатор?

— В общем: да. Это, конечно, сложно, гораздо сложнее, чем на первый взгляд:

— Именно, именно. Я давно догадывался и о его шпионаже и о его сложности. И для чекистов он, конечно, не самое блестящее приобретение. Думаю, что они ещё не раз помянут его недобрым словом. Однако же мы отвлеклись.

— Да: Очень странные вещи у нас происходят. Инверсия времени: Мм: Как это Эйрена говорила? Да! Зеркала́ дракона. Отражение временны́х пластов.

— А, ну так бы и сказали. Как это происходит? Химеры?

— Да. И в основном — через меня!

— Мужские, женские?

— И те и другие, о Гермес! О, бедная моя голова!

— Ну что вы, право: Это же очень просто делается. Надо поговеть, сходить в храм, исповедаться как следует, причаститься. Сразу полегчает, я вас уверяю.

Пришлось выдавливать:

— Язычник я… Некрещёный…

Он секунду помолчал, пожал плечами:

— Так чего же вы хотите, молодой человек? Сами и виноваты.

Потом поморгал несколько раз бесцветными глазами:

— А впрочем, это даже к лучшему. Откуда идёт радиация?

— Из Трои. Видно, у них там что-то похожее.

— На что замкнуло? На что идёт повторение?

— На Пояс власти, на илионское золото.

— Так я и думал! Конечно! Никакая это не «инверсия», как вы изволили выразиться. Это порочный круг — непрерывное круговое движение времени. Как повреждённая пластинка у коломенского патефона. Я догадываюсь, в чём тут дело. Помните историю о Золотом руне колхидском?

— Да!

— Так вот: илионское золото — почти то же самое. Вам нужно будет, во-первых, связаться с ними, договориться, как переправить туда золото. И, во-вторых, самое главное — вам сначала нужно будет найти это золото. Узнайте у Марка, где оно, и возьмите.

— Но ведь Марк мёртв.

— Это не имеет никакого значения. Ведь по вашим часам я тоже мёртв, не так ли? Если вы разговариваете со мной — сможете поговорить и с Марком.

Раздался глубокий и звонкий бой часов за окном.

— Что это?

— Часы на Соборной колокольне. Их давно уже нет, но для меня они бьют. Как раз три часа. Время наше кончилось. Ступайте. Сейчас у меня будут гости.

— Это для них вы подготовили пороховые запалы?

— А, вы знаете! Да, сигнал подаётся со стола. Отличная штука, действует мгновенно. Кстати, вы не помните — понятые будут?

— По-моему нет. Они побоятся их брать.

— Тем лучше. Итак, моё земное время кончилось. А скоро кончится и время империи сатаны. Прощайте. Вам нужно выйти из дома и пройти через калитку. Ступайте же! Я уже слышу хруст их шагов на Площади!

Открыл я дверь, не оглядываясь, бросился вперёд, вышел за калитку…

И здесь

Время

сдвинулось.

Стучали в окно, и тут Петров понял, что паскудно заснул на боевом посту. Набросив полушубок, он метнулся в сени и вылетел на мороз.

— Никто не заходил? — бросил начальник. (Потупчик, словно собака без хвоста, торчал сзади).

— Нет, нет.

— Пошли. Решено брать его к:

— Ох, наконец! Надоело сидеть.

— А сидеть ты будешь. Взять-то мы его возьмём, но засада останется.

— Ах, ядрёна вошь…

— Помалкивай! Пошли.

Заскрипели шаги по снегу, зазвенел звонок, открыли калитку, быстро взошли на крыльцо, застучали, но дверь сама распахнулась внутрь — и кучей вошли в тёмные сени. Из соседней комнаты тянулась дорожка света. Входная дверь с улицы защёлкнулась сама собой, но никто внимания не обратил; все уже были в зале и, вытаращив глаза, смотрели на самоцветные огни, иконы, книги, ковры, заваленный бумагами стол и старика за столом — со столетним лицом и как бы слепыми глазами, седого, с бородой, совершенно белой, и стриженными редкими белыми волосами, в сером старом костюме.

— Приветствую вас, господа! Чем обязан — в столь позднее время?

У начальника морда сделалась тёмно-розовой от этого «господа», как от удара хлыстом.

— Гражданин Ерусалимский Сергей Иванович?

— Ерусалимский? — глумливо заскрипел старик. — Вас кто-то обманул, господа. Зовут меня — Целер. Запомнили?

— Целлер?

— Нет-нет! С одним «л», — рассмеялся старик и указал вошедшим на стулья:

— Присаживайтесь, господа, и чувствуйте себя как дома, в тот краткий миг, что нам отведён. У вас что же, — обратился он к начальнику. — И ордер имеется? Можно ли полюбопытствовать?

Прочёл бумажку и ласково произнёс:

— Вот с обыском у вас вряд ли получится.

Ясно было, как белый день, что старик спятил.

— Приступайте… — как-то неуверенно приказал начальник.

— Тс-с… — зашипел хозяин. — Сейчас, погодите. Вот ударит на колокольне перечасье, тогда, помолясь, и приступим.

— Какие часы? На какой колокольне?

— Да на Соборной же. Ах, впрочем, вы и не знаете, наверное, что в осьмнадцатом столетии, били часы, как раз обращённые со звонницы в нашу сторону. Да, друзья мои, часы те давно уже проржавели и рассыпались ржавчиной, но я, знаете ли, люблю их послушать всё-таки. Глагол времён, так сказать, металла звон. Вы любите Державина? Нет? Напрасно. Хороший был человек, хотя и не без странностей.

— Что вы слушаете его бред? Часы какие-то: Приступайте, — негромко скомандовал чекист.

И тут часы пробили перечасье. И все трое застыли, словно гвоздями прибитые к полу.

«Как же так? Осьмнадцатое столетие, Державин…» — пронеслось в тупых Петровых мозгах.

— Ну что же вы не приступаете, господа? Уже пора, час нашей смерти пробил. Приступайте, — и он тихо рассмеялся, а потом громче, громче и, наконец, его старческий хохот загремел, похожий одновременно и на хрип и на рычание. Он весь как-то выпрямился, и глаза его вспыхнули:

— Ну, коли так, — радушно прокричал он, сверкая синими огнями, невесть откуда вспыхнувшими в бесцветных глазах, — раз вы не хотите приступать, то позвольте уж мне!

И он коротко, почти без замаха, ударил о металлический кружок, лежащий перед ним на столе. Удар был так силён, что, кажется, даже искры брызнули, как если бы медный наконечник стукнул о кремнистую землю.

И тут же рвануло за спиной, в сенях, и тут же — в то же мгновение — взорвалась огненная полоса под окнами и лопнули банки с керосином на окнах; занялись и вспыхнули шторы, комната наполнилась пороховым дымом, как в расстрельной камере, только в тысячу раз сильнее, и вдруг стало нечем дышать. И рванули синим огнём приборы на угловом столе, ядовитый дым охватил лёгкие. Начальник метнулся, было, в сени, но оттуда с рёвом полыхнула стена огня. Старик что-то, кажется, кричал, то ли призывал кого-то, а может, молился. И почудилось, что Ерусалимский дом — это даже и не дом, а дворец, богато убранный, сияющий деревом, бронзой, позолотой, украшенный древним оружием, а по стенам у него шли странные животные, какие-то синие кони, что ли? И всё это горело и рушилось, и вдали гудел прибой, и была ночь, и сквозь облака мерцали звёзды, а на земле был огонь и красный дым, а в небе холодно и темно, темно.

Прежде всего, ударил в лицо тёплый, напоённый запахом свежей травы и цветов, воздух. Передо мной стояли Ирэна с Виолой.

— А где снег? — не нашёлся я ничего умнее спросить.

Потом повернулся к калитке, но ни калитки, ни забора, ни дома не было.

Пространство раскололось в моей голове. Улица в мертвенном сиянии «ламп дневного света» слоилась и зыбилась.

— А-а-а…

— Бери его под руки.

И поволокли меня, поволокли, а со всех сторон слоились и валились на меня змеистыми ворохами и вереницами — эйдосы, эйдосы, а в мозгу с каждым их потоком ревели водопады эпох. Под ногами у меня скрипела деревянная мостовая тринадцатого века, но вдруг она сменилась гранитными римскими плитами, и византийские солдаты в золочёной броне прошли мимо, и золотые ризы засверкали, и ударил в лицо, пряный сладостный запах ладана, и солёный морской воздух Леванта повеял, и Венеция сверкнула мозаиками и отвалилась куда-то налево, а со стены монастыря глянул тосканский старик, и ледяной ад пронизал до костей.

— Ой, девки! — лопотал я. — Бросьте меня, застрелите меня! Вон поп пошёл в рясе! Куда он пошёл? Это кто — Платон или Павел?

— Какой Павел? О Боже, что он несёт?

— Алеппский, Алеппский! — завыл я.

— Совсем с катушек слетел…

Когда вбежали на Дворянскую, я перестал дёргаться и начал тихо грезить, хотя справа упорно зудела под гнусавый орган латинская Литургия. Какие-то лыцари рычали хором, тамплиеры что ли?

Втащили меня к Бэзилу, сунули вату какую-то под нос; эфиром завоняло, и приятный нежно-лиловый туман разлился, и глаза мои начали закрываться.

Отпустило. Отпустило, слава богам. О Афина, о Гермес, не покидайте меня. Будь со мною чёрный Орфей, омой своими струнами-звонами горящий мозг мой! Нет, уже не горит. Отпустило.

— Я, наверное, переборщила; извини, — вздыхала Эйрена, меняя повязку у меня на лбу. — Прости меня, идиотку. Ох…

Я что-то очень важное понял. Погодите… Вот в чём суть: нет плотности, а есть протяжённость, и если нас принять за середину, то сверху, снизу, справа и слева, сзади и спереди будет ещё что-то гулкое и большое! И это пространство всё заполнено. Чем? Похоже, прошедшим. Нет, не так, не точно! Всё это идёт одновременно, потому что наш слой — он прозрачный и, конечно, лучи пронизывают его. Девчонки чай пьют в полутьме, горит ночник.

— Я тоже чаю хочу.

— Нельзя тебе чаю, милый, — говорит сердобольно Виола. — Ирэна не велит. Ты возбудишься и снова начнёшь куролесить.

— Хочу… — заныл я от обиды.

— Ладно, ладно, — зашептала Ирэна. — Сейчас мы тебе нальём. Вот так: И бальзамчику добавим. Вот и славно. Подниматься будешь? Давай помогу.

Она меня, наверное, обманула, не чай это был, но вкусно.

— А ты уверен, что он именно Марка назвал? — (Ирэна сидела рядом на диване и держала мне блюдечко).

— Да я же и пытался его спросить, только он не дал. Это, говорит, неважно, в том смысле, что, мол, всё равно узнаете, а как же у него узнаешь, когда он мёртвый и в земле закопанный?

— Узнать-то, в принципе, можно, Август, голубчик: Надо только подсчитать кое-что и прикинуть… Но это очень страшно, вот в чём дело! И ведь опять через тебя всё придётся делать. Мы с Виолой будем поле создавать, а говорить придётся тебе. А у тебя уже и так мозги набекрень.

— Но Троя, Троя… — простонала Виола.

И тут у меня вспыхнуло в мозгах, точно молния: ИЛИОН.

— Что это он говорил про круг? Как это — всё по кругу?

— Ну, конечно же, конечно! Он прав. У них там что-то замкнуло, а выход получился на нас. И он всё время будет повторяться, пока мы свой не залатаем.

— Золото им нужно передать: — бормотал я.

— А о золоте знает Марк: — Ирэн покачала головою. — Ох, Август, опять всё от тебя зависит. И это ужасно.

— Нет-нет. Надо обязательно попробовать! Я возьму себя в руки.

— Тебе надо отдохнуть хотя бы неделю.

— Нет-нет, меньше, дня четыре! И обязательно попробуем. О, лишь бы посмотреть на илионское золото!

— Не верится… — сказала Виола. — Кто бы мог подумать ещё год назад…

И вдруг посреди ночи раздался звонок. Виола вышла и вскоре вернулась. На пороге стоял Сашок.

Книга пятнадцатая. ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ

Они двигались к морю: уже явственно и отчётливо слышался его голос, усиленный звёздною тишиной. Доло́н был в числе латников, шедших за последней колесницей. Время тянулось мутною вереницей, неровной цепочкой — и внимание разрывалось между общим размеренным движением отряда, (там, в его начале, шёл египтянин, выбирая путь), напряжённым слежением за дорогой: в неверном мерцании Луны легко было не заметить обода колеса, ямы или камня, легко было споткнуться. И в то же время надо было следить за окрестностями: нет ли вражеского отряда.

И к тому же рядом шёл ещё кто-то незнакомый, Долон вроде бы видел его где-то, но имени не знал. И вот он, этот чёрный воин, вдруг заговорил-зашептал:

— Вот дураки, правда, Долон? Ты знаешь, что они делают? Сокровищницу Трои в Египет перевозят! Ну не дураки ли, а? Ведь в этих мешках — неслыханные, невероятные богатства. Одной вещи каждому из этих сорока хватит до конца жизни. Ты-то хоть не дурак! Давай, пока никто не видит, перережь вот эту верёвку и сними узелок.

Долон как будто сошёл с ума: сознание мгновенно опустело, он как бы перестал быть собой, и лишь этот вкрадчивый шепчущий голос звучал в нём:

— Ну же, скорее! Ты слышишь шум прибоя? Море уже близко и времени скоро не останется. Вон, видишь — длинный куст? Он послужит тебе заметкой на обратном пути. Режь верёвку, бросай мешок под него!

И вот Долон вынул кинжал — словно это не он доставал, а кто-то другой — его рукою. Чувства мгновенно и невероятно расширились. Долон как бы исчез, превратился в часть окружающей ночи. Он одновременно схватывал движение всех идущих рядом людей, и рокот колесницы, и медленный поток звёзд.

И вот, в этом ритме общего движения, он подошёл к повозке, легко и незаметно, с нездешней свободой, (точно демон), срезал мешок и почувствовал его золотую тяжесть.

Мешок таился под плащом одно мгновение. Он словно сам собой бесшумно опустился под куст. Долон поразился собственной непринуждённой свободе, с которой совершил всё это!

Вернее не он, не он совершил! Ощущение «я» было раздавлено и растёрто — будто его разметали на мельчайшие пылинки. Да, он был частью этой ночи — словно призрак самого себя.

Это было не просто ощущение греха. Он вдруг понял, что совершил нечто запредельное, более чудовищное и огромное, чем грех, настолько огромное, что оно — это — совершённое им — сделало его богом и раздавило его. И не только его! Мгновенно и необратимо изменилось всё окружающее — весь ближний космос.

Да, произошло что-то страшное. Что-то изменилось бесповоротно, и ничего уже нельзя было поделать. Чувство опасности настолько поразило Кассандру, что она заметалась по своей келье, как зверь в предчувствии землетрясения. Что-то ужасное произошло. Но что?!

Хотя бы узнать, откуда идёт угроза — и пусть это ничего не изменит, но придёт понимание — горькая мудрость, единственная утеха смертных!

Задымилась трава на углях — и глухой мрак стал размываться. И по мере того, как прозрачнее и проницаемее становилось окружающее, душа Кассандры становилась легче, всё дальше выходя за края тела, схватывая чьи-то скользящие призраки.

— Сосредоточься, Август! Берегись: очень важно не потерять себя. Может закрутить, замести вихрем. Смотри, Виола. Ты видишь?

— Я никак не могу разобраться. Ночь.

— Побережье… — промычал я. — Видите: волны, спокойные такие волны, и луна:

— Луна играет в волнах:

— А на побережье, смотри, что это: какая-то процессия, что ли?

— Да нет, это караван какой-то.

— Смотрите! У них оружие бронзовое! Настоящие копья!

— Да не ори ты, Август! Ну копья, ну и что? А ты что рассчитывал у них увидеть — автоматы Калашникова? Ах, напасть, ни черта не видно:

— Да как не видно, что ты говоришь, Виола? — Это же троянский берег!

— Почём ты знаешь?

— Отстань! Говорю вам: это троянский берег!

— Но тогда нам не сюда, нужно поменять сектор.

— Погодите! Не надо менять ничего!

— Но:

— А-а! — завыл я. — Да что это за наказание на мою голову! Глядите, говорю! Глядите во все глаза! Вот он!

— Кто? Что?

— Чёрный корабль!

И ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ вышел из темноты, из моря, тихо, почти неслышно, словно само это море поднялось и слепило корабль своей зыбкой плотью. Но так казалось очень короткое время: он двигался, этот корабль, и чем ближе, тем яснее в лучах Селены выступал его длинный корпус, высокая мачта, огромный свёрнутый парус и протяжённый ряд вёсел. Нет, это было не видение, а настоящий корабль. Он подошёл к берегу, почти упираясь в него. Чёрные сходни с чёрного борта бросали смуглые люди, настолько смуглые, что в темноте тоже казались чёрными.

Сошёл оттуда странный кто-то с чёрной копной волос, в белом хитоне (наверное — капитан?).

Долон слышал их разговор очень отчётливо, но не понимал ни слова. Они говорили очень торжественно, как будто исполняя ритуал. Имена каких богов призывали они в этой шумящей тьме, сквозь горький воздух моря, сквозь мерцание волн и звёзд?

Троянцы слушали молча.

Затем Аменаа обернулся к начальнику отряда.

— Можно начинать. Ставь людей цепочкой.

И акрополь Трои повторился, только наоборот.

Если раньше грузили золото на колесницы, то теперь стали их разгружать, так же молча и быстро. Тяжёлые мешки шли один за другим по цепочке рук — из хрупких на вид повозок — в огромный чёрный акрополь деревянного корабля.

Да, настоящий чёрный кремль, только не каменный, а живой, дышащий, — покачивался у берега своими расписными бортами, на которых выступали таинственные рисунки. Странно: или осадка у корабля неглубокая, или здесь море было глубже, но судно стояло совсем рядом.

Золото текло и текло серой вереницей опечатанных мешков. И смуглые люди на борту принимали их в свои руки, и там, на корабле, золото уходило в трюм и ручейками растекалось в укромные закутки-хранилища.

Пояс власти.

Эти слова внезапно вошли в её сознание.

И Кассандра увидела, как бы за прозрачной стеной воды, двух девушек, удивительно красивых, одну светловолосую, а другую с длинными прекрасными пепельными волосами, и причёски их были схвачены блестящими обручами, и глаза их — широко открытые, длинные, как на фресках, смотрели на неё в упор. А рядом с ними стоял молодой человек в совершенно дикой варварской одежде, безумный, с горящими глазами, всклокоченными волосами и жидкой бородой.

Они как будто пытались что-то сказать. Чем-то помочь!

Путеводная книга подземного царства.

Изречение первого шага, исхождения из земли:

— Свершай свершаемое Тобою, о Сокар, властитель пышных пажитей, покровитель усопших, Сокар, восседающий в своём дворце у порога Херет-Нечер! Я, сияющий на небесах, Я восхожу в небо и приближаюсь к Сияющему. О, как я устал! Как я устал: Я прихожу, и я так изнемог на том берегу — на берегу тех, чья речь развеялась ветром, чьи слова унесены в глубины Херет-Нечер…

И тут весь Город открылся, вернее — не один Город, а несколько их, вложенных один в другой. И каждая эпоха существовала сама по себе, отделённая тонким прозрачным слоем, но все вместе они составляли единое — Илион. Но где-то в непроницаемых слоях была трещина — оттуда сквозило, и поэтому можно было одновременно схватить прошлое и угадать будущее. Как будто кто-то разбил амфору времени, нарочно пробил эту трещину — и вот совместились два противоположных царства; одно из них — Илион, а другое — там, где существовали три непонятных призрака. И теперь она поняла: жуткое круговое движение как-то связано с Поясом!

Путеводная книга.

Заклинание воздушного тела:

— Здравствуй, мой Ка, моя жизнь! Смотри: я пришёл под твою сияющую сень, о могущественный! Я принёс тебе фимиам и ладан, которыми я освящу тебя. Мои грехи не вменятся мне, ибо со мною — святой папирус, свиток, что в горле Ра. О Ты, Кто измеряет на весах, пусть Истина взойдёт к ноздрям Ра в день Суда. Пропусти меня — я чист. Оправдан Озирис пред врагами Его.

Долон шёл последним. Он отстал нарочно. Воины, измученные переноской драгоценностей, путём, долгим ночным бодрствованием, утратили наблюдательность. Командиры не пересчитывали десятки; и когда Долон увидел небольшой холмик, бросающий резкую тень в ярком лунном свете, он просто бесшумно лёг в эту тень и стал ждать.

Отряд удалился, тише стало слышаться движение людей, глухой топот копыт, поскрипывание колёс.

Тогда воин поднялся и крадучись пошёл за своими. Он сразу узнал этот куст.

Ощущая непонятное давление в ушах, непривычное глухое гудение тьмы, он неслышно подошёл и склонился. Рука его мгновенно нащупала мешок.

Теперь надо было решать: идти ли вслед своим, и там, в Трое, спрятать сокровище, или бежать в неизвестность.

Но выбор делать не пришлось. Внезапный удар в спину пронзил его огненной молнией боли, помутил сознание, хлынула кровь, и душа его вышла вон из тела вместе с кровью.

Путеводная книга.

Слова входящего у врат Зала Двух Истин:

— Слава тебе, Всемогущий Бог, Владыка Двойной Правды! Я пришёл к Тебе, мой Повелитель, и Ты принял меня, дабы я узрел Твою красоту. Я знаю Тебя, да, я знаю Тебя! Я ведаю Твоё имя. Я помню имена сорока двух Богов, пребывающих с Тобою в этом Покое Двух Истин, Богов-мстителей, Которые питаются кровью злодеев в день суда пред Ун-Нефром. Две Дочери, Два Его Ока, Повелитель Истины — имя Твоё. И вот я предстал пред Тобой. Я принёс Тебе правду, я изгнал ложь. Я не обращался неправедно ни с кем, я не убивал людей. Я не творил зла вместо правды. Я не ведаю нечистоты. Я не теснил бедняка. Я не свершал то, что мерзко Богам. Не оскорблял я слугу пред хозяином. Никто не страдал из-за меня, никто из-за меня не плакал. Я не убивал и не заставлял убивать. Я никому не причинял боли. Я не уменьшал священную еду в храмах, я не крал хлеба Богов. Я не присваивал поминальных даров. Я не распутничал, не мужеложствовал. Я не искажал меры зерна, не убавлял меры длины. Я не разорял чужие поля. Я не утяжелял гири и не облегчал чаши весов. Я не отнимал молока от уст младенца. Я не угонял скот с пастбищ. Я не похищал птиц Богов, не ловил рыбу в их озёрах. Я не задерживал воду во дни полива, не строил запруд на текущей воде. Я не угашал огня в его час. Я не крал скот Бога. Я чист, я чист, я чист, я чист!

Чистота моя — чистота Феникса из Гераклеополя, ибо я — ноздри Повелителя Дыхания, Который оживляет всех в День Ока Уджат в Гелиополе, в последний день второго месяца зимы. Я — среди тех, кто видел полноту Ока в Городе Солнца. Я не узнаю зла в этой стране, в этом Покое Двух Истин, ибо я помню имена Богов, пребывающих здесь — спутников Великого Бога.

— Пусть вступит он, — говорят они мне. — Кто ты? — спрашивают они. — Как имя твоё? — повторяют они.

— Я — властитель побегов папируса. Повелитель Оливы — имя моё.

— Что миновал ты?

— Я прошёл через город, через северные заросли.

— Что видел ты на пути?

— Бедро и голень.

— Что ты сказал им?

— «Я узрел радость в землях Асии».

— Что они дали тебе?

— Огонь и кристалл.

— Что ты сделал с дарами?

— Я схоронил их на бреге Озера Правды, как тайну заката.

— Что нашёл ты на бреге Озера Правды?

— Жезл из кремня. Дарующий дыхание — имя его.

— Что ты сделал с огнём и металлом после погребения их?

— Я оплакал их. Я извлёк их. Я угасил огонь, я сокрушил кристалл, я метнул их в озеро.

— Иди! Вступи чрез эти Врата Зала Двойной Правды! Ты — знаешь нас.

Когда взвешивают твоё сердце, что ты можешь сказать в своё оправдание? Ты гол и беспомощен. О горестный дух Долона! Огромное чудовище, беспредельное, словно чёрное небо, разверзло свою пасть, и зловещие белые клыки усеивали этот зев, словно слепящие звёзды. И разверзлась бездна, и наступила тьма.

Войди в меня, Гермес, как зародыш входит в лоно женщин. Войди в меня, Гермес, собирающий пищу Богов и людей. Войди в меня, Господин Гермес, и дай мне милость Богов, Амвросию, победу, благоденствие, обаяние, красоту лица, силу от всего и на всех. Я знаю имя Твоё, воссиявшее в небе, я знаю все иконы Твои, я знаю Твоё растение, я знаю и древо Твоё. Я знаю тебя, Гермес, кто Ты и откуда Ты и где Твой город. Я ведаю и варварские имена Твои, и Твоё истинное имя, начертанное на священной стене храма в Гермополисе, откуда Ты родом. Я знаю Тебя, Гермес. И Ты знаешь меня: Я — Ты, а Ты — я!

Они двигались к морю: уже явственно и отчётливо слышался его голос, усиленный звёздною тишиной. И Долон был в числе латников, шедших за последнею колесницей.

Книга шестнадцатая. СВИДАНИЕ С МАРКОМ

На улице нас ждал наблюдатель. Об этом рассказал наш добрый друг-зомби, Саша, рязанский кузен Виолы. Ирэна так внимательно и сердечно поглядела на него, что он всё рассказал сам, даже опаивать его не пришлось.

Поэтому на следующую ночь мы вышли из дома Бэзила не на Дворянскую, а во двор, прокрались сквозь сад к потайной калитке, стоявшей на старой кремлёвской стене, и вышли через неё в заросли сорняков.

Чёрный сквер, чёрное небо, и, через Площадь, — исполинский силуэт колокольни Богослова, выхваченный из тьмы леденящим светом прожектора.

Мы пришли в Городище, к древнему храму, к церкви Зачатия Иоанна Предтечи, во тьме, глубокой ночью. Луна светила, и в ярком её сиянии белокаменный средневековый храм казался огромным жасминовым кустом. Он сложен был из больших неровных глыб крепкого известняка; алтари, точно вылепленные руками, текли неровными линиями, и я всё никак не мог вспомнить, что мне напоминает эта кладка. Когда подошли ближе — вспомнил: циклопические стены Микен.

Обогнули храм, минуя Батыеву печать — страшного Коломенского Зверя, и вошли с запада, сквозь колокольню.

Девушки стали зажигать кучки церковных свечей, и зажгли их много: штук сорок. Они горели грудами по всей трапезной; озарились и стены, и своды наметились; а несколько огоньков горели впереди — в черноте старого храма, у алтаря. И по мере того, как зажигали свечи, менее сильным становился жуткий свет луны сквозь пустые зарешеченные окна трапезной.

Время стало вязким, не двигалось, а текло, словно глина. Эйрена возилась с какими-то ветхими свитками и тетрадями, которые она разложила вокруг себя веером в центре трапезной. В конце концов она сказала Фоме:

— Пора начинать. Это единственный раз, Фома, когда мы просим тебя о помощи. Но без тебя никак нельзя. Это, конечно, грех, но ты — сильный, ты отмолишь. А нам сейчас нужна поддержка, иначе ничего не выйдет. Ступай к алтарю. Но только когда будешь читать, не оборачивайся, что бы ни происходило. Ты помнишь, что не должен ничего слышать?

— Да, — ответил Фома.

— Виола, живо.

Виола подошла к Фоме и стала закрывать ему уши, замазывать их чем-то вроде тёмного воска, мягким и пластичным. Потом она о чём-то спросила Фому, а он в ответ помотал головой.

Затем они подошли к алтарю, Фома поставил раскладной аналой прямо перед собою, на него положил старую книгу, раскрыл коришневый переплёт и начал читать: ясно, чисто и нараспев. Церковнославянские слова сплетались в мистическую вязь.

— Что он читает? — спросил я Виолу.

— Псалтирь. Чтобы отгонять нечистую силу. Ты это… вот что… молчи. Я тебе серьёзно говорю, Август, слушай и запоминай: молчи! Потому что если ты слово скажешь, то в лучшем случае всё наше волхование прахом пойдёт. А про худший я даже говорить боюсь. Смотри, не погуби нас. Ты понял?

— Понял.

— Слушай дальше. Когда увидишь его, окликни по имени. Дальше сам сообразишь. Только не забудь спросить про золото.

— Да — ответил я и окостенел от ужаса.

— Глаголы моя внуши, Господи, разумей звание мое. Вонми́ гласу моления моего, Царю́ мой и Боже мой, яко к Тебе помолюся, Господи. Зау́тро услыши глас мой, заутро предстану Ти и у́зриши мя…

…Тут Ирэна с Виолой стали передо мной: Ирэна — с правой стороны, а Виола — с левой; так же как и я — лицом к алтарю. Одеты они были в тёмные мантии, выкрашенные густым, почти синим, пурпуром и вышитые древними письменами (арамейскими? еврейскими?). Знаки блестели — похоже, их выткали золотом и серебром. На головах у подружек моих были расшитые повязки.

Тут Виола уселась на раскладной стул, и на своей лютне, большой, мерцающей, покрытой старым лаком, принялась наигрывать странные неуловимые мелодии, напоминающие то ли Индию, то ли Иран. А Ирэна взяла в горсть порошок и бросила в какую-то фигурную, вроде как из бронзы, жаровенку на звериных лапах, что стояла прямо перед ней на полу, мерцая углями. И мгновенно пошли клубы, запахло благовонной смолой, необыкновенно редкой и ценной, да так сильно запахло, что голова пошла кругом.

…Яко несть во усте́х их истины, сердце их су́етно. Гроб отверст гортань их: язы́ки своими льща́ху…

И под эту музыку, в этом дыму, Ирэна подняла руки, так что полы одеяния упали красивыми складками, и что-то зашептала громким и страшным шёпотом. Воздух передо мною заколебался и стал странно-подвижен, как над костром или факелом. И что-то стало сквозить и казаться мне через этот воздух. Или нет, не через воздух, — а через пространство, потому что подвижным стало время и пространство: всё зыбилось, и мне показалось, что я тоже становлюсь прозрачным и зыбким, как воздух.

…Доколе, Господи, забудеши мя до конца? Доколе положу советы в душе моей, болезни в сердце моем день и нощь? Доколе вознесется враг мой на мя? При́зри, услы́ши мя, Господи, Боже мой, просвети очи мои, да не когда умру в смерть, да не когда рече́т враг мой: укрепи́хся на него…

…Сквозь туманную зыбь вдруг увидел я очертания реки — это была не Коломенка, а древняя Коломна, полноводная и глубокая, и по берегу её, ближе к церкви, шли люди в белых рубахах, со светлыми, выбеленными солнцем льняными волосами, загорелые, и тянули за собой невод. Только церкви не было — иначе как я увидел бы реку? Пахло травой, рекою, глиной и дымом из очага, и слышалась отдалённая песня, но слов было не разобрать:

…Одержа́ша мя болезни сме́ртныя и пото́цы беззакония смято́ша мя, болезни а́довы обыдо́ша мя, предвари́ши мя сети смертныя. И внегда скорбети ми, призва́х Господа, и к Богу моему воззвах, услыша от храма святаго Своего глас мой, и вопль мой пред Ним вни́дет во уши Его. И подви́жеся, и трепетна бысть земля, и основания гор смято́шася и подвиго́шася, яко прогне́вася на ня Бог. Взы́де дым гневом Его, и огнь от лица его воспла́менится, у́глие возгоре́ся от Него. И приклони́ небеса, и сни́де, и мрак под нога́ма Его. И взы́де на Херувимы, и лете́, лете на крилу́ ве́треню. И положи тму закро́в Свой, о́крест Его селение Его, темна вода во о́блацех воздушных. От облиста́ния пред Ним о́блацы проидо́ша, град и углие огненное. И возгреме́ с Небесе́ Господь и Вышний даде́ глас Свой. Низпосла́ стрелы и разгна́ я и молнии умножи и смяте́ я. И яви́шася исто́чницы воднии, и откры́шася основания вселенныя от запрещения Твоего, Господи, от дохновения духа гнева Твоего…

Что там светится, что проблескивает? Это как будто серебро? Это серебряные кольца и перстни, гривны, причудливые чеканные подвески, это слитки и монеты с коломенским знаком. Едет серебряный князь с соколом на царскую охоту. Играет Зверь Коломенский!

Ночь.

Гулкая тьма.

Эйрена шепчет заклинания, и Виола перестала играть и тоже поднялась и руками своими обратилась во мрак. И вокруг её ладоней шла зыбь, шло движение, еле видный водоворот, и воздух то густел, то разрежался и медленно двигался прозрачными слоями.

Ночь!

Гулкая тьма!

Спящее Городище развернулось, точно книга, и повсюду, то здесь, то там, стали проблескивать из-под земли огоньки кладов. Бродили по лугу белые тени, водили хороводы, прыгали через костры и плескались в реке. Летняя, тайная, страшная Иванова ночь:

Ночь чёрная с эбенового трона

простёрла жезл над дремлющей Вселенной.

Безмолвье полное! И мрак глубокий!

Дохнул с запада холодный воздух, точно посланный дыханием Луны, зашептали травы, вздохнули леса — и незримый, невидимый никем, вышел из рощи арийский, в белом льняном хитоне, Аполлон-Купало, а в колчане его в такт шагам позвякивали чёрные стрелы чумы.

Чума!

О жуткий шёпот!

О горящая, бьющая божественная кровь еврейской Псалтири; чёрные буквы, кровавые пятна церковнославянской киновари!

Я обомлел. Теперь я знаю, что это значит. Это было отсутствие сознания — ни сон, ни явь, в котором меня несло, точно волною, и одновременно — я стоял на месте, будто окаменелый.

И тут во мне взорвалось что-то, как тогда, в чёрный день моего безумного покушения на Елену, когда Гермес вошёл в мою жизнь, овеянный мистическим, прозрачно-чёрным плащом.

…Боже, Боже мой, вонми́ ми, вску́ю оставил мя еси́? Дале́че от спасения моего словеса́ грехопадений моих. Боже мой, воззову во дни, и не услы́шиши, и в нощи́, и не в безу́мие мое…

…Да, что-то взорвалось, и волны света ослепили меня. Свет лился сверху, сквозь своды: сводов не было, стояли только стены, одетые в леса; строили церковь. Глыбы известняка сверкали под лучами, точно снежные комья.

Движения мастеров были как музыка, в них был определённый ритм и особая торжественность. А из алтаря, из иконостаса отстроенного храма, глядели глаза икон, глухие жгучие краски с едва оструганных священных досок; воздух был пропитан ладаном и запахом свечей.

И я всё никак не мог понять, — каким образом совмещается строительство храма и служба в нём, намоленная, настоянная на веках и ладане?

Пробираясь одурманенным умом через псалтирь Фомы, через заклинания Виолы с Эйреной, через густой благовонный воздух, я силился понять — что это за служба идёт в храме. И, наконец, догадался, что служба эта — погребальная; на улице — ледяная зима, реки застыли, позёмка заметает кровь и трупы и пепел сожжённой Коломны. А хоронят — князя Романа, и уложенный в деревянную колоду-ло́дью, одетый в кольчугу, труп его укрыт алым княжеским плащом с тёмными пятнами крови и пробоинами от копий. Седой-седой священник склонялся к нему, и кадил, и пел, и чёрный пономарь читал, надрывая сердце.

…Оба́че су́етни сы́нове челове́честии, лжи́ве сынове человечестии в мери́лех е́же непра́вдовати, ти́и от суеты вку́пе…

Да! Сыны человеческие — только суета, сыны мужей — ложь, если положить их на весы, все они вместе легче пустоты!

— Ну?! Спрашивай, спрашивай, где сокровище! — закричала Виола, забыв о своих предупреждениях. — Я уже больше не могу!

— Я его не вижу! — завопил я в ответ, холодея от ужаса.

— У-у-у! — страшно завыла Ирэна, и точно волны от брошенного камня, заколебалось пространство; она как будто вытянулась, поднялась, кажется, до самого потолка, и черты лица её жутко изменились. Страшной силы поле приподнимало меня, молниями задевая волосы; возникало ощущение, что между подошвами и полом — расстояние сантиметра в три.

А передо мной воздух стал густеть, густеть, и вдруг с необычайной чёткостью увидел я поднятый на чёрном подиуме гроб.

Ты испытал нас, Боже, переплавил нас, как переплавляют серебро!

В гробу лежал Марк. Вернее — его труп, уже сильно изменившийся, с признаками тления, с тёмно-синими, чёрными пятнами.

— Марк? — спросил я не своим голосом.

— Я здесь. Говорите, — глухо пробормотал Мертвец.

— Это вы? Кто вы? Дух?

— Нет. То, что вы видите — химера. Душа неподвластна ничьим чарам, её невозможно вернуть в мир живых. Вы видите призрак, образ, — но он сохраняет все мои черты, мою память и моё ви́дение. Спрашивайте скорее, что вам нужно; Ирэна и Виола губят себя — они одной ногою уже в аду.

Глаза трупа были закрыты, лишь губы шевелились еле заметно.

— Как найти троянское сокровище? Целер сказал…

И тут мертвец с ужасным усилием поднялся и сел в гробу. Свиток, почему-то обожжённый, упал со лба его.

— Целер вам сказал правильно, — захрипел он, не открывая мёртвых глаз. — Место клада указано в хартиях, которые хранит старый знакомый Ирэны — милиционер, собиратель. Ключи к шифру — в экслибрисе красной сафьяновой книги, которая завещана мною Ирэне.

Веки его затрепетали, он точно пытался открыть глаза, но не мог.

— Скажите Фоме… и всем… — голос гудел, как из котла. — Молитесь за меня!.. И за себя тоже!..

Едва только он это сказал — и волшебство кончилось. Вообще всё кончилось, стало тьмой; помню лишь, как блеснула трава под луной, когда меня куда-то несли, потом запах спирта, и кислород, и тёмный, тёмный дом Бэзила.

Книга семнадцатая. СМЕРТЬ ПАТРОКЛА

Троянцы прорвали укрепление. Это казалось страшной выдумкой. Невозможно было прорваться! Вал, ещё более возвышенный защитниками за ночь, крепкий частокол, мужественные латники, укрытые за ним, славные стрелки и метатели копий, ров перед валом — всё это делало берег неприступным. Но вот же — прорвались! Точно крылья поднимали вражеские колесницы, словно сам воздух поддерживал троян, став для них мостом в лагерь.

Сквозь медный град копий и стрел воины перескакивали через ров, взлетали на вал и рубили, рубили, рубили — дерево и людей. Ахейцы падали один за другим, в несколько минут все их вожди были ранены и, гремя повреждёнными щитами, отступали назад, к судам, кто — своими ногами, хромая и пытаясь защититься, а кто — уносимый без чувств ближними дружинниками.

Гектор свирепствовал, страшный, как Бог, как чёрная молния. Пеший, он громоздился на гребне вала, точно бронзовая скала; ахейские воины бежали от одного его взгляда, на внутренней стороне валялись трупы тех, кто пытался драться с ним, а несколько воинов, корчась, издыхали у ног победителя.

— Братья! — ревел Гектор. — Вот корабли! — и бронзовая рука указала на чёрные суда, приникшие к берегу. — Ещё один удар — и мы победили! Перетаскивайте колесницы на вал, перегоняйте лошадей! Мы сомнём их! А когда сомнём — дело только за пламенем. Несколько факелов — и нет ахейского флота!

И перебрались, и сосредоточились на гребне, сметя остатки врагов, и перевели колесницы. И ударили!

Эллины в ужасе бросились отступать, сметаемые бешенством врагов.

Одно было спасение — скрыться в корабли, под защиту высоких чёрных бортов, укрыться в своих плавучих деревянных акрополях.

В несколько часов — и вал, и стена, и всё поле, уставленное палатками, были захвачены бойцами Илиона. Лишь узкая полоска песка вдоль берега моря, часть побережья, схваченная судами, оставались ещё за ахейцами.

— Зажигайте факелы! — приказал Приамид. — Зажигайте! И тут же бросайте огонь в корабли! Пусть поджарятся! Это будет славная гекатомба!

Троянцы принялись выхватывать одну головню за другой, метали головни и факелы из-под прикрытия щитоносцев. И вот уже дым начал куриться над несколькими кораблями, а один из самых больших по-настоящему занялся огнём.

— Плохи дела, Приамид! — услышал вдруг Гектор голос одного из вождей. — Плохи дела. Ахилл у нас за спиной!

У Гектора помутилось в глазах, как от удара пращи.

— Проклятие! Это худшее, чего я опасался! Что же вы не прикрыли тыл?

Но жалеть было поздно.

Уже зашатались первые ряды, и начали валиться троянские воины, словно снопы. Мирмидонские бронники шли за вождём, сплочённые, как одно существо, как сказочный гекантохейр, а впереди шёл Ахилл в грозно-блестящем оружии своём, которое нельзя было спутать ни с каким иным. И там, где он шёл, раздавался только глухой гром ударов, да хрипение умирающих.

— Поворачивайте назад! Надо вырваться из лагеря, и там, в поле, мы сможем перестроить ряды! За мной!

Гектор развернул колесницу и помчался через вал, кони прыгнули — и повозка перелетела через вал хищною птицей. И другие трояне стали разворачиваться. В несколько минут всё войско вышло из лагеря; но не всем колесницам удалось пересечь ров, наполовину заваленный ветвями, частоколом и трупами. Некоторые так и остались, разбитые, застряв в глубоком окопе.

Троянцы отступали стремительно.

— Надо, чтобы кто-то остался и задержал их! — кричал Приамид.

— Я останусь! — ответил ему Сарпедон. — Мы попробуем задержать Ахилла, а ты строй дружины у стен Города. Только поскорее, долго нам не выстоять.

И развернулся Сарпедон, изумительно-сильный, божественный, в разукрашенном доспехе, и малая дружина его (давний союзник троянцев), пошла с ним.

А войско илионское всё отступало, теряя людей, коней, колесницы, и всё никак не могло прекратить своего бегства, потому что сзади наседал уже не только Ахилл. Все ахейцы, почуяв перелом боя, вы́сыпали из-под защиты кораблей и обрушились на врагов с двойной злобой.

Гектор метался в тылу, пытаясь остановить бегущих.

— Что ты отступаешь, Гектор?! — крикнул ему Главк. — Не будь же ты бабой! Смотри — Сарпедон гибнет!

— Замолчи! — яростно отвечал Приамид. — Ты бы лучше помог построить войско, советчик тупоголовый! Стойте, стойте, мерзавцы! Куда бежишь?! Стой! Думаешь, тебе сейчас ворота Илиона откроют? И не жди, трус; здесь сдохнешь собачьей смертью. И не ахейцы тебя пришибут, а я сам вот этой рукой! А ну разворачивай колесницу! И вы разворачивайте! Стоять! Плотнее ряд! Смотрите туда: там бьётся Сарпедон! Он бьётся за нас! Сплачивайтесь! На помощь!

И один, другой, третий воеводы стали помогать ему строить войско.

А впереди, в столбах пыли, в грохоте и криках битвы маленькая кучка друзей сдерживала удары Ахилла. Но всё меньше и меньше становилась она, а удары эллинской рати всё набирали мощь. И вот уже не только Пелид, а все ахейцы подошли и окружили бойцов.

И ещё какое-то время можно было видеть их. Ещё сверкал и двигался золотой доспех вождя. Но вскоре ряды врагов сомкнулись, и золотое солнце закатилось во тьму, скрылось из глаз.

— Сарпедон, Сарпедон! — в отчаянии застонал Приамид. — Что же вы стоите, троянцы?! Вперёд!

Напрасно кричал он, напрасно. Пал великий воин, и там, в толпе ахейцев, победители уже торопливо снимали доспехи с поверженного полубога.

— Проснулся мирмидонский пёс на нашу голову! — сквозь зубы прорычал Агенор, хлестнув коней. — Это же самое меньшее — две тысячи латников, и каждый из них стоит двух, а то и трёх наших. Я уж не говорю о самом Ахилле.

— Сами виноваты! — ответил ему Гектор, направляя колесницу в линию с ним. — Понадеялись, что Ахилл будет отсиживаться, когда мы начнём жечь корабли. Надо было заранее прикрыться. Всемогущие Боги ведают, какую цену мы заплатили за свою беспечность. И главное — благородный Сарпедон убит! Он пожертвовал собою за всех. И позор будет нам, если не отобьём его тело.

— За мной! — крикнул он. Ещё раз щёлкнул бич, и грозная квадрига загрохотала, пересекая пространство. И вслед за ней, повторяя движение головной колесницы, загрохотали остальные. Страшен был полёт этого сплочённого бронзового ядра. Сначала отряд был невелик. Но, едва почуяв нарастающую силу, остальные трояне тут же направили свои квадриги вслед наступающим.

И в несколько минут войско удвоилось, утроилось — с каждым мгновением наращивая силу удара.

А за квадригами бежали пешие, собираясь в единую фалангу.

И ничто не могло сравниться с этой грохочущей атакой квадриг!

Казалось, что началось землетрясение и, как в давние дни, Титаны восстали против Неба, грохочут сдвинутые горы, и течёт огненная лава, извергнутая клокочущей Землёй!

Как же всё это величественно и: призрачно! Да, великие боги, как призрачно! Один точный удар копья, одна стрела — и всё величие, и вся слава повергаются во прах, и обезглавленная упряжка бессмысленно мчится вдаль!..

Удар илионского войска был ужасен. Разметав разрозненные колесницы ахеян, атакующие рассекли нестройную фалангу и погрузились в самую глубь эллинской рати.

И кровавый встречный бой закипел с беспредельным ожесточением. Стрелы падали, как дождь, пыль стояла едким туманом: едва можно было в двух-трёх шагах различить врага. Гудела земля под тяжестью падающих тел, гремели доспехи, кричали бойцы и стонали раненые.

Гектор успел потерять своего возницу, искусного Кебриона, и на его место принял другого бойца. Всё смешалось в кровавую кашу: колесницы сходились и расходились, кто-то защищался, кто-то нападал, кто-то сходил с колесницы, чтобы снять доспехи с поверженного противника, и часто — удар в спину пресекал его хищную радость.

И свершилось! Отборная мирмидонская рать заколебалась, дрогнула и рассыпалась.

— Ахилл! Ахилл! — звал Гектор. — Выходи на поединок, на смерть!

— Смотри, вот он! — вскинулся Евфорб.

— А-а! — закричал Приамид. — Окружайте его! Гоните его на меня!

И воронка закрутилась вокруг мирмидонского вождя. Он изнемогал, латы гудели, поражаемые со всех сторон, мощный удар пришёлся точно по шлему — и лопнули ремни. Гривастый шлем упал на землю, в пыль и кровь, нарушилась сплочённость лат, и в этот самый миг Евфорб поразил в спину окружённого вождя. Щит выпал из руки его.

— Теперь ты мой!

Гектор шёл к шатающемуся врагу, потрясая копьём. Один удар — и противник рухнул. Копьё поразило его в пах: и ахеец бился на земле от ужасной боли.

— Не радуйся, Гектор! Не ты — всемогущие Боги поразили меня…

И с этими словами душа его изверглась вон, сетуя и негодуя на горький исход боя.

Гектор подошёл и быстро начал обнажать поверженного, снимать драгоценную броню. И вдруг на мгновение остановился, как бы в изумлении.

Затем медленно, словно нехотя, закончил снимать доспехи и пошёл к своим.

Лицо вождя потемнело и стало жёстким, точно камень.

— Что ты не радуешься, Гектор? — спросил его кто-то. — Ты же победил и обрёл такую добычу!

— Это не Ахилл.

— Что?

— Это не Ахилл, говорю вам. Это другой воин в доспехе Ахилла.

— Кто?

— Не знаю. Кажется, Патрокл Менетид.

— Да это лучший воевода Ахилла!

— Это ничего не решает, — мрачно произнёс Гектор. — Ничто ещё не кончено. Нападайте на них, давите на них, пока удача на нашей стороне! Хотя бы истребить их как можно больше, раз уж сам полководец избег убийства.

Гектор вышел из боя и в тылу, у самых стен илионских, снял свой доспех, отослал его в Крепость, а сам облачился во вражеский, неизмеримо более крепкий и чу́дно украшенный тончайшим литьём и чеканкой.

Латы стали на нём, как влитые.

Вступив в колесницу, Приамид снова вернулся к бою.

Данайские рати отходили, огрызаясь, унося убитых и раненых. А трояне давили и гнали врагов к лагерю. Мирмидонцы прорвались к трупу Патрокла и бежали, унося его.

— Тело попробуйте отбить! Тело Патрокла! — приказал Гектор.

И троянцы бросались, налетали, иногда им даже удавалось отогнать ахеян. Но стоило только кому-то схватить окровавленный прах Менетида — эллины снова обрушивались и отбивали мертвеца.

Наконец они собрались в плотный кулак. Отряд, сбитый вокруг тела, как пчелиный рой вокруг матки, ощерился копьями и отступал как единое целое, и никто не мог разорвать его.

Гектор сам трижды бросался на вражеские ряды, и каждый раз уходил ни с чем. Данайцы отступали к лагерю, теряя одного воина за другим, но вождя не отдавали.

И тут Гектор увидел перед собой Патрокла Менетида. Было ли это горение закатного солнца, его слепящие лучи — прямо в лицо — или просто от усталости в голове помутилось, но в пыльном воздухе шёл к нему, явственно и неоспоримо, он — Патрокл, убитый его рукою.

Какое-то время они стояли друг против друга, и Менетид вглядывался в Гектора. Он ничего не говорил, а Гектор ни о чём не спрашивал тень врага. Они что-то поняли оба. То, что было больше их жизни и смерти, и этого окровавленного поля, и этих кораблей, и этой старой каменной Крепости.

Видение исчезло, и Гектор, пытаясь понять — к чему бы оно — нагнал своё войско.

Троянцы загнали пришельцев в стан — опять за ров и частокол. Казалось — ещё одно усилие — и снова можно ворваться в лагерь.

Но уже наступала тьма.

Гектор приказал оставить сражение. Илионские дружины отошли на полёт стрелы от вражеского вала и ждали, глядя на чуждый стан и небо, догорающее над ним.

— Отойдём к берегу Скамандра, — сказал Гектор военачальникам. — Там свободное и чистое место, где можно провести ночь. А тут всё завалено трупами.

И, оставляя поле сражения, отошли троянцы и собрались у реки, на чистой земле.

— Слушайте, воины и вожди — трояне, дарданийцы, союзники! — громко начал Гектор. — Мы сегодня славно потрудились. Я надеялся было, что уже нынче мы истребим данайские корабли и с победою вернёмся в священный Илион. Жаль не получилось. Ночь опередила нас — и он ударил оземь огромным своим копьём в одиннадцать локтей, копьём, вершина которого оканчивалась зловещим бронзовым жалом, и это жало, и золотое кольцо вокруг него в последнем луче солнца горело, точно ослепительный факел.

— Да, только ночь сохранила аргивян от неизбежной гибели. Завтра, думаю, решится их судьба. А сейчас — покоримся неизбежной ночи. Распрягайте лошадей, разбивайте стан, гоните из Города волов и овец, несите хлеб. Здесь будем вечерять! Заготовьте дров побольше! Пусть всю ночь горят огни — чтобы ни один враг не ушёл невредим. В Городе пусть усилят караул, пусть юноши и старики следят за окрестностями. Мало ли на что решится враг в таком положении. А мы завтра снова в бой. И пусть узнают надменные ахейцы, каково это — драться с троянами!

Войско глухо зашумело, готовясь к ночлегу. Раздались удары топоров, начали загораться костры, послышался топот стада, гонимого из святого акрополя Трои. Приносили жертвы богам, закалывали животных, возливали вино.

И страшен, и грозен, и красив был этот пир. Рядом в смертном покое лежали трупы друзей и врагов. И, словно справляя тризну, сидели воины у костров, а искры восходили к самому небу. Земля казалась звёздным небом: так часто горели костры, только ярче и теплее, чем звёзды.

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

Август: «Музыка — единственное, что спасёт нашу страну. В сокрушающем ритме рока слышится мне поступь обновления. Затхлая, гнилостная страна — и вдруг в ней раздаётся музыка — словно открыли форточку и впустили воздух в комнату, отравленную угарным газом! Новые мысли, новый мир, новое арийское движение зарождается на наших глазах, окрылённое музыкой духовных исканий!»

Фома: «Какая прекрасная горячность! И какая наивность, дружище Август! Как можно припарками излечить мертвеца? Неужели тебе не ясно, что страна мертва, она убита грехом наших отцов, и никакие арийские идеи и рок-н-роллы её не оживят?

У Эдгара По есть прекрасная новелла о загипнотизированном умирающем. Разложение остановлено гипнозом. Но гипноз кончается — и тело мгновенно превращается в кучу жидкой гнилой плоти.

Кончится гипноз — и советская империя расползётся, как гнилой труп, на пятнадцать агонизирующих обрубков. И кто может это остановить? Наши малахольные рокеры и недоученные оккультисты? Смешно это, Август. Слов нет, в нашей тусовке есть симпатичные и смелые ребята. Но они нужны нам ради силы своего духа, а вовсе не из-за барабанов и гитар. Страну не спасёт даже революция, а о бреднях Движения и говорить не приходится».

Марк: «Как-то приезжаю на наш полигон, а там лозунг большими буквами: «Наша цель — коммунизм».

Ирэна: «Смешно».

Бэзил: «Я понял, что для мяса по-итальянски нужно хорошее красное вино. Марк совершенно прав — чем лучше вино, тем тоньше получается вкус».

Виола: «Если кто-то вздумает ещё раз засорять свободные страницы Мемориала кулинарными рецептами и подсчётами платы за электроэнергию, то он получит Мемориалом по башке. Я не шучу».

Ирэна: «Завтра мы идём за крутыми ребятами к Подаревской».

ТУСОВКА

По всем законам я должен был помереть. Но крепок человек; остался я жив! Несколько дней Ирэна с Виолой склеивали обрывки моего сознания, сшивали их ассоциациями, и наконец мои кипящие мозги малость остыли и приняли более-менее чёткую форму. Я вспомнил, что зовут меня Август Виткевич, и живу я в Старом Городе Коломне, и где-то под этим Городом зарыто илионское золото. И если мы это золото не вернём в этот самый Илион, да ещё самым срочным образом, то не только наша замечательная Коломна, но и половина ойкумены накроется медным тазом.

Тут я стал сам понемножку себя вытягивать. И вытянул — с помощью девчонок. Снаружи даже стал похож на нормального.

Так что, когда Виола предложила мне смотаться на тусовку — я даже обрадовался. Впрочем — уже тогда было ясно, что это не простое развлечение. Зачем-то им было нужно глянуть на тусовку моим взором. Что-то должно было решиться в тот вечер. И не судьба тусовки (шут с ней), а всего Города, и больше, чем Города…

Когда-то Брусенская улица была в Городе главной. Рассказывали старики, как в прошлом веке, да и в начале двадцатого, гулял здесь каждый вечер коломенский высший свет. Степенно, парами, шли коломенские мещане, инженеры и тому подобный мидл-класс — от Ивановских ворот до старинного сквера «Блюдечко». Там, на крутом обрыве кремлёвского холма, разворачивались обратно; затем всё сначала, и так — до сумерек.

Слева багрянила масонская стена Брусенского монастыря, из-за астральных символов которой (белый на красном) громадина Крестовоздвиженского собора выставляла белокаменные барочные наличники алтарей и упиралась в небо синими шатрами, на коих горели золотые звёзды. С колокольни доносился забавный звон: «К нам, к нам, к нам, сирота́м!», а от ворот из просвирни доносился божественный запах свежих про́сфор (о, какие это были просфоры! — такой сдобы и вкуса даже в городе Париже не пробовали).

Напротив, направо, таилась секретная мастерская, а за ней пузатилась ампирная усадьба, в семидесятые годы превращённая в Городскую управу, где в присутственные дни сидели гласные во главе с Мишей Посохиным, где решались дела практические, тянулась административная бодяга, и куда после 17 года въехал коломенский совет и начал «энегрично фукцировать». Фукцировал он до тридцатых, а потом перебрался в бывшую гостиницу фроловскую, ту самую, супротив которой поставили картавого дедушку-сатану с протянутой рукой.

Налево по Брусенской торчала одноэтажная почта с призраками Гоголя, юного Достоевского и пожилого Лажечникова. А напротив неё, справа, на углу — фотография Бортняева, за фотографией расположилось красное двухэтажное, с белокаменным цоколем, Благородное собрание. За Благородным собранием ещё был дом с каменным низом и деревянным верхом, а вот за ним как раз и была роскошная генеральская усадьба генеральши Ты́ртовой, из красного кирпича, с флигелем, с воротами, с великолепным дворовым фасадом со сдвоенными колоннами.

Впрочем, в начале века это была не усадьба, а женская гимназия Подаревской (между нами говоря — неважная гимназия; и народ оттуда выходил несерьёзный). Должно быть, именно этих гимназисток в козьих полусапожках видел московский архитектор М., сгубивший свою бессмертную душу ради сатанинского распутства и блестяще описанный господином Кремнёвым в его «Истории парикмахерской куклы». Эх, где теперь этот господин Кремнёв? В каком лагере, за какой проволокой сгнили его кости? Где теперь эти гимназистки? Где «стройные монашки Брусенецкого монастыря»? Где купцы Патокины, где музеевед Грибоедов, где Маринка Мнишек с её проклятым кладом? Где коломенский высший свет, да и был ли он, а если был — то, может, он был низший, а не высший, если, в конце концов, всё полетело в тартарары?

Сгинуло всё; и только мы теперь поздним вечерком шли в гимназию Подаревской, где сейчас спортшкола, и где на летние каникулы разместилась коломенская тусовка. А за нами шёл ещё кто-то, но тогда я не придал этому значения.

Весь генеральский двор (гимназический тож) оказался забит странными отроками.

Один из них, который постарше, стоял на крыльце, опираясь о колонну, и читал книгу вслух, а остальные внимали ему, кто сидя на земле, а кто — стоя.

— Питай меня Своим взором, Господи, и учи. Дай мне уразуметь, что Твой взор видит всякий видящий взор и всё видимое, всякое действие ви́дения, всякую силу ви́дения, всякую видимую силу и всякое возникающее из них ви́дение так, что Твоё ви́дение есть вместе и причинное основание всего этого. Ты всё видишь — и этим даёшь всему основание.

Учи меня, Господи, чтобы я уразумел, как единым взглядом Ты различаешь всё и каждое в отдельности. Открыв книгу для чтения, я слитно вижу целый лист, а если хочу различить отдельные буквы, слоги и речения, то должен по отдельности рассматривать всё, строку за строкой, и могу только последовательно читать одну букву за другой, одно речение за другим, один период за другим. Но Ты, Господи, сразу видишь весь лист и прочитываешь его без мига промедления. И ещё. Если двое из нас читают одно и то же, один быстро, другой медленнее, Ты читаешь с каждым, и кажется, что Ты читаешь во времени, читаешь с читающими; но Ты под временем всё видишь и читаешь вместе, ведь Твоё ви́дение есть и чтение.

Мы вошли между колоннами и попали в ночной стан; пахло дымом костров, поджаренным мясом и вином. Около ближнего костра сидели два юных воина: один — с длинными вьющимися кудрями и быстрым взором, и второй — светловолосый. Я поманил их рукой и даже взял за руки и потащил к выходу.

Повеял дымом троянский лагерь — и пропал.

Книга восемнадцатая. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ГЕКТОРА

Лицо Гектора было чёрным. Беспощадное солнце, пыль и пот, кровь, прихлынувшая к щекам, и страшное напряжение боя — словно тёмную пелену набросили на него. Полководец молча стоял у Скейской башни, глядя на страшный разгром своего войска. Почти вся долина от ахейского стана до стен Священной Трои была завалена телами защитников Города. Даже побережье Скамандра и сами воды его были осквернены трупами.

Одно дело — сражаться с ахейцами, знающими горечь поражения, израненными, истомлёнными в боях, и совсем другое — со свежей дружиной Ахилла, возглавляемой самим Пелидом. Одержимый божественным вдохновением, он неведомым чутьём знал, когда, в какой момент и где нужно было ударить. И вот последствия такого удара: разорванные ряды, войско, размётанное по всему полю, или нет, не войско, а какие-то бессмысленные обрывки, бегущие кучки бойцов, почти неспособные к защите.

— Полидама́с был прав! — с горькой злобой сказал Гектор неизвестно кому, в пустоту. — Полидамас был прав, а мне Боги затмили разум. Нельзя было оставлять войско в поле. И дурак догадался бы, что после смерти Менетида Ахилл не удержится и сам возглавит свои дружины. А это наша верная смерть, — и он правой рукой утёр пот с открытого лица (шлем был в левой, а щит — за спиной). И ещё чернее, ещё страшнее стало лицо его от размазанной грязи. — Теперь уже бегство не остановить! — безнадёжно сказал воин. — Что же делать? Идти в Трою? Или драться с ахейцами здесь, пока можно будет?

Показался небольшой отряд Агенора.

— Попробуем задержать их здесь, Приамид? — крикнул Агенор.

— Попробуем, — согласился тот, надвигая тяжёлый трофейный шлем.

И они стали отгонять ахейцев, давая возможность своим спасаться за врата Города. Поначалу это было легко — пока нападали отдельные отряды. Но вот явился и сам Ахилл, а за ним, словно чёрный гудящий рой — ахейские латники.

— Я постараюсь отвлечь его! — крикнул Агенор.

— Опасно! — отвечал ему Приамид.

— Не опаснее, чем здесь дожидаться! Была, не была! — и троянец поскакал вперёд.

Гектор видел, как поодаль они столкнулись с Ахиллом, как перебросились копьями, а потом Агенор понёсся в сторону, и Пелид, клюнув на приманку, помчал за ним, увлекая часть своего отряда.

Гектор ударил на оставшихся и без труда рассеял их. Это был счастливый миг: разбитые троянцы, измученные жаждой, гонимые страхом, один за другим устремились в Скейские ворота, спасительно распахнутые стражей; воины зорко следили, чтобы не допустить врага и дать возможность спастись всем живым.

Прошло какое-то время; с полчаса или около того. Горячий ветер прошёл по стене, задел волосы и перелистнул страницы рукописи. И там, на первой странице, среди витых готических листьев, среди роз и лилий, было написано: Incipit vita nova. Да! Начинается новая жизнь. Я сам перелистывал когда-то эту книгу, выводя готические буквы и узоры. И когда переписывал, виделись мне Флоренция и Равенна, мерцали мозаики, мрамор, фра Джованни Боккаччо рассказывал что-то о Божественной Комедии, пахло рекой, морем, шиповником и Возрождением, и фра Джованни всё доказывал, что Баптистерий — это древний храм Марса; а у Ивановских ворот стояла бронзовая волчица римская и рядом с ней — Данте Алигьери читал ясно и чисто.

«В том месте книги памяти моей, до которого лишь немногое можно было бы прочесть, стоит заглавие, которое гласит: Incipit vita nova. Под этим заглавием я нахожу слова, которые намереваюсь передать в этой книжице, если и не все, то, по крайней мере, смысл их. Девять раз уже, после моего рождения, обернулось небо света почти до исходного места, как бы в собственном своём вращении, когда моим очам явилась впервые преславная госпожа моей души, которую называли Беатриче многие, не знавшие, что так и должно звать её…»

Повеял горячий ветер и зашелестел страницами.

— Это же ясно, Иван Ильич. Конечно же, каждое здание строится с определённым смыслом.

Я видел, как на руинах башни разговаривали двое приятных людей зрелых лет: один, одетый попроще, а другой — довольно изящно, по московской моде, в добротном камзоле, в коротких штанах-кюлотах и белых чулках. Объясняя, он сделал широкий жест в сторону Брусенского монастыря; из-за алых зубцов Ивановских ворот сверкнули венцы храмов.

— Что же говорить о строениях духовных? — продолжал архитектор. — Тем более о древней обители! Каждое здание суть образ, гиероглиф, он может быть божественным или демоническим, смотря по тому, кто, где и зачем строит. Несколько симболов, соединённых мистической связью — и вот вы, мой друг, уже в ином мире.

В изумлении увидел я тут, как ожила внезапно каменная ограда, поднялись золотые венцы храмов, и вокруг них закружились белые, ослепительно сверкающие, звёзды, закручивая воронку иного мира.

Прошёл Джан Баттиста Вольпе, хитро мне подмигнув, в отдалении споро трудились каменщики, выкладывая стену под взором строгого, чудно́ одетого итальянца.

Повеял горячий ветер, и сквозь зыбкий воздух навалилась на меня выжженная солнцем равнина.

Прошло какое-то время, с полчаса или около того. Троянцы успели укрыться в Акрополе, одним из последних промчался Агенор.

— Я его провёл! — захохотал он. — Все наши успели?

— Да.

— Скорее в Город! Не оставайся здесь.

Но Гектор остался.

Гектор остался и подал знак, чтобы закрывали ворота, хотя и слышал, как с Башни отец призывал его отступать. Но Поле не отпускало его: долина, усыпанная телами бойцов, сражённых по его вине, речка, осквернённая трупами и стыд за собственное безумие, за то, что вчера он остался глух к совету Полидама́са, ослеплённый безумной наглостью. И ещё нечто удержало его.

К Илиону приближался отряд ахейцев, и во главе его шёл в новых сияющих доспехах вождь, которого ни с кем не спутаешь. А самое главное — что Ахилл дал знак своим воинам задержаться. И он шёл впереди, значительно впереди, с каждым шагом отдаляясь от неподвижной стены щитов. Он как бы вызывал, и Гектор понял, что вызов брошен ему.

И напрасно Приам звал сына со старой каменной кремлёвской стены; Гектор почувствовал приближение своего часа. Отступать было нельзя; это значило бы перестать быть самим собою. Уж лучше смерть, чем постоянное ощущение собственного греха и презрение соратников. И Приамид обернулся и снова махнул стражникам:

— Закрывайте ворота, — и пошёл навстречу ахейцу, встряхивая оружие, пробуя тяжесть копья и трофейного щита.

Противник быстро приближался, почти бежал. И Гектор, чувствуя силу врага, устремился прочь, изредка оглядываясь. Он рассчитывал измотать Ахилла, сбить ему дыхание. Начался долгий изматывающий бег, страшный гоплитодром.

План, кажется, оправдывался.

Ахилл раздражался, впадал в ярость, бесился с досады, что не может поймать беглеца, кричал ему вслед проклятия и ругательства, а Гектор, молча посмеиваясь, бежал и бежал, выравнивая дыхание и сберегая силы. Доспех был тяжёл, но троянец, воспитанный долгими часами тренировочного гоплитодрома, летел без устали.

Так они обогнули стену, описав круг около троянского кремля, и Гектор старался по возможности держаться в тени стен, в то время как Пелид вынужден был оставаться на жарком солнце поодаль, опасаясь дротика или стрелы искусных илионских метальщиков.

Гектор пробежал ещё немного. Они приближались к Источнику. Выложенный большими плитами, он был когда-то людным: троянки мыли здесь бельё. Сегодня победитель вымоет в нём руки, замаранные пылью и кровью врага.

Троянец остановился и спокойным ровным шагом пошёл в наступление. Ахилл опешил и даже подался немного назад, он понял, что Гектор не просто убегал в страхе, а отступал с какой-то коварной целью.

Прикрываясь огромными щитами, противники сходились, и солнце играло в их латах, сверкая, расплескиваясь огненными снопами. На щитах светились золотые и серебряные фигурки, но нельзя было издалека разобрать, что изображено: слишком тонкая была работа, слишком быстро двигались воины, так что украшения только струились световыми вереницами. Маски шлемов были опущены, и сквозь прорези тускло горели в них яростные глаза. Страшные гребни развивались над шлемами — у Гектора — тёмные, у Ахилла — золотые. Бронза покрывала всё тело троянца, казалось, что движется живая бронзовая статуя.

У Пелида, кроме панциря, — только поножи из мягкого олова закрывали голени от колена, и на одной из них виднелась свежая отмета от удара копьём.

— Слушай, Ахилл! — прогремел глухой из-под бронзовой маски голос. — Сегодня один из нас останется на этой земле. Давай же поклянёмся, что победитель даст возможность друзьям погибшего с честью предать погребению прах убитого.

— Ни в чём я не буду клясться, Гектор! Может и мне суждено быть сегодня поруганным, но, скорее всего — это твоя участь. Поэтому вспомни сейчас всё своё воинское искусство, ибо я хочу отомстить, и — видят Боги! — отомщу за Патрокла и за множество наших мужей, повергнутых тобою.

— Ты озверевший безумец! Кому ты противостал? Богам?

Но Ахилл не дал договорить врагу. Ужасное копьё излетело из руки его. Сотни жизней были оборваны им. Однако сегодня ему не суждено было напиться вражьей крови. Гектор видел полёт — и пригнулся. Копьё даже не задело его и, просвистев, крепко и гулко вонзилось в землю меж двумя валунами.

Теперь метнул Гектор — и не промахнулся. Его короткий и сильный бросок нелегко было заметить: мелькнуло длинное древко — и жало звонко врезалось прямо в середину щита. Но крепок щит оказался: копьё отлетело, не пробив бронзу даже самую малость.

Тогда Гектор, отступив, начал вытаскивать копьё врага из земли, но наконечник зашёл слишком прочно, стиснутый двумя валунами. Меж тем Ахилл уже успел подобрать копьё. Медлить было нельзя; Гектор побежал вперёд, на ходу выхватывая меч из ножен.

Ахилл снова поднял древко и чуть задержался; трудно было бросать — казалось, всё тело врага прикрывала прочная бронза. Но наконец Пелид метнул. Спеша к рукопашному бою, Гектор слегка отвёл щит. Обнажилась часть шеи у панциря. И сюда-то стремительное копьё поразило своего хозяина. Приамид запнулся и гулко рухнул на землю, выронив меч и щит.

В небе парили орлы. И оттуда, из крутой лазури, веял горячий ветер, сыпалось солнце, в вышине виднелась поднятая стена Трои, и с неё эхом звучали крики. Земля жгла спину, древко копья колебалось в воздухе и через наконечник копья давило над ключицей, словно огромная скала.

Волны боли мутили сознание, и от этой непомерной боли душа расширялась и выходила за пределы тела и времени. И открылось Гектору. Вся жизнь его прошла перед ним. И понял он, что всё это уже было не раз. И увидел он всё, что было, и всё, что будет.

И увидел он Ахилла, стоящего над ним. И сказал ему, зная, что получит отказ:

— Дай троянцам похоронить моё тело… — и кровь закипела на устах его.

— О нет, илионское чудовище! — отвечал победитель. — Ты будешь предан поруганию, в память о сынах Ахайи, сражённых тобой.

— Слепец… — прохрипел Гектор. — Чему ты радуешься? Через несколько дней ты сам встретишь свою смерть в Скейских вратах от стрелы Александра и Аполлона-Губителя.

— Пусть так! — прорычал Ахилл, теряя разум от ненависти. И вырвал копьё из раны. Кровь хлынула волною, мгновенно залив землю и оружие. И душа троянца вышла вместе с кровью. И мелькнула перед ним алая башня, похожая на куст шиповника, с алыми ветхими зубцами, а за ними стояли какие-то люди и разговаривали о чём-то непонятном, а рядом стояла волчица, неподвижная, словно отлитая из бронзы, и странный горбоносый старец был рядом с ней, и какая-то связь была между тем миром и Гектором, как между отраслью и стволом. Чёрный огонь Преисподней овевал лицо старика. И здесь же увидел Приамид, поднимаясь над своим телом — Священную Трою и стенающего Приама, и горюющих старцев и воинов.

Тщетно терзались они. Тщетно зарыдает Гекуба, его милая старая мать. Ни к чему горькие стенания и бесплодная борьба! Город мёртв. Кассандра была права.

Гектор видел с высоты, как Пелид снимает латы с его трупа и передаёт их подошедшим воинам, а те складывают оружие в колесницу. Но почти безразлично следил он за этим; вместе со смертью ушла боль; и это было сейчас главное.

Гектор опустился ниже и как бы подошёл к своему распростёртому телу. И вдруг увидел в отдалении Страшную Богиню, облечённую оружием, (в очах её — сила и торжество), а по другую — безмолвного Феба (казалось, какое-то сожаление было в нём).

А рядом с собою заметил он человека лет тридцати, в чёрном плаще, с венком сельдерея в чёрных волосах, с изящной бородкой, с мерцающими глазами непонятного цвета — то они играли сапфирными бликами, то отсвечивали янтарём, а иногда превращались в чёрные бездонные колодцы, откуда глядел на тебя холодный и безнадёжный Тартар.

И это был Гермес.

И Гектор подошёл к Нему.

И Он сказал:

— Я не могу принять тебя. И это очень горько, потому что ты храбрый, благородный и благочестивый воин и, поистине, печать Бога лежит на тебе. Но так уж распорядилась Судьба, что сейчас ты находишься в Круге. И пока ты находишься в Круге, никто тебе не поможет. Мы сделали это. Смирись с неизбежностью и терпи. Тебе будет легче, чем остальным; тебя предупредили, помня твоё благородство. Прости.

Потрясённый Гектор глядел на Него в ужасе и безмолвии. Чувство бесконечного одиночества и полной беспомощности начало овладевать им. Внезапно Боги исчезли. Гектор пытался поймать их след — тщетно. Тогда он обернулся к месту боя.

Ахилл обнажил его труп. Доспехи уже были сложены в колеснице, а мирмидонские ратники стояли вокруг и, глумясь, некоторые из них поражали копьями недвижное тело. И Гектору жаль было своего тела, такого могучего и прекрасного, такого страшного врагам, а ныне — простёртого, изъязвлённого посмертными ранами, и всё же — сияющего божественным совершенством.

И вот Ахилл обратился к своим:

— Радуйтесь, мирмидонцы! Сегодня великий день. Повержен величайший троянский воин. Видят Боги — не дам я ему погребения! В память убитых им воинов, в память о Патрокле Менетиде, я брошу его в стане — и пусть псы и вороны растерзают тело твоё, божественный Гектор!

И радостно закричали ахейцы.

Ахилл под эти крики склонился и ударами меча пробил ноги трупа у сухожилий. Затем приказал подогнать колесницу.

И подвели колесницу.

Тогда он продел сквозь пробитые отверстия верёвку и связал узлом. Потом верёвку привязал к заднику повозки. И восстал на колесницу и стегнул коней. И когда квадрига помчалась, Гектор увидел своё тело, влачащееся по земле. Четвёрка тащила его связанные ноги, а остальная часть трупа: спина, голова, запрокинутые руки — бились в илионской пыли.

Гектор попытался остановить колесницу — и вдруг понял, что у него нет плоти: руки его проходили сквозь предметы, словно во сне. Он свободно взлетел над землёй и заметил, что может легко перемещаться в любом направлении и с любой скоростью. И он летел над повозкой Пелида, то чуть обгоняя, то чуть отставая от неё, легко как птица, легче любого ветра.

Четвёрка шла по кругу — и с одной стороны высилась каменная Стена, а с другой — стояли ахейские отряды. И со стороны Акрополя поднимался горестный стон, как будто квадрига поджигала за собой огонь вопля, объезжая по кругу. А с другой стороны, и тоже по кругу, тоже слышался крик — но это был вопль злобного ликования. И трояне и ахеяне видели одно и то же: мчащихся коней, пыльный столб, терзаемое тело, хищного Ахилла, гордо поднимающего отвоёванное оружие, но для одних это было чёрным ядом, а для других — светом радости и победы.

А Гектор летел над всем этим и видел и слышал одновременно и тех и других. Видел он и поруганную свою оболочку, видел бьющуюся оземь мёртвую голову, видел, как прекрасные чёрные волосы превращались в грязную гриву, а божественно прекрасное мужественное лицо покрывается, будто шлемом, каменной маской пыли, и становится неузнаваемым, отталкивающим.

Так совершался круг повозки Ахилла и вместе с ней, начиная снизу, закручивалась вверх невидимая воронка, доходя до небес. А в воздухе творилось что-то жуткое. Казалось — одна за другой мчались ещё три или четыре таких колесницы одновременно. Наверху воронки недвижно парили образы страшных Богов, а внизу клубилась Троя — не обычная, устойчиво-неподвижная, а словно живая. И оттуда, из глыб Акрополя поднимался какой-то другой Акрополь, кроваво-красный, уставленный алыми зубцами, с высокой вратной Башней, красной, похожей на когтистый шиповник. И какие-то люди стояли там, и среди них выделялся один, высокий и тёмный, словно обожжённый огнём, а рядом с ним стояла живая бронзовая волчица.

И вокруг этой Башни продолжалось вихревое кружение, как воронка в воде — и двигались там ослепительные белые звёзды и пенные тонкие белокаменные резные кружева и золотые венцы. Да, кипела и зыбилась воронка, и Гектор видел, что движение не оканчивается на поверхности, а поистине продолжается внутри. И казалось — там, под землёй, вращается такая же призрачная воронка!

Почти с ужасом видел Гектор, что подземная воронка повторяет верхнюю, как в зеркале — и в ней тоже идёт зыбкое вращение: вокруг зеркального Города так же летят свои звёзды и ещё дальше в глубине также вращаются одна за другой три или четыре колесницы.

Колесницы, колесницы! И весь мир вращался, словно колесо у перевёрнутой колесницы. Мир всё кружился и кружился; события повторялись, время не двигалось, и как бы стояло в центре вихря. И по кругу, по кругу двигалось небо: звёзды и светила. И вдруг понял Гектор, что сама Земля — не плоская, а выпуклая, и что она тоже, как и все звёзды, вращается по странной закрученной спирали небес.

И это ещё не всё. Оказывается — небес много и существуют среди них небеса невидимые, и незримое бытие идёт в них — огромное, гулкое, бесконечное. И вот посреди этих спиралей и завихрилось, закрутилось жуткое своим непрекращающемся постоянством вращение — КРУГ — та воронка времени, о которой говорил Гермес, и внутри которой Гектор сейчас находился, не в силах что-то исправить.

Вращение продолжалось и продолжалось: кружилось синее небо, кружилась Башня, и из этого тошнотворного кружения вдруг вытащили меня четыре цепкие руки; вытащили, выволокли и стали трясти из стороны в сторону.

— Очнись, одумайся! Чего это ты вздумал со стены бросаться?

— А… А где же Ивановские ворота?

— Какие Ивановские ворота? Ты в своём уме?! Их разобрали полтораста лет назад! Игуменья Брусенского монастыря разобрать велела! Как ты мог это забыть?

— Но масоны! Они же здесь были. И Алигьери, и волчица, и Гектор там, внизу. Я же и хотел забраться повыше, чтобы увидеть колесницу.

— Никаких здесь масонов нет и волчиц и колесниц тоже. Смотри сам, Август: вот стена, а дальше конец, обрыв.

— А где же?.. А как же?..

— Ты вдруг схватил с полки свою тетрадку, — говорила Виола. — И, лопоча что-то итальянское, вышел, свернул с Дворянской в Ямскую башню, залез на стену. Мы не стали тебя будить, полезли за тобой; и вот ты подошёл к пустоте, где раньше Ивановские ворота стояли, и чуть было туда не сиганул.

— Но вращение, вращение, этот Круг — это же не чудится мне? Нет времени — и вращается Колесница!

И колесница описала круг. И, обогнув Илион, Ахилл среди торжествующих ахейских толп погнал повозку к стану, сопровождаемый столбом пыли.

У шатра он остановился.

Там под навесом лежало тело Патрокла, уже готовое к погребению. Омытое чистой водой, оно было залито благовониями; драгоценные смолы запечатывали раны, и труп лежал, не поддаваясь тлению, закованный, словно бронёй, тонким покрывалом благоухающих масел и смол…

Пелид остановил лошадей, бросил вожжи охране, сошёл с повозки и, войдя под навес, простёрся перед мертвецом.

Страшные чёрные плакальщицы-пленницы, одетые в чёрные покрывала, завыли скорбную песню. Застонали воины, стоящие окрест; и подходящие с поля боя, вместо отдыха, присоединялись к общему воплю, окружая шатёр и ограду и навес плотной живой стеной, бронзовым роем.

Так стенал, и рыдал, и бился Пелид, но потом вдруг замолк и словно окоченел в ужасе.

Перед ним стоял Патрокл.

Вытаращив глаза, Ахилл несколько раз тряхнул головою, но видение не исчезло.

— Что ты оплакиваешь меня? — вдруг услышал Пелид глагол мёртвого друга. — Что мне твоё горе, что мне эти песни и стоны? Дух мой мечется и не может найти упокоения. Единственная отрада мне — забыться в пределах Аида, но я не могу перейти туда, покуда тело не сожжено. Не услаждай себя скорбью, а скорее сожги мой труп и пепел укрой курганом. Вот самый драгоценный дар для меня. А причитания оставь. По ту сторону их не слышно…

Ахилл поднялся с земли.

Лицо его было настолько ужасно, что сначала умолкли плакальщицы, а затем понемногу и все остальные. Тишина вошла.

И сказал Пелид:

— Скорее собирайте дрова. Сложите большой костёр, огромный, выше меня ростом. Если не хватит дров, рубите ещё деревья. Скорее! Мы должны сжечь моего Патрокла ещё до захода солнца.

Затем, став на колени перед мертвецом, добавил:

— Я понял тебя, Менетид. Скоро очистительное пламя сожжёт твоё благородное тело, скоро твой прах соберут в драгоценной урне и засыплют желанной землёй. Я почту тебя невиданными похоронами и удостою тебя неслыханных жертв. Двенадцать прекраснейших пленников заколю я перед костром твоим. А его, — и Ахилл с ненавистью обернулся к повозке и трупу, лежащему возле неё. — А его, твоего губителя, я брошу перед станом, и пусть псы и стервятники терзают Гектора на позорище врагам.

Прекрасные воинские игры справлю я по тебе, Патрокл; окрестный мир не видел ещё такого пышного погребения. Ему же, — он вновь обернулся на колесницу, — ему же вовсе не будет погребения. И, клянусь Олимпийцами, я буду каждый день волочить его вонючий труп вокруг Илиона, пока он не разорвётся в куски.

Сказав это, Ахилл вступил в повозку, кони двинулись и, когда они выволокли тело Гектора прочь, полководец, сошед с колесницы, отвязал труп и оставил его; колесницу же велел отогнать и очистить, а коней распрячь.

Суета поднялась в мирмидонском стане. Воины складывали недалеко от него, близ берега, высокий костёр, брёвна клали рядами друг на друга, выводя просторный и величественный помост. Кто-то собирал облачения и драгоценную утварь для убранства покойника, кто-то готовил жертвенных животных.

И никто не заметил, что брошенное тело Гектора лежит недвижно, никем не беспокоимое; никакие собаки и птицы не приближались к нему. Более того, мирмидонские псы расползлись по укромным местам, боясь даже визжать, словно что-то невыносимо ужасное испугало их. И ни одна птица вообще не поднялась в небо: точно какой-то невидимый хищник парил в облаках.

А тело лежало вне стана, словно очерченное каким-то кругом, будто накрытое прозрачным куполом, где время остановилось. Время стояло, как чёрный пруд, наполненный до краёв, и что-то невидимое происходило в его глубине.

Мёртвый Гектор лежал, и едва заметная улыбка стала проявляться на его губах. Осыпалась пеплом пыльная каменная маска. Там, в лагере, шла суета, а мертвец лежал тихо, неподвижно, словно вслушиваясь в Нечто, совершающееся над ним.

Книга девятнадцатая. ОТЛОЖЕННАЯ СМЕРТЬ

Глянул я на Виолу и обалдел. Вроде бы мы знаем друг друга не первый день, но тут с ней что-то такое произошло, что не можно стало глаз отвесть.

— Слушай, ты чего?

— В каком смысле? — поинтересовалась она, мерцая длинными волшебными глазами. А кожа её горела непонятным сиянием и дышала жасминовым ароматом. Жасмин невидимыми волнами витал около неё, а к жасмину примешивалось ещё какое-то благоухание, словно вокруг статуи античной богини.

И в ямочках на её щеках играли зыбкие тени, и волосы слегка вились, так что я едва сдержался, чтобы не схватить Виолу за плечи и не расцеловать.

— То ли у Бэзила мускат слишком крепкий, то ли сегодня ты какая-то особенная.

— Скорее всего, второе, — в её весёлых глазах засверкала порхающая сталь, и стальной отзвук зазвенел в её смехе.

Она зашла за мной к Бэзилу и сказала, что надо прогуляться и что есть важное дело. Я не стал перечить и согласился на прогулку, но когда направился по дорожке и схватился за щеколду, — то почувствовал сильные руки Виолы, волокущие меня в противоположную сторону.

— Ты что, на Дворянскую хочешь, чтоб нас засекли? — шипела она.

— А как же ты собираешься прогуляться?

— Ты что, про калитку забыл?

Виола рассмеялась. И тут-то я и спросил:

— Слушай, ты чего? — ну и так далее.

Она ухватила меня за руку и потащила во двор, за деревья, за малину. Пряный летний ветер вздохнул, и платье Виолы ожило глубокими своими складками, шёлковыми крыльями. Тут я не выдержал и растопырил лапы, но Виола увернулась и довольно крепко дала мне по рукам.

— Да что ж это такое! — шёпотом взвыл я, потирая ушибленные конечности. — Отрывают человека от рукописей, от рабочего стола, тащут в кусты и потом его же лупят! Чего дерёшься?!

— Не злись, Август. Сейчас оторвёмся, а потом я тебе всё объясню. За мной!

Она юркнула в потайную калитку между садом Бэзила и Фомы, я за ней. Легко, как призраки, махнули мы сквозь заросли, через помойку у остатков кремлёвской стены и вывалились в сквер у Вознесенской башни.

— Проклятье! Я так платье берегла, что содрала руку! Что у меня там?

Я сунул нос в её левое плечо и сказал:

— Заноза.

Виола покрутилась, пытаясь разглядеть травму, и спросила:

— Вытащить можешь?

— Давай, — я аккуратно взялся и выдернул занозу.

Виола взвизгнула и чертыхнулась.

— Крови нет?

— Нету.

— На́ платок и духи, обработай как следует. Как это не ко времени!

— Да в чём дело? — спросил я, возвращая флакон и платок. — Во-первых, ты вырядилась, как я не знаю кто. Во-вторых, чего-то с собой сделала такое, что лобзай, да и только. Как сие истолковать?

— Всё очень просто. Мы едем соблазнять одного мента. Капитан, у здешних ментов большой авторитет. Соблазнять буду я, а вы с Ирэной нужны для конспирации.

— Как это?

— Ну вроде как две парочки: я с капитаном, ты с Иркой.

— Интересно: А чего вас потянуло на местных ментов?

— После Марка.

Тут-то у меня язык и одеревенел. Напротив, через сквер с его клумбами, сиренью и паршивыми клёнами, стоял «жигуль» Фомы. В машине сидел Фома; увидел нас и врубил. Мы быстро погрузились и поехали, и я всю остатнюю дорогу молчал.

Вышли мы у гостиницы, и Виола втащила меня в ресторан. Ирэна с ментом уже сидели. Капитан Елдаков оказался гладким мужиком под пятьдесят. Мы поздоровались, и у девок моих началась с ним беседа. Но о чём они беседовали, я не понял из-за грохота оркестра, которым администрация, очевидно, хотела замаскировать убогую свою кухню.

Со скуки и от страха я выпил один стакан, потом опрокинул другой — и всё поплыло у меня перед глазами. Но это даже к лучшему, потому что страх притупился. А бояться было чего. Я чувствовал всем нутром, как сгущается что-то чёрное, глухое, плотное, какая-то энергия в этом чёрном запечатана.

Да, господа, надо признаться, что подружки мои — колдуньи в самом плохом смысле этого слова. Теперь я это понял совершенно отчётливо. Это, впрочем, можно было бы расчухать и пораньше, но тогда я был совсем болен. А сейчас, в обстановке более-менее спокойной, когда привидения не виделись, а нервы затормозились коньяком и грохотом, на удивление ясно понял я все их ведьмовские штучки. Вяло проходили в уме заклинания и оккультная тарабарщина, которой они пользовались при мне: Да, да: Чёрные ведьмы. Но что же теперь делать?

Впрочем, ничего мне делать не пришлось. Да и бесполезно было, уж слишком далеко всё зашло. Меня тащило течением, а сил бороться не осталось. События совершались быстро и помимо моей воли; со мною что-то делали, и никто не спрашивал согласия.

Ирэна, разыгрывая влюблённую, положила мне руку на затылок и стала поглаживать, словно кота. Я размяк, расслабился, незаметно съел ещё стакан, поковырял в тарелке, закусил остывшим мясом и понурил буйную головушку. Коньяк одурманил, умолкли расходившиеся нервы, и начал мне сниться сон.

Видел я во сне, как девицы мои, неприлично смеясь, встали из-за стола, а Елдаков потащил меня вслед за ними. Какое-то проститутское такси подъехало и в мгновение ока доставило нас: впрочем, нет, вру, не в мгновение ока, а просто пока нас во сне везли к менту, я провалился и увидел сон во сне: яркую долину, освещённую слепящим солнцем, и засохшую траву и поблескивающую пыль.

Посреди поля стояли друг против друга два воина — только что они сближались, чтобы столкнуться в бою, и внезапно остановились, точно перед ними возникла прозрачная стена. Они сошли с колесниц. Квадриги стали поодаль перед войсками, а вожди разговаривали меж собой.

— Подумать только! Мы сейчас могли бы валяться в собственной крови, Главк! Я не узнал тебя, сын Гипполоха, но поистине — Боги заставили меня задать тебе вопрос — кто ты и чья ты отрасль.

Вожди сняли шлемы и пошли навстречу друг другу.

— Что говорить о роде, о семье, Диомед? Кому интересно: от кого происхожу я, от кого — ты, едва минует несколько десятилетий после нашей смерти? Славен был мой дед, Беллерофонт, славен был и отец, Гипполох, а многие ли сейчас помнят их?

Поистине, сыны человеков подобны листве дерев. Одни листы ветер осенью разметает по земле, а другие шумят в кронах, когда приходит новая весна. Так и сыны мужей — только суета, одни рождаются, другие — умирают. Но в меру наших дней мы оба можем гордиться нашими предками, Тидид.

— Ещё бы! — воскликнул Диомед, вонзая в мягкую землю древко своего копья и протягивая руку Гипполохиду. — Мой дед Иней и твой Беллерофонт были гостеприимцами. Иней целых двадцать дней угощал Беллерофонта в доме своём и подарил ему пурпуровый пояс, а тот в ответ — двудонный кубок, что и по сию пору сохраняется в наших стенах. Гостеприимцами были и наши отцы. Неужели и мы не будем друзьями?

Будь же мне гостем и другом в Ликии, а я буду гостем для тебя в Аргосе! И отныне я не буду поражать тебя и твоих воинов, а твои тоже пусть воюют с другими ахейцами, но не со мной.

— Да будет так! — ответил Главк. — Обменяемся оружием в знак братства; и наши воины пусть заметят их.

(Это была неслыханная щедрость! — у Главка был драгоценный раззолоченный доспех, а у Диомеда — простой бронзовый).

Сверкнул золотой щит сполохом солнца, вожди начали снимать оружие, и вдруг Диомед застыл на мгновение.

— Послушай, Гипполохид, у меня сейчас мелькнуло: воспоминание, если можно так назвать его. Мне показалось, что этот разговор наш, и всё это: этот день, солнце — уже однажды были!

Главк застыл с полуразвязанным ремнём от брони в руке.

— Ты знаешь, — тихо произнёс он. — А ведь это уже было с нами:

— Опять заснул! Да растолкайте же вы его! — воскликнула Эйрена, и тут мой сон во сне кончился, и опять начался первый сон. Мент с Виолой стали меня тормошить, и я увидел продолжение.

Мы оказались в роскошной квартире Елдакова, сплошь увешанной иконами и картинами, так что свободного клочка не было, а за стёклами шкафов жемчужно светился старинный фарфор, тускло бриллиантил редкостный хрусталь, и какие-то серебряные и золотые и резанные по кости реликвии пестрили в полусвете.

Супруги-капитанши не было, она уехала на юга. И снилось мне, что девицы усадили меня на диван, а мент выбежал — надо было малость в кухне похозяйничать.

— Что ты не введёшь его в транс?

— Капли надёжнее.

Видел я дальше, как на столе образовалась бутылка шампанского, бокалы и закуски.

А потом Ирэна незаметно подлила несколько капель в бокал менту, и минут через пять он отключился.

И тут мне впервые по-настоящему захотелось проснуться. Ибо вместо милой ласковой Эйрены я увидел ведьму. Как-то странно изменилась она, и красота её перестала быть красивой, а стала чужой и страшной. Лицо её напряглось и потемнело, и, нежно-белое, покрылось вдруг загаром. И я понял, что это за загар. Кожу моей подружки опалил огонь Эреба, и сейчас, во сне, он проступил и открылся.

Теперь стало ясно, почему меня иногда до костей пронизывал холод при взгляде на Ирэну. Эти глаза видели лёд Аверна, это лицо обжигало его пламя.

— Ну, сейчас я тобой займусь, — пробормотала она и несколько раз ударила мента по щекам. — Открывай глаза.

Голос её звучал точно медь.

Мент открыл глаза.

— Скажи, с какого времени ты за нами следишь?

— С весны.

— Почему ты нами заинтересовался?

— Из-за коллекции Левина… И потом…

— Что?

— Среди коломенцев-коллекционеров прошёл слух, что вы имеете выход на какой-то клад или секретный архив. Я не верю в библиотеку Ивана Грозного, но слух такой был.

Вечернее солнце снизилось, и луч его ударил в старую икону. Это было «Сошествие во ад» — старинный образ, кажется, XVII века. И тревожно заиграли его тёмные краски.

— У тебя есть старинная зашифрованная рукопись.

— Да…

— Встань. Дай её сюда.

И виделось мне страшное видение. Капитан встал с усилием, точно покойник, и слепо двинулся к шкафу. Достал оттуда, из-за стеклянной дверцы, старый пергаменный свиток и подал его Ирэне.

— Иди к креслу. Садись. Спи.

А дальше мне снилось, как Эйрена положила хартию на стол, а Виола достала из сумочки какую-то маленькую чёрную штуковину и начала быстро щёлкать над пергаменом. И тут я допёр, что это маленький шпионский фотоаппарат. Виола снимала несколько раз одну и ту же сторону свитка. «Ну чего только не приснится? — подумал я. — Откуда у нашей гражданки может появиться такой шпионский прибор? Люблю авантюрно-детективные сны. Надо не забыть и Виоле рассказать, вот смеху-то будет».

Ирэна положила рукопись на место, тщательно закрыла шкаф и подошла к спящему человеку. И увидел я, как она внезапно, сильно, точно и очень быстро ударила его. Спящий вскрикнул, но не проснулся.

— Сейчас ты проснёшься, и мы распрощаемся. Просыпайся… Просыпайся.

Капитан открыл свои карие очи.

— Мы уходим, — сказала Виола, излучая сияние и прелесть. — Очень весело было у вас, но ничего не поделаешь, нам пора.

— Вы уже?.. Уходите?.. — забормотал пьяный.

— Увы, пора, пора, — улыбнулась Ирэн. — Мы уже ушли.

И она мгновенно открыла замки, и мы действительно ушли.

В подъезде воняло канализацией, кошками и человеческой мочой. «Какой натурализм, — подумал я. — Даже и во сне такие детали проявляются, как запах в подъезде. О Русь!.. Однако посмотрим, что будет дальше».

Дальше мне снилось, что у подъезда нас ожидала машина с Фомой за рулём. Мы туда прыгнули и поехали, я думал — в ресторан, чтобы мне там проснуться и снова увидеть жутких своих подружек и свиные глаза мента.

Но почему-то поехали мы в совершенно другую сторону — в Кремль. «Просто детектив какой-то!» — подумал я.

Пока ехали, Виола сказала Эйрене (обе они сидели сзади):

— Ты не боишься, что когда он очухается, то поймёт кое-что и начнёт нам вредить? — вопрос был задан не без тревоги.

А Эйрена будто бы ответила:

— Это не имеет никакого значения, — и она сбросила глубокую задумчивость, точно лёгкую паутину. — Это совершенно всё равно. Мы успеем сделать все свои дела в ближайшие дни. По крайней мере — должны сделать. А он через месяц умрёт; и какой нам смысл его бояться? Ничего он не успеет.

— Это как понимать — через месяц? — бросил Фома, не оборачиваясь.

— Долго объяснять… Существует такое понятие в тайном боевом искусстве — отложенная смерть. Понимаешь, если ударить человека в определённое место с определённой силой — можно добиться смерти врага, скажем — через полгода, год, или месяц, как в данном случае.

— Ты и это знаешь?

— Было бы странно, если бы я этого не знала, Фома, дружок.

— Приехали, — сказала Виола.

Ирэна осмотрелась. И мы вышли на том же месте, откуда поехали в самом начале — на Житной площади.

— Пошли быстро, но не бежать, — скомандовала Ирэн.

Опять прошли невидимой индейской тропой среди помоев, репейника и лопухов, пролезли в потайную калитку и закрыли её на засов, причём Виола спросила, нет ли с этой стороны топтуна, а Эйрена успокоила её, что она таких нутром чует.

А я всё думал, когда же это кончится. Вязкий был сон, всё тянулся, тянулся…

Когда мы открыли заднюю дверь в Бэзилов дом, у меня всё плыло в глазах от усталости, мозги уже не вмещали событий. И всё бухал, бухал в голове проклятый ресторанный оркестр. Вдруг оркестр прекратился. Я сидел за столиком и шарил по скатерти, стараясь проснуться. Под руку что-то попалось, похожее на меню. Но всё никак не получалось разлепить глаза.

— Ну, разбудите, разбудите же меня…

Тут я почувствовал, что трясут меня с обеих сторон, поднял голову, глаза открыл, да и проснулся. Но в руке у меня оказалась вовсе не ресторанная бумажка, а какая-то машинопись, но главное не это. Главное, что сидели мы опять же у Бэзила, только лампа в углу зажглась.

— А где же ресторан? — растерялся я.

— Проснись, лунатик! — весело говорила Виола.

— Это у него торможение… — зевнула Ирэн.

— Какое торможение, что ты мелешь, Ирэн? Мы же ездили в ресторан или не ездили?

— Ездили, конечно, а потом уехали к менту.

— Как уехали? Стало быть, мы действительно у него были? И вы его действительно опоили? И бумажки какие-то переснимали?

— Ну надо же так нажраться! Ты, наверное, подумал, что спишь?

— Так это что ж, всё взаправду было? И это усыпление и: и отложенная смерть? О боги!..

— Ну конечно было! — воскликнула Виола. — Да очнись ты!

Тут стало меня колотить, туман поплыл, из тумана вынырнул стаканчик, от которого пахло вроде как иностранным коньяком, или бальзамом — граммов сто, не меньше. Я за него руками ухватился, выпил на удивление легко, и тут занавес опустился на мой мозг.

Занавес был мягкий, тёмный, было тепло, легко и никаких мыслей, видений, страха. Всё исчезло в полсекунды, и я вошёл в забытьё, как в открытую дверь.

Книга двадцатая. ПРИАМ У АХИЛЛА

Во мраке высился чёрный каменный улей — Священная Троя. Но не было в каменном панцире молчания и покоя. В комнатах и переходах мелькали огоньки светильников, и слышались причитания и плач.

Плач созревал в гулких стенах, как жемчужина в створах круглой раковины, и рождался, и звучал в глубине эхом нездешним.

Приам сидел в одиночестве, он никого не хотел видеть. Умер Гектор — и вместе с ним умер Город. Седая голова и лицо старика были испачканы пеплом. Очи его текли безнадёжностью и отчаянием. Он оплакивал Трою.

Вдруг дверь отворилась, и в покой вошла Кассандра. Так входит поток свежего прохладного воздуха в комнату, наполненную угаром и духотой. Она прошла сквозь стражу, сквозь вой женщин, сквозь окаменелое горе воинов, прошла, как дыхание уст, как невидимая стрела.

Чёрные звёздные сферы со скрипом повернулись над Городом. Чёрное небо рассматривало Илион; что-то совершалось там, в темноте. Звёздные пути перекрещивались, пересекались небесные реки, и клубились в неизреченной бездне бурлящие водовороты.

Как будто там было не одно небо, а несколько небес, и они накладывались друг на друга. И там, где происходило соприкосновение, вспыхивали водовороты — белые, бурлящие.

Кассандра увидела вдруг не-Город. Пред очами её возник одновременно десяток Городов, и каждый был сам по себе, и они как бы вкладывались один в другой.

У Башни горел сторожевой костёр. И рядом с ним, как бы вложенный в него, пылал другой, зажжённый тысячелетия спустя. И воины Трои сидели вокруг него и тихо говорили о судьбе Города. И в это же самое время языки огня озаряли развалины: Илиона не было, он исчез, превратился в ничто, в молчащую пустоту. А внизу пустоты, у основания Башни, сидели мужчина и женщина, облачённые в причудливые варварские одежды и вели нескончаемую беседу о троянском сокровище.

И золото Илиона проблескивало через землю: драгоценные гривны и кольца, и подвески, и тонкие чеканные блюда и кубки. И слышалось имя: Елена.

— Елена, Елена, — вторило эхо.

А в гулкой дали высился другой Город, связанный с Илионом каким-то призрачным переходом. И он тоже был каменный и пустой, и цельный и разрушенный, многоликий, вложенный один в один. Там лежал снег, и Город молчал, опустошённый чумой. Но его покойников не сжигали, а бросали в мёрзлую землю. И там же, в раскалённом солнце, в жаре, бродили тысячи, десятки тысяч людей. И там же в глубокой ночной тьме горел огонь в печи, а около сидели люди и колдовали, сдвигая время.

Скрипела, скрипела небесная телега, и текли, поворачиваясь, звёздные реки, что-то свершалось в гулком чёрном куполе, и тёмная Троя словно парила над землёй, как бы поднятая на весах.

И Кассандра вошла в этот зыбкий мрак, подобно дыханию ветра.

— Поднимайся, царь. Ты ничего не исправишь своим отчаянием.

— Ты сказала: исправишь? А что я могу исправить? Что мы все можем сделать? Всё уже решено. Единственное, что нам осталось — рыдать на развалинах.

— Ты многое можешь сделать, царь. И, прежде всего, ты должен предать погребению тело славного Гектора.

— Что ты, безумная, говоришь? Как это возможно, когда:

— Собирай выкуп.

— Что?!

— Собирай выкуп. И делай это скорее. Сегодня благоприятная ночь, завтра уже будет поздно. Ночью вы сможете вдвоём беспрепятственно подойти к стану Ахилла. Вас пощадят. Ахилл не будет убивать посла.

— Положиться на милость зверя? Разве у зверя есть рассудок, стыд или честь? Ахилл питается кровью — и ты думаешь, что он остановится передо мной, побоится пролить мою кровь?

Кассандра крикнула в ярости:

— Пусть даже так! Но, по крайней мере, ты погибнешь, как мужчина, не томясь и не предаваясь жалким и позорным слезам. Ты же воин! Вспомни об этом! Говорю тебе: сегодня ничего страшного не произойдёт. Ты должен это свершить.

— Почему?

— О если бы я знала! Но не могу я тебе объяснить! И всё же ты должен послушаться меня! Не бойся. Забудь о страхе. Вспомни, как ты дрался на поле битвы, вспомни свист воздуха, рассекаемого мечом. Ты помнишь пение стрел?! Ты помнишь, как сражался с амазонками, и ветер приносил их визг вместе с камнями пращей?

— Да! — вскричал Приам и поднялся, и схватил отброшенный посох, и ударил бронзовым наконечником о каменные плиты, и сноп искр сверкнул над полом, а посох загудел, как боевое копьё.

— Да! — повторил он. — Уж лучше встретить смерть глаза в глаза, чем гнить в этом угаре!

И он быстро пошёл вон и, выходя, ударил посохом о створы дверей.

Высоко над каменной Троей поднимался спальный покой дворца, сложенный из благоуханного кедра.

Приам поднялся в горницу, за ним шли сыновья: Клит и Гелен. Гекуба тоже была здесь, надрывая душу причитаниями. Царь, не слушая её, открывал крышки больших ларей из драгоценного дерева. Прекрасные, с тонкой резьбой, они скрывали сокровища семьи.

— Перестань, жена, — обратился Приам к супруге. — Перестань. Не человеческий рассудок толкает меня к шатрам Ахилла, а воля Богов. Этой ночью должен я идти и молить о сыне. Он лежит непогребённый там, у берега моря, а дух его мечется и не может миновать подземную Реку. Мы не в силах отбить Гектора оружием. Послов троянских Ахилл не послушает. А меня — послушает. Если же он убьёт меня — это не страшно. Я хочу умереть. Я — воин, а воинам свойственно погибать.

Он извлёк двенадцать покровов тонкой работы, двенадцать простых хлен и двенадцать пурпуровых ковров (они были переложены кусочками ладана, чтобы отбить тяжёлый запах пурпура). Затем приказал Гекубе отсчитывать и доставать верхние плащи и хитоны. А сам, вручив весы Гелену, стал отвешивать слитки золота, и не остановился, пока не набрал десять талантов.

Затем отобрал четыре блюда, два сверкающих золотых треножника и драгоценный финикийский кубок — память о давнем посольстве.

И сыновья переносили это богатство вниз, где уже стояла приготовленная повозка, запряжённая мулами: дивное орудие, усовершенствованное веками трудов. У неё был на редкость лёгкий и бесшумный ход. Драгоценная поклажа, тщательно обёрнутая, была закреплена прочно и плотно; копыта мулов обвязаны тканью. Это позволяло дойти до самых ворот мирмидонского стана.

Принесли воду и вино, и Приам начал возлияние богам (быть может — последнее возлияние?).

— Всемогущие Боги и ты, тучегонитель Зевс, — произнёс царь. — Воззрите на меня! Я никогда не оставлял вас своими жертвами, ваши алтари всегда алели от крови благородных животных. Первые плоды и начатки всех богатств приносились Вам. Я не знаю, чем святой Илион прогневал Вас, но сейчас забудьте на время о своей вражде, вспомните о моей верности. Не за себя молю. Но дайте мне выручить и погрести тело сына. Вы знаете, что это — не преступная мольба. Ибо, воистину, Гектор при жизни был безмерно благочестив и любезен Вам. Позвольте же мне выполнить свой долг, чтобы дух убитого сына нашёл упокоение в загробных Полях.

Полилась родниковая вода из кувшина, струя разбивалась на капли, вода шумела, гулко ударяясь о плиты Акрополя.

Шум капель гулко отдавался в каменных стенах. Озарённые луной и фонарями, мокрые каменные улицы Коломны казались белыми, словно свежий холст…

Холст развернулся с тихим шорохом; Приам отёр влажные руки и затем принял чашу с вином. Медленно, словно чёрная кровь, драгоценный напиток устремился к земле.

— Смотри, царь, — сказала Кассандра.

В чёрном небе на сверкающем щите белой луны мелькнул чёрный очерк огромной птицы. Орёл в неурочное время поднялся в небо Трои. Это был счастливый знак.

Ворота медленно растворились, петли заскрипели, и казалось, что не створы скрипят, а само небо поворачивается в невидимых чёрных уключинах. Повозка легко выкатилась из Города, растворяясь в окружающей, пронизанной звёздами, темноте. Старик Идей правил четырёхколёсной повозкой. Приам следовал за ним в конной колеснице.

Троянцы не спешили закрывать ворота. Они провожали взорами и царя и его спутника, пока те не скрылись из глаз.

Они вступили в царство призраков. Неверный свет, размешанный тьмою ночи, мрак, проколотый огоньками звёзд, холодный воздух — и во всей этой зыбкой смеси — вставали видения, тени давным-давно отгоревшей жизни. А на тысячелетние пласты древности накладывалась свежая кровь, сотни духов только что поражённых воинов, страсти которых ещё не отбурлили, не успокоились.

Прозрачный мрак. Белые тени.

Миновали высокий холм — огромную гробницу Ила.

— Напоим животных? — тихо спросил Идей, и Приам натянул вожжи.

Подвели мулов и коней к зыбкой серебряной поверхности. Животные припали к воде. Приам вздрогнул: он увидел, будто с его конями призрачные стада мёртвых коней пили холодную влагу.

И тут вестник заметил, как звёздный мрак сгустился и оттуда, из этого сгущения, выступил кто-то, словно он сам был частью ночного пространства.

— Осторожнее, царь, — предупредил Идей. — К нам приближаются. Решайся: или бежим в Крепость, или остаёмся, чтобы молить о пощаде.

— Остаёмся, — ответил Приам.

Меж тем густая тьма растворилась и выпустила неведомого воина. Он хорошо видел стариков — и нападать не собирался; копьё вонзил в землю, щит закинул за спину и приближался открыто и не торопясь.

— Мир вам, — сказал он так странно, как будто это сама Ночь обрела форму и заговорила с людьми.

— Мир вам, почтенные старцы. Кто вы, и почему покидаете Священную Трою? Поистине, велика должна быть нужда, если она заставляет вас выходить навстречу опасности.

— Мы послы, — отвечал Приам. — Направляемся к Пелиду Ахиллу. Мы рассчитывали подойти к его стану незамеченными под пологом ночи. Конечно, это опасно, но днём такое вообще невозможно. Однако ты заметил нас.

— А я, было, подумал, что вы бежите из Города. Это было бы понятно. Великого воина потерял Илион: Но если вы послы, то вам повезло. Я дружинник Ахилла, и провожу вас к его шатру. Он уважает стариков и священный сан посла. Тем более это относится к тебе, благородный старец. Видом своим ты во всём подобен моему отцу.

— А кто твой отец?

— Благородный Поликтор.

— Мм… Знаю. Славный был воин. Вступишь в мою колесницу?

— Если позволишь.

Подхватив копьё, воин поднялся на колесницу, принял вожжи и уверенно погнал лошадей вперёд. Видно было, что он легко разбирается в тёмной дороге, среди теней, мрака и звёзд.

Нечеловеческое спокойствие и мощь исходили от возницы; закованный в бронзу, он двигался легко и непринуждённо, словно броня была игрушечной.

Показался сигнальный огонь. Он стремительно приближался и вскоре, будто во сне, Приам увидел небольшой ров и вал, увенчанный частоколом из мощных брёвен и рассеченный посередине воротами.

— Кто идёт?

— Гермес! — ответил вожатый (и, обратившись к Приаму), — слово на выход: «Афина», — затем бросил часовым: — Открывайте засов. Тайные посланники к самому Ахиллу.

Заскрежетало огромное бревно, размыкая ворота, медленно, со скрипом разошлись деревянные полотна. И колесница Приама въехала во внутренний двор, а вслед за ней и повозка Идея.

Ворота снова захлопнулись.

Приам оглянулся, потом окинул взором всё укрепление и вдруг схватился руками за голову, как от неожиданной боли. Потом поднял глаза и сказал с каким-то затаённым ужасом:

— Я вспомнил. Я уже был здесь, видел всё это, — и вонзил взор в своего спутника. — Я знаю: Ты — не человек!

— А кто же я? — шепнул таинственный воин.

— Ты — Гермес Эриуний, Бог и вестник Богов!

— Правильно ты сказал… И о том, что ты уже был здесь однажды — тоже правильно. Мы решили ещё раз совершить действо. Жестокий замысел, но приходится смириться. Забудь о том, что я тебе сказал.

И он достал из-за пояса жезл и коснулся им царского лба. Приам удивлённо встряхнул головой и огляделся, словно припоминая, кто он и зачем здесь оказался. Вожатый подтолкнул его:

— Не теряй время. Быстро иди к Ахиллу.

Приам посмотрел в сторону шатра, а когда вернулся взором, рядом никого не было. Царь отшатнулся. Это внезапное исчезновение было страшным. Гермес мгновенно растворился в ночи, остался лишь гулкий, пронизанный звёздами, одушевлённый Мрак.

Царь обратился к шатру и направился ко входу; тело его содрогалось. Ночь веяла дыханием смерти. Приам чувствовал сквозняк: смерть веяла, касаясь лба и щёк — и это ледяное веяние заставляло стынуть сердце.

Старик двигался точно во сне, как тогда, в ночи путешествия к мёртвому озеру Мнемосины. Движения замедлились, время сгустилось и стало вязким. «Может быть, я уже в Аиде?» — подумал царь.

Свет пробивался сквозь полог.

Приам задержал дыхание и отвёл рукою плотную ткань.

Ярко пылал огонь. Бронзовые светильники слепили глаза. Посреди просторной комнаты стоял переносной стол, трапеза подошла к концу, но хозяин ещё не поднимался из-за стола.

Приам стремительно подошёл, и, на глазах онемевших от неожиданности воинов и служителей, опустился на колени.

— Вспомни своего отца, Ахилл! — простонал царь. — Вспомни царя Пелея!

Полулежащий вождь в оцепенении глядел на пришельца. Перед очами его души развернулся призрачным свитком оставленный мир: родной дом, отец, море: Он сидел, вспоминая, словно в зыбком тумане, и почти не слышал слов старика.

И вдруг затмение отступило.

Ахилл глянул огромными живыми очами.

— Я знаю тебя, — сказал он. — Ты — Приам, царь Трои. И я знаю, зачем ты пришёл. И уж верно не сам собою явился ты сюда, сквозь охрану и укрепления. Тебя кто-то проводил. И я даже знаю, кто.

— Боги судили дожить мне до этого дня! — в исступлении вскричал Приам. — Я должен целовать руки убийцы моих сыновей!

— Да не будет этого! — Пелид оттолкнул старика, резко поднялся и, одновременно, поднял Приама с колен.

— Встань, царь. Я знаю, ты пришёл за Гектором. И мне кажется, что ты уже был здесь однажды. А ты — помнишь ли эту сень? Помнишь этот огонь, этих людей?

— Не может быть… Нет, не пойму! Мысли путаются.

— Все мы — заложники Рока. Боги играют в кости, а мы — только фишки в игре. Я не ропщу. Просто мне горько. Эй, подайте ложе царю! Вина!

— Я не сяду, пока…

— Нет сядешь. Я хозяин этого дома, а ты гость. Может быть, у вас в Асии принято командовать в чужом доме. А у нас нужно слушать хозяев, тем более — если ты пришёл как проситель. Я ненадолго оставлю тебя; нужно сделать распоряжение насчёт: ну, ты знаешь, насчёт некоторых дел. Дайте гостю воды омыть руки.

Гектор лежал на земле и улыбался. И что-то дивное, что-то страшное свершалось над ним. Чему улыбался он? Была ли это улыбка трупа? Или какая-то непонятная жизнь таилась в этой поруганной израненной плоти? Какая мысль пробивалась сквозь пыль, сквозь бледный лик таинственного мертвеца, не тронутого тлением?

Заскрипели небесные сферы — и остановились: Его отпускали. Да, отпускали: И не очень было понятно, кто отпускал и куда, но главное — кончалось это ужасное кружение. Поднимался стеклянно-слюдяной купол, и душа отлетала в неизведанное, во мрак, сбрасывая неслыханную, нечеловеческую тяжесть, страшное земное давление.

Воины подняли мертвеца, положили на доски и омывали прозрачной чистой водой. Принесли вина, принесли воскомасти́х — благоуханные мази, чтобы закрыть язвы от ран и ударов, принесли тонкие дорогие ткани, чтобы завернуть омытое и приготовленное тело.

В безысходной тоске сидели друг против друга Ахилл и Приам. Не веселила Приама пышная трапеза, кусок не шёл в горло. И Ахилла не радовал богатый выкуп. Он сам пересчитал, осмотрел всё и принял; только два покрова отделил: обернуть прах Гектора.

Слёзы выступили на глазах Пелида. Вспоминались царю Ахиллу родные края, отец, мать, родина, которую он уже не увидит. Жизнь уходила, утекала, как песок из горсти. Он это чувствовал. И смертное томление начинало терзать его могучую душу.

И Приам тоже плакал — бессильными старческими слезами.

— Зачем, зачем? — тихо повторял он.

— Что?

— Зачем мы сидим здесь? Зачем всё это: корабли, войско, осаждённый Город? Что это может изменить?

— О царь: Если бы всё можно было объяснить словами! На этих полях решается судьба мира. Будет ли главенствовать Асия или Европа скинет давнее ярмо и обретёт величие и блеск? Разные народы — и кто-то должен уступить. А почему и зачем это нужно — кто объяснит? Война появляется из ничего. Почему европейцам нужно было вышвырнуть азиатов из их земель? Я не знаю. Но это свершится.

И горел огонь, и стояло в чашах вино, точно жертвенная кровь, и царил под сводом странный уют воинского шатра. А вокруг во мраке лежал стан, тихо было и недвижно. Но Мрак был наполнен жизнью, дыханием; не только потому, что изредка блестело оружие, но оттого, что Ночь была одушевлена — и в этой гулкой прозрачности дух легко воспарял ввысь, оглядывая разом и шатёр, и лагерь, и троянские поля, и чернеющий вдали Илион, и огромное живое море. И Селена светила и плыла вверху среди сонмища звёзд.

— Асия, Европа… Какая бессмыслица! Это всего лишь слова. Разве можно воевать из-за слов?

— Слова, говоришь ты? Но слова — очень дорогая вещь. Это страшная сила и очень дорогая вещь. Дороже человеческой крови. Дороже золота даже. Воевать из-за слов, говоришь ты? Но, в сущности, все войны начинались из-за слов. В одном слове заключается чудовищная сила, может быть — даже сила исполинской земли. Вслушайся в это слово: Асия…

И тяжёлым ладаном повеяло: египетские колонны, ассирийские рельефы, Вавилон и Персеполь, и Финикия, и громадный Храм Иерусалимский, — прошлое и будущее — предстали в благоуханном дыму.

И чернело вино, как жертвенная кровь, и клубился дым у потолка, и горел огонь, отражаясь в стекле, деревянных стенах, заставляя гореть пурпуром старый ковровый ворс, а бронзу — сверкать золотыми бликами.

А башни Кремля стояли за окнами, словно кубки с тёмным вином. И Марк поднялся и глядел в окно, а Бэзил сидел в кресле, вслушиваясь в отзвучавшие слова.

Ночь.

Время.

Звёздный ковёр.

Было тепло, воздух окутывал, словно покрывало. Но не спалось Приаму. Их положили на пороге Ахиллова шатра, постлали мягкие ложа, укрыли тёплыми шерстяными покровами, но ни царь, ни Идей не спали. Хотя Приам был утомлён грустной беседой и вином — сон не шёл к очам.

Что-то должно было произойти, и Приам ждал. Грезил и ждал. Так они лежали, не в силах заснуть, пока таинственный голос не сказал из Мрака:

— Чего ты ждёшь?

Надо было уходить. Оставаться во вражеском лагере до утра опасно. Приам встал, и одновременно, ничего не спрашивая, поднялся Идей.

— Давай собираться. А то мы загостились.

В безмолвии они быстро впрягли коней и мулов.

В безмолвии пошли к выходу.

У ворот их остановил голос стражника, но Приам сказал ключевое слово — Афина — и затем добавил: — Открывай. Мы торопимся.

Ворота с трудом растворились, Приам встал в колесницу и поехал первым; вслед за ним шла повозка Идея.

Ровная долина отсвечивала серебром, и по ней прямым путём двигались две большие крылатые тени: впереди упряжка Приама, а сзади — повозка с мёртвым Гектором.

Тело лежало, укутанное, и лишь открытый лик светился в сиянии Луны, голова чуть покачивалась, и еле заметно шевелились кудри.

И следом за колесницей и повозкой двигался неясный гул: будто шум ветра, будто голос моря. Или это гудело рассекаемое время?

Глухо стучали копыта, и медленно вырастала на горизонте огромная тень — Троя.

Город мёртв.

Городу тысяча лет.

И мёртвого воина везли в мёртвый Город.

И удивительная, торжественная тишина стояла кругом: как во время священнодействия.

Поле напряглось и вдруг наполнилось толпами, словно огромная долина Иосафата. Всё было совершенно пусто, безмолвно, — и одновременно ощущалось присутствие двух неисчислимых толп. В молчании стояли они и провожали движение Приама и повозки с убитым воином. Смотрел таинственный монах и молодой священник, и приказчик в польском кафтане. Смотрели купцы и архитекторы, историки и художники — дружина Хранителей, и живых, и мёртвых. И сотни, тысячи людей сошлись и безмолвно приветствовали и благословляли погребальный бег.

Это был триумф.

Это было невероятное торжество, грозная и страшная победа — без рукоплесканий и криков, но, тем не менее — ощутимая и реальная. Победа — кого? Над кем? Непонятно, и потому — страшно.

И четыре тысячелетия собрались, чтобы встретить мёртвого Гектора.

Вывихнутое пространство становилось на своё место. Круг размыкался.

Скрипели кованые ворота Коломны. Илион готовился принять своего царя: сверкнул факел на Скейской Башне, потом другой, третий, и ожил во мраке высокий каменный улей — Священная Троя, и гулко зазвучала круглая броня её стен.

Книга двадцать первая. ПОГОНЯ. СОКРОВИЩЕ

— Как они нас засекли?! — орала Виола. — Уму непостижимо!

— Я говорила: нельзя было ехать на своей машине, — мрачно заметила Ирэн, и голос её не сулил ничего хорошего.

Драндулет Бэзила нёсся из последних сил, а сзади шёл милицейский «жигуль». Когда менты поняли, что мы заметили их и пытаемся оторваться, «жигуль» набрал скорость, собираясь идти на обгон.

Свою цель мы уже проехали, впереди был щуровский мост.

— Разворачивайся, и иди на таран! — приказала Ирэна.

— Ну, сейчас! — прошипел Фома сквозь стиснутые зубы. Машину занесло и развернуло.

— Не посмеют, сволочи, отвернут, — сказала Виола.

— Жми! — крикнула Ирэн.

Девчонки сидели позади нас.

— Август, пригнись!

Я сполз и вжался в сиденье. «Москвич» нёсся вперёд, а перед ним летела невидимая стена ненависти, исходящая от наших ведьм. Всё это произошло в одну секунду. То ли менты сдрейфили от вида несущейся на них безумной машины, то ли почувствовали эту страшную прозрачную стену, но «жигуль» отвернул (мы едва не царапнулись о него), выехал на обочину, врезался в фонарный столб и полетел, переворачиваясь под откос.

— Сворачивай к нашим, — сказала Ирэн. — Если Рома не пригнал папину «Победу», я не знаю, что мы будем делать.

Но опасения её были напрасны. За железнодорожным переездом, у высоких готических башен Старо-Голутвина монастыря притулился домик с обширным гаражом и двором, где уже ждали нас Рома Рабинович (прозванный за свои древневосточные экскурсы Харя Ромы) и отважный Игоряха.

Я сам выбрал их из коломенской тусовки, когда мы давеча ходили в гимназию Подаревской, и я уводил от костра двух греческих воинов. Правда, один греческий воин оказался Рабиновичем, а другой — Игоряхой Пантюхиным. Оба они были крутыми ребятами, но имели каждый свои недостатки. Рома удручал всех своими поисками абсолютной истины, а отважный Игоряха грыз ногти, хипповал, и постоянно ввязывался в драки с какими-то жлобами и гопниками, и поэтому периодически ходил то с подбитым глазом, то с рассеченной губой.

На сей раз на лбу у него светилась свежая ссадина. Он сидел в семейном «жигуле», который уже не раз выручал нас, а Рома пригнал папину «Победу».

Без лишних слов выкатились они, а мы на их место вкатили заслуженный бэзилов драндулет. Закрыли ворота игоряхины и разместились так: в хариной «Победе» сели Ирэн и я, а к отважному Игоряхе залезли Фома с Виолой. Мы поехали вперёд, а отважный Игоряха за нами.

На подъезде к щуровскому мосту Ирэна велела сбавить скорость и, открыв стекло, вслушалась в темноту.

— Там машина, — сказал Рома. — Менты, кажись. Может, тормознём, узнаем как там дела?

— Сколько их? — спросила Ирэн, когда подъехал Игоряха.

— Двое, — глухо ответил Фома. — Оба мертвы.

— Поехали, — сказала Ирэн. — Не будем осложнять себе жизнь.

Вот и всё, господа.

Вдруг откуда-то из темноты Вергилий прошептал:

— Они не стоят слов. Взгляни — и мимо.

— Да, — согласилась Ирэна. — Действительно.

Но с кем она согласилась? Или она тоже слышала шёпот?

Замелькал мост. Внизу сверкала начищенной сталью тихая и широкая Ока. По соседнему железнодорожному мосту побежали огоньки электрички. На коломенском берегу, словно призраки, реяли башни Старо-Голутвина. В Щурове поднимал византийский свой купол храм Троицы. А между ними сверкала Ока, вверху горела Луна, и над водою стучал поезд. А за спиною, под мостом, лежали мертвецы.

Скорость нарастала, и за плечами исчезла река и храмы, потом и Щурово исчезло в тонкой цементной пыли. И куда-то мы неслись, высвечивая фарами тёмный асфальт, а сзади гнались огни отважного Игоряхи.

Чем дальше мы уходили от города, тем хуже становился асфальт. Свернули куда-то, стало изрядно потряхивать. В голове мутилось от зловещих силуэтов, фонари кончились, оставленные позади, а в лунном свете окрестные леса и рощицы казались заколдованными. Миновали деревушку какую-то, и она казалась заколдованною и страшной, будто жили там двенадцать разбойников и атаман Кудеяр.

И тут, как ни странно, начал я грезить. Кажется невероятным, что человек может спать в такой обстановке. Но это был не вполне сон.

Похоже, мы въехали в какое-то особое пространство, которое само по себе грезило, потому что было наполнено призраками, а я просто воспринимал всё это. Не знаю почему: оттого ли, что окно было открыто и оттуда сквозило призраками, оттого ли, что пространство было расколото, и оттуда вытекал ветер времени, от которого сознание мутилось.

И грезил я:

Впереди и сбоку справа — шло движение. Что это был за караван? Какие жуткие фигуры! — тени в чёрных кафтанах со зловещим поблескиванием топоров и рогатин в ужасающем лунном свете. Кто это? Призраки товарищей щуровского разбойника Голбина, которых он зарезал ради награбленного золота?

Куда они шли? Так же как и мы — искать потаённые подземные сокровища?

Мы подъехали ближе, и я с ужасом увидел, что эта вереница чёрных теней состояла из мертвецов. Они двигались слепые, с бельмами на глазах, и шарили в темноте руками и клюками слепцов.

Я взвыл от страха.

— Что? — спросила Ирэн, очень внимательно и спокойно глядя на меня.

— Мертвецы! — и я путанно проорал, что вижу.

— Не обращай внимания, — сказала Ирэн. — Это бывает в здешних краях. Они нам не нужны и совсем не опасны. Нам нужен караван. Военный поезд: конные повозки, понимаешь? Как увидишь — тут же скажи, — и углубилась в какую-то карту.

Скорость упала.

И перед машиной — и справа, и слева — увидел я бегущий по земле огонь. Он бежал струйками, пылал кострами на холмах, вспыхивал в оврагах, поднимая рой искр.

— Геенна! — воскликнул я содрогаясь. — Вот он — огнь неугасающий!

— Нет, — отвечала Ирэна. — Это мальчишки подожгли прошлогоднюю траву и пустили пал по земле. Здесь — так называемая реальность, а вовсе не духовный мир. Если ты присмотришься, то сможешь увидеть этих ребят. Они совсем непохожи на привидения, уверяю тебя. Сейчас мы минуем это место.

И действительно миновали. Зловещий огонь, перебивающий даже сияние луны, остался позади.

Тут Ирэна приказала свернуть на просёлок. И мы погрузились во тьму, хотя красное адское пылание всё ещё продолжало гореть в моём мозгу.

Чем дальше мы двигались по просёлку, тем страннее и страшнее становилась местность, как будто ехали по чужой планете. Луна горела невыразимо ярким светом, небо дымилось сонмищами звёзд. Впереди увидел я небо — настоящее, лишённое призрачных отсветов города, и впервые поразился его безмерности. И всё это — живое! Огромная Вселенная — жила и дышала, а мы были мгновенной частью её дыхания, мы — вместе с вечными звёздами.

Бездонная тишина обрушилась и затопила поля.

Хотя двигатели машин, казалось бы, должны были слышаться ещё громче во мраке и безмолвии, их одинокий стук лишь терялся, представляясь чем-то жалким и беспомощным.

Луна! Чёрное, поседелое от звёзд небо! Где-то там плыли, извиваясь реки света, загадочные потоки, направляющие пути человеческих жизней. Там, в бесконечных чёрных полях, бродили алмазные звери, и алмазные люди шли по берегам тех потоков.

А здесь, внизу, густела мгла. Она была не сплошной, а слоилась волнами, словно дым. Непонятное пугающее напряжение бродило в этих слоях. Должно было совершиться что-то чудовищное. И тут Харя Рома резко сбросил скорость. И было отчего! Перед нами, по земле, в оврагах и расщелинах загорелось какое-то зарево. Пламя вспыхивало зловещими полотнищами. И это уже не сельские ребята пускали пал, а если и ребята, то явно не сельские, а с рогами и хвостами.

— Стой, Рома! — завопил я. — Остановись совсем!

Машина тормознула, за ней другая. Цепенеющей рукою отворил я дверцу и, спотыкаясь, вылез во мглу.

— Куда ты? — спросила Ирэн, но через секунду и она, и Рома последовали за мной. Подошли Игоряха, Фома и Виола.

— Ну что же, — заплетающимся языком спросил я. — Это тоже ребята пал пускают по земле?

— Боже мой, что это такое? — воскликнул кто-то.

— Долина Иосафата! Всё поле усеяно костями!

И все после моих слов стали вглядываться во тьму. Но никто не сказал, что я сумасшедший. Значит и они видели то же.

По всему огромному пространству белели человеческие костяки. Как будто страшная битва прошла здесь лет двадцать назад, и два войска с тех пор лежали непогребёнными.

Тут раздался тихий голос, и все мы содрогнулись:

«Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня посреди поля, и оно было полно костей, — и обвёл меня кругом около них, и вот весьма много их и вот они весьма сухи.

И сказал мне: сын человеческий! Оживут ли кости сии?

Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это.

И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! Слушайте слово Господне!»

Так говорит Господь Бог костям сим: вот Я введу дух в вас и оживёте. И обложу вас жилами и выращу на вас плоть и покрою вас кожею и введу в вас дух, — и оживёте и узнаете, что Я — Господь.

Я изрек пророчество как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошёл шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них.

Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырёх ветров приди дух и дохни на этих убитых, и они оживут.

И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошёл в них дух, — и они ожили, и стали на ноги свои — весьма, весьма великое полчище.

И сказал Он мне: сын человеческий! кости сии — весь дом Израилев. Вот они говорят: «иссохли кости наши, и погибла надежда наша: мы оторваны от корня».

Посему изреки пророчество и скажи им: так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву, и узнаете, что Я — Господь, когда открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и вложу в вас дух Мой, и оживёте…»

Едва лишь Фома промолвил это, как лежащие на поле костяки поднялись. И два войска восстали, но не для битвы. В полном безмолвии они стояли, смешанные, азиаты рядом с нашими воинами. Они стояли, озаряемые отблесками, и смотрели вверх, где наливалась кровью Луна, и в вышине, над полем, стояло другое поле, заполненное бронзовыми латниками, а выше парил грозный каменный Город.

— Верую, Господи! — заорал Рома срывающимся голосом. — Прости меня, Господи, за идолопоклонство! Я просто не знал, не видел!.. Верую во Святую Троицу и воскресение мертвых!

Тут отважный Игоряха заговорил нараспев, иногда переходя на пение и время от времени запинаясь:

— Ныне отпуща… отпущаеши раба Твоего, Владыко… по глаголу Твоему с миром: яко видеста… яко видеста очи мои спасение Твое… свет… свет во откровение язы́ков и славу людей Твоих, Израиля.

И едва только он это промолвил — исчез верхний каменный Город. Потом исчезло бронзовое войско. А потом и нижнее войско растворилось во мраке. Мы стояли, охваченные тайной, точно каким-то невидимым дымом, пока не начала просвечивать бледная Луна.

— И охота была тебе, Фома, читать Иезекииля? — пробормотала Ирэн. — Как будто мы сомневаемся в твоих познаниях. Когда ты прекратишь мешаться в дела, в которых не понимаешь?

— Дело не во мне, Ирэн, — мрачно и очень спокойно ответил он. — Дело не во мне, а в тебе. Я, быть может, и не понимаю некоторых дел, но, кажется, это к лучшему? Ты вон понимаешь: недавно убила человека, сегодня — ещё двоих. Ты на грани сатанинской пропасти. Ещё один шаг — и ты себя погубишь своим пониманием, и всех нас заодно. Так что это не мне нужно прекращать, а тебе — оставлять игру в кости со Злом. Диавол — шулер по определению. И тебе никогда не обыграть его. Остановись, подумай, пока жива!

Ирэн ухватилась за голову обеими руками.

— О несчастье! — простонала она через несколько секунд. — Дело зашло слишком далеко и, похоже, ты прав. Но мы не смеем, не можем вылезать из этого дела, не закончив его! Как же поступить, о Господи?

— Где мы? — спросила Виола.

— На рязанском берегу, — отвечала Ирэн. — Здесь всё пропитано кровью. Эти видения: монголы, русичи — неспроста. Здесь действительно без счёта воинов полегло. Страшные, языческие места: Здесь поклонялись Перуну аж до XIII столетия, людей приносили в жертву. Так всё напряжено — ужас. И как только люди умудряются жить в таких местах?

Она достала карту и долго всматривалась в неё при свете луны.

Всматривалась и озиралась. Но время шло, и она ничего не могла сказать. Потом вдруг пошла назад и вскарабкалась на «жигуль», на какую-то штуковину, укреплённую сверху. Долго она оглядывалась окрест. Потом сказала:

— Есть ли у кого зажигалка или спички?

— У меня есть потайной фонарик, — ответил отважный Игоряха.

— Давай сюда.

Он протянул ей фонарик, и она принялась рассматривать план под синим лучом, от которого страшные отблески ложились на её лицо и руки.

Наконец Эйрена медленно опустилась на землю.

— Нам нужно проехать около полукилометра. Но очень медленно.

И вдруг закричала в звёздное небо:

— Господи! Ты всё видишь! Ты знаешь нашу немощь! Вот, мы запутались, но Ты можешь помочь. Дай нам силы найти этот проклятый Пояс и вернуть его! А я больше никогда не буду колдовать. Да отсохнет десница моя, если я не сожгу все ведовские книги и рукописи! Всё, всё уничтожу, и приборы алхимические, и рукописи! Всё! Всё! Но только помоги, Господи!

И села в машину, а за нею и все остальные уселись. С трудом завели машины и поехали в слоистую тьму, в низину, где плавали серебристо-прозрачные волны, точно водоросли в ночном море… Мы ехали, а казалось — стояли на месте.

И тут вдруг повеяло таким холодом, что я закостенел. Это даже не мороз по коже, это какая-то сплошная стена льда обрушилась, и всё онемело, и сердце остановилось.

Впереди я увидел движение каравана: повозки конные, бредущие рядом усталые воины. Они были тут, в нескольких метрах, но будто сильный туман размывал их фигуры, скрадывая движение гружёных повозок.

— Ирэн, — тихо сказал я. — Вижу караван.

— Останавливай машину, — так же тихо сказала Эйрена Роме.

Мы шли за ними след в след; огромные глыбы мрака сложились в прозрачный корридор — и мы двигались внутри чёрной галереи: перед нами — повозка (чёрные, закованные тяжёлой грязью колёса), за которой шли склонённые усталостью латники, а дальше, в тумане, угадывалась ещё одна повозка, и ещё…

И непонятно было: то ли священные сокровища увозят из осаждённой Трои, то ли из Коломны везут краденое золото, в котором таится частичка древнего Илиона.

В ядовитом весеннем воздухе шелестели египетские свитки Путеводной книги мёртвых.

Слышалось греческое придыхание.

Шумело море.

Гермес…

Троя!

Призраки лились рекой, но что-то необратимо изменилось в их потоке. Это уже был не сквозняк времени, бесконечно терзающий безысходный водоворот. О нет! Круг разомкнулся, и бесплодное вращение стало иссякающим потоком. Так выходит лёгкий газ из пробитого цеппелина. Поток ещё хлещет, но падение неизбежно.

И мы были в центре этого потока!

Он рвался через прозрачный коридор, сложенный из глыб мрака неведомыми и страшными архитекторами. Куда вёл он? В Ад?

Внезапно тоннель кончился.

Вот как это было: впереди образовалась туманная стена; и я не столько увидел, сколько почувствовал её. И вот — повозка призрачного каравана, кони и люди, один за другим уходили в эти врата, бесследно исчезая из глаз.

Предпоследняя телега уехала во мрак. Ушли и воины, шедшие за ней. А затем — замыкающая повозка исчезла: сначала лошади, потом передние колёса, гружёный корпус, а потом и латники-копьеносцы. Всё было похоже на сон, и лошади и люди двигались точно в полусне.

И вот, едва лишь они скрылись за туманной стеной, как и сама стена бесследно исчезла.

Я оцепенело остановился. Передо мной лежало чистое поле, в лунном свете рядом угадывалась небольшая балка, вдали темнел лесок. Всё растворилось в единый миг.

Илион и ведьмовской семнадцатый век, и два войска, и страшные языческие огни, Перунов бор и татарское пепелище — всё это исчезло одним махом, и остались только мы шестеро посреди безмолвной рязанской земли и звёздная ночь.

— Они исчезли… — прошептал я. — Здесь была туманная стена, вот здесь. Они вошли в неё и исчезли.

— Если слепой поведёт слепого, то оба упадут в яму, — сухо заметил Фома.

Яма.

— Да! Здесь должна быть яма! — вскрикнула Ирэн. — Рома, Игорь, быстро берите заступы из машин и ступайте за ним.

— Погодите, — сказал я. — Не надо никаких заступов. Золото здесь, я это чувствую. Мне надо выйти из себя.

— Ребята, держите его, — быстро сказала Ирэн.

И пока меня держали, я выступил из тела и прошёл эту невидимую стену. Я снова увидел их, эти повозки, но они уже ушли довольно далеко и почти совсем пропали из виду. Впрочем, шут с ними, с повозками. Я чувствовал, что с одним из латников сейчас произошло то же самое, что с этим нелепым Долоном. Он просто-напросто срезал мешок и спрятал его где-то поблизости. Не нужно ничего копать, не нужно расколдовывать створы от Пятницких ворот и рыться в золотой и серебряной коросте. Надо просто увидеть его.

Я тихо и осторожно шёл по долине, всматриваясь в траву, поблескивающую от влаги. И увидел тёмный куст, и подошёл к нему, как будто зная, где мешок, словно сам его туда положил. И почувствовал тяжесть в руке. Поднял. Разорвал холст. Под светом луны холодно блеснула золотая змея.

Я повернулся и быстро пошёл назад.

Очнулся я на руках наших верных друзей.

— Отпустите, заразы, больно. Чего вцепились?

Они отпустили, и я тут же свалился под тяжестью мешка.

— Где Пояс? — спросила Ирэна, опускаясь на колени рядом.

— Вот. Чего, не видите, что ли? — ответил я, протягивая находку.

— Готов. Можно ноль три вызывать, — вздохнула Виола.

— Какое ноль три?! Вы что, ослепли?! — разозлился я.

— Погоди Август, — сказала Ирэн. — Ты точно видишь Пояс?

— Ну да, вот он, в мешке.

— Это духовный образ… Смотри, держи его и не урони. Ребята — тащите его.

Меня подняло и потащило над землёй, сквозь коридор, к пылающим огням.

Они были живые.

Это горели глаза машин.

Книга двадцать вторая. СОЖЖЕНИЕ

Погребальный сруб возвышался, точно башня. Девять дней возили для него деревья с окрестных вершин.

Девять дней оплакивали Гектора илионские женщины и плакальщики, девять дней прошло с того тёмного утра, когда Кассандра увидела с Башни колесницу Приама и повозку Идея, на которой покоилось тело троянского полубога.

Народ Илиона сбежался на призыв колдуньи, ворота распахнулись, и люди вышли из Города огромной толпой, так что едва могла въехать в Акрополь повозка с мертвецом.

Девять дней дал Ахилл на погребение Гектора — той горькой ночью, когда они с Приамом встретились, волею Гермеса, в стане мирмидонцев.

И пока девять дней женщины выли над Гектором, пока его оплакала жена, и мать, и невестка — Елена, в эти девять дней Кассандра стояла на Скейской Башне и смотрела, как напротив каменной твердыни растёт другая башня — деревянная. Стволы дерев свозили в пустынную и выжженную долину Трои с отдалённых соседних гор, где лес вырастал, вскормленный горными туманами, прохладой, росой и свежестью.

Оттуда, где в скальных расселинах текли прозрачные ледяные ручьи, свозили срубленные деревья в жаркую, раскалённую, вытоптанную конями и пехотой пустыню. И прозрачная свежая смола, вытопленная лучами солнца, стекала по бокам и по срезам брёвен, так что благоухание возносилось к небу, точно кто-то курил ладаном.

И пока складывали погребальный сруб — девять дней душа Гектора проходила подземное судилище у берегов Ахеронта.

Медленно текли чёрные волны.

Гектор стоял на берегу, на белом песке и смотрел, как движется ледяная Река, поднимая над волнами призрачный пар. И оттуда — с того берега показалась чёрная лодка. Гектор знал, что это за ним.

Он стоял на белом песке и глядел на лодку с еле заметной улыбкой. Бесконечная боль ушла, осталась в прошлом, было легко и спокойно.

Сзади захрустели шаги.

Гектор обернулся, его хитон повеял белыми складками.

Навстречу шла Кассандра.

— Здравствуй брат.

— Здравствуй сестра. Разве ты уже?..

— Нет. Но ты знаешь, я часто здесь бываю. Это совсем не так сложно, как думает большинство. Душа может оставлять плотскую оболочку. Избранные люди владели этим искусством издавна, тысячи лет назад. Поначалу бывает очень страшно. А потом начинает нравиться и без этого уже сложно жить. Хотя что я говорю! «Жить» — это вообще совсем неинтересно. Здесь не то, чтобы лучше, чем там, но, по крайней мере — полнее. Здесь приходит понимание, такое, что словами выразить невозможно. Ты уже понял?

— Да, — отвечал Гектор. — Но зачем ты пришла?

— Попрощаться с тобой. Узнать участь.

— Мне обещали Поля покоя.

— Это много. Это очень много… Тебе ничего не жаль там, позади?

— Нет. Я слишком устал жить. Я сбросил камень с плеч, и обратно его не возьму. И самое главное: когда умираешь, очень сильно меняешься. Очень сильно.

Он снова повернулся к Реке, к той лодке, что так медленно шла.

— Скоро ты будешь там… — сказала Кассандра. — Мы уже приготовили большой костёр, твоё тело сожгут и похоронят.

— Скорее! — сказал Гектор, опуская голову на грудь.

В воздухе росло невидимое напряжение.

Гермес приближался.

Погребальный костёр был высок — выше человеческого роста; пришлось даже придвигать лестницы к срубу, чтобы достойно снарядить мертвеца.

И поверх, на широкой и ровной площадке, поставили роскошно убранное ложе, а по краям лежали заколотые жертвенные овцы; жертвенной кровью были обагрены боковые брёвна сруба.

И раскрылись ворота Скейской Башни, процессия шла из ворот, и по обе стороны дороги стоял народ. Несли Гектора, носилки его были убраны пурпуром, багряница словно горела, закрывая всё тело кроме головы, а на голове сверкал золотой венец, бросающий ослепительные блики на прекрасное лицо и вьющиеся кольцами расчесанные кудри.

Кассандра смотрела с Башни и видела — не только остротой зрения — но и духовным взором — как положили носилки на ложе.

Рядом поставили кувшины с вином, блюда с едой, дорогую утварь, оружие. Ослепительное солнце изливалось неистовым ливнем огненных стрел, горело в золоте, серебре, пурпуре, жертвенной крови.

И спросил Гермес Гектора:

— Ты хочешь увидеть костёр?

— Да, — ответил герой.

Бог повёл чёрным плащом, пространство стало прозрачным.

Они стояли вдвоём около костра — чёрный бог и герой. Гектор задумчиво и пристально смотрел на свой труп, лежащий на пышном ложе поверх костра.

Андромаха: «Слишком рано ушёл ты, Гектор, слишком рано! Теперь Илион обречён, и мы с твоим сыном обречены на рабство. На рабство? А, может быть, победитель-ахеец разобьёт ребёнка твоего, швырнув его со стен Трои?»

Гекуба: «Сынок мой, любимый сын, как ты красив! Сколько моих сыновей погибло, сколько продано в рабство после плена — и никто из них не был так отмечен Богами. Ахилл по земле колесницей влачил твоё тело — а ты не изменился, не обезображен…»

Елена: «Ты мёртв, благородный Гектор! Защитник мой, единственный в Илионе, кто за всё время не сказал мне ни единого худого слова…»

Гектор стоял, глядя на громаду брёвен и на своё тело посреди неё.

— Огня… — прошептал он, но его никто не слышал.

Но вот подошёл Приам. По узкой тропе, оставленной для него толпой народа, он проследовал к помосту и поднялся на него.

А по другую сторону готовился другой костёр — в ином тысячелетии и в другой стране, и если в Трое день начинался, то у того костра солнце уже склонялось к закату. Кассандра отвела глаза от погребения Гектора и всмотрелась туда, за предел.

Посреди Города, за тёмно-красными зубчатыми стенами, рядом со златоглавыми храмами, в цветущем зелёном саду, в отдалении, чтобы не обжечь деревьев, была выкопана большая могила, накрытая перекрещенными железными прутьями. А рядом громоздился огромный штабель книг, рукописей, тетрадей, свитков, диковинной посуды, одежд, таинственных досок, мешков и сосудов с травами.

Чуть поодаль в роскошном покойном и просторном кресле сидел царственный властитель этого сада.

А ближе к могиле и сложенным близ неё книгам стояли двое юношей и две девушки, и в руках у одной из них горел огонь.

— Гектор! Слышишь ли ты меня? — сказал Приам.

Гермес…

— Он слышит. Говори.

— Гектор! Теперь мы уже ничем не можем помочь тебе. Это последняя почесть, какую мы способны воздать. Может быть, тебе всё равно, сын мой, но я должен сказать это. Ты был стволом Трои, колонной, подпирающей высокую кровлю великой святыни. И вот теперь тебя нет. И очень возможно, что вместе с тобой погибнет и Город. Но мне бы хотелось, чтобы ты знал — всё равно Илион и ты — неразлучны. И если кто-то из Города спасётся — он всегда будет помнить о тебе. И где только ни произнесут имя Илиона — там же вспомянут и тебя. Прощай.

— Огня! — сказал Гектор.

Но царь не слышал его.

— Успокойся, — обратился к воину бог. — Теперь уже скоро.

И тут Приаму подали факел.

— Господи! — сказала Ирэна. — Вот я отрекаюсь от прошлого. По обету, данному мной, я расстаюсь с ведовскими средствами. Пусть огонь истребит секретные орудия, позволяющие вторгаться в области Зла. И пусть никто отныне их не увидит, пусть скроются они с глаз.

— Апофеоз войны. (Август).

— Натюрморт с аттрибутами искусств (Фома, усмехаясь).

— Наверное, не одно десятилетие прошло, пока всё это было собрано… (Бэзил). — Всё-таки волхвы с востока…

Фома успокоил:

— Не жалейте. Магия — одна из дверей зла. Ирэн правильно сделала, совершив обет.

— Прощай! — сказала Эйрена и поднесла огонь к вороху бумаг и вещей на железных прутьях.

Царь протянул руку, в неё вложили факел. Приам стал обходить сруб по кругу, поджигая хворост у подножья. Огонь охватывал сухие ветви, вспыхивал, золотыми струйками тянулся вверх, бежал по брёвнам. Священнодействие совершалось в полной тишине, слышался только треск огня. Но жар солнца пока ещё был горячее костра. Брёвна всё никак не разгорались, только смола закипала и капала. Прошло несколько минут. Занялись, наконец, мелкие дрова, пламя загудело, полыхнуло, поднялось, точно прозрачный парус.

Гектор смотрел, не отрываясь, на свой труп, чётко рисующийся поверх ложа на фоне синего полотнища илионского неба. Потом воздух задрожал, пошёл зыбкими слоями под воздействием жара. Со стороны казалось, что тело оживает и движется. А когда пламя вскинулось, заревело, когда раскинулся парус огня — тело скрылось из глаз. И Гектор снова опустил голову на грудь.

— Кажется пора? — спросил Гермес.

— Я готов, — отвечал Гектор.

Воздух вокруг них стал зыбким, как от огня, и они исчезли. Впрочем, никто не заметил их исчезновения, только Кассандра.

Она видела духовными очами. И скучным и постылым казался ей обыденный мир! И если ради такого зрения нужно стать сумасшедшим — мы наденем сумасшествие, как царский плащ!

В костёр падали таинственные книги, гадания и древние путеводители по той стороне: «Книга перемен», «Книга Орфея», «Деяния Джеди из джеда Снофру — во времена славного фараона Хуфу», «Вавилонские сокровища», «Халдейская магия», «Жизнь Аполлония Тианского», «Даипнософисты», не меньше дюжины хиромантий, несколько десятков астрологических свитков, волшебные лозы и причудливые узлы, «Опыты Альберта Великого», сочинения Парацельса, Нострадамуса, труды Иоханна Фауста, «Каббала» и сочинения поздних мистиков и духовидцев. Огонь схватывал бумагу, и она мгновенно вспыхивала багряными цветами, скручивалась и спадала чёрными розами вниз, в могилу.

Летели в костёр — магические чётки, старинные доски для общения с духами, чёрные одеяния, расшитые тайными знаками. Дерево, краски и ткани вспыхивали самоцветными блёстками. От брошенных в пламя трав исходил пряный, томительный и дурманящий аромат, волны его бродили по всему саду вереницами призраков.

И нарастал ровный и грозный гул: сначала его можно было принять за голос огня, но для этого костёр был слишком мал. Духовная энергия нагнеталась в воздухе, призраки беспокойно вьюжились и стенали. И всё слышнее становился гул: как будто рядом ревел огнём исполинский костёр.

И вот уже запылал весь огромный сруб, воздух тянулся в прогалах, оставленных между брёвен, тяга всё увеличивалась, и огонь поднялся, казалось, до самого неба.

И вскоре жар стал нестерпимым, он во много раз превосходил пылание Гелиоса. И народ стал отходить всё дальше и дальше от костра. Солнце проливалось, как раскалённая смола, и смотреть на огонь было уже невыносимо.

И троянцы начали постепенно уходить в Город. Главное было сделано: тело предали огню, а костёр будет пылать ещё долго.

Небо уже стало тёмным, Селена взошла, и только на западе алыми углями дотлевал закат, а небо над зашедшим солнцем переливалось синими, опаловыми, золотыми тонами.

Из дому пролегла дорожка света от горящего окна, а в полутьме, в молочных отблесках луны и багряных бликах заката, жемчужно мерцали гроздьями цветов таинственные вишни. А внизу, где темнее были сумерки, яркими рубинами горело кострище.

Давно была разбита и сброшена в могилу алхимическая посуда, почти сгорели деревянные предметы, но бумага ещё тлела, ещё тлели тяжёлые кожаные переплёты старинных книг.

— Они долго будут гореть, — сказала Ирэн. — Пошли в дом, помянем прошлое.

Мы были как в боевом шатре. За стенами шумел лагерь, войско готовилось к ночлегу. Горела свеча, и в её тихом мерцании из мрака выступали со стен бронзовые щиты, шлемы, мечи топоры. Или это отсвечивали бронзой рамы картин, посуда, металлические украшения?

Догорал камин, и мы сидели около тлеющих углей и говорили о Трое.

— Почему всякое большое дело заканчивается пожарищем? — спрашивала Виола.

— Потому что мир — огонь, и всё на огонь обменивается, — отвечал я.

— Ты всё мусолишь своего Гераклита, Август, — отозвался Фома. — Что ж, он великий философ — и только. По большому счёту, всё его учение сводится к доброму старому экпюросису — мировому пожару, после которого вселенная возникает заново. Жалкая и совсем неутешительная перспектива.

Тут мне стало немного обидно.

— Согласись, Фома, что философия — вовсе не успокоительное лекарство. А что до катастрофизма, то разве Библия не о том же самом толкует?

— Как ты наивен! Библия, прежде всего, говорит о вещах, не поддающихся уничтожению. О духе. Пойми: греческая философия и, прежде всего — нежно любимый тобою Гераклит — исповедуют какую-то дурную бесконечность, бессмысленно повторяющиеся жизненные циклы. Дубовая индоарийская идея!

— А у твоих семитов лучше?

— Да, лучше. Еврейство и христианство открыли миру линейность движения. Мир имеет смысл, он развивается! Он создан Богом в точке альфа и исчезнет в омеге в день Страшного Суда. Но духовное не будет уничтожено!

Ты пойми: ведь и Гектор, и Приам, и все троянцы — это никакая не сказка. Это реальные люди, которые и сейчас живы. И духовный образ Трои остался. Вот мы сидим сейчас: то ли в лагере воинском, то ли за стенами Трои. И как прежде громадны священные стены, и как прежде воины Города готовы к битве, и сверкают по стенам начищенные щиты и шлемы, латы и мечи. Неужели ты не видишь огней в очагах, не слышишь говора воинов, не видишь блеска оружия?

— Вижу! — отвечал я. — Слышу!

— А если видишь и слышишь, то должен понимать всё, происходящее с прошлого мая. Троя взломала время и расцвела ярким, но тщетным цветком. А сейчас этот цветок превратился в пепел и опадает, словно костёр там, в саду, — в таинственную могилу.

Разве все наши труды за этот год не были посвящены только тому — чтобы призрачный цветок отгорел и рассыпался скорее?

— Да… — сказала Эйрена. — Ты, Фома, прав. В нашей линейности произошёл циклический прорыв, некое турбулентное вспучивание времени. И сейчас оно угасает вместе с нынешним костром. Но, видит Бог, наше колдовство здесь ни при чём! Я, по крайней мере, здесь не виновата.

— Кассандра… — произнёс я неожиданно для самого себя.

— Что?!

— Кассандра готовит ковчег.

Тяжёлый, квадратный в плане, со стенками достаточно тонкими, чтобы не тратить слишком много драгоценного металла, но достаточно массивными, чтобы нельзя было легко согнуть или промять борта или дно, ковчег был накрыт пластиной. На крышке не имелось никаких изображений, кроме большого рельефного круга.

Он напоминал то ли солнце, то ли знак вечности, непрерывно повторяющегося хода времени.

Кассандра указала на него Приаму:

— Это лучшее, что есть в сокровищнице. Дорогая вещь, но теперь уже ни к чему беречь. И главное — она достойна героя.

— Неужели это не сон? — тихо сказал Приам. — Неужели я готовлю этот ларец для моего Гектора? — потом, очнувшись, кликнул сыновей и приказал вынести драгоценный короб из покоев на открытый воздух.

Ночь уже минула. Всё время, пока тьма покоилась над Илионом, горел костёр, и угли его переливались алыми рубинами. И Кассандра всю ночь глядела на огонь с Башни. Глядела и грезила, и чудился ей каменный Город и цветущий сад за алыми стенами, и костёр, в котором горели таинственные колдовские снасти. Это было так близко, так реально, что ей хотелось подойти и помочь огню. Она чувствовала, что с этим пламенем кончается бесконечное кружение, и она и все в Илионе обретут, наконец, покой.

Но вот кончилась ночь, и вместе с ней отошли и размылись видения… Она сошла в покои царя.

И заря затеплилась; Гелиос ещё не взошёл, но Селена уже нехотя уходила с неба — она превратилась в тонкую и прозрачно-бледную пластинку льда. На востоке голубело небо, утро веяло холодом.

В тесных улочках-ущельях собрался народ Илиона. Все уже знали, что рано поутру будет погребение.

Теснины ожили. В полутьме утра горел золотой отсвет: это несли ковчег. Его несли впереди, а следом за ним двигалась великая змея — толпа народа: воины, старцы, женщины. Все надели самые праздничные одежды, самое лучшее оружие. Блестела бронза, глухо алели бока больших винных амфор.

Разошлись ворота, и троянская змея заструилась из Илиона, и золотой венец горел на главе её — ковчег, несомый впереди.

Подошли к пепелищу, где некогда высился сруб. Он прогорел и обрушился, покрылся пеплом — седым и серым…

Принялись наполнять чаши и лить из них и кувшинов вино на кострище. Пепел становился багряным, чернел, можно было, не рискуя опалить ноги, ступить на то место, где всю ночь бушевал огонь.

А тем временем поодаль расположились боевые посты — на случай нападения ахейцев. Хотя Ахилл и дал слово, — но мало ли что могло произойти. Воины зорко всматривались окрест, сетуя про себя, что не могут участвовать в погребении.

Избранные воины, братья и друзья, вышли на середину кострища.

То, что было великим Гектором, превратилось в груду костей, полусожжённых, расколотых огнём, без всяких следов плоти…

Поднесли к центру костра золотой ковчег и сняли крышку. В ковчеге открылся и запылал ярким багрянцем свежий пурпуровый покров. В него, рыдая, стали собирать кости мертвеца, омывая их вином.

Умер великий Гектор.

И вся его мощь, вся его красота, вся его отвага, грозящая врагам смертоносным колесничным бегом — всё это собралось в тесном золотом ларце!

Начали рыть могилу.

Народу было много и дело пошло очень быстро, вскоре яма зияла, словно открытые врата, точно земля была огромной надвратной башней. И вот в эту отверстую дверь предстояло опустить славный прах.

Омытые алым вином кости укрыли пурпуровым покровом и замкнули верхней пластиной ковчега.

Один из воинов спрыгнул в могилу, и в его руки передали тяжёлый ларец. Медленно опустил он его, плеснул последний раз вина и протянул руки товарищам, чтобы те вытащили его. Груды земли посыпались в могилу, и в мгновение ока сверкающее золото скрылось из глаз.

Стали подносить и подкатывать огромные камни и закладывать яму — плотно и часто. Наконец, она исчезла, сровнялась с поверхностью земли.

Потом стали засыпать камни, подносить ещё и ещё землю; каждый стремился бросить хотя бы горсть.

И вот — быстро, как бы сам собой, вырос высокий курган.

Всё было кончено.

Непобедимое Солнце взошло, и уже начинал чувствоваться его жар. И, отдав последний поклон, люди пошли в Город, и вскоре никого не осталось снаружи, ни участников величественного обряда, ни стражников: один только громадный курган высился в безмолвной пустыне.

— Так погребли они конеборного Гектора тело, — сказал Фома, глядя в яму, где глухо дотлевали угольки.

— Хайре, — прошептала Виола.

— Прощай, Гектор.

Виола подставила большой стеклянный кубок, Фома наливал вино из бутыли, а Виола орошала красной (в темноте — чёрной) драгоценной жидкостью шепчущий пепел. Прошла минута. Всё угасло.

Ирэна и я стояли в глубоком раздумье. Бэзил был рядом, освещая работу большим и тяжёлым фонарём.

Железные прутья давно были отброшены. Фома и я взялись за лопаты, и вскоре от ямы ничего не осталось — только небольшой холмик отмечал место костра.

Бутылка вина вмёрзла в бочонок со льдом, как сатана в лёд Коцита.

Мы сидели за погребальной трапезой — как будто в парадном зале: дом Бэзила как-то необыкновенно расширился, почти совсем пропал. Вокруг нас восседали пышно одетые витязи; столы и ложа сверкали благородной бронзой, золотом и серебром. Поджаренное мясо, пронзённое вертелами, горами громоздилось на огромных блюдах, вино покоилось в больших сосудах-гидриях.

Поистине — это был дворец, богато убранный, сияющий деревом, бронзой, позолотой, украшенный древним оружием, а по стенам у него шли странные животные — какие-то синие кони, что ли?

За стенами пылал яркий день, но в каменном зале было сумрачно и прохладно, кое-где даже горели светильники.

И за нашим столом горели свечи. Вино закипело в бокалах и, когда в зале окончилась речь, и стало тише, Эйрена поднялась, и, держа в руке вино, сказала:

— Может быть, девушкам и неприлично говорить в таких собраниях, но в нашем времени и Круге это достаточно принято. Поэтому я скажу, и надеюсь, ни вы, ни великий Гектор не обидитесь на меня.

Что сказать? Уста умолкают, когда совершается тризна по великому вождю Трои. Но у нас в этот час скорби остаётся надежда. Ибо во всяком завершении есть начало чего-то нового. Ведь Илион — дело не только рук. Это ещё и деяние духа. Поэтому он никогда не истребится — даже если Гектор погиб, даже если стены его падут.

Всегда будут помнить Священную Трою, поток её бессмертия пробьётся сквозь толщу тысячелетий. И никогда не умолкнут предания о величии Города и о подвигах, совершённых здесь.

Век за веком будут приходить сюда люди, чтобы поклониться славному пепелищу и чтобы пытливыми руками проникнуть в его тайны.

Слава могучему Гектору!

Слава бессмертной Трое!

И она выпила вино.

И все вокруг выпили надгробные вина.

И вдруг я увидел Кассандру. Она прошла меж пирующих, как видение, и, подойдя ко мне, наклонилась и сказала что-то. Я оцепенел.

Тут всё померкло, остался только старый дом и стол, и горящие свечи. Бэзил протянул негромко:

— Да… Такое мне сейчас привиделось…

Виола усмехнулась как-то мрачно:

— Пари держу — что-то о речи Эйрены на илионской тризне!

— К нам придёт корабль, — сказал я.

— Какой корабль? — внимательно посмотрела Ирэна.

— Священный корабль из Египта. Сегодня ночью. Вернее — следующей ночью, потому что сейчас уже утро. Мне сказала об этом Кассандра, только что, на пире. То есть не сказала, а как-то передала свою мысль.

— Где их ждать?

— На кремлёвском обрыве. Я, когда увидел её, сразу вспомнил о «Блюдечке».

— Вы больны, — сказал Бэзил. — Вы всех нас заразили своей болезнью. Тем более что весной всегда идёт обострение.

— Май — жёсткий месяц, — ответил я. — Опасный месяц. Я всегда болен в мае. Как я прожил этот год и не умер? В голове не укладывается… Нет, не нужно мне было тогда подниматься на Башню!

Тут я услышал шум и обернулся. Там, за окном, вдалеке шумело море, и высился в долине озарённый жаркими утренними лучами курган, и горело ослепительной лазурью троянское небо.

Книга двадцать третья. КОРАБЛЬ

Бессонная ночь нас подкосила. Мы проспали почти целый день, первый раз проснулись в двенадцать, а потом опять завалились по углам, погружаясь в непонятное сумеречное состояние полудремоты. День длился, похожий на тягучие болота Колхиды, в ядовитых испарениях которой мерцало на дереве Золотое Руно, а спящий внизу дракон охранял его.

Наконец, часов около пяти все начали просыпаться и потихоньку сползаться в гостиную.

— После бессонной ночи слабеет тело: — простонал Фома, потягиваясь.

— Милым становится, не своим, ничьим: — согласился я. — Пойти, что ли причесаться?

— Ну зачем же? — съязвила Виола. — Ты такой красивый.

— Чай будете? — адресовался к нам Бэзил.

— Угу, — сказали мы.

Фома пил чай с молоком, а я с лимоном, по-русски. Тут Ирэна вышла:

— Ты ничего не видел, Август?

— В каком смысле?

— Что-то вроде вещего сна.

— Ох, я в последнее время столько всего видел! Но сегодня всё очень мутно было. А что?

— У меня такое ощущение, что мы должны им вернуть не только Илионский Пояс. Спасибо, Бэзил, — она приняла чашку, уселась в свой угол и, глядя оттуда рысьими глазами, добавила: — Мы им должны вернуть мумию.

— Как это может быть? — пробормотал Бэзил, растирая морщины на лбу.

— А как может быть вообще всё это, что мы переживаем в последний год? — спросил Фома. — Вряд ли есть смысл искать рациональное зерно в ненормальной ситуации.

— Ты хочешь сказать, что у всех нас одновременно крыша поехала?

— Шут её знает, поехала она или нет. Но хреновина в Коломне творится офигенная. И, кажется, она подходит к концу. И это просто замечательно. Особенно мне нравится предложение Ирэны отдать мумию. Честно говоря, я не знаю, как будет проходить этот процесс, но если царица покинет Коломну, нам всем будет только лучше.

— Тебя не пугают больше предчувствия вселенской катастрофы? — спросила его Виола.

— Нет. Всё уже кончилось. Была опасность, когда расцвёл ядовитый цветок. А сейчас огонь угасает, мы видим только угли.

— Как ты себе представляешь передачу? — на сей раз Виола обращалась к Ирэне.

— Логично было бы спросить об этом у Августа. Он у нас ясновидящий. Но в любом случае надо будет позвонить отважному Игоряхе. Как известно, мумия хранится у него в гараже на чердаке. То-то он обрадуется!

— А если Игоряхи не будет? — спросил Бэзил.

— У Фомы есть ключи от гаража. Но меня сейчас интересует другое. Мы тут за нашими хлопотами забыли о Поясе.

— Вот интересный будет процесс! — порадовался Бэзил. — Посмотреть, как будут передавать то, чего нет. Просто платье голого короля какое-то.

— Ну, Бэзил, что вы такое говорите?! Как же его нет, когда я его своими руками тащил?

— Хм. Вы-то его тащили, но его же никто не видит.

— Вот это-то как раз самое интересное: — задумалась Ирэна. — Знаете что, пан Август, несите-ка сюда этот свой: мешок.

— А стоит ли? — забеспокоился Фома. — Бог его знает, из какого он вещества. Может, прикоснёшься ненароком, а потом кондратий хватит.

— Бодрее, Фома! Где твой эсхатологический оптимизм? — с воодушевлением произнесла Эйрена. — Давай, Август, живее.

Я полез к себе в мезонин, вытащил из-под кровати старый красноватый кожаный мешок, которым пользовался ещё, кажется, дедушка Бэзила, и пошёл вниз. Там уже ждала Ирэна с плоскими весами в руках и Бэзил с какими-то датчиками.

— Ну и что? Это дедушкин портфель.

— Минутку, — Ирэн поставила весы на ломберный столик. — Ну-ка вытряхни это дело из портфеля прямо сюда.

Я перевернул портфель, и из него на весы выпал мешок.

— Матка Бозка… — шепнула Виола.

— Где же Пояс? — спросил Фома.

— Что-то я ничего не вижу! — добавил Бэзил.

— Но это странно, — сказала Ирэна. — Потому что твои весы показывают четыре килограмма. Август, подними мешок.

Я поднял.

— Ноль… — констатировал Бэзил.

Я опустил.

— Ёлки-моталки… Четыре, — Бэзил поглядел на свой датчик и добавил: — Фон спокойный. То есть, конечно, фонит малость, но в пределах нормы. Я не могу объяснить, что это за штуковина получается. Откуда берётся сила тяжести при отсутствии оптически фиксируемой массы? Если это — концентрированная энергия — то что её стабилизирует в таком случае?

— Сказал бы я, кто её стабилизирует, не к ночи будь он помянут, — Фома перекрестился и отошёл за камин.

— А ведь я его вижу… — Ирэн прищурилась. — Что это там поблескивает?

— Да это я давеча его разорвал, когда вытаскивал из-под куста. Надо же было глянуть, что это такое.

Ирэн наклонилось:

— Холст ветхий… Прошит и опечатан. Печать египетская.

— И что на ней?

— Ну, Виола, дружок, ты уж совсем хорошо обо мне думаешь. Я же не египтолог и не так чётко знаю иератическое письмо. Да и сохранность неважная. Давай, Август, вынимай его.

Я вытащил золотую змею сквозь дыру в мешке. Вернее, она сама вывалилась из ветхой ткани, тяжело звякнув, отчего все вздрогнули.

— Ну конечно… — Ирэна пригляделась. — Ничего древнерусского. Напоминает Микены. Просто гладкие бляхи со скупым орнаментом, крупные полированные камни без всякой гравировки. Очень архаическая работа, если не сказать — примитивная.

— Но в «Смарагде» — совсем другое описание.

— Эх, Август, до «Смарагда» его успели уже сто раз переделать. Вот что: убирай его с глаз долой в этот портфель вместе с мешком. И неси назад, а то мне страшно стало.

— Да, ты права. И меня всего что-то выворачивает. Не хватало ещё помереть на самом интересном месте, — дрожащими руками я запихал золото обратно и, поднимаясь, услышал сзади голос Ирэны:

— Фома! Живо звони Игоряхе.

Гектор сидел у Реки, глядя на страшные чёрные волны и седые призраки, веющие над волнами. Лодка близилась. Но слишком медленно, казалось — ещё несколько стадий отделяет его от заветной цели.

— Это лишь кажется, — сказал Гермес.

Гектор оглянулся. Бог был рядом.

— Здесь нет времени, — продолжал он. — Поэтому, когда попадаешь сюда, поначалу чувствуешь мучительное беспокойство. Но беспокоиться не о чем. И ждать нечего. Здесь ничего не происходит.

— Я устал.

— Подожди. Теперь уже скоро.

Машина ехала почти в полной темноте, призрачный свет ламп казался тусклым и нереальным. Игоряхин автомобиль вёл Фома, а я сидел рядом с ним, а сзади — Виола, Эйрена, Бэзил. Имелся и ещё один пассажир. Наверху был закреплён длинный чёрный ящик — гроб, в котором находилась царица. Так мы и мчались — с чёрным гробом, плывущим в чёрном воздухе.

Всё было чисто, никто не следил.

До Старо-Голутвина мы добирались долго, около часа. А обратный путь занял всего несколько минут. Миновались: Боброво, Новая Стройка, изящный деревянный театр Струве, похожий на резную шкатулку; потом одноэтажные домики начала XX века сменились сталинскими домами, мелькнула больница и рабочий посёлок, и Петропавловское кладбище показалось, снесённое, посреди которого горел адским пламенем вечный подземный огонь из сатанинской звезды, — Старый Город пошёл — и миновался.

Когда въезжали в Кремль, на Брусенскую, Фома невольно сбросил скорость. Жутко было от всей этой гнетущей черноты, от полночи, от глухого мрака, от ужасного груза над нашими головами и вещего Пояса у меня на коленях — в дряхлом портфеле, вместе с истлевшим мешком и египетской печатью.

И чем ближе мы подъезжали к цели, тем сильнее щемило сердце. Вот уж и Блюдечко; автомобиль въехал меж двух перекошенных пилонов и тихо покатился направо, вдоль обрыва.

Странное зрелище открылось нашим глазам: В центре Блюдечка горел огонь. И вокруг него собрались идолы, числом около семи, все эти Перуны, Велесы, и как их там. Они стояли и беседовали. О чём? Что интересного произошло за год в их Городе, откуда они были изгнаны новым князем?

В реке плескались русалки.

А ниже, у самой реки, тоже горели огни, и молодёжь веселилась; бегали в белых рубашках, прыгали через костёр, пели песни, венки плели.

И просвечивая, проступал через мрак частокол древней крепости.

Остановились.

Вышли в эту призрачную крепость.

— И как же мы будем спускать её вниз, к воде? Или, может, вообще не надо, корабельщики сами разберутся? — раздумывала Виола.

— Нет! — решительно отрезал я. — Гроб непременно надо стащить вниз, к самому урезу.

— Верёвками, — сказал Бэзил. — Я специально в багажник много верёвок положил. И тащить-то не нужно. Она сама будет скользить по траве, успевай только придерживать.

— Погодите, — сказал я. — Откройте крышку. Мы сразу положим туда Пояс, чтобы уж больше не возвращаться.

Открыли гроб.

Луна осветила белые гробовые пелены и зловещий чёрный лик.

Я извлёк из портфеля золотую змею, упрятал её обратно в холст и положил царице на грудь.

— Закрывайте.

Крышка надвинулась. Бэзил с Фомою быстро всё увязали верёвками. Кряхтя, мы подтащили ящик к обрыву и пустили вниз, ногами вперёд. И действительно: едва только сил хватало сдерживать. Мы шли по старой белокаменной лесенке, а короб с мумией полз рядом, как бы сам собой.

Как вспомнишь это — холодный пот выступает.

Наконец, мы сошли вниз.

От воды веяло холодом, речным илом, воздух горчил свежей зеленью и мистическим дымом. Мне казалось, что наши финно-славянские предки заметили нас и, хихикая, комментировали наши муки на каком-то своём полумордовском наречии и показывали пальцами в нашу сторону.

Но нам было уже не до того.

Стеная от натуги, Бэзил, Фома, я и Виола тащили гроб к воде, а Ирэна, шумно вздыхая, шла за нами.

— Ну и что дальше? — спросил Фома с неуместной иронией, когда мы опустили гроб.

— Стойте! — сказал я. — Корабль приближается.

Гектор встал и пошёл вперёд по отмели. Ладья приближалась. Громадная, чёрная, она двигалась неторопливо и неотвратимо. И огромный Перевозчик правил ею, весь белый, в грязно-белёсом одеянии, седой, с длинной развевающейся бородой, с длинными нечесаными волосами.

На каменную маску было похоже лицо его, а глаза казались слепыми. Ужас внушал он, и разговаривать с ним было так же невозможно, как с немою скалой.

Мерные взмахи весла.

Плеск чёрных волн. Удар ладьи о песок.

Гектор подошёл к ладье, взялся руками за борт и легко впрыгнул. Страшный старик оттолкнулся от берега, и ладья медленно пошла назад.

Гектор обернулся.

Гермес провожал его, молча, сложив руки на груди, с каким-то неопределимым чувством в изменчивых глазах (жалость? досада? прощание?).

Прошлое уходило.

Тут из речной тьмы, из белёсого призрачного света над водной гладью выковался и обрёл форму необыкновенный корабль. ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ вышел из темноты, тихо, почти неслышно, словно сама эта река поднялась и слепила борта своей зыбкой плотью. Но так казалось очень краткое время. Он двигался, этот корабль, и чем ближе, тем яснее в лучах луны выступал его длинный корпус, высокая мачта, огромный свёрнутый парус и длинный ряд вёсел. Нет, это было не видение, а настоящий корабль!

Лунный ливень хлынул сквозь разошедшиеся облака. Цитадель исполнилась неземной гармонии и нечеловеческой красоты. Реальность расслоилась, и духовный строй древней крепости выявился во всём своём спокойном величии.

Луна сияла почти нестерпимым светом, и звёзды были как-то по-особому ярки и крупны. Посреди оцепленной невысоким валом круглой площадки ровно и сильно, почти без искр, горел большой костёр. Семь великих теней стояли около него, ведя неслышимую беседу.

И прекрасная дева в тёмных одеждах прошла мимо, и огромная чёрная собака шла у её ног.

Горели огни на воде, которые появились вдруг в пересохшем русле Коломенки, залепетала воскресшая мельница, плыли венки, а по берегу славянки плясали по горящим углям, а мимо них шли северные боги: Лето́, Аполлон и Артемида; и какая-то жрица в белой, красным расшитой рубахе, возливала вино Аполлону, а он шагал, и стрелы грохотали в его колчане.

И бездонная энергия Вселенной изливалась вместе с потоками лунного света. И каменный Кремль восстал, в лунном сиянии его красные стены казались чёрными. Город ждал. Корабль приближался.

Он поднялся вверх по течению на вёслах, подошёл к старому руслу Коломенки — и остановился. Мерное движение вёсел только лишь удерживало его на одном месте.

— Он остановился! — воскликнула Виола. — Им надо подать какой-то знак, чтобы подошли ближе.

— Они не смогут подойти ближе! — возразил я. — Не смогут. Я чувствую какую-то преграду; они не пройдут сквозь неё.

— Ещё бы… — отозвалась Эйрена. — Мне кажется, это кончилось бы катастрофой.

— Спускаем гроб на воду, — сказал я.

— Затонет, тяжёлый, — заспорил Фома.

— Не затонет, — ответил Бэзил. — Тяжёлый, но легче воды.

— Скорее! — кричал я.

Какая-то зыбь шла в воздухе, похоже — время наше кончалось.

Мы схватились, и одним усилием поднесли гроб к воде.

— Надо толкнуть его, чтобы он вышел на течение и сам подошёл к судну.

Услышав эти мои слова, Фома перекрестился и полез в воду.

— Ты куда, Фома? — спросил Бэзил.

Фома влез в Москвареку чуть не по шею.

— Толкайте её ко мне, я попробую направить!

Мы с Бэзилом толкнули ужасный ящик, Фома принял его и со стоном, вложив все силы, направил саркофаг. Поднялась пена, зашумела вода, гроб отплыл на несколько метров — и течение подхватило его.

Фома пулей вылетел из ледяной майской воды, но не произнёс ни звука, даже не задрожал. Мы все, не отрываясь, глядели на плывущий чёрный ящик. Если вода и проникала внутрь, то совсем немного: серебристо-мерцающая гладь несла его легко и свободно.

Саркофаг словно прошёл невидимую зыбкую границу и ударился о борт. Чёрные люди зацепили его баграми. Мне показалось, что один из чёрных людей глянул долгим печальным взглядом и махнул нам рукой. Я поднял руку в ответ.

Невидимая зыбкая стена всколебалась, и корабль исчез, осталось лишь тёмное пятно. Слышался скрежет, похоже, это поднимали на борт чёрный гроб с царицей и Поясом власти. Вёсла перестали работать. И огромный кусок мрака пошёл по реке вниз и погрузился в туманную пелену, из которой возник.

И, когда растворился корабль, погас древний Город, исчезли призрачные кремли, отгорел огонь на холме, и на воде тоже, и сама эта вода исчезла. Осталось только высохшее русло Коломенки и высокий берег, заросший одичалым сквером, среди которого два-три фонаря изливали ледяной свет.

Как будто нам показывали огромные туманные картины и вот — выключили их одну за другой.

Мы бы ещё долго стояли в оцепенении, если бы не резкий дробный стук. Это стучали зубы Фомы, и сам он весь дрожмя дрожал.

— Что мы стоим? В машину! — завопил Бэзил.

— Д-двусторонняя п-пневмония обеспечена, — пролопотал Фома.

— Не журись, откачаем! — приговаривала Виола, пихая его в бок.

На сей раз машину вёл Бэзил, потому что трепещущий Фома руля не держал.

…Фома вышел к нам в шерстяном одеяле, выпил, не торопясь, приготовленный для него стакан грога, сел к разгорающемуся огню и закутался.

— А ну рассказывайте: кто что видел! — сурово приказала Эйрена.

— Всё это, конечно, бред, но мне показалось, что Коломна-река вернулась в старое русло, — начал Бэзил.

— А огни на реке видел? — спросила Виола.

— Видел. И ещё какое-то сияние на кремлёвском холме.

— А я видела деревянную крепость с огнём, — добавила Виола.

— И какие-то славянские демоны беседовали около него: — вспоминала Эйрена. — А молодёжь плясала и пела у реки, как на Ивана Купалу. По-моему, они видели нас, но не очень удивились.

— А я каменный кремль видел, — встрял я. — Он как бы нанизывался на деревянный.

— Такое ощущение, — пробурчал Фома, пробуждаясь от временной спячки, — что нам показывали слайды на огромных экранах. А, может быть, и не нам. Может быть, это кто-то очень большой забавлялся, сам себе показывая слайды?

— Нет, Фома, это не внешнее воздействие, — убеждённо возразила Ирэна. — Это что-то органичное.

— Такое ощущение, — предположил я, — что всё окружающее репродуцирует эти картины-эйдосы, вроде как земля отдаёт тёплый воздух под вечер. Но это не каждый день, а в исключительной ситуации. Сегодня была такая исключительная ситуация. Я всё-таки думаю — под влиянием этого, как его: турбулентного времени.

— И кто же его встурбулентил? — тяжело глянул Фома.

— Какой ты быстрый! Как я тебе отвечу? Всё пока очень сумнительно и гадательно. Я могу передать только свои ощущения и не более того.

— Ну ты и зараза! — вздохнул Фома.

Тут я разобиделся:

— Да причём тут я?! Меня же, главного пострадавшего, ещё и обвиняют!

— Пострадавшего?! Ни хрена себе — пострадавшего! Да от тебя, от заразы, как от пубертатного подростка, по всему Городу шут те что идёт, полтергейст какой-то, только вместо тарелок и утюгов привидения летают. Не знаю, как других, но меня ты уже достал своими привидениями.

Некоторое время я только рот открывал и глаза таращил, не в силах что-либо сказать от злости, а потом проорал:

— Ах так?! Ах ты!.. Какого же дьявола ты ко мне тогда привязался? Я что тебя — звал, хоть сегодня, например? Шёл бы к себе в катакомбы, раз я такой нечистый и пубертатный!

— Инте-ресно! А что ты хотел за свои пакостные дела? Орден? Или медаль? Сам же, поганец, нечистую силу к себе приманил, а теперь прикидывается белым и пушистым! Ты что думаешь — ежели некрещёный, так с тебя и взятки гладки? Надо же просчитывать последствия своих поступков! Ты не школьник, такому лбу пора бы уже соображать. Должна быть ответственность у человека или нет?

— Погодите вы ругаться, — веско сказала Ирэна. — Ты, Фома, тоже неправ.

— Почему это я неправ? — бушевал Фома из-под одеяла. — Мало ли, что у него «почва благоприятная»! Коль так, нужно принять меры: креститься, воды святой попить. А он вместо этого, понимаешь, колдовать принялся. Хоть бы совета спросил, балда!

— И всё-таки ты не вполне прав, — продолжала Ирэн. — Ты не учитываешь силу внешнего давления, силу обстоятельств. Таинство — великая вещь, но к нему нужно быть готовым. Не думаю, что оно помогло бы Августу, если он не готов был вместить… Без веры даже храм не поможет. Помнишь гоголевского «Вия»?

— Хм. Это литература!

— А наши коломенские храмы, что — тоже литература? Они осквернены похуже, чем в имении гоголевского сотника.

Фома задумался. А Ирэна обратилась ко мне:

— Но по большому счёту Фома, конечно, правду говорит. Тебе, Август, нужно определиться. Нельзя плыть без руля и без ветрил. Никто на тебя не давит, но, по-моему, ты сам уже понял: надо прибиваться к какой-то конфессии. Иди к баптистам, что ли, если уж православный храм тебя так пугает. Но с этим желеобразным дрожанием пора кончать.

— Может правда к ней стоит прислушаться? — задумчиво произнёс Бэзил. — События последних дней наводят на размышления.

— Успокойтесь, — сказал я. — Теперь уже никаких событий не будет. Я это чувствую.

— Кино кончилось, — вздохнул Фома.

— Ничего, интересно было, — усмехнулась Виола.

— Ага. Фильм ужасов, — поддержал Фома. — Как всё это загадочно!

— Что?

— Да хотя бы вот этот корабль. Что это? Духовное явление? Но тогда куда девался саркофаг и Пояс? И что такое этот Пояс? О, Господи! Мозги заворачиваются!

— Вы вот что мне скажите, — попросил я. — Никто не заметил корабельщиков? Как они отнеслись к нашему дару?

— Слишком далеко было, — пожала плечами Виола. — Да и темно. А что?

— Мне почудилось какое-то движение сочувствия и печальной усталости. Ведь это странно, правда? Ведь если мы вернули что-то бесконечно важное — надо бы радоваться…

Эйрена погладила меня по плечу:

— Они с другой стороны. А оттуда взгляд меняется.

— Да, наверное — Москва-река была… Как это сказать? Как бы Рекой, да подземной Рекой. И плеск, плеск:

— Что?

— Плеск вёсел Чёрного корабля. Он до сих пор звучит во мне.

— Но он уходит?

Он уходил.

Чёрный туннель закрывался.

И эхо угасало, с каждым разом отдаваясь всё слабее:

— Жаль всего этого, — прошептала Ирэн. — Этого корабля, и нашего страха, и жутких ночей, и заколдованного клада. Я всё сожгла, и теперь никто не узнает, где скрывается тайна Коломны.

— Не бери в голову, — ответил я. — Мне пришло на ум зашифровать его координаты в Мемориале. Кто внимательно прочитает — разберётся. Но не завидую я тому, кто найдёт этот клад…

Книга двадцать четвёртая. ПРОЩАНИЕ

Вот уже несколько дней я сидел в светёлке у Бэзила. Светёлка не отапливалась, но май стоял тёплый и днём даже припекало; можно было открыть окошко, и у окошка, на маленьком столике, строчить и строчить: И столик и кушетка были завалены черновиками: тетрадями и отдельными страницами, а также стандартными листами, на которых я писал чистовик.

Папка, где хранился «Илион», распухла, она уже не вмещала книги. Вот уже год прошёл с того дня, когда я впервые увидел Гермеса. И всего за год книга подошла к завершению. Я перешёл на жительство к Бэзилу, чтобы закончить книгу и отойти от чудовищных событий последнего времени.

Изредка заглядывали Ирэна или Виола и обрабатывали мою буйную головушку, впрочем, она была уже не буйная: оболочка моя энергетическая более-менее восстановилась; надо было только подлатывать её время от времени. Кроме того, в светёлку мне периодически приносили бальзамы какие-то от головы, так что я шибко поправил своё здоровье. Ещё дважды в день меня отвлекал от работы Бэзил: днём, когда звал обедать, и поздно вечером, когда солнце заходило, и я скребыхал пером в полутьме — это, значит, наступало время ужина.

После ужина, если приходили девчонки, я читал вслух «Илион». И с трёх сторон меня нахваливали и повторяли нараспев особенно удачные фразы.

— Жалко, Марк умер, — говаривала Виола. — Вот бы ты утёр ему нос, в том смысле, что он тебя недооценивал, а ты, гляди-тка: взял да и родил гениальную вещь.

Дни шли за днями в уютной светёлке с маленьким окошком и столиком, со шкафами по стенам, где сплошь стояли старые дешёвые издания классиков, а по столу и на кушетке валялись рукописи. И странно было, очнувшись от бронзового грохота, взять ветхий том Эдгара По и прочитать какую-нибудь новеллу в наивно-корявом переводе, или один из рассказов Гоголя…

Тепло, уютно; вокруг — знаменитые писатели, над головою — связки сухих прошлогодних трав, солнце — в окошке, перо — в руке.

Но странное дело: чем ближе подступала развязка, тем сильнее нарастало у меня предчувствие каких-то печальных а, может быть, — и трагических событий. Гермес давно не посещал меня. И я чувствовал оставленность и обиду, как будто мне поручили дело и бросили, не думая об исходе труда.

И вот как-то ночью я спал в светёлке старинного дома. Плохо спалось: майская духота виною тому или тревога, но даже бальзам Ирэны не подействовал. Я метался на постели, чувствуя приближение ужаса. Предсмертие моё мучило меня, и тошно, и страшно, и жутко было.

Я находился в самом худшем полубреду-полусне. И вдруг…

Я очнулся посреди ночи и почувствовал, что пространство у моих ног сгустилось. Там стояло что-то чёрное и, определённо, нечто живое.

— Кот здесь? — вопросил я, содрогаясь.

— Я, — был ответ. — Я самый.

Без церемоний он присел на край моей кровати, почувствовалась его тяжесть.

— Да-а, — продолжал он. — Люди зовут меня Обманщиком, Отцом лжи, а на самом деле я — Сын Света.

— Как? Люцифер? — я похолодел.

— О, это лишь одно из имён, одно из воплощений. Есть некое единство, и оно постоянно излучает. Я — один из лучей.

— Что значит это явление?

— Оно значит, что я — есмь. И оно значит, что тебе — конец. Ты поднял слишком большую волну, дружок, ты слишком переполнил воздух своими химерами. А это очень рискованно — бросаться камнями в духовное пространство. Теперь наступило время расплаты. Я пришёл за тобой. Не за телом, не бойся. Я войду в тебя, я выну твою душу из сердца.

Тело моё окаменело, будто у мертвеца. Я почувствовал, как на грудь между сердцем и горлом легла холодная тяжесть, стало больно — и нельзя кричать от боли — всё стиснуто ледяным холодом — и только подобие хрипа вырывалось из глотки.

Вдруг — словно ослепительная вспышка, словно беззвучный взрыв — явился чёрный бог в развевающемся плаще; волосы его взметались от незаконченного движения, зелень венка просвечивала в них; ноздри трепетали, глаза светились радостью и торжествующей молодостью.

— Шакалы собрались полакомиться подранком, — сказал он с издёвкой. — Вонючая нежить… Пшёл!

Чёрное, мохнатое, оскаленное, с козлино-свиной мордой пятно у моих ног безобразно сжалось, захрюкало и взъерепенилось, зашевелило омерзительными когтистыми клешнями.

Улыбка ярости обожгла губы Гермеса. С тихим смехом он поднял кадуце́й — жезл, перевитый двумя змеями — замахнулся — и чёрная мерзость мгновенно испарилась, как чернильное пятно, смытое со стекла холодной водой.

Сияющий бог обернулся ко мне:

— О, как они мне надоели! — в сердцах сказал он и глянул на дверь с презрительной усмешкой. — О́хлос! Представляю, какую чушь он тут вам бормотал:

— Почему вы оставили меня? — спросил я, чувствуя накипающие слёзы.

— Бросьте, бросьте, мой милый. Что это вы говорите! Вы книгу написали?

— Написал, — отвечал я, кутаясь в одеяло.

— Тогда к чему эти упрёки, дружище?

— Ах, книга это всё не то, не то…

Он помолчал, а потом вздохнул как-то удивительно тепло:

— Вы скучали по Мне?

— О да, да!

— Бедный друг мой… А ведь нам придётся…

— Что?

— Ничего, — сочувственно глядя на меня, он уселся на соседний стул. — Ну-ка взбодритесь! Что грустить? Бросьте, давайте-ка лучше пустим пыль напоследок, чтобы все вздрогнули! Ну, развеселитесь! Всё это покажется немного тревожным, но зато будет что вспомнить, уж я вам обещаю.

— О чём вы?

— Пора прощаться, мой друг. Пора прощаться.

— С чем? С кем?

— Со всем! — резко ответил он. — Со старым миром. Со старой жизнью.

— Но зачем? Я ничего и никого не хочу оставлять.

— Ах, если бы дело было в вашем или Моём желании! Мы вынуждены подчиняться обстоятельствам, которые сильнее нас. Я Судьбу имею в виду. Могучую Участь… Ну же, Август! Хватит ребячиться. Поднимайтесь, идёмте; всё будет очень весело или, по меньшей мере, занятно. Вы хотите узнать смысл всего произошедшего?

— О да!

— Вы не хотите оставаться один на один с этой мразью, которая сейчас испарилась отсюда?

— Нет!

— Тогда вам придётся поработать. Я проведу вас невидимыми путями вне прошлого и будущего, и только тогда вы поймёте. Достаточно многое поймёте, чтобы у вас открылись глаза. Не одевайтесь, мы будем там, где вам не придётся стесняться наготы. Вы готовы?

— Да!

— Возьмите мою руку.

Она была горячая, как огонь.

Бог взмахнул кадуцеем и…

Мелькнул Кремль, Старый Город.

Пространство перевернулось, точно мы метнулись в одну сторону, а время — в противоположную. Город сорвало прочь, словно измятую газету, подхваченную ветром с прибрежного песка.

И вдруг глаза ослепли, точно от беззвучного взрыва.

Мы стояли на твёрдой земле.

Первое ощущение было — жаркий слепящий блеск солнца. Каменистая пустыня, потрескавшаяся и сухая, горела безмолвием.

Словно земля Илиона.

Когда глаза привыкли к яркому свету, я с удивлением увидел прямо перед собой остатки недавнего костра. Кому пришло в голову разжигать огонь в таком пекле? А между тем костёр горел, казалось, всего несколько часов назад, и пламя было сильным — земля будто оплавилась от жара.

Рядом с этим странным открытым очагом стояли две глиняных амфоры.

Я обратился к своему грозному спутнику.

Какой торжественной и тревожной красоты был он исполнен, — словно грозовое облако, сверкающее синими молниями!

Играл, под волнами призрачного ветра, прозрачный плащ. И глаза его были неопределённого цвета. То они казались небесно-голубыми, то изумрудными, то мерцали искрами янтаря, а иногда превращались в чёрные бездонные колодцы, через которые глядела на тебя Преисподняя.

Несмотря на победоносную вечную молодость, веяло от него немыслимой древностью, как от заросшей землёю и травой архаичной статуи на развалинах древнего святилища; казалось — рядом стоял живой ископаемый ящер. А в чёрных блестящих кудрях дразнил контрастом свежий венок узорчатого сельдерея.

Молодость!

Сила…

Гермес.

— Что это? — спросил я, кивая на обожжённый очаг.

— Это ваш погребальный костёр. Видите кости? Это ваши кости.

— Как это может быть? — крикнул я в ужасе.

— Вы помните, как в прошлом мае жгли рукописи в саду?

И вспомнил я, вспомнил, как почудились мне тогда — выжженная солнцем долина и блеск песчинок, и кострище с полусожжённым трупом.

— Не медлите. Возьмите амфору с вином и омывайте прах.

Онемевшими руками я достал из пустой амфоры кусок холста, расстелил его на земле, потом взял амфору с алым вином и стал омывать кости и складывать их на ткань.

Когда всё было собрано, я вылил остатки вина, бросил амфору в угли, завернул холст и опустил кости в урну, — в пустой кувшин.

— Возьмите глиняную крышку и плотно закройте.

Я выполнил приказание.

— Берите прах. Подойдите ко мне. Держите руку.

Взмах кадуцея.

Снова серый поток — полёт вне времени.

Как бы мгновенная потеря сознания.

Я очнулся от холода. Вокруг был ледяной мрак. Призрачный свет, размытый, как в утренние сумерки, рассеивал мглу.

Мы стояли на низком берегу, чуть ниже начиналась широкая полоса белого песка, а дальше — огромный чёрный поток, овеваемый белыми тенями духов — зловещая подземная Река.

Если бы не смертельный холод и призраки, её можно было бы принять за обычную реку. На песке темнели пятна водорослей, доски, кажется — остатки какой-то лодки, обломки глиняной посуды, заступ, от времени позеленевший, с мелкими известняковыми кристаллами на ручке и бронзе.

— Выройте яму в земле, чтобы можно было поставить амфору. Возьмите хоть вот этот заступ.

Земля была достаточно податливой, перемешанной с песком. Вскоре яма была готова.

— Опускайте урну. Засыпьте землёй.

Я выполнил приказ и отбросил заступ. На земле остался маленький холмик на месте, где погребена была амфора.

— Идёмте к Реке, — сказал Гермес.

Он улыбнулся обольстительной демонской улыбкой:

— Вспомните свою жизнь.

Я вспомнил. Это было жутковатое ощущение: в одну секунду просмотреть всё прожитое. Как будто перед глазами с огромной скоростью пролетела цветная киноплёнка, или я пролистнул книгу. Но обычно, когда листы бегут в пальцах — текст прочитать невозможно. А здесь я понимал всё.

— Невесёлое зрелище? — усмехнулся провожатый.

— Похвалиться нечем…

— Отныне со всем этим покончено. Ступайте в Реку.

— Но…

— Не думайте о мифах и ничего не говорите. Идите спокойно, остановитесь, когда вода дойдёт до пояса. Не бойтесь. Сначала будет очень холодно, но вы не смущайтесь, идите быстро, потом всё пройдёт.

Я вошёл в чёрную воду, погружаясь в неё, как в глыбу льда, потом показалось, что всё тело горит огнём.

— Омойте лицо!

Наклоняясь к воде, я умылся.

— Что вы чувствуете?

Я растерянно посмотрел на него:

— Странно… Как будто короста отпала!

— Выходите скорей. Вот видите! И в посмертии бывают приятные неожиданности. Всё ваше прошлое — просто шелуха. Только сейчас вы начинаете жить. Жаль только, что наш эксперимент не удался, а то было бы совсем весело.

— Какой эксперимент?

— Да этот, с Круговым Временем.

— Так это вы попытались взломать линейное время?

— Ну да. Хотя Меня и предупреждали, что всё бесполезно, не стоит и пытаться, но: Что Мы, в сущности, теряем? Явление этого вашего: Помазанника, — он поморщился, — загнало нас в подполье. Нельзя же прозябать бесконечно! Мы подумали — а что если разорвать линейность, что если восстановить Круг? Надо только было выбрать наиболее зыбкий участок, наиболее мистически напряжённый — и закрутить вихрь. Так закрутить, чтобы события повторялись и повторялись бесконечно. Это, разумеется, было жестоко по отношению к людям, участвующим в нашем феатре, но — что поделать?

— И таким местом оказался Илион?

— Вы совершенно правы! Там крепче всего был завязан узел нескольких цивилизаций. Мы взялись за него, за этот узел — и закрутили!

— А Коломна?

— Коломна — земля страшного мистического напряжения. И она была связана с Илионом — Поясом власти. И мы решили замкнуть пространство и время. Что если бросить Пояс в Коломну? Мы предполагали, что это должно вызвать возмущение огромной силы. И ведь поначалу всё так и получилось! Мы нагнетали, нагнетали напряжение, а потом — забросили Пояс — и они как бы наложились один на другой — два Пояса! И время начало двоиться, троиться, четвериться — и закрутился вихрь!

— А я зачем был нужен? Неужели как медиатор?

— Конечно. И вы были превосходным медиатором! Исчезновение вашей духовной оболочки очень облегчило дело: отныне вы могли свободно общаться с невидимым миром. Разумеется, по логике вещей вы должны были мгновенно умереть, но Мы сделали устойчивым пространство вокруг вас. И вы остались живы. А это очень важно — иметь материального посредника. В принципе прорывы телесности возможны и без этого, — ну там, исчезновение предметов и перенесение их сквозь видимый космос. Но такие явления могут быть очень нечастыми и очень краткими. А вы стали телесным посредником, кем-то вроде Кассандры.

— Значит, вы использовали меня как механизм?

Он расхохотался.

— Как вы самолюбивы! Бросьте, бросьте, молодой человек: Раньше говорил и сейчас повторю: если бы печать Бога не лежала на вас, никто бы к вам и не обратился.

— А моя книга?

— Это имело значение: Во-первых, это избавляло от внезапного страха. Явление духовных сущностей можно было бы поначалу списать на творческое воображение, на худой конец — на сумасшествие. Во-вторых, книга сама по себе обладает определённой мощью. Создавая её, вы усиливали напряжение, помогали воскрешению времени, усиливали повторяемость. У Нашего действия появлялась ещё одна опора. Жаль, что трагедия так и не была сыграна.

— А почему?

— Да всё из-за той же мистической мощи. Я уже говорил, что в Коломне всё очень напряжено. Однако это: как бы сказать яснее?.. не то напряжение, другое. Иной природы и направленности. А именно — пресловутой линейной направленности! Единственное, что мы смогли вызвать — это призрачный повтор Илиады. Размах был большой! Но оказалось, по сути, что действительно и не стоило браться за дело. Немного значат Наши усилия, если стоит только как следует помолиться этому вашему, как его?.. Фоме, и всё начинает ползти.

— Так это Фома?

— Да не столько Фома, сколько та духовная Сила, к Которой он обращался.

— Назорей?

— Да. Линейность было невозможно взломать. Но Мы попробовали. Да ведь, повторюсь, Мы и не теряли ничего. Ну, подумаешь, — не получилось, пришлось покидать орхестру. Зато в самом начале было интересно. А как забавно! Вы не согласны?

— Мм… Ну да, может быть это и смотрелось забавным со стороны: Всё дело — откуда глядеть: Когда оказываешься в центре энергетической бури, тут, понимаете: становится не до смеха.

— Понимаю… — вздохнул он. — Но неужели вам так-таки и не было интересно? Неужели знакомство со Мной ничего для вас не значило?

— Как вы можете такое говорить?! Только что, этой ночью…

— Вы по Мне тосковали?

— Вот именно…

— Верю, верю… Но ведь нам придётся расстаться.

— Как? Почему?

— Да по молитвам всё того же Фомы! Вы, наверное, подумали, что здесь — конец вашим приключениям? Нет, они только начинаются. Мы разделались с вашим прошлым. А теперь вас ожидает будущее. Пойдёмте. Я вас провожу.

И мы направились прочь от Реки. «Странно, — думал я про себя, — если мы на пороге Аида, то как можем уходить? Преисподняя ведь, кажется, не отпускает пришельцев».

— Но Меня-то вы не считаете пришлецом в этих местах?

— Конечно же, нет! Но я?

— И вы не отсюда. Право Аида на вас не распространяется.

— Как?

— Повторяю, вы здесь — не навсегда. Вы ошиблись, друг мой. Это всего лишь прогулка.

— А: кости?

— Они духовно-реальны. Ещё раз напомню: вы должны были совершить духовное самоубийство. Вы и совершили его. Печальная урна, с которой мы сегодня простились — следствие того майского костра. А сейчас вы чисты. Всё в прошлом, и всё можно начинать снова.

Мы прошли довольно далеко, а я и не заметил за разговором. Местность изменилась. Вместо ужасающе-мрачной Реки, хрустящего белого песка и голой земли, мы вошли в какие-то скалы с мягким мхом и пробивающейся зелёной травой. Здесь было светлее.

Скалы раздвинулись подобием декорации. Мы встали на открытом пространстве, как в греческом театре. И вот — скалы заполнились вдруг толпою народа. Я видел сошедшихся в единое войско троянцев и эллинов. Благородный Гектор стоял рядом с неистовым Ахиллом, здесь же были Менелай, Агамемнон, Парис: Я узнал эти львиные лики, эти бронзовые мышцы, витьё волос и глухое пламя глаз: Когда-то огонь жизни горел в этих людях, кипел, переливался и расплёскивался, так что даже кровавые раны заживали на них сами собой.

А теперь передо мной стояли тени, объединённые смертью. Азия и Европа смешались; по эту сторону не было границ, и не за что было воевать.

Я увидел Елену — светлое чело, увенчанное золотом, и нельзя было понять, где — завитые косы, а где — огонь диадимы. А за нею толпились ещё тени, и в их толпе угадывались и прекрасная египтянка с подведёнными глазами и маленькая полячка, в глазах которой уже навсегда угас огонь властолюбия.

И таинственный полк Хранителей стоял передо мною: чёрные монахи и белые священники, среди которых угадывался и огненный Петр Гречин и священник Сергий. Тут был и боярский приказчик, и коломенские дворяне, и почтенные купцы. Старый Лажечников и седой Целер, и Митяй, и Марк — таинственные пчёлы духовного улья — Государевой Либереи.

И все они смотрели на меня.

— Поклонитесь им, — сказал Гермес. — Попрощайтесь с ними.

Я низко склонил голову и тихо сказал:

— Прощайте! Хайре!

Когда я поднял взгляд — уже никого не было.

— Что это? — спросил я. — Воздушные картины?

— Не совсем: Нужно было собрать их, чтобы распрощаться со всеми одновременно. Мы оставляем Илион, и уже никогда не увидим его тёмные стены. А теперь вам нужно расстаться и со Мною. Идите вперёд, между скал, навстречу свету.

— А вы?

— Мне туда нельзя. Ну же, Август! Не останавливайтесь, идите. Но сначала гляньте на Меня в последний раз. Потому что мы уже больше не увидимся.

— Я буду помнить вас!

Он улыбнулся:

— Ещё бы! Прощайте же!

Он исчез.

Минуту я стоял в полной растерянности.

Потом стал пробираться среди скал в сумеречном свете. Я поднимался и падал; идти было тяжело. Подъём с каждым шагом становился всё тяжелее. Я шёл, наверное, уже около часа и совершенно выдохся. И это было непостижимо — ведь по логике духовная сущность не должна уставать, а между тем ощущение тяжести было разительным.

И всё же я карабкался, не останавливаясь; настолько тёмным и гнетущим казалось оставленное позади, что хотелось идти вперёд как можно быстрее.

И вот ещё одна странная особенность: было похоже, что не только я двигаюсь, но и почва подо мной тоже как-то неощутимо меняется и движется.

Вдруг это прекратилось.

Я остановился и замер, как соляной столп.

Передо мной развернулось ущелье, заваленное огромными камнями. Поверх ущелья сияло ослепительно синее небо — совсем небольшой кусок, но и его было достаточно, чтобы озарить ущелье, наполнить его мягким полусветом.

Напротив меня, на камне, укрытом сухою травою, сидел пожилой еврей в слегка потёртом, но чистом хитоне и тёплом плаще. Он был почти лыс, натруженные руки лежали на коленях накрест.

— Явился? — сварливо спросил он, прожигая меня горячим взглядом тёмных навыкате глаз.

Я онемело развёл руками.

— Если бы не Фома, не видать бы тебе здешних мест! — сурово продолжал сидящий. — Так бы и торчал во тьме… Однако же вы там со своим демоном не слишком торопились. Ладно. Иди сюда, смотри и запоминай, повторять не буду.

Он взял прутик и начертил на земле круг.

— Это образ Вселенной — и духовной и материальной в совокупности. После грехопадения мир имеет в точности такое устройство. Круга нет, он изображён условно. В действительности за пределами круга — бесконечность. Каждая из частей уходит в бесконечность, понял?

— Да.

— Нерушимая граница разделяет духовные области: силы света и тьму. Колдуны и маги думают, что можно из плотского мира пробиться к Божественному неведомому. На самом деле они плавают в чёрной жиже призраков. Если они даже пробьются через тьму, силы света не пропустят их через грань миров.

Запомни, молодой человек. Есть только одна точка, где Божественность и человеческий мир соприкасаются. Вот это место — в центре. Это альфа и омега, Первый и Последний. Это Христос. Не надо никаких «посредников», никаких магов! Истина постигается только Христом! Можно приближаться к Истине или отдаляться от Неё, но перейти границу Божественного можно только в этой точке, где преграды не существует, где соединяется Бог и человеческий мир. Ты понял?

— Да, — отвечал я, трепеща.

— А если ты понял, то ступай с глаз моих и не смей показываться, пока не переделаешь свою душу, пока из демонического образа не придёшь в образ человеческий! Сейчас ты не готов. Придёт время — позовут. И не думай, что придёшь на готовенькое. Иди работай!

Во мгновение ока всё перевернулось (или это я вернулся — в своё тело?). Меня трясли, приводили в чувство, я не понимал ещё — кто, но чувствовал, что близкие мне люди.

Окно было распахнуто, и через него в комнату вливалось огромное и родное небо.

Это была Коломна.

Это была беспредельная отчизна моя — горестная и великая Россия.

ЗДЕСЬ ЗАВЕРШАЕТСЯ ПОЭМА «МЕМОРИАЛ».

Content

Роман Славацкий
МЕМОРИАЛ

ВОЛЮМЕН ПЕРВЫЙ

Книга первая. ГЕРМЕС. 1982 год

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

Книга вторая. ЧУМА. Коломна, 1654 год

Книга третья. НА БЕРЕГУ

Книга четвёртая. СОЖЖЕНИЕ. ОРДЕН КИРИЛЛА ИЕРУСАЛИМСКОГО

Книга пятая. СОВЕТ

Книга шестая. СМАРАГД

ИЗ МЕМОРИАЛА ВИОЛЫ

Книга седьмая. СТЕНА

Книга восьмая. СМАРАГД

Книга девятая. НОЧЬ В ТРОЕ

Книга десятая. СМЕРТЬ МАРКА

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

Книга одиннадцатая. БИТВА У ЛАГЕРЯ

Книга двенадцатая. ТРИЗНА

ВОЛЮМЕН ВТОРОЙ

Книга тринадцатая. СОБИРАНИЕ СОКРОВИЩ

Книга четырнадцатая. ВИЗИТ К ЦЕЛЕРУ

Книга пятнадцатая. ЧЁРНЫЙ КОРАБЛЬ

Книга шестнадцатая. СВИДАНИЕ С МАРКОМ

Книга семнадцатая. СМЕРТЬ ПАТРОКЛА

МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ

ТУСОВКА

Книга восемнадцатая. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ГЕКТОРА

Книга девятнадцатая. ОТЛОЖЕННАЯ СМЕРТЬ

Книга двадцатая. ПРИАМ У АХИЛЛА

Книга двадцать первая. ПОГОНЯ. СОКРОВИЩЕ

Книга двадцать вторая. СОЖЖЕНИЕ

Книга двадцать третья. КОРАБЛЬ

Книга двадцать четвёртая. ПРОЩАНИЕ