Мишель Зевако

Любовь шевалье

Глава 1

МИГ СЧАСТЬЯ ПОСЛЕ ДОЛГИХ ЛЕТ СТРАДАНИЙ

Герцог Франсуа де Монморанси через семнадцать лет встретился со своей женой Жанной де Пьенн. Когда-то их разлучил подлый Анри де Монморанси, младший брат Франсуа.

Анри де Монморанси, носивший ныне титул герцога де Данвиля, поклялся Франсуа, что был любовником его юной супруги… Поверив в эту чудовищную ложь, Франсуа едва не убил брата в поединке… а оставленная обожаемым мужем Жанна исчезла, и никто не знал, где ее искать.

Уступив требованиям своего сурового отца, всесильного коннетабля, Франсуа смирился с расторжением этого брака; он вынужден был жениться на другой женщине, незаконнорожденной дочери французского короля Генриха II Диане де Франс. Но Франсуа по-прежнему любил свою первую супругу. Он жил уединенно и нечасто появлялся при дворе, где блистал, купаясь в лучах монаршей благосклонности, его брат, маршал де Данвиль.

Летели годы, и вот однажды некий юноша по имени Жан де Пардальян явился к Франсуа с посланием от женщины, которую герцог уже не чаял увидеть…

Жанна де Пьенн была жива! И невиновна!

В своем письме страдалица умоляла мужа помочь ей и разоблачала грязную ложь негодяя Данвиля. Она просила защитить Лоизу, их единственную дочь.

Прочитав строки, написанные Жанной, маршал де Монморанси ощутил безграничное счастье и невыносимую боль. Он обратился к королю, но восстановления справедливости так и не добился. Тогда Франсуа попытался вызвать брата на дуэль, зная, что тот недавно похитил Жанну и Лоизу, но Данвиль уклонился от поединка. Франсуа обшарил весь Париж, разыскивая женщин. Он уже опустил руки, потеряв последнюю надежду, но вновь ему на помощь пришел шевалье де Пардальян.

Этот юноша отвел маршала в дом, где скрывались Жанна с Лоизой, и Франсуа де Монморанси встретился наконец со своей первой женой.

После семнадцати лет горестей и страданий наступила счастливая минута. Франсуа вновь обрел ту, кого любил всем сердцем, в ком видел единственную радость своей жизни…

Но измученная Жанна не вынесла потрясения. Ее мозг не выдержал: оказавшись в объятиях супруга, женщина лишилась рассудка.

Маршал де Монморанси нашел свою жену — но та была безумной!

За день до рокового свидания с мужем изнуренная тяжким недугом Жанна со страхом думала лишь об одном:

«Я — на краю могилы… Что же будет с моей дочерью?! Несчастная девочка! Без поддержки и защиты отца она погибнет! Я обязана разыскать Франсуа, даже если он все еще уверен, что я — изменница!.. Попрошу его позаботиться о Лоизе и тогда спокойно закрою глаза!»

Шевалье де Пардальян рассказал Жанне о своих приключениях, и теперь женщина не сомневалась, что Франсуа де Монморанси получил ее послание и узнал правду. И бедняжка принялась ждать…

Когда Пардальян-старший сообщил ей, что она сейчас встретится с бывшим мужем, страдалица не изумилась; она лишь тихо промолвила:

— Он здесь! Значит, я умру счастливой!

Мысль о скором конце неотступно преследовала Жанну. Она не призывала смерть, но и не бежала от нее. Женщина просто понимала, что угасает. В ней будто сломался какой-то внутренний стержень. Узнав о приходе любимого, она на секунду обрадовалась — но это чувство тут же ушло, оставив в измученной душе лишь мрак и холод… Жанна беспрестанно повторяла только одно:

«Я скоро умру — и наконец обрету покой…»

Когда мать, прижав к себе дочь, тихо поведала о скором свидании с отцом, Лоиза так разволновалась, что не могла ни шевельнуться, ни издать ни звука. Она лишь посмотрела на мать и потеряла сознание, медленно соскользнув на пол. Пардальян-старший бросился к ней, Жанна же, погрузившись в странное оцепенение, казалось, даже не заметила, что ее дочь лишилась чувств.

Затем старик Пардальян отвел Жанну де Пьенн в столовую, где ждал Франсуа де Монморанси.

— О, наконец-то, — шептала Жанна, — я передам моему мужу дочь, а сама со спокойной душой умру на его руках!

Увидев шагнувшего к ней Франсуа де Монморанси, Жанна хотела кинуться к нему с криком счастья, но силы оставили ее; все ее мечты и устремления выразились только в едва слышном вздохе:

— Прощай, любимый мой… я умираю…

Это и впрямь был конец, но не для Жанны, а лишь для ее рассудка. Бедняжка вынесла столько горя, так отчаянно боролась с голодом и нуждой! Все это она делала только ради своей дочери, страстно надеясь, что та когда-нибудь станет счастливой. Но теперь, когда Лоиза обрела отца, Жанна обессилела, сдалась и погрузилась в пучину безумия.

Женщина мужественно держалась семнадцать страшных лет, но один миг радости сломил ее. Однако судьба, столь жестокая к Жанне, все-таки сжалилась над ней, если позволительно говорить о милости фортуны к человеку, сошедшему с ума. И все же Бог даровал Жанне утешение: лишившись рассудка, она вообразила, что опять молода и счастлива и вновь оказалась в родном Маржанси, где упивалась когда-то свободой и любовью!..

О несчастная Жанна! Бедная маленькая фея Маржанси!

Опомнившись, маршал де Монморанси встал с колен и осмотрелся вокруг, словно человек, пришедший в себя после глубокого обморока. Взгляд герцога остановился на Жанне, опустившейся в кресло. Лицо ее светилось тихой, ясной улыбкой, но в глазах женщины не было даже проблеска мысли.

Перед ней стояла на коленях юная девушка. Спрятав лицо в складках платья матери, Лоиза безутешно рыдала. Жанна нежно, но машинально гладила золотые волосы дочери.

Франсуа осторожно приблизился к женщинам. Он тихонько дотронулся рукой до плеча девушки. Лоиза взглянула на отца. Маршал взял руки Лоизы в свои и тихонько привлек дочь к себе.

Он смотрел на девушку и не мог насмотреться. Франсуа сразу же узнал Лоизу. Даже если бы он увидел ее в толпе, среди тысячи красавиц, он все равно бы понял, что перед ним — его дочь.

Лоиза была удивительно похожа на Жанну, ту Жанну, которую помнил Франсуа, юную красавицу из Маржанси.

— Девочка моя! — прошептал маршал.

Рыдания вырвались из груди Лоизы, она бессильно приникла к плечу герцога. С трепетом произнесла девушка слово, которое не говорила раньше никогда:

— Отец!..

Теперь уже рыдали оба. Маршал опустился на стул рядом с Жанной, сжав ее безжизненные пальцы, а дочь усадил к себе на колени, словно та была маленьким ребенком. Не отрывая взгляда от лица Лоизы, Франсуа прошептал:

— Дитя мое, у тебя нет больше матери… Тебя постигло великое горе, но ты обрела отца…

Так воссоединилась эта семья…

Когда маршал и Лоиза немного успокоились, убедив себя, что Жанна обязательно поправится, они заговорили о другом. Долго-долго рассказывала Лоиза, как жили они с матерью все эти годы.

Маршал тоже в подробностях поведал дочери, что случилось в Маржанси много лет назад.

Они не замечали, как бежали минуты и часы. Маршал появился в этом доме, снятом старым ученым Рамусом, около девяти утра. Когда они с Лоизой закончили разговор, поцеловали в лоб Жанну и разошлись спать, уже наступила полночь…

Глава 2

ДЯДЮШКА ЖИЛЬ ИСПОЛНЯЕТ ОБЕЩАНИЕ ПАРДАЛЬЯНА-СТАРШЕГО

Маршал де Данвиль спешил к себе домой, во дворец Мем. Он убедился, что здание на Монмартрской улице окружено гвардейцами и вряд ли кому-нибудь удастся оттуда выбраться. Данвиль не сомневался, что теперь уж Пардальяны от него не уйдут. Ведь лишь смерть отца и сына гарантировала Анри де Монморанси полную безопасность. Оба они знали тайну, раскрытие которой вполне могло стоить маршалу де Данвилю головы. И Анри был уверен, что при случае Пардальяны непременно выдадут его.

После того, как Пардальян-старший столь неудачно охранял экипаж, увозивший похищенную Жанну де Пьенн, Данвиль уже совершенно не доверял ветерану и решил во что бы то ни стало избавиться от опасного свидетеля.

Но офицер королевских гвардейцев позволил отцу и сыну остаться в доме Жанны де Пьенн под честное слово этой дамы, что помешало Данвилю расправиться с ненавистными Пардальянами на месте. Однако Анри легко утешился тем, что отсрочка будет недолгой и скоро в его руках окажутся не только проклятые Пардальяны, но и Жанна с дочерью.

Анри де Монморанси все еще страстно любил Жанну де Пьенн. Много лет назад в Маржанси суженая брата отвергла Анри, и он страшно отомстил ей. Даже среди заговорщиков, возглавляемых герцогом де Гизом, Анри очутился из-за своей страсти: Гиз поклялся Данвилю, что устранит его старшего брата, герцога де Монморанси, которого боготворила Жанна. После гибели Франсуа Анри превратился бы в старшего представителя семьи Монморанси и единственного наследника древнего рода, богатства которого не уступали королевским. А еще Гиз обещал Анри пост коннетабля, на котором в былые годы столь прославился его отец.

Анри грезил о той минуте, когда он скажет Жанне:

— Мои сокровища несметны, могущественнее меня — лишь король этой страны, но когда-нибудь и я взойду на королевский престол, ведь судьба благосклонна к отважным! И я бросаю к вашим ногам свое огромное состояние, свою безграничную власть, а, возможно, и корону Франции…

Он не сомневался: Жанна де Пьенн не смажет отказаться!

Но для того, чтобы эта мечта стала явью, Данвилю необходимо было срочно убрать Пардальянов: им ведь было известно, что Данвиль замешан и в заговоре Гиза, и в похищении Жанны. А вдруг они умудрятся устроить встречу Жанны и Франсуа?!

Анри был убежден, что Пардальян-старший погиб, ведь преданный слуга Данвиля — управляющий Жиль — доложил своему господину, что ветеран находится под замком в подвале дворца Мем, где вот-вот умрет от голода.

А потом Данвилю пришлось сопровождать короля в Блуа; маршал уехал из Парижа, велев верному Жилю охранять дворец Мем и присматривать за пленницами, запертыми в особнячке на улице де Ла Аш. Каково же было потрясение маршала де Данвиля, когда на парижской улице он увидел Пардальяна — целого и невредимого, да к тому же вместе с сыном!

Но окончательно его сломило неожиданное появление Жанны де Пьенн: он был уверен, что ее надежно сторожат в домике на улице де Ла Аш.

Теперь Данвилю не терпелось получить приказ короля на арест отца и сына. Кроме того, маршала мучило любопытство: как же старому вояке удалось выбраться из подвалов дворца Мем?

Разгневанный Анри вихрем ворвался в свой особняк — и обнаружил, что верный слуга исчез.

— Где этот мерзавец Жиль?! — разъярился Данвиль. — Может быть, в доме на улице Фоссе-Монмартр… а может быть, и вовсе сбежал…

Маршал уже хотел покинуть особняк, но в последний момент решил проверить, нет ли Жиля в буфетной. Для этого нужно было пройти по коридору мимо двери того подвала, где должен был принять мученическую смерть Пардальян-старший. Оказавшись в коридоре, маршал сразу заметил, что дверь в подвал распахнута настежь. Шагнув на верхнюю ступеньку лестницы, Анри посмотрел вниз и увидел во тьме мерцающий огонек.

«Разумеется, это Жиль! — подумал маршал. — И если уж он решил занять тут место Пардальяна, пусть и подыхает, как должен был подохнуть тот!»

Данвиль на цыпочках проскользнул в подвал — и замер, пораженный удивительным зрелищем. В неверном свете чадящего смоляного факела он разглядел две фигуры. Один человек был прикручен веревками к огромному колу, словно в камере пыток. Второй мужчина устроился у его ног на каком-то чурбане. Связанный пленник, еще совсем юнец, испускал душераздирающие стоны, а сидящий старик кровожадно улыбался, упиваясь страданиями своей жертвы. При этом палач точил устрашающих размеров нож…

Это был управляющий Жиль и его племянник, лакей Жилло, всегда помогавший дядюшке во всех гнусных делишках.

Но недавно Жилло струсил и рассказал Пардальяну-старшему, где маршал прячет Жанну и Лоизу; парень предал своего господина, не убоявшись даже угроз дяди, верного слуги маршала де Данвиля. После этого Жилло следовало бы, естественно, уносить ноги из дворца и никогда больше не попадаться на глаза своему мстительному родственнику, однако юнец так и не покинул особняк… Что же его задержало?

Дело в том, что Жилло был просто скопищем всевозможных пороков: трус, бездельник, обжора, пьяница, злобный и хитрый лгун, он был, кроме всего прочего, еще и фантастически жаден. Это делало его похожим на дядю, алчность которого вообще не имела границ. Вот жадность-то и сгубила бедолагу Жилло, подобно тому, как любовь сгубила Трою.

Когда Пардальян-старший выбрался из подвала и приступил к допросу Жиля и Жилло, юнец, которому ветеран пригрозил отсечь оба уха, выболтал ему с испугу секрет герцога де Данвиля. Воспользовавшись замешательством, возникшим после его предательства, подлый лакей пустился наутек. Таким образом, все части тела остались при Жилло. Хоть Пардальян и утверждал, что оттопыренные уши лишь портят этого славного юношу, Жилло почему-то упорно не желал избавиться от них. Кроме того, парню было ясно, что теперь спасать надо уже всю голову целиком: ведь если Пардальян посягал всего лишь на уши лакея (отсутствие которых, по мнению ветерана, только добавило бы Жилло привлекательности), то в неукротимой ярости почтенного дяди таилась уже прямая угроза жизни непутевого племянника.

Жилло имел все основания подозревать, что если он попадется родственничку в лапы, болтаться ему на перекладине: Жиль был так предан маршалу, что не пожалел бы ни своих богатств, ни своей жизни, только бы покарать изменника. Да и сам хозяин вряд ли похвалит Жилло за содеянное…

От этих мыслей резвость парня возросла до такой степени, что он пулей вылетел из особняка, бормоча:

— Надо сматываться из Парижа! Если меня тут не вздернут, не удавят и не зарежут, я все равно отдам концы от ужаса; в общем — что в лоб, что по лбу. Нет, нужно смываться, да подальше.

Но одно соображение приковало Жилло к месту: чтобы отправиться подальше, требуется кошелек потолще. И тут рожа лакея расплылась в радостной улыбке; какой-нибудь прохожий вполне мог подумать, что парень спятил. Но нет! Жилло вовсе не рехнулся!.. Его просто осенило, что если сам он беден, как церковная крыса, то дядюшка его — весьма состоятельный человек. Подглядывая и подслушивая, юнец давно заприметил большой ларь, в который милейший дядюшка тащил все, что умудрялся заработать или невзначай прибрать к рукам. Вооружиться ломом, отыскать ключи и отпереть дверь комнаты, где Жиль держал свои сокровища, не составило для Жилло ни малейшего труда. Лакей был уверен, что старик Пардальян будет еще долго разбираться в погребе с дядюшкой.

Итак, бросившись к ларю, Жилло принялся отжимать ломом крышку и со счастливым удивлением обнаружил, что она сразу же поддалась. Ларь вообще не был заперт! (Мы помним, что Пардальян-старший уже успел пошарить в тайнике дядюшки Жиля.) Жилло поднял крышку, упал на колени и завыл от восторга, по локоть погрузив руки в груду золота и серебра.

Парень потерял голову; он распихивал деньги по карманам, набивал ими кошелек, даже не понимая, что не сумеет далеко уйти с этим богатством: при каждом шаге лакея монеты издавали громкий звон.

Но Жилло никак не мог остановиться.

— Ну, еще, еще пару золотых! Как они красиво блестят!

Его карманы уже лопались.

— Еще только десяточек экю!

Жилло доверху наполнил деньгами свою шапку.

Вскоре весь он был битком набит монетами. Парень поднялся с колен и замер с растопыренными руками и широко расставленными ногами. Потом — ценой нечеловеческого напряжения — ему удалось сделать несколько шагов.

— Эх, горе-то какое! — в отчаянии пробормотал Жилло. — Ведь я и половины забрать не смог! Но — надо спешить…

Жилло повернулся к двери — и окаменел. Перед ним стоял дядя. Привалившись к косяку, старик взирал на парня с мстительной ухмылкой. Племянник дернулся, и несколько монет со звоном упало на пол. Жилло бросился дяде в ноги, туго набитые карманы порвались, и монеты хлынули золотым дождем, раскатываясь по всей комнате. Жиль безмолвно, с жуткой усмешкой наблюдал за этой фантастической сценой.

Жилло тоже постарался выдавить из себя улыбку.

— Дядя! Милый дядя! — пролепетал он.

— Чем ты здесь занимаешься? — осведомился Жиль.

— Да так… Думал навести порядок в вашем ларе…

— Ах вон оно что… ну ладно, наводи дальше…

Племянник опешил:

— То есть как это… дальше?

— У меня тут двадцать девять тысяч триста шестьдесят пять ливров серебром и шестьдесят тысяч сто двадцать восемь ливров золотом, итого — восемьдесят девять тысяч четыреста девяносто три ливра. Пересчитывай, мальчик мой, пересчитывай, ни одной монетки не пропусти. А потом сложи их столбиками по двадцать пять экю, золото справа, серебро — слева. Ну, что же ты не начинаешь?

— Сейчас, дядя, сейчас!

И Жилло стал торопливо вытрясать из карманов деньги, а потом аккуратно раскладывать их столбиками под горящим взглядом Жиля. Так, столбик за столбиком, парень с душераздирающими вздохами опускал монеты в ларь, а старик деловито считал:

— Еще пятнадцать тысяч… еще двенадцать тысяч.

Эта работа заняла, естественно, немало времени. Начал Жилло в два часа дня, управился же лишь к пяти вечера. Карл IX успел проехать через весь Париж, а Пардальяны выдержали на Монмартрской улице битву с придворными герцога Анжуйского.

Итак, дядя Жиль подсчитывал, сколько денег не хватает в ларе:

— Еще пять тысяч… еще четыре тысячи… еще три тысячи.

Жилло старательно сложил последние монетки и огляделся: ни на полу, ни у него в кошельке не было больше ни одного экю.

— Кажется, все, дядя?

— Осталось еще три тысячи!

Жилло вывернул карманы и обнаружил два су и шесть денье — свои личные сбережения. Он мужественно отдал их Жилю, который коршуном бросился и на эти гроши.

— Выкладывай остальное!

— О чем вы, дядя?

— О трех тысячах ливров!

— Но у меня больше ничего нет!

— Возвращай немедленно — я все равно их найду!

— Ищите, пожалуйста — мне скрывать нечего!

Жиль трясущимися руками обшарил одежду Жилло, прощупал каждый шов, и по лицу дядюшки заструился холодный пот. Племянник говорил правду!

— Снимай с себя все!

Одурев от ужаса, Жилло разделся. Старик еще раз тщательно обследовал его вещи и понял: три тысячи ливров пропали!

Яростный рев и испуганное верещание огласили весь дворец: ревел Жиль, верещал Жилло.

— Отдай деньги, подлец!

Дядя вцепился племяннику в горло:

— Я копил пять лет! И где они теперь, мои денежки?!

Только Пардальян-старший мог ответить на этот вопрос. Жилло же, надеясь снова вкрасться в доверие к старику, лепетал:

— Дядя, я помогу вам их отыскать!

— Ты! — заорал Жиль. — Ничтожная тварь! Ты же пытался обворовать меня! Ну ничего, сейчас ты узнаешь, как красть и выдавать чужие тайны! Одевайся!

Жилло покорно натянул свой костюм. Дядя схватил его за загривок длинными пальцами, удивительно напоминавшими стальные клещи, вышвырнул племянника в коридор, аккуратно запер дверь комнаты и поволок парня вниз по лестнице.

— Сжальтесь! — скулил Жилло.

Жиль разжал руку, вынул кинжал и заявил:

— Попробуешь удрать — перережу глотку! Так что стой смирно!

Эти слова несказанно обрадовали Жилло. Если его грозят убить лишь в случае побега, значит, смертный приговор ему пока еще не вынесен.

— Шагай вперед! — распорядился дядя, поигрывая кинжалом.

Пошатываясь от тычков Жиля, Жилло приблизился к садовому сараю.

— Бери этот кол!

Жилло взвалил на плечо довольно длинное бревно, один конец которого был заострен.

— Да прихвати лопату и веревку! — приказал старик.

Племянник взял и эти предметы. Заняв руки Жилло жуткими орудиями пыток, жестокий Жиль погнал парня в буфетную, а оттуда — в коридор, к двери подвала. В буфетной дядюшка прибавил к поклаже Жилло нож и факел.

Потом Жиль втолкнул племянника в подвал и, когда они спустились по лестнице, скомандовал:

— Рой тут!

Жилло, совершенно обезумевший от страха, начал тупо копать. Затем по приказу Жиля он вставил кол в яму и засыпал его основание землей. Дядя убедился, что столб держится крепко, схватил Жилло и привязал его к бревну, так что бедолага не мог даже пошевельнуться.

Впрочем, парень и не пробовал сопротивляться: он слишком обессилел, чтобы бороться за свою жизнь.

— Что вы собираетесь делать, дядя? — только прошептал он.

— Сейчас увидишь!

Жиль присел на чурбан и принялся точить нож, захваченный из кухни. Потрясенный этими жуткими приготовлениями, Жилло издал душераздирающий стон.

В этот момент в подвал вошел маршал де Данвиль.

— А ну, прекрати визжать, как поросенок на бойне! — гаркнул дядя на племянника. — Если не замолчишь — прирежу!

Жилло тут же затих.

«Вроде бы он не собирается меня прикончить. Но что же он намерен делать?» — соображал парень.

— Так вот, — провозгласил Жиль. — Сейчас я устрою над тобой суд — и буду судить по справедливости. То есть — смягчу приговор, если ты того заслуживаешь. Отвечай мне честно!

— Разумеется, разумеется! Клянусь вам!

Жилло нервно косился на нож, старик же приступил к допросу.

— Стало быть, ты побежал за экипажем и выследил, куда монсеньор увез женщин.

— Верно, дядя.

— Тебя кто-нибудь заметил?

— По-моему, меня видел господин д'Аспремон, но, похоже, не узнал…

— А кой черт тебя понесло за каретой?

— Да просто так, интересно было…

— Вот и доинтересовался…

— О, дядя, как я раскаиваюсь…

— А какой дьявол тянул тебя за язык, когда ты выложил все Пардальянам?

— Не дьявол, а ужас… я испугался, что останусь без ушей!

— Слизняк! За уши он боялся! Я вот не колеблясь отдал бы этим негодяям все свое богатство, хотя по мне лишиться денег — хуже, чем лишиться жизни. Да понимаешь ли ты, какие несчастья ты навлек на нашего дорогого господина?

— Сжальтесь! Простите!

— А обо мне ты подумал? Как я взгляну теперь монсеньору в глаза?

Горе старого Жиля было абсолютно непритворным. Он схватился руками за голову и мучительно решал вопрос: что ужаснее — безвременная кончина или ярость хозяина. Но скоро управляющий сообразил, что Жилло может засвидетельствовать, сколь мужественно вел себя его дядя, даже под страхом смерти не выдавший тайну маршала. Значит, парню надо сохранить жизнь.

— Слушай же! — заявил Жиль. — Я не буду убивать тебя, а уж монсеньор пусть делает с тобой все, что пожелает. Но я обязан покарать тебя за трусость и измену; ты опозорил наше имя… Я не упоминаю уже о взломанном ларе…

— Это не я! Я тут ни при чем! — взвыл Жилло.

— Я уже не упоминаю о том, — хладнокровно продолжал управляющий, — что ты хотел обокрасть меня. Лучше бы ты меня зарезал, но не трогал золота… Однако я прощаю тебе это гнусное злодейство. Ну, а монсеньор выслушает тебя и сам решит, какого наказания ты заслуживаешь. Но ты не скроешь от хозяина ни одной мелочи из того, что здесь произошло.

— Богом клянусь!

— Ладно. Однако я отомщу тебе за ту подлость, которую ты устроил лично мне: ведь из-за твоей измены монсеньор может и меня вышвырнуть со службы. Так вот: за то, что ты предал и нашего господина, и родного дядю, желая уберечь свои дурацкие уши, я тебе их и отрежу! Это расплата за твое преступление!

— О, нет!.. Не надо!.. Смилуйтесь!.. — заголосил Жилло.

Но Жиль невозмутимо поднялся, проверил ногтем, остр ли нож, и шагнул к племяннику. Белый, как мел, Жилло попробовал было поторговаться:

— А может, отрежете только одно?

Но не успел он договорить, как управляющий оттянул правое ухо парня и отхватил его одним ударом ножа. Жилло истошно завопил, а ухо шлепнулось на землю.

— Хоть одно… хоть одно оставьте! — кричал Жилло, обезумев от ужаса и боли.

Затем бедная жертва лишилась чувств. А дядя спокойно ухватился за левое ухо, и в тот же миг оно упало наземь рядом с правым.

«От судьбы не уйдешь», — утверждают фаталисты. Похоже, Жилло на роду было написано потерять когда-нибудь свои огромные уши, которыми наделила его щедрая природа.

Закончив свое дело, Жиль удовлетворенно хмыкнул, но, обозрев недвижное, окровавленное тело племянника, заволновался:

— Как бы этот идиот не окочурился! Кто же тогда расскажет хозяину всю правду?

Жиль помчался в буфетную, откуда притащил воду, подслащенное вино, сердечный эликсир и ткань для перевязки. Он промыл парню раны, смазал их вином, аккуратно забинтовал и влил Жилло в рот несколько капель укрепляющей настойки. Жилло очухался, стал дико озираться по сторонам и наконец схватился руками за голову: он, наверное, решил, что все случившееся — лишь кошмарный сон. Однако ушей парень не обнаружил!..

Он горестно всхлипнул.

— Ну, что скулишь? — поинтересовался Жиль, ухмыляясь с дьявольским ехидством.

— А как же я теперь слышать буду?

— Осел — он и есть осел! — констатировал управляющий вместо утешения.

Затем он помог Жилло подняться, поставив его на ноги, и милые родственнички поплелись к выходу из подвала. Но вдруг они замерли: слабый свет догорающего факела озарил высокую мужскую фигуру. Перед дядей и племянником возник маршал де Данвиль!

— Монсеньор! — воскликнул Жиль и бросился на колени.

— Что тут происходит? — холодно осведомился маршал.

— О, монсеньор! Случилась страшная беда! Но я ни в чем не виноват, поверьте! Я сторожил их, как вы приказывали… Но злой рок… и мой дурак племянник…

— Говори же толком! — грозно потребовал Данвиль.

— Монсеньор, к несчастью, Пардальян узнал, куда вы увезли узниц. Я думаю, он уже освободил их.

— И ты тут ни при чем?

— Клянусь, монсеньор, это не я выдал вашу тайну! Спросите моего подлейшего племянника. Я только что отрезал этому уроду уши.

— Ладно, ладно. Мне вполне достаточно твоего слова, Жиль.

— Ах, монсеньор! — в полном восторге вскричал управляющий. — Для меня нет большей награды, чем ваше доверие. Однажды вы подарили мне целых пятьсот экю — и то я не так обрадовался.

— Значит, я могу полагаться на тебя?

— Я ваш преданнейший слуга, монсеньор! Говорите, повелевайте, моя жизнь принадлежит вам!

— Ты готов на все? Мы ведь должны разыскать беглянок…

— Прикажите — и я отдам всю свою кровь до последней капли…

— Что ж, пошли! Твоя хитрость нам очень и очень пригодится. Крови твоей мне не надо, но дело, которое я тебе поручу, будет потруднее, чем геройская смерть за своего господина в жаркой битве…

— Я не подведу вас, монсеньор!

Старик гордо вскинул голову. Еще бы! Маршал заявил, что верит его слову, будто Жиль — не простой лакей, а настоящий дворянин… Маршал советовался с ним! Беседовал с управляющим почти как с равным…

Жиль почувствовал, что силы его удвоились. Он не сомневался: его ждет победа, а потом и награда.

Задумчивый Данвиль поднялся по лестнице к выходу из погреба.

— Монсеньор, — спросил Жиль, — а что делать с этим болваном?

— С каким болваном?

— Да с моим племянником, — кивнул старик в сторону валявшегося на земляном полу Жилло, который уже успел снова потерять сознание. — Прикончить его?

— Нет, он нам еще будет нужен. Идем же, Жиль!

Глава 3

ЗВЕЗДОЧЕТ

Но оставим на время маршала де Данвиля. Обуреваемый ненавистью и злобой, этот человек ищет способ устранить Пардальянов, похитить и спрятать в надежном месте Жанну де Пьенн. Маршал с нетерпением ожидает того дня, когда на руинах королевского дома Валуа встанет трон новых монархов — Гизов. Он рассчитывает, что Карл IX, а заодно и его младший брат Генрих Анжуйский, падут от пуль заговорщиков, и Генрих де Гиз возложит на свою голову корону Франции.

Оставим же Франсуа де Монморанси, несчастную безумицу Жанну и юную Лоизу: они пока скрываются в доме ученого Рамуса, но мы скоро к ним вернемся.

Прошло три дня с тех пор, как королевская процессия торжественно проследовала через Париж в Лувр. Вечером, после того, как часы на башне Сен-Жермен-Л'Озеруа пробили десять, две темные фигуры неспешно двигались по саду, который раскинулся вокруг нового дворца королевы-матери.

На месте современного Хлебного рынка, близ Нелльского замка, высился когда-то дворец Суассон. Нынешняя улица Кокильер именовалась тогда Нелльской — по названию замка. К дворцу Суассон прилегали с трех сторон улицы дю Фур, Гренель и Дез-Экю. При Карле IX часть улицы Дез-Экю была известна как де Ла Аш и вливалась в улицу Траверсин.

Екатерина Медичи распорядилась возвести особняк на том месте, где находились раньше дворец Суассон и Нелльский замок. Одновременно по приказу королевы-матери было начато строительство еще одного, более великолепного здания, которое прославилось позже как дворец Тюильри [1].

История же более скромного особняка королевы такова: Екатерина Медичи, одержимая страстью к приумножению своих богатств, приобрела огромный сад и заброшенный участок земли недалеко от Лувра. Она велела разобрать руины дворца Суассон. Потом за дело взялась целая армия мастеров — и словно по волшебству появилось новое сооружение, изысканное и прелестное. Орды садовников разбили вокруг жилища королевы дивный парк, украсив его прекрасными цветами. Екатерина, всю жизнь с тоской вспоминавшая родную Италию, не пожалела денег, приказав привезти во Францию лимонные и апельсиновые деревья и посадить их возле дворца. Королева очень любила роскошь и изящество, пленительные ароматы, цветы и духи. А еще она обожала запах крови.

В том конце парка, что был ближе к Лувру, по собственноручным рисункам Екатерины была построена башня в форме дорической колонны, которая удачно завершала архитектурный ансамбль. Башню возвели специально для Рене Руджьери, королевского астролога. Вот к ней-то и направлялись две темные фигуры, о которых мы недавно упомянули. Темные фигуры… поскольку Руджьери и Екатерина — а это были именно они — шли молча, с головы до ног закутанные в черное. Возле башни они остановились. Астролог извлек из кармана ключ и отомкнул маленькую дверку.

Они скользнули внутрь; перед ними были первые ступеньки винтовой лестницы, которая вела на верхние этажи башни. Внизу находилось что-то вроде рабочего кабинета — длинное мрачное помещение, где Руджьери хранил свои подзорные трубы, компас и другие инструменты. Что касается меблировки, то здесь был лишь стол, на котором громоздились горы книг, да пара кресел. Узкое окно, скорее напоминавшее бойницу, выходило на улицу де Ла Аш. В эту-то щель старуха Лаура, приглядывавшая за молодой фрейлиной королевы Алисой де Люс, и кидала свои письма, в которых доносила Екатерине обо всех делах своей подопечной.

Сегодня королева прочла на бумажке, полученной от Лауры, следующее:

«Нынче вечером, примерно в десять, у нее какое-то свидание. Подробности встречи сообщу завтра.»

— Ваше Величество, хотите, я зажгу факел? — предложил астролог.

Однако Екатерина не ответила; вместо этого она стиснула руку Руджьери, принуждая его замолчать. Дело в том, что тонкий слух королевы уловил на улице звук шагов. Кто-то подходил к башне. Екатерина Медичи, которая шпионила всегда и за всеми и получала от этого истинное наслаждение, сейчас безошибочно определила, что мимо бойницы проследовал именно тот мужчина, который торопился к Алисе де Люс — видимо, для важного разговора. Впрочем, этот человек был не один…

Королева бросилась к окну, однако разглядела в ночном мраке лишь неясные очертания двух фигур. Тогда Екатерина прислушалась…

— Уверяю вас, Ваше Величество, это обыкновенные горожане, — сказал Руджьери, пожимая плечами.

Астролог говорил громко, будто хотел, чтобы его голос донесся до людей на улице.

— Тихо! — грозно прошипела Екатерина. Руджьери сразу побелел от страха.

А прохожие — кем бы они ни были, — разумеется, даже не догадывались, что за ними наблюдают. Они остановились прямо возле башни, под самым окном, и Екатерина ясно расслышала мужской голос… Он был очень грустным и очень почтительным — однако королева содрогнулась.

— Я подожду вас здесь, Ваше Величество, — промолвил человек под бойницей. — С этого места просматривается и улица Траверсин, и улица де Ла Аш. Никто не сумеет тайком подобраться к калитке. Я буду охранять вас. Ваше Величество может ни о чем не беспокоиться.

— Но мне нечего опасаться, граф, — раздался второй голос; на этот раз говорила женщина.

— Деодат! — хрипло произнес Руджьери.

— Жанна д'Альбре! — прошептала Екатерина Медичи.

— Вот ее дом, мадам, — снова прозвучал голос графа де Марийяка. — Вы заметили? Окна освещены. Она, несомненно, получила вашу записку и с нетерпением ожидает вашего прихода.

— Ты трепещешь, мой несчастный мальчик!..

— Еще ни разу в жизни не испытывал я такого волнения, Ваше Величество, хотя на мою долю выпало немало радостей и бед! Но ведь в эти минуты решается моя судьба! Однако какой бы она ни оказалась, я безгранично признателен вам за то, что вы отнеслись ко мне с такой заботой и вниманием!

— Деодат. тебе же известно, что ты дорог мне, как сын!

— О да, моя королева! Увы! Эти слова должна была сказать мне совсем другая женщина… Вспомните, мадам, ведь моя мать узнала меня, когда увидела в доме возле Деревянного моста. Она прекрасно понимала, какую муку я терплю — и безжалостно терзала мои кровоточащие раны! Я не дождался ни единого намека на нежность и сострадание. Она так и осталась холодной, как лед, и бессердечной, как статуя.

Речь графа была проникнута глубокой скорбью. Екатерина, остававшаяся совершенно спокойной, услышала сдавленные рыдания.

— Не отчаивайся! — ласково промолвила Жанна д'Альбре. — Думаю, что скоро я принесу тебе радостную весть, мальчик мой.

Сказав это, королева Наваррская быстрым шагом направилась к особнячку Алисы де Люс и постучала в зеленую калитку.

Граф де Марийяк, сложив руки на груди, прислонился к стене башни и замер. Голова юноши оказалась прямо рядом с бойницей. Томительно тянулись ночные минуты, и три человека, которых судьба свела в одном месте, напряженно ждали. Ждал астролог Руджьери — отец! Ждала королева Екатерина Медичи — мать! И ждал Деодат, граф де Марийяк — их сын!

Осторожно, почти незаметно, Руджьери приблизился к окну. Он не мог позволить Екатерине высунуться из бойницы! В его мозгу только что мелькнула страшная догадка. Ему было известно, что королева постоянно носила с собой маленький флорентийский кинжал с острым лезвием, украшенным прекрасной гравировкой. Эта дорогая безделушка превращалась в руках Екатерины в опасное оружие. Руджьери сам обработал когда-то лезвие кинжала ядом, и любой укол этого ножичка грозил теперь неминуемой смертью. Сообразив это, астролог задрожал. Что если Екатерина решит достать кинжал и внезапно поразить им юношу прямо из окна?! Однако королева не двигалась.

Пробило одиннадцать, затем — полдвенадцатого. Наконец с последним ударом колокола, громко возвестившего в сонной тишине о том, что наступила полночь, королева Наваррская вновь появилась на улице. Изнывавший от мрачных предчувствий Марийяк устремил взволнованный взгляд на Жанну д'Альбре, не в силах кинуться ей навстречу.

Екатерина насторожилась, однако Жанна, приблизившись к юноше, проговорила:

— Пойдемте, дитя мое. Нам срочно необходимо многое обсудить.

И они скрылись во мраке. Лишь тогда, когда шаги королевы Жанны и Деодата затихли вдали, Екатерина Медичи повернулась к астрологу:

— Зажги факел, Рене.

Руджьери выполнил ее приказ. Он был бледен, но руки его не тряслись и лицо казалось спокойным. Екатерина пристально взглянула на него и, передернув плечами, холодно осведомилась:

— Ты решил, что я убью его?

— Да, — бестрепетно отозвался Руджьери.

— Но ведь я уже сказала тебе, что совсем не желаю его гибели: он может нам пригодиться. Ты же видел, я не дотронулась до кинжала. И, несмотря на его речи, он все еще не умер… Ты ведь слышал?.. Он знает, что я — его мать!

Астролог безмолвствовал.

— Раньше я сомневалась, — вздохнула Екатерина. — Но теперь убедилась окончательно: ему все известно, Рене!

Королева казалась невозмутимой, но астролог знал ее слишком хорошо. В словах своей царственной возлюбленной он почувствовал такую угрозу, что потупился, не решаясь поднять на Екатерину глаза. Неискушенный же человек подумал бы, что мужчина и женщина ведут дружеский разговор.

Екатерина умолкла; насупившись и поджав губы, она уставилась в окно. Королева глядела в ту сторону, где скрылся Марийяк. Наконец она заявила:

— Не бойся, дорогой Рене. Ты можешь не волноваться за свое бесценное дитя!

Астролог вздрогнул, и его лицо, всегда бледное, позеленело, как у трупа.

— Ну, пришел в себя? — поинтересовалась королева.

— Нет, мадам, — хрипло произнес Руджьери. — Мне известно: мой сын обречен, и нет силы, способной спасти его!

Изумленная Екатерина покосилась на астролога.

— Что ты имеешь в виду? — пробормотала она, опускаясь в кресло.

Руджьери вскинул голову. Бог наделил его своеобразной красотой, изысканной и даже величавой. Астролог отнюдь не был обманщиком и шарлатаном. В характере этого человека удивительным образом совмещались самые разные качества. Достаточно безвольный, Руджьери не раздумывая мог совершить самое чудовищное злодеяние, с легкостью воплощая в жизнь чужие кошмарные планы, которые никогда не зародились бы в его собственном мозгу. Сам по себе астролог вовсе не был гнусным негодяем, но Екатерина превратила его в жуткое орудие, с помощью которого добивалась своих страшных целей. Если бы судьба не столкнула Руджьери с королевой, он всю жизнь мирно занимался бы наукой и пользовался бы всеобщим уважением как большой ученый.

Родись они в эпоху античности. Екатерина, возможно, обрела бы славу Локусты [2] или Фрины [3], а Руджьери стяжал бы лавры Эмпедокла [4].

Разум астролога часто витал в мире волшебных грез. Он обращался к звездам в поисках Высшего Знания и к тому же Высшему Знанию мечтал приобщиться, изучая химию и исследуя яды.

Составление гороскопов никогда не было для Руджьери главным; он стремился к большему. Предвидеть будущее — значит повелевать миром, считал астролог. Человек, которому уже сегодня известно то, что случится завтра, всесилен! Но его власть станет поистине безграничной, если он сумеет к тому же превращать по своему желанию разные металлы в чистое золото! Такой человек будет равен самому Творцу. Ведь Всевышний — этот тот, кто может приподнять завесу времени и кому ведомы все тайны мироздания.

Руджьери не сомневался, что его ждет успех. Он сутками сидел, погрузившись в вычисления, хотя порой в отчаянии и швырял бумаги на пол. Но затем астролог с новыми силами набрасывался на работу, с бешеным упорством стараясь постичь непостижимое. Не приходится удивляться, что его усталый мозг нередко изнуряли галлюцинации…

— Ваше Величество, — промолвил он, — вам интересно знать, почему мой сын погибнет и почему надежд на спасение нет? Я объясню вам. Увидев Деодата на постоялом дворе, куда я ходил по вашему приказанию, я сразу встревожился за вас. Кем был для меня этот юноша? Совершенно чужим человеком. Вы же… вы — моя госпожа, моя богиня… Однако позже в душе моей зародилось сострадание, а вместе с ним — и трепетная нежность, причинившая мне столько боли. Но я так и не осмелился подойти к вам и заявить: «Вы не сделаете ему ничего плохого!» Осознав, что вы вынесли нашему сыну смертный приговор, я лишь скорбно оплакал его. Вы имеете надо мной какую-то удивительную власть, Екатерина! Я долго пытался вырвать любовь к вам из своего сердца. За последний месяц я не раз обращался к звездам, но на мои вопросы небеса давали слишком туманные ответы. Все еще надеясь на лучшее, я решил защитить от вас нашего сына и предотвратить убийство. Признаюсь вам, мадам: если бы вы сейчас вытащили кинжал, я бы не позволил вам пустить его в ход. Я страстно мечтаю о том, чтобы мой сын остался в живых… Но мне известно: ему суждено умереть.

Екатерина насмешливо улыбнулась.

— Ерунда! Пустые бредни! — проговорила она.

— Не бредни, а предзнаменование, Ваше Величество! Вашему взору открывается одно, моему — другое. Вы считаете знамения ерундой, я же — ниспосланными свыше откровениями.

— Ну хорошо, Рене! Хорошо, — хрипло произнесла королева.

Эта волевая женщина обычно легко подчиняла себе астролога, но сразу преисполнялась почтения, когда тот начинал рассуждать о магии и потусторонних силах.

Лицо Руджьери изменилось: взгляд астролога будто обратился внутрь; глаза Рене были устремлены теперь в глубины его собственной души.

— Да! — торжественно промолвил он. — Порой звезды не желают говорить со мной. Я вопрошаю небо, но ответы его загадочны. И все-таки высшие силы позволяют мне прикоснуться к тайнам будущего. Озарения… Одно из них случилось только что, И сейчас я поведаю вам, что мне открылось, Екатерина! Несколько минут назад вы стояли возле окна, а я — рядом с вами. Перстень на вашем пальце сиял в полумраке, и я не отрывал взгляда от сверкающего камня. Если бы вы решили выхватить кинжал, я бы сразу заметил движение вашей руки и помешал бы вам. Однако внезапно все поплыло у меня перед глазами. Что-то словно ударило меня, и я невольно посмотрел в окно. Могущественные силы просветлили мой взор, и я увидел своего сына, хотя, вы же знаете, Екатерина, оттуда, где я был, я никак не мог разглядеть Деодата. Но я увидел его шагах в двадцати от окна; он словно бы парил в воздухе, оторвавшись на семь-восемь локтей от земли. Вокруг него сиял ореол, и тело его точно светилось. Деодат прижимал руку к груди, справа… Затем рука его мягко упала, и я узрел страшную рану, из которой текла кровь, прозрачная, будто жидкое стекло, и совсем непохожая на алую человеческую кровь. Деодат медленно проплыл передо мной… Потом контуры его фигуры размылись, и она утратила реальные очертания, превратившись в легкое облачко… Сияние погасло. И видение исчезло…

Пока Руджьери говорил, голос его звучал все тише — и понизился наконец до еле слышного шепота.

Но вот астролог замолчал, устремив безумный взор в пространство.

Королева опустила голову; на плечи Екатерины словно лег какой-то тяжкий груз, придавивший женщину к земле.

Ее охватил необъяснимый ужас. Екатерина поднялась с кресла, словно желая справиться с нахлынувшей на нее дурнотой. Но стоило королеве пошевелиться, как чары пророчества сразу же развеялись.

Екатерина тряхнула головой, отгоняя воспоминания о пережитом страхе. Глаза ее заблестели, взгляд обрел остроту и проницательность. Она посмотрела на астролога с дерзким вызовом. Обычно Екатерина тщательно скрывала свои чувства, но в эту минуту любой человек, увидевший королеву, понял бы, что она приняла какое-то важное решение и пойдет на все, чтобы воплотить его в жизнь.

— Мой супруг, король Генрих II, — прошипела она, — утверждал, что от меня пахнет смертью. Что ж! Клянусь кровью Христовой, мне это нравится! Меня радует, что люди считают, будто я иду по трупам. Настоящий властитель должен быть безжалостным! И только что я получила знак свыше, за что очень благодарна небесам. Марийяку суждено погибнуть, и он погибнет! Карлу тоже суждено погибнуть — значит, погибнет и он! С помощью Бога и дьявола я возведу на престол моего любимого сына, мое обожаемое дитя, моего дорогого Генриха!

Екатерина поспешно перекрестилась и дотронулась холодной рукой до лба Руджьери. Астролог содрогнулся.

— Рене, — заявила королева, — ты же сам убедился: высшие силы обрекли этого человека на смерть…

— Но он ведь — наш сын, — прорыдал астролог.

— Ладно… положимся на волю провидения. Не будем торопить события, раз судьба Марийяка предначертана… Но ему известно, что я — его мать, и, значит, долго он не проживет!

Екатерина не уточнила, кто именно желает смерти Деодата — Господь Бог или Люцифер.

— Теперь он должен умереть, — говорила королева. — А ведь я готова была сделать его королем Наварры! Запомни, Рене, конец его близок! Я хочу одним ударом уничтожить всех наших врагов в стране, которая будет принадлежать моему сыну Генриху. Чтобы он мог царствовать спокойно, необходимо укрепить мощь католической церкви. Пока же в Лувре полно надменных еретиков: тут тебе и Колиньи, и Генрих Беарнский… Поверь мне, Рене: все они, начиная с королевы Наваррской и кончая самым захудалым дворянчиком, только и знают, что затевать распри да сеять крамолу. Они бросили вызов не только нашей Святой церкви, которая мужественно борется с ними; они стремятся вырваться из-под власти французских королей! Привыкли, видите ли, у себя в горах к свободе! Они объявили себя протестантами, но на самом деле они — обыкновенные бунтари. Рене, я же возражаю не против разумных реформ церкви, но они посягают на права государя! Потому нужно сделать все, чтобы гугеноты лишились своих вождей. Еретиков возглавляет Жанна д'Альбре — женщина, которая посвящена в тайну рождения Деодата. Уничтожив королеву Наваррскую, я избавлю от опасности себя, королевскую власть и католическую церковь!

Сказав это, королева решительно направилась к выходу из башни. Астролог заторопился следом.

Они прошли через парк и приблизились к симпатичному двухэтажному особнячку, окруженному деревьями. Этот уединенный дом королева велела возвести специально для Руджьери. Фасад маленького здания из кирпича и тесаного камня украшал просторный балкон, по краю которого шли железные кованые перильца. В оконных рамах переливались разноцветные стекла; во внушительную дубовую дверь были вбиты крупные медные гвозди. Перед особнячком росли розовые кусты, наполнявшие воздух пленительным ароматом.

Королева и астролог скрылись в жилище Рене. Здесь они миновали переднюю и попали в довольно большой зал, расположенный на первом этаже, слева от входа в дом. В зале на столе лежали карты звездного неба, изготовленные самим Руджьери. У стен высились дубовые шкафы, полные книг. Но Екатерина и астролог не задержались в этом помещении, где Рене устроил свой рабочий кабинет.

— Вы желаете, чтобы я посоветовался со звездами? — спросил Руджьери.

— Нет, это ни к чему, — ответила королева. — Все, что я хотела знать, уже открыто для меня. Пойдем лучше в лабораторию! — распорядилась Екатарина.

Астролог содрогнулся, однако возражать не стал.

Они снова пересекли переднюю. Руджьери минут десять возился с тремя сложными замками, пока, наконец, не распахнулась тяжелая, окованная железом дверь. За этой дверью обнаружилась другая, целиком железная. Она казалась совершенно гладкой — ни запоров, ни замочной скважины. Но Екатерина сама нажала на неприметный выступ, и дверь открылась, точнее — чуть отошла в сторону, оставив узкую щель, в которую едва мог протиснуться один человек.

Они вошли в комнату, занимавшую правое крыло первого этажа. Днем свет проникал сюда через два окна с разноцветными, красивыми витражами. Но с внутренней стороны окна были забраны толстыми решетками; да и плотные кожаные шторы не позволяли постороннему заглянуть в это святилище.

Руджьери зажег две восковые свечи, рассеявшие мрак. Стала видна огромная печь в глубине зала и каминный колпак над ней. Пять-шесть столов вдоль стен были заставлены колбами, ретортами, перегонными аппаратами разных размеров. На полках хранились сотни склянок с порошками и растворами. А в углу, в застекленном шкафу, размещалась коллекция удивительнейших предметов.

По знаку Екатерины астролог отпер этот шкаф ключом, который висел на цепочке у него на шее. Подойдя поближе, Екатерина прошептала:

— Ну что ж, давай выбирать! Итак, что это за иголочка, Рене? Позолоченная и такая изящная?..

Рене шагнул к королеве; теперь их головы почти соприкасались.

— Иголочка? — улыбнулся Руджьери, не скрывая собственной гордости. — Ну вот, например, мадам, вы берете какой-нибудь фрукт, скажем, персик, прекрасный, спелый, золотой персик. И вонзаете ее в благоухающую мякоть плода. Видите, игла столь тонка, что не останется ни малейшего следа. Персик сохранит свою свежесть. Правда, человек, который полакомится им, вскоре почувствует головокружение и тошноту, а вечером того же дня скончается…

Екатерина расхохоталась и стала отталкивающе безобразной. Когда королева пребывала в спокойном настроении, на ее лице лежала печать угрюмости и мрачного величия. Впрочем, Екатерина умела и пленительно улыбаться, за что в прошлом, в дни далекой юности, поэты превозносили ее в своих стихах. Но хохот Екатерины Медичи мог испугать самого смелого человека.

А черты Руджьери уже не были искажены волнением и болью; в его глазах сияло лишь торжество художника, с гордостью взирающего на свое произведение.

— Великолепно! — вскричала Екатерина. — А что в этой бутылочке? Какое-то масло?..

— Вы правы, Ваше Величество, это действительно масло. Если возле вашей постели зажечь масляный ночник, предварительно влив в него несколько капель этой жидкости, вы, мадам, погрузитесь в обычный сон — крепкий и сладкий… Это произойдет даже быстрее, чем всегда… Но пробудиться вам уже не удастся.

— Замечательно, Рене! А что это за пузырьки?

— О, в них всего лишь экстракты из цветов. Розовое масло, гвоздичная эссенция, ароматы гелиотропа, герани, фиалки, цветков апельсинового дерева. Допустим, вы гуляете с приятной вам особой в парке и подводите ее, скажем, к прелестному кусту роз. Особа восхищается дивным творением природы и просит позволения сорвать одну розу, с наслаждением нюхает ее — и падает замертво… если вы накануне надрезали стебель и ввели в него немного этого раствора. Или капнули чуть-чуть в сам цветок. Аромат будет тем же, ведь эссенция обладает запахом розы.

— Очаровательно, Рене. А что находится в этих баночках?

— Косметика, Ваше Величество. Румяна, белила, губная помада, эликсир для смягчения кожи… Однако дама, которая воспользуется этими румянами или этой помадой, два часа спустя ощутит мучительный зуд, а затем на лице ее появятся язвы, способные изуродовать самую ослепительную красавицу.

— Да, но ведь это не смертельно?

— Ах, Ваше Величество, для женщины потеря привлекательности — хуже смерти.

— Верно, Рене! — кивнула королева. — А это что такое? Вода?

— Да, мадам, прозрачная жидкость без вкуса и запаха; если вы добавите ее в любое питье — тридцать-сорок капель на пинту, — никто ничего не заметит. Это гордость Лукреции [5] — аква-тофана.

— Аква-тофана, — тихо повторила королева.

— Это — истинное чудо! — воскликнул Руджьери. — Ведь большинство ядов действует быстро, порой — мгновенно. Но иногда необходимо соблюдать осторожность. Так вот: аква-тофана, препарат абсолютной чистоты, убивает, не оставляя никаких следов. И если симпатичный вам человек за обедом, которым вы его угостите, выпьет бокал вина с несколькими каплями этой прозрачной как слеза жидкости, он распрощается с вами веселый и довольный. И лишь через месяц его здоровье слегка пошатнется: ваш друг начнет жаловаться на что-то вроде стеснения в груди… Потом он совершенно лишится аппетита, будет слабеть на глазах — и не пройдет и трех месяцев после вашей совместной трапезы, как вы проводите его в последний путь.

— Недурно, однако слишком медленно, — пробормотала Екатерина.

— Хорошо, будем держаться золотой середины. Когда бы вы желали покончить… с вашими затруднениями?

— Пусть Жанна д'Альбре проживет еще три-четыре недели. Не меньше, но. и не больше!

— Как прикажете, Ваше Величество. И она сама поможет нам осуществить задуманное! Выбирайте в этом черном шкафчике любую вещицу по своему вкусу.

— Что это за книга?

— Молитвенник, мадам. Такие есть у всех католиков. Но этот — настоящее произведение искусства: застежки из чистого золота, переплет из серебра. Стоит только открыть его…

— Не то! Ведь Жанна д'Альбре — гугенотка, — сердито перебила астролога королева. — Может, этот аграф?

— Прелестное украшение! У него лишь один недостаток: слишком тугой замочек… Особа, которая захочет застегнуть его, надавит на пружинку и уколет палец. Крошечная ранка… Но через неделю она приведет к заражению крови.

— Нет, аграф мне не очень нравится. А что ты скажешь о ларце?

— Ларец как ларец, Ваше Величество, от других он отличается лишь тем, что изготовлен лучшими чеканщиками и весь вызолочен. Дар, достойный королевы, мадам! Впрочем, есть у ларца и другая особенность. Поднимите крышку, Ваше Величество.

Екатерина без малейших колебаний открыла ларец. Руджьери пользовался ее абсолютным доверием — и осознавал это.

— Обратите внимание, мадам, — пустился он в объяснения, — изнутри ларец обит изумительной кордовской кожей. Она сама по себе бесценна. Изящный узор вытеснен на ней тем способом, который применяли в древности мавританские мастера. Кожа пропитана благовониями. Чувствуете, какой приятный запах?

Екатерина втянула в себя слабый аромат амбры, витавший над ларцом.

— Запах совершенно безвреден, — говорил меж тем астролог. — Однако если вы погладите рукой эту обивку, если долгое время, что-то около часа, будете трогать ее пальцами, то средство, которым обработан ларец, впитается в вашу кожу, попадет через нее в организм, и недели три спустя вы заболеете лихорадкой; она и сведет вас в могилу.

— Отлично! Но я вряд ли на час засуну руку в ларец!..

— А в этом нет никакой необходимости. Вовсе не нужно непосредственно касаться руками стенок шкатулки. Но представьте, что я преподнесу вам эту вещицу, и вы решите ее как-нибудь использовать. Например, надумаете хранить в ней шарф или перчатки… потом вы повяжете шарф на шею, наденете перчатки… Но за то время, что эти вещи пролежали в ларце, к ним уже перешли его специфические свойства…

— Это просто чудо! — не смогла скрыть своего восхищения королева.

Руджьери гордо вскинул голову: слова Екатерины звучал; как признание его учености и мастерства.

— Да, мадам, именно чудо! — с торжеством проговорил он. — Я годами разрабатывал яды, которые могли бы пропитать кожу, словно одежды Несса [6]. Ночи напролет просиживал я в лаборатории, чуть не отравился сам — и все же нашел такой состав, который попадает в человеческое тело сквозь мельчайшие поры, а не вместе с воздухом или пищей. В этот ларец я упрятал смерть, заставив ее покорно служить мне — безмолвно и тайно. Берите же это чудо, моя повелительница! Оно принадлежит вам!

— Я принимаю его! — воскликнула королева.

Она бережно опустила крышку, сжала ларец в руках, на миг застыла и пробормотала:

— Да свершится Божья воля!

Произнесла ли Екатерина эти слова искренне или опять устроила очередное представление? Кто знает? Королева была прирожденной комедианткой. Но не исключено, что в глубине души, сама того не осознавая, Екатерина мечтала о чудовищной резне, поскольку считала ее делом, угодным Господу.

Астролог аккуратно запер шкаф и вслед за Екатериной вышел из лаборатории. В тот вечер королева осталась ночевать в своем новом дворце. Она заснула спокойно, с улыбкой на устах. Давно Екатерина не чувствовала себя такой счастливой!

Глава 4

ПОВЕЛЕНИЕ МОНАРХА

Мы помним, как Франсуа де Монморанси встретился со своей первой женой Жанной де Пьенн и впервые увидел собственную дочь, прелестную Лоизу. Он провел со своей вновь обретенной семьей счастливый день в бедном доме на Монмартрской улице. Душа маршала была исполнена нежности. Он с умилением и восторгом взирал на дочь, повторяя про себя, что она — самое очаровательное существо в мире. Франсуа надеялся, что Жанна выздоровеет; ее разум помрачился, конечно, ненадолго. Любовь и ласка восстановят ее силы, и рассудок вернется к ней. Порой ему чудилось, что взгляд сумасшедшей женщины становится более осмысленным. Он то и дело напряженно всматривался в лицо Жанны и шептал:

— Она поправится — и что я скажу ей тогда о моем втором браке? Я же клялся, что буду ей верен до могилы, и обязан был сдержать слово, хоть и думал, что она обманула меня…

Поседевший маршал, трепеща, любовался Жанной, по-прежнему молодой и восхитительно красивой, почти не изменившейся с тех пор, как юный Франсуа назначал ей свидания в роще Маржанси.

Лоизе причиняла жестокую боль мысль о том, что ее дорогая матушка не может порадоваться вместе с ней. Но в то же время девушка была безмерно счастлива. Она тоже не сомневалась, что Жанна придет в себя; просто ей необходимы покой и забота близких. Сама же Лоиза наслаждалась неведомыми ей дотоле чувствами: у нее теперь было имя, были родные, был отец. Отца своего Лоиза считала удивительным человеком. В нем столько внутренней силы и величавого достоинства! Более того: он — один из самых знатных и влиятельных людей в стране. Так что, несмотря на болезнь Жанны, этот день стал для семьи маршала самым светлым за долгие-долгие годы…

Ведь Бог был милостив к отцу и дочери: Жанна не умерла, она — с ними. Внимательно следя за ее поведением, Франсуа и Лоиза вроде бы замечали изменения к лучшему. В очах Жанны опять появился блеск, щеки порозовели, на губах заиграла кроткая, ласковая улыбка.

Герцогу де Монморанси представился Пардальян-старший, с которым Франсуа не был знаком раньше. Мужчины крепко пожали друг другу руки, не скрывая искренней взаимной симпатии. Об участии ветерана в похищении Лоизы больше не вспоминали.

Ночь прошла мирно, хотя еще вечером вокруг дома возникло подозрительное оживление. На улице появился маршал де Данвиль в сопровождении сорока королевских гвардейцев. Этот отряд прибыл на смену страже, присланной герцогом Анжуйским для охраны здания, в котором укрылись Пардальяны. Со стражей уехал и офицер, разрешивший отцу и сыну остаться в доме под честное слово Жанны де Пьенн. Караулом теперь командовал лейтенант гвардии Карла IX.

Всю ночь Данвиль не спускал глаз с осажденного здания; рано утром солдаты засуетились. Человек двадцать зарядили свои аркебузы и нацелили их на дом.

Еще десять гвардейцев прикатили таран — огромную балку, подвешенную на веревках к мощным столбам. Они явно собирались вышибить дверь.

Пардальян-старший, следивший за действиями неприятеля с чердака, понял: отсрочка, полученная вчера от офицера, аннулирована. Ветеран тут же бросился к маршалу де Монморанси и сыну, и мужчины устроили военный совет.

Старый забияка откровенно ликовал; он даже не прятал озорной усмешки.

— Если они решили предательски напасть на нас, — сказал этот заслуженный воин, — то и мы вправе нарушить свое обещание. Мы сидели тут только потому, что мадам де Пьенн поручилась за нас. Но атака освобождает нас от всяких обязательств. Мы больше ничем не связаны и со спокойной совестью можем удирать!

— Верно, — кивнул Франсуа, — однако не раньше, чем они пойдут на приступ. Если одна сторона отказалась соблюдать договор, то и вторая не обязана придерживаться его условий.

— Они нападут, не сомневайтесь! А ты как думаешь, шевалье?

— Мне кажется, что господину маршалу и женщинам нужно срочно уходить отсюда, а мы останемся в доме и примем бой.

— Ишь, что выдумал, — буркнул ветеран, прекрасно понимая душевное состояние своего сына.

Он оттащил юношу в угол и прошептал:

— Значит, ищешь смерти?

— Вы угадали, батюшка!

— Что ж, погибнем оба… Но, может, ты все-таки выслушаешь старика-отца?

— Конечно, батюшка!

— Так вот… Я согласен отойти в мир иной, если уж тебе, разрази тебя гром, невмоготу жить без крошки Лоизы, а мне — без тебя. Но с чего ты взял, что вам не суждено быть вместе?

— К чему вы клоните, батюшка? — вскричал Жан, затрепетав от нахлынувшей надежды.

— Лишь к одному: ты сказал герцогу, что любишь его дочь?

— Но это же немыслимая дерзость!

— Не спорю. И тем не менее: ты просил ее руки?

— Вы отлично знаете, что это невозможно.

— А ты все-таки попробуй!

— О нет! Ни за что! Он откажет — и я не перенесу такого оскорбления!

— Ладно. В таком случае я сам переговорю с ним. Одно из двух: либо маршал даст согласие на брак, и Монморанси будут иметь честь породниться с тобой. Черт возьми! Твоя доблесть не уступает отваге любого представителя этой семьи. И имя наше никто никогда не опозорил… Либо — ты получаешь отказ. Вот тогда мы с тобой и двинемся в те края, откуда нет возврата. Ну, изволишь ли ты потерпеть, пока отец Лоизы не объявит мне своего решения?

— Да! — вздохнул юноша. Он хотел погибнуть один, не подвергая риску жизнь отца.

Ветеран приблизился к герцогу и промолвил:

— Монсеньор, мы с шевалье все обсудили — и наше мнение таково: вы сию же секунду уводите из этого дома женщин, а мы ждем тут штурма. Как только гвардейцы пойдут в атаку, мы с сыном отправимся вслед за вами.

— Я вас здесь не оставлю, — решительно произнес Франсуа де Монморанси. — И знайте, шевалье: если в случае нападения вы не захотите бежать отсюда вместе с нами, то вы подвергнете страшной опасности жизни двух беспомощных дам.

— Похоже, я вынужден сопровождать вас, — растерянно пробормотал белый как мел Жан.

— Пока же — будем сидеть и дожидаться атаки, — резюмировал ветеран.

Но долго томиться им не пришлось. Часов в пять к дому подлетел верховой, кутавшийся, несмотря на теплое утро, в просторный плащ, который закрывал его лицо до самых глаз. Всадника тут же увидел Пардальян-старший, бдительно следивший за улицей из оконца чердака. По знаку таинственной особы на крыльцо дома поднялись лейтенант королевской гвардии и чиновник суда в черном одеянии.

Последний достал из специальной сумки бумагу и громко огласил ее содержание:

— Именем короля! Господа Пардальяны, отец и сын, нашедшие убежище в сем строении, где им было разрешено остаться под честное слово высокородной мадам де Пьенн, считаются отныне изменниками и бунтовщиками, ручательство дамы теряет силу, ибо оная особа не ведала о злодеяниях, в совершении коих обвиняются вышеназванные Пардальяны. Повелеваем преступникам немедленно и без каких-либо условий отдать себя в руки правосудия. Приказываем офицерам королевской гвардии арестовать вышепоименованных мятежников и препроводить, связанных по рукам и ногам, в застенок. Я, Жюль-Анри Перегрен, прокурор Шатле, назначаю местом заключения отца и сына Пардальянов королевскую тюрьму Тампль, куда они должны быть доставлены и где им надлежит находиться до суда за предательство и оскорбление особ королевской крови, а также за поджог дома и вооруженное сопротивление властям.

Повелеваем страже пустить в ход оружие и, если не удастся схватить преступников живыми, убить их на месте, тела же повесить в назидание всем смутьянам.

Я, Жюль-Анри Перегрен, довожу до сведения господ Пардальянов королевский указ и в виде последнего снисхождения дарую им час на размышление.

Передаю сию бумагу с подписью и печатью дворянину Гийому Мерсье, барону дю Тейль. лейтенанту королевской гвардии — для исполнения.

Одетый в черное чиновник вручил документ офицеру и отступил назад, к застывшему верховому в широком плаще.

Время, полученное осужденными на размышление, пролетело мгновенно. На улице собралась толпа. За спинами гвардейцев теснились зеваки, оживленно обсуждая, схватят ли мятежников живыми или судейским достанутся лишь их изуродованные трупы. Большинство любопытных, надо сказать, надеялось, что бунтовщиков прикончат. В этом случае горожане получили бы двойное удовольствие: во-первых, полюбовались бы на драку, а во-вторых, насладились бы видом тел, болтающихся на виселице.

Час спустя лейтенант приблизился к двери и свирепо заколотил в нее. Громкие удары дверного молотка разнеслись по всему дому.

— Именем короля! — проорал офицер.

Открылось окно второго этажа, и из него высунулся Пардальян-старший.

— Вот они! Вот они! Негодяи решили сдаться! — завопил один из зевак.

Пардальян вежливо поприветствовал лейтенанта и, наклонившись, осведомился:

— Сударь, вы собираетесь напасть на нас?

— Сию же секунду, если вы тотчас не покинете этот дом! — заявил лейтенант.

— Имейте в виду: вы нарушаете обещание, данное нам накануне.

— Мне это известно. В любом случае вы обязаны подчиниться.

— Что мне делать — я уж как-нибудь решу сам. Однако хочу подчеркнуть, что власти не сдержали слова! Что ж! Если желаете — можете брать здание приступом.

И сказав это, ветеран невозмутимо закрыл окно.

— Именем короля! — снова рявкнул лейтенант.

Ответа он не дождался. Тогда по его знаку солдаты принялись вышибать тараном дверь. От пятого удара она с треском развалилась. Гвардейцы вскинули аркебузы и навели их на образовавшийся проход. Однако на крыльце никто так и не появился, и атакующие были вынуждены проникнуть в дом. Здесь выяснилось, что все подступы к лестнице на второй этаж перекрыты баррикадами.

— Разбойники засели наверху, — недовольно проворчал офицер.

— Действуйте осмотрительно, — посоветовал человек в плаще. — Чувствую, нам подстроили какую-то ловушку.

Понадобилось почти два часа, чтобы расчистить ступени. Гвардейцы с великими предосторожностями поднялись на второй этаж. За ними последовал и неизвестный, закутанный в плащ. Все двери наверху были распахнуты настежь. Солдаты обшарили каждую комнату, каждый закуток, однако не нашли ни одной живой души. Видимо, злодеи затаились на чердаке.

Думая, что они его слышат, лейтенант снова громко потребовал, чтобы преступники сдавались. Потом он с неохотой велел гвардейцам лезть под крышу, но те обнаружили на чердаке лишь примятое сено.

Когда же они заметили дверку, ведущую в соседнее здание, мужчина в плаще завопил от гнева.

— Убежали! Снова я их упустил! — злобно орал он, в бешенстве колотя ногой по двери. Его просторный плащ соскользнул на пол, и удивленные гвардейцы поняли, что перед ними — сам знаменитый маршал де Данвиль.

— Какие будут распоряжения? — осведомился лейтенант.

— Осмотреть соседний дом! — скомандовал маршал.

Его приказ исполнили — но и в соседнем доме никого не было.

Маршал, дрожа от ярости, выскочил на улицу, взлетел в седло и помчался в Лувр. Оказавшись в королевской резиденции, он тут же попросил аудиенции у Его Величества.

А наши герои давно пребывали во дворце Монморанси. Дамы отдыхали в уютных покоях, а мужчины вновь устроили военный совет.

— Господа, здесь вам ничто не угрожает, — заверил Франсуа ветерана и его сына. Юноша грустно вздохнул.

— Увы, монсеньор, вам тоже необходимо скрыться. Если бы вы оставались в одиночестве, я дал бы вам другой совет, но теперь…

— Верно, мальчик мой, — кивнул герцог де Монморанси. — Нельзя подвергать новым опасностям Жанну и Лоизу. Нынче же вечером я увезу их в свое поместье. Надеюсь, вы не покинете нас. Никто, даже Его Величество, не посмеет искать вас там. Ведь для того, чтобы ворваться в родовой замок Монморанси, понадобится немалое войско!

Итак, мужчины решили под покровом ночной тьмы выбраться из столицы. В тот же день Пардальян-отец имел с герцогом де Монморанси весьма серьезную беседу. Жан отправился в отведенную ему спальню; Лоиза была в своих комнатах с матерью, и ветеран остался с маршалом с глазу на глаз. Неустрашимый солдат отважно начал разговор, хотя сердце его бешено колотилось.

— Вы, наверное, безмерно счастливы, монсеньор, обретя такую прелестную дочь! — сказал Пардальян герцогу.

— Вы правы, сударь!

— Думаю, Всевышний дарует ей прекрасного супруга! — с самым невинным видом заявил старый хитрец. — Не представляю только, где найти человека, который был бы достоин такого сокровища…

— Отчего же? Одного я знаю, — не колеблясь, промолвил маршал. — Редкий человек. На свете не много таких, как он… В душе его отчаянная смелость сочетается с удивительной тонкостью и деликатностью чувств. То, что я слышал о нем, и то, что наблюдал своими глазами, позволяет мне сравнить его с блистательными героями прошлого. Он — словно воскресший рыцарь императора Карла Великого. Именно этому мужчине, милый мой Пардальян, я и отдам руку своей дочери.

— Извините меня за нескромность, монсеньор, но портрет, который вы сейчас нарисовали, так восхитителен, что мне очень хочется взглянуть на это воплощенное совершенство. Не сочтете ли вы за дерзость, если я поинтересуюсь, как имя этого человека?

— Ну что вы! Я стольким обязан вам и вашему сыну, что с удовольствием поделюсь с вами всеми своими радостями и заботами. Вы встретитесь с ним, сударь, ведь вы, разумеется, будете присутствовать на свадьбе Лоизы…

— Так как же зовут ее суженого? — повторил свой вопрос Пардальян.

— Граф де Маржанси, — объявил маршал, пристально глядя на старика.

Тот едва сумел скрыть горькое разочарование: слова маршала точно острый нож вонзились ему в сердце. Он пробурчал что-то невнятное и потрясенный, чуть не плача, потащился в спальню к Жану.

— Я беседовал сейчас с герцогом, — сообщил он сыну.

— И о чем же, отец?

— Полюбопытствовал, не думает ли он о замужестве Лоизы. А теперь крепись, мой мальчик. Порой полезнее прижечь рану раскаленным железом, чем лить на нее благоуханный бальзам. Не видать тебе этой крошки, как своих ушей. Отец хочет обвенчать ее с неким графом де Маржанси.

— Вы знакомы с ним, батюшка?

— Нет. Однако графство Маржанси мне известно. Прежде это было большое поместье, со всех сторон окруженное владениями семьи Монморанси. Затем от него отрывали кусок за куском, и в конце концов оно превратилось в ничтожный клочок земли, который еще лет двадцать назад принадлежал де Пьеннам, но и его старый скупец-коннетабль, отец нынешнего герцога, присоединил к своим угодьям. Теперь, похоже, графство восстановлено, и какой-нибудь дворянишка приобрел его вместе с титулом.

— Все это уже неважно! — равнодушно заметил шевалье.

— И ты совершенно спокоен! — взорвался Пардальян-старший. — Тебе нанесли такую обиду, а ты и бровью не повел!

Оба замолчали. Рассерженный отец нервно мерил шагами комнату, а сын сидел в кресле, сохраняя все то же бесстрастное выражение лица.

— Просто случилось то, что и должно было случиться, батюшка. Я оказал герцогу несколько мелких услуг, и он вознаградил меня за это, с истинным радушием принимая в своем дворце. Представляете ли вы, отец, где сейчас находитесь?

— Полагаю, в твоей комнате!

— Вот именно! В этой спальне, батюшка, почивал король Генрих II, засидевшись однажды у старого коннетабля, отца маршала де Монморанси. С тех пор никто больше здесь не жил. Какая честь, сударь, для такого оборванца, как я, привыкшего бродить из одной гостиницы в другую, а то и проводить ночи под открытым небом!

На лице шевалье появилась ироническая улыбка. Усы его встопорщились.

— Подумать только, я сплю на королевском ложе! — продолжал Пардальян-младший. — Мог ли маршал оказать мне большую честь? Разумеется, не мог!

— Шевалье, мы немедленно покидаем этот дом!

— Нет, батюшка.

— Почему это — нет? Зачем тебе тут оставаться?

— Герцог надеется, что мы проводим его до замка Монморанси. И мы это сделаем! Как только он окажется в полной безопасности в своей неприступной крепости, мы распрощаемся, в тот же день ввяжемся в какой-нибудь жаркий бой и падем с честью.

— Черт возьми! А почему бы маршалу не обратиться к графу де Маржанси? Пусть сей идеал рыцарства и охраняет в пути своего будущего тестя!

— Не сомневаюсь, что граф поспешит нам навстречу, — вздохнул шевалье. — Но до замка Лоизу буду сопровождать я! Это мое право, и я никому не намерен уступать его. В минуту опасности она позвала на помощь меня — меня одного!.. Я всегда буду помнить этот миг… Я сидел возле окна на постоялом дворе «У ворожеи»… Да, батюшка, мне нужно заскочить туда — отдать кое-какие долги. Как у вас с деньгами?

— У меня есть три тысячи ливров. Прощальный дар Данвиля, о чем он, впрочем, не подозревает. Так ты решил расплатиться с почтеннейшим Ландри?

— Да, и еще с мадам Югеттой.

— Значит, ты задолжал им обоим?

— Вот именно. Ландри ждет от меня денег, а Югетта — благодарности. С ним-то я улажу дело просто, а вот с ней… Тут, похоже, будет посложнее… Экю — они и есть экю, и стоимость их куда меньше, чем цена слов, согретых душевным теплом… Что ж, попробую сказать Югетте именно такие слова. Пока же давайте собираться в дорогу, батюшка. В пути много чего может приключиться, и тогда понадобится не только сила, но и хитрость. Данвиль — опасный враг, а вслед за нами кинется еще и свора более мелких псов…

— Я знаком с двумя-тремя лихими ребятами… По-моему, их нелишне будет прихватить с собой. Поищу-ка я этих головорезов по притонам Воровского квартала.

— Правильно, батюшка, только не слишком рискуйте.

Ветеран безмолвно посмотрел на сына, тяжко вздохнул и отбыл.

Жан отстегнул шпагу, в задумчивости походил по спальне и опустился в большое кресло, за которым в особняке Монморанси закрепилось название «королевского», поскольку в нем не раз отдыхал в прежние времена Генрих II.

Не стоит считать, что шевалье ломал перед отцом комедию, изображая молодого влюбленного, который подшучивает над своим фиаско, однако позволяет всем догадываться, что сердце его разбито навеки. Жан никогда не лгал даже самому себе, а это куда сложнее, чем устраивать представления перед окружающими.

На лице шевалье играла обычная холодновато-насмешливая улыбка; он не проливал горьких слез, не испускал тяжких вздохов. Жан умел скрывать свои чувства. Однако он был юн и наивен. Он не мог не сострадать чужим бедам и хотел порой стать сказочно богатым, чтобы помочь тем несчастным, с которыми сводила его жизнь. Но ведь он был нищим!

Иногда шевалье тянуло отправиться в путешествие по свету; он бы везде защищал гонимых и безжалостно карал гонителей. Юноша всегда относился к себе без всякого снисхождения и был начисто лишен способности восхищаться собственной персоной. И все же он неясно осознавал, что в нем заключена какая-то удивительная сила. Порой он предавался дерзким мечтам о славе, о некоей своей особой миссии. При этом Жан весьма трезво оценивал свои реальные возможности. Мы помним, с каким благородным достоинством беседовал он с королем. Государь для подданных — существо высшего порядка, едва ли не божество. А Жан говорил с Карлом IX как с равным, в своей обычной, слегка ироничной манере, сам в душе изумляясь, что совсем не трепещет перед монархом. Вот и теперь, один на один со своими мыслями, Жан оставался таким же уравновешенным, каким был всегда. Он знал, что будет любить Лоизу всю жизнь, понимал, что не вынесет этой муки, и потому сказал отцу, что должен умереть.

Вот каким человеком был юноша, потрясший Екатерину Медичи, которая редко чему-нибудь изумлялась. Жан де Пардальян заслужил уважение королевы Наваррской. Он жестоко высмеял герцога Анжуйского и сыграл шутку с королем Франции. Он все время оставлял в дураках Данвиля, а герцог де Монморанси принимал его в своем дворце как царствующую особу.

Шевалье де Пардальян был совершенно нищ. Если бы не три тысячи экю, позаимствованные его батюшкой в особняке Данвиля, юноша вышел бы из ворот дворца Монморанси без единого гроша… Чистосердечный и ироничный, с пылкой и ласковой душой, наделенный мощью Самсона и изяществом герцога де Гиза, он шагал по жизни, не подозревая, что приближается к своему триумфу. Жан не сердился на маршала де Монморанси, поскольку был уверен, что события развиваются так, как и должны развиваться; он придерживался распространенного тогда мнения (от которого, впрочем, многие не отказались и сейчас), что бедняк не вправе брать в жены наследницу огромного состояния. Не обижался Жан и на Лоизу; он лишь повторял про себя с очаровательным простодушием:

— Она не будет счастлива! Ни один мужчина никогда не полюбит ее так, как люблю ее я! О, моя маленькая бедняжка!

Думая же о себе, Жан шептал:

— Я не в силах выносить больше этих мучений. Еще несколько дней — и я лишусь рассудка. Но надеюсь, что вскоре эта пытка кончится. Ночью мы доберемся до владений Монморанси, и завтра я уже снова буду в столице… Теперь прикинем, сколько недругов меня здесь ожидает… Во-первых, Данвиль — весьма недурной фехтовальщик; во-вторых, д'Аспремон, о котором рассказывал батюшка; потом еще — трое придворных герцога Анжуйского плюс Моревер. Выходит — шесть… Брошу вызов всем одновременно… Черт возьми, должны же они справиться со мной вшестером! И шевалье де Пардальян героически завершит свой жизненный путь…

В эту минуту Жан ощутил, как что-то теплое уткнулось ему в ноги. Это преданный Пипо осторожно приблизился к своему господину и положил морду ему на колени, устремив на юношу ласковый взор бездонных карих глаз, полных почти человеческого сострадания.

— Пипо, милый! — искренне обрадовался шевалье.

Пес бодро гавкнул в ответ, будто заверяя:

— Разумеется, это я! Твой верный друг! А ты совсем позабыл обо мне, даже не смотришь в мою сторону… Но я всегда с тобой… до последнего вздоха!

Жан понял, что хотел сказать Пипо, погладил его по голове и нежно произнес:

— Близок час разлуки, Пипо… Это очень удручает меня. Я так тебе за все благодарен! Ведь если бы ты мне не помог, я бы и сейчас гнил в тюрьме… И голодали мы с тобой вдвоем, и холодали… Ты был отличным товарищем, никогда не вешал носа… Что с тобой станется без меня?

Пес вдумчиво внимал хозяйским речам. Но вот шевалье умолк, Пипо же будто осмыслял его слова. Потом он заглянул Жану в лицо и негромко заскулил.

В этот момент распахнулась дверь, и в спальню вошел Пардальян-старший.

— Пипо! И ты тут! — вскричал ветеран.

Пес с немым вопросом посмотрел на старика.

— Я сбегаю на постоялый двор «У ворожеи», — сообщил отец Жану. — Так сколько ты задолжал милейшему Ландри?

— Я провожу вас, батюшка.

— Ну вот уж нет! Если меня попытаются схватить, мне поможет Пипо. В крайнем случае принесет тебе весточку. Пожалуйста, Жан, сиди здесь!

Шевалье не стал спорить, и ветеран отбыл в сопровождении овчарки. Он радовался, что отправился без сына: старик решил выяснить, что происходит в городе. Долг владельцу «Ворожеи» был всего лишь предлогом. Заслуженный воин прежде всего хотел разведать, много ли соглядатаев вертится вокруг постоялого двора.

Отец ломал голову над тем, как уберечь сына от беды.

— В Монморанси мы, к счастью, поедем вместе, — бормотал старый рубака. — Но как заставить Жана разлюбить Лоизу? Я-то на его месте просто увез бы малышку — и все дела! Впрочем, есть у меня одна идея… Военная хитрость столетней давности — но вдруг да сработает… Эй, Пипо, не печалься! А ну развеселись!..

Пардальян протянул руку, и пес лихо запрыгал, заливаясь довольным лаем.

Нам еще неизвестно, что задумал Пардальян-старший. Посмотрим пока, что он будет делать на постоялом дворе «У ворожеи».

Но прежде чем направиться туда, ветеран обследовал все закоулки близ дворца Монморанси и удостоверился, что здесь опасаться нечего. Потом старик поспешил к переправе через Сену и вскоре оказался на другом берегу реки. Там он быстро достиг улицы Сен-Дени и подошел к постоялому двору «У ворожеи». В трактир Като Пардальян собирался заглянуть попозже.

Почтеннейший Ландри воззрился на появившегося ветерана, испытывая целую гамму чувств, в которой преобладали изумление, волнение и робкая надежда.

«А вдруг он сегодня вернет мне долг?» — рискнул предположить знаменитый кулинар.

— Любезнейший Ландри, — прямо с порога начал Пардальян, — я навестил вас, чтобы расплатиться — и за себя, и за сына. Мы с шевалье уезжаем из Парижа.

— О, сударь, как мне горько это слышать! — восторженно вскричал хозяин постоялого двора.

— Не расстраивайся, Грегуар! Мы теперь богаты и отправляемся в провинцию, наслаждаться тишиной и покоем.

У потрясенного Ландри отвисла челюсть.

— А где прелестная мадам Югетта? — поинтересовался Пардальян. — Сын попросил меня кое-что передать ей.

— Моя супруга сейчас появится. Однако, сударь, умоляю: отведайте нашей стряпни — на прощание, перед разлукой с Парижем.

— С удовольствием, друг мой! А вы тем временем несите все счета.

— Бог с вами, сударь… это не к спеху.

— Ну нет, мне не терпится уладить это дело!

— Конечно, раз уж вам угодно… не скрою: счет давно вас поджидает. Вы же сами два раза заговаривали об этом и два раза пытались расплатиться… Впрочем, о чем мы толкуем?.. За вами ведь такой пустяк… Вы уже несколько дней назад отдали бы его, если бы вас все время не отвлекали всякие непредвиденные события…

Тут в зал впорхнула очаровательная трактирщица.

— Югетта, прелесть моя, мы с сыном покидаем этот город, — обратился к ней Пардальян. — Отбываем в далекие края… И вот перед отъездом вспомнили, что нужно занести вам некоторую сумму…

— О, сударь, — пробормотал тронутый до глубины души Ландри. — Я сейчас сбегаю за счетом.

— Милая Югетта, — сказал меж тем хозяйке ветеран, — похоже, шевалье не сможет зайти сюда и вернуть долг, который хотел отдать лично вам…

— Но он ничего мне не должен! — горячо заверила старика Югетта.

— Не должен? Да нет! Еще как должен! Он прямо заявил мне: «Я в отчаянии, что мне не удалось отблагодарить красавицу Югетту — не деньгами, а двумя крепкими поцелуями — за ее доброе отношение ко мне. Обязательно передайте ей: ее пленительное личико навеки запечатлено в моей памяти!»

— Это действительно его слова? — прошептала хозяйка, зардевшись как маков цвет.

— Точно! Впрочем, по-моему, он не высказал даже половины того, что испытывает к вам. Теперь же — получайте обещанное…

Сказав это, ветеран встал и от всего сердца расцеловал Югетту в обе щеки. Затем он снова опустился на стул, взял бокал и громко провозгласил:

— За здоровье дивной Югетты!

— О, сударь, — отозвалась растроганная женщина, — я всю жизнь буду помнить эту любезную речь господина шевалье. Умоляю вас, заверьте его в этом. И в знак моей признательности я хочу передать ему кое-что…

— Да, да, моя прелесть?..

— Так вот. Скажите шевалье: она его обожает, — промолвила Югетта и не сдержала тяжкого вздоха.

— Кто это — она? — вскинул брови изумленный Пардальян.

— Та прекрасная девушка… Лоиза… Я не сомневаюсь: она отдала ему свое сердце… А он так страдает…

— Югетта, вы чудо!

— Да, он так мучился, что я не выдержала и открыла ему правду. Когда он возьмет Лоизу в жены, повторите ему это мое пророчество. Пусть помнит, что я первая заявила ему: его любовь взаимна!

— У вас редкая способность делать людей счастливыми, золотая моя Югетта, а к моему сыну это относится вдвойне! Черт возьми, с меня опять причитается!

И снова расцеловав хорошенькую трактирщицу, Пардальян-старший со всей серьезностью приступил к трапезе.

Под влиянием отменного вина достойнейшего Ландри ветеран предался сладким грезам: он уже видел себя на свадьбе Лоизы и Жана. Но неотложные заботы быстро вернули старика к действительности.

— Размечтался! — пробурчал недовольный собой Пардальян. — Мне же еще надо в Воровской квартал — подобрать пару надежных ребят… Вообще-то, я и без Югетты знал, что нас любят… Но вот как нам живыми и здоровыми выбраться из города?

Все хорошее, увы, когда-нибудь кончается — в том числе и замечательный обед. Убедившись, что все бутылки пусты, ветеран с удовлетворенной улыбкой пристегнул шпагу, взялся за кожаный пояс, в котором лежали три тысячи экю, прихваченные из ларя управляющего Жиля, и кликнул трактирщика. Излучающий счастье Ландри мгновенно подскочил к Пардальяну и вручил ему бумагу в целый локоть длиной. Пытаясь как-то обосновать чудовищную величину этого шедевра счетоводства, толстячок быстро заявил:

— Цифр, бесспорно, многовато, сударь, но я ведь даже не все вписал…

— Так внесите сюда все ваши издержки, любезнейший Ландри, — великодушно разрешил Пардальян.

— Ну если подсчитать точно, получится ровно три тысячи экю…

Ветеран достойно выдержал этот удар: не изменившись в лице, он принялся стаскивать с себя пояс. На лоснящихся щечках Ландри заиграл нервический румянец — в такое волнение привело его это историческое событие.

— Свершилось! — трепеща, прошептал достойный кулинар.

И вот эта-то идиллическая сцена была в один момент грубо прервана дикими криками.

— Это он! Хватай его! — заорали в три глотки мужчины, вломившиеся в зал; они выхватили шпаги и ринулись на Пардальяна. Загремели падающие стулья; рука Пардальяна, лежавшая на заветном поясе, мгновенно переместилась на эфес шпаги, и в воздухе сверкнула сталь клинка. Улыбку счастья на лице Ландри сменило выражение полной безнадежности и панического страха. Сильным пинком Пардальян опрокинул стол; со звоном полетела на пол посуда; мадам Югетта метнулась в кухню. А три человека, вне себя от гнева, стремительно атаковали старого вояку.

— Теперь уж никто тебе не поможет! — вопил один.

— Никаких поручителей! — завывал второй.

Это были Келюс и Можирон. Третий мужчина не произнес ни слова; он в холодном бешенстве наступал на ветерана. Это был Моревер. К «Ворожее» они заглянули лишь на всякий случай, просто вспомнив, что Пардальяны долгое время обретались на этом постоялом дворе. Шевалье они здесь не обнаружили, но, заметив его отца, без колебаний бросились в атаку.

Ветеран, еще не вполне оправившись от ран после боя на Монмартрской улице, героически защищался. Однако на него наседали три разъяренных противника; старик оборонялся, как мог, но нападавшие все же оттеснили его вглубь зала. Бой проходил в полном молчании. Придворные хотели только одного: уложить Пардальяна на месте, а затем отправить на тот свет и его сына. Они не расходовали сил зря, не теряли злой рассудительности и слаженно наступали, выбирая подходящую минуту для рокового удара. Пардальян подался назад. К сожалению, путь на улицу был отрезан неприятелем. Ветерана загоняли в дальний угол зала, к распахнутой двери в небольшую гостиную, где, как нам известно, устраивали когда-то вечеринку стихотворцы, содружество которых называли Плеядой. Натиск придворных становился все ожесточеннее, и Пардальян, пятясь от них через зал поэтов, вскоре оказался возле самой дальней комнатки.

— Ну, теперь ему не скрыться! — удовлетворенно процедил Моревер.

«Судя по всему, я испущу дух не на руках у сына!» — промелькнуло в голове у старого солдата.

Но вдруг он заметил приоткрывшуюся дверь в темную кладовку; оттуда было два выхода: один — в подвал, второй — в узкий коридор, ведший на улицу. Не успели придворные понять, что случилось, как дверь кладовки резко захлопнулась, едва не расквасив им носы. Но закрыл ее не Пардальян, которому удалось в последний миг шмыгнуть в чуланчик. Это сделала прелестная мадам Югетта! Когда очаровательная трактирщица сообразила, что ветерану сейчас придется плохо, она выскочила из большого зала, помчалась по улице к задним дверям, поспешно их отомкнула и притаилась в темной каморке над погребом. Увидев же, что Пардальян влетел в кладовку, Югетта тут же навалилась на дверь и щелкнула ключом в замке.

— Это вы! — вскричал потрясенный старик.

— Вам надо торопиться! — волновалась милейшая хозяюшка, увлекая Пардальяна к выходу из здания.

— Нет уж! Сперва я должен вас поблагодарить! — заявил Пардальян-старший, твердой рукой обнял мадам Югетту за талию и громко чмокнул спасительницу в щечку, а потом и в другую.

— Один поцелуй — от меня, второй — от шевалье!

Потом ветеран кинулся бежать по длинному коридору и в следующую минуту уже мчался по улице Сен-Дени.

А придворные атаковали закрытую дверь.

— Ты от нас не спрячешься! Мы все равно до тебя доберемся! — вопили Можирон и Келюс.

Моревер бросился на поиски молотка, чтобы вышибить запор. Он влетел в большой зал, где едва не смел со своего пути невозмутимую мадам Югетту.

— Молоток! Дайте молоток! — заорал Моревер.

— Вы хотите испортить дверь? — удивилась Югетта. — Возьмите лучше ключ!

— Мы щедро вознаградим вас, милочка! — обрадовался Моревер.

Вскоре дверь была отперта; однако, увидев длинный коридор, три негодяя сообразили, что старый хитрец снова обманул их. Они кинулись к выходу, но спешили напрасно: Пардальян давно убежал. Он торопился теперь в Воровской квартал, но совсем не для того, чтобы там затаиться; ветеран хотел разыскать лихих парней, которые помогли бы ему доставить семью герцога де Монморанси в родовой замок маршала.

На улице к Пардальяну подскочил Пипо. Пес не изменил себе: он держал в пасти колбасу, которую, воспользовавшись возникшей неразберихой, стащил на постоялом дворе «У ворожеи».

После ухода троих буйных посетителей Югетта направилась на кухню, где и нашла своего достойного супруга; трактирщик клокотал от гнева и обиды.

— О Создатель! — верещал он. — Я горячо надеюсь, что господин де Пардальян не сунется больше к нам с этим дурацким счетом!

— Ну почему же? — светло улыбнулась Югетта. — Пусть зайдет и расплатится; не такие мы богачи, чтобы отказываться от денег.

— Не надо мне его золота! — подпрыгнул почтеннейший Ландри. — Всякий раз, как он дотрагивается до своих монет, немедленно заваривается каша с битьем посуды и поломкой мебели в зале.

— А вы приплюсуйте это к его долгу, — надоумила мужа Югетта.

Сокрушенно охая, Ландри устроился за столом и добавил к устрашающих размеров счету следующее:

«Затем: целый обед, к коему подавалось вино, — два экю пять су; затем: бутылка старого бургундского — три экю; затем: две бутылки сомюрского — два экю; затем: перебитая посуда и приведенная в негодность мебель — двадцать ливров; затем: колбаса, украденная собакой шевалье де Пардальяна, — пятнадцать су четыре денье».

— Позволь, я спрячу эту бумагу, — промолвила Югетта, заботливо склоняясь над супругом.

Ландри протянул ей свиток и поплелся к плите в самом дурном расположении духа. А Югетта дописала внизу, под итоговыми цифрами:

«Уплачено господином де Пардальяном посредством двух поцелуев, один из которых поступил от него лично, второй — от имени господина шевалье; каждый поцелуй оценен в тысячу пятьсот ливров».

Хозяйка решительно перечеркнула счет и убрала его в шкатулку, хранившуюся у нее в спальне.

Около шести вечера Пардальян-старший снова объявился во дворце Монморанси. Перед этим он немало побегал по Воровскому кварталу, где шептался с какими-то людьми на редкость подозрительного вида, которых в этой сомнительной части города было полным-полно. В особняк герцога он возвратился в прекрасном настроении, ухмыляясь в усы и довольно бурча:

— Поглядим, что выйдет из этого разговора…

Какой разговор имел в виду ветеран? Мы ведь не забыли, что перед тем, как покинуть дворец Монморанси, Пардальян-старший заглянул к сыну и сказал, что собирается в Воровской квартал. Отец распрощался с Жаном, однако вскоре опять зашел к нему — вроде бы для того, чтобы прихватить с собой Пипо. Однако мы еще не знаем, что, расставшись с сыном в первый раз, Пардальян-старший облазил весь особняк и наконец разыскал Лоизу.

— Как хорошо, что я вас встретил! — обрадовался Пардальян-старший. — А то бы так и не свиделся с вами перед отъездом.

— Перед отъездом?! — потрясенно прошептала побелевшая Лоиза.

— Да, мы с сыном отбываем…

И старый хитрец принялся в красках расписывать загадочный недуг, от которого на глазах тает несчастный юноша. Разливаясь соловьем, Пардальян-отец незаметно увлек Лоизу к дверям спальни Жана. Расстроенная девушка, не замечая того, шла за ветераном: нежданная весть повергла ее в отчаяние; сердечко Лоизы почти перестало биться от горя. А Пардальян-старший тем временем толкнул дверь, за которой тосковал его сын, и Лоиза услышала, как Жан изливал душу Пипо. Отец забрал пса и зашагал прочь, не прикрыв двери, возле которой замерла Лоиза… О чем думала она в эту минуту? Какие чувства обуревали красавицу? Во всяком случае кончилось это тем, что Лоиза шагнула в комнату и, глядя пораженному шевалье в лицо, промолвила:

— Вы покидаете нас? Отчего?

Жан совершенно потерял самообладание; он разнервничался, кажется, куда больше, чем Лоиза.

— Откуда вы узнали? — в полной растерянности пробормотал он.

— Сперва мне сообщил об этом ваш батюшка, а после — и вы сами… Извините, шевалье, получилось так, что я невольно подслушала… Я вовсе не хотела… Но вы говорили, что собираетесь отправиться туда, откуда нет возврата… и что вашего песика вы с собой не возьмете… и еще вы признались, что спешите с отъездом, поскольку попали в беду… О, шевалье, что же это за края, откуда нет пути назад?

— Ах, не терзайте меня, мадемуазель…

— И куда нельзя последовать за вами милому Пипо?.. Так какая же беда с вами приключилась?

Она спрашивала его точно в беспамятстве, сама изумляясь собственной храбрости. Девушку била дрожь, в прекрасных глазах стояли слезы. Шевалье любовался Лоизой, замерев от восторга; сердце же его едва не разрывалось от боли.

— Ах, это все пустая болтовня… Нет никакой беды…

— Вам просто не нравится здесь! — вскричала Лоиза, не в силах скрыть душевного волнения. — О да, вам здесь не нравится! Вам наскучило общество моей больной матери… моего отца…

И совсем тихо она закончила:

— …и мое тоже!..

Шевалье опустил веки, молитвенно сложил руки и проговорил прерывающимся от страсти голосом:

— Быть здесь… Быть здесь для меня — райское блаженство!

Лоиза издала негромкое восклицание; сердцу и душе ее открылась правда: девушке, наконец, все стало ясно. Теперь она была белее снега — но смогла произнести:

— Вы решили не уехать… а умереть!

— Увы, это так.

— Но почему же? Почему?

— Я вас люблю.

— Вы любите… меня?..

— Да!

— И ищете смерти?

— Да! Да! Да!

— Значит, вы стремитесь убить и себя, и меня?..

Она говорила едва слышно, тихим, дрожащим голосом — и столь же негромко отвечал ей шевалье. Трепеща от нахлынувших чувств, они даже не очень понимали, какие слова срываются с их уст. Но каждый звук, каждое движение было исполнено любви и нежности. Молодые люди и не пытались притворяться. Лоиза беседовала с Жаном второй или третий Раз в жизни, однако, не колеблясь, раскрыла ему свое сердце. У нее не мелькнуло ни одной мысли о том, что любовь нужно таить, что проявлять ее неловко… Лоиза, сама робость и деликатность, даже не вспомнила в эту минуту о приличествующей юной особе стыдливости. Речь красавицы звучала искренне и безыскусно. Лоиза чистосердечно призналась в том, в чем совершенно не сомневалась: если погибнет шевалье — погибнет и она. Это было очевидно, иначе случиться просто не могло: тут не возникало никаких вопросов. Лоиза не ломала голову над тем, являются ли ее переживания любовью. Ей было ясно одно: ее судьба неразрывно связана с судьбой шевалье, ее душа слилась с душой этого юноши. Куда бы он ни отправился — она последует за ним; когда бы ни умер — тут же угаснет и она. Никакая сила не оторвет их друг от друга.

— Значит, вам хочется, чтобы я тоже погибла? — повторила девушка.

Взгляд ее светлых и чистых, точно синева небес, очей был устремлен на шевалье де Пардальяна. Жан затрепетал. Он уже не помнил, что герцог собирается выдать Лоизу замуж за какого-то графа де Маржанси и тот вскоре разлучит их. Ошеломленный юноша пробормотал:

— О Боже! Сплю я или грежу?!

Лоиза потупилась; щеки ее стали белее лилий, и она медленно проговорила:

— Если вы умрете, мне тоже не жить… потому что… потому что я люблю вас…

Они замерли совсем близко друг от друга, однако же тела их не соприкасались. Юноша остро ощущал: как только он дотронется до руки Лоизы, та потеряет сознание. И тогда он произнес без всякой рисовки (ничто ведь не потрясает так, как правда):

— Лоиза, я дышу лишь потому, что небезразличен вам… Я считал абсурдной даже робкую надежду на вашу благосклонность… Я решил бы, что сошел с ума, если бы попытался вообразить, как вы вдруг полюбите меня… Однако это случилось… О Лоиза, я даже не понимаю, чувствую я себя счастливым или нет… Душу мою внезапно озарило солнце… Вы воскресили меня, Лоиза!

— Сердце мое навеки отдано вам!

— Да, я не сомневаюсь и никогда не сомневался… не сомневался, что рожден лишь затем, чтобы поклоняться вам, только вам одной!

Голос шевалье вдруг прервался. Трепетное волнение охватило все его существо. Молодым людям стало ясно: не нужно больше никаких слов. Все так же глядя в глаза Жану, Лоиза тихо отошла к двери и выскользнула из комнаты; она пропала, как волшебная мечта! А он оцепенел, словно обратившись в камень.

Шевалье де Пардальян обычно производил впечатление хладнокровного человека, однако в действительности был юношей пылким и горячим. И в этот миг сердце его едва не разорвалось от величайшего, невообразимого счастья. Жан шагнул к окну и победным взглядом окинул столицу. Он ничего не сказал, но душа его ликовала.

«Отныне мне принадлежит весь мир! — восторженно думал шевалье. — Какое мне дело до короля Карла, Монморанси и Данвиля, зачем мне сокровища, почести и власть! Теперь я — самый богатый и сильный человек на земле. О, Лоиза, Лоиза!.. Я готов сразиться с целой армией! Десять тысяч клинков, нацеленных мне в грудь, не устрашат меня! Пусть сгорит Париж! Пусть небо упадет на землю!.. Я счастлив!..»

В шесть часов вечера Пардальян-старший явился во дворец Монморанси. Здесь ветеран присоединился к сыну, который совещался с герцогом. Юноша был уже полностью вооружен. Во дворе ожидал большой экипаж со спущенными занавесками на окнах. Старый вояка с любопытством покосился на шевалье, однако Жан держался со своей обычной невозмутимостью.

«Видимо, тут все по-прежнему, — решил отец. — Слава Богу, я порадую его хотя бы предсказанием добрейшей мадам Югетты».

Пардальян отвел сына в уголок и шепнул, что двадцать отчаянных парней готовы незаметно последовать за каретой герцога — так что тот ничего даже не заподозрит.

Маршал де Монморанси распорядился трогаться в путь. Чтобы не возбуждать интереса зевак и обмануть соглядатаев, было решено выбраться из столицы через заставу Сент-Антуан, потом свернуть налево и выехать на дорогу в Монморанси. Лоиза с матерью устроились в экипаже, занавески задернули еще плотнее, дверцы надежно закрыли. Маршал верхом на коне держался справа от кареты, шевалье — слева. Ветеран на горячей лошадке гарцевал впереди, а дюжина всадников из свиты герцога замыкала эту маленькую процессию.

В те времена на улицах Парижа часто появлялись массивные экипажи с такой охраной, и потому наши герои не привлекли к себе чрезмерного внимания. Часам к семи вечера они достигли заставы Сент-Антуан.

Однако здесь офицер, возглавлявший караульных, преградил герцогскому кортежу путь.

— Ворота заперты! — прокричал страж.

— Почему? — осведомился Франсуа де Монморанси; лицо его побелело.

Офицер сразу узнал маршала:

— Извините, монсеньор, очень сожалею, но пропустить вас я не вправе.

— Но, господин офицер, в этот час городские ворота должны быть еще открыты.

— Прошу прощения, сударь, но вы можете сами убедиться: ворота на запоре и мост поднят.

Маршал привстал в стременах и увидел: мост и в самом деле поднят.

— Ну, Господь с ней, с этой заставой… Проедем через другую…

— Сударь, все ворота Парижа на замке.

— И когда же их отопрут? Завтра?

— Ни завтра, ни послезавтра…

— Но это просто возмутительно! — вскричал маршал. В голосе его сквозило неподдельное волнение.

— Повеление государя, сударь.

— Стало быть, теперь нельзя ни попасть в столицу, ни покинуть ее?

— Не совсем так, сударь. Въезжать могут все, а вот для выезда необходима специальная бумага за подписью прево города Парижа. Дом господина прево находится рядом с Бастилией, и если вы хотите…

— Да ладно, не нужно… — проговорил герцог и распорядился возвращаться во дворец Монморанси.

«Придется задержаться, — подумал Франсуа. — Но, впрочем, ничего страшного. Скоро уедем. Однако — повеление государя?.. Какую же цель преследует король? Неужели это как-то связано со мной? А если нет, то чем все-таки объясняется этот странный приказ?»

Ему пришло в голову, что в городе сейчас полно гугенотов, сопровождающих Жанну д'Альбре, Генриха Наваррского и адмирала Колиньи. Видимо, непонятное предписание было вызвано присутствием в Париже большого числа протестантов.

Экипаж герцога тем временем повернул назад, а Пардальян-старший спрыгнул на землю и бросил поводья своей лошадки одному из караульных. Ветерана весьма и весьма насторожило загадочное повеление государя, и старику захотелось узнать, что же происходит. Вот он и решил расспросить офицеров. Несколько минут Пардальян слонялся у заставы, пытаясь выдумать какую-нибудь байку, с помощью которой он смог бы вызвать стража ворот на откровенность.

Внезапно ветеран заметил, что один из караульных оставил свой пост и зашагал по улице Сент-Антуан. Старый вояка немедленно кинулся за ним, рассудив, что из солдата он вытянет больше, чем из офицера. Настигнув парня, Пардальян с легкостью начал беседу.

— Что-то нынче душновато, — заметил он. — Глотнуть бы сейчас холодненького винца…

— И не говорите, сударь! — оживился караульный.

— А не распить ли нам бутылочку за здоровье Его Величества?

— Да я бы, конечно, не отказался…

— Так завернем в этот погребок?

— Нет, сейчас я не могу.

— Как это «не могу», если я угощаю?

— Мне нужно выполнить распоряжение офицера.

— Это какое же распоряжение?

Караульный раздраженно покосился на старика, так нахально сующего нос в чужие дела. Однако Пардальян уже углядел краешек письма, торчащий из-за пазухи солдата.

— А вам-то, сударь, что до этого?

— Вообще-то ничего, но если вы уходите надолго…

— Да уж, быстро не управлюсь… Мне надо в Тампль.

— В тюрьму Тампль?

— Нет, не туда, а в один дом неподалеку.

Пардальян все еще шел рядом с караульным и напряженно размышлял.

— Друг мой, — внезапно обратился он к стражнику, — а мне ведь известно, что вы должны доставить послание во дворец Мем.

— А откуда вы знаете? — изумился караульный.

— Да у тебя же уголок выглядывает из-за пазухи; смотри, так ведь и выронить можно!

Сказав это, Пардальян быстро вытащил спрятанную на груди у парня бумагу и мгновенно прочел адрес: «Монсеньору маршалу де Данвилю. Дворец Мем». Пардальян молниеносно окинул взором улицу и оценил ситуацию: вокруг толпился народ, а неподалеку виднелась группа конных гвардейцев. Убежать со своим трофеем ветерану явно не удалось бы… Старик вынужден был отдать письмо стражнику — но обратил внимание на то, что пакет вот-вот расклеится: похоже, запечатывали его в большой спешке. Старый солдат решил не упускать караульного из вида, хотя парень уже мечтал избавиться от навязчивого спутника.

— Извините, сударь, но я очень тороплюсь, — заявил стражник и бросился бежать.

Однако ускользнуть от Пардальяна было нелегко: парень понесся стрелой, но ветеран без раздумий ринулся следом.

— Друг мой, — завопил он, — не желаешь получить сто ливров?

— Нет! — отозвался караульный и помчался еще быстрее.

— Пятьсот ливров!

— Сударь, я кликну гвардейцев.

— Тысячу ливров! — упорствовал Пардальян.

Парень замер на месте. Лицо его стало пунцовым.

— Что вы от меня хотите? — обреченно поинтересовался он.

— Я вручу вам тысячу ливров золотыми монетами, если вы позволите мне ознакомиться с содержимым пакета.

— Но меня же за это вздернут!

— Значит, бумага чрезвычайно важная… Две тысячи ливров!

Парень застонал, и тогда Пардальян предложил:

— Заглянем в ближайший трактир, я угощу вас вином, а пока вы отдохнете за стаканчиком, я вскрою и прочту послание. А после запечатаю так, что никто ничего и не заметит.

— Нет, — покачал головой караульный. — Офицер поклялся, что велит меня повесить, если с пакетом что-нибудь случится.

— Ну ты и дурень! С письмом же все будет в порядке! Три тысячи ливров!

Пардальян как клещ вцепился в стражника и впихнул его в трактир. Несчастный парень обливался холодным потом и постоянно менялся в лице.

— А вы не врете? — дрожащим голосом проговорил бедолага, когда ветеран усадил его за стол.

«Да, похоже, все-таки не видать почтеннейшему Ландри этих трех тысяч ливров. Ну и ладно! Он и так богатый, подождет!..»

Не произнося ни слова, Пардальян снял с себя заветный пояс и бросил его на стол перед караульным:

— Держи!

Парень остолбенел: ни разу в жизни не любовался он такой грудой золотых монет. Это было огромное богатство! Он кинул Пардальяну пакет и, не пересчитывая, начал судорожно рассовывать деньги по карманам. Затем вскочил на ноги, ринулся к выходу и скрылся, даже не кивнув на прощание. Пардальян хмыкнул, неторопливо распечатал послание и прочитал следующее:

«Монсеньор, к заставе Сент-Антуан подъезжал экипаж с зашторенными окнами; его сопровождал эскорт примерно из десяти верховых. Среди всадников был герцог де Монморанси, который очень досадовал, что не сумел покинуть Париж. Думаю, среди людей маршала находились и два негодяя, о которых вы рассказывали. Я велел наблюдать за экипажем; полагаю, он вернулся во дворец Монморанси. Не сомневаюсь, что вы уничтожите мое письмо сразу же после того, как ознакомитесь с его содержанием, и не оставите своим вниманием человека, известившего вас о передвижениях преступников».

— Так-так, — пробурчал ветеран, — теперь ясно, чем вызвано распоряжение Его Величества запереть все городские ворота.

И Пардальян зашагал во дворец Монморанси.

Тем вечером маршал де Данвиль получил отчеты от караульных, охранявших все парижские заставы. В каждом рапорте было написано: «Ничего нового» или «Герцог де Монморанси не делал попыток выбраться из города», либо же «Известные вам особы не появлялись». Только от Сент-Антуанских ворот не принесли никакого сообщения.

Таким образом маршал де Монморанси, Лоиза, Жанна де Пьенн и оба Пардальяна были заключены в стенах Парижа. Данвиль, мечтавший свергнуть Карла IX, пользовался тем не менее полным доверием государя и бесстыдно злоупотреблял этим. Ведь в Лувре Данвиля считали опорой королевского трона, а Екатерина Медичи видела в нем одного из самых надежных защитников истинной веры. Потому сейчас ему и поручили в течение трех месяцев наблюдать за всеми заставами города. Анри с легкостью доказал Карлу IX, что в такое неспокойное время, как теперь, необходимо знать, что за люди прибывают в Париж и отбывают из него.

Итак, Анри де Монморанси фактически исполнял обязанности военного губернатора Парижа. Он должен был занимать этот пост вплоть до окончания празднеств, связанных с бракосочетанием Генриха Наваррского и Маргариты Французской, до того самого дня, когда армия, а с ней и все гугеноты, выступит в поход и двинется в Нидерланды. Данвиль обрел огромную власть, став своего рода комендантом тюрьмы, в которую превратился весь Париж.

Во дворце Монморанси все было по-прежнему. Наши герои пришли к выводу, что нужно затаиться в особняке герцога и не пытаться пробиваться через городские заставы. Ведь должны же парижские ворота когда-то распахнуться! Вот тогда семья маршала и Пардальяны без лишнего шума уедут в провинцию.

Так пролетело полмесяца. Жан и его отец ежедневно бродили по столице в поисках свежих известий. При этом, выскальзывая из дворца и пробираясь обратно, Пардальяны старались никому не попадаться на глаза. Но вот как-то вечером, вернувшись в особняк в одиночестве, ветеран наткнулся в прихожей на своего старого знакомца: это был Жилло, милейший племянник господина Жиля, управляющего маршала де Данвиля.

— Ты что тут делаешь? — разъярился Пардальян.

— О, господин офицер, мне надо… я сейчас вам все объясню…

— Шпионишь? Подглядываешь и подслушиваешь, гаденыш?

— Да позвольте же сказать! — заскулил Жилло.

— И знать ничего не хочу! Я всех предупреждал: увижу тебя еще раз — уши отчекрыжу!

Тут Жилло гордо вскинул голову и голосом обиженного праведника проговорил:

— Не думаю, что вам удастся исполнить свою угрозу!

Жилло стянул шапку, которая закрывала его круглую башку до самых бровей, и изумленный Пардальян обнаружил, что оттопыренные уши парня исчезли!

— Вот так-то сударь! Нельзя отхватить то, что уже отхвачено…

— Это кто же постарался?

— Мой дядя — самолично! Когда он сообщил хозяину, что я раскрыл вам секрет монсеньора, испугавшись вашего обещания оборвать мне уши, маршал де Данвиль заявил дяде: «Отлично! Отсеките его проклятые уши своими руками!» И мой дядюшка (разве мог я вообразить, что он способен совершить подобное злодейство!) с радостью выполнил чудовищное распоряжение! Я лишился чувств, и меня вышвырнули на мостовую. Там меня и нашла одна добрая женщина; лишь благодаря ее заботам я еще жив и жажду теперь отплатить негодяям! Располагайте же мной, сударь!

«Ну и ну!» — крякнул про себя Пардальян-старший.

— Уверяю вас, сударь, — доказывал меж тем Жилло, — я принесу вам гораздо больше пользы, чем вы можете себе представить. Ей-Богу, вы не раскаетесь, а мне ведь многого и не надо…

— Так что же ты хочешь?

— Только одного: отомстить монсеньору де Данвилю и подлецу-дядюшке: один велел отхватить мне уши, а другой тут же это сделал.

«Разумеется, он — редкостный мерзавец, однако порыв у него благой. Возможно, парень и впрямь неплохо нам послужит», — решил Пардальян-старший и заявил:

— Ладно! Считай, что я тебя нанял!

В глазах Жилло вспыхнули огоньки злобной радости, но ветеран не обратил на это внимания — иначе он, конечно, почувствовал бы недоброе. А так он лишь поманил парня за собой и направился вглубь герцогского особняка.

Жилло поспешил за Пардальяном, процедив сквозь зубы:

— Не сомневаюсь, что дядя Жиль похвалил бы меня!

Глава 5

ГРОЗОВЫЕ РАСКАТЫ

Через три недели после торжественного въезда Карла IX в столицу было официально объявлено о помолвке Генриха Беарнского и Маргариты Французской, сестры короля. В честь этого события в Лувре дали бал — такой грандиозный, каких здесь не бывало со времен Франциска I и Генриха II, блистательные празднества которых вызывали всеобщее восхищение.

На балу гугенотские дамы танцевали с католическими вельможами. Гостям показали два великолепных балета. Наконец устроили маскарад… Марго появилась в костюме гамадриады [7], очаровательном и весьма нескромном: тело принцессы прикрывали лишь гирлянды из листьев. Генрих Наваррский казался по уши влюбленным в свою невесту. Однако не будем забегать вперед… Этот удивительный прием во дворце имеет столь большое значение, дорогой читатель, что мы должны описать его самым подробным образом.

Весь Лувр был ярко освещен, всюду царило веселье, раздавались громкие голоса и взрывы хохота, однако в парадных помещениях дворца, под сводами которых проходило пышное торжество, уже зрела трагедия.

На улицах и площадях, примыкавших к Лувру, теснился народ; стражники прилагали отчаянные усилия, чтобы сдержать напор толпы, которая волновалась и гудела под стенами залитого светом дворца.

Но людей привело сюда не одно лишь праздное любопытство. Вопреки королевскому приказу, который постоянно зачитывали на всех перекрестках, немало парижан было в кольчугах и с протазанами [8] в руках. Какие-то таинственные личности перебегали от одной группы к другой и, казалось, отдавали распоряжения. То там, то тут неожиданно возникало оживление и раздавались крики «Да здравствует месса!» или «Смерть еретикам-гугенотам!».

Незаметно наступил вечер. Екатерина Медичи и король Карл IX, выскользнув из зала, полного разодетых придворных, расположились в одном из покоев Лувра, на балконе; прямо перед ними была левая набережная Сены.

Карл, как обычно в наряде черного цвета, казался еще более бледным, чем всегда. Он стоял, сжимая исхудавшими пальцами кованые перильца, и вглядывался в отсветы пламени, плясавшие над Парижем. Возле сына, чуть сзади, замерла Екатерина. Ее мрачная улыбка походила чем-то на таинственную усмешку сфинкса.

— Для чего вы позвали меня сюда? — осведомился король.

— Чтобы вы полюбовались на эти сполохи, Ваше Величество.

— Праздничная иллюминация? Мои возлюбленные подданные ликуют.

— Нет, Ваше Величество, ваши подданные поджигают дома, где собирались гугеноты… Вот еще пламя взметнулось… видите, слева…

Бледное лицо Карла IX побагровело.

— Слава Богу, они хотя бы не додумались подпалить Лувр, — ухмыльнулась Екатерина.

— Клянусь кровью Христовой! Я велю казнить этих негодяев! — разозлился король. — Где Коссен?!

— Успокойтесь! Вы рехнулись, Карл! — принялась сердито отчитывать сына королева. — Вам что, нужно, чтобы в Париже начались волнения, а, возможно, и бунт?

— О чем вы, матушка?! — дрогнувшим голосом проговорил Карл.

— О том, что происходит на самом деле! Вы решили добиться мира между католиками и гугенотами. Господь свидетель: я очень этого страшилась. Вы же погубите всех нас! Разве вы не замечаете, что с того дня, как здесь появились Жанна д'Альбре, Генрих Наваррский, принц Конде и адмирал Колиньи, над нами нависла ужасная угроза? Вы безумец, Карл! Разве вы не слышали, как роптал народ, как возмущалась знать, когда вы отдали гугенотам Ла-Рошель, Коньяк и Ла-Шарите? Слепец! К тому же вы пренебрегаете предостережениями свыше!.. Так взгляните же хотя бы на это зарево, сир! Теперь вы готовы взывать к Богу? Но Он глух к вашим мольбам! Неба не видно, звезды исчезли, и адская тьма опустилась на вашу столицу, Ваше Величество!

Над Парижем взметывались языки огня, и снопы искр взлетали, ярко светясь во мраке ночи.

— Вот так отнеслись горожане к помолвке вашей сестры! — кивнув на пылающие здания, заявила королева.

Сжав зубы, Карл IX не сводил расширившихся глаз с полыхавшего Парижа. Временами тело короля сотрясали конвульсии.

— Выслушайте же меня, Карл, — настаивала Екатерина Медичи. — Вам хорошо известно, как я мечтала о мире; вы помните, через какое унижение я прошла, дав согласие на то, чтобы моя дочь обвенчалась с сыном этой надменной Жанны Д'Альбре. О, я тоже была так наивна! Надеялась, что католики и гугеноты смогут жить в согласии! Но примирение с протестантами нереально — это нелепая фантазия, бред сумасшедшего! Церковь обязана искоренить ересь — или придет конец ей самой!..

Для двух сил нет места под солнцем, и мир слишком мал, чтобы они могли существовать, не мешая друг другу. Одна из них должна исчезнуть. Но ведь не может же погибнуть Церковь, Святой Престол и сам Господь! Значит, суждено сгинуть ереси. Ее надо выжечь каленым железом!.. А чтобы уничтожить ересь, необходимо истребить еретиков!

— Мадам, ваши слова ужасают меня! Неужели положение настолько отчаянное, и виной всему — мое желание прекратить кровопролитие?

— Так я вас не убедила? Тогда ознакомьтесь с сообщениями посланников, которые пишут нам из всех христианских столиц! Вы забыли, что король Испании поделился с нами своими планами? Он собирает войско, чтобы защитить истинную веру, которая обречена на гибель из-за нашей нерешительности!

— Что ж, я буду сражаться с испанцами.

— Глупец! Почитайте депеши из Венеции! Из Пармы! Из Мантуи! Прислушайтесь к голосам монархов Священной Римской Империи! Все, все они порицают нас и угрожают нашим землям!

— Значит, мне придется воевать со всей Европой!

— И с самим папой римским?! — в гневе вскричала Екатерина. — Это кончится тем, что вас отлучат от церкви — представители Его Святейшества уже намекали на это.

— Клянусь адским пламенем, мадам! Папа — это, разумеется, папа, но все-таки и я — король Франции!

И Карл сжал пальцами парапет и горячо воскликнул:

— Не спорьте со мной! И перестаньте мне возражать! Я желаю мира — и в этой стране воцарится спокойствие! Если будет нужно — я объявлю войну Испании, Священной Римской Империи и самому Его Святейшеству!

— И на кого же вы намерены опереться? — ледяным тоном осведомилась королева.

— На свои полки, на знать, на наших верных подданных!

— Ах, на наших верных подданных? Что ж, пошли послушаем, чего хотят ваши верные подданные!

Сказав это, Екатерина схватила Карла за руку и увлекла его за собой. Быстро миновав анфиладу роскошных комнат, мать и сын оказались в обширном зале, окна которого смотрели не на реку, а в противоположную сторону.

— Вы толковали о знати, — снова заговорила королева, — однако на кого вы можете положиться? На Гиза, который, затаившись, плетет свои мерзкие интриги? На Монморанси, который засел в родовом замке вместе с бунтовщиками?

— С какими еще бунтовщиками?

— А с теми двумя подлецами, которые прямо тут, в стенах Лувра, нанесли нам с вами страшное оскорбление!

— И вы точно знаете, что Монморанси взял их под свое покровительство?

— Безусловно, сир. Он, как и все ваши дворяне, в любую минуту может выступить против вас… Чернь же… Да вы только послушайте…

Екатерина подтащила сына к распахнутому окну. На площади, за крепостным рвом, окружавшим Лувр, волновалось людское море; раздавались крики «Да здравствует месса!» и «Долой гугенотов!». Но эти вопли заглушал восторженный рев, зарождавшийся в недрах толпы явно по мановению чьей-то опытной руки.

— Слава Гизу! Слава нашему предводителю!

Карл стремительно обернулся к матери:

— Как это понимать? Кто их предводитель?

— Вы что, не слышали, Ваше Величество? Генрих де Гиз!

— И во главе чего же он стоит?

— Как это — чего же? Во главе католического войска, естественно!

— Мадам, перестаньте загадывать мне загадки! Какое католическое войско? Кто его собрал?

— Карл, в этом войске — все ваши подданные. Знать, которая не потерпит, чтобы гугеноты получили те же права, что и преданные защитники престола; простолюдины — смотрите, вот они, размахивают протазанами; весь народ поднялся с оружием в руках, не желая отдавать на поругание святую веру… Это и есть католическое войско!

Карл IX резко закрыл окно и нервно забегал по залу.

— Как же быть? Как же мне быть? — шептал он.

— Клянусь Девой Марией! Подумайте о ваших обязанностях государя и верного сына католической церкви!

— Но что вы мне посоветуете? Отречься от несчастного Колиньи? Ведь старик чуть не плачет от радости, когда я по-дружески беседую с ним… Оттолкнуть от себя Генриха Наваррского? Он сейчас готов вопить от восторга и клянется мне в вечной преданности… А, ладно! Поступайте как знаете, только оставьте меня в покое!

В этом был весь Карл IX. Екатерине понадобилось немало усилий, чтобы подавить рвущееся наружу ликование. Она стремительно приблизилась к сыну, пристально взглянула в его искаженное душевными терзаниями лицо и мрачно произнесла:

— Карл, ваша доброта принесет вам немало горя. Наивное дитя! Ты же распахнул ворота своей столицы перед хищными зверями! Веришь сладким речам Генриха Наваррского… А известно ли тебе, чем он занимался накануне переговоров в Блуа? Ты-то считал, что он находится в Ла-Рошели… Но спроси парижского прево…

— Продолжайте же, мадам!

— Ну что ж… Он тайно прибыл в Париж, в сопровождении Конде, д'Андело и Колиньи. И как ты думаешь, что они тут делали? Эти заговорщики собирались свергнуть тебя и захватить французский трон!

Лицо Карла залила мертвенная бледность; он принялся в ужасе озираться по сторонам. Екатерина, видимо, решила, что ей удалось как следует напугать сына. Пока этого было достаточно: не стоило слишком давить на Карла и торопить события. Она наклонилась к королю и прошептала ему на ухо:

— Никому ни слова, сир! Главное — скрыть от проклятых гугенотов, что они разоблачены. Сир, потерпите еще несколько дней, иначе мы погибли…

Королева покинула покои сына, спустилась по потайной лестнице и направилась в свою часовню.

— Паола! — позвала Екатерина.

Появилась служанка-флорентийка.

— Они здесь? — спросила королева.

— Да, Ваше Величество, оба.

— Хорошо, сперва — наемного убийцу, а затем — того, второго…

Служанка вышла и через минуту впустила в часовню мужчину. Тот согнулся перед Екатериной в почтительном поклоне.

— Здравствуйте, дорогой Моревер, — произнесла королева с обворожительной улыбкой. — Вижу, вы по-прежнему наш верный слуга. Когда нам нужен храбрый, сообразительный и преданный человек, мы всегда можем обратиться к вам.

— Ваше Величество льстит мне, — ответил Моревер.

— Вовсе нет, дорогой друг. Я умею воздавать должное истинным защитникам престола. Бедный государь!.. Не так уж прочно держится корона на голове моего сына… Кое-кто с завистью поглядывает на нее…

«Черт побери! — перепугался Моревер. — Старуха что-то пронюхала».

Вслух же он сказал:

— Мадам, если нужно отдать жизнь ради процветания царствующей династии, я готов и жду лишь вашего повеления!

Однако на самом деле Моревер с трудом скрывал страх. Он нервно озирался, чтобы удостовериться, что в часовне кроме них с королевой никого нет. Но если уж мы заговорили о Моревере, то опишем его поподробнее. Это был человек лет тридцати, хорошо сложенный, достаточно худой; его светлые волосы отливали рыжиной, а серые глаза блестели как два стальных клинка. Лицо было вполне приятным, поведение — раскованным. Двигался этот мужчина с изящной грацией хищного зверя и казался весьма привлекательным. Он был гибким и сильным, славился как отличный фехтовальщик и меткий стрелок; он и правда отменно управлялся и со шпагой, и с пистолетом. Никто не мог объяснить, каков статус Моревера при королевском дворе. Для всех было загадкой, откуда он родом, где обитает, имеет ли близких. Но его уже долгое время удостаивал своим расположением брат Его Величества герцог Анжуйский, которому Моревер помог когда-то уладить несколько дел — таких, в каких столь темная личность способна услужить принцу крови. Герцог Анжуйский представил Моревера своей матери, сказав о нем так:

— Мадам, по моему распоряжению Моревер зарежет даже родного отца.

Одни придворные относились к Мореверу с презрением, другие — со страхом. Однако все смирились с его присутствием. А он сам не имел ни друзей, ни врагов, но был готов недрогнувшей рукой отправить на тот свет каждого, кто попытается ему помешать.

Чего же добивался Моревер? Во-первых, богатства, большого богатства. Во-вторых, громкого титула, который позволил бы ему чувствовать себя на равных со знатью, едва терпевшей этого авантюриста в своем кругу. Говорил он мало, зато слушал охотно. Он умел, оставаясь в тени, превращаться в необходимого человека. Он знал о заговоре Гиза и, естественно, принимал в нем участие. Он всегда умудрялся быть в нужное время в нужном месте.

В общем, Моревер являл собой законченный тип наемного убийцы. Впрочем, заметим, чрезвычайно умного убийцы. Попав ко двору, он, словно хищник в засаде, выбирал подходящий момент для нападения. При других обстоятельствах Моревер вполне мог бы точно так же притаиться где-нибудь в лесу, поджидая путника, которого потом ограбил бы до последней нитки.

Моревер не задумываясь предал своего щедрого хозяина герцога Анжуйского и переметнулся к Гизу; теперь он без колебаний предал бы и герцога де Гиза, чтобы служить королю. Мореверу было известно, что Генрих Анжуйский страстно мечтает о смерти своего старшего брата Карла. Не исключено, что Моревер даже прикончил бы французского монарха; его сдерживал лишь страх: ведь герцог Анжуйский наверняка поспешит отделаться от исполнителя своего замысла. Услышав сейчас от Екатерины, что та волнуется за короля, Моревер решил: королева узнала имена заговорщиков!

«Если я прав, — размышлял Моревер, — то она вот-вот велит схватить меня. В этом случае я кинусь на нее и сверну ей шею. А после попробую доказать королю, что его мать хотела посадить на трон герцога Анжуйского и потому уговаривала меня убить законного государя».

И Моревер, пытаясь вложить в свои слова откровенную угрозу, снова произнес:

— Мадам, я сделаю все, что потребуется. Абсолютно все!

— Не сомневаюсь в этом, сударь; именно поэтому я и обратилась к вам в трудную минуту. У меня есть недруги, точнее, мой сын окружен врагами…

— О каком из ваших сыновей вы говорите?

«Клянусь ранами Христовыми! Этот человек гораздо проницательнее, чем я думала», — промелькнуло в голове у Екатерины.

Она грустно вздохнула и изумленно взглянула на собеседника:

— Как это — о каком? О короле, конечно…

— Вам ведь известно, Ваше Величество, я — преданный слуга герцога Анжуйского, в котором всегда видел любимого сына королевы. Извините, но я даже не сообразил, что речь идет о государе.

— Господин де Моревер, — сурово промолвила Екатерина, — я с одинаковой нежностью отношусь ко всем своим детям. И когда Бог призовет к себе моего несчастного Карла, мы вспомним о таких верных друзьях Генриха, как вы… Но разве вы не хотите столь же ярко проявить себя на службе Его Величеству?

— Мадам, — откликнулся Моревер, — я только пытался объяснить вам, что мое сердце и моя шпага всецело принадлежат герцогу Анжуйскому.

Екатерина довольно улыбнулась. Радость королевы не укрылась от внимания Моревера, и он добавил:

— Разумеется, если столь ничтожный человек, как я, может быть полезен государю — я буду счастлив выполнить все его приказы. Это — святая обязанность любого подданного Его Величества!

Моревер старался, чтобы Екатерина заметила, насколько по-разному говорит он о герцоге Анжуйском и о Карле IX. Королева действительно уловила это и не сумела сдержать радостного возгласа:

— Господин де Моревер! Вы — поистине достойный человек! Если вы окажете мне несколько услуг, то станете баловнем фортуны!

Екатерина, особа умная и хитрая, совершенно утрачивала всю свою проницательность, когда слышала добрые слова об обожаемом сыне. Поразмыслив несколько минут, она заявила:

— Коли вы считаете своим долгом поддерживать государя, я — в знак дружеского расположения и особого доверия — открою вам имена злодеев, задумавших погубить моего сына.

— Я весь внимание, Ваше Величество, клянусь: никто и никогда не вырвет у меня вашу тайну!

— Да, я знаю: вы умеете держать язык за зубами… Однако то, что я сообщу вам, не будет для вас новостью. Неужели вы еще не поняли, на кого я намекаю?

— О! На герцога де Гиза?!

— На Гиза? Да нет же! Генрих де Гиз — наш надежный сторонник.

— Тогда, возможно, на маршала де Данвиля?

— Господь с вами! Данвиль — истинная опора трона; недаром маршалу передали бразды правления Гиенью.

— Тогда, — задумчиво промолвил Моревер, — вы имеете в виду человека, стоящего во главе партии «политиков»… этого сборища недовольных, неблагодарных слуг престола, предающих святую Церковь. Вы говорите о неком герцоге, которого, несмотря на кажущуюся скромность, обуревает низменное честолюбие…

— Вы описали маршала де Монморанси! Да, тут вы правы, он — один из главных наших недругов. Однако им мы займемся позже…

— Мадам, — пожал плечами Моревер, — но больше мне никто не приходит в голову.

— А вы поразмыслите! Ведь Его Величество — верный сын и защитник Церкви…

— О, значит, вы подразумеваете гугенотов! — вскричал Моревер, превосходно изображая изумление. — Но король же заключил с ними нерушимый мир…

— Да, разумеется! Мы согласились на все их требования, пошли на огромные уступки — однако несмотря на наше горячее стремление к примирению они по-прежнему вынашивают свои коварные планы. О, эти люди ненасытны! Ах, Моревер, я так боюсь за моего милого сына, нашего возлюбленного государя…

— Но почему же, мадам, вы не распорядитесь схватить предводителя этих негодяев — адмирала Колиньи?

— Это уже невозможно, дорогой Моревер! Кто решится сейчас арестовать адмирала?

— Я! — спокойно заявил собеседник Екатерины.

— Вы?

— А почему бы и нет? Если такова будет воля монарха, я нынче же вечером, в разгар торжеств, задержу Колиньи.

— О нет! Это же скандал! Поздно, поздно… Боже мой! Я, королева, абсолютно бессильна!.. Если бы Господь хоть раз услышал мои молитвы! И тогда Колиньи скончался бы от какого-нибудь недуга… тихо и мирно… и никто бы не стал злословить… Вам ведь ясна моя мысль? Но нет! Мы будем вынуждены покориться еретикам, и в наших храмах начнут служить мессу на французском языке! [9] Всевышний, похоже, не спешит призвать Колиньи к себе и избавить нас от него! Рассчитывать на это не приходится, мой милый Моревер!

Королева умолкла, а Моревер усмехнулся. Он давно уже во всем разобрался, однако не желал ничего предпринимать, не получив четкого и ясного распоряжения.

— Но с адмиралом может ведь случиться какое-нибудь несчастье?.. — задумчиво предположил он.

— Ну естественно! — кивнула Екатерина. — Например, на голову адмирала Колиньи свалится внезапно черепица с крыши…

— Вот именно… Но не просто черепица — а черепица, бесконечно верная королю…

— А верность имеет цену — и немалую, вы подумали об этом, Моревер? Дайте же мне откровенный совет: где найти такую верность и такую ловкость?

— Даже не знаю, что вам ответить, мадам. Но если не сыщется такой черепицы, возможно, подойдет и меткая аркебуза?

— О, я бы не возражала!

— Ну, если так, то не волнуйтесь, Ваше Величество… Я переговорю с одним своим приятелем — и не исключено, что он заинтересуется этим делом…

— А как он все это устроит?

— Легко — и без лишнего шума. Он притаится в каком-нибудь укромном закоулке и подстережет Колиньи — ведь тот ежедневно, в один и тот же час направляется из Лувра в свой особняк… Я даже представляю, где мой друг будет поджидать адмирала… Ваше Величество знакомы с Отцом Вильмюром?

— Каноником храма Сен-Жермен-Л'Озеруа?

— Да, почтенный каноник — верный сын католической церкви, он живет рядом с монашеской обителью. Адмирал Колиньи, торопясь по улице Бетизи в королевский дворец, постоянно проходит мимо этой обители. Канонику Вильмюру принадлежит маленький домик, окна первого этажа надежно зарешечены, и снаружи нельзя разглядеть, что делается внутри.

— Отлично! Просто превосходно!

— Вообразим себе, что мой приятель уговорит каноника и тот пустит его в свой домик. Мой друг сядет возле окна с аркебузой в руках. Один выстрел — и адмирал, шагавший по Улице, падает, сраженный пулей… Мне кажется, мадам, что такой вариант куда лучше смертельной болезни или сваливающейся с крыши черепицы. Адмирал будет убит на месте неизвестным злоумышленником, и Вашему Величеству останется лишь оплакивать утрату столь преданного слуги, как Колиньи.

— Все верно… Что ж, если это действительно произойдет, вашего приятеля ожидает королевская награда!

— Что касается меня, то единственное, к чему я стремлюсь, — это быть полезным Вашему Величеству.

— Однако не каждый наделен столь чистой душой, как вы.

— Да, боюсь, мой приятель — отменный стрелок — может и промахнуться, если его не будет вдохновлять мысль о небольшом подарке. Но вам, мадам, не о чем беспокоиться. Я отложил на черный день пятьдесят тысяч ливров и готов потратить все эти ничтожные деньги ради того, чтобы рука моего товарища не дрогнула….

Екатерина с омерзением посмотрела на Моревера, однако мгновенно справилась с собой. Она достала бумагу и начертала на чистом листе несколько строк.

— Господин де Моревер, — проговорила королева, — я не могу допустить, чтобы вы шли на такие жертвы. Не трогайте своих денег. А приятелю вручите этот документ; по нему ваш друг получит двадцать пять тысяч ливров из королевской сокровищницы.

Моревер бережно свернул драгоценный листок и надежно запрятал его.

— Еще столько же… ему заплатят после прискорбного случая с адмиралом, — добавила Екатерина. — Как видите, мои сторонники не могут пожаловаться на скупость королевы. Надеюсь, Господь вознаградит меня за это… И скажите вашему товарищу, что я рассчитываю на него и в дальнейшем.

— Кем еще ему предстоит заинтересоваться, мадам?

— Он узнает об этом позже. Но речь пойдет уже не о врагах Церкви и государя. Надо заняться…

Наигранная очаровательная простота, с которой Екатерина толковала о делах государственной важности, была отброшена. Екатерина не могла утаить злобы, клокотавшей в ее душе.

— Надо заняться теми, — заявила королева, — кто нанес мне страшное оскорбление. Их двое. Это по их вине — или, во всяком случае, по вине одного из них — мы оказались сейчас в таком ужасном положении. Если бы не он, Парижу не угрожали бы войска гугенотов и во дворце французских королей не праздновали бы сегодня помолвку моей дочери… Этот негодяй спас Жанну д'Альбре — и в результате меня и моих детей ожидают теперь чудовищные несчастья. Мы все погибнем, если только я не сумею избавить свою семью от грядущих бед. Но мало этого! Мерзавец отважился поддерживать человека, из-за которого мое существование превратилось в настоящий ад. Однако и это еще не все! Два раза этот подлец решился посмеяться над королевой! Я ненавижу этого висельника и терпеть не могу его папашу! Моревер, я посвятила вас в свои секреты, что свидетельствует о том, насколько я вам доверяю. Никто, кроме вас, не знает об этом. Уберите обоих — и станете графом… Мы подыщем вам подходящие владения, а до того я заплачу вам по сто тысяч ливров за смерть каждого.

Моревер удивленно вскинул брови.

— Эти люди так сильны и влиятельны? — осведомился он.

— О нет, это ничтожные авантюристы, нищие ловцы счастья… Однако помните: справиться с ними нелегко. Мне уже не раз докладывали об их гибели, но они воскресали вновь и вновь. Сгорев в одном здании, они немедленно объявились в другом. Да вы ведь сами все видели, Моревер: на ваших глазах полыхал трактир, вы атаковали дом на Монмартрской улице… И тут, в Лувре, этот головорез издевался надо мной в вашем присутствии.

— Так Ваше Величество имеет в виду Пардальянов!

— Вы сами произнесли их имена; теперь же эти люди…

— Мне все известно, мадам; сейчас они скрываются во дворце Монморанси. Ваше Величество, возможно, я изумлю вас — но признаюсь: за смерть Пардальянов я не попрошу у вас ни графского титула, ни поместья, ни двухсот тысяч ливров. Более того: я готов рискнуть жизнью ради счастья изловить их и собственноручно свернуть им шеи…

— Вижу, — задумчиво промолвила Екатерина, — они задели и вас, мой милый Моревер.

Ее собеседник, не сказав ни слова, дотронулся пальцем до глубокого багрового шрама, пересекавшего его правую щеку.

— Недурная работа, — усмехнулась королева, — память до конца дней…

Моревер покраснел, но сразу совладал с собой и отвесил вежливый поклон.

— Разрешите мне удалиться, Ваше Величество.

— Ступайте, сударь, и не забывайте: за верную службу вы получите от меня все, о чем только мечтаете. И не бойтесь просить слишком многого.

Моревер еще раз поклонился и выскользнул из часовни.

«Так, — подвела итог королева, — с Колиньи и с Пардальянами разобрались… Теперь займемся нашей славной кузиной Жанной д'Альбре.»

Екатерина опустилась в просторное кресло и изобразила на лице светлую грусть. Достав маленькое зеркало, она поглядела в него и удовлетворенно хмыкнула. Потом королева уселась в кресле поудобнее, приняв позу безмерно утомленного человека, и накинула на волосы тонкий черный шарф; этот штрих удачно завершил образ исстрадавшейся матери. Только тогда Екатерина кликнула преданную Паолу. По знаку своей госпожи та поспешила в смежный зальчик и так же безмолвно, как впустила Моревера, ввела в молельню следующего посетителя, а затем неслышно скрылась.

А Моревер направился в громадные парадные помещения дворца, в которых собралось почти десять тысяч гостей. Торжество едва началось, однако приглашенные уже пребывали в приподнятом настроении; скованность и сдержанность первых минут испарились без следа. Моревер довольно долго ходил по залам; он явно кого-то разыскивал. Но вот он увидел большую группу придворных, столпившихся вокруг одной особы. Если судить по многолюдности свиты и по ее раболепию, в центре находился представитель королевской семьи. Однако придворные окружили отнюдь не короля — они обступили герцога Генриха де Гиза.

Внешность герцога говорила о знатном происхождении и изысканности; его роскошный наряд был истинным шедевром элегантности. Рукоять шпаги сверкала алмазами, на лентах, украшавших костюм, мерцали огромные жемчужины; белоснежный плюмаж крепился к шляпе великолепным аграфом, в котором переливались изумруды и рубины. Герцог Генрих де Гиз Лотарингский, веселый, смеющийся, полный юных сил, казался на этом празднике самым восхитительным кавалером французского двора. Вместе со своими приближенными он негромко подшучивал над гугенотами, явившимися в Лувр в своих простых одеждах.

Когда неподалеку от Гиза остановился Телиньи, зять адмирала Колиньи, со своей супругой, прекрасной Луизой, герцог нервно расхохотался. Должно быть, ему пришла на ум какая-то рискованная шутка. Хотя в первый момент, завидев Луизу, он смешался и побелел, однако затем, похоже, совладал со своими чувствами, и ему захотелось сострить.

— Друзья мои! — вскричал де Гиз. — А не устроить ли нам представление? Сейчас я вам все растолкую…

Приближенные еще теснее обступили герцога, но в эту минуту кто-то решительно дернул его за рукав. Гиз сердито оглянулся и обнаружил рядом с собой Моревера.

— Секунду, господа, — извинился герцог, — я быстро освобожусь, и мы начнем наш небольшой маскарад, как и намеревались…

Он отошел от группы придворных и приблизился к оконной нише. Моревер безмолвно сопровождал его.

— Ну? — осведомился герцог. — Что она хотела?

— Она велела прикончить Колиньи, — отозвался Моревер.

Герцог содрогнулся и хрипло заявил:

— Она стремится опередить нас… Впрочем, это пустяки… Пусть первым будет Колиньи. Я заставлю адмирала плакать кровавыми слезами в отместку за те слезы любви, которые я проливал из-за его дочери!..

Герцог помолчал, видимо, что-то обдумывая, а потом спросил:

— Что ты ответил Екатерине?

— Взялся организовать покушение на адмирала: выстрел из аркебузы прямо на улице.

Гиз поколебался, покачал головой и произнес:

— Ладно, но день я назову сам… Без моего сигнала — никаких убийств! Ясно?

— Конечно, монсеньор.

— И вот еще что… Попытайся выстрелить так, чтобы наш приятель получил лишь серьезную рану… Я не желаю, чтобы он сразу умер. Понятно?

Закончив разговор, Гиз поспешил к приближенным и начал рассказывать им о своем замысле: судя по шутливым восклицаниям и взрывам хохота герцог придумал что-то чрезвычайно смешное.

А Моревер поторопился смешаться с многочисленными гостями, спокойно прошел по залам Лувра, выскользнул из дворца и растворился во мраке парижских переулков.

Глава 6

ГРОЗОВЫЕ РАСКАТЫ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

— Сперва — наемного убийцу, а затем — того… второго… — велела, как мы помним, Екатерина своей преданной камеристке Паоле.

Нам уже известно, какое поручение дала королева Мореверу. После того, как он ушел, флорентинка Паола впустила в молельню мужчину, о котором королева сказала: «Тот… второй…» «Второй» приветствовал Екатерину низким поклоном и замер перед королевой в нервном ожидании. Лицо его было совершенно лишено красок, но этот лик мертвеца освещали удивительно живые глаза, в которых пылало яркое пламя…

Екатерина видела перед собой своего сына Деодата, графа де Марийяка.

— Вы чрезвычайно пунктуальны, граф, благодарю вас, — промолвила королева.

— Это мне нужно благодарить Ваше Величество: вы изволили заинтересоваться моей скромной персоной и даже обратились ко мне с заманчивыми предложениями…

Королева чуть опустила голову, будто что-то угнетало ее; взгляд Екатерины стал нежным и скорбным. Она дала Марийяку понять, что ее сердце переполняют потаенные чувства; возможно, оно разрывается от материнской любви, которую королева не вправе проявить. Речь Екатерины лилась теперь грустно и мягко.

— Комедиантка! — заметил бы сторонний наблюдатель, которому довелось бы присутствовать при беседе Екатерины с Моревером.

— Великая трагическая актриса! — добавил бы тот же наблюдатель, увидев встречу Екатерины с Марийяком… с родным сыном.

— Милый граф, — ласково промолвила королева, и голос ее зазвенел, как голосок юной бесхитростной девушки, — во-первых, пусть вас не изумляет то, что меня так заботит ваша судьба…

— Ваше Величество! — вскричал пораженный Марийяк. — Могу ли я поверить в то, что вы говорите мне такие вещи?

В этот миг сердце Марийяка заколотилось от волнения; он надеялся, что Екатерина сейчас назовет его сыном… Однако юноша ждал напрасно.

— Граф, — сказала королева, — вы — один из самых благородных людей, которых я знала… И, не сомневаясь в вашем великодушии, умоляю: никогда не пытайтесь выяснить, чем вызвана моя забота о вас… моя горячая симпатия к вам.

— Если это связано с каким-то секретом, и если я случайно раскрою его, то пусть божественное пламя испепелит мое сердце, прежде чем я успею вымолвить хоть слово.

— Да, граф, это действительно секрет… Но обещаю: настанет такой день, когда я все расскажу вам!

Марийяк не сумел удержаться от радостного восклицания.

— Очень скоро, — говорила Екатерина прерывающимся голосом, — да, уже очень скоро, вы поймете, почему я с таким вниманием слежу за вашей жизнью и отчего во время нашей недавней встречи мне пришлось изобразить полное равнодушие… Но невзирая ни на что я предложила вам тогда наваррский трон… Вы не забыли об этом? Да, скоро вам станет ясно, почему ваша скорбь острой болью отзывается в моем сердце и — главное — почему я стремлюсь сделать вас счастливым!

— О мадам! О Ваше Величество! — вскричал Марийяк, а из его души рвались иные слова: «Матушка… милая матушка…»

Однако Екатерина совсем не собиралась допускать, чтобы Марийяк вслух признал их родство. И потому с ласковой улыбкой осведомилась:

— Да, как вы поступили с тем вызолоченным ларцом, который получили от меня?

— С ларцом? — изумился Марийяк. — Я любуюсь на него, как на бесценное сокровище, это же ваш подарок, Ваше Величество!

Марийяку почудилось, что в глазах королевы на миг отразилась досада.

— Значит, вы держите ларец в своем доме?

— Но Вашему Величеству известно, что я живу во дворце королевы Наваррской; я же принадлежу к ее свите. А такой ларец больше подходит для дамы…

— Да, конечно. Раньше я хранила в нем шарфы и перчатки. Мне преподнес его король Франциск I* когда я только прибыла во Францию…

— Стало быть, ларец продолжает нести свою службу, — рассмеялся Марийяк. — Королева Наваррская тоже положила туда перчатки.

— Ах так? — сказала Екатерина, и глаза ее загорелись мстительным торжеством.

— Признаюсь вам, — вдруг очень серьезно заговорил Марийяк, — я боготворю королеву Наваррскую… извините, Ваше Величество, но не буду скрывать: я отношусь к ней, как к матери. И я отдал ей этот ларец на сохранение до того часа, когда…

— Вы поступили верно, мальчик мой!

Граф затрепетал, ошеломленный этим обращением; первый раз Екатерина назвала его так…

— Но вы произнесли «до того часа…» Что за час вы подразумевали? — осведомилась королева, не дав Марийяку прийти в себя.

— До того часа, когда мне, наконец, откроется правда, которую пока знаете лишь вы, — откликнулся граф, ощущая, что душу его опять захлестывает черная волна горькой безнадежности. — Позвольте вам напомнить, что в тот день, когда вы вручили мне ларец, Ваше Величество дали мне обещание…

— И я его исполню, милый граф. А вас не интересует, кто мне рассказал о вашей любви к Алисе де Люс?

— Ах, мадам, я так устал от вечного напряжения, что ничему уже не удивляюсь…. Я подумал, что Ваше Величество изволили кого-то расспросить…

— Вы почти угадали, граф… но вы даже не можете себе вообразить, скольких трудов мне стоило все время держать вас в поле зрения. А делала я это с единственной целью: чтобы в случае необходимости поспешить вам на помощь, оградить от горестей и бед…

И опять, уже не в первый раз, душа графа устремилась к Екатерине, однако королева замолчала. Через минуту она заговорила снова, будто не могла более совладать с обуревавшими ее чувствами.

— Да, я наблюдала за вами; я мечтала узнать вас получше. Лишь Богу известно, как тяжело мне было изображать ледяное равнодушие, беседуя с вами…

— О, продолжайте, мадам! Я прошу вас…

— Но это все… пока все… — тихо произнесла королева. — Еще не пробил час… а вы обещали, что не будете пытаться проникнуть в мой секрет.

Марийяк сложил руки, словно молился, и застыл перед Екатериной, точно перед святой.

— После того, как я впервые увидела вас, — сказала королева, — мне стало известно о ваших чувствах к Алисе де Люс. Это произошло в тот день, граф, когда вы оказались возле башни моей новой резиденции. Вы были с Жанной д'Альбре. Она отправилась к Алисе, а вы замерли в ожидании… В тот миг меня охватило желание понять, что же вас угнетает… Я давно знакома с Алисой. Возможно, я обошлась с ней слишком сурово: она ведь отреклась от нашей веры… Скорее всего, я была неправа. Нужно с уважением относиться ко взглядам других людей… И назавтра я пригласила Алису к себе; она поведала мне, о чем беседовала с моей милой кузиной королевой Наваррской…

— В тот самый день, — перебил королеву трепещущий Деодат, — я во второй раз говорил с вами; вы тогда были столь добры, что вручили мне ларец — как символ благоволения Вашего Величества… И еще вы дали слово…

— Да, я дала вам слово, что вы узнаете историю Алисы де Люс!.. И я выполню свое обещание… А разве королева Жанна ничего не сообщила вам после визита к Алисе?

— Нет, мадам, Ее Величество не сочла нужным что-то объяснять мне. Покинув особнячок Алисы де Люс, она лишь промолвила… ее слова навечно запечатлелись в моей памяти: «Сын мой, я долго разговаривала с вашей суженой. Признаюсь вам откровенно: меня приводит в ужас мысль о том, что эта женщина станет супругой человека, который безмерно дорог мне… однако любовь способна творить чудеса… И я не сомневаюсь: Алиса любит вас столь самозабвенно, что вполне можно надеяться на чудо… Преклоняясь перед ее всепоглощающим чувством, я советую вам, мой мальчик, — не противьтесь Божьей воле!»

На миг Марийяк замолк, погрузившись в глубокую печаль; он будто снова вслушивался в слова королевы Жанны. Через минуту юноша продолжил:

— Ее Величество не пожелала ничего больше говорить об Алисе. Королева вообще запретила мне затрагивать эту тему До тех пор, пока я не решу жениться на ее фрейлине… Но почему мадам Жанну так пугает этот брак? Что произошло? Отчего лишь чудо, как выразилась королева, лишь чудо любви может спасти меня и мою невесту? Я долго думал об этом — и наконец пришел к выводу, что королева Наваррская узнала в доме Алисы о каком-то ужасном злодеянии, но, исполнившись сочувствия ко мне, все от меня скрыла… Мне казалось, я прочел мысли мадам Жанны: «Бери ее в жены, если хочешь. Но этот брак страшит меня! Однако в ваших сердцах столько любви, что разлучить тебя и Алису было бы невиданным преступлением…»

— А после этого вы встречались с Алисой? — поинтересовалась Екатерина.

— Нет, мадам! Я боюсь, что при первом же ее вздохе, при первом же движении я сразу пойму, какой проступок она совершила… а я ведь люблю ее больше жизни!

— Вы рассуждаете о тайных злодействах, — промолвила королева, в задумчивости покачивая головой. — Но вправе ли вы столь плохо думать о своей невесте, основываясь лишь на смутных догадках? Вот что я скажу вам, граф… Мы с вами виделись восемнадцать дней назад, и я тогда обещала вам, что через месяц мне будет известно об Алисе де Люс абсолютно все. Но мое маленькое расследование двигается гораздо быстрее, чем я рассчитывала… И скоро я узнаю об этой женщине правду. Впрочем, и теперь я могу заверить вас: честь мадемуазель де Люс не запятнана, Алиса невиновна, и вам нечего стыдиться своей любви к ней. Однако…

Но граф де Марийяк уже не слышал этого «однако». Как только Екатерина заявила о благородстве Алисы де Люс, он рухнул на колени, припал к руке королевы и не смог сдержать восторженного возгласа:

— О, матушка! О, милая матушка!

Екатерина в ужасе осмотрелась, затем злобно взглянула на замершего у ее ног Деодата.

— Вы лишились рассудка, граф? — холодно осведомилась она.

Марийяк быстро поднялся.

— Граф, граф! — тихо сказала Екатерина. — Как вы меня разволновали… но это было радостное волнение… однако представьте себе, что могло случиться, если бы ваши крики достигли чьих-нибудь чужих ушей… Вы навеки погубили бы репутацию королевы-матери!..

— Извините, Ваше Величество, извините меня! Я так эгоистичен!

— Не будем больше об этом, граф! Пусть на ваши уста ляжет печать молчания. И пусть вам поможет сохранить нашу тайну если не сыновняя почтительность, то хотя бы сострадание, с которым каждый дворянин обязан относиться к даме, до дна испившей чашу горестей и мук…

— Обещаю вам! Клянусь всем, что для меня свято!..

— Даже не упоминайте об этом — нигде и никогда!

— Обещаю, Ваше Величество, нигде и никогда!

— Даже Алисе, даже королеве Жанне, несмотря на ее доброе сердце.

— Клянусь вам!

— Вы уже дали мне слово никому не говорить о наших свиданиях.

— И даю его снова!

Похоже, королева немного успокоилась, и лик ее опять затуманила светлая печаль, делавшая Екатерину особенно величественной и в то же время обворожительной.

А Марийяк был безмерно счастлив — чему сам изумлялся: «Что со мной происходит? Отчего я испытываю такое облегчение? Ведь я ни секунды не подозревал Алису всерьез, ни секунды…»

На несколько минут в часовне воцарилась тишина; Екатерина прикидывала, до какой степени доверяет ей теперь Деодат. Но вот она промолвила:

— Я поклялась открыть вам правду; вам должно быть известно, что так огорчило Жанну д'Альбре. У Алисы де Люс в самом деле есть одна тайна, и королева Наваррская не хотела, чтобы вы о ней знали. Некоторые обстоятельства бросают на девушку тень, хотя несчастная ни в чем не повинна…

— Не томите же меня, Ваше Величество! — не выдержал Деодат.

— Да, вы вправе услышать это, граф: Алиса — найденыш, ее происхождение — полная загадка. Девочка воспитывалась в семье де Люс, однако имя, которое она теперь носит, не принадлежит ей. Вот и все, мой милый граф.

Назвать Алису незаконнорожденной и заявить об этом Деодату, который сам был подкидышем, — такой изощренный замысел мог созреть только в дьявольском мозгу Екатерины Медичи. Оказаться найденышем было в ту пору для девушки, выросшей в дворянской семье, огромным позором.

Однако обрадованный Марийяк вскричал, задыхаясь от восторга:

— Мадам, вы воскресили меня! Благослови вас Бог! О, как я счастлив!.. Я на коленях буду вымаливать у Алисы прощение; возможно, она когда-нибудь сумеет забыть, до какой низости я дошел, приняв ее за злодейку…

— Итак, граф, эта новость не изменила вашего отношения к Алисе?

— Ваше Величество, — прерывающимся голосом тихо промолвил Марийяк, — как я могу осудить ее за это, если я сам…

И он замолчал, заметив, как помрачнела, услышав это, королева. Марийяк замер перед Екатериной в глубоком поклоне и сказал еще раз:

— Благослови вас Бог, мадам!

— Но, граф, если вы желаете, чтобы я помогла вам достойно начать семейную жизнь, то все, что я вам сообщила, должно остаться между нами.

— Как прикажете, Ваше Величество. Обряд венчания как таковой меня не волнует. Я хочу только одного: назвать наконец Алису своей женой!

— Таким образом, я могу действовать по своему усмотрению. Что ж, я все устрою, — проговорила королева, ласково улыбаясь.

— Ах, мадам, как мне благодарить вас?! — вскричал Марийяк.

Бедный Деодат упивался своим счастьем: ведь он нашел мать и скоро должен был обрести обожаемую супругу.

— Тогда я сама назначу день и час вашей свадьбы, а также выберу собор, где состоится венчание. Думаю, вы не столь фанатичный гугенот, чтобы не войти в католический храм, отказываясь сделать мне приятное?

— Ваше Величество, я выполню любое ваше повеление… Смирюсь даже с католическим священником…

— Да, священник… нужно поразмыслить, кого можно попросить… Я знакома с одним монахом… Это — настоящий праведник. Он вас и поженит! Его имя — святой отец Панигарола. А храм? Ну, например, Сен-Жермен-Л'Озеруа.

— Но когда же, когда? — воскликнул Деодат, просто обезумев от восторга.

— Пусть это будет на следующий день после свадьбы моей дочери Маргариты с Генрихом Беарнским.

— А в какой час, мадам?

— Самое лучшее — в полночь! Пока же — ступайте, граф, и радуйтесь жизни.

— Радость моя безмерна! — прошептал Марийяк и принялся горячо целовать руку, которую милостиво протянула ему Екатерина Медичи.

— И вот еще что, граф, — добавила королева, — позвольте мне самой уведомить Алису о скором венчании. Нужно же мне каким-то образом загладить прежнюю свою чрезмерную жестокость. Конечно, я тогда погорячилась…

— Я полностью покоряюсь вашей воле, мадам, — промолвил Марийяк и покинул Екатерину Медичи. Юноша, казалось, парил над землей. Он торопился к королеве Жанне, чтобы поделиться с ней своими восторгами и лететь затем на крыльях любви к Алисе — на коленях вымаливать прощение.

Едва граф скрылся за дверью, Екатерина вышла из часовни и проследовала через свой кабинет в небольшую мрачную комнатку.

Здесь, в темном уголке, королеву ждала Алиса де Люс. Приблизившись к ней, Екатерина сжала ее пальцы и, проницательно посмотрев в глаза, осведомилась:

— Ну? Подслушивала?

— Нет, Ваше Величество! — отозвалась Алиса.

— Удивительно! — усмехнулась Екатерина. — Это совсем не в твоем духе… Что ж, придется мне пересказать тебе наш разговор. Так вот: еще минуту назад граф был в моей часовне. Он обожает тебя — даже более пылко, чем раньше. Скоро вы поженитесь, но ни времени венчания, ни имени священника знать тебе пока не нужно. Настанет час, когда я все тебе сообщу. Но запомни: ты — не родная дочь графа де Люс, а подкидыш, твое происхождение окутано тайной. Королеве Жанне известно, что ты — приемыш; ты сама поделилась с ней своим секретом, а Марийяку признаться не решилась. Ясно?

— Да, Ваше Величество, — тихо пролепетала Алиса.

— Отныне ты обязана казаться спокойной и довольной. У тебя нет никаких сомнений, вашему союзу ничто больше не мешает. Твой секрет известен лишь мне одной.

— И королеве Жанне?

— Об этом не беспокойся, — вновь усмехнулась Екатерина, и мрачная тень легла на ее лицо. — Вы обвенчаетесь и отправитесь в дальние края… туда, куда сами пожелаете. И ты сможешь наслаждаться своим счастьем. Но пока тебе придется выполнять все мои распоряжения — беспрекословно и безропотно. Если я хоть что-то заподозрю — имей в виду: я тебя уничтожу!..

— Я целиком и полностью покоряюсь вам, Ваше Величество!

— Вот и отлично, дитя мое. Знай: я желаю вам обоим только добра. Ступай же.

Однако Алиса не двинулась с места, будто что-то приковало ее к полу.

— В чем дело, Алиса? О чем ты замечталась? — удивилась Екатерина Медичи.

— Извините, мадам, — очнувшись, произнесла красавица. — Я думала… Хотя нет… Пустяки…

— Подожди! Ты собиралась о чем-то побеседовать со мной?

— Нет, но мне пришло в голову…

— Ты и правда не подслушивала под дверью часовни? — сурово осведомилась Екатерина.

— Даю вам слово, мадам, я все время была здесь, — твердо сказала фрейлина.

Королева прекрасно знала Алису и, пронзив ее сейчас проницательным взглядом, решила, что молодая женщина не лжет. Впрочем, Алиса уже взяла себя в руки, присела в вежливом реверансе и выскользнула за дверь.

Минуя парадные помещения, Алиса по темным коридорам и задним лестницам выбралась из дворца и помчалась к себе, на улицу де Ла Аш. Вбежав в свой домик, она без сил упала в гостиной на стул и погрузилась в размышления:

— Стало быть, она — его мать… Известно ли ей об этом? Нужно ли мне открыть этот секрет ему или ей? Мне так трудно было принудить себя молчать у королевы — и все же я едва не проболталась. Очень жалко, что я не наблюдала за ее встречей с Деодатом… Это мой промах. Но память у меня отличная, и я вовсе не забыла разговор королевы Жанны с Марийяком… Это случилось как раз в тот день, когда Жанна д'Альбре вышвырнула меня на улицу… Тогда я все прекрасно расслышала и даже сейчас могу повторить каждое слово. Он простонал: «Лучше бы мне умереть… я не желаю быть сыном жестокой королевы Екатерины Медичи…» Надо ли мне сообщить ему, что я все знаю? А догадывается ли об этом Екатерина? А если я все расскажу Марийяку, а он отшатнется от меня?

Долгое время провела Алиса в своей гостиной, мучаясь и ломая голову над тем, что ей делать. Но в конце концов красавица решила:

— Буду молчать! Если Екатерина поймет, что граф — ее сын, ему больше не жить!

Глава 7

ПЕРВАЯ ВСПЫШКА МОЛНИИ

Отправимся же вместе с графом Марийяком в парадные залы Лувра, где пышно праздновали обручение Маргариты Французской и Генриха Наваррского. Читателям уже известно, что граф был на седьмом небе от счастья. Никогда еще Марийяк не испытывал такого радостного возбуждения — даже в тот день, когда Алиса призналась, что любит его.

Вся боль, годами копившаяся в душе Деодата, растаяла от ласковых слов Екатерины; юноша забыл обиды; теперь он видел в королеве не жестокого врага, а страдающую мать.

Он искал в залах Жанну д'Альбре. Ей первой мечтал рассказать Деодат о своем счастье — естественно, умолчав о скорой женитьбе, как и просила Екатерина Медичи. Потом Деодат хотел пойти к Алисе и обратиться к ней со словами, которые давно уже звучали в его душе:

— Простите меня, я посмел усомниться в вас. Прибыв в Париж, я не решился тут же явиться к вам. Но не печальтесь: еще немного терпения, и мы будем до конца своих дней принадлежать друг другу.

Он бродил среди гостей, и с лица его не сходила восторженная улыбка. Он то и дело повторял про себя:

«Неужели я в Лувре?! Неужели королева говорила со мной, как с сыном?.. Неужели я женюсь на Алисе? Порой мне кажется, что я сплю!..»

В этот миг Марийяка окружила компания веселящихся придворных, которые отплясывали нечто вроде фарандолы. Среди них был и герцог Анжуйский — хохочущий, со сбившимся набок кружевным воротником.

— Сударь, отчего же вы не танцуете? — обратился герцог Анжуйский к Марийяку.

«Мой брат, Боже, ведь герцог — мой брат!» — пронеслось в голове у Деодата.

И он искренне и открыто улыбнулся Генриху.

— Господа гугеноты, извольте развлекаться! — крикнул герцог Анжуйский.

— Поверьте, монсеньор, — проговорил Марийяк, — никогда в жизни не видел я более замечательного праздника!

— Отлично! Хотя бы вы, граф, кажется, всем довольны.

Придворные попытались увлечь Марийяка за собой. Юноша почувствовал, что католические сеньоры хотят выставить его на посмешище. Деодат вспыхнул, резко вырвался из назойливых объятий и поспешил уйти. А разгоряченная свита Генриха Анжуйского, лавируя в толпе гостей, с громким хохотом умчалась в противоположный конец зала.

Только тут граф заметил, что веселятся в Лувре весьма странно.

Католические вельможи, разбившись на группки в пять-шесть человек, высматривали одного гугенота и обступали его плотным кольцом. Делая вид, что стремятся поднять гостю настроение, они осыпали его злыми шутками, но не утрачивали при этом показного добродушия.

В одном зале группа приближенных герцога де Гиза наседала на Генриха Наваррского; его пихали, перекидывая, будто мячик, от одного щеголя к другому, однако умный Беарнец, хоть и побелел от гнева, но заливался веселым хохотом. В соседнем зале стряхивал с себя дюжину католиков принц Конде. Он был менее хладнокровным, чем король Генрих, и отвечал на резкость резкостью, отбрасывая от себя обидчиков. Торжество постепенно переходило в потасовку. Но гугеноты все еще пытались не обращать внимания на издевки и держались очень спокойно, что лишь распаляло дворян-католиков, которые старались перещеголять друг друга в язвительном остроумии.

Вдруг в зал впорхнуло несколько десятков обворожительных молодых женщин. Только что кончился балет на мифологические темы, в котором эти дивные существа выступали в ролях нимф. Они замелькали среди приглашенных, держась за руки; юные тела были лишь чуть-чуть прикрыты воздушными одеяниями, которые не могли утаить ни одного соблазна. Очи этих чаровниц блестели, полуоткрытые уста навевали мысли о поцелуях.

— Летучий отряд королевы Екатерины! — вскричал де Гиз. — Вот теперь начнется настоящее веселье!

Весть о том, что Гиз желает поразвлечься, быстро разнеслась по всем залам. Понтюс де Тиар глубокомысленно заметил, что отряду надлежит гарцевать верхом, и первым воплотил свою идею в жизнь, подхватив одну из прелестниц и посадив ее себе на плечи. И тут же все гости будто лишились рассудка и принялись водружать женщин на мужские спины. Однако удивительная вещь: кроме католика Понтюса де Тиара, все прочие дворяне, угодившие «под седло», были гугенотами. Да, именно так: католики закинули нимф на плечи протестантам, те остолбенели от неожиданности, но все еще пытались притворяться веселыми. А злой забаве не было видно конца: католическая знать, сделав из гугенотов лошадей, водила их по залам за руки, точно за поводья. Около пятидесяти вакханок взгромоздилось на шеи протестантов, и невиданная процессия закружила по двору под взрывы смеха и громогласное «Виват!». Герцог де Гиз бежал перед этой невообразимой кавалькадой и вопил:

— Расступитесь! Дорогу кентаврам! Слава содружеству вер и тел!

А всадницы-нимфы, распутные и обольстительные особы самого благородного происхождения, голыми ногами лупили своих «скакунов». Полураздетые, с разметавшимися волосами, они махали руками, визжали и ликовали. Католики упивались своим торжеством, оскорбляя протестантов.

Возможно, читатель решит, что мы намеренно сгустили краски, обрисовывая бесстыдство придворных, но автор опирался на свидетельства современников и, напротив, несколько смягчил описание.

Пока «летучий отряд» королевы, то есть молодые женщины, которых Екатерина превратила в безропотных исполнительниц своих приказов, гарцевали на гостях-гугенотах, в других помещениях дворца католики ловили дам-протестанток, вовлекая их в безобразные бесчинства.

И в это время в зал вошел Карл IX. Хохот мгновенно смолк. Гугеноты поспешили к своим дамам, а католики бросились навстречу государю. А он приблизился к адмиралу Колиньи, который застыл у стены и мрачно созерцал картины мерзкого разгула, воцарившегося в Лувре. Колиньи ничего не говорил; он лишь все больше бледнел и хмурился. Заметив короля, адмирал приветствовал его вежливым поклоном. Карл подал старику руку, обнял за плечи, сердечно расцеловал и осведомился:

— Вам нравится наш праздник, друг мой?

— Разумеется, сир. Я до конца своих дней запомню, как принимали нас в королевском дворце.

— Возможно, вам больше по вкусу иные забавы — скажем, охота на ланей… или даже, охота на монарха…

Реплика Карла произвела впечатление разорвавшейся бомбы, хотя король говорил, любезно улыбаясь.

— Ваше Величество, — ледяным тоном произнес адмирал, — я горю желанием узнать, что вы изволили иметь в виду…

— Клянусь Господом нашим! — воскликнул король. — Да я…

Лицо его побелело, в глазах зажглись гневные огоньки; наверное, Карл в ярости выложил бы адмиралу все, раскрыв тайны королевы-матери, но его остановил суровый взгляд Екатерины. Королева стремительно приблизилась к старшему сыну и. мило улыбнувшись, обратилась к Колиньи:

— Господин адмирал, вы скоро отправитесь в Нидерланды, охотиться на герцога Альбу, а это ведь в какой-то мере и охота на испанского короля!

Гугеноты облегченно вздохнули, а католики начали недовольно перешептываться.

— Ваше Величество, — промолвил Колиньи, — не скрою, я лучше чувствую себя на поле боя, хотя торжества в Лувре, разумеется, восхитительны.

— Естественно, мой друг, вы же — солдат, а не царедворец, — сказал король, мгновенно обуздав свой гнев под пронзительным взглядом матери. — А кстати, где мой дорогой кузен Генрих Наваррский?

— Вон он! — кивнула Екатерина в сторону Беарнца. — Кажется, сын Жанны д'Альбре на вершине блаженства.

Генрих и правда стоял недалеко от них; он придерживал за локоток свою невесту Маргариту и, похоже, был полностью поглощен игривой беседой с принцессой. По знаку короля веселье возобновилось, хотя отвратительных сцен больше не было видно. Карл увлек Колиньи в укромный уголок:

— Как идет подготовка к военной экспедиции в Нидерланды? Вы слышали, Альба учинил там чудовищную расправу, повелев казнить восемнадцать тысяч гугенотов.

— Увы, сир, мне это известно. Однако я думаю, что доброта французского короля поможет нам в скором времени пресечь эти преступления.

— Вы бы поспешили, адмирал, а то ведь и в других землях над протестантами может нависнуть смертельная опасность.

Король произнес эти слова весьма раздраженным тоном, но Колиньи не уловил в них скрытой угрозы: Карл, казалось, так радовался, что во Франции воцарился наконец долгожданный мир!

Государь прошествовал к трону, который высился в центральном зале. По пути Карл столкнулся с поэтом Ронсаром и, похоже, пришел в восторг. Повинуясь жесту короля, Ронсар устроился по левую руку от Его Величества. Порозовев от гордости, поэт принялся горячо благодарить монарха.

Колиньи было предложено почетное место справа от трона: осыпанные королевскими милостями, гугеноты возликовали.

— Ронсар, — обратился к стихотворцу Карл IX, — пока все придворные веселятся, а наш дорогой адмирал размышляет о походах и боях, не поговорить ли нам о поэзии? Ну как, ты не против?

Ронсар, как мы помним, был абсолютно глух. И он непринужденно произнес, имея в виду предложенное ему место у трона:

— Конечно, вы удостаиваете меня великой чести, Ваше Величество. Я всегда буду помнить о вашей доброте…

— Знаешь, — потупился Карл, — я на досуге написал сонет… Сейчас я тебе его прочту, а ты поправь, где нужно, рифмы.

Однако не успел король продекламировать и двух строк, как в смежном зале, где до этого показывали балет, вдруг начался переполох и раздался возглас:

— Ее Величеству плохо! Ее Величество при смерти!

А случилось вот что. Мы еще не забыли, как граф де Марийяк искал Жанну д'Альбре. Он увидел ее в тот самый миг, когда Карл IX в сопровождении Ронсара и Колиньи приблизился к трону, а Екатерина Медичи со свитой в свою очередь направилась к королеве Жанне.

Невеселыми, суровыми глазами глядела королева Наваррская на торжество, которое устроили, чтобы отпраздновать помолвку ее сына. Толпившиеся недалеко фрейлины заметили, что лицо Жанны д'Альбре становилось то белым, то пунцовым. На щеках королевы вспыхивал лихорадочный румянец. Однако она, похоже, совершенно не обращала внимания на явные признаки надвигавшегося недуга. Жанна не сводила взора со своего сына Генриха, взволнованно наблюдая за Беарнцем.

Тревогу королевы уловила принцесса Маргарита. Поняв чувства Жанны д'Альбре, Марго подошла к ней поближе и вполголоса сказала:

— Не надо бояться, мадам! Заверяю вас, никто не осмелится причинить зло моему жениху.

Слова девушки несколько успокоили Жанну д'Альбре: она знала, что Карл IX вполне откровенен со своей сестрой, так что та посвящена в его замыслы.

Внезапно королева Наваррская увидела графа де Марийяка. который пробирался сквозь толпу гостей, намереваясь рассказать Жанне д'Альбре о своем счастье. Королева с улыбкой поманила юношу к себе. Придворные пропустили Деодата, и он, преисполненный радости, уже хотел было с поклоном припасть к руке королевы…

Но Жанна вдруг поднесла руку ко лбу, а затем схватилась за горло и побелела как полотно; ее лицо покрылось холодным потом, и королева рухнула на пол.

— Ее Величеству дурно! Ее нужно вынести на свежий воздух! — в ужасе воскликнул потрясенный Деодат.

Женщины заверещали, мужчины засуетились.

— О Господи! Что случилось с моей милой кузиной? — прозвучал голос, полный тепла и заботы.

К Жанне д'Альбре спешила Екатерина Медичи. Она выглядела встревоженной, ее глаза излучали горячее сочувствие.

— Быстрее! Быстрее! — приказала королева-мать. — Бегите за Амбруазом Паре.

Человек двадцать кинулись искать врача Екатерины. А она тем временем достала бутылочку с нюхательной солью и поднесла ее к лицу королевы Жанны. Веки Жанны д'Альбре дрогнули, и она с трудом проговорила:

— Все хорошо… Мне уже лучше… Это от духоты и переживаний… О, это вы, сын мой, — слабо улыбнулась она, увидев Марийяка.

— Да, Ваше Величество! — тихо откликнулся взволнованный граф. — Я готов отдать жизнь за то, чтобы вы вновь обрели здоровье!

Подошел доктор Амбруаз Паре и захлопотал над Жанной д'Альбре.

— Генрих! Генрих! Где мой сын? — внезапно воскликнула королева Наваррская, тяжело дыша. — Пальцы… мне жжет пальцы…

Паре обследовал кисти королевы, а кто-то из гостей кинулся на поиски Генриха Наваррского. Жанна опять лишилась чувств, и нюхательная соль уже не привела ее в сознание. Примчавшемуся Генриху сразу стало ясно, что его мать при смерти. Он сжал плечо Паре и тихо промолвил:

— Не скрывайте от меня ничего, сударь!

Ошеломленный Паре пробормотал:

— Ее Величество вот-вот испустит дух.

Генрих встал на колени и стиснул в ладонях руку Жанны. По его щекам покатились слезы. Деодат же, оцепеневший от скорби, привалился к стене, чтобы не упасть.

По залам дворца, изгоняя хохот и веселье, пронеслась весть:

— Королева Наваррская умирает!

Екатерина прикрыла глаза ладонью и воскликнула:

— Господи! Какое горе! Королева Жанна на краю могилы! Боже, спаси ее!

Поспешно подошел Колиньи. Вокруг Жанны д'Альбре столпились принц Конде, д'Андело и другие знатные гугеноты. Всех их охватило неясное ощущение, что кончина королевы — лишь предвестница страшных бед, которые ожидают их уже совсем скоро…

Сообщили ужасную новость и королю. Карл стал белее мела и с трудом сдержал испуганный вопль. Лишь испепеляющий взгляд Екатерины принудил ее сына взять себя в руки. Глаза королевы-матери весьма строго приказывали Карлу молчать. Он все понял, тяжело вздохнул и лаконично объявил:

— Торжество закончено!

Но в этот момент Екатерина быстрым шагом подошла к сыну и шепнула ему на ухо:

— Напротив, сир! Торжество лишь начинается!..

Двадцать минут спустя дворец погрузился во тьму и, казалось бы, в сон.

В часовне негромко беседовали Екатерина Медичи и Руджьери, преступники, на совести которых было теперь новое злодейство.

— Что она говорила? — поинтересовался астролог.

— Жаловалась на жжение — особенно в пальцах.

— Перчатки не подвели…

— Да, друг мой, твой ларец просто великолепен!

— Да, великолепен… Но как вы сумели подсунуть его Жанне, не насторожив ее этим подарком?

Екатерина улыбнулась и сказала:

— А вот это, дорогой Рене, моя тайна. Признаюсь, я придумала прекрасный способ…

Назавтра по столице расползлись слухи о том, что королева Наваррская умерла от какой-то скоротечной хвори, похожей на весьма опасную лихорадку. Тем, у кого эта внезапная кончина вызвала недоумение, говорили, что Бог покарал еретичку и что пышные торжества в честь свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты Французской никто отменять не собирается.

Глава 8

ПЛЕМЯННИЧЕК

Есть среди персонажей нашего рассказа один, чья роль в этой истории становится все более и более значительной, и потому мы вынуждены следить за всеми его словами и поступками. Человек он жалкий и ничтожный, но в умелых руках постепенно превращается в жестокого исполнителя чужой воли. Впрочем, часто именно такие незаметные создания по воле рока оказываются в центре событий.

Итак, вспомним о злосчастном лакее Жилло: мы знаем, что Пардальян-старший взял его к себе на службу. До этого же мы упустили парня из виду в ту минуту, когда милейший дядюшка Жиль отрезал племяннику уши. Бедняга Жилло свалился без чувств на холодный земляной пол в погребе дворца Мем.

Читатель не забыл, что его добрейший родственник тут же обратился за советом к своему господину, маршалу де Данвилю:

— Как поступить с этим кретином? Может быть, зарезать?

— Не надо! Он еще будет нам нужен! — спокойно ответствовал маршал.

Провалявшись некоторое время в обмороке, Жилло очухался. Он спешно ощупал голову, мечтая о том, чтобы все случившееся с ним оказалось лишь ночным кошмаром, однако быстро обнаружил плотную повязку… Пока Жилло был без сознания, заботливый дядюшка поставил ему примочки из вина и оливкового масла на те места, где раньше красовались уши.

— О, уши!.. Мои бесценные уши! — горестно заскулил Жилло. — Меня изувечили… я теперь урод… Однако слуха я вроде бы не лишился! Я ведь различаю свои слова… Но меня же будут считать чудовищем: у всех людей есть уши, и даже у зверей есть, а у меня вот нет… А какие хорошие уши были, большие… Подлец дядя! Так обезобразить родного племянника…

Жилло встал и помотал головой, выясняя, что он при этом ощущает. Раны побаливали, однако в остальном самочувствие парня было вполне приличным, будто лакей и не пережил ужасного потрясения.

В сердце Жилло вновь затеплилась надежда. Не обращая внимания на слабость, он начал было карабкаться по ступенькам, но в этот миг распахнулась дверь и кто-то сбежал вниз по лестнице. Парень увидел своего почтенного родственника.

«Явился меня убивать! — похолодев от страха, сообразил Жилло. — Наверное, хозяин велел…»

Однако к огромному изумлению племянника дядя одарил его дружеской улыбкой.

— Ну что, мой милый? Как дела?

— Да как вам сказать, дядюшка… в общем-то, так себе…

— Держись! Тебя не бросят в беде… помогут… До свадьбы заживет!

— А вы меня не зарежете?

— Дурачок! С чего бы я стал тебя резать? Монсеньор смилостивился над тобой. В своей безмерной доброте он не только прощает тебя, но и желает щедро одарить.

— Одарить!.. щедро!.. — восхищенно прошептал Жилло.

— Конечно, глупыш! Но, разумеется, лишь в том случае, если ты будешь беспрекословно выполнять все приказы монсеньора… Тогда он сможет забыть, как подло ты предал его.

— О, дядя, милый дядя, обещаю вам: я сделаю все, что потребуется…

— Вот и хорошо. Храни нам верность, и твои карманы наполнятся золотом. Ты ведь видел мой сундучок?

— Конечно, дядя, это чудо, а не сундучок!

— Так вот, все, что в нем лежит, — твое. Естественно, если будешь преданно служить монсеньору…

Жилло так и вытаращил глаза. Он все не мог понять, как это ему привалило такое счастье. Впрочем, он не стал особенно ломать голову.

— Так что я должен делать?

— Потом узнаешь. А пока — пошли, я тебя уложу.

Читатели еще не забыли, что главным недостатком Жилло была алчность. Именно из-за нее, как мы помним, он и лишился своих ушей.

— Я буду слушаться вас всегда и во всем, дорогой дядя! — вскричал сейчас парень, трепеща от восторга. — Так что же приказывает мне монсеньор?

— Первое его повеление — поправиться!

Дядюшка Жиль, нежно обнимая племянника, отвел его в свою комнату, устроил в собственной постели и принялся выхаживать Жилло, как самая преданная сиделка.

У парня начался жар. Два дня и две ночи пролежал он в беспамятстве. Бедняга бредил, слезно прося дядю вернуть ему уши. Наконец у Жиля сдали нервы и он обещал, что всунет племяннику в рот кляп. На шестые сутки болезнь отступила, на десятые затянулись раны на голове, и Жилло сумел встать. А полмесяца спустя он уже смог покинуть дом.

Жилло немедленно обзавелся парой колпаков, которые надежно закрывали голову до самых бровей. Натянув колпак, он нахлобучил сверху нормальную шляпу и, изучив свое отражение в зеркале, решил, что смотрится совсем недурно.

В тот же день Жилло имел серьезный разговор с дядей. После этого парень надел парадный камзол и вышел из особняка маршала де Данвиля.

— Ступай же, мой милый, — напутствовал его на крыльце дядя. — Помни: ты получил мое благословение.

— Я бы предпочел получить небольшой задаток, дядя… ну хотя бы пару экю, — заныл Жилло.

Жиль сердито насупился, однако несколько монет с неохотой выдал. И все же дядя очень сомневался в наличии у племянника хотя бы зачатков ума, потому старик мрачно пробормотал:

— Ох, не сумеешь ты проникнуть во дворец Монморанси!

— Сумею, дядюшка! У меня есть ключ от его дверей!

— Какой такой ключ?

— А мои отрезанные уши!

И предоставив дяде разгадывать эту загадку, юный негодяй важно зашагал прочь.

Вскоре Жилло оказался во дворце Монморанси, и первым, с кем он там столкнулся, был Пардальян-старший, заглянувший зачем-то в привратницкую.

Читателю небезынтересно будет узнать, что особняки знатных сеньоров мало чем отличались в ту эпоху от настоящих крепостей. Двести вельмож в Париже имели собственные гарнизоны; у них были свои рейтары или солдаты-швейцарцы. Кроме того, почти в каждом дворце проживали приближенные хозяина, его соратники и друзья. Они всюду следовали за своим покровителем: и на балы, и на поля сражений.

Свой гарнизон был и у герцога де Монморанси — так же, как у Данвиля, Гиза и Буйона; любой из этих вельмож мог выдержать в своем доме длительную осаду.

Так что старый Пардальян легко освоился в особняке маршала де Монморанси. Хотя формально ветеран не состоял у герцога на службе, бывалый солдат скоро стал душой маленького дворцового войска.

Как-то маршал сказал ему:

— Господин де Пардальян, возьмите на себя командование моими людьми. Уверен, в этом случае дом Монморанси невозможно будет взять ни штурмом, ни осадой.

— Согласен, монсеньор, — ответил старый задира. — Клянусь, что скорее погибну под руинами дворца, чем сдам его противнику.

Об этом обещании Пардальяна-старшего мы еще вспомним.

Вернемся, однако, к нашему другу Жилло.

Поговорив с ним, ветеран сразу повел парня в свою комнату.

Очутившись там с Жилло с глазу на глаз, Пардальян-старший устроился верхом на стуле, вытянул свои длинные ноги, оперся локтями о высокую деревянную спинку и начал внимательно рассматривать Жилло. Тот постарался придать своей физиономии выражение смиренной честности.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы быть нам полезным? — осведомился Пардальян.

— Именно так, сударь.

— Отлично, Жилло. Поглядим, на что ты способен. Однако сразу хочу тебе сказать…

— Я весь внимание, сударь!

— Если у меня появится хоть малейший повод усомниться в тебе, если я обнаружу, что ты тут что-то вынюхиваешь, то уж тогда!..

— Что тогда, сударь?

— Я отсеку тебе язык!

Жилло на мгновение застыл, оценивая открывшиеся перспективы. Хорошенькое дельце: лишиться не только ушей, но вдобавок и языка!

— Да как же это, сударь! — в отчаянии вскричал парень. — До чего же вам нравится отрезать от меня, живого, разные части!

— А я всегда так поступаю! Привык! И дядюшка твой, видимо, тоже привык! Так что насчет языка не сомневайся. Услышу, как ты сплетничаешь о том, что делается в этом доме — останешься без языка. Так и знай!

Устрашенный этой угрозой, парень затрясся и совсем было решил удрать, однако живо вообразил себе ярость дядюшки и щедрую награду, которой ему, трусливому Жилло, не видать, как своих отчекрыженных ушей… И бедняга понял: придется ему проявить исключительную храбрость и остаться во дворце Монморанси.

«Все только и мечтают отхватить от меня какой-нибудь кусок, — мрачно размышлял Жилло. — Язык — еще полбеды, я всего-навсего онемею. Но вдруг этот Пардальян не удовлетворится одним языком?.. Эдак, я потом потеряю еще и нос, а может, и всю голову…»

— Что ты замолчал? — поинтересовался ветеран.

— Соображаю, как вам доказать свою преданность. Пока мне не вырвали язык, я могу присягнуть вам на чем хотите. Клянусь, я ваш верный слуга.

— Поглядим, поглядим… И чем же ты способен нам помочь?

— Сударь, я понял, что вы с маршалом де Данвилем не слишком симпатизируете друг другу. Если вы столкнетесь где-нибудь с этим уважаемым господином — мигом свернете ему шею. А уж если вы попадете ему в руки — то не сомневайтесь: через пять минут он с превеликим удовольствием вздернет вас на толстом суку.

— Все правильно, Жилло! И что же?

— По-моему, вы, сударь, не отказались бы узнавать обо всех замыслах и поступках маршала де Данвиля. Мне кажется, это бы вам совсем не помешало.

— А ты не такой идиот, каким выглядишь…

— Стало быть, мое предложение вам по вкусу?

— Еще как по вкусу! Но каким образом ты сумеешь выведать планы маршала? Ведь в его особняк тебе отныне соваться нельзя, правильно?

— Разумеется! Меня там сразу прикончат. Монсеньор и дядюшка поклялись, что удавят меня, если увидят где-нибудь поблизости.

— Вот то-то! Как же нам разнюхать, что делается во дворце?

— А помните, сударь, пословицу: баба и с чертом сладит? Так вот: во дворце Мем служит некая женщина, вернее, юная девушка… Ее зовут Жаннетта…

— Ага… — пробормотал Пардальян-старший, сообразив, что он уже слышал об этой молодой особе от своего сына.

— Жаннетта меня обожает, — заявил Жилло, — и мы скоро обвенчаемся.

— Она тебя обожает? Быть такого не может.

— Это почему же, сударь? — удивился Жилло.

— Потому что Жаннетта, насколько мне известно, девица весьма неглупая.

— По-вашему, значит, я такой дурак, что меня и полюбить нельзя? А невеста моя действительно неглупа, сударь. И все-таки от меня без ума. Ради меня она пойдет на все… А штучка она ловкая, и как только я ее попрошу, она быстренько разведает, что творится в доме маршала де Данвиля.

— Отлично! Нет, я просто глазам своим не верю, дорогой Жилло. Похоже, сам хитроумный Улисс восхитился бы твоими способностями.

— Не знаю я никакого Улисса… Я все сам придумал! Итак, вы согласны?

— Согласен! И сколько ты потребуешь за службу?

— Сударь, моя цель — расквитаться с дядюшкой. Он же мне уши отсек!

— Хорошо! Клянусь, я отдам тебе старого мерзавца, опутанного веревками, — и делай с ним все, что пожелаешь. Кстати, как ты хочешь отплатить ему?

— Око за око, ухо за ухо!

— Молодец! И когда же ты возьмешься за осуществление своего замысла?

— Да сразу и начну…

— Замечательно! И не забывай: если от тебя и впрямь будет толк, ты не только расквитаешься со своим скупердяем-родственником, но заработаешь вдобавок такую кучу монет, что и в карманах не унесешь.

Жилло немедленно скорчил столь восторженную рожу, что Пардальян не усомнился в его абсолютной искренности. Да, бывает, и старый хитрец попадается на удочку юного негодяя. Правда, следует заметить, что Жилло, проходимец, плут и достойный ученик собственного дяди, отлично сыграл свою роль. Таким вот образом шпион и проник во дворец Монморанси.

И времени он тут даром не терял. Весь вечер и все следующее утро он рыскал по особняку. А через сутки Жилло сказал Пардальяну, что отправляется на свидание с невестой. На самом же деле парень поспешил к маршалу де Данвилю, предварительно убедившись, что за ним не послали соглядатая.

— Ну, как твои успехи? — осведомился у племянника дядя Жиль.

— Все отлично! Я уже живу во дворце.

Жиль взглянул на племянника с некоторым уважением. Потом дядюшка достал лист бумаги, перо и чернильницу, указал Жилло на место за столом и скомандовал:

— Черти план и давай пояснения!

Племянник скоренько изобразил на бумаге внутренний двор особняка Монморанси — схематично, но весьма верно.

— Видите, дядюшка, в большом доме слева находится стража, а рядом — конюшни.

— Сколько там солдат?

— Двадцать пять человек, и у каждого — аркебуза.

— Продолжай!

— Перед казармой — будка привратника, а по другую сторону от будки — второе здание, ничем не отличающееся от дома, в котором живут стражники.

— И что же в этом втором здании?

— Там — комнаты десятка дворян из свиты герцога де Монморанси.

— Значит, двадцать пять охранников и десять дворян… всего — тридцать пять человек.

— Правильно, однако это еще не все. Вы не знаете самого важного!

— Что, еще одно небольшое войско?

— Хуже! Во дворце обосновались сейчас оба Пардальяна — отец и сын, — дрожащим голосом проговорил Жилло.

— Ну и что, идиот?

— А то, милый дядюшка, что эта чертова парочка опаснее двадцати пяти стражников и десяти приближенных герцога вместе взятых.

— Возможно, так и есть… А где комнаты отца и сына?

— Сейчас расскажу, дядюшка. На втором этаже того дома, который занимают дворяне, — каморки слуг. Их там десятка полтора. Между казармой и этим зданием — квадратная площадка, вымощенная булыжником. С третьей стороны ее замыкает одна из стен самого особняка Монморанси, в котором располагаются апартаменты маршала. Из других строений в особняк попасть нельзя. А за герцогским дворцом разбит большой парк.

— Ясно. И кто же обитает во дворце?

— Во-первых, герцог. Далее — в покоях, окна которых выходят в парк, живут две женщины. А по соседству — спальни Пардальянов.

Маршал де Данвиль прекрасно ориентировался во дворце Монморанси и из наброска Жилло не узнал ничего нового. Но парень установил, где теперь находятся солдаты, что было весьма немаловажно.

Дядя Жиль благосклонно похвалил племянника, однако строго заметил:

— Имей в виду, нам должно быть известно все, что делается в особняке герцога. Устрой так, чтобы бывать у меня раза два в неделю.

— Уже устроил! — с притворной скромностью потупился Жилло.

— Каким образом? Признавайся!

— Да ради Бога! Пардальян думает, что я бегаю сюда следить за вами. Мне удалось уверить его в этом.

Радостное изумление Жиля не поддается описанию.

— Мальчик мой, отныне я не буду звать тебя дураком! Еще немного усилий — и сокровища твои!

Жилло отбыл из дворца маршала де Данвиля в приподнятом настроении: он не сомневался, что скоро завладеет богатствами дядюшки.

— Но что же мне наврать Пардальяну? — соображал он по пути к особняку Монморанси.

Внезапно ему в голову пришла блестящая идея:

«Мне посулили целое состояние за то, что я буду докладывать о делах, творящихся в доме маршала де Монморанси; так почему бы мне не заработать и на новостях из дворца Данвиля?!»

Двойному изменнику вдвойне и платят. Вот Жилло и решил следить за дядюшкой и сообщать обо всем Пардальяну, подглядывая в то же время за Пардальяном и отчитываясь перед дядей. Тогда, прикинул Жилло, он выручит в два раза больше.

Явившись во дворец Монморанси, юный негодяй поспешил к Пардальяну и выпалил:

— Сударь, я принес вам добрые вести. Мне удалось встретиться с Жаннеттой — и теперь я не сомневаюсь, что со дня на день сумею рассказать вам немало занятных вещей.

«Да, этот парень — просто клад!» — удовлетворенно улыбнулся ветеран.

Глава 9

МОНАХ

В те дни, о которых мы ведем речь, святой отец Панигарола, знаменитый своей ненавистью к гугенотам, уже не выступал с пламенными проповедями. Прекратились и его ночные бдения на улицах столицы, которые он оглашал раньше печальными призывами молиться за умерших. В какие же думы был теперь погружен этот человек? Что собирался делать?

Через два дня после погребения Жанны д'Альбре (церемония поразила зевак истинно королевским размахом), поздним вечером к обители кармелитов на улице Барре подъехал неприметный экипаж. Из него вышли две дамы в черных платьях. Монах, исполнявший обязанности привратника, осведомился, что привело сюда посетительниц. Более молодая дама объяснила, что желает видеть настоятеля монастыря. Потрясенный инок, призывая в свидетели Господа, указал на недопустимость подобной настойчивости по отношению к самому отцу-настоятелю. Тогда женщина постарше вынула какую-то бумагу и вручила монаху.

— Передайте это преподобному отцу, — распорядилась она, — и не медлите, иначе вам придется плохо!

Голос дамы звучал столь повелительно, что устрашенный привратник немедленно кинулся выполнять ее приказ. Видимо, она была весьма знатной особой, поскольку настоятель, быстро прочитав доставленное ему послание, сильно побледнел и заторопился в комнату, служившую приемной.

Не блиставший умом привратник был поражен, увидев, как отец-настоятель низко поклонился женщине в темной одежде. И уж совершенно обомлел монах, когда настоятель, тихо побеседовав с дамой в черном, допустил немыслимое нарушение монастырского устава: он провел гостью в обитель и по длинным переходам зашагал с ней к кельям иноков. Вторая посетительница опустилась на стул в приемной.

Настоятель покинул женщину у двери кельи, в которой жил Панигарола.

— Это здесь, — сказал почтенный старец перед тем, как поспешить прочь.

Дама в черном вплыла в келью. Взглянув на нее, Панигарола вскочил, гостья же подняла вуаль.

— Ваше Величество! — пробормотал ошеломленный проповедник.

Он и правда видел перед собой Екатерину Медичи.

— Добрый день, несчастный мой маркиз, — проговорила она, улыбаясь. — Я вынуждена была сама посетить вас в этой жуткой обители. Мне пришлось раскрыть свое инкогнито перед отцом-настоятелем — иначе я не попала бы сюда. Не пройдет и десяти минут, как всей монастырской братии будет известно, что вам нанесла визит королева-мать.

— Пусть это вас не беспокоит, мадам! — откликнулся Панигарола. — Наш высокочтимый настоятель никогда и ни с кем не решится обсуждать поступки такой знатной особы. Но зачем вам понадобилось утруждать себя? Вы могли просто призвать меня к себе — и я поспешил бы во дворец по первому же вашему приказу.

— Вот как?

— Поверьте мне, мадам! Монах не может осквернить свои уста ложью! Но будь я прежним маркизом де Пани-Гарола, я тем более не стал бы вас обманывать. Монаху запрещает лгать вера, дворянину — честь.

— Разумеется! Однако я еще помню некоего господина де Пани-Гарола, который приходил в Лувр только тогда, когда сам желал этого.

— Маркиза, имя которого вы назвали, больше не существует. Ваше Величество!

— Конечно, — прошептала Екатерина, — вы из тех гордецов, которые никогда не снисходят до обмана. Однако ложь может принести немало пользы… Впрочем, оставим эту тему…

Панигарола поднял голову. Его угрюмое лицо аскета было проникнуто мрачным величием. Будто изваяние замер этот инок в черно-белом облачении. Но вот королева, пытаясь завязать беседу, огляделась, словно ища, куда бы присесть. Панигарола неторопливым жестом предложил Екатерине деревянную табуретку — стульев в его келье не было.

— Ну нет! — рассмеялась королева. — Это чересчур уж неудобно! Ведь я-то пока не монахиня!

Она опустилась на край узкого ложа.

— Вы тоже садитесь, маркиз, — промолвила она, кивнув на табурет.

Но Панигарола решительно отказался: он строго соблюдал приличия и не желал сидеть в присутствии коронованной особы.

— Маркиз, — заговорила Екатерина, — я навестила вас не как королева, а как женщина, питающая к вам глубокое и непритворное расположение… Но вы совсем не похожи на себя, мой несчастный друг! Что с вами сталось? Вы бледны, изнурены, исхудали до невозможности. Впрочем, я сумею излечить терзающую вас болезнь!

Слова Екатерины казались легкомысленными и шутливыми, однако инок становился все угрюмее. Он не двигался; его лицо почти полностью скрывал капюшон монашеской рясы. Королева могла разглядеть только тонкую полоску крепко сжатых губ и острый подбородок.

— Ваше Величество, — мрачно заявил Панигарола, — вам хотелось бы услышать от меня правду? Ну что ж, извольте! Помните, когда я появился при дворе французского короля, вы решили, что я — секретный посланец итальянских заговорщиков и что цель моя — склонить на свою сторону герцога де Монморанси. Вы вообразили, что я посвящен в какие-то тайны; чтобы узнать их, вы подослали ко мне одну из своих шпионок. Эта особа скоро выяснила, что я понятия не имею ни о каких интригах. Тогда ваша тревога улеглась; вы даже были столь милостивы, что хотели заключить со мной некое соглашение. От этого я. впрочем, решительно отказался. Вы же стремились сделать меня своим преданным слугой и союзником, который начал бы горячо отстаивать ваши политические интересы. А я был юным, пылким и мечтал о радостях и наслаждениях… Вы спокойно отнеслись к тому, что я отверг ваше предложение; более того, вы одарили меня своей благосклонностью. Думаю, вы не сомневались: пробьет час — и жестокие испытания искалечат мою душу… Тогда-то я и превращусь в послушного исполнителя ваших замыслов… Не сердитесь, мадам; возможно, я груб, но абсолютно честен…

— Я и не думаю обижаться, дорогой мой, — проворковала Екатерина, и на лице ее заиграла очаровательная улыбка, — однако объясните мне, откуда вы взяли, что я приняла вас за итальянского заговорщика?

— Правда открылась случайно, Ваше Величество. Особу, которая по вашему приказу шпионила за мной, сразил тяжкий недуг…

— Да, да, после рождения ребенка… отцом которого были вы, милый маркиз.

Услышав это, инок с трудом сдержал слезы.

— Все верно, — горько вздохнул он, — той женщине суждено было стать матерью… Однажды ночью она стащила мои письма и отнесла их вам. Тогда я и понял, что она — ваша шпионка. А позже, в родовой горячке она рассказала мне о ваших планах… Вот тогда я и принудил ее оставить документ, в котором она называла себя детоубийцей. А потом, отлично вас зная, я сам передал вам эту бумагу. Так я покарал свою возлюбленную!

— Вы думали, что я велю судить Алису, и она попадет в руки палача?

— Нет, мадам! Я давно раскусил вас… И потому был уверен, что вы никогда не отправите человека на эшафот, если не сумеете извлечь из его казни никакой выгоды для себя. Но я решил, что заполучив такой документ, вы быстро добьетесь от Алисы полной покорности и абсолютного повиновения. Эта женщина попадет в рабство! Однажды она отдаст какому-нибудь мужчине свое сердце, но вы, разумеется, не пожелаете отпустить ее на свободу. Вы обязательно расскажете возлюбленному Алисы о ее преступлении. Я надеялся, что тогда она испытает те же муки, которые пережил я. И я буду отмщен… Ну вот, мадам, как вы могли заметить, я ничего не скрыл от вас…

— Да! Вы были совершенно откровенны. Но я не обиделась на вас. Более того: я восхищаюсь вами! Возможно, вы и ненавидите королеву, но, по крайней мере, сумели оценить ее по достоинству. Вы прекрасно знаете: я готова забыть любую обиду, любое оскорбление, если сочту, что это принесет мне пользу.

— О Ваше Величество! — в полном отчаянии вскричал маркиз. — Я бы молился за вас, благословил вас, если бы вы, почувствовав себя униженной, отправили меня на эшафот. Тогда наконец оборвалась бы моя постылая жизнь, с которой я сам никак не решусь расстаться! Ведь никто на свете не любит меня… Теперь я лишь ничтожная тень человека… Был миг, когда мне показалось, что я смогу обрести веру в Господа…

— Но так и не обрели?

— Увы, нет, Ваше Величество!

— Бедный маркиз! — покачала головой Екатерина.

— Я всеми силами старался служить Ему: пылко обличал в своих проповедях еретиков, дерзко порицал короля, вашего сына… Все это возвышало меня в собственных глазах… но сейчас я опять понял, сколь я жалок…

— Почему? — с искренним интересом осведомилась Екатерина.

— Я вновь увидел ее, Алису… и чувство, которое, как я полагал, давно умерло, ожило в моей душе с прежней силой.

Глаза королевы блеснули. «Он у меня на крючке!» — решила Екатерина Медичи.

Несколько минут в келье царила напряженная тишина. Екатерина застыла в неподвижности. Она понимала, что в это мгновение Панигарола совсем забыл о ней. Монах был весь захвачен мыслями об Алисе.

Наконец Панигарола пришел в себя и вопросительно взглянул на королеву.

— Пытаетесь понять, что привело меня к вам? — усмехнулась Екатерина.

— Я обязан лишь внимать вам, мадам. Я не вправе о чем-либо спрашивать Ваше Величество.

— Однако давайте решим, что вы все-таки поинтересовались этим, и я удовлетворю любопытство, которое светится в ваших глазах. Не волнуйтесь, я вовсе не намерена обращаться к вам с предложением стать моим исповедником… тем более, что вы весьма цинично признались в своем неверии. Гореть бы вам на костре… если бы вашей собеседницей была не Екатерина Медичи…

Инок опять замер, точно изваяние. Казалось, ничто в мире не может разрушить стену его холодного равнодушия.

— Дайте мне совет, — говорила меж тем Екатерина. — Существует некая дилемма, решение которой, думаю, непосредственно затрагивает и вас… Ответьте мне, маркиз, не считаете ли вы, что Алиса де Люс пережила уже такие муки, которые вполне искупили ее преступление?

Панигарола медленно поднял веки и пристально взглянул на королеву.

— Мы толковали о том документе, — продолжала Екатерина. — Вы продиктовали его Алисе, а потом принесли мне. Вот что, маркиз: я думаю отдать его бедняжке. Не нужно больше терзать ее… А каково ваше мнение?

— Не могу поспорить с Вашим Величеством, — спокойно отозвался монах.

«Неужели он притворяется? — изумилась королева. — Нет, клянусь Пресвятой Девой, он честен со мной.»

Вслух же Екатерина заявила:

— Я довольна, что вы со мной согласны… Ведь та бумага… я уже вручила ее Алисе.

— Итак, отныне она обрела свободу? Я имею в виду — ваша власть над ней пришла к концу, мадам? — уточнил Панигарола ледяным тоном.

Проницательная Екатерина насторожилась: инок был подозрительно безучастен. Однако сказала королева только одно:

— Отныне пришла к концу и ваша власть над ней, отец мой.

— Но Алиса никогда не боялась меня!

— Перестаньте, маркиз! Сейчас вы похожи на малого ребенка. Неужели вы не понимаете, что я давно знаю, как вы исповедовали Алису в Сен-Жермен-Л'Озеруа и приходили потом к ней в особнячок? Я осведомлена обо всем, хотя мне открыли правду не собственные зрение и слух, а глаза и уши человека, которому я полностью доверяю. Вы и сейчас боготворите Алису. И потому вы, высокородный, изнеженный дворянин, докатились до того, что начали бродить, молясь за умерших, по грязным закоулкам Парижа. Ведь таким образом вы можете, стеная, кружить под окнами Алисы. Вы до сих пор без ума от нее! И я это отлично знаю! Но чтобы отомстить за свое поруганное чувство, вы не придумали ничего лучшего, чем похоронить себя в этой отвратительной келье, облачившись в ужасную рясу!

— Но я и не говорил вам, что разлюбил ее, — промолвил инок.

Речь его стала пылкой, и он мгновенно утратил сходство с мраморной статуей.

— Да, я обожаю ее! Как я рад, что имею возможность громко сказать слова, которые шептал, лежа без сна долгими ночами. Да, я пережил муки ада, а обратив взгляд к небесам, не увидел там светлой звезды, которая вывела бы меня на верный путь! Всевышний… Его называют последним прибежищем несчастных… я устремился к Нему, однако так Его и не обрел… Моя душа мертва, мадам, я только призрак — и даже меньше, чем призрак… Но порой в глубине моего скорбящего сердца, в темных уголках моего больного мозга я обнаруживаю тлеющие искорки другого чувства…

Монах опустил голову и замолчал, будто осмысляя еще раз эти странные эмоции. Он точно всматривался в слабый свет, робко озарявший потемки его души.

— И что это за чувство? — осведомилась Екатерина.

— Сострадание! — откликнулся Панигарола. — Я понимаю, Ваше Величество, что рассказываю сейчас о вещах, непостижимых для вас… как и для большей части наших безжалостных современников… Но порой я думаю, что доброта и милосердие когда-нибудь преобразят этот жестокий мир. Да, когда люди станут милосердны друг к другу, когда сумеют понять и простить слабости своих ближних, когда всесильные сеньоры посочувствуют несчастным беднякам, а неимущие с жалостью посмотрят на богачей, одержимых бессмысленной страстью к деньгам, — тогда, возможно, на земле воцарится истинное братство: не станет больше ни государей, ни их подданных; ни нищих, ни богатеев, ни слуг, ни господ… А будут лишь люди, просто люди, всегда готовые протянуть руку помощи любому человеку…

— Он сошел с ума! — пробормотала Екатерина. — Дикие фантазии, родившиеся в больном мозгу! Кажется, я зря приехала сюда.

Неизвестно, услышал ли Панигарола слова королевы, но он закончил свою мысль:

— Вот что мне порой приходит в голову, мадам… И тогда страдания отступают… Я больше не таюсь под окнами моей возлюбленной… Я не покидаю стен монастыря… Душа моя полна сочувствия — сочувствия к женщине, которая причинила мне страшную боль, но сама, возможно, мучается еще ужаснее, чем я…

— Кажется, вы настроились на всепрощение, маркиз, — усмехнулась королева, поднимаясь.

Панигарола отвесил учтивый поклон, означавший, что разговор окончен. Королева уже шагнула к двери, но вдруг ее осенило. Екатерина оглянулась и посмотрела на инока, застывшего в почтительной позе. Он больше походил на изящного придворного, провожающего даму, чем на верноподданного, благоговеющего перед королевой.

— Что ж, мне остается лишь порадоваться вместе с вами, — заявила Екатерина со сдержанным сарказмом. — Алису ждет счастливая жизнь. Эта женщина не страшится более ни вас, ни меня. Ничто не омрачит ее блаженства в объятиях возлюбленного.

— Возлюбленного? — пробормотал Панигарола, побелев как полотно.

— Да, она без ума от графа Марийяка, лучшего приятеля короля Наваррского. Сей прекрасный еретик обвенчается с Алисой, как только закончатся торжества, посвященные свадьбе его обожаемого короля Генриха и Маргариты Французской. На балу в Лувре Алиса и Марийяк откровенно выставляли напоказ свое счастье; они были настолько поглощены друг другом, что не обратили внимания даже на кончину своей благодетельницы — королевы Наваррской. Впрочем, мне до их любви нет никакого дела! Граф уедет с супругой в свою Наварру, и, пока во Франции царят мир и покой, ничто не помешает молодоженам насладиться любовью и согласием.

Панигарола вздрогнул.

«Кажется, я задела его за живое!» — с удовлетворением подумала королева.

А вслух она сказала:

— Прощайте, маркиз! Вы прочли мне трогательную проповедь о тщете королевской власти и ничтожности страстей. Я поразмышляю на досуге над вашими словами.

Как описать чувства, бушевавшие в этот миг в душе Панигаролы?! С адским коварством Екатерина пробудила в его сердце жестокую ревность. Марийяк! Инок в последнее время совсем не думал о нем. Монах так ярко представлял себе терзания Алисы, так мучился без нее, что невольно ощутил нежность и сострадание… Он даже почти простил ее! Панигарола грезил о том, как в один прекрасный день придет к ней с малышом Жаком-Клеманом и объявит бедняжке: «Вы немало перенесли, искупая свои злодеяния! Так прижмите же теперь к груди вашего ребенка!»

Мечты Панигаролы, его напрасные попытки обрести покой никак не включали в себя воспоминания о графе де Марийяке. Екатерина Медичи ловко воскресила образ удачливого соперника. Монаха снова охватил огонь безумной страсти: Панигарола собирался простить свою бедную возлюбленную, однако вовсе не стремился сделать счастливым ее жениха! В это мгновение монах ненавидел Марийяка столь же люто, сколь пылко обожал Алису.

— Ее возлюбленный, — еще раз прошептал Панигарола.

— Вы сочувствуете и ему тоже? — поинтересовалась Екатерина. — Заверяю вас: он бы вряд ли испытал к вам сострадание…

Панигарола вдруг осознал, что хочет прикончить Марийяка: Алиса не должна доставаться никому, и Значит, Марийяку придется умереть.

— Пусть она живет… наслаждаясь покоем, если сможет… — прохрипел Панигарола, — но он… нет… он погибнет!

— Господь с вами! — вскричала королева. — Что вы собираетесь предпринять?

— Я? Ничего! Однако вы, Ваше Величество, можете сделать все, что захотите!

— Не спорю! Но зачем мне заниматься этим? Пусть Марийяк и Алиса, которые без ума друг от друга, венчаются, пусть отправляются в свою Наварру… Мне-то что за дело?

— А для чего вы приехали ко мне? — взорвался Панигарола. — Вы же — королева, причем — самая могущественная среди всех христианских государей. Папа римский считает вас вершительницей судеб всего крещеного мира. И я говорю вам, великой королеве, в лицо дерзости! Вам, верной дочери и ярой защитнице католической церкви, я откровенно признаюсь, что так и не пришел к Господу. А вы не велите бросить меня в тюрьму — для устрашения всех безбожников! Стало быть, я необходим вам, мадам, потому вы так милостиво и выслушивали мои речи. Необходим — ибо вы решили обрушить на кого-то с моей помощью свою месть, необходим — ибо вы хотите, чтобы я воплотил в жизнь ваши очередные чудовищные планы. Что ж, я согласен! Приказывайте — я повинуюсь. Ненадолго я вернусь в мир живых. Потом, когда я убью человека, которого она любит, меня ждет смерть от ваших рук. В этом я не сомневаюсь…

— Ну слава Богу! Наконец-то передо мной — прежний Панигарола, — улыбнулась довольная Екатерина. — Будем считать, что я пропустила мимо ушей всю вашу болтовню. Да, вы потребовались королеве, и именно поэтому я нанесла вам визит. Мне известна ваша ненависть к Марийяку, она пригодится для осуществления моих замыслов.

— Итак, я весь внимание, мадам! Если я утоплю свою ревность в крови соперника — я отдам вам душу!

— Я принимаю ваш дар, — с угрюмым хладнокровием заявила Екатерина.

Ни сочувствия, ни страсти, ни боли — ничего уже не было в сердце Панигаролы; только ненависть, жестокая ненависть разрывала его на части. Екатерина, не сомневавшаяся теперь, что инок выполнит все ее приказы, деловито принялась излагать свой план. И ледяная невозмутимость королевы пугала больше скорбного отчаяния Панигаролы.

— Так, каковы же наши цели? — спокойно произнесла Екатерина Медичи. — Вы не желаете, чтобы Алиса обвенчалась с единственным мужчиной, который ей дорог. Вы мечтаете покончить с ним? Да, мечтаете. Однако вам бы еще хотелось навсегда скрыть от Алисы имя человека, виновного в этом преступлении. Вы же обожаете ее и до сих пор тешите себя сладкими надеждами… Так вот, я все это легко устрою — с вашей помощью, разумеется.

— Повелевайте! — твердо проговорил монах.

— Итак, слушайте. Ваши блистательные проповеди принесли вам славу; вы — властитель умов и душ. Ныне вы храните молчание. Таков ваш каприз. Но теперь я обращаюсь к вам с просьбой: возобновите свои выступления, пусть ваш голос гремит во всех храмах Парижа; клеймите и призывайте…

— Ах, до проповедей ли мне сейчас!

— Сумасшедший! Вы что, не помните? Марийяк же — гугенот!

Инок горько вздохнул, но ничего не ответил.

— Сейчас мы заключили с ними мир — хочется верить, что надолго, — произнесла королева. — Но есть среди гугенотов человек сто, вечно рвущихся в бой; взывать к их здравому смыслу бесполезно. Вот их-то и нужно уничтожить. Вы поняли меня, Панигарола? Засадить их в тюрьму я не могу: это вызовет новую смуту. Но если они падут жертвами народного негодования… Ну, например, погибнут во время волнений, которые вспыхнут в столице… Государя, естественно, возмутит эта расправа, и он сурово покарает убийц. Я тоже, разумеется, осужу действия фанатиков… И после этого католики и протестанты будут жить в мире и согласии. Но как же нам осуществить мой план? Во-первых, накалять страсти, то есть, откровенно говоря, подстрекать толпу… Мы выпустим хищника на свободу и покажем ему добычу. Вот тут-то нам и понадобится ваше несравненное ораторское искусство!

Если вы пожелаете, то быстро раздуете почти угасшее пламя ненависти. Стоит вам заговорить с амвона, как Колиньи, Телиньи, Конде, Марийяк и еще сотня гугенотов будут сметены с лица земли. Их уничтожит страшная и грозная сила — народ Парижа. Так проповедуйте же! Не щадите никого! Можете даже ругать короля за пособничество еретикам, я разрешаю! И тогда вы расправитесь с любовником Алисы де Люс… Итак, отвечайте… Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Панигарола безмолвствовал, но глаза его дико сверкали. В его больном мозгу уже зародились слова, с которыми он обрушится на гугенотов. Монах погрузился в ужасные мечты: он увидел себя, бросающего с амвона призывы, от которых быстро звереет чернь… И скоро от его проповедей заполыхают дома и потекут кровавые реки, а он тогда явится к Алисе и воскликнет:

— Погляди, Париж пылает! Всюду — разрушения и смерть! Чтобы уничтожить Марийяка, я стер с лица земли целый город!

Панигарола, уже не владея собой и дрожа, как в лихорадке, сжал руку Екатерины и прохрипел:

— Завтра же, Ваше Величество, завтра же мои проповеди зазвучат в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа.

— А все прочее — уже не ваша забота, — улыбнулась Екатерина. — И поверьте мне, маркиз: порой сбываются самые фантастические желания. У меня нет сомнений: она обязательно полюбит вас.

— Меня? Никогда… — с горечью прошептал Панигарола.

— Да! Алиса отдаст вам свое сердце… Ее натура для меня — открытая книга. Ваши мольбы лишь раздражают ее, но когда вы войдете в ее дом как триумфатор, на которого со страхом взирают недруги, она тоже посмотрит на вас иными глазами… Пока же мы займемся тщательной подготовкой к осуществлению наших планов.

— Что вы имеете в виду?

— Поздним вечером сотня гугенотских домов будет особым образом помечена. А утром их охватит пламя… Вряд ли обитателям этих домов удастся спастись…

— Вам известно, где живет сейчас Марийяк?

— Разумеется! Он живет во дворце Колиньи. Сам адмирал умрет первым, а потом придет очередь Марийяка. Все продумано, и уже известен срок…

— И когда же?

— В воскресенье, двадцать четвертого августа. Это день святого Варфоломея.

— Что же, ступайте с Богом, Ваше Величество, — промолвил инок. — Мне же нужно поразмыслить над тем, что я скажу своей пастве.

Екатерина посмотрела на Панигаролу, и ей стало ясно, что уговаривать монаха больше не придется: его глаза подернулись пеленой, от него веяло грозной мощью и неукротимой ненавистью. Королева покинула келью; шепнув пару слов настоятелю, снова появившемуся в коридоре, она заторопилась в приемную, где сидела сопровождавшая ее дама, и скоро обе они разместились в экипаже.

Юная спутница Екатерины безмолвствовала.

— Тебя не интересует, о чем мы толковали? — осведомилась королева с деланной небрежностью.

Молодая дама подняла вуаль. Это была Алиса де Люс.

— Ваше Величество, — пролепетала она, — разве я осмелюсь расспрашивать вас?

— Я позволяю, можешь задавать мне вопросы… Не решаешься? Что ж, в таком случае я сама удовлетворю твое любопытство. Он простил тебя!

Алиса де Люс затрепетала.

— Ваше Величество… — еле слышно прошептала она.

Королева тут же сообразила, в чем дело.

— Ну конечно! Та бумага… Ты это имела в виду? Я отдала документ Панигароле: ему хочется самому вручить его тебе. Скажу больше! Он желает тебе счастья, ничем не омраченного счастья… Ты встретишься со своим ребенком, Алиса, и отныне не расстанешься с ним!

Алиса де Люс побелела, как полотно.

— Господи! — вскричала Екатерина. — Как это я запамятовала! Ты же скрываешь от Марийяка, что имеешь сына. Ну что ж, ты не увезешь малыша с собой; он по-прежнему будет жить в обители.

Читателю уже ясно, что королева от души поиздевалась над своей фрейлиной, пока экипаж катил в Лувр.

А Панигарола тем временем спустился в монастырский сад и зашагал к дальней тропинке, по которой любил прогуливаться.

Мы уже говорили, что Панигарола пользовался в обители неограниченной свободой. Он мог появляться и исчезать, когда ему вздумается. Обычно он ни с кем не общался: братия побаивалась Панигаролу, считая его знатоком оккультных наук.

Побродив по дорожке, монах опустился на лавку, склонил голову на руку и погрузился в размышления. Он не заметил, как наступила ночь, и встрепенулся лишь тогда, когда ощутил рядом чье-то присутствие. Возле него присел настоятель кармелитского аббатства, человек знаменитый и очень влиятельный; многие считали его истинным праведником.

— Вы в раздумьях, брат мой? — улыбнулся старец Панигароле. — Нет, нет, вам не нужно вставать передо мной!

— Монсеньор, — произнес инок, — я и в самом деле размышляю. Размышляю о том, что скажу завтра парижанам.

— Только это меня и интересовало, — ласково промолвил аббат. — Не буду вас отвлекать, брат мой. Я распоряжусь, чтобы все викарии и кюре обязательно были завтра на вашей проповеди в Сен-Жермен-Л'Озеруа… А еще я сообщу в Рим, что настал урочный час… Но разрешите, брат мой, кое-что посоветовать вам…

— Я с радостью выслушаю вас, монсеньор.

— Слова, с которыми вы завтра обратитесь к своей пастве, должны быть очень четкими и ясными. Ведь в храме будут не только обычные прихожане, но и лица духовного звания. Вы же понимаете: наши милые кюре не отличаются большим умом. Им необходимо внятно растолковать, что именно они обязаны делать. В общем, брат мой, они должны получить от вас недвусмысленные инструкции. Ибо души священников, так же как и сердца других наших сторонников, объяты благородной страстью к борьбе с еретиками. Но святые порывы верных сынов Церкви были грубо подавлены. И теперь многие боятся сказать вслух то, что думают. Нужен сигнал… и заслышав трубный глас, истинные католики возьмутся за оружие… А призовете их к этому именно вы!

— Не сомневайтесь, монсеньор: я сделаю все, что в моих силах, — поклонился Панигарола.

— Значит, — проговорил аббат, поднимаясь, — надо ждать великих свершений. Благословляю вас, брат мой…

Настоятель перекрестил опустившего голову инока и заспешил прочь. Панигарола же зашагал туда, где жили послушники. Их комнатки отделяла от монашеских келий стена с низкой дверью. Панигарола прошел через нее, миновал двор и оказался возле маленького домика. Там, в небольшой комнатке, где мерцал неяркий светильник, крепко спал малыш. Инок замер у его постели и долго глядел на мальчика. По щекам Панигаролы струились слезы; подавляя рыдания, он тихо говорил:

— Мое дитя… О, мое дитя! Если бы ты был дорог ей! Тогда, возможно, она бы относилась лучше и ко мне!..

На другой вечер святой отец Панигарола появился в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Послушать монаха прибыл сам архиепископ Парижский. Епископы Вигор и Сорбен де Сент-Фуа, королевский исповедник, каноник Вильмюр и церковный капитул в полном составе, аббаты, священники и викарии из всех приходов — почти три тысячи духовных лиц собрались в обширном соборе, двери которого заперли перед началом службы. Из мирян в храм смогло попасть не более двух десятков человек, среди которых были герцог де Гиз, маршал де Таванн, канцлер Бираг, герцог де Невер, маршал де Данвиль, прево Шаррон, оружейник и ювелир Крюсе, мясник Пезу, хозяин книжной лавки Кервье и поэт Дора.

Кроме того, у самого входа теснились предводители отрядов вооруженных горожан, сотники и даже десятники; их тоже пригласили на эту проповедь.

Пока гремел голос Панигаролы, никто, казалось, не смел вздохнуть. Но когда монах замолчал, присутствующих внезапно охватила дрожь. Однако все мирно разошлись… И тогда из-за колонны выскользнула дама; никем не замеченная, она весь вечер внимательно наблюдала за происходящим. Это была королева Екатерина Медичи. Ее пылавшие ненавистью глаза нашли Генриха де Гиза, еще не покинувшего храм, и она злобно прошипела себе под нос:

— Герцог де Гиз истребит гугенотов! Однако чего не бывает в сражении! Господь милостив — и, возможно, меткий удар какого-нибудь подлого еретика или доброго католика навсегда лишит нас общества герцога де Гиза. А короля и устранять не нужно — он сам скоро отправится на тот свет. И тогда мой обожаемый сын Генрих унаследует французский трон!

Королева стремительно вышла из храма, села в поджидавший ее экипаж и в сопровождении эскорта из нескольких дворян уехала в Лувр.

Назавтра, вдохновленные примером Панигаролы, все парижские проповедники яростно обличали еретиков. Толпа выплескивалась из храмов на улицы, громко понося гугенотов.

Те несколько встревожились, видя, как вновь разгорается ненависть, которую уже считали навсегда угасшей. Но король по-прежнему каждый день приглашал протестантских вельмож играть с ним в мяч; с Колиньи же Карл IX вообще не расставался и на охоту ездил только в окружении гугенотов. Так, что мало-помалу страхи рассеялись.

К тому же все были заняты подготовкой к свадьбе Маргариты Французской и Генриха Беарнского.

Глава 10

ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ

Пришло время, дорогой читатель, когда, подобно путнику, медленно поднимающемуся по крутому склону, нам следует остановиться, перевести дух и оглядеться вокруг. Писатель вполне может сравнить себя с опытным шахматистом: прежде чем двинуть в бой фигуры на доске, он должен оценить позицию каждой из них и взвесить все шансы на успех. Но, заметим, путешественник или шахматист могут руководствоваться только собственной волей, скромный же повествователь вынужден лишь наблюдать за словами и поступками других людей.

Добавим еще несколько слов для читателей, внимательно следящих за нашим рассказом. В нашем сочинении отражены великие исторические потрясения. Однако мы прибегали и к вымыслу; но не для того, чтобы придумывать персонажей или факты, а исключительно для того, чтобы, основываясь на реальных словах или событиях, воссоздать поступки и действия людей, подобно тому, как великий Кювье [10] восстанавливал по сохранившимся позвонкам облик древнего животного.

Приведем один пример. До нас дошли сведения, что Ортес, виконт д'Аспремон двадцать четвертого августа прогуливался с собаками по парижским улицам и натравливал псов на несчастных гугенотов. Мы же, не отступая от исторической правды, реконструируем в нашем рассказе всю эту сцену, стремясь описать и расположение духа виконта, и обстановку в городе, и действия толпы.

Итак, читатель, остановимся на склоне горы и оглядим окрестности с высоты птичьего полета.

Истинным вдохновителем ужасной трагедии явилась королева Екатерина Медичи. С помощью ловких интриг она организовала два преступления, из которых извлекала огромную выгоду и которые должны были произойти одновременно: истребление гугенотов и убийство Деодата. Екатерина опасалась, что гугеноты окажут поддержку молодому честолюбивцу Генриху Наваррскому в его стремлении взойти на французский трон. Боялась она и Гизов, мечтавших, как она понимала, о короне Франции. Страшил королеву и ее собственный внебрачный сын Деодат, граф де Марийяк: если кому-нибудь станет известно, что Екатерина — мать незаконнорожденного ребенка, она будет навеки обесчещена.

И вот королева решила уничтожить гугенотов руками Гизов, убрать Гизов с помощью гугенотов и извести своего сына, навсегда похоронив тайну его появления на свет.

Деодат! Имя его означает — «отданный Богу». Когда-то несчастный молодой человек избежал этой участи, но вот-вот исполнится пророчество, звучащее в его имени. Господь уже ждет бедного страдальца…

Давно ли задумала Екатерина чудовищное избиение гугенотов? Читатели уже знают, что к религии королева была скорее равнодушна и, видимо, легко согласилась бы «слушать мессу по-французски». Но. Екатерина Медичи чувствовала в Жанне д'Альбре сильную соперницу. До самой смерти королевы Наваррской она боялась, что Жанна отберет у ее сыновей французский престол. Екатерина ловко воспользовалась всеобщей ненавистью к еретикам. Сначала она хотела лишь избавиться от властительницы Беарна. Потом, когда гугеноты прибыли в Париж, когда они оказались в ее власти, сама судьба натолкнула Екатерину Медичи на мысль окончательно расправиться с протестантами во Франции.

Эта резня исподволь готовилась еще задолго до того, как было решено истребить всех гугенотов до последнего человека.

Если все пройдет успешно, то после кончины Карла IX, которой уже недолго ждать, у его брата герцога Анжуйского не останется соперников и он спокойно займет французский трон, Екатерина же будет полновластно управлять страной от имени своего любимого сына.

Все уже было подготовлено: через Алису и Панигаролу королева контролировала каждый шаг Марийяка; Карл IX, трепетавший от ужаса при мысли о том, что гугеноты собираются убить его, беспрекословно выполнял все распоряжения матери; Гизы и их сторонники могли в любую минуту ворваться в город, размахивая оружием и горящими факелами. Потому-то Екатерина и пребывала в редком для нее состоянии счастливого умиротворения.

Поговорив о королеве, обратимся теперь к графу де Марийяку: переключимся с матери на сына. И узнаем, что Деодат тоже был безмерно счастлив. Во-первых, бедный юноша решил, что пробудил в сердце Екатерины теплые чувства. Он вообразил, что королева вскоре назовет его своим сыном. Во-вторых, Марийяк больше не сомневался, что Алиса де Люс по-настоящему любит его. Неясные подозрения, мучившие Деодата, развеялись в прах после заверений Екатерины. Марийяк несмотря ни на что всегда боготворил Алису де Люс, теперь же он убедился, что ему отвечают взаимностью. Через несколько дней он должен был обвенчаться со своей суженой. Только одно грустное событие омрачало радость Деодата — смерть королевы Наваррской, женщины, перед которой он преклонялся. Но юноша успокаивал себя тем, что обрел теперь родную мать и обожаемую возлюбленную. Да, счастье графа де Марийяка было безграничным!

Кончина королевы Жанны внесла умиротворение и в душу Алисы де Люс. Лишь Жанна д'Альбре могла отвратить Деодата от Алисы, лишь она могла рассказать юноше, что Алиса — шпионка Екатерины Медичи… Но теперь королева Наваррская мертва, и Алисе больше нечего бояться. Екатерина Медичи поклялась щедро вознаградить ее за службу, и Алиса не сомневалась, что скоро станет женой Марийяка. Ей хотелось верить, что после стольких горестей и бед к ней наконец пришло счастье, купленное такой дорогой ценой.

Карл IX равнодушно ожидал грандиозных потрясений, которые предсказывала его мать. Ему не было известно, что именно должно случиться; однако король тешил себя надеждой, что наступит конец распрям, битвам и прочим ужасам. И тогда он будет носиться верхом по рощам и лугам, охотиться на вепрей и ланей, не боясь того, что какой-нибудь дворянин из свиты выстрелит ему в спину. Он будет с наслаждением наигрывать на охотничьем рожке — в общем, просто вести нормальную и приятную жизнь. И тогда, верил король, он излечится от душевного недуга, который при малейшем напряжении напоминал о себе жестокими припадками. Карл будет тихо и мирно править своей страной и пользоваться всеми радостями жизни. К его услугам будет все самое замечательное, чем только может похвастаться Франция: роскошь дворцов, мудрость ученых, сияние искусств.

Король любил стихи и мечтал видеть при дворе поэтов; ему нравились красивые вещи, и он хотел пригласить лучших ювелиров и резчиков; Карл обожал охоту и желал бы встречаться с теми, кто разделял его страсть. Так он и собирался жить, приятно проводя время: то гоняясь за оленями, то занимаясь резьбой по металлу, то посвящая дни стихам — безмятежное существование, никаких гугенотов, никаких католиков, никаких войн, слез и крови.

Переодевшись в костюм обычного горожанина, он сможет без опаски гулять по улицам своего милого Парижа, заходить порой в какой-нибудь погребок, а потом отдыхать у Мари Туше, к которой Карл относился с тихой и глубокой нежностью. Вот каковы были устремления этого двадцатилетнего монарха с наивной детской душой. Все прочие дела он собирался передать в руки министров и чиновников, парламента и советников, которым надлежит заботиться о процветании страны.

Именно такую жизнь и обещала сыну Екатерина; король не очень-то верил матери, однако с нетерпением ждал наступления светлых дней. Конечно, подобные мечты слишком прекрасны, чтобы стать явью. Но в конце концов… королева-мать так энергична, и раз уж она дала слово, значит, что-то да осуществится… Король Карл IX надеялся… надеялся, что счастье вот-вот придет к нему…

Его Величество был любезен со всеми. Он улыбался католикам, гугенотам, своей матери и брату Генриху, которого терпеть не мог. Карл улыбался Генриху Беарнскому, которого боялся, и адмиралу Колиньи, которого собирался с помощью Екатерины свести в могилу… И улыбался король очень искренне…

Карл даже выглядеть стал лучше: лицо его все еще казалось бледным, но уже не путало мертвенной белизной; часто короля видели веселым. В глазах его загорались порой шаловливые огоньки, а в осанке появилась горделивость. Свита недоумевала, Гиз волновался, Екатерина ломала голову… Королевский двор не мог понять, что так изменило Карла IX.

А дело было в том, что Мари Туше произвела на свет младенца — симпатичного, пухленького мальчугана, голосистого и беспокойного. Бог даровал Карлу IX сына! Родился новый представитель династии Валуа, и король уже размышлял, какой титул получит его ребенок. Карл намеревался окружить малыша нежной заботой, но для этого необходим был мир, о котором столько твердила королю его достойная матушка Екатерина Медичи.

Так отправимся же теперь в особнячок Мари Туше…

Мы увидим молодую мать у детской колыбельки. Едва окрепнув после родов, Мари полностью посвятила себя ребенку. Сердце этой простой горожанки было неиссякаемым кладезем нежности и любви. Каким уютным и теплым был дом Мари! Каким чистеньким и непритязательным! Впрочем, в этой милой непритязательности таилась и капелька кокетства. Кроватка, в которой лежал младенец, уже имевший титул герцога Ангулемского, размещалась в спальне, где стояла светлая мебель орехового дерева. Стену украшал великолепный портрет Карла IX: государь, одетый как обычный парижанин, улыбался с полотна своей возлюбленной. Глядя то на ребенка, то на изображение его отца, улыбалась и Мари.

Мари Туше обожала короля, но величие престола пугало ее. Она мечтала о тихой спокойной жизни; она бы предпочла, чтобы ее избранник оказался не монархом, а скромным горожанином. Мари умоляла Карла не делать ребенка несчастным, подождать и не присваивать сыну титула… но государь лишь улыбался в ответ. Ему хотелось приблизить дитя своей любви к трону…

Обратимся теперь к другим персонажам нашей истории. Панигарола грезил в монастыре об истреблении гугенотов и о гибели Марийяка, своего удачливого соперника. Удивительной личностью был этот инок: чудовищная ненависть в его душе выросла из любви, и, сам того не осознавая, он стал слепым орудием Святой Инквизиции.

Герцог де Гиз собирался добиться самого блистательного успеха в своей жизни. Его замысел был исключительно прост: король явно плохо защищает католическую церковь и не торопится спасать истинную веру и истреблять еретиков; значит, во главе католического воинства должен встать Гиз. Стычки гугенотов и католиков перерастут в грандиозное сражение на улицах французской столицы. И тогда Гиз заявит во всеуслышание, что король покровительствует еретикам. Когда начнется бойня, загорятся дома, хлынут потоки крови и толпа вконец озвереет, Генрих де Гиз ворвется в Лувр. Друг гугенотов Карл IX будет низвергнут. Маршал де Таванн — сторонник Гиза, а Данвиль, в свою очередь, говорил, что предоставит герцогу три тысячи кавалеристов, которые уже направляются в Париж, и четыре тысячи пеших солдат, вооруженных аркебузами; комендант Бастилии уже приготовил секретную камеру для Карла IX… А если тот вдруг решит сопротивляться и звать на помощь стражников, то де Коссен, капитан королевских гвардейцев, которым поручена охрана Лувра, арестует Карла. И вот тогда Гиз прекратит резню: таким образом он не утратит популярности среди католиков, сохранив репутацию яростного противника еретиков, и добьется симпатии гугенотов, положив конец кровавому разгулу.

Но страна не может существовать без монарха! Кардинал Лотарингский, дядя Генриха де Гиза, воссоздал родословную герцога, из которой явствовало, что предок Гизов — сам Карл Великий. И теперь никто не посмеет оспаривать права Генриха де Гиза на французский престол!

Маршал де Данвиль тоже собирался покончить со своими врагами. Из Гиени, которой он управлял, Данвиль должен был вызвать в Париж весьма значительные силы: примерно семь тысяч солдат. Он поклялся Гизу, что эта армия примет участие в свержении Карла IX. Пустив в ход всю свою хитрость, Данвиль устроил так, что король сам распорядился подвести к столице вооруженные отряды. Маршал предполагал, что в грядущей битве может пасть и сам герцог Гиз. В этом случае во главе католического воинства встанет Данвиль. Более того, Анри де Монморанси, маршал де Данвиль не мог не погрузиться в сладкие грезы: он воображал, как в горячке боя победоносно ворвется в Лувр, выхватит корону из бессильных рук Карла IX и сядет на французский трон.

Если же Гиз не погибнет и взойдет на престол, то Данвиль станет самым влиятельным человеком после короля. Он будет управлять всеми провинциями к югу от Луары, получит титул коннетабля и пост главнокомандующего всеми королевскими войсками. Вдобавок герцог вручит ему два миллиона ливров.

Но больше всего на свете Данвиль желал стереть с лица земли родного брата. Давняя ненависть, возникшая тогда, когда Жанна де Пьенн не ответила на пылкие чувства Анри де Монморанси, до сих пор терзала его сердце. За то, чтобы утолить жажду мести, он с легкостью отдал бы все — и даже французский трон, о котором втайне мечтал. Ненависть, будто страшная незаживающая язва, причиняла маршалу де Данвилю жестокие мучения. Но вот наконец у Анри появилась возможность расквитаться с братом: в той сумятице, которая воцарится в городе, он атакует дворец Монморанси. Он возьмет штурмом древний особняк, который был когда-то домом его отца-коннетабля! Он разрушит дворец до основания, собственной рукой прикончит Франсуа и похитит Жанну де Пьенн!

Монморанси умрет, когда в Париже начнется избиение гугенотов; конечно, Франсуа — католик, но он всегда вел себя очень подозрительно. Умеренная партия, стремящаяся к миру, много лет видела в маршале де Монморанси своего вождя. Да и вообще — погибают ведь не только гугеноты…

Историки утверждают, что Монморанси оказался в гуще трагических событий, поскольку являлся главой партии политиков. Однако суд истории бывает нередко слишком поверхностным. Мы же считаем, что Франсуа де Монморанси стал жертвой неистовой злобы своего брата. Данвиль с нетерпением ожидал того момента, когда сможет отомстить, утолив и ненависть к Франсуа, и страсть к Жанне де Пьенн.

Однако Анри де Монморанси действовал очень осторожно. Через Жилло, проникшего во дворец Монморанси, ему было известно все, что там говорилось и делалось, и Данвиль вовремя принимал ответные меры.

Жилло шпионил весьма усердно. Правда, ему не сказали, что Жанна де Пьенн сошла с ума, и он, понятно, не доложил об этом Данвилю. А ведь такая весть могла бы в корне изменить намерения Анри…

Но заглянем во дворец Монморанси, в котором обосновались сейчас пять главных героев нашего рассказа. Во-первых, поговорим о влюбленных — шевалье де Пардальяне и Лоизе де Монморанси. С того дня, как они открыли друг другу свои сердца, молодые люди почти не беседовали. Им не требовались слова. Лоиза легко угадывала, о чем думает Жан, он же ощущал любое движение души Лоизы. Девушка не испытывала ни сомнений, ни колебаний; теперь она не испугалась бы даже смертельной опасности: ведь шевалье рядом — и, значит, бояться ей нечего. Жан был для нее прекрасным, всесильным божеством…

Шевалье же, убедившись, что чувство его взаимно, не страшился больше коварства изменчивой Фортуны. Но юноша понимал, что ему не суждено жениться на Лоизе де Монморанси. Ведь маршал сказал, что ее мужем будет граф де Маржанси. Пардальян ничего не знал об этом человеке, однако твердо решил, представившись ему, сразу вызвать его на поединок. Пусть Бог рассудит, с кем Лоиза пойдет под венец! В общем, Пардальяна-младшего занимали теперь две проблемы: первая — как увезти Лоизу из Парижа, и вторая — кто такой этот граф де Маржанси, которому обещана рука Лоизы.

Пардальян-старший тем временем тоже вынашивал какие-то замыслы; вел он себя крайне осторожно. Пользуясь донесениями Жилло, ветеран, видимо, готовился к важным событиям. Старого хитреца не оставляла тревога. Чутье подсказывало ему, что их всех подстерегает беда…

К Жанне де Пьенн так и не вернулся разум. Это все, что мы можем о ней сообщить… Наверное, она была сейчас самым счастливым человеком во дворце. Тихое помешательство перенесло ее в светлые дни юности; ей казалось, что она снова в Маржанси. Самым поразительным было то, что ее физическое здоровье полностью восстановилось.

Герцог де Монморанси очутился меж двух огней. С одной стороны, от него отшатнулись все знатные гугеноты, ибо Франсуа не поддержал их замыслы пленения Карла IX. С другой стороны, придворные-католики с подозрением косились в его сторону, считая герцога другом еретиков. Люди, занимавшиеся политикой, не могли даже представить, что один из первых вельмож страны способен вести себя абсолютно независимо и не примыкать ни к каким враждующим группировкам.

Франсуа де Монморанси не стремился заслужить ни уважения, ни любви окружающих. Удивляться тут нечему: он и сам не уважал и не любил этих жестокосердых, лживых и продажных людей, погрязших в интригах и амбициозной возне вокруг престола. Маршал хотел лишь одного: тихо и мирно жить в своем поместье.

Вот такие планы строили наши герои. На первый взгляд все они были довольны и счастливы, но счастье это почему-то казалось очень хрупким… Так в миг напряжения перед грозой застывают в роще деревья, стихает ветер, не ползут по небу черные тучи — только какое-то белесое облако медленно закрывает солнце… Но вдруг небосвод темнеет, шквалы ветра пригибают к земле деревья, и разражается ужасная гроза…

Глава 11

ВСТРЕЧА МАРШАЛА ДЕ ДАНВИЛЯ И ПАРДАЛЬЯНА-СТАРШЕГО

Итак, любезный читатель, мы все еще во дворце Монморанси. Как-то в начале августа, душным летним вечером Пардальян-старший одевался в своей комнате в походный костюм, мурлыча веселую охотничью песенку. Он натянул кожаный камзол и пристегнул огромную шпагу, предварительно проверив, не затупился ли клинок. Потом засунул за пояс небольшой кинжал с клеймом миланских мастеров, полученный в подарок от герцога де Монморанси.

— Клянусь Пилатом! — пробурчал ветеран. — В этой коже испечься можно! Хорошо бы поскорее стряхнуть ее с себя!

Было уже почти десять часов вечера; в Париже темнело. Покончив с экипировкой, Пардальян опустился в кресло, переместив шпагу на колени, и задумался.

— Сказать шевалье или нет? Видимо, все-таки не нужно. Он обязательно увяжется за мной — он ведь всегда поступает по-своему. А это дело мне надо уладить самому. Тут одно из двух: либо, если негодяй Жилло не соврал, я и впрямь застану своего бывшего господина в полном одиночестве, либо угожу в западню — а в этом случае шевалье уж вовсе незачем идти со мной… Но вдруг я погибну? Ведь перед смертью хочется бросить последний взгляд на сына…

Так Пардальян размышлял до десяти часов. Затем он отправился во двор и перекинулся парой слов с привратником. Ветеран сообщил достойнейшему стражу ворот, что собирается навестить свою любовницу.

— Я давно у нее не был, — заявил старый солдат, — так что, думаю, дама мне очень обрадуется. Вернусь, сами понимаете, глубокой ночью. Впрочем, могу и вообще не вернуться — ни на утро, ни потом… Тогда передайте маршалу, что я отправился в дальний путь…

И Пардальян-старший вышел из дворца.

Привратник проводил его завистливым взглядом и вздохнул:

— Никогда не думал, что у господина де Пардальяна есть любовница! Вот и доверяй после этого людям!

Пардальян неторопливо приблизился к Сене; паромщика на реке уже не было, и ветеран вынужден был перейти на другой берег по Большому мосту, который называется теперь мостом Менял. Пардальян шагал не спеша, будто просто гулял. Он двигался в сторону Тампля и примерно в одиннадцать часов очутился у дворца Мем — резиденции маршала де Данвиля.

Пардальян прошелся вдоль особняка: с фасада дом производил впечатление необитаемого. За дворцом был разбит сад, огороженный высоким каменным забором. Ветеран перелез через стену с быстротой, которая восхитила бы даже его сына. Подбежав к задней двери, Пардальян вставил в замок острие кинжала… Через час он, к своей великой радости, одолел запор, открыл дверь и проскользнул в особняк.

Находясь на службе у Данвиля, ветеран, по его собственному выражению, «хорошо освоил местность» и сейчас мог передвигаться по дому хоть с завязанными глазами. Он миновал буфетную, коридор, где была дверь в подвал, — и усмехнулся при воспоминании о кипевшей тут битве. Потом Пардальян пробрался в парадную часть дворца, взбежал по широкой лестнице на второй этаж и замедлил шаги перед входом в покои герцога де Данвиля.

«Тут он или нет? Один или с кем-нибудь?» — взволнованно думал Пардальян.

Ветеран уже хотел толкнуть дверь, но она внезапно отворилась, и на пороге возник маршал де Данвиль со свечой в руке.

— Какая встреча! Милейший господин де Пардальян! — насмешливо воскликнул маршал. — Видимо, вы ко мне? Что ж, извольте, добро пожаловать… Я как раз хотел поговорить с вами…

Несколько секунд Пардальян пребывал в замешательстве. Ветерана непросто было смутить, но тут он растерялся: заклятый враг заманил-таки его в ловушку! Однако, собрав волю в кулак, Пардальян совладал со своими чувствами и одарил маршала приятной улыбкой:

— Бог свидетель, монсеньор, как меня радует ваше приглашение! Я ведь тоже собирался кое-что обсудить с вами.

— Если бы вы мне сообщили, что желаете побеседовать со мной, вам бы не пришлось калечить запоры.

— Вы очень любезны, монсеньор. Но каждый калечит, что может: кто — запоры, а кто и человеческие жизни…

— Извольте же войти!

Пардальян, не раздумывая, шагнул в приемную. Маршал захлопнул дверь и проводил ветерана через небольшой коридор в гостиную.

— Как я понял, монсеньор, вас заранее известили о моем приходе, — произнес Пардальян, намекая на Жилло.

— Вы правы, — кивнул Данвиль.

— Но если уж вы сегодня так искренни, то, возможно, уточните: кто именно вас предупредил?

— О, тут нет никакой тайны! Мне сообщил о ваших намерениях один из моих офицеров. Вы с ним знакомы, и кажется, вы даже симпатизируете друг другу. Это наш славный Ортес…

— Виконт д'Аспремон!

— Вот именно! Вы с ним приятели, и он так расположен к вам, что страстно мечтает встретиться с вами хотя бы ненадолго. По-моему, он собирается рассказать вам кое-что весьма любопытное.

— С интересом послушаю его. Однажды мы с этим доблестным дворянином уже затеяли разговор, но нас прервали… Нужно бы выяснить, за кем останется последнее слово…

— Так вот, мой милый Пардальян, ваш верный друг Ортес, одержимый желанием покрепче обнять вас, постоянно прогуливался у дворца Монморанси…

«Значит, меня предал не Жилло», — промелькнуло в голове у Пардальяна.

— Нынче вечером он наблюдал за вами; заметив, что вы перемахнули через ограду в сад и принялись колдовать над запором, он спокойно явился ко мне и доложил о ваших действиях. Я уже хотел отправиться в спальню, но ради счастья лицезреть вас с легкостью отказался от отдыха. И был прав — вы нанесли-таки мне визит!

— Да, нанес, — согласился Пардальян. — Но, монсеньор, разрешите задать вам лишь один вопрос…

— Ради Бога, хоть десять: начнем с вопроса, а закончим, возможно, допросом — и даже, наверное, с пристрастием.

Услышав этот весьма прозрачный намек, ветеран слегка побледнел. Стало быть, Данвиль хочет передать его в руки палача. Какой же допрос с пристрастием без пыток! Однако выдержки Пардальян не утратил.

— Скажите, монсеньор, — осведомился он, — вы здесь один?

— Господин де Пардальян, вы можете рассуждать, о чем пожелаете: признания облегчают душу. А насчет того, один ли я в доме… Чтобы устроить торжественную встречу смельчаку вроде вас не хватило бы и целой армии… Взгляните сами!

В гостиной было три двери: та, через которую вошли Пардальян и Данвиль, еще одна, ведшая в опочивальню, и третья, соединявшая комнату с оружейным — залом. Маршал повернулся и резко открыл вторую дверь — за ней стояло десятка полтора дворян, сжимавших в руках шпаги. Данвиль распахнул третью дверь — там замерли шесть стражников с аркебузами наизготовку, а за спинами солдат маячил Ортес, готовый скомандовать: «Пли!»

«Поймали! Они меня поймали!» — повторял про себя Пардальян-старший.

— Ну что ж! Потолкуем! — грозно нахмурившись, произнес Данвиль. — Вы пришли сюда, чтобы подло напасть на меня.

— Неправда, монсеньор! Я действительно хотел убить вас — но в открытом бою. Я думал, что найду вас одного, более того, рассчитывал застать вас в постели. Тогда я бы растолкал вас, попросил бы одеться и объявил: «Монсеньор, вы мешаете жить прекрасным людям, существование которых без вас было бы счастливым и безмятежным; однако вы решили свести их в могилу. Да и кроме того на вашей совести уже столько злодеяний, что я окажу вам немалую услугу, если наконец остановлю вас. Вот ваш клинок, а вот — мой. Защищайтесь, но знайте: я не отступлю, пока не убью вас». С такими словами я обратился бы к вам, монсеньор; эти слова я говорю вам и сейчас. Вы можете распахнуть все три двери, и тогда здесь будет достаточно очевидцев, которые потом засвидетельствуют, что монсеньор Анри де Монморанси. герцог де Данвиль не был предательски убит, а пал в честном бою, ибо такова была воля Господа, которую исполнила моя шпага.

По натуре Данвиль был неукротимым хищным зверем, однако смелость он уважал. Спокойная, ехидная речь Пардальяна, его насмешливая ухмылка и невероятное самообладание в столь ужасной для ветерана ситуации — все это не могло не восхитить маршала.

— Господин де Пардальян, — откликнулся Данвиль, — а почему вы упустили из вида то, что и я мог бы нанести вам смертельный удар?..

— Это исключено, монсеньор. Все преимущества на моей стороне. Не буду напоминать вам, что я сражаюсь за справедливость, а вы — нет. Замечу лишь, что в битве побеждает храбрейший, а я смелее вас.

— Возможно. Но существует и третий вариант: я не снизойду до того, чтобы принять ваш вызов…

— Но мы уже обсуждали это. Припоминаете? На постоялом дворе в Пон-де-Се. Думаю, вы давно убедились: моя шпага достойна не меньшего уважения, чем ваша.

Маршал вздрогнул и в волнении заходил по комнате, нервно косясь на посетителя. А тот спокойно сел, вольготно раскинувшись в кресле, и приветливо улыбнулся Данвилю. Маршал осознал, сколько отваги и душевной твердости стоит за этой улыбкой. Данвиль приблизился к камину, оперся о каминную полку и неспешно проговорил:

— Господин де Пардальян, я всегда относился к вам с искренним уважением. Стоит мне сейчас приказать — и через минуту вы будете мертвы. Однако из симпатии к вам я не зову своих людей. Более того, я могу тотчас засадить вас в Бастилию. Вам известно, комендант тюрьмы — мой хороший приятель. По моей просьбе он возьмется за вас — и вы будете вычеркнуты из жизни. Есть средства получше всех этих пик и аркебуз: вы погибнете в пыточной камере, но сначала испытаете страшные муки, которые продлятся долгие часы, а, возможно, и дни… Ведь вы мой недруг — когда-то в Маржанси вы предали меня. Потом мы заключили с вами соглашение в Пон-де-Се; я простил вашу измену, распахнул перед вами двери моего дома, осыпал милостями… Вы же опять обманули меня. Вы чудом сумели вырваться из моих рук — и переметнулись в стан моих противников. Что вы ответите мне на это?

— Я не изменял вам, монсеньор. Я готов был помогать вам в осуществлении грандиозных планов, но не собирался совершать вместе с вами преступлений. Я ворвался бы в Лувр, взял бы в плен короля, по вашему повелению добыл бы корону французских государей и передал бы ее вам… если бы под моим командованием было хоть десять человек, я вступил бы в честную схватку со всеми королевскими войсками… а вы хотели превратить меня в тюремщика, который надзирал бы за двумя перепуганными дамами! Вам нужно было поинтересоваться, что вы можете получить от меня, монсеньор! Я хотел предложить вам свой клинок, свою жизнь, свой боевой опыт, а вы пожелали, чтобы я шпионил за собственным сыном и стерег похищенную девушку, которую он боготворит. Вы просчитались… И сами отлично знаете, что я — не изменник. Да если бы мне только пришло в голову предать вас, я тут же отправился бы к Его Величеству и заявил, что вы — один из заговорщиков, задумавших возвести на престол герцога де Гиза. Вскоре вы бы уже болтались на виселице в Монфоконе, а я бы стал богачом, получив за свою низость изрядную долю ваших сокровищ. Но я ничего никому не сказал, монсеньор, и это свидетельствует о том, что вы по собственной глупости поссорились с человеком, которому можно было смело доверить столь опасный секрет. Ведь подобных людей не слишком много, не правда ли?..

Маршал побелел как мел. Он точно забыл, что Пардальян — его пленник, и заговорил с ветераном ласково и почти жалобно:

— Значит, вы никому не обмолвились о нашем предприятии?

Пардальян в ответ лишь презрительно дернул плечом.

— Я понимаю, — настаивал Данвиль, — вы, разумеется, достойный дворянин и не способны совершить подлость. Не сомневаюсь, что доносы вам ненавистны. Но вдруг, совершенно случайно, вы с кем-нибудь поделились…

«Все понятно, — сообразил Пардальян. — Вот почему маршал проявляет такое долготерпение. Опасается, что я выдал его тайну…»

Вслух же ветеран проговорил:

— Но с кем я мог поделиться, монсеньор?

— С человеком, который, скорее всего, не столь щепетилен, как вы… Ну, хотя бы с герцогом де Монморанси.

— А если бы и так! — усмехнулся Пардальян. — Вы тут толковали о своих правах, однако я тоже имею право видеть в вас; недруга. Так почему же мне не предоставить в распоряжение вашего брата оружие такой убийственной силы?.. Ведь у него-то прав побольше, чем у вас! Разве не вы держали в заточении его дочь?.. Я уже не упоминаю бедную мадам де Пьенн… С фактами не поспоришь, а они таковы: по вашему приказу заперты все городские ворота; маршал де Монморанси не может уехать из Парижа; вы превратили собственного брата, его семью да и нас с сыном в настоящих узников! Вы собираетесь нанести решающий удар, который погубит всех нас! Признаюсь честно, монсеньор, не приучен я доносить и предавать, но вашему брату я просто обязан был выложить все…

— И именно так вы и поступили?! — в ужасе вскричал Данвиль.

— Хотел, однако… к сожалению, промолчал. Меня остановил сын. Знаете, что он мне заявил? Что перережет себе горло на моих глазах, но не позволит разгласить доверенный нам секрет… Вы можете сделать все, что вам заблагорассудится, — спалить весь город, постараться взять нас в плен и прикончить… Но единственное, что не сумеет совершить даже личность вроде вас, для которой измена — ерунда и пустяк, это сказать, что Пардальян кого-то предал! Именно так думает мой сын! И я не пошел к вашему брату, монсеньор…

— Стало быть, герцогу де Монморанси ничего неизвестно, — севшим от волнения голосом произнес Данвиль.

— Абсолютно ничего! Ни ему, ни кому-либо другому…

Маршал облегченно вздохнул. Слушая ветерана, он так нервничал, что даже не заметил слов Пардальяна, касавшихся его, Данвиля, подлой натуры. Однако вскоре Анри де Монморанси обрел свою всегдашнюю невозмутимость. Он шагнул было к дверям, за которыми ожидали Ортес и охранники, но вдруг остановился и взглянул на Пардальяна.

— Вот что, — решительно заявил Данвиль, — давайте заключим перемирие.

Пардальян поднялся, отвесил любезный поклон и осведомился:

— На каких условиях, монсеньор?

— На самых простых. Вы больше не будете болтаться у меня под ногами. Уедете с сыном из Парижа и отправитесь, куда захотите, — хоть в преисподнюю. Получите от меня коней, и к седлу каждого будет приторочен мешок с двумя тысячами экю.

Пардальян опустил голову и, казалось, погрузился в глубокие раздумья.

— Поразмыслите над моим предложением, — настаивал маршал. — Вы сохранили мой секрет, и я благодарен вам за это. Другие, очутившись в вашем положении, с легкостью донесли бы на меня. Я готов простить вам все оскорбления и забыть о вашей измене. Я даже не стану вспоминать, что вы пробрались в мой дом и хотели прикончить меня. Я не желаю зла ни вам, ни вашему сыну. С этого момента я не считаю вас ни своим врагом, ни своим другом. Я вижу в вас солдата, попавшего в плен. Вы ловки и отважны, но вам не победить охранников с аркебузами, пиками и кинжалами… Вы в западне — и вам не вырваться. Вы в моей власти, дорогой мой! Примите мое предложение, и я вас отпущу!

— Предположим, я пойду на это, — промолвил после долгого молчания Пардальян-старший, — но как тогда поступите вы, монсеньор? Вы не столь наивны, чтобы вернуть мне свободу, полагаясь только на мое слово…

Глаза маршала де Данвиля радостно сверкнули.

— Я хочу лишь обезопасить себя. Поэтому вы отправите сыну записку, которая убедит его прийти сюда, во дворец Мем. Мой слуга отнесет ваше письмо шевалье, и когда юноша окажется здесь, вы оба поклянетесь мне не появляться в городе в течение трех месяцев. Мои люди проводят вас до той парижской заставы, которую вы выберете, и там распрощаются с вами. Ну что, согласны? — нервно поинтересовался Данвиль.

— Разумеется, монсеньор. Я сделаю это с удовольствием и буду вам весьма признателен.

— Раз так — пишите! — вскричал маршал.

Он кинулся к шкафчику и вынул чернильницу и бумагу. Однако Пардальян не торопился браться за перо.

— Видите ли, монсеньор, — промолвил он. — Я-то, конечно, не против, но говорить могу только за себя.

— Пустяки! Пригласите шевалье сюда, и мы с ним столкуемся!

— Секунду, монсеньор! Я хорошо знаю своего сына: вы даже вообразить себе не можете, как он недоверчив! Он сомневается во мне, сомневается в себе, шарахается от собственной тени! Сколько раз, монсеньор, его болезненная подозрительность ставила меня в неловкое положение. Сам-то я, разумеется, понимаю, что слово такой особы, как вы, твердо и нерушимо…

— На что вы намекаете? — рассердился маршал.

— Лишь на то, монсеньор, что, получив мою записку, шевалье де Пардальян скажет: «Ну и дела! Угодив в ловушку, расставленную маршалом де Данвилем, батюшка желает и меня завлечь туда же! Он утверждает, что заключил с монсеньором перемирие… Какая чушь! Похоже, отец просто рехнулся! Он что, не помнит, сколь злобен и коварен этот человек? (Так подумает шевалье.) Данвиль же способен на любое предательство!.. И сейчас его замысел очевиден: понятно, что он мечтает прикончить нас обоих. Но я юн и не хочу умирать. А вы, батюшка, пожили достаточно и можете отправляться на тот свет в одиночестве, если уж оказались дураком и сами полезли тигру в зубы!»

Вот что заявит шевалье, получив мое послание! Я прямо слышу его хохот…

— Значит, не будете писать? — злобно прошипел Данвиль.

— Но это же просто бесполезно, монсеньор. Впрочем… Даже если представить себе самое невероятное… Допустим, мой сын явится сюда. Знаете, что будет дальше?

— Что?

— Шевалье не только подозрителен, но и чертовски упрям. В этом он схож с вами. Так вот, он почему-то вообразил, что обязан спасти от ваших преследований мадам де Пьенн, ее дочь да еще и вашего брата. И от своего решения шевалье не отступится никогда. Понимаете, монсеньор, я-то с радостью принимаю ваше великодушное предложение… но шевалье… Знаете, что он бы вам заявил?

Пардальян-старший поднялся, гордо вскинул голову и грозно сжал рукой эфес шпаги.

— Он заявил бы следующее: «Как! Мой батюшка и вы, герцог, бесстыдно толкаете меня на подобную подлость?! Это отвратительно, господа! И всего за четыре тысячи экю и за двух лошадей в раззолоченной сбруе? Да если бы вы посулили мне четыре тысячи кошелей, в каждом из которых лежало бы по четыре тысячи экю, даже тогда я почувствовал бы себя глубоко оскорбленным! Неужели кому-то могло прийти в голову, что шевалье де Пардальян будет торговать своей честью и, последовав примеру родителя, бросит на произвол судьбы двух страдалиц, которых дал слово защищать?! Неужели кто-то вообразил, что шевалье де Пардальяна удастся запугать? Нет, отец, я с возмущением отказываюсь обсуждать эту грязную сделку. Вы забыли, что честь зиждется прежде всего на самоуважении? И все же позором покрыли себя не вы, а маршал де Данвиль, навязавший вам это гнусное соглашение. Впрочем, измена для монсеньора — вещь вполне обычная!»

— Негодяй! — прохрипел Анри де Монморанси.

— Дослушайте меня, монсеньор! У шевалье имеется еще один порок — кроме тех, о которых я уже упоминал: он привязан ко мне, несмотря на все мои недостатки. И если я не вернусь на заре во дворец Монморанси (а там знают, что я отправился к вам), то опасаюсь, как бы мой сын не вздумал заявиться в Лувр и сообщить, что вы с герцогом де Гизом собираетесь свергнуть законного монарха… Разумеется, мой сын презирает доносчиков, так что потом, видимо, вынужден будет покончить жизнь самоубийством…

Маршал, уже готовый кинуться на старика и разорвать его на куски, при последних словах хитреца застыл на месте и побледнел. Анри де Монморанси был сейчас страшен: перекошенное лицо, пена на посиневших губах… А Пардальян, усмехаясь в усы, хладнокровно спросил:

— Так что же мы с вами будем делать?

Но маршал, обезумев от ярости, отбросил всякую осторожность. Гнев и ненависть ослепили его. Взбешенный заявлением Пардальяна, Анри де Монморанси уже не владел собой — точно бык на арене, истыканный бандерильями.

— Пропади все пропадом! — заорал Данвиль. — Пусть король узнает!.. Стража, ко мне!

В ту же секунду Пардальян обнажил кинжал и ринулся на маршала.

— Ты погибнешь первым! — вскричал ветеран.

Однако Данвиль не дал застать себя врасплох: при виде нацеленного ему в грудь лезвия, он мгновенно упал на пол. Пардальян потерял равновесие и пошатнулся. В тот же миг его окружили охранники с пиками и аркебузами. Пардальян хотел было выхватить шпагу, чтобы встретить смерть с оружием в руках, но ему не удалось этого сделать. Его схватили, скрутили и всунули в рот кляп. Ветерану осталось лишь одно: зажмуриться и больше не двигаться.

— Монсеньор, — осведомился Ортес, — как мы поступим с этим проходимцем?

— Вздернем, что же еще? — рявкнул разозленный Данвиль. — Впрочем, этому негодяю известен один секрет, и во имя безопасности Его Величества мы должны развязать старому мошеннику язык.

— Значит, отправить его в камеру пыток? — переспросил Ортес.

— Естественно! А я уж раздобуду лучшего из принявших присягу палачей и сам буду лично участвовать в дознании.

— Куда его отправить?

— В тюрьму Тампль! — распорядился маршал де Данвиль.

Глава 12

ЧУДО В МОНАСТЫРЕ

В 1290 году сотворил Господь в Париже чудо, и мы должны рассказать об этом, чтобы читатель разобрался в последующих событиях.

Жил в те времена недалеко от собора Парижской Богоматери некий иудей Ионафан. Следует заметить, что у этого неверного был прекрасный дом, окруженный огромным садом. Добавим, что бедному еврею не повезло: сад его как раз примыкал к стене одного монастыря и очень нравился тамошним монахам.

И вот этот иудей (так утверждают его достойные соседи-монахи) задумал совершить святотатство. И что же он сделал? В воскресенье на святую пасху 1290 года послал Ионафан одну женщину в собор причаститься. Она получила священную облатку, но не съела ее, а принесла еврею.

И вот подлый еретик начал пронзать облатку острием кинжала. И что же произошло? На ней выступила кровь, алая кровь!..

Узрев чудо, несчастная женщина, послушное орудие злодея-еретика, раскаялась и бросилась в ноги к добрым монахам — все братья из аббатства тому свидетели.

А иудей не успокоился: взяв гвоздь, он принялся молотком вколачивать его в облатку. И снова брызнула кровь!..

Разъяренный Ионафан швырнул облатку в огонь, но она поднялась из пламени и воспарила над очагом. Увидев, сколь велико могущество Господа, проклятый иудей схватил котелок, наполнил его водой и повесил над очагом. Когда вода закипела, он бросил туда облатку, однако она не растаяла — но вода в котелке стала кроваво-красной.

Трудно даже вообразить себе, какие еще злодеяния замыслил иудей Ионафан, но его вовремя остановили. Этот закоренелый грешник так и не признался в своих преступлениях. Охваченные благородным гневом монахи связали его по рукам и ногам и заживо сожгли на костре.

Когда иудей превратился в горстку пепла, братья с молитвой на устах изгнали дух еретика из дома и сада и присоединили их к монастырским владениям. Один достойный горожанин по имени Ренье-Фламинь воздвиг в саду часовню, получившую название Часовня Чудес.

Мы не знаем, действительно ли Ионафан погружал облатку в кипяток, но нам доподлинно известно, что он окончил свои дни на костре, а его прекрасный сад перешел к монастырю.

С тех пор, с 1290 года, в этом месте неоднократно творились чудеса. Время от времени вода, налитая в тот самый котелок, превращалась в кровь. Обычно это считалось небесным знамением: таким образом Господь повелевал парижанам сжечь на костре пару-тройку еретиков.

Очередное чудо произошло семнадцатого августа 1572 года, в воскресенье. Это было как раз накануне венчания Генриха Беарнского с принцессой Маргаритой Французской. Часов в пять вечера двери обители распахнулись, и на улицу, заполненную пестрой толпой, вышли два монаха с криками:

— Чудо! Чудо! Хвала Господу!

Одного из этих монахов наши читатели хорошо знают: брат Тибо, как всегда величественный и сладкоречивый; за ним следовал его постоянный спутник — брат Любен.

Мы уже говорили, что брат Любен получил разрешение аббата покинуть монастырь и послужить какое-то время лакеем на постоялом дворе «У ворожеи». Однако как раз в это воскресенье ему было велено возвратиться в монастырскую келью. Действительно, на постоялом дворе он больше не был нужен, поскольку сторонники Гиза прекратили устраивать тайные сборища в задней комнате заведения, принадлежавшего почтеннейшему Ландри. Отец настоятель заявил Любену:

— Брат мой, ваша миссия в миру завершена. Во время вашего длительного пребывания среди филистимлян вы вели себя достойно, но плоть наша слаба — боюсь, вы неоднократно впадали в грех чревоугодия. Учитывая, как прекрасно вы проявили себя в гостинице, мы доверяем вам присмотр за чудесным котлом. Это великая честь для вас, и ее разделит с вами брат Тибо. Однако в земле филистимлянской вы много грешили, и я накладываю на вас епитимью: в течение двух недель вы должны поститься и не вкушать ни мяса, ни овощей, ни вина.

— Покоряюсь… — прошептал Любен, согнувшись в почтительном поклоне.

А из глубины души монаха рвался стон:

— Две недели на хлебе и воде… я не выдержу… я умру!..

Несчастный Любен удалился в келью. Там его уже ждал брат Тибо, заранее получивший указания от настоятеля. Оба монаха отправились в зал, примыкавший ко входу в обитель.

В этом зале было устроено что-то вроде часовни: стояли стулья, на стенах висели образки, у стены возвышался своеобразный алтарь, а над ним виднелось огромное распятие. На алтаре и находился знаменитый котел. Обычно на него был накинут покров из темной ткани, но по праздникам верующим разрешалось взглянуть на реликвию: взору молящихся представал тогда обычный предмет кухонной утвари из ярко начищенной меди. Время от времени в него наливали воду, ожидая чуда.

Брат Тибо препроводил Любена в эту часовенку, и оба преклонили колени перед алтарем.

— А что это вы, брат мой, так тяжко вздыхаете? — осведомился Тибо.

— Как не вздыхать, брат мой! — ответствовал Любен. — Разве вы не помните восхитительные обеды и ужины у почтеннейшего Ландри?!. Какие паштеты готовила мадам Югетта! И мне частенько перепадали славные кусочки!.. А ветчина, Господи, что за ветчина! Да если еще запить ее тем вином, что гости нередко оставляли в бутылках… Особенно мне нравилось бургундское: глотнешь — и душа радуется…

— Как вам не стыдно, брат Любен! — воскликнул Тибо, но почему-то облизнулся.

— Что делать, что делать! Чувствую, демон чревоугодия (как выражается наш отец настоятель) целиком и полностью овладел мной. Нет, вы только представьте: сначала съедаешь что-нибудь остренькое, с пряностями, прямо пожар во рту, а потом заливаешь этот сладостный огонь хорошим вином…

Тут и брат Тибо не выдержал:

— От ваших слов у меня слюнки текут!

— Ах, брат мой, не знаю, каково оно — райское блаженство, уготованное праведникам на том свете, но если и есть рай на нашей грешной земле, то находится он, безусловно, на постоялом дворе «У ворожеи».

— А помните, брат мой, какие обеды нам подавали?..

— Как не помнить!.. Почтенный Ландри — достойный наследник своего великого отца, господина Грегуара. а тот был лучшим поваром в Париже!

— Давненько это было… — вздохнул брат Тибо. — Году этак в сорок седьмом-сорок восьмом, когда скончался наш государь Франциск I, а мы как раз познакомились со знаменитым Игнацием Лойолой… Хорошие были времена, дорогой Любен. Господин Грегуар замечательно кормил нас, вполне довольствуясь взамен нашим благословением.

— А нынче не так… добывая хлеб насущный, крутишься, бьешься, жизнью рискуешь… — вздохнул Любен.

— Истинная правда… — подхватил брат Тибо. — Ведь я-то на постоялом дворе, считай, голову в петлю сунул, согласившись сопровождать герцога де… Впрочем, молчу, вы-то не посвящены в секреты сильных мира сего…

— А теперь, — продолжал возмущенный Любен, — меня, словно сопливого послушника, сажают на хлеб и воду… будто я каторжник какой!

Тибо вдруг подмигнул товарищу и таинственно улыбнулся. Любен прекрасно знал своего друга, и в душе его затеплилась надежда.

— Брат Тибо! О, брат Тибо! — прошептал бывший лакей.

— Вы что-то хотите сказать? — лукаво осведомился Тибо.

— Ничего, брат мой, ничего… но мне показалось… вы так улыбнулись…

— Тише! — прошептал монах. — Прикройте дверь, брат Любен.

Тот бросился к дверям. Сердце его замирало в предвкушении блаженства.

— Значит, — продолжал Тибо, — настоятель наложил на вас епитимью?

— Увы! — простонал Любен, вновь теряя надежду.

— По-моему, вы этого не вынесете, — серьезно заметил хитрый Тибо.

— Ох, я уже умираю!..

Брат Тибо открыл стенной шкаф и вынул оттуда ломоть черствого черного хлеба и кувшин с водой.

— Это вам на два дня, брат Любен.

Любен взвыл, бия себя кулаками в грудь:

— Господи, лучше бы уж сразу сказали, что обрекаете своего друга на верную смерть! И это вы, брат Тибо! Сколько раз мы вместе обедали «У ворожеи», сколько бутылок распили! А теперь вы подсовываете мне камни вместо еды и эту сомнительную жидкость вместо питья. Боже, я и не предполагал, до чего вы жестокосерды!.. А как вспомню те паштеты у милейшего Ландри!..

— Прекратите, брат мой!

— Да, паштеты! — настаивал в слезах брат Любен. — И еще цыплят, цыплят на вертеле… господин Ландри их поворачивает, а с них так и капает жир!..

— Брат мой, не вводите меня в искушение…

— И вино, льющееся из бутылок в наши стаканы…

Тут душа брата Тибо не выдержала. Он схватил Любена за руку и, предварительно оглянувшись на запертую дверь, зашептал:

— Брат мой, представьте себе, я поднимаю покров со священной реликвии, а там…

С этими словами Тибо действительно откинул ткань, прикрывавшую котел, и запустил туда обе руки.

— Что — там?.. — спросил совершенно сбитый с толку и растерявшийся Любен.

— Во-первых, паштет с чудесной запеченной корочкой, точь-в-точь такой, как подавали на постоялом дворе.

И брат Тибо выложил паштет на алтарь. Любен прямо замер от восторга.

— Во-вторых, — продолжал Тибо, нагнувшись над котлом. — булка, испеченная только утром, мягкая внутри, хрустящая снаружи; затем холодный цыпленок; потом две бутылки белого вина, и еще эта розовая ветчина да четыре бутылки бургундского…

Вскоре весь алтарь был завален снедью. Любен молитвенно сложил руки, его толстые щеки тряслись от волнения. Сияющий Тибо величественным шагом подошел к своему собрату и сказал:

— Вы можете представить себе, брат мой, что на самом деле эта дивная снедь — всего лишь хлеб и вода?

— Конечно, могу!

— Так вот: пейте и ешьте, а я к вам присоединюсь. Конечно, лгать грешно, но все, что я делаю, совершается в интересах нашей святой Церкви… впрочем, не пытайтесь этого постичь…

Любен даже не старался понять, почему интересы церкви требуют, чтобы монах, посаженный на хлеб и воду, кушал цыпленка, запивая его бургундским. Он радостно выплеснул воду из кувшина в котел, подтащил к алтарю два стула, расставил на них бутылки и разложил еду.

Оба монаха приступили к трапезе.

— А черный хлеб не так и плох! — воскликнул Тибо, отправляя в рот огромный кусок паштета.

— А водичка какая ароматная! — добавил Любен, отхлебывая бургундское прямо из горлышка.

Брат Тибо ел в свое удовольствие, но мы должны заметить, что выпил он немного: всего одну бутылочку белого. Остальное досталось брату Любену.

После первой бутылки Любен погрузился в меланхолию.

После второй на него напал беспричинный смех.

После третьей он затянул во всю глотку «Аллилуйя!»

После четвертой начал каяться в своих грехах.

Чтобы утешиться, Любен принялся искать пятую и последнюю бутылку. Но так и не нашел: брат Тибо незаметно вылил содержимое этой бутылки в котел.

Потом, воздев руки к небу, он крикнул своему приятелю:

— Сюда, сюда, брат Любен! Боже мой!

— Что случилось? — пролепетал Любен.

— Господи, похоже, у меня что-то с глазами… Но… мне кажется…

— Да что там, брат мой?

— Вода… вы налили в котел воду…

— Ну, налил…

— Она… она превратилась в кровь…

— Не может быть… — заплетающимся языком проговорил Любен. — А не в вино ли?..

— Брат мой! — возмутился Тибо. — Разве можно шутить, когда речь идет о святыне! Подойдите и посмотрите сами!

— Иду, иду! — произнес Любен и неверным шагом приблизился к алтарю. Заглянув в котел, он смертельно побледнел и заорал: — Чудо! Чудо! Вода покраснела! Но ведь я сам налил туда воду, чистую воду! Господи, какая честь для нашего монастыря! Чудо! Чудо! Кровь Христова!

Любен упал на колени и вознес Господу молитву. За его спиной брат Тибо торопливо убирал в шкаф остатки пиршества.

Дверь распахнулась, и в зал заглянули монахи, привлеченные воплями Любена. Потом появился и сам настоятель.

— Это что еще за крики? — сурово спросил он.

— Не знаю, отец мой, — ответил Тибо. — По-моему, наш брат Любен рехнулся… Он вылил в котел кувшин воды, а потом вдруг завопил, словно помешанный…

— Чудо! Хвала Господу! — продолжал орать Любен. — Была вода, а стала кровь! Смотрите, смотрите все!

Настоятель и монахи подошли к алтарю и заглянули в котел. Убедившись в справедливости слов брата Любена, отец настоятель рухнул на колени.

— Чудо! Чудо! — закричали все в один голос.

И вся братия затянула «Магнификат», да так громко, что задрожали стены монастыря.

Настоятель поднялся с колен и обнял Любена; его примеру последовали остальные монахи, а послушники склонялись перед ним, касаясь рукой подола рясы.

По приказу настоятеля монахи сняли котел с алтаря.

— Братья мои! — произнес отец настоятель. — Отнесем святую реликвию в храм. Пойдем процессией с молитвой на устах. Брат привратник, распахните ворота, пусть народ на улицах узнает о нашем счастье.

Привратник помчался открывать ворота. Процессия иноков двинулась к монастырскому храму. Но когда они поравнялись с распахнутыми воротами, Любен не смог совладать с демоном гордыни, выхватил у братьев котел и ринулся на улицу. За ним побежал его неразлучный друг Тибо.

Оказавшись за стенами монастыря, красный, взъерошенный Любен громовым голосом возвестил собравшимся о том, что случилось великое чудо. Брат Тибо поспешил подтвердить его слова.

— Это я, я сам налил воду! — кричал Любен.

— А теперь в котле кровь! Смотрите, смотрите все! — верещал Тибо.

Вслед за двумя монахами из главных ворот обители высыпала и остальная братия. В мгновение ока густая толпа окружила котел. Отметим интересное совпадение: ближе всех к священной реликвии оказались десятка два дворян из свиты Екатерины Медичи под предводительством Моревера.

Они же первыми подхватили вопли монахов:

— Кровь! Кровь! Господь явил чудо!

Несколько женщин из простонародья протолкались к котлу; две из них тут же лишились чувств, остальные опустились на колени. За ними пала на колени и вся толпа с криком:

— Чудо! Хвала Господу, чудо!

Два дюжих монаха быстренько уволокли Любена и Тибо обратно в обитель, прихватив заодно и котел. Ворота закрылись. Но народ, подбадриваемый доносившимся из-за стен монастыря колокольным звоном и пением монахов, продолжал орать:

— Чудо! Чудо!

Чей-то голос перекрыл остальные:

— Да здравствует месса!

Ему вторили дворяне Екатерины:

— Смерть гугенотам! Да здравствует Гиз! Гугенотов — на виселицу!

— Вон гугенот! Смотрите, вон проклятый еретик! — проревел тот же голос, что первым начал славить мессу.

— На колени, на колени…

— Да их двое!

— Смерть нечестивцам!

Толпа окружила двух молодых людей, на которых указывал Моревер. Посыпались угрозы и проклятья, взметнулись вверх кинжалы, ненависть исказила лица… Юноши были обречены…

Но в эту минуту распахнулись монастырские ворота. Дело в том, что подвыпивший брат Любен умудрился вырваться из объятий своих собратьев и решил явиться народу, красный, слезливый, с заплетающимся языком… При виде святого, обратившего воду в кровь, толпа вновь пала на колени, крича:

— Чудо! Чудо!

Тут-то Любен и увидел двух молодых людей, а, увидев, узнал одного из них. Слезы с новой силой хлынули из глаз растроганного монаха. Он, пошатываясь, двинулся навстречу юноше и раскрыл объятия. Толпа почтительно расступалась перед святым. На лице Любена появилась широкая улыбка, и он пролепетал сквозь слезы:

— Не может быть… Мой дорогой, дорогой господин де Пардальян!.. Как вы меня угощали там… на постоялом дворе… позвольте, позвольте мне прижать вас к груди…

— Чудо! Чудо! — все еще вопила толпа.

Глава 13

ВАЖНАЯ РОЛЬ МОРЕВЕРА

В воскресенье шевалье де Пардальян навестил своего приятеля Марийяка, к которому заходил теперь очень часто. Юноши поверяли друг другу свои радости и печали, мечты и надежды. Марийяк рассказывал об Алисе, Пардальян — о Лоизе. Деодат неоднократно порывался испросить аудиенцию у королевы-матери, чтобы получить у нее охранную грамоту для маршала де Монморанси и его семьи, однако Пардальян решительно останавливал графа. Всякий раз, когда Марийяк заводил разговор о Екатерине и начинал восхищаться ее добротой, обаянием и теми милостями, которыми она осыпала своего незаконнорожденного сына, шевалье замыкался в мрачном молчании.

«Чего только не бывает, — размышлял он. — Как знать: возможно, и в сердце жестокой королевы пробудились наконец какие-то чувства. Вдруг она действительно привязалась к своему вновь обретенному сыну?! Но нельзя исключить и того, что неожиданная благосклонность Екатерины — всего лишь средство заманить Деодата в ловушку… Нет, об Алисе я не скажу ни слова — даже под страхом смерти не выдам никому ужасный секрет, которым она поделилась со мной в трудную минуту».

Итак, шевалье не поддерживал бесед ни о королеве, ни о ее фрейлине; он лишь то и дело повторял:

— Берегите себя, друг мой, берегите себя!

А Марийяк только смеялся в ответ… Он упивался безмятежным счастьем, его рассудок точно погрузился в сон. Лишь одно по-прежнему печалило графа — неожиданная кончина Жанны д'Альбре.

В тот день друзья увиделись после трехдневной разлуки.

— А я как раз хотел пойти во дворец Монморанси, чтобы встретиться с вами, — вскричал граф, стискивая руку шевалье. — Но что случилось? Вы чем-то расстроены?

— Зато вы просто светитесь от радости. Похоже, примеряли новый наряд?

Марийяк и правда только что снял с себя восхитительный костюм, недавно присланный портным. Это было роскошное одеяние, пышность которого соответствовала моде тех времен. Однако весь наряд — от пера на шляпе до атласных штанов — был черным.

— Завтра — торжественный день, — улыбаясь, сказал Марийяк. — Наш король Генрих венчается с мадам Маргаритой. Видели, как украшен собор Парижской Богоматери? Такое великолепие: стены затянуты бархатом с золотой бахромой, установлены дивные кресла для жениха и невесты…

— Да, праздник будет блистательным, и я вас от души поздравляю, — промолвил шевалье.

Граф с благодарностью сжал руку Пардальяна.

— Мой бесценный друг, — негромко проговорил Марийяк, — я радуюсь совсем не поэтому… Я дал слово хранить все в тайне, но вы для меня — брат, вы — мое второе «я»… Да, завтра в соборе Парижской Богоматери будет королевская свадьба. Но вечером в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа состоится еще одно венчание, и я надеюсь, что вы будете присутствовать на этом торжестве.

— А кто женится? — непонимающе посмотрел на графа Пардальян.

— Я!

— Вы?! — взволнованно вскричал шевалье. — Но почему вечером?

— Даже ночью, в полночь… Понимаете, королева пожелала прийти и благословить меня… Это она назначила время. В храме будут лишь несколько ее преданных друзей и, разумеется. вы, шевалье. Нет, нет, не отказывайтесь… Видите ли, Ее Величеству хочется лично наблюдать за церемонией. А вдруг об этом станет известно? Тогда многие удивятся, отчего это королева-мать так интересуется каким-то скромным дворянином-гугенотом…

Шевалье забеспокоился еще больше: свадьба, окутанная зловещей тайной, загадочная обстановка, полночный час, присутствие Екатерины… Пардальян понял, что все это не к добру…

«Слава Богу, я буду рядом с Деодатом и всегда смогу прийти ему на помощь», — подумал юноша, но сердце его сжималось от дурных предчувствий.

Шевалье посмотрел на одеяние, лежавшее на кресле, и осведомился:

— Вы хотите венчаться в этом костюме?

— Да, — кивнул Марийяк. Он был очень серьезен. — В этом наряде я появлюсь на бракосочетании нашего короля и в нем же буду ночью в храме.

— Жених в черном?

— Да, шевалье, — печально улыбнулся Марийяк. — Вам известно, сколько мук я перенес, как осуждал свою мать… Но сейчас я знаю, что она обожает своего бедного сына… И теперь я счастлив, счастлив так, что иногда думаю, не снится ли мне все это… Для вас ведь не секрет: я боготворю Алису! И завтра назову се своей супругой… Боюсь, я просто не вынесу такой огромной радости…

— И ничто не омрачает вашего счастья?

— Разумеется, нет! Я не ведаю ни страхов, ни колебаний. На сердце у меня легко и спокойно… Но все же что-то придает моей радости горький привкус…

— Предчувствия редко обманывают.

— Да нет у меня никаких предчувствий… Говорю вам, мне нечего бояться, и я ничего не страшусь. Но я появлюсь в черном наряде: пусть все знают, что я в трауре, ибо оплакиваю королеву Жанну. В Париже о ней, похоже, никто и не вспоминает, а мне эта святая женщина заменила мать… Даже ее родной сын Генрих быстро успокоился; он опять шутит, смеется и веселится от души… Снова увивается за дамами, а его суженая проводит все время с новым любовником. Но это вовсе не Генрих, который довольствуется ролью восхищенного поклонника. Ах, друг мой, я просто потрясен такой черствостью: забыть столь добрую и смелую королеву! Я молился на нее — и она скончалась на моих глазах. Пусть же всем станет известно: я скорблю по ней и потому ношу траур; да, пусть это увидит ее сын, моя мать и моя супруга…

Марийяк умолк и погрузился в размышления, А шевалье деликатно заметил:

— Просто удивительно, какие совпадения бывают порой в жизни: вы нашли мать именно тогда, когда лишились той, которая относилась к вам, как к сыну.

— Что вы имеете в виду? — вскинул голову Марийяк.

— Лишь то, что пока жива была королева Жанна, вы считали Екатерину Медичи исчадием ада. от которого можно ожидать любой подлости. Но едва Жанна д'Альбре умерла, ваша коронованная матушка поспешила излить на вас свои родительские чувства…

— Я, честно говоря, об этом не думал, — пробормотал Марийяк, потирая рукой лоб. — Но раз уж вы коснулись этой темы, то почему бы не увидеть в таком совпадении еще одно подтверждение того, что Фортуна неправдоподобно милостива ко мне?

Слова Деодата огорчили шевалье: ему стало ясно, что Марийяк пытается заглушить свои сомнения и отчаянно доказывает себе, что действительно счастлив.

Да! Возможно, Деодат ощутил жестокую ненависть, которая скрывалась за любезностью Екатерины… Возможно, размышляя о происходящем, он смутно чувствовал: его завлекают в смертельную ловушку… Возможно, сердце его сжималось от горя… Да и как было не отчаяться при одной только мысли о том, что родная мать собирается покончить с ним, а суженая, видимо, ей в этом помогает…

Не исключено, что Марийяк догадывался обо всем… Но он мог основываться лишь на неясных подозрениях, мы же, читатель, опираемся на неопровержимые факты…

— Вы никогда не говорили мне, как умерла королева Жанна… — вдруг промолвил шевалье.

— О, мне больно вспоминать об этом! — скорбно вздохнул граф. — Все произошло так неожиданно… В девять вечера Ее Величество приехала в Лувр, где отмечали обручение ее сына с принцессой Маргаритой. Королеву с почтением встретила католическая знать… Жанна д'Альбре прошла в гостиную и опустилась в кресло. К ней поспешил сам Карл IX, чтобы лично приветствовать дорогую гостью в своем дворце. Я всего этого не видел: вам известно, с кем я тогда беседовал. Но позже я спустился в парадные залы, где царило буйное веселье, и кинулся на поиски королевы Жанны. И в тот миг, когда я приблизился к ней, она лишилась чувств. Тут начался ужасный переполох… Но мне врезалось в память выражение лица королевы-матери…

— Екатерины Медичи? — переспросил шевалье.

— Да… Ее врач осмотрел Жанну д'Альбре, после чего несчастную сразу же отнесли в экипаж, несмотря на протесты Амбруаза Паре: он пытался дать королеве какую-то микстуру. Генрих Наваррский, адмирал Колиньи, принц Конде и я ехали на лошадях вслед за экипажем. Впереди скакал верховой, освещая дорогу факелом. Мы рассекли людское море, шумевшее у Лувра. Горожане узнали короля Генриха и принялись осыпать его проклятьями и оскорблениями; но когда разнеслась весть, что в карете находится умирающая Жанна д'Альбре, крикуны замолчали и толпа расступилась. Возможно, парижане все-таки почувствовали смущение… Однако и в повисшей над площадью тишине не было подлинного уважения к нашему горю… О, шевалье, какой ужасный вечер! Сперва — кошмарный бал, не бал, а мерзкий разгул низменных страстей… И мы, гугеноты, простили все обиды, не ответили на оскорбления, нанесенные нашим дамам. Затем — этот сброд на улице, яростные крики, экипаж, пробивавшийся через толпу… Признаюсь вам: когда я думаю о том вечере, мне чудится какой-то всеобщий жуткий заговор… Но это же абсолютный бред!

Шевалье мрачно усмехнулся.

— Ну разумеется, бред, — твердил граф. — Государь благосклонен к нам… Королева-мать… мне отлично известны ее истинные чувства…

— Не сомневаюсь, — пробормотал Пардальян.

Будто стремясь успокоить своего друга, Марийяк принялся горячо убеждать его:

— Конечно, чернь ненавидит нас, но, по мнению Гиза, это лишь отзвуки прошлого… Когда народ увидит, как Генрих Наваррский вводит свою невесту в собор Парижской Богоматери, страсти улягутся… Ну так вот, когда Жанну д'Альбре доставили домой и уложили в постель, она пришла в себя. Прибыл врач Екатерины Медичи Амбруаз Паре. Королева Жанна посмотрела на него и прошептала: «Я очень благодарна вам, сударь, но вы можете удалиться. Ваше искусство здесь бессильно. Моя смерть близка… Ступайте!..»

Амбруаз Паре не стал спорить, отвесил низкий поклон, тяжело вздохнул и вышел. Мы заметили, что, покидая королеву, он дрожал от страха.

— А этот доктор — протестант? — поинтересовался Пардальян.

— Нет, католик.

— И он даже не пытался оказать королеве помощь… К тому же, по вашим словам, он чего-то боялся.

— Ну это естественно, шевалье. Все ведь случилось так внезапно, и он ничего не мог сделать…

— А мне это совсем не кажется естественным, граф. Амбруаз Паре — опытный и добросовестный врач. И если он был так напуган, что даже не взялся лечить королеву, а позорно ретировался, то…

— На что вы намекаете, шевалье? — вскочил Марийяк.

— Ни на что, — мрачно пожал плечами Пардальян. — Просто поведение доктора меня удивило, вот и все. Но что же произошло потом, друг мой?

— Сейчас узнаете — но сначала выкиньте из головы пустые подозрения.

— Да, да! Именно подозрения… Не сомневаюсь: вы тоже не можете избавиться от них.

— Да откуда вы взяли? Кого и в чем я должен подозревать?

— В чем? В злодеянии… А вот кого — обсудим позже…

Марийяк побелел и в смятении опустил глаза. Он долго молчал.

— Да… Вы вынудили меня заговорить об этом, — наконец промолвил граф. — Злодеяние… Разумеется, у королевы Жанны было множество недругов, которые неоднократно грозили убить ее. Не исключено, что один из них, человек, готовый на все, пошел и на это ужасное преступление… Я не пожалел бы собственной жизни, чтобы найти этого подлеца…

Марийяк умолк, но не дождавшись от Пардальяна никакого ответа, заговорил вновь:

— Однако у меня нет ни единого доказательства… Возможно, мои подозрения совершенно беспочвенны… А каково ваше мнение?

— Да, возможно… Так, значит, придворный врач уехал…

— Да, и мы все тоже удалились… Лишь король Генрих сидел у постели матери. Три страшных часа провели мы в смежном кабинете. Уже рассвело, мы задули свечи… И тут перед нами, замершими в горестном молчании, появился Генрих Беарнский. Каковы были последние слова его матери? Что сказала на смертном одре королева Наваррская своему сыну? Это известно лишь ему одному… Однако незадолго до того, как Генрих вышел к нам, на меня снизошло какое-то озарение… Мне почудилось, будто до меня сквозь дубовую дверь доносится тихий шепот умирающей… Но разбирал я не все, а только отдельные слова. «Меня отравили, — молвила Жанна д'Альбре, — однако я запрещаю вам говорить об этом. Прикиньтесь, будто считаете, что меня сразил внезапный недуг. Если не сделаете этого — вы обречены… Будьте осторожны, сын мой, будьте осторожны!» Видимо, все это мне лишь пригрезилось… Скорбь туманила мое сознание… Вскоре в дверях показался Генрих и жестом велел нам поспешить в опочивальню королевы.

Марийяк с трудом сдержал рыдание; слезы, стоявшие в его глазах, покатились по лицу, но юноша не стал вытирать их.

— Мы приблизились к кровати, — рассказывал он, — и я увидел ее, лучшую из королев, чье мужество изумляло даже закаленных воинов, высокородную даму, променявшую роскошь дворцовых покоев на походный шатер и грохот сражений, расставшуюся со всеми своими богатствами, чтобы содержать армию Генриха… Я увидел женщину, подобравшую меня на паперти, даровавшую мне титул и место в своей свите… И вот королева Жанна умирает… Я почувствовал, что сам сейчас расстанусь с жизнью. Я оцепенел, не в силах ни говорить, ни думать… Ее Величество сказала принцу Конде: «Не печальтесь, мальчик мой… Возможно, мне повезло больше, чем вам…» Мы замерли у постели, пытаясь сдержать слезы. Королева обвела мутнеющим взглядом своих приближенных и промолвила (я никогда не забуду ее последних слов, шевалье):

— Господин адмирал, после того, как король женится, вам всем нужно немедленно уехать из Парижа… Соберите наши силы… Я, конечно, верю кузену Карлу, однако произойти может всякое…

Затем Ее Величество посмотрела на принца Конде:

— Генрих, вы всегда относились к моему сыну как к брату. Я благословляю вас, мой мальчик, и прошу: никогда не разлучайтесь с королем, не оставляйте его ни на поле брани, ни на городских улицах, ни в залах дворца… Прощайте, друзья мои, вы всегда были дороги мне… Мой верный д'Андело, и вы, капитан Брикмар, и вы, честные и храбрые дворяне… вы покончите с преследованиями гугенотов; с вашей помощью наши собратья добьются права спокойно жить и открыто исповедовать свою веру… Не теряйте мужества… Мы боремся за правое дело… Ведь люди не узнают счастья, если не обретут свободы… Прощайте…

Все заплакали… Я решил, что все кончено… Но вдруг заметил, что взгляд королевы прикован ко мне… Я шагнул к постели и опустился на колени у изголовья… Я и закрыл королеве глаза через несколько минут…

Марийяк замолчал и в волнении забегал по комнате. Что-то сильно беспокоило его — и беспокойство это явно было вызвано не только грустными воспоминаниями. Но вот граф совладал со своими чувствами и вновь заговорил:

— Да, шевалье, я закрыл королеве Жанне глаза… За минуту до смерти она посмотрела на меня и, наверное, заметила на моем лице не только скорбь, но и ужас, ужас, который объяснялся теми подозрениями, что зародились в моей душе. И вот, страдая от невыносимой боли, королева Наваррская из последних сил, едва слышно произнесла: «Тебе грозит опасность, сын мой!.. Берегись!.. Я обязана предупредить тебя…» Но мне так и не суждено было узнать, что намеревалась рассказать моя благодетельница… Какой секрет она хотела мне доверить… Началась агония, и больше Жанна д'Альбре не смогла вымолвить ни слова. Она в страхе смотрела на каминную полку и, похоже, искала там какой-то предмет… Потом королева забилась в конвульсиях — и замерла. Все было кончено, Жанна д'Альбре, королева Наваррская, отошла в мир иной.

Марийяк умолк. Его лицо было мокрым от слез. У юноши хватило сил лишь на то, чтобы прикрыть глаза рукой.

— Извините меня, милый граф, — воскликнул Пардальян, — извините, что причиняю вам такую боль… И все же попытайтесь вспомнить, что искала умирающая на каминной полке?

Марийяк шагнул к шкафу, снял с шеи цепочку с ключом, отпер дверцу и достал вызолоченный ларец.

— Скорее всего, это, — произнес он, опуская ларчик на стол. — Одна знатная особа преподнесла мне эту вещицу, а я отдал ее королеве Жанне — Ее Величество держала в ней перчатки… Мне кажется, королева пыталась попросить, чтобы я сохранил ларец в память о ней. Ведь это — дар моей матушки…

— Стало быть, вы получили ларец от Екатерины Медичи, — медленно проговорил Пардальян.

— Да, — кивнул Марийяк — и содрогнулся.

Юноши взглянули друг на друга, и каждый увидел в глазах товарища ужасное подозрение, однако ни один из них ничего не сказал. Марийяк замер, сжимая в руках золоченный ларец. Он пристально смотрел на эту безделушку, стиснув ее побелевшими пальцами. Наконец нервы графа не выдержали, и он пробормотал, боясь поверить собственным догадкам:

— Я не пожалею жизни, я душу отдам за то, чтобы докопаться до истины… Шевалье, но вдруг мы ее уже знаем? О нет, не верю!.. Ведь тогда ларец — это орудие убийства, и моя родная мать Екатерина Медичи отравила мою приемную мать Жанну д'Альбре… И я, сын Екатерины, сам вручил королеве Жанне смертоносный дар…

— Ах, нет, граф! Такое невозможно себе представить! — вскричал Пардальян.

— О, только не это! — рыдал Марийяк. — Лучше немедленная смерть, чем эти жуткие подозрения… Екатерина не способна на такое чудовищное злодеяние… Екатерина добра ко мне… Я знаю, ведь я — ее родной сын…

Обезумевший от горя Марийяк откинул крышку ларца и увидел пару белых перчаток королевы Жанны — тех, в которых она появилась на последнем празднике в Лувре. Граф зажмурился и уткнулся в перчатки лицом. В тот же миг Пардальяна будто что-то обожгло: утратив контроль над собой, он выхватил перчатки из рук графа, затолкал их в ларец, резко опустил крышку и поставил ларчик обратно на полку шкафа.

В комнате повисла напряженная тишина. Пардальяну и Марийяку было ясно, что оба они пришли к одинаковым выводам. Действия шевалье подтвердили догадки его товарища. Перед мысленным взором Деодата промелькнуло все, что случилось в последние дни. Вспомнил Марийяк и свои чувства: огромное счастье — и в то же время какие-то неясные страхи, которые умеряли пьянящую радость; опасения, недоверие и горечь, от которой так и не удалось избавиться. Марийяк наконец разобрался во всем — и прежде всего в своих ощущениях. Он точно онемел от потрясения и словно посторонний зритель наблюдал за ужасной трагедией, в которой ему довелось сыграть одну из главных ролей. Внезапная кончина королевы Жанны, ее последние слова, глаза, ищущие ларец, — все укрепляло подозрение Деодата.

Чудовищное подозрение… Неужели Екатерина свела в могилу королеву Наваррскую? О нет! Этого не может быть! Если он хотя бы мысленно обвинит Екатерину в убийстве и будет считать ее преступницей, ему придется признать, что мать лгала родному сыну. Но это означает, что Екатерина говорила неправду и тогда, когда расписывала добродетели Алисы. Выходит, Алиса — лишь покорная служанка королевы… Но если и Алиса все время притворялась, если она не заслуживает любви и уважения, то мир летит в бездну… О нет, сто раз нет! Деодат не будет об этом думать, каких бы усилий ему это ни стоило! Молодой человек ощутил, что оказался на краю бездонной пропасти…

С огромным трудом он отогнал мучительные мысли, улыбнулся, подобрал с пола ключ, который уронил разволновавшийся шевалье, запер шкаф и спокойно сказал:

— О Господи! Друг мой, похоже, мы с вами рехнулись! И случилось это из-за вас — ведь именно вы завели разговор о кончине Жанны д'Альбре… А все потому, что вас удивил цвет моей одежды… Но это вполне естественно: я появлюсь на собственной свадьбе в черном костюме, ибо хожу в трауре, скорбя о королеве Наваррской… Но прошу вас: сменим тему!

— С радостью, граф, — откликнулся Пардальян, отирая холодный пот со лба, — но разрешите задать вам последний вопрос…

— Пожалуйста!

— Вы венчаетесь завтра?

— Да, завтра вечером, точнее, ночью в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа… Но об этом известно только вам.

— И вам хочется, чтобы я там был?

— Если вы не разделите мою радость, то и я не смогу в полной мере насладиться ею.

— Что ж, договорились. Во сколько мне нужно появиться в храме?

— Часов в одиннадцать подходите к калитке, которая ведет во внутренний дворик. Но я жду вас одного!

— Хорошо, милый граф! — сказал шевалье, а сам подумал:

«Возьму-ка я с собой несколько приятелей — из тех, что знают, как обращаться со шпагой. Голову даю на отсечение: любящая маменька собралась отправить на тот свет родного сына».

— Вы не хотите побродить по городу? — спросил Марийяк. — Мне так хорошо с вами! Давайте заглянем в какой-нибудь погребок на набережной Сены, выпьем доброго вина…

— С удовольствием. Прогуляемся — и выясним, что происходит в Париже. Не кажется ли вам, друг мой, что город охвачен какой-то тревогой?

— Нет. я не обратил внимания. Счастье ослепляет… Но кое-что я все-таки заметил: вы, всегда такой веселый, нынче чем-то опечалены.

— Нет, я не опечален. Просто у меня неспокойно на душе.

Приятели вышли из дома. Был дивный ясный день. Солнце уже не припекало, как несколько часов назад, и разряженные горожане гуляли по улицам.

— Так что же вас взволновало? — осведомился Марийяк.

— Три дня назад пропал мой батюшка. Я опасаюсь, что он впутался в какую-нибудь неприятную историю.

— И вы ничего не знаете о нем?

— Нет! Исчез бесследно. В среду вечером он покинул дворец Монморанси. Заявил привратнику, что если не придет назад до утра, значит, отправился в дальний путь. Какой еще путь? И как ему удалось выбраться из Парижа?

— Ваш батюшка — чрезвычайно разумный человек. По-моему, вы зря переживаете.

— Все верно… Я пытаюсь успокоить себя. Если бы он чего-нибудь опасался, то, надеюсь, поделился бы со мной. Но раньше мы действовали вдвоем, а теперь из-за его исчезновения могут рухнуть все наши замыслы.

— Замыслы? Какие замыслы? — заинтересовался Марийяк.

— Я смог подкупить сержанта, который в следующий вторник будет охранять заставу Сен-Дени. Он дал слово, что если я нападу на караульных, он не станет слишком рьяно защищать ворота. К тому же сержант устроит так, что подъемный мост в этот час будет опущен, и мы сумеем пробиться. Я надеюсь на вашу помощь, мой бесценный друг.

— Разумеется. Во вторник… во сколько?

— Около семи вечера. Лоиза и ее мать будут сидеть в экипаже, маршала я убедил оставаться с ними. Я же возглавлю отряд из двадцати человек.

— Отлично. Я тоже попытаюсь собрать десятка два отчаянных парней.

— Если бы батюшка сопровождал нас!

— Но до вторника он, несомненно, объявится… Смотрите, что это за сборище? Почему здесь столько людей?

— О, они падают на колени! Поспешим-ка прочь!

— Вот они, те двое! — раздался за спинами юношей чей-то крик.

Молодые люди обернулись. Оказывается, они, гуляя, незаметно добрались до аббатства, у ворот которого толпилось множество народа.

— Чудо! Господи, чудо! — вопила толпа.

Взвинченные горожане громко молились, обнимались, целовались и распевали гимны, крестясь и бия себя в грудь. Юноши уже хотели было уйти, но все вокруг вдруг рухнули на колени, а Марийяк и Пардальян, растерявшись, продолжали стоять.

— Бей еретиков! — прогремел над толпой чей-то громкий голос. — Глядите, глядите, вон два гугенота!

Пардальян сумел рассмотреть мужчину, который вопил, указывая на них рукой. Шевалье понял, что кричит Моревер. Возле него толпилось десятка полтора дворян, действиями которых он, видимо, руководил. Вот он отдал приказ — и дворяне, выхватив шпаги, ринулись на Пардальяна. Юношей тесно обступили обезумевшие, разгоряченные горожане. Друзей стиснули со всех сторон так, что они не могли даже обнажить шпаг.

— Расступитесь! Дайте дорогу! — ревели дворяне Моревера. стараясь пробиться к своим жертвам.

Однако чернь не обращала на эти призывы никакого внимания: здесь каждый рвался самолично разделаться с еретиками. Марийяк и Пардальян замерли, сжимая кинжалы, и угрожающий вид юношей пока еще охлаждал яростный пыл толпы.

Друзья переглянулись, будто сказав друг другу:

«Мы погибнем, но дорого продадим свои жизни!»

— Смерть им, смерть! — надрывался Моревер. — Вздернем проклятых еретиков!

Толпа зашумела и придвинулась еще ближе к Марийяку и Пардальяну, но внезапно что-то отвлекло внимание фанатиков и умерило их гнев. Люди опять опустились на колени, и раздались голоса:

— Чудо! Чудо! Святой среди нас!

Дело в том, что в этот миг открылись ворота обители, и на улицу вышел монах. Он двигался, воздев руки к небесам, и лицо его, чересчур лоснящееся для праведника и аскета, озаряла счастливая улыбка. Этим святым был брат Любен, тот самый монах, что служил лакеем на постоялом дворе «У ворожеи». Мы помним, как закончив свою трудную миссию в миру, он вынужден был вернуться в аббатство и что за этим последовало. И вот теперь монах-обжора, заметив Пардальяна, возвышавшегося над упавшими на колени людьми, сразу узнал юношу… На Любена нахлынули сладкие воспоминания о веселых пирушках на постоялом дворе, во время которых и бывшему лакею доставалось немало славных кусочков.

— О шевалье! О мой великодушный друг! — вскричал монах и бросился к Пардальяну, расталкивая богомольцев. Толпа растерялась. Моревер и его люди тоже ринулись вперед, а Марийяк и Пардальян успели сунуть за пояс кинжалы и вытащить шпаги.

Пардальян не стал ломать голову над тем, что делал Моревер среди фанатиков и почему с ним был отряд вооруженных дворян. Впрочем, юноша разглядел нескольких преданных слуг королевы-матери.

— Берегитесь! — сказал Пардальян другу. — Этот сброд переходит в наступление… Смотрите, слева в стене — глубокая ниша, попытаемся к ней прорваться… Там мы продержимся дольше.

Молодые люди сделали несколько стремительных выпадов, ранив двух горожан. Следуя совету Пардальяна, граф кинулся к нише, угрожающе размахивая шпагой; устрашенные фанатики шарахнулись в стороны, но потом толпа снова сомкнулась. Оказавшись у стены, Марийяк обнаружил, что шевалье рядом с ним нет.

— Пардальян! — закричал граф и, словно раненый лев, ринулся в людское скопище, стараясь пробиться к другу. Но вдруг чьи-то руки вцепились в него сзади и сжали так, что Деодат не мог больше ни двигаться, ни сопротивляться. Юношу подхватили и втащили в обитель.

А шевалье оказался в совершенно неожиданной ситуации. Когда монах Любен протолкался наконец к Пардальяну, один из людей Моревера сумел задеть шевалье своей шпагой. Пардальян нанес ответный удар, всадив клинок врагу в плечо. Но в ту минуту, когда Жан уже хотел бежать к нише, на него навалился брат Любен и, радостно прижимая юношу к груди, вскричал:

— Как я счастлив вас видеть!.. Дорогой шевалье! Давайте же выпьем, мой щедрый друг!

Пардальян с огромным трудом вырвался из объятий Любена. Обиженный монах, потеряв равновесие, плюхнулся на землю и, чуть не плача, пролепетал:

— Грубиян!

Но момент был упущен. Несколько человек бросилось на шевалье; они переломили его шпагу и разорвали одежду. Пардальян потянулся за кинжалом, но Моревер вцепился ему в руку. Моревер и его люди облепили безоружного, залитого кровью Пардальяна, стараясь повалить его на землю. Сгрудившиеся у обители богомольцы получили возможность любоваться поразительной схваткой. Шевалье напрягся и мощным рывком раскидал врагов. Они полетели на мостовую, но тут же вскочили и снова, с удесятеренной яростью накинулись на юношу. Они сумели сбить его с ног, однако он опять и опять поднимался и отчаянно работал кулаками. Его сокрушительные удары наносили неприятелю огромный ущерб. Два или три человека с окровавленными лицами уже валялись в пыли. В толпе раздались испуганные крики, но противники сражались в полном молчании. Сознание Пардальяна мутилось, глаза заливал кровавый пот; юноша защищался, будто затравленный волк, отгоняющий от себя свору охотничьих псов. Шевалье хотел лишь одного — добраться до Моревера, который командовал отрядом Екатерины, вцепиться в негодяя и свернуть ему шею, а потом погибнуть самому… Однако шевалье уже обессилел; он опять рухнул на мостовую, но встать не смог: его крепко держали за руки и за ноги. Не один, не два, а добрый десяток гвардейцев навалился на Пардальяна, а вокруг грозно шумела чернь.

— Свяжите его! — распорядился Моревер.

Шевалье опутали веревками и потащили в обитель; на улице остались кровавые лужицы и дюжины две искалеченных людей.

А богомольцев опять охватил религиозный экстаз. Брата Любена подняли на руки и с радостными криками понесли по городу.

— Святой! Святой помог поймать еретиков! Одним своим прикосновением святой отнял у еретика всю силу! — орала толпа.

Моревер отправился в обитель, где имел долгий разговор с отцом настоятелем. Завершив беседу, наемный убийца поспешил в келью, где сидел под замком Марийяк. В руке Моревер держал шпагу графа.

— Сударь, — сказал Моревер Деодату. — вы можете идти. Возьмите ваше оружие.

Марийяк, сохраняя полное хладнокровие, спокойно принял из рук Моревера свою шпагу и вложил ее в ножны.

— Сударь, — промолвил граф, — мне хотелось бы увидеть вас в более удобном месте, куда за вами не прибежит банда головорезов.

— Господин граф, — откликнулся Моревер, — я готов явиться туда, куда вы скажете.

— Послезавтра утром?

— Согласен!

— Тогда — на поле, у переправы через Сену.

— Время и место меня вполне устраивают. Но не объясните ли вы мне, граф, почему вы бросаете мне вызов в ту самую минуту, когда я избавляю вас от смертельной опасности?

— Это вы-то избавляете меня от смертельной опасности? — вскричал Марийяк с такой откровенной насмешкой, что Моревер побелел от злости.

Но он сумел совладать с собой и хладнокровно заявил:

— Я не лгу вам. Поверьте, я очень горд, что сумел прийти вам на помощь. Я совершенно случайно оказался у стен обители в тот самый миг, когда этот сброд вдруг обезумел и почему-то решил расправиться с вами. Вот тут-то мы с приятелями вмешались, разогнали толпу и принесли вас в аббатство. Иначе вас бы просто растерзали.

Марийяк слушал Моревера с искренним изумлением.

— Сударь, — покачал он головой, — если вы говорите правду, то ваше поведение поражает меня. Я же едва знаком с вами и думал…

— Я бы попытался вырвать из рук этих сумасшедших любого человека. Это долг каждого дворянина. А потом, должен признаться, есть еще одна, тайная причина, которая заставила меня броситься вам на помощь… Хотя со стороны могло показаться, что я не столько защищаю, сколько атакую вас.

— И что же это за причина, сударь?

— Мне хотелось услужить королеве-матери, — произнес Моревер, сгибаясь перед Марийяком в излишне учтивом поклоне.

Марийяк вздрогнул и побледнел. А Моревер продолжал:

— Я не принадлежу к числу ваших друзей, более того, во время последнего праздника в Лувре вы явно посматривали на меня с неприязнью. Но я имею честь числить себя среди друзей королевы. А знаете, что она недавно сказала, обращаясь ко мне и к нескольким приближенным? Она заявила (я точно повторяю ее слова), что считает вас настоящим рыцарем, что очень привязана к вам — и просит своих друзей при случае всегда помогать вам и защищать вас… Видите, сударь, поспешив вам на помощь, я только исполнил пожелание Ее Величества. Жизнь моя принадлежит королеве… Я отдам ее если так будет нужно Ее Величеству… или тем, кого Екатерина Медичи любит!

— Неужели королева так и сказала! — произнес срывающимся голосом Марийяк.

— Я точно передал вам слова королевы. И все же, сударь, если вам угодно, я принимаю ваш вызов, — закончил Моревер, собираясь уходить.

— Подождите, — остановил его Деодат. — Поверьте, то, что сказала вам королева, жизненно важно для меня. Поклянитесь, что вы передали мне ее подлинные слова!

— Заверяю вас! — воскликнул Моревер, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более правдиво. — Добавлю, что не только слова, но и тон королевы свидетельствовал о ее глубокой привязанности к вам. Все уже знают, сударь, что Ее Величество весьма расположена к графу де Марийяку; похоже, вас ожидает немалый пост в войсках, которые адмирал Колиньи скоро поведет на Нидерланды.

Деодат не смог сдержать стона.

— О матушка! О дорогая матушка! — еле слышно проговорил он. — Неужели это не сон? Значит, я заблуждался?

Вслух же он промолвил:

— Господин де Моревер, боюсь, я был несправедлив к вам.

— Любой человек может совершить ошибку, граф.

— До свиданья, Моревер, я очень вам благодарен. Прошу вас, отведите меня к шевалье де Пардальяну. мы покинем монастырь вместе.

— Позвольте объяснить вам, граф: вы совершенно свободны, однако это не распространяется на господина де Пардальяна. Против него выдвинуто обвинение в подстрекательстве к бунту и в оскорблении Его Королевского Величества. Я обязан задержать его.

— Вы его схватили?!

— Совершенно верно.

— Но вы же не имеете права! Вы — не караульный офицер!

— Нет, сударь, однако мне поручено арестовать Пардальяна, что я и сделал.

— Поручено? Кем?

— Ее Величеством королевой-матерью.

Сказав это, Моревер отвесил еще один поклон и удалился, оставив дверь открытой. Марийяк пришел в замешательство, но в следующий миг постарался собраться с мыслями. Вскоре он, похоже, принял какое-то решение и тихо прошептал:

— Теперь я наверняка выясню, какие чувства на самом деле питает ко мне королева!

Марийяк покинул келью. В коридоре он столкнулся с монахом, который с вежливым поклоном проговорил:

— Сударь, мне велено вывести вас из обители через боковую калитку.

— А почему не через главные двери?

— Да вы знаете, что там творится? — усмехнулся инок.

Марийяк напряг слух: с улицы и правда доносился рев толпы.

— Чернь жаждет крови, — промолвил монах. — Причем — вашей, сударь. Но нам известно, что королева будет очень огорчена, если вы попадете в беду… Так что лучше следуйте за мной, граф.

Не задавая больше никаких вопросов, граф зашагал вслед за монахом. Через маленькую калитку, выходившую в узкий проулок, Марийяк выскользнул из обители и поспешил в Лувр.

Глава 14

КРЕПОСТЬ ТАМПЛЬ

Парийяк шел быстро, и все же Моревер опередил его: ненависть подгоняет сильнее, чем дружба и любовь. Видимо, Моревера давно ждали в той части Лувра, где находились апартаменты Екатерины Медичи. Как только он появился во дворце, капитан гвардейцев де Нансей немедленно предложил посетителю свои услуги и по потайным лестницам провел Моревера в приемную Екатерины, а оттуда — в часовню королевы-матери.

Екатерина Медичи поспешно строчила письма. Перед ней на столе уже высилась изрядная куча запечатанных пакетов. Королева не верила ни одному человеку, потому обходилась без секретарей и всегда лично занималась своей корреспонденцией. Увидев Моревера, Екатерина кивнула ему и жестом приказала подождать, пока она не закончит начатое послание.

Моревер напряг свои зоркие глаза, стараясь разобрать имена адресатов на пакетах, сваленных на столе. Он понял, что почти все письма предназначались для губернаторов провинций. Екатерина внезапно посмотрела на Моревера и перехватила его взгляд.

— Интересуетесь, кому я отправляю депеши? — усмехнулась королева. — Что ж, я люблю любопытных людей. Пытливый ум — это глубокий ум. А ну-ка встаньте лицом к окну!

— Ваше Величество, прошу вас, не подумайте…

— Извольте выполнить мой приказ!

Моревер повернулся к окну, из которого был виден внутренний двор Лувра. Убийца осознал, что над его головой сгущаются тучи.

— Что происходит во дворе? — осведомилась Екатерина.

— Там прохаживается десятка три вестовых. Их лошади уже под седлом. По-моему, курьеры готовы развезти по стране письма Вашего Величества.

— Отлично! Оставайтесь там! — велела Екатерина и, запечатав последний пакет, ударила серебряной палочкой в гонг.

Появился вышколенный лакей, взял со стола депеши и исчез, так и не издав ни единого звука. Несколько минут спустя Моревер мог наблюдать, как этот слуга, спустившись во двор, раздал пакеты вестовым. Те взлетели в седла и умчались. Двор Лувра обезлюдел…

— Как только вы встретитесь со своим другом, герцогом де Гизом, сообщите ему, что видели, как мои посланцы отбыли со срочными письмами к губернаторам всех французских провинций. Скажите герцогу, что губернаторам отправлено распоряжение сформировать в своих землях военные отряды и идти с ними к столице, чтобы бороться здесь с негодяями, которые отваживаются посягать на жизнь и свободу государя. Очень скоро, господин де Моревер, шестидесятитысячное войско будет уже в Париже и оградит монарха от козней злоумышленников.

Моревер похолодел. Ему показалось, что его уже тащат на эшафот.

— Это конец! — пробормотал он, низко склоняясь перед Екатериной. Королева метнула на Моревера взгляд, полный отвращения и ликования. Разумеется, она солгала ему. Депеши к губернаторам заключали в себе распоряжение хватать всех нарочных, спешащих в столицу без охранных грамот, ловить людей, которым удалось выбраться из Парижа, и арестовывать гугенотов.

— Если вы признаетесь во всем, сударь, — произнесла Екатерина, — то вы спасете свою жизнь.

Моревер воспрял духом. Королева не намерена отправлять его в тюрьму, она хочет выслушать его — стало быть, бояться ему нечего!

— Расскажите мне о заговоре герцога де Гиза, — ледяным тоном потребовала Екатерина.

— Ваше Величество, — откликнулся Моревер, прилагая все силы к тому, чтобы сохранить хладнокровие, — заверяю вас, что в заговорах я участия не принимаю!

— А я в этом и не сомневаюсь! Чтобы плести интриги, нужно занимать определенное положение. Но вы, естественно, подсматривали, подслушивали, и потому вам многое известно…

— Ваше Величество, все думают, что государь не хочет по-настоящему бороться с еретиками.

— И что?..

— Народ ропщет, мадам. Сыграв на этом недовольстве, можно добиться того, что знать, почтенные горожане и чернь — одним словом, все — провозгласят герцога вождем католического воинства.

— А потом?

— Это все, что мне известно, Ваше Величество…

— Неправда, господин де Моревер!

— Мадам, даже палачу я не сумел бы открыть большего. Хотя, мне кажется… Впрочем, это лишь мои фантазии…

— Продолжайте!

— Думаю, став предводителем католической армии, герцог де Гиз попробует воспользоваться своим положением… и постарается подтолкнуть Его Величество к решительным действиям…

«Видимо, он и правда ничего не знает». — заключила Екатерина.

Моревер же успокоился и почувствовал себя увереннее.

— Сударь, — вдруг заявила королева, — вы очень помогли мне и, надеюсь, не в последний раз.

— Я — преданный слуга Вашего Величества и счастлив выполнить все ваши приказания.

— Если герцог де Гиз мечтает возглавить армию католиков, — промолвила Екатерина, — пусть он ее возглавит! Я довольна, что нашла в его лице столь пылкого сторонника истинной веры. Хотя этот пыл побуждает его плести интриги… чтобы превратить короля в своего союзника. И, возможно, он в чем-то прав. Что ж, я поддержу Гиза и тоже попытаюсь уговорить короля действовать решительнее… Именно для этого я и вызвала в Париж войска… А теперь поговорим о вас…

Королева пристально посмотрела на Моревера, но тот стойко выдержал ее взгляд, сумев скрыть охвативший его ужас.

— Поговорим о вас, — повторила Екатерина, черкнув пару строк на листе бумаги. — Я думаю, вы это заслужили…

Моревер старался издали прочесть записку.

«Неужели это распоряжение схватить меня и заточить в Бастилию?» — содрогнулся он.

Но когда Екатерина вручила ему листок, Моревер увидел, что это — приказ выплатить подателю сего пятьдесят тысяч ливров из королевской сокровищницы. Моревер вежливо, но с достоинством поклонился Екатерине.

«Ему действительно ничего неизвестно», — решила королева, пристально следившая за тем, как воспримет Моревер ее великодушный жест.

Вслух же она заявила:

— Приближается урочный час. Вам пришло время встретиться с каноником Вильмюром и отвести в его домик вашего приятеля. Вы еще не забыли об этом?..

— Ваше Величество, — произнес Моревер, — мой знакомый уже получил ваш щедрый дар и готов ради вас на все. Так что пятьдесят тысяч ливров, которые Ваше Величество изволили мне сейчас вручить…

— Это — вам. Смотрите на эту сумму как на компенсацию за несправедливые обвинения, которые вы здесь выслушали, — очаровательно улыбнулась Екатерина. — Кроме того, это награда за сведения, которыми вы со мной поделились. Ну, а как обстоят дела с чудом?

— Чудо свершилось, Ваше Величество, — доложил Моревер, окончательно успокоившись. — Народ собрался у монастыря и воздает сейчас хвалу Господу. Брата Любена теперь считают святым. Вода в котле обратилась в кровь, и свидетели тому — тысяч двадцать парижан.

— Замечательно! Вам просто цены нет, Моревер.

— Ах, мадам, будем справедливы. Все подготовил отец настоятель. Помогал, конечно, и некий брат Тибо.

— Стало быть, народ кричит о чуде и славит Всевышнего?

— Именно так, Ваше Величество. А ведь в Париже каждому известно: если вода в котле превращается в кровь, значит, грядет казнь вероотступников. Так вот, как раз сегодня у ворот обители мне удалось схватить двух еретиков. Правда, одного из них я освободил, другого же отправил в тюрьму.

На лице королевы промелькнуло удивление, быстро сменившееся тревогой.

— Я вырвал из рук обезумевшей черни и отпустил на свободу одну значительную особу, — сообщил Моревер. — По-моему, вы, мадам, весьма расположены к этому гугеноту… Его имя — граф де Марийяк.

Королева по-прежнему казалась бесстрастной; она равнодушно улыбнулась, делая вид, что ее не слишком интересует доклад Моревера. Но он пришел бы в ужас, если бы узнал, какие чувства бушуют сейчас в душе Екатерины. Она спокойно проговорила:

— Вы правильно сделали, защитив Марийяка. Я покровительствую ему. А как вы поступили со вторым?

— Со вторым… Разрешите, Ваше Величество, напомнить вам о вашем обещании.

— О каком обещании? — изумилась королева.

— Мадам, вы видите отметину на моей щеке… Я обязан сполна отплатить за унижение, которое мне пришлось пережить.

— Да, разумеется, удар кнутом… — задумчиво произнесла Екатерина.

— Вот именно, Ваше Величество! Удар кнутом… И возле обители я наконец поймал того, кто нанес мне это страшное оскорбление!

— Шевалье де Пардальян…

— Да, Ваше Величество!

«Этот Моревер положительно неоценим!» — промелькнуло в голове у Екатерины.

— Позволю себе напомнить Вашему Величеству, что вы дали слово считать этого человека моим пленником, с которым я могу поступить так, как пожелаю.

— А где он? — поинтересовалась королева.

— Под замком в одной из монастырских келий.

— И куда же вы намерены его перевезти?

— В Бастилию… Если на то будет воля Вашего Величества.

— И что вы собираетесь делать с этими Пардальянами?

— В каком смысле «с этими?»

— Так ведь отец, этот старый негодяй, уже заключен в тюрьму Тампль. Его арестовали в особняке маршала де Данвиля. У маршала с ним свои счеты; мне неизвестно, в чем там дело, но Данвиль умолял меня приказать, чтобы старого разбойника отправили в камеру пыток. Маршал желает сам вести дознание. Однако все это мне не слишком нравится: ведь суд не выносил никакого вердикта. Честно говоря, поведение Данвиля меня изумило: допрашивать узников — вовсе не его дело… Видимо, этот Пардальян посвящен в какие-то ужасные тайны…

— Ваше Величество, вам стоит лишь пожелать, и я выпытаю у мерзавца все, что ему известно!

— Но у меня ведь нет никаких оснований ненавидеть старика; это вы затаили против него злобу.

— Но сын этого человека нанес вам в Лувре тяжкое оскорбление.

— По-моему, это вышло случайно. К тому же мы все в долгу перед шевалье: он защитил нашу дорогую кузину Жанну д'Альбре от ярости разбушевавшейся толпы. О несчастная королева Наваррская! Ее кончина стала для нас таким ударом!

Моревер был совершенно сбит с толку…

— Однако я всегда держу слово, — заявила Екатерина, — и передаю вам обоих Пардальянов. Послушайте, зачем нам их разлучать? Если уж отец в Тампле, пусть и сын сидит там же.

Сказав это, королева подписала указ об аресте.

— Ах, мадам, что Тампль, что Бастилия… какая разница! Главное — они у меня в руках, особенно Пардальян-младший.

— Вы говорили, что можете лично допросить их?

— Конечно, Ваше Величество. Это и будет моей местью.

— Что ж, получайте обоих, — улыбнулась королева, вручая Мореверу подписанный документ.

Тот быстро схватил бумагу и согнулся в поклоне.

— Ваше Величество разрешит мне уйти?

— Пока нет, Моревер. Когда вы хотите начать дознание?

— Как можно скорее, мадам. Сразу же после того, как шевалье доставят в Тампль и я вызову палача.

— Но тюремный палач имеет право действовать лишь в присутствии членов суда.

— Я совсем забыл об этом, — растерянно пробормотал Моревер.

— Впрочем, в особых случаях… — усмехнулась королева и, молниеносно черкнув несколько слов, протянула Мореверу еще один документ. Это было распоряжение допросить отца и сына Пардальянов как в обычном порядке, так и с пристрастием. Дознание должно быть проведено в крепости Тампль в субботу двадцать третьего августа, в десять утра.

— Значит, нужно ждать до субботы, — огорчился Моревер.

— Дорогой мой, мне пришлось ждать куда дольше, чем вам… Нынче — воскресенье, так что надо потерпеть каких-нибудь пять дней.

— Извините, Ваше Величество, вы совершенно правы.

— И последнее… Мне бы не хотелось, чтобы в дознание вмешивались посторонние. В камере пыток должны находиться лишь вы, палач и узники! Вам ясно?

— Разумеется, Ваше Величество. Вам не о чем беспокоиться.

— И вы слово в слово передадите мне то, о чем расскажут эти люди?

— Обещаю вам, мадам!

— Прекрасно! Но не забудьте: вы получили Пардальянов в виде благодарности за устранение Колиньи… Ваш приятель ведь поклялся…

— Завтра же утром он отправится в обитель, в домик каноника…

Когда Моревер покинул Екатерину Медичи, щеки его пылали, во рту пересохло, однако сердце переполняла бурная радость.

— Что ж, все постепенно устраивается, — размышляла тем временем королева-мать. — Взывайте к Господу, господин адмирал! Вот только услышит ли он ваши молитвы?.. А что касается этих мерзавцев Пардальянов, то я скоро выясню, почему они так интересуют Данвиля… В тюрьме Тампль по соседству с камерой пыток находится маленькая комнатка, откуда очень удобно наблюдать за ходом допроса.

В часовню заглянула служанка Екатерины, Паола.

— Ваше Величество, в приемной — граф де Марийяк. Он весьма резко разговаривает с Нансеем.

Лицо королевы окаменело.

— Что же нужно нашему милому графу?

— Мне кажется, он хочет, чтобы капитан гвардейцев срочно доложил Вашему Величеству о его приходе.

— Ладно, распорядись, чтобы графа проводили ко мне.

Лицо королевы стало спокойным и осветилось безмятежной улыбкой; на самом же деле Екатерина разволновалась.

«Можно, конечно, немедленно бросить его в темницу, — думала она. — Нет ничего легче… Но что если он откроет тюремщикам мою тайну? Нет, сажать в крепость его не стоит. Нужно немного подождать. Потерпим день-другой… Ведь если я велю прикончить его сейчас, эта идиотка Алиса обязательно поднимет шум… Пока же они оба слушаются меня… Так что не будем спешить…»

В часовню вошел Марийяк, и Екатерина приветливо обратилась к нему:

— Добрый день, любезный граф! Мне передали, что вы желаете меня видеть?..

Екатерина сдвинула в сторону бумаги, лежавшие на столе, и жестом подозвала к себе Марийяка, который стал от волнения белее мела.

— О чем вы хотели побеседовать со мной? — осведомилась королева. — Жаждете убедиться, что к вашему венчанию все подготовлено?

Марийяк опустился на колени.

— Нет, Ваше Величество, — прерывающимся голосом промолвил он, — вы столь милостивы ко мне, что я уверен: завтрашняя церемония будет великолепной. Нет, мадам, я намереваюсь поговорить с вами вовсе не о себе, а о своем друге. Я поспешил сюда, чтобы умолять вас: даруйте ему прощение!

— Прощение? — изумилась Екатерина.

— Вернее, речь идет не о прощении, а о восстановлении справедливости. Только что схватили одного человека. Он — мой лучший друг, я люблю его как брата…

— Вы можете не продолжать, граф, — перебила его королева с растроганным видом, — этот человек дорог вам, и потому я горю желанием помочь ему. Я выполню любую вашу просьбу, ибо ваши друзья — и мои друзья.

— Ах, мадам, он имел несчастье два раза вызвать ваше недовольство. Сначала — во время беседы в доме возле Деревянного моста, в том самом кабинете, где мне выпала честь впервые представиться вам. А потом — в Лувре, в покоях Его Величества короля Карла.

— Граф, — печально вздохнула Екатерина, — люди нередко расстраивают меня, но я быстро забываю своих обидчиков…

— Его имя — шевалье де Пардальян, Ваше Величество.

Королева прикинулась, будто пытается понять, о ком идет речь, а затем, всплеснув руками, закивала:

— Ну разумеется! Я совершенно забыла об этом юноше… А сейчас припоминаю… Я приглашала его к себе на службу. Так он попал в тюрьму?

— Увы, Ваше Величество! Умоляю, верните ему свободу! Заверяю вас, шевалье не способен причинить зла ни государю, ни вам, мадам!

— Нансей! — крикнула Екатерина, ударив палочкой в гонг.

Появился капитан гвардейцев.

— Нансей, вам известно, что задержан некий юноша по имени шевалье де Пардальян?

— Да, Ваше Величество. Однажды его уже сажали в Бастилию, но он сумел ускользнуть оттуда.

— По чьему распоряжению он арестован? — нахмурившись, осведомилась Екатерина.

— По приказу Его Величества. По-моему этого человека обвиняют в подстрекательстве к бунту. Во всяком случае я точно знаю, что он два раза отчаянно дрался с королевскими гвардейцами.

— Мадам! — взволнованно вмешался Марийяк. — Разрешите объяснить вам, как это произошло…

— Успокойтесь, граф, — прервала его королева. — Вы можете идти, Нансей.

Капитан исчез за дверью.

— Мой мальчик, — ласково улыбнулась Екатерина Деодату, — я хочу, чтобы вы убедились, сколь велика моя симпатия к вам… Я отношусь к вам, как к родному сыну… Как к Генриху и Франсуа… Подождите меня тут.

Марийяк замер в низком поклоне. Юношу охватил трепет, его сердце бешено колотилось… Теперь он не сомневался: королева питает к нему истинно материнские чувства. Неужели эту женщину, взгляд которой был полон любви, а голос — нежности, считают злодейкой и лгуньей?! Деодат думал, что королева совершенно откровенна с ним, и очень этим гордился. Даже с государем осторожная Екатерина не разговаривает с таким доверием…

Королева ушла, и Марийяк остался в полном одиночестве. Осмотревшись, он заметил на столе груду писем. Разумеется, граф мог бы проявить интерес к государственным тайнам, но он скорее согласился бы ослепнуть, чем хоть одним глазком заглянуть в бумаги королевы.

Екатерины не было полчаса; все это время она через замаскированное в стене окошко наблюдала за Марийяком. А тот пытался разобраться в происходящем. Ведь Моревер заявил ему, что Пардальяна схватили по приказу королевы-матери; однако Екатерина не могла вспомнить даже имени шевалье. А по словам Нансея арестовать Пардальяна велел Карл IX. Впрочем, все это не имеет значения; наверное Моревер ошибся…

Но вот в часовню вошла Екатерина; лицо ее казалось довольным.

— Все в порядке! — радостно воскликнула она.

— О Ваше Величество! — произнес Марийяк прерывающимся голосом. — Неужели шевалье де Пардальяна отпустили?

— Государь заверил меня, что вскоре ваш друг будет на свободе. Но мне с трудом удалось упросить короля… Шевалье вроде бы замешан в заговоре, во главе которого стоит герцог де Монморанси.

— Пардальян? Не может быть, мадам! Я вам все объясню… Понимаете, маршал…

— Не надо, граф! Это меня не касается. Если шевалье де Пардальян захочет что-то рассказать о маршале, он сделает это сам.

— Ваше Величество, вы — великая государыня! — пылко вскричал Марийяк.

— Что вы, граф! Я — лишь женщина, на долю которой выпало множество несчастий, а несчастья смягчают душу… Меня не интересует, был или не был шевалье среди заговорщиков; главное, он дорог вам. Сообщите ему: если он желает, чтобы я сделала что-то для него или для маршала, я побеседую с ним послезавтра утром, в десять, после того, как его примет король.

— Его Величество намерен сам выслушать шевалье?

— Да. Я сумела добиться отступления от установленного порядка. Ваш приятель даст показания не суду, а непосредственно монарху… И если король сочтет объяснения господина де Пардальяна достаточными, если поймет, отчего шевалье прятался в особняке герцога де Монморанси, вашего друга отпустят и забудут и об учиненном им скандале в Лувре, и о поджоге харчевни, и о побоище на Монмартрской улице.

— О Ваше Величество! — вымолвил восхищенный Марийяк. — Шевалье с легкостью развеет все подозрения! Пардальян и герцог просто стремятся выехать из столицы. Это очень романтическая история…

— Хорошо, хорошо. Я приглашаю вас завтра утром на аудиенцию к королю. Там вы и увидите своего друга.

— Ах, мадам, он не уйдет из Лувра, не выразив вам своей безмерной благодарности. Мне же позвольте заверить вас: я, не колеблясь, отдам жизнь за великую королеву!

В глазах Екатерины вспыхнул мрачный огонь, но Деодат, замерший в почтительном поклоне, не увидел этого зловещего пламени, которое ужаснуло бы его…

— До свидания, граф, — сказала королева. — Мы встретимся с вами в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа, а послезавтра утром — в Лувре.

Деодат покинул Екатерину Медичи, задыхаясь от счастья. Он поспешил обратно в обитель.

В тот миг, когда Марийяк приблизился к монастырю, из ворот вылетел верховой и помчался в сторону Лувра.

В монастыре граф заявил, что хочет видеть отца настоятеля. Вскоре тот вышел в приемную, и Марийяк обратился к нему:

— Сударь, могу ли я спросить — если ответ вас не затруднит, — где находится шевалье де Пардальян?

Обращение «сударь» заставило аббата нахмуриться, однако он любезно произнес:

— Я с радостью удовлетворю ваше любопытство. Этот юноша все еще в монастыре. Его должны были отправить в Бастилию, но несколько минут назад пришло распоряжение из Лувра… Мне велено задержать здесь шевалье до вторника, предоставив ему самую удобную комнату. Так что я поместил его в мою собственную келью. Это все, что я могу вам сообщить.

— А что будет во вторник? — забеспокоился Марийяк.

— Мне предписано отпустить молодого человека во вторник на рассвете, уведомив о том, что государь выразил желание увидеть его на утреннем приеме и что некая коронованная особа надеется на благородство шевалье, которое не позволит ему скрыться…

— Клянусь, что он явится в Лувр! — вскричал довольный граф. — А могу я встретиться с ним?

— Сударь, я, разумеется, не против, однако мы не получали на этот счет никаких инструкций…

— Да, конечно, — с улыбкой кивнул Марийяк, — не буду ставить вас в затруднительное положение. Прошу вас, скажите шевалье, что во вторник утром я буду ждать его у ворот монастыря. Мы вместе пойдем в Лувр.

— С радостью выполню ваше поручение, — легко согласился настоятель. — Через пять минут я все передам господину де Пардальяну.

Деодат откланялся и покинул обитель. Слова настоятеля должны были окончательно успокоить графа, и все же его сердце отчего-то тревожно сжималось. Юноша не мог избавиться от смутных подозрений…

— Все хорошо, — уговаривал он самого себя. — Все идет отлично. Завтра утром король Генрих сочетается браком в соборе Парижской Богоматери. После этого торжества я вправе располагать собой по собственному усмотрению. Я свободен до начала похода в Нидерланды. И завтра в полночь я женюсь… Моя родная мать привезет Алису в храм, где нас обвенчают… Священник навеки соединит меня с девушкой, которую я люблю больше жизни… Католический священник! Впрочем, если это приятно королеве… А послезавтра утром я дождусь Пардальяна, отправлюсь вместе с ним в Лувр, упрошу, чтобы маршалу и его близким позволили уехать из столицы… Покинем город все вместе! О, дорогая матушка, мог ли я вообразить еще полгода назад, как счастлив я буду благодаря вам…

Шагая по Парижу, Марийяк заметил группы хмурых людей, которые то и дело попадались ему навстречу. Улицы словно замерли в ожидании каких-то важных событий…

«Наверное, горожане озабочены подготовкой к завтрашнему торжеству», — подумал Деодат.

Между тем аббат обманул графа, когда сказал, что Пардальян остался в обители. Еще часом раньше к монастырю подъехал Моревер в сопровождении двадцати конных гвардейцев. Опутанного веревками юношу швырнули в закрытый экипаж, и вся кавалькада стремительно унеслась по направлению к тюрьме Тампль.

Вообще-то название Тампль носила одна из частей Парижа, окруженная массивной стеной. Отделенный от остального мира квартал получил свое имя в те времена, когда там жили монашествующие рыцари ордена тамплиеров. Это был своеобразный город в городе, недаром о нем порой говорили как о новом городе Тампле. Но орден тамплиеров был уничтожен еще двести лет назад, а рыцари Мальтийского ордена, поселившиеся в квартале за стеной, постепенно исчезли из Парижа. Почти все строения в Тампле превратились в развалины; устояла только древняя башня, в которую через сто десять лет заточат перед казнью короля Людовика XVI.

В 1802 году снесли монастырские стены. В 1811 до основания разрушили башню: исчезла мрачная темница, навевавшая мысли о трагических страницах французской истории; остались лишь воспоминания о разыгравшихся здесь драмах.

На месте старой тюрьмы шумит теперь большой рынок. Но скоро уберут и его, а там, где когда-то высился монастырь тамплиеров, поднимутся новые дома. Лишь название квартала будет напоминать жителям о рыцарях-храмовниках. Впрочем, может быть, по воле очередного муниципального совета изменят и название…

Вот так, постепенно стирает время следы деяний человеческих. Словно пожелтевшие листья, падают они к корням дерева, потом уходят в почву, пока, наконец, сами не станут землей…

В 1572 году башня Тампль уже служила тюрьмой. Так повелось еще со времен царствования Франциска I.

Но было у нее и другое предназначение, о котором мы тоже расскажем, поскольку это сыграло немаловажную роль в нашей истории. Башня Тампль стала чем-то вроде сокровищницы французских королей: там держала свою личную казну Екатерина; потом она велела перенести ценности в свой новый дворец. Но королевская казна по-прежнему находилась в Тампле. И позднее французские монархи использовали башню для хранения своих богатств. Так, некоторые темницы, в которых когда-то погибали заключенные, превратились в подобие пещер Али Бабы: их заполнили золотом и серебром.

Итак, в описываемую нами эпоху башня Тампль была и тюрьмой, и сокровищницей.

Высокое квадратное здание с четырьмя островерхими башенками казалось таинственным и ужасным…

В тюрьму Тампль отправляли по большей части тех, кого считали государственными преступниками: людей, случайно узнавших опасные секреты; дворян, слишком смело поглядывавших на короля, и, наконец, всех тех, в ком власти видели угрозу для себя.

Тамплем управлял комендант; был в крепости свой гарнизон во главе с капитаном, имелась там и камера пыток, и темницы, и страшные подземелья — в общем, все, что положено образцовой тюрьме, ничем не уступавшей Бастилии, Шатле или Нотр-Дам.

Комендантом Тампля был Марк де Монлюк, сын Блеза де Монлюка, которого прозвали Королевским мясником после избиения гугенотов, учиненного им в Гиени. Марк де Монлюк и по душевной склонности, и по повадкам был прирожденным тюремщиком. Этот тридцатипятилетний мужчина с торчавшими во все стороны рыжими патлами, короткой толстой шеей, налитыми кровью глазами и рожей, на которой были написаны все его пороки, веселел только в обществе разбитной бабенки да кувшина с вином. Должность коменданта Монлюк получил благодаря хлопотам своего отца, старика Блеза, служившего верой и правдой сперва коннетаблю де Монморанси, а затем — его младшему сыну, маршалу де Данвилю.

Арестовав Пардальяна-старшего, Данвиль велел запереть его в одной из камер Тампля. Маршал сомневался в коменданте Бастилии де Гиталане; тот, хоть и был приятелем Данвиля, казался маршалу не слишком суровым. Анри де Монморанси сообщил о поимке Пардальяна-старшего королеве Екатерине, разумеется, расписав в ярких красках собственное мужество, проявленное при аресте столь важного государственного преступника. Однако замыслы Данвиля неожиданно нарушил Моревер, которому Екатерина позволила допросить Пардальяна-младшего. Сама королева тоже хотела, спрятавшись в соседней комнате, услышать показания шевалье. Она распорядилась провести дознание в субботу утром 23 августа.

Королева отдала Мореверу обоих Пардальянов в награду за то, что тот прикончит адмирала Колиньи. Таким образом за смерть адмирала Екатерина предоставила наемному убийце возможность замучить до смерти двух человек. Воистину королевская щедрость!

С того мига, как связанного шевалье бросили в монастырскую келью, он, лежа с закрытыми глазами, напряженно думал. Лицо юноши оставалось бесстрастным, губы кривились в насмешливой улыбке, но на самом деле он твердо знал, что Моревер не выпустит его живым.

«Интересно, кому служит Моревер? Разумеется, я нанес ему оскорбление, стегнув по лицу хлыстом. На щеке и сейчас виден след удара… И все же дело скорее всего не в этом. Кому-то не терпится избавиться от меня… Так кому же? Ее Величеству королеве Екатерине? Возможно… Но почему? Наверное потому, что я отказался лишить жизни ее сына… О мой несчастный друг… Похоже, мы погибнем вместе… А Лоиза обвенчается с графом де Маржанси… И все будет кончено!»

Пардальян напряг все силы, стараясь сбросить с себя путы, он дергался и извивался, однако веревки не поддавались, и шевалье в конце концов затих… Внезапно в келью ворвался десяток вооруженных людей. Пардальян быстро оглядел этих негодяев, но, к изумлению юноши, Моревера среди них не было. Шевалье подхватили, выволокли из кельи и швырнули в экипаж. Карета понеслась по улицам, и минут через двадцать Пардальян, прислушавшись к стуку колес, сообразил, что экипаж движется по подъемному мосту. Затем завизжали петли закрывавшихся ворот, и кони встали. Через минуту юношу извлекли из передвижной темницы. Шевалье увидел внутренний двор Тампля и заметил Моревера, который беседовал с гигантом, наделенным, похоже, богатырской силой. За ними выстроилось около двадцати стражников. Уже сгустились сумерки, и два солдата освещали двор факелами.

— Господин де Монлюк, — заявил Моревер коменданту, — до субботы вы головой отвечаете за двух этих узников.

«Почему за двух? И почему до субботы? — удивился шевалье. — Хотя все понятно: второй, разумеется, Марийяк».

— Не беспокойтесь, господин де Моревер, — усмехнулся Монлюк. — Я окружу их такой заботой, что они не захотят отсюда уходить! Но это — до субботы, а что потом?

— Взгляните!

И Моревер вручил коменданту документ.

— Ясно, — кивнул Монлюк. — Значит, в субботу состоится дознание. Это будет простой допрос?

— Нет, допрос с пристрастием, господин де Монлюк.

Шевалье задрожал.

— Вызовите приведенного к присяге палача, я жду его в десять утра, — распорядился Моревер.

— Утром, стало быть, палач, а в полдень — гробовщики! — заржал Монлюк.

Свет в глазах шевалье померк: мрачный двор, лоснящаяся, пьяная рожа Монлюка, отряд охранников — все это растворилось во тьме. Пять или шесть стражников поволокли Пардальяна под толстые своды древней башни. Преодолев крутые ступени, солдаты перевели дух и отомкнули дверь. Жана освободили от веревок и впихнули в камеру, вернее, в настоящий каменный мешок.

— До скорой встречи, господа! — донеслись из-за закрывшейся двери слова Монлюка.

«Господа? Почему господа?» — изумился шевалье.

И в этот миг кто-то заключил шевалье в объятия. Во мраке Жан не мог разглядеть человека, который со слезами прижимал его к своей груди. Но вот юноша услышал севший от переживаний голос:

— И ты угодил сюда, мой мальчик! Ты тоже попал в эту преисподнюю!

— Батюшка! — вскричал шевалье и даже сам удивился восторгу, который испытал, крепко обнимая старого забияку.

— Думаю, теперь нам не спастись! — уныло заявил Пардальян-старший. — Мне-то уж и так недолго осталось, но ты-то, ты, сынок…

— Похоже, нам суждено погибнуть вместе…

— Обещаю, что доставлю вам эту радость! — расхохотался в коридоре Моревер. — Да, дорогие мои! За все можете сказать спасибо мне: и за тюремную камеру, и за палача, и за мучительный конец. Я достойно отомщу вам за удар кнутом!

— Мерзавец! — заревел ветеран, рванувшись к двери.

Жан же не двинулся с места.

— Пойди сюда, мой мальчик, — промолвил старик, сжимая руку шевалье, — посиди со мной, мой несчастный сын!

Ветеран уже вполне освоился в темнице. Он увлек Жана к стене, где лежала охапка сена, заменявшая узникам, томившимся в каменном мешке, и постель, и кресла.

Шевалье растянулся на сене. Все тело юноши болело: его слишком долго стягивали веревки. Восторги улеглись и теперь душу Жана захлестнула волна отчаяния. Он страдал намного сильнее, чем тогда, когда его схватили. Несколько часов назад он надеялся на отца, не сомневаясь, что ветерану удастся оградить Лоизу от бед и невзгод. Даже если бы шевалье умер, старик отвез бы красавицу в укрепленный замок герцога де Монморанси…

А сейчас все рухнуло! Пардальян-старший тоже был в темнице! И опять сердце шевалье тревожно сжалось: отца будут истязать и терзать на глазах у сына. Несчастный старый задира!..

Жан заплакал, прижавшись к нежно любимому отцу:

— О батюшка! Батюшка! Милый батюшка!..

Пардальян-старший был ошеломлен: первый раз в жизни он увидел рыдающего сына. Да, да! Как ветеран ни напрягал память, он так и не смог вспомнить ни одного случая, когда бы по щекам шевалье катились слезы. Еще мальчиком, получив от отца затрещину, Жан лишь гордо вскидывал голову и отходил в сторону. Но никогда не ревел!.. Много лет спустя, когда ветеран прощался с сыном, оставляя его одного в Париже, старику показалось, что глаза шевалье увлажнились… Однако юноша не уронил ни слезинки! Когда Жану, безумно любящему Лоизу, сообщили, что обожаемая девушка должна выйти замуж за другого, он не разрыдался!

Ощущая, как льются на его поседевшую голову обжигающие слезы сына, отец испытал настоящее потрясение.

— Мальчик мой, — негромко промолвил он, — дорогой мой сын, я не знаю, как тебя приободрить… Тебе сейчас так больно! Тебе, столь юному, храброму и прекрасному! О если бы я мог принять смерть дважды — за тебя и за себя… Но увы!.. Этим подлецам нужен ты! Они и меня поймали, чтобы добраться до тебя… Так рыдай же, мой милый, оплакивай свою погибшую жизнь!

— Ах, батюшка, любимый батюшка, вы заблуждаетесь… Я без страха пойду на смерть, не опозорив имени Пардальянов.

— Ты грустишь о Лоизе?

— Нет… Сердце Лоизы принадлежит мне, я в этом не сомневаюсь… И эта вера дарит мне неземное счастье… Оно будет со мной до самого конца… Извините меня за миг малодушия: не станем больше вспоминать о нем… Нам нельзя растрачивать силы попусту…

От волнения у Жана сдавило горло, и он не смог продолжать…

Ветеран же резко поднялся на ноги и нервно забегал по мрачной темнице.

— Ах, шевалье! — бормотал он. — Какой же я идиот! Сам полез в ловушку! Если бы я был сейчас свободен, то спалил бы весь Париж, но вызволил бы тебя из тюрьмы!

И Пардальян-старший поведал сыну о своей вылазке в особняк Данвиля, а Жан рассказал о том, как его схватили у монастыря. Потом измученный шевалье забылся сном и продремал несколько часов.

Когда он пробудился, сквозь зарешеченное оконце уже виднелось посветлевшее небо. Первым делом Жан тщательно обследовал это крошечное отверстие, а также дверь. Отец не мешал сыну, снисходительно покачивая головой. Шевалье завершил осмотр и взглянул на Пардальяна-старшего.

— Все это я уже проделал в первый день, — заметил старик. — И вот что я тебе скажу: допустим, нам удастся взломать дверь (для этого потребуется недели две работы), мы выберемся из камеры и попадем в коридор. Оттуда только один выход, и его охраняет три десятка солдат с аркебузами…

— Какая разница, отец!.. Лучше погибнуть от выстрела…

— Ты прав, но у нас в запасе только четыре дня, а с этой дверью даже с инструментами не справиться и за неделю!.. Кроме того, услышав шум, примчится часовой, и тогда нам крышка!..

— А окно? — деловито спросил шевалье.

— Посмотри сам. Нужно извлечь пару-тройку крепко сцементированных каменных глыб, чтоб добраться до решетки. А потом еще выломать железные прутья… И что в результате? Вылезем во двор, где полным-полно солдат…

— Значит, никакой надежды?

— Бежать, во всяком случае, отсюда невозможно. А надежда у нас осталась одна: даст Бог, погибнем без особых мучений и примем смерть достойно…

Дорогой читатель! Прежде чем покинуть Тампль, заглянем к коменданту Монлюку, о котором мы уже упоминали. Отправив шевалье в камеру и распрощавшись с Моревером, Монлюк поспешил в собственные покои. Приезд Моревера оторвал коменданта от обеда, и теперь Монлюк с удовольствием вернулся к трапезе.

— Пить! — прорычал он, плюхнувшись в резное кресло.

Столовая в жилище коменданта была просторной и красиво обставленной. Дубовый стол, кувшины из полированного олова, расписная посуда, серебряные светильники — все это придавало комнате сходство с залом в доме богатого горожанина. Но в квартире коменданта царил страшный беспорядок. Горы грязных тарелок, закапанная воском мебель, пятна на скатерти, паутина в каждом углу…

Стол в центре комнаты ломился от блюд с жареным мясом и множества бутылок. Кроме того, там находилось три прибора — один для коменданта и два для молодых особ, ожидавших возвращения Монлюка. При появлении коменданта обе дамы торопливо наполнили стаканы.

Полураздетые красотки с растрепавшимися волосами и сильно накрашенными лицами даже не делали попыток зашнуровать свои корсажи. Обе девицы были весьма недурны собой, но порок уже наложил отпечаток на весь их облик. Эти крепкие и отнюдь не худенькие дамочки были как раз во вкусе Монлюка — одна рыженькая, другая брюнетка. Обе зарабатывали на жизнь, без устали торгуя своим телом.

Первую так и звали Руссотта-Рыжая, вторая именовалась Пакеттой. Обе не отличались умом, были покладисты, безобидны, не слишком высоко ценили свои истасканные прелести и с готовностью соглашались на все.

Монлюк одним глотком осушил громадный бокал и вновь гаркнул:

— Пить! У меня во рту пересохло!

— Это от окорока, — предположила Руссотта-Рыжая.

— Да нет, по-моему, козлятина была слишком острой, — живо откликнулась Пакетта.

— Уж не знаю, почему, птички мои, но меня мучает жажда! Жажда вина и женской ласки!

— Так утолите же ее, монсеньор!

И красотки, взяв по бутылке, перелили с двух сторон их содержимое в гигантский бокал.

Вскоре трапеза превратилась в настоящую оргию; впрочем, ничего другого ее участники и не ожидали. Когда Моревер привез Пардальяна, Монлюк уже был навеселе. Теперь же он напился до одурения. Его пьяные гостьи вытворяли что-то непотребное. Они сбросили с себя легкие платья и носились по комнате голышом, а Монлюк, изображая фавна, ловил их и таскал на руках, усадив Пакетту на правое плечо, а Руссотту — на левое. Затем он принялся подкидывать их вверх… Девицы хохотали, хотя уже были в синяках, а у Руссотты хлынула носом кровь. Комендант резвился, как молодой жеребей. Он вдруг решил затеять с красотками борьбу.

— Если вы победите, — вопил он, — я устрою вам роскошный праздник. Даже королева-мать позеленеет от зависти!

Дамы повисли на обнаженном гиганте. Три голых тела сплелись в бесстыдных объятиях. Наконец великан разрешил девицам повалить себя: те немедленно исцеловали, искусали, защекотали и зацарапали его.

— А где же награда?! — заверещала Пакетта.

— Вы нам давно сулили красивые бусы!

— Нет, птички, вы увидите кое-что получше…

— Может, тот синий кушак с золотой отделкой?

— Нет, лапочки мои… Я вас в такое место отведу…

— К комедиантам, представление глядеть! — завизжали обрадованные дамы.

— Нет… Вы сможете наблюдать за пытками!

Руссотта и Пакетта мигом протрезвели и испуганно покосились друг на друга.

Монлюк с грохотом опустил на стол кулак, повалив светильник.

— Полюбуетесь пытками… Все разглядите: и дыбу, и иголки, которые под ногти всаживают… Клянусь святым Марком, отличное будет развлечение! Палач ждет двоих и, не сомневайтесь, живыми он их не отпустит.

— А в чем их вина? — поинтересовалась Пакетта.

— Да кто их знает…

— А сколько им лет?

— Один старик — господин де Пардальян, а второй — совсем мальчишка, его сын.

Красотки незаметно перекрестились.

— И когда же их будут пытать, монсеньор?

— Когда? Сейчас соображу…

Пьяный гигант постарался сосредоточиться. И тут до него наконец дошло, что из-за своей дурацкой идеи он может лишиться не только службы, но и свободы!.. И в этот момент коменданта осенило. Вспомнив, что дознание назначено на субботу, Монлюк решительно сказал:

— В воскресенье, птички мои! Не опаздывайте… Допрос начнется рано утром…

Глава 15

КОРОЛЕВА МАРГО

В тот понедельник, восемнадцатого августа 1572 года, все колокола собора Парижской Богоматери зазвонили в восемь утра. Через несколько минут им уже вторили колокола окрестных храмов. Чистый воздух прекрасного летнего утра наполнился громкими ликующими звуками.

На парижские улицы высыпало множество возбужденных людей: уважаемые горожане и жалкие бедняки поспешно выходили из своих домов, женщины волокли за собой детишек, вцепившихся в материнские юбки, разносчики бойко торговали освежающими напитками, вафлями, пирожками, теплыми пончиками и прочими сладостями, которые шли нарасхват.

Повсюду слышались громкие голоса, взрывы хохота, насмешливые выкрики. Этот шум создавал атмосферу радостного оживления. Но было в нем что-то недоброе, и ухмылки на лицах горожан казались зловещими.

Чем пристальнее сторонний наблюдатель всматривался в толпу, тем сильнее ощущал скрытую опасность: немало парижан щеголяло почему-то не в нарядной одежде из добротного сукна, а в кожаных куртках или металлических кольчугах; некоторые вооружились протазанами, другие сжимали в руках аркебузы.

В тот день в соборе Парижской Богоматери Генрих Наварский должен был вступить в брак с Маргаритой Французской, Которую ее брат, король Карл IX уже прозвал королевой Марго.

Четыре роты гвардейцев еще с ночи оцепили собор и перекрыли все подходы к широким ступеням лестницы, поднимавшейся к центральным дверям. Стражники с пиками и аркебузами выстроились в два ряда от паперти храма до самых ворот Лувра.

Горожане спешили к собору, где уже волновалось людское море. Задние напирали на передних, стараясь протолкаться, их отшвыривали, то и дело возникали ссоры и перепалки, не утихала брань, раздавались проклятия.

Но порой толпа затихала, и грозное молчание тяжко висело над площадью. Затем людское скопище внезапно вновь приходило в движение, слышались крики и женский визг. Разумеется, тут были сплетницы, бурно обсуждавшие платье, в котором пойдет под венец мадам Маргарита: говорят, оно великолепно… А как роскошны парадные экипажи… Однако большинство собравшихся занимало совсем другое. Горожан волновал важнейший вопрос…

До хрипоты, ругаясь и божась, спорили они о том, переступит ли король Наваррский со своими приближенными, гнусными еретиками, порог католического собора. Некоторые утверждали, что Беарнец будет вынужден войти, если хочет обвенчаться, но большая часть парижан считала, что гугенот не решится появиться в святом храме. А если так, его нужно втолкнуть туда насильно, чтобы он покаялся там в своих грехах.

Многие рассказывали о великом чуде, явленном вчера Господом. Тысячи людей клялись, что собственными глазами видели котел, наполненный кровью… Кровью Христовой… А кое-кто и сам присутствовал при превращении воды в кровь!.. Некоторые сподобились коснуться руки святого, монаха Любена. Очевидцы яростно божились и крестились. Все сходились в одном: Господь жаждет крови еретиков.

Так была настроена чернь, когда грохнули выстрелы дворцовых пушек Лувра. И тут будто рябь пробежала по людскому морю от собора до прилегающих переулков: все завертели головами, дико завизжала какая-то женщина, и мрачное ворчание превратилось в грозный вопль:

— Да здравствует месса! Смерть еретикам!

Гвардейцы немедленно сомкнулись, им на подмогу поспешили новые роты, и теперь уже по обеим сторонам прохода выстроилось четыре ряда вооруженных до зубов солдат.

А чернь бесновалась и орала, хотя понятно было, что гугеноты находятся под надежной защитой. Но было понятно и то, что ловко разожженный гнев толпы может превратить чернь в сокрушительную силу — и не приведи Господь выпустить эту силу из-под контроля.

Действия гвардейцев, оградивших гугенотов от ярости фанатиков, привели толпу в неистовство; люди недовольно зароптали и принялись поносить государя, поддерживающего еретиков:

— Предводитель! Нам нужен предводитель!

И мужчины на площади, потрясая оружием, подхватили этот призыв, который передавался из уст в уста.

— Гиз! Гиз — наш вождь! Да здравствует месса! Смерть гугенотам!

Но вдруг вопли стихли: двадцать четыре герольда в великолепных костюмах с золотой отделкой и вышитыми на груди королевскими гербами, верхом на лошадях, покрытых длинными развевающимися попонами, подъехали в шесть рядов к храму и, вскинув руки, громко затрубили в фанфары.

— Вот они! Едут! Едут! — восторженно заорала толпа; похоже, на смену злобе пришло любопытство.

Появление королевской процессии, торжественной и блистательной, даже встретили рукоплесканиями.

Вслед за герольдами появился отряд конных гвардейцев, которым командовал де Коссен: высоченные, как на подбор, верховые гарцевали на огромных нормандских скакунах; солнце отражалось в начищенных латах и дорогих украшениях. За гвардейцами ехал на лошади главный церемониймейстер; его коня вели под уздцы двое слуг. Затем показалась свита короля Карла IX, состоявшая из ста знатных дворян.

Но вот народ на площади перед храмом затих, а на прилегающих улицах раздались крики: люди увидели экипаж монарха. Карл IX кутался в парадный плащ, однако короля трясло: перед самым началом церемонии у него случился припадок. Щеки Карла поражали желтизной, а взгляд все еще пугал безумием. Появление государя не вызвало взрыва ликования; люди смотрели на него скорее с настороженностью. Вместе с Карлом в экипаже находился белый как мел, но расточающий улыбки Генрих Наваррский; он нервно косился на толпу и замечал тысячи злых, угрюмых лиц.

За королем в громадном вызолоченном экипаже, в который была впряжена восьмерка белоснежных коней, следовали Екатерина Медичи и ее дочь, Маргарита Французская. Королева-мать, с ног до головы увешанная драгоценностями, похожая в тяжелом шелковом наряде на каменное изваяние, казалась холодной как мрамор, и чрезвычайно надменной. Предстоящая свадьба, похоже, совсем не радовала ее. Возле матери сидела прекрасная и бестрепетная принцесса Маргарита; ее губы кривились порой в насмешливой улыбке.

Екатерина выглядывала из правого окна; именно с этой стороны доносились особенно громкие вопли:

— Да здравствует месса! Да здравствует королева и святая вера!

Маргарита смотрела налево и равнодушно выслушивала ехидные замечания, которые выкрикивали собравшиеся.

— Эй, мадам, — нагло спросила какая-то девица, — а ваш женишок-то хоть причащается?

Все вокруг расхохотались, но мимо смеявшихся уже проезжали одна за другой двадцать четыре кареты, в которых находились принцы и принцессы крови, то есть герцог Анжуйский, герцог Алансонский, вторая дочь Екатерины герцогиня Лотарингская и их придворные. За ними ехали вельможи, чье появление толпа встретила приветственными криками. Это были герцог Гиз, маршал де Таванн, маршал де Данвиль, герцог д'Омаль, господин Гуде, канцлер де Бираг, герцог де Невер и целая толпа придворных — все в великолепных нарядах, поражавших немыслимой роскошью: белые перья, бриллиантовые и рубиновые аграфы, сверкающие ожерелья, блестящий атлас, шпаги, усыпанные драгоценностями… Зеваки вопили от восторга!

Но тотчас же возобновились крики:

— В собор! Еретиков — в собор! Да здравствует месса!

Появились кареты гугенотов. Протестанты тоже были в парадных костюмах, но выглядели гораздо скромнее католиков.

Неизвестно, по чьей воле гугеноты оказались в конце кортежа, но то, что их так явно отделили от католиков, заставив ехать сзади (только Колиньи и принц Конде по своему высокому положению занимали места в начале процессии), порадовало чернь, предположившую, что гугенотов хотели откровенно оскорбить.

Но гугенотские вельможи проехали гордо и спокойно, не снисходя до ответов на шутки и оскорбления.

У главного портала собора королей, королеву-мать и принцессу ожидали архиепископы и весь капитул собора Парижской Богоматери. Кареты подъезжали, и гости проходили в храм. А у самого подножия главной лестницы столпилось человек двести-триста; среди них были как всегда неразлучные Крюсе, Пезу и Кервье.

Карл IX и Генрих Беарнский вошли в собор, перед ними шествовал главный церемониймейстер и двенадцать герольдов с фанфарами в руках. Навстречу королям выступил монах Сальвиати, специальный посланник папы римского. Монах, склонившись, подал Карлу святую воду в золотом сосуде, привезенную специально из Рима, из кропильницы собора Святого Петра. Карл омочил пальцы в сосуде, а затем подошел и к кропильнице собора Парижской Богоматери. Король осенил себя крестным знамением и искоса взглянул на Генриха Наваррского.

Глава гугенотов догадался, почему на него устремлены все взоры: ждали, перекрестится или нет проклятый еретик.

— Дорогой кузен, — обратился Генрих к Карлу, — сколько епископов собралось! Брак, освещенный столькими святыми людьми, не может не быть счастливым.

Говоря это, хитрый гасконец оживленно жестикулировал рукой. Не приглядываясь, можно было допустить, что он вроде бы и перекрестился. Карл слабо улыбнулся и направился к своему креслу.

Понемногу огромный неф собора заполнялся. Сияли тысячи свечей, переливались дорогие ткани, которыми были завешаны стены, звенели колокола, гремели фанфары — собор Парижской Богоматери являл собой зрелище немыслимого великолепия.

Гугенотские вельможи, прибывая к храму, останавливались у большого портала, но внутрь не входили. Человек семьсот гугенотов собралось у входа. Они спокойно беседовали, казалось, не обращая внимания на проклятия и оскорбления толпы.

— В собор! Еретиков — в собор! — орал Пезу.

— Святотатцы не хотят входить в храм! — поддержал его Керьвье.

— Не хотят — силой втащим! — вторил Крюсе.

Толпа парижан стояла у самой лестницы, а теснившиеся в задних рядах, не имея возможности наблюдать за происходящим, в возбуждении вопили:

— Да здравствует месса! Еретики присутствуют на мессе!

Однако в храм за королем Наваррским последовало только трое гугенотов. Одним из них был адмирал Колиньи, который, не таясь, во всеуслышание заявил:

— Тут тоже можно сражаться, как и в любом помещении.

Старый воин вошел в собор с гордо поднятой головой и встал рядом с королем Наваррским, словно действительно собираясь вступить в сражение.

Вторым был юный принц Конде; он приблизился к Генриху Наваррскому и шепнул ему на ухо:

— Я поклялся вашей покойной матушке, что всегда буду рядом с вами: и на улицах города, и в залах дворца, и на поле брани.

Третьим же был Марийяк. Его волновало лишь одно: два дня назад, демонстрируя свою благосклонность, королева-мать милостиво предоставила Алисе де Люс место в своей свите; значит, Алиса должна сейчас находиться в храме. Чтобы встретиться с любимой, Деодат, не раздумывая, спустился бы даже в преисподнюю; потому он поспешил в собор. Здесь Марийяк и в самом деле увидел свою суженую: в белоснежном платье, бледная, с опущенными ресницами, она замерла недалеко от Екатерины Медичи.

«О чем она размышляет?» — спрашивал себя Марийяк, не сводя с невесты восхищенных глаз.

А Алиса размышляла вот о чем:

«Нынче вечером! Уже нынче вечером роковой документ будет в моих руках! Королева не сможет больше помыкать мной! Я вырвусь на свободу… Наконец-то вырвусь на свободу! Завтра же мы покинем Париж, и я все-таки узнаю, что такое счастье!»

Увы! В то утро, трепеща от радостного волнения, предвкушая восторги пылкой страсти, Алиса ни разу не подумала о бедном брошенном малыше, о своем ребенке Жаке Клемане.

Екатерина Медичи восседала слева от главного алтаря. Ее кресло было немного ниже королевского трона, который занимал ее сын. Возле королевы, на стульчиках с синей бархатной обивкой, расшитой лилиями, устроились ее любимые придворные дамы. За креслом Екатерины, почти невидимый за занавесом из дорогой ткани, замер в полутьме монах Сальвиати, присланный в Париж папой римским. Склонив голову, монах прислушивался к словам королевы-матери, хотя со стороны могло показаться, что та целиком поглощена молитвой.

Не поднимая глаз и почти не размыкая губ, Екатерина шептала:

— Вы нынче же отправитесь в путь.

— А что мне рассказать Его Святейшеству? Что вы заключили мир с еретиками? Это я должен ему передать?

— Вы привезете святому отцу известие о смерти адмирала Колиньи! — промолвила Екатерина.

— О смерти Колиньи? — удивился Сальвиати. — Но он же жив! И стоит недалеко от нас. Надменен, как обычно…

— Когда вы доберетесь до Рима?

— Через десять дней, Ваше Величество, если меня будет подгонять мысль о важных новостях…

— Адмирал погибнет через пять дней.

— А доказательства? — бесцеремонно поинтересовался монах.

— Доказательством послужит голова Колиньи; скоро вы получите ее от меня, — хладнокровно заявила Екатерина.

Даже жестокий Сальвиати затрепетал при этих словах. А Екатерина продолжала:

— Сообщите Его Святейшеству, что адмирал погиб и что Париж полностью очищен от еретиков…

— Но Ваше Величество!

— Заверите святого отца, что во Франции вообще не осталось гугенотов, — мрачно завершила беседу королева.

Она подняла глаза, преклонила колена, опустившись на низенькую скамеечку, и начала молиться. Белый как полотно, Сальвиати тихо скрылся в нише.

Никто не обратил внимания на этот разговор; только одна особа, занятая, казалось бы, самыми возвышенными мыслями, осторожно оглядывая храм, заметила, что случилось.

Этой особой была счастливая невеста, старшая дочь Екатерины Медичи и сестра Карла IX, принцесса Маргарита.

Маргарита ни в чем не походила на свою мать: прекрасно образованная, совершенно лишенная лицемерия и ханжества, способная поддерживать неглупую беседу на латыни и даже на греческом, эта молодая дама была явно нетипичной представительницей женщин своей эпохи. Она обожала изящную словесность и не служила образцом высокой нравственности. Жестокость и убийства пугали ее, а страшные картины кровавых сражений вызывали отвращение. Разумеется, Маргарите можно было поставить в вину то, что девичья непорочность казалась ей смешной глупостью, однако, даже распутничая, принцесса умудрялась сохранять изысканность в речах и манерах. Уже одно это во многом искупало ее очаровательное бесстыдство…

Еще утром, до того, как отправиться в собор, появившийся в Лувре Колиньи сказал Карлу IX:

— Ваше Величество, нынче — замечательный день и для короля Наваррского, и для всех его единоверцев.

— Естественно, — мгновенно откликнулся король, — ведь теперь моя сестра будет принадлежать кузену Генриху, а, стало быть, и всем гугенотам Франции.

Эту фразу, доказывающую, какого мнения был Карл о целомудренности собственной сестрицы, конечно же, немедленно передали Маргарите. Но принцесса лишь мило рассмеялась в ответ:

— Да? Мой венценосный брат изволил выразиться именно так? Ну что ж, я приму к сведению его пожелание и постараюсь порадовать каждого гугенота в королевстве.

И вот в соборе зоркие глаза Маргариты увидели, что во время торжественной церемонии королева о чем-то шепталась с посланником папы. Опустившись на колени вместе с Генрихом Наваррским, принцесса незаметно толкнула жениха локтем в бок.

Замерший на коленях Генрих слегка побледнел, однако не перестал улыбаться — весело и чуть насмешливо. Он тоже незаметно поглядывал вокруг. А над головами новобрачных бубнил епископ…

— Государь и муж мой, — тихо промолвила Маргарита, — вы заметили, как моя матушка разговаривала с преподобным Сальвиати?

Генрих, который, казалось, с трепетом внимал словам епископа, негромко произнес:

— Нет, мадам, я не уловил этого, но у вас, как мне известно, превосходное зрение, и я рассчитываю, что вы поделитесь со мной своими наблюдениями.

— В моих наблюдениях мало веселого.

— Неужели вас что-то пугает, дорогая? — с легким ехидством поинтересовался Беарнец.

— Отнюдь, сударь, но разве вы ничего не ощущаете?

— Ощущаю. Запах ладана.

— Да нет… Скорее — запах пороха.

Генрих покосился на свою жену; до него, похоже, дошло, что она имела в виду. Он низко опустил голову, будто погружаясь в молитву, и теперь уже проговорил серьезным тоном:

— Мадам, могу ли я быть с вами откровенным? Признайтесь честно: могу я доверять вам? Поймите, я все время чего-то опасаюсь… Есть в этих торжествах что-то зловещее… Мадам, действительно ли вы мне друг? Вы искренни со мной, Маргарита?

— Да, государь, мой муж, — твердо ответила принцесса. — Прошу вас, не отходите от меня ни на шаг, пока мы не уедем из Парижа… Но как только мы покинем столицу, — лукаво улыбнулась новобрачная, — я верну вам свободу… И вы сможете располагать собой по собственному усмотрению… И днем, и ночью!

Генрих Наваррский воспрял духом и любезно заметил:

— Мадам, я и правда начинаю страшиться… Страшиться лишь одного…

— Чего же, сударь?

— Того, что вы очаруете меня…

Маргарита бросила на Генриха лукавый взгляд:

— Давайте условимся, дражайший муж мой: все те дни, что мы проведем в Лувре, вы обещаете быть образцом супружеской верности.

— Мадам, вы восхитительны, — нисколько не лицемеря, прошептал король Наваррский.

Так беседовали новобрачные во время венчания.

Но вот церемония подошла к концу. Кардиналы, епископы, архиепископы, капитул собора Парижской Богоматери в полном составе, священнослужители в облачениях, сиявших золотом, в высоких митрах, с посохами в руках направились к выходу под звуки песнопения «Те Deum». Король Наваррский вывел из собора молодую королеву своей страны; Екатерина Медичи, Карл IX, принцы и принцессы, прошествовали вдоль рядов придворных кавалеров и дам, замерших в своих громоздких шелковых платьях. Опять громко зазвучали фанфары, зазвонили колокола. Грянули пушки, заорал народ на площади, и под этот рев, в котором слились приветствия, ругательства и грубая брань, процессия проследовала назад в Лувр.

Во дворце тут же начался праздник, однако Маргарита, выслушав поздравления и пожелания от придворных, быстро увела мужа в свои апартаменты.

— Ваше Величество, — заявила она ему, — мы — в моей опочивальне. Как видите, я велела принести для вас второе ложе. Пока вы будете ночевать в этой комнате, вам нечего бояться.

— Клянусь Богом, мадам! — вскричал Генрих. — Вы что-то знаете!

— Ничего определенного мне неизвестно, — решительно произнесла Маргарита. — Я твердо уверена лишь в одном: это — мои покои, и даже король не переступит их порога без моего позволения.

Новобрачный погрузился в мрачные размышления… Похоже, Маргарита все-таки что-то знает. Да, пожалуй это так…

«Меня-то принцесса спасет, а вот кто поможет моим друзьям?» — пронеслось в голове у Генриха Беарнского.

Но вслух король Наваррский не сказал ничего. Он решил, что, в конце концов, никакой непосредственной опасности пока нет; у гугенотов еще есть время. Нужно встретиться с верными соратниками — с Колиньи, Конде, Марийяком — и обсудить положение… «А там — посмотрим…» — заключил Беарнец.

— Ваше Величество, нам нужно идти, — заторопила его Марго. — Мне не хотелось бы, чтобы кто-то обратил внимание на наше отсутствие. А что, если решат, будто мы разговариваем о любви…

— Тогда как мы разговариваем о смерти, — усмехнулся Генрих Наваррский.

Бледные и взволнованные молодожены в молчании поспешили в парадный зал, а под окнами дворца бесновалась чернь. Слышались вопли:

— Да здравствует месса!

— Кто бы мог подумать, — улыбнулся король Наваррский, пряча под маской легкомысленной любезности растущее беспокойство, — я первый раз в жизни вошел в католический храм — и вышел оттуда с самой мудрой и красивой женщиной Франции.

И он пристально посмотрел на жену:

— Как вы полагаете, дорогая, с чем же я выйду, если снова отправлюсь туда?

— Трудно сказать, — вымолвила Марго, встретившись с Генрихом взглядом.

И добавила про себя:

«Может, выйдешь с ножом меж ребер… А может, с короной Франции на голове…»

Глава 16

ЛЕТУЧИЙ ОТРЯД КОРОЛЕВЫ-МАТЕРИ

Улицы вокруг дворца были забиты народом. Ничто уже не сдерживало его ярость: бедняки и богачи вопили с таким неистовством, что караульные у городских застав на всякий случай заперли ворота. Лишь Богу ведомо, что могло произойти в тот день, если бы не внезапная перемена погоды: небо вдруг потемнело, засверкали молнии — и хлынувший дождь разогнал возбужденных людей по домам. Но две-три тысячи отчаянных фанатиков, не обращая внимания на ливень, по-прежнему кричали во все горло:

— Да здравствует месса! Да здравствует месса!

Гугеноты, собравшиеся в Лувре, не слишком волновались; слыша этот рев: ведь их пригласил к себе сам король Франции. Дворяне-протестанты даже не могли себе вообразить, что монарх способен пренебречь законами гостеприимства и разрешить, чтобы кто-то причинил зло людям, которых он принимал под своим кровом. Кроме того, гугеноты думали, что сумеют дать фанатикам достойный отпор, а если будет нужно, то и оградить от опасности государя. Многие протестанты понимали, что на них натравливает чернь герцог де Гиз. И если дело дойдет до того, что Гиз, окончательно лишившись рассудка, рискнет выступить против Карла IX, гугеноты поддержат законного государя и не позволят самозванцу захватить французский трон.

Но на улице гремели и другие призывы; к ним с довольной улыбкой прислушивалась королева. Выбрав удобный момент, она потянула короля Карла на балкон, заявив:

— Ваше Величество, поприветствуйте своих верных подданных; они мечтают увидеть вас.

Карл IX шагнул на балкон; заметив короля, чернь взвыла, и в этом вое Карл разобрал:

— Слава герцогу де Гизу! Слава нашему предводителю! Долой еретиков!..

— Вы понимаете, что происходит, сир? — негромко произнесла Екатерина, приблизившись к сыну. — Срочно нужно что-то предпринять — или Гиз воспользуется ситуацией.

Карл IX трясся от страха и гнева. Его глаза дико загорелись, он отпрянул от края балкона, поспешил в зал и сразу же увидел там Генриха де Гиза, который как раз в эту минуту мило разговаривал с адмиралом Колиньи. Карл вперил в собеседников сумасшедший взгляд и вдруг громко рассмеялся: от ужасного хохота его тело содрогалось, будто в жутких конвульсиях.

А Екатерина Медичи неторопливо пошла прочь. Она двигалась по залу с улыбкой на невозмутимом лице, и гости низко кланялись королеве-матери. Она была бледнее, чем всегда, и казалось, что по залу проплывает изваяние с головой и руками из слоновой кости. Она замедлила шаг возле одной из своих придворных дам, шепнула ей несколько слов и заскользила дальше. Затем королева отдала краткие распоряжения еще двум-трем девушкам. После этого Екатерина отправилась в свои апартаменты; за ней побежали четыре фрейлины, весь вечер неотступно следовавшие за королевой. Среди них была и Алиса де Люс.

Екатерина вошла в свой огромный роскошный кабинет. Жестом она пригласила туда и Алису. Королева опустилась в большое кресло, фрейлина подставила ей под ноги скамеечку с бархатной обивкой.

— Милая моя, — сказала Екатерина Алисе, — отныне вам больше не придется покидать Лувр, вернее — покидать меня…

— Но, Ваше Величество…

— Знаю, знаю, сегодня в восемь у вас свидание с графом де Марийяком…

Алиса ошеломленно уставилась на королеву, но та только усмехнулась.

— Мне же всегда все известно, — спокойно заявила она. — И если уж мы скоро распрощаемся, признаюсь вам: это Лаура сообщала мне о каждом вашем шаге. Да-да, ваша старая верная Лаура, от которой вы ничего не скрывали, постоянно доносила мне обо всем, что вы говорите и делаете… Советую вам, Алиса, лучше выбирать себе друзей.

Потрясенная Алиса застыла, ощущая, что ее душу опять сковывает страх.

— Эта Лаура — мерзкая женщина, выгоните ее, — продолжала Екатерина. — Но вернемся к графу де Марийяку. Я знаю, что вы встречаетесь с ним ровно в восемь. Несчастный молодой человек!.. Он, разумеется, открыл вам секрет, хотя я и велела ему молчать… Граф отведет вас в храм Сен-Жермен-Л'Озеруа… Думаю, вы понимаете, зачем?

— Нет, мадам, — пробормотала Алиса.

— Вы наивны, как ребенок! Я полагала, вы сообразите… Да будет вам известно: я все подготовила к вашей свадьбе… Вас с графом обвенчают нынче ночью…

Щеки бедной фрейлины стали пунцовыми. Ее сердце бешено колотилось, на ресницах заблестели слезы.

— Но та бумага, Ваше Величество, — пролепетала она.

— Бумага? А что?

— Вы же сказали, что отдадите мне ее сегодня вечером, — прошептала несчастная, дрожа и уповая на чудо.

— Вам вручит ее Панигарола… Я вернула ему ваше признание! Ведь он все простил вам! Так вот… В одиннадцать часов вы увидитесь с маркизом, а в двенадцать появится Марийяк, я его уже уведомила…

Алисе едва не стало дурно. В глазах у нее потемнело. При мысли о том, что королева может свести Панигаролу и Марийяка в одном месте, бедная фрейлина чуть не потеряла сознание. Удастся ли быстро спровадить монаха? И знает ли он, что Алиса выходит замуж за графа? Неужели маркиз будет столь милосерден и прекратит преследовать Алису?

— Где же ваша благодарность? — ласково осведомилась королева.

— О, извините меня, мадам… Я сама не своя… от радости… и от ужаса.

— От ужаса? А, понимаю, вы опасаетесь, что соперники увидят друг друга, и маркиз откроет графу вашу тайну… Не волнуйтесь, я все продумала, они не встретятся.

— О, Ваше Величество! — пылко вскричала Алиса, розовея от счастья. — Вы возвращаете меня к жизни — и жизнь моя принадлежит вам!

— Нет, вы и правда настоящий ребенок! Сохраните свою жизнь для себя!.. Однако это еще не все, Алиса… Я была с вами абсолютно откровенна… Хочу верить, что и вы тоже…

— Что вас интересует, мадам? Я ничего не скрою от вас?

— Расскажите мне о ваших планах… Я говорю не только о завтрашнем дне… Вы намерены жить в Париже или покинете столицу?

Алиса решила, что разгадала причину любопытства своей госпожи. Ведь граф де Марийяк — сын королевы! Фрейлина узнала это еще тогда, когда подслушала в Сен-Жермене беседу Жанны д'Альбре и Деодата. Ни одному человеку не доверила Алиса этой тайны. Молодая женщина не сомневалась: как только королеве станет известно, кто такой Марийяк, она тут же подошлет к нему убийц, чтобы уничтожить живое доказательство своего давнего греха… Теперь же Алиса подумала, что Екатерина, видимо, знает о сыне; а раз так, им нужно срочно уезжать из Парижа; жить в одном городе с королевой слишком опасно. Разумеется, Екатерина надеется, что Алиса убедит Марийяка поселиться где-нибудь в глуши… Только поэтому королева и позволяет им пожениться, поэтому и свадьба будет ночью…

Вслух же Алиса промолвила:

— Мадам, как раз этим вечером мы с графом собирались поговорить о будущем, но в любом случае я выполню пожелания Вашего Величества.

— Какие пожелания? Вы совершенно свободны… И все же — о чем бы вы попросили графа?

— Мадам, королева повелела мне быть откровенной, и я отвечу вам честно: я очень хочу отправиться в провинцию. Верю, что вы не рассердитесь на меня…

Алисе показалось, что Екатерина повеселела.

— Значит, вы покидаете Париж, — кивнула королева. — И когда же?

— Если можно — то сразу после венчания!

Екатерина на миг погрузилась в размышления. Возможно, она заколебалась, решив, что графа де Марийяка пока не нужно убивать?..

— После венчания, — задумчиво проговорила королева, — у храма Сен-Жермен-Л'Озеруа вас будет ждать экипаж. Я уже распорядилась: караул заставы Бюси распахнет перед вами ворота и не будет задерживать вас в городе. Вы немедленно поедете в Лион, а оттуда — в Италию. Немного поживете во Флоренции, где и получите мои дальнейшие инструкции. Даете слово, что послушаетесь меня?

— Да, Ваше Величество! — вскричала Алиса, падая на колени.

— Отлично… А если графу… вашему мужу захочется когда-нибудь снова увидеть Францию, вы удержите его в Италии. Клянетесь? Если же он будет настаивать на своем, вы сообщите об этом мне. Хорошо?

— Мадам, никогда больше не появимся во Франции!

— Замечательно. Поднимитесь же, дочь моя! В экипаже вы обнаружите мой свадебный подарок, кроме того, во Флоренции в вашем распоряжении будет одна из моих вилл… Не нужно благодарить меня: вы много помогали мне и заслужили награду.

Из глаз Алисы хлынули слезы.

— О, мадам, я с радостью убежала бы из Парижа пешком, без денег, оставив здесь все мое имущество… Извините, Ваше Величество, но я была в этом городе так несчастна!..

— А теперь, Алиса, сосредоточьтесь… Я хочу поговорить с вами о чрезвычайно серьезных вещах… Вы убедитесь, милая, сколь велико мое доверие к вам…

— Секреты Вашего Величества для меня святы.

Не спуская пристального взгляда с лица фрейлины, королева мрачно заявила:

— На совести моей лежит тяжкий грех…

Алиса почтительно внимала, однако услышанное не изумило ее.

— Да, — вздохнула Екатерина, — я проявила преступную слабость — но не как королева, а как женщина. Алиса, я открою вам свою страшную тайну, и вы поймете, насколько я доверяю вам: кроме Генриха, Карла и Франциска у меня есть еще один сын…

Алиса спокойно выслушала признание королевы. Возможно, она совершила роковую ошибку, прикидываясь абсолютно бесстрастной? Возможно, ей надо было разыграть изумление и сомнение? А королева, не сводя с Алисы глаз, произнесла:

— Я — мать четверых сыновей, но четвертого нет рядом со мной.

Алиса наконец осмелилась проявить чувства и ошеломленно вскричала:

— Не может быть, мадам! Стало быть, один из ваших детей с рождения был отлучен от королевской семьи?..

Этот возглас казался столь искренним, что почти обманул Екатерину.

— Вы не совсем понимаете, — покачала головой королева. — Я — действительно мать этого юноши, но отец его — не покойный король…

— Ваше Величество, — пробормотала Алиса, — ваши слова страшат меня…

— Вы говорите — страшат?.. Да, вы правы… Вообразите себе, что кому-то вдруг станет известно: великая Екатерина запятнала свою честь прелюбодеянием! Подумайте только: на свете есть человек, который всегда может прийти в Лувр и потребовать то, что принадлежит ему по праву… хотя бы — материнской нежности… О, это ужасно!.. Даже вас это испугало, не так ли?

— Мадам! — пролепетала трепещущая фрейлина. — Я даже подумать не смею ни о чем подобном!

Екатерина резко поднялась на ноги.

— А ведь такой человек существует! — прошипела она. — Да, Алиса, я все время нахожусь в страшной опасности. И я расскажу тебе, почему вижу в Марийяке своего смертельного врага, почему постоянно шпионила за ним, почему использовала тебя…

Алиса задрожала. Екатерина ощутила ее волнение, увидела, что фрейлина побелела, как полотно; и королева постаралась сделать все, чтобы вырвать у молодой женщины роковое признание, выведать самые сокровенные ее мысли.

— Алиса, — четко и громко произнесла Екатерина, — существует человек — явное подтверждение моего падения, мой сын… И Марийяк знаком с ним…

— О нет! — в отчаянии воскликнула фрейлина.

— Почему ты так думаешь? Что он рассказывал тебе?

— Ничего, Ваше Величество, заверяю вас, совершенно ничего! У Марийяка нет таких знакомых!

— Ты в этом не сомневаешься?

— Он бы сообщил мне, он ничего от меня не скрывает!

Слова Алисы прозвучали так искренне и правдиво, что Екатерину охватили сомнения. Неспешно усевшись в кресло, она пробормотала:

— Неужели я заблуждаюсь?

Но Екатерина Медичи отлично умела и страстно обожала терзать людей. Она сосредоточилась, напрягла свой острый, безжалостный ум и мгновенно составила новый план допроса.

Королева внезапно промолвила печальным голосом:

— Да, я считала графа де Марийяка своим врагом… Но это — в прошлом… Не надейся, что я примирилась с ним ради тебя… Я хорошо отношусь к тебе, Алиса, но не до такой же степени… Нет, я не гневаюсь больше на графа, так как убедилась: он никогда не выдаст мою тайну, он свято сохранит ее… К тому же ты обещала увезти его из Парижа…

Слушая королеву, Алиса пришла в себя.

«Значит, вот в чем дело! — сообразила она. — Теперь мне все ясно. Екатерине известно, что ее сын жив! Она решила, что Деодат знаком с ним. Потому королева и хочет, чтобы я увезла графа из Франции. Но если бы она поняла, что Деодат и есть ее сын!..»

Увы! В схватке между беспощадной королевой и любящей женщиной победила первая. Она не совершила ни единой ошибки. А Алиса допустила ужасный промах, не задавшись вопросом, почему Екатерина посвятила ее в свою тайну.

А королева ловко закончила разыгранное ею представление. Без особых усилий пустив слезу, она простонала:

— Ах, дочь моя, кто может измерить все глубины материнской души! Мой четвертый сын способен погубить меня, я так старалась вырвать его из своего сердца, но вообрази себе: теперь я готова пожертвовать всем ради одной только встречи с ним… Ради одной только встречи! Ах, тебе не понять меня!

Алиса молчала, испытывая ужасные муки.

«Мне ли не понять ее! — скорбно думала фрейлина. — Ведь я покидаю Париж, оставляя здесь свое дитя…»

А королева говорила сквозь слезы:

— Вот почему я пребываю в вечной печали! Я страшусь своего сына — и обожаю его! Если бы я могла благословить и поцеловать его перед своей кончиной! Я повсюду разыскивала его и до сих пор не потеряла надежды найти…

Казалось, Екатерина уже не замечает Алису. Королева замерла в молитвенной позе, голос ее затих, из груди вырывались рыдания.

— Может ли мать страдать сильнее!.. Всю жизнь я мечтаю прижать к себе свое дитя и никому не имею права довериться… Алиса, ты обязана помочь мне!..

— Но каким образом, Ваше Величество? — тихо спросила фрейлина.

— Слушай! Как бы ты ни разубеждала меня, я уверена: Марийяк знаком с моим сыном. Граф — благородный человек, потому он и не посвятил тебя в эту тайну… Но при мне он однажды обмолвился… Так что теперь я не сомневаюсь: он знает обо всем! И когда вы приедете во Флоренцию, ты должна выведать у Марийяка этот секрет… Такова последняя просьба, с которой я к тебе обращаюсь.

У Алисы подгибались ноги, перед глазами все плыло… Фрейлина смутно ощущала, что на нее обрушивается один удар за другим, а у нее нет сил обороняться.

— Ах! — с горечью шептала королева, — надежда уже почти покинула меня… Возможно, и тебе не удастся вернуть мне сына…

— Клянусь, я помогу вам! — воскликнула Алиса.

— Вижу, ты пытаешься успокоить меня… Но тебе же известно не больше, чем мне…

— Мадам, обещаю, что верну вам сына!

— Ты так думаешь?

— Я не сомневаюсь в этом, Ваше Величество!

Королева опустила веки, губы ее искривились в усмешке. Она победила! Екатерина ликовала, хотя по-прежнему дрожала от лютой ненависти и страха перед возможным разоблачением.

«Наконец-то! Удалось! — торжествовала королева. — Ты выдала себя, гадюка! Тебе все известно! Ну так что ж… В мой секрет были посвящены трое: Жанна д'Альбре, Марийяк и Алиса. Жанна умерла, теперь очередь за остальными…»

Екатерина вскинула глаза, поднялась и запечатлела на лбу Алисы нежный поцелуй.

— Дочь моя, я верю вам! Вы поможете мне обрести сына… До встречи, Алиса, до вечера! Но пока вы — моя узница, оставайтесь здесь, за вами придут.

Королева удалилась, а Алиса замерла в почтительном поклоне. Не столько правила этикета, сколько нахлынувшие чувства не давали ей вскинуть голову.

— О любимый! — вскричала дрожащая Алиса, оказавшись в одиночестве. — Скоро мы будем счастливы!

Глава 17

ЛЕТУЧИЙ ОТРЯД КОРОЛЕВЫ

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Часы пробили десять. В Лувре в атмосфере всеобщего ликования подходил к концу первый день блистательных, торжеств, устроенных в честь исторического события — свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты Французской. А темные улицы вокруг Лувра уже погружались в сон.

После десяти вечера храм Сен-Жермен-Л'Озеруа тонул во мраке. Лишь в одном из боковых приделов над небольшим алтарем были укреплены четыре факела, заливавшие мерцающим светом эту часть собора. Если бы кто-нибудь заглянул в это время в храм, то надолго запомнил бы удивительную картину, открывшуюся его взору. Но вряд ли тут мог оказаться запоздалый прохожий: все двери храма были заперты, к тому же снаружи, затаившись в ночной тьме, каждую из них охраняли три-четыре человека. Эти люди получили указание прогонять любого, кто рискнет приблизиться к собору. Впрочем, кое-кого они все-таки впускали внутрь. Эти загадочные пришельцы особым образом стучали в дверь, после чего слышался звук отодвигаемых засовов и дверь приоткрывалась…

В освещенный придел набилось уже человек пятьдесят; здесь были одни женщины. Они расположились у алтаря полукругом, в пять-шесть рядов и тихо переговаривались между собой. Но с губ их срывались отнюдь не слова молитв. Порой ровный гул голосов заглушался радостным хохотом, то и дело раздавались чьи-то резкие выкрики.

Все пришедшие в храм женщины были совсем юными: самой старшей было не больше двадцати. Все блистали красотой и роскошью нарядов. Лица этих девушек поражали дерзостью и надменностью. Некоторые дамы казались ослепительно прекрасными; внешность таких женщин часто порождает в сердцах мужчин отчаянную и безответную страсть.

У всех дам из-за корсажей выглядывали маленькие кинжалы в ножнах из черного бархата — шедевры искусства мастеров-оружейников. Рукоятка каждого кинжала имела форму креста, в центре которого сияло единственное украшение — восхитительный рубин. В полумраке храма пятьдесят рубинов на корсажах у девиц горели зловещим огнем.

Пробило десять… Внезапно гул голосов стих, послышалось легкое шуршание шелка, и глаза всех собравшихся устремились к главному алтарю…

«Ее Величество… Ее Величество!..»

Все вскочили и низко поклонились. Из глубины храма, наверное, из ризницы неторопливо выплыла Екатерина Медичи. Она была вся в черном. Длинное вдовье покрывало, накинутое на голову, не позволяло разглядеть ее лица. На голове тускло сверкала старинная корона из потемневшего золота. Екатерина проследовала мимо девиц и преклонила колени перед алтарем. То же сделали и фрейлины. Затем торжественно и спокойно, словно привидение, королева встала на ноги и поднялась по ступеням алтаря.

Здесь Екатерина отбросила с лица вуаль и повернулась к девушкам. Те, будто завороженные, не сводили с нее глаз, не смея вздохнуть и трепеща от какого-то неведомого ужаса. Королева неспешно оглядела замерших перед ней фрейлин. Выражение их лиц порадовало ее. К ней было приковано пятьдесят потрясенных взоров. Девушек точно околдовало то представление, которое она тут устроила. Екатерина ощутила их дрожь и даже порозовела от удовольствия, почувствовав свою власть над ними. Да, могущественная королева разволновалась.

Внезапно Екатерина вспомнила день сражения при Жарнаке; это было три года назад. Тогда королева и ее фрейлины устроили танцы прямо на поле боя. Они плясали под звуки виол, и молодые девы хохотали, спотыкаясь о тела раненых и пачкая юбки в кровавых лужах. А пение виол сливалось с грохотом пушек: пока королева и фрейлины резвились, армия добивала отступавших гугенотов.

Стайка танцующих девушек вдруг наткнулась на гору трупов у подножия холма: триста гугенотов были изрублены солдатами короля. Те полностью уничтожили весь род старого сеньора де Ла Верня: самого восьмидесятилетнего главу семьи, его детей, внуков, правнуков, братьев и кузенов… И разгоряченные пляской фрейлины принялись водить вокруг изуродованных останков веселый хоровод.

Кровь и музыка! Мертвецы и возбужденный хохот! Гибель и любовь! Екатерина обожала такие отвратительные контрасты. И сегодня летучий отряд королевы замер перед своей повелительницей под сводами тихого и мрачного храма. Однако Екатерина пригласила сюда не всех: из ста пятидесяти фрейлин она отобрала только пятьдесят самых преданных. Королева приложила немало усилий, чтобы сделать из этих представительниц древних и знатных фамилий распутниц и доносчиц. Пятьдесят фрейлин готовы были выполнить любое приказание Екатерины; они боготворили свою госпожу. Развратные и жестокосердые, нервные и недоверчивые, они были издерганы собственными бурными страстями и разгульной жизнью, истерзаны мистическим ужасом… В любом монастыре решили бы, что в каждую из них вселился бес. Впрочем, они и правда не слишком отличались от бесноватых: Екатерина словно передала им частичку своей черной души и теперь девиц будто пожирало внутреннее пламя…

Вечером, после битвы при Жарнаке, когда поле брани еще было усеяно телами убитых и стонущих раненых и самый воздух, казалось, источал запах крови, летучий отряд Екатерины Медичи рассеялся в масках по лагерю. Фрейлины дарили свою любовь тем, кто особенно отличился в избиении гугенотов. Жестокость возбуждала девиц так же сильно, как и сладострастная ласка.

Молодость и красота этих созданий разжигали в душах мужчин самые неистовые страсти…

Порой, развлекаясь в Лувре, фрейлины бросали кости, и та, кому выпадал жребий, соблазняла какого-нибудь врага Екатерины Медичи. А утром этого мужчину находили в постели с кинжалом в груди…

После оргий, кровавых и развратных, после ночей, отданных распутству и злодействам, духовник королевы отпускал девицам грехи, и потому угрызения совести никогда не мучали красоток.

Все фрейлины были глубоко верующими и очень набожными католичками. Они не пропускали ни одной мессы.

Вот из таких особ и состоял летучий отряд королевы Екатерины Медичи!

— Дети мои! — торжественно сказала им Екатерина, — совсем скоро Франция с вашей помощью будет очищена от скверны. Вас ждет слава великих воительниц… Я искренне стремилась примириться с еретиками, и Бог покарал меня за это. Гнев Господень обрушился на меня, обратившись против самых близких мне людей — против вас, мои милые. А я ведь люблю вас, словно собственных дочерей!

Девицы побледнели: не столько по словам королевы, сколько по ее тону они почувствовали, что услышат сейчас какое-то страшное известие. Екатерина же продолжала:

— Да, вы — моя надежда и опора, вы — моя главная поддержка, ибо вы помогаете мне защищать истинную веру! Нас ведет Всевышний, и нет у еретиков более упорного противника. Потому коварный враг решил убрать всех вас одним ударом, покончить с вами за одну ночь. Если бы ему это удалось, если бы вы погибли, была бы уничтожена и сама Франция. А ведь злодеи уже все подготовили: пятьдесят дворян-гугенотов, пятьдесят негодяев поклялись, что лишат жизни преданных служанок королевы; для этого они сговорились завлечь каждую из вас в западню.

Фрейлины дрожали от страха и гнева, нащупывая пальцами кинжалы. Королева успокоила девиц мановением руки, и они, приоткрыв рты и широко распахнув глаза, вновь стали почтительно внимать размеренным словам своей госпожи.

— Да, мне ниспослана жестокая кара за то, что я искала мира с вероотступниками. О, как сурово Господь наказал меня: мне изменила девушка, которой я верила, как самой себе! Есть среди гугенотов юноша, которому я симпатизировала, есть и среди вас молодая дама, которая была мне особенно дорога. И вот она предала меня! Она предала вас! Это ей принадлежит чудовищный план, это она надоумила гугенотов устроить кровавое побоище! Ей хотелось, чтобы королева оказалась в полном одиночестве, без всякой поддержки, без преданных соратниц. И стремясь осуществить свои черные замыслы, она назвала преступникам ваши имена! Да, да! Она не ошиблась! Расчет ее был точным. Из ста пятидесяти фрейлин она выбрала самых надежных, самых благородных, самых решительных! Она выбрала вас! И эта мерзкая изменница — Алиса де Люс!

— Алиса де Люс! Красавица с гор! — яростно завопили девицы.

И началось что-то невообразимое: крики, визг, проклятия. Сверкнули выхваченные из-за корсажей кинжалы. Екатерина, белая как мел, недвижимо стояла в своем черном наряде, будто воплощение зла; она откровенно любовалась на своих беснующихся служанок. Наконец шум стих, и королева вновь заговорила:

— Мужчина, который по приказу Алисы де Люс готовил ваше убийство, — граф де Марийяк, лживый еретик, притворявшийся моим другом… Так вот, этой ночью, покинув храм, вы проследуете в мой новый дворец и проведете там несколько дней. Вы не должны никуда выходить; тех, кто нарушит мой запрет, ожидает страшная расплата. Если вы пробудете во дворце до воскресенья, то избежите смертельной опасности. Однако это еще не все, дети мои! Знайте: через час сюда явятся Алиса де Люс и граф де Марийяк!..

Услышав это, девицы замерли в мрачном молчании; Екатерина удовлетворенно усмехнулась.

— Передаю их в ваши руки! — промолвила королева. — Но запомните хорошенько: вы увидите здесь еще одного человека, слугу Господа. Ему известно о готовящемся преступлении, и он должен наказать злодеев. Если он расправится с ними, значит, их покарает сам Всевышний… Такова Его воля — и моя тоже! Преподобный Панигарола станет мечом Господним и отплатит за вас. Вы же не вмешивайтесь, спрячьтесь возле центральных дверей. Это приказ! Но если Панигарола струсит… если рука его дрогнет… если Алиса де Люс и Марийяк попытаются сопротивляться… Тогда, милые мои, бросайтесь в битву и отомстите за себя… Я подам вам вот такой знак…

И Екатерина, выхватив из ножен кинжал, высоко подняла крест, служивший ему рукоятью.

— Ждите этого сигнала, дети мои! — проговорила Екатерина, и голос ее разнесся по всему тихому и темному храму. — Я подниму над головой кинжал и возвещу: «Такова воля Божья!»

Екатерина прокричала последние слова с такой неистовой злобой, что устрашенные фрейлины на миг отпрянули. Но тут же, будто подхваченные вихрем ненависти и гнева, они в едином порыве вскинули руки, держа кинжалы крестообразными рукоятями вверх, и хором воскликнули:

— Такова воля Божья!

Екатерина, воздев руки к небу, произнесла голосом пророчицы:

— Господи! Пусть эти кинжалы послужат Тебе! Боже, прости, что в эту торжественную минуту я совершаю то, что пристало делать лишь слугам Твоим!.. Дети мои, на рукоятях ваших кинжалов — кресты… Благословляю эти кресты!

Вдруг наступила полная тишина, факелы над алтарем погасли, и храм погрузился во мрак. Затрепетав от мистического ужаса, девицы склонили головы, а когда решились поднять их, то разглядели, что Екатерина неторопливо спускается по ступеням алтаря.

Возбужденные фрейлины, дрожа от обуревавших их эмоций, среди которых преобладали суеверные страхи, мстительность и гнев, бросились, толкаясь и давясь, к центральным дверям; девицы спешили спрятаться там, где приказала королева.

Вскоре они замерли, сжимая в руках кинжалы.

Екатерина Медичи медленно двинулась к главному алтарю, тихо растворившись во тьме. Над главным алтарем теплилась лишь одна тусклая лампада, висевшая на длинной цепочке. Словно дальняя звезда, она едва рассеивала вокруг себя непроглядный мрак.

К этой бледной звездочке и скользнула зловещей тенью королева Екатерина.

Глава 18

ИНОК

Прошло двадцать минут. Вой ветра, свирепствовавшего во дворе собора, лишь подчеркивал безмолвие, в которое погрузился гигантский храм. Весь вечер над Парижем собирались тучи, и вот наконец началась гроза.

Вспышки молний высвечивали умиротворенные лики святых на витражах. При этом из мрака выступали и искаженные ненавистью лица пятидесяти девушек. Над храмом раздавались зловещие раскаты грома, которым вторил свист ветра. Потом вновь наступала гробовая тишина и все тонуло в непроглядной тьме.

Пробило одиннадцать, потом полдвенадцатого. У главного алтаря появился какой-то человек и зажег четыре свечи, укрепленных вокруг дароносицы. Пришелец был очень бледен и чуть пошатывался. Оглянувшись, он заметил королеву, застывшую в молитвенной позе.

— Ваше Величество!.. — едва слышно проговорил он.

Королева не пошевельнулась, и мужчина, дотронувшись до ее руки, прошептал:

— Екатерина!..

Королева вскинула голову; ее глаза могли напугать кого угодно.

— Рене… — промолвила она. — Все готово?

Астролог Руджьери (а это был именно он) с мольбой посмотрел на Екатерину:

— Мадам, мне кажется, что я во власти ночного кошмара. Вы ведь смилуетесь над ним, да? Прошу вас, моя королева! Не губите нашего сына! Пощадите его — хотя бы ради меня: ведь из любви к вам я чуть не отравил невинного младенца! А сейчас… Чем он вам мешает? Он покинет Париж и уже никогда не появится во Франции…

Екатерина поднялась с колен.

— Рене, — сказала она астрологу, — Бог свидетель, я пыталась сегодня сохранить Марийяку жизнь… Я побеседовала с Алисой… и выведала у нее все… Теперь я знаю страшную правду, мой друг. Мало того, что Деодату известно, кто его мать, он еще и болтает об этом. Алиса де Люс посвящена в мою тайну. Кто же мог открыть ей этот секрет? Разумеется, Деодат… Если я отпущу их, то понимаешь ли ты, что они способны натворить, обладая столь грозным оружием? Нет, Рене, о милосердии тут говорить не приходится. Да ты же сам предупреждал меня, что он обречен… Разве ты забыл свое видение: умирающий Деодат с пронзенной грудью?

— Да, видение, безумное порождение воспаленного мозга, — пробормотал астролог, дрожа. — Умоляю, сжальтесь, мадам! Хотите, я отправлюсь с ними… Не буду спускать с него глаз…

— Перестань, Рене… Слышишь, стук в дверь… У бокового входа.

— О нет! Это всего лишь шум ветра!

— Ступай отворять!

— Екатерина! Ведь он — твой сын, твое родное дитя! Пожалей его!

Астролог упал на колени, но Екатерина нагнулась, схватила его за плечи и с не женской силой поставила на ноги.

— Несчастный глупец! — прошипела она. — Ты хочешь, чтобы из-за твоей слабости я потеряла все, что имею: величие, славу, власть, королевский трон?.. Трепещи же! Тебя давно подозревают в колдовстве, на твоей совести несколько убийств. Если ты все еще жив, то исключительно по моей милости! Стоит мне отвернуться от тебя, как ты немедленно погибнешь от рук тех, кто тебя ненавидит… Стоит мне лишить тебя своей поддержки, как на следующий же день, Рене, тебя схватят и предадут суду… Уже завтра ты узнаешь, что такое пытки, а послезавтра отправишься на костер!..

Руджьери в отчаянии воздел руки к темным сводам храма.

— Ну ступай же, отопри! — резко распорядилась королева.

Нетвердой походкой, задевая то решетки хоров, то огромные, покрытые резьбой колонны, астролог поплелся к двери. Распахнув ее, он увидел высоченного монаха. Лицо инока почти полностью скрывал надвинутый на глаза капюшон. Шагнув вперед, он посмотрел на Руджьери. Астролог ошеломленно уставился на монаха, окаменев от изумления.

— Куда мне идти? — мрачно осведомился монах.

Руджьери указал рукой на главный алтарь и безжизненным голосом, лишенным каких бы то ни было человеческих интонаций, проговорил:

— Туда… Она ожидает тебя, убийца!

Монах содрогнулся, а Руджьери отпрянул, но взгляд его по-прежнему был прикован к лицу пришельца. В следующий миг астролог выбежал из храма. До монаха донеслись отчаянные рыдания итальянца, которые не мог заглушить даже шум бушующей грозы. Сверкнувшая молния озарила удалявшуюся фигуру Руджьери: он двигался, пошатываясь, как пьяный, обхватив голову руками и издавая душераздирающие стоны, в которых звучала напрасная мольба…

Инок захлопнул дверь, откинул на спину капюшон и приблизился к главному алтарю. Екатерина не пошевелилась, но когда монах оказался рядом с ней, вымолвила:

— Я очень довольна, что вы пришли, маркиз де Пани-Гарола. Вы держите слово, верны в любви и бесстрашны перед лицом смерти. Я рада приветствовать вас!

Панигарола покосился на дверь и про себя удивился тому, что выскочивший на улицу человек назвал его убийцей.

— Маркиз, — говорила меж тем королева, — вы выполнили свое обещание. После ваших проповедей Париж бурлит. С вашей помощью удалось взбудоражить все приходы. Теперь достаточно высечь искру — и столицу охватит пожар. Благодарю вас, отец Панигарола… Но и я никогда не забываю своих обязательств. Через несколько минут вы встретитесь тут с женщиной, которую боготворите…

— С Алисой! — вскричал инок, затрепетав.

— Она окажется в вашей власти. Похитьте ее, маркиз! Я вам ее дарю. А что касается вашего соперника, этого ужасного Марийяка… Держите, это уничтожит его.

И королева вручила Панигароле сложенный вчетверо лист бумаги.

— Признание Алисы! — прорычал Панигарола, хватая документ. — Разумеется! Я все понял! О, суровая и мудрая властительница! Он же обожает ее, преклоняется перед ней! Да, эта бумага отправит его на тот свет быстрее, чем пуля или кинжал!

— Значит, мы с вами все обсудили… Вы отдадите этот документ Марийяку? Он прочитает его?

— Разумеется!

— И тогда вы уедете вместе с Алисой. Вы сможете успокоить ее… И она оценит вашу преданность… Я беседовала с ней, маркиз… Она вовсе не испытывает к вам отвращения! У дверей храма вас уже ожидает экипаж… Думаю, вы заметили его.

— А этот человек… он тоже появится здесь?

— Да! И не исключено, что, прочтя признание Алисы, Марийяк не пожелает отказаться от нее. А вдруг, даже поняв, что его невеста — распутница и детоубийца, он все же не решится бросить ее? Вдруг его страсть победит все доводы рассудка? Ведь простили же вы Алисе предательство и обман?..

— Ах, Ваше Величество… — задыхаясь, пробормотал Панигарола.

— Нужно быть готовым ко всему, — хладнокровно произнесла королева. — А если Марийяк не согласится уступить вам Алису?

Монах решительно распахнул рясу: под жалкой одеждой инока скрывался великолепный наряд богатого дворянина. В одну секунду Панигарола снова превратился в блистательного и элегантного аристократа, облаченного в шелка и бесценные кружева, с толстой золотой цепью на шее и массивным кинжалом на поясе. Нахмурившись, он наполовину вынул из ножен короткий стальной клинок и злобно прошипел:

— Тогда мы разрешим наш спор с оружием в руках!

Глава 19

ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Панигарола опять запахнул монашеское одеяние, надвинул на глаза капюшон и встал на колени. Екатерина окинула его пронизывающим взглядом и понимающе усмехнулась. Затем она пошла к двери, которая недавно открылась перед иноком.

Близилась полночь, и королева уловила шум подъехавшего экипажа. Быстро распахнув дверь, Екатерина наблюдала с порога, как из кареты появляются одна за другой три женщины. Королева сразу заметила среди них Алису де Люс в белом платье и с белым как мел лицом. Подойдя к храму, она остановилась, охваченная каким-то безотчетным ужасом, однако взяла себя в руки и поднялась по ступенькам. Сопровождавшие ее дамы опять сели в экипаж, и тот умчался.

Дрожащая Алиса на миг замерла под сводами собора, всматриваясь во мрак, который не могли рассеять колеблющиеся огоньки четырех свечей на главном алтаре. Чьи-то пальцы крепко сжали плечо фрейлины, и знакомый голос тихо проговорил:

— Входите же, дочь моя!

Алиса поняла, что рядом с ней находится королева.

— Вы ищете его, не так ли? — прошептала Екатерина. — Потерпите, сейчас вы встретитесь с ним.

— Вы так великодушны, Ваше Величество!

— Ты обратила внимание? Экипаж уже ждет вас у дверей.

— Я не заметила, мадам… Но где же священник?.. По-моему, собор пуст…

— Я же сказала: потерпи немного…

— Но ведь уже двенадцать, Ваше Величество.

— Верно… А вот и твой жених…

И правда, с первым ударом колокола раздался стук в дверь. Алиса рванулась, чтобы впустить любимого, однако королева властно остановила ее.

— Я отопру сама! — заявила Екатерина.

Пораженная Алиса застыла на месте. Ее изумило, что королева не приказала какому-нибудь лакею дежурить у входа. Почему Ее Величество сама исполняет обязанности привратника? Что побудило Екатерину пойти на это?..

Алиса покосилась на королеву, и ей вдруг почудилось, что она видит перед собой гигантскую паучиху, которая, притаившись в самом центре сплетенной ею же паутины, ожидает своих жертв.

«Возможно, пришел вовсе не Марийяк!» — с надеждой подумала Алиса. Но она заблуждалась: на пороге стоял именно Марийяк.

Королева распахнула дверь и зорким взглядом окинула улицу, желая удостовериться, что графа никто не сопровождает. На всякий случай она осведомилась:

— Как, граф? Неужели вы не пригласили на собственную свадьбу нескольких приятелей?

Ошеломленный Марийяк узнал во мраке королеву. Он взволнованно поклонился ей. Екатерина встречала его у входа! Она сама впустила его в храм! Разве это — не лучшее доказательство ее нежных материнских чувств?!

— Мадам, — промолвил граф. — Вы, наверное, запамятовали, что просили меня никого не брать с собой… Хотя, не скрою, мне очень хотелось привести с собой своего друга, но шевалье окажется на свободе только завтра утром…

— Да, да, разумеется, — быстро кивнула Екатерина.

Облегченно вздохнув, королева захлопнула дверь. Марийяк разглядел в полутьме свою невесту, вернее, не столько разглядел, сколько ощутил присутствие Алисы. Его рука тут же нащупала ее пальцы, и влюбленные забыли обо всем на свете… Они непроизвольно двинулись к алтарю, туда, где мигали огоньки свечей. Екатерина пошла за молодыми людьми, не сводя глаз с Алисы и Деодата.

Юная пара приблизилась к алтарю, и Алиса тихо спросила:

— А где же священник, который нас обвенчает? Он задержался?

Инок медленно поднялся с колен, отбросил с лица капюшон и посмотрел на жениха и невесту…

— Вот человек, который вас поженит, — объявила Екатерина.

Глава 20

НОЧНЫЕ КРАСАВИЦЫ

Вечером того же дня, в понедельник 18 августа, старая Лаура сидела в одиночестве в гостиной особнячка на улице де Ла Аш. Марийяк примчался туда ровно в восемь, как и обещал своей невесте.

— А где Алиса? — поинтересовался он у Лауры.

— Королева оставила ее в Лувре до полуночи. Я получила приказ дождаться вас и кое-что вам сообщить… Алиса так взволнована… так счастлива…

— Так что же она велела мне передать? — улыбаясь, перебил разговорчивую горничную Марийяк.

— Сейчас вспомню точно… Вы должны прибыть в двенадцать ночи, с первым ударом колокола, ни раньше и ни позже, в известное вам место…

— Благодарю вас, все ясно.

— Значит, вы посвящены в эту тайну! А мне вы ничего не объясните? Я совершенно не понимаю, что происходит!..

— Завтра утром я вам все расскажу. Клянусь! Теперь же позвольте с вами распрощаться, милая Лаура!

— Да благословит вас Бог, господин граф!

Марийяк взволнованно оглядел уютную гостиную, где провел столько прекрасных часов со своей суженой, отвесил служанке легкий поклон и поспешил прочь. Старуха Лаура, ласково воркуя, проводила графа до садовой калитки. Потом вернулась в дом, задвинула засов на двери, устроилась в кресле и замерла в ожидании.

Часы прозвонили девять. Лаура поднялась, с довольным видом осмотрелась по сторонам и прошипела:

— Ну все, я наконец избавилась от них обоих… Живым им от королевы не уйти…

И старуха радостно захихикала:

— Finita la commedia! Благодарю тебя, Господи, а то уж я совсем заскучала. Но теперь я свободна! Что же мне предпринять? Хотя тут и думать нечего: разыщу в Париже какой-нибудь тихий постоялый двор и затаюсь там на несколько дней. А затем — в путь; не спеша доеду до Италии… а там видно будет! Ведь у меня же куча денег!

Лаура направилась к спальне Алисы и молотком выбила дверной замок. Алиса еще утром собрала и сложила на постель вещи, которые намеревалась увезти с собой: мешочек с драгоценностями и ларец. В ларце лежали письма Марийяка; Лаура равнодушно бросила их в камин и схватила мешочек. Глаза ее алчно загорелись, беззубый рот заулыбался… Она увидела украшения Алисы: великолепное жемчужное ожерелье, алмазные аграфы, дюжину перстней с прекрасными камнями, изумруды, рубины, сапфиры, еще одно колье — очень дорогое, бриллиантовое, и несколько свертков с золотыми экю — все богатство молодой женщины.

— Да в этом кошеле — не меньше трехсот тысяч ливров! — пробормотала служанка. — А я ведь получила еще кое-что и от королевы…

Но вдруг стены особнячка затряслись от сокрушительных ударов. Старуха быстро загасила свечу, вооружилась кинжалом и замерла возле двери.

— Она заявилась обратно… Что ж, пусть попытается войти! — прохрипела Лаура. — Я прикончу ее! Хватит с меня! Королева поклялась, что отныне я свободна…

Послышался звук нового удара, что-то тоненько скрипнуло.

— Какая же я идиотка! — скоро успокоилась Лаура. — Просто ставень слетел с петель.

Она взяла мешочек, помчалась в свою комнату и выскочила оттуда с маленьким свертком.

— Сорок тысяч ливров! — ссердито проговорила старуха. — Вот и все, чем отплатила мне великая властительница Екатерина за многие годы преданной службы. Не больно-то щедрое вознаграждение! Но, слава Богу, я и сама могу о себе позаботиться!

Лаура сунула свои деньги в мешочек Алисы и крепко завязала его. Затем закуталась в темную накидку, стремительно вышла на улицу, зашвырнула ключ от калитки через забор в сад и поспешила прочь, сжимая в руках свою добычу. Она не видела, что от стены отделилась тень и заскользила вслед за ней. Была уже половина десятого. Сгустился мрак, над крышами города ползли тяжелые тучи; все парижане попрятались по домам, позапирав лавки и харчевни.

Лаура не замечала преследователя. Она бежала куда глаза глядят, поскольку совсем не ориентировалась в Париже: оказавшись во Франции, она прожила все время на улице де Ла Аш. И теперь старуха моментально запуталась в лабиринте городских улочек. Ей чудилось, что вокруг мелькают чьи-то тени, раздается зловещее бормотание, какие-то фигуры выныривают из тьмы и снова растворяются во мраке. Лаура дрожала и мчалась вперед еще быстрее.

— Зачем я покинула дом ночью! — сокрушалась она. — Алиса ведь все равно там больше не появится!.. А если королева солгала? Если Алиса уже вернулась?!

Лаура еще крепче стиснула в руках драгоценный мешочек. Наконец, запыхавшись, она замедлила шаг и обнаружила, что находится в каком-то тесном переулке; вскоре Лаура заметила свет, падавший на мостовую из приоткрытой двери одного дома. В этот миг яркая молния прорезала мрак, и в ее ослепительном отблеске Лаура разглядела качавшуюся под порывами ветра вывеску над дверью. На вывеске были нарисованы два негра, сидевшие со стаканами в руках у стола.

— Да это же трактир! — возликовала Лаура и кинулась к двери. Вдруг чьи-то сильные руки швырнули старуху на землю; Лауре тут же грубо заткнули рот, заглушив ее испуганный вопль. Но старуха продолжала бешено сопротивляться.

— А ну, кончай брыкаться! — прохрипел у нее над ухом отвратительный голос.

Лаура вонзила остатки зубов в руку, зажимавшую ей рот; нападавший ослабил хватку, и старуха заорала:

— На помощь! Караул! Спасите!

Но вопль замер у нее в груди; бандит не стал больше затыкать ей рот, а сдавил горло; железные пальцы неотвратимо сжимались… Ловко, со знанием дела разбойник, словно чудовищными клешнями, вцепился ей в шею. Тело старухи несколько раз содрогнулось и обмякло, голова безжизненно повисла, скрюченные пальцы конвульсивно заскребли грязную мостовую. Через секунду Лаура была мертва.

Убийца обшарил платье своей жертвы, встряхнул труп и обнаружил мешочек. Он подкинул добычу на ладони, и на его лице сверкнула омерзительная улыбка — точно молния в грозовом небе. Бандит приподнял тело старухи и отволок его в сторонку, аккуратно положив у стены.

— Ну вот, теперь она никому ничего не расскажет! К тому же, мне тут кое-что перепало, — ухмыльнулся мерзавец.

Но при всем бессердечии этот уличный вор и бандит все же ощутил перед лицом смерти некоторый трепет. Он на секунду остановился возле покойницы и попытался уложить ее так, чтобы защитить тело от потоков воды, заливавших мостовую.

«Удивительное дело! — размышлял он. — Еще сегодня утром я был совершенно нищим — и внезапно стал богачом. Да, теперь я богат! Как часто я мечтал об этом… Клянусь утробой дьявола, у меня в руках сорок тысяч ливров, но что-то я не радуюсь… Нужно бы заглянуть в кошель, может, там и нет сорока тысяч… А ведь это — шестнадцатая душа, которую я за деньги разлучил с телом… На то я и наемный убийца… Шестнадцать покойников… Ну и что? Надо же чем-то зарабатывать себе на жизнь!»

Так, замерев рядом с телом старухи, этот душегуб разговаривал сам с собой, дожидаясь вспышки молнии — то ли для того, чтобы получше разглядеть убитую им женщину, поскольку многие злодеи проявляют отвратительный интерес к своим жертвам, то ли для того, чтобы удостовериться, что старуха действительно умерла.

— А ведь с чего все началось… — шептал разбойник себе под нос, — забежал утром в мою берлогу один человек. Конечно, он пытался скрыть свое лицо, но меня-то не проведешь, я каждую собаку в городе знаю! Хотя, если господин астролог решил посетить меня инкогнито — ради Бога! Как пожелаете… Мое ремесло, господин Руджьери, учит держать язык за зубами! Так вот, этот звездочет меня и спрашивает: «За сколько прикончишь старуху?» А я ему отвечаю: «Больше пяти экю по шесть ливров не потребую». Ну, заплатил он мне шесть экю и приказал затаиться на перекрестке улицы де Ла Аш и улицы Траверсин, у зеленой калитки. В восемь часов, мол, выйдет женщина, надо последовать за ней, но убить ее попозже, когда она удалится на достаточное расстояние. Что ж, дело нетрудное, клянусь утробой дьявола! Правда, господин Руджьери меня предупредил: «Если не сделаешь, как мы условились, если что-нибудь сорвется и старуха уцелеет, угодишь на виселицу!» А я ему: «Не беспокойтесь, сударь, я свою работу знаю!» А он мне: «Если все будет нормально, получишь не пять жалких экю… Старуха вынесет из дома монеты, сорок тысяч ливров; можешь взять их себе».

Преступник нагнулся и дотронулся до мертвого тела.

— Все в порядке: уже остыла… Ну и денек нынче выдался! Значит, стал я дожидаться вечера. Наконец стемнело, старуха выбежала на улицу, я — за ней, цап за шею — и сорок тысяч у меня в руках!

Тут лицо покойной озарил свет и разбойник удовлетворенно крякнул:

— Да, она мертва. Мертвее не бывает! Теперь надо промочить горло!

Он постучал условным стуком в дверь кабачка, его впустили в зал, и бандит уселся в темном уголке, сжимая в руках мешочек. Разбойник развязал его под столом, сунул пальцы внутрь, перебрал монеты и драгоценности.

— Отлично! Здесь вроде и впрямь сорок тысяч ливров, а может, даже больше. Только что-то мне невесело?..

Что бы почувствовал наемный убийца, если бы понял, что стал обладателем целого состояния?.. Но покинем этого малосимпатичного персонажа. Трудно сказать, встретимся ли мы с ним вновь?.. Он промелькнул в нашем повествовании зловещей тенью, покорно исполнив страшное поручение Екатерины, которая всегда убирала ненужных свидетелей… Бандит крепко выпил, швырнул на стол деньги и покинул трактир. Но если уж мы оказались в харчевне «Два болтливых покойника», то посмотрим сие заведение.

По вечерам здесь собирались в основном женщины. Они заполняли большую комнату на первом этаже, которую трактирщица Като гордо называла «большим залом». Не скроем: Като любила преувеличения. «Большой зал» был не слишком просторным: здесь стояло всего пять столов, за которыми сидел пестрый и малопочтенный люд: пьяницы, карманники, проститутки. Обычно по ночам к Като заглядывали гости, которых давно пора было отправить за решетку, а то и на эшафот.

Днем же трактир «Два болтливых покойника» выглядел весьма прилично; здесь собирались жители соседних улиц, гвардейцы и мастеровые. А по ночам харчевня превращалась в настоящий бандитский притон. Като боялась выставить за дверь своих старых приятелей. Вот и получилось, что днем в «большом зале» царила самая мирная атмосфера, зато по вечерам он был похож на вертеп, где укрывались разбойники и ловили клиентов проститутки.

В этот вечер женщин за столиками было гораздо больше, чем мужчин. Ночь обещала быть ненастной: прекрасная погода для воришек и грабителей, а вот ночным феям в дождь на улице делать нечего.

Подавали выпивку почтенным клиентам два могучих парня; посетители с уважением поглядывали на их кулаки. Днем оба верзилы, настоящие сторожевые псы, в кабачке не появлялись. Посетителей обслуживали молодые, красивые девушки. Как видим, Като прекрасно разбиралась во вкусах своих гостей. Для мирных горожан — хорошенькие и весьма доступные служаночки, для воров и ночных красавиц — крепкие молодцы: и помощники, и защитники.

Толстая Като сидела в эту ночную пору за столиком в небольшом кабинетике, смежном с залом. Она разговаривала с двумя девицами; они пришли в трактир часов в десять и, поскольку их появление будет иметь самые важные последствия для наших героев, прислушаемся к беседе трех женщин. Как только девицы показались на пороге, Като шагнула им навстречу:

— А вот и вы, красотки… Давненько я вас не видела… Небось, явились с какой-нибудь просьбой?..

— Верно, Като, — вздохнула одна из посетительниц. — Помоги нам…

— Дело серьезное, — добавила вторая.

— Ладно, рассказывайте, — кивнула толстуха и провела девиц в кабинетик рядом с залом. — Вечно вы у меня что-то выпрашиваете, но никогда еще ничего не отдали. Ты, Руссотта-Рыжая, до сих пор носишь мое голубое стеклянное ожерелье. А ведь брала на несколько дней, чтобы очаровать того красавца-капитана… А ты, Пакетта, уж не знаю, сколько денег мне задолжала… Все спустили, милашки…

— Зато мы обожаем тебя, Като!

— Да вы словно безмозглые младенцы… Ну почему не подкопить деньжонок на черный день?.. А если с вами приключится такая же беда, как со мной? Видите, как я разжирела?… Эх, где она, моя красота?!

— Ну что ты, Като, ты и сейчас — прелесть!.. Да если бы ты только захотела…

Хозяйка улыбнулась: тонкая лесть посетительниц не осталась без внимания…

Девицы уселись за стол, а Като, обслужив нескольких посетителей, принесла большую бутылку доброго вина, кое-какую снедь и приготовилась слушать своих любимиц. Руссотта-Рыжая и Пакетта нравились трактирщице именно за те недостатки, за которые она их и ругала. Более смелая Руссотта заговорила первой, а Пакетта взволнованно пихала товарку локтем в бок.

— Понимаешь, нас с Пакеттой пригласили поразвлечься…

— Это когда же?

— В воскресенье, есть еще время подготовиться; ты нам не поможешь?

— А что вы хотите, милашки? Какие-нибудь украшения? Или пояски?

— Да нет, Като, мы решили нарядиться, как приличные женщины, ну например, как состоятельные горожанки. Там соберется солидная публика: судьи, священники, понимаешь?.. Мы с Пакеттой все свои тряпки перебрали; для нашей работы они вполне подходят: сама знаешь, нам лишь бы вырез пониже, да платье поярче, а вот в такую компанию их не наденешь… Като, ну пожалуйста, найди нам что-нибудь к воскресенью, а лучше к вечеру субботы…

Като изумленно уставилась на них:

— Куда это вы собрались? Что за развлечения с судьями и священниками? Чем вам ваши наряды не хороши? Да вы в них — просто загляденье… На свадьбу вас, что ли, пригласили или на фейерверк?

— Нет, Като, — опустив глаза, промолвила Пакетта, — мы будем присутствовать на допросе…

Като окаменела. Она не верила своим ушам. Потом почтенная трактирщица взорвалась:

— Да где же это видано? На что там глядеть? Будут пытать какого-то несчастного, он будет стонать… Я один раз наблюдала за колесованием: и сейчас, как вспомню, прямо руки трясутся.

— Да мне вовсе и не хочется, — пожала плечами Руссотта-Рыжая, — а вот Пакетте интересно. Да и отказаться неловко: господин де Монлюк — щедрый клиент, правда, приходится исполнять все его фантазии.

— Значит, это господин де Монлюк решил показать вам пытки? Комендант крепости Тампль?

— Он, он! Человек влиятельный…

— И куда же вы с ним отправитесь?

— Прямиком в Тампль. Там мы притаимся в крошечном чуланчике рядом с камерой пыток. Если нас, не приведи Господь, обнаружат, то мы назовемся родственницами узников… Скажем, что хотим поддержать их…

— Не стала бы я на вашем месте соваться в тюрьму…

— Ах, Като, дорогая, ну помоги нам! А то мы лишимся такого клиента, как господин де Монлюк! — чуть не плача, проговорила Пакетта.

— Ну ладно! — вздохнула Като. — Я раздобуду вам платья.

— К субботе?

— К субботе. Загляните ко мне вечером, как мы условились.

Обрадованные гостьи захлопали в ладоши и чмокнули достойную трактирщицу в румяные щеки.

— Любопытно, — пробормотала Като, — кого там будут допрашивать?

— Двоих мужчин, — беззаботно откликнулась Пакетта.

— И кто же эти бедолаги?

— Пардальяны, отец и сын, — ответила Руссотта.

Толстуха онемела. Побелев, как полотно, она трясущимися пальцами принялась катать по столу хлебный шарик. Она относилась к отцу и сыну с неподдельной теплотой. Когда-то Като и Пардальяна-старшего связывали весьма нежные чувства, и роман их тянулся довольно долго — не то две недели, не то четыре, Като уже точно не помнила. Но она даже вообразить себе не могла, что весть об ужасной участи ветерана поразит ее в самое сердце.

Всю свою жизнь Като не слишком утруждала себя размышлениями. Толстуха не была ни плохой, ни хорошей. Она инстинктивно подавляла в себе те чувства, которые могли причинить ей боль. Като нечасто проливала слезы. Самой большой своей бедой она считала то, что разжирела, подурнела и потеряла прежнюю привлекательность.

И все же трактирщица давно и тайно обожала шевалье де Пардальяна. Ни один из знатных господ, которых доводилось видеть Като, ничем не напоминал этого молодого человека. Она никогда не встречала такого сочетания грации и достоинства, гордой замкнутости и веселой насмешливости, доброты и сострадания к людям. Като нередко думала о Пардальяне-младшем, потом приближалась к зеркалу и испускала тяжкий вздох… Однако она даже не подозревала, что ее симпатия к шевалье удивительно похожа на влюбленность! Но Като нравилось иногда помечтать о том, что она может стать для Пардальяна-младшего другом, защитницей, служанкой, беречь его и преданно ухаживать за ним до самой смерти.

И вот теперь отец и сын обречены на гибель!.. Их ждут страшные муки!..

Като впала в такое отчаяние, что у нее потемнело в глазах. Руссотта уловила перемену в настроении толстухи:

— Ты что, огорчилась? Эти Пардальяны — твои приятели?

— Нет, нет, что ты! — замотала головой Като.

— Так достанешь нам наряды?

— Да, — механически кивнула Като. — Тряпки я для вас найду… А приглашены вы, значит, на воскресенье?

— Допрос начнется в воскресенье утром, но мы должны быть в Тампле в субботу вечером. Господин де Монлюк ожидает нас ровно в восемь, ясно?

— Да, да… А теперь ступайте!

Гостьи пылко расцеловали свою покровительницу и убежали. А Като замерла у стола, закрыв лицо руками.

— Воскресенье! Воскресенье! — прошептала она и расплакалась.

Читатели, наверное, забыли, что допрос Пардальянов был назначен вовсе не на воскресенье, как думали Пакетта и Руссотта, а на утро субботы. Марк де Монлюк пригласил ночных фей полюбоваться пытками, но быстро образумился. Однако он был непрочь поразвлечься с девицами и потому заявил им, что дознание состоится в воскресенье. Монлюк велел Пакетте и Руссотте прийти в Тампль в субботу вечером; он решил, что до утра они отлично проведут время, а затем он сообщит им, что допрос отменили, и вытолкает дамочек на улицу.

Прояснив ситуацию, вернемся к Като. Нам уже известно, чтo она была особой решительной и энергичной. Когда сгорел ее первый трактир, она мужественно перенесла жестокий удар судьбы. Перед этим, во время осады ее заведения, она являла чудеса храбрости, помогая Пардальянам отражать атаку за атакой. Да, чего только не видела в жизни эта женщина, прекрасно знавшая парижское дно!

Она недолго горевала, скоро вытерла слезы, треснула кулаком по столу и уверенно сказала сама себе:

— В ночь с субботы на воскресенье мне нужно попасть в крепость Тампль!

Голос толстухи звучал столь твердо, что каждому стало бы ясно: от своей идеи Като не откажется никогда!

Внезапно из зала донеслись дикие крики. Като поспешила к своим гостям.

— Что тут происходит? — сердито поинтересовалась она.

— Укокошили! Старуху укокошили! Это Руссотта и Пакетта!

Громче всех вопили проститутки: они ненавидели двух подруг, завидуя их привлекательности и успеху, которым те пользовались у клиентов. Иначе уличные женщины и не посмотрели бы в сторону трупа, но сейчас надрывались вовсю, устроив жуткий гвалт.

— Несчастная бабуля! — голосила одна девица. — Какое подлое преступление!

— Да Руссотта с Пакеттой мать родную зарежут, я всегда это знала! — не отставала от товарки другая.

— В каталажку их! — верещала третья.

Перепуганные Руссотта с Пакеттой плакали и оправдывались.

— А ну тихо! — гаркнула Като.

Все немедленно замолчали.

— Где нашли тело? — осведомилась толстуха.

— На улице, прямо возле двери… Какой кошмар! У меня аж сердце останавливается! — заявила жирная белобрысая девица с заплывшими глазками. Она бросала злобные взгляды на дрожащих подружек, ошеломленных внезапно выдвинутыми против них ужасными обвинениями.

— Что ж, Жанна, рассказывай все по порядку, — распорядилась Като.

Белобрысая девица подбоченилась и решительно заговорила:

— Вывалились мы из трактира минут пять назад: я, Безрукий Жак, Дылда, Фифина-солдатка и Леонарда. Но не сделали и двух шагов, как Безрукий заорал: «Глядите, там кто-то лежит!» Тогда Фифина и сказала: «Давайте посмотрим!» Я тоже подумала: «Надо подойти!» Ну, мы и двинулись, Безрукий Жак впереди, остальные следом. Видим: Руссотта с Пакеттой нагнулись над бабкой и уж совсем ее удавили. Что, разве не так?

— Все верно! — галдели Леонарда, Дылда и Фифина-солдатка.

— Брешешь! — вспылила Руссотта. — Когда мы на нее наткнулись, она уже давно окочурилась!

— Как же! Окочурилась!.. Да она еще хрипела…

Пакетта с Руссоттой плакали, божились, что случайно набрели во мраке на мертвое тело и хотели только выяснить, нет ли на трупе чего-нибудь ценного.

— Лгуньи! — визжала Жанна. — Немедленно отправлюсь к прево! Пошли вместе, Безрукий!

Като вцепилась Жанне в плечо.

— Что ты вопишь? Мертвецов не видала? — хладнокровно произнесла трактирщица. — Подумаешь, старушка померла! Вот новость! И что ты заявишь прево? Если сунешься к нему, я мигом расскажу про того сержанта: помнишь, он за тобой потащился, а после исчез… Небось, твой дружок Безрукий Жак знает, что случилось с тем бедолагой. Мне про тебя немало известно, да и про остальных тоже…

Посетители трактира затряслись от страха, а Като решительно продолжала:

— О Господи, мне тут только прево не хватало! Ладно, пускай приходит: он услышит от меня много интересного!

— А ведь Като права! — поддакнул трактирщице кто-то из гостей. — Эта Жанна — такая пустомеля…

Жирная Жанна струхнула, раскаялась и принялась всех убеждать, что всего лишь пошутила; неужели кто-то подумал, что она способна выдать прево своих товарок?! Волнение улеглось, двое, карманников согласились оттащить мертвое тело подальше, чтобы власти не заподозрили в убийстве кого-нибудь из гостей Като. Трактир постепенно опустел. Собрались уходить и Руссотта с Пакеттой. но Като остановила их:

— Погодите! Мне нужно с вами потолковать.

Толстуха задвинула дверной засов, потушила светильники в зале и снова повела девиц в свой кабинетик.

— Стало быть, это не вы прикончили бабку? — сурово спросила трактирщица.

— Като, Господи, да как тебе такое в голову пришло!

— А мне кажется, что это ваших рук дело, — заявила толстуха. — И нечего реветь и спорить, меня не проведешь. Старуху придушили именно вы, это ясно как день. И свидетели имеются… Помните, что верещала Жанна? Да успокойтесь вы, не рыдайте, я на вас не донесу, мы сумеем договориться…

Пакетта и Руссотта тряслись от ужаса и не сводили с Като несчастных глаз.

— Так вот, — сказала та, — если будете меня слушаться, то и я болтать не стану. А не поможете мне — тут же выдам обеих. Ну, что вас больше устраивает?

— Да ты только объясни, что ты от нас хочешь! Мы на все согласны! — вскричали девицы.

— Пять дней вы будете беспрекословно мне повиноваться. Не пугайтесь, ничего страшного делать не придется.

— А все-таки?

— Узнаете в свое время. Пока же поживете у меня. Пять дней просидите в трактире, и чтоб на улицу — ни ногой! Знаете, небось: кормежка у меня сытная, кровати мягкие…

— Конечно, Като. Носа за порог не высунем…

— Вот и славно. Но если до субботы хоть одна из вас улизнет, я сразу иду к прево!

— А в субботу?

— В субботу я вас отпущу; одену как приличных женщин, и шагайте себе в крепость Тампль.

Глава 21

ПОСЛЕДНЯЯ ОСТРОТА ДЯДЮШКИ ЖИЛЯ

Пока в трактире «Два болтливых покойника» происходили уже известные читателю события, кошмарный и нелепый спектакль разыгрывался и во дворце Мем. Это было вечером того дня, когда Генрих Наваррский женился на Маргарите Французской, и ночью, во время испугавшей весь Париж ужасной бури… Не будем пока заглядывать в Лувр, где продолжаются грандиозные торжества, о которых позже с восхищением расскажут летописцы; обойдем стороной и особняк Монморанси, обитатели которого совершенно растерялись после таинственного исчезновения обоих Пардальянов; воздержимся и от прогулки по мрачным закоулкам города, где вовсю идет подготовка к чему-то жуткому…

Присмотримся повнимательнее к трем парижским зданиям: к трактиру Като, в котором мы побывали совсем недавно; к храму Сен-Жермен-Л'Озеруа, куда мы поспешим сразу после полуночи; и наконец, к дворцу Мем, резиденции маршала де Данвиля.

В особняке де Данвиля никого не было: маршал со всеми приближенными переселился на улицу Фоссе-Монмартр. На то имелись серьезные причины: во-первых, Анри де Монморанси боялся нападения. Появление во дворце Пардальяна-старшего лишь усилило тревогу маршала.

«Я был своевременно предупрежден, и потому мне удалось поймать Пардальяна, — думал Данвиль. — Однако Франсуа, обезумев от отчаяния, способен ворваться ко мне с большим отрядом своих солдат. Нужно быть осторожнее…»

Во-вторых, дом, в который перебрался Анри де Монморанси, располагался рядом с Монмартрской заставой. Мы помним, что король поручил Данвилю обеспечить охрану всех ворот города. И маршал посылал теперь в караулы своих людей. Если королева-мать узнает о заговоре Гиза, если в столицу войдет преданная государю армия из провинции, в общем, если случится беда, Данвиль через Монмартрскую заставу молниеносно ускользнет из Парижа. Итак, маршал покинул дворец Мем.

Но в тот вечер, часов в девять, там пребывали двое мужчин. Устроившись в буфетной, они поглощали ужин и мирно разговаривали. Кто же так свободно чувствовал себя в особняке маршала? Управляющий Жиль и его милейший племянник Жилло.

Прислушаемся же к их беседе.

— Выпьешь еще? Отличное винцо, — обратился дядюшка к племяннику.

Жилло с наслаждением осушил бокал.

— Замечательное вино. Давненько я такого не пробовал! — заявил Жилло. Язык парня уже заплетался.

Щеки Жилло порозовели, глаза налились кровью.

— Ступай, дорогой, принеси еще одну бутылку из буфета; там можно отыскать вино и получше, — улыбнулся дядя.

Жилло поднялся и отправился за бутылкой; походка его была еще вполне уверенной.

— Эх, мало… Нужно бы добавить, — осклабился дядюшка и вновь наполнил бокал племянника. — Стало быть, во дворец Монморанси ты больше не пойдешь? — осведомился Жиль.

— Не могу я туда возвращаться. — вздохнул Жилло. — Понимаете, там все будто спятили… С того самого дня, как пропал этот старик, который грозил мне язык вырвать…

— Язык вырвать?

— Вот именно. Так он меня пугал, этот Пардальян-старший.

Жилло откинулся на спинку стула и громко рассмеялся. Жиль тоже захихикал. Однако его мерзкая ухмылка не обещала ничего хорошего. Если бы Жилло не был так глуп, он бы сразу почуял неладное.

— Во дворце Монморанси на меня все смотрели с подозрением, — вздохнул Жилло. — Похоже, догадывались, что я приложил руку к исчезновению старика. Надо было уносить ноги, чтобы не лишиться головы. А без головы, понимаете ли, мне остаться не хочется…

Парень, видно, вспомнил о пережитых страданиях и схватился за голову руками, то ли выясняя, на месте ли она, то ли горюя о безвозвратно утраченных ушах. От ужасных воспоминаний он даже протрезвел.

Жиль торопливо подлил парню вина.

— А действовал я ловко! — гордо поглядел на дядю Жилло. — Старый Пардальян доверял мне целиком и полностью!.. Когда я ему заявил, что маршал ночует во дворце совершенно один, этот идиот едва не бросился мне на шею. Эх, жаль бедолагу…

— Жаль?! Он же обещал тебе уши отчекрыжить!

— Правда! Вот подлец!

— Да еще и язык…

— Верно… Пусть теперь попытается!..

Жилло сжал в руке нож, попробовал подняться, однако не устоял на ногах, тяжело плюхнулся на стул и рассмеялся.

— Вижу, ты вполне доволен жизнью, — заметил управляющий.

— Еще бы мне быть недовольным! Да я о таком и не мечтал: вы ведь выдали мне по распоряжению монсеньора тысячу экю!

— И ты решил не возвращаться к Монморанси?

— А вы что, смерти моей хотите?

— Дурак! Там же больше нет Пардальяна…

— Ну и что? Я ведь его обманул. Ох, чует мое сердце, лишит он меня когда-нибудь языка! А мне хочется на свои денежки покутить вволю. Пить да гулять… Мне без языка никак нельзя…

И от жалости к себе Жилло зарыдал.

— А деньги у тебя? Покажи! — проговорил Жиль.

Жилло выложил из пояса на стол золотые экю; монеты зазвенели; глаза Жиля жадно засверкали.

— А ведь это я их тебе отсчитал, — нехорошим голосом сказал дядя, поглаживая худыми пальцами монеты и сгребая экю в кучки.

— И это еще не все; маршал обещал мне больше, — прошептал Жилло. — Да и вы намекнули, что это лишь задаток, на выпивку… А теперь я бы хотел получить остальное…

— Остальное?

— Маршал посулил мне три… да, три тысячи экю.

— Три тысячи… Давай-ка я тебе еще налью, дурак!

Жилло осушил бокал и уронил его на пол. Дядюшка поднялся и устремил на племянника сумасшедший взор. Золото, блестевшее на столе, лишило Жиля остатков разума.

— Идиот! — проскрежетал он. — Зачем тебе три тысячи! Пропойца несчастный!..

— Отдайте мне мои деньги! Монсеньор велел вам… я ему все расскажу… Раскошеливайтесь, дядя!

— Раскошеливаться! — заорал старик. — Ничего ты не получишь! Разорить меня решил?

— Ах вот вы как! — завопил Жилло и сделал попытку вскочить на ноги. — Посмотрим, как отнесется к этому монсеньор…

— Пугаешь? Меня? Ну держись! — мрачно усмехнулся Жиль.

— А что это вы, дядюшка, хмыкаете? Прекратите… Мне жутко… жутко…

Но Жиль уже откровенно смеялся. Он совершенно обезумел, не в силах расстаться с такой кучей денег. Однако и мысль о доносе Жилло приводила управляющего в трепет.

— Ну для чего тебе три тысячи, глупенький? Уступи их мне по-хорошему, — попросил Жиль.

— Вы рехнулись… — пробормотал Жилло, — да я вам…

Но договорить парень не смог: Жиль кинулся на него, затолкал ему в рот кляп, извлек откуда-то веревку и крепко привязал Жилло к стулу. Все это случилось столь внезапно, что Жилло даже охнуть не успел, хотя мгновенно протрезвел. А старик бегал по буфетной и что-то шептал себе под нос. Затем он трясущимися руками сгреб со стола монеты, недавно принадлежавшие Жилло, и спрятал их в шкаф, оставив на скатерти лишь маленькую горстку. Потом Жиль подошел к племяннику и выдернул у него изо рта кляп.

Жилло немедленно заголосил; управляющий терпеливо ожидал, когда парень выдохнется. Тот наконец сообразил, что в пустом дворце кричать бесполезно, и замолчал. Тогда Жиль спокойно сказал:

— Ну, не артачься! Бери пятьдесят экю, а остальное — мне.

Старик осклабился и наполнил свой стакан.

— Прячь пятьдесят экю и сматывайся. И не попадайся мне больше на глаза. Нынче я добрый, а в следующий раз голову откручу!

Жилло быстро сообразил, что надо делать, и прикинулся, будто покоряется судьбе:

— Если вы желаете, дядюшка, я уйду…

— И куда же ты отправишься?

— Я еще не думал об этом… Уеду куда-нибудь из Парижа…

— Вот и чудненько. Да только я тебя знаю: сперва помчишься плакаться маршалу…

— Даю слово, дядюшка, я буду нем как рыба.

— Верится с трудом… Пожалуй, я отхвачу тебе язык — тогда уж ты меня точно не выдашь.

Жиль разразился демоническим хохотом и заявил:

— Ты же сам меня надоумил, рассказав о Пардальяне. И про уши — тоже его идея! Светлая все-таки голова у этого мерзавца!

Жилло оцепенел от страха; парень захрипел, обмяк и лишился чувств. А дядя принялся деловито точить громадный кухонный нож. Потом он отыскал в буфете огромные клещи и шагнул к бедняге-племяннику. Однако Жиль быстро понял, что отрезать язык гораздо сложнее, чем отсечь уши. Соображая, с чего начать, старик склонился над Жилло, сжимая в одной руке нож, а в другой — клещи.

— Так-так-так… — бормотал Жиль, — как бы мне это сделать половчее?.. Ну и хорош же будет после этого Жилло…

А над дворцом гремел гром и сверкали молнии. По пустым коридорам особняка гулял ветер…

Вдруг веки Жилло дрогнули. Жиль, отбросив все сомнения, принялся за дело и постарался засунуть клещи парню в рот. Но бедный Жилло крепко стиснул зубы и замер. Его глаза снова налились кровью, от напряжения выступили вены на шее… Это была ужасная схватка дяди и племянника… Но внезапно Жилло захрипел, а потом закричал громко и страшно: Жиль сумел разжать бедняге челюсти, поймать клещами язык и чудовищным рывком выдрать его изо рта.

— Сам виноват! — прошипел управляющий. — Не дергался бы, я бы аккуратненько отрезал, чистым ножичком.

Старик гаденько засмеялся, но в этот миг сильный порыв ветра распахнул окно и погасил свечу. В воцарившемся мраке Жиль вдруг ощутил руки племянника на своей шее.

Боль утроила силы парня; напрягшись, он разорвал путы, вскочил и навалился на дядю. Весь в крови, страшный, словно восставший из могилы покойник, Жилло вцепился Жилю в горло. Пальцы несчастного все сильнее стискивали шею мучителя. Дядя и племянник, не размыкая смертельных объятий, рухнули на пол…

Рассвело… Через распахнутое окно комнату залили лучи утреннего солнца. Они осветили два трупа: один, окровавленный и изуродованный, все еще сжимал горло другого.

Глава 22

ТАКОВА ВОЛЯ БОЖЬЯ!

Панигарола стоял на коленях у главного алтаря в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Он взывал к Господу, вернее, вел безмолвный спор с самим собой. Монах походил на мраморную статую: не с Богом говорил он, а искал ответы на роковые вопросы в своей истерзанной душе. В соборе царила тишина; за его стенами выла буря. Екатерина, замерев у боковой двери, с нетерпением поджидала Алису де Люс и графа де Марийяка; пятьдесят фрейлин затаились у главного входа, сжимая в руках кинжалы. А Панигарола погрузился в молитву… нет, в глубокие раздумья.

«Зачем я явился сюда? Чего добиваюсь? И чего уже добился?.. Христос страдал, и Сократ страдал, но они приняли муки во имя великой идеи. Я чувствую, что в душе способен прощать, как Христос; я знаю, что могу мыслить столь же ясно, как Сократ; однако мной овладела жалкая, низкая идея: я хочу отомстить! Христос и Сократ были всего лишь людьми, подобными мне. И история, и свидетельства современников говорят, что они умерли, пребывая в мире и согласии с собственной совестью. Я, словно Христос, мечтал о тех временах, когда люди станут братьями. Мне грезилась республика, что была бы прекраснее Платонова государства. А теперь я оказался во власти низменных страстей и жестокой злобы. Я совершил чудовищное преступление: чтобы избавиться от своего соперника, я разжег огонь ненависти в сердцах фанатиков, обращаясь к ним от имени Всевышнего, от имени того, кто издавна был для людей воплощением Добра, Милосердия и Справедливости… И во имя Справедливости я подстрекал чернь убивать невинных; во имя Милосердия я призывал растерзать тех, кто молится Христу по-другому; во имя Добра я превратил своих прихожан в безжалостных зверей… Теперь гугенотов уничтожат, а ведь они выступают за чистоту церкви; они не пожелали мириться с неправедными пастырями, забывшими о Христе. А я громко кричал, что протестанты — еретики, предатели и убийцы… Я всего лишь жаждал убрать Марийяка! Мне нет дела до политики Екатерины и интриг Гиза. Но они хотят крови — и я хочу крови. Главное в том, что мы нужны друг другу, мы заключили страшный союз…

Знаю, я стал исполнителем воли Святой Инквизиции, знаю, нами руководят могущественные тайные силы, которые стремятся покорить весь мир… Но мне все равно! Мне нужен только Марийяк!.. Я мечтал прикончить Марийяка и получить эту женщину! Ради обладания ею я превратил Париж в ад!.. И что дальше? Сегодня ко мне пришел посыльный Екатерины и шепнул: „Будьте около двенадцати ночи в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа, там вы встретите Алису». Да, именно эти слова он произнес… И я прибежал сюда, забыв о Марийяке… Я летел на крыльях любви, но королева напомнила мне о ненависти, сказав, что Марийяк тоже появится здесь… Что Екатерина хочет от меня? Она причинила мне уже столько зла! Я понимаю, жестокая королева, ты мечтаешь о том, чтобы я заставил Марийяка мучиться и ненавидеть так, как мучаюсь и ненавижу я сам… И я согласился это сделать! Бумага, бумага, которую я должен вручить графу… Какая страшная месть! И я, маркиз де Пани-Гарола, который считался когда-то в Италии воплощением дворянской чести и глубокой порядочности, опустился до такой подлости… Я собираюсь убить человека — и не в открытом бою, а из-за угла, убить не стальным клинком, а гадкой бумажонкой, в которой каждое слово — ложь… Вот до чего я докатился! И все — ради того, чтобы заполучить женщину, которая не любит меня и никогда не будет любить!..»

Вдруг инок ощутил, что на плечо ему легла чья-то ладонь. Панигарола затрепетал.

«Настала роковая минута!» — подумал он.

В этот миг Алиса де Люс и Марийяк, взявшись за руки, приблизились к главному алтарю и замерли перед ним.

Екатерина Медичи, напряженная и очень серьезная, торжественно проговорила:

— Вот человек, который вас поженит…

Жених и невеста посмотрели на монаха; тот медленно выпрямился, отбросил капюшон и повернулся к ним лицом.

Как описать то, что пережила Алиса возле алтаря?!

Она узнала Панигаролу. Ее губы посинели, тело конвульсивно задергалось. Инок увидел в глазах молодой женщины панический ужас. Лишь теперь ей стало ясно, в какую страшную ловушку заманила ее королева. Наконец Алиса сумела отвести взгляд от Панигаролы; она устремила взор, полный безумного отчаяния на Екатерину, и та, не выдержав, отпрянула. Потом Алиса посмотрела на Марийяка, и граф, ощутив ее безмерную муку, отшатнулся и затрепетал.

Деодату почудилось, что небо обрушилось на землю. Ему ничего не было известно о связи Алисы и Панигаролы. но он все понял… Потрясенный до глубины души, юноша осознал, что перед ним откроется сейчас страшная правда. Он уже не сомневался, что в следующий миг ему расскажут о чем-то неправдоподобно мерзком…

А инок пожирал глазами Алису, лишь ее одну…

Эта сцена продолжалась не больше двух секунд. Но и двух секунд хватило, чтобы все надежды Панигаролы растаяли, как дым. Алиса смотрела на Марийяка с таким пылким обожанием… Огромная, искренняя, жертвенная любовь озаряла лицо молодой женщины внутренним светом…

А потом взор ее больших карих глаз устремился на Панигаролу! Эти прекрасные очи молили о милосердии…

«Истязай меня, — заклинали они, — пытай до смерти, но сжалься над ним! Ведь ты же не убийца! Не причиняй ему боли!»

Немая мольба любящей женщины, высшее воплощение нежности и муки, потрясла монаха. Он едва устоял на ногах и с удивлением понял, что злоба уходит из его души, уступая место сочувствию и состраданию.

Панигарола воздел руки к тонувшим во мраке сводам храма, словно призывая Бога в свидетели своего покаяния, и с ласковой грустью посмотрел на Алису. Она вздохнула с радостным облегчением, чуть не расплакавшись от благодарности. В душе красавицы вновь возродилась надежда, но тут монах зашатался и без чувств упал на каменные плиты. Принесенная жертва лишила Панигаролу последних сил.

Растерянный и потрясенный Деодат выскользнул из объятий Алисы и повернулся к Екатерине.

— Ваше Величество, что здесь происходит? — решительно осведомился он. — Кто этот мужчина? Он не служитель Господа: под рясой у него костюм дворянина.

И в самом деле, монашеское одеяние распростертого на полу Панигаролы распахнулось, открыв взорам присутствующих великолепный наряд. Рука монаха судорожно сжимала лист бумаги.

— Деодат, уйдем отсюда! Быстрее! — тихо проговорила Алиса.

— Мадам! — настаивал граф. — Кто этот мужчина?

— Мне это неизвестно, — невозмутимо заявила Екатерина. — Он держит в руке какую-то записку. Видимо, нужно взглянуть…

Екатерина нагнулась над недвижным телом и, разыгрывая удивление, вскричала:

— Я узнала его! Это маркиз де Пани-Гарола! Но как он очутился здесь вместо священника, который должен был обвенчать вас?

Марийяк выхватил бумагу из пальцев монаха. Трясущимися руками он расправил смятый листок, осторожно разгладил его… И тут Деодат почувствовал, что тоненькие пальчики Алисы вцепились ему в плечо. Прекрасные очи приблизилась к глазам Марийяка; молодые люди смотрели друг на друга, ощущая, что сейчас случится что-то ужасное.

— Не читай… — прошептала Алиса.

— Тебе известно, что это за записка?

— Не читай… Во имя нашей любви… заклинаю! Я тебя обожаю, ты даже вообразить себе не можешь, как ты дорог мне! Не читай, любимый мой, не читай, мой милый муж!

— Алиса, ты знакома с этим человеком!

Голоса их изменились. Жених и невеста с трудом узнавали друг друга: лицо Алисы исказил безумный страх, а черты Марийяка — бешеная ревность. Красавица в отчаянии попыталась отнять у Деодата бумагу.

Граф твердо, но деликатно отстранил Алису, шагнул к алтарю и положил документ возле дароносицы.

Алиса упала на колени и воскликнула:

— Любимый мой! Мой свет, моя жизнь! Прощай… Ты никогда не поймешь, кем был для меня…

Алиса поднесла ко рту перстень, который никогда не снимала с пальца, повернула камень и проглотила хранившийся в кольце яд. Потом она с безграничной нежностью посмотрела на Марийяка и стала ждать конца.

При слабом свете свечи, укрепленной около дароносицы, Марийяк прочитал:

«Я, Алиса де Люс, признаюсь, что младенец, рожденный мной от маркиза де Пани-Гаролы, умер от моей руки. Если тело ребенка будет обнаружено…»

На этом месте бумага разорвалась; остатки письма по-прежнему сжимал недвижный монах. Граф медленно обернулся: черты его страшно исказились. Даже Екатерина не узнавала своего сына. Королева замерла в двух шагах от Марийяка; положив ладонь на рукоять кинжала, она наслаждалась трагедией, которая разыгрывалась перед ней.

Алиса простерла руки к Деодату и тихо промолвила:

— Я люблю тебя!

В голосе ее звучала ангельская кротость; близкая смерть преобразила Алису, точно открыв миру ее исстрадавшуюся душу.

Однако граф, похоже, не замечал, что творится с его невестой. Он не понимал, как ему удается пережить ужасное потрясение и почему он еще не умер, хотя острая боль и пронзила его сердце. Мозг его неожиданно заработал с нечеловеческой четкостью, и юноша подумал:

«Я сейчас погибну. Интересно, как?»

Деодату казалось, что все вокруг утонуло во мраке. Граф ощутил непреодолимое отвращение к жизни. Он осознал, что не в силах больше оставаться в этом мире ни часа, ни минуты. Остекленевшим взглядом Деодат обвел храм. На мгновение взор его задержался на Алисе, которая по-прежнему стояла на коленях, протягивая к нему руки, и повторяла:

— Я люблю тебя!

Но Деодат будто не видел ее, а глядел теперь на королеву. На непослушных ногах отошел он от алтаря и медленным, тяжелым шагом приблизился к Екатерине.

Королева не двигалась: ужас происходящего словно пригвоздил ее к полу. Когда Марийяк был уже совсем близко, Екатерина улыбнулась сыну. Но что это была за улыбка!..

— Матушка, вы рады? — промолвил юноша. — Я понимаю: вы мечтаете избавиться от меня… но зачем же убивать так жестоко?

Екатерине стало ясно, что Марийяк проник в ее замыслы. Она сбросила с себя оцепенение, выпрямилась и резко подняла вверх руку с зажатым в ней крестом — рукоятью кинжала.

— Не я убиваю тебя, — вскричала королева, — а Всевышний именем креста! Такова воля Божья!

Голос Екатерины зазвенел под сводами храма:

— Такова воля Божья!

Собор наполнился грозным гулом; будто бушевавшая на улице буря выбила двери и ворвалась в храм. Топот ног, шуршание юбок, грохот опрокидывающихся табуретов, невнятный ропот — все эти звуки внезапно донеслись из темноты. Но их заглушил устрашающий крик пятидесяти юных женщин:

— Такова воля Божья!

Словно в кошмарном сне замелькали перед Марийяком девичьи лица, перекошенные от ужаса и злобы. Из мрака выступили острия кинжалов…

Граф посмотрел на Алису; теперь он видел лишь свою суженую, слышал лишь ее голос:

— Я люблю тебя!

Марийяк почувствовал, что его голова вот-вот разлетится на куски; мозг юноши пылал, каждая частичка тела страдала от нестерпимой боли. Но вдруг огненное кольцо, вращавшееся у него перед глазами, исчезло, муки прекратились, на устах несчастного заиграла ласковая улыбка. Сознание графа помутилось: Деодат лишился рассудка и обрел покой.

— Я люблю тебя! — продолжала повторять Алиса.

Безумный Марийяк шагнул к ней, заключил невесту в объятия и нежно прошептал:

— И я тебя люблю! Подожди меня! Мы уйдем отсюда вместе!

— О Боже! — простонала Алиса. — Он простил меня!

Но десяток клинков уже вонзился в спину Марийяка, и он медленно осел на пол.

— Что? Что это? — дико вскричала Алиса. — Кто они? Я не позволю!

Она хотела поднять тело Марийяка, но ей не удалось это сделать. Взбешенные девицы набросились на нее; Алису колотили, щипали, разодрали на ней платье. Обливаясь кровью, полуголая женщина приникла к Деодату и, задыхаясь, повторяла:

— Не бейте его! Сжальтесь! Расправьтесь со мной, со мной одной!

— Смерть! Смерть предательнице! — в гневе завопили фрейлины.

Сверкнули занесенные кинжалы, и словно в жутком кошмаре, Алиса увидела сквозь пелену слез, хлынувших у нее из глаз, Екатерину Медичи: королева стояла на ступени алтаря, сжимая в руке кинжал, попирая ногой Марийяка, и рыча, как тигрица:

— Так падут все враги Создателя и престола!

— Смилуйтесь, смилуйтесь над ним! — рыдала Алиса.

— Дети мои! — зазвенел голос Екатерины. — Поклянитесь беспощадно истреблять врагов святой церкви и недругов королевы! Такова воля Божья!

Алиса одной рукой обняла своего любимого, а другой схватилась за юбку Екатерины. Пятьдесят девиц словно обезумели: они размахивали ножами; их глаза сверкали, на губах выступила пена; ужасную присягу принесли они своей повелительнице. Бедная Алиса, собрав последние силы, закричала:

— Будь ты проклята! Будь ты проклята, жестокая королева. Будь ты проклята, кровавая ведьма! Ты мечтала увидеть сына. Так смотри же! Вот он…

Алиса упала на тело Марийяка, обвила его руками и простонала:

— Я люблю тебя!..

Это были последние слова Алисы де Люс…

Глава 23

КЛАДБИЩЕ ИЗБИЕННЫХ МЛАДЕНЦЕВ

Все было кончено. Екатерина что-то тихо приказала фрейлинам, и те стали поодиночке выскальзывать из храма. Одна девица, оказавшись на улице, шагнула к стоявшим у дверей мужчинам и что-то им шепнула. Четверо стражей вошли в собор и двинулись к алтарю. Екатерина Медичи, запахнув длинную черную накидку, молилась, опустившись на колени. Заметив мужчин, она молча указала им на труп графа де Марийяка.

— Эту тоже вынести? — поинтересовался один, покосившись на Алису де Люс.

Королева отрицательно покачала головой. Охранники выволокли останки Марийяка из храма. Екатерина загасила свечи, мерцавшие справа и слева от дароносицы. Только тусклый свет факела, укрепленного под самым потолком, рассеивал теперь тьму. Екатерина нагнулась над человеком, распростертым перед алтарем. Это был монах Панигарола.

Опустив ладонь ему на грудь, Екатерина почувствовала, что сердце инока слабо бьется. Тогда она достала из кошеля на своем поясе бутылочку и, открыв ее, сунула монаху под нос. Но тот так и не пришел в сознание.

— И все-таки он жив! — прошептала королева.

Наконец тело Панигаролы содрогнулось, и он поднял веки.

— Отлично! — обрадовалась Екатерина. — Он все время лежал без чувств и ничего не знает!

Монах встал на ноги. Ему казалось, что он вернулся с того света. Его мозг отказывался работать, мысли разбегались. Екатерина сжала пальцы Панигаролы и подвела его к телу Алисы.

— Она умерла, мой несчастный друг, — скорбно промолвила королева. — Видите, он убил ее… Я не успела вмешаться… Он заметил у вас в руке бумагу, схватил ее и прочитал… Граф страшно разъярился, накинулся на нашу милую Алису и буквально исполосовал страдалицу кинжалом. Она рухнула на пол, и тут он нанес ей последний удар… Но преступник не остался безнаказанным. Обезумевший, залитый кровью, он выскочил на улицу… Там меня дожидались мои приближенные. Они подумали, что он напал на меня… Одним словом, останки Марийяка уже покоятся на дне Сены. Прощайте, маркиз… Можете забрать тело этой бедняжки… Предайте его земле… Упокой, Господи, душу Алисы де Люс!

Монах не произнес ни слова. Трудно было понять, слышал ли он рассказ королевы. Должно быть, слышал… Но, похоже, он не желал разговаривать с Екатериной. Ее присутствие внушало ему ужас и отвращение, хотя причину этого Панигарола не понимал.

Екатерина отступила назад и растворилась во мраке, будто привидение, явившееся из могильной тьмы только для того, чтобы совершить свое черное дело. Через минуту королева уже шагала по парижским улицам. Она шла одна, с кинжалом в руке, без охраны, пешком, но ничего не боялась: сердце ее сладко замирало от пережитого в соборе ужаса. Умиротворенная и довольная, спешила Екатерина Медичи к себе во дворец.

Панигарола остался один на один с Алисой. Он склонился над телом и опустил ладонь на обнаженную грудь женщины, однако ударов сердца не ощутил: Алиса умерла. Монах выпрямился, осмотрелся, ища что-то глазами, и наконец нашел. Он быстро направился к сосуду со святой водой, смочил носовой платок из тончайшего батиста и начал осторожно стирать кровь с кожи Алисы.

Хотя в соборе было почти совсем темно, Панигарола ходил по храму бесшумно и уверенно, словно в окна лился солнечный свет. Он три раза опускал платок в священный сосуд, так что вода в нем покраснела от крови. По удивительной случайности лицо Алисы не пострадало: стальные лезвия пронзили ее грудь, плечи и руки. Инок обмыл все раны и вгляделся в любимые черты. Алиса была поразительно красива. В мерцающем свете факела она казалась идеалом женской прелести.

Панигарола обследовал раны на ее теле; их было семнадцать, однако все они представляли собой лишь глубокие порезы, не затрагивавшие ни одного важного органа.

— От таких ран не умирают, — пробормотал монах.

Осматривая покойницу, Панигарола увидел на указательном пальце правой руки перстень со сдвинутым камнем. Он с трудом снял кольцо с похолодевшей руки, зажег свечу и с болезненным интересом стал исследовать драгоценность. В том углублении, где раньше находился камень, Панигарола заметил несколько белых крупинок. Монах вернул камень на место, чтобы крупинки не выпали, и надел перстень себе на мизинец.

— Мое обручальное кольцо! — горько усмехнулся он.

Панигарола хотел прикрыть тело Алисы, но ее платье было разодрано в клочья. Тогда инок снял свое темное одеяние из грубой шерсти и закутал в него усопшую, а сам остался в роскошном костюме аристократа. Он с легкостью, почти без усилий, подхватил на руки завернутый в монашескую рясу труп и вынес его из храма.

У дверей ожидал экипаж: о нем-то и говорила Екатерина. К маркизу де Пани-Гарола приблизился какой-то человек, скорее всего, кучер, и почтительно произнес:

— Монсеньор, карета подана…

— Это для меня? — уточнил монах.

— Да, монсеньор. Я получил распоряжение следовать через Лион в Италию. Все готово, садитесь.

Маркиз, не говоря больше ни слова, положил тело Алисы в экипаж, плотно закрыл дверцу, прошел вперед и, подхватив поводья, неторопливо повел коней по улице. Карета покатилась, а ошеломленный возница замер на козлах: он ничего не мог понять.

«Королева заявила, что я повезу новобрачных, — изумленно думал он. — Молодая, наверное, в экипаже, но почему на ней монашеская ряса?»

Уже пробило два часа ночи; порой сильные порывы ветра вынуждали коней останавливаться и пятиться назад. Кучер съежился на козлах. Все страшило его: и странный дворянин, шагавший, словно привидение, гроза, гремевшая над Парижем. А Панигарола, остановленный ураганным ветром, замирал, точно изваяние, обратив глаза к небу, где то и дело сверкали молнии. Потом он вновь шел вперед размеренной походкой, ведя за собой погребальную колесницу.

— Куда он? Куда он направляется? — бормотал дрожащий возница. — Какое необычное свадебное путешествие… Я боюсь… боюсь…

Внезапно Панигарола застыл на месте, и кучер сообразил, что они приехали. Он осмотрелся и в испуге осенил себя крестным знамением.

— Кладбище Избиенных Младенцев!

Монах открыл дверцу экипажа и вынес из кареты тело Алисы де Люс. Он положил усопшую возле невысокой кладбищенской стены и стукнул в оконце бедной лачуги, приютившейся возле ограды кладбища.

Возница, трясясь от страха, уставился на ту, кого он посчитал новобрачной. Порыв ветра отбросил с ее лица капюшон, и кучер понял, что видит покойницу. Побелевшими губами он прочел молитву, изо всех сил хлестнул лошадей, и экипаж, как вихрь, с грохотом умчался во тьму.

На стук Панигаролы откликнулся надтреснутый голос:

— Кого там принесло?

— Мне нужен могильщик.

На пороге домика появился старик с чадящим светильником в руках. Он удивленно воззрился на нежданного гостя, который поднял его с постели среди ночи.

— Отец Панигарола! Вы?! Да еще в таком костюме…

— Ты меня знаешь?

— Кто же не знает вашего преподобия? Мы все ходили на ваши проповеди.

— Отлично! Если тебе известно, кто я, значит, ты понимаешь, что обязан исполнять мои приказания. Ты должен повиноваться мне беспрекословно, иначе тебе не поздоровится…

— Помилуй Бог, ваше преподобие. Да вы святой человек, разве ж я осмелюсь вас ослушаться! Говорят, вас даже при дворе боятся, и сам папа римский… Правда, я с кладбища ни ногой… мало кого вижу, так что пусть болтают, что хотят… Как ваше преподобие скажет, так я и сделаю!

— Бери заступ и пошли!

— Значит, рыть… — заикаясь, пролепетал старик.

— Вот именно, рыть! Рыть могилу… — произнес монах таким тоном, что старик обмер.

Он начал дрожать, по лицу его заструился холодный пот. Голос Панигаролы был мало похож на голос живого человека. Так заговорил бы покойник, если бы обрел дар речи. Могильщик покорно взял заступ и лопату. По знаку своего зловещего гостя он отпер ворота кладбища.

Панигарола подхватил тело Алисы на руки и понес, трепетно прижимая его к своей груди. Он обнимал Алису так, как страстный влюбленный обнимает невинную девушку, минуту назад открывшую ему свое сердце. Он укачивал ее, как укачивает потрясенная горем мать только что умершего ребенка.

Могильщик остановился и начал неспешно копать… Прошел час. Яма была уже довольно глубокой. Все это время маркиз де Пани-Гарола, первый возлюбленный Алисы де Люс, простоял на краю ямы, держа на руках ту, которую боготворил… Он не отрывал взгляда от лица Алисы; кажется, он даже не моргал. Старик деловито рыл яму; вспышки молний мертвенным светом озаряли кладбище; ураган валил деревянные кресты, которые с громким треском падали на землю, а Панигарола целый час стоял, будто живое воплощение неутешного горя.

Но вот старик закончил свой труд; инок спрыгнул вниз и опустил Алису на дно ямы. Он бережно закрыл прекрасное лицо капюшоном, закутал все тело в рясу и выбрался наверх. Ошарашенный могильщик, седые космы которого безжалостно трепал ветер, изумленно указав рукой на труп, спросил:

— Что? Так и закапывать? Без гроба?

— Гроб не нужен, — отрезал Панигарола.

— И без савана? Ее и прикрыть-то нечем…

— Сейчас прикроем…

Могильщик не понял, что имел в виду монах, взялся за лопату и хотел уже засыпать яму. Но Панигарола схватил его за руку:

— Погоди!

Старик замер, и монах объяснил:

— В этой могиле она будет лежать не одна.

— А с кем же? — прошептал дед.

— Со мной…

Старик едва не потерял сознания от страха; он уже ничего не старался понять: ему казалось, что он видит кошмарный сон.

— Ступай, — велел Панигарола, — придешь сюда через час. И тогда… тогда, не заглядывая в могилу, забросаешь ее землей. Там будут два трупа: ее и мой… Похоронишь нас обоих. И еще — возьми это…

Монах вложил деду в руку тяжелый мешочек, полный золотых монет. Это было немалое богатство. Старик вцепился в мешочек и немного успокоился.

— Это мне? Чтобы я держал язык за зубами? — уточнил он, и в глазах его вспыхнул алчный огонек.

Панигарола отрицательно покачал головой.

— Значит, вы платите мне за работу.

— Если будешь болтать, угодишь на виселицу. А за работу тебе платить не положено, на то ты и могильщик.

— Тогда для кого же эти деньги?

— Запомни: возможно завтра, а возможно, и через неделю или через месяц сюда придет маленький мальчик, темноволосый, темноглазый, худенький и бледный… выглядит он лет на шесть. Ты возьмешь его за руку, приведешь к этой могиле и скажешь: «Тут покоится твоя матушка. Ты так хотел ее найти». Выполнишь мою просьбу?

— Да чего ж не выполнить.

— Имя малыша — Жак-Клеман.

— Жак-Клеман, я запомню. Пусть приходит, молится, дело святое.

Панигарола облегченно вздохнул и распорядился:

— А теперь ступай. Не забудь своего обещания и возвращайся через час.

Старик, не отрывая взгляда от лица монаха, попятился, Панигарола, замерший на краю могилы, походил на привидение, вышедшее из преисподней и готовое теперь снова скрыться в сумерках ада. Дед, несмотря на безумный страх, понял, что не в состоянии уйти. Он, крадучись, скользнул в сторону, ухватился за деревянный крест, который высился на одном из холмиков, и стал наблюдать. Ярко сверкнула молния. В ее свете могильщик увидел мужскую фигуру, рухнувшую в яму… Затем кладбище окутал мрак. Но вот опять вспыхнула молния, и дед ясно разглядел, что на краю могилы уже никого не было.

Панигарола лежал рядом с Алисой; он неотрывно смотрел на любимую. Пальцы монаха сжимали кинжал: инок опасался, что умрет не сразу; если так, он вонзит клинок себе в сердце. Панигарола поднес ко рту кольцо и слизнул оставшиеся в углублении белые крупинки. Монах действовал совершенно механически… Приняв яд, он обнял Алису правой рукой и опять вгляделся в дорогие черты. Он уже не ощущал ни пылкой страсти, ни злобной ненависти. Его душу переполняло лишь нежное сочувствие.

В двадцати шагах, судорожно вцепившись руками в основание креста, застыл потрясенный могильщик; он ждал. Пролетел час, потом второй. Ветер стих, буря прекратилась. И лишь рано утром, с первыми лучами восходящего солнца, которое засияло на ясном, будто омытом дождем небе, старик осторожно подобрался к краю ямы и посмотрел вниз. Он не в силах был отвести глаз от того, что увидел; кошмарный бред, воплотившийся в трагическую реальность, поверг старика в оцепенение.

Два тела лежали лицом к лицу, глаза их были широко распахнуты, губы приоткрыты. Казалось, они улыбались друг другу, нашептывая ласковые слова. Могильщик снял с себя изношенную куртку и закрыл лица покойников. Потом он поспешно забросал яму землей.

Глава 24

АМУРНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПИПО

После исчезновения шевалье де Пардальяна его пес Пипо, несомненно, стал одним из самых деятельных и беспокойных жителей Парижа.

Прирожденная хитрюга и воришка, постоянно готовая стащить все, что плохо лежит, эта собака, поселившись во дворце Монморанси, попала в истинный рай. Пустив в ход тонкие интриги и грубую лесть, Пипо завоевал расположение главного герцогского повара. Этот наивный человек не отличался особой проницательностью, и Пипо сумел внушить ему, что пылко его любит. Это была откровенная ложь! Пипо презирал повара, но вот болтаться на кухне ему нравилось.

— Песик меня просто обожает! — умилялся достойный кулинар, — Так и ходит за мной! Все время крутится рядом!

Что бы он сказал, если бы узнал о подлинных чувствах Пипо!

Пес врал и притворялся, когда радостно вилял хвостом! Врал, преданно глядя своему покровителю в глаза! Притворялся, заливаясь веселым лаем и уморительно прыгая, что заставляло толстяка-повара хохотать до колик в животе.

Но откуда кулинар мог знать, что связался с коварным лицемером?!

Пипо нечасто льстился на куски, которыми угощал его повар, как бы соблазнительно не выглядела пища. На то была причина, о которой кулинар даже не подозревал: Пипо предпочитал сам выбирать себе еду. Улучив момент, он незаметно проскальзывал на кухню или в чулан и утаскивал оттуда все, что ему нравилось.

— Этот пес совсем не прожорлив! — восхищался повар. — Он привязался ко мне совершенно бескорыстно!

И это — о Пипо! О Господи, вот так и возникают легенды… Пипо крал все, что приходилось ему по вкусу, совершал дерзкие налеты на подвалы и погреба, теша свое разбойничье сердце. В особняке Монморанси этот бандит разжирел и потерял остатки совести.

Как мы уже не раз убеждались, Пипо был псиной отважной, сообразительной и нахальной; к тому же он оказался отъявленным волокитой. Возможно, дурные наклонности четвероногого друга шевалье де Пардальяна и не стоят того, чтобы о них рассказывать, но амурные похождения Пипо тесно связаны с ключевыми эпизодами нашей истории.

Итак, Пипо наслаждался в особняке Монморанси приятной и привольной жизнью. Счастье его было полным и абсолютным — до того момента, когда из дворца пропал шевалье де Пардальян. А своего хозяина, вернее, своего друга, Пипо действительно обожал. Видимо, пес помнил, что именно шевалье спас его от неминуемой смерти в Сене. Но, кроме того, Пипо ценил в хозяине стремление к независимости и свободе. Собаке нравилось, как Пардальян-младший разговаривает с ним: спокойно и серьезно, как равный с равным. Пипо нюхом чуял в шевалье родственную душу: да, Жан был ему не только хозяином, но и другом.

В течение дня пес обычно по нескольку раз поднимался в комнату юноши. Пипо нужно было убедиться, что его господин здесь, что он не бросил своего верного приятеля. Пообщавшись с Пардальяном, довольный Пипо обычно спускался во двор.

Каждый вечер пес укладывался спать на полу, возле кровати шевалье. Пробуждаясь по утрам, Жан всегда встречал счастливый и преданный взгляд карих глаз Пипо.

И вот как-то вечером — зловещим, мрачным вечером — юноша не вернулся во дворец! Той ночью Пипо не сомкнул глаз. Он рыскал по особняку, что-то высматривал и вынюхивал; но напрасно звал Пипо своего господина, оглашая окрестности душераздирающим лаем. Утром же собака улеглась на улице, возле парадных ворот дворца.

Пардальян так и не появился; Пипо утратил всякий интерес к кухне и чулану. Тщетно повар подманивал пса, пробовал схватить его за ошейник и затащить в дом. Пипо так свирепо рявкнул, что у повара исчезло всякое желание приставать к нему.

Пролетел день, но и вечером Пипо не покинул своего поста, продолжая ожидать хозяина у входа во дворец. Когда же вновь рассвело, Пипо наконец понял, что шевалье тут больше не появится. Тогда пес внезапно вскочил и понесся по улицам Парижа.

Угадайте, куда он побежал? Вообразите себе: прямиком к Бастилии! «Неужели кто-то может сомневаться в том, — отмечал где-то прославленный баснописец Жан Лафонтен, — что животные наделены способностью мыслить?!» Пипо, во всяком случае, обладал этой способностью в избытке. Он целые часы проводил в раздумьях о своем обожаемом господине.

— Куда же он подевался? — бормотал Пипо на собачьем языке. — Наверное, снова попал в тот громадный, мрачный дом, где я его однажды обнаружил. И что хозяин там делает?

Потому-то пес и побежал к Бастилии. Он вообще не признавал спокойного шага и всегда носился, как дьявол. А если уж Пипо спешил, он сметал на своем пути все преграды. И теперь он сбил с ног дюжину ребятишек, повалил несколько кувшинов с молоком и пару корзин с яйцами, выставленных на продажу, напугал до полусмерти двух-трех старушек и врезался в группу спокойно разговаривавших горожан. Не обращая внимания на проклятия и брань, собака с высунутым языком домчалась до тех самых ворот Бастилии, которые закрылись когда-то за шевалье де Пардальяном.

Тут Пипо остановился и, подняв голову, устремил взгляд на то окошко, в котором заметил однажды лицо любимого хозяина. Но увы! Оконца больше не было — запоздалая предосторожность начальства, что-то вроде мести задним числом. Господин де Гиталан, комендант Бастилии, распорядился заложить кирпичами отверстие, через которое шевалье общался со своим псом. Так и не найдя хозяина, Пипо уныло поплелся вдоль стен крепости. Он скакал и гавкал под каждой бойницей, похожей на незабвенное оконце.

Потом Пипо повернулся и тем же сумасшедшим галопом помчался на постоялый двор «У ворожеи». Он ворвался в зал, взлетел по лестнице и подбежал к двери той комнаты, которую когда-то занимал шевалье. Затем преданная псина обшарила все углы и закоулки постоялого двора, пока не наткнулась на почтеннейшего Ландри Грегуара, каковой и выгнал Пипо на улицу, размахивая метлой. Завидев метлу, Пипо поспешил унести ноги: он тут же понял, что Пардальяна «У ворожеи» нет, иначе трактирщик никогда не отважился бы столь нагло угрожать метлой верному другу шевалье.

Пипо отлично знал: если Ландри его гладит и подбрасывает ему косточки, значит, хозяин дома; если трактирщик ворчит и норовит наподдать ногой, стало быть, шевалье на постоялом дворе нет.

Пипо упорно продолжал поиски. Он мотался по всему городу и скоро побывал везде, где когда-либо появлялся Пардальян-младший; наконец, усталый и грязный, пес, вывалив язык, подошел к харчевне «Два болтливых покойника».

Толстая Като, владелица этого заведения, обожавшая обоих Пардальянов, накормила собаку, и Пипо, оценив ее радушие, соизволил заночевать в трактире.

Однако утром, восстановив силы и подкрепившись, Пипо выскочил на улицу, лишь только служанка открыла дверь. Но теперь Пипо уже не мчался вприпрыжку. Он тащился, низко опустив морду; его уши и хвост печально обвисли.

«Это конец! — в отчаянии думал Пипо. — Мой господин бросил меня, и я никогда его больше не увижу…»

Так он добрел до дворца Монморанси, уселся возле ворот и замер. Весь день Пипо провел на улице, не реагируя на призывы повара, сердце которого в конце концов дрогнуло… Толстяк вынес страдальцу великолепный обед — целую гору куриных косточек.

Это было в среду, двадцатого августа. Пипо, естественно, не слишком интересовался датами, но для нас она имеет большое значение.

Париж погрузился во тьму; наступила ночь. Пипо же все сидел в уголке возле ворот. Но внезапно пес заволновался, вскочил, принялся энергично принюхиваться, завертел головой, бодро завилял хвостом. Неужели он издалека учуял своего господина? Отчего Пипо так оживился? Чему обрадовался?

Не очень-то хочется признавать это, однако правду не утаишь: вовсе не появление шевалье де Пардальяна взбудоражило пса. Пипо учуял собачку противоположного пола.

О, любовь, любовь! Сколь велика твоя власть даже над самыми возвышенными душами! Пипо влюбился в незнакомку, еще даже не видя ее, а лишь почуяв пленительный запах. С собаками такое случается… А вот у людей дело обстоит несколько иначе!..

Итак, Пипо вскочил, его глаза загорелись, в них засветился вопрос. Вскоре он увидел четыре тени, замершие как раз напротив особняка Монморанси. Две тени принадлежали людям, и две — собакам.

Пипо подкрался поближе, и псы сердито заворчали.

— Цыц, Плутон! Успокойся, Прозерпина! — свистящим шёпотом скомандовал один из двух мужчин.

Плутон и Прозерпина, похоже, прекрасно выдрессированные, тут же затихли. Это были две громадные сторожевые собаки одной породы, с жесткой шерстью, налитыми кровью глазами и страшными клыками; только Плутон был черный, а Прозерпина — белая.

Два человека простояли у дворца Монморанси не менее часа; они тайком наблюдали за особняком, пытаясь, видимо, понять, что делается за его стенами.

— Вы можете сами убедиться, монсеньор, — наконец проговорил один из них, — что нападать надо прямо отсюда.

— Думаю, ты прав, Ортес, — кивнул второй. — Позови собак, и пойдем…

Мужчина, которого назвали Ортесом, издал тихий свист, на который тут же прибежали Плутон, Прозерпина и Пипо. Да, вообразите себе, и Пипо!

Ибо пока ночные прохожие следили за особняком, Пипо успел подойти к Прозерпине и наговорить ей на собачьем языке самых изысканных любезностей. Он был так учтив и мил, что дама вступила с ним в беседу, вежливо виляя хвостом. И тут Пипо, не теряя времени, признался ей в любви, то есть принялся увиваться вокруг красотки, старательно принюхиваясь.

Но Плутон, законный муж красавицы, свирепо гавкнул и обнажил жуткие клыки. Пипо покосился на ревнивого супруга, заворчал и тоже продемонстрировал внушительные зубы, надежное оружие нападения и защиты. Соперники глухо зарычали. Назревала неизбежная драка. Прозерпина удобно расположилась на мостовой и приготовилась выступить судьей в этом поединке.

Но Пипо внезапно отпрянул, нашел куриную косточку, оставшуюся от обеда, которым угостил пса добросердечный повар, и быстро принес ее — угадайте, кому?.. Прозерпине? А вот и нет! Плутону!..

Плутон был кровожаден, но туп. Он принял подарок и мгновенно заглотал его. Пипо тут же притащил еще одну кость; Плутон жадно сожрал и ее. Потом огромный пес с удивлением и признательностью посмотрел на Пипо, завилял хвостом в знак примирения и улегся возле Прозерпины.

Пипо сообразил, что завоевал дружбу черного чудовища, немедленно кинулся к Прозерпине и принялся без помех любезничать с ней. Когда же Ортес подозвал собак к себе, Пипо, разумеется, последовал за Плутоном и Прозерпиной.

Итак, любовь заставила его забыть о дружбе, забыть о своем горе, забыть о пропавшем хозяине. Пипо потащился бы за Прозерпиной даже на край света, тем более, что та весьма благосклонно поглядывала на своего нового поклонника. Плутон же, видимо, решил, что приятелю, который готов делиться с ним куриными костями, можно простить кое-какие невинные шалости.

Вскоре вся компания оказалась возле солидного здания на улице Фоссе-Монмартр. Распахнулась тяжелая дверь, и Пипо прошмыгнул в дом между Плутоном и Прозерпиной. Дверь за ними закрылась…

Так Пипо стал гостем Анри де Монморанси, маршала де Данвиля, и Ортеса, виконта д'Аспремона!

Глава 25

АДМИРАЛ КОЛИНЬИ

Покинем на время Пипо, поглощенного шашнями с красоткой Прозерпиной. Расстанемся пока и с Като, владелицей весьма подозрительного трактира. Эта почтенная особа вместе с Руссоттой и Пакеттой занята сейчас каким-то таинственным делом; у дам нет ни единой свободной минутки. Оставим отца и сына Пардальянов; они пребывают в крепости Тампль и ждут того рокового дня, когда их поволокут на допрос с пристрастием. Заглянем в Лувр, любезный читатель!

С 18 августа здесь не прекращались пышные торжества. Гугеноты были в восторге. Екатерина Медичи держалась с приглашенными очень приветливо. Лишь Карл IX, неразговорчивый и настороженный, с обычной угрюмостью взирал на всеобщее веселье.

В пятницу, 22 августа, на рассвете, адмирал Колиньи покинул свой особняк на улице Бетизи и зашагал к Лувру. Как всегда, с ним было несколько дворян-гугенотов. Адмирал нес в руках пачку документов.

Это был окончательный план кампании в Нидерландах, с которым следовало ознакомить государя. Колиньи получил чин верховного главнокомандующего теми силами, которым предстояло сразиться с войсками герцога Альбы.

Колиньи скрупулезно подсчитал, во что обойдется казне этот поход; адмирал был очень опытен в таких делах. Он, например, серьезно уменьшил затраты на кавалерию, зато не пожалел средств на артиллерию.

— Моя бы воля, — часто повторял Колиньи, — я бы вообще брал с собой в поход лишь пушки.

Когда адмирал появился в Лувре, Карл только что проснулся, но множество придворных уже толпилось в королевских апартаментах. В это утро государь встал в отличном расположении духа. Заметив Колиньи, Карл бросился ему навстречу, крепко обнял адмирала и весело вскричал:

— Адмирал, я видел во сне, как вы разбили меня наголову!

— Я, Ваше Величество?!

— Вот именно: вы!

Присутствующие гугеноты явно обеспокоились; католики ехидно усмехались.

И те, и другие понимали, что король собирается зло пошутить над стариком; Карл IX был мастер на такие проделки.

Но государь рассмеялся и сказал:

— Вы победили меня в зале для игры в мяч! [11] Подумать только: вы — меня? А ведь я считаюсь одним из лучших игроков королевства.

— Вы — лучший игрок не только во Франции, но и в Наварре, — с улыбкой заметил Генрих Беарнский. — Всем известно, что мой кузен в этой игре неподражаем.

Карл IX с улыбкой поблагодарил Генриха за комплимент и продолжал:

— Адмирал, я хочу взять реванш за поражение, которое потерпел во сне. Пойдемте!

— Но, сир, — ответил Колиньи, — Вашему Величеству известно, что я никогда не играл…

— Ну давайте же! Мне так хочется сразиться с вами!

— Сир, — обратился к королю Телиньи, — если Ваше Величество позволит, я могу сыграть вместо адмирала. Я — его зять, он мне — как отец, и я мог бы принять ваш вызов от имени Колиньи.

— Очень рад, вы доставите мне огромное удовольствие. А о серьезных вещах, адмирал, поговорим вечером. Вижу у вас в руках устрашающую груду бумаг: похоже, вы решили заставить меня хорошенько потрудиться. Пойдемте, господин де Телиньи, и вы тоже, герцог Гиз…

Насвистывая охотничий марш, король спустился в зал для игры в мяч, за ним последовали придворные. Присутствующие разбились на две команды, и король великолепным ударом начал игру.

С Колиньи осталось лишь несколько дворян да старый адмирал Ла Гард, которого при дворе фамильярно называли капитаном Поленом.

Антуан Эскален дез Эмар, барон де Ла Гард, являлся настоящим солдатом удачи. Происходил он из бедной, незнатной семьи, но дослужился до адмиральского чина. Был он человеком хладнокровным, не слишком разборчивым в средствах, суровым и жестоким в боях. Он считался истинным католиком, но поддерживал эту сторону скорее из политических соображений, чем по религиозным убеждениям. Колиньи барон Ла Гард ценил и уважал.

Он очень интересовался планом кампании, надеясь отличиться в этом походе. Колиньи поручил ему формировать флот, так как французы намеревались атаковать войска герцога Альбы не только с суши, но и с моря. Старик Ла Гард прекрасно справился со своей задачей: корабли уже были готовы.

Чувствовал ли Ла Гард, что гугенотам угрожает кровавая расправа? Возможно, он узнал что-то о планах Екатерины?

Трудно сказать… Но барон много лет провел при дворе и предпочитал держать свои соображения при себе. Близким он обычно говорил:

— Прежде, чем лечь на курс, посмотрим, откуда ветер дует…

Колиньи и Ла Гард беседовали более двух часов. Они разместились у окна, в зале, примыкавшем к апартаментам короля. Ла Гард пододвинул к окну кресло, на нем полководцы разложили карты и бумаги.

Оба старика так углубились в изучение документов, что даже не заметили, как из королевских покоев вышла Екатерина Медичи; придворные почтительно расступались перед королевой. Медленно, словно призрак, прошествовала она через зал — прямая, молчаливая, в черном одеянии.

После страшной ночи в Сен-Жермен Л'Озеруа королеву не покидала какая-то смутная тревога. Екатерина стала неуверенной, не могла порой быстро принять решение… Часто, меряя шагами часовню, королева вдруг замирала и едва слышно шептала:

— Мой сын… это был мой сын…

Неужели ее мучили угрызения совести? Неужели и сердце Екатерины познало боль и жалость?

Если дело и правда обстояло именно так, если королеву терзало чувство вины, если Екатерина поняла, в какую бездну толкала она людей, ее поступки могли стать непредсказуемыми. Те, кто хорошо знал королеву — Руджьери, например, — опасались именно этого.

Екатерина была не из тех, кто отступает от принятого решения. Чтобы положить конец своим переживаниям, она могла пойти на еще более ужасные преступления. Если по ночам к ней являлись призраки Алисы и Марийяка, Панигаролы и Жанны д'Альбре, если тень ее сына неслышно шептала в тиши: «Вы рады, матушка? Вы рады, что избавились от меня? Но зачем убивать так безжалостно и жестоко?»… если все происходило именно так, то королеве необходимо было заглушить жалобные стоны, прогнать ужасные видения. А сделать это она могла, лишь пролив море крови; тогда пугающие тени близких ей людей затеряются в толпе призраков невинно убиенных.

— А ведь это был мой сын! — твердила себе Екатерина. — Крови, еще и еще крови, чтобы стереть воспоминания о нем! Скорее, скорее, надо действовать!

В ее разгоряченном воображении проносились тени тысяч и тысяч грядущих жертв. Теперь королева убеждала себя, что так нужно во имя спасения веры:

— Это же для Господа! Такова воля Божья!.. С еретиками нужно покончить!

В то утро, как только король и придворные удалились в зал для игры в мяч, любезная улыбка исчезла с лица Екатерины. Королева выглядела мрачней, чем обычно. Она прошествовала через зал, искоса взглянув на Колиньи.

Миновав галерею, Екатерина остановилась на пороге своей часовни, обернулась и увидела, что ее дожидается посетитель. Это был Моревер. Он почтительно поклонился Ее Величеству и прошептал:

— Я жду последних инструкций.

Екатерина бросила через плечо быстрый взгляд в зал. Колиньи уже сворачивал карты, видимо, собираясь уходить.

Посмотрев на Моревера, Екатерина коротко распорядилась:

— Действуйте!

Моревер отвесил еще более низкий поклон. Однако наемный убийца не закончил разговора с королевой… Он не забыл, как велел ему поступить герцог де Гиз: ранить Колиньи — но не смертельно. Моревер не желал лишиться покровительства Гиза, но и королеву он ослушаться не решался. Моревер не стал врать, рассуждая о том, что стрелять будет мифический приятель, а напрямик спросил:

— А если я промахнусь, Ваше Величество?

— Что ж, — хладнокровно пожала плечами Екатерина, — вам же хуже: придется все начинать сначала.

— Верно ли я понял ваши слова? — опять заговорил Моревер. — Даже если адмирал завтра не погибнет, те два узника, что заключены в Тампле, попадут в мои руки?..

— Да… но я хочу присутствовать на дознании.

И прервав беседу, Екатерина скрылась в часовне. А Моревер через несколько минут вышел из Лувра.

Старый Ла Гард все еще стоял в это время у окна вместе с Колиньи.

— Позвольте дать вам совет, адмирал: не задерживайтесь в Париже… Я был в стане ваших врагов… Но я высоко ценю вас как выдающегося военачальника… Простите мою навязчивость, но я рекомендую вам через месяц выступить в поход.

— Что вы, барон! Мы будем готовы не через месяц, а через десять дней!

— Я очень рад! — облегченно улыбнулся Ла Гард.

Два воина обменялись крепким рукопожатием, и Ла Гард отправился в зал для игры в мяч, чтобы не пропустить любимого развлечения короля.

Колиньи собрал бумаги, подозвал своих дворян и покинул вместе с ними Лувр, улыбаясь встречавшимся на пути придворным.

А Моревер тем временем неспешно добрался до монашеской обители Сен-Жермен-Л'Озеруа. За монастырской оградой стоял маленький одноэтажный домик с зарешеченными окнами: это было жилище каноника Вильмюра. Однако три дня назад почтенный каноник уехал, объяснив знакомым, что хочет навестить свою родню в Пикардии. Все думали, что домик теперь пустует. Но едва Моревер ступил на крыльцо, кто-то открыл низенькую дверь изнутри, и гость стремительно проследовал в столовую.

— Час пробил! — сказал Моревер человеку, который впустил его в дом.

Это был сам каноник Вильмюр.

— Я понял, — лаконично ответил он. — Пошли.

Миновав несколько комнат, Моревер и каноник проскользнули в заднюю дверь и оказались во дворе. Его отделяла от улицы довольно высокая глухая стена с маленькой калиткой. Вильмюр толкнул ее и показал Мореверу узкую тропку, сбегавшую к Сене.

— Скроетесь по этой дорожке, — пояснил он. — А вот и ваша лошадь.

У калитки стоял прекрасный оседланный скакун.

— Герцог де Гиз думает о вашей безопасности, — улыбнулся каноник. — Конь принадлежит самому монсеньору. Помчитесь к заставе Сент-Антуан, караульные откроют вам ворота. Будете держать направление на Суассон, потом свернете к Реймсу. Там задержитесь в ожидании дальнейших инструкций.

— Отлично, отлично, — пробормотал Моревер, пытаясь скрыть сарказм. — Вы и правда считаете, что мне придется спасаться бегством?

— По-моему, вы рискуете головой!

— Раз так — действительно нужно бежать, — проговорил Моревер, твердо решивший не уезжать из столицы. Потом гость и хозяин возвратились в столовую, и Вильмюр, вынеся из угла уже заряженную аркебузу, вручил ее Мореверу. Тот опытным глазом осмотрел оружие и удовлетворенно кивнул.

Каноник шагнул к зарешеченному окну и застыл, напряженно глядя на улицу.

— А вот и он! — наконец взволнованно вскричал Вильмюр и отодвинулся от окна, стараясь, однако, ничего не пропустить. Моревер просунул дуло аркебузы сквозь решетку и прицелился. Слева к окну приближалась по улице группа из пяти или шести дворян. Впереди, спокойно разговаривая с Клермоном, графом де Пиль, юношей из свиты короля Наваррского, шел Колиньи.

Прогремел выстрел… Мужчины на улице на миг оцепенели. Колиньи взмахнул правой рукой, залитой кровью: пуля лишила старика указательного пальца. Окровавленной десницей адмирал указал в сторону монастыря. В эту минуту раздался новый выстрел, и адмирал рухнул на мостовую: у него была раздроблена ключица.

— Злодей! Ловите злодея! — завопил кто-то из приближенных Колиньи. На улице начали собираться любопытные однако узнав, что совершено покушение на адмирала Колиньи, горожане стали пятиться, сбиваться в кучки… Некоторые уже негромко поносили проклятых еретиков.

В домике же происходило вот что. После первого выстрела Моревер, прикинувшись расстроенным, отшвырнул оружие.

— Вот черт! Мимо! — вскричал он.

— Попытайтесь снова, — сердито предложил Вильмюр.

— Из чего?! — ухмыльнулся Моревер.

Каноник выскочил из комнаты и тут же влетел обратно с другой заряженной аркебузой в руках. Моревер решительно взял оружие, прицелился и выстрелил.

— Наповал! — радостно воскликнул каноник, увидев, что Колиньи упал на землю.

— Надеюсь! — усмехнулся Моревер.

— Бегите же!

В дверь домика уже колотили, однако Моревер спокойно направился к черному ходу, очутился на улице, отвязал скакуна и рысью пустил его по тропинке.

Каноник же в это время молниеносно юркнул в подвал, закрыл за собой люк и понесся по узкому подземному коридору, потом поднялся по каменным ступеням и попал в ризницу храма Сен-Жермен-Л'Озеруа.

А около обители разыгрывалась волнующая сцена. Дворяне-гугеноты ринулись к окну, из которого раздались выстрелы; однако выломать крепкие прутья решетки мужчины не смогли. Тогда один из них принялся вышибать дверь, а остальные с обнаженными шпагами в руках сгрудились возле Колиньи, боясь нового покушения.

— Сообщите Его Величеству, — хладнокровно распорядился адмирал.

Один из его приближенных, барон де Пон, помчался в Лувр. Чернь мрачно смотрела ему вслед.

Гугеноты помогли Колиньи подняться, но он еле держался на ногах, и было ясно, что через несколько минут он опять рухнет на землю.

— Ему нужно сесть! Принесите стул! — обратился к горожанам Клермон де Пиль.

Однако зеваки лишь нагло ухмылялись, не собираясь трогаться с места. Побледневшие гугеноты со страхом посмотрели друг на друга. Двое дворян, сцепив руки в замок, усадили на них Колиньи, остальные, не пряча шпаг, в молчании встали вокруг. К ним подбежал человек, пытавшийся высадить дверь домика, и скорбная группа двинулась в путь.

Колиньи был в сознании и хладнокровно повторял:

— Спокойствие, только спокойствие!

Но соратники уже не слушали его. Клермон де Пиль рыдал от скорби и бессильного гнева. Остальные кричали на всю улицу:

— Адмирала ранили! К нашему предводителю подослали убийц! Отомстим за Колиньи!

Сбежавшиеся гугеноты присоединились к искалеченному адмиралу и его людям. Они шли по Парижу, размахивая обнаженными шпагами, и горестно вопили:

— Отомстим за Колиньи!

На улице Бетизи толпилось уже человек двести; гугеноты потрясали клинками, выкрикивали проклятия и угрозы. Парижане злобно смотрели на это сборище.

Слух о ранении Колиньи мгновенно разнесся по столице; через час весь Париж трясло, как в лихорадке; вооруженные горожане собирались на перекрестках; проповедники прямо на улицах объясняли народу, что проклятого еретика покарал Господь.

Во дворе особняка Колиньи и на соседних улицах стояло множество гугенотов: они страшились второго нападения и готовы были принять бой, но не пропустить врага в адмиральский дворец. К особняку подходили все новые и новые отряды…

Но постепенно город успокоился. Распространился слух, что на адмирала напал какой-то бандит, а каноник Вильмюр в этом деле вовсе не замешан. Волнение улеглось полностью, когда выяснилось, что раны адмирала не опасны. И все же немало гугенотов так и не покинуло улицу Бетизи; они начали искать себе жилье неподалеку от адмиральского особняка, чтобы в случае необходимости сразу прийти на помощь своему вождю.

Часа в два люди, собравшиеся у дома Колиньи, внезапно зашумели. Они заметили в конце улицы экипаж, за которым следовали вооруженные гвардейцы.

— Король! Король!

Все обнажили головы, но горе и обида оказались сильнее уважения к монарху, и кто-то закричал:

— Отомстим за Колиньи!

Королевский экипаж остановился, и из него вышли король, Екатерина Медичи и герцог Анжуйский. Бледный и хмурый Карл IX сказал склонившимся перед ним дворянам-гугенотам:

— Господа, я также, как и вы, горю желанием покарать того, кто посмел поднять руку на адмирала. Это — мой долг, поскольку господин Колиньи был моим гостем; прошу вас, успокойтесь, негодяй будет пойман и примерно наказан.

— Да здравствует король! Да здравствует король! — грянула толпа.

О покушении на Колиньи Карл узнал в зале для игры в мяч. Он как раз пытался победить команду, во главе которой стоял Телиньи, зять адмирала. И тут в зал вбежал потрясенный барон де Пон. Лицо его было мокрым от слез.

— Сир, только что застрелили адмирала.

Карл IX, который замахнулся, чтобы бросить мяч, в изумлении замер. Телиньи, Генрих Наваррский, Конде и все остальные гугеноты выскочили из зала и помчались на улицу Бетизи.

— О Господи! — наконец проговорил король. — Что вы сказали? Я не ослышался?

— Увы, нет, сир. Такова ужасная правда!

И барон де Пон поведал о несчастье, случившемся возле монашеской обители Сен-Жермен-Л'Озеруа. Карл в гневе отбросил мяч.

— Ну это уж слишком! — вскричал король. — В городе царит настоящий разбой! Господа парижане совсем обнаглели! Но я все-таки король и поступлю, как сочту нужным! Не хватало еще, чтобы средь бела дня на улицах убивали командующих королевскими войсками!

Король поспешил в свои апартаменты и немедленно вызвал к себе господина де Бирага и прево города Парижа. Первым явился прево: в этот момент он как раз находился в Лувре.

— Сударь, — заявил ему Карл, — я приказываю вам схватить убийцу адмирала. Даю вам на это три дня!

— Но Ваше Величество… — пролепетал прево.

— Ступайте, сударь! — заорал король. — Три дня, поняли? Иначе я подумаю, что вы покрываете преступника, и вас будут судить как сообщника!

Испуганный прево ушел. Через час прибыл канцлер де Бираг. Ожидая его, король взволнованно метался по своему кабинету.

— Сударь, — поинтересовался Карл у появившегося канцлера, — какая кара предусмотрена для простолюдинов, носящих оружие?

— Сперва — штраф, размер которого зависит от состояния обвиняемого, а затем — тюремное заключение.

— Так вот, сударь, сегодня я издам новый указ! Пишите!

Канцлер почтительно склонился в ожидании, и король продиктовал ему следующее:

— Горожанин простого звания, замеченный в ношении оружия, будь то аркебуза, шпага, кинжал, пистолет, арбалет, протазан или пика, будет арестован и без суда заключен в темницу на десять лет. Тот, кто попытается тайно укрыть оружие под одеждой, будет передан в руки палача и повешен через двенадцать часов, дабы за это время он успел покаяться в своих грехах и примириться с Господом.

— Ваше Величество, — промолвил де Бираг, — указ будет оглашен сегодня же, но разрешите мне сделать одно замечание?

— Слушаю вас, сударь.

— Указ распространяется на всех горожан?

— Разумеется, на всех — кроме дворян, конечно.

— Прекрасно, сир, но осмелюсь сообщить Вашему Величеству, что уже давно ни один парижанин не покидает дома, не прихватив с собой оружия…

— …Что еще раз подтверждает: им плевать на королевские указы! На что вы намекаете? На то, что нельзя упрятать в тюрьму всех вооруженных горожан? Ничего! Если понадобится, засадим под замок весь Париж! Впрочем, не беспокойтесь, господин канцлер, достаточно наказать несколько человек. Как увидят десяток трупов на виселицах, сразу образумятся. Я больше не задерживаю вас, сударь!

Бираг поклонился и вышел. А Карл повернулся к своим приближенным:

— Господа, я запрещаю вам ссориться с гугенотами. Обнажать шпагу нужно лишь тогда, когда это служит благу короля и Франции, а не тогда, когда ведет к кровавым распрям в государстве. Гугеноты отныне — наши друзья и союзники! Запомните это!

Замолчав, король жестом отослал придворных. Оставшись в одиночестве, Карл упал в кресло и погрузился в размышления.

«Богом клянусь, черт бы побрал того подлеца, который прикончил адмирала! — думал монарх. — Теперь придется отложить поход на Нидерланды… А ведь в этой кампании — мое спасение: все гугеноты уберутся из Парижа на войну… Пусть себе дерутся в Нидерландах, мне тут будет спокойнее. А с войны их вернется гораздо меньше. Но неужели Колиньи — и правда предатель, как твердит мне моя матушка? Ну что ж, поставить его во главе армии и отослать с друзьями подальше от Парижа — отличный способ утихомирить старика. Колиньи бы уехал, за Генрихом Наваррским приглядела бы Марго… она хорошо ко мне относится… Остался бы только Гиз, но уж с ним я бы как-нибудь разобрался. Совсем недурной план, не хуже интриг моей дорогой матушки!..»

Карл IX два часа провел в одиночестве, показывая всем, в какое отчаяние его повергло известие о покушении на Колиньи. Потом король быстро пообедал и распорядился сообщить королеве Екатерине и герцогу Анжуйскому, что желает отправиться вместе с ними в дом адмирала. Королевский экипаж сопровождала рота гвардейцев, которой командовал капитан де Коссен.

По дороге герцог Анжуйский и Екатерина с наигранным оживлением обсуждали чудо, которое произошло в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Рассказывали, что три дня назад, во вторник, причетник, войдя в собор, обнаружил: сосуд, который он сам накануне наполнил святой водой, полон крови. Да, свершилось чудо! Кровь осторожно перелили в бутылочки и отнесли в собор Парижской Богоматери. Никто не сомневался, что Всевышний выразил свою волю: Он жаждет крови еретиков.

Хмурый Карл помалкивал, но в душе спрашивал себя, не лучше ли ему исполнить Господню волю. Но когда экипаж подкатил к особняку Колиньи, король затряс головой, будто торопясь избавиться от этих жутких мыслей. Он обратился к столпившимся во дворе гугенотам, успокоил их и с радостью услышал возгласы:

— Да здравствует король!

Когда Карл, Екатерина и Генрих Анжуйский вошли в опочивальню, Колиньи уже лежал в постели. Раненый казался слабым и бледным, но приветливо улыбался гостям. Король кинулся к адмиралу и заключил его в объятия, вскричав:

— Надеюсь, ваша драгоценная жизнь уже вне опасности! Клянусь, что негодяй, покушавшийся на вас, в самом скором времени угодит в петлю!

— Ваше Величество, — с поклоном произнес стоявший у кровати адмирала врач Амбруаз Паре, — я готов присягнуть, что через полмесяца господин Колиньи встанет на ноги.

— Сир, — поспешил уверить Карла Колиньи, — я так благодарен вам за заботу и внимание! Именно это возвращает меня к жизни!

— Господин адмирал, — проворковал герцог Анжуйский, — приключившаяся с вами беда буквально потрясла меня!

— Да хранит Всевышний великого военачальника и нашего верного слугу, на которого мы полагаемся всегда и во всем, — промолвила Екатерина, смахивая со щеки слезу.

Толпившиеся в опочивальне дворяне радостно заулыбались. Хотя Амбруаз Паре и просил присутствующих не шуметь, послышались возгласы:

— Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует герцог Анжуйский!

Потом приближенные адмирала покинули комнату, и у постели раненого остались лишь августейшие гости, Генрих Беарнский, Телиньи и его жена Луиза, дочь Колиньи. Король провел в доме адмирала около часа, а прощаясь, обещал еще раз посетить Колиньи через день, в воскресенье.

Выйдя на улицу, Карл громким голосом, чтобы слышали все собравшиеся, окликнул капитана своих гвардейцев:

— Господин де Коссен!

— Да, Ваше Величество? — подбежал к королю капитан.

— Сколько с вами людей?

— Рота, сир!

— Отлично. Этого довольно, чтобы оградить адмирала от любых неожиданностей?

— Ваше Величество, моя рота сможет сдержать натиск трех тысяч вооруженных до зубов солдат.

— Вы останетесь здесь, я приказываю вам охранять этот дом. Помните: за безопасность адмирала вы отвечаете головой!

— Но, сир, кто же будет сопровождать Ваше Величество в Лувр?

Карл взмахнул рукой, широким жестом обведя дворян-гугенотов, которых едва вмещал обширный двор адмиральского дома.

— Думаю, эти благородные люди не откажутся проводить меня. Разве можно вообразить себе более надежных защитников?

Слова короля вызвали такую бурю ликования и восторженных криков, что, казалось, вот-вот обрушатся стены особняка.

Карл IX сиял, а Екатерина и герцог Анжуйский быстро переглянулись, пытаясь скрыть злорадные усмешки. Все складывалось прекрасно: сейчас король уведет гугенотов из дворца Колиньи, а вместо них тут останутся гвардейцы де Коссена, готового исполнить любой приказ Екатерины.

Дворяне-гугеноты тут же выстроились в шеренгу, словно солдаты на параде, и, обнажив шпаги, приготовились сопровождать короля. Так, окруженный восхищенными гугенотами, Карл IX вернулся в Лувр.

Вечером за ужином все пребывали в приподнятом настроении, радуясь, что история с адмиралом закончилась благополучно. Карл объявил, что армия выступит в Нидерланды недели через две, когда Колиньи поправится. Потом король сел за карты, развлекаясь в обществе придворных новой игрой, которую сам же и придумал; он спустил Генриху Наваррскому двести экю, но хохотал, как ребенок.

Довольный Беарнец сгреб выигрыш и шепнул своей жене Маргарите:

— Если так пойдет и дальше, мы, чего доброго, разбогатеем, ангел мой, а я не привык к богатству!

Однако Марго взволнованно сказала мужу:

— Не забывайте об осторожности, сир!

— А что такое? Карл кажется вполне чистосердечным.

— Возможно… но посмотрите на королеву… Я никогда не видела ее такой умиротворенной… Берегитесь, сир!

Екатерина Медичи, и правда, буквально лучилась тихим счастьем. В десять вечера она отправилась в свои апартаменты, громко обратившись перед уходом к гугенотам:

— Спокойной ночи, господа протестанты! Я буду молиться за вас…

К полуночи весь Лувр, казалось, погрузился в сон.

Глава 26

УЖАСНАЯ НОЧЬ

Король уже лег. Лакей помог ему раздеться, облачиться в ночное одеяние, укрыл Карла одеялом и погасил светильники, оставив лишь одну лампаду. Потом слуга на цыпочках удалился, оставив Карла в одиночестве.

Целый час король ворочался с боку на бок, но сон все не шел к нему… Карл думал… Он был болезненным и нервным человеком, воображение часто заменяло ему логику. Он не столько рассуждал, сколько мыслил образами. В его памяти опять всплыла картина: возбужденная толпа гугенотов; искаженные ненавистью лица; звон клинков на улице Бетизи; и всеобщее ликование после обещания короля отомстить за Колиньи. Король с радостью вспомнил, какую овацию устроили ему гугеноты.

Карлу IX было двадцать лет. Совсем подросток! Но он сидел на троне. А монарху вдвойне простительно эгоистическое тщеславие, подогреваемое воплями: «Да здравствует король!»

Затем перед внутренним взором Карла возникло бледное лицо Колиньи, и король не в силах был поверить, что эти строгие, но честные черты старого солдата могут принадлежать предателю. А затем все заслонила собой фигура королевы-матери. И Карл, сам не понимая отчего, при воспоминании о своей родительнице внезапно затрясся всем телом.

Наконец, прикрыв глаза, Карл представил себе герцога де Гиза — прекрасного, сильного, надменного, блистательного Гиза. И король сразу ощутил себя маленьким, больным и слабым… Разумеется, Гиз куда больше Карла походил на истинного монарха… Но эта мысль немедленно привела Карла в бешенство. Он вообразил Гиза в Реймском соборе. Его коронуют, и ликующая толпа кричит:

— Да здравствует Гиз! Да здравствует король Франции!

Карл попытался унять бешеное сердцебиение, представив себе армию, выступившую в поход. Париж покинут все — Колиньи, гугеноты, Гиз, Конде; из города исчезнут люди, которых он так боится. Даже его дражайший братец Генрих Анжуйский будет вынужден уехать. Все они отправятся далеко-далеко… возможно, кое-кто и не вернется… Да, он все-таки ловкий политик; как он замечательно придумал все с этой нидерландской кампанией!

И довольный собой Карл стал думать о приятном: о мире и покое, о любви и Мари Туше. Он вспомнил тихий уголок Парижа; такой уютный, мирный домик на улице Барре; король словно наяву увидел, как молодая женщина встречает его, обнимает и нежно целует со словами: «Карл, мой милый Карл…» Монарх смежил веки, улыбнулся и наконец погрузился в сон.

Это повторялось каждую ноны король засыпал, изнуренный картинами, мелькавшими у него перед глазами, но последняя его мысль всегда была о Мари Туше, какие бы заботы не терзали Карла в течение дня. Итак, Карл задремал, но его разбудил негромкий стук в дверь. Король приподнялся на локте и прислушался.

В его опочивальне было три двери: одна огромная, двустворчатая, открывавшаяся во время утренних приемов для придворных, и две небольших. Одна из них вела в маленький кабинет, через который Карл мог пройти в столовую, а другая — в длинный узкий коридор; им пользовались только два человека в Лувре — король и Екатерина Медичи. Сейчас стучали как раз в эту дверь.

Карл вылез из постели, приблизился к двери и спросил:

— Это вы, мадам?

— Да, Ваше Величество; мне нужно немедленно побеседовать с вами.

Король не ошибся: его подняла среди ночи именно Екатерина Медичи. Он испустил горький вздох, торопливо оделся, пристегнул к поясу кинжал и распахнул дверь.

Екатерина Медичи шагнула в комнату и без всяких предисловий сообщила:

— Сир, сейчас в моей часовне собрались канцлер де Бираг, господин де Гонди, герцог де Невер, маршал де Таванн и ваш брат Генрих Анжуйский. Нам предстоит принять важные решения, касающиеся безопасности государя и всей страны. И мы ждем вас, сир; вы должны высказать свое мнение о наших планах.

Услышав это, Карл опешил.

— Мадам, — растерянно проговорил он, — если бы я не ценил столь высоко ваш светлый ум, то заподозрил бы, что вы просто лишились рассудка. Как, мадам! Вы врываетесь ко мне среди ночи и заявляете, что эти господа обсуждают какие-то планы! Да кто им дал такое право? Кто пригласил их в вашу часовню? Какая такая угроза нависла надо мной и моим королевством?! Я не желаю слушать болтовню этих людей! Я хочу спать! А кстати — вам-то почему не спится? Может во францию вторглись войска короля Испании, прослышавшего о том, что я собираюсь двинуть армию в Нидерланды против отрядов герцога Альбы? Или в Париже чума? Они, видите ли, собрались и обсуждают!.. Этот господин де Гонди, сын метрдотеля моего покойного отца, вечно сует нос не в свои дела!.. Ему место на кухне!.. Кто там еще?.. Герцог де Heвер… Пьяная скотина… Ах, он привел солдат на помощь королю… Да его бандиты нанесли государству больший ущерб, чем несколько неприятельских армий… И господин де Бираг с ними!.. Жалкий честолюбец, готовый устроить резню и с головы до ног перемазаться в крови, лишь бы получить какой-нибудь титул… Таванн тоже обсуждает… Грубый солдафон, он иногда на меня смотрит так, что у меня появляются подозрения… даже не хочу говорить, какие… А уж о моем братце я. мадам, и вспоминать не желаю… Все!.. Спокойной ночи, мадам!

Карл повернулся к матери спиной и принялся расшнуровывать куртку.

— Карл, — ледяным тоном произнесла Екатерина, — я не советую вам сейчас засыпать — а то вдруг вы больше никогда не проснетесь…

Король резко обернулся и испуганно уставился на мать. Лицо его быстро бледнело… Так у Карла обычно начинались его ужасные припадки.

— На что вы намекаете? — прохрипел он.

— На то, что вы должны денно и нощно благодарить Господа, который даровал вам преданных друзей, готовых защитить вашу жизнь. Через сорок восемь часов, не позднее, Лувр будет взят штурмом, государя убьют, меня вышлют из Франции. Верные слуги, имена которых я вам назвала, поспешили ко мне, чтобы предупредить нас об опасности, и я тут же кинулась к вам. А теперь, сир, если хотите, можете спокойно заснуть: я передам нашим благородным друзьям, что все их старания напрасны и что Его Величество изволит почивать.

— Штурм Лувра! Убийство короля! Какой кошмар! — пробормотал Карл, спрятав лицо в ладони.

Екатерина резко стиснула плечо сына.

— Карл, — мрачно проговорила она, — вы не верите мне, не верите своему брату, не верите людям, которые обожают вас. Вы сомневаетесь в нашей любви, так убедитесь хотя бы в нашей преданности. Ведь это и правда кошмар: отдать вас, связанного по рукам и ногам, гнусным еретикам, презирающим наши святыни. Чтобы добиться своего, они уничтожат католическую церковь, начнут же с вас — вы ведь ее старший сын! Что вы наделали, Карл! Вы осыпали этих негодяев своими милостями, повергнув в глубокую скорбь весь христианский мир. Ваше поведение вынудило три тысячи дворян-католиков, возглавляемых герцогом де Гизом, своими силами защищать Францию и истинную веру. Вы очутились меж двух огней, каждый из которых может сжечь вас: с одной стороны — надменные гугеноты, стремящиеся всех нас превратить в протестантов, с другой — доведенные до полного отчаяния католики, которых вы подталкиваете своей политикой к мятежу. Положение угрожающее, сир! Знаете, я думаю, что нам, пожалуй, следует бежать: мы, конечно, утратим честь и французский трон, но сохраним хотя бы свои жизни… А ваши сегодняшние поступки на улице Бетизи лишь разожгли страсти. Вы во всеуслышание поклялись жестоко покарать какого-то бедолагу, случайный выстрел которого лишь оцарапал адмиралу плечо; это возмутило всех жителей Парижа. Далее, вы подписали указ, который запрещает горожанам вооружаться, так что теперь парижане ждут, когда гугеноты перебьют их, слабых и беззащитных. Вы вернулись в Лувр в сопровождении отряда еретиков, ясно показав всем добрым католикам, что не нуждаетесь больше в их услугах и что отныне место верных сыновей святой церкви займут подле вас гугеноты. Вот что вы наделали, сир! О Боже, — вскричала королева, воздевая руки к небу, — Боже, вразуми государя! Пусть он послушает родную мать! Господи, помоги ему понять, что настало время либо нанести удар, либо пасть от удара!

— Удар! Опять удар!.. Чьей смерти вы жаждете на этот раз?

— Колиньи!

— Нет!

Потрясенный Карл резко вскинул голову. От страшных речей матери у него потемнело в глазах. Король оцепенел от ужаса. Он дико озирался, судорожно сжимая побелевшими пальцами рукоять кинжала. Однако мысль о том, что адмирала будут судить и казнят (именно так понял Карл слова королевы), заставила его содрогнуться от возмущения и омерзения.

Был момент, когда Екатерина сумела убедить сына в том, что адмирал — лицемер и изменник. Однако старый полководец столько раз доказывал королю свою безграничную верность, что Карл не мог не признать очевидного: Колиньи на предательство не способен.

— Вы рассказывали мне о заговоре гугенотов, главным участником которого является Колиньи. Но где же доказательства? — осведомился король.

— Хотите доказательств? Вы их получите.

— И когда же?

— Не позднее завтрашнего утра. Знайте: мои люди сумели арестовать двух негодяев, замешанных в этом деле. Им известно многое — и о Гизе, и о Монморанси, и о Колиньи. Один из них — шевалье де Пардальян. Вы, наверное, не забыли, как герцог де Монморанси приводил этого юношу в Лувр? Манеры шевалье меня тогда несколько удивили… Второй заговорщик — его отец. Оба они у меня в руках, заперты в камере Тампля. Завтра их допросят. Вы прочтете показания этих проходимцев и наконец поймете, что Колиньи прибыл в Париж, чтобы убить вас.

Королева говорила столь убедительно, что устрашенный Карл не мог ей не поверить. Однако ему не хотелось сдаваться сразу, и потому он с напускной решительностью заявил:

— Отлично, мадам! Сообщите мне завтра о результатах дознания.

— Но я еще не закончила, сын мой! — продолжала Екатерина, и голос ее звучал все более настойчиво. — Вам уже известно, что в часовне меня ожидает де Таванн; вы тут кричали, что не доверяете маршалу де Таванну… Что ж, не скрою: я тоже не доверяю ему, однако предпочитаю в таких случаях не ограничиваться пустыми подозрениями, а докапываться до истины. И обычно мне это удается!

— Вы выяснили что-то касательно Таванна?

— Да!.. Он подослан в Лувр! Догадываетесь кем? Герцогом де Гизом!.. В подчинении у маршала де Таванна — большая часть парижского гарнизона; этому военачальнику достаточно шевельнуть пальцем, чтобы четыре тысячи солдат бросились штурмовать Лувр. И такой человек служит Гизам! Знаете, зачем он пришел на наш совет? Таванн желает убедиться, что вы — настоящий монарх, способный защитить свой престол, свою жизнь и свои святыни. Если окажется, что вам это не под силу, начнет действовать Гиз. Святыни он, разумеется защитит, но вот с престолом и с жизнью вам, Карл, придется расстаться.

О, дитя мое… О, мой государь! Умоляю вас! Во имя Господа! Проявите мужество и твердость! Видите, что затевают гугеноты? Видите, как следит за вами Гиз? При малейшем намеке на вашу нерешительность он провозгласит себя вождем всех католиков и выступит против вас… против короля, который поддерживает еретиков!

— Клянусь адским пламенем! — воскликнул Карл. — Пусть не ждут пощады! Я отомщу им за подлую измену! Немедленно схватить Гиза! Арестовать маршала де Таванна!

— Тихо, сир! Тихо! — кинулась к сыну Екатерина. Она попыталась зажать ему рукой рот, чтобы король не смог кликнуть своих гвардейцев.

— Вот значит как, мадам! — заорал перепуганный Карл. — Вы с ними заодно?

— Успокойтесь, сын мой! Что вы намереваетесь предпринять? Велите вашим людям бросить Гиза в темницу? Да весь Париж встанет на его защиту! Мы должны действовать не только смело, но и осмотрительно. Пусть Гиз живет, ничего не опасаясь и считая себя неуязвимым. Рано или поздно мы до него доберемся… Главное — не дать ему выступить этой ночью. Если герцог через Таванна узнает, что король твердо решил защищать истинную веру и святую церковь, он пока воздержится от опрометчивых шагов… Пойдемте, Карл, пойдемте, сын мой! Я буду рядом с вами — и мы победим всех врагов короля и престола!

Екатерина совершенно преобразилась. В ее глазах теперь светилось ликование, взор стал уверенным и целеустремленным. Никогда еще Карл не видел мать столь сильной и храброй; лицо ее пылало каким-то поразительным воодушевлением. И король почувствовал себя рядом с ней маленьким, дрожащим, недужным ребенком.

Екатерина сжала руку сына и потащила его за собой. Она подвела Карла к своей часовне, открыла дверь и впихнула его внутрь.

— Ваше Величество! — вскричал де Таванн.

Все вскочили и низко поклонились королю.

Карл уже успел немного прийти в себя и выглядел теперь вполне уравновешенным.

— Господа! Позвольте поблагодарить вас за то, что вы откликнулись на мой зов и поспешили сюда, в покои королевы.

Екатерина изумленно посмотрела на сына: она даже не предполагала, что он сообразит столь удачно начать беседу.

— Садитесь, господа, — промолвил Карл, — обсудим сложившуюся ситуацию. Сперва послушаем господина канцлера.

— Ваше Величество, — заговорил Бираг, — я распорядился огласить сегодня ваш указ, который запрещает жителям Парижа иметь при себе оружие. Так вот, после чтения указа горожане немедленно вооружились и высыпали на улицы. Командиры отрядов ополчения собрали людей в своих кварталах. Сейчас каждый парижанин горит желанием броситься в бой с оружием в руках. Мне кажется, сир, с этой силой нам не совладать. Они разрушат столицу до основания!

— Вы считаете, что мы должны заключить господина адмирала под стражу и предать его суду?

— По-моему, сир, Колиньи надо прикончить на месте, без всякого суда.

Король не выказал ни малейшего удивления. Он лишь побелел, как полотно, а глаза его остекленели.

— А каково ваше мнение о происходящем, господин де Невер?

— Сегодня вечером, — заявил герцог де Невер, — я слышал, как толпы гугенотов громогласно называли Ваше Величество лицемером. Раньше, когда они думали, что адмирал мертв, эти негодяи дрожали от ужаса и хотели лишь одного: побыстрее унести ноги из Парижа. Но потом, выяснив, что их вождь жив, они совсем обнаглели: чтобы спасти собственную шкуру, гугеноты готовы перебить всех католиков. Но стоит лишь устранить Колиньи, как опасность исчезнет.

Примерно то же самое сказал и маршал де Таванн. А герцог Анжуйский добавил, что маршал де Монморанси, глава партии политиков, наверняка примкнет к гугенотам, чтобы ослабить власть государя и стать полным хозяином Парижа.

Гонди, изобразив на лице благородное негодование, вскричал, что мечтает самолично свернуть адмиралу шею.

Екатерина хранила молчание и лишь загадочно улыбалась. Только тогда, когда все участники этого ночного совета высказались и когда королева увидела, что ее сын достаточно устрашен, охвачен трепетом и бледен, как мертвец, она промолвила:

— Сир, все мы, собравшиеся здесь, а с нами и весь христианский мир, ждем вашего слова. Вы должны спасти нас.

— Так вы хотите убить адмирала Колиньи? — пробормотал Карл.

— Вот именно!

Король вскочил и заходил по часовне взад-вперед, утирая рукой холодный пот, струившийся по его лицу. Екатерина не сводила глаз с сына; пальцы королевы, точеные и еще очень красивые, стискивали рукоять кинжала, который Екатерина всегда носила на поясе. В ее серых очах горело грозное пламя; брови были мрачно насуплены; все тело напряжено. Кто знает, о чем думала Екатерина в эту минуту? Кто знает, не мечтала ли она о смерти сына, которого считала недостойным престола?

А Карл все бегал по часовне, бормоча что-то себе под нос. Наконец он остановился перед громадным распятием и взглянул на серебряную фигуру Христа на кресте из черного дерева. Королева подошла к сыну, простерла руки к кресту и хриплым голосом, дрожавшим от мистического экстаза, воскликнула:

— Боже, обрати на меня свой гнев! Прокляни меня, ибо чрево мое породило сына, презирающего Твои законы! Он не желает слышать слов Твоих, пред Твоими божественными очами готов он разрушить храм Господень!

Побелевший Карл отпрянул:

— Мадам, не богохульствуйте!

— Прокляни меня, Создатель! — фанатично говорила Екатерина, — прокляни меня, ибо не смогла я вернуть на путь истинный короля Франции.

— Прекратите же, мадам!.. Чего вы добиваетесь?!

— Смерти Антихриста!

— Смерти Колиньи! — простонал Карл.

— Вы сами назвали его! — провозгласила королева. — Да, сир, вам, как и всем нам, известно, что подлинное имя его — Антихрист. Лжец, на совести которого — жизни шести тысяч смельчаков, павших в кровавых битвах: он жестоко воевал с нами; и сейчас, в Париже, он разжигает огонь ненависти и собирается уничтожить наши святыни!

— Но адмирал у меня в гостях, мадам! Не забывайте об этом, господа!

— Если он не погибнет, то скоро все мы окажемся в аду! — возопила королева.

— Я отправляюсь в Италию, — объявил Гонди. — Мне надо подумать о спасении души.

— Сир, — с поклоном промолвил канцлер де Бираг, — позвольте мне удалиться в мое поместье…

— Клянусь гневом Господним! — проревел маршал де Таванн. — Я предложу свои услуги герцогу Альбе!

— Продолжайте же! — воззвала к присутствующим Екатерина. — Объясните королю, что все благородные люди уедут из Франции. О горе, горе нам! Карл, твоя мать не покинет тебя; ты станешь свидетелем ее погибели! Я закрою тебя своим телом, мальчик мой, и пусть еретики сперва расправятся со мной!..

Королева придвинулась к Карлу и тихо сказала ему на ухо:

— Пусть со мной расправятся, ибо я не желаю видеть, как Гиз, разгромив гугенотов, займет Французский трон…

— Вы все жаждете его смерти! — прошептал Карл. — Все… Ну что ж, убивайте! Прикончите адмирала! Прикончите моего гостя! Прикончите того, кого я называл своим другом! Но тогда уж вырежьте и всех гугенотов Франции, всех до одного… чтобы некому было потом обвинять меня в подлом предательстве! Убейте, убейте всех!..

Лицо короля исказилось, из груди вырвался жуткий, зловещий хохот.

— Ну наконец-то! — радостно улыбнулась королева.

— Наконец-то! — с некоторым раздражением откликнулся маршал де Таванн.

Король рухнул в кресло, сопротивляясь накатившейся дурноте, а Екатерина жестом пригласила придворных в соседнюю комнату.

— Господин маршал, — повернулась Екатерина к Таванну. — Прошу вас сообщить герцогу де Гизу, что король намерен защитить церковь и спасти страну… Мы надеемся на помощь Гиза…

Таванн склонился перед королевой.

— Ступайте же, господа, — произнесла та. — Сейчас — три; я жду вас завтра утром, в восемь. Пригласите сюда Гиза, господина д'Омаля, господина де Монпасье, господина де Данвиля; не забудьте и прево Ле Шаррона. Итак, завтра, в восемь, у меня в кабинете…

Все вышли; остался лишь герцог Анжуйский. Екатерина сжала руку сына, с любовью взглянула на него и тихо проговорила:

— Ты будешь царствовать, дитя мое! Теперь же иди, поспи немного!

— Ах, — пробормотал Генрих Анжуйский, широко зевая, — я бы не отказался, милая матушка!

Он равнодушно позволил матери поцеловать себя; Екатерина знала, что ее обожаемый сын не испытывает к ней теплых чувств, и это глубоко ранило ее каменное сердце… А может, холодность Генриха была карой, ниспосланной королеве за все ее грехи…

Вскоре, очнувшись от грез, Екатерина шагнула к двери и распахнула ее. За ней ожидал Руджьери. Последние три дня состарили астролога на десять лет.

— Час пробил! — воскликнула королева. — Предупреди Крюсе, Кервье и Пезу…

— Да, Ваше Величество! — тихо сказал Руджьери.

— Итак — это случится следующей ночью! Начнем в три. Это самое удобное время. Ты подашь сигнал. Пошлешь кого-нибудь на колокольню церкви Сен-Жермен-Л'Озеруа…

Руджьери задрожал и отпрянул.

— Что с тобой! Ты спятил? — нахмурилась королева.

— Я сам отправлюсь туда, — мрачно заявил астролог. — Это будет погребальный звон по моему сыну… Я сам ударю в колокола…

«Сын… его сын… и мой тоже», — промелькнуло в голове у королевы.

Но она тут же решительно отогнала от себя подобные мысли и поинтересовалась:

— Что с Лаурой?

— Убита.

— А с Панигаролой?

— Неизвестно.

— Разузнай! Он весьма опасен.

Руджьери тихо, будто привидение, выскользнул из комнаты.

Королева присела за стол. Несмотря на позднее время сна у Екатерины не было ни в одном глазу. Она схватила перо и начало быстро писать. Но вскоре рука ее замерла, пальцы выпустили перо… Екатерина сжала голову ладонями и чуть слышно проговорила:

— Мой сын… это был и мой сын…

И королева глухо застонала.

А истерзанный Карл еле дошел до своей опочивальни. Лоб его пылал. Прямо в одежде он рухнул на ложе, но оставаться там не смог. Король вскочил и забегал по спальне, то и дело 5росаясь к окну и выглядывая на улицу: он с нетерпением ждал утра. Его любимые собаки, Несс и Эвриал, обеспокоенно следили глазами за хозяином.

— Что мне делать? Как забыться? — шептал Карл, а все его тело сотрясала мелкая дрожь.

Он зажег все светильники в комнате, подошел к застекленному шкафчику и достал оттуда рукопись:

«Может, заняться моей книгой?» — подумал Карл.

Манускрипт, который он держал в руках, носил название «Королевская охота» [12]. Карл механически перебирал страницы трясущимися пальцами, и взгляд его задержался на последней фразе. Она начиналась со слов: «Чтобы затравить зверя…»

— Вот именно! Затравить! И учинить чудовищную расправу! — прохрипел Карл и кинул рукопись на полку шкафчика.

За спиной короля раздалось сердитое ворчание.

— Кто это? — дико закричал король, стремительно оборачиваясь.

Но он увидел лишь Несса, собственную борзую. Пес хотел приласкаться к хозяину. Обе собаки, подняв головы, вопрошающе смотрели на Карла.

— Ах, это вы… — всхлипнул тот. — Вы ведь охотничьи псы… Тоже мечтаете затравить кого-нибудь?.. Тоже жаждете крови?.. Убирайтесь!

Испуганные собаки с жалобным визгом отбежали подальше. Карл зашатался, взмахнул в воздухе руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, и упал на пол. Пальцы его скребли ковер, глаза закатились, на губах выступила пена.

— Ко мне, на помощь… — хрипел король, — Гиз хочет моей смерти! Смерти Колиньи! И всех гугенотов! Чтобы громоздились горы трупов! Убивайте же, убивайте… Пусть пытают этих Пардальянов… пусть вырвут у них правду… Коссен! Схватить… схватить королеву-мать! Остановите наконец… Умираю! Господи, кровь! О Боже, я весь в крови! У меня на лбу кровавый пот! Помогите мне, доктор Амбруаз, помогите!.. Мне нечем дышать! Ко мне, эй, кто-нибудь, сюда! Они зальют, зальют меня кровью!.. Мари, бежим, Мари! Укроемся в башне Нотр-Дам… Нужно спешить, Мари… О, я сейчас захлебнусь в крови!..

Целый час терзали короля ужасные видения. Но наконец дыхание его стало ровным, он забылся тяжелым сном.

Король проснулся утром. Он так и остался лежать на ковре, не в силах подняться, чувствуя усталость и тяжесть во всем теле. Обе его борзые устроились рядом и лизали хозяину руки. Карл тихонько погладил собак, потом с трудом встал…

— Господи! Иисусе сладчайший! — прошептал несчастный юноша. — Может, это был только сон, страшный сон!

Всю свою веру и надежду вложил Карл в эти слова.

Глава 27

ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

В то время, когда в Лувре проходил этот жуткий совет, на котором незримо присутствовали и наши читатели, оба Пардальяна спали, прижавшись друг к другу, на куче сена в камере тюрьмы Тампль. На следующее утро, то есть в субботу 23 августа, их должны были отвести на допрос с пристрастием. А это означало лишь одно — мучительную смерть…

И конец их будет ужасен! Раздробленные кости; тело, истерзанное раскаленными клещами; ноги, сжатые в страшных тисках так, что лопаются жилы и брызжет кровь… Дознание было назначено на десять утра. А отец и сын спали!..

Пролетело уже шесть дней с тех пор, как в темницу втолкнули шевалье. Ничего нового узники не узнали. Монлюк к ним не заглядывал; возможно, пьяница-комендант давно забыл о них. Даже с охранниками они не встречались, так как хлеб и воду в камеру просовывали через отверстие в нижней части двери. Первые три дня шевалье измышлял различные способы побега, хотя отец и говорил ему, что вырваться из Тампля невозможно. Жан тщательно простучал стены темницы: они были такими мощными (толщина их достигала пяти-шести футов), что долбить их было бессмысленно. На эту работу ушел бы целый год, после чего лаз вывел бы заключенных в соседнюю камеру… Оконце, пропускавшее скудный свет, располагалось так высоко, что узники не могли достать до прутьев решетки. Тяжелая дубовая дверь была окована железом и утыкана гвоздями.

Шевалье понял, что силой тут ничего не добьешься, и подумал о хитрости. Однажды вечером, улегшись ничком на пол, он подозвал через дыру в двери стражника и посулил ему пятьсот золотых экю за то, что охранник выведет их из крепости. Жан не сомневался, что если будет нужно, маршал де Монморанси не поскупится. Однако стражник объяснил, что господин де Монлюк никому не верит и держит все ключи от камер при себе. Но даже если бы охранник мог отпереть замок, он все равно ни за какие сокровища не выпустил бы узников из тюрьмы: он слишком дорожил собственной головой.

— Ну что, убедился? — проворчал Пардальян-старший. — Раз уж жить нам осталось два-три дня, то проведем их спокойно. Ну почему ты не послушался меня, шевалье! Я же тебя просил: уезжай!.. Ну что теперь говорить… Ведь умирать никто не хочет… А помнишь, я тебя предупреждал: мужчины злы, а женщины коварны. Сколько раз я повторял: никому нельзя верить! Понимаешь, честного человека повсюду подстерегает опасность. Люди — словно волчья стая. Когда появится в ней кто-то порядочный, остальные только и ждут случая, чтобы наброситься на него и разорвать на куски. Каких только способов не выдумали…

— Вы правы, отец. Я не хочу умирать… Я мечтал возродить давние традиции, рыцарство времен Карла Великого… Столько горя в мире — и столько зла в людских душах! Но ведь каждый человек хочет счастья и покоя. Конечно, есть среди людей и волки. Короли и принцы, стремясь к власти, терзают весь мир и рвут его на части. Но на каждого хищника должен быть и охотник… какой-нибудь благородный рыцарь… Как бы мне хотелось стать таким! Не скрою, батюшка: я люблю жизнь. Кроме того, мне кажется, что судьба предназначала меня для каких-то великих и прекрасных дел и я уже начал свой трудный путь. Мне хотелось быть отважным и достойным человеком, чей долг — защищать обиженных и карать обидчиков… я бы странствовал по свету, радуясь, что рука моя тверда, помыслы чисты, а разум ясен…

Такие разговоры вели отец и сын; ни один из них ни разу не упомянул о Лоизе: отец боялся причинить сыну боль, а сын боялся расплакаться. Но вот наступила ночь с пятницы на субботу — последняя ночь в их жизни.

Как всегда, они спали крепко и спокойно. Как всегда, Пардальян-старший первым открыл глаза. Было около шести. Тоненький солнечный лучик упал на лицо шевалье… Тот улыбался: наверное, видел во сне Лоизу. Ветеран с безграничной нежностью и острой мукой смотрел на сына. Приближался роковой миг. Жан почувствовал взгляд старика; веки юноши дрогнули… И отец, и сын прилагали все силы к тому, чтобы не утратить хладнокровия. Они ничего не сказали друг другу, да и что можно сказать в такую минуту.

С непостижимой быстротой промелькнуло несколько часов. И вот за дверью раздался звук тяжелых шагов. Отец и сын крепко обнялись. Дверь камеры открылась; в темницу вошел Монлюк; за ним последовали двадцать стражников с аркебузами. По знаку коменданта охранники окружили узников и вытолкали их в коридор. Отец с сыном догадались, что им дарована последняя радость: их не разлучают… они погибнут вместе.

Заключенных повели по коридору, и шевалье заметил, что их охраняет весь гарнизон крепости Тампль — шестьдесят солдат. По каменным ступеням они спустились в загадочное подземелье старой тюрьмы. И вот Пардальяны оказались в обширном зале с низкими сводами и выложенным плитами полом. Это и была камера пыток.

Приведенный к присяге палач уже ждал их. Возле него стоял мужчина, которого шевалье тут же узнал даже в неверном свете факелов, — Моревер. Шевалье посмотрел на отца и ободряюще улыбнулся. Бледного Моревера трясло от ненависти и предвкушения отмщения.

Тридцать часовых с аркебузами образовали круг. Каждый шестой солдат держал в руке факел. Пардальяны, оглядев камеру, увидели пыточные козлы с веревками, клиньями и прочими приспособлениями. Заметили они и очаг с пылающими угольями, в котором раскалялись клещи и крючья. Узрели пленники и палача, наставлявшего двоих помощников, и Монлюка, разговаривавшего с Моревером.

— С кого начнем? — поинтересовался комендант.

— Сударь, — сказал шевалье и шагнул вперед; в него тут же вцепилось пять пар рук: наверное, охранники опасались какой-нибудь отчаянной выходки.

— Что вам? — буркнул Монлюк.

— Сударь, — решительно заявил шевалье, — молю о милости. Пусть меня допросят первым.

— Нет! — вскричал ветеран. — Так нельзя. Окажите уважение старости!

— Мне все равно, — пожал плечами Монлюк, покосившись на Моревера.

Моревер пристально взглянул на шевалье: юноша замер, устремив прощальный взор на отца.

— Начнем со старика! — объявил Моревер; его лицо исказилось от злобной радости.

Он сообразил, что для шевалье нет пытки страшнее, чем видеть муки отца. Моревер отступил к двери, которая вела в крохотный чуланчик, где палач держал свои жуткие орудия. Сейчас в этой темной каморке затаилась женщина в черных одеждах; лицо ее скрывала длинная вуаль. Похоже, посещение камеры пыток не было внове для этой особы. Она кивнула Мореверу, и тот приказал:

— Делай свое дело, палач!

— Значит, сначала — старика? — уточнил тот скучающим тоном.

Помощники палача и несколько солдат вцепились в Пардальяна-старшего.

— Батюшка! Батюшка! — прорыдал шевалье.

Его сердце едва не разорвалось от горя; в отчаянии Жан сжался, потом резко расправил плечи, но на нем сразу повисли восемь солдат. Шевалье дрался, как безумный; раздались вопли и топот ног, обутых в сапоги. Монлюк выхватил кинжал, а Моревер заорал:

— Цепи! Сковать его по рукам и ногам!

Вдруг дверь камеры пыток резко открылась, и голос сильно запыхавшейся женщины перекрыл грохот схватки.

— Именем короля! Отсрочка! Допрос откладывается!

При словах «Именем короля!» все замерли на месте — начиная с палача, в замешательстве выронившего оковы, и кончая Моревером, прикусившим губу, чтобы не завопить от разочарования. Содрогнулась в темной каморке и Екатерина Медичи.

В зал вбежала молодая дама в простом элегантном платье; она в волнении бросилась к узникам; сострадание в ее глазах сменилось радостью.

— Благодарю тебя, Дева Мария, моя святая покровительница! — тихо промолвила женщина. — Я не опоздала.

— Мари Туше, — прошептал шевалье и поклонился юной даме почтительно и грациозно.

— Кто вы, мадам? — осведомился Монлюк, приближаясь к женщине.

— Меня прислал король Франции, остальное сейчас неважно, — произнесла Мари Туше.

— Но как вы смогли сюда попасть?

Не говоря ни слова, Мари вручила Монлюку документ, и комендант при тусклом свете факелов прочитал:

«Распоряжение коменданту, охранникам и тюремщикам крепости Тампль. Пропустить подательницу сего в камеру пыток». И подпись: «Карл, король».

— А теперь, сударь, ознакомьтесь вот с этим, — потребовала Мари и подала ошеломленному Монлюку другую бумагу.

На ней собственной рукой Его Величества было начертано следующее:

«Приказываю отложить допрос господ Пардальянов, отца и сына». Подписано: «Карл, король».

Монлюк прочел и велел сержанту, командовавшему стражниками:

— Увести заключенных в камеру. Палач, ты свободен…

— Погодите… — засуетился Моревер. — Нужно подумать…

— Нечего думать! Надо исполнять приказ короля, — отрезал Монлюк.

Отец и сын не сводили глаз с Мари Туше; их взгляды были полны безмерной благодарности. Но вскоре узников отвели обратно в камеру, причем солдаты обходились теперь с ними намного вежливее. Исчезла и Мари Туше, которая, будто ангел Божий, спустилась на миг в преисподнюю. В камере пыток остались только Монлюк и Моревер.

— Дайте мне эти документы, — попросил Моревер. — Государь, разумеется, будет доволен, что вы немедленно выполнили его волю. Но что, если бумаги подделаны?

— А мне-то какая разница? — ухмыльнулся комендант. — Плевать! Я получил приказ, скрепленный печатью. Королевской печатью! И больше меня ничего не интересует.

Моревер взял документы и прошел в темную каморку.

— Я все слышала, — произнесла Екатерина, повертев в руках бумаги. — И мне известна особа, ворвавшаяся сюда.

— Значит, это и правда почерк короля? — расстроенно пробормотал Моревер. — Как же быть?

— Исполнять приказ. Я отправляюсь в Лувр. Попытаюсь уладить это дело. Я же дала слово: эти двое — ваши. Через неделю явитесь в мои покои, а пока покиньте столицу, попутешествуйте немного. Вы уже совершили один промах, покушаясь на адмирала. Не делайте других ошибок — вас могут схватить: ведь преступника разыскивают, и если вы попадетесь — прощайтесь с жизнью.

— Мадам, по-моему, мне все-таки не стоит уезжать из Парижа. Убийцу ведь будут искать и. завтра, и через неделю.

— Через неделю? Вряд ли! — усмехнулась Екатерина. — Я сумею вас защитить, слышите? Плохо не то, что вы стреляли в Колиньи, а то, что промазали. Впрочем, все обернулось к лучшему: ваш промах может оказаться весьма удачным. Послушайте моего совета: скройтесь из города. Вернетесь через неделю и тогда поймете, что я имела в виду. А об этой парочке не беспокойтесь, я за них отвечаю.

— Я поступлю так, как вы желаете, Ваше Величество! — поклонился Моревер.

И он ушел из крепости, приняв твердое решение остаться в Париже.

«Найду квартиру возле Тампля, затаюсь и никуда не поеду: нужно посмотреть, что здесь случится», — думал Моревер.

А мысли Екатерины были в это время заняты совсем другим:

«Почему любовницу короля так волнует судьба этих проходимцев? Как эта особа раздобыла приказ об отсрочке? Ничего, скоро я все узнаю… Пардальяны никуда не денутся, а у меня сегодня есть дела поважнее…»

Так каким же образом Мари Туше уговорила Карла подписать распоряжения, которые она вручила потом коменданту крепости? Коротко поведаем об этом.

Слуга короля, войдя в семь утра в апартаменты Карла, увидел, что государь только собирается лечь.

— Я, понимаешь ли, всю ночь работал, — пробормотал король.

— Вы скверно выглядите, сир! — фамильярно проговорил слуга.

— Ничего, это дело поправимое. Я хорошенько высплюсь. Встану не раньше одиннадцати! Никого ко мне не пускать! Объявишь придворным, что сегодня утренний прием отменяется. Я встречусь с ними в зале для игры в мяч после полудня.

Слуга вышел, а король скинул с себя роскошный костюм и быстро переоделся в суконный наряд зажиточного горожанина. По узким переходам и потайным лестницам он выбрался в безлюдный двор, направился в тот его угол, что был ближе к храму Сен-Жермен-Л'Озеруа, толкнул маленькую дверцу в стене и выскользнул из Лувра. Карл часто пользовался этой калиткой, чтобы тайком от всех покинуть дворец и с наслаждением побродить по своему милому Парижу… В такие минуты король был счастлив, словно школьник, сбежавший с невыносимо скучных уроков.

Очутившись на улице, король радостно втянул в себя свежий воздух, напоенный ароматом реки; хилые плечи Карла расправились, на лице выступил румянец. Никто бы не догадался, что этот веселый, скромный и достойный человек лишь пару часов назад перенес тяжелый припадок, сопровождавшийся кошмарными видениями; никто не узнал бы короля, только что повелевшего покончить с гугенотами.

Карл двинулся вверх по берегу реки, потом свернул налево и попал на улицу Барре, где стоял особнячок Мари Туше. Именно здесь он находил целительный покой, столь необходимый ему после ужасных припадков, которые превращали короля то в несчастного страдальца, то в неистового безумца; здесь Карла ждали любовь и ласка, и он забывал о страшных интригах, которые без устали плела во дворце королева-мать.

Карл поспешил к Мари Туше и замер в дверях ее спальни, залюбовавшись дивной картиной: молодая женщина сидела у окна в легком утреннем туалете; рама была приоткрыта, и в комнату вливались потоки свежего воздуха. К обнаженной груди Мари приник розовый, толстенький малыш. Он жадно сосал, прижав крохотные кулачки к нежному телу матери и перебирая ножками. Мари со счастливой улыбкой смотрела на свое дитя.

Наконец ребенок насытился, выпустил грудь и сразу уснул; на его губах белела капелька молока. Мари поднялась и бережно опустила младенца в колыбель, а сама застыла рядом, восторженно глядя на сына. Стараясь не шуметь, Карл на цыпочках подкрался сзади и, обняв Мари, закрыл ей глаза ладонями, будто расшалившийся ребенок.

Мари, разумеется, тут же узнала его, но, поддерживая игру, со смехом вскричала:

— Кто это? Какой негодник не дает мне любоваться сыном?! Это возмутительно! Я попрошу защиты у государя…

— Проси! — весело расхохотался Карл, убирая руки.

Мари бросилась ему на шею и подставила губы для поцелуя:

— Первый поцелуй — мне, сударь… а второй — вашему сыну…

Карл склонился над колыбелью, Мари прижалась к нему. Их плечи соприкасались, в глазах светился одинаковый восторг. Карл трепетал еще и от радостного удивления: как!.. Неужели!.. Такой прелестный, здоровый мальчишка — его сын!.. Король хотел поцеловать младенца, но страшился разбудить его. Тогда он поцеловал Мари в губы и тихо проговорил:

— Передай ему этот поцелуй… я боюсь его напугать.

Мари Туше нагнулась и ласково приникла губами к лобику малыша. Затем Карл и его любимая осторожно прошли в гостиную.

Король упал в кресло, воскликнув:

— Умираю от усталости и безумно хочу спать!..

Мари устроилась у него на коленях и принялась нежно поглаживать волосы короля.

— Поведай мне о своих огорчениях, — прошептала она. — Ты такой бледный… Они снова терзали тебя… Надеюсь, припадка не случилось?

— Увы! Он случился — и какой страшный… Понимаешь, ужасно то, что мой недуг становится все тяжелее. Я ощущаю, как слабеет мой рассудок: у меня что-то с мозгами… Когда начинается припадок, меня охватывает какая-то дикая злоба… я ненавижу всех людей на свете… Мне хочется разрушить окружающий мир, подпалить Париж, как это сделал с Римом император, о котором я тебе рассказывал… Мне хочется убивать… Ах, Мари, мне столько раз повторяли, что государь силен лишь тогда, когда способен внушать трепет и безжалостно распоряжаться чужими жизнями… И это отравило мой мозг, вошло в плоть и кровь…

— Не бойся, ты поправишься… Тебе просто необходим отдых и покой…

— Верно… Но покой я нахожу лишь здесь, у тебя. А в Лувре меня окружают коварные и подлые враги.

— Забудь о них… Отдохни… я так сочувствую тебе… Поделись со мной своими горестями, но только не волнуйся: ты же монарх, никто не осмелится причинить тебе зла…

Долго Мари ласковым голосом успокаивала Карла, ободряя короля и изливая на него свою нежность. Но на этот раз ничего не помогало. Король был в отчаянии. Слишком жуткие события происходили вокруг него. Он не решался открыть Мари все, но объяснил, что Гизы устроили заговор, а королева-мать об этом узнала; уже схвачены двое опаснейших злоумышленников, которых допросят нынче утром.

— Уже девять. Через час эти чертовы Пардальяны попадут в руки палача, все выложат, и я наконец докопаюсь до правды!

— Стало быть, те двое, которых должны сегодня пытать, — Пардальяны!? — вскричала Мари.

— Ну да! Они — люди герцога де Гиза.

— Ваше Величество! — взмолилась Мари. — Заклинаю: сжальтесь над ними…

— Почему? Что с тобой?

— О, дорогой мой Карл, помнишь я рассказывала тебе, как двое храбрецов вырвали меня из рук разъяренной черни? Они тогда представились мне как Бризар и Ла Рошетт… Так вот, это Пардальяны. Рамус потом сообщил мне, как их зовут на самом деле.

— Вот видишь! Только отъявленные злодеи скрываются под чужими именами… Разве ты не понимаешь, Мари, они ведь собирались меня прикончить…

— Ах, Карл, любимый мой, я не сомневаюсь: они — не преступники… Ты же хотел отблагодарить их, а теперь обрекаешь на мучительную смерть… О Боже, какой ужас! Два смельчака, которым я обязана жизнью… благодаря которым еще не лежу в могиле…

— Мари!

— Нет, Карл, нет! Я никогда не прощу себе, если два благородных человека, рисковавшие ради меня своими головами, погибнут в камере пыток. Прикажи доставить их в Лувр! Поговори с ними сам! Клянусь, они все объяснят тебе…

— А ведь ты, пожалуй, права… Почему бы мне лично не выслушать их показания?..

Взволнованная Мари подтолкнула Карла к изящному столику:

— Пиши приказ об отсрочке!

Перо короля заскользило по бумаге.

— Где их держат? — торопливо осведомилась Мари.

— В крепости Тампль. Я сейчас кого-нибудь туда отправлю…

— Нет-нет! Я побегу сама! — вскричала Мари, набрасывая на плечи накидку. — Только дай мне пропуск.

Карл снова склонился над листом бумаги, потом приложил к обоим документам королевскую печать и вручил их Мари Туше.

— О Карл, любимый, твое милосердие безгранично! — восхитилась она.

И молодая женщина выскочила из гостиной; растерянный, но довольный король остался в одиночестве… Что было дальше, читатели уже знают. Карл же немного отдохнул в этом очаровательном, мирном доме, посмотрел на сына, который посапывал в колыбельке… Потом, умиротворенный и просветленный, король вернулся в Лувр.

Глава 28

ПОСЛАННИК СВЯТОЙ ИНКВИЗИЦИИ

Покинув Тампль, королева незаметно пробралась в Лувр. Там ее уже ждали люди, которых Екатерина пригласила в свой кабинет к восьми утра. Необходимость отсрочить допрос Пардальянов весьма огорчила королеву. Она надеялась вырвать у узников показания, уличающие герцога де Гиза в государственной измене. Екатерина уже предвкушала, какую сцену разыграет, чтобы принудить герцога к полному повиновению.

Пройдя по потайному коридору, Екатерина попала в свою часовню. Горничная-флорентийка уже ожидала ее.

— Они здесь? — осведомилась королева.

— Да, мадам. Герцог Анжуйский, молодой герцог де Гиз, герцог д'Омаль, господин де Бираг, господин Гонди, маршал де Таванн, маршал де Данвиль, герцог де Невер и герцог де Монпасье.

— А где Нансей?

— Капитан с ротой гвардейцев на своем посту.

— Что поделывает король?

— Его Величество на рассвете ушел из Лувра, но все придворные думают, что государь почивает.

Екатерина чуть отодвинула штору и удостоверилась, что Нансей с обнаженной шпагой в руке стоит на посту. Она довольно усмехнулась и присела к столику, на котором лежал большой молитвенник. Королева опустила руку к поясу, убедилась, что ее кинжал как всегда при ней, и распорядилась:

— Пригласите ко мне герцога де Гиза!

Через две минуты в дверях появился герцог. Его наряд, как обычно, блистал роскошью. Гиз поклонился королеве.

Она одарила его самой обворожительной из своих улыбок и жестом предложила молодому человеку сесть. Он не заставил себя упрашивать и с независимым видом опустился на стул, намереваясь беседовать с Екатериной на равных.

«Он уже думает, что корона у него в руках! — промелькнуло в голове у Екатерины».

Каким же человеком был герцог де Гиз? Почему его опасалась даже бесстрашная Екатерина Медичи?

Генриху I Лотарингскому, герцогу де Гизу исполнилось в то время двадцать два года. Он был удивительно хорош собой унаследовав красоту от своей матери, Анны д'Эсте, герцогини де Немур. Ему достались правильные, строгие черты этой итальянки, в жилах которой, возможно, текла кровь Лукреции Борджа. Гордость и надменность, присущие всем Гизам и д'Эсте, ясно читались на лице герцога.

Его наряды потрясали воображение; его двор превосходил великолепием и пышностью королевский. Герцог носил на шее три ряда баснословно дорогих жемчужин, а эфес его шпаги блистал алмазами. Костюмы Гиза были сшиты из тончайшего шелка и нежнейшего бархата. Беседуя с людьми, он обычно откидывал голову, прищуривал глаза и насмешливо ронял слова… Генрих де Гиз никогда не сомневался в том, что рано или поздно он взойдет на французский трон.

Что питало его непоколебимую уверенность? Что было источником его непомерной гордыни и величественного высокомерия? Даже на Екатерину Медичи и Карла IX Генрих Гиз смотрел, как на людей, временно узурпировавших власть.

Заметим, кстати, что этот безупречный кавалер, превосходивший элегантностью герцога Анжуйского и казавшийся воплощением мужской красоты, был удивительным образом обделен простым семейным счастьем: жена откровенно изменяла ему, заводя все новых и новых любовников, Гиз же воспринимал поведение супруги с надменным безразличием, точно небожитель, которого не волнуют пересуды черни. Но все-таки он был смешен, как смешны были и его претензии на французский престол. Вся провинция, не говоря о Париже, потешалась над рогоносцем. Но Гиз мог быть и страшным: в сражениях он проявлял непомерную свирепость и жестокость. Его безжалостность, равно как и гордыня, скрывали абсолютную пустоту души этого красавца, совершенную неспособность мыслить и полное отсутствие ума. Генрих де Гиз механически шагал по жизни, словно дивная мраморная статуя, лишенная души.

Если мать подарила Генриху ослепительную внешность и аристократические манеры, то отец — ледяное жестокосердие. Генрих Лотарингский, герцог де Гиз и д'Омаль, принц де Жуанвиль, маркиз де Майенн часто убивал лишь ради удовольствия убивать, например, в Васси [13]. Знаменитый, блистательный храбрец Гиз, которого писатели изображают обычно как идеал воина и государственного деятеля, был существом бездушным, злым и глупым.

Королева не сумела принудить своего сурового гостя склонить голову. И она решила нанести хотя бы первый удар по его честолюбивым планам.

— Герцог, — резким тоном заговорила Екатерина. — Вы, наверное, уже знаете, что государь, ваш повелитель, намерен очистить страну от заполонивших ее еретиков.

— Мадам, я слышал о таком желании короля и счастлив, что Его Величество отважился на это — хотя, по-моему, он мог бы сделать это и раньше.

— Предоставьте королю самому выбирать время! Он лучше, чем придворные интриганы и сплетники, знает час, благоприятный для атаки на врагов Святой церкви… и своих собственных врагов.

Гиз не дрогнув, продолжал с улыбкой взирать на Екатерину.

— Может ли король рассчитывать на вашу помощь? — осведомилась Екатерина.

— Вы отлично знаете, мадам, как преданно я и мой батюшка защищали всегда истинную веру. В решающий момент я буду с вами.

— Прекрасно, сударь. Чем бы вы хотели заняться?

— Я займусь Колиньи, — решительно заявил Гиз. — Я хочу подарить его голову моему брату кардиналу.

Королева побелела: ведь она поклялась послать голову Колиньи Святой Инквизиции…

— Я согласна! — кивнула Екатерина. — Начнете по сигналу, услышав звон колоколов Сен-Жермен-Л'Озеруа.

— Это все, что вы желали сообщить мне, мадам?

— Да. Но поскольку вы — один из преданнейших слуг короля, я хочу ознакомить вас с теми мерами, которые мы приняли для защиты Лувра от нападения еретиков. Нансей!

На пороге вырос капитан королевских гвардейцев.

— Нансей, — обратилась к нему Екатерина, — сколько солдат охраняют дворец?

— Тысяча двести человек, вооруженных аркебузами.

— А еще? — настаивала королева.

— Еще у нас две тысячи швейцарцев, четыреста арбалетчиков и тысяча вооруженных дворян. Мы разместили их в Лувре, как смогли.

Теперь лицо Гиза потемнело.

— Что еще? — продолжала королева. — Не волнуйтесь, капитан, у меня нет тайн от герцога. Он же — друг короля!

— Двенадцать пушек, Ваше Величество.

— Вы имеете в виду бомбарды для фейерверков? — удивилась Екатерина.

— Отнюдь, мадам, я говорю о мощных боевых орудиях. Их незаметно доставили в Лувр вчера ночью.

Кровь отхлынула от лица Гиза. Герцог больше не улыбался и держался уже не так самоуверенно.

— Чтобы окончательно успокоить герцога, доложите, капитан, какие вести пришли сегодня из провинции?

— Но вы же знаете, мадам, — изумленно взглянул на Екатерину Нансей. — Мы получили только подтверждение того, что распоряжение монарха выполнено: губернаторы провинций послали в столицу верные королю отряды…

— А это значит…

— Это значит, что шесть тысяч солдат находится уже недалеко от Парижа; днем они будут здесь. Еще от восьми до десяти тысяч пехотинцев подойдут к столице сегодня вечером или, самое позднее, завтра утром. Таким образом, в самом Париже и у его стен соберется двадцатипятитысячное войско, во главе которого встанет король.

Гиз даже не пытался скрывать своих чувств: он был потрясен. Почтительно поклонившись королеве (никогда раньше он не кланялся ей так низко), герцог признал свое поражение.

«Сегодня я проиграл!» — подумал он.

Нансей же обратился к Екатерине:

— Мадам, если уж мы обсуждаем военные вопросы, не назначите ли вы начальника дворцового гарнизона? Возможно, вы желаете видеть на этом месте господина де Коссена?

Герцог на миг возликовал: де Коссен, как мы помним, был одним из сторонников Гиза. Однако радовался герцог недолго.

— Король поручил господину де Коссену охранять дом адмирала Колиньи, — объяснила королева. — Пусть там и остается. А здесь командовать будете вы, Нансей. Я вам полностью доверяю.

Нансей опустился на одно колено и пылко воскликнул:

— Моя жизнь принадлежит вам, Ваше Величество!

— Я знаю! Проследите же, чтобы к ночи все аркебузы были заряжены. Выставьте посты у каждой двери. Втащите пушки на стены. Пусть кавалеристы проведут ночь во дворе, в седлах, чтобы в любой момент вступить в схватку с врагом. Короля пусть охраняют четыре сотни швейцарцев. И если кто-нибудь отважится пойти на штурм Лувра, прикажите открыть огонь! Огонь из аркебуз! Огонь из пушек! Убивать любого: бедного и богатого, священника и дворянина, гугенота и католика… Вы меня поняли?

— Прикончу всех! — вскричал Нансей. — Но, мадам, кто же будет охранять вас?

Екатерина поднялась, простерла руки к серебряному распятию и звучным голосом проговорила:

— Мне не нужна охрана — меня защитит Господь!

Когда Нансей удалился, Гиз повернулся к королеве и промолвил дрожащим голосом:

— Мадам, Ваше Величество знает, что я готов оградить от любой опасности и государя, и Святую церковь…

— Не сомневаюсь, герцог. И поверьте: если бы вы сами не избрали себе занятия на эту ночь, я бы поручила охрану Лувра именно вам!

Гиз до крови закусил губу: получалось, что он сам все испортил.

— Мадам, — сказал он, — позвольте теперь представить Вашему Величеству человека, который нанесет завтра ночью решающий удар!

— Где он? — заинтересовалась Екатерина.

Гиз открыл дверь в коридор и поманил рукой— громадного детину с глуповатым лицом, огромными руками, круглыми выпученными светло-голубыми глазами и низким скошенным лбом. Фамилия этого человека была Деановиц, но в те времена слуг обычно именовали по названию тех земель, откуда они были родом. Деановиц пришел во Францию из Богемии, и Гиз дал ему кличку Богемец, а сокращенно — Бем.

Екатерина оглядела великана с показным восторгом. Тот ухмыльнулся и расправил пальцем усы.

— Этой ночью ты должен будешь выполнить одно поручение…

— Да, мадам: убить Антихриста и отсечь ему голову, если на то будет ваша воля.

— Будет! Теперь же ступай и слушайся своего господина.

Великан переминался с ноги на ногу, однако не двинулся с места.

— Бем, ты что, оглох? — удивился герцог.

— Да нет… но, понимаете ли, мне хотелось бы потом уехать с парой-тройкой друзей из Парижа… они меня проводят до Рима. А все городские ворота заперты, сами знаете…

Екатерина села за стол, поспешно черкнула несколько слов, приложила к бумаге королевскую печать и протянула листок Бему. Тот внимательно прочел написанное:

«Пропуск. Действителен на любой заставе Парижа с 23 августа и в течение трех дней. Выпустить из города подателя сего и сопровождающих его лиц. Служба короля».

Гигант свернул документ и спрятал его за пазуху.

— Можешь прихватить и это! — усмехнулась Екатерина, бросая на пол мешочек, полный золотых монет.

Бем нагнулся, поднял кошелек и покинул комнату, считая, что произвел на королеву неизгладимое впечатление.

— Вот это животное! — восхитилась Екатерина. — Завидую вам, герцог, вы умеете выбирать себе слуг… А теперь пойдемте, встретимся с нашими друзьями.

Разговор продолжался до семи часов вечера. Все это время какие-то люди тайком проскальзывали во дворец и выскальзывали на улицу. Несколько раз Екатерина посылала за королем, но Карл играл с гугенотами в мяч и упорно отказывался явиться на зов матери. Может, он надеялся, что без него никто не осмелится принять последнее решение, а может, просто хотел развеяться.

В восемь вечера в особняк Гиза прибыли верные сторонники герцога, уже видевшие в нем короля Франции, — Данвиль и Коссен, Сорбен де Сент-Фуа и Гиталан…

— Господа, — объявил герцог, — нынешней ночью мы поднимемся на защиту истинной веры и Святой церкви. Вам известно, что делать…

В комнате воцарилась гробовая тишина.

— А вот от других наших планов, — вздохнул Гиз, — придется пока отказаться. Королева настороже, господа; докажем же ей, что мы — преданные друзья короля… Нужно выждать! А сейчас вы свободны, господа!

Итак, Генриху де Гизу пришлось остановить заговорщиков. Он был напуган, растерян и разъярен. С девяти до одиннадцати у него побывало несколько приходских священников и командиров городского ополчения; последние являлись группами по десять человек.

Перед каждым десятком Гиз произносил одну и ту же краткую речь:

— Господа, зверь уже в загоне!

— Смерть ему! Смерть! — кричали в ответ гости.

Они расходились, разнося по городу последние распоряжения: подниматься, заслышав набат со всех колоколен; истинным католикам надеть на рукав белую повязку, а кто не успеет обзавестись повязкой — пусть обмотает руку носовым платком.

— Такова воля короля! — снова и снова повторял Гиз.

Он чувствовал, что Екатерина Медичи подчинила его себе и что престол ускользает из его рук. Зато теперь он мог возложить ответственность за происходившее на Карла IX.

К полуночи тяжелая тишина нависла над городом.

Ночь была светла, звезды ярко сияли в летнем небе; спокойствием и величием веяло от прекрасного небосвода… Как же хороша летняя ночь! Какой ясный добрый свет струят звезды на спящий крепким сном Париж!

Глава 29

УДИВЛЕНИЕ МОНЛЮКА; ПРОДОЛЖЕНИЕ АМУРНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ ПИПО; ВТОРОЕ БАНКРОТСТВО КАТО

В тот вечер в трех зданиях Парижа — в крепости Тампль, в доме Данвиля на улице Фоссе-Монмартр и, наконец, в трактире «Два болтливых покойника» — происходили весьма странные, хотя и совсем разные события.

В девять вечера в крепость явились две особы с головы до ног закутанные в плащи; их тайно проводили к коменданту. Монлюк уже поджидал Руссотту-Рыжую и Пакетту за столом, уставленным блюдами с едой и бутылями с вином. Чтобы гульнуть от души, комендант на всю ночь отпустил своих слуг. Те, страшно обрадованные, немедленно исчезли.

— А вот и мои цыпочки! — рассмеялся Монлюк, завидев девиц. — Идите сюда, мои крошки, я вас расцелую!

Но Пакетта с Руссоттой не двинулись с места; они важно сняли с себя плащи. Комендант, посмотрев на двух подружек выпучил глаза и раскрыл рот. Проститутки вырядились в атлас и бархат; на шеях — пышные кружевные воротники; талии затянуты в рюмочку, корсажи вырезаны изящным мысом. Пакетта и Руссотта разоделись даже не как богатые горожанки, а как настоящие принцессы. Их наряды дополняло множество украшений: бусы, браслеты, серьги, кольца. Накрашены девицы были тоже как знатные дамы.

Похоже, Като решила: наряжать — так наряжать! Пусть это будет великолепно! Где раздобыла она эти платья? В каких закоулках Двора Чудес? [14]

Не важно! Главное — Като превратила проституток в принцесс; правда, нетрудно было заметить, что почтенная трактирщица не имеет ни малейшего представления о придворных костюмах. К тому же, хоть подружки и оделись в настоящий атлас, был он мятым и грязным, драгоценности — поддельными, а косметика — просто невероятной…

Рты казались кровоточащими ранами, глаза обводили жирные черные линии, щеки пылали неестественным румянцем, а белила, словно штукатурка, сыпались на воротники. Ансамбль завершали скособоченные драные башмаки: обычно Руссотте и Пакетте приходилось много бродить по улицам. Вид у девиц был гротескный и немного жутковатый: они будто сошли с гравюры Калло [15].

Однако сами дамы были в полном восторге от своих костюмов. Скинув плащи, они сделали перед Монлюком по три реверанса, как их научила Като. Комендант был уже крепко пьян, так как в ожидании гостей прикончил три бутылки и начал четвертую. Сперва он даже не понял, в чем дело: ему показалось, что вместо девиц его посетили две принцессы.

Не разглядев толком дам, он покраснел, как рак, и в ответ на реверанс отвесил низкий почтительный поклон, едва удержав равновесие. Растерявшиеся подружки так и застыли на пороге.

— К вашим услугам! — произнес Монлюк.

Пакетта и Руссотта снова начали неумело приседать. Тут комендант сообразил, что к чему, и проворчал:

— Вот это да! Что это вы такое придумали?

— Ну а как же? — откликнулась Руссотта. — Мы нарядились для завтрашней забавы…

— Какой забавы? — ошарашенно пробормотал Монлюк.

— Но завтра ведь будут пытать и мучить двух разбойников…

Монлюк осушил бокал, обо всем вспомнил и расхохотался от души.

— Ах вон оно что! Забава… Так вы, стало быть, нарядились как принцессы, чтобы посмотреть на пытки? Клянусь рогами Сатаны! Отличная мысль… Я сейчас лопну… Ну, придумали, потаскухи!.. А я вас сразу и не признал… Ох, умру от смеха, ей-богу, умру!.. Принцессы… Не нужна ли вашим высочествам охрана?.. Черт возьми, сегодня вечером вы будете моими королевами!

Нет, ну это же надо!.. И впрямь — королевы, настоящие королевы! За стол, скорей за стол! Ты, Руссотта, садись слева от меня, а ты, Пакетта, справа. Клянусь кишками последнего еретика, которого я прикончил! Я должен написать про это отцу, Блезу де Монлюку; пусть вставит эту историю в свои мемуары! [16] Итак, вы — королевы! А я король… Ты, Рыжая, сойдешь, пожалуй, за королеву Марго… А ты, Пакетта… кем бы тебе стать? Ага! Будешь королевой Елизаветой Испанской… Тихо! Нынче — потрясающая ночь! Пусть заткнется весь город! А ну-ка, королева Наваррская, поднеси мне вина, а ты, королева Испанская, взбирайся мне на колени…

Остановимся на этом, ибо вовсе не собираемся описывать последовавшую затем оргию и вгонять читателей в краску. Главное для нас — что подружки оказались в Тампле.

К полуночи Монлюк был уже совершенно пьян, хотя еще держался на стуле. В два часа ночи он, наконец, упал на пол, крепко прижимая к себе обеих королев; платья их были разорваны, прически развалились, краска размазалась, превратив лица в чудовищные маски… Скоро комендант оглушительно захрапел. Тогда Пакетта и Руссотта осторожно выскользнули из его объятий и прислушались. Обеих била дрожь, и краска уже не скрывала бледности их щек.

А теперь заглянем в особняк на улице Фоссе-Монмартр. Одиннадцать вечера. Маршал де Данвиль только что вернулся домой. Анри де Монморанси сердито хмурился: Гиз отложил штурм Лувра… Значит не пришло еще время сбыться честолюбивым мечтам Данвиля… Но внезапно в голову маршала пришла одна мысль — и в глазах его вспыхнула злобная радость: ведь теперь он мог разделаться с братом! На дворец Монморанси будет совершено нападение; вождя партии политиков давно решили уничтожить. Но в особняке брата находится Жанна де Пьенн… И Анри де Монморанси найдет ее там! Франсуа погибнет, и Жанна достанется Данвилю!..

Маршал де Данвиль стремительно двигался по большим залам своего дома. Здесь было полно солдат: одни точили ножи, другие проверяли пистолеты, третьи заряжали аркебузы. Все делалось в полной тишине и абсолютном безмолвии. На столах виднелись кувшины с вином; иногда кто-нибудь из солдат подходил и пропускал стаканчик.

Данвиль позвал в кабинет двенадцать поджидавших его дворян. Он заперся с ними и дал каждому подробные инструкции. Затем маршал спросил, где его любимец, виконт д'Аспремон. Ему ответили, что Ортес натаскивает собак. Данвиль отправился посмотреть и нашел виконта во дворике, который освещали два факела.

— А ты что? Где твое оружие? — поинтересовался маршал.

Ортес д'Аспремон молча указал на двух сторожевых собак. Данвиль ухмыльнулся. В крошечном дворике, залитом красноватым светом факелов, Ортес занимался странным делом. Он шагал взад-вперед, держа за спиной руки с зажатым в них хлыстом. За ним, оскалив зубы и вывалив языки, гордо выступали собаки с налитыми кровью глазами — Плутон и Прозерпина. А вслед за Прозерпиной бодро трусил рыжий косматый пес, похожий на овчарку, — Пипо!

Пипо оставили в доме по протекции Прозерпины. Ортес хотел было вышвырнуть его вон, но Прозерпина заволновалась и зарычала. Плутон же был вполне согласен терпеть дружка своей жены — то ли из философского равнодушия, то ли в благодарность за поднесенные ему куриные кости.

Итак, Плутон и Прозерпина вышагивали за своим хозяином. Ортес дошел до угла; там в безмолвии замер какой-то человек. Вдруг Ортес стремительно повернулся к собакам и щелкнул в воздухе хлыстом. По этому сигналу два страшных зверя кинулись на застывшего человека и с ужасным рыком впились ему в глотку!..

Пипо, подняв одно ухо, с изумлением наблюдал за этой сценой. Виконт вновь поставил человека на ноги, поправил его костюм, и маршал сообразил, что это — чучело…

Ортес же продолжил хождение с хлыстом за спиной; и снова собаки не отходили от него ни на шаг, а Пипо скакал за Прозерпиной. Виконт раз за разом повторял сигнал… собаки прыгали… Это была ужасная репетиция кровавого спектакля…

Ортес д'Аспремон взглянул на маршала, наблюдавшего эту отвратительную сцену, и с пугающим спокойствием заявил:

— Вот мое оружие, монсеньор!

Перенесемся теперь в трактир «Два болтливых покойника». Уже полночь; Като давно вытолкала своих всегдашних ночных гостей. Еще вечером она собственноручно заперла дверь. Но часов с одиннадцати трактир снова стал заполняться. Первой пришла нищенка в жалких лохмотьях, затем — две старухи, похожие на колдуний. Потом появилась одноглазая попрошайка, которая, впрочем, тут же сняла повязку со вполне здорового глаза. К ним присоединилась однорукая ведьма; в трактире, распутав какие-то веревки, она скоренько освободила вторую руку.

Притащились пять или шесть увечных на костылях; едва зайдя в кабачок, они небрежно отбросили клюки и палки подальше. К полуночи зал был набит битком, все столики заняты. Странная публика собралась в заведении Като: не видно было ни одного мужчины, зато, казалось, к толстухе пришли все обитательницы Двора Чудес: попрошайки, воровки, гадалки, уличные плясуньи. Были среди них и красавицы, и уродки, но все кутались в жуткие лохмотья.

Като и две-три ее помощницы угощали посетительниц. С некоторыми из них толстуха оживленно разговаривала; кое-кому совала дукат, а то и золотой экю. Побеседовав с трактирщицей, эти странные дамы исчезли так же внезапно, как а появились: калеки подхватили костыли, горбуньи водрузили на спины горбы, а кривые надели повязки. Заведение Като опустело… Фантасмагорические фигуры растаяли в теплом мраке летней ночи…

Като, оставшись в одиночестве, приблизилась к буфету и достала оттуда три мешочка с золотыми и серебряными монетами.

— Последние! — грустно пробормотала она.

К часу ночи в трактире опять стало людно. Снова собрались только женщины. Их бедность казалась не такой отталкивающей: ее прикрывали пестрые платья. Многие женщины были настоящими красавицами, но попадались и дурнушки; почти все — очень юные, в смелых, открытых нарядах, с затянутыми талиями; у некоторых кушаки вышиты золотой нитью…

Эти особы зарабатывали на жизнь, торгуя собой. Три дня Като, обходя одну за одной, уговаривала их принять ее приглашение. Сейчас они пели и хохотали; у одних были прелестные голоски, другие отвратительно сипели; и все пили, пили без устали!..

В руках Като опять засверкали монеты — и три мешочка быстро опустели. Проститутки ушли группами по нескольку человек, и в трактире воцарилась тишина.

Толстуха, прихватив светильник, спустилась в подвал. Она обнаружила, что у нее не осталось ни одной бочки вина, ни одной бутылки ликера. Като вылезла из подпола и обследовала чулан: там она не нашла ни ветчины, ни колбасы, ни хлеба, ни паштета. Поднявшись к себе в спальню и заглянув в шкафы, Като убедилась, что они пусты — два дня назад она продала все, что имела, чтобы выручить побольше денег… А теперь и в заветных мешочках не осталось ни одного су…

— А, ерунда! — беззаботно махнула рукой Като.

Она достала внушительных размеров кинжал, пристегнула его к поясу, вышла на крыльцо, закрыла на замок дверь своего разоренного заведения, сунула ключ под ступеньку и шагнула во тьму…

Глава 30

ЧТО ТАИЛО БЕЗМОЛВИЕ НОЧИ

Погода была ясная, и множество звезд сияло на небосклоне; он излучал тот слабый, нежный свет, который служит обычно предвестником зари. Но ведь до утра еще далеко…

Эта ночь была безлунной, но столько звезд сверкало на небе, что бледный свет заливал островерхие парижские крыши. Однако узкие улочки города, над которыми почти смыкались кровли домов, стоявших друг напротив друга, оставались темными.

Казалось, город дышал глубоким спокойствием. Было тепло, но не душно, и над садами плыл аромат роз.

Като шла, удивляясь этой прозрачности ночи; женщина непросвещенная, она не имела привычки любоваться красотами природы; но нынче ее глаза то и дело обращались к сияющим, точно драгоценные камни, звездам; потом, словно страшась собственного восторга, охватывавшего ее перед лицом вселенской гармонии, Като поспешно опускала голову и, подавляя трепет, шептала:

— Да, недурная ночка!

Ее поразила тишина, воцарившаяся в городе. Куда подевались влюбленные парочки? Где разбойники и бандиты? Куда все попрятались? Внезапно Като заметила, что дверь одного дома приоткрылась. Это был богатый дом; им владел, видимо, дворянин, или, по крайней мере, зажиточный горожанин. На улицу вышли пятнадцать мужчин, вооруженных аркебузами, пистолетами, протазанами и алебардами. Некоторые держали в руках фонари с затемненными стеклами, а один помахивал листом бумаги — похоже, каким-то списком. У всех мужчин белели на рукавах повязки, а у некоторых на шляпах были нашиты белые кресты.

Отряд тихо двинулся по улице. Человек со списком шел первым, за ним спешили люди с фонарями.

«Куда они направляются? И зачем?» — недоумевала Като.

Вдруг вся группа остановилась. Предводитель заглянул в бумагу и, приблизившись к одному из домов, что-то нарисовал на двери. Потом мужчины зашагали дальше, а Като, подбежав к дому, увидела начерченный мелом белый крест.

Вооруженная группа останавливалась еще два раза, и опять человек со списком рисовал мелом кресты на дверях. Затем мужчины свернули в переулок, а Като пошла своей дорогой. Но скоро она наткнулась на второй такой же отряд, а оказываясь на перекрестках, видела теперь справа и слева людей, собиравшихся в боковых улочках. И всегда их возглавлял человек со списком, который замедлял шаг, сверялся с бумагой и ставил то на одной, то на другой двери белую метку…

Като попробовала было сосчитать встреченные ею отряды, потом принялась подсчитывать двери с крестами, но быстро отказалась от своей затеи: слишком много было таких дверей… Вдалеке пробило два; удары колокола торжественно звучали в ночной тиши. Толстуха содрогнулась и заторопилась, прошептав:

— И чего это я рот разинула? Меня ведь ждут…

Итак, пробило два. Над городом пронесся какой-то смутный ропот, словно ветер прошелестел в листве. Потом город снова погрузился в тишину…

Генрих де Гиз находился во дворе своего особняка, полного вооруженных до зубов людей. Герцог уже вскочил на коня.

Герцог д'Омаль и сто солдат с аркебузами прятались возле дома Колиньи, под навесом.

Маркиз канцлер де Бираг прохаживался перед храмом Сен-Жермен-Л'Озеруа и тихо инструктировал командира, который возглавлял отряд этого квартала; отряд состоял из пятидесяти человек.

Маршал де Данвиль ждал сигнала на улице, у своего дворца, поеживаясь от ночной прохлады. Он сидел на прекрасном скакуне и поглядывал туда, где замерли три сотни верховых, похожих на конные статуи.

Крюсе притаился около особняка герцога де Ла Форса, старого гугенота, который удалился от света после кончины супруги и отдавал все свои силы воспитанию юного сына.

Недалеко обосновался и колбасник Пезу, окруженный тремя десятками подмастерьев из мясных лавок с громадными ножами в руках…

Книготорговец Кервье и некий Шарпантье командовали оравой перепившихся подонков, жаждавших крови. Этот Шарпантье, магистр и образованный человек исходил от ненависти к своему сопернику — великому Рамусу.

Маршал де Таванн патрулировал Большой мост. Нагнувшись к шее коня, он вслушивался в звуки, доносившиеся из мрака. Двести пеших солдат, сжимавших алебарды, не сводили глаз с темного силуэта своего начальника.

У каждого моста соорудили странного вида баррикады, а вокруг университета натянули цепи, чтобы никто не мог ударить по отрядам парижан с тыла.

На всех перекрестках стояли командиры городского ополчения в окружении сорока-пятидесяти вооруженных людей.

За закрытыми дверями домов, принадлежавших католикам, горожане, готовые выскочить на улицу, замерли в напряженном ожидании, вслушиваясь в безмолвие ночи.

На улицах молча стояли люди: от одной группы к другой быстро и неслышно перебегали связные, передавая приказы. Среди них были герцог де Невер и герцог де Монпасье. Все волновались в ожидании сигнала, но колокола не звонили. На улицы высыпали монахи из всех обителей Парижа: кордельеры, августинцы, кармелиты, иезуиты; их лица сияли — они давно ждали этого дня…

Каждый занял свое место. Тень католической инквизиции легла на столицу.

Гробовая тишина царила в Париже. Это было безмолвие смерти…

Глава 31

СЕКРЕТЫ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ

В это время, между вторым и третьим часом ночи, в те роковые минуты, когда по темному городу расползался ужас, кошмарные события происходили в крепости Тампль. Участие в них принимали старший и младший Пардальяны. Столь страшные сцены потрясают людское воображение и рука писателя замирает, не отваживаясь воспроизвести их. Однако, чтобы подготовить читателя, нам придется ненадолго сосредоточить внимание на речах и поступках еще одного персонажа нашей истории. Мы имеем в виду астролога королевы, господина Руджьери.

Не было при французском дворе человека, веровавшего так глубоко и пылко, как Руджьери. Его вдохновляла собственная религия. Астролог поклонялся Абсолюту. Можно ли назвать его сумасшедшим? Вероятно, хотя мы не стали бы утверждать этого наверняка. Руджьери носил в своем сердце мрачные секреты уходящего средневековья. Он родился во Флоренции, и не исключено, что отцом его был какой-нибудь сирийский или египетский маг, внушивший сыну интерес к эзотерическим исследованиям.

Алхимия и астрология полностью поглотили Руджьери. В обычной жизни он часто проявлял нерешительность, нередко колебался, но когда переходил к философским абстракциям, над постижением которых бились многие гениальные умы — от халдейских магов до Льюлля, от Никола Фламеля до Парацельса, Лейбница и Спинозы [17] — разум его обретал необыкновенную мощь и ясность.

Пытаясь найти философский камень, смешивая одни химические субстанции и создавая другие, астролог научился изготовлять сильнодействующие яды. Но отметим, что для него и философский камень, и пророчества небес являлись двумя гранями Абсолюта. К третьей его грани Руджьери пытался приблизиться с помощью своих эзотерических исследований: он искал способ обрести бессмертие. Астролог был захвачен безумной мечтой: он стремился достичь неограниченной власти, завладев неограниченным богатством, познать Абсолют, умея читать будущее по звездам, и вкушать все радости жизни, обретя бессмертие.

Когда астролог уставал наблюдать за звездами, он обращался к химии; когда ему надоедали колбы и реторты, он погружался в изучение смерти. Руджьери покупал у палачей тела казненных и часами возился с ними. Он пытался оживить труп!

«Что такое сердце? — думал он. — Своего рода маятник. Что такое кровь? Субстанция, несущая жизнь. Вот передо мной лежит человеческое тело. В нем есть кровь, а стало быть, и жизненная сила. Есть сердце, то есть орган, поддерживающий ток жизни. Мышцы, нервы, кожа, мозг — все есть. Еще утром это тело было живым. Петля зажала шею — и оно обратилось в труп. Но ведь оно осталось совершенно таким, каким было до казни! Чего же лишено теперь это материальное тело? Разумеется, тела астрального, которое и заставляло работать маятник, и гнало по жилам субстанцию жизни. Так что же нужно сделать? Попробовать вернуть астральное тело и опять поместить его в эту материальную оболочку, только и всего! Смерть есть не что иное, как разделение астрального и материального тела. Если я найду формулу заклинания, которое вновь поселит астральное тело в материальном, человек воскреснет… Но, создав такое заклинание, я смогу заставить астральное тело никогда не покидать материального, и тогда… тогда я обрету бессмертие!»

Придя к такому заключению, астролог изготовил восковую фигурку, воплощавшую, как он считал, астральное тело покойника, и принялся колдовать над статуэткой. Порой ему чудилось, что мертвец шевелится, точно пробуждаясь, однако иллюзия сразу же рассеивалась.

Он долго размышлял над этой проблемой, пока его наконец не осенило.

— Какая ошибка! — прошептал астролог. — Мне известно, что кровь — все еще в трупе. Правильно! Однако она ведь уже не жидкая. Она давно свернулась, потому и перестала быть носителем жизни. Значит, тело следующего мертвеца нужно будет заполнить кровью живого человека!

Таковы новые штрихи к портрету Руджьери, зловещий лик которого озарен для нас теперь жутким, мертвенным светом. Перенесемся же на пять дней назад в храм Сен-Жермен-Л'Озеруа. Мы помним, как оттуда выскользнуло несколько человек; они волокли убитого графа де Марийяка.

Проявив великодушие, Екатерина оставила тело Алисы де Люс Панигароле, а труп Марийяка разрешила взять Руджьери. Астролог ждал возле собора и, заметив мужчин, несущих тело его сына, подбежал к этим людям и что-то шепнул, после чего мрачная процессия двинулась за флорентийцем. Оказавшись на улице де Ла Аш, Руджьери распорядился, чтобы его спутники опустили свою страшную ношу на мостовую и исчезли. Оставшись в одиночестве, астролог с трудом приподнял труп и донес, вернее, дотащил его до парка Екатерины Медичи. Там он взвалил тело Марийяка себе на спину и кое-как добрался до маленького, хорошенького особнячка, в котором находилась лаборатория.

Руджьери положил тело на большой мраморный стол, снял с убитого одежду и аккуратно обмыл его. Потом он обработал труп бальзамирующими веществами, которые препятствуют разложению. Такому опытному химику они, разумеется, были прекрасно известны. Затем астролог склонился над столом и тщательно обследовал тело сына: кинжалы оставили на трупе рваные раны; были повреждены почти все важные органы; грудь, плечи и шею покрывали ужасные шрамы и глубокие порезы. Но на лице Марийяка лежала печать умиротворения. Он, похоже, не успел понять, что его убивают, ибо первый же удар в спину, нанесенный в тот миг, когда граф рванулся к Алисе, был смертельным. Глаза юноши остались полуоткрытыми. Руджьери попытался опустить ему веки, но не сумел этого сделать. Тогда астролог положил на лицо сына благоуханный платок из тончайшего батиста, который лежал в кармане у Марийяка и был помечен инициалами Алисы де Люс.

Астролог был совершенно спокоен: на смену горю безутешного отца пришел интенсивный труд ученого. Руджьери напряженно размышлял, недвижно просидев несколько часов; он замер, словно статуя; лишь время от времени его тело конвульсивно подергивалось. Он был бледнее лежавшего перед ним мертвеца, но глаза его горели диким огнем.

Наконец астролог прервал свои мрачные раздумья и забормотал, точно в бреду:

— Он потерял очень много крови… что ж, тем легче произвести нужные манипуляции… наложу швы на раны… оставлю лишь одну… вот эту, где рассечена сонная артерия… через нее волью в него свежую кровь… Писал же великий Нострадамус, что ему удалось в течение месяца удерживать при себе астральное тело одного из своих детей. Да и я сам часто видел, как шевелились покойники, когда я пробовал их оживить. Наверное, в этот миг астральное тело, вызванное мной, и пыталось войти в принадлежавшую ему плотскую оболочку…

Темнело. Вдруг Руджьери вскочил, бросился к громадному шкафу, набитому книгами и манускриптами, и начал что-то лихорадочно искать. Он все дрожал, твердя:

— Найду! Обязательно найду!

За два часа он перерыл весь шкаф, раскидал по полу множество книг и бумаг и, наконец, действительно нашел то, что хотел: маленькую книжечку, в которой было не больше пятидесяти страничек. Испускавшие резкий запах плесени листы были покрыты древнееврейскими письменами. Астролог начал неспешно просматривать загадочный трактат, пробегая глазами страницу за страницей. На двадцать девятой странице он что-то хрипло пробормотал и отметил ногтем какую-то строку.

— Вот оно! Заклинание…

Близилась полночь; город погрузился в тишину. Руджьери добавил к двум горевшим светильникам еще пять, расставив их подковой прямо на паркете лаборатории. Светильники образовали полукруг в восточном углу большой комнаты; разомкнутая сторона подковы была обращена на запад. Сам астролог застыл в этом полукруге света, повернувшись лицом к центру лаборатории, то есть к западу, ибо известно, что запад — прибежище мрака, в противоположность востоку, откуда исходит свет.

Руджьери очертил рукой в воздухе круг, словно ограждая себя невидимой стеной. Перед собой, точно в середине огненной подковы, астролог резко всадил в паркет кинжал с крестообразной рукояткой. Потом вытащил четки и снял с них двенадцать бусин, которые разложил вокруг кинжала.

Пробило двенадцать. С первым ударом колокола наступила полночь… Над Парижем плыл печальный звон… Дождавшись шестого удара, Руджьери спокойно, громко и размеренно прочитал заклинание.

Отзвук двенадцатого удара еще дрожал в воздухе, когда перед астрологом появился в западном углу лаборатории бледный призрак; сперва формы его были расплывчаты, затем начал вырисовываться человеческий силуэт.

Мы не утверждаем, что этот белый призрак действительно возник в лаборатории; нам ясно одно: его увидел Руджьери. Астролог, пошатываясь, вышел из пылающей подковы и стал приближаться к бледному видению. Он двигался очень медленно, по шагу в минуту, механической походкой заводной куклы. Сделав двенадцатый шаг астролог замер и вопросил:

— Ты ли это, сын мой?

Вокруг по-прежнему царило безмолвие, очертание призрака не изменились; однако в голове у Руджьери ясно раздались слова:

— Зачем вы позвали меня, отец?

Астролог опять шагнул вперед и увидел, как призрак отодвинулся: астральное тело стремилось ускользнуть, но Руджьери удерживал его. Он отступил назад, в полукруг света, увлекая за собой видение. Белый призрак оказался у самого кинжала, перед огненной подковой.

Отец опять воззвал к сыну:

— Дитя мое, войди ко мне! Нужно войти!

Он увидел, как видение колыхнулось, словно туман, и снова у него в голове прозвучал ответ:

— Отец, отпустите меня, позвольте насладиться вечным покоем.

— Нет, ты войдешь сюда, — воскликнул Руджьери. — Я так желаю! Прости, дитя мое, но я не отпущу тебя. Войди же!

Призрак заколебался, отпрянул, а затем стремительно ступил в центр светящегося круга.

Застывшее, как маска, лицо астролога, расслабилось, из груди вырвался радостный вздох. Вскоре глаза его обрели нормальное выражение, руки упали, книга выскользнула на пол, а астролог медленно осел на паркет.

Когда Руджьери пришел в чувство, белый призрак пропал. Но чародей с улыбкой пробормотал:

— Ясновидение покинуло меня, потому я не могу больше разглядеть астральное тело моего сына, но я ясно ощущаю: оно здесь и не уйдет, если я ему не позволю…

То состояние, в которое силой воли вверг себя Руджьери, описано во всех средневековых трактатах, посвященных эзотерическим проблемам. Современная наука открыла его заново, и назвала самовнушением. Стоило астрологу выйти из транса, как началась болезненная реакция организма: несколько минут он дрожал, как в сильной лихорадке. Но вскоре чародей оправился и бросился к шкафу, отыскал среди раскиданных по полу книг одну нужную и выскочил из лаборатории.

Покойник по-прежнему лежал на мраморном столе; семь светильников все еще горели.

Руджьери побежал в свою опочивальню, зажег лампу и уткнулся в книгу, на обложке которой было написано: «Трактат о притираниях». Она принадлежала перу Нострадамуса и была создана в Лионе, в 1522 году.

— Вот то, что на смертном одре завещал мне мой великий учитель. Сколько раз перечитывал я слова, написанные его рукой всего за несколько часов до кончины… Сколько ночей просидел я над этими страницами! Разумеется, Нострадамус оставил мне свой труд для того, чтобы я попробовал воплотить его идеи в жизнь… О, я старался! Старался воскресить Нострадамуса! Трижды я вскрывал его гроб, там, в храме Салона… но у меня не было свежей крови для переливания. Надо прочитать еще раз… и сделать новую попытку!

Манускрипт состоял из трех частей и был написан неразборчивым почерком; некоторые фразы обрывались на середине. Первая часть начиналась так:

«Новое воплощение может осуществиться путем вызова астрального тела…»

Вторая часть имела заголовок: «Связи, существующие между телом астральным и телом материальным после их разъединения».

И, наконец, третья часть носила название: «О крови, которую следует переливать трупу». Вот эта последняя часть и интересовала Руджьери. Он снова и снова вчитывался в потемневшие страницы.

Но вот чародей поднялся, шагнул к стене и отодвинул край гобелена. За ним находилась ниша, в которой был спрятан стальной шкафчик. Руджьери отпер его и отыскал в кипе бумаг пергаментный свиток, расправил его на столе и склонился над ним. Длинный лист пергамента покрывали изображения каких-то геометрических фигур; на полях были записаны пояснения к чертежам. Вверху виднелась надпись:

«Гороскоп сына моего, Деодата, графа де Марийяка. Его созвездие, а также созвездия, сопряженные с ним».

Астролог долго что-то рисовал и высчитывал. Он напряженно работал несколько часов… Потом вдруг схватил перо и начал лихорадочно писать. В глазах его сиял восторг.

— Получилось! Я вычислил созвездие нужного мне человека! Но кто же он? Я разыщу его, непременно разыщу!

И тут астролог вдруг потерял сознание — то ли от утомления, то ли от радости. Через несколько минут он пришел в чувство и прошептал:

— Уже утро… но мне необходимо дождаться вечера…

Руджьери поднялся, спрятал бумаги в стальной шкафчик и извлек оттуда небольшую коробочку. В ней лежали какие-то пилюли. Астролог сунул одну в рот, и его усталость мгновенно прошла; он снова чувствовал себя бодрым и сильным.

Руджьери бросил взгляд на часы:

— Почти девять. Вот и утро прошло… хотя, нет, сейчас уже вечер…

Только в эту минуту астролог сообразил, что, проведя всю ночь возле тела сына, он целый день просидел над вычислениями. Тем временем наступил вечер среды… Значит, Руджьери не ел, не пил и не спал по меньшей мере сорок два часа!

Видимо, пилюли, которые он сам и сделал, содержали какое-то очень сильное укрепляющее средство: астролог не чувствовал голода, его не клонило в сон; он лишь осушил полный стакан воды.

Всю следующую ночь астролог провел на башне, приникнув к мощной подзорной трубе собственного изготовления.

В пятницу ночью Руджьери ненадолго отвлекли от напряженной работы: королева призвала его к себе в Лувр. Вернувшись обратно, он опять углубился в изучение гороскопа того человека, кровь которого намеревался перелить в тело сына.

В три часа ночи Руджьери, взглянув на чуть посветлевшее небо, хотел уже отложить свои исследования до следующего вечера, но вдруг его осенило:

— Нашел! Нашел! Разумеется, это он!

Астролог помчался в опочивальню и вынул из стального шкафчика еще один свиток, похожий на тот, что содержал гороскоп Деодата. Это и был гороскоп — только совсем другого человека.

Руджьери просто трясся от радости; руки его так долго дрожали, что он не мог написать ни слова. Дикий огонь горел в его глазах. С трудом справляясь с расчетами, астролог повторял:

— Он!.. Разумеется, он! Все сходится!

В шесть вечера Руджьери без сил откинулся на спинку кресла и прошептал лишь одно слово:

— Пардальян!

Вот каково было открытие астролога! Вот как звали человека, чья кровь требовалась для оживления Деодата! Шевалье де Пардальян!.. Материалом для чудовищного опыта мага должно было послужить именно его тело!

Почему же ужасный звездочет пришел именно к такому выводу? Возможно — подчеркнем, только лишь возможно, — что образ Пардальяна вполне естественно всплыл в мозгу астролога. Это неудивительно — учитывая то маниакальное состояние, в которое погрузился Руджьери со дня гибели Марийяка, а также имея в виду страшные потрясения, приведшие флорентийца на грань безумия.

Вспомним: Руджьери увидел и тотчас узнал своего сына Деодата как раз тогда, когда спешил к Пардальяну, чтобы пригласить шевалье на службу к Екатерине Медичи. Тогда же он и составил гороскоп Жана де Пардальяна. Теперь в воспаленном мозгу астролога зародилось новое истолкование этой случайной встречи с сыном возле дверей комнаты, которую занимал шевалье де Пардальян. Руджьери решил, что Марийяк и Пардальян связаны незримыми нитями и что судьбы юношей едины.

Мысль о таинственной связи двух друзей давно преследовала Руджьери, но она превратилась в твердую уверенность, когда астрологу потребовалось подобрать человека для воскрешения Марийяка. В свое время шевалье сразу произвел на астролога огромное впечатление. И теперь чародей, как и любой человек, бьющийся над неразрешимой задачей, невольно нагромождал рассуждения и доказательства, подгоняя их под тот результат, который его устраивал. Сам-то он не сомневался. что решение его основано на точных расчетах; в действительности же убеждение возникло куда раньше. Для любого можно найти вполне логичные обоснования.

Итак, докопавшись до того, что казалось ему истиной, астролог снова заглянул в стальной шкафчик и извлек оттуда несколько листков бумаги. Листки эти были чистыми; лишь в самом низу на каждом стояла подпись Карла IX и королевская печать. Как Руджьери раздобыл такие бумаги? Получил от Екатерины или с присущим ему искусством подделал сам? Для нас это совершенно неважно.

Астролог заполнил два листка, потом спустился в лабораторию и установил новые светильники на место догоревших. Этим приходилось заниматься постоянно, ибо ни один светильник не должен был погаснуть — иначе астральное тело немедленно исчезнет из этого мира.

— Сын мой, — воскликнул Руджьери, — ты можешь быть спокоен! Уже нынешней ночью я напитаю твое материальное тело необходимой кровью; а чтобы отогнать злых духов, я устрою погребальный звон, который положит начало тысячам убийств — и тысячи астральных тел поднимутся в атмосферу…

Так говорил безумец…

Мы называем Руджьери безумцем. Действительно, впадая в состояние мистического возбуждения, он был способен на самые невообразимые и чудовищные поступки. В такие минуты рассудок покидал его.

Но его увлечение астрологией и магией нельзя назвать сумасшествием. В то время многие со страстью предавались этим занятиям: из хроник известно, что в Париже в 1572 году по самым скромным подсчетам практиковали тысяч двадцать магов, колдунов и звездочетов, услугами которых пользовалось тогдашнее двухтысячное население Парижа.

Итак, поговорив с астральным телом, Руджьери вышел из лаборатории, даже не взглянув на распростертый на мраморном столе труп Марийяка.

Верхом на муле астролог поехал в тюрьму Тампль. Он потребовал допустить его к коменданту. Встретившись с Монлюком, Руджьери предъявил ему заполненные им самим документы.

Монлюк прочел бумаги и посмотрел на астролога с изумлением и искренним ужасом.

— Я даже не знаю, работает ли эта штука… — неуверенно сказал комендант, — ею так давно не пользовались… Сейчас, видите ли, есть более верные средства для того, чтобы добиться признания…

— Не беспокойтесь, — ответил астролог. — Только проводите меня к тому человеку.

— Хорошо. Пошли!

Монлюк и Руджьери спустились вниз по лестнице и оказались в крохотном внутреннем дворике, в углу которого стоял у стены дощатый сарайчик.

— Он там, — сказал Монлюк. — Можете с ним побеседовать. А я пока подготовлю ваших молодцов. Вы хотите, чтобы я присутствовал при экзекуции?

— В этом нет необходимости.

Монлюк откланялся и торопливо ушел. Видимо, Руджьери внушал коменданту немалый страх, а, может, Монлюку не терпелось вернуться к себе: сегодня его обещали навестить девицы.

Руджьери заглянул в сарайчик; там сидел какой-то человек и чинил башмаки.

Человек этот был очень мал ростом, кривоног, но с неестественно широкими плечами и огромной головой. Похоже, он обладал геркулесовой силой.

Он был каторжником, которого помиловали за то, что он исполнял в тюрьме некие таинственные обязанности.

Руджьери показал ему бумаги. Человек согласно кивнул головой. Астролог вполголоса дал ему еще несколько указаний. Каторжник ответил:

— Сейчас иду.

— Нет, позже.

— Когда же?

— Ночью. Я смогу прийти сюда только в половине четвертого и тогда увезу с собой то, что мне нужно.

— Ладно. Если так, я возьмусь за рычаг часа в три.

Руджьери кивнул и вышел. Но уже покидая крепость, он внезапно передумал и вернулся назад, бормоча:

— Я должен увидеть все своими глазами… Важно изучить его руку.

Глава 32

МЕХАНИКА

После удивительного визита Мари Туше обоих Пардальянов вновь заперли в камеру. Отца и сына согревала теперь надежда. Однако, обладая железной выдержкой, они старались не показывать друг другу своей радости. Правда, как только за ними захлопнулась дверь темницы, ветеран заявил:

— Да, приходится признать, шевалье, ты не ошибся, спасая жизнь этой милой даме. Клянусь Пилатом, неужели я наконец увидел женщину, которой известно, что такое признательность?

— Можете прибавить к вашему списку и мужчину! — усмехнулся Жан.

— Это кого же? Твоего Монморанси? Да он бросил нас околевать в каменном мешке! Я бы на его месте уже давно подпалил Париж, разнес на куски крепость Тампль и вызволил бы нас отсюда…

— Но, сударь, — заметил шевалье, — тогда бы разорвало на куски и нас с вами. И вообще, я имел в виду Рамуса. Согласитесь, благодаря этому почтенному старцу, мы выбрались из очень неприятной переделки, помните — на Монмартрской улице?

— Да, верно… Неужели мне придется признать, что на свете есть и приличные люди?

Итак, чудом избегнув ужасной смерти, смельчаки уже весело болтали и обменивались шутками. Но беседа их все время возвращалась к прелестной и мужественной юной даме, выступившей в роли их ангела-хранителя. Обсудив все, отец и сын решили, что после вмешательства Мари Туше их положение стало менее скверным — и, разумеется, она вот-вот добьется освобождения узников.

Так пролетел день. К вечеру, когда в камере стало совсем темно, а окошко еще оставалось светлым, вдруг приоткрылась дверь. Не скроем: сердца Пардальянов бешено заколотились. Неужели они обретут сейчас долгожданную свободу?.. Но в камеру шагнул Руджьери. Он вошел один, держа в руке фонарь. Сопровождавшие его охранники выстроились в коридоре вдоль стены, готовые открыть огонь из аркебуз при малейшей попытке узников к бегству.

Астролог, подняв фонарь, решительно приблизился к шевалье.

— Вы узнаете меня? — осведомился он.

Жан пригляделся к посетителю.

— Узнаю, хоть вы и сильно изменились, — произнес он. — Когда-то вы почтили своим визитом мое убогое жилище. Вы задавали тогда странные вопросы: о дне моего рождения, о моих планах… Вы вручили мне симпатичный подарок: кошелек с двумястами экю по шесть парижских ливров каждый. А затем попросили меня прийти в дом возле Деревянного моста и сами отперли дверь… Отец, позвольте вам представить: злодей каких мало, Сатана имеет все основания им гордиться. Знаете для чего он пригласил меня к нашей великой и доброй королеве Екатерине Медичи? Чтобы предложить мне прикончить моего друга, графа де Марийяка!

Астролог вздрогнул, глаза его наполнились слезами, которые готовы были покатиться по щекам. Однако он не зарыдал, а мрачно рассмеялся:

— Прикончить Деодата? Я? Я? Безумец, трижды безумец! Ах, если бы Деодат был жив!.. Но я заключил его астральное тело в магический круг…

Шевалье вцепился в Руджьери и принялся трясти его:

— Что? Что вы сказали? Деодат погиб?!

— Погиб! — воскликнул Руджьери, и глаза его дико засверкали. — Погиб!.. Но, к счастью, я сохранил оба тела — астральное и материальное… Юноша, именно это и привело меня к вам… Покажите мне свою ладонь… прошу вас…

Но шевалье, прижав руки к груди, шептал:

— Погиб! Такой молодой, такой честный и великодушный!.. Разумеется, все случилось из-за этой женщины… Ах, отец, вы, наверное, правы: наш мир полон волков и волчиц…

— Черт возьми! — вскричал ветеран, глядя на Руджьери. — Волков, шевалье, понятное дело, немало… Но и воронов хватает… Вот один из них — прилетел… Мерзкая птица… От вас воняет мертвечиной, сударь… Убирайтесь!

— Шевалье, — робко настаивал Руджьери, обращаясь к Жану, — прошу вас, дайте вашу руку.

В голосе астролога звучала такая отчаянная мольба, что Жан пожал плечами и медленно протянул ему руку, промолвив:

— Не знаю, что вы там натворили, но у вас слезы на глазах… Вот моя рука… пожалуйста…

Шевалье решил было, что непрошеный гость потрясен смертью Марийяка и просто хочет пожать руку его друга. Но астролог судорожно вцепился в ладонь Пардальяна, осветил ее фонарем и принялся внимательно ее изучать, читая по линиям руки. Он уже забыл о своей родительской скорби; им опять полностью овладела сумасшедшая идея, определявшая все его поступки.

— Вот! Вот оно — доказательство! — возопил Руджьери. — У Деодата на руке — точно такая же линия! Видите?..

И он, наверное, не удержался бы и тут же открыл чудовищную тайну, поведав о своей теории новых воплощений, но Пардальяну-старшему надоели эти мрачные фокусы; он схватил Руджьери за шиворот, хорошенько тряхнул и резко отбросил к выходу из камеры. Астролог покатился по полу, потом медленно поднялся, посмотрел на шевалье странным взглядом и скрылся за дверью.

— Что это он на тебя так уставился? — забеспокоился отец.

Но шевалье не ответил; ошеломленный вестью о гибели Марийяка, он молча мерил шагами камеру. Гнев и ярость душили Жана. Отец никогда еще не видел сына в таком состоянии. Шевалье уже готов был взорваться и наделать каких-нибудь глупостей, но тут дверь темницы открылась. В коридоре снова выстроились охранники, недавно сопровождавшие Руджьери, и сержант коротко распорядился:

— Господа, следуйте за мной!

В душе Пардальяна-старшего опять зажегся огонек надежды. Разумеется, заступничество Мари Туше принесло свои плоды. Отца и сына еще не отпускают, но все же переводят в камеру побольше и посуше…

— Идем! — обратился он к шевалье. — Вот вырвемся отсюда и подумаем, как отомстить за твоего друга.

— Я отомщу! — пробормотал шевалье. — Уж я-то знаю, чья рука направляла удар!

Пленники, окруженные солдатами, зашагали по коридорам.

— Сударь, — поинтересовался Пардальян-старший у сержанта, — вы ведете нас в другую камеру?

— Да, сударь.

— Отлично!

Сержант бросил на ветерана удивленный взгляд. Они дошли до конца коридора и спустились по винтовой лестнице. Такая же, но в противоположном крыле крепости, вела в камеру пыток.

Чем ниже они спускались, тем зловоннее становился воздух. На стенах выступала плесень, потолок был кое-где покрыт зеленоватым грибком, в других местах на камнях сверкали мелкие кристаллы: это была селитра. Так они дошли до узкого извилистого коридора шагов в двадцать длиной. Пардальян-старший забеспокоился, но облегченно вздохнул, углядев в конце коридорчика тесную лесенку, ведущую наверх. Поскольку ни направо, ни налево сворачивать было некуда, он решил, что они направляются именно к лесенке и что скорее всего это выход наружу.

Действительно, отца и сына подтолкнули к узкой винтовой лестничке — такой крутой, что видны были лишь две-три первые ступеньки. Более того, стражники замерли в коридоре, и сержант приказал узникам подниматься первыми. Сам он следовал за ними, а уж за сержантом шли солдаты.

Пардальяна-старшего окрыляла надежда. Он насчитал уже восемь поворотов; после девятого лестница кончилась. Пардальяны уткнулись в маленькую дверь. Ветеран, не колеблясь, распахнул ее и вошел; за ним шагнул шевалье, и тут дверь с металлическим лязгом закрылась за их спинами…

Пардальяны очутились в непроглядном мраке. Полной темноте вполне соответствовала такая же абсолютная тишина.

— Ты здесь? — взволнованно окликнул отец сына.

— Здесь! — отозвался тот.

Но вдруг оба замолчали, почувствовав удивление, на смену которому пришел леденящий душу ужас. Дело в том, что голоса здесь звучали как-то странно, отдаваясь звучным металлическим эхом.

Инстинктивно и отец, и сын вытянули вперед руки, и их пальцы встретились. Они бросились было друг к другу, но внезапно замерли: обоих приковал к месту испуг. Каждый из них хотел шагнуть — но вдруг обнаружил, что пол тут не горизонтальный, а наклонный.

Пардальян-старший быстро нагнулся и ощупал пол.

— Железо! — пробормотал он, распрямляясь.

Пардальяны попятились назад, поднимаясь вверх по наклонному полу, и шага через три наткнулись на стену. Стена тоже оказалась железной! Вокруг было сплошное железо! Их заперли в каком-то металлическом ящике!

Однако у самой стены пол был ровным; наклон начинался сантиметрах в тридцати от стены.

— Стой! Не шевелись! — распорядился отец. — Мы угодили в какую-то страшную западню. Но мне все-таки хочется понять…

Ветеран осторожно двинулся вдоль стены, громко считая шаги, чтобы шевалье слышал его. Начал он с горизонтальной части пола. Обойдя по периметру всю камеру, Пардальян-старший вернулся к шевалье; он насчитал двадцать восемь шагов: по восемь в длину и по шесть в ширину.

Железный ящик оказался не таким уж маленьким. Но старик не нашел ни скамьи, ни табурета — ничего из того, что обычно бывает в тюремных камерах; одни голые железные стены. И отец с сыном пришли к неутешительному выводу: их засадили в эту клетку, чтобы уморить голодом и жаждой.

При мысли о таком конце даже их отважные души наполнились страхом. Но каждый из них считал, что не имеет права усиливать муки другого, проявляя слабость. Чтобы подбодрить друг друга, они взялись за руки.

— У меня такое впечатление, — задумчиво проговорил Пардальян-старший, — что наш жизненный путь скоро завершится.

— Этого никто не может знать, — философски заметил шевалье.

— Не спорю. Я бы еще с удовольствием пожил. Но сейчас меня волнует один вопрос: что это за странный пол и почему он наклонный?

— Может, просто прогнулся под собственной тяжестью?.. Подождем, отец. Чего нам, собственно говоря, бояться? Голодной смерти? Да, это — штука довольно неприятная. Но мы можем ее избежать, когда окончательно убедимся, что нам грозит именно она.

— Это как же?

— Покончив с собой, — хладнокровно произнес шевалье.

— Да я бы с удовольствием, но — чем?! У нас ведь нет ни шпаги, ни кинжалов.

— И все-таки кое-что у нас есть…

— Это что же?

— Наши шпоры. Мои, например, очень острые, из них выйдут отличные кинжалы.

— Клянусь Пилатом, шевалье! У тебя порой возникают неплохие идеи!

Жан, не медля, отстегнул шпоры, сделанные, как это было принято в те времена, в форме довольно длинного стального стержня. Одну он протянул отцу, а вторую оставил для себя. Оба взяли по шпоре в правую руку и для надежности обмотали ремешками шпор запястья.

С этой минуты ни тот, ни другой не произнесли больше ни слова. Оба стояли, прислонившись к железной стене, всматриваясь в непроглядный мрак и вслушиваясь в полную тишину. Они не представляли себе сколько времени провели в этой клетке. Внезапно Пардальян-старший прошептал:

— Слышишь?

— Да… не двигайтесь и молчите.

Раздался негромкий шум, потом щелчок, будто заработал какой-то механизм. Щелчок донесся сверху, с потолка. И в тот же миг железный ящик озарился слабым светом. Потом свет стал ярче, словно зажгли вторую таинственную лампу, затем еще ярче. Уже можно было в деталях рассмотреть залитую ослепительным светом камеру.

Поначалу отец и сын глядели лишь друг на друга. Оба были растеряны, измучены, ошеломлены.

— Думаю, сейчас сюда ворвутся люди с кинжалами, — предположил Пардальян-старший.

— Похоже, что так… мужайтесь, батюшка!

— Стало быть, мы погибнем не от голода…

— Хвала Всевышнему! Где есть оружие, там есть борьба. А борьба — это жизнь.

Однако в металлическую камеру никто не врывался. Тогда узники пригляделись к ней повнимательней. И вновь они почувствовали болезненное удивление — предвестник ужаса. А потом в душах их будто открылись шлюзы, и их затопил панический страх. А дело было вот в чем.

Напрасно Пардальяны искали дверь, ту самую низкую дверь, через которую сюда проникли. Ее не было: видимо, с помощью какого-то механизма ее закрыли наглухо — так, что на гладкой металлической поверхности стены не осталось никакого следа.

Отец с сыном обследовали странный пол; в темноте им показалось, что он наклонный. И правда, горизонтальная полоска шла лишь вдоль стен, а за ее кромкой пол довольно круто уходил вниз. Таким образом, периметр стен очерчивал основание четырехгранной перевернутой пирамиды. Но грани этой пирамиды не сходились в центре; она была как бы срезана. В результате в середине ее получился четырехугольник. Его не закрывали ни металлические, ни каменные плиты. Там зияла пустота! Если бы узники, пойдя в темноте по наклонному полу, съехали вниз, они бы упали в эту дыру. Что же там было? Колодец? Бездна? Пропасть? Они решили выяснить это любой ценой. Вцепившись друг в друга, чтобы удержаться на покатом склоне, они подобрались к краю дыры. И тут их снова охватил ужас. Отец и сын переглянулись, и каждый заметил, что другой стал белее мела. Тогда Пардальян-старший прошептал:

— Мне страшно… А тебе?

— Отойдем к стене, — ответил шевалье.

Они вернулись на горизонтальную полоску. Что же так напугало наших смельчаков? Может, открывшаяся перед ними бездна? Может, они почувствовали головокружение, вообразив себе бесконечное падение?

Нет… Все было устроено очень просто, но именно в этой простоте и крылся подлинный кошмар.

Дыра заканчивалась чем-то вроде железного рва. В дне рва был проделан узкий желоб, подведенный к отверстию, за которым, видимо, начиналась труба, идущая неведомо куда. Это странное устройство явно предназначалось для того, чтобы что-то втягивать, впитывать, поглощать.

Прижавшись к стене, отец и сын молча взирали на страшный квадрат, в глубине которого скрывался желоб.

Мы уже говорили, что их мрачная темница осветилась. Свет испускали четыре светильника; они стояли в нишах, которые были сделаны в стенах, у самого пола, и забраны металлическими сетками. Ниши, наверное, сообщались с коридором, огибавшим железную камеру, поскольку светильники кто-то зажег снаружи. Лампы были устроены так, что свет от них падал и вверх, на потолок, и вниз, на перевернутую пирамиду.

Потолок тоже был металлическим. Отец и сын, задрав головы, попытались рассмотреть его получше. И вновь их охватило удивление, предвосхищавшее приступ страха. Если пол в камере мало напоминал обычный пол, то потолок был еще менее похож на нормальный потолок…

Сверху спускался обрубок четырехугольной пирамиды; его четыре грани точно совпадали с четырьмя сторонами покатого пола. Так что, если бы потолок рухнул, он точно вписался бы в пол. А в центре, как раз над желобом, нависала огромная железная болванка, которая, если бы упал потолок, точно вошла бы в канаву!

Все это кошмарное устройство источало ужас…

Шевалье де Пардальян, оглядев камеру, сообразил, куда они попали. По Парижу ходили смутные слухи о подобных механизмах: рассказывали обычно шепотом, а шевалье, слушая, не очень-то верил подобным историям. И вот теперь увидел все собственными глазами… Поняв, наконец, что это такое, Жан чуть слышно произнес:

— Это испанская механика… придумали лет сто назад… прятали в самых жутких тюрьмах…

— Механика? Какая такая механика? — изумился отец, никогда о подобных вещах не слыхавший.

Но шевалье ничего не успел ему объяснить. Дело в том, что опять раздался негромкий щелчок. Почти одновременно из-за правой стены металлической клетки донесся душераздирающий скрип, точно запустили плохо смазанное колесо или же стали вкручивать ржавый винт…

Если это был винт, то, вероятно, громадный, так как звук уже просто оглушал. И тут же глухой скрежет над их головами вынудил узников посмотреть вверх.

Волосы у них встали дыбом… Потолок начал опускаться… Он двигался целиком, медленно, но неотвратимо. Все ниже и ниже… Кошмарной пирамиде предстояло войти в выемку пола, а железной болванке на ее конце — закрыть желоб…

А что же будет с узниками? Вот-вот чудовищный груз обрушится на них. Чтобы продлить жизнь хоть на секунду, страдальцы будут отступать по покатому полу и в конце концов соскользнут в ров. А в следующий миг их раздавит неумолимое железо, и кровь их заструится по желобу…

Ужасная яма точно звала, манила, затягивала, подобно тому, как затягивает лодку водоворот, и нет сил вырваться из смертельных объятий!

Машина работала, скрежет не умолкал, потолок опускался все ниже. Пардальян-старший был более высокого роста, чем шевалье и лишь один фут отделял его голову от металлической громады. Потом остался один дюйм… Еще немного, и железо коснулось волос ветерана. Пардальян наклонил голову, а потолок вот-вот должен был достичь уровня его плеч. Сейчас ветерану придется шагнуть по наклонному полу вниз, приблизившись к страшной яме.

Пардальян-старший еще стоял на горизонтальной полоске пола; он наклонился, упершись руками в стену; глаза его вылезли из орбит; вены на висках едва не лопались. Старик застыл в титаническом усилии: он хотел, приняв на плечи груз, остановить падение потолка!..

И случилось невероятное! Железная махина замерла! Но длилось это лишь один короткий миг… Ветеран задыхался, судорога исказила его лицо, а потолок опять пошел вниз. Он был уже на уровне плеч шевалье, и Жан тоже вынужден был нагнуться и упереться руками в стену… И сын попробовал сделать то же, что и отец… попытался остановить железную смерть. Плечи Жана удерживали чудовищный вес, но юноша понимал, что долго так не простоит… Сдавленным голосом он сказал отцу:

— Батюшка, у нас есть кинжалы… Когда я рухну рядом с вами, медлить будет нельзя… примем же смерть вместе!

Еще секунда, и неодолимая сила сбила его с ног. Шевалье упал рядом с отцом.

Наступили их последние минуты: оба одновременно вскинули руки, чтобы пронзить свои сердца кинжалами…

Глава 33

ЛИКИ, СКЛОНЕННЫЕ В НОЧИ

В эту ночь Руджьери покинул около двух новый дворец королевы-матери и двинулся к храму Сен-Жермен-Л'Озеруа. Он приблизился к боковой двери, через которую в понедельник ночью вошли в собор Марийяк и Алиса де Люс. Астролога уже ждали. Стоявший у двери человек вручил флорентийцу ключ. Человек был звонарем храма, а ключом отпиралась колокольня.

— Вам точно не нужна моя помощь? — беспокоился звонарь. — А то у нас Гизарда очень тяжелая, я сам еле-еле с ней управляюсь.

— Гизарда? — вскинул брови Руджьери.

— Ну да! — улыбнулся его собеседник. — Так мы зовем наш большой колокол.

Руджьери вошел в собор, захлопнул за собой дверь и начал подниматься вверх, на колокольню. Он добрался до небольшой площадки, открытой всем ветрам. В потолке над площадкой были проделаны три дыры; оттуда свешивались веревки, с помощью которых и раскачивали колокола. Среди других веревок выделялся толстый канат: он тянулся к большому колоколу и использовали его очень редко. Даже звонарь, мужчина сильный, раскачивал большой колокол только вместе с помощниками.

Руджьери вцепился в канат и попробовал привести колокол в движение. Дюжина потревоженных сов взлетела с колокольни и принялась кружить над ней.

— Кто вы? — крикнул астролог и забегал по полусгнившим доскам пола. — Может, вы души Хильперика и Ультроготы, чьи статуи украшают портал этого собора? Может, это ты явился, франкский король, построивший сей храм десять веков назад? Помогите же мне… В такую ночь духи должны кружиться над землей.

Ледяной пот выступил у астролога на лбу.

— Пришло время! — продолжал Руджьери. — Пришло время воззвать к духам… Пусть плывет над землей погребальный звон по графу Марийяку… Я сам отпою своего сына!

Астролог выпрямился и с жутким смехом схватился за канат большого колокола — колокола, который обычно использовали тогда, когда требовалось ударить в набат.

— Нет! Нет!.. Не будет этот звон по моему сыну погребальным! Клянусь Богом, Девой Марией и всеми святыми! Звони, звони, бронзовая громада, взывай к жизни, я добьюсь нового воплощения своего сына!

С этими безумными словами Руджьери всем телом повис на канате… Через секунду тежеленная Гизарда покачнулась, пошла в сторону, заскрипела… И вот раздался первый удар… Будто стон, проплыл в напряженной тишине его звук…

С той стороны Лувра, которая была ближе к храму Сен-Жермен-Л'Озеруа, открылась балконная дверь. Обширный зал за балконом был погружен во мрак. В проеме двери, не решаясь выйти на балкон, замерли две тени. Они ждали в напряженной тревоге, всматриваясь в темноту этой роковой ночи. Екатерина Медичи, вся в черном, сжимала руку своего любимого сына Генриха Анжуйского. Смертельная бледность покрывала их лица. Герцог Анжуйский мелко дрожал. Глаза матери и сына были устремлены на колокольню собора.

Королеву снедало болезненное нервное возбуждение; подобное чувствует человек, ожидающий взрыва, когда запал уже подожжен. Екатерине даже было трудно дышать…

И вдруг раздался первый удар — глубокий и низкий. Бронза колокола ревела и гудела. Герцог Анжуйский судорожно вырвал руку из пальцев матери и попятился… Он пятился до тех пор, пока не наткнулся на кресло и не рухнул в изнеможении, заткнув уши.

Екатерина же, словно подхваченная невидимой силой, резко распрямилась, издав мрачный вздох. Она выбежала на балкон и склонилась над улицей, вцепившись пальцами в мраморные перила, будто грозный черный ангел смерти.

А колокол, огромный набатный колокол Сен-Жермен-Л'Озеруа стонал, рыдал, выл, рычал, издавая звуки, похожие на вопли безумца… Эти странные, жуткие стенания прорезали мрак…

По соседству с собором Сен-Жермен-Л'Озеруа ударил еще один колокол, затем еще и еще… И вот уже все колокола Парижа били в набат, обрушивая на столицу чудовищный шквал бешеного рева!

Внизу, на улицах замелькали тени: люди бежали, толкались, кричали, посылали проклятия. Молниями сверкали обнаженные клинки. Факелы, сотни факелов, тысячи факелов залили светом город. Красным сиянием озарился Париж, словно запылали огни преисподней, принесенные из царства мертвых в царство живых…

А за спиной Екатерины, в Лувре, грохнул пистолетный выстрел, потом второй, третий… Началось избиение гугенотов — великое человеческое жертвоприношение…

Да, с первым же ударом колокола Париж взорвался. Увидев, как вспыхнули факелы и заметались тени, герцог де Гиз воскликнул:

— Наконец-то! Наконец-то!

Во всех храмах священники, монахи, епископы, все верные дети католической церкви радостно провозгласили:

— Слава Богу! Началось!

Гиз подал знак своим людям, и всадники понеслись к дому Колиньи.

Крюсе, Пезу, Кервье, Таванн, Омаль, Монпасье, Невер, насильники и убийцы во всех уголках Парижа взялись за дело.

Данвиль, подняв шпагу, крикнул:

— К Монморанси! Вперед! Зверь в ловушке!

Радость и злоба смешались в этом вопле Анри де Монморанси.

Глава 34

КОРОЛЬ СМЕЕТСЯ

Карл IX был у себя в опочивальне. Он не раздевался. Король сидел в глубоком кресле и казался еще более маленьким, болезненным и тщедушным, чем всегда. У его ног тревожным сном спали две его любимые борзые, Несс и Эвриал.

При первом ударе колокола король затрепетал. А набат Сен-Жермен-Л'Озруа ревел и рычал, словно дикий зверь, мечущийся в запертой клетке. Борзые вскочили и завыли от страха и злобы. Карл окликнул псов; те тут же запрыгнули на кресло и приникли к хозяину. Король прижал к себе изящные, длинные морды, крепко обняв псов: ему так хотелось почувствовать что-то живое и дружеское.

Все колокола Парижа ответили набатом на яростный звон Руджьери. Король медленно поднялся, постоял, потом бросился на постель, закрыв голову подушкой. Но звон нельзя было заглушить: звенели стекла, колебался свет ламп, содрогалась мебель…

Тогда Карл решил бороться: он встал, поднял голову и глухо выругался. Внезапно рот его скривился, он закричал пронзительно и громко; вопль его слился с колокольным звоном. Борзые протяжно завыли.

— Замолчите, адские колокола! Хватит! Хватит! — надрывался король. — Пусть они замолчат! Не хочу! Не хочу! Не убивайте!..

Куда бежать? Трагический, зловещий, отчаянный крик прокатился по дворцу, словно эхо колокольного рева. Нет! Они не замолчат! Еще четыре дня колокольный звон будет захлестывать Париж.

Теперь Карлу казалось, что он слышит не только парижские колокола. Зловещий звон сотрясал королевство; все колокола Франции заговорили. Орлеан, Анже, Тур, Бордо, Авиньон, Марсель, Реймс, Ренн, Суассон, Дижон, Тарб, Ангулем, Розен, юг и север, восток и запад… каждый город захлестнул безумный колокольный звон!

Карл кинулся к окну, оборвал штору, распахнул створки… Он выглянул наружу и отшатнулся, стуча зубами.

Уже светало, занималось воскресное утро. Но по улицам все равно метались люди с факелами. Одни с криками ужаса пытались спастись, другие, залитые кровью, преследовали их.

Бросив взгляд на этот кровавый спектакль, Карл попятился и остановился в центре комнаты.

— Что я наделал? — лепетал король. — Что я наговорил? Неужели все это творится по моему приказу?.. Нет, не хочу ни видеть, ни слышать… Бежать, но куда?

Куда бежать? Карл открыл дверь, проскользнул, словно призрак, по коридору, вышел на галерею. И тут волосы у него на голове зашевелились. Пять или шесть трупов валялось на полу: одни лицом вниз, сжавшись и скрючившись; другие — на спине, крестом раскинув руки. В углу молодой человек отбивался от дюжины католиков. Король узнал Клермона де Пиля, На середине галереи две женщины, стоя на коленях, простирали руки к своим убийцам. Еще миг — и обе упали; сердца их были пронзены кинжалами. В галерее стоны заглушали колокольный звон. И король отступил, не отваживаясь пробираться через галерею. Он прошептал:

— Это все я! Я убил несчастных женщин! Я зарезал мужчин! О, пощадите меня, пощадите меня, пощадите! Куда мне скрыться, куда?!

Карл убежал подальше от страшной галереи, хотел спуститься по лестнице… Но там, на площадке лежали горы трупов с закатившимися глазами, с застывшими руками и ногами.

Король вернулся наверх, стал искать другой коридор. То тут, то там слышались выстрелы из аркебуз и пистолетов.

Трупы в каждом коридоре! Горький дым стелился по Лувру. Через коридор пронеслась дюжина залитых кровью безумцев. Они преследовали раненого, вопя: «Ату его! Ату! Держи гугенота!» Несчастный споткнулся, упал и через секунду его тело превратилось в кровавое месиво. А взбесившиеся демоны рванулись в другой конец коридора, где промелькнули двое полуодетых гугенотов, искавших спасения… Коридор опустел. Карл осторожно шагнул вперед, приблизился к истерзанному телу только что убитого человека. Карл узнал барона де Пона, накануне выигравшего у него партию в мяч… Труп лежал поперек коридора, и Карлу пришлось перепрыгнуть через него. Но сделав еще шаг, король в ужасе застыл: обеими ногами он попал в кровавую лужу.

— Господи! Крики умирающих звенят у меня в голове! — простонал король. — Пусть громче бьют колокола! Пусть гремят выстрелы! Не хочу, не хочу слышать крики! Помогите! Бежать! Бежать! Но куда…

Карл заметался по коридорам, перешагивая через полураздетые трупы мужчин и обнаженные тела женщин; трупы, трупы, трупы вокруг: рты, разинутые в последнем проклятии; глаза, в которых отразился безумный страх или безмерное удивление.

Куда бежать? Пощады, пощады! Эти слова вместе со стонами умирающих без конца звучали в ушах Карла. Весь, весь Лувр был затянут дымом, залит кровью, полон стенаний. Повсюду стреляли… Куда бежать?

Король бил себя кулаками по лбу. Он знал, знал всех этих людей… Карл уже не обращал внимания на кровавые лужи, спотыкался о мертвецов. Сжав голову руками, король носился по Лувру, вверх и вниз по лестницам, обезумевший, растерянный; он трясся и дико выл:

— Куда же? Куда скрыться? Крики, крики в голове… Не надо… не хочу! Прекратите!

Карл наткнулся на окно, вцепился в раму. Видимо, ужас удесятерил его силы: ему удалось выломать створку. Это окно находилось на первом этаже, и король высунулся, пытаясь набрать в легкие воздуха. Но и тут его настигли крики:

— Пощадите, пощадите! Сир, мы же ваши гости! Сир, мы ведь ваши друзья!

Человек двадцать безоружных гугенотов простирали к нему руки. Их загнала в угол двора сотня разъяренный хищников с аркебузами. Карл наклонился и снова услышал:

— Сир! Сир! Ваше Величество!

И тогда жуткий, зловещий смех, вселявший ужас в каждого, кому довелось его слышать, раздался во дворце. Карл хохотал, запрокинув голову, вцепившись руками в подоконник; хохотал, не в силах остановиться.

И вновь король, не разбирая дороги, ринулся по коридорам. Наконец ему попалась раскрытая дверь, он вбежал в комнату и рухнул в кресло…

Оглядевшись, Карл IX понял, что оказался в своем любимом кабинете. Здесь он разместил свою коллекцию охотничьих рогов, всякие интересные поделки, в том числе и усовершенствованную аркебузу, которую преподнес ему недавно Крюсе. Аркебуза так и лежала в углу. А кроме нее десяток разных аркебуз висели на стенах: король интересовался механическими изобретениями и стрелковым оружием.

Кабинет этот находился на первом этаже. Как читатели помнят, сюда привел когда-то шевалье де Пардальяна маршал де Монморанси, а потом Жан покинул Лувр, выпрыгнув из окна кабинета и перемахнув через ров. Ров проходил как раз под окнами кабинета, сразу за ним начинался песчаный берег Сены, заросший прекрасными тополями, гордо вздымавшими ввысь свои зеленые ветви.

Оказавшись в кабинете, Карл немного успокоился. Он уже немного отдышался; за дверью по-прежнему продолжалась резня. Вдруг в коридоре раздались чьи-то быстрые шаги, и дверь отворилась. В кабинет влетели двое измученных мужчин в разодранной одежде. Их преследовала толпа — не менее пятидесяти разъяренных фанатиков.

Карл вскочил: спасаясь от убийц, к нему в кабинет вбежали два вождя гугенотской партии. Перед Карлом стояли король Генрих Наваррский и юный принц Конде.

— Огонь! Огонь по еретикам! — завопил кто-то в толпе.

Карл инстинктивно встал на линии огня, загородив гугенотов от преследователей. Свора убийц остановилась на пороге кабинета; лица их были черны от пороха; глаза налиты кровью. Глухой ропот прокатился по толпе…

— Назад! — крикнул Карл.

— Это же еретики! Если уж король защищает гугенотов…

— Кто это сказал? — заорал Карл. — Кто осмеливается так разговаривать в моем присутствии?

На секунду в Карле пробудилось королевское величие, которого ему всегда так не хватало. Свора попятилась. Король захлопнул дверь кабинета. Его трясло от гнева.

— Невероятно! — воскликнул Карл, ударив кулаком по столу. — Значит, во Франции есть власть, противостоящая королевской!

— Да, сир! — произнес Конде. — Это власть…

— Молчи! Молчи! — крикнул ему Беарнец.

Но принц Конде сохранял спокойствие. Он бесстрашно взглянул на короля и, скрестив руки на груди, продолжал:

— Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы умолять о пощаде. И короля Наваррского я привел сюда лишь затем, чтобы он потребовал у французского государя ответа за кровь наших братьев! Говорите же, сир, иначе, клянусь Богом, буду говорить я!

— Вот задира! — сказал Генрих Наваррский с неким подобием улыбки. — Лучше поблагодари кузена Карла: он спас нас.

Конде отвернулся от Беарнца.

Карл остекленевшими глазами взирал на обоих и вертел в руках платок, время от времени промокая им лоб. Его била дрожь. К нему вновь подступало безумие, то самое безумие, что гнало его по лестницам Лувра. Но теперь король словно заразился от толпы жаждой крови. Глаза его запылали зловещим огнем. А в Лувре все чаще гремели выстрелы, все громче звучали душераздирающие стоны и пронзительные вопли.

Над Парижем стоял оглушительный гул: ревели колокола, орали убийцы, вопили жертвы.

— Сир, сир! — воззвал к королю Конде. — Разве у вас нет сердца?! Остановите же эту резню.

— Замолчите! — закричал Карл и заскрежетал зубами. — Убивают тех, кто хотел убить меня! Это вы во всем виноваты! Лицемеры, предатели! Вы извратили веру наших отцов, разрушили Святую церковь! Нас спасет месса, слышите?!

— Месса?! — вспылил Конде. — Глупая комедия!

— Что он говорит? — возмутился Карл. — Богохульство! Погоди!

Король кинулся к аркебузе, которую поднес ему Крюсе. Оружие было заряжено.

— Ты погубишь нас! — прошептал Генрих Наваррский Конде.

— Отрекись! — потребовал король, наведя аркебузу на принца Конде.

Но вдруг Карл передумал (Бог знает, что делалось в его безумной голове) и, повернувшись, прицелился в Генриха. И опять король затрясся от дикого, сумасшедшего хохота.

— Отрекись! — твердил Карл.

— Черт возьми! — воскликнул Генрих, нарочно утрируя свой гасконский акцент, который всегда забавлял Карла. — Кузен, вы хотите, чтобы я отрекся от жизни? Право, жаль… Прощайте тогда наши милые охотничьи приключения!

— Я хочу, чтобы ты стал добрым католиком! Пусть это кончится раз и навсегда… Все на мессу — и никаких разговоров!

— На мессу? — переспросил Генрих Наваррский.

— Да! Выбирай! Месса или смерть!

— Что тут выбирать, кузен! Разумеется, месса! Я готов хоть сейчас отправиться в храм!

— А ты? — спросил Карл, поворачиваясь к Конде.

— А я, сир, выбираю смерть.

Карл выстрелил, и Генрих Наваррский испуганно вскрикнул. Но дым рассеялся, и Конде предстал перед ними живой и невредимый. Он по-прежнему был совершенно спокоен. У Карла так дрожали руки, что пуля пролетела в двух футах над головой принца.

— Сир! Клянусь, через три дня он перейдет в католичество! — заверил короля Генрих Наваррский.

Но Карл его не слышал, да уже, пожалуй, и не видел. У него началось сильнейшее головокружение. Безумие волной захлестнуло его. Он совсем потерял рассудок от ужаса, от вида трупов, от угрызений совести. Запах крови все больше мутил его разум. Карл выкрикнул проклятие, схватил аркебузу за дуло и начал прикладом разбивать окно. Разлетелись стекла, сломалась рама, и перед королем в кровавом тумане предстала его столица…

Карл отбросил аркебузу, перегнулся через подоконник и стал всматриваться в открывшуюся перед ним картину. На берегах Сены — так же, как и по всему Парижу — шла чудовищная охота на людей. Взрослые и дети мчались, словно загнанные звери. То один, то другой падал, сраженный выстрелом аркебузы. Некоторые опускались на колени, оборачиваясь к преследователям, и молили о пощаде. Но священники, метавшиеся в толпе, твердили своим прихожанам:

— Убивайте! Убивайте!

И те убивали…

— Убивать! — прошептал Карл. — Но ради чего? Ах да… заговор Гизов… Месса…

И страшные слова все громче звучали у него в голове:

— Убивайте! Надо убивать! Кровь! Кровь!

Король был опьянен этим зрелищем. Он трясся и медленно поводил головой из стороны в сторону. Он хохотал, хотя ощущал, что нервы его сейчас лопнут от этого хохота. Карл был ужасен — безумие переходило в бешенство.

Вдруг, судорожно вцепившись в подоконник, король издал жуткий волчий вой. И с его побелевших уст сорвались жуткие слова. Он хрипло прокричал:

— Убивайте! Убивайте! Убивайте!

Потом он кинулся к стене и схватил аркебузу: на стене висело штук десять… И все заряженные… Кто и когда зарядил оружие? Карл выстрелил, схватил вторую аркебузу и снова выстрелил. Он палил во всех подряд — в мужчин, в женщин, детей — в каждого, кто пробегал под окном.

Наконец король разрядил все аркебузы и опять перегнулся через подоконник — обезумевший, страшный… На его губах кипела пена, глаза вылезли из орбит, волосы встали дыбом. И Карл завыл протяжно и ужасно:

— Убивайте! Убивайте! Убивайте!

Внезапно он откинулся назад, упал и скорчился, открыв рот и вцепившись пальцами в ковер. Отвратительную и жалкую картину увидели принц Конде и Генрих Наваррский.

Человек, заходясь в рыдании, катался по ковру, бился головой об пол, раздирал себе грудь ногтями. Плач несчастного безумца прерывался хриплыми, отчаянными воплями:

— Убивайте! Убивайте!

И этот жалкий человек был королем Франции!

Конде сжал кулаки и поднял их к небу, словно посылая страшное проклятие; потом принц выскочил из кабинета.

Он шагал прямо, не разбирая дороги, не пытаясь укрыться от пули. Похоже, он сам искал смерти. Случайно Конде набрел на пустую лестницу и, поднявшись по ней, двинулся по коридору, где было относительно тихо.

Молодой принц шел, и слезы лились из его глаз. Вскоре он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание от пережитых страданий и тревог. Конде остановился у окна, распахнул створки и глубоко вздохнул.

Окно выходило на просторный парадный двор. Но то, что он увидел там, потрясло его до глубины души. Конде попытался отодвинуться от окна, но ноги не слушались. Он так и стоял, будто завороженный, не в силах оторвать глаз от того ужасного спектакля, что разворачивался внизу. Рассудок любого нормального человека должен был отторгнуть подобное зрелище; это настолько превосходило все самые дикие фантазии воспаленного ума, что Конде счел происходившее внизу кошмарным сном.

Во дворе валялись сотни две трупов, застывших в самых странных позах. Большинство покойников было полуодето. Смерть пришла ночью, когда несчастные гугеноты спали.

Но сейчас этот двор, превращенный в жуткое кладбище, звенел нежными девичьими голосами; раздавался веселый беззаботный смех. Из одного угла в другой порхали молодые девушки. На них были легкие весенние и летние туалеты; шелестели шелка, нежно отливал лиловый и розовый атлас; словно прекрасные птицы волшебного сада, резвились девушки в парадном дворе Лувра.

Им было очень весело. Время от времени кто-нибудь из них восклицал:

— Ой! А этот какой смешной! Посмотрите!

И стайка девиц перебегала от одного трупа к другому.

Вдруг одна из них воскликнула:

— А что я придумала! Прекрасная идея!

И она принялась выкалывать концом изящной дамской тросточки покойникам глаза!

Очаровательные, беззаботные, веселые, разряженные и надушенные девицы запрыгали над трупами. О, как отвратительны были эти красавицы! Раз — и прямо в глаз! Ах, одна промахнулась! Ничего, можно начать сначала!..

Там, где проходили девушки, оставались безглазые трупы, устремившие в небо кровавые глазницы!..

Глава 35

СЛАВНЫЕ ДЕЯНИЯ КАТО

В тот час, когда Екатерина Медичи на балконе Лувра застыла в ожидании первого удара колокола, Като, как мы помним, шагала во тьме, которую изредка рассеивал слабый свет фонарей в руках тех таинственных личностей, что ставили кресты на домах. Като шла спокойно и уверенно. Она задумала одно дело — очень простое… и совершенно невероятное.

Наконец Като очутилась в тесном тупичке, тихом и темном. Она остановилась и кого-то тихонько окликнула. И тотчас же из тупика донесся неясный шум голосов, замелькали чьи-то тени. Като снова двинулась в путь, но теперь она была не одна. Целая армия следовала за ней — и армия весьма необычная; Като сопровождали сотни три женщин. Здесь были все те, кто заходил этой ночью к ней в трактир: нищенки и проститутки, молодые и старые, калеки, кривые, хромые, отвратительные ведьмы со Двора Чудес и обольстительные жрицы любви… Все они дружно следовали за Като. Странная армия и странный предводитель…

Женщины шли быстро. Все были вооружены, одни — старыми пистолетами, другие — заржавевшими шпагами, третьи — железными прутьями. Кое у кого оказались дубинки, а остальные собирались пустить в ход собственные когти. Като точно знала, что нужно делать…

Несколько раз ночные патрули останавливали воинство Като. Начальник одного из них собрался было допросить трактирщицу и задержать женщин. Но Като и ее воительницы взглянули на него с такой угрозой, что стражник отвязался. Впрочем, он решил, что в приближающемся кровавом действе и этим дамам уготована какая-то особая роль.

Итак, они подошли к тюрьме Тампль и остановились. Женщины перекликались и посмеивались в темноте. Они больше не хотели ждать и рвались в бой. Худенькая девушка лет шестнадцати вскричала, потрясая аркебузой:

— Пусть только попробуют его тронуть! У меня мать болела, так он к нам в лачугу пришел, принес курицу и вина!

— А меня он как-то спас от лап ищеек! — прозвучал чей-то хриплый голос.

— А какой красавчик! — вздохнула одна из девиц с пистолетом в руках.

— Тихо! — распорядилась Като.

Дамы замолчали, но ненадолго: кое-кто из знавших шевалье де Пардальяна снова начали вполголоса рассказывать о его доблестях.

Като решила построить свою армию в боевой порядок: впереди встали тс, кому удалось раздобыть огнестрельное оружие; потом — те, у кого оказались шпаги, кинжалы, палки; в арьергарде были безоружные. Сама трактирщица сжимала в руках огромный кинжал.

— Внимание! — повысила голос Като. — Как только дверь откроется — все за мной!

Воцарилось безмолвие. Перед женщинами высилась мрачная громада тюрьмы Тампль. Вдруг далеко, очень далеко зазвонил колокол, потом еще один…

— Набат! — прошептала старая нищенка.

— Где это? — пробормотала Като. — Из-за нас, что ли?

А колокола гудели все громче. Звонили во всех храмах Парижа. Выстрелы из пистолетов и аркебуз взорвали тишину ночи. Воинство Като заволновалось; тревога угрожала перерасти в панику. Однако вместо этого она внезапно переродилась в ярость. С гулом колоколов, далекими воплями и треском выстрелов слились ругательства и проклятия. Потрясая оружием, женщины подняли такой крик и ор, какой бывает лишь во время базарной перебранки. Но тут распахнулась низкая дверь, и выглянули Руссотта с Пакеттой.

— Вперед! — скомандовала Като.

— Вперед! — рявкнули триста глоток.

— Сюда! — крикнула Пакетта.

Вся армия ринулась в дверь, которую Руссотта с Пакеттой отперли изнутри.

— Ключи у меня! — предупредила Пакетта.

— А солдат мы заперли! — добавила Руссотта.

— Скорей, скорей! В камеру! — торопилась Като. — Куда идти-то?

— Через двор!

Женщины выбежали в узкий дворик, который сразу заполнился гулом голосов.

— Эй! Это еще что? — прогремел вдруг мужской голос. — Откуда эти чертовки? А ну, назад!

— Вперед! — заорала Като.

— Огонь! Огонь! — раздался приказ.

Выстрелили двенадцать аркебуз, и пять женщин упало. Они были то ли ранены, то ли убиты. Стоны и крики перекрыли грохот выстрелов. Оказалось, что у стен дворика выстроилась дюжина солдат во главе с офицером. Он и отдал приказ стрелять. Вот как это случилось.

В Тампле был гарнизон из шестидесяти солдат, разделенный на две группы, занимавшие две казармы. Руссотта с Пакеттой, крепко связав коменданта Монлюка, вытащили у него ключи и бегом спустились вниз. Двери одной из казарм выходили в тот же двор, что и главные ворота Тампля; в казарме отдыхали в этот час сорок стражников. Руссотта сумела незаметно подобраться и запереть снаружи массивную дверь на два поворота ключа: охранники оказались в ловушке, поскольку через зарешеченные окна казармы выбраться наружу было невозможно.

Потом девицы распахнули боковую дверцу и впустили Като с ее армией. Но, к сожалению, существовала и вторая казарма, а кроме солдат в крепости были еще и тюремщики. И вот во время обхода один из караульных офицеров наткнулся на женщин. На шум выстрелов примчались солдаты из второй казармы, прибежали проснувшиеся тюремщики; охрана, оставив посты, ринулась на поле брани. Внезапно обнаружив в Тампле вопящее и изрыгающее проклятия нищее воинство в жутких лохмотьях, мужчины сперва решили, что всем им вместе мерещится какая-то немыслимая чертовщина. Но на стражников обрушился град ударов; более того: оборванные женщины стреляли, и их выстрелы достигали цели…

В течение нескольких минут во дворике стоял такой шум, что в нем потонул даже колокольный звон. Уже не меньше двух десятков женщин лежало на земле, но и потери солдат были не меньшими.

Воительницы Като метались по двору, окровавленные, растрепанные, опьяненные убийством. Они походили на яростных и безумных ведьм, собравшихся на свой шабаш. Солдаты отступили, потом кинулись врассыпную. Слышались стоны раненых, мольбы и проклятия… Наконец раздался торжествующий вопль.

Оставшиеся в живых солдаты и тюремщики бросились в коридор и спрятались, захлопнув за собой дверь, насмерть перепуганные невиданным вторжением озверевших мегер. Во дворе остались лишь офицер да солдат с сержантом.

— Вперед! — завопила Като.

Толстуха получила уже три удара кинжалом. Она напоминала сейчас раненую пантеру, которая собралась ринуться на свою жертву.

Като поискала глазами Руссотту и Пакетту: они лежали на земле, получив, быть может, смертельные раны. Страшное проклятие сорвалось с губ трактирщицы. Она выхватила из рук Пакетты ключи и кинулась к солдату — вся в крови, бледная и растрепанная.

— Где шевалье де Пардальян? — грозно заорала она.

— Не знаю! — пожал плечами стражник.

Като подняла кинжал и с силой всадила его солдату в грудь. Тот повалился на землю.

— Ты проводишь меня! — приказала она офицеру.

— Неужели ты думаешь, шлюха, что я… — вспылил офицер.

Като не дала ему договорить, тоже прикончив его одним ударом кинжала.

— Теперь твоя очередь! — повернулась она к сержанту.

— Я покажу тебе дорогу, — поспешно заверил ее бледный, как смерть, сержант.

Като зашагала за ним, на ходу пытаясь остановить кровь, сочившуюся из ран. Но шла она уверенно, оставаясь настороже и не выпуская из рук окровавленного кинжала. Ее воительницы в беспорядке последовали за своей командиршей.

Сержант через коридор вывел женщин во второй двор. В конце этого двора начиналась сводчатая галерея; в ней слева была низенькая незапертая дверца. Оттуда шла вверх и вниз винтовая лестница. Тут Като остановила сержанта, положив ему руку на плечо:

— Обманешь — прирежу!

— Принесите фонарь! — крикнула одна из женщин.

— Не надо, — покачал головой сержант. — Испанская механика работает со светом.

— Какая еще механика? — проворчала Като.

— Увидите. Там и найдете тех, кто вам нужен.

Сержант заторопился вниз по винтовой лестнице, ухмыляясь и бормоча себе под нос:

— Найдете! Разумеется!.. Полюбуетесь на то, что от них осталось… Пинты две крови, не больше…

Они шагали вдоль длинного узкого коридора. Сюда уже не доносился шум, поднявшийся в городе. В конце коридора Като в изумлении застыла.

В дымном свете факела она увидела у подножия винтовой лестницы мужчину, почти карлика с короткими ногами, чудовищным торсом и огромной головой. Это убогое существо с огромным трудом вращало железный ворот.

— Что это? — спросила Като.

— Испанская механика, — ответил сержант, которого фурии вновь подтолкнули к Като.

— А где же Пардальяны?

— Внутри… перемолоты железными жерновами, — заявил он и расхохотался.

Вопль вырвался из груди Като. Ее могучий кулак обрушился на голову сержанта — тот зашатался, затоптался на месте и рухнул замертво. Като перешагнула через труп, в два прыжка подскочила к карлику, который, с головой уйдя в работу, похоже, не замечал ничего вокруг. Пальцы толстухи вцепились в волосы тюремного механика, и она рывком отбросила человека от ворота. Скрежет машины прекратился.

Палач ошеломленно уставился на кабатчицу. Като схватила его за шиворот, развернула и приперла к стене. Теперь ее пальцы впились в горло карлика. В коридоре воцарилось молчание. Слышался лишь хрип палача и тяжелое дыхание Като.

— Пощади! — взмолился карлик, потерявший голову при виде разъяренных женщин.

— Где они? — прохрипела Като.

— Там! — ответил палач.

— Открой! Открой сейчас же! А то прирежу!

Като говорила тихо и не очень членораздельно, точно в бреду. Чудовище протянуло руку, указывая на круглый железный выступ в стене, футах в пяти над воротом.

Кабатчица отшвырнула карлика и кинулась к стене. Она начала отчаянно молотить кулаком по выступу. Но после первого же удара раздался щелчок и металлическая дверь медленно распахнулась. В коридор выбрались два человека, бледные, словно привидения. Лица их еще искажало чудовищное напряжение, в расширенных глазах застыло безмерное удивление…

— Живы! — заорала Като, смеясь и плача.

— Живы!

— Като! — хором вскричали отец и сын.

На какой-то миг ошеломленные Пардальяны замерли в коридоре, полном женщин. А воительницы Като хохотали, поздравляли друг друга, хлопали в ладоши, что-то горланили, рыдали… И лишь тогда до Пардальянов дошло…

Дошло, что Като, собрав свое войско, повела женщин на штурм Тампля, что они, сражаясь, победили и прорвались в страшную темницу. Дошло, почему как раз в ту минуту, когда несчастные занесли над собой кинжалы, механика остановилась и дверь открылась! Като спасла их от неминуемой смерти! Вот что поняли за долю секунды отец и сын.

Они кинулись к Като, дружно бросились ей в ноги, и каждый приник к ее руке долгим поцелуем. Като же молча привалилась к стене, не в силах произнести ни слова. Для ее простой, темной, но щедрой души преклонение таких людей, как Пардальяны, было воплощением самых возвышенных грез.

Страшный карлик тем временем ускользнул, удрал на своих коротеньких ножках, его гнал вперед страх… В коридоре опять стало тихо, и ясно донесся шум развернувшегося на парижских улицах сражения.

Первым очнулся Пардальян-старший. Он встал с колен, брови его грозно сошлись, усы воинственно встопорщились.

— Пошли! Мы должны отомстить!

— Да, — сказал шевалье, поднимаясь. — Нас ждут дела.

Голос Жана звучал совершенно спокойно, без малейшего намека на волнение или тревогу.

Но отец почувствовал в словах сына скрытую угрозу и пробормотал чуть слышно:

— Пусть волки теперь поостерегутся — лев вырвался из клетки… Пойдем же, Като!

Като хотела сделать шаг, но не устояла на ногах и рухнула на пол. Рукой она молча указала себе на грудь; вся правая сторона ее тела была залита кровью. Пардальян-старший осторожно разорвал потрепанный корсаж и увидел глубокую рану на груди. Она постоянно кровоточила.

— Уходите! — прохрипела Като.

— Без тебя? Никогда!

Несчастная женщина улыбнулась. Глаза ее с выражением безграничной собачьей преданности остановились сперва на ветеране, потом на шевалье.

— Все-таки… все-таки, — с трудом произнесла Като, — они до вас не добрались… уходите же… прощайте!

Оба Пардальяна, упав на колени, поддерживали умирающую… Шевалье приподнял ей голову. А Като все улыбалась, хотя отлично осознавала, что пришел ее последний час. Внезапно ее глаза, устремленные на шевалье, затуманились… Като дернулась и застыла. Душа ее отлетела от тела, а губы все еще продолжали улыбаться. Последний взгляд Като был обращен на Жана…

— Скончалась! — вздохнул Пардальян-старший.

— Вот они! Вот они! — разорвал тишину коридора чей-то безумный, пронзительный и кровожадный вопль.

В коридор ворвался разъяренный мужчина. Лицо его искажала злобная гримаса… За ним следовали два десятка солдат. Это был Руджьери! Руджьери, явившийся за своей добычей, за драгоценной кровью, необходимой для осуществления безумной мечты безумного мага — для воскрешения его сына Деодата.

Глава 36

РАЗЪЯРЕННЫЕ ЛЬВЫ

Оба Пардальяна рванулись к выходу из коридора. Женщины инстинктивно прижались к стенам, пропуская отца с сыном. Но, дав дорогу беглецам, воительницы Като тут же помчались вслед за ними с криками:

— Като умерла!

— Отомстим!

— Смерть солдатам!

Путь Пардальянам преградили два взвода солдат. Двое стражников, оказавшихся впереди, тут же пали от рук отца и сына, сраженные странными, короткими и острыми кинжалами, похожими на шило. Ошарашенные стремительной атакой и обалдевшие от воплей разъяренных фурий, остальные охранники в замешательстве остановились. Пардальяны же успели подобрать копья двух убитых солдат.

Коридор был очень узок: лишь два человека могли стоять в нем плечом к плечу. Отец с сыном опять бросились вперед, и еще двое стражников покатились по полу. Амазонки Като потрясали оружием, осыпая солдат чудовищной бранью. Те в беспорядке отступили; под натиском женщин им пришлось подняться наверх по винтовой лестнице.

Пардальяны молча кинулись к лестнице и принялись пробиваться наверх. Солдаты пытались перекрыть им дорогу, но под натиском отца и сына отступали, поднимаясь все выше. Пардальяны двигались вперед отчаянными рывками: удар копья, стоны, проклятия — и очередной стражник катился вниз по ступеням.

И вдруг отец с сыном увидели над головой небо. Они поняли, что одолели лестницу и выбрались во двор. Оба глубоко вздохнули и одновременно подняли глаза, чтобы убедиться, что все это — не сон. Они увидели мрачную громаду Тампля, а над ней — бледные звезды в рассветном небе.

Тут прозвучала команда:

— Огонь!

Оба Пардальяна упали ничком, и пули просвистели над их головами. Отец и сын стремительно вскочили и метнулись в сторону…

Командовавший солдатами офицер выстроил своих людей в шеренгу в глубине двора и, поскольку после выстрела аркебузы были разряжены, отдал приказ: «Вперед!»

Словно смерч закрутился в узком тюремном дворике, освещенном первыми отблесками зари. Солдаты бросились выполнять приказ, пытаясь окружить Пардальянов. Те неистово сопротивлялись. В конце концов ветеран с сыном встали спина к спине, и их копья не позволяли нападавшим приблизиться. Солдаты беспомощно топтались вокруг, а позади них с жуткими воплями бесновались женщины.

В углу двора метался совершенно потерявший рассудок Руджьери. Он рвал на себе волосы и сыпал проклятиями. Ему казалось, что добыча ускользает. Обезумев от отчаяния, астролог кинулся к главным воротам и открыл их.

— На помощь! На помощь! Они сбежали! — завопил Руджьери, выскочив за ворота.

По улицам бежали группы католиков с белыми повязками на рукавах.

— Сюда! Сюда! — надрывался астролог. — Здесь два гугенота! О Боже! Они не слышат меня!

Действительно, как раз напротив тюрьмы Тампль грабили дом, откуда доносились пронзительные крики жертв. Погромщики, поглощенные своим занятием, не обращали внимания на вопли Руджьери.

Астролог в отчаянии бил себя в грудь, колотил кулаком о стену и взывал ко всем силам ада. Однако ему пришлось вернуться в Тампль. Но вновь оказавшись во дворе, астролог вдруг заметил лица солдат за окнами, забранными решетками. Крик радости вырвался из груди астролога. Это были те самые солдаты, которых заперли в казарме. Они проснулись от дикого гвалта; взломать тяжелую дверь им не удалось, и теперь они пытались справиться с решетками окон.

— Сейчас! Сейчас! — заторопился Руджьери. — Я вам помогу!

— Что происходит? — крикнул через окно солдат.

— Пленники убегают! Скорей! Они уходят, а мне необходима их кровь!

Солдаты с помощью Руджьери продолжали расшатывать решетку, но торжествующие женские крики заставили астролога оглянуться.

— Победа! Победа! — орали разъяренные амазонки.

Руджьери увидел, что толпа женщин промчалась к главным воротам. А запертые в казарме солдаты как раз в этот миг наконец-то выломали оконную решетку!

Но остатки воинства Като уже пронеслись через двор. Последними рванулись к воротам отец и сын Пардальяны. Они двигались стремительно и быстро, словно хищники, возвращающиеся в свои родные леса. Глаза на их окровавленных лицах ярко сияли.

Руджьери со словами последнего проклятия бросился им наперерез. Шевалье одной рукой, без видимых усилий, отшвырнул астролога со своего пути. И такая мощь была в быстром движении руки шевалье, что Руджьери упал и откатился к стене, как куль.

И Пардальяны вырвались на волю!..

Пять-шесть охранников выпрыгнули через окно во двор и кинулись было вдогонку. Но Пардальяны, оглянувшись, так свирепо посмотрели на преследователей, что те предпочли не приближаться к двум разъяренным львам. Солдаты остановились и прицелились. Грянули выстрелы.

Тем временем все сорок солдат первой казармы освободились из плена, но отец с сыном были уже за воротами Тампля. Через секунду они исчезли в водовороте битвы, кипевшей в ту ночь на парижских улицах. Единственный офицер тюремного гарнизона, оставшийся в живых, не рискнул кидаться в погоню и приказал запереть ворота. Потом он направился на поиски коменданта Монлюка, которого и обнаружил крепко связанным и мирно храпящим под столом в собственной квартире…

Было уже полчетвертого. Медленно занималась заря. Но орды фанатиков, метавшихся по улицам, даже не думали гасить факелы. Они поджигали дома, помеченные белыми крестами.

Оба Пардальяна, оказавшись за пределами Тампля, побежали по первой попавшейся улице, затянутой дымной пеленой. Дымили аркебузы и горящие дома. Гремели взрывы, раздавались крики ужаса. Стоны умирающих разрывали сердце…

— Свободны! — воскликнул ветеран.

— Свободны! — повторил шевалье. — Бедная Като!

Отец с сыном переглянулись. Каждый подобрал на улице шпагу потяжелее и кинжал покрепче. И шпаги, и кинжалы были заляпаны кровью.

— Ты не ранен? — спросил отец.

— Так, ерунда… А вы, отец?

— Ни единой царапины… Пошли! Но что творится в Париже? Настоящая война! Море крови! Какая чудовищная резня…

— Это не война. Убивают невинных и безоружных… Пойдем быстрей, отец!

— Куда?.. К Монморанси?

— Туда мы еще успеем. Не думаю, что они осмелятся напасть на дворец маршала. К тому же он — католик… Поспешим же, отец!

— Но куда же?

— В особняк Колиньи… Убивают гугенотов, значит, там тоже резня… О мой несчастный друг!

— Колдун же сказал тебе, что Марийяк погиб!

— А если Руджьери солгал?! Идем же!

Отец с сыном бросились бежать со всех ног, перепрыгивая через трупы и обходя стороной толпы фанатиков, которые поджигали дома. Пардальяны были потрясены тем, что творилось в городе. У обоих раскалывалась голова от оглушающего звона колоколов и бесконечного треска выстрелов. Они неслись вперед, сметая все на своем пути и не выпуская из рук кинжалов… В четыре утра Пардальяны добрались до дворца Колиньи.

Огромная толпа заполнила улицу Бетизи. Расталкивая зевак, отец и сын прокладывали себе дорогу. Может, их приняли за ревностных католиков, спешивших покарать гугенотов. Дверь адмиральского дома была распахнута, вооруженные люди во дворе горланили:

— Грабь еретиков! Разнесем дворец!

Пардальяны ворвались во двор. Озираясь в людском водовороте, кипевшем у дворца, они услышали голос, перекрывший все крики:

— Эй, Бем! Бем!.. Бем, ты там закончил?..

И они узнали герцога Гиза. Это он кричал, задрав голову и глядя на одно из окон дворца.

Глава 37

УБИЙЦЫ

Гиз потерял слишком много времени. Он только в три часа выехал из своего дворца и к четырем едва добрался до дома Колиньи. Он вел своих людей кружным путем, часто останавливался, прислушивался, чего-то ждал. По т дороге, готовясь к главному делу, солдаты герцога по повелению своего господина убивали всех, кто отказывался кричать «Да здравствует месса!» или не имел ни белой повязки на рукаве, ни белого креста на шляпе. На что надеялся Генрих де Гиз? Чего ждал? Может, он рассчитывал все-таки пойти на Лувр?..

Когда отряд герцога в очередной раз остановился, примчался запыхавшийся гонец на взмыленной лошади и вполголоса доложил Гизу:

— Ничего нельзя сделать, монсеньор! Прево занял ратушу; в его распоряжении большие силы. А войска королевы — уже под стенами Парижа.

Гиз заскрежетал зубами и пустил лошадь галопом. За ним помчалась его свита. Герцог вихрем пронесся вдоль строя своих солдат, а вслед ему громом неслись приветственные клики:

— Да здравствует Гиз! Да здравствует герцог — опора Святой церкви!

На улице Бетизи в трех ближайших ко дворцу адмирала зданиях квартировали гугеноты. Но там дело уже было сделано: три дома пылали и две сотни трупов валялись на мостовой. Гиз и его наемники промчались тяжелой рысью, давя тела несчастных, и остановились перед особняком Колиньи. На воротах чья-то рука написала мелом: «Здесь убивают».

— Видишь? — обратился Гиз к сопровождавшему его гиганту.

— Вижу! — кивнул богемец Деановиц по прозвищу Бем.

К адмиральскому дворцу подъехал герцог д'Омаль, губернатор Гавра Сарлабу и около двухсот всадников.

— Ну, сейчас заварится каша! — воскликнул Гиз.

Все спешились, и герцог Гиз с обнаженной шпагой в руке постучал в ворота. Они тотчас же распахнулись, и появился де Коссен со своими гвардейцами. Как читатели помнят, именно ему король поручил охранять Колиньи.

— Монсеньор, — осведомился Коссен, — можно начинать?

— Начинайте! — кивнул Гиз.

Гвардейцы и солдаты Гиза тут же кинулись во дворец с факелами в руках и шпагами наготове. Бем и еще десяток гвардейцев поднялись в апартаменты адмирала.

Сначала перебили всех слуг… Дворец огласился стонами умирающих. За несколько минут с челядью было покончено. Бем и его подручный, некий Аттен из свиты герцога д'Омаля, приблизились к дверям опочивальни Колиньи. За ними, для поддержки, шагал Коссен, капитан королевских гвардейцев. В коридоре погромщики остановились: путь им преградил человек со шпагой в руке. Это был Телиньи, зять адмирала.

— Что вам нужно? — спокойно спросил Телиньи.

— Убить Антихриста! — ответил Бем.

Телиньи ринулся на убийц, но упал, не сделав и двух шагов, пронзенный их кинжалами. Коссен склонился над телом.

— Мертв! — равнодушно констатировал капитан.

Но Телиньи был еще жив. Широко раскрыв глаза, несчастный, умирая, посмотрел на склоненное над ним лицо и, собрав последние силы, прохрипел:

— Предатель!

Коссен вздрогнул, а Телиньи на последнем вздохе плюнул капитану в лицо. Тот вскочил и попятился, вытирая побледневшее лицо. Бем тем временем ударом плеча вышиб дверь и шагнул в опочивальню.

Колиньи был в постели. Комнату освещали два ярких светильника. Адмирал приподнялся, опираясь на подушки, но лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Убийцы даже заколебались на мгновение. Возле ложа Колиньи пастор Мерлен читал молитвенник. Колиньи прекрасно слышал, что творилось во дворце. Адмирал сразу же догадался о гнусном предательстве, но даже не пытался бежать. Впрочем, это все равно было бесполезно. Коссен уже давно расставил повсюду своих людей.

Увидев Бема, Колиньи спокойно обратился к пастору:

— Думаю, пора читать отходную.

Мерлен кивнул головой и перелистнул страничку. Тут же к пастору подскочил Аттен и всадил ему нож в горло. Мерлен, не успев даже вскрикнуть, рухнул на пол, сраженный наповал.

Бем с ухмылкой подошел к постели адмирала. В одной руке убийца держал кинжал, в другой — рогатину.

— Поднявший меч от меча и погибнет, — хладнокровно сказал Колиньи, глядя на Аттена, только что убившего пастора.

— Ах так! — взревел Бем. — Ну, ты погибнешь не от меча!

Великан отшвырнул кинжал и поднял рогатину — тяжеленную рогатину, с какими обычно охотятся на кабана. Но перед лицом этого спокойного, величественного и сурового старца рука Бема дрогнула. И тогда адмирал промолвил:

— Бей, палач, мне все равно недолго оставалось жить.

— Бей его! Бей! — заорали толпившиеся у кровати убийцы.

И Бем ударил. Рогатина сразу же глубоко вонзилась в шею. Фонтаном брызнула кровь. Опьянев от ее вида, Бем начал наносить удар за ударом. Он не мог остановиться, глаза его вылезли из орбит, а свора демонов вокруг громила и ломала все подряд с воплями:

— Бей! Бей! Ату! Ату!

— Бем! Бем!.. Бем, ты там закончил? — послышался снизу голос герцога Гиза.

Великан продолжал колоть тело адмирала рогатиной.

— Бем! Бем! — снова крикнул герцог Гиз. — Готово?

Забрызганный кровью, задыхающийся, богемец остановился. Постепенно он успокоился, и что-то вроде звериной гордости появилось на его уродливом лице. Он глядел на превращенное в чудовищное месиво тело, словно сытый тигр, созерцающий остатки своей трапезы.

Потом Бем схватил обеими руками труп, поднял его с ложа и поднес к окну, в котором уже не было ни рам, ни стекол.

— Готово! — рявкнул Бем, показывая труп тем, кто стоял снаружи.

В свете факелов и в первых проблесках наступающего утра, среди пламени и дыма могучая фигура с растерзанным телом в руках казалась бредовым видением — вроде тех, что возникали в кошмарах, описанных Данте.

Увидев в окне Бема, погромщики издали радостный рев. Испуганные лошади взвились от страха на дыбы. Потрясенные Пардальяны застыли в толпе, оглушенные неистовыми воплями:

— Да здравствует месса! Да здравствует Гиз — защитник истинной веры!

Когда толпа немного успокоилась, подобно тому, как затихает после шторма море, раздался звучный голос — голос благородного Генриха Лотарингского, герцога де Гиза.

— Эй, Бем! — крикнул он слуге. — Кидай его сюда! Мы хотим им полюбоваться!

Труп с глухим стуком упал на мощеный двор. Гиз, Монпасье, де Коссен, Д'Омаль и еще человек двадцать столпились вокруг.

— Вот он! — произнес Гиз. — Вот он — благородный Шатийон де Колиньи… Я знал, что когда-нибудь твоя голова окажется у моих ног… Так получай же!..

И герцог де Гиз с размаху опустил каблук на голову трупа.

— Подлый трус! — раздался чей-то звонкий голос.

Гиз дернулся, будто от удара хлыстом. От изумления все на миг замолчали, а Пардальян стремительно подошел к герцогу. Слова шевалье, словно кнут, стегали надменного Гиза:

— Твоего отца называли Гиз со шрамом, а ты будешь Гиз с пощечиной!..

Шевалье поднял руку и с размаху дал Гизу крепкую оплеуху. В воцарившемся безмолвии звук ее показался оглушительным. Гиз пошатнулся — и отлетел на три шага, врезавшись в группку своих наемников…

Что тут началось! Засверкали кинжалы, замелькали шпаги, зазвенели клинки. От крика, вырвавшегося из сотен глоток, едва не рухнули стены дворца:

— Смерть ему!

Шевалье обнажил шпагу и приготовился защищаться. Он твердо решил пасть с оружием в руках.

Но он не успел нанести ни одного удара, и ни один клинок не коснулся смельчака. Едва стих звук пощечины, какая-то неведомая сила увлекла шевалье к темному отверстию в стене, что-то втянуло Жана в непроглядный мрак, и юноша тут же услышал, как с грохотом захлопнулась дверь…

Темное отверстие оказалось одним из входов в особняк, а загадочная сила, перенесшая шевалье во мрак, материализовалась в облике Пардальяна-старшего, который схватил сына за шиворот и втащил в дом, успев захлопнуть за ним дверь.

Преследователи яростно заколотили в дверь, но схватить беглецов уже не могли. Однако минуты через две дверь непременно разлетится на куски…

— Опять! — простонал ветеран. — Ты все такой же! Что ты вытворяешь?!..

Мрачно бурча, он тянул сына за руку куда-то вверх по лестнице; он и сам не знал, куда…

— Я еще не кончил! — процедил сквозь зубы Жан.

А во дворе Генрих де Гиз, вскочив в седло, отдавал приказы:

— Пятьдесят человек — обыскать дворец! И чтобы через час мне принесли головы этих двух негодяев! Остальные — за мной! Мы едем на Монфокон!

Глава 38

ПУТЬ НА ВИСЕЛИЦУ

Извините, монсеньор! — обратился кто-то к взбешенному Гизу. Сидевший на коне Гиз сердито обернулся и увидел Бема:

— А, это ты! Чего тебе надо?

— Вы собираетесь повесить Антихриста?

— Разумеется! А ты чего хочешь? Говори скорей, мы спешим.

— Как чего? Хочу его голову! Она принадлежит мне, вы же знаете. Ей цена — тысячу экю золотом.

Гиз громко рассмеялся.

— Верно! Можешь забирать голову… А мы повесим Антихриста за ноги!

Бем нагнулся и нескольким взмахами ножа отделил голову от изуродованного тела. Двое солдат схватили труп за ноги и поволокли… Обезглавленный торс бился о мостовую. За этой жуткой группой последовал весь отряд во главе с Гизом.

Так началась дорога на виселицу — последний путь адмирала Колиньи по парижским улицам, покрытым месивом из крови и грязи и усеянным тысячами трупов. Кошмарная процессия двигалась вперед под треск выстрелов, неумолчный звон колоколов и приветственные крики обезумевших фанатиков.

Двадцать тысяч парижан присоединились к триумфальному шествию сторонников Гиза. По пути убивали и грабили, пели и смеялись. Останки Колиньи тащили по камням, то на спине, то на животе…

Так процессия добралась до виселиц на Монфоконе. И уже через минуту труп адмирала болтался, подвешенный за ноги.

У подножия виселицы раздался торжествующий рев. Он долетел до самых тихих уголков Парижа и еще долго отдавался эхом, словно чудовищный ураган, задевший город своим крылом.

Глава 39

ЗНАМЕНИТЫЕ СЛОВА БЕМА

Бем остался во дворе дома Колиньи с теми, кому Гиз приказал изловить дерзких безумцев, оскорбивших его в минуту торжества. Солдаты в два счета вышибли дверь и бросились вверх по той самой лестнице, по которой только что взбежали Пардальяны. Бем слышал возбужденные крики, доносившиеся то с одного, то с другого этажа.

— Сейчас их схватят, — радостно осклабился он. — Да за шкуры этих молодцов я и гроша ломаного не дам! А вот голова Антихриста принесет мне тысячу экю золотом. Славная головка… Дай-ка я ее умою…

Он заглянул в помещение на первом этаже, предназначенное, скорее всего, для караульных, увидел там кувшин с водой и спокойно занялся своим омерзительным делом.

С верхнего этажа долетали голоса ищеек, пустившихся по следу Пардальянов. А во дворе появился какой-то человек. Он был явно взволнован и тревожно озирался по сторонам; потом мужчина стал вглядываться в окна особняка.

— Господин де Моревер! — вскричал Бем. — Можно подумать, вы невесть какое сокровище потеряли…

— Я разыскиваю двух еретиков, — осипшим голосом отозвался Моревер. — Они только что бежали из крепости Тампль. Я их преследовал, но они ускользнули. Не сомневаюсь, что оба примчались сюда…

— Надо же… Один высокий, пожилой, сероглазый, седоусый?..

— Да!

— Другой — молодой, похож на первого, только, пожалуй, посильней и понахальней будет? Так они здесь! Вон за ними охотятся… Хотите, и вы присоединяйтесь…

Моревер, издав радостный вопль, ринулся вверх по ступеням.

А Пардальяны, одолевшие лестницу несколькими минутами раньше, очутились в левом крыле дворца. Оно не сообщалось с центральной и правой частями здания и замыкало двор. Мечась по этажам, отец с сыном убедились, что выхода нигде нет.

Пардальяны как раз добрались до чердака, когда орда преследователей разнесла дверь и с воем кинулась вверх по лестнице.

— Похоже, нас загнали в ловушку, — пробурчал ветеран.

— Остерегайтесь поспешных суждений, отец! — улыбнулся шевалье. — Меньше двух часов назад мы сидели в металлической клетке и наши кости уже почти размололи железные жернова… Да по сравнению с тем ящиком теперь мы — просто в раю!

В два прыжка отец и сын достигли единственного на чердаке окна, выходившего в тесный дворик.

— А вот и путь к спасению! — воскликнул Пардальян-старший.

За левым крылом особняка находились здания, где размешались всякие службы. Чердачное окно одного из этих строений было как раз против того окна, из которого выглядывали Пардальяны.

— Доску бы перекинуть! — оживился шевалье.

Но чердак был пуст: ни досок, ни хотя бы веревок, чтобы зацепиться за подоконник. Спуститься обратно вниз? Исключено: солдаты, обшаривая каждый этаж, поднимаются по лестнице.

Отец с сыном растерянно переглянулись. А голоса преследователей все приближались.

— Попробуем перепрыгнуть! — предложил сыну ветеран.

Но прыгать было невозможно: ни разбежаться, ни оттолкнуться… Противоположное оконце было очень узким. Было бы просто чудом, если бы кто-то сумел, пролетев сквозь пустоту, точно попасть в такой тесный проем.

Но стоило рискнуть… Все лучше, чем угодить в лапы пятидесяти озверевших фанатиков, уже настигавших отца и сына.

— Прыгаем! — повторил Пардальян-старший. — Погоди, я первый.

И он тут же влез на край окна. У шевалье перехватило дыхание, а на лбу выступил холодный пот, когда юноша увидел, как его отец упал из окна. Ибо ветеран не прыгнул, а именно упал вниз…

Старик пошел на отчаянный риск, поскольку у него появилась одна сумасшедшая идея — из тех, что возникают у человека лишь в совершенно безвыходных ситуациях…

Пардальян-старший упал, вытянувшись всем телом, подняв руки и зацепившись носками сапог за бортик окна. Напрягшись, он постарался в падении не сгибать ни колен, ни локтей… Тело его описало в воздухе дугу…

Шевалье не смог сдержать крика, в ответ же услышал голос вполне живого отца:

— Вот тебе доска! Перебирайся, шевалье!

Безумная попытка удалась!

Вытянутыми руками Пардальян-старший сумел ухватиться за нижний край противоположного окна, а ноги ветерана уперлись в стену левого крыла. Живым мостом, соединившим два оконца, висел он над маленьким двориком.

Двум храбрецам удавались самые невероятные трюки! И сейчас шевалье молниеносно вскочил на бортик окна. Наступив на живой мостик, Жан рывком вбросил свое тело в окно напротив и упал на пол в центре комнаты!..

В ту же секунду ветеран покрепче вцепился руками в край рамы, подтянулся и, перевалившись через подоконник, оказался рядом с сыном!..

Эта операция, длившаяся несколько мгновений, отняла у отца и сына столько сил, что Пардальяны так и остались лежать на полу, пытаясь отдышаться.

А чердак, который они покинули, уже заполнился солдатами. Сперва до Пардальянов донеслись крики, но потом голоса зазвучали тише. Отец с сыном, лежа на полу, прислушивались, готовые в любую минуту вскочить на ноги и задать стрекача.

— Я понял, понял! — разобрали они чьи-то слова. — Видите ли, капитан, они выпрыгнули из окна второго этажа, а мы в это время еще поднимались по лестнице.

— Так теперь они уже далеко, — разочарованно протянул офицер.

Пардальяны услышали, как вся компания с шумом спустилась, выбив по пути в сердцах пару стекол. Шевалье приблизился к противоположному окну чердака, выходившему на главный двор. Там он увидел одного Бема, внимание которого было приковано к голове адмирала. Теперь Бем бережно заворачивал ее в тряпки.

Затем, насвистывая охотничью песенку, Бем отправился в особняк, чтобы вымыть руки. Он намеревался унести голову с собой и пойти с ней к бальзамировщику, который уже ожидал богемца. А потом, прихватив пять-шесть дружков, Бем во весь опор помчится в Италию, в Рим!

Гигант вернулся во двор и изумился:

— Удивительное дело! Кто и зачем запер главные ворота?

Бем встревожился и, осмотревшись, заметил двух Пардальянов. Шевалье тут же ринулся к Бему:

— Так это ты выбросил в окно тело господина де Колиньи?

Голос Жана звучал совершенно спокойно.

Бем гордо выпятил грудь, надулся, как индюк, и заявил:

— Знамо дело, я, гугенотский воробушек! Ну и что?

— И ты убил адмирала?

— Знамо дело я, кальвинист проклятый!

— И чем же ты его убил?

— Да вот этим самым! — осклабился Бем, потрясая окровавленной рогатиной.

Он громко рассмеялся и добавил:

— На всех на вас рогатины найдутся, псы гугенотские! Эй, все сюда! Бей еретиков!

Но крик застрял у Бема в глотке. Пардальян-старший, словно клещами сдавил ему пальцами горло.

— Не трепыхайся, дружочек. За тобой должок…

Бем попробовал вырваться, но живые тиски давили все сильней. Полузадушенный хрипящий гигант жестом показал, что готов повиноваться. Ветеран разжал пальцы.

— Чего вы хотите? — спросил перепуганный Бем.

— От тебя? Ничего! — ответил шевалье. — Просто мой долг — избавить этот мир от такого чудовища.

— Так вы задумали прикончить меня?

— А ты надеешься ускользнуть? Ведь драться-то ты не умеешь…

Бем отскочил в сторону, выхватил левой рукой шпагу, а правой — кинжал и встал в позицию. Шевалье же расстегнул пояс и отбросил его вместе со шпагой.

— Вот какое оружие тут нужно! — проговорил он и неспешно поднял с земли рогатину.

Взявшись за нее поудобнее, юноша пошел на гиганта.

Бем усмехнулся: его шпага была длиннее рогатины; он решил быстренько расправиться с молодым безумцем, а потом заняться стариком. А шевалье спокойно шагал навстречу богемцу. Пардальян-старший наблюдал, стоя в стороне и скрестив руки на груди.

Жан надвигался на великана; лицо молодого Пардальяна изменилось до неузнаваемости, глаза пугали своей неподвижностью. Бем сделал два-три выпада, но шевалье отбил удары шпаги, и, не успел богемец опомниться, как рогатина оказалась у его груди. Бем начал отступать, сперва медленно, потом все быстрее… Он потерял голову, принялся бестолково отбиваться и со страхом понял, что ни один из его ударов не достигает цели. Рогатина, будто заговоренная, все время оказывалась у его груди.

В конце концов Пардальян прижал Бема к воротам. Прямо перед собой богемец увидел грозное лицо шевалье. Гигант осознал, что пробил его последний час.

— Что же мне, умирать? — простонал он. — Боже, неужели ты…

Это были последние слова Бема. Он сделал отчаянную попытку пронзить юношу кинжалом, однако Жан опередил его. Молодой Пардальян нанес один, лишь один удар…

Рогатина, с неистовым гневом всаженная в грудь богемца, прошла насквозь и впилась в деревянные ворота. Бем, пригвожденный к порталу особняка Колиньи, тут же испустил дух…

Шевалье поднял свою шпагу, надел пояс и взял за руку отца, который безмолвно и недвижимо наблюдал за схваткой. Оба Пардальяна спокойно вышли через боковую дверь.

Минуты через две во двор выскочил Моревер. Вместе с I головорезами Гиза он облазил весь дом, этаж за этажом, с великим усердием разыскивая беглецов. Когда солдаты прекратили поиски, Моревера охватило отчаяние. Куда же подевались эти Пардальяны? Он спустился вниз и вновь принялся обследовать этаж за этажом.

— Удрали! Ускользнули от меня! Но я найду их! — повторял Моревер, перемежая эти слова проклятиями.

Наемный убийца в бешенстве выбежал во двор и вдруг, окаменел, утратив от ужаса дар речи…

К главным воротам дворца был пригвожден труп, насквозь пронзенный рогатиной… Моревер узнал Бема…

Через минуту Моревер опомнился и заметался по двору, как безумный, возбужденно бормоча:

— Они были тут… это их след…

Однако Моревер скоро убедился, что и особняк, и двор пусты. Здесь остались только трупы. Моревер попытался взять себя в руки. Немного успокоившись, он все обдумал и рассчитал, как ищейка, выбирающая из множества следов нужный. Тут он заметил какой-то сверток, валявшийся во дворе. Моревер поднял сверток, сорвал тряпки и узнал голову Колиньи. Наемный убийца схватил голову адмирала за волосы.

— Неплохой трофей! — прошипел Моревер. — Кому бы ее отнести? Гизу? Королеве? Гиз сейчас в проигрыше. Вручу-ка я это королеве Екатерине!

И Моревер покинул особняк Колиньи.

Оба Пардальяна, шагая по улице, обсуждали свои планы.

— Нужно попробовать выбраться из Парижа, — предложил Пардальян-старший.

— Нужно попытаться добраться до дворца Монморанси, — не согласился с ветераном сын.

— Да ты же сам говорил: Монморанси — католик, ему нечего бояться…

— Мне так не кажется. Надо идти во дворец.

— Сказал бы уж правду: хочу, мол увидеть малышку Лоизу! — проворчал ветеран.

Шевалье побелел. Он ни разу не заговаривал о Лоизе, но думал о ней постоянно. И сейчас Жан лишь повторил:

— Поспешим, батюшка. Что если на маршала напали? Тогда мы появимся весьма кстати…

При мысли о том, что банда фанатиков может ворваться к Лоизе, шевалье содрогнулся и ускорил шаг.

— Ну знаешь ли… — рассердился отец. — А вдруг Монморанси заодно с этими негодяями? Он же — истинный католик.

Ошеломленный шевалье застыл на месте.

— Да! — прошептал он. — Это было бы ужасно… Отец, я должен убедиться сам. Неужели отец Лоизы — из тех, кто убивает, прикрываясь именем Господа?!

Глава 40

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 24 АВГУСТА 1572 ГОДА, ДЕНЬ СВЯТОГО ВАРФОЛОМЕЯ

Как только оба Пардальяна покинули улицу Бетизи, им стало ясно, что каждый шаг в Париже чреват опасностями. Город превратился в гигантское поле битвы; нельзя было перейти улицу, не спотыкаясь о трупы; на каждом перекрестке прохожий рисковал жизнью. Впрочем, то, что делалось вокруг, трудно было назвать битвой: это была резня, кровавое массовое избиение.

В каждом квартале, на каждой улице преследовали любого, кого подозревали в малейшей симпатии к протестантам, независимо от того, был человек католиком или гугенотом. Одинаковые, ужасные сцены разыгрывались во всех уголках Парижа.

Группы из двадцати-тридцати безумцев врывались в дома несчастных гугенотов и убивали всех подряд — мужчин, женщин, детей. Иногда доведенная до отчаяния жертва пыталась выпрыгнуть в окно. Но ее преследовали и на улице, устраивая настоящую охоту. Нагнав беглеца, его валили на мостовую, кромсали кинжалами, тащили на костер или в Сену.

И повсюду раздавались страшные вопли: «Да здравствует Христос!», «Смерть еретикам-гугенотам!». В городе воцарился немыслимый хаос. Все колокола непрерывно звонили. Замолчал лишь большой набатный колокол церкви Сен-Жермен-Л'Озеруа, давший сигнал к резне.

С наступлением дня резня обрела фантастический размах. То же творилось и в провинции, в крупных городах. В Париже это сумасшествие длилось целых шесть дней…

И в первый же из них, ясным августовским утром жители столицы потеряли человеческий облик. Словно хищные звери, терзали они плоть несчастных. Рассказывали, что женщины пили кровь жертв. Всех пьянил удушливый и горький дым, смрад горящих тел… Среди дыма и пламени мелькали искаженные ненавистью лица, метались тени, молниями сверкали кинжалы.

Кровь, везде и всюду кровь! Она стекала со стен, покрывала пятнами одежду, потоками струилась по мостовой, смешивалась с водой сразу замедливших свой бег ручьев. Но удивительное дело: в некоторых кварталах царил покой; были улицы, обитатели которых в течение нескольких часов даже не подозревали, что Париж объят огнем и залит кровью.

На маленьком базарчике, во дворе за храмом Сен-Мерри, торговки и хозяйки мирно болтали. Их изумлял лишь неумолчный колокольный звон. А в ста шагах от Сены, недалеко от Бастилии старики играли в шары или грелись на солнышке…

У ворот Бюсси играли в чехарду ребятишки… Два гугенота, преследуемые фанатиками, выбежали на площадь. Убийцы настигли несчастных и зверски закололи кинжалами. Один из игравших на площади мальчиков, скончался на месте от страха.

Но, не считая этих немногочисленных островков, весь город являл собой картину великого бедствия: пылали сотни домов, на улицах громоздились горы трупов.

Вот что увидели Пардальяны в то воскресенье, в день святого Варфоломея.

Отец и сын упрямо старались добраться до дворца Монморанси. Но им приходилось то отступать к городским стенам, то возвращаться, то петлять… Они не в силах были сопротивляться могучему урагану, который взбаламутил людское море…

Глава 41

ПИР ХИЩНИКОВ

Сколько же времени они шли? И куда теперь попали? На этот вопрос ни отец, ни сын не могли ответить. Они стояли, держась за какую-то коновязь под навесом, к которой их прижал стремительный людской поток. В десяти шагах справа грабили чей-то особняк. Перед домом свалили в кучи вытащенную мебель, столы, стулья. Кто-то поджег все это, и запылал костер.

Из дома появился мужчина; он волок за собой труп.

— Да здравствует Пезу! — орала толпа вокруг костра.

Труп оказался телом герцога де Ла Рошфуко, а тащил покойника действительно Пезу. Шевалье де Пардальян тут же узнал его, хотя в дыму нелегко было что-то разглядеть. Пезу шагал, засучив рукава, похожий на тигра-людоеда. И приспешники его, окружившие главаря, тоже напоминали хищников: их глаза горели, зубы скрежетали. Тигры… кругом одни тигры…

— Сороковой! Молодец Пезу! — завопил кто-то.

Пезу помахал рукой и подтащил труп к костру. У несчастного Ла Рошфуко было перерезано горло: из зияющей раны хлестала кровь.

Пезу и его свора окружили разгоревшийся костер. Пезу влез на стол и поднял тело, собираясь зашвырнуть его на вершину горящей пирамиды. Но внезапно он передумал, подхватил труп, и на лице его появилась хищная гримаса. Словно в горячечном бреду, Пардальяны увидели, как Пезу приник ртом к открытой ране… Потом размахнулся и кинул тело в огонь. Затем он спрыгнул со стола, вытер окровавленные губы и прорычал:

— Так пить хотелось!

Чернь радостно приветствовала головорезов Пезу, а те уже мчались по улице, высматривая новую жертву. Наконец они скрылись за углом. Последним удалился Пезу, бормоча:

— Сорок первый! Мне теперь нужен сорок первый! До вечера я прирежу не меньше сотни…

— Пошли! Пошли быстрей отсюда! — проговорил Пардальян-старший, бледнея от омерзения. Он крепко вцепился в плечо сына, чтобы не дать шевалье кинуться на Пезу.

Они сообразили наконец, в какой части Парижа находятся, и снова двинулись к дворцу Монморанси. Им даже удалось несколько приблизиться к нему. Во всяком случае, они вышли к Сене, но тут их подхватил другой поток. Они оказались в самой гуще толпы и схватились за руки, чтобы не потерять друг друга. Их занесло на улицу Сен-Дени, во двор какого-то очаровательного особняка. Оттуда доносились стоны умирающих, а толпа во дворе хлопала в ладоши и орала:

— Молодец Крюсе! Браво Крюсе! Бей Ла Форса!

Действительно, дом принадлежал старому гугеноту Ла Форсу. Погромщики там не задержались. За три минуты они прикончили всех: и челядь, и хозяев. Вопли и стоны стихли…

Толпа жаждала новых жертв, и зеваки потянулись за подручными Крюсе в другие гугенотские дома… Двор обезлюдел.

— Бежим отсюда! — воскликнул ветеран.

— Зайдем! — возразил сын.

Они поднялись по широкой лестнице и оказались в большом, наполовину разграбленном зале. В центре были свалены в кучу пять трупов: они лежали один на другом. Двое мужчин деловито взламывали шкафы. Это были Крюсе и один из его прихвостней. Опустошив ящики и набив карманы, грабители кинулись к трупам. У старого Ла Форса на шее висела золотая цепь. Убийцы нагнулись над мертвецами: Крюсе сорвал цепь, а его приятель отрезал уши женщине, чтобы завладеть бриллиантовыми серьгами.

— А теперь пошли! — скомандовал Крюсе.

Но бандиты даже не успели выпрямиться и одновременно рухнули на трупы лицами вниз. Шевалье ударом кулака в висок уложил Крюсе, а ветеран рукояткой пистолета проломил второму негодяю череп. Погромщики даже не вскрикнули, а лишь забились в агонии. Через минуту оба были мертвы.

Пардальяны вышли на улицу и снова отправились в путь. Они бежали, держась поближе к стенам домов, стараясь обходить пожары и не встречаться с шайками убийц.

Но скоро они снова заблудились и потеряли счет времени. А солнце уже стояло высоко. Его ласковые лучи пробивались сквозь пелену дыма. А колокола Парижа все звонили и звонили…

На одном из перекрестков Пардальяны остановились. Они увидели чудовищную процессию, двигавшуюся им навстречу. Около пятидесяти обезумевших фанатиков шагали плечом к плечу; за ними следовала огромная толпа, вооруженная дубинами, ржавыми шпагами, окровавленными копьями. У пятидесяти хищников, возглавлявших процессию, были только ножи, огромные ножи с окровавленными лезвиями. На шляпе у каждого был нашит белый крест. Пехотинцев сопровождали пятнадцать верховых. А перед процессией гордо выступали три человека с копьями в руках. Каждое копье было увенчано человеческой головой…

— Да здравствует Кервье! Да здравствует Кервье! — горланила чернь.

Толпу вел Кервье, книготорговец Кервье! Он потрясал копьем, на котором качалась бледная голова. И Пардальяны узнали голову несчастной жертвы. Оба в ужасе простонали:

— Рамус!

Шевалье на миг закрыл глаза…

Действительно, на копье была надета голова милого доброго старика-ученого.

Подняв веки, Жан почувствовал, что не может отвести глаз от мертвой головы. Наконец, взгляд его упал на человека, шагавшего с копьем, на Кервье. Парализовавшее шевалье чувство ужаса и сострадания превратилось в дикую ярость, от которой у юноши побелели губы.

Кервье заметил обращенный на него гневный взор, полный глубочайшего презрения. Он что-то пробурчал и, видимо, хотел указать своим прихвостням на Пардальяна, но не успел. Внезапно упав, Кервье покатился по мостовой.

— Черт! — прохрипел он, дернулся и затих: пуля, выпущенная из пистолета, угодила ему прямо в лоб. Стрелял, разумеется шевалье де Пардальян.

Вышло так, что в давке Жана грубо толкнул здоровенный детина с белым крестом на шляпе. Этот вояка размахивал заряженным пистолетом. Шевалье ударом кулака повалил парня, выхватил его оружие и спустил курок.

Толпа тут же кинулась на Пардальянов; загремели выстрелы из аркебуз; раздались угрозы и проклятия. Пятьсот бешеных псов с громким лаем всей сворой бросились на двух еретиков. Отец с сыном, отступая, втиснулись в узкий проход между домами. За ними, обогнав других преследователей, попытался прорваться верховой громадного роста в ливрее с гербами маршала де Данвиля. Всадник направил коня в проход и выставил вперед шпагу.

— Спасены! — внезапно воскликнул Пардальян-старший.

Шевалье еще ничего не понял, а его отец одним прыжком подлетел к лошади, голова и шея которой показались в проходе, вырвал у верхового поводья и втащил огромного скакуна в узкую щель между домами. Конь забился, застряв в проходе. Позади него бесновалась толпа, сыпя угрозами и бранью; обезумевшая лошадь пыталась взвиться на дыбы, а ошеломленный всадник в ливрее дома Данвиля тщетно старался послать коня назад. Затем, похоже, здорово перетрусив, детина сам подался назад и сполз с крупа лошади. Но ускользнуть он не успел, потому что конь взбрыкнул и ударом копыта отшвырнул незадачливого всадника…

Шевалье обвязал ремнем передние ноги жеребца, а Пардальян-старший уже собирался прикончить скакуна ударом кинжала, чтобы мертвое животное надежней преградило дорогу преследователям… Но Жан внезапно замер и изумленно воскликнул:

— Да это же Галаор!

Ветеран присмотрелся и тоже узнал жеребца:

— Верно, Галаор!

И оба весело рассмеялись. Передние ноги у Галаора были спутаны, но он еще отчаянней брыкался задними; бока его касались стен, и жеребец высился в проходе, словно живая баррикада. Оба Пардальяна кинулись вперед, к противоположному выходу из щели. Им придавала уверенности мысль, что Галаора не так-то просто будет обойти. Беглецы имели в своем распоряжении несколько минут. Но прежде, чем скрыться, шевалье обнял коня и прошептал:

— Спасибо тебе, мой верный друг…

— Черт возьми! — выругался бежавший впереди ветеран. — Мы попали в капкан. Это не проулок, а тупик! Но клянусь Пилатом, что-то мне знаком этот коридорчик! Когда-то я здесь бывал…

Неожиданно в конце тупика распахнулась дверь, и на пороге появилась женская фигура.

— Югетта! — хором завопили Пардальяны.

Перед ними и вправду стояла Югетта Грегуар, а выходившая в тупичок дверь оказалась черным ходом постоялого двора «У ворожеи». И как это ни отец, ни сын не узнали сразу хорошо известный им тупичок?!

Их привел сюда случай, и они нашли здесь убежище в ту самую минуту, когда псы Кервье готовы были растерзать их на куски…

Трясущаяся Югетта проводила отца и сына в зал. Там сидели трое: белый как мел хозяин, почтеннейший Грегуар, и два стихотворца — Дора и Понтюс де Тиар. Поэты попивали вино и писали — удивительное занятие в такой день!

— Сюда! — шепнула Югетта, подталкивая Пардальянов к лестнице. — Поднимитесь наверх, там есть дверь, которая ведет в соседний дом. Спуститесь по лестнице того дома и выйдете на другую улицу… Бегите же!

А поэты творили.

— Клянусь небом! — воскликнул Дора. — Я хотел бы сочинить оду, воспевающую славную победу над еретиками, оду, которая сохранит мое имя для потомков. Я назову ее «Парижская заутреня»…

— Чтобы написать такую оду, тебе придется окунуть перо в кровь, а не в чернила, — заметил Понтюс де Тиар.

— О, я несчастный! — завывал Грегуар, пытаясь рвать на себе волосы (занятие бессмысленное, поскольку почтенный трактирщик был совершенно лыс). — Мое заведение спалят, если узнают, что мы помогли им бежать!

— Любезнейший Ландри, — крикнул ему Пардальян-старший, — запишите на мой счет стоимость всего вашего имущества, туда же занесите сумму, что была в кассе, и приплюсуйте убытки от пожара!

— Клянусь, мы все оплатим! — кивнул шевалье.

— Бегите, бегите же! — умоляла Югетта.

Ветеран расцеловал хозяйку в обе щеки. А шевалье обнял трепещущую Югетту, нежно прикоснулся губами к ее векам и прошептал:

— Я тебя никогда не забуду!

Впервые он назвал ее на ты, и сердце Югетты едва не выскочило из груди.

Отец с сыном ринулись вверх по лестнице и скрылись…

Разволновавшийся трактирщик вынул давно приготовленный мешочек с деньгами и драгоценностями супруги.

— Нам тоже надо бежать, — вздохнула Югетта. — Эти безумцы уже прорвались в наш тупичок.

— Бежим, — едва держась от страха на ногах, пролепетал достойнейший Ландри.

— Мадам Ландри! — загремел голос поэта Дора. — Вы — плохая католичка, и я донесу на вас! Вы отсюда не уйдете.

Понтюс де Тиар вытащил шпагу и спокойно проговорил:

— Бегите, Югетта, бегите, дорогой Ландри! Если эта гадюка попытается укусить, я ее напополам разрублю!..

Перепуганный Дора съежился и замолчал [18].

Через несколько минут орда фанатиков вышибла дверь и ворвалась в гостиницу. Они никого не нашли и подожгли заведение Ландри Грегуара.

Глава 42

УЖАСНЫЕ КАРТИНЫ

Оба Пардальяна, ринувшись в переулок, который указала им Югетта, выбрались через улицу Сен-Совер на Монмартрскую улицу. Однако пройти по ней им не удалось: улицу заполнили толпы народа; людской поток устремился к Сене. Черный дым клубами стлался над головами, неистово звонили колокола, слышались выстрелы из аркебуз, стоны и крики раненых…

Внезапно на охваченной безумием улице возникло видение: сквозь огонь и дым по Парижу двигалась кавалькада. Триста всадников, закованных в заляпанные кровью латы, тяжелой рысью пронеслись по мостовой. Они были похожи на выходцев из ада. Толпа расступалась перед ними, восторженно вопя… Герцог де Гиз возвращался с Монфокона!.. За Гизом и его свитой ехал маршал де Таванн, а с ним еще триста всадников, подобных свирепым диким кентаврам! После Таванна появилась просторная открытая карета, а в ней — весело хохотавшая и горланившая песни компания. В карете сидел герцог Анжуйский со своими накрашенными, завитыми, надушенными мускусом фаворитами — Можироном, Келюсом, Сен-Мегреном. Они приветствовали криками «браво» каждый удачный выстрел из аркебузы, аплодировали, проезжая мимо подожженных домов.

— Пейте, пейте кровь еретиков! — рычал Гиз.

— Пустите им кровь! — визжал Генрих Анжуйский.

— Убивайте! Убивайте! Убивайте! — вызванивали колокола.

За этой чудовищной кавалькадой следовало десятка полтора крепких коней, которые тянули волокуши. На каждой волокуше громоздились окровавленные трупы. Кровь стекала сквозь щели меж досок, и за процессией тянулся широкий кровавый след…

Так разворачивалась в Париже эта чудовищная трагедия, навеки вписанная в хроники истории человечества как одно из самых постыдных его деяний.

Людской поток увлек Пардальянов и понес их неведомо куда. Оба чувствовали себя ужасно: сердца их сжимались от тоски и тревоги, души переполняло отвращение, вызванное зрелищем кровавой бойни. Но, к немалому изумлению отца а сына, их самих никто не трогал. И лишь взглянув друг на друга, оба заметили, что на правой руке у каждого из них белела повязка. Это Югетта в минуту прощания незаметно и ловко повязала Пардальянам белые ленты, чтобы обезопасить их от орды безумцев.

Шевалье в бешенстве сорвал повязку и хотел отшвырнуть ее в сторону. Жан, разумеется, не был гугенотом, но и добрым католиком назвать его было трудно: он вообще равнодушно относился к религии. Пардальян-старший поймал на лету обрывок белой ленты, затолкал его в карман и заметил:

— Клянусь Пилатом, мог бы и сохранить на память о нашей милой Югетте.

Шевалье лишь молча пожал плечами. А его отец, засовывая в карман повязку, нащупал там какой-то забытый листок бумаги.

— Что это у меня в кармане? — изумился он. — Ах да… вспомнил… ерунда, пошли быстрей!

Ветеран и правда вспомнил, как к нему в карман попал этот листок: когда они с сыном покидали особняк Колиньи, оглянувшись в последний раз на труп Бема, пригвожденный к дверям дворца, Пардальян-старший заметил у ног мертвеца какую-то бумажку и машинально сунул ее в карман. Впрочем, он не придал этому никакого значения и даже не рассмотрел как следует свою находку.

Итак, людской поток нес отца с сыном к Сене; тщетно пытались они пересечь улицу, чтобы отправиться наконец ко дворцу Монморанси. Возле моста обезумевшая десятитысячная толпа окончательно перекрыла путь на противоположный берег реки.

Пардальянам оставалось только кинуться в ближайший проулок, чтобы как-то спастись от дикого гнева толпы. Они мчались не разбирая дороги, задыхаясь и дрожа, пока, наконец, не выскочили на какой-то — как им показалось — пустырь, огороженный невысокой стеной. Этот уголок Парижа выглядел островком мира, тишины и покоя…

Глава 43

ОСТРОВОК ПОКОЯ

Куда они попали? Пардальяны не могли ответить на этот вопрос. Сколько было времени? Они не знали… Оба перевели дух, вытерли пот, струившийся по их лицам, и осмотрелись вокруг. Налево, шагах в десяти, они увидели в стене широкие ворота. Рядом с воротами — что-то вроде низкой пристройки, этакую лачужку… Место казалось очень тихим: ни крови, ни трупов, ни убийц, ни жертв. Лишь издали доносились вопли толпы, словно рокот океанского прибоя. Из-за стены свешивались зеленые ветви деревьев. Пардальяны с восторгом прислушались к стрекоту кузнечиков и сверчков, гревшихся в траве на солнышке. И лишь через несколько минут, когда отец и сын немного отдышались и успокоились, они заметили над воротами крест. Кресты возвышались и за оградой. Только тогда отец с сыном сообразили, что перед ними кладбище, а в лачужке, видимо, живет могильщик. Они выбежали к кладбищу Избиенных Младенцев.

Похоже, уже перевалило за полдень. Посовещавшись, Пардальяны решили как-нибудь переправиться через Сену и добраться до особняка Монморанси. Шевалье предложил пойти к пристани Барре, что за храмом Сен-Поль, отыскать там лодку, спуститься вниз по течению к паромной переправе и причалить возле дворца Монморанси.

Отец с сыном уже хотели уходить, но внезапно увидели ребенка, приближавшегося к воротам кладбища. Мальчик двигался медленно, держа в руках огромный сверток.

— Где-то я уже встречал этого мальца… — пробормотал шевалье.

Когда мальчик подошел поближе, Жан окликнул его:

— Куда это ты, малыш?

Ребенок остановился, бережно опустил свою ношу на землю и показал рукой на ворота кладбища:

— Мне туда… Я еле добрался. На улицах столько народу! Как в праздник… Только сегодня почему-то убивают. Я сам видел: бах! И человек упал! Я сильно испугался, но все равно пошел… Я же маленький, меня не видно… Хорошо, что я все-таки добрался…

Говорил малыш спокойно, серьезно, словно взрослый:

— А я вас помню! Мы с вами как-то беседовали… Не забыли? Возле аббатства… Я тогда делал цветочки, и вы сказали, что мой боярышник очень красивый… Хотите поглядеть? Он уже готов!

Малыш ловко развернул сверток и с наивной гордостью показал свою работу — букетик из веток боярышника.

— Замечательно! — искренне похвалил его шевалье.

— Вам правда нравится? Это для мамы…

— Как тебя зовут? — поинтересовался Жан.

— Жак-Клеман, я вам говорил. Пожалуйста, попросите, чтобы меня впустили…

Шевалье постучал в дверь лачуги. На пороге появился могильщик, трясущийся от страха. Жан объяснил, в чем дело, и старик немного успокоился.

— Так ты и есть Жак-Клеман? — спросил он. — Я должен тебя проводить к могиле твоей мамы.

Мальчик последовал за стариком, за ними двинулись и оба Пардальяна. В ту минуту, когда они отошли от ворот, к кладбищенской стене приблизились два монаха.

— Брат мой, — сказал один из них, — давайте передохнем и подождем наших товарищей.

— Кроме того, мальчик должен все подготовить для свершения чуда, — заметил второй. — Но что творится на улицах, брат Тибо! Сколько смертей! Сколько крови!

— Помните, эта кровь угодна Господу, брат Любен!

— Да я знаю, знаю. Но мне так хотелось бы отсидеться на постоялом дворе «У ворожеи»… Кроме того, шальная пуля…

— Никаких шальных пуль! — строго произнес брат Тибо. — Господь защищает своих слуг!

Пока брат Любен стонал и жаловался, а брат Тибо сурово наставлял его, оба Пардальяна, могильщик и маленький Жак-Клеман приблизились к свежей могиле.

— Вот здесь лежит твоя мама, — сказал малышу старик.

Взволнованный ребенок замер перед могилой и прошептал:

— Мама… А какая она была?

— Так ты ее никогда не видел? — спросил растроганный шевалье.

— Никогда… Но я знаю, ей понравятся мои цветы.

Малыш развернул сверток, вытащил искусно сделанные цветущие ветки боярышника и начал старательно втыкать их в мягкую землю. Когда Жак-Клеман закончил, над могилой словно вырос куст боярышника и по мановению волшебной палочки расцвел в середине августа. Шевалье почувствовал, что не может не заплакать над могилой матери Жака-Клемана, над могилой бедной Алисы де Люс, похороненной вместе с Панигаролой!

Малыш посмотрел на Жана, заметил слезы у него в глазах, шагнул к шевалье, взял за руку и очень серьезно промолвил:

— Вы горюете у маминой могилы… я этого никогда не забуду… А как вас зовут?

— Шевалье де Пардальян, — ответил Жан. — Хочешь, малыш, я отведу тебя обратно в обитель?

— Нет… не надо, мне и одному не страшно… Я еще тут побуду, поговорю с мамой…

— Ну, прощай, малыш.

— До свидания, господин шевалье де Пардальян.

Пардальян-старший подхватил сына под руку, и они покинули кладбище Избиенных Младенцев.

Два монаха тем временем все еще сидели у кладбищенской стены. Через полчаса из ворот вышел маленький Жак-Клеман; заметив ребенка, брат Тибо тут же дал какие-то распоряжения Любеyу. Недовольный Любен заскулил:

— Да зачем мне туда идти… еще затолкают, а то и прикончат в свалке…

— Господь защищает своих верных слуг, вы же знаете, — отрезал брат Тибо. — Провидение вам поможет.

— Да, конечно, привидение… — отозвался брат Любен. — Про провидение я как-то и забыл…

Похоже, бывшего лакея не очень успокоили слова собрата.

— Итак, — наставлял Любена Тибо, — будьте мужественны, будьте сильны духом. Я возвращаюсь в обитель… Ведь нужно кому-то отвести ребенка…

Любен горько вздохнул; его толстые щеки затряслись от страха.

— Ну, не переживайте так, брат Любен, — напутствовал товарища Тибо, — а вот, кстати, и подмога — fratres ad succurendum [19]… Пора действовать!

С этими словами брат Тибо взял Жака-Клемана за руку и поспешил прочь.

К воротам кладбища и правда приближались fratres ad succurendum — человек пятьдесят оборванцев с бандитскими рожами. Проходя мимо них, брат Тибо подмигнул и торопливо удалился.

— Ну, понятно, — заныл Любен, — как распить бутылочку у милейшего Ландри, так вместе, а как волку в пасть — так врозь… Он-то отсидится в обители, а я должен полагаться на волю провидения…

И брат Любен решительно вошел в кладбищенские ворота. Орава оборванцев, держась на некотором расстоянии, следовала за ним.

Брат Любен направился прямо к могиле Алисы де Люс.

— Что вижу я! — громко возопил он. — Боярышник расцвел!

И, рухнув на колени и воздев руки к небу, монах заголосил:

— Чудо! Чудо! Велик Господь!

— Чудо! Чудо! — закричали оборванцы, включаясь в этот спектакль.

— Вот она — Божья воля!

— Смерть еретикам!

Через несколько минут вопли стихли, и Любен затянул «Те Deum»; его поддержали все, кто был на кладбище. Весть о чуде мгновенно разнеслась по кварталу. Люди бежали к кладбищенским воротам, топтались у могил. Через четверть часа огромная толпа заполнила кладбище, и каждый мог убедиться, что куст боярышника действительно расцвел в августе!..

Брат Любен сорвал весь боярышник, не оставив ни веточки. Дюжина крепких парней подхватила монаха с букетом на руки: брата Любена посадили кому-то на плечи. Молодцов надежно окружили те самые оборванцы, которых брат Тибо назвал fratres ad succurendum, и процессия двинулась в путь. Ее благославляли по дороге священники, к ней присоединялись многочисленные монахи.

Брат Любен, сиявший от гордости и лоснившийся от жира, объездил на чужих плечах пол-Парижа, сжимая в руках букет Жака-Клемана. При его появлении религиозный пыл разгорался с новой силой; гугенотов преследовали еще ожесточенней; великая резня продолжалась.

Вот так свершилось чудо с боярышником…

Глава 44

БЕШЕНЫЕ ПСЫ

Немного отдохнув у кладбищенских стен, оба Пардальяна почувствовали, что к ним вернулись силы. Разговор с малышом-сиротой словно омыл чистой водой их души.

Они решили осуществить свой план: дойти до пристани Барре, а оттуда поплыть вниз по Сене на лодке: возле пристани всегда можно было найти какое-нибудь суденышко. Но едва они покинули островок тишины и покоя, как их тут же подхватил бешеный людской поток: они хотели двинуться вверх по берегу, но буря отшвырнула их к Лувру.

Узкие улочки вокруг дворца были до отказа забиты народом. Людское море с грозным рокотом билось о каменные стены. Перед Пардальянами мелькнули широко распахнутые ворота Лувра. Подъемный мост был опущен, со двора выкатили две пушки; вооруженные люди засуетились вокруг орудий с зажженными фитилями…

Потом неудержимой волной Пардальянов отнесло от дворцовых стен на перекресток… Они с ужасом увидели, что там устроили танцы…

Да-да! Настоящие танцы… Окровавленные безумцы, неистово вопящие женщины, пары, дергавшиеся в диких конвульсиях… Потрясенный шевалье задержал взгляд на одной из пар, вокруг которой вертелись возбужденные люди, восторженно хлопая в ладоши. Мужчина, великан с тупым лицом, танцевал с женщиной…

Пардальян всмотрелся: черты женщины застыли, лицо посинело, окоченелое тело не сгибалось, лишь голова болталась то в одну, то в другую сторону в такт этой жуткой пляске.

Мужчина танцевал с покойницей!.. Он прижимал к себе труп гугенотки, которую сам же и зарезал…

Жан едва не потерял сознание. Он схватил за руку отца и бросился прочь. Они снова попали в толпу, которая куда-то неслась… Прошел слух, что у холма Святой Женевьевы обнаружен протестантский храм, где нашли убежище сто гугенотов. Бегущая по улице орда потащила за собой и Пардальянов…

Неожиданно для себя они оказались возле Деревянного моста, затем — на мосту, потом на левом берегу… Вот так отец и сын переправились наконец через Сену.

Людской поток увлек их налево, и они попали в лабиринт переулков, окружавших дворец Монморанси. И здесь в раскаленном от пожаров воздухе, как и на правом берегу, звенели колокола, стонали умирающие, гремели выстрелы.

Отец и сын, не глядя по сторонам, мчались, ведомые лишь собственным чутьем… Так пробивались они сквозь огонь и кровь, а вокруг разворачивалась грандиозная трагедия…

Они выбежали на небольшую площадь. Внезапно отец схватил Жана за руку, резко остановил его и на что-то указал. Шевалье посмотрел — и задрожал, потрясенный ужасным зрелищем… А Пардальян-старший голосом, звенящим от ненависти, проговорил:

— Ортес! Ортес д'Аспремон! Значит, и Данвиль где-то рядом!

— Будь он проклят! — вырвалось у шевалье.

Да, они встретили Ортеса, главного подручного маршала Данвиля; Ортес был замешан во всех преступлениях Анри де Монморанси и предан своему господину душой и телом.

В этот миг из соседнего дома выскочила на площадь женщина, видимо, гугенотка, растрепанная, полураздетая.

— Сжальтесь! Сжальтесь! — жалобно кричала несчастная, которую преследовала дюжина фанатиков.

Женщина, юная и прекрасная, бросилась Ортесу в ноги и умоляюще протянула к нему руки:

— Пощадите! Сжальтесь! Не убивайте!

Губы виконта скривились в злобной улыбке. Он поднял хлыст, дотронулся им до лица женщины, а потом звонко щелкнул хлыстом в воздухе и крикнул:

— Плутон, Прозерпина! Хватайте ее!..

Две громадные собаки с окровавленными мордами кинулись на женщину. Она вскрикнула и упала навзничь, а псы набросились на несчастную. Клыки Плутона впились ей в горло, зубы Прозерпины раздирали грудь… Ошеломленные Пардальяны увидели, как в несколько секунд тело жертвы превратилось в кровавое месиво. Кровь била фонтаном, а псы с рычанием рвали человеческую плоть.

На лице шевалье заиграла странная улыбка; он улыбался так лишь в роковые минуты. Жан побелел как мел, усы его встопорщились, и он двинулся навстречу Ортесу.

Виконт поднял глаза, увидел Пардальянов и не смог сдержать возгласа злобной радости… Он поднял было руку, но ничего не успел сделать… Шевалье крепко сжал его запястье. Ликование виконта сменилось ужасом: не ослабляя стальной хватки, Пардальян-младший вырвал у Ортеса из рук хлыст и резко ударил им негодяя по лицу. Широкая кровавая полоса рассекла лицо этого зверя в человеческом облике. И снова взметнулся хлыст в руке Пардальяна, опускаясь на лицо Ортеса, и опять, и опять…

Сделав отчаянное усилие, виконт вырвался из железных объятий шевалье и, страшный, залитый кровью, завопил:

— Ко мне, Плутон! Ко мне, Прозерпина! Хватайте его!

Услышав голос хозяина, собаки прекратили терзать кровавые останки женщины, насторожились — и кинулись: одна на шевалье, другая на Пардальяна-старшего…

Ортес в бешеном гневе орал:

— Плутон! Прозерпина! Хватайте их, собачки!

Но вдруг Ортес почувствовал, что какая-то сила опрокинула его на мостовую: на него бросился пес — но не Плутон и не Прозерпина. Виконта атаковала лохматая рыжая собака, похожая на овчарку, ловкая и сильная… Пипо! Это был Пипо! Пипо, дружок Прозерпины, который всюду сопровождал свою даму сердца.

Страшные клыки Пипо мгновенно сомкнулись на горле у Ортеса. Виконт д'Аспремон дернулся и затих, убитый на месте, возле своей жертвы… Оба Пардальяна не видели этой сцены. Они стояли спиной к виконту и лицом к собакам Ортеса. Те готовились атаковать… Плутон выбрал отца, а Прозерпина надвигалась на сына.

Собаки бросились одновременно, с диким лаем, пытаясь вцепиться жертвам в горло. Но Плутон тут же упал на землю: кинжал старого солдата распорол ему брюхо прямо в воздухе.

Прозерпина кинулась на Шевалье. В тот миг, когда ее лапы коснулись груди Жана, он сумел схватить собаку за горло и сдавил так, что побелели пальцы. Прозерпина захрипела, потом жалобно взвизгнула…

Лишь десять секунд прошло с того мгновения, как псы Ортеса растерзали на глазах у Пардальянов женщину-гугенотку. Отец с сыном еще не могли прийти в себя после кровавой драки; они даже не замечали скакавшего возле них с радостным лаем Пипо. Фанатики, преследовавшие женщину, оказались теперь лицом к лицу с Пардальянами. Они пока не ввязывались в бой, но кричали, угрожали, проклинали…

— Нам пора! — спокойно сказал шевалье, не обращая на них внимания.

Однако на всякий случай он поднял хлыст, тот хлыст, что был в руках Ортеса.

И Пардальяны двинулись в путь. Они шагали спокойно и уверенно: отец с сыном могли противостоять любым демонам ада. Их не могла задержать дюжина взбесившихся негодяев. Грозный рык шевалье заставил фанатиков попятиться:

— Назад, собаки, назад, жалкие псы!

Хлыст в руках Жана грозно засвистел, и слова шевалье разили трусов, будто удары:

— Прочь! Прочь с дороги! Бешеные псы!

Тут взгляд Жана упал на крутившегося рядом Пипо, и шевалье воскликнул:

— Прости, друг! Сравнивая их с собаками, я оскорбляю тебя!

Толпа расступилась перед хлыстом шевалье. Тигры, волки, шакалы — все эти жалкие хищники пятились, убегали, спасались…

Пардальяны влетели в безлюдный проулок…

Глава 45

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Итак, отец с сыном попали на какую-то улочку. Куда она могла их вывести, они не знали. Однако та толпа, которая любовалась на площади зверствами Ортеса, а потом пятилась, напуганная грозным хлыстом шевалье, внезапно расхрабрилась, увидев, что два смельчака скрылись в проулке. Самые отважные двинулись вслед за Пардальянами. Шевалье бежал впереди, в двух шагах за ним — Пардальян-старший с кинжалом в одной руке и со шпагой в другой. Рядом несся счастливый Пипо…

Услышав за спиной шум погони, оба Пардальяна резко повернулись к преследователям лицом. И снова, в который раз за этот день, два человека встали против воющей толпы. Проулок был неширок, и атакующие наступали узким фронтом. Но напор их все время возрастал.

Отец с сыном сражались, словно сказочные рыцари. Они отступали, но хлыст шевалье свистел в воздухе, нанося удар за ударом и оставляя кровавые отметины на лицах. Кинжал и шпага ветерана, будто когти тигра, терзали преследователей. Пипо пятился назад с грозным рыком; глаза его горели, как уголья. Те, кто отваживался сунуться слишком близко, тут же отскакивали назад; Пипо безжалостно кусал их за ноги…

Пардальяны отступали… Но куда? Неизвестно…

Вдруг за их спинами, шагах в двадцати, раздался страшный взрыв. Тут же послышался грохот: видимо, обвалилась стена. Пардальян-старший кинул быстрый взгляд назад. Он увидел, что проулок выходил на широкую улицу. А там тоже ревела толпа. Ветеран не сообразил сразу, в чем дело. Видимо, чернь штурмовала какое-то здание. Как раз сейчас нападавшим удалось взорвать одно из примыкавших к дому строений…

Перед Пардальянами бесновалась обезумевшая от ненависти толпа, и они были вынуждены, отбиваясь, отступать. А позади еще одна орда фанатиков осаждала дом, и отец с сыном неминуемо должны были с ней столкнуться. Пардальяны оказались между двух огней…

И случилось неизбежное: обе толпы слились. Отца и сына отбросило к отрядам, штурмовавшим дом. Они ничего не могли толком разглядеть: улица, на которую их вышвырнул людской поток, была затянута дымом; пыль стояла столбом; выстрелы из аркебуз сливались с криками нападавших.

Образовалась чудовищная свалка; кони давили людей, все смешалось. Пардальянов кидало из стороны в сторону, втягивало в водоворот, перед их глазами мелькали чьи-то перекошенные лица, сверкали клинки, раздавались проклятия.

Наконец их прижало к стене, и они заметили в двух шагах от себя широкую лестницу: ступени ее были разбиты, перила сломаны, и сама лестница, казалось, вот-вот рухнет. Они ринулись вверх и поднимались, поднимались, поднимались, не представляя, куда ведет эта чудом державшаяся лестница. Их никто не преследовал: уж очень жутко выглядели возвышавшиеся над развалинами лестничные пролеты, окутанные клубами черного дыма.

Отец с сыном одолели всю лестницу и оказались на узкой площадке, где раньше, видимо, была дверь. Но теперь, после взрыва, лестница вела в никуда. Последний марш упирался в высокую глухую стену. Одним прыжком Пардальяны взлетели на гребень стены. Едва они взобрались наверх, как за их спинами раздался оглушительный грохот и поднялось густое облако пыли и известки: лестница все-таки рухнула.

Сидя на гребне высокой стены, Пардальяны очутились между небом и землей. Вверху плыли клубы дыма и ревели колокола, а внизу разворачивалось кровавое действо…

Шевалье нагнулся и глянул вниз, но не в ту сторону, где только что обрушилась лестница, а в другую. Он всматривался в пелену колеблющегося дыма, пытаясь что-нибудь разглядеть в кипевшей у подножия стены толчее. И тут душа его содрогнулась… Сердце шевалье бешено заколотилось, губы задрожали, а в глазах застыло отчаяние…

Так что же он увидел?..

Он увидал двор того самого дома, который штурмовали с улицы. Двор был завален обломками взорванного здания, среди которых валялись трупы. Главная дверь дома была распахнута, и к ней прорывалась орда вооруженных людей. Ее пытались сдержать трое мужчин, сражавшихся на ступенях лестницы со шпагами в руках…

Нападавших возглавлял человек, с неистовой яростью рвавшийся вперед… А среди оборонявшихся выделялся высокий мужчина. Он уже почти обессилел и в отчаянии поднял глаза к небу, взывая к милости Божьей…

Шевалье узнал и того, что вел нападавших, и того, что отчаянно защищался. Атаковал Анри де Данвиль, а оборонялся Франсуа де Монморанси! Два брата встретились лицом к лицу! Жан узнал и дом, подвергшийся нападению. Это был особняк Монморанси!

— Черт! — рявкнул шевалье де Пардальян.

Глава 46

КАК НЕКОГДА В ТУРИНЕ

Анри де Монморанси, маршал де Данвиль двинулся в путь с первым же ударом колокола в Сен-Жермен-Л'Озеруа. Его отряд в боевом порядке следовал за ним. Впереди шли двадцать пять приближенных дворян; затем триста наемников-кавалеристов; за ними катились три двухколесные повозки, груженные порохом, и шагали двести рейтаров, вооруженных аркебузами.

Они прошли совсем немного, когда маршал де Данвиль, поручив командовать отрядом одному из дворян, помчался вперед в сопровождении тридцати верховых. Этот авангард быстро подлетел ко дворцу Мем. На его воротах по-прежнему висела прибитая перчатка, которую оставил там Франсуа де Монморанси, вызвав брата на поединок.

И вот теперь Анри подошел к дверям своего покинутого жилища и крикнул:

— Эй ты, Франсуа де Монморанси, ты бросил мне перчатку?

И Анри с размаху ударил по перчатке кулаком. Тридцать всадников, недвижно застыв у него за спиной, взирали на своего господина. А на улицах уже начиналась резня, мелькали огни, слышались вопли и выстрелы.

Данвиль опять ударил по перчатке и срывающимся от бешенства голосом заорал:

— Где ты, Франсуа де Монморанси?! Посмотри: я поднял твою перчатку и принимаю вызов!

Он отодрал перчатку от ворот, прикрепил ее к луке седла и в третий раз крикнул:

— Ты трус, Франсуа де Монморанси. Ты не пришел принять мой вызов! Значит, я явлюсь к тебе!

Данвиль вскочил в седло, пустил коня галопом и вскоре присоединился к своим основным силам, которые переправлялись по Большому мосту через Сену.

Маршал Монморанси, как мы помним, нечасто появлялся при дворе: старая королева его ненавидела, король подозревал в связях с Гизами… Так что Франсуа ничего не знал о готовящейся резне. Но даже если бы до него дошли какие-то слухи, он все равно не тронулся бы с места: он и представить себе не мог, что кто-нибудь осмелится атаковать дворец Монморанси.

Итак, Франсуа знал, что его недолюбливают, но не предполагал, что является намеченной жертвой. На всякий случай он принял меры предосторожности. Во дворце жили несколько дворян; были среди них и католики, и гугеноты, но все они верно служили престолу и ненавидели войну. Эти люди и составляли двор герцога де Монморанси.

Маршал увеличил гарнизон дворца до сорока солдат и распорядился вооружить лакеев — их было человек двадцать. Всего набралось восемьдесят мужчин, способных носить оружие. Пороха, пуль, мушкетов и пистолетов во дворце хватало. Еды запасли на месяц.

Неожиданное исчезновение Пардальяна-старшего, а затем и шевалье, очень насторожило маршала. По вечерам он велел тщательно запирать дом.

Лоиза уже несколько дней не отходила от матери. Жанна де Пьенн по-прежнему пребывала в состоянии тихого помешательства. Она все еще считала, что живет в Маржанси, и порой шептала, прислушиваясь:

— Вот он идет! И сейчас я ему признаюсь! О, я трепещу…

Но когда Франсуа приближался к той, которую обожал, Жанна изумленно смотрела на него и не узнавала. Несчастный герцог с болью в сердце отступал…

А Лоиза страдала из-за неожиданного исчезновения шевалье. Но виду она не показывала: ее гордое и чистое лицо казалось совершенно безмятежным. Но страшная тревога терзала душу девушки.

В субботу вечером Лоиза сидела подле Жанны де Пьенн, склонившись над вышивкой. Но глаза девушки были устремлены куда-то вдаль. Безумная Жанна вроде бы дремала; но внезапно женщина очнулась, вскинула голову, прислушалась и прошептала:

— Наконец-то! Это его шаги… Но где же, где же он?

— Где же? Где же он? Увы, никто не знает… — эхом отозвалась Лоиза.

Именно в эту минуту в комнату заглянул маршал. И такой болью и нежностью отозвалась в душе его эта сцена, что Франсуа подошел, обнял одной рукой жену, а другой дочь и прижал их головы к груди. Но невыразимая тревога не покидала сердце маршала.

В ночь с субботы на воскресенье, около двух часов ночи во дворце Монморанси все спали; бодрствовала лишь стража. Царила полная тишина. Жанна де Пьенн и Лоиза легли в одной опочивальне. Маршал после десяти вечера удалился в свои покои.

Первые же удары колокола разбудили Франсуа де Монморанси. Он встал, оделся, накинул кожаную кирасу, пристегнул боевую шпагу и прихватил кинжал. Потом маршал выглянул в окно.

С улицы доносились странные звуки. Шум раздавался все ближе и ближе… Вдали уже гремели выстрелы. Оглушительно звонили колокола. Маршал несколько минут напряженно вслушивался и все больше мрачнел.

Франсуа поспешил в опочивальню Жанны и Лоизы. Девушка тоже вскочила с первым ударом колокола, быстро оделась и теперь одевала мать.

— Ты боишься, дитя мое? — спросил Франсуа.

— Нисколько, — ответила Лоиза. — Но что происходит?

— Сейчас выясню. На всякий случай накиньте дорожные плащи… И приготовьтесь к отъезду, девочка моя…

Франсуа спустился во двор. Там уже собрались, вслушиваясь в ночь, приближенные герцога. Солдаты заняли свои посты.

— Монсеньор! — вскричал один из дворян, молодой де Ла Тремуй, которого прислал к Монморанси отец, старый герцог де Ла Тремуй. — Монсеньор, я уверен: сторонники Гиза атакуют Лувр. Надо спасать короля! Слышите, слышите! Сражение идет уже в Лувре! [20]

Маршал покачал головой. Его беспокойство все возрастало. Нет! На Гиза это не похоже, тот бы действовал осторожней…

— Ла Тремуй и Сен-Мартен, — скомандовал Франсуа, — отправляйтесь на разведку к Сене.

Юноши выскочили из ворот.

Вернулись они около четырех утра. Взглянув на них, маршал понял, что Ла Тремуй и Сен-Мартен видели что-то ужасное: оба были смертельно бледны и дрожали.

— Маршал! — прохрипел Сен-Мартен. — Убивают гугенотов… всех до одного…

— Монсеньор! — вскричал Ла Тремуй. — Убивают моих братьев, повсюду — в домах, на улице, в Лувре!..

— Я пойду туда! — решительно сказал Франсуа де Монморанси.

И он скомандовал, как когда-то командовал войсками, идущими на Теруанн, навстречу армии императора Карла V:

— Господа, в седла! Привести моего боевого коня!

Все взлетели на коней и приготовились к бою.

— Господа, — обратился к дворянам маршал, — мы попытаемся совершить невозможное: поедем к Лувру, добьемся встречи с королем и потребуем, чтобы он прекратил эту бойню… Если Его Величество откажется — будем сражаться!

— Будем сражаться! — подхватили слова маршала его дворяне.

— Открыть ворота! — распорядился Франсуа.

Привратник бросился к воротам.

Но тут с улицы донесся странный шум: грохотали сапоги солдат, цокали копыта боевых коней, звенели клинки. Этот гул приближался к особняку. Потом наступила тишина. За воротами раздался злобный голос:

— Приготовиться к штурму дворца! Никого не щадить! Вперед! Отдаю вам дворец на разграбление!

— Мой брат! — прошептал побелевший Франсуа.

И громовым голосом, перекрывшим шум кровавой битвы, маршал де Монморанси крикнул:

— Анри! Анри! Горе тебе! Будь ты проклят!

Ответом ему был глухой стук тарана, ударившего в ворота.

— Всем спешиться! — распорядился Франсуа.

Дворяне спрыгнули на землю, лошадей увели в конюшню.

Маршал де Монморанси мгновенно построил свои силы в боевой порядок. Перед закрытыми воротами сорок солдат с аркебузами встали в четыре ряда по десять человек в каждом; первый ряд уже держал оружие наизготовку; слева от ворот замерли несколько дворян, вооруженных длинными копьями; справа — еще четыре-пять человек с таким же оружием. Сам Монморанси отдавал приказы, стоя на парадной лестнице дворца.

— Трус! Трус! — бесился за воротами Данвиль. — Я принял твой вызов! И жду тебя! Выходи! Я отхлещу тебя по щекам твоей же перчаткой.

— Открыть ворота! — взревел Франсуа.

Стоявшие по обе стороны дворяне отодвинули тяжелые железные засовы, потянули на себя громадные дубовые створы и распахнули главные ворота особняка Монморанси!..

Это был смелый и неожиданный маневр. Изумленные нападавшие отшатнулись. А спокойный и сильный голос Франсуа вновь прогремел с парадной лестницы:

— Первый ряд… Огонь!

Затрещали выстрелы десяти аркебуз; на улице началась суматоха, а солдаты первого ряда уже отступили, выпустив вперед второй ряд, и принялись перезаряжать аркебузы.

— Вперед! Вперед! — орал Данвиль.

— Второй ряд… Огонь!

И опять грянули выстрелы, заклубился черный дым, вспыхнули огни; с улицы донеслись стоны и вопли. Солдаты Данвиля в беспорядке отступали.

— Третий ряд… Огонь! Четвертый ряд… Огонь!

Отряд Данвиля отходил по той же улочке, где позже оказались Пардальяны. Тридцать трупов уже валялось на мостовой, рядом с воротами. Данвиль спешился и, взбешенный собственной беспомощностью, злобно погрозил кулаком в сторону дворца Монморанси, возвышавшегося неприступной крепостью.

— Запереть ворота! — распорядился Франсуа.

Но Анри быстро обрел хладнокровие и начал готовить новую атаку. Для начала он собрал разбежавшихся рейтар, а всадникам приказал спешиться. Лошадей отвели на берег Сены, к переправе. Затем Данвиль велел отогнать от ворот толпу обезумевших зевак. Потом он довольно долго совещался со своими дворянами. Так прошел час…

Солнце уже высоко стояло в небе, когда маршал де Данвиль закончил приготовления ко второму штурму. Он хрипло и отрывисто отдавал приказы; губы его посинели, усы подрагивали. Он не отказался от своей первоначальной идеи и по-прежнему хотел вышибить ворота.

Перед воротами смастерили из досок что-то вроде катапульты. К этому устройству прицепили железный груз из трех тяжелых наковален, связанных вместе цепью. Солдаты тем временем вломились в соседнее здание, примыкавшее к правому крылу дворца. У основания смежной стены кирками продолбили яму и заложили туда бочонок с порохом.

Все было готово только к полудню, поскольку сооружение катапульты отняло довольно много времени. Шум на улице почти стих. Данвиль окинул взглядом свою армию и удостоверился, что она готова к бою. Тогда, взмахнув рукой, он послал солдат в атаку.

Десять человек вцепились в толстую веревку, прикрепленную к железной болванке. Та висела на цепи, которая спускалась с вершины пирамиды, составленной из четырех мощных балок. Их верхние концы соединялись вместе, а нижние упирались в землю на расстоянии десяти локтей друг от друга. Десять мужчин с трудом оттянули металлическую болванку в проулок и резко отпустили веревку.

Громадная гиря, подобно исполинскому маятнику полетела обратно, описала гигантскую дугу и с размаху врезалась в ворота. Послышался страшный треск, и рейтары уже изготовились броситься в пролом… Но в следующий миг нападавшие разочарованно взвыли: ворота устояли!

Данвиль закусил губу. Он сообразил, что пока его люди сооружали катапульту, Франсуа воздвиг за воротами мощную баррикаду. Маршал де Монморанси оборонял свой дворец по всем правилам военного искусства.

— Дьявол! — рассвирепел Анри. — Что мне — месяц топтаться под дверями этой хибары?!

Хибарой Данвиль назвал дворец Монморанси! То самое родовое гнездо, в котором жил и умер его отец коннетабль!

— Ортес! — крикнул Данвиль.

— Виконт выгуливает своих собачек! — услужливо доложили ему.

— Соваль! — рявкнул Анри.

К маршалу кинулся его приближенный, которому Данвиль приказал заняться взрывом.

— Заложишь один бочонок туда, другой сюда, — распорядился Анри. — Приступай!

Соваль мгновенно выполнил приказ: установили бочонки, принесли фитили. Данвиль лично подпалил фитиль и удалился на безопасное расстояние. Через двадцать секунд громыхнул взрыв; в небо взметнулись языки пламени; ворота разлетелись, развалилась и возведенная за ними баррикада. Путь был отрыт!..

Словно стая волков ринулись во двор рейтары. Их встретил огонь аркебуз, но остановить нападавших не удалось. Завязалась рукопашная. Противники уже не успевали перезаряжать мушкеты и аркебузы. В ход пошли копья, шпаги и кинжалы.

Люди Монморанси защищались, сбившись в плотную группу. Безмолвно и отчаянно дрались они с разъяренной сворой. Наступавшие дико вопили. Снова сбежались любопытные, предвкушая кровавую потеху. Обезумевшие люди желали одного: видеть смерть, смерть, смерть…

Маршал де Монморанси огляделся в поисках Данвиля, но не увидел брата. Тот ждал подходящего момента. Клинок Франсуа без устали взмывал вверх и обрушивался вниз. Вокруг него уже валялись человек пятнадцать — раненые или убитые. Однако число оборонявшихся уменьшилось вдвое. Защитники дворца сгрудились на парадной лестнице, у входа.

Пока солдаты Данвиля сражались с горсткой храбрецов, сам Анри собрал в левом углу двора сотню своих спешившихся кавалеристов. По приказу маршала все сто человек живым тараном врезались в гущу схватки. Людей Монморанси отшвырнули к левому крылу дворца. И у главного входа остался лишь Франсуа да еще десяток защитников дворца.

Герцог де Монморанси, отступая, поднялся еще на пару ступеней вверх. Прошло еще несколько секунд, и Франсуа увидел, что с ним осталось не больше семи-восьми человек. Солдаты Данвиля уже полностью захватили двор.

В эту минуту раздался мощный взрыв: почти полностью рухнуло правое крыло дворца; под обломками погибли прижатые к стене дворяне Монморанси. Подручный Данвиля взорвал соседний дом, а вместе с ним и примыкающую часть дворца Монморанси!.. Устояла лишь стена, выходившая во двор.

— Здесь мы погибнем! — произнес герцог де Монморанси со спокойствием отчаяния.

Франсуа оглянулся назад и увидел, что на пороге появилась Лоиза. Девушка выбежала с кинжалом в руке.

— Батюшка! — воскликнула она. — Я тоже Монморанси и умру с оружием в руках!

— Подумай о матери! — успел сказать Франсуа, нанося удары шпагой.

Лоиза в растерянности остановилась… Мать! Дочь должна выжить ради матери!..

И в эту минуту окровавленный, обессиленный, отчаявшийся Франсуа издал крик, в котором смешались гнев и радость:

— Вот и ты! Наконец-то! Ты!..

Перед Франсуа стоял его младший брат Анри.

Глава 47

ТИТАНЫ

Франсуа де Монморанси, стоя у порога парадной двери, окинул быстрым взглядом двор. Увидел он вот что…

В дверях особняка застыла Лоиза с кинжалом в руках. А в глубине зала, в кресле, спокойно улыбалась Жанна, не видя творившихся вокруг ужасов. Плечом к плечу с Монморанси стояли два последних оставшихся в живых защитника дворца. А внизу, на первой ступени парадной лестницы стоял Анри де Монморанси, обратив к брату искаженное ненавистью лицо. Зажав в руке тяжелую шпагу, Анри шагнул вперед.

За спиной Данвиля, ощетинившись шпагами и кинжалами, толпилось его войско. Словно четыре сотни разъяренных тигров до отказа заполнили двор. Сверкали клинки, и сотни голосов сливались в едином кличе:

— Смерть! Смерть Монморанси!

На середину двора выкатили повозку, груженую порохом. На земле валялись остатки разбитых створов ворот, и в зияющем проеме виднелась улица. Там шумела громадная толпа. Людское море бушевало за оградой, и тот же вопль проносился над ним:

— Смерть! Смерть!

Вот какая картина предстала взору Монморанси в эту роковую минуту. А Данвиль поднимался по лестнице, расталкивая своих солдат и нетерпеливо бормоча:

— Уйдите! Уйдите все! Он мой, только мой!

Еще миг, и оба брата встретились лицом к лицу. Уже рухнули наземь два последних защитника Монморанси, сражавшихся рядом с Франсуа. Данвиль жестом остановил своих приспешников, бросившихся было с кинжалами на маршала де Монморанси.

— Стойте! Мне он нужен живым и только живым!

Франсуа поднял клинок, на стали которого играли красные отсветы пожара. Шпага описала дугу и обрушилась вниз с такой мощью, что легко разрубила бы человека надвое. Но Данвиль отпрыгнул назад. Шпага ударилась о гранит ступени и разлетелась на куски.

— Проклятие! — взревел Франсуа.

— Теперь моя очередь! — заорал Анри. — Франсуа, ты падешь от моей руки! Прощай, брат! Помнишь, когда-то ты доверил мне Жанну де Пьенн. Не волнуйся, я позабочусь о ней…

И он кинулся на безоружного Франсуа. Маршал де Монморанси обломком шпаги сумел отразить мощный удар Данвиля. В ту же секунду Франсуа отскочил назад, за порог, вырвал из рук дочери кинжал и, обняв девушку, крикнул:

— Никто тебе не достанется! Ни Жанна! Ни Лоиза! Ни я!..

Франсуа потащил Лоизу вглубь зала, где в кресле безмятежно улыбалась Жанна. Герцог занес клинок над головой любимой женщины, воскликнув:

— Погибнем! Погибнем вместе! Прощайте!..

Но тут со двора донесся жуткий грохот, за ним последовали душераздирающие вопли и стоны. Похоже, что-то рухнуло на толпу… Данвиль, издав грозное проклятие, бросился вниз, во двор. Он обнаружил, что среди его рейтар началась паника. Солдаты бежали, расталкивая друг друга и размахивая оружием. Они совершенно обезумели. Что-то произошло…

В душе Франсуа де Монморанси вспыхнула надежда. Он кинулся к дверям и выглянул во двор.

Что же случилось?..

С самого верха той единственной стены, что устояла после взрыва, внезапно свалилась громадная каменная глыба и покатилась по двору, раздавив трех-четырех человек. Все подняли головы и увидели на гребне стены, в клубах дыма двух человек. И тут же во двор полетел еще один камень, потом второй, третий… Град камней обрушился на солдат Данвиля. Каждый камень сбивал с ног людей и катился, оставляя за собой кровавый след.

Началась паника. Многие, не разобрав, в чем дело, кинулись к воротам, давя собственных товарищей. Двор огласился воплями ужаса и стенаниями раненых.

Не прошло и минуты после падения первого камня, а у дворца остались лишь трупы да искалеченные солдаты с переломанными руками и ногами…

А там, наверху, на гребне этой заколдованной стены, в дыму и пламени, словно легендарные воители, стояли два человека. Лица их были черны, одежда разодрана, но глаза горели. Отец и сын Пардальяны торжествующе хохотали!..

Стена, на которой стояли оба, была выше фасада особняка, так что отец с сыном без особого труда перемахнули бы на крышу дворца. Потом через чердачное окно они бы проникли внутрь.

Когда они взобрались на стену и поняли, что судьба все таки привела их ко дворцу Монморанси, ветеран предложил сыну сразу же спрыгнуть на крышу дворца. Во дворе в это время, казалось, близилась к развязке чудовищная трагедия. Но Жан покачал головой и показал на Лоизу, замершую на пороге, за спиной маршала, с кинжалом в руке.

— Батюшка! — спокойно произнес шевалье. — Если она сейчас погибнет, я брошусь со стены вниз головой.

— Ну знаешь ли! — взревел Пардальян-старший. — Мы выстояли против половины Парижа не для того, чтобы ты тут покончил с собой!..

Ветеран скрестил руки на груди и в бешенстве ударил каблуком по стене. От удара зашатались плохо пригнанные камни, и один из них рухнул во двор. Оттуда, снизу донеслись стоны и вопли гнева.

— Смотри-ка! — спокойно заметил Пардальян-старший. — А ведь так кого угодно раздавить можно…

— Так за работу же! — вскричал шевалье.

Они наклонились, двумя кинжалами, как рычагами, приподняли еще один камень в расшатавшейся стене и столкнули его вниз. Глыба скатилась, сея панику среди рейтар. А Пардальяны уже не разгибались и не смотрели, что происходит внизу. Они работали без устали. Камни катились градом. Отец и сын вдохновенно ломали стену…

Ловкие, как кошки, они легко удерживались на узком гребне. Одно неверное движение, один лишний шаг, и оба рухнули бы вниз. Но они чувствовали себя на стене также уверенно, как на земле… Наконец Пардальяны остановились и глянули вниз: солдаты Данвиля бежали…

И тогда отец с сыном рассмеялись. Стоя на стене, с закопченными от дыма лицами, с окровавленными руками и в разодранной одежде, они хохотали, как сумасшедшие!..

Но тут за их спинами раздался звук выстрела: пуля, выпущенная из аркебузы, сбила у шевалье с головы шляпу. Солдаты, вытесненные со двора, зашли смельчакам в тыл. Выстрелила еще одна аркебуза, потом — другая… А вокруг солдат бесновалась озверевшая толпа.

Пардальян-старший свесился со стены в сторону улицы.

— Эй вы! Черепа поберегите! — завопил он.

Толпа увидела, как человек титаническим усилием поднял над головой огромный бутовый камень и швырнул его в пустоту.

— А теперь я, сударь! — воскликнул шевалье.

Отец вцепился в стену, чтобы не упасть, а Жан метнул такую же бутовую глыбу. Камень, пущенный руками шевалье, описал дугу и рухнул, похоронив под собой двух солдат.

За три минуты отчаянной борьбы отважные Пардальяны заставили врага ретироваться с улицы — так же, как перед этим вытеснили солдат со двора. Отец с сыном выламывали камень за камнем, стена становилась ниже, и они постепенно спускались. В конце концов аркебузы замолчали. Улица перед дворцом была свободна!..

Маршал де Данвиль смотрел на отступление своего отряда, и горькие слезы бешенства, ярости и стыда катились по его щекам…

Стена стала ниже на семь или восемь рядов кладки, но дело было сделано…

Убедившись, что враг отступил по всему фронту, и со двора, и с улицы, оба Пардальяна одновременно сказали друг другу:

— Вперед!

Они спрыгнули на крышу привратницкой, оттуда — во двор, и, перешагивая через трупы, в несколько прыжков достигли парадной лестницы и ворвались в главный зал дворца Монморанси.

Шевалье вошел первым и тут же оказался в объятиях маршала де Монморанси. Прижав юношу к своей широкой груди, Франсуа расцеловал его и взволнованной сказал:

— Сын мой! Сын мой!

Шевалье де Пардальян в растерянности оглянулся: он увидел Жанну де Пьенн, сидевшую в кресле и улыбавшуюся собственным грезам; увидел плачущего Франсуа* де Монморанси; увидел и бледную Лоизу, которая серьезно и торжественно взирала на него.

Жан перевел взор с Лоизы на маршала, потом снова на Лоизу. Счастье ослепило его, и герой почувствовал себя слабым, как дитя…

— Монсеньер, — пролепетал шевалье. — Вы назвали меня сыном… но какой смысл вкладываете вы в это слово? Я боюсь ошибиться…

Маршал понял, что мучило шевалье. Франсуа де Монморанси повернулся к дочери и сказал:

— Говори ты, Лоиза!

Лоиза побледнела еще больше, глаза ее наполнились слезами.

— О, муж мой! — воскликнула она. — Добро пожаловать в дом моих предков… теперь это и твой дом, возлюбленный мой!

Шевалье зашатался, упал на колени, приник лбом к рукам Лоизы и зарыдал…

— Черт возьми! — вскричал ветеран. — Говорил же я, что она тебе и достанется! Ты же бился за нее, как лев!

Но Лоиза, покачав головой, прошептала:

— О нет! Я и раньше любила его… помнишь то окно на верхнем этаже? Тогда я и отдала тебе свое сердце…

Как мало могут выразить слова! Да и нужны ли они в такую минуту!.. Лоиза и шевалье трепетали, охваченные одними и теми же чувствами. В этот страшный миг. среди дымящихся развалин дворца, среди страданий, слез и смертей, на фоне величайшей трагедии, которую когда-либо переживал Париж, соединились два существа, чьи души давно рвались друг к другу…

Лоиза осторожно высвободила свои руки, приблизилась к ветерану, обняла его и сказала:

— Батюшка…

Жесткий ус Пардальяна-старшего подергивался. Но он, преодолев смущение, подхватил Лоизу на руки и радостно вскричал:

— Хвала Господу! Хорошенькая же у меня дочка!

Со двора донесся шум, и всем пришлось спуститься с небес на землю. Пардальяны метнулись на порог.

— Берегитесь! — крикнул ветеран.

В проеме ворот появились наемники Данвиля. Шевалье кинулся к маршалу, а его отец остался на парадной лестнице.

— Маршал, что там за домом? — быстро спросил Жан.

— Сад… конюшня…

— А за садом?

— Переулок, спускающийся к Сене…

— Возле конюшни есть экипаж? Хоть какой-нибудь?

— Должна быть дорожная карета.

— В путь! — воскликнул шевалье.

— Я вас догоню, — добавил с порога Пардальян-старший.

Маршал подхватил на руки Жанну де Пьенн. Шевалье легко, как перышко, поднял Лоизу; она уронила голову ему на плечо. Он затрепетал и помчался вперед.

Через секунду они выбежали в сад. В две минуты выкатили из сарая дорожную карету, впрягли в нее двух лошадей и буквально зашвырнули Жанну с Лоизой в экипаж.

— Маршал, садитесь на козлы! — распорядился Пардальян.

Сам он бросился в конюшню и вывел оттуда скакуна. Он не стал седлать коня, а лишь набросил на него уздечку и вручил поводья маршалу.

— Где выход, батюшка?

— Там, мальчик мой!

— Поезжайте, я следом за вами… распахнете ворота и подождете нас…

Шевалье, нищий, без гроша за душой, командовал, а Франсуа де Монморанси, сиятельный герцог, маршал Франции подчинялся! И обоим это казалось вполне естественным!..

Экипаж проехал через сад. Маршал спрыгнул с козел и открыл ворота. Шевалье же бегом вернулся в парадный зал.

Во дворе опять гремели выстрелы: Данвиль согнал своих солдат обратно ко дворцу!

— Батюшка! Батюшка! Где вы? — закричал Жан.

И в тот миг, когда шевалье уже собирался вбежать в зал, чтобы промчаться через него на передний двор, раздался громовой взрыв, который на секунду даже заглушил звон колоколов и стоны умирающих. Высоко в небо взметнулось алое пламя, потом огонь сник и пылающая завеса опустилась. Дворец Монморанси закачался, стены треснули и рухнули, словно от подземного толчка невероятной силы.

Взрывная волна заставила шевалье попятиться и отступить шагов на десять. Но он не упал! Он хотел во что бы то ни стало удержаться на ногах! Шевалье чудом не погиб.

На него обрушился град камней. Шевалье отчаянно пытался выстоять в этом урагане. Развалины дворца пылали, но между обгоревшими столбами, рухнувшими балками и раскаленными обломками стен Жан заметил узкий проход и он бросился в эту щель: вызванный взрывом пожар уничтожал остатки дворца Монморанси…

— Батюшка! Батюшка! Где вы! — кричал Жан.

Так что же случилось с ветераном?..

Как мы помним, пока шевалье и маршал де Монморанси выносили женщин в сад, Пардальян-старший отправился во двор. Как ни странно, к нему вернулось обычное хладнокровие. Он видел сегодня столько ужасов и смертей. И все же ему не давала сейчас покоя какая-то совсем другая мысль…

— И что это меня так тревожит? — бормотал ветеран. — Надо, наконец, разобраться с этой бумагой…

О чем он говорил? О том самом листке бумаги, который Пардальян вытащил у Бема. Он уже три или четыре раза собирался его прочесть, но все что-то мешало. В конце концов старик не выдержал. Он вынул на ходу бумагу из кармана и прочел:

«Пропуск. Действительный на любой заставе Парижа с 23 августа и в течение трех дней. — Выпустить из города подателя сего и сопровождающих его лиц. — Служба короля».

Подпись «Карл, король». В углу документа краснела королевская печать.

Пардальян-старший облегченно вздохнул: наконец-то он выяснил, в чем дело!

Ветеран вышел на парадную лестницу, где Монморанси героически отражал наступление наемников Данвиля. Он не обращал внимания на рейтаров, которые уже заглядывали во двор. Пардальян решительно направился к повозке, брошенной молодцами Данвиля посреди двора. В повозке было двадцать бочонков с порохом. Пардальян принялся спокойно выгружать их.

Грохнул выстрел из аркебузы, но рейтар промазал, а ветеран проворчал:

— И как это я раньше не прочел бумагу. Надо бы ее теперь отдать шевалье.

Он деловито продолжал работу, по одному оттаскивая бочонки в парадный зал. А солдат за воротами становилось все больше: правда, они пока еще не отваживались войти во двор.

Пардальян-старший перенес уже шестнадцатый бочонок. Он обливался потом, руки его были поцарапаны, ногти сломаны. Бледное от нечеловеческих усилий лицо перемазано порохом. Старик как раз вернулся во двор за семнадцатым бочонком и увидел, что воинство Данвиля пошло в атаку.

По приказу маршала рейтары ворвались во двор и бросились к парадной лестнице.

— Смерть! Смерть Монморанси! — орал Данвиль, подбадривая своих солдат.

— Еще четыре бочоночка осталось! — с досадой прошептал Пардальян. — Ладно, и шестнадцати хватит! Прощай же, Лоиза!

Он вытащил из-за пояса пистолет и в тот миг, когда осатаневшие солдаты ворвались в парадный зал. ухмыльнулся:

— Ну, птенчики мои! Сейчас вы у меня попляшете! Не видать вам ни шевалье, ни Лоизы!

И он пальнул из пистолета по бочкам с порохом. Порох вспыхнул и начал потрескивать… Нападавшие, увидев, что бочонки занялись огнем, метнулись назад. Ветеран тоже кинулся к выходу, но увы… Слишком поздно!..

Мощный взрыв потряс дворец Монморанси. С адским грохотом рухнули стены и перекрытия; под ними нашли свою смерть две сотни солдат. Что касается Данвиля, то он успел вовремя унести ноги!

Анри де Монморанси стоял на улице, ошеломленный, взбешенный, обезумевший от обиды и ярости. На его глазах был разбит его отряд из пятисот человек, не считая дворян из свиты… Его армия разгромлена… И кем же? Двумя бродягами!

— Это не люди! — завопил Данвиль. — Демоны! Демоны ада!

Стоя у главных ворот дворца, он созерцал руины отцовского дома, задыхаясь от отчаяния: он так и не смог отомстить брату как следует! Но глаза его сверкали мрачным торжеством, когда он вспоминал, что под обломками дома погибли все его обитатели: его брат, оба Пардальяна и Жанна де Пьенн. Он любил Жанну страстно, но предпочитал видеть ее мертвой — но только не женой Франсуа.

Внезапно собравшаяся у ворот толпа увидела, как из дыма и пламени появился человек. Он шел сквозь раскаленные обломки, перепрыгивая через рухнувшие балки и упорно пробирался сквозь ад, в который превратился дворец Монморанси.

Брови и волосы у него наполовину сгорели, лицо было обожжено, тлеющая одежда почернела от дыма. Человек повернулся к Данвилю, к толпе, и в глазах у него вспыхнуло грозное пламя… Это был шевалье де Пардальян!..

— Отец! Отец! Где вы! — в отчаянии крикнул он.

— Сюда! Быстрее! Клянусь Пилатом! — ответил ему хриплый голос.

Шевалье бросился на этот голос. Под обломками балок он увидел отца. Ветеран стоял на коленях и пытался удержать непомерный груз, рухнувший ему на плечи и грозивший раздавить его. Старик был бледен, как смерть, он дышал с трудом, даже уже не дышал, а хрипел. Но отец нашел в себе силы улыбнуться сыну…

— Сейчас, батюшка, сейчас. Держитесь, я вас освобожу… Проклятые балки… Господи, у вас раздроблена нога… и волосы обгорели…

Голос шевалье дрожал, сердце учащенно билось. Он лихорадочно разгребал кучу обломков.

— Опять… опять ты не послушался меня… — едва слышно проговорил Пардальян-старший… — Я же тебе сказал: беги, уезжай!

Наконец шевалье смог поднять отца и подхватить его на руки.

— Батюшка! Батюшка! Что у вас сломано? Только нога? Ну не молчите же…

— Кажется, два-три ребра… меня немного помяло…

У Пардальяна-старшего была раздавлена грудная клетка. Произнеся последние слова, он потерял сознание. Шевалье застонал. Он поднял старика и понес на руках…

Толпа ворвалась через ворота и заполнила то пространство, где когда-то находился парадный двор особняка Монморанси.

А шевалье с отцом на руках уже перебрался через руины, прошел садом и, собрав все силы, догнал карету. Он опустил отца на сидение между Жанной и Лоизой… Ветеран оказался возле матери, у которой когда-то похитил дочь… возле дочери, которую вернул матери…

Жан подхватил шпагу, прыгнул на неоседланную лошадь и направил коня к ближайшим городским воротам…

В карете, почувствовав толчки экипажа, Пардальян-старший пришел в себя; он порылся в карманах, с трудом вытащил какой-то листок и дрожащей рукой протянул его Лоизе…

…Перед каретой мчался с обнаженной шпагой в руке шевалье де Пардальян. Душа его была полна скорби: он ехал по объятому пламенем и ненавистью Парижу, увозя тех, кого он любил больше жизни: своего отца и свою любимую.

Горькие слезы катились по щекам Жана…

Глава 48

ПОСЛЕДНИЙ ПРИВАЛ

Было уже часов семь вечера. Солнце садилось, и его косые лучи окрашивали в пурпур клубы дыма, которые тяжело стлались над улицами Парижа. На перекрестках, на площадях и в домах по-прежнему убивали.

Сначала резали гугенотов, потом евреев, потом тех католиков, которых подозревали в симпатиях к протестантам, затем просто тех, кто попадался под руку. Грабили всех подряд; насиловали женщин…

Шевалье де Пардальян мчался на неоседланном жеребце, сжимая в руках шпагу: он ничего не видел и не слышал, не замечал творившихся вокруг ужасов. Он хотел только одного: как можно скорей добраться до городской заставы. Вырваться из этого ада!.. Как? Этого он и сам пока не знал…

В красном тумане, словно тени кошмарных видений, мелькали у него перед глазами окровавленные, обезумевшие люди, огни и дымы пожарищ, бьющиеся в агонии жертвы…

Вдруг он остановился… Где они оказались? У городских ворот! Перед воротами — двадцать солдат с аркебузами и офицер.

Пардальян спрыгнул со своего скакуна и подскочил к офицеру:

— Выпустите нас!

— Проезд закрыт!

Из кареты выпрыгнула Лоиза. Вручила офицеру развернутый лист бумаги и вновь юркнула в экипаж.

Офицер окинул Пардальяна изумленным взглядом и гаркнул:

— Открыть ворота! Приказ короля!

— Приказ короля! — ухмыльнулся в экипаже ветеран; он на миг приподнялся и снова рухнул на подушки. И странная улыбка мелькнула на его губах…

— Приказ короля? — удивленно повторил шевалье.

Он ничего не понимал. Ему казалось, что это сон. Какой-то сказочный сон, который начался с появлением Като в адской камере крепости Тампль, а закончился разрушением особняка Монморанси.

И все же это была явь: ворота открылись! Опустился подъемный пост! Шевалье взлетел на коня и пронесся по мосту. За ним покатилась карета. И вот уже мост поднимается за их спинами… Они выбрались из Парижа!..

Не успели караульные поднять мост и запереть ворота, как к заставе подъехала дюжина всадников. Лошади их были в мыле, с изодранными шпорами боками; лица верховых искажала ненависть, горечь и отчаяние…

К воротам подлетели Данвиль и Моревер! Они мчались во весь опор, в двух шагах от городской стены под Данвилем пала лошадь. В один голос маршал и наемный убийца закричали:

— Откройте! Откройте! Это еретики!

— Приказ короля! — ответил офицер. — Он у меня на руках.

— Откройте! — требовал Данвиль. — Откройте, а не то…

— Стража! — скомандовал офицер. — Оружие к бою!

Данвилю пришлось отступить… Но Моревер протянул офицеру какую-то бумагу со словами:

— Приказ королевы! Откройте, сударь!

— Вы можете проехать, но только один! Остальные — назад!

Моревер промчался через ворота. Данвиль же, грозя кулаками небесам, разразился страшными проклятиями и рухнул под копыта коней…

Моревер не солгал: его действительно послала королева Екатерина Медичи. Перевернув весь Париж в поисках Пардальянов, наемный убийца отправился в Лувр. Его ввели в королевскую часовню и он застал Екатерину на коленях перед массивным распятием.

— Видите, — сказала королева, поднимаясь, — я молюсь за всех, кто умирает сейчас в Париже.

— Вы и за него молитесь, мадам? — спросил Моревер и решительным жестом положил на стол голову Колиньи.

Екатерина даже не вздрогнула, а задала лишь один вопрос:

— Где Бем?

— Мертв!

— Моревер, вы отвезете эту голову в Рим и расскажете, что мы совершили тут, в Париже.

— Отправляюсь немедленно!

— Вот вам пропуск. Вот деньги. Торопитесь, летите, не теряйте ни минуты… И еще возьмите это…

Екатерина протянула Мореверу маленький кинжал. Наемный убийца покачал головой и показал на свои ножны:

— Я вооружен!

— Возьмите, — настаивала королева. — Этот кинжал разит наверняка! Вы поняли? Наверняка!

Моревер вздрогнул и схватил оружие… Он догадался, что кинжал побывал в лаборатории Руджьери, гениального составителя ядов.

И Моревер умчался… Он отправился в Рим, приторочив к седлу голову Колиньи. Наемный убийца спешил в Рим за славой и богатством и мечтал когда-нибудь вернуться во Францию, чтобы убить Пардальяна кинжалом, который разит без промаха… Он перебрался через Сену, а когда повернул к воротам пригорода Гренель, увидел в беспорядке отступавших солдат. Моревер узнал людей Данвиля.

Данвиль! Монморанси! Пардальян!

Три имени молнией сверкнули в мозгу Моревера. Он бросился к особняку Монморанси. Взбешенный собственным бессилием, наемный убийца наблюдал за взрывом и пожаром, видел, как шевалье де Пардальян прорвался сквозь пекло и, как Эней Анхиза, вынес своего отца…

Моревер собрал несколько всадников, привел в чувство растерявшегося Данвиля. Они обыскали пепелище, обнаружили след кареты в саду и кинулись в погоню.

Мореверу удалось выехать через те же ворота, что и Пардальянам. Никто не заметил, что вслед за Моревером в открытые ворота проскользнул еще кое-кто… Его не стали задерживать караульные. Подумаешь, пес!..

Пипо!.. Пипо, преданный друг шевалье де Пардальяна, неотступно шел по следу хозяина и теперь бросился догонять карету…

Выехав за ворота, Моревер на миг остановился. Куда же они поехали? В какую сторону? Он их найдет! Под землей достанет! А что это за собака помчалась по дороге? Моревер узнал пса шевалье де Пардальяна… Собака принюхалась, ищя след… Наконец Пипо подскочил и стрелой понесся вперед… А Моревер, пришпорив коня, последовал за Пипо.

Вырвавшись из Парижа, Пардальян поехал прямо. Карета следовала за ним. Они пересекли поле и поднялись на холм; путники ехали по равнине, потом меж холмов, покрытых каштановыми и буковыми рощами, затем — среди полей, где колосилась пшеница.

В поле работал крестьянин: жал серпом пшеницу. Он прервал на минуту работу и с недоумением взглянул вдаль, в сторону города, над которым поднимались клубы дыма.

Шевалье проехал в нескольких шагах от жнеца, не обратив на крестьянина никакого внимания.

— Эй, господа! — крикнул вслед карете крестьянин. — Что это в городе творится? Праздник что ли устроили: огни горят и колокола бьют?..

Ни Монморанси, ни Пардальян ничего не ответили.

— Так что за праздник-то? — недоумевал жнец.

— День святого Варфоломея! Великий день! — крикнул крестьянину скакавший мимо всадник.

Это Моревер нагонял карету Монморанси.

Когда они поднялись на очередной холм, шевалье придержал лошадь и спешился. Монморанси остановил карету.

Где они оказались?.. На одном из холмов Монмартра. Солнце на горизонте опускалось в океан багровых туч. У их ног лежал Париж!..

Спрыгнув с коня и убедившись, что погони за ними нет, шевалье де Пардальян бросился к экипажу и распахнул дверцы. Лоиза спрыгнула на землю. Ко всему равнодушная Жанна де Пьенн осталась в карете. Жан взял отца на руки и бережно опустил на траву. Еще раз осмотрел раны старика и убедился, что особенно пострадали ноги. Сын склонился над отцом, не отрывая взгляда от дорогого лица, изуродованного шрамами, покрытого синяками и ожогами.

Ветеран из последних сил улыбнулся сыну, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он опять потерял сознание…

— Воды! Воды! — в растерянности прошептал Жан.

Воды? Совсем рядом журчит ручеек. Услышав говор ручья, шевалье поднялся и хотел отправиться за водой. Внезапно из кустов выскочил человек…

Моревер!..

Моревер последовал за Пипо, который уже взбежал на холм и теперь носился вокруг, подпрыгивая, виляя хвостом, и всеми способами выражая свою безграничную радость.

Наемный убийца спешился сразу же, как только заметил остановившуюся карету. Он привязал лошадь в буковом леске и ползком приблизился к беглецам. Моревер видел, как Жан вынес из кареты раненого и опустил на траву. Он видел, как шевалье склонился над отцом, и решил, что наступил подходящий момент… Пока Пардальян не выпрямился, Моревер мог ударить. Он кинулся на шевалье, занеся кинжал, отравленный кинжал Екатерины Медичи!

— Умри же! — в жестокой радости воскликнул Моревер. — Вот тебе за удар хлыста!

Раздался пронзительный женский крик. Прежде чем Моревер нанес удар, Лоиза рванулась и встала между Пардальяном и убийцей!.. Удар, предназначенный Жану, достался девушке! Лоиза упала на руки шевалье.

Вся эта сцена длилась менее секунды.

Пользуясь всеобщим замешательством, Моревер отпрыгнул назад, взлетел на коня и умчался прочь.

Опустив Лоизу на траву, шевалье кинулся вслед за убийцей, но поздно… Моревер на полном скаку обернулся и крикнул:

— Еще увидимся! Скоро придет и твой черед!

Но ветер отнес слова Моревера в сторону, и шевалье их уже не услышал.

Пардальян в ужасе повернулся к Лоизе и к Монморанси: холодный пот выступил у него на лице, руки дрожали. Он не осмеливался подойти поближе. Едва слышно Жан произнес:

— Она умерла? Умерла? Тогда и мне не жить…

— Нет, нет! — радостно крикнул Франсуа. — Ничего страшного, шевалье. Всего лишь царапина…

Не веря своим глазам, шевалье увидел, что Лоиза встает и улыбается ему.

Ничего страшного! Чуть-чуть задета грудь! Какое счастье! Жан неверным шагом подошел к девушке и протянул ей обе руки. Он действительно увидел, что Лоиза. получила лишь легкую царапину. Лоизе удалось оттолкнуть руку со смертоносным оружием. Через несколько часов от ранки не останется и следа…

Шевалье, передав Лоизу на попечение маршала, обернулся к отцу. Невозможно поверить, но Жан забыл о Лоизе. Он забыл обо всем: о трагедии гугенотов, о резне в Париже, о безумии Жанны де Пьенн и коварстве Моревера…

Что же случилось? Старый солдат умирал…

За те несколько секунд, что прошли с момента нападения Моревера, лицо старого солдата, лик титана и борца, изменилось до неузнаваемости. Черты ветерана, проведшего полжизни на дорогах Франции, утратили жизнерадостность и веселое лукавство. Нос заострился, щеки запали, тонкий профиль словно окостенел…

— Господи! Господи! — застонал шевалье. — Он умирает…

Привыкший побеждать отчаяние, Жан сдержал слезы, более того, он сумел улыбнуться. Мягко и нежно поднял сын раненого отца и отнес к ручью.

— Как вы, батюшка?.. Ноги… Ну ничего, устроим вас в деревенском доме… подлечитесь…

Жан героически улыбался; голос его не дрожал и движения были уверенными. Он намочил в ручье платок и омыл почерневшее от пороха лицо. Но рука юноши замерла: смыв следы пороха, он увидел, что лицо отца покрывает смертельная бледность.

Пипо лежал у ручья и тихо выл, помахивая хвостом. Пес лизал руки раненого, бедные обгоревшие руки, изрезанные глубокими шрамами.

Шевалье начала бить дрожь; ему показалось, что земля уходит у него из-под ног…

Старик приподнял голову, осторожно погладил собаку, не сводившую с него глубоких, карих, по-человечески печальных глаз.

— Ты все понял? — прошептал господин де Пардальян. — Прощаешься со мной? Шевалье, где маршал?.. и Лоиза?

— Я здесь, сударь, — поспешно подошел Франсуа де Монморанси.

— И я здесь, батюшка, — сказала Лоиза, опускаясь на колени.

Шевалье с трудом сдержал подступившее к горлу рыдание.

— Маршал, — продолжал раненый, — вы обвенчаете наших детей?.. Скажите, тогда я уйду… спокойно…

— Клянусь! — торжественно проговорил маршал.

— Хорошо… везет тебе, шевалье… но, маршал, вы говорили о каком-то графе де Маржанси?..

— …которому я предназначаю дочь, поскольку более достойного человека я не знаю…

— А с ним что же?

— Вот он! — сказал Монморанси, указывая на шевалье. — Мне принадлежит графство Маржанси и я его отдаю шевалье де Пардальяну… Это приданое Лоизы.

Ветеран слабо улыбнулся и прошептал:

— Дай руку, шевалье!

Шевалье упал на колени, схватил руку отца, приник к ней губами и разразился рыданиями.

— Ты плачешь… дитя… Вот ты и граф де Маржанси!.. Будь же счастлив!.. И ты тоже, девочка моя! Перед смертью я вижу ваши прекрасные лица… о лучшем я и не мечтал…

— Ты не умрешь! — воскликнул Жан.

— Это мой последний привал… Пора отправляться в путь, в прекрасный путь, шевалье… к вечному покою… Ты не хочешь, чтобы я умирал?.. Прощайте, маршал, прощай, Лоиза… Благословляю тебя, малышка… прощай, шевалье…

Руки ветерана похолодели… Господин де Пардальян на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл их, огляделся и промолвил:

— Шевалье… я хотел бы покоиться здесь… место дивное… возле родника… под этим громадным буком… Я объехал столько городов, видел столько гостиниц… Но последнее пристанище обрету здесь…

Шевалье застонал. Отец услышал стон сына. Странная улыбка тронула его посиневшие губы. Он, кажется, даже усмехнулся и сказал:

— Кстати, насчет гостиниц и постоялых дворов… шевалье, не забудь отдать наш долг… долг мадам Югетте…

Потом он поднял глаза к ясному небу, где одна за другой вспыхивали вечерние звезды, бледные и прекрасные. Одна рука старого Пардальяна покоилась в ладони Жана, другую сжимала Лоиза. Он что-то шепнул на последнем вздохе, и взгляд его устремился к звезде, что улыбалась ему с бездонного небосвода. Легкая дрожь пробежала по его телу, и он замер. Застыла на губах улыбка, а открытые глаза все смотрели и смотрели в сумеречное небо, на котором оживали бледные в вечернем свете созвездия…

Господин де Пардальян, которого великий историк Анри Мартен, столь сдержанный в оценках, назвал героическим Пардальяном… старый солдат умер [21].

Шевалье де Пардальян пришел в себя к полуночи. Маршал поддерживал его плечи, плачущая Лоиза — голову, Пипо жалобно жался к его ногам.

— Сын мой, — проговорил маршал. — Вы не имеете права терять мужества… Подумайте о вашей суженой… Пока мы не прибыли в Монморанси, ей грозит опасность.

— Господи! — простонал юноша. — Я лишился части души своей…

Он рухнул на колени у тела отца и, закрыв лицо руками, стал плакать и молиться… Так прошел час… Очнувшись, он увидел крестьян из ближайшего села с факелами и заступами. Этих людей привел маршал.

Жан прикоснулся губами к холодному лбу отца, в последний раз поцеловав старика, и поднялся на ноги. Крестьяне начали копать могилу под сенью высокого бука. Однако шевалье остановил их, взял заступ и сам принялся рыть могилу, в которой будет спать вечным сном его отец. По лицу юноши потоком струились слезы, а он, не вытирая глаз, все копал… готовил последнее убежище для старого бродяги…

Кто-то из крестьян высоко поднял факел, остальные, обнажив головы, безмолвно стояли вокруг… С небосклона на эту исполненную трагизма картину равнодушно взирали прекрасные звезды. А на грешной земле, за полями, раскинувшимися у подножия холма, клокотал, точно гигантский котел, Париж, и, казалось, все колокола города звонили отходную по отважному Пардальяну…

К двум часам ночи яма была готова. Шевалье больше не плакал, но лицо его пугало мертвенной бледностью. Он подхватил на руки тело отца и осторожно опустил его в могилу. Рядом он положил обломок шпаги, с которой ветеран никогда не расставался. Потом он бережно накрыл усопшего плащом, выбрался из ямы и принялся закапывать ее… Через полчаса все было кончено…

Маршал и крестьяне приблизились к могиле и скорбно склонили головы. Лоиза и шевалье, держась за руки, упали на колени…

Лоиза, чистая душа, хотела что-то сказать тому, кого она могла назвать отцом, и девушка прошептала:

— Батюшка, клянусь тебе вечно любить того, кого и ты так любил…

Связав две ветки, Лоиза сделала крест и установила его на могиле.

Потом она вновь села в карету, Монморанси взял вожжи, а Жан вскочил на коня. Все двинулись в путь к замку герцога.

На рассвете они прибыли в родовое гнездо Монморанси.

Через пару дней крестьяне, хоронившие Пардальяна-старшего, поставили вместо двух веточек деревянный тесаный крест. Потом в деревне забыли, почему под буком стоит крест, но из поколения в поколение крест обновляли. А потом скромный сельский крест был заменен огромным распятием: по распятию стало называться и все это место.

Память об этом сохранилась до наших дней. И еще сегодня там, где испустил дух старый солдат, находится небольшая площадь, которую именуют площадью Распятия, что на Монмартре.

Глава 49

КРОВАВЫЙ ПОТ

Теперь расскажем, что произошло с Жанной де Пьенн, Лоизой, шевалье де Пардальяном и Франсуа де Монморанси, когда они наконец попали в древний родовой замок, в окрестностях которого и началась эта история. Но прежде, чем устремиться в Монморанси, бросим прощальный взгляд на прочих участников описанных нами трагических событий.

Моревер помчался в Рим, к папе с вестью о блистательной победе над еретиками. Проезжая по Франции, он всюду видел кровь… Пролитая в Париже, она постепенно растекалась по всей стране. В Риме Моревер прожил целый год. Чем же он там занимался? Это станет нам известно позже. В тот день, когда Моревер вскочил в седло, чтобы отправиться в Париж (а было это 1 сентября 1577 года), в глазах его сверкала злобная радость. Он дотронулся пальцами до шрама, которым наградил его когда-то шевалье де Пардальян, и прошипел:

— Вот теперь можно и встретиться, дорогой мой Пардальян!

Югетта и ее муж, милейший Грегуар, отсиделись в подполе у родных. Когда Париж немного успокоился, Югетта засобиралась было назад, на постоялый двор, но благоразумный Грегуар резонно заметил, что в городе еще опасно: что ни день — убийства или похороны. Естественно, сам он, Ландри Грегуар, слава Богу, правоверный католик, но, когда перережут всех еретиков, могут добраться и до него — ведь он, как ни крути, помогал скрыться Пардальяну. Югетта признала, что ее муж прав, и они уехали в Провен, на родину мадам Грегуар. Там супруги провели три года, и у почтеннейшего Грегуара появилась надежда, что в столице о нем забыли — и, значит, можно вернуться. Так он и поступил, хотя и без большой радости.

Итак, 18 июня 1575 года постоялый двор «У ворожеи», название для которого придумал сам Рабле, возродился из пепла и вновь стал лучшим в квартале.

Милейший Ландри Грегуар от пережитых потрясений несколько похудел, но вскоре вновь обрел солидный, упитанный вид, а лицо его достигло абсолютного сходства с полной луной.

Мадам Югетта, по-прежнему хорошенькая, приветливая и добрая, была истинным украшением славного заведения. Но что-то в ней изменилось. Она часто грустила, а иногда, замерев на пороге, задумчиво смотрела вдаль, с трепетом ожидая, что вот-вот по улице Сен-Дени снова проедет всадник на гнедом коне и остановится у ее дверей. А он все не ехал и не ехал…

Брат Тибо скончался недели через три после дня святого Варфоломея при весьма странных обстоятельствах.

В то воскресенье маленький Жак-Клеман захотел пойти на кладбище, к могиле своей матери. Одного его не пустили: боялись, что он расскажет кому-нибудь правду про чудесный боярышник. С мальчиком отправился брат Тибо.

День выдался очень жаркий, солнце палило немилосердно. Оказавшись на кладбище, Жак-Клеман очень расстроился, не обнаружив на могиле своего куста. Он спросил брата Тибо, куда подевался боярышник. Монах с достоинством объяснил, что цветы, скорее всего, унес дьявол, поскольку покойница уж очень много грешила.

Малыш задумался, слезы выступили у него на глазах, и он сказал:

— Ну и пусть!.. Я сделаю для мамы розовый куст… еще красивее, а к розам привяжу веточку орешника: его нечистая сила боится…

Малыш принялся вырывать с могильного холмика сорную траву. Монах стоял рядом, обливаясь потом, и торопил Жака-Клемана:

— Пойдем, хватит, пора в монастырь.

Брат Тибо снял скуфейку и вытер платком пот с лысины.

— Что-то мне нехорошо! — пробормотал монах.

И вдруг упал прямо на могилу, сраженный солнечным ударом. Его доставили в обитель, но он так и не очнулся. К вечеру брат Тибо умер.

Брат Любен провел остаток жизни в монастыре. Его считали святым, и он в обители как сыр в масле катался: и кормили его сытно, и поили вдоволь. Умер он в 1579 году, в своей келье, вечером, в окружении дюжины пустых бутылок. Горлышко тринадцатой он крепко сжимал в руке.

По Парижу распространился слух, что знаменитый брат Любен, чудотворец, в святости почил в монастыре. Целый день парижане чередой проходили мимо тела брата Любена. Лучшей эпитафией ему были слова парнишки по имени Браваш (в Париже полно таких мальчишек). Взглянув на телеса святого, Браваш воскликнул:

— Это и есть чудотворец? Да в раю такого стула не найдут, чтобы его выдержал!

За столь оскорбительные высказывания причетник едва не оторвал Бравашу ухо. Паренька пинками выгнали из церкви.

Жак-Клеман по-прежнему жил в обители, а когда ему исполнилось тринадцать, перешел в монастырь кордильеров.

Руджьери в кошмарные дни кровавой бойни не появлялся из своей лаборатории, часами сидя возле забальзамированного тела Марийяка. Он выписал из Италии прекрасную глыбу мрамора, из которой изготовили строгое надгробье. Звездочет распорядился высечь на нем одно лишь имя — имя своего несчастного сына: Деодат.

С тех пор Руджьери проводил дни в одиночестве, поглощенный своими исследованиями. Он бился над решением неразрешимых проблем… Ночи он проводил в башне, наблюдая за звездами, а дни — в мрачных раздумьях, устроившись в кресле и вперив застывший взгляд в одну точку.

Похоже, даже Екатерина в какой-то момент начала его опасаться. Она хотела вовлечь астролога в судебное разбирательство по делу Ла Моля и графа Коконнаса, которых обвиняли в колдовстве. Однако королева-мать страшилась, видимо, не столько Руджьери, сколько тех разоблачений, которые он мог сделать на суде. Потому флорентийца едва не отправили быстренько на костер, но Екатерина сама и спасла его, снова осыпала милостями, и астролог, надо думать, оказал королеве еще немало секретных услуг.

После Варфоломеевской ночи герцог де Гиз возвратился в Шампань (он был губернатором этой провинции). Маршал де Данвиль отбыл в Гиень, которой управлял. Генриху де Гизу было ясно, что Екатерина, получив поздравления от папы римского и короля Испании, торжествует… Но Гиз, разумеется, не отказался от своих честолюбивых планов. Покидая Париж, он оглянулся и погрозил Лувру кулаком:

— Ничего! Я еще вернусь!

Данвиль же, узнав, что его брат и Жанна де Пьенн поселились в замке Монморанси, впал в непонятное оцепенение и тяжко занедужил. Но его железный организм справился с хворью, а ярость и мечта о мести не позволяли Анри де Монморанси покинуть этот мир. И, уезжая из Парижа, он мысленно обратился к Франсуа:

— Я вернусь! Мы еще увидимся, братец!

Теперь же, читатель, заглянем в Венсеннский замок, королевскую резиденцию и королевскую темницу. Со времени ужасной резни в Париже, когда с ведома короля Карла IX были зверски убиты его гости, пролетел уже год, девять месяцев и шесть дней. Король был теперь очень одинок: Карла окружали интриганы, нетерпеливо ждавшие его кончины и открыто оскорблявшие государя. Он полностью передал бразды правления королеве-матери. Карл отлично знал, что все — мать, братья, придворные — полагают, что он слишком зажился на этом свете. А ведь ему было всего двадцать три года. Брантом [22] отмечает, что, перебираясь из Лувра в Венсеннский замок, король вскричал:

— Уж очень они меня ненавидят! Могли бы потерпеть, пока я умру!

В Венсенне, вокруг которого буйно зеленели густые леса, Карл немного успокоился. Но он очень боялся ночей… Как только король закрывал глаза, перед ним возникали тени людей, молящих о пощаде. Он мирно засыпал лишь тогда, когда старая кормилица, сидя у его ложа, рассказывала ему на ночь древние сказки о благородных рыцарях. Карл вел себя, как испуганный ребенок, которого нужно приласкать и утешить.

Он с удовольствием занимался в замке музыкой, обожал слушать хор и сам подпевал, приглашал музыкантов и подолгу толковал с ними об искусстве. Однако порой он внезапно переставал петь, резко бледнел и начинал трястись, словно в лихорадке. Те, кто видел короля в такие моменты, запомнили его шепот:

— Сколько крови! Сколько смертей! О Боже, прости меня, смилуйся надо мной!..

И он захлебывался слезами, после чего обычно начинался тяжелый припадок. После приступа король чувствовал себя измученным и несчастным… Почти каждый день Мари Туше наносила ему тайные визиты.

29 мая было для Карла мучительным днем. Всю предыдущую ночь он бредил, его терзали кошмары, и кормилица, как ни старалась, не могла успокоить его. Он дико рыдал и умолял призраков оставить его в покое. Лишь утром королю стало легче.

Итак, дивным летним утром 30 мая 1574 года Карл IX находился в своих апартаментах. Сгорбившись, он слонялся по комнате; его щеки ввалились, в запавших глазах горел лихорадочный огонь. Этот молодой человек выглядел как старик, проживший долгую нелегкую жизнь…

Король ежеминутно подходил к окну, приподнимал штору и без конца твердил:

— Она не приедет… кормилица, не приедет…

— Сир, гонца отправили лишь в семь, — напоминала старая кормилица, — а сейчас только полдевятого… она обязательно приедет.

— А д'Антрег? За ним послали? Где он?

— Уже здесь, сир. Ожидает за дверью.

Франсуа де Бальзак д'Антрег, юный дворянин, один из немногих искренне преданных Карлу людей, два дня назад по приказу короля был назначен губернатором Орлеана.

Орлеан! Родина Мари Туше!

Что же замыслил Карл IX? Скоро нам станет об этом известно, читатель…

В девять дверь в королевские апартаменты открылась. На пороге стояла Мари Туше с малышом на руках. Увидев ее, глаза короля просветлели от счастья. Мари передала мальчика кормилице, а сама кинулась к Карлу. Она похудела, побледнела, но вполне сохранила ту нежную неброскую красоту, которая делала ее неповторимой.

Глаза Мари наполнились слезами, когда она заметила, что состояние короля ухудшилось и что он скверно выглядит. Она опустилась на стул, притянула к себе Карла, как когда-то в особнячке на улице Барре, и крепко обняла его, не в силах произнести ни слова.

На этот раз Карл попытался утешить Мари. Из последних сил он заговорил:

— Мари, послушай… Я обречен, скоро умру… возможно, завтра, а возможно, и сегодня.

— Карл, милый Карл, ты будешь жить! Эти печальные мысли — от тоски и угрызений совести… Будь прокляты те, кто толкнул тебя на кровопролитие, пусть на них падет вина за гибель невинных людей…

— Нет, Мари, я чувствую, что конец мой недалек… Может, ты приедешь завтра или послезавтра, и уже не найдешь меня здесь. Не нужно плакать, послушай меня… Я хочу, чтобы ты жила в счастье и довольстве… хотя бы для того, чтобы наш сын не осыпал меня потом проклятиями…

— Карл, ты терзаешь мое сердце…

— Знаю, ангел мой, знаю… Но это необходимо. Я пригласил тебя нынче, чтобы сообщить, какова моя последняя воля… Ты обязана выслушать. Это — приказ короля.

— О Карл! Любимый мой! Твоя воля для меня священна!

— Мари, ради тебя, ради нашего ребенка, ради того, чтобы я спокойно прожил последние из отпущенных мне часов дай мне слово, что выполнишь мою просьбу и после моей смерти не нарушишь обещания.

— Клянусь вам, сир!

— Хорошо. Знаю, ты не нарушишь клятвы — даже когда поймешь, чего я хочу от тебя. Так вот, Мари, я вот-вот скончаюсь, ты останешься одна. Мои недруги начнут преследовать тебя, чтобы наказать ту, в ком было счастье всей моей жизни.

— Это пустяки! — вскричала Мари. Она уже догадывалась, о чем хочет попросить ее Карл. — Все равно жизнь моя превратится в ад, если вас не будет рядом… Да и кому придет в голову преследовать бедную женщину, озабоченную лишь одним — воспитанием своего сына.

— Ах, Мари, ты их не знаешь! Тебя бы они, может, и пожалели… Но ребенка!.. Это королевское дитя, его попытаются удалить подальше от престола, а лучший способ удалить подальше — это отправить на тот свет!

Мари Туше издала крик ужаса и затрепетала.

— Его убьют, Мари! Куда бы ты ни уехала, где бы ни скрылась — отравят… или зарежут!

— Перестань! О-о, перестань!

— Есть лишь один способ сохранить мальчику жизнь. Пусть рядом с ним и рядом с тобой будет преданный, добрый и смелый человек, который сможет защитить вас обоих. Он получит такое право, взяв тебя в жены!.. Меня окружают недруги и заговорщики, но есть один дворянин, который мне дорог… Надеюсь, ты тоже полюбишь д'Антрега… когда обвенчаешься с ним.

— Сир!.. Карл!..

— Такова моя последняя воля, — заявил Карл.

— Карл, милый! — простонала Мари.

— Воля короля! — добавил Карл.

— Я исполню ее, — тихо сказала молодая женщина. — Да, исполню! Ради малыша, ради нашего сына…

По знаку короля кормилица ввела в комнату Франсуа д'Антрега.

— Подойди, друг мой! — улыбнулся ему Карл. — Еще раз спрашиваю тебя, готов ли ты сдержать клятву, данную мне вчера?

— Я поклялся, сир, а я не привык клясться дважды.

— Ты обещал сочетаться браком с женщиной, на которую я укажу, усыновить ее сына и растить его как родного, как плоть от плоти твоей.

— Сир, — ответил д'Антрег. — Я догадываюсь, что вы поручаете мне заботиться о вашем ребенке. Вы предлагаете мне, по крайней мере, в глазах окружающих, стать мужем мадам Мари… так?

— Так, друг мой.

— Я дал вам клятву, сир, и сдержу ее; дам свое имя той, которую вы любили; благородный герб моего рода, моя шпага и мой разум оградят ее от любых врагов — ее и королевского сына.

Мари Туше плакала, закрыв лицо руками.

Юный дворянин взглянул на нее и добавил:

— Не беспокойтесь, мадам… я никогда не злоупотреблю своим положением. Наша женитьба даст мне лишь одно право — право заботиться о вас, обеспечить вам спокойную жизнь, защитить от интриганов.

Д'Антрег, беря на себя столь трудные обязательства, был вполне искренен.

Карл IX, чуть порозовевший от радостного волнения, взял руку Мари и вложил ее в ладонь д'Антрега.

— Дети мои, — промолвил король. И слова эти не прозвучали неуместно в устах умирающего. — Дети мои, да благословит вас Господь!

Король взял на руки сына и привлек к себе, думая о том, что против этого крохотного существа, возможно, уже плетутся мрачные интриги… Потом король поцеловал мальчика и передал его Мари Туше.

— Мари! — прошептал Карл, — мне известно, что дни мои сочтены; прошу тебя, приезжай в Венсенн каждое утро.

— Разумеется, дорогой мой Карл! Если бы я только могла жить здесь, я бы ухаживала за тобой, сидела подле тебя ночами… и ты бы поправился!..

Король отрицательно покачал головой.

— Д'Антрег, проводи ее… Вам надо спешить, скоро сюда явится моя матушка.

Мари и Карл обнялись.

— До завтра! — шепнула Мари.

— До завтра! — откликнулся король.

Они поцеловались, обменялись долгим прощальным взглядом, и Мари покинула комнату; д'Антрег сопровождал ее.

Когда Мари у ворот замка садилась в экипаж, а д'Антрег — на своего скакуна, вдали показались верховые, галопом мчавшиеся к Венсеннскому замку. Экипаж Мари покатил вперед, а д'Антрег ненадолго задержался, чтобы взглянуть, кто же это так спешит к государю. Он узнал всадника, шагов на пятьдесят опережавшего остальных. Д'Антрег побледнел и пробормотал:

— Это король Польши! [23] Похоже, Карл на самом деле умирает: воронье уже кружится над ним!

Он пустил коня рысью и, нагнав карету Мари Туше, поехал вместе с ней в Париж.

Карл IX остался вдвоем с кормилицей.

— Как хотелось бы еще чуть-чуть пожить! — прошептал король. — Пожить в свое удовольствие, как простой человек, в тиши полей: пить и есть, не боясь ядов; не высматривать во тьме кинжал заговорщика. Вот они, мечты королей… Жить! Просто существовать! Господи, даруй мне покой, сжалься надо мной!

И слезы скатились по впалым щекам короля.

— Матушка не посетит меня? — поинтересовался Карл.

В то утро Екатерина и правда не зашла в королевские апартаменты. Видимо, с появлением в Венсенне того всадника, которого разглядел на дороге д'Антрег, королева-мать была слишком занята.

— Помоги мне лечь, кормилица! — попросил усталый Карл.

Старуха уложила короля на громадную кровать, заботливо подоткнула одеяло, и обессиленный Карл закрыл глаза.

«Ему лучше», — решила кормилица и вышла из комнаты.

Когда Карл IX понял, что возле него никого нет, он поднял веки.

— Один! — пробормотал он. — Совсем один! Вокруг тишина! Все меня бросили, ни придворных, ни стражи! Им известно, что я умираю…

Так оно и было: король остался в полном одиночестве. Тишина, царившая в его апартаментах, была символом забвения. Лишь старая кормилица иногда заглядывала в его опочивальню.

Но когда Карл прислушивался, ему чудилось, что замок наполняется каким-то непривычным шумом. Звучали быстрые шаги, веселые и радостные голоса… Так шумит толпа, толпа придворных, которые торопятся собраться вокруг короля… Кого же приветствовали они как монарха, в то время как он, французский государь, лежал здесь один, лицом к лицу со смертью?..

Пролетело несколько часов. Даже кормилица не заходила больше: может, ее за чем-нибудь отправили, чтобы она не рассказала королю, что же делается в его замке.

К вечеру Карл пожелал встать и ударил в гонг. Однако никто не появился. Тогда король попробовал встать сам, без посторонней помощи, но не смог и в изнеможении рухнул на постель. Он со страхом ощутил, что остатки сил покидают его.

Так он лежал, измученный, в холодном поту, дрожащий от ужаса. Он хотел крикнуть, но сумел издать лишь слабый писк.

— О Господи! — простонал Карл. — Это конец!..

Внезапно он резко приподнялся и застучал зубами… На него надвигался кошмарный припадок…

В комнате сгущались сумерки. Сидя на своем ложе, Карл правой рукой все отгонял подступавших призраков, а левой нервно тянул на себя одеяло, словно пытаясь спрятаться за ним.

— Кровь! — вопил он. — Зачем столько крови! Смилуйтесь! Кто, кто взывает к моей милости?! Кто вы? Это ты, Колиньи? И ты, Клермон, чего ты хочешь? И ты здесь, Ла Рошфуко? И ты, Кавень? И Ла Форс? И Пон? И Рамус? Ты явился сюда, Ла Тремуй? И ты, Ла Плас? Зачем вы пришли? Что вам от меня надо?.. О Боже! Они заполнили всю спальню! Они везде, везде… и в коридоре, и на галерее, и в замке, и во дворе… Они шагают по ступеням, входят сюда… Кто вы? Что вам нужно? На помощь! Кто-нибудь! На помощь! Зачем вы пришли? Убить меня?.. Стоны, хрипы… Колокола! Колокола звонят!.. У меня трещит голова. Я глохну от этого воя… Перестаньте! Не надо! Не терзайте меня…

Внезапно Карл IX замолчал. Его дикие вопли перешли в жалобный вой, и, вцепившись в волосы руками, король громко зарыдал.

— О Боже! Боже! Прости меня! — простонал он.

Вдруг король протянул к невидимым призракам тощие руки:

— Простите, простите… Я проклят…

Снаружи стало совсем темно, но в комнате появился свет — принесли светильники, и постель умирающего обступили не призраки, а живые люди… придворные, герцог Анжуйский… Мрачная фигура, с головы до ног в черном, склонилась над Карлом — Екатерина Медичи, королева-мать!

Старая королева ледяными пальцами дотронулась до лба больного и прошептала:

— Дитя мое…

Карл IX отчаянно закричал от страха и попытался оттолкнуть эту руку. Потом приподнялся, обвел всех сумасшедшим взором и снова рухнул на подушки.

Из самых глубин души его вырвался хрип:

— Кровь!..

На сей раз его бред материализовался.

В постели и правда была кровь. Простыни покрылись красными пятнышками! Кровь! Страшный кровавый пот агонии выступил на теле умирающего [24]. Карл в клочья разорвал на груди рубашку конвульсивно скрюченными пальцами. И все, кто был в опочивальне, со страхом и омерзением увидели кровь на груди и руках короля!

Даже Екатерина в ужасе отшатнулась и закрыла глаза.

А Карл захрипел еще громче, и снова отчаянный вопль прорезал безмолвие опочивальни:

— Кровь на мне!

Внезапно рот его скривился, губы изогнулись, и жуткий, зловещий хохот вырвался из уст короля. Услышав этот смех, все присутствующие оцепенели от ужаса. А Карл хохотал — и хохот, похожий на вой, заполнил опочивальню, становясь все громче, отчетливее, звучней…

И вдруг смех оборвался. Карл рухнул на подушки… он был мертв…

Королева склонилась над ложем, провела рукой по груди сына, и ладонь Екатерины покраснела от крови.

Тогда Екатерина резко выпрямилась, повернулась к белому как мел герцогу Анжуйскому и окровавленными пальцами сжала руку своего любимого сына Генриха… Она взглянула на придворных и воскликнула звучно и торжественно:

— Господа! Да здравствует король!

Так умер Карл IX. Страшная кончина, кровавый пот, таинственная болезнь — может, все это было карой за Варфоломеевскую ночь? Действительно, удары судьбы рано или поздно настигают того, кто совершил злодеяния. Так что ничего удивительного нет в чудовищной и мучительной смерти короля Карла.

Мы должны сказать, что не избежала возмездия и Екатерина Медичи. Преступная мать, она творила злодеяния ради своего сына Генриха, ради него она убивала, отравляла, бросала в тюрьму. Но ее обожаемый сын всю жизнь ненавидел и презирал матушку. Перед смертью королева-мать познала всю горечь сыновней неблагодарности…

Что же касается герцога Гиза… Впрочем, рассказ о нем будет еще продолжен…

Глава 50

ВЕСНА В МОНМОРАНСИ

Вы оставили наших героев 25 августа 1572 года, когда перед ними распахнулись ворота замка Монморанси.

Читатель, наверное, не забыл, что, посетив когда-то Маржанси и окончательно убедившись в невиновности Жанны де Пьенн, маршал де Монморанси велел своему управляющему отделать заново целое крыло замка для двух знатных дам. Вот в этой части замка и поселились Лоиза и ее мать.

Маршал надеялся, что к женщине, которую он когда-то боготворил и боготворит до сих пор, вернется разум. Он думал, что, увидев Маржанси и родной дом, Жанна испытает потрясение, которое возродит ее к жизни… Но отправиться с ней в Маржанси Франсуа не сумел.

В это трудное время маршал де Монморанси считал своим долгом действовать, призвав на помощь всю свою смелость и самоотверженность. Он разместил Жанну с дочерью в замке, а сам в тот же день распорядился ударить в набат. По его приказу закрыли ворота, подняли подъемные мосты, открыли шлюзы и заполнили водой рвы, которые в мирное время оставались сухими. Были заряжены восемьдесят орудий, и четыреста солдат замкового гарнизона заняли боевые посты. Короче, замок Монморанси был превращен в неприступную крепость. В это же время Франсуа разослал во все стороны гонцов.

Принимая окончательное решение, маршал де Монморанси долго советовался с шевалье де Пардальяном.

В тот же день к замку съехались две тысячи четыреста вооруженных до зубов всадников. Они разделились на два кавалерийских отряда, по двенадцать сотен человек в каждом. Один из отрядов возглавил сам маршал, второй — Пардальян. Отряды двинулись в разных направлениях. Ими командовали два человека, без сожаления покинувшие в замке тех, кого они обожали, и поспешившие навстречу смертельной опасности — выполнять свой долг.

Маршал повел отряд на Понтуаз, оттуда — к Маньи, затем свернул на север и дошел до Бове. Где бы ни был Франсуа де Монморанси, он собирал людей, способных держать в руках оружие, и прямо рассказывал о парижской трагедии, призывая всех противостоять с оружием в руках любым попыткам сеять смуту и распрю.

Если отряд маршала входил в город, где по наущению Екатерины Медичи уже начались погромы, Франсуа кидался в самую гущу битвы и распоряжался ловить взбесившихся фанатиков и сажать их в тюрьму. На улицах городов по его приказу объявляли, что любой, кто отважится грабить, насиловать, убивать, будет вздернут на месте без суда и следствия. Целый месяц объезжал маршал со своим отрядом города и деревни, внушая страх слишком добрым католикам и спасая невинных людей.

Шевалье де Пардальян повел свое воинство в противоположную сторону, но действовал точно так же, как и герцог. Отряд Жана стремительно и неудержимо обошел за два месяца полпровинции, не пропустив ни одного города, ни одной деревни.

Пардальян направился в Лиль-Адан, затем в Люзарш, оттуда двинулся в сторону Санлиса и достиг Крепи. Его отряду не раз приходилось поворачивать то на восток, то на запад. Пардальян молниеносно прошел через Компьень и стремительным броском оказался в Нуайоне.

Потом шевалье свернул на Мондидье и встретился с войском маршала, стоявшим в Бове.

В целом же их поход, вместе со всеми маршами и контрмаршами, длился три месяца. Благодаря Пардальяну и Франсуа де Монморанси провинцию обошли стороной братоубийственные расправы, залившие кровью всю страну.

Через три месяца в этих землях воцарился мир. Но маршал не распускал армию еще целый месяц, чтобы успокоить самых буйных фанатиков и внушить им страх.

Лишь 20 декабря, холодным и снежным вечером, маршал де Монморанси вернулся в замок, а 6 января отдал приказ распустить ополчение. Зима прошла спокойно. По просьбе маршала свадьба Лоизы и Пардальяна была назначена на апрель.

Пока Франсуа де Монморанси и шевалье де Пардальян наводили порядок в провинции, здоровье Жанны де Пьенн явно улучшилось. Красота ее вновь стала ослепительной, бледность пропала и исчезла грусть, которая не покидала глаз Жанны де Пьенн с тех самых пор, как ее прозвали Дамой в трауре. Теперь они лучились счастьем, а на губах играла ласковая улыбка.

Увы! Жанна была счастлива в мечтах! Безумная женщина улыбалась лишь грезам!

Лоиза тоже чувствовала себя лучше, рана, нанесенная ей Моревером, зажила, хотя и не так быстро, как рассчитывали доктора. Во всяком случае, когда маршал и шевалье возвратились в замок, лишь чуть заметный розовый шрам напоминал о том, что девушку ударили кинжалом.

Лоиза выглядела хорошо, гораздо лучше, чем раньше. Маршал изумился, заметив, как она оживлена, какой румянец играет у нее на щеках. Но порой девушка резко бледнела и начинала дрожать; однако приступы продолжались минуты по две и не казались опасными.

Изменился и характер Лоизы. Она всегда была немного склонной к меланхолии, а теперь вдруг стала безудержно веселой, иногда эти взрывы веселья даже страшили шевалье.

Лишь оставаясь одна, Лоиза прижимала руки к груди и бормотала:

— Огонь… меня сжигает медленный огонь…

25 апреля в присутствии всех родовитых дворян провинции, под звон колоколов Монморанси и гром праздничного салюта в парадной зале был подписан брачный контракт.

Накануне маршал сказал Пардальяну:

— Мальчик мой, вот дарственная грамота и все документы: к вам переходит во владение Маржанси и титул графа. Примите этот дар в знак моего искреннего расположения к вам.

— Монсеньор, — ответил Жан. — Я унаследовал имя Пардальян от отца, которого люблю и которым восхищаюсь. Я нищ, у меня нет ни гроша, ни локтя земли, все мое богатство — это честное имя, и я бы хотел, ведя под венец вашу дочь, остаться тем, кто я есть — просто шевалье де Пардальяном… Может быть, позднее я приму титул графа де Маржанси.

Это было произнесено с такой спокойной гордостью, что маршал понял и не стал спорить. Он сердечно обнял шевалье и, не говоря ни слова, спрятал документы в шкатулку.

Перед бальи, огласившим брачный контракт, перед всей знатью провинции Жан подписался коротко — шевалье де Пардальян.

После церемонии состоялся блистательный праздник, вполне достойный рода Монморанси. Вечером гости разъехались. Венчание же должно было состояться на следующий день в храме, в узком кругу, так как жених носил траур по отцу.

Наконец наступило утро 26 апреля. Это был солнечный весенний день. Благоухали кусты шиповника, нежной зеленью покрылись леса вокруг Монморанси. Все вокруг цвело: яблони и вишни стояли точно в белой дымке. Зацвела сирень, распустились фиалки и ландыши. Все вокруг превратилось в прекрасный и нежный, очаровательный сад.

Но на маршала нахлынули тяжелые воспоминания. День 26 апреля навсегда остался в его памяти. Двадцать лет назад в часовне Маржанси он взял в жены Жанну де Пьенн! И той же ночью умчался в Теруанн… навстречу войне… навстречу неизвестности и боли…

Наступил вечер. Пробило одиннадцать. Маршал дал сигнал к отъезду. Обряд должен был состояться не в замковой часовне… Лоиза и Жанна сели в экипаж. Маршал и Пардальян вскочили на коней. Они ехали, залитые ясным лунным светом, и, наконец, остановились возле небольшого и небогатого храма.

Часовня Маржанси, как и двадцать лет назад… Венчание в полночь, как и двадцать лет назад…

Почти те же лица!.. Несколько крестьян… У алтаря — очень старая женщина, кормилица Жанны… Священник приступил к совершению таинства.

Пардальян и Лоиза замерли, держась за руки. Они смотрели друг другу в глаза, трепеща от неземного счастья. Маршал с волнением вглядывался в лицо Жанны. Может, память ее восстановится? Может, бедняжка обретет хоть каплю счастья?

Новобрачные обменялись кольцами. Священник произнес заключительные слова обряда. Лоиза и Пардальян стали супругами!..

И тогда, подобно Жанне и Франсуа, которые обратились за благословением к господину де Пьенну, Лоиза и Пардальян инстинктивно повернулись к бедной безумной и опустились перед ней на одно колено…

Дорога из Монморанси в Маржанси оставила Жанну де Пьенн совершенно равнодушной; женщина как всегда пребывала во власти тех сумрачных грез, что никогда не покидали ее.

Когда они приехали на маленькую площадь Маржанси и остановились перед старым домом, где Жанна столько лет прожила с отцом, несчастная женщина, обведя взглядом столетние каштаны, под сенью которых прошло ее детство, вздрогнула, в глазах ее мелькнуло удивление… Но вскоре они, как обычно, стали пусты и равнодушны. Напрасно Франсуа с надеждой смотрел на Жанну. Ему оставалось только взять ее за руку и ввести в храм.

Во время венчания Жанна переводила взгляд со священника на старую кормилицу, заливавшуюся слезами. В какую-то минуту она вдруг провела рукой по лицу, губы ее зашевелились… казалось, ценой неимоверных усилий она пытается что-то вспомнить… Глаза несчастной заблестели, словно что-то сломалось в ее мозгу.

Внезапно она увидела перед собой Лоизу и шевалье, преклонивших колени.

— Где я? — прошептала Жанна.

— Жанна! Жанна! — взмолился Франсуа.

— Матушка! — произнесла Лоиза, поднимая на мать прекрасные глаза, блиставшие слезами.

Бедная больная выпрямилась. Секунды две, которые показались собравшимся в храме вечностью, она обводила взглядом все вокруг. Потом она заговорила. Голос Жанны звучал ясно и громко:

— Храм Маржанси?.. алтарь… А это кто? Моя дочь? Боже, неужели это ты, Франсуа?.. Я сплю… Нет, я уже умерла и вижу все это из глубины могилы…

— Жанна!

— Матушка!

Крик Лоизы и Франсуа потряс своды храма.

А Жанна повторила:

— Я уже умерла!

С этими словами она без сил упала в кресло, как некогда ее отец, господин де Пьенн. Жанна попыталась поднять руку, словно благословляя дорогих ей людей, что рыдали у ее ног… Потом глаза ее широко раскрылись и остановились на Франсуа… Они сияли неземной, божественной любовью и немыслимым счастьем… и все!

Франсуа поднял Жанну на руки, отчаяние сдавило ему горло, а голова женщины без сил упала на его плечо.

И тогда раздался торжественный и скорбный глас священника, только что совершившего обряд венчания:

— Господи! Прими в лоно твое рабу твою… она много страдала и умерла, страдая… умерла от любви!

Прошел месяц. Однажды, прекрасным майским вечером, когда последние пурпурные лучи солнца заливали сад, Франсуа де Монморанси, в глубоком трауре, прогуливался у стен замка. Он присел на каменную скамью, под сенью огромного куста жимолости.

В конце аллеи прошла пара: это гуляли Жан с Лоизой. Они медленно шли, обнявшись, среди цветов и вечернего благоухания. Супруги остановились и обменялись долгим поцелуем.

Глаза маршала наполнились слезами. Он закрыл лицо руками и прошептал:

— Дети мои, будьте счастливы!.. Что-то Лоиза последнее время вся горит!.. И глаза у нее странно блестят!.. Разве я не достаточно заплатил за их счастье? Неужели мои страдания не кончились?..

Нет… Нет… Дети, дорогие мои дети, пусть после стольких лет несчастий и горестей судьба улыбнется вам. Я же, любуясь вашим счастьем, обрету в нем утешение…

Он поднял голову и посмотрел на влюбленных: они шагали, обнявшись, по аллее, потом исчезли за огромным кустом ярко-красных роз…

Тогда слабая улыбка появилась на губах Франсуа де Монморанси…

Он встал, проводил взглядом Жана и Лоизу и прошептал слова, в которые люди веками вкладывают все свои надежды и все свои сомнения:

— Кто знает… Может быть…

Примечания

1

Название дворца «Тюильри» восходит к франц. tuilerie — «черепичные мастерские», на месте которых был воздвигнут дворец.

2

Локуста — знаменитая отравительница времен Нерона.

3

Фрина — известная греческая куртизанка.

4

Эмпедокл из Агригента (V в. до н. э.) — древнегреческий философ, преуспевший в изучении магии.

5

Лукреция Борджиа (1480–1519) — итальянская аристократка из рода Борджиа, представители которого были замешаны во множестве заговоров, интриг и убийств. Лукреция славилась удивительной красотой и поразительной безнравственностью; с ее именем связывают изобретение целого ряда смертельных ядов.

6

Согласно древнегреческой мифологии жена прославленного героя Геракла Деянира, стремясь сохранить любовь мужа, последовала коварному совету и пропитала одежды супруга кровью убитого им кентавра Несса. Но в кровь попал яд страшного чудовища — Лернейской гидры, и Геракл, облачившись в отравленное одеяние, умер в ужасных муках и был вознесен в обитель богов.

7

Гамадриада — лесное божество, что живет и умирает вместе с деревом.

8

Протазан — копье с плоским и длинным металлическим наконечником, насаженным на длинное древко. В XVI веке — оружие ландскнехтов, в XVII в. — телохранителей при монархах.

9

Католические священники вели в то время службу на латыни, протестантские — на национальных языках.

10

Кювье — палеонтолог (1769–1862), создатель сравнительной анатомии.

11

Игра в мяч (франц. jeu de раите) довольно распространенная игра типа лапты. Две команды, участвующие в игре, перебрасывают мяч через сетку.

12

Эта книга была издана в 1625 г. под редакцией Вильруа.

13

Васси — городок в Шампани, где в 1652 г. из-за мелкой ссоры католики герцога Гиза убили сорок два гугенота.

14

Двор Чудес — в старом Париже квартал, где жили нищие, мошенники, бандиты и т. д.

15

Калло Жак (1592–1635) — французский художник и гравер. Реализм в его офортах сочетается с фантастикой и гротеском.

16

Речь идет о «Комментариях» — памятнике мемуарной литературы XVI века, Блеза де Монлюка (1501–1577), французского полководца.

17

Раймунд Льюлль (латинизированная форма — Луллий) (ок. 1235-ок. 1315) — философ и теолог, классик каталанской средневековой литературы. Никола Фламель (ок. 1330–1418) — писец Парижского университета. Согласно легенде, разбогател, открыв секрет философского камня. Парацельс (1493–1541) — немецкий врач, естествоиспытатель, философ. Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) — немецкий философ, математик, физик. Бенедикт Спиноза (1632–1677) — нидерландский философ-материалист.

18

Дора, Жодель, Баиф покрыли себя позором, сложив панегирики в честь кровавой бойни. Ронсар и Понтюс де Тиар, единственные из поэтов «Плеяды», — демонстративно промолчали, осудив таким образом своих трусливых собратьев по перу.

19

Братия в помощь (лат.)

20

Ла Тремуй был гугенотом. В первые часы резни многие протестанты решили, что Гиз и его сторонники атаковали королевский дворец. Они бросились к Лувру спасать короля… и были убиты у стен дворца.

21

Анри Мартен (1810–1883) — французский историк, автор 17-томной «Истории Франции».

22

Брантом — Пьер де Бурдель, аббат де Брантом (1535–1614) — французский придворный, мемуарист. Автор сочинений «Жизнь достославных мужей и великих полководцев», «Жизнь прекрасных дам» и др.

23

Речь идет о герцоге Анжуйском. Как известно, герцог Анжуйский, брат Карла, вскоре после Варфоломеевской ночи был избран королем польским. Известно также, что, предупрежденный Екатериной Медичи о скорой смерти короля Карла IX, он тайно уехал из Польши, прибыл в Венсенн незадолго до кончины брата и унаследовал корону Франции под именем Генриха III.

24

Исторический факт.

Content

Мишель Зевако
Любовь шевалье

Глава 1 МИГ СЧАСТЬЯ ПОСЛЕ ДОЛГИХ ЛЕТ СТРАДАНИЙ

Глава 2 ДЯДЮШКА ЖИЛЬ ИСПОЛНЯЕТ ОБЕЩАНИЕ ПАРДАЛЬЯНА-СТАРШЕГО

Глава 3 ЗВЕЗДОЧЕТ

Глава 4 ПОВЕЛЕНИЕ МОНАРХА

Глава 5 ГРОЗОВЫЕ РАСКАТЫ

Глава 6 ГРОЗОВЫЕ РАСКАТЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Глава 7 ПЕРВАЯ ВСПЫШКА МОЛНИИ

Глава 8 ПЛЕМЯННИЧЕК

Глава 9 МОНАХ

Глава 10 ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ

Глава 11 ВСТРЕЧА МАРШАЛА ДЕ ДАНВИЛЯ И ПАРДАЛЬЯНА-СТАРШЕГО

Глава 12 ЧУДО В МОНАСТЫРЕ

Глава 13 ВАЖНАЯ РОЛЬ МОРЕВЕРА

Глава 14 КРЕПОСТЬ ТАМПЛЬ

Глава 15 КОРОЛЕВА МАРГО

Глава 16 ЛЕТУЧИЙ ОТРЯД КОРОЛЕВЫ-МАТЕРИ

Глава 17 ЛЕТУЧИЙ ОТРЯД КОРОЛЕВЫ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Глава 18 ИНОК

Глава 19 ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Глава 20 НОЧНЫЕ КРАСАВИЦЫ

Глава 21 ПОСЛЕДНЯЯ ОСТРОТА ДЯДЮШКИ ЖИЛЯ

Глава 22 ТАКОВА ВОЛЯ БОЖЬЯ!

Глава 23 КЛАДБИЩЕ ИЗБИЕННЫХ МЛАДЕНЦЕВ

Глава 24 АМУРНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПИПО

Глава 25 АДМИРАЛ КОЛИНЬИ

Глава 26 УЖАСНАЯ НОЧЬ

Глава 27 ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

Глава 28 ПОСЛАННИК СВЯТОЙ ИНКВИЗИЦИИ

Глава 29 УДИВЛЕНИЕ МОНЛЮКА; ПРОДОЛЖЕНИЕ АМУРНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ ПИПО; ВТОРОЕ БАНКРОТСТВО КАТО

Глава 30 ЧТО ТАИЛО БЕЗМОЛВИЕ НОЧИ

Глава 31 СЕКРЕТЫ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ

Глава 32 МЕХАНИКА

Глава 33 ЛИКИ, СКЛОНЕННЫЕ В НОЧИ

Глава 34 КОРОЛЬ СМЕЕТСЯ

Глава 35 СЛАВНЫЕ ДЕЯНИЯ КАТО

Глава 36 РАЗЪЯРЕННЫЕ ЛЬВЫ

Глава 37 УБИЙЦЫ

Глава 38 ПУТЬ НА ВИСЕЛИЦУ

Глава 39 ЗНАМЕНИТЫЕ СЛОВА БЕМА

Глава 40 ВОСКРЕСЕНЬЕ, 24 АВГУСТА 1572 ГОДА, ДЕНЬ СВЯТОГО ВАРФОЛОМЕЯ

Глава 41 ПИР ХИЩНИКОВ

Глава 42 УЖАСНЫЕ КАРТИНЫ

Глава 43 ОСТРОВОК ПОКОЯ

Глава 44 БЕШЕНЫЕ ПСЫ

Глава 45 МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Глава 46 КАК НЕКОГДА В ТУРИНЕ

Глава 47 ТИТАНЫ

Глава 48 ПОСЛЕДНИЙ ПРИВАЛ

Глава 49 КРОВАВЫЙ ПОТ

Глава 50 ВЕСНА В МОНМОРАНСИ

Примечания