Мишель Зевако

Трибуле

Об авторе

Жизнь французского писателя Мишеля Зевако, автора захватывающих романов плаща и шпаги, была не менее яркой и бурной, чем его собственные книги. Он родился 1 февраля 1860 года в родном городе Наполеона — славном Аяччо, столице острова Корсика. После девятилетнего обучения в школе-интернате будущий писатель поступает в лицей Святого Людовика в Париже и уже через два года, в возрасте 20 лет, получает назначение на место преподавателя литературы в коллеже во Вьене близ Лиона. Карьера молодого учителя складывается весьма удачно, но через 10 месяцев его отстраняют от должности из-за любовной интрижки с женой местного муниципального советника. В 1882 году Зевако решает продолжить карьеру своего отца и записывается в 9-й драгунский полк. Но будучи совершенно невосприимчивым к дисциплине и довольно-таки нерадивым солдатом (потерял саблю, упустил коня, проигнорировал участие в ночном дозоре), а также весьма дерзким и заносчивым, Мишель не находит себя и на этом поприще. За четыре года службы он заработал в общей сложности 88 суток ареста и имел 118 приводов в полицию.

Покинув армию в 1886 году, Зевако возвращается в Париж и начинает зарабатывать на жизнь пером, заделавшись политическим журналистом. Провалившись на выборах в парламент в сентябре 1889 года, буйный корсиканец избирает своей литературной мишенью министра внутренних дел Констана и в одной из газетных публикаций вызывает противника на дуэль. За этот «наглый поступок» Зевако приговаривают к штрафу в тысячу франков и четырем месяцам заключения в тюрьме Сент-Пелажи. После выхода на свободу Зевако возвращается в редакцию газеты «Эгалите» («Равенство»). Здесь он продолжает писать и публиковать свои статьи и романы. Затем без особого успеха пытается создать газету «Ле Гё» («Нищий»), выпустив единственный номер в марте 1892 года. Вскоре неуемный бунтарь направляет свою кипучую энергию на поддержку анархистов. От их имени он обращается к парижанам с яростным воззванием против буржуазии, породившей голод в стране: «Если вам нужны деньги, возьмите их сами, а если понадобится кого-нибудь убить — так и убейте!» Отказавшись от уплаты штрафа в 2 тысячи франков и заочного лишения свободы за это выступление, Зевако опять попадает в Сент-Пелажи, где и проводит шесть месяцев. Однако усиленные репрессии в стране против анархистов смягчают литературные воззвания пламенного корсиканца, а дружба с монмартрскими художниками прерывает его журналистскую карьеру на три года. Лишь в 1898 году он вновь берется за перо, чтобы осветить знаменитое дело капитана Дрейфуса. Это событие ставит последнюю точку в бунтарских амбициях разочаровавшегося Зевако, уставшего от бездействия и всевозможных махинаций политических партий и профсоюзов.

Последние 20 лет его жизни были посвящены только историческим и приключенческим романам, которые писатель с успехом публикует в журналах, следуя по стопам своих кумиров — Виктора Гюго и Александра Дюма. Восторженные критики прозвали Зевако «последним романтиком уходящей эпохи». Начиная с 1899 года «Шевалье де ла Барр», «Борджиа», «Капитан» и многие другие романы снискали писателю славу и статус самого высокооплачиваемого французского романиста наряду с автором «Призрака Оперы» Гастоном Леру. Успех сопутствовал Зевако до последних дней. Он умер 8 августа 1918 года в городке Обонн, неподалеку от Парижа. Лучшие романы писателя («Нострадамус», «Тайны Нельской башни», саги о Рагастенах и Пардайянах) и поныне пользуются большой популярностью у читателей во многих странах мира.

В. Матющенко

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ М. ЗЕВАКО

«Мост вздохов» (Le Pont des soupirs, 1901)

«Кровное дело шевалье» (Les Pardaillan, 1902)

«Тайны Нельской башни» (Buridan, Le héros de la Tour de Nesle, 1905)

«Капитан» (Le Capitan, 1906)

«Нострадамус» (Nostradamus, 1907)

«Героиня» (L’Héroïne, 1908)

«Отель Сен-Поль» (L’Hôtel Saint-Pol, 1909)

«Дон Жуан» (Don Juan, 1916)

«Королева Изабо» (La Reine Isabeau, 1918)

«Королева Арго» (La Reine d'Argot, ed. 1922)

Серия «Рагастены» (Les Ragastens, 1900–1922):

«Борджиа» (Borgia! 1900)

«Трибуле» (Triboulet, 1901)

«Двор чудес» (La Cour des Miracles, 1901)

«Большая авантюра» (La Grande Aventure, ed. 1922)

I. Король

— Ко мне, Трибуле!

Король Франциск I веселым голосом отдал это отрывистое и презрительное приказание.

Горбатое, скорченное, бесформенное существо, к которому был обращен этот возглас, вздрогнуло. В его взгляде промелькнула болезненная ненависть. Но изнуренное лицо сразу же исказилось ухмылкой, и существо приблизилось к повелителю, подражая яростному лаю дога.

— Что такое, шут? Что значит этот лай? — нахмурил брови король.

— Ваше Величество оказали мне честь, обратившись словно к своему любимому псу; я вам и ответил по-собачьи. Так вот надо понимать меня, государь!

И Трибуле поприветствовал повелителя, дугой выгнув спину. Несколько придворных, присутствовавших при этой сцене, разразились неудержимым смехом.

— Лежать, Трибуле! — крикнул один из них. — На пол, пес!

— А пес-то может и укусить, месье де Ла Шатеньере. Вспомните-ка, как в вас вцепился Жарнак, заменив клыками… пощечину!

— Жалкое ничтожество! — покраснел придворный.

— Успокойтесь! — сквозь смех приказал король. — Ну, дурень, скажи-ка откровенно, как я тебе сегодня нравлюсь?

Король стоял перед огромным зеркалом, подарком Венецианской республики, вглядывался в свое отражение и любовался им, а двое слуг в это самое время поспешно заканчивали его туалет, возложив на голову черную бархатную шляпу с белым пером и облачая его в атласный камзол вишневого цвета и меховую накидку.

— Государь, — ответил Трибуле, — сегодня вы подобны сияющему Фебу!

— Почему Фебу? — спросил король.

— Потому что голова ваша, как и Феба, окружена лучистым сиянием. Только лучи эти сотворены вашей седой шевелюрой и столь же седой бородой!

Трибуле осклабился, покачивая своей мароттой[1] и хихикая. Придворные было зашикали, возмущенные такой дерзостью, но король рассмеялся, и они тоже захохотали, громче короля и шута. Франциск выпрямился во весь рост, расправил атлетические плечи и широкую грудь, словно созданные самой природой для тяжелых доспехов, и повернулся к придворным:

— А тебе, Эссе, как я нравлюсь?

— Ваше Величество никогда не казался мне таким бодрым, вы молодеете день ото дня!

— Граф! Граф! — протявкал Трибуле. — Вы заставите короля поверить, что он возвращается в детство. Это, конечно, случится, но пока-то ему всего пятьдесят, черт побери!

— А ты что скажешь, Сансак? — спросил король.

— Ваше Величество остается образцом элегантности…

— Конечно, — прервал шут, — однако же вы не вырастите на брюхе горб, чтобы подражать королевскому животу! У меня-то хоть спина горбатая!

Придворные презрительными взглядами окинули шута, тот отвечал им гримасами и ужимками. Король снова рассмеялся.

— Сир, — с досадой воскликнул Ла Шатеньере, — вы, стало быть, не желаете объяснить нам, отчего вы сегодня так веселы?

— Черт возьми! — едко вставил Трибуле. — Просто король подумал о мире, который навязал ему его кузен император. Его величество потерял только Фландрию и Арагон, Артуа и Милан! Ему не о чем плакать, я полагаю!

— Шут!..

— Не то?.. Ах, так король вспомнил о резне, которая совершается во благо нашей Матери-Церкви… Прованс потонул в крови!.. О, да это и меня радует!

— Замолчи! — прорычал побледневший король, отгоняя кровавые призраки, о которых напомнил шут, и сразу же поспешил сказать: — Господа! Вечером состоится грандиозная вылазка!.. Да, мне пятьдесят лет! Да, поговаривают, что я состарился! — лихорадочно добавил он, словно заглушая собственные сомнения. — Посмотрим! После битвы при Мариньяно[2] говорили: «Храбр, как Франциск!» Я хочу, чтобы теперь говорили: «Молод, как Франциск! Галантен, как Франциск!» И пусть так будет всегда! Клянусь Девой Марией! Давайте веселиться, друзья мои! Ведь жизнь так прекрасна. А женщины так красивы в нашей любимой Франции!.. Боже мой, друзья! Любовь! Как божественна музыка этой фразы: «Я люб-лю!»… Ах, если бы вы знали, как она прекрасна в своей чистоте. Ее семнадцать весен окружают ее чело ореолом целомудрия!.. Это меня воспламеняет, вливает в мои вены потоки волшебного огня. Чистота светится в ее взгляде, и эта ее непорочность искушает меня, привлекает, сводит с ума!

Услышав эту внезапную исповедь, сорвавшуюся с губ Франциска I, придворные смущенно замолчали… Кто такая эта юная девушка, которую полюбил король? А монарх тем временем возбужденно прохаживался по залу:

— Нет, мне не пятьдесят! Я еще так молод! Я чувствую это по сильному биению моего сердца, по любовному чувству, опьяняющему меня!.. Я люблю ее и жажду, чтобы она меня полюбила!..

— А она не хочет вас любить, сир? — усмехнулся Трибуле, но в глазах его промелькнула смутная тревога.

— Она меня полюбит! Таково мое желание… Сегодня вечером!.. В десять часов… Вы все будете там… Вы мне поможете…

— Конечно, сир! — охотно согласился д’Эссе. — Только как же быть с прелестной мадам Феррон?.. Когда она узнает…

— Феррон? Она мне надоела! Она меня усыпляет! Я больше не хочу ее! Она тяготит меня, как тяжелая цепь!

— Прекрасная фероньерка![3] — вставил словцо Трибуле.

— Бесценное словцо, Трибуле! — восторженно отреагировал король. — Надо будет познакомить с ним Маро[4]. Пусть вставит его в какую-нибудь балладу… Прекрасная фероньерка!.. Очаровательно!

— Я передам Маро, — сказал Трибуле, — но балладу подпишите вы, сир!

— Ты, Трибуле, примешь участие в нашей вылазке? — спросил Франциск, прикидываясь, что не понял намека на плагиат.

— Черт побери, мой принц! Хорошо бы выглядел французский король, если бы каждая его глупость не была одобрена королевским шутом!

Забившись в оконный проем, Трибуле смотрел, как опускается ночь на еще не завершенные строения Нового Лувра. Шут предавался раздумьям:

«Он сказал „семнадцатилетняя девственница“… Кем может быть это бедное создание?.. Мне страшно!»

Страх, боль, а затем смертельная тревога промелькнули на его измученном лице. Какие заботы волновали это несчастное сердце?

— Что до Мадлен Феррон, — продолжал Франциск, — я больше не пойду к ней… Я приберег для нее такой сюрприз, что никогда больше эта фероньерка не вынырнет!

— И что же это за сюрприз? — полюбопытствовал Сансак.

В этот момент дверь королевских покоев отворилась и в комнату вошел бледнолицый человек, одетый в черное.

— А вот и господин граф де Монклар, — отчеканил Трибуле, который, повернувшись лицом к собравшимся, снова скрыл свои чувства под маской сардонического веселья, — главный гофмейстер, верховный парижский судья, строгий хозяин нашей полиции, которого не зря боятся господа бродяги, грабители, нищие, притворяющиеся эпилептиками и пособниками галилеян!

Граф де Монклар приблизился к королю и склонился перед ним:

— Говорите, сударь, — разрешил Франциск.

— Сир, предлагаю вашему вниманию список лиц, просящих аудиенцию. Пусть Ваше Величество соизволит указать тех своих подданных, которых он захочет принять. Первым в списке стоит господин Этьен Доле, печатник с типографским знаком «Золотой обрез».

— Принимать не буду, — жестко сказал король. — Присмотритесь получше к этому человеку, который установил тесные связи с новыми сектами, отравляющими души моих подданных… Кто следующий?

— Мэтр Франсуа Рабле…

— Пусть катится ко всем чертям! Да! И он пусть тоже побережется! У нашего королевского терпения есть предел… Кто еще?

— Глубокоуважаемый и почтенный дон Игнасио Лойола.

Король задумался:

— Я приму глубокоуважаемого отца завтра.

— Черт возьми! — отрывисто бросил Трибуле. — После женских юбок наш государь займется сутанами монахов!

— Вот и всё, что касается аудиенций, сир, — продолжил граф де Монклар, — но из Двора чудес, сир, распространяется непереносимая зараза. Она грозит отравить весь Париж. Вся улица Сен-Дени стала необитаемой. На пока еще порядочные улицы проникают обитатели улиц Мове-Гарсон, Фран-Буржуа, Гранд и Птит-Трюандери[5]. Дерзость грабителей превосходит все границы. Надо бы устроить показательную казнь. Двое злодеев заслуживают петли: некий Лантене и еще один по кличке Манфред… Что прикажете с ними сделать?

— Повесить злодеев!

Трибуле захлопал в ладоши.

— В добрый час! А то в Париже развлечений не хватает. Всего пятерых повесили вчера да восьмерых сегодня!

Человек в черном молча вышел. Трибуле успел крикнуть ему вслед:

— Привет Виселичному архангелу!

— Бедный Монклар! — вздохнул король. — Вот уже двадцать лет, как он старается изгнать из города всех этих цыган и прочих жуликов, которых он обвиняет в похищении и вероятном убийстве своего маленького сына… Ну, вот. С государственными делами мы управились, теперь займемся личными. К Феррон… В ожидании вечерней экспедиции!

И Франциск, напевая какую-то балладу, вышел в сопровождении придворных из своей королевской комнаты.

II. Палач

Было восемь часов вечера. Темнота, непроницаемая, как чернила, окутала город. Резкими порывами налетал холодный октябрьский ветер. Возле ограды Тюильри смутно вырисовывались очертания одинокого домика. Там свила гнездо любовная связь короля и прелестной мадам Феррон. Слабо освещенное окно на втором этаже здания казалось тусклой путеводной звездочкой.

Комнаты была подготовлена для долгих и страстных свиданий. Декор призван был оживить и до крайности возбудить любовное влечение. Монументальная кровать походила на обширный алтарь, сооруженный для постоянного возобновления эротических жертвоприношений.

На кресле, на коленях у короля Франциска I, сидела обнаженная женщина. Ее ослепительного бесстыдства не затуманивал ни один, даже самый легкий, покров. Она подставляла свои губы и нежно шептала:

— Ну еще один поцелуй, мой Франсуа…

Женщина была молода и чрезвычайно красива. Мраморная нагота ее блестящей розовой кожи, гармоничные линии ее тела, изогнувшегося в сладострастной позе, сияющий ореол ее светлых волос, рассыпавшихся по плечам, бархатистая жгучесть ее глаз, ускоренное колыхание ее груди, усиливавшее страстный порыв, — весь этот волшебный ансамбль возбуждал короля. Теперь это была уже не женщина, не прекрасная мадам Феррон. Это была сама Венера, великолепная в своем распутстве.

— Еще один поцелуй, мой король…

Нервные руки Франциска обвили гибкую талию, он побледнел, сжал любовницу, подхватил ее, почти изнемогшую от чувств, и перекатился вместе с нею на постель…

А снаружи, прячась в тени, какой-то мужчина следил за освещенным окном… Этот мужчина, неподвижный, бесчувственный к уколам холода, мертвенно-бледный, с напряженным лицом, этот мужчина смотрел в окно, и взгляд его был полон отчаяния…

С губ наблюдавшего срывались бессвязные фразы.

— Мне лгали! Это невозможно! Мадлен не может мне изменять! Ее нет в этом доме! Мадлен меня любит! Мадлен непорочна… Человек, бывший у меня сегодня, солгал! И тем не менее я, несчастный, пришел сюда. Я тут выслеживаю, терзаюсь, жду, когда откроется дверь…

А тем временем в амурном покое король Франциск уже собирался уходить.

— Вы скоро вернетесь, мой Франсуа? — вздохнув, спросила молодая женщина.

— Клянусь небом! Вернусь очень скоро, клянусь! Разве у меня нет сердца?.. Прощай, милая… А ты обратила внимание на серебряную шкатулку, которую я принес с собой?

— Что мне до шкатулки, мой король!.. Возвращайтесь скорее.

— Конечно! А ведь эту шкатулку только что изготовил специально для вас Бенвенуто Челлини.

— Ах, как мне будет не хватать вас, мой нежный любовник!

— В эту шкатулку я положил жемчужное ожерелье. Оно так подойдет к вашей алебастровой шее… Прощай, милая…

Поцеловав Мадлен в последний раз, король Франциск спустился в нижний этаж.

На пороге открытой двери он остановился, вгляделся в темноту, различая силуэты сопровождавших его придворных, затем улыбнулся и пошел навстречу эскорту.

— Вас что-то удивило, сир? — спросил Эссе.

— Сейчас увидите!

В этот момент из мрака вынырнула тень. Незнакомый мужчина подошел к стайке придворных. Взгляд его блуждал по лицам этих господ… Кто же среди них предатель?.. Кто похитил у него жену?

— Не вы ли это, Феррон? — с насмешкой в голосе спросил Франциск.

Мужчина напрягся, пытаясь узнать говорившего. Руки его судорожно сжались, словно уже впились в горло соперника.

— А вы? — процедил он сквозь зубы. — Ты! Кто ты?

Но внезапно руки его бессильно упали.

— Король! Король! — потерянно забормотал он.

В ответ раздался взрыв смеха… Феррон почувствовал, как рука его сжимает какой-то предмет. Несколько мгновений он оставался неподвижным, остолбенев от ужаса и безнадежности… Когда же Феррон пришел в себя, когда его кулаки снова сжались в твердой решимости действовать, кучка сеньоров уже растворилась в ночи…

Король и придворные остановились всего в двадцати шагах от дома. Они с любопытством ждали, что же произойдет дальше.

— Ну, как вам понравился сюрприз? — спросил король.

— Великолепен! А какое лицо было у Феррона!

— Ба! — захохотал король. — Его удовлетворит цена колье, которое я только что оставил наверху.

«Любовник Мадлен только что передал Феррону ключ от дома, где была совершена супружеская измена!»… Такой вот «сюрприз» приготовил король-рыцарь!

Хрип, рыдания, вызванные ужасными страданиями, раздирали горло Феррона. Внезапно кто-то положил руку ему на плечо.

— Я пришел, мэтр Феррон, — прошептал неизвестный. — Я верен слову.

Феррон тупо посмотрел на подошедшего.

— Палач! — радостно вскрикнул он.

— К вашим услугам, мой господин. Вы сказали мне: «Приходи в восемь часов к ограде Тюильри. Ты понадобишься». Вот я и пришел!

Феррон вытер пот со лба, потом протянул руку палачу:

— Ты согласен совершить… то, о чем я с тобой недавно говорил?.. Не испугаешься?.. Не откажешься?

— Вы же заплатите!

— Речь идет о женщине… Согласен?

— Мужчина, женщина — какая разница!

— Всё готово?.. Повозка есть?

— Ждет там, за поворотом.

— Хорошо, — выдохнул Феррон. — Не раздумаешь? Не испугаешься? Доведешь дело до конца?

— В половине двенадцатого мне откроют ворота Сен-Дени. Я знаю там кое-кого из стражи. В полночь всё будет кончено: не важно, кто там — мужчина или женщина!

— Тогда жди здесь! Жди!

Феррон проскользнул в таинственный и притягивающий дом.

Наверху Мадлен Феррон томно одевалась, думая о том, что она расскажет мужу в их семейном очаге, объясняя причину своего долгого отсутствия…

Она ведь полюбила!.. Безумно, всей своей душой, всем своим телом она полюбила!

Своими влажными губами, зрачками, утонувшими в нежности, Мадлен Феррон сладко улыбалась собственному отражению в большом зеркале, перед которым она красовалась. Но внезапно губы ее похолодели. Голос у Мадлен пропал, и она застыла в неподвижности. Зрачки ее расширились от ужаса. Взгляд не отрывался от изображения, появившегося в зеркале. Оно отражало мужчину, только что открывшего дверь и остановившегося на пороге, бледного, словно призрак… Это было изображение Феррона!

Мадлен почувствовала на своем затылке ледяной взгляд мужа!

Чрезвычайным усилием воли женщине удалось немного вернуть хладнокровие. Она повернулась в тот самый момент, когда Феррон закрыл дверь.

— Как вы здесь оказались? — замирая от страха, спросила она.

Феррон хотел ответить, но вместо слов с губ сорвался только хрип. Тогда он перешел к жестам и показал ключ, полученный от Франциска I. Он все еще держал этот ключ в руке. Мадлен сразу же узнала его.

Страшная мысль промелькнула в ее голове: Феррон следил за королем!.. Феррон убил короля!.. Мадлен пришла в ужас и бросилась на мужа. Она схватила его за руки.

— Ключ! — взвыла она. — Ключ!.. Как он к вам попал?

Феррон угадал ее мысли. Он рывком освободился от жены и оттолкнул ее. Она упала возле окна, объятая ужасом перед этим человеком, который приближался к ней с поднятыми руками. Мужчина хрипло рычал:

— Несчастная! Я знал о твоей и его подлости! Этот ключ! Это он дал мне его! Твой любовник! Король!

Придя в исступление, Мадлен поднялась, открыла окно и выглянула в него.

Это безумие! Такое же невозможно представить! Ее Франсуа не мог быть подлым до такой степени! Ее король придет на ее призыв!

— Ко мне, мой Франсуа! — закричала она.

На этот раз король ответил. Он закричал хриплым голосом:

— Я разбил свою фероньерку… Прощай, милая!.. Прощай, моя прекрасная фероньерка!

Голос короля затихал вдали. Франциск напевал свою любимую балладу, мотив которой постепенно терялся среди приглушенных раскатов смеха. И наконец ничего не стало слышно. Наступила трагическая тишина.

У Мадлен, окаменевшей, остолбеневшей, закружилась голова… Всё вокруг куда-то рухнуло… сердце разбилось… Она почувствовала непреодолимое отвращение… Она перегнулась пополам, на губах выступила пена; из горла судорожно вырвалось обвинение:

— Король Франции!.. Ты трус!.. Подлец!..

И Мадлен бесформенной массой опрокинулась на пол.

Феррон какое-то время созерцал жену с абсолютным спокойствием, которое пугало больше, чем ее гнев. Наконец он присел возле нее, уткнувшей подбородок в сжатые руки.

Это жуткое свидание обезумевшего от боли мужа с потерявшей сознание женой длилось довольно долго. Бой башенных часов вывел Феррона из оцепенения.

— Одиннадцать часов! — послышался голос с улицы.

Голос палача!.. Феррон узнал его.

Он окинул жену взглядом, перевел глаза на стол. Там он заметил серебряную шкатулку с чудесной резьбой флорентийской работы. Эту шкатулку оставил король… Феррон обрадованно схватил драгоценность. Потом наклонился к Мадлен, поднял ее и потащил к выходу. Внизу уже ждала повозка.

Феррон бросил туда жену. Потом повернулся к палачу и протянул ему серебряную шкатулку.

— Вот тебе плата, — мрачно бросил он.

Палач жадно схватил шкатулку, осмотрел ее и удовлетворенно промычал. Потом он ловко вспрыгнул на сиденье. Феррон тоже забрался в повозку, и они сразу же поехали.

С адским грохотом катилась повозка по пустым, темным улицам. Когда они подъехали к воротам Сен-Дени, те по условленному сигналу отворились. За городской стеной, на разъезженной, ухабистой дороге лошадь пошла шагом, медленно приближаясь к темному пятну на вершине холма. От тряски Мадлен очнулась. Она шевельнулась и взмолилась слабым голосом:

— Пощадите! Куда вы меня везете?… Смилуйтесь!

На холме черная точка вытянулась, расплылась, обрисовалась яснее… и повозка остановилась.

Феррон спрыгнул на землю и стащил Мадлен.

— Смилуйтесь! На помощь! Франсуа!.. Франсуа! — рыдала неверная жена. Страх заставил ее в этот момент забыть вероломство того, кого она призывала.

— Да! — прорычал Феррон. — Зови его! Где же он, твой Франсуа? Где этот рыцарь, который предупредил меня о твоей измене? Где он, пылкий любовник, предавший тебя в руки палача? Где он? Подожди, Мадлен! Я найду его, клянусь своей ненавистью и своим отчаяньем! И тогда произойдет нечто ужасное! Но… сначала ты, Мадлен, а уж потом и он!

И Феррон толкнул жену в объятия палача.

Несчастная женщина в безумной надежде оглядывалась вокруг.

— Боже правый! — бормотала она. — Где я?

Перед ней вырисовывалось странное, фантастическое сооружение, к которому ее увлекал палач. И тогда дикий, нечеловеческий крик разорвал ночь:

— О, ужас!.. Это же виселица Монфокон!

III. Шут

— Где же он, твой любовник? Чем занят этот король-рыцарь?

— Пощади! Смилуйся! — еще раз крикнула она.

Попробуем найти ответ на заданный с мрачной иронией вопрос мужа. Итак, что же делал в это время Франциск I?

Около десяти часов, когда всё в Лувре заснуло, король вышел из своей комнаты, подождал прихода трех придворных фаворитов, о которых он привык говорить так: «Эссе, Сансак, Ла Шатеньере и я — вот четверка истинно благородных людей!»

С королем был только шут Трибуле. Шут что-то наигрывал на ребеке, трехструнной скрипке менестрелей, а Франциск в это время нетерпеливо прогуливался в радостном ожидании готовящейся любовной авантюры.

— Жилет!.. Ее зовут Жилет Шантели!.. Боже мой! Какое красивое имя для такой прекрасной девушки! — восторженно восклицал он.

И углубившись в свои мысли, добавил:

— Ах, я ее действительно люблю!.. Никогда в жизни мне не приходилось испытывать столь страстного желания, никогда столь чистые и столь пылкие чувства не волновали меня…

— Вот и три четверти королевской личности! — оповестил Трибуле.

В тот же момент явились Эссе, Ла Шатеньере и Сансак.

— Вы готовы, господа?

— Мы всегда готовы к услугам вашего величества, сир, — ответил Сансак.

— Только, — добавил Ла Шатеньере, — король еще не сказал, куда мы направляемся.

— Мы, господа, идем в усадьбу Трагуар близ улицы Сен-Дени. Там обитает прекрасная пташка, которую надо выманить из гнезда… Пташку зовут Жилет… и…

Франциск не смог закончить фразу. Его прервал крик ужаса, похожий на рык смертельно раненого зверя. Так закричал Трибуле.

— Что с тобой, шут? — ухмыльнулся Сансак.

— Ничего господа, ничего… Даже меньше, чем ничего… Я выронил ребек, и возбуждение…

Трибуле побледнел. Он сделал над собой усилие, которое показалось бы чрезмерным каждому, кто смог бы читать в его душе.

— Так что же сказал король? — спросил он.

— Король сказал, что мы направляемся в Трагуар, — повторил Франциск I.

— В Трагуар! — вскрикнул шут. — Ваше величество, даже и не думайте об этом.

— Что ты говоришь, шут!

— Но, сир, вспомните, что сказал месье де Монклар… Нищие взбунтовались… Усадьба Трагуар находится совсем рядом с Двором чудес… Нет, нет, сир, вы не совершите такого безумства…

— Ха! Ты что, спятил?

— Сир, подождите хотя бы до завтра!.. Милостиво прошу вас! Завтра главный прево[6] арестует самых опасных из этих негодяев… Завтра, сир, завтра, но не сегодня вечером…

— Трибуле свихнулся, господа. Он начинает говорить разумные вещи.

— Да, разумные, сир! Мои слова продиктованы искренними опасениями. Сир!.. Сир!.. Не ходите нынче вечером в Трагуар…

— Опасность? Клянусь Богородицей, это только усилит удовольствие от нашей экспедиции! Идемте, господа! Пошли, Трибуле!

Шут внезапно упал на колени перед своим господином:

— Сир! Сир!.. Сделайте милость, послушайте меня… Подумайте о том, что вы хотите сделать, сир!.. Семнадцатилетняя девушка! Ваше величество, смилуйтесь!.. У вашего величества полно придворных дам, горожанок… А эта бедная малышка… Послушайте, сир, я ее не знаю, но мне ваше намерение представляется страшным грехом… Такое обаяние юности и невинности! Вы ведь сами об этом говорили… О, сир, смилуйтесь над этим ребенком!

— Трибуле, сколько же в тебе целомудрия! — фыркнул король.

Несчастный шут вскинул руки.

— Сир! Сир! — повторял он. — А кто вам сказал, что у этого бедного ребенка нет матери?.. Подумайте, в какое отчаяние она придет!

— Успокойся! — добродушно рассмеялся король. — У нее нет матери!

— А подумайте об отце! — дрожащим голосом продолжал Трибуле. — О, сир! Вообразите, какой несказанной скорбью наполнилось бы ваше отцовское сердце, если бы…

— Ну, ты, презренный шут! — король побелел от ярости. — Как ты смеешь делать такие кощунственные сравнения!

И тяжелая монаршая рука придавила плечо шута.

— Нет! Нет, сир! — крикнул несчастный. — У меня и в мыслях не было сравнивать королевское сердце с сердцем простолюдина… Но, сир, если вдруг у этой девушки есть отец!.. Вообразите, как он будет страдать! Считайте, что вы его убьете, сир!

— Довольно, шут!.. Идемте, господа!

— Сир, на коленях умоляю вас!

— Тысяча чертей!

— Собака приходит в бешенство, — заметил Сарнак.

Трибуле тяжело выпрямился. Король хотел его оттолкнуть.

— Сир, — сказал Трибуле, — убейте меня. Пока я жив, вы не пойдете в Трагуар.

— Сансак, позови моего капитана.

Мгновение спустя появился капитан королевской стражи.

— Бервьё, — приказал король, — арестуй шута.

— Сир, — всхлипнул Трибуле, — сир! Бросьте меня в каменный мешок, но прежде выслушайте, ради бога! Я хочу вам сказать… Вы должны знать…

Бервьё махнул рукой, через пару секунд шута схватили и увели, а еще через несколько минут Трибуле заточили в одну из камер в подземельях Лувра. Некоторое время шут, словно парализованный, оставался неподвижным. Потом он принялся кружиться по своему узилищу, издавая истошные крики. Наконец он вытянулся на каменных плитах пола во всю длину своего тела и заплакал. Он рыдал! Он просил, он умолял!

Капитан Бервьё, который был весьма удивлен этим арестом, остановился за дверью камеры. Позднее он рассказывал своему лейтенанту Монтгомери, что никогда не видел человека в таком отчаянии, он даже вынужден был уйти, чтобы самому не расплакаться.

— Немилосердный!.. — рычал Трибуле, царапая окровавленными ногтями каменные плиты. — У этого короля нет жалости! Если бы я мог сказать ему об этом! Он смеялся надо мной! О, моя Жилет!..[7] О, мой ангел, чистый и непорочный!.. Если бы я мог сказать этому чудовищу, что ты для меня дороже жизни, что наши судьбы неразделимы… с того самого дня, когда ты, бедное потерянное дитя, проявила сострадание к посаженному на цепь шуту, которого высмеивал весь город! С того благословенного часа, когда твой милосердный взгляд стал небесным лучом, озарившим мой ад! О, дочь моя! Уверяю вас, сир, что она стала мне дочерью. Мне, человеку, у которого не было ни отца, ни матери, ни жены, ни любовницы, ни ребенка — никого в мире!.. Отдайте мне мою дочь! Сжальтесь, сир!..

Когда утром пришли в подземелье, Трибуле был без сознания. Вошедшие стражники испугались, потому что по лицу шута, бесчувственному, одеревенелому, катились слезы и падали, одна за другой, на каменные плиты.

IV. Нищий

Король Франциск I спешил к усадьбе Трагуар. Он шел молча, улыбаясь своим любовным грезам. Компаньоны не смели потревожить его.

Внезапно, как только они свернули на улицу Сен-Дени, путь им пересекла женщина. Несмотря на холод, она была едва одета. Женщина не заметила компанию мужчин. Неожиданно прозвучал и ее пронзительный голос:

— Франсуа!.. Франсуа!.. Что ты сделал с нашей дочерью?.. С твоей дочерью!

Король остановился, побледнел и вздрогнул. Инстинктивно он прикрыл лицо краешком плаща, словно испугался быть узнанным этой женщиной, хотя ночь была темной.

— О, этот голос! — растерянно прошептал он. — Где я его слышал?

Женщина удалялась в сторону ворот Сен-Дени, но голос ее все еще слышался в темноте:

— Франсуа! Франсуа! Где наша дочь?

Она еще пробормотала имя молодой девушки, но Франциск не расслышал его.

— Пустяки, сир, — сказал Ла Шатеньере, — эту дурочку хорошо знают здесь. Она спрашивает о своей дочери у каждого встречного. Ее зовут Маржантиной… Безумной Маржантиной… Или Белокурой Маржантиной.

— Маржантина! — пробормотал король. — Маржантина!.. Грех моей юности!

Его на мгновение охватили мысли: вне всяких сомнений, горькие, потому что чело его избороздили складки.

— Идемте, господа! — резко бросил он.

Через несколько минут они подошли к улице Круа-де-Трагуар, а еще через сотню шагов остановились перед домиком с остроугольной крышей. Домик окружал небольшой сад.

— Это там! — указал король. — Обговорим наши действия.

Оставим пока короля Франции за подготовкой новой гнусности. Проникнем в дом…

В комнате, у высокого камина, в котором догорало несколько головешек, сидела за прялкой девушка. Прямо перед нею, в глубоком кресле, дремала старушка.

Обстановка комнаты состояла из сундука, шкафа, стола с резными ножками и нескольких стульев. В комнате царила бесконечно спокойная атмосфера; молчание нарушало только медленное тиканье маятника в часах.

Девушка была одета в белое. У нее были светлые волосы чудесного золотистого оттенка. Вся она являла собой идеальную чистоту.

Временами она останавливала прялку, и взор ее туманили мечты. Тогда грудь ее вздымалась в волнении, и девушка, краснея, бормотала:

— Мадам Марселина уверяет меня, что его зовут Манфред. Я никогда не забуду этого имени.

А потом она продолжила:

— Какой у него нежный и гордый вид… Он породил во мне чувство, которого я еще не знала…

Матрона проснулась и, бросив испуганный взгляд на часы, вскрикнула:

— Боже, как поздно!.. Ах, Жилет…

— Я не хотела вас будить, мадам Марселина.

— Скорее! Марш в свою комнату!.. Если бы отец ваш узнал, что вы ложитесь спать после сигнала гасить огонь!..

— Верно!.. Бедный отец!..

Жилет взяла свечку и направилась к двери своей комнаты.

— Боже правый! — вдруг побледнела старушка. — Можно подумать, что кто-то ходит в саду!

— Это ветер шуршит листьями…

Едва Жилет произнесла эти слова, как дверь резко распахнулась и в комнате появились четверо мужчин. Мадам Марселина вжалась в кресло и лишилась чувств.

Жилет побледнела.

— Вижу, что вы при шпагах, господа, — сказала она с легкой дрожью в голосе. — Благородным людям стыдно врываться в дом, подобно ворам… Уходите!

— Боже мой! Как она прекрасна! — не сдержался король и коснулся ее руки: — Милое дитя! Это и в самом деле преступление — вызвать ваш гнев! Но вы простите его, когда узнаете, какое чувство вы вызвали и что за мужчина вас любит.

— Месье! Немедленно уходите! — сказала девушка, вздрагивая от возмущения и ужаса.

— Уйти? Согласен! Но только вместе с вами. О, если бы ты знала, дитя, как я тебя люблю! Хочешь быть счастливой?

— Какая мерзость! Какое бесчестье! Ко мне! На помощь!

Внезапно король грубо обхватил ее.

Девушка закричала от ужаса и попыталась высвободиться.

Но сильный мужчина направился к выходу, увлекая за собой несчастную Жилет.

— Помогите! Ко мне! На помощь!

Обезумев от страсти, Франциск пытался зажать девушке рот.

— На помощь! На помощь! — стонала Жилет.

— Да разве кто осмелится прийти к тебе на помощь! — гремел могучий голос Франциска I.

— О-ля! — вдруг прозвучал в ночи молодой голос. Он напомнил фанфару, сыгравшую боевой призыв. — О-ля! Что это за дьяволы, которые осмеливаются заставлять женщин плакать! Я покажу вам своим клинком, как следует поступать с разбойниками!

— Прочь с дороги! — крикнул Сансак. — Или ты труп!

— А мне нравится потолкаться! — ответил незнакомец. — Шпага против шпаги! Клянусь небом, я встретил дворян. Эй, похитители женщин! Что вы выбираете: веревку или плаху?

Мужчина, говоривший такие слова, появился сам в тусклом свете, падавшем из окна. Им оказался молодой человек с гордым выражением лица, смелым взглядом и тонкими губами, сложившимися в невероятно презрительную улыбку.

Перед столь неожиданным явлением Франциск остановился и опустил девушку на землю, но продолжал держать ее за руку.

Жилет увидела молодого человека, и радостная улыбка появилась на ее губах… Девушка прошептала заветное имя и, совершенно обессилев, сползла на землю по садовой стене.

— Вперед на наглеца! — закричал король.

Громкий смех зазвучал в ответ.

Трое придворных обнажили шпаги, посчитав своего противника деревенщиной, лакеем или гулякой.

Сверкнула длинная рапира неизвестного, он задорно рассмеялся.

— Тысяча чертей, господа! Вы слишком великодушны! Деревенщина! Лакей! Гуляка! Что за набор дерзостей! Вы слишком много одолжили мне… В самом деле! Но я готов заплатить!.. Берегись! Я возвращаю долг! Вот это за «деревенщину»! Получите, господа!

Сансак вскрикнул, потому что длинная рапира незнакомца пронзила его правую руку… Ла Шатеньере и Эссе бросились в атаку. Послышался звон клинков, и опять раздался резкий голос молодого человека:

— Долг уже меньше!.. Берегитесь! Плачу за «лакея»! Не извольте жаловаться, месье!

— Боже правый! — вскрикнул король. — Берегись!

— Не бойтесь, месье! — ответил неизвестный. — Я заплачу ему. Я умею расплачиваться! Кварта, прима или терция — я всегда плачу! Какая монета нужна сеньору? Прекрасный прямой укол! Берегись! Я заплатил за «грабителя»!

Ла Шатеньере получил укол в грудь и вышел из схватки. Тогда неизвестный начал наступать на короля.

— Оставь эту женщину, негодяй! — приказал он.

— Ничтожество! — покраснел от гнева король. — Да знаешь ли ты, кто я?

— Котяра, вероломно проникший ночью в дом, чтобы опозорить его!

— Проклятие! Ты будешь повешен!

— Если только я не сумею пригвоздить тебя к этой стене…

— Безумец! Ты вынуждаешь меня раскрыть свое имя… Но это повлечет за собой твою смерть! Узнай же, — громовым голосом произнес Франциск I. — Узнай же это страшное имя! На колени, презренный, на колени! Я — король Франции!

— А я, — резко ответил незнакомец, — я Манфред, первый и последний носитель этого имени… Манфред безродный, не знающий ни отца, ни матери, не имеющий ни су[8], ни кольчуги, ни очага, ни места жительства… Манфред, король нищих!

— Бродяга! — съязвил Франциск.

— Человек, месье!

— И притом навлекший на себя мой гнев! Приключение становится занятным.

— Смотрите, чтобы оно не стало трагичным!

Так шел обмен колкостями между неизвестным героем и самым знаменитым монархом в мире.

— Ни слова больше, мэтр! — крикнул Франциск I.

— Теперь пусть заговорят шпаги!

— Пошел прочь! Я тебя прощаю!

— Оружие к бою, месье! Мы скоро узнаем, чего стоит шпага из Павии против рапиры нищего!

— Ну, что же, бродяга! Считай себя в руках палача.

— А вы надейтесь на мою милость!

Король побледнел.

— Послушай-ка! — бросил он еще более высокомерно, еще более презрительно. — В последний раз говорю тебе: пошел вон! Тогда ты спасешь свою жизнь.

— В последний раз, месье, послушайте вот это! — Манфред сделал шаг вперед и вытянул руку. Кончик его пальца коснулся груди короля Франциска. — Через мгновение, — продолжал молодой человек, — моя шпага заменит палец, если ты не оставишь девушку.

Палец больно вдавился в грудь, почти как кончик стального клинка.

Пару секунд Франциск вглядывался в глаза Манфреда. И прочел там столь яростную решимость, что страх смерти холодом добрался до его затылка.

Король Франции испугался! И рука его, сжимавшая девичье запястье, медленно разжалась. Побледнев и покачиваясь, он отступил на один шаг. Король Франции отступил всего лишь под давлением пальца!

Манфред одернул руку.

— Ступайте, сир! — невозмутимо сказал он.

— Негодяй! — процедил король сквозь зубы. — Ты такой храбрый, потому что там, в темноте, затаились твои сообщники.

И тут дерзкая, не вполне осознанная бравада охватила молодого человека. Он крайне пренебрежительно бросил в лицо монарху:

— В самый разгар дня, перед всей вашей стражей я повторю вам, что всякий мужчина, насилующий женщину, — подлец!

— Повторишь? — покраснел король.

— В вашем Лувре!..

Потом Манфред повернулся к дрожащей от холода девушке.

— Больше ничего не бойтесь, — нежно проговорил он.

Она смущенно поглядела на молодого человека:

— Я успокоилась… после того как появились вы…

Манфред вздрогнул.

— Идемте, — сказал он просто, взял девушку за руку и повел за собой, удостоверившись сначала, что их не преследуют.

Впрочем, он и не думал, что король Франции столь низко падет, что прибегнет к помощи шпионов!

В трехстах шагах от места поединка он остановился перед домиком буржуазного вида и дважды быстро стукнул железным молотком в дверь. Через несколько секунд дверь отворилась, на пороге появился мужчина со свечкой в руках. Мужчина был еще молод. Лицо у него было энергичное, на нем отразилась задумчивость.

— Я услышал условленный стук, — сказал мужчина. — Входите, дорогой друг, и скажите мне, что привело вас в такую пору.

— Мэтр Доле, — серьезно сказал молодой человек, — я пришел просить приют для этого ребенка…

— Добро пожаловать! Пойду разбужу жену и Авет, мою дочь… А вы входите… Мой дом — к вашим услугам.

Жилет шагнула в дом, и ее нежное лицо осветило пламя свечи. Манфред увидел ее близко, и в его восхищенных глазах сверкнули искорки пылкого обожания.

А девушка тем временем смущенно проговорила:

— Как мне благодарить вас, месье…

В этот момент послышался глухой шум. Молодой человек, не отвечая Жилет, схватил хозяина дома за руку.

— Мой благородный друг, — сказал он, — поклянитесь мне, что вы будете заботиться об этом ребенке, как о собственной дочери.

— Клянусь вам, друг!

— Спасибо, мэтр Доле! — искренне обрадовался Манфред. — А теперь быстрее запирайте дверь! До скорого!

Молодой человек отступил назад и растворился в темноте. Он направился к воротам Сен-Дени.

V. Мать

Несколько мгновений Франциск I оставался неподвижным, следя глазами за Манфредом и Жилет, пока они не исчезли. И тогда, даже не посмотрев на своих лежавших неподвижно спутников, возможно, даже мертвых, король без каких-либо колебаний отправился прочь.

Манфред зря считал короля неспособным на шпионство! Он как раз и занялся столь неблагородным делом. Он проследил издалека, как Жилет вошла в дом Доле. Потом увидел, как удалился Манфред.

Тогда король приблизился и остановился подле дома. Внезапно он встревожился и прислушался.

Шум, настороживший Манфреда, быстро приближался. Франциск схоронился за тумбу, к которой привязывали лошадей, где застыл в лихорадочном ожидании.

Через несколько минут в темноте обрисовалась группа людей. Они шли в сомкнутом строю, освещая путь фонарями.

Король перевел дыхание: это шла не кучка бунтарей — это был ночной дозор!

Обрадовавшись, он вышел из своего укрытия и положил руку на плечо человека, шедшего во главе группы.

— Король! — вскрикнул командир и обнажил голову; тут же он знаком остановил свой отряд. — Сир, какая неосторожность!

— Тише, Монклар!.. Этот бродяга… Манфред…

— Я иду по его следам, сир… Я приказал перегородить улицы… Негодяй не сможет ускользнуть.

— Он там, — указал король, и в голосе его слышалась ненависть, — перед вами… всего в пятистах шагах… Монклар, схватите этого человека!.. Пусть он умрет!.. Этой же ночью… И пусть он умрет в мучениях… Я требую ужасных мучений… Быстрее, Монклар… Бегом.

Главный прево подал знак. Его лейтенант занял место позади Франциска во главе эскорта из двенадцати человек, после чего отряд, в котором осталось человек сорок, под командой самого графа де Монклара направился быстрым шагом в указанном королем направлении.

На плотно сжатых губах короля появилась холодная злая усмешка. Потом он обернулся к лейтенанту.

— Месье, — приказал он, — стучите в эту дверь.

Офицер повиновался… Загрохотал молоток у двери.

Дверь оставалась закрытой.

Офицер постучал сильнее.

И снова молчание!

Офицер вопросительно посмотрел на короля.

— Вышибайте дверь! — приказал Франциск I.

Солдаты приблизились к двери…

И в это самое мгновение ночь разорвал заунывный крик:

— Франсуа! Франсуа! Что ты сделал с нашей дочерью?

Король вздрогнул… и побледнел:

— О, опять эта сумасшедшая, — пробормотал он. — Маржантина!..

Да! Это была безумная женщина! Это была Белокурая Маржантина! Эта несчастная мать бродила по ночным улицам и выкрикивала свою вечную боль. Она разыскивала свою дочь.

Она видела в своем воображении дочь, потерявшуюся двенадцать долгих лет назад!

Вот она вынырнула из темноты, полуголая, с распущенными волосами, и остановилась перед Франциском. С секунду она поколебалась.

— Месье… может быть, вы встречали ее… скажите правду… Маленькую девочку, месье… шести лет… белокурую… хрупкую… такую слабенькую… Скажите, месье!.. Хотите, я назову вам ее имя?.. Оно такое красивое… Ее зовут Жилет… Жилет, говорю я вам!

Последние слова произвели на Франциска ошеломляющее впечатление!.. Он позабыл об окружающих и видел теперь только Маржантину… свою любовницу!

— Жилет! — заикаясь, пробормотал он. — Твоя дочь!.. Боже!.. Боже!.. Возможно ли такое!..

Несчастная мать, конечно, его не слышала. Она продолжала говорить бесконечно нежным голосом, сравнимым с телесной лаской.

— Жилет… прекрасное имя… Не так ли?.. Как же долго я ищу ее… Я потеряла ее в Блуа… Вы знаете, где находится Блуа?.. Ей было всего шесть лет… Бедная малышка… В Блуа, говорю я вам… Да, там… Как я ее любила…

Вдруг она заговорила резко и зло:

— Франсуа!.. Где твоя дочь?

— О! — удрученный Франциск перешел почти на шепот. — Как это ужасно! Оказывается, я полюбил собственную дочь… Это на дочь я поднял руку… Это моя дочь скрылась в этом доме!

Он с жадностью разглядывал безумную женщину… Возможно, он даже собирался поговорить с ней.

Быть может, ожившее пламя давно ушедшей девичьей любви разгонит сумрак ее мыслей!

И в этот момент послышался глухой стук колес. Чуть позже появилась грохочущая повозка, впереди которой галопом неслась лошадь. Казалось, эта летящая во весь опор повозка уносит с собой какую-то мрачную тайну, секрет ужасной драмы…

Маржантина увидела повозку. Новая мысль пронзила ее несчастный мозг, и безумная бросилась за повозкой:

— Это увозят мою дочь!

Через несколько мгновений женщина исчезла.

Застывший на месте Франциск растерянно огляделся…

Солдаты не осмеливались сдвинуться с места. Офицер писал позднее, что ему показалось, будто король тоже хочет устремиться вслед за повозкой, но он все-таки удержался, закрыл лицо руками и судорожно вздохнул несколько раз. Эти вздохи были похожи на рыдания. Потом король пробормотал что-то неразборчивое. Удалось понять лишь несколько слов.

— Ох!.. Это чудовищно… Я чувствую, что всё еще люблю эту несчастную!

Что происходило в королевском сердце?.. Какая жуткая борьба шла там между плотской и отцовской любовью?

Когда же король пришел в себя, офицер осмелился спросить у него:

— Сир, что нам делать?

— Месье, — ответил король странным и страшным голосом, — я приказал вам вышибить эту дверь!

VI. Убежище или могила

Манфред удалялся бодрым шагом. Его натренированное ухо каждую секунду улавливало изменение расстояния между бродягой и ночным дозором. Манфред не видел стражников, но догадывался о них и презрительно усмехался. Он хотел свернуть на первую же поперечную улицу, но не сделал этого, заметив отблески света на пиках.

Он пожал плечами и продолжал идти прямо:

— Кажется, господин главный прево забавляется!

Вторая улица была перегорожена.

— А! Фарс продолжается.

Третья и все последующие улицы, выходящие на главную артерию, ощетинились пиками.

— Ладно! — сказал Манфред. — Какой почет мне оказывают! Весь Париж вооружается, когда по улицам прохожу я.

А позади все отчетливей слышался топот стражников, перешедших на бег. Его схватят! И он умрет!..

На какое-то мгновение его мысли унеслись к девушке, которую он доверил заботам мэтра Доле…

— Полно! — рассмеялся он. — Я не рожден для мирной жизни и мещанской любви! Я нищий бродяга и бродягой умру… Но, черт возьми, умру не без того, чтобы распороть брюхо нескольким из этих ищеек.

И жестом, которому позавидовали бы витязи рыцарских времен, Манфред выхватил из ножен свою длинную рапиру, готовясь не к защите, а к атаке.

— Вперед! — послышался голос Монклара. — Хватайте его! Вон он!

— Не так быстро! — ответил Манфред и выставил клинок.

Но в эту же самую секунду среди стражников послышались крики… По булыжной мостовой загрохотали колеса… К открытым воротам Сен-Дени с огромной скоростью неслась повозка… Она врезалась в отряд стражников, задевая и опрокидывая людей…

Кто открыл ворота и зачем?

В этом никогда не признается гарнизонный сержант, которого отдадут под суд, но трибунал не найдет никаких улик, доказывающих сговор обвиняемого с Манфредом.

А бродяга, увидев мчащуюся повозку, принял молниеносное решение… Одним прыжком он проскочил ворота, оглушил рукоятью шпаги солдата, пытавшегося преградить ему путь, и пустился бегом по полевой дороге.

Он пробежал шагов сто, потом остановился, обернулся и посмотрел в сторону города.

— Черт возьми! Чтоб они там хорошо жили!

Его не преследовали! Тогда Манфред беззвучно рассмеялся:

— Говорил же я вам, месье де Монклар, что мой арест произойдет не сегодня! Но все равно, — добавил он, — мне придется поставить толстую свечу за здоровье возницы…

Рассуждая подобным образом, Манфред посмотрел в ту сторону, куда умчалась повозка. Он ее не увидел, но слышал скрип колес этой повозки, взбиравшейся на холм Монфокон. Манфред последовал за ней.

Минут через двадцать все стихло.

— Странно! — пробормотал Манфред. — Можно утверждать, что колымага остановилась у самого подножья большой виселицы.

Он пошел быстрее, прячась за кустами ежевики… То, что он увидел, заставило его вздрогнуть от изумления и ужаса.

В нескольких шагах от него вырисовывалась величественная смертоносная машина. Какая-то женщина громко молила о пощаде, пытаясь вырваться из рук мужчины, тащившего ее к виселице…

Манфред присутствовал при этой ужасной сцене и не мог ни крикнуть, ни пошевелиться… Внезапно он увидел тело женщины, болтавшееся в пустоте. Мужчина же забрался на сиденье, и повозка с глухим стуком покатилась к деревушке Монмартр.

— Ужас! — растерянно пробормотал Манфред.

Потом он поспешил к виселице, взобрался на постамент этого сооружения, подхватил женщину на руки, перерезал кинжалом веревку, спустился с эшафота и положил несчастную наземь. Всё происходило, словно в кошмарном сне и продолжалось не более нескольких секунд.

Манфред опустился на колени перед женщиной и положил руку на ее грудь… Сердце жертвы еще билось. Тогда Манфред пригляделся к женщине и восхищенно вскрикнул:

— Как же она красива, несмотря на бледность!

Мало-помалу незнакомка пришла в чувство… Она открыла глаза, все еще полные смертельного ужаса…

— Вы спасены, мадам, — сказал Манфред.

Она удивленно огляделась и внезапно всё вспомнила.

— Спасена! — повторила она, но не так, как говорят в экстазе, после того как минует смертельная опасность, а с пугающей ноткой ненависти. — Спасена!.. Живу!.. Да, теперь я живу!.. О, пусть сотни бед падут на этого подлеца!.. Пусть несчастья падут на твою голову, Франсуа!.. Месть Мадлен будет ужасной, так что о ней еще долго будут говорить грядущие поколения… Месье! — вдруг она обратилась к своему спасителю. — Я обязана вам гораздо большим, чем жизнь… Как вас зовут?

— Манфред, мадам…

— Если вы бедны и вас преследуют, если вы страдаете, если вам понадобится преданный друг, приходите, когда вам вздумается, в маленький домик у ограды Тюильри. Вы назоветесь, и… этого будет достаточно!

При этих словах Мадлен Феррон поднялась и исчезла во тьме.

В тот самый момент, когда он, побуждаемый непреодолимым любопытством, хотел было отправиться за странной женщиной, Манфреду вдруг показалось, что какие-то тени появились шагах в тридцати.

Это были агенты Монклара… Они приближались ползком.

Манфред слился с цоколем эшафота, надеясь, что шпики пройдут и, может быть, не заметят его. Основание эшафота было выполнено в форме пещеры, огромной камеры, тюрьмы для мертвецов, последнего прибежища казненных: туда сбрасывали тела преступников, повешенных в Монфоконе.

Ощупывая стену, Манфред почувствовал железную дверь; она подалась под его нажимом.

Мгновение Манфред колебался… Холодный пот выступил на лбу… Потом он, пятясь, забрался в тюрьму мертвецов!

Под ногами у него что-то захрустело…

Он ступал по скелетам… Манфред остановился… Душа его — при одной мысли об этих оторванных руках, о черепах, уставившихся в него пустыми глазницами, — наполнилась таким ужасом, какого он еще никогда в жизни не испытывал.

Ощущения его были столь мучительными, что он отступил назад, к железной двери… Он задыхался!.. Любой ценой ему был нужен глоток свежего воздуха! Даже ценой стычки с толпой шпиков!

И в этот момент тень мелькнула перед дверным отверстием, протянулась чья-то рука и захлопнула дверь.

Манфред, окаменевший, пораженный безысходным страхом, услышал приказ главного прево:

— Пусть десять человек стерегут эту дверь днем и ночью! Откройте ее только через восемь дней, когда этот негодяй сдохнет!

VII. Клятва Этьена Доле

Знаменитый печатник мэтр Доле держал свою типографию «Золотой обрез» на университетской территории, на холме Сент-Женевьев, а жил вместе с женой Жюли и дочерью Авет на улице Сен-Дени.

Мадам Доле было лет тридцать пять, она отличалась разумностью и необыкновенной добротой. Она помогала мужу в работе и была для него идеальной подругой, ангелом-хранителем домашнего очага, утешительницей в трудные часы, когда мэтр терял всякую надежду, а таковых в горестной жизни ученого и переводчика было немало.

Авете, стройной и грациозной девушке, было всего восемнадцать лет. Пылкая по природе, она отличалась твердым характером, нежным и чутким сердцем.

В такую вот семью случай забросил в эту бурную эпоху Жилет Шантели.

После поспешного ухода Манфреда Этьен Доле тщательно запер дверь, забаррикадировал ее цепью, а потом повернулся ко все еще дрожащей Жилет:

— Здесь, дитя мое, вы в безопасности… Не надо так дрожать. Жюли, Авет, — громко позвал он.

Обе женщины, уже разбуженные шумом, поспешно оделись. Они появились на верхней площадке красивой деревянной лестницы, которая вела на верхний этаж.

— Авет, — серьезно сказал Доле, — мой друг Манфред, которого считает братом твой жених Лантене, оказал нам честь, доверив эту юную барышню… Люби ее так, словно бы она была твоей сестричкой.

В нескольких словах он объяснил жене суть только что происшедших событий. И обе женщины сразу же начали осыпать Жилет своим ласками.

— Как вы прекрасны! — сказала Авет. — А вы знаете, что мы с вами уже хорошо знакомы?..

— Вы тоже, вы тоже красивы! — искренне восхитилась Жилет.

— Значит, Манфред — ваш друг?.. Какое счастье!.. Он такой храбрый… и добрый… Лантене его так любит!

— Я познакомилась с ним только что, — ответила Жилет и покраснела, — но я его несколько раз видела раньше… Я верю, что он и в самом деле очень храбрый… Он уберег меня от большой беды… Я его никогда не забуду!

Она с силой соединила руки в нервном жесте.

— О, — добавила она, испуганно передернувшись, — эти незнакомцы вошли так внезапно… а этот мужчина, оскорбивший меня, схватил за руку и увел!.. Этот мужчина!.. Я боюсь его!

— Дорогое дитя, больше ничего не бойся!

— Не правда ли, мадам… мне не надо ничего опасаться?..

— Вы здесь в совершенной безопасности, — повторил Этьен Доле. И в тот же самый момент кто-то решительно и повелительно постучал молотком в дверь. Жилет смертельно побледнела.

Жюли и Авет повернулись к Этьену с немым вопросом, который читался в их испуганных взглядах.

Печатник, не теряя ни капли самообладания, знаком наказал женщинам вести себя тихо и успокоиться. Потом он отдернул драпировку и открыл дверцу, за которой оказалась клетушка. Там Доле хранил на полке самые ценные из напечатанных им книг.

В дверь постучали еще раз, теперь посильнее.

Авет увлекла гостью в каморку… Доле задернул драпировку. Жюли пока осталась с этой стороны драпировки. Доле тихонько подошел к двери и прислушался. Он задрожал, услышав голос, звучавший за дверью… Он узнал этот голос!..

Мощные удары сотрясали дверь.

Тогда Этьен Доле вернулся к посверкивающему щиту и рыцарским доспехам, которые украшали одно из деревянных панно. Но, поразмыслив с минуту, он покачал головой. Тогда он выкатил кресло на середину зала. Он повернул кресло к входной двери, уселся в него и со спокойным видом принялся ждать!

Наконец под треск разбиваемого дерева дверь подалась. Несколько мужчин ворвались в зал.

Доле продолжал сидеть…

— Как это назвать, господа? — спросил он внушительным голосом. — Как это в самом центре города осаждают мирный дом? Вышибают дверь! Берегитесь, господа, я пожалуюсь королю, который во имя высшего правосудия…

— Мэтр Доле! — внезапно прервал его тот самый голос, какой печатник уже слышал за дверью. — Это по моему приказу мои люди вошли сюда.

— Король! — сказал мэтр Доле все с тем же непроницаемым спокойствием.

Он встал с кресла и глубоко поклонился.

— Ваше величество, вы всегда желанны в моем жилище. Этот визит, если не упоминать об обстоятельствах, его сопровождавших, навсегда останется свидетельством почета, оказанного как самому жилищу, так и его верноподданному обитателю… Извольте, ваше величество, занять место в этом кресле… Жюли, возьми кубок из позолоченного серебра и наполни его старым бургундским из винограда, собранного в год рождения нашей дочери. Торопись оказать нашему гостю признаки гостеприимства, на которые он имеет право…

— Это хорошо… хорошо, мэтр! — сказал король.

— Ах, сир, — продолжал печатник, — никогда я не рассчитывал принять ваше величество в своем доме… Если бы я только знал, какой августейший гость стучится в мою дверь! Если бы, по крайней мере, месье приказал крикнуть пароль, перед которым открывается любая дверь: «Именем короля!»

— Он прав, — заметил лейтенант. — Я не догадался крикнуть: «Именем короля!» Но…

— Тихо, — приказал Франциск. — Мэтр Доле, я не ставлю вам это в вину. Но давайте перейдем к фактам. Вы только что приняли визит одного… гм!.. мужчины… Это был… бродяжка… по имени Манфред…

— Да, сир, — сказал Доле, — это мой друг…

— Ваш друг!.. Со странными людьми вы заводите дружбу!

— Ах, сир! Вам, без сомнения, наговорили про этого молодого человека много несправедливого. Никогда еще в более благородной груди не билось сердце, более лояльное к вашему величеству! Признаюсь, что он немножко вспыльчив… Но у него есть одно качество, которое может оказаться весьма ценным для короля: это храбрость!

— Довольно, мэтр!.. Этот… благородный шевалье будет улаживать свои дела с моим главным прево… Он приводил сюда юную девушку?..

— Да, сир…

— Это юное создание еще пребывает у вас?

— Да, сир…

— Сейчас же приведите ее сюда, мэтр Доле.

— Нет, сир.

— Это неповиновение! — прогудел король.

— Это дело чести, сир. Предпочту вызвать ваш гнев, но не презрение. Я поклялся, сир, что эта девушка не выйдет из моего дома. Что бы вы подумали, сир, о своем подданном, который нарушает данное слово?

Король с минуту хранил молчание.

— Мэтр, — наконец он дал волю своему гневу, — ваши слова лишний раз доказывают мне то, что я знал и раньше: вы одержимы злым духом, и священная власть короля больше не оказывает воздействия на ваши поступки. Впрочем, то же самое относится и к богоданной власти Церкви… Однако я понимаю ваши чувства и готов забыть все, что только что от вас услышал… Приведите девушку, мэтр!

Лейтенант и его солдаты слушали этот разговор со все возрастающим удивлением. Они задрожали от возмущения, когда Доле ответил:

— Сир, я не могу ничего добавить к тому, что ваше величество уже слышало. Я ничего не могу изменить.

— Обыскать дом! — громовым голосом закричал Франциск I. — А этого человека схватить и отправить в Бастилию!

Жюли в ужасе закричала и собиралась уже броситься мужу на шею, но того уже окружила стража… Несчастную женщину грубо оттолкнули, и она рухнула в кресло.

И в этот самый момент угол драпировки отдернулся. За ним показалась Жилет, очень бледная, но полная решимости. Она приблизилась к королю, который разглядывал ее с жадным любопытством, обуреваемый противоречивыми чувствами.

— Моя дочь! — проговорил он так тихо, что никто и не услышал этих слов.

— Сир! — сказала Жилет слегка дрогнувшим голосом. — Мне неизвестна причина, по которой вы меня преследуете… Жду ваших разъяснений.

Глубочайшая тишина воцарилась в зале. Окруженный солдатами Доле удивленно посмотрел на девушку… Что же касается короля, то он то бледнел, то краснел попеременно.

— Дитя мое, — пробормотал он наконец, — даю вам слово дворянина, даю королевское слово, что вас будут уважать, что ни одного обидного слова или жеста… Жилет, необходимо, чтобы вы переехали в Лувр!

И вдруг в его голове зародилась порочная задумка:

— Либо вы переезжаете в Лувр, либо мэтр Доле отправляется в Бастилию… Выбирайте!

— Сир! Сир! — закричал Доле. — Вы злоупотребляете невинностью этого ребенка. Это гнусно!

— Молчите! Или, клянусь Небом, придет ваш последний час, мэтр Доле!.. Мое терпение на исходе!

— Сир, одно только слово! — вскрикнула Жилет, проскользнув между солдатами. — Я последую за вами, если только вы помилуете этого отважного человека, который в эту роковую минуту захотел стать отцом для девушки, у которой нет отца!

При этих словах Франциск I, ни на мгновение не выпускавший Жилет из виду, вздрогнул и побледнел.

— …Для девушки, у которой нет отца! — повторил он.

По знаку короля солдаты отошли от Этьена Доле. Монарх сделал несколько шагов и взял Жилет за руку. Девушка вздрогнула, скорее даже испуганно дернулась.

— Дитя мое, — сказал король, выделяя интонацией это словосочетание, и при этом королевский голос странным образом дрожал, — дитя мое, значит, я вам внушаю страх?.. Оставьте сомнения, прошу вас… В моем королевском слове еще никто до сих пор не сомневался!

— Сир, я последую за вами! — твердо сказала девушка.

Печатник хотел было вмешаться в последний раз, но король уже подхватил девушку под руку и вышел за порог дома.

— Это подлость! — сжав кулаки, бросил ему вслед Доле.

VIII. Два отца

Следующим утром дверь просторного, роскошного кабинета, в котором Франциск I обычно принимал придворных, не открывалась. Король над чем-то размышлял.

Между тем по Лувру ходили странные слухи…

Рассказывали, что ночью в Лувр привели ослепительно красивую юную девушку, что разбудили фрейлин и выделили в распоряжение незнакомки апартаменты…

Кое-кто со смехом встречал эту новость, задавая встречный вопрос: «Что об этом думает мадам герцогиня д’Этамп, официальная фаворитка французского короля?» Другие только покачивали важно головами… Поговаривали, что король очень изменился… Случилось нечто необычное: король совсем не ложился спать. Месье де Басиньяк, королевский камердинер, провел ночь в передней, тщетно ожидая приказаний его величества.

На рассвете король вернулся в свой кабинет и запретил себя беспокоить. Монарх приблизился к камину, в котором ярко пылал огонь, протянул руку к огню, как делают сильно озябшие люди. Временами он просто дрожал.

Король выглядел мрачным, задумчивым и глухо цедил сквозь зубы:

— Это моя дочь!.. Моя дочь!..

На его бледном лице появилось какое-то странное изумленное выражение, представлявшее смесь гнева и ужаса…

Внезапно король позвонил… В кабинет поспешно вошел Басиньяк.

— Позовите-ка моего шута, — спокойно сказал Франциск. — Пусть его доставят через час. А еще позовите хранителя королевской печати…

Пять минут спустя хранитель печати стоял перед королем.

— Месье, — сказал король, — подготовьте и принесите мне на подпись грамоты, жалующие дворянство, на имя…

Он остановился, задумался, прошелся по кабинету своей подпрыгивающей походкой… Молчание продолжалось долгих десять минут, после чего король решительно заговорил:

— Для мадемуазель Жилет Шантели… Я даю ей титул герцогини… в ожидании… Поставьте в грамоте, что я передаю ей земли моего домена в Фонтенбло… Идите, месье!

Хранитель печати вышел, не говоря ни слова, и сразу же новость об этом странном приказании распространилась по Лувру, словно облако пыли.

Король облегченно вздохнул.

Потом он вернулся к огню и погрузился в напряженные размышления, потеряв счет времени… Резкий голос вывел его из задумчивости:

— Сир, вы посылали за мной… Я пришел.

— Кто это пришел?.. Кто смеет говорить без моего позволения?

Он обернулся и застыл в изумлении: перед ним стоял Трибуле.

— Это ты, шут!

— Нет, сир! Перед вами стоит человек, который больше не служит шутом у короля… Перед вами — Флёриаль[9], почтенный подданный, пришедший сюда, чтобы требовать правосудия…

Король с глубоким изумлением окинул взглядом Трибуле.

А тот был неузнаваем. В комнате, которая была у него в Лувре, он скинул свой шутовской наряд, оделся как зажиточный буржуа, носящий траур: верхнее платье из черного драпа, бархатный камзол, черная шапочка, которую он держал в руках, подчеркивали устрашающую бледность его лица… Болезненное спокойствие заменило маску едкой иронии, к которой так привык король. Резкий голос шута стал ниже. Трибуле держался прямо и твердо. Едва ли кто-нибудь догадался бы теперь о его кривом плече.

— Шут, — сказал король, презрительно усмехнувшись по своему обыкновению, — шут, я прощаю тебе вчерашнюю выходку, однако при одном условии: ты прекратишь разыгрывать это фарс… Ступай, шут, одевайся в свой привычный наряд и сразу же возвращайся сюда… Ты должен развлечь меня… Мне что-то скучно в это утро…

Трибуле, не сдавая позиций, опустил глаза и спросил:

— Сир, что вы сделали с моей дочерью Жилет?

В мгновение ока король вскочил.

Он грубо сжал предплечья Трибуле.

— Жалкий безумец! — пролепетал он почти неразборчиво. — Ты сказал… Повтори… Ты осмелился сказать!

— Сир, — пришедший в отчаяние отец уже не представлял границ своей смелости. — Я спросил, сир, что вы сделали с моей дочерью Жилет?

Король в бешенстве встряхнул шута.

— Жалкий шут, голова твоя станет добычей палача, — сказал король, — если кто-то еще когда-нибудь услышит то, что сейчас мне сказал!

— Сир! Я хочу видеть своего ребенка!

Трибуле настаивал… Тогда король добавил тише, но внушительнее:

— Ты лжешь! Лжешь! Жилет не может быть дочерью шута!

— Почему же, сир? Почему? — спросил Трибуле.

— Да потому что она королевская дочь! Слышишь ты это, ничтожество?.. Потому что она… моя дочь!

Трибуле покачнулся, у него закружилась голова. Несказанная радость и безумная смертельная боль — эти два чувства в одну секунду перемешались в его неуравновешенной душе.

Радость!.. К Жилет будут относиться с почтением. Жилет осталась невинной, потому что король, ее похититель, оказался ее отцом!

Боль!.. Жилет больше не его дочь… Ее отец — Франциск I.

И радость, которая было охватила его в первую минуту, почти сразу же угасла.

Он упал на колени, ударившись о паркет.

— Сир! О, сир! Да благословит вас небо! Вы так благородно и великодушно дали мне знать, что мое дитя… мой бедный ангел… осталось незапятнанным, что ее не оскорбили! Она непорочна… Ах, не могу продолжать от избытка радости! Этого мне достаточно! Благословляю вас, сир! Как я был глуп! Я поверил, что мимолетный каприз, проходящая страсть толкнули короля к моей дочке! Это было бы так естественно! Не так ли? Она чиста! Значит, не плотское желание привлекло королевский взор! Спасена! Ах, сир! Да от такой радости и умереть можно!

Трибуле всхлипнул.

Король помрачнел и невольно вздрогнул при упоминании о его страсти, о его капризе! Он молча глядел на Трибуле, распростершегося у его ног, тогда как несчастный шут продолжал:

— Дочь короля! Черт побери! Можно ли в этом усомниться! Она так прекрасна… Не хватает только короны на голове! А такие прекрасные золотистые волосы… Мадемуазель, верите ли вы, что они засверкают новым блеском в уборе из жемчугов и бриллиантов! Вы — королевская дочь! Ах! Что вы скажете на это?.. Вы представляли себя бедной потерянной девушкой, которую в свое время подобрал буржуа среднего достатка. Ладно, хватит об этом, мадемуазель!.. Вы королевская дочь!..

— Поднимайся, шут! — произнес король.

Жестокая боль пронзила сердце Трибуле.

Пропала вся радость! Глубокая, сверхъестественная радость!

И разум его с ужасающей ясностью вдруг осознал: Жилет — королевская дочь, а он — королевский шут!

Он поднялся и стал следить за Франциском, подпрыгивающей походкой кружившим по комнате, заложив руки за спину и опустив голову.

— Расскажи мне всё, — попросил наконец король. — Всё! Не упусти ни малейшей детали!.. Где, когда и как ты узнал ее?

— Вот что, сир! — начал скороговоркой Трибуле. — Вы помните Мант? Однажды, десять лет назад, вы проезжали этот город. Я сказал какую-то дерзость… Не помню уж какую… Дело было на улице возле старого заброшенного порта. Там оставались две большие цепи… И вы, сир, решили наказать меня и одновременно позабавиться. Вы приказали приковать меня к этим цепям и оставить на пару дней… Помните такое, сир?.. Я не забуду этого до конца своих дней… Благословен будь тот день, когда вы приказали посадить меня на цепь в Манте, возле старого порта! Весь город ходил смотреть на меня. Горожане осыпали наказанного шута насмешками… Вы помните это, сир?

— Дальше! — бросил Франциск.

— Итак, я сидел на цепи, сир… О! Я не жаловался, потому что вы были тысячу раз правы… Весь город прошел мимо меня… Смертельная печаль охватила меня… А люди смеялись… Мальчишки обзывали меня, швыряли в меня камнями… Посмотрите-ка, сир, у меня до сих пор сохранился шрам… Вот здесь, над правой бровью… След одного из камней.

Трибуле пальцем указал на шрам. Лицо короля оставалось непроницаемым.

— Счастливая рана! Это я говорю теперь, сир… Помню еще, как одна очень красивая женщина натравила на меня свою собаку… Собака остановилась передо мной и грозно зарычала… Я посмотрел ей в глаза, и тогда… она лизнула мне руки, сир!.. Красивая женщина ее побила… Бедное животное!

— Дальше! — глухим голосом приказал король.

— Я рассказываю всё это, чтобы вы поняли, сир… Я не забыл ни единой мелочи, ни одной опасной детали… Наступил вечер… Я чувствовал себя смертельно усталым… Людская жестокость приводила меня в ужас… Передо мною собралось до полутысячи человек: женщин, сеньоров, буржуа, детей… Насмешки удвоились, но внезапно я увидел, что ко мне идет девочка, сир… Представьте себе маленького ангела… с волосами до плеч, окаймлявшими ее головку подобно ореолу… с глазами, такими нежными… такими нежными, что горло у меня сжалось. Ничто в мире не сравнится с этой несказанной нежностью… В толпе послышались голоса: «Это Жилет… Это маленькая торговка лилиями… Это Жилет Шантели». Она и в самом деле держала в руках целую охапку лилий… Она подошла ко мне… Ах, сир! Волна злобы поднялась в моей возбужденной голове… Я прохрипел: «Что тебе здесь надо? Ты пришла меня ударить? Ну, говори!» Она улыбнулась мне, выронила свои цветы… А потом… обтерла мое лицо… От потрясения я задрожал… Тогда она прислонилась ко мне, глядя в толпу своими ясными глазками, словно оказывая мне покровительство, словно защищая меня… И тогда толпа закричала: «Ура!»… Мужчины аплодировали, женщины плакали…

Трибуле остановился: чувства душили его.

— Продолжай! — холодно потребовал Франциск I.

— Что вам сказать, ваше величество!.. На следующее же утро, как только я был освобожден, Жилет пришла ко мне и грациозным жестом предложила мне одну из своих лилий. Жалкий увядший цветок! Я храню его в одном из старых альбомов в гравюрами… Да! И вот еще что: когда сердце мое обливается кровью, я вынимаю этот цветок и целую его пожелтелую белизну… Я расспросил малышку-торговку… Она рассказала мне, что родилась в Блуа, а уже около года живет в Манте… одна, совершенно одна… Живет на подаяния… Пропавшую мать свою она почти не помнила. Отца она вообще никогда не знала. Я спросил девочку, не хочет ли она поехать со мной… Она пристально посмотрела на меня и сказала: «Да… потому что вы столь же несчастны, как и я…» С тех пор она стала моей любимой дочерью… Мало-помалу она забыла то происшествие, что связало наши судьбы… Она видела во мне только приемного отца… Она считала меня преуспевающим парижским буржуа… Я воспитал ее в той маленькой усадьбе Трагуар… куда я приходил, после того как освобождался из Лувра. Она была моим высшим утешением, моей радостью; один только ее взгляд мигом успокаивал мои страдания. Достаточно было ее рукам обвиться вокруг моей шеи, достаточно было сказать ей «Отец!», и я забывал все невзгоды, землю и небо! Вот и всё, сир.

Франциск внимательно посмотрел на Трибуле. Во взгляде его читалось затаенное сочувствие, которое, возможно, правильнее было бы назвать ревностью или обиженной гордостью… Несколько минут король хранил молчание, тогда как Трибуле смотрел на него со всё возрастающей тревогой.

Наконец король остановился перед шутом и сказал ледяным, полным презрения голосом:

— Ну, хорошо… Можешь надевать свою ливрею…

Вот и всё, что нашелся сказать Франциск в ответ на отцовскую исповедь.

Трибуле не шевельнулся.

— Ты слышал меня, шут?

— Сир! Это вы не расслышали крик моего сердца! Разве я не дал вам понять, что в Жилет заключена вся моя жизнь?

— Шут! Я тебе прощаю прикосновения к королевской дочери, пусть и совершенные одними кончиками пальцев… Ты ничего не знал про ее происхождение… Но теперь с этим покончено!.. Жилет больше нет… Отныне тебе не дано права поднимать взгляд на новую герцогиню… де Фонтенбло! Тебе запрещаю даже словом с нею перекинуться! Иначе тебе головы не сносить.

— Сир! — сумел выдавить из себя Трибуле. — Это невозможно.

— Хватит!.. Даже памятью не смей касаться прошедшего!

— О! Вы запрещаете мне даже думать и чувствовать! Так вырвите у меня сердце!

— Еще одно слово, шут, и Бастилия будет твоим жилищем до конца твоих дней!

Шут содрогнулся. Бастилия!.. Вечная разлука…

— О, — всхлипнул растерявшийся Трибуле, — больше не видеть ее! Быть навсегда разлученным с ней… Сир! Сир! Я буду делать всё, что вы скажете! Оставьте только меня здесь… Смилуйтесь! Позвольте мне ее видеть… Я не буду больше с ней говорить, сир! Только бы взглянуть на нее! Хотя бы издали!

— Ты ее увидишь! Через несколько дней я дам праздник, посвященный представлению герцогини двору… Ты будешь на празднике, Трибуле. Настоящий праздник не может обойтись без шута!

— Я буду на празднике! — промолвил несчастный.

— Без сомнения! — рассмеялся король.

— И мне придется показывать перед нею свое искусство?

— А почему бы нет?

Франциск I испытывал жестокое удовлетворение от тех мучений, на которые он обрекал своего дурачка. Это была его месть Трибуле, шуту, презираемому существу, объекту всеобщих насмешек. Трибуле мог сжимать в своих объятиях Жилет! Трибуле был любим в образе отца!

Надо было навсегда вернуть жалкого безумца в его логово. Надо разверзнуть непреодолимую пропасть между ним и королевской дочкой.

Герцогиня де Фонтенбло содрогнется от стыда, когда узнает, что тот мужчина, которого она звала своим отцом, на самом деле Трибуле!

— Хорошенько запомни, что я тебе сказал, — повторил король все с тем же презрительным спокойствием, — если хотя бы одно слово, хотя бы один только взгляд раскроет кому бы то ни было прошлое, о котором ты мне только что рассказал, тебя будет ждать петля либо Бастилия! Герцогиня де Фонтенбло, дочь короля, не может иметь ничего общего с малышкой Жилет Шантели.

— Паясничать перед ней! — пробормотал Трибуле, который, возможно, не слышал последних королевских слов. — Невозможно!.. Позволить оскорблять себя перед ней! Быть осмеянным перед ней! Нет.

И Трибуле взмолился:

— Сир, не будет ли угодно вашему величеству уволить меня?.. Я предпочел бы исчезнуть… не видеть ее больше!

Король, возобновивший было свою прогулку, при этих словах остановился спиной к Трибуле и, даже не посмотрев на него, распорядился:

— Шут, ты должен через десять минут предстать предо мною в ливрее.

— Сир!.. Вы просто бессердечны!

Король повернулся к шуту:

— Поторопись!

Трибуле, растерянный, бледный как смерть, медленно попятился к выходу и исчез. Были ли он побежден? Мы это скоро узнаем!

В тот самый момент, когда Трибуле, покачиваясь от отчаяния, направлялся облачиться в шутовскую ливрею, граф де Монклар вошел в приемную и попросил аудиенции. Несколько мгновений спустя он входил к королю.

— Ну, что? Как мошенник? — нетерпеливо спросил Франциск, не скрывая опасений.

— Он схвачен, сир.

— Схвачен? — обрадованно вскрикнул Франциск. — Браво, Монклар!.. Надеюсь, вы повесите злодея во время ближайшего заседания!

— Я сделал лучше, сир! — сказал главный прево, мрачно ухмыльнувшись. — Ваше величество просил меня придумать нечто особенное для этого негодяя.

— Знаю, что вы опытны в этом деле.

— Я закрыл этого проходимца в камере трупов в Монфоконе, — сказал главный прево с ужасающим спокойствием. — Перед железной дверью в хранилище трупов я поставил десять стражников. Я отдал им приказ: открыть дверь только через восемь дней… Ваше величество находит этот вид мучений достаточным?

— Ужасно! — едва слышно пробормотал немного побледневший король.

— Если ваше величество того пожелает, я прикажу открыть дверь и повесить негодяя как раз над тем помещением, в котором он теперь находится.

— Вы полагаете, он долго будет мучиться?

— Не больше четырех-пяти дней… Голод и жажда убивают быстро… Я проделывал интересные опыты в этой области… Так надо открывать дверь, сир?

— Ну, раз уж это началось, — протянул король. — Так умереть или эдак… какая разница?

— И я так думаю, — холодно проговорил Монклар.

— Не будем больше говорить об этом, граф!

— Понял, сир… Ваше величество обещал принять преподобного отца Игнасио Лойолу.

— И правда… Пригласите его…

IX. Главный прево

Теперь наше любопытство привлечет мрачная личность графа де Монклара. Несмотря на крайнюю важность встречи короля с Лойолой, о которой мы расскажем в дальнейшем, давайте сначала займемся главным прево.

Месье де Монклар отправился из Лувра верхом, в сопровождении двух десятков вооруженных людей. Лицо его отнюдь не было злым или жестоким: черты его были застывшие, одеревеневшие, словно лишенные всякой чувствительности. Взгляд тоже не был жестким, просто он никогда не выражал обычных человеческих чувств.

Речь его нельзя было назвать ни резкой, ни уверенной; она была тусклой.

Он говорил палачу: «Повесьте эту женщину» — таким тоном, каким бы сказал своему камердинеру: «Оденьте меня».

Даже отчаянные храбрецы испытывали страх перед этим мрачным олицетворением следствия. Когда он, угрюмый, индифферентный, шел по городу, Париж дрожал от ужаса, который вызывал этот человек.

Поговаривали, что главный прево храбр до безрассудства. Не раз он в одиночку и без оружия проникал в такие притоны, из которых посторонние не выходят живыми. Порой он появлялся в кабачках, пользовавшихся дурной славой, и одного явления прево было достаточно, чтобы там устанавливалась мертвая тишина.

Граф де Монклар и в самом деле не знал страха, потому что страх — это чувство, а у него, похоже, не осталось человеческих чувств.

В сущности, это был ходящий и говорящий труп. В страхе, распространявшемся вокруг его личности, было много суеверного.

Трибуле называл графа архангелом виселицы.

Этот беглый эскиз, который многие сочтут слишком длинным, необходим нам. Продолжим наше повествование. Месье де Монклар ехал в десяти шагах впереди офицера, командовавшего эскортом. Он объезжал стороной скопище улочек, сходившихся ко Двору чудес. Так грязные ручейки вливаются в клоаку.

Там, где один из таких проулков выходил на улицу Сен-Дени, прево заметил скрючившуюся в углу женщину. Заметив приближавшихся всадников, женщина выпрямилась и пристально посмотрела на них. Главный прево был поражен этим взглядом, направленным прямо на него, тогда как обычно все отводили свой взор, кроме, конечно, короля, его хозяина.

Он остановил лошадь и присмотрелся к женщине.

Перед ним стояла старуха неопределенного возраста, одета она была в лохмотья.

Она не опускала глаз. Впрочем, в ее взгляде не было ни угрозы, ни дерзости, ни мольбы.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил главный прево.

— Ничего, монсеньор.

— Кто ты?

— Женщина, страдающая и ждущая…

— Как зовут тебя?

— У меня нет имени… На улицах меня знают как Джипси-цыганка…

— Мне кажется, я знавал тебя.

— Вполне возможно, монсеньор.

Прево показалось, что какая-то глухая радость прозвучала в ее словах.

— Теперь я точно узнал тебя… Это ты приходила ко мне однажды и просила помиловать какого-то цыганенка, которого я приказал повесить.

— У вас отличная память, монсеньор. Событие, о котором вы упомянули, произошло лет двадцать назад, даже больше.

— Верно! — едва слышно проговорил Монклар. — Память у меня изрядная… Это порой даже мешает… О! Если бы я мог забывать!

А громче добавил:

— В самый день казни ты бросилась на палача и сильно покалечила его… Тебя помиловали.

— Я это уже позабыла, монсеньор. Ваша память удивляет даже меня! А ведь в моем племени я считалась лучшей хранительницей памяти о значительных событиях нашего прошлого.

— Цыганенка повесили! — продолжал Монклар.

— Это был мой сын, монсеньор…

Она произнесла эти слова буднично, без тени озлобленности.

— Ну, и что же ты теперь хочешь?

— Ничего, монсеньор!

— Почему же ты так посмотрела на меня, когда я проезжал мимо?

— Привычка… Вот и всё.

Главный прево уже собирался пришпорить лошадь.

— Монсеньор! — обратилась к нему старуха.

— Давай, говори… Я был уверен, что ты захочешь мне что-нибудь сказать.

— Меня уверяют, что вы хотите арестовать Лантене.

— Ты его знаешь?

— Достаточно, для того чтобы интересоваться его судьбой… И потом… меня интересует судьба одной девушки по имени Авет, дочери печатника… Два этих юных создания обожают друг друга, монсеньор. Если Лантене повесят, Авет очень огорчится… и ее отец тоже.

Просьба так мало походила на прошение, что главный прево сразу же интуитивно сообразил: у старухи, скорее всего, на уме другое, а отнюдь не счастье Авет и Лантене. Он не стал отвечать и тронул поводья.

Джипси больше не пыталась его удерживать. Но если бы граф де Монклар догадался обернуться, он вне всяких сомнений содрогнулся от ужаса: таким полным жгучей ненависти взглядом проводила его странная старуха…

А главный прево задумался:

— Хорошая рекогносцировка! Оказывается, Лантене принят в доме у Доле! Мы накроем две цели одним ударом…

В тот момент, когда Монклар со своим эскортом скрылся за поворотом улицы Сен-Дени, из ближайшего дома вышел молодой человек и, заметив Джипси, приблизился к ней.

Пока он подходил, на лице его появилось особое выражение: смесь жалости и отвращения. Молодой человек тронул старуху за плечо. Она резко вздрогнула; так погруженный в глубокую задумчивость человек резко возвращается к реальной действительности.

— Лантене, — пробормотала она, проводя иссохшей рукой по испещренному множеством мелких морщин лбу.

— Что ты здесь делаешь, мама Джипси? — спросил молодой человек спокойным низким голосом.

— Ничего, дитя мое, ты знаешь, мне нравится бродить по улицам. Это напоминает мне прежнюю бродячую жизнь, когда я скиталась по большим дорогам со своим мужем.

— Бедная мама Джипси! Значит, ты не решаешься жить в удобном доме… одеться… мирно жить… в конце концов, стараться заполучить хоть немного благосостояния и счастья!.. Ты же знаешь, что я предлагал тебе всё это, милая мама!.. Иди жить ко мне… я обеспечу тебе спокойную жизнь, я устрою тебе обеспеченную старость…

— Да, да… Я знаю, что ты сохранил ко мне признательность, дитя мое… у тебя доброе сердце…

— Не вы ли подобрали меня, бедного сироту, каким я был, покинутого Небом и людьми!

— Это верно… И ты теперь остался единственной моей связью с жизнью… В этом мире я больше никого не люблю!

Старуха долго и напряженно смотрела на молодого человека. И тот снова почувствовал какую-то тревогу, которая столько раз охватывала его рядом с Джипси.

Ему удалось прогнать это ощущение, и он заговорил сочувственно:

— Бедная Джипси… Вы меня очень любите… словно я ваш родной сын.

— Мой драгоценный ребенок! Да, драгоценный! Ты просто не знаешь, до какой степени ты мне дорог… Если кто-нибудь причинит тебе зло, я не остановлюсь перед тем, чтобы убить его!

— Успокойтесь, мама… Я вырос и могу сам себя защитить.

— Дай-ка твою руку!

Она завладела рукой молодого человека, который, несмотря на нежные чувства к приемной матери, не мог удержаться от жеста гадливости.

— Любопытные вещи можно видеть на твоей руке, дитя мое, — сказала старуха, очень внимательно всматривавшаяся в его руку.

— Давай посмотрим! — сдержанно улыбнулся Лантене.

— Ты любишь! Ты любим! Ты будешь счастлив! Прекрасная свадьба увенчает вашу любовь… Ты будешь жить долго, несмотря на злобу отдельных людей…

— Добрая мама, этого хочет ваше сердце…

— Нет, нет! Так записано на твоей ладони.

— Ладно!.. Ну, мне пора идти. До скорого, мама! Деньги-то тебе нужны?

— Нет. Ты же мне дал позавчера. Этого на месяц хватит.

— Всегда берите, мама. Никогда не знаешь, что может случиться… Мне было бы очень больно, если бы вы оказались в стесненных обстоятельствах!

И он вложил пузатый кошелек в руку Джипси. Потом, сделав над собой усилие, Лантене склонился, поцеловал старуху в щеку и ушел, бормоча себе под нос:

— Бедная Джипси! Что же у меня в сердце, если появляется такая гадливость, когда я даю, как милостыню, сыновью ласку своей приемной матери?

Джипси смотрела вслед уходящему сыну. Странное дело… Взгляд, которым она провожала Лантене, полностью повторял тот, которым она встречала графа де Монклара!

А тем временем главный прево, продолжавший свой путь, выехал из города. Лошадь шла рысью, и через несколько минут граф прибыл к виселице Монфокон.

Стражники, которых он оставил у железной двери, все еще находились на посту.

— Как тот парень? — спросил Монклар.

— Монсеньор, он не шевелится. Его не слышно.

— Может быть, он уже задохнулся?

— Весьма возможно, монсеньор.

— Для большей безопасности откроем дверь только через несколько дней, как я уже говорил… Вас скоро сменят… Сторожите как следует!

— Будьте спокойны, монсеньор! Негодяю надо превратиться в крота, чтобы выйти оттуда…

Главный прево еще раз внимательно осмотрел железную дверь, за которой происходила ужасная драма; там, в замкнутом пространстве со спертым воздухом, среди скелетов агонизировал человек… Потом, отдав последние распоряжения, граф де Монклар отпустил поводья и отправился в обратный путь, в Париж. Полчаса спустя он спешился во дворе своего особняка на улице Сент-Антуан, напротив Бастилии.

Граф поднялся в свои покои.

Он открыл комнату с поблекшей драпировкой и запыленной мебелью. На одной из стен комнаты находилась картина большого размера. На ней была изображена молодая, ослепительно красивая женщина. У колен красавицы стоял малыш со свежим розовым лицом. На вид ребенку было четыре-пять лет. Малыш довольно улыбался.

Граф де Монклар остановился перед картиной. Его натянутое лицо разгладилось, смягчилось, в угрюмых глазах, кажется, затеплилась жизнь…

Он опустился на колени. Руки его протянулись к картине, и сдавленные рыдания всколыхнули его грудь.

Х. Мадлен Феррон

Перед тем как вернуться в Лувр, гле мы снова встретимся с Жилет, в Лувр, где король встречается с Игнасио Лойолой, необходимо рассказать, что случилось с двумя персонажами, дела и поступки которых нам не безразличны.

Мы расскажем о Ферроне и его жене Мадлен.

Феррон вошел в Париж на рассвете через ворота Монмартр, после того как расстался со своим мрачным помощником и целую ночь блуждал наугад в рощицах, раскинувшихся между городской стеной и деревушкой Монмартр. Феррон казался очень спокойным.

Ужасная ночная казнь успокоила его гнев.

Он пересек Париж медленным, беззаботным шагом добропорядочного буржуа, совершающего свою утреннюю прогулку. Он шел без какой-либо определенной цели, не выбирая направления.

Внезапно он остановился и вздрогнул, осознав, что находится перед домом у ограды Тюильри. С болезненным любопытством Феррон разглядывал этот дом.

В пасмурном печальном свете утра дом этот показался Феррону жалким и зловещим.

Дверь дома все еще была открыта. Машинально, даже не подумав закрыть за собой дверь, Феррон вошел в дом. Он сразу же прошел по комнатам сначала первого, а потом и второго этажа.

Что за странная прихоть толкнула его на этот визит? Какое болезненное любопытство?.. Ясно, что Феррон, раз войдя в это жилище, ни за что на свете не отказался бы еще больше усилить свою боль обнаруженными здесь доказательствами измены.

Он осматривал дом с показным спокойствием, обошел шикарно обставленную столовую, украшенную резными поставцами, покачал головой, рассматривая золоченый серебряный сервиз с гравированной заглавной буквой «Ф».

— Франциск! — догадался он.

И в то же мгновение подумал: «Но могло бы означать и Феррон!»

Тем самым даже в такой момент, даже после казни, даже после всего того, что он видел, обманутый муж неосознанно искал доказательства возможной невиновности жены…

Он продолжил свои поиски в большом кабинете, где был устроен фонтан: сложный туалетный прибор, в котором главную роль играла вода — в противоположность обычаям той эпохи. Там доказательства измены были очевидны.

Он поднялся наверх, вошел в спальню, как он это сделал ночью: осторожно, не делая шума.

В этой комнате ничего не изменилось.

Феррон вспомнил, как он склонился над потерявшей сознание женой. Он восстановил всю сцену.

— Вот, — процедил он сквозь зубы, — когда я вошел, она заканчивала одеваться… Она стояла перед этим зеркалом… Так… руки у нее были подняты к голове, она приводила в порядок прическу…

Несчастный муж, вспоминая это, сам остановился перед зеркалом; он даже попробовал повторить жесты жены.

— Да, да, — продолжал он, — бесстыдница наводила красоту перед этим зеркалом, в то время как я… Ах, подлая! Но когда я вошел… какой ужас отобразился на ее лице! Как она должна была переживать, когда увидела в зеркале, как открывается дверь и появляюсь я… О! — внезапно пробормотал он, бросив испуганный взгляд в зеркало… — Кажется, я схожу с ума!.. Вот открывается дверь… Как и у нее!.. Кто это там?.. Кто вошел?.. Женщина!.. Какой ужас!.. Это Мадлен!.. Это ее призрак!

— Добрый день, месье Феррон! — послышался спокойный голос.

Поскольку дверь оставалась открытой, Мадлен смогла войти так же свободно, как это сделал прошлым вечером ее муж. Она на какое-то мгновение задержалась в дверях. Как и Феррон, она закрыла в конце концов входную дверь и спокойно пошла дальше.

Феррона охватила дрожь, волосы на голове встали дыбом, он онемел от ужаса. Он находился на последней стадии страха.

— Добрый день, месье Феррон! — повторила Мадлен.

И она кончиком пальца коснулась плеча мужа. Он резво подпрыгнул в пароксизме суеверного страха и забормотал:

— Кто ты? Ее призрак, не так ли? Ты, мертвая, пришла отомстить мне, как я пришел отомстить тебе… живой!

— Вы возбуждаете жалость, месье, — ответила она спокойным голосом, так хорошо известным мужу. — Перед вами не призрак… Я Мадлен, ваша жена… живая… из крови и плоти… Палач плохо исполнил ваш заказ, дорогой мой.

— Живая! — закричал Феррон.

Он устремился к жене и схватил ее.

— Живая… Да, живая!.. Это действительно она!.. Распутница!.. Вырванная из смерти каким-то адским чудом, она сразу же вернулась на место своего преступления… Негодяйка!.. Уж не короля ли надеялась ты здесь найти? Или, может быть, какого-нибудь другого бродягу? Потому что ты готова лечь в постель со всяким, кто этого захочет! Живая!.. Ах! Ах! Теперь посмотрим, смогу ли я справиться с тобой лучше палача!..

Он бросился к двери и запер ее на два оборота ключа. Мадлен спокойно уселась.

— Вы говорите глупости, дорогой. Я пришла сюда, чтобы встретить вас!

— Меня!

— Вас! Я в первую очередь подумала, что вы придете сюда. И не ошиблась, потому что вот же вы… Если бы я вас боялась, то не пришла бы сюда… Вы хотите поговорить со мной?

— Говори!.. Что ты можешь сказать? Попытаешься оправдаться?

— Вы не понимаете меня, — нетерпеливо сказала она. — Мне не надо оправдываться. Я не любила вас. Я любила Франсуа, короля Франции, и отдалась ему без какой-либо задней мысли. Вы узнали об этом и оттого стали несчастны… Мне искренне жаль вас, потому что я никогда вас не любила, но была привязана к вам… Как видите, месье, мне не в чем перед вами оправдываться… Я любила всем своим сердцем, всем своим телом.

— И ты осмеливаешься говорить это мне! Мне! Твоя неблагодарность доходит до такой степени, что ты прославляешь свое преступление!

— Я не прославляю, а только пытаюсь убедить вас в том, что мы должны поговорить открыто. И я начала с откровения…

— С цинизма!

— Если вам так нравится, назовем меня циничной. Повторяю свой вопрос и предупреждаю, что вы рискуете опоздать. Итак, хотите поговорить откровенно?

— Это я тебя предупреждаю: ты не выйдешь отсюда живой… Теперь говори… Потрать последние минуты своей жизни, чтобы еще раз солгать, как ты это делала всю жизнь!

Спазм сдавил его горло. Он очень страдал.

И больше всего в эту минуту Феррон страдал оттого, что знал: на этот раз Мадлен не лжет, не пытается оправдаться, что ей, мол, позволительно было пренебречь доверием, что ее можно простить!

Какую-то секунду он представил, как он сжимает в объятиях раскаивавшуюся женщину. Несчастный всё еще любил это очаровательное создание.

— Месье, — ответила Мадлен, — вы только что приняли меня за призрак… В вашем заблуждении есть доля истины… Я больше не женщина… Я больше не Мадлен… Я спрашиваю себя, осталось ли в моей душе хоть одно человеческое чувство, кроме одного… Я сейчас расскажу вам о нем… Вы сказали, что намерены убить меня… Я не очень-то держусь за жизнь… Мне безразлично, умру ли я сейчас… Впрочем, — добавила она, криво усмехнувшись, — я уже познала смерть!

Феррон слушал, не проявляя каких-либо чувств.

— Вы вольны убить меня: я предлагаю сделать это немного позже, когда мы вместе совершим одно необходимое для меня дело…

— Что за дело? — пробурчал Феррон.

— Вы не задумывались о том, что мстить надо не мне одной? — спросила Мадлен, презрительно улыбнувшись.

— Успокойтесь!.. И до другого дойдет очередь.

— Правда? — сказала Мадлен, вставая. — Вы в достаточной мере ненавидите короля Франции, чтобы попытаться отомстить ему.

— Я уже говорил об этом… Сначала вы… потом он.

Феррон, сам того не замечая, перестал «тыкать» жене.

— В таком случае, — сказала она, погружаясь в угрюмое безразличие, — мы сможем договориться… Потому что ненависть осталась единственным чувством, которое поддерживает во мне желание жить… Все прочие чувства умерли!

— Негодная! — прохрипел Феррон.

— Что с вами, месье?.. Вам должно было понравиться то, что я сказала.

— Негодница!.. И вы еще говорите о своей ненависти!.. Ваши слова причиняют мне такую же боль, как и признание в любви…

— Вы ошибаетесь, месье! — холодно произнесла Мадлен. — Я не говорила, что ненавижу короля Франции, бросившего меня. Я не отношусь к числу тех любовниц, у которых любовь принимает порой форму ненависти. Моя ненависть сотворена презрением… Я ненавижу короля Франции, бросившего меня в тот момент, когда я считала его рыцарем. Я ненавижу его за то, что он разбил идола, какого я взрастила в своем сердце… Он разрушил этого идола и тем самым разбил мое сердце! Ненавижу его! Презираю!.. Я хочу отомстить ему… Хотите соединить свое отчаяние с моей ненавистью?

Феррон, казалось, уже некоторое время не слушал Мадлен.

— Как вы выжили? — спросил он чуть слышно.

Мадлен нетерпеливо отмахнулась.

— Ха, месье! Вы опять возвращаетесь к этому?.. Достаточно того, что я осталась в живых! …Веревка оказалась гнилой… она оборвалась… Через некоторое время я пришла в себя… вот и всё… А теперь ответьте… Предположим, Мадлен мертва… То существо, что стоит перед вами, не живая женщина, а лишь форма отмщения. Предлагаю вам свою помощь. Принимаете ее?

Феррон вместо ответа накинулся на нее.

— Палач ошибся, — рычал он, — но я-то уж не ошибусь!.. Ты умрешь!.. Ты…

Он не закончил фразы, упав на пол с предсмертным криком.

В тот самый момент, когда он протянул руку, чтобы схватить Мадлен, женщина резко отскочила назад, а потом молниеносным выпадом пронзила кинжалом горло Феррона.

Феррон упал, как набитый соломой мешок; он еще попытался подползти к Мадлен и ухватить ее… Вместе с кровью он изрыгал проклятия.

Мадлен наклонилась над умирающим. Рука ее поднялась и резко опустилась.

На этот раз кинжал вошел по самую рукоятку в правую сторону груди. Феррон засучил пятками по полу, царапал паркет ногтями, потом застыл в неподвижности…

— Умер! — холодно проговорила Мадлен.

Мадлен Феррон оставалась целый день в маленьком домике у ограды Тюильри, закрыв все окна и двери.

Она сотни раз проходила мимо трупа, не обращая на него ни малейшего внимания. Разве что один раз толкнула ногой.

В ее голове созревал план мести.

Настал вечер, потом пришла ночь. Мадлен спустилась в сад. Она прихватила с собой заступ и начала копать в углу сада. Она работала методично, неспешно.

Около десяти часов она уже выкопала довольно большую яму. Тогда она поднялась на верхний этаж, ухватила за ноги труп мужа и потащила его по лестнице… Голова Феррона глухо билась о ступеньки.

Остановилась она только на краю ямы, бросила последний взгляд на мертвого мужа и столкнула его в темную дыру.

К полуночи Мадлен засыпала яму и заровняла ее.

После этого Мадлен Феррон накинула на плечи широкий плащ, закрыла голову капюшоном и вышла из дома, предварительно тщательно заперев дверь.

XI. Лойола

А теперь мы перенесемся в Лувр, в роскошный кабинет, который оборудовал для себя Франциск I. Король только что распорядился ввести в кабинет Игнасио Лойолу.

Франциск с первого взгляда понял, что перед ним оказался стойкий боец: он не опустил перед королем пламенного взгляда своих черных глаз.

Король встал.

— Вы пожелали говорить со мной, — начал монарх беседу, в душе сердясь на себя, что совсем не по-королевски выглядит перед знаменитым монахом. — Слушаю вас. Что вы хотите от меня?

— Прежде всего, сир, я хотел бы передать вам благословение римского понтифика! — ответил Лойола, величественным жестом поднимая правую руку.

— Король Франции! — продолжал он. — Старший сын нашей церкви, от имени суверенного понтифика христиан, давшего мне это поручение, от имени святого отца, короля королей, благословляю вас!

Удивленный, побежденный этим величественным жестом, Франциск невольно склонился, почти преклонил колени перед этим устрашающим благословением. Потом он поднялся и высокомерно сказал:

— Король Франции принимает с большой благодарностью благословение святого отца. А теперь, месье, говорите…

Франциск уселся в просторное кресло, откинулся на спинку и пристально посмотрел на Лойолу, а рука его, свесившаяся с ручки кресла, инстинктивно подергивала уши великолепной борзой.

Лойола поджал губы, взгляд его стал жестким.

— Сир, — произнес он, — я принес вам не только благословение святого отца, я хочу донести до вас и эхо его справедливых жалоб. Папа, сир, с печалью и тревогой смотрит на Францию, которую он так любит…

— Клянусь Девой Марией, месье, как ни сильно папа любит мое королевство, было бы странно, если бы он любил его больше, чем я!

Лойола, казалось, не услышал этих слов и продолжал:

— Франция, христианская страна, Франция святого Людовика, становится средоточием схизмы и ереси… О, сир! — Голос его окреп. — Рим по заслугам оценил намерения и действия вашего величества; что же касается Прованса…

— Десять тысяч трупов еретиков! — прервал его король.

— Ваших усилий недостаточно! — ответил Лойола.

Слова его упали, словно удар топора.

Король вскочил, он весь дрожал; скрестив руки на груди, он ответил:

— Скажите уж, что вы хотите видеть Францию обезлюдевшей!

— Мы хотим видеть Францию великой и сильной, сир… Мы хотим, чтобы сила и слава вашего величества еще больше возросли! Монарх хиреет и падает в бездну, когда забывает, что власть свою он получил только от Бога. Королевство близится к гибели, если вера в нем подточена нечистой проказой схизмы… Ах, сир! Не с пустыми разговорами обращается к нам Господь всего сущего, мой Господь — ко мне, ваш Господь — к вам. Иисус хочет, чтобы вера в него была крепка. А вера живая, искренняя утверждается…

— Как? — оборвал король. — Скажите!

— Силой!

— Силой, — вполголоса повторил король.

— Сир! — страстно продолжал Лойола. — Вас называют отцом литературы, покровителем искусств… и эти эпитеты стихоплетов, видимо, побудили вас забыть, что монарх уязвим в своей политике так же, как и церковь в своей сути, когда торжествуют извращенные творения всевозможных писак… Меня, сир, называют Рыцарем Святой Девы. Мне бесконечно дорого это прозвище. Но я взял на себя и другую ношу. Я хочу стать Рыцарем Иисуса. Монашеский орден иезуитов, который я создал, укротит мятеж, раздавит схизму, изничтожит ересь. Битва, которая разгорится между верой и неверием, будет, сир, второй битвой титанов. Но для того чтобы одержать в ней триумфальную победу, чтобы Иисус торжествовал во всей Вселенной, необходимо прежде, чтобы принцы — хранители божественной власти действовали во благо веры, то есть силой! Только такой ценой будет спасена церковь… Только такой ценой останутся навеки прочными троны королей… Всякий, кто выступит против нас, погибнет… Каждый, кто пойдет вместе с нами, будет прославлен!.. Король Франции! Хотите ли вы стать могучим?.. Становитесь в наши ряды!

Франциск I возбужденно прошелся по кабинету.

— Э, месье! — воскликнул он. — А кто это вам сказал, что я не с церковью?.. Разве я недостаточно сделал?.. Что же до моего трона, то перестаньте о нем заботиться… Клянусь Небом, шпага Мариньяно еще не притупилась!

— Вы забываете, сир, что эта шпага побывала в Мадриде!

Король побледнел. Оба собеседника посмотрели друг на друга: король содрогнулся от стыда при столь грубом напоминании о его пребывании в плену. Лойола гордился собственной смелостью.

— Черт побери! Месье, у вас какие-то странные намеки! — вскрикнул Франциск. — Так монахи думают, что они действительно необходимы миру… Им надо показать, что мир может обойтись без них…

— Именно эти слова я должен передать его святейшеству?

— Передайте святому отцу, что всякий хозяйничает у себя в доме и что хозяином в своем королевстве остаюсь я!

— Соблаговолите, ваше величество, извинить меня за надоедливость, — ледяным тоном сказал Лойола. — Я ухожу. Надеюсь найти больше понимания у императора Карла!

Лойола откланялся и направился к двери.

— Постойте, месье, — глухо сказал Франциск.

Лойола обернулся — строгий и спокойный. Король был побежден.

— Что вы от меня хотите? Говорите прямо и без обиняков!

Голос Лойолы, только что резкий и твердый, внезапно потеплел. Монах ответил с улыбкой:

— Ваше величество остается верным сыном церкви… Сир, схизма не расползется, ересь будет быстро задушена, если это проклятое изобретение…

— Типография!

— Простите, но это вы сказали, сир! Типография, если она перейдет в наши руки, будет мощным средством евангелической пропаганды… Но сейчас она находится в руках людей, которые исподтишка пользуются ею, чтобы распространять презрение ко всякой власти. Сейчас я назову вам, сир, этих людей…

— Вы будете говорить о Рабле?

— Пока нет, сир. Он, вне всяких сомнений, находится под подозрением. Но мы пока не выяснили: то ли это просто шут, находящий удовольствие в своих выдумках, то ли за его грубыми клоунадами скрывается глубокомысленная испорченность… Мы знаем его!.. Мы наблюдаем за ним… собираем доказательства… Нет, тот человек, о котором я буду говорить, известен своими знаниями и своим красноречием… Он распространяет по Франции труды латинских авторов, которые сам же переводит, а ваше величество знает, что каждое слово языческой литературы содержит нечистоту, скрывает ересь! Правда, король Франции покровительствует этому человеку… Так нас убеждают. Да что тут говорить, сир! Ведь это же по королевской привилегии, по королевскому патенту этот человек может в самом сердце Парижа упражняться в своем мерзком искусстве!..

— Этьен Доле! — выкрикнул король в приступе такого гнева, который прямо-таки изумил Лойолу. — О, в отношении этого человека я полагаю, что вы правы.

— Именно о нем я говорил, сир, — подтвердил Лойола. — Я счастлив, что у меня такое же отношение к этому человеку, как у Вашего Величества… Так, по крайней мере, мне показалось.

Но король уже овладел собой.

— Какие к нему претензии? — холодно спросил он. — Если речь идет только об отзыве лицензии, то это дело решенное.

— Сир, этот человек молод, смел, предприимчив. Он наделен опасными свойствами. Демон наградил его убедительным красноречием. Он скрыл свое лицо под маской добропорядочности и достоинства, которые внушают уважение наивным и легковерным душам. Вы отберете у этого человека патент; назавтра он с такой же легкостью будет сеять заблуждения!

— Чего же вы хотите? — спросил Франциск I.

— Чтобы он умер! — ответил Лойола.

— Месье! Вы полагаете, что находитесь в Испании! Здесь не убивают.

— Нет, сир… Но ведь существуют же правосудие… и казни.

— Для того чтобы отдать под суд, нужно наличие преступления.

— Но ведь преступление очевидно, сир. Я доношу вам о нем! Я обвиняю обманщика Этьена Доле в том, что он напечатал по заказу лжеца Кальвина гнусную книжицу. Я, рыцарь Девы Марии, утверждаю, что в этой мерзкой книге дерзость этих демонов дошла до отрицания чуда Непорочного Зачатия!

— О, Матерь Божья! Неужели такое святотатство произошло?

— Пусть Ваше Величество в ближайшие три-четыре дня устроит обыск в доме этого человека, и там найдут эту проклятую книгу, о которой я вам рассказал!

— Хорошо, месье! Обыск мы проведем… Скажите в Риме, что король Франции по-прежнему гордится своим титулом старшего сына церкви!

Лойола глубоко поклонился и вышел из королевского кабинета. Что же до Франциска, то каждый, кто смог бы прочесть его мысли, задался бы вопросом: что же на самом деле испытывает король — удовлетворение от возможности отомстить высокомерному сопротивлению Этьена Доле или скрытое от мира унижение от блестящей победы, которую одержал над королевской властью Игнасио Лойола…

XII. Королевская дочь

Камеристки опустились на колени вокруг Жилет, заканчивая разглаживать складки на ее белом бархатном платье.

Франциск в своем роскошном костюме, о котором нам дает представление портрет Тициана, с золотой цепью на шее, ожидал, когда будет готова Жилет.

Он взволнованно рассматривал девушку, и во взгляде его загоралось какое-то странное пламя, а на чувственных, презрительно искривленных губах появлялась расплывчатая улыбка.

— Поднимите чуть повыше кружева чепчика, — приказал он. — Так… Хорошо… Жемчужное ожерелье опустить чуть ниже… Хорошо… Теперь всё в порядке.

Жилет была готова. Король махнул рукой; камеристки и придворные дамы исчезли.

— Сир! — смутилась девушка. Увидев, что осталась наедине с королем, она побледнела.

— Дитя мое, — проговорил король, не двигаясь с места, — неужели вы все еще боитесь меня? Разве мое высочайшее положение не заслуживает уважения? Разве не является отцовским? Разве не можете вы навсегда забыть ту ночь, когда я в безумии мог… Ах! Я же не знал тогда, кто вы!

— Сир! Ваша доброта меня тронула, — сказала Жилет сдержанно. — Но я почувствую себя полностью спокойной только тогда, когда вы отведете меня к моему отцу…

— Тот, кого вы называете своим отцом, не имеет никакого права на это родство, — жестко отрезал Франциск.

— Опять эти ужасные слова! Я хорошо знаю, сир, что добрый месье Флёриаль не отец мне… Но он тысячу раз заслужил, чтобы я его так называла… Это он спас меня от нищеты… Он любит меня всем своим ласковым сердцем! О, если бы вы знали его, сир!

— Жилет! — порывисто сказал король. — Мне надо наконец-то рассказать вам про одну вещь, которой вы пока не знаете… Ваш отец… ваш настоящий отец… нашелся.

Жилет даже не вскрикнула, не шевельнулась.

Она отвечала всё с той же простотой, о которую разбивались все королевские угрозы и просьбы, с тех пор как она оказалась запертой в Лувре:

— Сир, если мой настоящий отец нашелся, то самое лучшее для него — никогда со мной не встречаться… Я никогда не смогу привязаться к мужчине, который…

— Молчите, Жилет! — прервал ее Франциск. — Не произносите слов, которые нельзя будет вернуть. Они ведь могут ранить сердце вашего отца… Он ведь находится перед вами.

— Вы, сир!

В этом восклицании слышалось такое сильное удивление, ужас, отвращение, то есть те чувства, от которых не стоило ожидать какой-либо мягкости, что король обескураженно закончил:

— Я, Жилет. Что же вы не испытываете радости при виде своего отца?

— Сир! — дрожащим голосом произнесла Жилет. — Простите меня! Я привыкла мыслить свободно; мне невозможно симулировать чувства, чуждые моему сердцу…

— Вы жестоки, Жилет. Как, я сообщил вам, что являюсь вашим отцом, а вы даже руку мне не протянете!

Жилет отступила на два шага и упрямо покачала головой.

— Сир, верните мне моего отца! — сказала девушка.

— Вашего отца, несчастный ребенок!

Король сжал кулаки. Он натолкнулся на такую силу воли, какой не ожидал встретить в этой юной девушке. Он испытывал безграничное удивление ее холодностью, индифферентностью, с какой она приняла его признание… И он сказал:

— Если нет нежности, то должна появиться гордость быть королевской дочерью…

— Гордость! Ах, сир… гордиться тем, что моя мать была, несомненно, несчастной женщиной, которой королевский каприз разбил жизнь!.. Гордиться тем, что я дочь случая… Дочь короля… дочь деревенского мужлана… — то или другое может быть истиной! Гордиться тем, что мой родитель не может признаться в своем отцовстве перед всеми, что он вынужден скрывать настоящий титул своей дочери! Сир, я бедная девушка… Я страдаю в вашем Лувре! Позвольте мне уйти отсюда…

Слова эти раскрыли королю тайные помыслы юной девушки. Он понял, что она долго размышляла над своим положением потерянного ребенка… Столь неожиданное поведение девушки ни в малой степени не соответствовало ожиданиям короля. И титул, которым он надеялся привлечь Жаклин, был отвергнут.

— Значит, вот как, — пробормотал он, приближаясь, — вот как вы восприняли секрет, который я вам открыл!

— Сир! — воскликнула Жилет. — Ваше Величество никогда не забудет, надеюсь, что он дал мне слово короля и дворянина не приближаться ко мне иначе как по моему желанию!

Король остановился. Надо прямо сказать, что в эту минуту он не испытывал чувства унижения. Наоборот, скорее мысли его были порочными. А может ли Франциск позабыть свое отцовство!

Он горько усмехнулся.

— Не будем больше говорить об этом… — бросил он холодно.

— Сир! — все так же настойчиво повторила она. — Когда вы отправите меня к отцу? Когда я смогу его увидеть?

— Отправить вас к нему? Никогда! Увидеть его? Да хоть сейчас!

И такая угроза зазвучала в его последних словах, что Жилет вздрогнула…

А король уже повернулся, надел свою шляпку с белым пером и позвонил в колокольчик. Появились придворные дамы. Тогда Франциск приблизился к девушке:

— Вашу руку, герцогиня. Я поведу вас в зал празднеств…

Дрожащие пальчики Жилет слегка коснулись руки Франциска…

Пара двинулась вперед. Двери зала распахнулись.

Обрывки мелодий, шушуканий, смеха долетали до слуха сильно побледневшей Жилет…

XIII. Ночь грез

Огромный зал сверкал, искрился огнями шестисот восковых свечей. Оркестры из виол, скрипок, мандолин и гобоев задавали такт парам, которые держались за руки, кружились и склонялись в изысканных реверансах.

Шумная толпа придворных господ и дам медленно кружилась по залу, и в этой сверкающей толпе, утомленной ароматами и музыкой, отливающей яркими цветами шелков и бархата, Трибуле, то ухмыляющийся, то мрачный, с погремушкой в руках, переходил от одной группы гостей к другой…

В конце зала стояло кресло под балдахином: это было место короля.

По залу скучающей походкой прогуливался в окружении нескольких сеньоров еще молодой человек. Это был дофин Генрих.

Когда мимо него проходил офицер стражи, принц подозвал его:

— Месье Монтгомери…

— Монсеньор!

— Я прочитал сегодня утром, что Амадис Галльский[10] освоил такой удар пикой, который наверняка убивает человека… Меня уверили, что вы владеете похожим ударом.

— Если монсеньор прикажет, я предоставлю в его распоряжение свои ничтожные познания.

Будущий король Генрих II небрежным движением руки отпустил офицера.

Слева от королевского трона только что величественно расположилась красивая дама, она свысока окинула взглядом другую женщину, сидевшую недалеко от нее.

Это была Диана де Пуатье, официальная любовница дофина.

Дама, к которой был обращен взгляд Дианы, звалась Анна де Писселё, герцогиня д’Этамп, она была официальной любовницей короля.

— Просто удивительно, как старят румяна эту бедную герцогиню! — заметила Диана де Пуатье окружавшим ее кавалерам.

— Мадам Диана потолстела, — поделилась наблюдениями герцогиня д’Этамп со своими приближенными. — Когда-то она была сравнима с мраморной статуей, а теперь ее можно назвать статуей из сала!

— Смотрите, тутовая ягода! — рассмеялся Трибуле, указывая одному из придворных на Диану де Пуатье.

Герцогиня д’Этамп улыбнулась.

— А вот перезрелая ягода! — закончил Трибуле, указывая на герцогиню.

— О чем там блеет этот наглец? — спросила у приближенных герцогиня, отлично всё слышавшая.

— Мадам, — приблизился к ней Трибуле, — я сравнил вас с уклейкой[11], с благородной рыбкой из Сены, молоденькой и неугомонной.

Трибуле повернулся и затерялся в толпе.

Про себя он подумал: «Может быть, стоит убежать? Может, выпрыгнуть в одно из окон и сломать себе шею о каменные плиты двора? Сейчас она войдет! И увидит меня!»

— Дорогой Шабо, — говорила тем временем Диана де Пуатье, — что слышно нового?.. Не приключилось ли чего с вашими друзьями?..

Она искала глазами Ла Шатеньере, Эссе и Сансака, которые, несмотря на полученные ранения, все еще мертвенно бледные, решили все-таки появиться на празднике, чтобы о них не подумали чего плохого.

Кавалер Ги де Шабо де Жарнак прикусил ус и ответил:

— Говорят, мадам, что Маро хочет сочинить балладу, которая будет называться «О трех калеках».

— До вас, мадам, уже дошли последние придворные сплетни? — громко сказал Ла Шатеньере, обращаясь к герцогине д’Этамп. — Говорят, мадам, что король намерен отделаться от своего шута, Трибуле.

— Избавиться от меня! — вмешался Трибуле. — В таком случае мне будет очень жаль двор, город и всю Францию! Нет шута — нет и короля! Чем больше Трибуле, тем больше Франциска!

— Эй, безумец! Кто тебе сказал, что не будет шута? Просто король заменит тебя!

— Кем же? — спросила герцогиня, предвкушая остроумную развязку.

— Месье де Жарнаком!

В кружке, окружавшем мадам Анну, раздались взрывы смеха, тогда как кавалеры, стоявшие возле Дианы, разразились проклятиями.

Соперники обменялись желчным ухмылками.

— Протестую! — гаркнул Трибуле. — Я требую, чтобы мне самому было предоставлено право выбрать наследника!

Несчастный размечтался:

— Да! Бежать! Погрузиться во чрево земное!

— Так выбирай! — сказал молодой Сен-Трай, составлявший вместе с виконтом де Лезиньяном и Жарнаком трио возле мадам де Пуатье, тогда как Сансак, д’Эссе и Шатеньере образовали такой же ансамбль при герцогине д'Этан.

— Пусть это будет сам король! — объявил Трибуле.

— Шут зашел слишком далеко, — произнесла удивительно красивая молодая женщина. Она почти не принимала участия в пикировке. Ее звали Катерина Медичи. Это была жена дофина Генриха.

— А если король станет моим наследником, я должен занять его место. Ему — мою погремушку, мне — его корону!

— Не правда ли, этот шут невыносим? — спросила Катерина, адресуя сладчайшую улыбку Диане де Пуатье, любовнице своего мужа.

— Но, — закончил Трибуле, — если эта корона обесценится, лучше уж мне оставаться с моей жалкой погремушкой!

И в этот самый момент зал заполнил оглушительный голос:

— Король, господа!

Трибуле бросил отчаянный взгляд в сторону входа в огромный зал, в котором в одно мгновение установилась мертвая тишина… Франциск I вошел в зал, держа за руку Жилет.

— Господа, — объявил король, — приветствуйте герцогиню де Фонтенбло.

Согнулись в поклонах спины, зашуршали шелка, а в углу, где находились обе любовницы, послышались глухие смешки.

— Юная любовница — старому королю! — процедила Диана де Пуатье.

Между тем в мужском обществе красивая и грациозная девушка вызвала восхищенные взгляды.

Она шла, выпрямившись во весь рост, не отвечая на приветствия, к ней обращенные, словно они были адресованы другому существу. Она не опускала взгляда… Но глаза ее никого не различали в этой толпе.

А между тем король, превосходящий ростом всех собравшихся, вел Жилет от одной группки к другой.

— Сын мой, — сказал он дофину, — представляю вам герцогиню де Фонтенбло. Любите ее как сестру…

Слова эти вызвали изумление, и оно изумленным шепотом докатилось до самых дальних концов зала. Дофин сухо приветствовал девушку, потом повернулся спиной и, вытянувшись во весь рост, удалился.

Король дал знак продолжать праздник. Он подвел Жилет к креслу, возле которого уже заняли места три дамы из ее свиты. Сам он уселся неподалеку, игнорируя приготовленный для него трон.

Франциск I не терял девушку из вида.

— Восхитительная ночь! — сказал он так громко, чтобы слышала Жилет. — Радостная ночь! Праздничная ночь! Душа полнится весельем, вдыхая эти запахи, улавливая переливы шелков под сиянием свечей, восхищаясь всевозможными красотами… Но что же это за праздник, если он не проникнет внутрь тебя самого? О сладость чувства, которого я еще не познал!..

Юная девушка ни единым движением не показала королю, что она слышала его слова и поняла их.

— Не правда ли, месье де Монклар, этот праздник прелестен?

— Очарователен, сир! — ответил Монклар и попытался отдалиться от короля.

— Не уходите, Монклар, — живо обратился к нему король, — вы нужны мне. Мне что-то показалось, что нам чего-то не хватает.

— Сир, после того как вы здесь появились, мы не можем испытывать недостаток в чем-либо.

— Верно, клянусь Девой Марией! И все-таки нам кого-то не хватает! Где мой шут? Хочу видеть своего шута!

С десяток придворных забегали по залу с криками:

— Трибуле!.. Трибуле!.. Король зовет!.. Трибуле!

Жилет, безразличная ко всему этому шуму, происходившему вокруг нее, к тысячам ревнивых и восхищенных взглядов, которые были направлены на нее, Жилет казалась бездушным телом, поставленной здесь королем статуей…

И тут раздался голос короля, перекрывавший крики подданных:

— Трибуле! Шут, я прикажу тебя высечь кнутом!

Танцы прекратились. Дамы и кавалеры готовы были участвовать в этом инциденте, похожем на праздничную игру: найти Трибуле и привести его к королю.

Внезапно по залу прокатилась волна смеха, слышались громкие, радостные возгласы…

— Вот он! Вот он! Триумф шуту!

В мгновение ока Трибуле был схвачен и поднят на руки. Торжествующая процессия из полусотни кавалеров и дам приняла в ней участие: кто ухватился за руку, кто — за ногу.

Побледневший шут не оказывал никакого сопротивления. Смех, возгласы «виват!», аплодисменты достигли громовой силы, когда Трибуле положили перед королем.

— Сир, мы нашли его стоящим на коленях.

— Одного в зале…

— Он плакал навзрыд…

— Это фарс!

— Это Трибуле! Такое может только он!

— Укрыться в уголке, подальше от шумной толпы, встать на колени и плакать…

И тут заговорил Трибуле грозным, почти зловещим голосом:

— Только для того, чтобы заставить вас смеяться, сеньоры!

— Браво! Виват! Слава безумцу! Да здравствует Трибуле!

— Тише! — скомандовал король. — Посторонитесь, господа. Пусть каждый посмотрит на моего шута… Подойдите, месье Флёриаль!..

Жилет вздрогнула. Она повернулась к Трибуле. Она увидела его и узнала.

В мгновение ока этот ребенок, наделенный столь впечатлительной душой, таким благородным разумом, сразу же понял всю жестокость комедии, которую решил разыграть король.

Надо сказать, что Жилет никогда не интересовалась, чем занимается человек, которого она называла отцом. Она очень удивлялась, почему он не живет в усадьбе Трагуар, но она никогда не спрашивала доброго месье Флёриаля об этом, а самой себе пыталась по-своему объяснить несуразности этого положения.

И вот объяснение было ей предоставлено столь грубым образом.

Месье Флёриаль оказался хорошо известной личностью.

Ее приемный отец был королевским шутом.

Она не сводила глаз с Трибуле. Но тот не смотрел на нее. Героически, бестрепетно он сказал себе: «Она меня не узнает! Я не хочу, чтобы она меня узнала!»

И сейчас он склонился перед королем ниже обычного, он сгорбился еще сильнее, отчаянно выкручивал ноги, словно хотел осуществить свою давнюю мечту: превратиться в животное. Он пытался сверхчеловеческим усилием настолько слиться с образом Трибуле, чтобы Жилет никогда не узнала в нем Флёриаля…

— Шут! — гневно вскричал король; казалось, он все больше распалялся. — Почему ты сбежал с праздника? Почему ты пренебрегаешь своей обязанностью — веселить нас?

Трибуле хотел ответить… Но из горла вырвался только хрип… Он скорчил страшную гримасу и изо всех сил затряс своей погремушкой, чтобы никто не услышал его рыданий.

Но их услышала Жилет! Одна она!

На лице, искаженном гримасой смеха, только она одна увидела слезы… И словно какое-то внушение нашло на нее свыше…

Она внезапно поднялась и приблизилась к Трибуле… Толпа придворных внезапно оцепенела.

Улыбающаяся, так же, как это было когда-то давно, в Манте, словно память представила перед ее глазами ту сцену, давным-давно ею забытую, она подошла к Трибуле, вытерла пот с его лица, осушила слезы.

Разъяренный король тоже встал. Но прежде чем он успел пошевелить рукой, Жилет, которая оперлась на шатавшегося от боли и радости Трибуле, произнесла своим ясным и твердым голосом:

— Благородные дамы и господа, только что меня представили вам… Я, в свою очередь, тоже хочу представить вам…

Бледная и решительная, она сжала руку Трибуле:

— Дамы и сеньоры, представляю вам своего отца…

С сияющим лицом, с дрожащими руками, потеряв от радости способность трезво рассуждать, Трибуле тихо приговаривал:

— О, моя обожаемая дочь!

И он, обессиленный, опустился к ногам Жилет… Шепот пробежал по праздничной толпе придворных. В этом шепоте слились воедино испуг и удивление… Король, побледневший от ярости, тоже направился к шуту. Жилет неотрывно глядела на него, готовая умереть на месте.

— Уберите шута! — пробасил король.

С десяток рук подхватил Трибуле. Его куда-то утащили, так что Жилет не успела и глазом моргнуть.

— Мадам! — обратился к ней король. — Что означает подобное сумасбродство?

— Это не сумасбродство, а чистая правда, сир! Вы об этом хорошо знаете!

Франциск I готов был взорваться, но сдержался.

Король привык управлять выражением своего лица. Вот и сейчас он неожиданно улыбнулся, чем успокоил собравшихся, но эта улыбка привела в дрожь тех, кто его знал.

— Я хочу, чтобы веселье продолжалось! — крикнул он бодрым голосом. — Бога ради, господа, что у вас за постные лица! Давайте продолжим танцы!

И сразу же после этого он добавил, но так тихо, чтобы его слышало только ближайшее окружение:

— У герцогиня де Фонтенбло помутилось в голове… Она подвержена этому недугу… Впрочем, врачи утверждают, что случай не из тяжелых… К утру всё пройдет!

И соответствующим жестом король дополнил свои слова.

Праздник возобновился с еще большим оживлением, а в толпе придворных распространился слух, что новоявленная герцогиня стала жертвой внезапно настигшего ее приступа помешательства. Этим, мол, и объясняются и ее высокомерие при выходе, и ее странный, застывший взгляд.

— Это хорошо! — думали женщины.

— Какая жалость! — огорчались мужчины.

Вот и всё. Жилет прекрасно слышала, что сказал о ней король. Она всё поняла, но посчитала недостойным отвечать Франциску. Она вернулась на свое место и по-прежнему оставалась ко всему безразличной.

Король, казалось, позабыл о происшествии; он был занят веселым разговором с приближенными, но в душе его созревала буря… Он раздумывал, как сломить неукротимый нрав юной девушки, как приручить ее, подчинить своей воле.

Она была его дочерью. И он полюбил Жилет как дочь.

Его любовное чувство преобразилось. Так, по крайней мере, он сам считал. Жилет должна забыть Трибуле — или он ее сокрушит!

Внезапно король улыбнулся… Мановением руки он подозвал Сансака, Эссе и Ла Шатеньере.

— Ну, — обратился он к своим любимцам, — где же ваши раны?

— Зажили, сир! — ответили все трое в один голос.

— Значит, негодяй не хотел причинить вам серьезных увечий. Черт возьми, какие уколы! Видимо, это хороший фехтовальщик.

— Что вы, сир! — ответил за всех Ла Шатеньере. — Он просто застал нас врасплох!

— Знаю. Впрочем, с подобными висельниками всегда надо быть настороже… Кстати, — король обратился к Монклару, — кто был этот бродяга?

— Какой бродяга, сир?

— Да все тот же Манфред, которого вы хотели повесить!

При этих словах Жилет молитвенно соединила ладони…

От сцены болезненной король резко вовлек ее в сцену трагическую. Надругавшись над ее дочерним милосердием, король решил ранить ее любовное чувство.

— Но ведь ваше величество хорошо об этом знает, — ответил Монклар.

— Прекрасно, граф, но вы отвечайте так, словно я ничего не знаю. Впрочем, стоящие рядом со мной господа, действительно, ничего не знают… А такую забавную историю уместно рассказать даже на празднике… Она покажется вам еще смешнее, господа, что этот дуэлянт, — фанфарон, как все подобные ему людишки, — поклялся достать меня в самом Лувре! Говорите, Монклар…

При этих словах король окинул Жилет взглядом, полным холодной жестокости…

— Хорошо, сир! Итак, я принялся преследовать бродягу. Он побежал, и одно время я подумал, что потерял его след… Он воспользовался странным происшествием, чтобы пройти через ворота Сен-Дени. Я провожу расследование этого инцидента… А беглеца мне удалось настичь! И знаете, господа, куда он убежал? К виселице Монфокон!

Жилет тихо вскрикнула. Но этот ее вскрик потонул в гомерическом хохоте придворных. Когда все успокоились, Монклар продолжил свой рассказ.

— Поняв, что он окружен и вот-вот будет схвачен, негодяй не нашел ничего лучшего, кроме как спрятаться в подвал с трупами… После чего мне оставалось только захлопнуть железную дверь.

— Браво! Здорово придумано! — перебивая один другого, оценили находчивость графа Сансак, Эссе и Ла Шатеньере.

— Сколько дней назад это случилось? — спросил король.

— С утра пошел седьмой день, сир! В этот час презренный бродяга уже наверняка умер.

— А как, вы сказали, зовут этого мошенника? Напомните…

— Манфред, сир.

В ту же самую секунду король увидел, как Жилет встала.

Глаза ее уставились в одну точку, а руки вытянулись, словно протягиваясь навстречу кому-то.

Франциск проследил за ее взглядом! Он судорожно схватил главного прево за руку.

— Черт возьми, месье! — произнес король, сдерживая гнев. — Люди, которых вы убиваете, неплохо себя чувствуют… Если только это не призрак, не привидение!.. Посмотрите!

Монклар взглянул и побледнел, как смерть.

Раздвигая толпу придворных, по залу шел человек, одетый в черный бархат. Рука его опиралась на гарду длинной рапиры. Мужчина этот шел прямо к королю. И это был Манфред!

Жилет заметила его первой. Она, возбужденная рассказом Монклара, увидела Манфреда в то же самое мгновение, когда собиралась выкрикнуть в лицо королю о своей любви и своем отчаянии…

Король тоже увидел Манфреда и, пораженный, оцепеневший, смотрел на приближавшегося и, казалось, не мог даже вскрикнуть.

Только Монклар сохранял хладнокровие.

Он подал знак Бервьё, капитану стражников и шепнул ему несколько слов на ухо.

В это самое мгновенье тот, которого считали мертвым, подошел к креслу, в котором неподвижно сидел онемевший от изумления король. Манфред поклонился с наигранным изяществом.

— Сир! — громко сказал он. — Я, помнится, обещал вам прийти в Лувр и заявить, что всякий мужчина, применяющий насилие к женщине, подлец… Я сдержал слово!..

Напрасно было бы пытаться описать изумление придворных, не исключая и Монклара, услышавших столь смелое заявление, адресованное самому королю…

Подле Манфреда образовался широкий круг, а молодой человек стоял со спокойным, даже, можно сказать, печальным взглядом, и в поведении его не было заметно ни наглости, ни высокомерия.

Король оставался мертвенно-бледным, тогда как Монклар повелительно прогудел:

— Бервьё! Чего вы ждете?

Слова эти, казалось, разорвали путы оцепенения, сковывавшие короля.

Он вытянул руку к подоспевшим гвардейцам:

— Отставить!

И, снова овладев собой, король торжественно добавил:

— Я хочу увидеть, до какой степени дойдет наглость и бунтарский дух человека, выступающего в моем королевстве, в моем Лувре, перед самим королем.

Он устремил на Манфреда один из тех взглядов, которые приводили в ужас придворных.

— Это все, что ты хотел сказать? Говори!

— Сир, я хочу кое-что добавить: когда я говорил с вами возле усадьбы Трагуар, мне казалось, что я поступаю верно… Я ошибался…

— А! Ты испугался, мой мэтр!

Манфред пожал плечами.

— Пусть так!.. Только вы же знаете, сир, что страха у меня нет… Я сказал, что ошибался, потому что считал в то время, что совершается насилие над невинной юной девушкой!.. Я ошибался. Слышите это, вы все? И вы тоже, мадам! Я верил, что вы — юная девушка… Я не знал, что вы только поджидаете случая, чтобы броситься в объятия первому встречному! Этот первый встречный оказался королем! Прекрасная находка! Королевская любовница, — закончил он раскатами звонкого смеха, — приветствую вас, и вас тоже, сир… А также прошу у вас прощения, сир, за то, что заставил два лишних часа протерпеть ваше законное нетерпение!

Опьяневший от бешенства, Франциск I махнул рукой:

— Схватить его! — крикнул он. — Отдаю его вам! Вперед! Ату его! Разорвите его в куски!

Жилет, подавленная безнадежностью, упала навзничь, как мертвая. Две сотни кавалеров бросились вперед со шпагами в руках.

— Смерть ему! Смерть! — кричали они.

— Назад! Назад, слуги палача, лакеи короля! — ответом был твердый голос Манфреда.

Клинок его сверкающей рапиры совершал молниеносные движения. Манфред отступил в угол, готовый умереть там.

XIV. Манфред

Естественно, нашим читателям любопытно будет узнать, как наш герой выбрался со склада трупов в Монфоконе, чтобы сдержать свое слово, явиться в Лувр и высказать свое мнение королю Франции.

Нам придется вернуться на несколько дней назад, то есть к тому самому моменту, когда главный прево резким движением закрыл железную дверь кладбища казненных.

— Не открывать эту дверь до той поры, пока этот негодяй не умрет!

Манфред, как мы уже сказали, не мог поначалу освободиться от какого-то специфического страха. Поначалу он подумал: «Мне придется вынести самую ужасную агонию, какую только может увидеть в кошмарном сне человеческое сознание… Медленно умирать от голода и жажды… Здесь!.. Среди трупов… Мне, еще живому, занять место среди мертвецов! Лучше уж покончить со всем разом! Я не позволю им себя убить… Я сделаю это сам!»

Он вытащил кинжал и кончиком пальца попробовал остроту лезвия. Убедившись, что клинок не затупился, Манфред поднял руку… Вынуждены признаться, что в эту крайнюю минуту у нашего героя были самые горькие воспоминания о жизни. Он глубоко вздохнул всей грудью, и на глазах его появились слезы.

— Бедняга! — пожалел он себя. — Как грустно умереть молодым, хотя в груди моей не угасает горячее желание жить! Увы!.. Но вот зла я никому своей смертью не причиню. Мне кажется, что я всегда старался быть полезным, защищать самых слабых, употреблять силу моих рук в помощь тем, у кого нет силы отстоять себя. И вот я должен умереть! А между тем сердце мое хранит один образ, который я вызываю с таким пылом, что это приводит меня в отчаяние! Прощай, жизнь! Прощай, Жилет!

И вот в то самое мгновение, когда Манфред вскинул руку с кинжалом, голова его импульсивно запрокинулась…

И рука, сжимавшая кинжал, не ударила в грудь. Молодой человек медленно опустил ее, а взгляд его сконцентрировался на какой-то точке в своде склепа.

Что там увидел Манфред? Почему вдруг искра безумной надежды пронзила его мозг?

Оказывается, наш герой увидел тусклый проблеск света над головой… Слабый, едва заметный лучик света стал величайшим событием во мраке могильника.

Виселица Монфокон была в очень плохом состоянии.

Каменная кладка помоста, упиравшаяся в стенки пещеры, которая служила последним приютом телам казненных, грозила вот-вот обрушиться.

Правда, Манфред увидел только сероватую полоску ночного света, проходившего через узкую щель.

— Клянусь рогами дьявола! Клянусь брюхом короля Франциска, которое он стягивает, сколько хватает сил, чтобы казаться молодым! Клянусь постным лицом месье де Монклара! Мне кажется, что я не совсем еще умер!

Теперь Манфред хотел жить.

— Дело не в том, чтобы увидеть небо, дело в том, чтобы попасть туда. А попасть на небо в моем случае означает вот что: добраться до свода этой адской ямы. А свод находится в доброй дюжине локтей над головой.

Манфред задумался. Как добраться до свода?

Он начал с обхода этой ужасной могилы, которую выбрал своим убежищем. Он продвигался вдоль стены, ощупывая ее руками.

Стена была гладкой, будто отполированной. Манфред не нашел ни одного выступа или углубления, которые могли бы помочь забраться наверх. Вдобавок стена оказалась влажной, что делало безнадежным любую попытку вскарабкаться по ней.

Во время короткого путешествия вокруг своей могилы Манфред то и дело вздрагивал, натыкаясь на скелеты…

Ночной мрак был почти непроницаем… И это Манфед мог посчитать счастливым обстоятельством, потому что, будь пещера освещенной, зрелище, представшее перед его глазами, без сомнения, ужаснуло бы молодого человека и лишило бы его последних сил.

Обратив лицо вверх, с застывшим взглядом, сморщив лоб, Манфред какое-то время смотрел на слабый световой блик, казавшийся ему зарей надежды.

Вскоре ему открылась ужасающая реальность: не было никакой человеческой возможности добраться до потолка. Для этого надо бы осуществить титаническую работу: что-то вроде высекания ступенек в граните… И Манфред понял, что скорее он умрет от голода, чем справится с подобной задачей…

Но тут до слуха его донесся шум голосов. Это солдаты переговаривались между собой, проклиная доставшийся им наряд. Манфред постучал в дверь.

Сержант, командовавший постом, приблизился к двери.

— Заткнись, ты, помощник дьявола! Мы так надеялись провести ночку на воле, а ты спутал все наши планы!

— Друг мой, — начал уговаривать Манфред, — одно слово! Одно только слово!.. Вы командир?

— Да… И что из этого?

— Хотите получить сотню пистолей?

— Ха-ха!.. Да предложите хоть тысячу!.. Чтобы меня потом повесили… Спасибо!

И сержант, похохатывая, удалился.

— Поверите ли? — не унимался вояка. — Он хотел купить меня! Столкнуть с честной дороги! Вы все свидетели, что я отказался от двух тысяч пистолей, которые предлагал мне этот негодяй!

В глубине души достойный служака надеялся, что его стойкость будет вознаграждена сообразно отвергнутой им сумме… Манфред услышал эти слова и понял, что и в этом направлении попытки освободиться к успеху не приведут.

И снова его мыслями завладела идея самоубийства.

Он решил отдохнуть пару часов. Если за это время он не найдет выхода, то убьет себя. Только вот сможет ли он прожить еще хотя бы пару часов в этой зловонной клоаке, куда воздух проникал разве что через ничтожную щель в потолке, а трупные испарения превращали воздух, которыми Манфред дышал, в смертельный яд?

Бешенство охватило его… Он лихорадочно принялся за работу, пытаясь приоткрыть дверь, для чего отчаянно царапал шпагой по камням возле дверного засова… Вскоре камень начали крошиться. Это вдохнуло в узника немного надежды, поддержало силы молодого человека. Впрочем, у него не было определенной цели.

Он смутно предполагал, что, возможно, ему удастся выбить дверь и броситься на сторожей. И тогда… либо он прорвется через них… либо умрет. Но вообще-то, он работал скорее просто потому, что хотел избавиться от постоянного ощущения ужаса…

Ему уже не хватало воздуха, он с трудом дышал… Бедняга чувствовал, что он вот-вот упадет и начнется агония.

В этот момент он услышал шум подъезжающей повозки. Кто это прибыл?

Сердце Манфреда готово было разорваться, когда он понял, что повозка остановилась возле стражников.

Приступ безумной надежды охватил пленника, когда он услышал голос, говоривший с солдатами. А приехавший спрашивал:

— Можете ли вы сказать мне, открыты ли сейчас городские ворота Парижа?

Эти банальные слова, этот простой вопрос наполнили Манфреда странной радостью.

Возможно, что при звуках этого голоса Манфред интуитивно почувствовал, что принадлежит он человеку доброму и смелому, сильному и мужественному! Манфред прекратил свою безумную работу…

Собрав последние силы, он закричал:

— Ко мне, месье! Кто бы вы ни были, помогите!

Манфред не ошибся. Возле караульного поста остановилась тяжелая дорожная карета, в которой находились мужчина и женщина. Мужчине на вид было лет сорок, хотя лицо его, если присмотреться повнимательнее, выдавало куда более значительный возраст.

Незнакомец был среднего роста, все еще стройный, худощавый, энергичный; у него были необычайно проницательные глаза, и в облике его чувствовалась эдакая бессознательная отвага.

Его спутница была еще молода и так красива, что ей в этом завидовала Диана де Пуатье, красота которой в те времена считалась самой совершенной. Печаль омрачила черты этой женщины, отнюдь не портя ее красоты…

Закончим наш короткий рассказ упоминанием, что на высоких (как было принято в те времена) козлах огромной дорожной кареты сидел форейтор, а рядом с ним — человек со смуглым лицом, длинными седеющими усами, придававшими лицу грозный вид.

Когда карета приблизилась к виселице, путешественник высунулся в дверцу и сказал человеку, сидевшему рядом с форейтором:

— Спадакаппа!

— Монсеньор!

— По какой чертовой дороге ты нас повез?.. Это же Монфокон, если меня не подводят детские воспоминания!

— Черт побери, монсеньор! — ответил человек, носивший такое странное имя. — Я же не так хорошо знаком с окрестностями Парижа, как вы — с римскими предместьями!

Путешественник, которого назвали «монсеньор», повернулся к сидевшей в карете женщине:

— Не выглядывайте в окошко, душа моя… Закройте свои прелестные глазки…

— Я закрою глаза, — послушно повиновалась дама. — Но почему?

— Потому что мы проезжаем мимо одного гадкого сооружения, очень грязного, и я не хочу, чтобы чистота вашего взгляда была осквернена этим зрелищем…

— Я не буду смотреть, дорогой…

Они обменивались фразами очень негромко, и эта кротость свидетельствовала о глубокой нежности отношений… Именно после этих слов путешественник обратился к сержанту:

— Не скажете ли нам, открыты ли парижские ворота в это время?

Сержант открыл было рот для ответа.

Но ответа так и не последовало. Вместо него раздался крик, отчаянный вопль, словно исходящий из недр земных, из мрачной могилы:

— Кто бы вы ни были!.. Помогите!..

Дама в карете испуганно содрогнулась.

Незнакомец, не раздумывая ни секунды, резким рывком открыл дверцу и спрыгнул на землю:

— Кто это так кричит? — жестко спросил он.

— Один из злодеев, содержащихся там, за дверью.

И сержант указал на железную дверь. Путешественник испуганно вскинул руки.

— Там! — сказал он. — Там! Но это же склад трупов!..

— Да, месье.

— И вы говорите, что там заперли живого человека!.. Это же чудовищно!

— Месье, вы вмешиваетесь в очень серьезные дела… Уверяю вас, что господин главный прево не любит, чтобы его контролировали.

— Помогите! — снова раздался голос из-за железной двери. Теперь он казался более измученным.

— Клянусь Небом! — воскликнул чужеземец. — Что бы ни совершил этот человек, но наказание превосходит все допустимые границы.

— Довольно, месье! — оборвал его сержант. — Мотайте отсюда!

Незнакомец окинул сержанта таким взглядом, что тот сразу же сменил тон:

— Простите меня, но это совет… Вы совершите ошибку, заинтересовавшись судьбой этого злодея.

— Бывает, что среди злодеев попадаются люди благородного сердца и вполне разумные! — тихо, словно размышляя, сказал чужеземец. — И встречаются так называемые почтенные люди, по которым плачет веревка!

— На помощь! На помощь! О! Пусть против меня выпустят два десятка вооруженных солдат! Лучше уж пусть меня открыто убьют! Месье! Если у вас есть сын, если вы не лишены любящего отцовского сердца, помогите!

— Черт побери! Так не говорят висельники!.. Его голос перевернул всю мою душу… Сержант, надо выпустить этого несчастного! Подобное наказание слишком бесчеловечно.

— Месье, вы с ума сошли! Говорю вам: убирайтесь прочь!

Сержант подал знак, и все его люди стали шеренгой возле своего командира. Путешественник пожал плечами и повернулся к карете:

— Спадакаппа, ну-ка высади эту дверь!

— Мигом, монсеньор…

Человек, которого назвали Спадакаппа, спрыгнул на землю и направился прямо к железной двери.

— Эй, месье! — закричал он. — Отойдите. Сейчас я высажу эту дверь!

Спадакаппа нагнулся, с трудом поднял огромный камень, когда-то вывалившийся из стены, над головой и, качнув его пару раз, обрушил на дверь.

Металл отозвался глухим рокотом.

Сержант смачно выругался и направился к Спадакаппе. Тогда путешественник схватил служаку за руку, остановил его и мягко сказал:

— Не мешайте ему, друг мой… Не то он может намять вам бока.

— Бунт! — заорал сержант, стараясь освободить запястье, онемевшее от железной хватки незнакомца. — Мятеж! Совершено насилие над солдатом короля! Взять его!

Тем временем Спадакаппа еще раз швырнул камень в железную дверь. Солдаты с ругательствами и проклятиями рванулись, было, вперед, но тут же в замешательстве остановились…

Чужеземец обнажил свой клинок, настоящую рапиру, длинную, прочную, сверкающую…

Кончик этой рапиры описывал такие мулине[12], выплясывал такую фантастическую, грозную сарабанду[13], что изумленные и напуганные солдаты остановились.

Чужеземец, продолжая фехтовать клинком, прикрывал Спадакаппу. А тот не прекращал своей разрушительной работы и без устали бросал раз разом огромный камень в железную дверь.

Солдаты крутились перед иностранцем с посверкивающей рапирой, пытаясь добраться до него. Но каждый из их выпадов отражался, словно молнии, слетавшие с его клинка, образовывали непробиваемую защиту.

Через какое-то время он даже перешел от обороны к атаке… Его рапира колола, поворачивалась в немыслимых виражах, рубила столь эффективно, что солдаты, испуганно вскрикивая и чертыхаясь, сначала медленно пятились, а потом — в растерянности — отскочили шагов на сто. И в это самое время дверь склада с адским грохотом рухнула.

Манфред одним прыжком выскочил наружу. В руках он держал шпагу; лицо его передергивала судорога. Он глубоко дышал, он жадно глотал свежий воздух, а потом громко закричал:

— Ну, а теперь нападайте! Будь вас двадцать человек, будь целая сотня! Я чувствую в себе силы противостоять всем пособникам этого дьявола Монклара!

Чужеземец восхищенно взглянул на крепко сложенного молодого человека с тонкими чертами лица и поторопил его:

— Бегите, месье, не теряйте времени!

— Бежать? Уйти отсюда — это самое главное! И уйти не от страха перед этими жалкими зайцами, а от ужаса перед этим местом!.. Но как бы я ни торопился, все же я не уйду до тех пор, пока не выскажу вам свое восхищение вами и глубокую признательность за ваше вмешательство…

— Молодой человек, поверьте мне и спешите в безопасное убежище!

— Тысяча чертей! Да из многих сотен людей, которые прошли бы мимо, ни один не сделал бы того, что совершили вы, для того чтобы освободить человека, который, может быть, относится к чудовищным злодеем, раз его присудили к подобным жесточайшим мучениям! Ах, месье! Это великий и благородный поступок, достойный героев рыцарских времен… Вашу руку!

Чужеземец протянул руку. Манфред схватил ее и, прежде чем незнакомец смог воспрепятствовать, поднес эту руку к губам и крепко поцеловал ее.

Поклонившись, Манфред опять выпрямился и гордо посмотрел на того, кому он только что отдал долг признательности — он, который до сих пор ни перед кем не склонял головы.

— Месье, — обратился он к незнакомцу, — вы изволите назвать мне свое имя?

Чужеземец поначалу хотел ответить подобным же вопросом, но сразу же отказался от такого намерения, потому что ему показалось недостойным спрашивать имя у преследуемого, затравленного человека… И он просто ответил:

— Меня зовут шевалье де Рагастен.

— Шевалье де Рагастен, — повторил Манфред. — Никогда, никогда я не забуду ни имени вашего, ни лица…

И, махнув на прощанье рукой, он удалился легким шагом. Через пару минут он исчез в зарослях колючего кустарника, освещенного первыми лучами восходящего солнца.

Шевалье де Рагастен несколько минут задумчиво смотрел в сторону, куда исчез Манфред, потом покачал головой, вздохнул и забрался в карету, тогда как Спадакаппа занял свое место на козлах.

Насмерть напуганные солдаты издалека наблюдали за этой сценой, не осмеливаясь приблизиться. Как только шевалье де Рагастен оказался в карете, она пришла в движение. Рагастен обхватил руки дамы. Она, видимо, питала к нему безграничное доверие, какое только некоторые избранные существа умеют внушить понимающим их женщинам.

Потому что во все время этой стычки она ни разу не вскрикнула и даже не открыла глаз.

— Дорогая Беатриче, — сказал шевалье, — вот мы и прибыли в Париж.

— Париж! — повторила дама. — Не знаю почему… мне страшно… за вас, любимый… Этот мрачный Париж нагоняет страх.

Шевалье вместо ответа сжал руки дамы, чтобы успокоить ее. Но мыслями он был где-то далеко.

— Париж! — мечтательно произнес шевалье. — Париж! Земля моего детства! Как рад я снова увидеть тебя! Пейзажи моей юности, приветствую вас! Но смогу ли я во чреве этого города отыскать того, кого хочу увидеть?

После отъезда кареты солдаты не спеша вернулись к опустевшему хранилищу трупов. Там они устроили совет. Первое слово взял сержант.

— Трусы! Разини! Кухонные служки! Лентяи! Тухлые гуси! Бабенки! Что у вас в руках: алебарды или прялки?

Солдаты, хотя и очень раздосадованные эпитетом «бабенки», не возмущались и спокойно выслушивали этот поток красноречия.

— Но это не всё, — немного успокоился сержант. — Вы не заслуживаете, чтобы я драл горло, перечисляя ваши заслуги. А кого следует вздернуть на виселицу за это дело? Конечно, не меня! Я скажу, что вы разбежались…

Глухой ропот прошел по шеренге алебардщиков.

— Да, да! Вы будете повешены!

— И вы тоже! — крикнул один из солдат.

Сержант слишком хорошо это знал, а поэтому притворился, что не слышал выкрика, и поспешил продолжить:

— В сущности, вы все тряпки, но… Мы опустошили вместе немало бутылок; мы вместе воевали, ходили по горам, пересекали реки. Так вот… Я хотел бы вас спасти…

Его слова солдаты встретили одобрительным ворчаньем.

— Слушайте меня, — закончил свое короткое выступление сержант. — Я ничего не скажу. Если и вы промолчите о случившемся, кто об этом узнает? Господин главный прево поверит, что этот мерзавец сгнил среди трупов. Он не пойдет проверять. Ну, что же! Значит, будем молчать.

Солдаты поклялись хранить тайну, и мы можем подтвердить искренность их клятвы.

— Нам остается только ликвидировать следы происшествия, — и сержант выразительным жестом указал на выбитую дверь.

Солдаты немедленно принялись за работу, и через два часа напряженного труда дверь поправили и поставили на место, так что глаз самого месье де Монклара не мог бы обнаружить у подножия эшафота ни малейшего следа случившегося. Когда главный прево прибыл с очередным визитом, все солдаты оказались на своих постах, с великим рвением несли службу и вполне заслужили похвалу высокого начальника.

XV. Два брата

Теперь мы вернемся к Манфреду. Едва освободившись, он задался одной-единственной целью: бежать к Этьену Доле. Из осторожности он прошел в город не через ближайшие ворота Сен-Дени, а через Монмартрские ворота.

— Я ждал вас, Манфред, — серьезно сказал Этьен Доле, увидев входящего молодого человека.

— Юная девушка? — тревожно спросил Манфред.

— Ушла с королем.

Манфред покачал головой и машинально повторил:

— А… Ушла с королем… Прекрасно…

Сильно побледнев, он рухнул в кресло и расхохотался.

— А вы знаете, где я провел эту ночь? Предлагаю угадать!

Встревоженный, Доле внимательно посмотрел на молодого человека.

— Дорогой друг, — проникновенно заговорил он своим чарующим голосом, — мой дорогой Манфред, почему вы не спрашиваете меня о том, что произошло? Почему вы притворяетесь, что равнодушны к этому, хотя это далеко не так? Разве я не друг ваш?

Манфред с жаром схватил руку ученого.

— Черт возьми! Кто бы это говорил! Я всем вам обязан, мэтр Доле! Вы дали мне образование, вы открыли мне суть людей и вещей!.. Что же касается юной девушки… я не знаю даже ее имени (он солгал)… Этой ночью я видел ее впервые (еще одна ложь)… Все очень просто. Я увидел, что эту девушку собирается изнасиловать какой-то негодяй. Я напал на этого мерзавца, который, по воле случая, оказался королем Франции… Я отнял у него эту девушку… Вы бы сделали то же самое… Я привел ее к вам из жалости к ее юности… Доверил ее вам… Она ушла? Значит, таково было ее доброе желание, если употребить новую формулу, изобретенную нашим повелителем королем в эдиктах, которые он издает… Событие довольно ничтожное… Я уверен в вас, Доле… Я не оскорблю вас расспросами о деталях… Хотя… если бы она захотела остаться, вы защищали бы ее против целой армии… Если она ушла, значит, она этого хотела. Ушла с королем… Всё в порядке!

— Ладно! Пока не будем больше говорить об этом, — сказал Доле, которого удивило и испугало сдерживаемое возбуждение Манфреда. — Однако вы все же должны узнать одно обстоятельство… Это надо знать… Король ворвался сюда силой… Я оказал сопротивление его требованиям. Тогда он распорядился, чтобы меня взяли под стражу. И эта юная девушка согласилась уйти с королем только при условии, что меня не отведут в Бастилию…

— Восхитительная преданность наивной души! Дорогой друг, простите меня. Я подставил вас под Бастилию ради неизвестного вам существа. Это моя ошибка! Ах, Доле! Нет мне прощения! Я навлек на вас гнев Франциска… Мне кажется, что эта историйка повлечет за собой странные последствия… И всё это из-за девушки, которая не хотела уступать насилию!

Манфред, возбужденный этой внезапно пришедшей к нему мыслью, вскочил и прошелся по комнате.

— Но мы будем бороться! — резко сказал он. — Пусть агенты короля и Монклара только посмеют коснуться одного лишь волоска с вашей головы!

— Успокойтесь, Манфред. Не думаю, что мне сейчас грозит какая-то опасность. Что же до той девушки…

— Хватит об этом, мэтр! После того, что я только что узнал, я ее презираю… Мне очень жаль, что я привел ее к вам… До свидания, мэтр! Лантене в курсе случившегося?

— Он только что вышел от меня. Он очень обеспокоен вашей судьбой.

— Спешу успокоить его и договориться, как нам организовать наблюдение за вашим домом.

Молодой человек надел свою шляпу с черным пером, выбежал из дома и торопливо пошел по улице Фруамантель, где он жил вместе с Лантене.

Мы скоро расскажем, какая дружба связывала двух молодых людей и как она зародилась.

Бедная квартирка друзей находилась недалеко от Лувра. Обставлена она была только самой необходимой мебелью. Она состояла из двух темноватых комнаток: в одной располагался Лантене, в другой — Манфред.

— Вы! — вскрикнул Лантене, увидев входящего друга.

— Я самый! Только что был в гостях у сатаны, провел там целую ночь, в одной из лучших его гостиниц.

— Объяснись…

— Знаешь склад трупов в Монфоконе? Вот именно туда месье де Монклар решил меня бросить.

Лантене вздрогнул.

— Слишком много ненависти накопил в своей душе этот человек, — глухо отозвался Лантене. — Взрыв ее станет фатальным для этого человека.

Мы не замедлим объяснить, какое плачевное стечение обстоятельств столкнуло одного с другим: графа де Монклара, с одной стороны, и Лантене — с другой; оба — дышащие взаимной злобой, грозные, непримиримые.

Закрыв лицо руками, Лантене ненадолго задумался. Потом он покачал головой…

— И как же ты оттуда вышел? — спросил он.

— О, это целая история! Я расскажу ее тебе, — ответил Манфред, копаясь в шкафу, где хранилось съестное, и вытаскивая оттуда по очереди паштет, хлеб, бутылку вина — словом, составные части своего обычного завтрака, коим он и занялся с огромным аппетитом.

— Так! Теперь давай поговорим! — обратился он наконец к другу. — Скажу тебе, что у меня будет серьезное рандеву…

— Дуэль?

— Что ты!

— Женщина?

— Ох! Не говори мне о женщинах, дорогой.

— Тогда что же?

— Встреча с королем Франции в Лувре. Я должен бросить ему в лицо перед всем его двором. Что он трус и подлец.

— Ты с ума сошел, Манфред.

— И с этой целью я сегодня же вечером отправлюсь в Лувр… Пойдешь со мной?

— Если ты видишь какую-нибудь пользу от того, что сегодня вечером нас убьют, то, конечно, пойду… Но сначала хоть расскажи поподробнее, что же с тобой приключилось.

Манфред начал во всех деталях описывать свои ночные скитания.

— Ну, — спросил он, закончив рассказ, — пойдешь со мной? Заметь, что впервые в жизни я вынужден повторить подобный вопрос.

— Манфред, — сказал Лантене, — прежде всего я должен спросить, до какой степени ты мне доверяешь?

— А разве нужны доказательства? Я верю в тебя даже больше, чем в себя самого. Ну, а теперь говори.

— Хорошо. Я прошу тебя отправиться в Лувр только через некоторое время. Я назову тебе день.

— Твое требование гораздо тяжелее ожидаемого мною. Но поскольку прежде ты предательски воззвал к моему доверию, я соглашусь подождать.

— Спасибо, брат! — воскликнул с искренней горячностью Лантене. — Обещаю, ожидание будет недолгим… Но это еще не все… Поклянись мне, что не выйдешь отсюда до того самого дня.

— Что касается этого, даю слово. Что ж! Буду скучать… Не знаю, что мне здесь делать… Придется, видимо, спать круглые сутки… Да, так-то вот… Это самое подходящее занятие, когда…

Он запнулся. Лантене закончил за него:

— Когда страдаешь любовной тоской!

— Кто тебе это сказал? — возмутился Манфред.

Лантене взял его за руку:

— Это плохо, Манфред… Ты скрываешь от меня свои трудности…

— С чего ты взял, что у меня есть трудности? Ах да! Разве я перестал быть рыцарем, сражающимся на парижской мостовой, включая самые отдаленные закутки с дурной славой? Или я перестал быть прилежным клиентом сладчайшей мадам Грегуар и отважным почитателем ее маленького Сюрене, которого она держит в своих белых пухленьких ручках! Да здравствует мадам Грегуар, черт побери! И если надо добавить пару вершков к великолепным украшениям, которые я вырастил на голове наипревосходнейшего месье Грегуара, то только для того, чтобы развеселить тебя, Лантене, я сделаю этого добродушного супруга десятиногим. Трудности! Посмотри-ка на меня! И признайся: разве я не все тот же завзятый гуляка, кошмар добропорядочных буржуа, хитрый заяц, ускользающий от господина главного прево, проклятый монахами, оплеванный священниками, любимый женщинами, внушающий страх мужьям, умеющий заставить звенеть свой добрый клинок и вволю звонко смеяться… разве, наконец, я не тот, кого мэтр Алькофрибас[14], мэтр над мэтрами, князь философов, король мудрецов, великий насмешник, называл в знак дружбы и искренней привязанности мессиром Жаном Зубодробителем![15]

— Смотрю я на тебя, Манфред, и восхищаюсь твоим огромным добросердечием! Ты прячешь в своей душе печали, а мне позволяешь делить с собой одни радости.

— Ты слишком уж превозносишь меня. Успокойся. Когда у меня возникнут настоящие затруднения, я поделюсь с тобой.

— А безнадежная любовь?.. Разве это не серьезное затруднение?

— Любить! Безнадежно… — пробормотал Манфред.

— Прости меня, брат, — не унимался Лантене. — Жалобы сердца лечит горячее железо. Говоришь, я поступил с тобой плохо?.. Что же!.. Пусть плачут твои глаза. Это смягчит тебя… Ты любишь, мой бедный друг… Любишь безнадежно… И мне невыносимо тяжело, что я не могу взять на себя половину твоего недуга… Да ладно! Любовный недуг в твоем возрасте легко проходит. Такой смелый, гордый и красивый молодой человек, как ты, может выбирать среди самых красивых и самых знатных дам… Ты забудешь свою нынешнюю пассию!

Манфред уткнулся лицом в плечо друга и тихо, беззвучно плакал.

— Как я несчастен! — всхлипнул он.

— Значит, ты ее любишь по-настоящему?

Манфред утвердительно кивнул головой.

— Я это знал! И уже давно! Я видел, как зарождается в твоем сердце эта любовь еще в то время, когда ты сам об этом еще, может быть, не знал. Когда я замечал, что ты надевал свой красивый камзол из черного бархата и нахлобучивал на голову шапку с большим черным пером, когда видел, как ты начищал до блеска стальной клинок своей рапиры, когда ты, в конце концов, уходил, даже не сказав мне, куда направляешься, я сказал себе: «Манфред пошел к усадьбе Трагуар!» И я в безумном неведении своем ухмылялся! Но разве мог я предвидеть катастрофу? Я был счастлив, узнав, что ты влюблен в эту чистую, благородную девушку, взгляд которой я бы сравнил с чувственным и наивным любовным стихотворением… Меня уносили мечты… Я увидел ее рядом со своей Авет.

— Теперь всё кончено! — резко оборвал друга Манфред. — Чистая, юная девушка оказалась куртизанкой!

— Ты судишь поверхностно, Манфред.

— Как бы не так! Если она и не была в реальности куртизанкой, то была ею в душе! Впрочем, ее можно извинить, — с горечью добавил он. — Подумать только! Любовница короля! Не будем больше говорить о ней! Ты же сказал: «Забудется!» Ко всем чертям! Но что это? Мне показалось, я плакал! Как последний шут!

Лантене внимательно слушал.

«Бедный мой друг! — подумал он. — Чувства его задеты куда глубже, чем я думал».

А вслух он произнес:

— Я покидаю тебя… Не пытаюсь советовать тебе перестать о ней думать… Это бесполезно.

— Да я больше и не думаю!.. Иди, дорогой, и постарайся приблизить час, когда мне нужно будет явиться в Лувр, потому что ты уговорил меня подождать… Должно быть, у тебя были для этого свои основания…

— Когда придет время, ты сам это оценишь, Манфред.

Лантене ушел. Манфред, не раздеваясь, бросился на кровать и почти сразу же заснул глубоким сном.

Прошло несколько дней.

Для Манфреда они были полны мрачной тоски. Этот вынужденный отдых плохо соответствовал его буйной натуре. Наконец он потерял всякое терпение и готовился на следующий день выйти на улицу, когда Лантене сказал ему:

— Сегодня вечером…

— Наконец-то!.. Я уже устал затачивать свою рапиру… Знаешь, теперь она жжет мне руку!

— Сегодня вечером в Лувре состоится большой праздник, — продолжал Лантене. — Об этом только и говорят на улицах. В городе ходят слухи, что король представит на этом празднике свою новую протеже… Она зовется герцогиней де Фонтенбло.

И он внимательно посмотрел на Манфреда.

— Дорогой мой, — холодно сказал Манфред, — мне сдается, что эта герцогиня должна носить другое имя: Жилет Шантели… Ну, да хватит об этом… Спасибо тебе, друг! Ты выбрал для меня счастливый день! Черт побери! Я буду на празднике! Без меня он будет просто неполным…

«Всё еще влюблен!» — подумал Лантене.

— Ты пойдешь со мной? — спросил Манфрел.

— Нет… У меня на этот вечер назначена встреча, и отказаться от нее я никак не смогу…

— Ах, так у тебя свидание?.. Серьезная причина, в самом деле! Ступай туда, друг, не опаздывай, пока я… буду подвергаться смертельной опасности в Лувре!

— Манфред, во имя нашей дружбы веди себя осмотрительней. Иди себе в Лувр, раз уж ты решился на свое безумное предприятие, но…

— Будь спокоен, — прервал друга молодой человек. — Я поведу себя так осторожно, что ты просто удивишься!

— Манфред, — прочувствованно сказал Лантене, — между нами происходит что-то странное… Ты готов усомниться во мне!

— Нисколько, мой дорогой! У тебя рандеву… У меня — другое. Все просто… У каждого свои дела…

— Манфред! Разве я перестал быть твоим братом?

— Нет, — честно признался Манфред.

— Манфред! — вскрикнул Лантене, раскрывая объятия.

Манфред спокойно приблизился к Лантене и бросил одно только слово ему в лицо:

— Трус!..

Лантене сохранял спокойствие, только сильно побледнел, конвульсивная дрожь пробежала по его телу. Казалось, он делает над собой страшное усилие, чтобы не дать ответа… Он опустил голову. Когда Лантене снова поднял ее, Манфред уже медленно выходил из комнаты…

XVI. Двор чудес

Было около четырех часов пополудни.

Улица Фруамантель находилась в двух шагах от Лувра.

Манфред направился прямо ко дворцу. Около часа он оставался в подворотне напротив главного входа в Лувр. Он внимательно разглядывал обширный ансамбль строений и садов, складывавшихся тогда в королевскую резиденцию. Сердце Манфреда сильно билось, кровь прилила к голове.

Наконец он вышел из своего убежища и около девяти часов вечера оказался в одном из кабачков, заполненных студентами. На столике перед ним стояла полная бутылка и пустой стакан. Подперев голову рукой, он размышлял. Гнев его все время усиливался.

И нам просто невозможно не попытаться изложить здесь навестившие Манфреда мысли.

«Смех свойственен человеку! Это сказал мэтр Рабле. Что это должно означать? Подозреваю, что он слегка подсмеивался над миром… Смеяться! Легко сказать, да не всегда легко выполнить. Смеяться! Хотел бы я это проделать, черт побери! Но сердце мое разбито, а разум болен… Любовь? Пустое слово! Дружба? Еще одно слово-пустышка! В том и другом нет ни малейшего смысла. Лантене был мне братом. По одному его жесту, не требуя объяснений, без каких-либо вопросов, я бы дал себя убить просто потому, что он сказал бы мне: „Манфред, тебе надо умереть, чтобы я был счастлив“. Да, да! Он был моим братом! По крайней мере, он так говорил. А я ему верил. И вот я оказался в серьезной опасности. Я позвал брата, а он мне ответил: „Не могу, у меня дела“. Я встретил девушку… посмотрел на нее… Искренне верю, что и она меня заметила. Клянусь всем святым, я так думал! Если бы она не смотрела на меня так нежно, разве любил бы я ее!.. Она забавлялась!.. Смотри-ка! Маленькая девушка, уединенно живущая, томится скукой. Это вне всякого сомнения… Ей же необходимо развлечься… Появляется мужчина, который готов предложить себя. Что надо, чтобы развлечься? Взять сердце этого человека и превратить его в игрушку… Но вот проходит король! Королю стоило только сказать: „Пойдем“, девушка тут же за ним последовала! Это просто восхитительно. Но еще более восхитительно мое безумие. Что же мне теперь делать? Гм! Мой последний ресурс — самоубийство. Но, клянусь рогами сатаны, я заставлю устроить себе пышные похороны в многочисленной и весьма почтенной компании… Париж завтра посмеется! Надо, чтобы праздник в Лувре стал событием, о котором будет говорить весь город! И на этот раз будет прав мэтр Рабле, высказываясь, что смеяться необходимо!»

Он пристегнул шпагу и вышел из кабачка.

Полчаса спустя он был уже перед Лувром.

Как пройти мимо стражи?

Когда позже его спрашивали, как он преодолел эти заслоны, Манфред ничего не мог вспомнить. У него, правда, сохранилось ощущение, что сначала он пробивался в темноте, под дождем через уличную толпу, собравшуюся поглазеть на стены, за которыми развлекался король… Потом вроде бы была другая толпа, двигавшаяся и сверкающая в неровном свете свечей в душном воздухе огромного зала.

Едва войдя в зал, Манфред увидел короля и Жилет. Манфред шел прямо на них… Именно в этот момент Жилет услышала рассказ Монклара о том, как Манфред был заключен а подвал с трупами. Манфред увидел, как она встала, выпрямилась… Он увидел ее такие нежные глаза, Жилет глядела на него с выражением бесконечной радости… И тогда гнев Манфреда вырвался наружу, потому что притворство этого взгляда ему показалось очевидным…

Полезно напомнить, что Манфред и Жилет ни разу не говорили между собой, если не считать нескольких слов, оброненных на пути от усадьбы Трагуар до жилища Доле… Однако у влюбленных есть свой язык, позволяющий им общаться без слов.

Вот и сейчас Манфред на крик, который он прочел в глазах Жилет, ответил взглядом, полным ненависти, — так ему показалось. На самом деле взгляд этот был наполнен болью.

Манфред подошел к королю.

Мы уже знаем, как он смело и резко отозвался о короле, презрительно и оскорбительно — о Жилет.

Ярость и гнев довели Франциска до белого каления. Он вскочил и подал знак своим придворным. Этот знак должен был означать: «Схватите этого человека! Дарю его вам!»

Королевский жест, сопровождавшийся неразборчивыми от прилива ярости словами, вызвал настоящую давку.

Десятки рук протянулись, чтобы ухватить наглеца за горло, в то время как Жилет, подавленная болью, терзаемая стыдом, упала на руки своим фрейлинам.

— Бей негодяя! Смерть ему!

— Назад, королевские псы! — гремел голос Манфреда.

И в то же самое мгновение, но до того как круг придворных замкнулся, Манфред выхватил свою посверкивающую рапиру и сгруппировался в углу. Две сотни шпаг блеснули при свете свечей. И уже самые близкие к Манфреду начали наносить удар за ударом, каждую секунду раздавался звук ломающейся стали — то переламывались легкие парадные шпаги, натыкаясь на жесткий клинок Манфреда. Кровь струилась: четверо или пятеро раненых придворных корчились на паркете… Шпаги между тем тянулись к нашему герою со всех сторон… Манфред был ранен в локоть, в предплечье и в шею: кровь капала ему на грудь. Шапочка слетела с его головы. Вид его был ужасен: взлохмаченный, со сверкающим взглядом, с плотно сжатыми зубами, Манфред походил на затравленного зверя.

Сцена эта продлилась всего несколько секунд… Ее внезапно прервал торжествующий крик.

Манфред получил еще одну рану и упал на колени. Господин де Сен-Трай, оказавшийся ближе всех к раненому, пытался достать до груди. Манфред, сжавшийся в своем углу, все еще удерживал их на расстоянии.

И в эту минуту в соседнем зале раздался какой-то странный шум, напоминающий далекие раскаты грома или шум океанского прилива.

Послышались выстрелы из аркебуз.

Дым проникал и в праздничный зал.

Слышались завывания и ругательства на всех известных языках… приказы и контрприказы, которые выкрикивали месье де Бервьё и месье де Монтгомери страже. В зал в беспорядке устремились алебардщики, словно гонимые приливной волной… И сразу же за ними ураганом ворвалась толпа неизвестных существ: фантастические, вопящие, беснующиеся, размахивающие тесаками и дубинами. Они следовали за гигантом, размахивавшим куском тухлого мяса, надетым на длинную пику. Эта тухлятина заменяла толпе боевой стяг.

Залы Лувра наводнили обитатели Двора чудес!

Безобразная толпа, мелькание уродов, сборище оборванцев с дикими рожами, целая армия солдат в лохмотьях: одноруких, хромых, горбатых, с чудовищными лицами, одноглазыми и зобастыми… Четыре или пять тысяч одержимых вылились человеческим водоворотом… Это было похоже на кошмар, реализованный Калло[16]. Плотно сжатые толпы вываливались одна за другой в праздничный зал.

Формировались эти толпы на улице, среди простонародья, и циклоном обрушивались на Лувр.

Две сотни стражников, защищавших главный вход, были сметены, как куча соломы. Монклар поспешно выставил перед королем отборный гвардейский отряд с крестовыми алебардами.

Но нищие не испугались. Они шли, оставляя за собой пустоту.

Придворные, устрашенные этим неожиданным нашествием, поспешно ретировались. Те же, что пытался сопротивляться, были подхвачены и унесены человеческой бурей.

К общему переполоху добавлялись крики женщин, терявших от ужаса сознание, грохот переворачиваемой мебели, разрывы аркебузных выстрелов, апокалипсические угрозы, стоны, хрипы.

Манфред уже изнемогал, как вдруг нападавшие на него придворные бежали… Это показалось ему сном.

Он открыл глаза и увидел, как врывается в зал людской вихрь.

А впереди толпы бежал человек со шпагой в руке. Этот человек бежал прямо к Манфреду. Лицо нашего героя прояснилось.

— Лантене!.. Брат мой!.. Прости меня, брат!..

При этих словах Манфред потерял сознание. В одно мгновение его взяли на руки и унесли… Толпа нищих отхлынула. Шум постепенно спадал, и наконец над Лувром повисла леденящая душу тишина.

XVII. Монклар говорит о Лантене

Вторжение нищих можно сравнить с ударом грома, их уход — с замирающей вдалеке грозой. Тени, возникшие неизвестно откуда, снова отступили в тень.

Де Бервьё, капитан стражников, рвал на себе волосы; отчаяние этого солдата было безграничным. Он без устали повторял:

— Моя шпага обесчещена… Мне остается только одно — умереть!

Монтгомери, его лейтенант, не отходил от наследного принца Генриха.

Дофин довольно флегматично разглядывал толпу нищих. Он лишь слегка побледнел.

Когда всё закончилось, он сказал Монтгомери:

— Месье, когда я стану королем, вы будете капитаном моей гвардии.

— А Бервьё, монсеньор? — ответил Монтгомери, а про себя подумал: «Вот это как раз то, о чем я мечтал!»

— Бервьё! Посмотрите-ка на него! Он плачет, как женщина!

— Монсеньор, — ответил Монтгомери, — всё произошло так неожиданно! Лувр охранял только почетный караул. Мы вызвали швейцарский полк. Он займет все соседние улицы. Правда, швейцарцы немного опоздали.

И Монтгомери добавил:

— Чтобы остановить подобное нашествие, нужна была шпага Роланда!

Дофин улыбнулся и подошел к дофине, мадам Екатерине, которая за все время происшествия не сдвинулась с места.

— А вы не боялись, мадам? — спросил Генрих.

Екатерина Медичи подняла взгляд на мужа:

— Боялась? Конечно, мсьё… за вас!

— Мадам дофина так любит монсеньора! — съязвила Диана де Пуатье, которая также не пожелала отступать перед толпой.

— И не я одна! — парировала Екатерина. И она наградила любовницу дофина убийственной улыбкой.

В другом углу герцогиня д’Этамп рассказывала, как один нищий грубо толкнул ее в тот самый момент, когда она поднялась, чтобы подойти к королю и защищать его величество…

Многие придворные вытирали свои запачканные кровью шпаги, некоторые из них были ранены. Что же до тех нищих, которые на глазах у всех получили ранения и даже оставались лежать на паркете и, возможно, были мертвы, то все эти бродяги исчезли. Их унес с собой людской поток.

Эссе Сансак и Ла Шатеньере, как всегда неразлучные, дрались, как львы, и это именно благодаря им король не был захвачен бурлящей толпой и не унесен этим потоком, словно ничтожная соломинка. Жарнак, Лезиньян и Сен-Трай рассказывали каждому, кто хотел их слушать, что они умертвили не менее двадцати оборванцев.

Король удалился в свой кабинет, где у него состоялось конфиденциальное совещание с главным прево.

Монарх в большом возбуждении прогуливался по кабинету, и раскаты его голоса далеко разносились по дворцу, несмотря на плотную обивку стен.

— Что за порядки! — гремел его голос, и Франциск с силой ударил кулаком по маленькому столику, сдвинув его с места. — Вот до чего мы дошли, господин главный прево!.. Я отдал приказ арестовать жалкого бродягу, вы мне доложили, что этот негодяй в ваших руках, и вот в тот самый момент, когда вы рассказываете мне, что этот мошенник находится на пороге смерти, что он вот-вот издохнет, он появляется в Лувре и оскорбляет меня!.. У меня есть армия! У меня есть полиция! И никто не догадывается, что Лувру угрожает нападение! Никто не приходит на помощь, чтобы отразить это нападение! Скажите же прямо, что королю больше небезопасно находиться в собственном дворце, словно последнему крестьянину селянину в его лачуге посреди завоеванной врагами страны? До чего мы дошли? Может, я уже не король? Ну, отвечайте же, месье!

Монклар, более мрачный и бледный, чем обычно, смотрел на короля неподвижным остекленевшим взглядом, не склоняя головы.

— Сир! — сказал он холодно. — Я же предлагал разрушить до основания Двор чудес! Вы только рассмеялись в ответ. Возможно, теперь вы решитесь.

— Месье!

— Сир! Я все еще нахожусь в должности главного прево вашего величества? Если нет, пусть ваше величество прикажет арестовать меня. Мои объяснения были бы бесполезны. Если же я еще не уволен со своего поста, то пусть ваше величество изволит выслушать меня спокойно…

— Спокойно! Разумеется! — прервал его король, в душе которого нарастал гнев. — Можно подумать, что речь идет о каком-нибудь пари! Королевская власть шатается, а от меня требуют спокойствия! Месье, мне кажется, что вы слишком далеко зашли! Но, клянусь Девой Марией, необходимы перемены! А начать следует…

Король прервал свою речь резким и сильным ударом по изящному столику, отчего легкая мебель рассыпалась.

— Басиньяк! — крикнул Франциск, позабыв об этикете.

Немедленно вырос в дверях дрожащий камердинер.

— Вызвать сюда капитана стражи!

Почти в тот же момент появился Бервьё.

— К вашим услугам, сир! — твердо сказал он.

— Бервьё! Кто руководил охраной главного входа?

— Месье Бервьё, сир, мой сын.

— Отберите у него шпагу. Завтра начнется суд над ним.

— Сир… Если вы… ищете главного виновного, то это… я… Пощадите…

— Ступайте, месье.

Бервьё, покачиваясь, вышел.

— Ну, что вы скажете, месье де Монклар? — продолжил король, немного успокоенный отданным приказом.

— Я говорил, сир, — ответил главный прево, — что надо освободить Париж от этого гнойника, который прозывают Двором чудес… Надо разрушить отвратительные лачуги нищеты, надо устроить облаву на обитателей этого гнезда заразы, надо хватать всех: мужчин, женщин, детей… Надо начать грандиозный процесс, который изничтожит мир террора… Надо установить десять тысяч виселиц, чтобы в городе не осталось ни следа от той гнуси, которая совершила нынешнее святотатство.

Франциск I удивленно посмотрел на Монклара:

— Вы готовы перевешать всех? Даже детей?

— Казнь отцов и матерей ни к чему не приведет, если оставить в живых детей, зараженных дьявольским ядом… Этот яд убьет монархию, сир! Я называю это бунтарским духом…

Со свойственной ему подвижностью ума Франциск I, который только что был мертвенно бледен от бешенства, мгновенно преобразился: настроение у него стало игривым, и он пошутил:

— И где же вы разместите эти десять тысяч виселиц? Знаете, это будет великолепное зрелище!.. Ах, месье де Монклар, да вы же поэт, ужасный поэт…

— Сир, вы развязываете мне руки?

— Идите, Монклар… Отдаю вам Париж. Будьте безжалостны…

Монклар поклонился; его бледные щеки слегка порозовели; видение предстоящей расправы мелькнуло перед его глазами. Пошатываясь, он направился к выходу и чуть не упал. Его остановило кресло.

— Что с вами, Монклар? — удивился король.

— Пустяки, сир… Простите… Такое проявление слабости недостойно меня.

Он с усилием поднялся… И только тогда король заметил, что камзол главного прево испачкан кровью.

— Но вы же ранены!

— Да, сир!..

— И вы об этом не сказали!

— Мы говорили о более срочных вещах, сир.

— Это один из тех цыган, не так ли?

— Да, сир… Один из самых опасных… Я говорил о нем вашему высочеству. Его зовут Лантене…

И Монклар вышел, с усилием переставляя ноги…

Король усмехнулся:

— Жалко мне этого Лантене!

В этот самый момент в кабинет быстро вошел Басиньяк.

— Что случилось? — спросил Франциск.

— Сир! Месье де Бервьё, ваш капитан, только что покончил с собой.

Король немного помолчал.

— Это хорошо! — холодно сказал он. — Передайте месье Монтгомери, чтобы он арестовал сына месье Бервьё. А еще скажите, чтобы лейтенант поскорее нашел меня.

XVIII. Помолвка Жилет

Всю ночь по Парижу перемещались патрули, в том числе и конные, так что испуганные буржуа не сомкнули глаз. На следующее утро Лувр окружили значительные силы войск.

Если буржуа спали плохо, то король Франции вообще не спал. Он улегся в постель, но мысли его перебегали от одного к другому. В королевском мозгу то и дело всплывали два имени: Трибуле и Манфред. И думы его все время возвращались к Жилет, словно мысль о ней была точкой крепления качающегося маятника.

Что касается Трибуле, то решение представлялось достаточно простым: его надо бросить в Бастилию. Проблема Манфреда сложнее, но она, в сущности, остается заботой полиции. Надо арестовать этого бродягу и колесовать живым. Вот что решил Франциск I.

Но, убеждая себя в правильности своего решения для его личных интересов, король чувствовал, что его волнует еще нечто другое!

Нет! Не всё закончится тем, что его шут сгниет в каменном мешке, а Манфред сведет счеты с жизнью на эшафоте посреди Гревской площади!

Их смерть не может залечить двойную рану его сердца…

Жилет любила Трибуле! Жилет любила Манфреда! Эти две реальности казались королю очевидными.

Напрасно он показал Жилет истинное лицо Флёриаля: презренный шут, а Жилет увидела в нем только своего отца!

Напрасно Манфред грубо оскорбил юную девушку перед многочисленной толпой… Во взгляде Жилет король прочел любовь… И король увидел, что его чувства презирают!.. Его, настоящего отца, отвергли.

Эти два чувства — любовь и отцовская привязанность — вели между собой своеобразную борьбу, о которой король нисколько не подозревал.

Будем справедливы: Франциск I был убежден, что чувственная любовь была подавлена отцовским чувством. По крайней мере, он так думал. Возможно, это мнение опровергала жгучая ненависть к Манфреду, которая росла с каждой минутой.

И когда он говорил о наказании Манфреда, отважного оборванца, наглеца, бунтаря, то король, несомненно, преследовал в этом молодом человеке любовника той, кого король сам любил… Франциск по характеру был грубым.

Под брильянтовым лоском своих представлений, под пышностью своих претензий на высокое искусство и поэзию в нем скрывался военный человек. Из него делали тенора, а он был солдафоном.

Как и всем властным грубиянам всех времен и всех народов, Франциску женский вопрос казался очень простым. Он полюбил женщину? Он ее взял. Он разлюбил женщину? Он ее пнул ногой в неизвестность. Возникли какие-то препятствия между ним и его пассией? Король убирал эти препятствия.

Кем была эта Жилет в глазах героя Мариньяно? Маленькой девчонкой, игрушкой.

Да, у короля вспыхнула страсть к ней. Сопротивление этой девчонки раздражало короля. Он старался убедить себя, что чувство его было отцовским. И, чтобы быть справедливым, надо признать: вполне возможно, король искренне верил в это, хотя он не умел читать в своей душе.

И вот когда король поверил, что нашел окончательное решение, он ни на секунду не подумал, что готовит нечто чудовищное, как не сделал этого в тот момент, когда решил предупредить Феррона об измене Мадлен и собственноручно передать тому ключ от дома, где совершалось прелюбодеяние.

Наутро он вызвал к себе трех верных рыцарей.

Эссе, Сансак и Ла Шатеньере, едва вылечившиеся от полученных ран, провели ночь в Лувре, впрочем, как и большинство других придворных, которые намерены были защищать короля в случае возвращения толпы агрессивных нищих.

Неразлучная троица приветствовала короля, который, казалось, вполуха слушал их слова, а сам, удобно устроившись в большом кресле, о чем-то размышлял.

Неожиданно король спросил:

— Ла Шатеньере, как тебе понравилась герцогиня де Фонтенбло?

— Сир, — ответил Ла Шатеньере, — я нахожу ее очень красивой…

— Очень красивой! — утвердительно кивнул король. — Верно. А ты, Сансак?

— Сир, я нахожу ее восхитительной.

— Восхитительной… И это не преувеличение… А ты, Эссе?

— Мои глаза, сир, все еще ослеплены ее великолепием.

— Очень хорошо. Итак, вы все трое согласны, что прекрасная герцогиня достойна любви?

На этот раз придворные с беспокойством переглянулись. Возможно, они поспешили, и следовало сказать, что в красоте Жилет нет ничего особенного? Но откуда им знать, что думает сам король?

К счастью, его величество сам вывел их из затруднения.

— Хорошо, — сказал он, — это доказывает, что у вас верный глаз в этих делах. А теперь слушайте хорошенько. Я даю за герцогиней земли моего домена в Фонтенбло и намерен как можно быстрее выдать ее замуж.

Беспокойство придворных сменилось изумлением… Стало быть, новоявленная герцогиня не является королевской любовницей? Или, вернее, она ему уже надоела?

— Я ищу мужа для герцогини, — продолжил король, вставая с кресла, — и хотел бы видеть ее супругом одного из вас троих…

— Сир! — в один голос вскричали обескураженные придворные.

— Да, да! Это будет один из вас… Кто? Пока еще не знаю… Надо, чтобы претендент кое-что доказал…

— Сир! Мы на все готовы ради такой чести…

Король с минуту помолчал, а потом равнодушно произнес:

— Герцогиня де Фонтенбло выйдет замуж за того, кто доставит мне, живым или мертвым, бродягу, которого зовут Манфредом!

Все трое поклонились и засыпали короля словами благодарности, но Франциск прервал их:

— Господа, я дал слово и назад его не возьму! Тот из вас троих, кто доставит мне этого мерзавца, станет супругом герцогини.

— Сир! Когда прикажете отправляться на поиски?

— Немедленно! — ответил король.

Вечером того же дня трое друзей соблюлись поужинать в корчме Девиньер.

Заведение это располагалось в самом центре парижской жизни, то есть в конце улицы Сен-Дени. Содержали его супруги Грегуар. Муж, человек немного раздражительный и сварливый, тучный, постоянно крутился у огня огромного очага, на котором жарилась разнообразная дичь. Он был хорошим хозяином, по крайней мере, соответствовал тому, что обычно понимают под таким определением: старался продавать вино как можно дороже и не вмешиваться ни в какие дела, по крохам увеличивавшие его состояние. Жена его, мадам Грегуар, была приветливой матроной со сверкающим взглядом, очаровательно пышными формами, роскошными округлостями, но без чрезмерности, хотя кое-какие излишества можно было найти повсюду: на щеках, на подбородке, у локтей, на ее белых, всегда обнаженных руках.

В корчму часто заходили, чтобы выпить анжуйского вина, ставшего модным благодаря Рабле. Супружеской паре был дарован дьяволом отпрыск. Хотя ему было уже пятнадцать лет, выглядел он на двенадцать: довольно тщедушный, хилый, тощий, неудавшийся, но пройдошистый, как обезьяна. Его звали Ландри, но посетители харчевни, вдохновясь его маленьким ростом, придумали мальчишке прозвище: Ландри Ламповое Донышко.

Итак, этим вечером в корчме Девиньер за бутылкой анжуйского сидели Сансак, Ла Шатеньере и Эссе. В заведении был общий зал: большой, красивый, с медными украшениями, обставленный столами с вощеными столешницами и резными табуретками. Но были в заведении и отдельные комнатки, предназначенные для посетителей, предпочитавших напиваться в уединении. Вот в одном из таких кабинетов и устроилась после окончания своей службы в Лувре неразлучная троица.

— Вопрос заключается в том, — рассуждал Сансак, продолжая начатый по дороге в корчму разговор, — чтобы узнать…

Он прервался, подыскивая слова…

— Да, — сказал Эссе, — потому что говорят…

— Черт побери! — воскликнул Ла Шатеньере. — Ведь нет же никаких доказательств! Эти слухи распускает старая сорока Диана. Но герцогине де Брезе придется скоро укоротить язык.

И неожиданно он добавил:

— А потом, когда это было!

— Простите, — сказал Эссе, — но я не намерен брать в жены чьих-то любовниц…

— И даже в том случае, когда этого некто зовут Франциском Валуа, королем Франции, дающим в приданое королевский домен в Фонтенбло?

Трое молодых людей переглянулись, после чего Сансак продолжил:

— Не понимаю, почему нас это так интересует. Зачем терять время на выяснение деталей, которые нам останутся неизвестными. Нам надо решить главное: принимаем мы королевское предложение или нет.

— Что касается меня, я принимаю! — сказал Ла Шатеньере.

— Я тоже, — согласился Эссе.

— Ну и я! — заключил Сансак.

Освободившись от моральных забот, которые, правду сказать, не очень-то их и тяготили, трое друзей расхохотались. Они опорожнили стаканы и заказали еще вина. А Ла Шатеньере продолжал:

— Итак, мы решаем, что будем помогать друг другу схватить этого оборванца. Каждый из нас в одиночку может потерпеть неудачу.

— Идет! — ответили двое других.

— Теперь только остается назначить того, кто женится на красотке. Предлагаю…

— Жребий!

— Бросим кости! — скомандовал Ла Шатеньере.

Мадам Грегуар поспешно принесла своим клиентам несколько комплектов игральных костей — на выбор.

Потом, плотно закрыв дверь, Сансак взял мешочек с костями:

— Начинаю!

Он интенсивно перемешал кости и выбросил их на стол.

— Одиннадцать! — возбужденно крикнул он.

— Теперь моя очередь, — сказал бледный, встревоженный Эссе и бросил кости.

— Четыре!

Д’Эссе поднялся и бросил мешочек с костями к стене.

— Теперь я, — сказал Ла Шатеньере, поднимая брошенный мешочек и встряхивая его. — Один только вопрос: а если тоже наберу одиннадцать очков?

— Начнем всё сначала! — крикнул д’Эссе.

— Только я и Ла Шатеньере будем бросать, — грубо возразил Сансак.

Ла Шатеньере внезапно решился. Он бросил кости и хрипло заорал:

— Двенадцать!

Сансак страшно выругался.

Торжествующий Ла Шатеньере закричал:

— Значит, я возьму в жены Жилет, герцогиню де Фонтенбло, в тот же самый день, когда мы схватим негодяя!

Оба неудачника молча кивнули головами. Потом трое друзей прицепили шпаги и вышли из корчмы Девиньер.

XIX. Джипси

В ночь, когда произошло фантастическое нашествие нищих на Лувр, Двор чудес представлял собой очень любопытное зрелище.

В центре обширного четырехугольника, образованного линиями домов с облезлыми фасадами, было водружено длинное копье. На его верхушку прицепили кусок тухлого мяса, что можно было рассматривать как своеобразное знамя!

Пылали смоляные факелы, горели свечи, на столы взгромоздили две бочки с вином, и каждый, кто хотел, открывал кран и наполнял кружку хмельным напитком. Вокруг огней собралась большая толпа. Женщины перевязывали многочисленных раненых. Какие-то люди принесли трех мертвецов и положили их на один из столов. Вокруг этого необычного одра собрались старые женщины; они жалобно причитали и восхваляли храбрость погибших. После такой сумасбродной вылазки у большинства нищих появилось глухое беспокойство: они боялись нового столкновения, и весьма близкого. Разумные нищие понимали, что нынешнее положение не может сохраняться долго. Всё королевство воришек и цыган готовилось к обороне. Мужчины не собирались складывать оружие; женщины поспешно возводили баррикады, перекрывая все улочки, выходящие на четырехугольную площадь. Вокруг центральной цитадели появились часовые. Впрочем, вооруженные посты встречались повсюду, вплоть до самого Лувра.

Манфреда перенесли в один из домов, выходивших на площадь. В скудно меблированной комнате Лантене сидел у постели друга. Манфред позволил ухаживать за собой старой женщине, которую мы продолжаем называть Джипси.

Она тщательно смазала раны какой-то мазью, ею самой приготовленной, перевязывала их, ловко и вместе с тем осторожно меняла компрессы. Раненый едва чувствовал прикосновения ее пальцев.

— Ну, я всё сделала, — сказала наконец Джипси. — Теперь необходимы три дня полного покоя.

И, пожав плечами, она добавила:

— Ранения нанесены не шпагой, это булавочные уколы.

Мафред подтвердил ее слова кивком головы.

— Наши мужчины бьются лучше, когда им приходится драться, — продолжала женщина в каком-то сомнамбулическом мечтании.

Манфред пристально смотрел на своего друга. Никаких объяснений между ними не было.

В первый момент друзья обнялись, но подходящих слов не нашлось; тем всё и кончилось.

— Итак, — снова заговорила Джипси, — главный прево ранен?

— Ранен! — ответил Лантене.

— Тобой? Весьма вероятно, тобой? Ты в этом уверен, сын мой?

Старуха говорила со странной нежностью. Надо отметить, что она не так часто называла Лантене «сыном», а только в исключительных случаях.

— Я убежден в этом! — ответил Лантене.

— Это великолепно! — проговорила старуха.

Она медленно покачала головой и процедила сквозь зубы:

— Да! Странны стечения судеб… Но это в самом деле восхитительно…

А потом ее вдруг охватило беспокойство:

— И эта рана опасна?

— Не думаю, — ответил Лантене.

И тогда Джипси произнесла фразу, смысла которой ни Манфред, ни Лантене не поняли:

— Нельзя, чтобы он умер сейчас… Я не хочу этого… Это было бы несправедливо!..

Теперь необходимо рассказать об одном происшествии, которого мы еще не касались, а оно между тем очень важно для понимания дальнейших событий.

Читатели, безусловно, уже догадались, что нищих в Лувр привел Лантене. Он сразу же понял, что Манфреда ничем не отговорить от принятого решения.

Что делать? Сопровождать его в Лувр? Но это верная смерть для обоих. А Лантене был влюблен и хотел жить. Он не согласился бы умереть и стал искать другой выход из создавшегося положения. И тогда ему пришла в голову дерзкая мысль о вторжении нищих во дворец.

В течение тех нескольких дней, что Манфред провел взаперти на улице Фруамантель, Лантене уговаривал главарей нищих: тюнского короля, египетского герцога, императора Галилеи и самых важных из их графов и приспешников — персонажей, с которыми у нас еще будет время познакомиться.

Лантене столкнулся с ожесточенным сопротивлением: его предложение показалось совершенно безумным, а эти смелые люди привыкли рисковать только при достаточном основании и в надежде на большую добычу, на что в данном случае они не могли рассчитывать.

В отчаянии Лантене потребовал созыва общего собрании нищих. Оно состоялось накануне похода Манфреда в Лувр.

В течение нескольких минут клевреты, графы, клерки, люди в лохмотьях, безобразные и свирепые на вид, обежали ряды собравшихся, так что всем нищим и бродягам, вплоть до последнего фран-миту[17], сообщили о цели собрания.

Нищие вполголоса обменивались мнениями. Глухой шум витал над площадью с десяток минут.

Потом слово взяли главари.

Первым выступил тюнский король. Его звали Трико. Днем его уделом была почетная и прибыльная профессия нищего, а по ночам — еще более почетная и прибыльная профессия вора. Столь важные занятия не слишком утруждали его, оставляя королю достаточно времени для сочинения баллад, которые он исполнял, когда пребывал в хорошем настроении.

Он забрался на бочку и заговорил хриплым голосом:

— Все мы любим нашего брата Манфреда. Но для чего он собирается пойти в Лувр? И что нам самим там делать? Мы не хотим ввязываться в авантюру, которая может окончиться очень плохо для нас и повлечь за собой еще более ужасные последствия и нарушить мир в нашем королевстве. Я всё сказал.

Короткая речь короля нищих, сопровождавшаяся артистическими жестами, была встречена глубоким молчанием.

Собравшиеся ждали выступлений других вождей. Лантене, стоявший у подножия импровизированного трона, кусал в волнении губы.

Герцог Египта говорил в том же тоне, что и Трико.

Император Галилеи также рекомендовал воздержаться.

После этого площадь зашумела. Во всех группках собравшихся разгорелись споры. Подавляющее большинство толпы было полно решимости всей массой направиться на помощь Манфреду.

Но таков был авторитет вождей, что никто не осмелился протестовать против их решения.

И вдруг какая-то заварушка наметилась возле трона Трико. Хрупкая фигурка вынырнула рядом с тюнским королем.

Она внезапно появилась в свете факелов.

— Джипси!

Восклицания такого рода слышались в разных местах площади. А потом воцарилось странное молчание.

Площадь представляла собой нечто величественное и дикое. Ее заполняли тысяч десять живых существ, мужчин и женщин в лохмотьях, со свирепыми или мертвенно-бледными лицами, с жестокими или тусклыми лицами. Площадь окружали дома с островерхими крышами и окнами с маленькими стеклами, на которых горящие факелы оставляли красноватые блики. В центре площади высился трон тюнского короля, вокруг него стояла личная гвардия монарха, вооруженная длинными ножами, одеты люди были в грязные лохмотья. Подле трона виднелись фантастические фигуры египетского герцога и императора Галилеи. Над всем этим нависла тяжелая тишина, в которой слышалось прерывистое, в такт сердцебиениям, дыхание десятка тысяч несчастных…

Старая Джипси выпрямилась. Пронзительным голосом, усиленным дикой энергией, она бросала в толпу слова:

— Слушайте меня, все вы! Я скажу вам кое о чем, чем полно мое сердце. Эти же чувства должны быть и в ваших душах. С вами говорят не как с людьми, а как с самками, которых надо продать на рынке. Вы позволяете так обращаться с собой. Вы — трусы!

Джипси немного помолчала. Нечто вроде прерывистого дыхания пробежало по плотно сжатой толпе, слушавшей старуху с огромным вниманием.

Ее седые волосы развивались на ветру; она подняла свои худые руки в проклинающем жесте. Джипси казалась каким-то сверхъестественным гением, ее тощую фигуру освещали красноватые отблески факелов, и пятна черных теней только подчеркивали красноватый силуэт Джипси, и этот контраст оказывал необыкновенное воздействие на сборище ночных вояк; дух битвы вознесся над вооруженной толпой.

Мудрые советы тюнского короля были мигом забыты. Обвинения старухи, которые она бросала в толпу своим резким голосом, казалось, приятно ласкали собравшихся нищих и бродяг.

— Здесь нет ни одного, кто бы не почувствовал в сердце взрыва гнева и стыда при мысли, что один из наших братьев напрасно пришел к нам за помощью. И кому надо помочь? Лучшему и самому храброму из нас! Мужчины, послушайте меня! Вот что я вам скажу! Мой сын Лантене расскажет вам, что мой сын Манфред подвергается серьезной опасности. Если вы не слышите моих слов, их услышат женщины. Я сама пойду в Лувр во главе ваших сожительниц! Я всё сказала.

Слова Джипси оказали чудесное воздействие. Угроза Джипси увлечь за собой в Лувр развратниц Двора чудес вызвала неописуемый энтузиазм.

Тюнский король, нищий Трико, поднял руку, и в то же мгновение восстановилась тишина.

Тюнский король спросил:

— Вы хотите идти в Лувр?

Ему ответом были приветственные крики.

— Хорошо же! Мы идем в Лувр!..

Джипси добилась того, чего хотела; она спрыгнула с бочки, служившей ей трибуной, быстро приблизилась к Лантене и взяла его за руку:

— Вот видишь? Без меня ты бы ничего не добился.

— Верно, мама Джипси.

— И хорошенько запомни, — продолжала старуха странным голосом, — только благодаря мне ты ворвешься в Лувр и возложишь свою святотатственную руку на королевскую власть.

Лантене вздрогнул, а старуха внезапно добавила:

— Возможно, ты встретишься с главным прево.

— Вполне возможно!

— И это произойдет также благодаря мне.

Лантене удалился. Старуха следила за ним взглядом. Безумной радостью был наполнен этот взгляд.

Мы вспомнили это событие по двум причинам: ради живописной картины собрания нищих во Дворе чудес, а также ради выяснения роли Джипси в двух капитальных событиях.

Первым из них было нашествие нищих в Лувр, вторым — рана, нанесенная рукой Лантене главному прево.

ХХ. Манфред и Лантене

Теперь настало время удовлетворить законное любопытство наших читателей относительно прошлого обоих молодых людей, которых мы знаем под именами Манфреда и Лантене.

Однажды, за много лет до начала нашей истории, в Париж вошла цыганская семья, которая состояла из отца, матери, двадцатилетнего силача и маленького мальчика.

Эти люди прибыли из Италии. В Париже цыгане, естественно, поселились во Дворе чудес.

Там они заняли грязную комнатушку. Между тем семья была довольно богатой, если верить рассказам соседей, которые не раз слышали, как цыганка считала золотые монеты. Видели, как не единожды цыгане меняли золотые дукаты с ликом папы Александра Борджии. Почти сразу, не теряя времени, семья принялась за работу. Отец ходил по парижским улицам и продавал ивовые корзинки, которые плел сам с необыкновенным искусством. Мать занималась гаданием. Старший сын работал ночами, практикуя весьма прибыльное и благородное ремесло грабителя. Что же до маленького мальчишки, то он жил дома с цыганкой, которой дали имя Джипси. Этого ребенка звали Манфред.

По всей видимости, он не был ни членом семьи, ни представителем цыганской расы вообще. У ребенка были тонкие черты, белая кожа, хотя и слегка посмуглевшая вследствие долгого пребывания на открытом воздухе. На его живом лице, в его больших глазах, в его повелительном тоне не было ничего ласкового, нежного, мягкого и живого, что сделало его любимцем всего Двора чудес.

Джипси, когда ее спрашивали об этом ребенке, хранила благоразумное молчание. Однако порой она отвечала, что с ними живет мальчик из итальянской семьи, которая была такой бедной, что не могла воспитывать малыша. И вот эта семья продала ребенка первым встречным цыганам, повстречавшимся ей.

Подобное объяснение казалось более чем достаточным беспечным обитателям Двора чудес, и прошлое Манфреда оставалось загадочным.

Во всяком случае, мы должны отметить, что однажды при французском дворе появилась гран-дама, которую звали герцогиней Феррарской. Поговаривали, что эта дама была дочерью Александра Борджиа. Эта дама пробыла в Париже восемь дней; потом она вернулась в Италию. Правда, было установлено, что Джипси виделась с герцогиней Феррарской, о прибытии которой она узнала неизвестно каким образом. Они довольно долго говорили между собой. В общем-то, это событие прошло в свое время незамеченным.

Маленький Манфред воспитывался во Дворе чудес; его обожали все бродяги и нищие. Ребенок набирался сил, становился грациознее и краше.

Но однажды произошло неожиданное событие, нарушившее относительно спокойную жизнь цыганской семьи. Сына Джипси арестовали. Цыганка очень любила сына. Ее материнская любовь дошла до крайних пределов.

Она охотно бы умерла, лишь бы у сына не было даже малейшей неприятности. К мужчине, спутнику ее жизни, она не питала других чувств, кроме обычной привязанности. Ну, а юный Манфред был ей вообще безразличен. Но собственного сына она обожала, и в этом обожании заключалась вся ее жизнь.

Причины ареста молодого цыгана нам неизвестны. Возможно, его схватили в тот самый момент, когда он грабил припозднившегося горожанина на одной из темных улочек. Во всяком случае, его приговорили к смертной казни «через повешение за шею, пока не наступит момент смерти».

Описание страданий Джипси выходит за рамки нашего романа. Скажем только, что ее боль приняла ужасную форму. День и ночь она бродила вокруг тюрьмы, предлагая стражникам уйму денег, лишь бы они вернули ей сына. Однажды ей даже удалось приблизиться в главному прево и попросить его о помиловании, потому что высший судейский чиновник имел на это право.

Главный прево внимательно выслушал причитания женщины, рыдавшей у его ног. Джипси нашла все слова, которыми одно человеческое существо может разжалобить другого человека. Со всеми этими словами она обратилась к главному прево.

Но когда цыганка высказала свою просьбу, он ничего не ответил и повернулся к несчастной матери спиной. Наутро молодого цыгана повесили.

Джипси присутствовала на казни до последних конвульсий сыновнего тела. Она не упала в обморок, не зарыдала. Она только попросила, чтобы ей выдали тело сына, но и в этой просьбе ей было отказано. Для казненных преступников было особое кладбище, и мы уже знаем, как оно выглядело.

Тогда Джипси попросила, чтобы ей позволили обнять труп сына, но ее грубо оттолкнули по приказу главного прево, которому эта женщина начинала надоедать.

И тогда Джипси ушла. Она вернулась к прежним занятиям, и вскоре стало очевидно, что она забыла ужасный эпизод.

Впрочем, противоположное поведение вызвало бы удивление в этом странном мире, где повешение считалось обычным происшествием.

Прошло около года…

Однажды утром увидели, что у Манфреда есть товарищ. Маленький мальчик его возраста, то есть четырех-пяти лет, плачет в жилище Джипси.

Откуда появился этот ребенок?

Когда цыганку спросили об этом люди, следившие за порядком на Дворе чудес, она ответила, что ребенка ей дали.

— Кто?

— Люди… Одна семья…

— Какие люди? Как их зовут?

— Лантене! — ответила наугад цыганка. Ей вдруг вспомнилось название деревушки, через которую она когда-то проходила в давней бродячей жизни.

Так и осталось за ребенком это имя: Лантене. Больше ребенок никого не интересовал.

И когда он появился в грязи Двора чудес, его приняли без каких-либо объяснений.

А существо, которому дали имя деревушки, выросло в очень красивого мальчишку с добрыми глазами и светлыми кудрявыми волосами.

В первые дни он много плакал и звал маму. Надо сказать, что Джипси делала всё, чтобы успокоить бедного малыша.

Те, кто видел, как цыганка берет ребенка на руки, прижимает его к груди, смотрит на него взглядом, полным глубокой радости, считали, что Джипси, скорее всего, и есть его мать.

Индифферентность Джипси к казни сына стали объяснять тем, что она связала свое существование с малышом, которого она, вне всякого сомнения, заимела от какого-то французского сеньора. И убеждало в этой версии то обстоятельство, что у ребенка не было ни малейших признаков принадлежности к цыганскому роду-племени. Джипси же в те времена была достаточно красивой, чтобы привлечь внимание аристократа.

Ну, вот. Теперь мы объяснили читателю ситуацию.

Итак, был цыган, которого никто никогда не видел, была цыганка, быстро утешившаяся после казни сына, были два неизвестно откуда взявшихся малыша: Манфред и Лантене.

Маленький Лантене быстро забыл свои горести. Мало-помалу он перестал звать отсутствующую мать. Он отваживался играть с Манфредом, предложившим ему дружбу. Он привык бегать по узким улочкам Двора чудес в сопровождении своего маленького друга.

Постепенно прошлое стерлось из его памяти. В десятилетнем возрасте Лантене очень удивился бы, если бы ему сказали, что не всегда он жил среди цыган.

И однажды, совершенно естественно, он назвал цыганку «мамой».

Радость Джипси невозможно описать. Тем не менее она не позволила этой радости вылиться наружу.

Отметим еще один факт: Джипси, казалось, любила Лантене; она делала всё, что ему нравится, стараясь дать ребенку полную иллюзию того, что он действительно любим, но никогда ее бледные губы не касались щек или лба ребенка. Никогда материнский поцелуй не показывал Лантене, что у него есть мать.

Теперь читателю станет понятной тесная дружба, связавшая Манфрела и Лантене. Они росли вместе, игнорируя всё, кроме науки владения оружием и гимнастических упражнений.

Им было по пятнадцать лет или около этого. Их тела были хорошо развиты благодаря интенсивным физическим упражнениям, а лица, буквально излучающие смелость, обеспечивали им главенство среди сверстников, обитающих во Дворе чудес.

Теперь мы должны сообщить об одном странном происшествии, имевшем место как раз в те времена.

Однажды Джипси удержала Лантене, когда он хотел выйти вслед за Манфредом. И безо всякой подготовки, будто речь шла о давно решенном деле, сказала ему:

— Пора тебе приниматься за работу.

Работа! Лантене слышал это слово впервые. Он удивленно посмотрел на женщину, которую называл «мамой».

— Работа? А что это такое?.. Что надо делать?

— Ищи!.. Все вокруг нас работают.

— Может быть, мне следует взяться за плетение корзинок?

Джипси сжала его руку.

— И что ты с этого получишь, тогда как самые ловкие из наших мужчин научили тебя прекрасно владеть шпагой? Разве пригодится тебе в ремесле корзинщика умение превосходно обращаться с оружием?

Она окинула подростка пронзительным взглядом.

— Так что же делать? — пробормотал он, приходя в отчаяние от того, что не может сейчас же удовлетворить Джипси.

— Слушай! — пылко заговорила она. — Мы живем в королевстве жуликов. А для таких есть только одна возможная работа. Ты ведь один из них, — добавила Джипси медленно, как бы растягивая удовольствие. — Тебя можно считать настоящим сыном бродяги. Ты и сам станешь законченным бродягой. Ты так молод, а уже пользуешься авторитетом во Дворе чудес. Таким ты будешь и за пределами нашего королевства. Взгляни на наших мужчин… Что они делают? Как только опускаются сумерки, они выходят из своих домов, а с наступлением ночи идут в Париж. Наутро они возвращаются… с деньгами… Хочешь, я попрошу одного из этих молодцов обучить тебя искусству военных действий во вражеской стране?

Лантене понял. Странное замешательство охватило его сознание… Он был цыганом… Он был жуликом…

— Ну же, отвечай! — торопила его цыганка.

— Мама Джипси, — он запнулся, колеблясь.

— Почему сегодня ты назвал меня «мама Джипси»? Ты всегда называл меня мамой…

Да! Откуда эта прибавка к имени матери? Может, что-то перевернулось в душе юноши? Он не знал этого. Слово вырвалось само собой, без какого-либо влияния разума.

Она посмотрела на юношу с неподдельной грустью:

— Значит, я больше не твоя мама?

Он в замешательстве посмотрел на Джипси… Он захотел успокоить ее, утешить, обнять… Но он не мог этого сделать! Машинально он пробормотал:

— Мама Джипси!..

Она беспомощно улыбнулась и отпустила руку Лантене, которую только что сжимала в своих ладонях.

— Слушай меня, — сказала она медленно, гортанным голосом, какой всегда появлялся у нее во время сильного возбуждения. — Ты мой сын! Правда, ты не рожден моей утробой, я не вскормила тебя своей грудью… Но ты мой сын… Твой отец бросил тебя… Он был беден… Твоя мать умерла через три дня после твоего рождения… Я подобрала тебя, воспитала… Я очень сильно привязалась к тебе… Сильнее, чем к Манфреду. Да что я говорю! Манфред для меня чужой, иностранец… Я воспитывала его из жалости… Но ты, Лантене, ты мой сын… Да, мой сын…

Цыганка повторила это слово с нажимом, словно стараясь вбить его посильнее в мозг юноши.

— Я знаю, — ответил он, — всё, что вы сделали для меня. Я глубоко признателен вам, и эта моя благодарность умрет только вместе со мной.

— Благодарность! — горько прошептала женщина.

Наступило неловкое молчание.

— Что же до вашего предложения, я подумаю, мама…

Лантене произнес это слово с некоторым отвращением, что его удивило и расстроило.

— Ты подумаешь! — закричала женщина. — Слушай же! Я цыганская девчонка… Да! Я еще молода, несмотря на то что волосы у меня седые!.. Но хотя я и молода, я уже повидала столько всего, что и не всякий старик увидит. Я научилась читать в сердцах мужчин; я изучала, сравнивала. Жизнь устроена так, чтобы мы всегда оставались бедными и чтобы на нашей нищете строилось счастье счастливчиков этого мира. Разве это тебя не возмущает?.. Погляди на себя!.. У тебя есть сила, красота, храбрость и ум… И кто же ты? Ничто!.. Кем ты можешь стать? Никем!.. Разве это не приводит тебя в негодование?.. Я, сын мой, вижу людей вблизи и говорю тебе: тот, кто не восстает против такого положения, тот трус… Но ты же не трус… Так чего боишься ты?.. Вот я ничего не боюсь! У меня нет страха перед смертью… А у тебя, Лантене, его нет тем более. Я это знаю… Что же происходит в тебе? Почему ты не воспринимаешь мои слова с восторгом, как я того ожидала?

…А что же происходило в душе юноши?

Лантене затруднился бы сказать.

Мы же объясним просто: у молодого человека была тонкая и деликатная натура, и ему противны были грубые средства, предложенные цыганкой.

Продолжения у этой беседы не было. Лантене уклонился от разговора, пообещав подумать над предложением Джипси.

Он и в самом деле задумался, долго говорил с Манфредом, и оба вместе решили, что не созданы быть бандитами.

Между тем их влияние в королевстве жуликов возрастало. По какой причине? — спросит читатель.

У жуликов и цыган был один культ: отвага.

И не было среди них никого отважнее Манфреда и Лантене.

Однажды должны были повесить одну распутницу. Бог весть за какую вину. Манфред и Лантене, в сопровождении нескольких храбрецов, напали на эскорт, сопровождавший несчастную к месту казни.

Такая дерзость была неслыханной. Атака была такой стремительной, такой неожиданной, что толпа, собравшаяся поглазеть на зрелище, разбежалась во все стороны. Испуганные солдаты эскорта, подумав о мятеже, принялись загонять назад разбегавшихся людей. Когда же солдаты вернулись к повозке, к которой была привязана осужденная, той и след простыл.

Однажды ночью дозор схватил двух чертенят по прозвищу Фанфар и Кокардэр, неисправимых вралей в широких шляпах с длиннющими перьями и дырявых плащах. Манфред и Лантене встретили патруль, который вел арестованных жуликов. Они набросились на солдат и орудовали шпагами так знатно, что через несколько минут Фанфар и Кокардэр были освобождены.

За двумя друзьями числилось сотни подобных поступков, совершенных то одним молодым человеком, то другим, то совместно обоими.

Подобные подвиги сильно возбуждали воображение преступников, среди которых жили Манфред и Лантене. Им можно было бросить лишь один упрек, правда, очень серьезный! Они никогда не хотели участвовать в ночных охотах за кошельками прохожих.

Закончим наш рассказ сообщением, что бродяги сделали выбор между двумя героями: предпочтение они отдавали Манфреду.

Лантене был спокойнее, рассудительнее, холоднее. Легко возбуждавшийся Манфред был задирой, драчуном, знатным выпивохой и неутомимым ухажером за прекрасным полом. У Лантене было особое выражение лица, свойственное людям, над которыми тяготеет неведомое несчастье; нельзя сказать, что он был грустен по природе, но была в нем такая беспокойная серьезность, словно он чувствовал, что где-то поблизости вызревает беда, как будто была у него некая интуиция приближающейся ужасной катастрофы. Манфред же выглядел беззаботным, а между тем он был крайне чувствителен; и чувства его поднимались до высшей точки скачкообразно…

Вполне достаточно этих видимых различий, чтобы объяснить, почему нищие предпочитали Манфреда. Среди обитателей Двора чудес не было ни одного, кто не согласился бы отдать свою жизнь за Манфреда, не было ни одной распутницы во всем воровском королевстве, которая бы тайно не вздыхала о нем. Он был настоящим королем нищих, как он сам заявлял с эдаким наивным и очаровательным бахвальством. Даже сам тюнский король Трико говорил с ним не иначе, как с особым почтением, а надо сразу же сообщить, что он с трудом выносил авторитет молодого человека.

Какими же средствами располагали оба наших героя в те времена, когда мы их встретили? Чем они жили?

О средствах Лантене ответить легко. Он стал компаньоном мэтра Этьена Доле, знаменитого печатника. В один прекрасный день, когда мальчишкам было по двенадцать лет, подростки, свободно гулявшие по парижским улицам, добрались до холма Святой Женевьевы.

Случайно они задержались перед одной лавкой.

У самого порога сидели на табуретах двое мужчин и внимательно рассматривали листы пергамента, на которых были начертаны какие-то странные знаки.

Ребятишки, привстав на цыпочки, восхищенно смотрели на эти листы.

— Что это? — спросил Манфред.

— Письмена! — ответил Лантене.

Оба мужчины обернулись и улыбнулись восторженным мальчишкам со смышлеными выражениями лиц и разумностью во взглядах. Один из этих людей, тот, что помоложе, как раз и был мэтром Этьеном Доле.

Другим мужчиной был Рабле, просматривавший оттиск толстого тома, носившего название «Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом Назье, извлекателем квинтэссенции».

Рабле стал расспрашивать парнишек, с восхищением разглядывавших оттиск. Их ответы его удивили. Доле впустил ребятишек в свою лавку и показал им гравюры, еще больше поразившие подростков.

На следующее утро ребята появились опять, «чтобы разглядывать картинки»; в последующие дни произошло то же самое. Мало-помалу знаменитый печатник привязался в парнишкам и начал учить их. Никогда и нигде ученики не слушали своего учителя с большим вниманием и обожанием. Особенно Лантене, который стал по-настоящему ученым человеком. Он начал даже придумывать какие-то новшества в зарождавшееся искусство книгопечатания.

Спешим добавить, что в немалой степени интерес к книгопечатанию возрос у Лантене по одной простой причине: у мэтра Доле была дочь.

И вот Лантене стал компаньоном печатника. Ну, а Манфред мечтал о совсем другой жизни. Ему снились битвы и слава, и он ждал только случая поучаствовать в какой-либо войне.

А пока, в ожидании, чем он занимался?

Сначала укажем, что оба друга жили вместе на улице Фруамантель в очень скромном помещении. Заработка Лантене вполне хватало на общие нужды. Но мы вынуждены добавить, что иногда Манфред довольно значительно увеличивал общий бюджет суммами странного происхождения.

Случалось, что какой-нибудь выбившийся наверх бродяга просил молодого человека преподать ему несколько фехтовальных приемов. Манфред никогда не заставлял себя долго просить.

Нам придется заявить, что при своей беспечности Манфред не видел в этом ничего дурного. Обычно он возвращался после урока с одной-двумя золотыми монетами в кармане.

Да и ему ли было судить бродяг, среди которых он вырос, которые его так любили и баловали?

Принимая эти золотые, от которых за лье веяло злодейством, Манфред, возможно, был ведом какими-то деликатными чувствами. Вероятно, он не хотел показать дарителю разницу, образовавшуюся между ними… А скорее всего он просто не задавался какими-либо размышлениями. Мораль в ту эпоху была далеко не такой «совершенной», как в наше время, где все мы чувствуем и понимаем, как плохо отбирать часть богатства у тех, у кого его слишком много. Манфред, скорее всего, этого не понимал!

Мы оставляем читателю возможность выбирать между двумя этими объяснениями и не будем продолжать свою защитительную речь.

Таково было положение Манфреда и Лантене в тот момент, когда мы познакомились с двумя героями нашего романа.

XXI. Брат Любен и брат Тибо

В тот же вечер, когда Сансак, Ла Шатеньере и Эссе разыгрывали партию в кости в корчме Девиньер, недалеко от этого заведения, в одном из домов на соседней с Лувром улочке, происходила странная сцена.

В уединенной комнате вели беседу трое мужчин. По крайней мере, говорил один из них: тот, что сидел в кресле. Двое других стояли в почтительной позе и отвечали на вопросы, задаваемые им высокомерным и повелительным тоном.

Сидевшим был не кто иной, как достойный и высокочтимый патер Игнасио Лойола, о котором в мире уже стала распространяться молва как о человеке сильном, смелом и святом. Оба стоявших мужчины были обыкновенными монахами. Одного монаха звали Тибо, другого — Любен. Они были довольно известны как в городе, так и в университете. О них даже сочинял стихи Маро.

Лойола только что закончил чтение письма, рекомендовавшего ему обоих братьев. Время от времени он окидывал монахов беглым взглядом.

— Ладно, — сказал он, покончив с чтением. — Для некоей миссии, непосредственно затрагивающей интересы церкви, мне нужны два здравомыслящих, смелых и понятливых человека. Меня уверяют, что вы обладаете такими качествами, братья мои…

— Deo gratias![18] — пробормотали оба монаха, кланяясь настолько низко, насколько им позволяли округлые животы.

Лойола поднялся и в задумчивости прошелся по комнате. Потом остановился перед монахами.

— Знаете ли вы, — вдруг спросил он, — что во славу Господа и в Его интересах разрешено лгать?

Брат Любен и брат Тибо испуганно переглянулись, словно спрашивая себя, не проверка ли это, не в ловушку ли заманивает их преподобный отец.

— Нет, досточтимый отче, мы еще не знаем об этом! — ответил на всякий случай брат Любен.

— Прекрасно! Теперь вы будете это знать. И запомните: ни одно деяние не подлежит осуждению, если оно совершается во благо церкви и во славу Господа!.. Повторяю: любое деяние, включая кражу и даже убийство…

Ошеломление монахов сменилось ужасом, а Лойола продолжал:

— Это надо знать! Всё разрешено, всё законно, всё хорошо, если ведет к торжеству Иисуса Христа и Девы Марии. Все средства хороши, если они ведут к желанной цели. Вы согласны, братья мои?..

— Согласны, досточтимый отче, — пробормотали испуганные монахи.

— Ладно! Но вы хоть понимаете?

— Пытаемся понять…

— Час близок! — выкрикнул Лойола. — Церковь под угрозой; ее догматы оспариваются; мерзкая схизма расползается… Наша Мать получила еще одну зияющую рану, еще один раз Христа бичевали, еще один раз Святая Дева заплакала кровавыми слезами.

Брат Любен и брат Тибо утвердительно покачивали головами. Лойола возбужденно ходил по площади. Лицо его, лицо опытного борца, озарял злобный огонь…

— Итак, — продолжал он, — кто мы такие? Солдаты! И ничто другое. Солдаты Христа! Солдаты Девы Марии!.. Элитные защитники, священный отряд, который будет бдеть подле монумента, возведенного святым Петром, стражники церкви. Да что я говорю! Разве должны мы ждать, пока враги нападут на нас? Нет, нет и нет!.. Иисус ждет защиты, а защита подразумевает атаку… И на этот раз мы пойдем на врагов и пробьемся через их охваченные ужасом ряды…

Оба монаха перекрестились и осторожно попятились к двери…

— Хорошо, братья мои! — внезапно сказал Лойола. — Раз уж мы создаем нашу армию, которая должна победить или умереть, то должны и поступать как солдаты, то есть применять все солдатские хитрости… Что делают солдаты на войне? Пытаются обмануть врага, заманить его в засаду. Хитрость и сила — вот две составляющих победы. Следовательно, надо применять хитрость и силу. Вы поняли?..

— Хитрость! — пробормотал Тибо.

— Сила! — запинаясь, проблеял брат Любен.

— Слушайте меня! Вы избраны для очень деликатной миссии. Вам предстоит проникнуть во вражий стан и подготовить западню, с помощью которой мы одержим великую победу…

Монахи переглянулись, причем во взглядах их явно читалось высшая степень покорности: «Ну вот, брат мой, теперь мы погибли!»

Лойола открыл шкаф и достал оттуда книгу. Это был томик небольшого формата, составленный всего из полусотни страниц. Он положил книгу на стол и открыл на титульном листе.

— Читайте! — приказал Лойола.

Тибо и Любен вместе наклонились и прочли:

«ЛОЖЬ, ФАЛЬШИВОСТЬ, БЕСПОЛЕЗНОСТЬ

ДОГМАТА О НЕПОРОЧНОМ ЗАЧАТИИ,

ДОКАЗАТЕЛЬНО ОПРОВЕРГНУТЫЕ

Мессиром КАЛЬВИНОМ.

_____________________________

Сочинение, напечатанное в Париже

по привилегии и с королевского разрешения

мэтром ЭТЬЕНОМ ДОЛЕ».

Прочитав заглавие книги, монахи вздрогнули, перекрестились и выразили жестам глубокое возмущение.

— Прочли? — спросил Лойола. — Что вы об этом думаете?

— Возмутительно! — прорычал брат Тибо.

— Святотатство! — вторил ему брат Любен.

— Какого же наказания заслуживает, по вашему мнению, автор этой чудовищной книги?

— Смерти!

— А тот, кто напечатал эту книжонку?

— Смерти!

— Да!.. Казни в публичном месте, мучительной смерти.

Лойола разоткровенничался:

— Вот какую военную машину я подготовил… Да, хитрость оправданна, когда надо нанести удар врагу!.. Я сам написал эту книгу, и я нашел, собрал доказательства… Есть же доказательства ложности догмы!.. Доказательства очевидные, доказательства, вдохновленные мне высшим духом… Да, я сам написал эту книгу! И ее напечатали в нашей тайной типографии!.. Славная хитрость… Она будет бить без промаха.

Монахи, закрыв глаза, ожидали, не без нервной дрожи, что же последует за этим откровением.

— Эта кощунственная книжонка, — продолжил Лойола громким голосом, — должна быть обнаружена там, где ей и следует находиться, чтобы ее нашли. Слушайте внимательно. Хочу говорить ясно и точно. Вы, без сомнения, знаете печатника Доле?

— Мы слышали о нем, но лично его не знаем, — сказал Любен.

— Мы никогда не видели его вблизи, — добавил Тибо.

Лойола нахмурился.

— Меня уверяли, и я считаю доказанным, что вы не раз бывали у него, и он любезно вас принимал, вы пили его вино.

Монахи дружно упали на колени.

— Смилуйтесь, досточтимый отче! — взмолился Тибо.

— Мы не знали, что этот еретик печатает подобные гадости! — оправдывался Любен.

— Встаньте! — жестко приказал Лойола.

Монахи повиновались, а Лойола, разом успокоившись, что очень удивило братьев, продолжал:

— Если вас выбрали, для того чтобы заманить в ловушку врага церкви, то причина тут одна: вы приняты в доме Доле. Вот что вам надо сделать. Вы пойдете к печатнику, и не позднее завтрашнего дня, в его дом на улице Сен-Дени. Не там ли он угощал вас своим вином?

— Виноваты! — сокрушенно пробормотали монахи.

— Хорошее хоть вино-то было? — усмехнулся Лойола.

— Сладчайшее! — подтвердили монахи.

— Всё сладкое — к лучшему; надо только удивляться воле Господней, давшей этому нечестивцу отличное вино. В конце-то концов это Господь захотел, чтобы вы, люди со вкусом, оценили по достоинству это вино. Радуйтесь, братья мои! Божественной волей вы приглашены пить этот нектар, чтобы однажды войти к еретику якобы за бутылкой вина. На самом же деле вы незаметно подложите эту книжку в стопку отпечатанных им изданий. Это понятно?..

Монахи удивленно переглянулись.

Ученый автор «Комментариев о латинском языке» и в самом деле любил отвлечься от серьезных трудов какой-нибудь хорошей попойкой в компании веселых ребят, а поэтому не надо представлять себе Доле унылым рассеянным очкариком.

Ему в это время было под сорок; это был здоровяк в полном расцвете сил, возможно, отчасти серьезный, но нисколько не пугавшийся хороших шуток, к чему его призывал Рабле, самый близкий друг печатника.

Но столь же ошибочно представлять печатного мэтра яростным борцом против церкви и ее представителей. Этьен Доле был вольнодумцем. Было совершенно очевидно, что он не верил в Бога. Вот и все, что можно сказать.

Брат Любен и брат Тибо в часы отдыха не раз получали удовольствие от его остроумных выпадов. Никогда он не вступал с ними в споры о религии, как, впрочем, и с кем бы то ни было.

Но монахи очень хорошо поняли предложение преподобного отца Игнасио Лойолы.

Собственно говоря, речь шла просто-напросто о том, чтобы отправить на костер человека, который их любезно, и даже дружески, принимал в своем доме.

Прямо скажем, что монахи были поражены. Но мы не можем утверждать, что они хотя бы на мгновение возмутились той отвратительной ролью, какую им определили. Лойола прочел на их лицах пугающую покорность.

— Итак, — повторил он, — с завтрашнего дня, братья мои, вы возвращаетесь к печатнику-еретику.

Монахи утвердительно кивнули головами.

— Он вас пригласит выпить вина… И тогда вы очень осторожно, незаметно для него, положите книгу в какую-нибудь стопку, а после сразу же уйдете под любым предлогом.

— Мы так и сделаем! — сказал брат Тибо.

— Это вам! — протянул книгу Лойола.

Брат Тибо осторожно взял ее, изображая все мыслимые гримасы отвращения, и спрятал ее под широкую сутану.

— А теперь уходите! — и Лойола повелительно вытянул руку.

XXII. Красота Мадлен Феррон

Теперь мы вернемся на некоторое время к Прекрасной Фероньерке. Читатели помнят ужасную сцену, когда Мадлен убила кинжалом своего мужа. Мы видели, как она рыла яму в уголке своего сада, ловко орудуя тяжелым заступом своими маленькими белыми ручками… Мы видели, как она бросила труп в яму. А потом, когда яма была завалена, мы видели, как она вышла из маленького дома, где пролетело столько очаровательных часов любви и где только что завершилась ужасная драма…

Последуем за Мадлен Феррон. Закутавшись в плащ, она вышла из дома любви, из дома преступления.

— Я больше не женщина, — сказала себе Мадлен, — я только лишь форма Отмщения…

И никакого воспоминания о только что убитом ею несчастном муже. Никакого нервного потрясения от сцены убийства. И даже никакого воспоминания о сцене в Монфоконе, о том, как палач тащил ее, накидывал ей петлю на шею…

Всё стерлось из ее памяти.

А хотите узнать, что сохранилось в ее сознании и усиливало от секунды к секунде ее ненависть?

Это был смех Франциска I, те раскаты хохота, который услышала она ночью в тот самый момент, когда она, в припадке безумия, высунулась из окна и закричала:

— Ко мне, мой Франсуа!

Этот смех до сих пор звучал у нее в ушах болезненным наваждением. Ужасающе ясно вспоминала она слова баллады, которую, удаляясь, пел король.

И теперь ее гнев, ее мысли об отмщении сопровождались сладкой, приятной мелодией со столь любимыми королем повторами.

Мадлен затерялась в лабиринте узких и темных улочек, соседствующих с церковью Сент-Эсташ.

Она остановилась в одном из этих проулков, на улице Трэне.

Посредине этой узкой кишки, протянувшейся вдоль стены церкви, виднелся достаточно изолированный от соседей дом, с обеих сторон его находились узкие проходы.

Домом владели, по всей видимости, горожане среднего достатка. Строение венчала щипковая крыша, а в стрельчатых окнах заметны были толстые стекла.

Кто жил в этом доме?

Одна женщина, которую звали Маладр-Прокаженная, — мы не знаем почему. Вероятно оттого, что она какое-то время находилась в лепрозории.

Возраст этой женщины не поддавался определению. Лицо ее было изъедено оспой; вокруг глаз виднелись красные полосы, на голове не осталось волос. Она прятала лысую голову под плотным чепцом. Низкорослая, с длинными скрюченными пальцами, она производила отталкивающее впечатление.

Между тем к Маладр приходили посетители.

Дом состоял из приземного этажа и двух верхних.

Когда посетителю открывали тщательно запертую дверь, он оказывался в тесном коридоре, в глубине которого виднелась ведущая наверх лестница. В середине коридора открывалась дверь налево, в питейный зал, схожий с большинством помещений в тогдашних кабаках.

Там служанки наливали посетителям ипокрас[19] и крепкие напитки. Служанки эти, едва одетые или, скорее, сильно раздетые, садились бесцеремонно на колени посетителей, обнимали их за шею и нашептывали на ухо слова, пьянящие сильнее вина.

Время от времени один из посетителей исчезал с понравившейся ему служанкой. Таков был дом мадам Маладр. И вот как раз туда постучалась Мадлен Феррон!

Хотя было уже поздно, в общем зале еще засиделись с дюжину пьяниц. Большинство из них уже напились настолько, что едва ворочали языком… Двое или трое посетителей спали, уронив головы на стол. Один свалился на пол.

На столах, среди оловянных кружек и глиняных кувшинов, виднелись отстегнутые шпаги.

В зале не слышно было песен, потому что петь здесь запрещалось.

Но разговоры в зале велись очень громкие, часто раздавались взрывы пьяного смеха. Они были не страшны, потому что толстые стекла и двери не позволяли расслышать их ночным дозорам.

Один из мужчин, вкушавший ипокрас, пьян не был. На вид ему было около тридцати лет. Он выделялся грустным лицом с крайне печальными глазами, на лице его виднелась печать какого-то неведомого страдания. Этого человека звали Дурной Жан.

Когда какая-либо из служанок, с растрепанными волосами, с обнаженными грудями, в приподнятой юбке, проходила возле него, взор Жана загорался и становился умоляющим.

— Эй, Синичка! — негромко окликнул он служанку. — Хочешь со мной?

Красотка испуганно покачала головой.

— Спасибо! — рассмеялась она. — Не хочу умереть от дурной болезни.

Жан опустил голову и конвульсивно сжал кулаки.

Тщетно протягивал он руки ко всем служанкам, вымаливая поцелуй… И все они буквально припечатывали его своими взглядами к табурету; он бледнел еще больше и посылал глухие проклятия.

Мадлен Феррон, как мы уже сказали, постучалась в дверь этого дома. И в то же самое время она накинула на голову капюшон.

Человек, исполнявший обязанности привратника, приоткрыл дверной глазок. Он удивленно присвистнул, увидев, что ночным посетителем, скрывавшим свое лицо, оказалась женщина.

— Женщина? Здесь? — удивился он. — Какое приключение! Может быть, новенькая?

И он, вместо того чтобы открыть дверь, стал подниматься по лестнице.

Пару минут спустя Прокаженная прильнула к глазку. Она чуть-чуть поколебалась, потом решилась открыть, отчаянно махнув при этом рукой. Этот жест должен был означать: «Ладно! Посмотрим, кто там?»

Мадлен Феррон вошла и спросила:

— Вы мадам Маладр?

— Да, а вы кто?

— Скажу только с глазу на глаз.

— Идемте.

Минуту спустя Мадлен оказалась в грязной на вид спальне. Мадлен хотела было возмутиться, но, подумав, почти сразу смирилась.

Издевающийся, насмешливый голос короля Франциска звучал в ее ушах. Весь его подлый поступок снова промелькнул перед ее глазами. Презрение, страх и ненависть снова убили в ней женщину, оставив существовать только «форму Отмщения».

Мадам Маладр с любопытством разглядывала ночную гостью.

— Фи! Простецкий капюшон мешает разглядеть прекрасное личико моей новой подружки! — с отвратительной усмешкой произнесла хозяйка притона.

— Какое вам дело до моего лица?

— И тем не менее, милочка, я должна его видеть, если вы хотите, чтобы мы договорились.

— О чем это вы?

— О том, что вы хотели бы остаться с нами, прелестное дитя!

Мадлен почувствовала во рту непреодолимый прикус отвращения. А Прокаженная тем временем добавила:

— Судя по тому, о чем я могу только догадываться, успех вам обеспечен.

Содрогаясь, Мадлен прошептала:

— О король!.. Я погружаюсь в бездну!.. Чувствую, как я падаю в океан грязи… Смерть, которой я так жажду, будет грязной и отвратительной… Но я увлеку тебя с собой, оболью грязью за мой позор… И моя смерть будет одновременно твоей смертью!

— Ну? — удивилась Прокаженная. — Ничего не бойтесь, дитя мое… Вы будете жить в хорошем доме… Спешу похвастаться… У нас нет ничего общего с кабаками, пользующимися дурной славой…

— Я пришла не за тем, о чем вы подумали, — резко оборвала ее Мадлен. И с горечью добавила: — Я хочу отравить свою красоту, чтобы сделать ее своим оружием!

— Так чего же вы хотите? — спросила Прокаженная.

— Сначала возьмите вот это! — ответила Мадлен.

Мадам Маладр жадно схватила мешочек, полный золота, который ей протянула странная посетительница. Мадам удивленно посмотрела на Мадлен, пытаясь разглядеть черты ее лица.

— Я покупаю ваше молчание, — продолжила Мадлен. — Видите, я плачу хорошо… Но если когда-нибудь хоть одним словом…

— Мадам, — возмутилась Прокаженная, — я буду преданна вам душой и телом. Что же до молчания… видите ли… Я очень долго живу здесь… Если бы я захотела говорить, меня давно бы повесили! Те, кто захаживал сюда: важные персоны… маркизы и принцы!.. И даже… короли!

Мадлен задрожала.

— Король! — пробормотала она.

Мадам Маладр наклонилась к гостье и прошептала:

— Если будете щедры со мной, я многое могу порассказать… Очень многое… Да, мадам, сам король приходил сюда… Он, конечно, был в костюме простого буржуа. Ему нравится такой наряд… Он придет сюда еще не раз!.. Буржуа!.. Я-то его сразу узнала.

— Король! — повторила Мадлен.

И в то время как Прокаженная, поощренная золотыми монетами, пустилась в пространный рассказ, полный недомолвок и грубых слов, Прекрасная Фероньерка, болезненно размечтавшись, повторяла одно и то же:

— Он придет сюда!

— Итак, говорите без какой-либо боязни, — закончила мадам Маладр. — Всё будет тут же забыто… Клянусь… Клянусь большим крестом Сент-Эсташа, который покровительствует моему дому.

— Послушайте меня, — вдруг сказала Мадлен. — Приблизьтесь, чтобы я могла говорить тихо… На ухо…

Сжав лоб руками, обезумевшая, унесенная приступом гнева, Мадлен говорила или, скорее, скрежетала зубами с такой яростью, что Прокаженная побледнела.

— О, мадам! Возможно ли такое! — бормотала она. — Как!.. Вы хотите…

— Хочу!

— Но это же ужасно, мадам! Подумайте о…

— Хочу!

— Когда?

— Немедленно, если возможно… Самое позднее — завтра…

— Могу и немедленно, мадам, но…

— Идет! Чего ты ждешь? — зарычала Мадлен. — Жалкая колдунья… разве ты не видишь, сколь жестокую боль причиняешь мне, продляя мою агонию!

— Подождите, мадам, — процедила Прокаженная.

Она вышла из комнаты, крикнула лакея и приказала ему:

— Вызови ко мне Дурного Жана!..

Через пару минут Дурной Жан поднялся, и мадам Маладр ввела его в комнату…

— Значит, Синичка не хочет тебя?

— Нет.

— И Сперанс не желает?

— Нет.

— И Кривая не соглашается?

— Нет.

— И ни одна из моих бесстыдниц? Все тебя боятся. Не так ли?

— Да! — в отчаянии вздохнул Дурной Жан.

— А ты хотел бы заполучить бесстыдницу?

Дурной Жан в экстазе взмахнул руками.

— А ты знаешь, что контакт с тобой наверняка убьет несчастную женщину?

— Это я очень хотел бы умереть! — проворчал Жан.

— Жди здесь!

Прокаженная поспешила в свою комнату, взяла свою посетительницу за руку и повела ее за собой.

— Мадам… в последний раз…

— Молчите!

— Вы хотите?

— Хочу!..

— Пройдите сюда!

Прекрасная Фероньерка на секунду заколебалась. Точно так замедляют шаг осужденные, когда приближаются в палачу. Потом, устремив проклинающий взгляд к далеким небесам, она резко толкнула указанную дверь и вошла в комнату…

XXIII. Одна книга стоит другой

В то же утро досточтимый отец Игнасио Лойола встречался с графом Монкларом, главным прево Парижа.

В глубине души у Монклара было что-то от инквизитора, тогда как в характере Лойолы, несомненно, были черты полицейского. К тому же оба собеседника казались во время этой встречи так хорошо понимающими друг друга.

— Этот Доле, — сказал Лойола, — это же настоящая язва для вашей прекрасной страны.

— Увы, преподобный отче, король бывает слаб!

— Да, да! Ему нравится играть в ученого, в поэта… Словно короли могут быть чем-то другим, кроме как правителями с железной рукой, которую Бог наложил на народы! А народы, дорогой мой месье де Монклар, заражены странной тенденцией к мятежности, к бунтам против наших священных властей. Короли должны быть нашей движущей силой… Иначе… мы сами сокрушим королей!

— Этот печатник, — продолжал Лойола, — более других продолжает распространять это проклятое искусство книгопечатания. Начать надо с того, что мы убьем всех печатников!

— Доле очень осторожен, преподобный отец.

— Знаю, господин главный прево. Но в нас не дремлет разум Господний, он подсказывает нам военные хитрости, в результате которых печатник должен погибнуть. Необходимо, чтобы Доле умер. Но необходимо также, чтобы его смерть стала примером для Франции.

— Жду ваших приказаний.

— Назначаю рандеву в частном доме печатника. Приходите туда с усиленным эскортом. Когда вы увидите, как из дома выходят монахи, которых зовут брат Тибо и брат Любен…

— Знаю таких…

— Тогда настанет час. Именем короля входите к Доле. Обыщите все полки его библиотеки. Там вы найдете осужденную книгу, в которой тайна Непорочного зачатия низко и трусливо отрицается…

— Ужасно! — процедил Монклар.

— Необходимо, чтобы эту книгу нашли на глазах многочисленных свидетелей.

— Так и сделаем…

— Как только вы найдете книгу, хватайте печатника и ведите в тюрьму. Упрячьте его в солидный каменный мешок. Об остальном я позабочусь. Ступайте, господин главный прево… Поторопитесь… Брат Тибо и брат Любен вот-вот начнут действовать.

Монклар низко поклонился.

— Осмелюсь вас просить об одной милости, — сказал Монклар.

— Она будет вам уделена… Говорите!

— Уже много-много лет я страдаю, точнее — мое сердце страдает… У меня есть сын… Его украли и наверняка убили… его мать… женщина, которую я обожал… умерла от горя… Эти события не покидают моего сознания…

Главного прево, склонившегося перед монахом, сотрясли рыдания…

— Преподобный отче, такие страдания не может излечить даже время… Я подумал…

— Говорите, не бойтесь, — подбодрил его Лойола.

— Хорошо! Смелость моя, без сомнения, велика… но я подумал, что благословение святого отца, если оно будет мне дано, несколько облегчит мою душу…

— Безусловно! Заканчивайте…

— И вот я осмеливаюсь просить вас о ходатайстве перед его святейшеством во время вашего будущего визита в Рим, чтобы понтифик оказал мне великую милость, о которой я униженно прошу.

Лойола ненадолго задумался. Он изучал взглядом Монклара.

«В этом человеке есть сила, — потому что у него есть вера…»

Тогда он поднялся и вытянулся во весь свой высокий рост.

— На колени, граф! — торжественно провозгласил он.

Главный прево упал на колени.

А монах продолжал:

— Я прибыл из Ватикана с двумя благословениями от понтифика. Одно предназначено королю Франции; оно уже дано. Другое предназначено для его величества Карла… Граф де Монклар, сегодня вы полезнее церкви, чем император… Император подождет!

Монклар с трепетом склонил голову, а Лойола в это время поднял правую руку и произнес от имени папы благословение Святейшего престола.

Час спустя главный прево занял пост у дома Доле. Все подходы к жилищу находились под наблюдением. Эскорт схоронился в соседнем доме.

Ждать пришлось недолго. Прошло всего десять минут, после того как Монклар закончил подготовку мышеловки, а брат Тибо и брат Любен уже перешагнули порог дома печатника. Главный прево немедленно подал сигнал.

Улица заполнилась солдатами. Все подходы к дому Доле были заняты ими, что вызвало немалое удивление прохожих. Главный прево вошел в дом, за ним последовали солдаты.

— Именем короля, — распорядился Монклар, — приказываю обыскать весь дом и собрать все находящиеся в нем книги, рукописи и печатные оттиски, какие только будут обнаружены!

А теперь расскажем, как брат Любен и брат Тибо выполнили свою миссию. Выйдя из дома, где страшный Лойола дал им проклятую книгу, монахи заторопились. Им хотелось поскорее удалиться от того места, где находился пугавший их грозный соратник.

На улицах было темно, не горел ни один фонарь. На душе у монахов было неспокойно, и совсем не от страха, хотя в подобное время они, разумеется, предпочли бы находиться в своих постелях.

Около шести часов вечера их вызвал к себе настоятель и вручил письмо. Его надо было срочно доставить по указанному адресу, а потом внимательно выслушать всё, что скажет адресат письма. Настоятель добавил, что братьям разрешается вернуться в обитель, когда они захотят.

Монастырь братьев Любена и Тибо находился в окрестностях Бастилии, недалеко от особняка главного прево.

— Что вы думаете о преподобном отце, брат Любен?

— Я полагаю, брат Тибо, что он умеет говорить с людьми так, что у них холодеет спина… А вы?

— А во мне, брат Любен, его красноречие пробудило аппетит. Мне кажется, что я не ел уже три дня.

— Смилуйтесь! — закричал вдруг брат Любен. — Вы ничего не видите в глубине этого закоулка?

Монахи, дрожа, остановились. Потом, обнявшись за плечи, острожно приблизились к подозрительному месту и, озираясь, пересекли его. В темном месте никого не оказалось.

— Я же знал это! — торжествовал Тибо. — Пойдем дальше.

И брат Тибо первым продолжил путь.

— Ай! — вскрикнул брат Любен. — Что вы делаете, брат мой?

— Но вы же видите… Тороплюсь вернуться в монастырь.

— Вы ошибаетесь, брат мой. Вы решили пойти по улице Сен-Дени, а надо свернуть вон туда…

— Улица Сен-Дени? Вы в этом уверены?

— Если меня не обманывает зрение, то наша дорога — вон там.

— И в самом деле, — вздохнул Тибо. — А скажите-ка мне, брат, не на улице ли Сен-Дени находится прелестная корчма Девиньер?

— Верно! — ответил Любен.

— Вы ее знаете, брат мой?

— Немножко… я как-то зашел туда однажды…

— Вот и я однажды…

И как раз в этот момент монахи остановились… Прямо перед ними находилась корчма Девиньер.

— Не понимаю, как это получилось, — задумался брат Тибо.

— Мы, похоже, совсем заблудились.

— Совершенно очевидно! Пошли обратно.

— Пошли, брат мой.

Переговариваясь таким образом, брат Любен и брат Тибо переступили порог корчмы, а мгновение спустя уже уселись у стола.

Между тем появление монахов в общем зале вызвало некоторое движение среди солдат и школяров. Расплывшаяся в улыбке мадам Грегуар приблизилась к достойным посетителям и поинтересовалась, что они желают выпить.

— Сначала поесть, мадам Грегуар. Мы очень голодны.

— А потом выпить, потому что жажда нас совершенно измучила.

Монахам немедленно предложили меню: омлет с ветчиной, пирог с начинкой, цыпленок и несколько бутылок анжуйского вина.

Брат Любен и брат Тибо набросились на еду со свойственными им куражом и горячностью.

А за ближним к монахам столом двое посетителей занимались опустошением большого кувшина с вином. Эти двое мужчин громко кричали, размахивали руками и принимали геройские позы.

Между тем брат Любен и брат Тибо начали свою трапезу под благожелательным взглядом как всегда любезной мадам Грегуар, они не обращали никакого внимания на двух оборванцев, пивших рядом с ними. А соседи и в самом деле казались обычными бродягами.

Но что бы сказали, что бы подумали монахи, если бы услышали разговор своих соседей, тихую беседу, прерывавшуюся громкими выкриками.

— Граф де Кокардэр! — сказал один.

— Маркиз Фанфар?..

— Как вам нравится это вино? (Видишь монахов возле нас?)

— Я полагаю, дорогой мой маркиз, что наша милейшая мадам Грегуар решила нас побаловать. (Да, вижу их, черт возьми! Наверняка нам их послал дьявол!)

— Ставлю вам еще один кувшин за бириби[20], граф де Кокардэр!

Видимо, партнеры по застолью владели тугими кошельками.

— Мадам Грегуар! Партию бириби!

Игру принесли, партия началась.

— Маркиз, я собираюсь побить вас. Держитесь!.. Ваш ход, маркиз!

Судя по божественному ужину, который они заказали, плуты были богатыми.

— Ничего, дорогой мой! Сегодня я в ударе и побью вас!

И в это мгновение оба монаха пронзительно закричали.

— Крыса! — заорал брат Тибо.

— Приспешница Люцифера! — вторил ему брат Любен.

— Она укусила меня за ногу!

— Она сожрет мои внутренности!

Грегуар с женой, слуги и многие посетители устремились к монахам. А те вскочили, намереваясь прогнать животное, которое в течение минуты исподтишка атаковало их.

Во всеобщей суматохе кто-то опрокинул стол, посуда, бутылки, еда — всё с грохотом полетело на пол. И тогда заметили, что монашеские сутаны пришиты одна к другой. И в тот самый момент, когда монахи вскочили, их сшитые сутаны подняли и опрокинули стол.

— Колдовство! Порча! — стонали братья.

И тогда увидели, как из-под стола выползает на четвереньках Ландри Ламповое Донышко, сын мэтра Грегуара.

— Негодный мальчишка! — заревел Грегуар. — Тебя ждет хорошая порка!

Но мальчишка вскочил на ноги и исчез в закоулках кухни, успев на прощанье скорчить несколько злобных рож.

— Так обходиться с духовенством! — ворчал мэтр Грегуар, в то время как его жена поспешила с помощью ножниц разъединить одежду монахов.

Порядок был восстановлен. Брат Тибо и брат Любен вернулись к своей трапезе.

Во время этого переполоха граф де Кокардэр и маркиз Фанфар незаметно добрались до двери и улизнули, позабыв заплатить.

— А этот Ландри — настоящий чертенок! — сказал брат Тибо.

— Только хороший пузырь сомюрского мог бы избавить меня от подобного возбуждения, — заметил брат Любен.

Немедленно была затребована бутылка сомюрского. Как только она появилась на столе, монахи опорожнили ее.

— Но это не всё, братишка! — проговорил брат Тибо. — А что мы скажем отцу-настоятелю?

— Ба! А разве мы не выполняем важную миссию? Мы скажем, что встретили врагов и вынуждены были отбиваться…

— Но это будет ложью, брат Любен.

— Да, ложью, брат Тибо… Но чему учил нас преподобный отец Лойола? Лгать разрешено, когда дело касается интересов церкви…

— Тем не менее…

— Дерзайте, брат Тибо, дерзайте! Не смейте противоречить авторитету почтеннейшего Лойолы, светоча нашей церкви!

— Господу это не понравится, отец Любен!

— А если мы солжем преподобному отцу-настоятелю, разве это не случится в интересах церкви? В сущности, кто мы такие в настоящий момент? Двое солдат церкви… Наказать нас — все равно что наказать саму церковь! Следовательно, избежав наказания с помощью благостной лжи, мы освобождаем от наказания церковь. К тому же мы уберегаем от смертного греха отца-настоятеля, который, наказывая нас, поразил бы церковь!

— Вашими устами да мед бы пить, братишка Любен! — воскликнул Тибо, пришедший в восторг от столь прозрачной аргументации, а чтобы не отставать от собрата, он отважно продолжил:

— Добавлю, брат Любен, что преподобный Лойола объявил нас солдатами… А что делают солдаты? Особенно во время войн и походов, в каковом мы и пребываем? Они должны хорошенько…

— Есть еще обильнее!

— Чтобы быть в полном здравии и силе, брат Любен!

— Ибо как атаковать неприятеля без сил?..

Оба монаха, как истинные солдаты, встали с воинственным видом и направились к выходу. Корчма была пустой.

— Ужин вам обойдется в одно экю, один ливр и восемь денье, — со своей обычной очаровательной улыбкой подошел к ним мэтр Грегуар.

— Benedicat vos Dominus![21] — ответили монахи и простерли над внезапно склонившимся Грегуаром угрожающие десницы.

— Цыпленок прямо со сковородки! — бормотал несчастный трактирщик.

— Benedicat! — повторили громче монахи.

— Омлет с ломтиками сала, блюдо, достойное королевского желудка, — жалобно продолжал Грегуар.

— Benedicat! Benedicat! — почти орали монахи.

И в тот же самый момент они открыли дверь и растворились в уличной темноте.

— Катитесь вы к черту со своими благословениями! — в бешенстве прорычал Грегуар. — Мне придется скоро закрыть корчму, если подобные сюрпризы будут часто повторяться!..

А брат Тибо и брат Любен, оказавшись на улице, шли, если воспользоваться выражением мэтра Рабле, раскачивая головами и давая волю своим баритонам…

— Подайте, ради бога! — совсем рядом послышались грубые голоса.

Перед испуганными монахами из тени выросли две фигуры.

— Что вам надо, господа? — заикаясь, спросил брат Тибо.

— Денег!..

— Смилуйтесь! Наша мошна пуста…

— С пустой мошной не ужинают по-королевски у Грегуара!

И тут монахи узнали двоих скверного вида мужчин, выпивавших рядом с ними в корчме Девиньер.

— Господа! — дрожащим голосом вскрикнул брат Любен. — Мы монахи, мы дали обет бедности…

— Деньги! Или вы отправитесь на небо!

Блеснули острия двух шпаг, что окончательно привело монахов в ужас. Они упали на колени, а Кокардэр и Фанфар начали их обыскивать.

— Пусто! — злобно крикнул Фанфар, закончив обыск Любена, сопроводив свое восклицание обильным потоком самых страшных ругательств.

— Ничего! — вторил ему Какардэр, обшаривавший брата Тибо. — Если не считать дрянной книжонки, верно, молитвенника.

— Книга! — застонал брат Тибо. — Проклятая книга!

— В конце концов, ее можно будет продать в какую-нибудь университетскую лавчонку, — продолжал Кокардэр. — Пошли вон, братья! Прочь! Мы, в сущности, добрые черти и не желаем смерти грешниками.

— Мы вовсе не грешники, — возразил несколько осмелевший брат Тибо.

— Конечно! Вы грешите только тогда, когда у вас нет ни полушки. Ступайте с миром, но не впадайте больше в один и тот же грех…

— Господа! Господа! Верните книгу! — вскрикнул в отчаянии Тибо.

Взрыв смеха был ему ответом, и бандитский смех прозвучал в его ушах демонически. Грабители растворились в темноте.

— Мы погибли! — прошептал брат Любен.

— Что скажет преподобный Лойола?

— Эх, брат Тибо! Это ваше гурманство стало причиной несчастья! Это вы затянули меня в корчму…

— Но дверь-то открыли вы, брат Любен. Я же хотел пройти мимо, насладившись одним запахом жаркого.

Таким вот манером, то обмениваясь взаимными обвинениями, то примиряясь, монахи направлялись широким шагом в сторону своего монастыря.

— А! Так о чем я думаю! — вдруг ударил себя по лбу брат Тибо. — Что нам поручили?.. Подложить книгу мэтру печатнику Доле…

— Ни больше, ни меньше, — подтвердил брат Любен.

— Хорошо! Мы подложим молитвенник… хороший, совершенно новый молитвенник с картинками…

— Отличная идея, брат Тибо.

— Одна книга вместо другой, брат Любен!

— А так как у нас есть приказ лгать…

— Мы солжем, сказав, что подложили книгу.

— И это еще будет полуложь.

— Что с избытком позволит нам использовать вторую половину лжи.

Вот такую знаменательную беседу вели между собой брат Любен и брат Тибо по дороге в свою обитель…

Обыск, проведенный на следующий день у Этьена Доле, не дал результата. У печатника нашли оттиски страниц капитального труда мэтра Франсуа Рабле и переводы сочинений Цицерона, нашли книгу, озаглавленную «Подвиги Франциска Валуа, короля Франции», нашли «Рассуждения о латинском языке», также новехонький молитвенник в чистом переплете, но не нашли подсудной книги, в которой подвергается сомнению догма о Непорочном зачатии.

Лойола долго допрашивал брата Любена и брата Тибо, но монахи клялись, что старательно выполнили задание.

Очевидно, они говорили правду; с другой стороны, их видели выходящими от печатника в условленный час, из чего Лойола заключил, что Доле заметил эту книгу и вовремя избавился от нее.

Монахов больше не беспокоили, и они восхищались успехом своего обмана. Этьен Доле избежал ареста. Но Лойола увидел в этом происшествии лишнее доказательство адской хитрости Этьена Доле.

И тогда человек, назвавший себя Рыцарем Пресвятой Девы, поднял взор к картине, изображавшей мистическую Деву.

Эту доску нельзя было назвать творением мастера, нельзя было отнести к шедеврам эпохи, изобиловавшей гениями. Речь идет о наивной миниатюре какого-то испанского монаха.

Пресвятая Дева была изображена стоящей на шаре, который символизировал Вселенную. Босыми ногами Она попирала змею, поднявшую голову в тщетной попытке укусить Богородицу. Царская корона венчала голову Девы. Богоматерь была напряженной и чопорной в Своем шелковом платье со складками. Было что-то вызывающее в Ее глазах и сложенных в жесткую улыбку губах.

— О Царица! — тихо проговорил Лойола. — Царица победы! Царица триумфа! В самом имени Твоем и в имени Твоего Сына нам дана победа, и мы будем править миром так, словно им правишь Ты! Символ могущества! Твой Сын Иисус должен быть Господином, орден иезуитов, орден Иисуса должен торжествовать! Что такое народы? Кто такие князья? Кто такие короли? Слуги… Наши слуги!

Взгляд Лойолы стал угрожающим. Глаза его засверкали.

— Доле перевел Платона! — продолжал он. — И в его переводе содержится вот такая кощунственная, бесстыдная и циничная фраза: «После смерти ты превращаешься в ничто!»

Он умолк на несколько мгновений.

Глаза его закрылись, и он продолжил:

— Какой ужас! Стать ничем после смерти! Спуститься в головокружительную бездну небытия! Обратиться в ничто! Как! Я чувствую в себе столько сил, что способен поднять мир! Я вижу, что возвышаюсь над человечеством, словно пики Маладетты[22] над плоской равниной! Перевозчик с могучими руками, я мог бы диктовать новый курс кораблю Вселенной! И все это обратится в конечную пыль! Прах моего лакея, прах последней деревенщины, последнего мужлана, сгорбившегося над плугом, будет похож на прах Игнасио Лойолы! Да! Да!.. Я это хорошо знаю… Memento, homo, quia pulvis es…[23] Верно ведь, что человеческое стадо надо содержать в покорности… И правильно, что предводители этого стада должны возвышаться над ним своею гордостью… Гордость — это украшение гения…

И еще долго монах размышлял.

А заключение его раздумий было все тем же:

— Доле должен умереть!

XXIV. Маленькая герцогиня

Прошло восемь дней с той праздничной ночи, когда толпа оборванцев ворвалась в Лувр. Восемь дней! А Трибуле все еще не бросили в каменный мешок Консьержери или Бастилии. Трибуле все еще находился в Лувре.

Что же перевернулось в мыслях Франциска I?

Неужели его примитивную и грубоватую душу воина тронули добрые порывы великодушия?

Возможно, еще помнилась сцена, когда Жилет, приблизившись к потерявшему голову Трибуле, взяла шута за руку и перед всеми выкрикнула:

— Вот мой отец!

— Ну-ка уберите этого плута! — приказал в ответ Франциск.

Жилет не сделала ни одного движения, чтобы воспрепятствовать аресту человека, которого она считала своим настоящим отцом.

На следующее утро Форанциск вызвал месье де Монтгомери, нового капитана королевской стражи.

Месье де Бервьё, получив приказ арестовать собственного сына, виновного в том, что не смог задержать у дверей дворца могучий поток оборванцев, предпочел свести счеты с жизнью. Было ясно, что суд над ним может закончиться только смертным приговором или же, по меньшей мере, пожизненным заключением.

Что же касается Бервьё-сына, то в тот самый момент, когда его хотели арестовать, он исчез. Его искали, но тщетно.

Нам, возможно, удастся найти след этого молодого человека, который при известии о смерти отца, потеряв голову, с разрывающимся от боли сердцем, бежал, перебирая в уме возможности мести.

Итак, король призвал месье де Монтгомери и прежде всего спросил его:

— Месье, теперь вы стали капитаном моей стражи. Что вы будете делать на месте Бервьё?

— Сир, колебаться я не стал бы. Семьи не существует, когда приказывает король. Я бы арестовал своего сына!

Король хранил молчание. Презрительная складка у губ короля обеспокоила придворного.

— Месье де Бервьё, — наконец проговорил король, — действовал как настоящий рыцарь. Отвага его, проявленная в данном случае, достойна пера Плутарха.

— Сир! — пробормотал Монтгомери.

— Он стоял перед выбором: либо перестать повиноваться королю, либо послать сына на эшафот. Бервьё предпочел уйти из жизни… У него было большое сердце…

Пристыженный Монтгомери опустил голову.

— Но вы, месье, — закончил король, — вы, возможно, еще более великодушны. Вы бы арестовали своего сына. Ваши слова, только что сказанные, можно назвать принадлежащими настоящему капитану… Если король отдает приказ, семьи больше не существует. Это очень хорошо, месье!

— Сир, — сказал сиявший от удовольствия Монтгомери, — единственным смыслом своей жизни я считаю преданность королю.

— Рассчитываю на вашу преданность, месье де Монтгомери. Вы хороший солдат, я доволен вами.

— Сир, абсолютное повиновение — наш первейший долг.

— Удвойте число стражников у каждого входа во дворец. Замените алебардщиков аркебузирами. Пусть при первом намеке на мятеж они открывают огонь. Безо всякой жалости, месье!

— Будьте спокойны, сир. Я отвечаю за безопасность Вашего Величества… Я уже разместил две пушки на большом дворе. Люди на улицах видят их заряженные жерла. Это производит хорошее впечатление…

— Вижу, что могу рассчитывать на вас, месье! Идите, месье… Ваша бдительность будет вознаграждена…

Монтгомери низко поклонился.

— Кстати, — заметил король, когда капитан уже удалялся, — вы схватите Трибуле, моего шута, и отведете его в Консьержери.

В этот момент занавеска у двери отдернулась и в кабинет вошла Жилет. Король поспешно вскочил на ноги. Он взял Жилет за руку и галантно провел ее к креслу. Надо сказать, что король никогда не отказывался от галантных манер, когда имел дело с женщинами.

— Жилет, — страстно проговорил он, — вы нашли меня по своей доброй воле… Это был момент, когда тихой радостью наполнилось мое отцовское сердце.

Король сделал ударение на слове «отцовское». И, возможно, сделал это вполне искренне.

Но в звуках голоса, достигавших ее ушей, Жилет уловила, или ей показалось, что уловила, все тот же тон соблазнителя, с которым король обращался к ней в ее маленьком домике в Трагуар.

Она отказалась сесть и, испугавшись, попыталась удалиться. Раздосадованный, король откинулся на спинку своего любимого большого кресла и молча разглядывал девушку.

— Сир, — сказала тогда Жилет, — после долгих сомнений решилась я на этот поступок…

«О, как она прекрасна! — признавался самому себе Франциск, лицо его раскраснелось. — И это моя дочь! А! Это же сумасшедшая так говорила! А правду ли она сказала?»

Молнией сверкнула эта мысль в его голове… Жилет может оказаться не его дочерью!.. Сердце его учащенно забилось, и в глазах появился сладострастный огонек.

— Говорите, Жилет! — разрешил он.

— Сир, — сказала девушка, — я пришла просить вас помиловать моего отца!

— Помиловать шута! Помиловать Трибуле! Никогда! Просите чего угодно, только не этого!

— Сир… этой ночью я так испугалась, когда услышала ваш приказ об аресте моего отца…

— Одно и то же слово в ваших устах, Жилет! — жестко сказал Франциск. — Берегитесь: оно может принести несчастье шуту! Вы оскорбляете меня, Жилет, называя этим словом столь ничтожное существо в моем присутствии… В присутствии вашего отца! Вспомните, что вы герцогиня Фонтенбло, дочь короля Франции!

Мучительно восприняла эту тираду бедная девушка. Но смелость этого ребенка была удивительной.

— Сир, этот шут был милостив ко мне, — с горечью ответила девушка. — Я вовсе не королевская дочь и меньше всего хочу ею стать. Того, кого вы назвали жалким существом, не страшась разбить мне сердце, я называю своим отцом, и он им останется до конца моей жизни!

— Чего же вы хотите?.. Говорите!

— Только что, входя сюда, я услышала ваш приказ о его переводе в Консьержери… Сир, умоляю вас отменить этот варварский приказ… Что плохого сделал вам этот человек, такой добрый, такой скромный и такой великий в своем унижении?.. Он не совершил никакого преступления, кроме того, что в один прекрасный день встретил меня, совершенно одинокую, покинутую всеми… даже теми, кто дал мне жизнь… Он согрел меня своей любовью… поддержал меня… спас от еще большой нищеты… Вот и все его преступление, сир!.. А раз уж вы решили объявить о своем отцовстве, о котором так долго забывали, то не должны ли вы полюбить Флёриаля за то, что он так любил меня?..

При этих словах король почувствовал, как в сердце его разгорается любовное пламя.

«О!.. Если бы Маржантина солгала!.. Если бы Жилет не могла быть моей дочерью!..»

А в глубине души он уже сознавал, что инцест его мало пугает и ему позволено утолить свою страсть. Он встал и сжал руку девушки.

— Дитя, — едва слышно, взволнованно проговорил он, — неужели ты не понимаешь, что я ненавижу этого шута за то, что ты его любишь!.. Я, король Франции, унизился до ревности к своему шуту!.. Я завидую его погремушке и бубенцам, потому что ты на них смотришь с нежностью, в то время как для меня ты оставляешь только строгие взгляды!.. А я ведь ревнив, Жилет… Ревнив! Понимаешь ты это?

Король забылся, потерял голову. Он позабыл и свою королевское достоинство, и видимость галантности, и манеры доблестного рыцаря, которые он так любил демонстрировать.

— Ревнив к Трибуле! — прорычал он, тогда как испуганная Жилет тщетно пыталась освободиться. — И если бы был только он один!.. Но ведь есть еще и другой!.. Другой!.. Нищий бродяга, полное ничтожество, и ты его тоже любишь! И это стало для меня настоящей пыткой! Ну, о чем же ты думала, когда выбирала в отцы Трибуле, а в любовники — Манфреда! И при этом ты сказала, что не можешь быть королевской дочерью!..

— Ах! Вы мне делаете больно! — вскрикнула Жилет.

Король и в самом деле сильно сдавил ее запястье.

Франциск уже ничего не слышал; разгоряченный, пришедший в неистовство, он продолжал:

— Но я тоже тебя люблю!.. Какими чарами ты меня околдовала?.. Я люблю тебя, несмотря на презрение, которое читаю в дорогом для меня взгляде!.. Мне нравится даже тот ужас, которым ты сейчас объята! Люблю тебя! И хочу, чтобы ты тоже меня любила!

— Но это же омерзительно! Это чудовищно!

— Да! Я вижу, как надо тебя любить, чтобы превратиться в твоих глазах в монстра!..

— О, но вы же подлец!.. Ко мне!.. Ко мне!..

— Я хочу, чтобы ты меня любила! За такую цену я помилую Манфреда! За такую цену я помилую и Трибуле!

— Ценой моей жизни, но не ценой моего бесчестья, сир! — закричала Жилет.

И отчаянным рывком девушка освободилась от захвата, отпрыгнула назад, а мгновение спустя король увидел ее прижавшейся к окну, дрожащей и выставившей вперед кинжал.

— Что я наделал! — пробормотал он.

— Что вы наделали, сир? Вы вырыли пропасть между мной и собой, и эта пропасть никогда не заполнится…

— Жилет!..

— Сир! Я пришла просить вас помиловать моего отца…

— Никогда! — прорычал король; исступление бешенства сменилось у него исступлением страсти.

— Я требую милосердия! — повелительным тоном сказала Жилет, и тон ее остановил короля:

— Королевская дочь! — злобно вырвалось у него.

— Сир, — с жаром продолжала Жилет, — вызовите своего капитана и отмените приказ, только что вами отданный. Или я убью себя здесь, прямо перед вами, клянусь своей дочерней привязанностью!

Король посмотрел на Жилет. Он убедился в ее решимости. Он вообще легко и быстро менял выражение своего лица, отчего почти невозможно было проследить за сменой его мыслей. Внезапно королевское лицо просияло, и монарх весело воскликнул:

— Боже мой, моя дорогая герцогиня!.. Не надо стольких слов, таких ужасных жестов… Ваши желания всегда будут приказами для меня… Разве отец может в чем-либо отказать своему ребенку?..

— Месье де Монтгомери! — громко крикнул он.

На призыв вышел Басиньяк. Он кивнул головой и исчез. Жилет и король удивленно переглянулись.

— Уберите клинок на место, — серьезно сказал Франциск. — Гарантией вам будет мое слово.

В тот же момент вошел капитан стражников.

— Месье де Монтгомери, — спросил король, — где сейчас находится Трибуле?

— Во дворе, сир! Восемь стражников готовы отвести его в Консьержери согласно приказу вашего величества…

— Мадам герцогиня де Фонтенбло оказала честь этому негодяю и заинтересовалась им… На этот раз он отделается только страхом… Трибуле свободен, месье. Идите!

— Позовите мадам де Сент-Альбан, — отдал очередное приказание король.

Первая фрейлина герцогини де Фонтенбло все еще находилась под влиянием того, что она называла умопомрачением маленькой герцогини.

— Мадам де Сент-Альбан, проводите герцогиню в ее апартаменты и, — прибавил король, подчеркивая свою мысль особым тоном, — хорошенько смотрите за ней… Полагаю, что ее здоровье требует самого тщательного наблюдения.

После этого король протянул руку Жилет. Она вложила два пальца в его кулак. Король довел девушку до дверей кабинета, там он поцеловал ей руку, сказав при этом:

— Прощайте, герцогиня… Всегда буду счастлив удовлетворять ваши желания.

— Прощайте, сир! — многозначительно ответила Жилет.

XXV. Трибуле

Всё затихло в погрузившемся в темноту Лувре. На колокольне Сен-Жермен л’Оксеруа только что пробило одиннадцать часов.

Две тени двигались по темному коридору. Эти двое шли медленно, то и дело останавливаясь из предосторожности.

Они проникли в слабо освещенную комнату и переглянулись при свете защищенной экраном свечи.

Одним из ночных посетителей был Трибуле; другим, точнее, другой, — Жанна де Круазий, фрейлина герцогини де Фонтенбло.

Комната, в которую они вошли, представляла собой прихожую в покоях герцогини де Фонтенбло.

— Она ждет вас, — тихо произнесла Жанна де Круазий. — Ах, месье, уж и не знаю, какой опасности я подвергаюсь!.. Но я не могу видеть ее такой печальной… Мое собственное сердце разрывается от страданий…

Трибуле понимающе кивнул головой. Он был неузнаваем. За восемь дней он полностью изменился. Сардоническая складка у рта исчезла. Взгляд выражал безмерное беспокойство существа, спрашивающего себя, какое еще несчастье обрушится на него.

— Придется подождать до полуночи! — сказала фрейлина. — В полночь все основательно отключаются… Вот эта дверь должна быть заперта. Ключ от двери хранится у меня.

— Бедная Жилет! — вздохнул Трибуле. — Живет как пленница.

— Это было бы еще не так страшно, если бы не было мадам де Сент-Альбан.

— Мадам де Сент-Альбан!.. Эта беззубая мартышка, которая никак не смирится со своим почтенным возрастом и смертельно ненавидит любую женщину моложе пятидесяти лет.

Он сел, обхватил голову руками и прошептал:

— Мне кажется, что полночь сегодня так и не наступит.

Мадам де Круазий, очаровательная восемнадцатилетняя брюнетка, сочувственно посмотрела на шута.

— Но, — продолжал Трибуле, — как вы сумели в такой степени заинтересоваться судьбой несчастного ребенка, что поставили себя под удар, выполнив столь опасное предприятие?

— Скажу вам об этом, месье… Причина в том, что я и сама страдала…

— Вы страдали!.. Стало быть, в этом мире страдают только добрые люди, тогда как злые торжествуют!.. О, если бы я мог, мадемуазель, то отдал бы десять лет жизни, чтобы ваши прекрасные глаза больше никогда не печалились! Но нельзя ли узнать о ваших делах подробнее?

— Увы, месье! Все очень просто… Я была невестой Люка де Бервьё…

— Бедное дитя!.. Бедные дети!..

Жанна де Круазий прикрыла глаза руками, стараясь скрыть набежавшие слезы.

В этот момент на ближайшей колокольне пробило полночь.

— Тише! — предупредила фрейлина и погасила свечу.

Потом Жанна де Круазий взяла Трибуле за руку и сказала:

— Идемте!

Они прошли две совершенно темные комнаты.

Наконец девушка открыла какую-то дверь.

И тогда ошеломленный Трибуле увидел в освещенном помещении Жилет. Одетая в белое, она стояла перед горящей свечой, пламя которой обрисовывало очертания ее головы лучистым ореолом.

— Дочь моя!.. Дитя мое дорогое! — бормотал он.

— Отец! — произнесла Жилет, вкладывая в это слово больше кротости и нежности, а также больше твердости, словно для того, чтобы показать, что ничего в их отношениях не изменилось.

Мгновение спустя Трибуле сел, Жилет устроилась у него на коленях, а девичьи руки обвили шею шута.

— Как я рад тебя видеть! — повторял Трибуле, охватив ладонями голову девушки. — О, я даже не мечтал об этом!.. Ты со мной!.. Такая красивая… как всегда… С улыбкой, приводящей меня в восторг… Побледнела, похудела… Скажи, ты страдала… от разлуки со своим старым отцом?.. Ты плакала… плакала из-за меня!..

Жилет покраснела:

— Папа!..

— Да, да… Называй меня так!.. Скажи мне еще раз, что я твой отец!.. Может ли быть что-нибудь прекраснее!.. Мое дитя узнало, что она королевская дочка… А меня, шута, называет своим отцом!.. Вот так!.. Какими заслугами я получил такое счастье?

— Бедный папочка!.. Вы же такой добрый!

— Да, но никто не сказал тебе, что я и Трибуле — одно и то же лицо, что тот всеми ненавидимый человек и есть я, что этот злой горбун, это бесформенное существо, злого языка которого все боялись, и есть твой отец!.. Ты не догадывалась, что этот всеми проклинаемый, оплеванный шут, вечно падкий на едкие эпиграммы, это и есть я!..

— Папа, я всегда видела вас таким добрым!

— Добрым я был для тебя, но для других — злым! Но послушай… У меня тоже есть извинения! Ты не знаешь, сколь ужасно это ремесло шута… Ты не знакома с подлостью людей, ты не знаешь, сколько раз прокалывали кинжалами мое сердце в ответ на мои булавочные уколы…

— Отец, зачем мне нужно было знать все это…

— Это чудовищное ремесло!.. А ты не желаешь ничего знать о нем!.. О, как я страдал, как я боялся!

— И всё из-за меня! Ради моего воспитания, ради того, чтобы сделать бедную, покинутую сироту всеми уважаемой горожанкой!

— Мое ремесло, мое гнусное и подлое ремесло, Жилет, я исполнял с удовольствием, потому что оно позволяло мне сделать тебя счастливой, потому что каждая проглоченная мною обида, каждый позор моей души щедро оплачивались, что позволяло мне удовлетворить один из твоих капризов… Но если я страдал и дрожал, жил в постоянном страхе, то это, Жилет, потому, что боялся одного: как бы ты не узнала во мне Трибуле!.. Знаешь, эта мысль меня убивала… Теперь с этим покончено, потому что ты мне улыбнулась, мое сладкое сокровище!.. О, дай моему бедному сердцу вздохнуть свободно… Приходя домой, я проводил часа два перед зеркалом, пытался расправить плечи, скрыть на лице маску насмешки, какую наложили на него мои выходки… И все же на улице мне казалось, что каждый встречный готов крикнуть: «Вот он, Трибуле, наделенный языком змеи!»

Жилет еще крепче сжала в объятиях Трибуле.

— А помнишь тот день, когда Марселина говорила мне и тебе о Трибуле?.. Она утверждала, что видела его!.. А потом еще прибавила: «Он такой же горбатый, как месье!» Помнишь?.. Я тогда отвернулся… На глаза набежали слезы… Я побледнел от ужаса.

— Не вспоминайте больше об этом, отец. Вы же сказали, что с прошлым покончено.

— Да… Покончено… Послушай… Ты страдаешь, не так ли? Ты задыхаешься в этой позолоченной клетке.

— Да, отец, — тихо ответила Жилет.

— А король, твой отец?.. Ведь он же твой отец?

— Он приводит меня в ужас, — еще тише проговорила девушка.

— Итак? — Трибуле внимательно посмотрел на девушку. — Ты не хотела бы оставаться здесь?.. Ты не желаешь быть герцогиней?

— Нет!.. О, папа!.. Наш маленький домик… Мои птички, мой садик, мои цветы… и вы!

Трибуле вздрогнул. Его сердце, столь долго терзавшееся в мучениях, наполнилось безмерной радостью.

— Но, — продолжал он, — подумай еще вот о чем, мое обожаемое дитя… Вспоминая прошлое, ты расстаешься с блестящим настоящим… Король…

— О, не говорите мне о нем, — пробормотала Жилет.

— Почему? То же твой настоящий отец!

— О, нет! Нет!

Лицо юной девушки покрылось ярким румянцем.

— Бедняжка! — воскликнул Трибуле. — Я догадываюсь… Он осмелился бросить на тебя подлый взгляд!.. Ты поняла его гнусные мысли, плохо скрытые под маской отцовства… О, король!.. Благодари Небо, что ты не успел претворить свой злодейский замысел в жизнь, иначе… клянусь жизнью своего любимого ребенка… тебя бы уже поразили удары твоего любимого шута!.. Жилет, дитя мое, надо бежать отсюда…

— Да, и как можно скорее…

— Послушай… У меня есть деньги… Я смогу подкупить нескольких стражников, и они откроют мне одну из дверей, после чего мы немедленно уйдем из дворца… Мы уедем в Швейцарию… или в Италию… Куда ты захочешь… Мы начнем новую жизнь, тихую и спокойную… Пока тебя не захочется найти спутника своей жизни… и моей…

Жилет отрицательно покачала головой.

— Как! Ты не хочешь и слышать о замужестве? Ладно! Я буду опекать мадемуазель. Мы уедем из этой проклятой страны… Мы уедем далеко, очень далеко от Парижа…

Жилет положила свою головку на плечо Трибуле.

— Нет! — тихо вздохнула она.

— Ты не хочешь покинуть Париж?

— Нет, папочка…

— Почему? — с дрожью в голосе спросил Трибуле.

Девушка закрыла свои прекрасные глаза, на ее ресницах маленькими жемчужинками поблескивали слезы…

— Ты плачешь? Что с тобой, Жилет?.. Ты плачешь!.. А я, поглупевший от радости, болтаю тут всякую чепуху… Ты опечалена… ты очень опечалена… Я знал тебя отчаянной девчонкой… Ты никогда не плакала… Что с тобой случилось, Жилет?

Она не смогла ответить и только плакала все сильнее.

— Жилет, — взмолился Трибуле, растерявшийся перед подобным проявлением безмолвной боли, — дорогое мое дитя… Расскажи всё своему старому отцу… Плачь, дочь моя!.. Твои слезы, капля по капле падают мне в душу… Не говори мне ничего… Слова напрасны… Ты только лишь плачь… Ох!.. Что за судьба: видеть, как плачет Жилет и быть не в силах чем-либо помочь ей!.. Я ничего еще не знаю о причине твоего горя… Жилет, сокровище мое, скажи мне о ней!

И тогда Жилет голосом, таким слабым, что он был едва слышен, выдохнула:

— Он не любит меня…

— Он тебя не любит, — повторил Трибуле и побледнел.

— Он меня презирает…

— Кто?.. Скажи же мне!

— Он думает, что я добровольно пошла за королем…

Рыдания снова потрясли ее грудь, и девушка проговорила:

— Ох, как я несчастна!.. О! Каким взглядом он меня наградил!.. Его взгляд до сих пор камнем висит на моем сердце.

— Да кто же это? Кто он? — спросил взволнованный Трибуле.

— Тот молодой человек…

— Что за молодой человек?.. Говори!.. Это он причинил тебе боль! Ты сказала, что он тебя не любит! Такое невозможно себе представить!

— Знаешь, отец… Он часто прохаживался перед особняком Трагуар. Он проходил всегда в одно и то же время, когда я сидела у окна.

— Дальше? — вздохнул Трибуле.

— Он смотрел на меня, и мне показалось, что я догадалась… О, он меня не любил… Он меня никогда не любил!

И девушка снова захлебнулась в рыданиях.

— А ты?.. Ты его любишь? — спросил Трибуле.

Она утвердительно кивнула головой.

— Заканчивай рассказ, дитя мое… Этот молодой человек… Как его зовут?

— Это он вырвал меня из рук короля в тот вечер, когда… Мне кажется, его зовут Манфред.

Трибуле вздрогнул и побледнел.

— Манфред! — глухо вскрикнул он. — Главарь нищих бродяг!

— Что вы говорите, отец! Главарь нищих?

Жилет испуганно вскрикнула и вопросительно посмотрела на отца.

— Не бойся… Я ошибся… быть может… Да точно! Я ошибся. О! проклятый язык!

— Нет, отец, это правда… Теперь я обо всем догадалась… Я поняла, почему во дворце появились эти ужасные люди… эти демоны… Они пришли защищать своего предводителя… А я люблю его! Люблю!

И Жилет, заливаясь слезами, упала в кресло.

— Главарь нищих! И я люблю его!.. И горе мое пришло от того, кто не любит меня! Если бы вы только видели его, отец! Если бы только слышали, как он говорил с королем! Словно сам был коронованной особой! Король Франции показался мне таким ничтожным по сравнению с ним! Какая мне разница, что его зовут бандитом, если душа у него благородная… Ах, отец! Если бы вы знали, как крепка его рука, как нежен взгляд!

Теперь она говорила отрывистыми фразами, словно это выплескивались наружу осколки любви, разрывавшей ей сердце.

Мы должны рассказать читателю, что ни на мгновение тень отцовской ревности, появляющейся порой у мужчин, не омрачила лица Трибуле. Известие о любви, поселившейся в сердце его дочери, не доставило ему страдания. Его не смутило даже то, что Жилет полюбила человека, объявленного вне закона.

Испугала же это чистое и возвышенное существо мысль о том, что человек, которого полюбила Жилет, подвергается смертельной опасности. В течение восьми последних дней Трибуле не раз слышал разговоры о Манфреде. Он знал, какие приказы отданы относительно этого человека.

— Ты говоришь, что он тебя не любит! — машинально продолжил Трибуле.

— Я в этом уверена, отец, — ответила отчаявшаяся Жилет.

Почувствовав необходимость еще говорить о своем возлюбленном, она подробно рассказала всю историю их безмолвной любви, о своих ожиданиях, о радости, с которой она встречала его появление, о слезах, набегавших на глаза, если Манфред не проходил… Она рассказала всё, вплоть до сцены похищения, которому помешал Манфред, поведения Этьена Доле, отъезда в Лувр и появления молодого человека на празднике, рассказала про его отвагу, про вызывающие речи. Трибуле слушал очень внимательно. А когда она закончила, сказал:

— Ты говоришь, что он тебя не любит?

— Увы, папа…

— И я говорю тебе, что он обожает тебя… Только любовь может быть причиной таких приступов безумства… Готовься, дитя мое, завтра, в это же время, я приду за тобой… Позволь мне действовать… Мы убежим… Ты будешь счастливой… Клянусь тебе самым дорогим в мире — твоей обожаемой головой.

— Он меня любит! Он меня любит! Возможно ли такое?

XXVI. Герцогиня д’Этамп

В тот же самый вечер, около девяти часов, из потайной двери Лувра вышли две женщины.

За ними, на почтительном расстоянии, следовали трое вооруженных до зубов кавалеров в кирасах из оленьей шкуры, они внимательно озирались по сторонам, и каждый держал правую руку на рукояти своей шпаги.

Этими кавалерами были Ги де Шабо де Жарнак, Лезиньян и Сен-Трай, трое верных поклонников герцогини д’Этамп, официальной любовницы короля Франциска I.

Одной из упомянутых женщин была герцогиня д’Этамп собственной персоной. Ее сопровождала одна из фрейлин.

Герцогиня шла, опираясь на руку своей спутницы; у нее было испуганное выражение лица, она то и дело вздрагивала от страха, что было вполне извинительно для сумеречного Парижа тех времен, когда на улицах появлялись всевозможные головорезы, грабители и прочие бандиты.

Анне де Писселё, герцогине д’Этамп, было в то время под пятьдесят.

Диана, ее соперница, еще сохраняла мраморную красоту, благодаря которой ее сравнивали с античной Дианой-охотницей. Она каждый день подвергала испытаниям свое тело, по три-четыре часа скакала на лошади, любила охоту, купалась в ледяной воде, побеждая близящуюся старость неутомимой активностью. Анна де Писселё, напротив, была склонна к женским хитростям. Она боялась дуновения свежего воздуха, как морового поветрия, ко сну она отходила, натянув маску и перчатки, умащенные благоуханным настоем. Закончим ее характеристику сообщением о том, что она искала совершенное искусство «восстанавливать с годами невозместимый ущерб».

Диана вызывала восхищение. Анна очаровывала своими манерами.

Впрочем, обе, хотя и различным способом, сохранили до самой смерти красоту, о которой поэты-современники отзывались с умеренным энтузиазмом.

Обе женщины смертельно ненавидели друг друга.

Диана, возможно, была любовницей Франциска, но она очень старалась овладеть сердцем и чувствами дофина Генриха, слабоумного принца, проводившего время в мечтаниях об эпических деяниях давнего рыцарства.

В то время Генрих сердцем и душой принадлежал Диане де Пуатье, перед которой Екатерина Медичи склонялась или делала вид, что склонялась, в ожидании блистательного реванша.

Ведь Генрих был наследником престола, восходящим солнцем. За ним было будущее. Когда Франциск умрет, Диана станет фактической королевой Франции. Поэтому-то вокруг нее кружилась целая толпа честолюбивой молодежи: Гизы, Монморанси и еще много других, сгорающих от желания занять видное место в государственной иерархии, а пока что спекулирующих на предполагаемой слабости Генриха.

Герцогиня д’Этамп, остававшаяся верной королю, видела, как с каждым днем падает его влияние. У нее не было реальных оснований оставаться при королевском дворе или занимать прежнее место в королевском сердце. К тому же Франциск был крайне непостоянен: он перелетал от блондинки к брюнетке. Анна прощала ему всё, поставив условием сохранение за собой места официальной любовницы. Скажем больше: она даже стала необходимой королю, помогая ему устанавливать многочисленные мимолетные связи и не давая возможности влюбиться надолго.

Остановимся несколько дольше на этом персонаже. Анна де Писселё, очень боявшаяся состариться, жила в постоянном страхе перед простудой, которая могла привести к воспалениям и даже изуродовать ее… Можно представить ее состояние при каждом известии о новой амурной победе короля… Она ненавидела Диану и свое окончательное падение сочла бы триумфом соперницы…

Теперь наши читатели легко поймут, каким ударом для этой женщины стало появление при дворе Жилет, какой страх ее обуял… Она, чтобы избавиться от новой соперницы, готова была пойти даже на преступление.

Можно ли было допустить, чтобы эта смазливая девчонка одним своим появлением перевернула всю иерархию королевского двора, при котором все особы мужского пола были влюблены, а все женщины ревнивы?

Откуда появилась эта девчонка? Ее прошлое окружала тайна.

Одно только несколько успокаивало герцогиню д’Этамп: по всей видимости, у новенькой было плохо с разумом. Наглядным доказательством этого была странная сцена, во время которой Жилет назвала своим отцом шута Трибуле.

Да, но король возвел ее в ранг герцогини. Король отдал ей во владение земли из своего домена, а вдобавок — дворец. Король объявил, что новоявленная герцогиня де Фонтенбло имеет право входить к нему в любое время.

Поражаемая раз за разом ударами судьбы, Анна де Писселё в течение нескольких дней изучала загадочное лицо маленькой герцогини и пришла к выводу, что безумие ее ложно, а за ним скрываются опасные амбиции.

Вот о чем рассуждала герцогиня д’Этамп, когда шла по темным парижским улочкам; передвигалась она так быстро, как только позволяла ей ночная темнота.

Герцогиня остановилась в узком, вонючем закоулке, посередине которого струился грязный ручеек. Здесь тесно сошлись облупленные дома, оставляя между стремящимися навстречу друг к дружке крышами только узкую полоску неба.

— Здесь! — пробормотала герцогиня. — Если она не исчезла, по меньшей мере… после моего последнего визита.

Улочка находилась поблизости от Двора чудес.

Дом был безобразный, пугающий… Герцогиня вздрогнула… Трое кавалеров, увидев, что она остановилась, приблизились к ней.

— Мадам, как вы неосторожны! — произнес Жарнак.

— Вы боитесь? — спросила в ответ герцогиня с апломбом женщины, желающей сию же секунду перенестись за грань страха.

— Как же нам не бояться при виде того, как вы подвергаете себя серьезной опасности?

— Это необходимо, друг мой, — сухо ответила герцогиня. — Ждите меня здесь!

После чего она бросилась вперед и начала ощупью взбираться по крутой деревянной лесенке. Верхним концом лестница упиралась в хилую дверь, сквозь щели которой просачивался слабый свет.

Герцогиня толкнула дверь. Та открылась.

Кто обитал в этом жилище? Он был достаточно беспечен или неразумен, потому что не закрыл дверь после восьми часов вечера.

Герцогиня д’Этамп вошла в тесную, темную лачугу, едва освещенную чадящим огарком свечи. Изо всей мебели в комнатушке находились стол, табурет и кое-какая повседневная кухонная утварь.

В дальнем от двери углу на подстилке скорчилась женщина с растрепанными волосами. На ноги она накинула плохонькое одеяльце, грудь же оставалась почти голой, несмотря на ночной холод. Эта несчастная была еще молода и красива.

Она устремила на гостью взгляд, исполненный мрачного любопытства, потом, не выказывая дальнейшего интереса, отвернулась и вернулась к своим печальным раздумьям… Герцогиня д’Этамп наклонилась над ней и тихо проговорила:

— Маржантина, хочешь, я найду твою дочь?

XXVII. Безумная Маржантина

При этих словах женщина вышла из своей глубокой летаргии, она рывком поднялась, бросила на герцогиню блуждающий взгляд и едва слышно пробормотала:

— Кто здесь говорит о моей дочери? Где она? Я хочу ее видеть!

— Вы ее увидите, Маржантина, если будете умницей…

— Моя дочь! О! Моя дочь! Она мертва… Я это знаю… Но она должна появиться снова…

— Маржантина…

— Кто меня зовет? Кто знает мое имя?

— Разве вы меня не узнаете?.. Приглядитесь-ка получше… Я много раз приходила к вам… Оставляла вам золото.

Безумная внимательно посмотрела на посетительницу.

— Да, да… Вы прекрасная дама… добрая и ласковая… Я вас люблю… Да, вы давали мне золото… Я помню вас.

— Вот тебе еще, Маржантина.

Герцогиня протянула безумной кошелек со сверкающим запором. Та схватил его и, радостно рассмеявшись, стала гладить его своими пальцами.

— Когда-то, — пробормотала она, — у меня было много таких кошельков, я носила великолепные платья из шелка, прошитого золотыми и серебряными нитями… Я была как королева…

Но тут кошелек выпал из ее рук…

— Моя дочь… Мадам, на что мне это золото, если у меня больше нет дочери…

— Я же сказала тебе, Маржантина, что верну твою дочь.

Безумная схватила герцогиню за руки и всмотрелась в нее:

— Кто вы? — спросила она.

— Кто я! Слушай меня внимательно: я женщина, страдающая точно так же, как когда-то страдала и ты…

— Значит, вы тоже потеряли своего ребенка? — спросила Маржантина.

Герцогиня утвердительно кивнула головой.

— Послушай… Постарайся понять меня… Ты помнишь Блуа?

— Блуа! — повторила Маржантина и вздрогнула. — О, не говорите мне о Блуа!.. Постоялый двор! Насмешки кавалеров! Страшная, ужасная ночь!.. Нет!.. Нет!.. Не хочу…

— Ты была счастливой, любимой, обожаемой… Или, по крайней мере, верила в это. Я знаю об этом, Маржантина, потому что в то время твоя любовь приносила мне страдания… Да… Ты была пылкой и искренней в своей страсти к Франсуа.

— Франсуа! — глухо прорычала безумная, и в этом ее рыке почувствовалась несказанная ненависть к королю.

— Да… Франсуа! Ты еще не знала, кем был тот человек, которого ты полюбила!.. Бедная девочка… Ты отдавала свою красоту бескорыстно… И ты верила, что эта любовь будет вечной… Припоминаешь?

Нервная дрожь охватила Маржантину.

— Не мучайте меня, — произнесла она тихим голосом.

— Видишь, я знала тебя, хотя ты-то меня не знала! Послушай еще, Маржантина. Однажды ты ожидала своего возлюбленного в маленьком домике возле Блуа, приютившем вашу любовь. Радостная и горделивая улыбка играла на твоих губах, потому что ты чувствовала шевеление ребенка в своем чреве. Ты, Маржантина, должна была стать матерью.

— Смилуйся! — прохрипела несчастная женщина, перед которой с неумолимой ясностью промелькнули картины былого.

— Перед тобой появилась женщина.

Герцогиня д’Этамп запнулась, остановилась и не осмелилась сказать: «Этой женщиной была я!»

— Женщина! — крикнула Маржантина. — Я! Я буду вспоминать ее всю жизнь. Ее улыбка до сих пор леденит мне сердце…

— Эта женщина, — продолжила герцогиня, — передала тебе письмо от твоего любовника… Он сообщал в нескольких строчках, что больше не любит тебя и ты его больше никогда не увидишь.

— О! — прошептала несчастная женщина. — Что происходит в моей голове? Вот теперь я точно вспомнила! Ох, мысли мои! Их можно сравнить с мертвецами, встающими из могил!

— Когда женщина прочитала тебе письмо — ты ведь не знала грамоты, — ты словно обезумела… Ты бросилась бежать… ты кидалась во все стороны, где надеялась встретить его… Ты плакала жгучими слезами… И всё это время, когда ты испытывала жестокие приступы боли, в твоем чреве совершалась значимая, поспешная работа. Вечером, когда ты, обезумевшая, проходила мимо постоялого двора, ты упала в обморок… Злая женщина, шедшая за тобой по пятам, позвала хозяев харчевни и дала им денег… Тебя перенесли в одну из гостиничных комнат.

— Дочь моя! — простонала Маржантина, пряча лицо в ладонях, словно пыталась защититься от видения, нахлынувшего из прошлого.

— Маржантина, — продолжала безжалостная герцогиня, — тебя положили на кровать, и тогда началась твоя родильная Голгофа. А в те часы, когда ты извивалась от боли, когда твое тело билось в конвульсиях, когда разрывалась твоя утроба, ты слышала, как из соседней комнаты доносились перезвон бокалов, пьяное пение, взрывы смеха веселящихся гостей… Когда же наступил самый важный момент родов, когда ты, Маржантина, услышала первый крик своей дочурки, одновременно с ним… да, ты различила в раскатах доносившегося из-за стены хохота голос твоего любовника, голос Франсуа!

Маржантина пронзительно вскрикнула.

— О! — взмолилась она. — Замолчите! Замолчите!

— Бесчувственная! Разве ты не поняла, что я пытаюсь вернуть тебе разум?.. Слушай же! Слушай еще!.. Вся окровавленная, с малышкой на руках, в сверхъестественном приливе сил, ты вскочила со своего ложа… бросилась к двери… открыла ее… Ты увидела группу сидящих вокруг стола мужчин… И среди них был Франсуа!.. В руках он держал бокал с вином… А на коленях у него пристроилась женщина, та самая, что передала тебе письмо!.. Ты упала без чувств, как мертвая!.. Когда ты пришла в себя прошло много… очень много дней… После этого ты никогда не видела ни Франсуа, ни той женщины!..

— А моя дочь! — взвыла Маржантина, заламывая руки.

— Этот Франсуа… Ты все еще его любишь?

— Я его ненавижу!.. Ненавижу!

— А эту женщину? Она ведь более виновна, чем Франсуа…

— О! Я ее ненавижу! Всей своей душой ненавижу!..

— Очень хорошо, Маржантина… Ты хочешь отомстить за себя?

— Моя дочь! Я хочу дочь!

— Послушай! — нетерпеливо оборвала герцогиня. — У той женщины тоже есть дочь, взрослая и красивая девушка…

— Значит, счастливыми бывают только злые люди!

— Я приведу к тебе эту юную красавицу… Ты сделаешь с ней все, что хочешь…

Маржантина заскрежетала зубами.

— Я убью ее!.. Заставлю ее выстрадать столько же, сколько пришлось выстрадать мне!.. Я хочу, чтобы ее мать умерла, когда узнает о моем отмщении…

В глазах герцогини д’Этамп появились зловещие огоньки.

— Что касается твоей дочери, обещаю тебе, что ее найдут.

— Моя дочь мертва, — сказала Маржангина.

Потом, без всякого перехода, она продолжила:

— О, мадам! Вы такая добрая!.. Шестилетнего ребенка так легко узнать, мадам… У нее белокурые волосы и глаза ангела…

— Говорю тебе: ты ее увидишь!.. Ну, а другая… дочь той злой женщины…

— Я убью ее! — сказала Маржантина таким тоном, что герцогиня д’Этамп покрылась мурашками.

И Маржантина, не обращая больше внимания на гостью, забилась в свой угол, обхватила голову руками и вполголоса, тоном бесконечно печальным, запела балладу, под которую она когда-то укачивала свою дочь.

Герцогиня д’Этамп внимательно поглядела на нее и вернулась к своему эскорту… Через полчаса она беспрепятственно вернулась в Лувр. Никто ничего никогда не узнал о странном визите герцогини д’Этамп, кроме, разумеется, ее спутницы, Жарнака, Сен-Трая и Лезиньяна. Они, естественно, не проронили ни слова.

XXVIII. Пастушеская мелодия

Хотя Трибуле и выпустили на свободу, но за ним установили тщательное наблюдение. Франциск I спасовал перед угрозой Жилет. Но своего шута он возненавидел еще больше.

Теперь в королевской душе теплилась страсть.

Он начинал сомневаться, что Жилет была его дочерью.

Прежде всего, какие были тому доказательства? Слово безумной женщины! Одно лишь слово, брошенное Маржантиной, так что даже невозможно было уточнить, о какой девушке идет речь. И король вызывал в памяти даты, совпадения. И если бы тщательно изученные даты и лица доказали ему, что Жилет — его дочь, он охотно бы убедился в обратном: Жилет не его дочь и не может ею быть.

Он желал Жилет! Она будет принадлежать ему! А прочее он позабудет.

Трибуле в таком состоянии королевского духа не грозили непосредственно ни тюремная камера, ни смертная казнь. Но король будет ждать удобного момента, чтобы жестоко отомстить своему шуту.

Этот момент настанет, когда Жилет станет его любовницей. Тогда ее угроза покончить с жизнью станет недейственной. Какое значение будет тогда иметь ее смерть?..

На следующее утро после той ночи, когда Жанна де Круазий ввела Трибуле в покои Жилет, шут сидел в своей комнате, размышляя о том, что надо сделать…

«Этот Манфред! — думал он. — Этого человека она любит! Надо познакомиться с ним».

В светлых глазах шута появилась радостная хитринка, но и беспокойство не покидало их.

«Как выйти отсюда? — продолжал он внутренний монолог. — Если бы речь шла только обо мне… это было бы нетрудно сделать, но ребенок?.. Как избавиться от шпионов?.. Как она сможет справиться с эмоциями, вызванными опасным бегством?.. Надо, чтобы все произошло естественно, без потрясений…»

Машинально он взял в руки виолу и заиграл простенькую мелодию, не прекращая размышлять о создавшемся положении.

Он досконально знал Лувр. Но Трибуле знал также, что за ним наблюдают.

Он мог свободно передвигаться, от него не требовали больше исполнения обязанностей шута, король никогда не звал его, чтобы сказать: «Мне скучно, шут, развесели меня».

Но куда бы ни направился Трибуле, он чувствовал взгляд, следящий за ним. Он убедился, что все выходы из дворца охраняются.

Как-то он, с безразличным видом, приблизился к главному входу, как делал это раньше, до той ужасной сцены, когда намеревался выйти из Лувра. К нему сразу же приблизился офицер стражи:

— Вернитесь, пожалуйста, месье!

Это обращение, «месье», показалось очень серьезным. И Трибуле по одному только слову смог судить о строгости приказов, отданных в отношении его персоны.

— А если я не выполню вашего приказа, офицер? — поинтересовался он.

— Я вынужден буду остановить вас силой.

— А если я не позволю себя остановить?

— Я проткну ваше тело шпагой.

— Чума вас побери, господин офицер! Ладно бы горб!.. А то сразу тело!.. Я очень люблю свое тело, каким бы уродливым оно ни было!

И Трибуле удалился, крайне комично изображая свой испуг, что вызвало громкий хохот офицера.

Вскоре он вышел из комнаты, держа в руках виолу. Он блуждал по Лувру, все дальше и дальше удаляясь от помещений, занятых королем, принцами и принцессами, целой толпой прислужников, придворных, офицеров, обер-егермейстеров, сокольничих — словом, всех тех, кто жил во дворце.

Он прошел через новые строения, возведенные по указанию Франциска I на месте снесенных зданий старого Лувра. Около тридцати рабочих трудились над установкой двух огромных кариатид… За работами весьма тщательно наблюдал какой-то смотритель, проявлявший при этом признаки беспокойства.

— Прекрасные куски камня, мэтр Жан Гужон, — сказал Трибуле. — Вы и в самом деле искусный мастер… А для чего предназначены эти кариатиды?

— Видите линию блоков, образующих балкон? Статуи должны держать балкон, — ответил скульптор, которого приятно тронул комплимент Трибуле.

— А какую же кариатиду высечет ваш искусный резец, мастер, для опоры французскому трону?

Жан Гужон, изумленный вопросом, ничего не ответил, только прогудел:

— Безумнее безумцев только те, кто их слушает!

Пройдя пространство, заполненное обломками штукатурки, строительного камня и каменной пылью, Трибуле достиг той части Лувра, которая подходила к Сене и оставалась пустынной.

Там, в укромном уголке, находилась потайная дверца. Пройдя через нее, можно было оказаться на берегу реки, под вековыми тополями, устремлявшими свои шумящие вершины прямо к серому небу.

Под тополями из грубых досок была сколочена таверна, куда приходили выпить кружку вина матросы и перевозчики, паромщики и лодочники.

Если бы Трибуле покинул свое луврское заключение, он мог бы в эту минуту присутствовать на представлении, которое ему показалось бы странным.

Прежде всего он обратил бы внимание на то, что жалкая таверна была заполнена людьми с весьма подозрительными физиономиями, вооруженными очень длинными и острыми рапирами, — одним словом, людьми, выглядевшими как настоящие разбойники.

И, наконец, удивление Трибуле еще больше возросло бы, когда он увидел бы среди этих висельников с сияющими глазами и в разодранной одежде двух-трех кавалеров, раздающих бандитам деньги. Но если бы Трибуле, подстегиваемый любопытством, прислушался к разговорам этих дворян и последил бы за ними хоть немного, его изумлению не было бы предела. Вот о чем они говорили:

— А ты уверен, что он придет?

— Он приходил вчера и бродил здесь около часа, он приходил позавчера и за день до этого, вечером… Почему бы ему не прийти сегодня?

— Тогда нам надо предупредить господина главного прево…

— Ты говоришь глупости. Мы сами должны провести эту операцию, и, если бы я узнал, что месье де Монклар хочет в нее вмешаться, то запер бы главного прево в его собственном жилище.

Вот что мог бы увидеть и услышать Трибуле. Но его не было на берегу, и поэтому он ничего такого не видел и не слышал, потому что, запертый в Лувре, он тщательно наблюдал за калиткой, к которой, как мы знаем, он приблизился.

Перед ней прогуливался солдат. Вид у него был угрюмый и скучающий, какой бывает у всех служак, поставленных сторожить двери или часовых. Наш солдат был настоящим гигантом.

У него была рыжая окладистая борода, голубые глаза казались фаянсовыми, под низким лбом угрожающе смотрелось открытое, нежное, какое-то инфантильное лицо. Должно быть, он убивал, сам не сознавая этого.

Внезапно колосс остановился и пробурчал в свою густую бороду, обнаруживая сильный немецкий акцент:

— Господи Боже мой и Пресвятая Дева Мария вместе со всеми святыми! Что я там слышу!

А слышал достойный немец мелодию, наигрываемую на виоле.

Сначала на его лице проявилось удивление, граничащее с искренним изумлением… потом — восхищение… потом — некий экстаз. Немного подавшись вперед, со скрещенными руками, затаив дыхание, со слезами на глазах, служака слушал эту мелодию.

А мелодия доносилась очень тихо, словно издалека; она приносила гиганту аромат далекой родины, рисуя с потрясающим реализмом горы, в которых прошло его детство, деревянные домики с дымящими трубами, снежные вершины, теряющиеся в глубокой синеве небес, — весь чарующий пейзаж, в котором проходят мычащие стада и молоденькие светловолосые девчонки с косичками, сладчайшими голубыми глазами, в красных, очень коротких юбках…

— Ранц-де-ваш![24] — пробормотал гигант.

Глаза его затуманились, и он мечтательно вздохнул.

— Ранц-де-ваш! Да, это ранц-де-ваш!

Внезапно мелодия прервалась и появился Трибуле.

— Ну, вы довольны, мой бравый Людвиг?

— Доволен, месье Трибуле! Хочу сказать, что я с радостью отдал бы свое годовое жалованье, лишь бы еще раз услышать этот мотив…

— Да, да! Вы хороший швейцарец. Это вас зовут Риги, не так ли?

— Нет, меня прозвали Юнгфрау[25].

— Ага! — восторженно заметил Трибуле. — Значит, Юнгфрау, а не Риги!

— Да! Это потому что я родился в окрестностях Юнгфрау…

— И именно там вы хотели бы оказаться в эти минуты. Вместо того чтобы топтаться перед дверью, за которой ничего нет!

— Эту дверь я должен охранять, месье Трибуле… И особенно от вас! — проговорил немец, внезапно вспомнивший о своих служебных обязанностях.

— А скажите-ка мне, — продолжал Трибуле, — долго ли вам еще стоять на посту?

— Меня сменят через час. Я не хотел бы убить человека, так хорошо играющего ранц-де-ваш.

«И этот тоже!» — подумал Трибуле. Вслух же он сказал:

— Видите, дорогой мой Людвиг, я не приближаюсь… у меня нет желания уходить… Король очень привязан ко мне, а я очень привязан к его величеству!

— В добрый час, месье Трибуле.

Трибуле замолчал, отошел на несколько шагов и начал настраивать свой инструмент. Потом еще раз зазвучал монотонный мотив горцев.

Людвиг слушал всем своим существом. Звук был нежнее и мощнее, чем прежде. Мелодия зачаровывала солдата. Закончив играть. Трибуле быстро подошел к гиганту.

— Людвиг, — спросил он очень тихо, — а как зовут ту, что ждет тебя там, в горах?

— Катрин… Но как вы узнали?..

— А если бы ты мог к ней добраться?

— О, это был бы рай земной!

— Ты бы женился на ней, так? Построил бы дом… свой деревянный дом на опушке чудесного хвойного леса, где так приятно пахнет смолой… Совсем недалеко от долины, где шумит и пенится водопад…

— Да вы же там были! — удивился Людвиг.

— Вокруг дома ты разобьешь сад… У тебя будет стадо; каждый вечер, под позванивание колокольчика на шее передней коровы оно будет возвращаться с пастбища, а в это время деревенский волынщик начнет наигрывать ранц… Ты войдешь в свой дом, и твоя Катрин обнимет тебя.

— Месье! Месье! Вы сведете меня с ума! — всхлипнул Людвиг.

— И всё это, Людвиг, может исполниться во время твоего следующего караула… Я принесу тебе тысячу шестиливровых экю…[26]

— Тысячу шестиливровых экю! Этого хватит на то, чтобы построить дом, молочную ферму, купить мебель. Инструменты, пастбище!

— И Катрин! За тысячу прекрасных экю стоимостью по шесть парижских ливров! Счастье! Любовь!

— А вам всего лишь надо будет открыть мне калитку…

— Месье Трибуле…

— Тысяча шестиливровых экю!

— Пощадите!

Трибуле, не отвечая, заиграл ранц-де-ваш.

Когда последние ноты мелодии растворились в воздухе, гигант закрыл руками лицо и хриплым голосом произнес:

— Я буду на посту с одиннадцати вечера до двух ночи.

— Хорошо! Я буду здесь в полночь с шестью тысячами. Откроешь?

— Да!

Трибуле, переполненный радостью, исчез…

Он появлялся во многих местах, говорил с придворными о своей опале и уверял, что завтра же утром бросится к ногам короля и вымолит прощение. К девяти он уже был в своей комнате и готовился к ночи.

— В этом мешке деньги доброго Людвига… Плащ для девушки… Ночи стоят ужасно туманные… Прицепим на пояс мою добрую шпагу. Ну, дражайший месье Людвиг, откройте нам дверь… пожалуйста… Мы отправляемся в путешествие вот с этой мадемуазель… Это моя дочь…

Пробило десять часов, потом — одиннадцать…

«Внимание! — прошептал Трибуле. — Мадемуазель де Круазий выйдет искать меня… О, что за дрожь! Я трушу!.. Нет, я не дрожу, не хочу дрожать!»

В этот момент какой-то шум послышался в коридоре. Трибуле побледнел. Он открыл дверь и схватил руку женщины, бегущей с горящей свечой по коридору.

— Что случилось? — спросил Трибуле.

— Герцогиня де Фонтенбло исчезла из Лувра!

Трибуле выпустил женскую руку и упал бесформенной массой, как подкошенный. Глухой стон вырвался из его груди.

XXIX. Прибрежная таверна

В тот же самый вечер в укромном уголке Двора чудес, где Манфред быстро выздоравливал под воздействием бальзамов и мазей Джипси, уединились двое друзей… Двое братьев…

Лантене, в задумчивости, облокотился о подоконник и неподвижно смотрел в черное небо, будто ожидал восхода какой-то звезды или проблеска вдохновения. За его спиной быстрыми шагами ходил по комнате Манфред. Губы его изогнулись в иронической усмешке, одновременно и горькой, и высокомерной. Этой улыбкой он, казалось, бросал вызов своей судьбе.

После налета на Лувр, после той эпической минуты, когда Лантене вынес на руках окровавленного Манфреда, они ни словом не обменялись по поводу интересующего их обоих дела. Однако они давно научились читать мысли друг друга по выражению глаз. Лантене знал, что друг его ежесекундно отчаянно сопротивляется невозможной и торжествующей любви.

Манфред же знал, что Лантене только и мечтает о том, как бы поскорее вылечить друга. Они молчали… И в то же время чувствовали, что пришло время заговорить.

— О чем ты думаешь? — начал Манфред, плохо скрывая свое нетерпение. — Похоже, совсем не о том, что сегодняшним вечером не удастся заняться астрономическими наблюдениями. Взгляни на небо. Оно такое темное! Куда делись звезды? Они попрятались, злодейки, потому что в сердце моем недостаточно темно!

— Манфред!

— Да!.. Клянусь рогами Люцифера, что даже небо отказывает мне в милостыне на улыбку!

И он продолжил свою нервную прогулку.

— А о чем ты сам думаешь? — спросил Лантене медленно и степенно, как он обычно говорил. — Ты мечешься в клетке, мой бедный больной лев!

— Я просто хожу! Хожу, чтобы не сидеть… Заметь, что только что я сидел, чтобы не ходить… Да что там! Сидя или стоя, засыпая или бодрствуя, я тоскую, брат… ужасно тоскую.

— Успокойся, Манфред, прошу тебя! — сказал Лантене, обеспокоенный чрезмерной раздраженностью друга.

— Послушай… Вчера или позавчера… точно не помню, потому что все дни мои похожи друг на друга… я встретил двух монахов… Они спросили у меня дорогу к своему монастырю… Напились они, что ли? Или я был пьян?.. Я показал им дорогу, стараясь держаться подальше от них, потому как не люблю это отродье… тогда они меня благословили…

— Аминь! — проговорил Лантене, тщательно наблюдавший за улицей.

— Слушай дальше!.. Я пошел осушить фляжку старого вина в корчму, которую мадам Грегуар заполняет своим очарованием… Наливая мне бокал, она поцеловала меня в губы… Этот поцелуй и старое вино оставили на губах какой-то едкий вкус, вызвавший отвращение…

— Ну и нахал! Обязательно расскажу об этом прелестной мадам Грегуар!

— Слушай дальше!.. В сумерках я блуждал по городу и увидел Дурного Жана, он выходил из приюта для прокаженных. Знаешь, он ведь обязан мне жизнью… В прошлом году я вытащил его из Сены. Он чуть не утонул… С той поры он всегда почтительно приветствует меня издали. А тут Жан подошел ко мне и взял за руки. Меня удивил его поступок. Я взглянул на него и увидел, что он плачет… Отчего? От радости, сказал он мне… Он очень рад, что встретил меня. И тут же отошел, чуть ли не бегом. Радость Дурного Жана подействовала на меня, словно отравленное вино…

Манфред остановился, чтобы перевести дыхание… Он протянул ладонь к темным теням за окном.

— О Париж! Бесчестный, преступный Париж! Шлюхи и соблазнительницы попирают здесь сердца! Париж, ты наскучил мне, ты уморил меня своими домами, улицами, людьми, лживыми девчонками, вороватыми, бесстыдными, циничными, соглашающимися отдаться любому, кто больше заплатит… А если этот покупатель король…

Манфред схватил бутылку и с силой швырнул ее о стену, после чего внезапное бешенство его угасло, словно что-то разбилось в его душе подобно разлетевшейся на тысячи осколков бутылке…

Лантене смотрел на друга с жалостливым сочувствием. Сострадание к другу охватило его, и он решился на жертву, перед которой несколько дней отступал его мягкий характер.

— Не так уж и серьезна твоя болезнь, — он постарался выговорить это с легкой небрежностью, — а лекарство в твоих руках… Париж тебе надоел? Но ведь мир так велик…

— О чем ты? — вздрогнул Манфред.

— Ты ведь свободен, брат! Незнакомый мир откроется перед тобой! У тебя есть добрый конь и надежная шпага… В Европе не стихает шум сражений… Повсюду можно найти овец, которых надо защитить от волков, и… может быть… тебя это позабавит…

Голос Лантене задрожал, Манфред зарыдал.

В ту же секунду они бросились в объятия и на какое-то время прижались один к другому.

— О брат!.. Какой ты добрый! — сказал Манфред. — Как ты догадался! Ты разом все понял!.. Прости, что я покину тебя! Ты видишь мне здесь нечего делать!.. Я умру здесь…

А потом очень тихо он добавил:

— Так близко от нее!

— Куда направишься? Поспешно спросил Лантене.

— Разве я знаю? — лихорадочно ответил Манфред. — Север… Юг… Дождь или солнце… Все будет хорошо для меня… Лишь бы только дождь, который будет освежать мою голову, не был тем же самым, что намочит ее волосы… лишь бы одно солнце не светило нам… ей и мне!

— Брат! Брат! Береги себя!

— И потом, смотри… Я давно уже мечтаю увидеть Италию… Эта страна влечет меня… Почему?.. Не знаю. Но в те редкие моменты, когда Джипси разговорится, когда она говорит об Италии… о Риме… особенно о Риме… когда она рассказывает о нем, мне кажется, что я гляжу на семейные портреты…

Внезапно он прервался и, словно уговаривая себя, сказал:

— Да… Мне надо увидеть Италию… и Рим!

— Когда отправишься? — спросил Лантене.

Манфред хранил молчание, и тогда его друг добавил:

— Поезжай завтра… Хочешь?

— Завтра!..

— Да, брат! Ничто тебя не останавливает?

— Ах, Лантене! — воскликнул Манфред. — С какой охотой я отправился бы в другое путешествие! Как счастлив был бы я оказаться куда дальше Италии и Рима, далеко за границами мира и… жизни, если бы я не вспомнил, что ты будешь оплакивать меня!

Друзья переглянулись. Потом, когда всё было сказано, Манфред прицепил к поясу шпагу и надел свою шапочку с черным пером.

— Куда ты? — с беспокойством спросил Лантене.

— Немного прогуляться… Не беспокойся обо мне. Такая безлунная ночь словно создана для таких бродяг, как мы. Горожане боятся нос высунуть, дозорные тоже прячутся, король спит в своем Лувре, а великолепный Монклар о чем-то размышляет в своем особняке. До завтрашнего утра Париж предоставлен нам.

Лантене взглянул на небо.

— Через пару часов небо прояснится, когда луна поднимется достаточно высоко, а ветер разгонит тучи… Хочешь, я пойду с тобой?

— Ничего не бойся! — ответил Манфред.

Лантене вздохнул. Друзья обменялись рукопожатиями. Потом Манфред вышел… Куда он направился?

Куда идут влюбленные, поклявшиеся навсегда уехать от ненавистной и обожаемой женщины? Под чьим окном они хотят провести ночь? К чьему жилищу их так и тянет, будто бы вопреки себе? Манфред пошел к Лувру!

О, эта Жилет, которую он так любил, с такой нежностью и таким пылом, так страстно и так простодушно!

Итак, он шел с намерением вырвать ее из своего сердца. Он шел, чтобы издалека навек попрощаться с ней! Он презирал Жилет.

Она продалась за титул… И он шел к ней, в тень большого дворца, в котором она спала… Он шел туда без какой-либо определенной цели, без надежд, без каких-либо мыслей — с единственным желанием быть немного ближе к ней хотя бы в течение часа… Потом всё будет кончено… Потом он убежит… Он задушит в себе эту безрассудную любовь!

Так вот размышляя о подобных мрачных и противоречивых вещах, он подошел к внушительному темному зданию Лувра. Он медленно пошел вокруг дворца. Когда Манфред добрался до берега, взгляд его попытался отыскать хотя бы одно освещенное окно. И он нашел его!

Вдалеке, за садами, в двух окнах мерцал огонек, напоминавший ироническую усмешку. Почему-то Манфред сразу подумал, что в освещенной комнате находится король! Да он и в самом деле его видел! И Жилет вместе с ним!

Король сжимал девушку в своих объятиях… А она… Она испытывала мерзкую гордость, отдаваясь любовнику-королю!

Манфред с такой ясностью представил себе эту сцену, поднявшаяся ревность терзала его. Потом внезапно гнев его ослаб.

Боль угнездилась в его сердце. Он понял, что его ждет ужасная, пустая жизнь, что ему придется теперь жить одному! Вдалеке от любимой!

— О Жилет! — глухо пробормотал он.

И он отвел свой затуманившийся слезой взгляд.

В это время плотные облака, закрывавшие небо, разошлись, и луч луны осветил кварталы старого Парижа.

Какая-то лодка спускалась по Сене. Появление лодки в такой час было событием чрезвычайным и, можно сказать, зловещим.

Одним прыжком Манфред поспешил укрыться в густой тени вековых тополей, печально шелестевших листьями. Оттуда он наблюдал за скользившей по воде лодкой. Трое гребцов сидели в лодке. Они гребли мощно и уверенно. На корме сидел молодой человек.

Внезапно лодка приблизилась к берегу. Она прошла мимо места, где притаился Манфред, и пристала к площадке напротив деревянного барака, о котором мы говорили в предыдущей главе.

«Завсегдатаи матросской таверны!» — подумал Манфред.

Но тут человек, сидевший на корме, поднялся, готовясь спрыгнуть на берег. Он находился в пятнадцати шагах от Манфреда, так что узнать его было нетрудно.

— Господин маркиз де Сансак! — пробормотал он.

И вот что произошло в ту самую минуту.

Манфред оглянулся на освещенные окна, где, по его мнению, в данный момент находились король и Жилет, машинально он перевел взгляд на Сансака. И весь накопившийся в нем гнев излился на маркиза.

Подчиняясь иррациональному импульсу, он вышел на освещенное место и тем резким, язвительным голосом, присущим ему в те моменты, когда более нежные чувства не владели его душой, закричал с оскорбительным смехом:

— Приветствую месье маркиза де Сансака, цвет французского дворянства! Какую прелестную девушку вы похищаете сегодня, маркиз? О! Не для себя!.. Для вашего хозяина!.. Какой ценой?.. Франциск щедро платит?..

Внезапно дверь таверны открылась.

— Вперед! Пошли! — послышались голоса.

Одновременно в криками на полянку выскочила дюжина вооруженных людей. Раздался звон оружия. Сансак жестом указал на Манфреда.

— Горите в аду! — прорычал тот. — Эти дворянчики еще трусливее, чем я предполагал…

И он с дикой радостью выхватил свою рапиру.

— Вот и представился случай совершить то большое путешествие, о котором я мечтал… Прощай, Лантене, брат мой!

И кончик его рапиры начал свой отчаянный танец, свойственный для фехтовальной манеры Манфреда. Кто-то глухо вскрикнул… Потом раздался еще один крик… Послышалось гневное ругательство, проклятие. Всё это были жертвы выпадов Манфреда.

Манфред медленно приближался к ограде Тюильри, полагая, что среди закоулков этого липового хозяйства он найдет удобное место для безнадежной защиты. Ошеломленные головорезы теперь нападали не столь отважно, предпочитая держаться на почтительном расстоянии от ловкого противника.

— Нападайте же, ничтожества! — кричал Сансак.

Но в атаку бросился Манфред.

Шок был ужасным. Кончик рапиры летал в воздухе, клинок свистел, бил и колол. Еще трое разбойников упали на землю.

— Плохой вы бандит, — крикнул Манфред взбешённому Сансаку. — Вы не сумели набрать хороших убийц!.. О, еще один!.. Уже восьмой!

Восемь бандитских тел остывали на песке. Остальные разбежались в разные стороны. Манфред, опираясь на шпагу, гомерически расхохотался. В это самое время к Сансаку подошли еще двое.

— Посмейтесь, маркиз, вместе со мной! — предложил Манфред.

— Недолго ты будешь смеяться! — ответил маркиз и, выхватив шпагу, смело пошел на Манфреда.

А наш герой заметил чуть в стороне маленький домик, окруженный садом и каменной оградой. В ограде он приметил низенькую дверцу.

К ней и отступил Сансак, потому что двое появившихся кавалеров с обнаженными шпагами присоединились к Сансаку. Этот натиск они начали хладнокровно и молчаливо.

— Вся троица в сборе! — крикнул Манфред трубным голосом. — А я-то удивлялся, куда подевались эти змеюги… Добрый вечер, месье д’Эссе, похититель девушек!.. Добрый вечер, месье Ла Шатеньере, титулованный бандит!.. Чума на вас, негодяи!.. Кажется, в прошлый раз я вам остался что-то должен?

— Смелее! На помощь! — заорал Ла Шатеньере. Подбежали пять или шесть наемников, увидевших, как трое дворян атакуют Манфреда.

В этот момент Сансак грузно грохнулся на землю.

Эссе и Ла Шатеньере вскрикнули от ужаса.

— Демон!

— Побирушки![27]

— Смерть ему! Смерть!

Манфред увидел перед собой острия семи клинков. Во главе убийц находились Ла Шатеньере и Эссе. Бандиты бешено рванулись в атаку… Рапира Манфреда парировала их выпады, но сама уколов не наносила. Ее владельцу на это просто не хватало времени.

Пролетело еще несколько секунд этого молчаливого и свирепого боя. Манфред уже считал себя погибшим.

Странная улыбка блуждала на его губах.

— Он наш! — рычал Ла Шатеньере, пытаясь достать своей шпагой Манфреда.

Но его выпад нашел пустоту, и Ла Шатеньере злобно выругался.

Манфред исчез. Дверца, о которую он опирался спиной, внезапно отворилась.

Инстинктивно почувствовав за собой свободное пространство, молодой человек отступил назад, не выпуская из виду противников… Дверца сейчас же закрылась.

Из-за нее послышались крики досады, потом — проклятия и оскорбления.

А в саду, при лунном свете Манфред увидел женщину и низко поклонился ей.

Именно она отворила, а потом резко захлопнула садовую дверь. И этой женщиной была Мадлен Феррон!..

Она видела все из своего окна! Она была зрительницей этого неравного боя! Она видела атаку разбойников и их беспорядочное бегство… Она восхищалась этим незнакомцем, который в одиночку сражался с пятнадцатью бандитами.

А когда он оперся спиной о калитку ее сада, Мадлен поняла, что при новой атаке храбрец может погибнуть, она поспешно спустилась…

Разбойники бегали с той стороны стены, искали проход, ведущий в сад.

— Давайте вышибем дверь, — предложил Эссе.

Но озабоченный Ла Шатеньере показал ему на трупы, лежавшие то тут, то там…

— Сегодняшняя партия проиграна, — проговорил он с холодной злостью. — Отступаем!..

ХХХ. Невозможная любовь

Мадлен Феррон сжала руку Манфреда, как бы приказывая ему молчать. В этом зеленом уголке, где в течение десяти минут слышался звон оружия, снова воцарилось ночное спокойствие, и ничто больше не напоминало о происшедшей здесь только что драме, если не считать лежащих то тут, то там трупов.

Итак, Мадлен увлекла за собой молодого человека, который вложил шпагу в ножны и следовал за хозяйкой без сопротивления.

Через несколько секунд он оказался в шикарно обставленной, но тускло освещенной комнате.

«Где я?» — подумал Манфред.

И он внимательно посмотрел на Мадлен.

— Мадам, — пылко заговорил он, — вы женщина или фея?.. Вы кажетесь скорее каким-то добрым гением, которому захотелось меня спасти… Без вашей помощи я был бы уже мертв… или почти мертв! — добавил он с гордой улыбкой.

— Я вовсе не фея, — серьезно сказала Мадлен. — Я женщина.

Серьезный тон этого странного ответа поразил Манфреда.

— Женщина! — воскликнул он. — В таком случае самая лучшая и самая красивая из женщин, живущих в Париже.

— Красивая? — словно рассуждая с самой собой, заметила Мадлен. — Да… еще на несколько дней. Хорошая? Не вам об этом судить!

— Будь вы злой, будь вы даже злодейкой, вы так красивы, мадам, что ради вас я бы охотно пошел на муки… Кто вы?.. О! Я хочу это знать!..

Мадлен взяла в руки светильник и подняла его таким образом, чтобы хорошо стало видно ее лицо.

— Разве вы меня не узнаете? — спросила она сладким голосом. — Я так вас узнала сразу же.

Встав во весь рост, держа в поднятой руке светильник жестом античной статуи, одновременно благородным и грациозным, так что свет падал на копну ее чудесных белокурых волос, изогнутый торс, влажные губы, Мадлен в эти быстро бегущие минуты предстала эталоном совершенной красоты, когда женщины превращаются в богинь…

Потеряв голову, Манфред восторженно созерцал ее.

— И вы тоже, — все так же сладостно продолжала она, — вы меня сразу узнали… Я это вижу по вашим глазам… Ужасные обстоятельства, которые свели нас однажды, не забываются и никогда не уходят из памяти…

— Мадам… поверьте…

— Молчите! Между вами и мной не может быть никакого притворства… Вы узнали меня, и только великодушие вашего сердца внушило вам мысль игнорировать меня… Назову себя… Я — мертвая с Монфоконской виселицы.

— Ладно! Признаюсь, что я узнал вас, мадам… По вашей красоте. И даже не глядя на ваше очаровательное лицо, которое я и видел-то всего один миг, мог ли я не вспомнить звук вашего голоса, обволакивающего, как ласки любимой женщины.

Манфрел встал и продолжал:

— «…Если вы бедны, если вас будут преследовать, если вам придется страдать, если вам потребуется преданность, приходите в любое время, когда вам понадобится… Приходите в маленький домик у ограды Тюильри и назовите себя… Этого будет достаточно…» Видите, мадам, я всё помню… Не хочу знать, почему вы назвали себя мертвой. Я уважаю вашу трагическую тайну… Но для меня, мадам, вы стали Жизнью…

— Несчастный! — глухо проговорила она. — Я несу в себе Смерть!

Манфред лихорадочно продолжал, захваченный порывом, в чем он сам не отдавал себе отчета:

— Почему я спас вас? Почему вы спасли меня, в свою очередь? Ах, мадам, разве оба этих события не кажутся вам имеющими чрезвычайную значимость? Не кажется ли вам, как и мне, что наши судьбы должны были пересечься и соединиться?.. Этим вечером я не хотел приходить сюда… Я вышел из дома… Пришел на берег реки… На меня набросилась кучка негодяев… Я защищался… Потом я подвергся новой атаке… И когда мне показалось, что жизнь моя кончилась, судьбе было угодно, чтобы это произошло именно возле вашего дома, о дверь которого я оперся спиной! И надо же такому случиться, что вы мне открыли спасительный выход!.. Разве это была простая случайность? Нет, нет, мадам… Кто знает, не вел ли меня к вам, без участия моего сознания, могучий инстинкт!.. И что же это за инстинкт, если не любовь…

Он прервался. Слово «любовь» было произнесено совершенно неосознанно.

— Любовь! — повторил он. — Да, мадам, любовь!.. Я любою вас! Чувствую это… Вот и всё… Мне хочется вас любить!..

Он взял руки Мадлен и крепко сжал их. А Мадлен, захваченная этим взрывом чувств, позволила, забывшись, ласкать их.

Порой казалось, что пылкие слова адресованы совсем другой женщине, что его горящий взгляд искал другое, отсутствующее здесь существо.

Да какая разница! Эта любовь, растопившая мрачную безнадежность, захватила ее, привела в экстаз…

На какой-то миг Мадлен пыталась представить себе лицо Франсуа… Но перед нею был Манфред, такой молодой, такой окрыленный любовью!

И вот произошло неизбежное… Они слились в объятии… Их губы соединились, и в то же мгновение у обоих появилось странное, пугающее чувство, что этот поцелуй не пойдет на пользу ни одному, ни другой.

Это было столкновение двух безнадежностей. И они были искренними! Она мечтала только о Франциске I, он — только о Жилет!

Но Мадлен подумала: «О! Полюбить еще раз! Ожить под его жаркими ласками! Возродить свое сердце к новой жизни!»

А Манфред мечтал: «Я забуду ее! Эта женщина, такая прекрасная, даст мне отведать напитка забвения… Я люблю ее!.. Хочу любить!»

Оба чувствовали, что теряют голову.

— Люблю тебя! — шептал он, нервно сжимая ее в своих объятиях.

— Люблю тебя! — отвечала она, охваченная сладострастной дрожью.

Глаза их закрылись в экстазе.

Разбушевавшееся неистовство страсти овладело ими.

— Будь моей! — страстно шептал Манфред.

— Да! Твоей! Твоей! — изнемогая, отвечала она.

Но внезапно, когда он еще сильнее сжал ее в объятиях, когда она, изнемогшая, готова была отдать всю себя, Мадлен своими слабыми руками оттолкнула Манфреда от себя, хриплый крик, полный безнадежного отчаяния, вырвался из ее груди.

— Уходи! Уходи!

— Уходить! — дико оскалился Манфред. — Да ты с ума сошла!.. Ты моя!

— Никогда!.. О, как я несчастна!

— Ты моя! — продолжал он с нарастающим возбуждением.

Он попытался снова обнять женщину.

Мадлен, мертвенно-бледная, с блуждающим взором, разразилась рыданиями:

— Как я несчастна!.. Как несчастна!

Слова ее были похожи на жалобы умирающего ребенка. Манфред поостыл.

Он провел руками по своему вспотевшему лицу и удивленно посмотрел вокруг себя.

— Где я? — пробормотал он. — Я размечтался… о любви… Где Жилет?

Он увидел плачущую распростертую женщину. И тут он понял, что в жизни этой женщины есть какая-то тайна, по безнадежности сравнимая с его чувствами.

Он наклонился над нею, дотронулся до ее плеча.

— Мадам, — сказал он очень нежно…

Она энергично потрясла головой и прохрипела:

— Уходите… бегите… и никогда… никогда… не возвращайтесь!

«Я вернусь, — решил в душе Манфред. — Я хочу знать».

А потом просто, с сочувствием в голосе сказал:

— Прощайте, мадам…

Спустя несколько секунд он был уже за пределами усадьбы, кинувшись от нее бегом, словно сумасшедший. А Мадлен, оставшись одна, продолжала однообразно жаловаться:

— Кая я несчастна!.. Как несчастна!..

XXXI. Рабле

На следующее утро Манфред распростился с Лантене. Тот хотел было верхом сопровождать друга до первой смены лошадей. Однако Манфред настаивал на том, что поедет один. Джипси с интересом присутствовала при споре друзей, стараясь скрыть свою заинтересованность.

— Значит, мне не удастся сопровождать тебя, — грустно сказал Лантене.

— Так будет лучше, — заметила Джипси таким странным голосом, что Лантене вздрогнул.

— Почему? — спросил он.

— Я слишком одинока… Кто знает, не увлечет ли тебя с собой Манфред. Да, я так одинока…

Она повернулась к Манфреду.

— Куда едешь?

— В Италию.

— В Ита-алию! — протянула Джипси.

Мы видели, что Манфред был всегда равнодушен к Джипси. Большой интерес к цыганке проявлял только Лантене.

— Разреши мне проводить тебя хотя бы до городских ворот, — попросил Лантене. — Кто знает, что может случиться.

— О чем ты? Что же может случиться? Месье де Монклар — слишком хороший прево, чтобы предположить, что я посреди белого дня пересеку верхом Париж и выеду за ворота подобно обычном купцу, отправляющемуся по своим делам.

Прощание было коротким. Манфред верхом выехал со Двора чудес. В сотне шагов от себя он увидел карету.

Манфред был не в том расположении духа, чтобы заняться вопросами, не отвечавшими его мыслям.

Но… карета в таком месте, в жалком, захудалом квартале, где любая улыбка фортуны могла считаться вызовом или провокацией, была настолько неожиданным, что Манфред склонился в седле.

Внутри кареты женщина, и притом очень красивая женщина, казалось, чего-то ждала. Какая-то легкая и нежная грусть омрачала ее лицо.

— Проезжайте своей дорогой! — послышался грубый окрик.

Человек, сказавший эти слова, сидел на козлах кареты. Манфред с любопытством поглядел на него. Ему показалось крайне странным, что кто-то осмеливается таким тоном говорить с ним.

— Ты хочешь, чтобы я ссадил тебя с твоего места и надавал пощечин? — спросил он спокойно.

Мужчина крайне злобно поглядел на него.

— Клянусь святым Панкратием! — сказал он по-итальянски. — Это я покажу тебе, как выбивают всадников из седла.

И он на самом деле спрыгнул на землю.

— Спадакаппа! — раздался повелительный женский голос из кареты.

Спадакаппа застыл на месте. Манфред хотел уже отпустить какую-нибудь дерзкую шутку, но встретил направленный прямо на него умоляющий взгляд дамы из кареты.

Грациозным и несколько высокопарным жестом, ему присущим, Манфред приподнял свою шапочку с черным пером, поклонился, вложив в этот поклон столько уважения, сколько смог, и поехал дальше.

Дама следила взглядом за Манфредом, пока он не исчез за поворотом улочки. Как раз в этот момент из дома, перед которым остановилась карета, вышел мужчина.

Это был тот самый мужчина, которого мы видели у Монфоконской виселицы. По крайней мере, он очень напоминал того путешественника. Спадакаппа называл его монсеньором. Это он сказал освобожденному Манфреду:

— Меня зовут шевалье де Рагастен.

Шевалье поднялся в карету, и та тронулась с места.

Дама с жадным любопытством направила на него вопрошающий взгляд. Шевалье де Рагастен обескураженно покачал головой.

Манфред пересек Париж легкой рысью, перейдя на шаг, когда на дороге показывалась какая-нибудь повозка, и съезжая в сторону, чтобы не обрызгать грязью сидящих в каретах дам. Он твердо, с крайне вызывающим видом, смотрел на стражников, время от времени ему попадавшихся. Он пренебрегал бесчисленными предосторожностями, о которых долго говорил ему Лантене…

Во взгляде его лучились дерзкая заносчивость перед людьми и ярость к иронии судьбы. Он сидел на великолепном караковом жеребце, которым управлял с изяществом опытнейшего наездника.

«Там, — растроганно размышлял он, — я найду слова утешения того, кто просветит мой разум, того, чьи глубокие изумительные рассуждения воплотились в горьком и могучем вызове несчастьям, угрожающим человеку с самого рождения: „Смех — неотъемлемое свойство человека“».

Дорога почти сразу же углубилась в густой многоярусный лес с рыжеватой листвой, простиравшийся до Сены — вековой, великолепный, таинственный лес, последние остатки которого мы можем видеть в наши дни под Мёдоном.

Землю покрывали опавшие листья. Бесконечная печаль исходила от этого осеннего пейзажа, на который близкая зима уже наложила печать опустошения.

Вскоре Манфред доехал до Мёдона. Деревушка приютилась у самого леса. Прямо под селением протекала Сена, теперь укрытая покровом тумана.

В воздухе меланхолично разносилась песня кузнеца, которую в такт отбивали звонкие удары молота по наковальне. Манфред увидел красноватый отблеск в глубине кузницы, видел кузнеца, орудовавшего молотом, высекая искры из железа.

У дверей кузницы играли дети…

Женщина, молодая и толстощекая, с улыбкой смотрела на них.

Манфред позавидовал этому сельскому покою и глубоко вздохнул.

В двухстах шагах от кузницы он остановился к стоящего на отшибе домика, забравшегося до середины косогора и освещенного восходящим солнцем.

Домик был мал и привлекателен.

На первом этаже домика располагалась большая харчевня с огромным очагом, в огне которого скручивались, шипели и потрескивали засохшие виноградные лозы.

Обстановка корчмы была крайне простой, если не считать великолепного поставца, в котором хранилась посуда и бутылки вина.

Посреди комнаты стоял стол, покрытый ослепительно-белой скатертью. На скатерти виднелись три столовых прибора, расставленных в идеальном порядке. У стола крутилась молодая, привлекательная, приветливая служанка в короткой юбке и с полуголыми руками. В трех шагах от стола пожилой человек, опустив голову на плечо и прищурив глаза, смотрел за работой служанки, или скорее изучал ее как знаток.

— Гертруда, дитя мое, большая ваза поставлена не так. Надо, чума ее побери, чтобы она хорошо смотрелась… Ее подарил нам наш добрый король Франсуа… Ах, злодейка!.. Что я вижу!.. Ты же не принесла серебряных приборов!

— Разумеется, хозяин!

— Оловянные приборы! Глупая, безмозглая, дурная девчонка!

— Глупая? — изумилась служанка.

— Да, глупая! Stulta es![28] Но ты, квинтэссенция наивности, не знаешь, что сегодня я принимаю королей!

— Святая Мария! — пролепетала Гертруда, то бледневшая от испуга, то красневшая, то мрачневшая. В конце концов она уронила корзинку с серебряной посудой.

— Королей! А скольких же королей? — пробормотала она.

— Королей, принцев, императоров, совершенных знатоков философии, теософии, угрюмософии, логикософии, лексикософии и вообще всех прочих наук, которые постепенно доводят людей до полного одурения… Разложи серебряные приборы, дочка. И сразу потом скажи мне о той пулярке, которую я самолично выбрал среди сотни пулярок Жюстины-фермерши… Надеюсь, ее шкурка как нельзя лучше поджарилась до отменного золотистого цвета, в меру хрустящая, а мясо сочное и надлежащим образом нафаршировано великолепными каштанами.

— Пулярка, хозяин? Что касается пулярки, думаю, господа короли и императоры будут ею довольны.

— Хорошо! А паштет из угрей, который ты готовила вчера своими пухленькими ручками?

— Он почти остыл.

— А четки из дроздов, которые Гаргантюа называл величественными на вид? Надеюсь, что они будут еще величественнее на языке!

— Ну, если говорить о дроздах, мэтр, то послушайте, как они поют в кастрюле…

— Пение совершенное, запах сладчайший. А яйца для омлета?

— Час назад я принесла их из курятника.

— Benissimo![29] Запомни, что омлет любит, чтобы его готовили на высоком и ярком пламени. На готовку должно уйти меньше времени, чем на Pater[30], а подавать его надо горячим и дымящимся…

— Это требования к омлету…

— Ну, раз относительно жратвы все в порядке, пройдусь-ка я в подвал, подумаю о выпивке…

Мужчина, говоривший такие слова, бросил последний взгляд на сверкающий стол и вышел с корзиной в руке в сад, намереваясь спуститься в подвал.

И тогда он заметил Манфреда, который покинул седло и привязывал лошадь у входной двери.

— А! А! Вот и подкрепление. Ты прибыл вовремя, чтобы помочь мне, мэтр Жан Зубодробитель!

— В чем вам помочь, мэтр Рабле?

А это и в самом деле был Рабле, автор «Повести о преужасной жизни…», называвший сам себя извлекателем квинтэссенции. В тот год ему было около пятидесяти.

Это был странный человек, говоривший парням и юным девчонкам:

— Любите друг друга! Смелее! Не бойтесь! Чем больше вы будете миловаться, тем больше будет довольна природа. Настрогайте мне с дюжину толстощеких мальчуганов…

А бедных горемык, проходивших мимо его дома, приглашал:

— Заходите, пейте, ешьте…

Принцам и знатным персонам, приходившим посмотреть на него из любопытства или проконсультироваться насчет какой-либо болезни, он рассказывал притчи, едва прикрывавшие жестокую правду, да так, что многие из гостей уходили, ненавидя его.

И всем он говорил:

— Смейтесь! Вы никогда не смеетесь вдоволь! Смех — это здоровье. Если человек хочет жить долго, он должен смеяться!

А между тем его самого не так уж часто видели смеющимся. Скорее в его глазах появлялось некое умиление.

Ему нравилось в погожие летние вечера устраивать праздники у дверей своего дома. Он призывал деревенского скрипача, сажал его на стол или на бочку, и тогда начинались танцы. Он напаивал допьяна молодых парней и, поглаживая свою бородку, смотрел, как они неуклюже переступают ногами.

— Чем помочь вам? — спросил Манфред.

Тон его голоса был таким, что удивленный Рабле долго смотрел на него.

— О! О, отчего такое постное лицо? — наконец спросил он. — Чем мне помочь? А чем же, клянусь Вакхом, если не выбором нескольких пузырьков в этом подвале, которому ты не раз оказывал честь…

— Я не испытываю жажды…

— Ты не испытываешь жажды!.. Тогда какой же смысл наслаждаться соком виноградных ягод? Ты что, поссорился с Девиньером?

Говоря эти слова, Рабле внимательно изучал выражение лица молодого человека.

— Мэтр, — вдруг сказал Манфред, — я заехал проститься.

— Проститься? Куда это ты направился? А попрощался ли ты со своей чарующей веселостью, которая мне так нравилась в тебе? Из-за нее я и выделил тебя в людской толпе… А попрощался ли ты с буйством юной, переливающейся через край жизни?.. Разве ты уже не Жан Зубодробитель, большой любитель выпить, веселый рассказчик и кутила, в обществе которого словно пробуждаешься к новой жизни? Неужели ты больше не заслуживаешь прозвища, придуманного мною по дружбе?

— Нет, мэтр, — ответил Манфред, силясь улыбнуться. — Разве вы не видите, что я больше не похож на мессира Жана Зубодродителя, имя которого я принял по вашей воле?

— Ей-богу, это правда, сын мой… Ты перестал быть копией самого монашествующего изо всей монастырской братии, с ненасытной глоткой, неутомимого рассказчика всевозможных историй о рогоносцах, которые так приятно было слушать, а также и смотреть. Что же с тобой произошло?

— Произошло вот что. Я уезжаю далеко, очень далеко… Оттого-то я и печален.

— И только-то? Так оставайся!

— Нет, мэтр, мне надо ехать.

— Ну, не раньше, чем отобедаешь со мной еще разок.

— Мэтр, — запротестовал Манфред.

— Не говори чепуху, сын мой. Ты весь пропитан тоской, которая только и ищет способа выйти наружу. Словом, ты съешь обед, и очень хороший обед, клянусь тебе… А еще обильнее напьешься… Ну, а потом посмотрим… Бери-ка эту корзину и пошли в подвал.

Внизу Рабле принялся шарить, совать нос в закутки, поднимать дерюгу, время от времени он с чрезвычайными предосторожностями передавал ту или иную бутылку Манфреду, а тот клал ее в корзинку.

— Для начала хороши две бутылки анжуйского, — приговаривал Рабле… Потом вот это старое вино с благословенных бургундских склонов… Возьмем-ка шесть бутылок… И наконец, в заключение этого праздника наших глоток, возьмем «Майский огонь», вон те четыре фляжки от моего друга Девиньера. Всего, стало быть, будет четырнадцать бутылок. Правда, нас будет четверо: ты, я и еще две персоны, которые приедут с минуты на минуту.

— И что это за две персоны? — равнодушно спросил Манфрел.

— Послушай, ты будешь присутствовать при изумительном фарсе, страшно важном фарсе, про который я хотел бы, чтобы говорили в веках: «Это устроил знаменитый весельчак мэтр Рабле!»

— Что за фарс?

— Ты, конечно, слышал о страшном монахе, которого зовут Игнасио Лойола? Он намерен уничтожить на кострах всех приверженцев новой религии…

— Да… Это большое несчастье, когда такие люди рождаются на свет.

— Вижу, что ты знаешь об этом человеке… Ну, а теперь скажи, слышал ли ты о вожде новой религии?..

— О мессире Кальвине?

— Да, о Кальвине! Игнасио Лойола отдал бы двадцать лет своей жизни, чтобы заполучить в свои лапы Кальвина. Кальвин же согласился бы умереть в страшных муках, лишь бы одновременно с ним погиб и Лойола. Взаимная ненависть, охватившая этих представителей рода человеческого, ужасна… Они сгорают от желания уничтожить друг друга… Признаюсь, умом они не обделены; это два могучих мозга, и каждый из них питает надежду на господство над церковью, а значит, и над людьми… Так вот… Теми двумя персонами, которые собираются отобедать у меня, и будут Игнасио Лойола и Кальвин!

Манфред с восхищением посмотрел на Рабле.

— Мэтр, — спросил Манфред, — а вы не боитесь, что питающая их взаимная ненависть в один прекрасный день обрушится на вашу голову?

— Ба! Да их ненависть ко мне и так велика. Они просто не смогут ненавидеть меня сильнее. Я могу гордиться уже тем, что эти грозные манипуляторы толпами и сознанием боятся меня, скромного доктора!

И Рабле, задумавшись, медленно добавил, говоря будто бы с самим собой:

— Они — люди мрака, а я люблю свет! Они боятся меня, словно совы, пугающиеся слишком большого света. Они ненавидят меня. А все-таки! Что за преступление я совершил? Я все время проповедую, что надо уважать человеческую жизнь и что наука в один прекрасный день спасет человечество… А вот это и является в их мнении преступлением!.. Да… да!.. Необходимо, чтобы род людской оставался в неведении, потому что вожди народов находят в этом неведении самую мощную поддержку своему деспотизму.

Манфред, крайне удивленный, слушал эти смелые слова, и сердце его сильно билось.

— Мэтр, берегитесь! — испуганно проговорил он.

— Послушай, сын мой… Игнасио Лойола — утонченный деспот. Он мечтает крепко сжать Вселенную своими могучими руками… Кальвин — деспот иного рода: он деспот-мятежник. И он хочет стать великим учителем… Единоборство двух этих людей начнет, быть может, длительную войну между народами… И кто знает, когда эта война закончится!.. Кто знает, останутся ли еще через пять столетий последователи Лойолы, те, кто будет угрожать костром и муками каждому, кто не захочет обожать их Господа… то есть их тиранию!.. А я… я говорю: «О знание! Как ты как ты еще далеко от нашего мозга! О просвещение! Как медленна твоя поступь! Но сколько же утешения одинокому мыслителю приносит твое торжество, сколь бы отдаленным оно нам ни казалось!»

Произнеся эти слова, Рабле наклонился, взял бутылку, покрытую плотным налетом благородной пыли, и протянул ее Манфреду:

— Добавь еще и эту!

Потом он продолжил:

— Два дня назад мне нанес визит преподобный Игнасио Лойола. Он сказал, что пришел почтить в моем лице одного из самых мудрых людей в Европе. Тогда я пригласил его оказать честь моему скромному столу, и он принял приглашение при условии, что никто об этом не узнает!.. Понимаешь? Необходимо, чтобы однажды он смог обвинить меня, не краснея, в желании убить его… Кальвин пришёл ко мне вчера и сказал, что очень хочет открыть мне новый взгляд на веру, проще говоря, на новый способ чтения молитв. Он тоже принял приглашение к столу, но при условии сохранения в тайне этой трапезы!

Шум подъехавшей кареты, остановившейся у дверей дома, прервал рассказ Рабле. Он быстро вышел из подвала и пошел навстречу кавалеру с высокомерным выражением лица и с черными, полными странного блеска глазами, который приблизился и сказал с угрожающей иронией:

— Приветствую мэтра Алькофрибаса, князя учености!

— Чего стоит моя жалкая ученость в сравнении с силой веры, воодушевляющей вас, мессир?

— Сеньор делла Крус! — живо оборвал хозяина Лойола.

— Вера сеньора делла Круса, — улыбнулся Рабле, — раздавит ученость Алькофрибаса.

— Значит, у вас нет веры? — спросил Лойола.

— Кем бы я стал, если бы у меня не было веры! — воскликнул Рабле. — Но ведь я всего лишь человек, а вы святой…

И в этот момент возле дома остановилась другая карета. Во двор вошел еще один мужчина…

Он был очень худ, можно сказать, кожа да кости, лицо бледное, желчное. Глаза его сверкали непереносимым блеском; на этом изможденном лице они казались маяками, светящими в ночи. Это и был Кальвин.

Он увидел, что Рабле не один, и сразу же резким, ледяным тоном сказал:

— Роже де Бюр, пикардийский дворянин, приветствует мэтра Рабле и окружающих его лиц.

Рабле взял за руки Лойолу и Кальвина и сказал:

— Небо послало мне радость бесконечную, позволив узреть собственными глазами наичудеснейшее событие: сеньор делла Крус и сеньор Роже де Бюр[31], два блистательных учителя человечества, встретились под моей скромной крышей…

Потом, обернувшись к Манфреду, Рабле добавил:

— А это, гости дорогие, один из самых дорогих мне моих учеников: Жан Зубодробитель собственной персоной…

— Я-то думал, — признался Лойола, — что Жан Зубодробитель выдуман вами для вашей книги.

— Мэтр и меня так называет из чувства горячей симпатии, — пояснил Манфред. — Что же до моего настоящего имени, сеньор, то разрешите сохранить его в тайне. Вы, несомненно, хорошо знакомы с людьми, вынужденными скрывать свое лицо под маской.

Лойола пристально посмотрел на молодого человека, говорившего так провокационно.

Между тем гости и хозяин вошли в столовую, и каждый занял место за столом, на который дрожащая от возбуждения Гертруда только что поставила знаменитый омлет. А Рабле уже разливал вино по бокалам.

Он поднял бокал так, что жидкий рубин засверкал, поднял его на уровень своих растроганных глаз и сказал:

— За вас, сеньор делла Крус, знаменитый просветитель, светоч Испании, и за вас, сеньор Роже де Бюр, знаток богословия, и за тебя, мой горячо любимый Жан, — за всех пью я и от всей души желаю, чтобы вошли в ваши души мир и любовь к людям, вашим братьям… нашим братьям…

Он залпом опорожнил свой бокал… Манфред поспешил сделать то же самое и тут же налили себе еще один бокал, который тоже выпил до последней капли.

Лойола и Кальвин едва коснулись губами краешка своих бокалов. Они наблюдали друг за другом.

— Итак, — произнес Лойола, пристально разглядывая того, кто назвал себя Роже де Бюром, — месье занимается богословием?

— А разве это не наука наук? Познать истинного Господа и поклоняться ему надлежащим образом?

— Рим учит нас, как надо почитать Иисуса и Святую Деву, — отчеканил Лойола, и в голосе его послышались нотки начинающегося сражения.

Кальвин поджал свои тонкие губы и резко возразил:

— Истина не только в Риме живет.

— Таково мышление еретика! К нему приходят, оспаривая докторов веры! Берегитесь, месье, дабы не впасть в какую-нибудь чудовищную ошибку и не скатиться к новым идеям. Вспомните святого Августина, пожелавшего изучить чудеса. Что произошло со святым Августином? Он увидел ребенка на берегу реки. Ребенок проделал маленькую дырочку в песке; он принес в раковине морскую воду и вылил ее в дырку. «Что ты делаешь?» — спросил ребенка святой. «Хочу вылить туда всю воду океана!» — ответил ребенок. А когда святой улыбнулся, ангел (потому что это был ангел) сказал: «Мне кажется более легким переносить раковиной всю воду из моря в дыру, чем тебе познать тайну чуда…» После этих слов ангел испарился.

Кальвин пожал плечами.

— Бог позволил человеку изучать и прояснять свою веру.

— Надо верить! — жестко сказал Лойола. — Горе тому, кто не верит! Горе тому, кто хочет понять! Отправляйтесь в Рим, месье! И припадите к ногам верховного понтифика, управляющего нашим старым христианским миром…

— Надо ли ехать так далеко, — сказал Кальвин, — чтобы убедиться в коррумпированности кардиналов, симонии епископов и гнилости старого христианского мира…

Побледневший Лойола бросил испепеляющий взгляд на Рабле, который спокойно выговаривал Манфреду:

— Ты пьешь слишком много старого бургундского вина, сын мой. С крылом пулярки хорошо вино от Девиньера.

Тогда Лойола устремил взгляд на Кальвина:

— Это ересь! — выкрикнул он.

— Это реформа! — резко ответил Кальвин.

— Вот где притаился враг! Мы обуздаем его!

— Правда победит заблуждения, когда мы очистим религию!

— Рим божественен, месье!

— Рим разрушен!

— Перед тем как Рим падет, он придумает рычаг, чтобы спасти мир!

— Но если вера мертва, то что же будет рычагом?

— Страх! — ответил Лойола и возбужденно продолжал:

— А если мир не хочет больше верить, мы терроризируем его. Иисус желает, чтобы его почитали. И так будет!

— А мы… мы отменим подати. Мы отсечем руку, чтобы спасти от гангрены тело. А это тело и есть вера! Пораженная часть тела — религия… Мы уничтожим церковь и построим новый храм, противопоставим Риму Женеву!

— Женеву! Очаг ереси и непристойности!

— Скажите лучше: источник света!

Спорщики поднялись со своих мест, оба были мрачными; они олицетворяли две системы деспотизма.

Рабле, оказавшийся между ними, с улыбкой поглядывал на обоих, но в его улыбке было, пожалуй, больше горечи, чем удовлетворения.

Манфред, с презрением наблюдавший за диспутом, как раз и представлялся тем символом бунта сознания, который так раздражал Игнасио Лойолу.

— Господа, — Рабле вытянул руки жестом, похожим на благословение, — вы, сеньор делла Крус, и вы, сеньор Роже де Бюр, соблаговолите выслушать меня.

Спорщики из уважения к хозяину уселись, но не переставали обмениваться угрожающими взглядами.

— Необходимы ли подобные противоречия? — продолжал Рабле. — Люди верят в высшее существо, вечное, сотворившее наш мир. Вся окружающая природа — его создание. Лес, как мне кажется, является лучшим из храмов. Горные пики я считаю колоннами, куда более прекрасными, чем жалкие столбы собора Парижской Богоматери. Океан представляет собой необъятную мечту о любви и вере. Господа, почему бы не дать человечеству любить и молиться, как ему нравится? Зачем устанавливать правила чувству, столь возвышенному, столь обширному, столь мощному, что любое правило можно считать оскорблением этого чувства?

— А Священное Писание? — резко вскрикнул Кальвин.

— Вот вам и новая философская идея, — отозвался Лойола. — Просто удивительно, как человек с вашим характером осмеливается поддерживать подобные теории и такую отвратительную концепцию религиозного сознания…

— Преклоняюсь перед вашей мудростью, дорогой гость, — сказал Рабле. — Но я ратовал за идею всеобщего примирения. Не кажется, что Господь, если он читает наши мысли, должен быть скорее доволен моими словами, а не вашим воинственным противостоянием.

— Это потому, что вы понимаете Господа как существо слабое. Вы так и не поняли Иисуса, воплотившего в себе и всю силу, и всю нежность одновременно. Господь силен! Знайте это. И он хочет, чтобы его служители тоже были сильными. Месье кюре, я счастлив обнаружить в ваших расселениях свет новой философии, — добавил Лойола с едва скрытой угрозой, — но должен вам заявить, что именно эти философы стали причиной зла, от которого страдает… Да что я говорю? Умирает христианство!

Кальвин одобрительно покачал головой. Он тоже был против «философов». Он предпочитал религию.

Рабле налил им по бокалу своего вина.

— Пейте, братья мои, — строго сказал он.

И это сказано Рабле столь повелительно, что оба антагониста схватили свои бокалы и залпом осушили их.

Рабле хитро усмехнулся, а Лойола с еще большей страстью продолжал:

— Я объявляю войну этим философам. Смертный бой! И очень скоро ереси, да и вся эта наука будут истреблены. Будь проклята эта наука! Невежество свято! У себя в Испании мы начали преследовать книгопечатников. Во Франции я получил от наихристианнейшего короля Франциска Валуа разрешение начать такие же преследования. Да падет несчастье, тройное несчастье, на еретиков и ученых! Живет в Париже один пропащий человек… Этьен Доле… Мы хотим убить науку. А для этого надо уничтожить книгопечатание. А чтобы уничтожить книгопечатание, надо убить Доле. (При этих словах Манфред сжал кулаки.) А еще в Париже есть чумной очаг, я хочу сказать: питомник бунтарей. Это Двор чудес. (Манфред побледнел.) Объявляю вам, что начинается война. Придется выбирать между крестом и костром. Или крест будет господствовать над миром, или целый мир превратится в огромный костер!

— Крест будет господствовать над миром, — вставил свое слово Кальвин, — но несут его в мир испорченные люди. Нужны священники нового типа.

— Горе вам! Вы осмеливаетесь оспаривать авторитет папы?

— Я его отрицаю! — хладнокровно бросил Кальвин.

Лойола встал. От приступа бешенства он побледнел.

— Мессир, — обратился он к Рабле, — в какую ловушку вы хотите заманить меня?

— Да что вы! — вскрикнул Рабле. — Вы оба отличаетесь высокой интеллигентностью, а между тем не способны уважать позицию соперника. Мысль… Разве она не священна? Да вы просто оскорбляете Господа, Которому будто бы служите!

— Прощайте! — вдруг резко сказал Лойола.

Он поспешно вышел.

А в садике он спросил провожавшего его хозяина:

— Как по-настоящему зовут этого Роже де Бюра?

— Не знаю никакого другого имени.

— Может быть, вы хотите, чтобы я назвал вам его настоящее имя?

— Ожидаю с большим любопытством.

— Кальвин!

— Возможно ли такое!

— Безбожник Кальвин! Еретик Кальвин! Кальвин во Франции! Кальвин в Париже! И никакой катаклизм не вверг Францию в бездну!

— Успокойтесь, преподобный отец…

— Вы правы, — неожиданно сменил тон Лойола и улыбнулся. — Этот несчастный, возможно, просто-напросто заблудился. Постарайтесь вернуть его к истинной вере…

— Попытаюсь…

— Он останется у вас?

— На два-три дня, может быть… Но я не знаю… Вы мне открыли глаза… Я не хотел бы привечать под своей крышей еретика…

— Упаси вас бог прогонять его, — живо перебил его Лойола. — Наоборот, сделайте все возможное, чтобы наставить его на путь истинный.

— Я попытаюсь…

— Какой это будет успех, если вы вернете его к церкви!

— Вы мне указываете мой жизненный путь!

— Уверен, что если вы с ним встретитесь еще раз, то уже вечером будут видны результаты.

— Смею надеяться…

— Итак, прощайте, мессир. Я поеду… Вернусь в тишину своего монастыря, чтобы поразмышлять над Божьими словами, которые мы должны нести в мир.

— А я… я пойду размышлять над вашими словами, блистательный учитель. Сегодняшний день останется самым прекрасным и самым значительным в моей жизни… Я сохраню бокал, которого касались ваши руки, и никто в мире больше не коснется его губами…

Лойола поднялся в карету и тотчас же уехал. Рабле поспешно вернулся в столовую.

— Вы знаете, как зовут человека, который только что вышел отсюда? — спросил его Кальвин.

— Да кто бы он ни был, это смертное существо!

— Его зовут Игнасио Лойола.

— Да?!.. А я ведь почти догадался!

— Поверьте мне…

— Понимаю, я сей же миг возвращаюсь в Женеву.

Рабле улыбнулся. Кальвин поспешно простился с хозяином, и две минуты спустя его карета понеслась прочь. И только тогда Рабле звонко и продолжительно расхохотался.

— Ну, что скажешь об этом фарсе? — спросил он Манфреда, который пристегивал шпагу.

— Вы, мэтр, приобрели двух страшных врагов. Они никогда не простят вам этого обеда.

— Ба! Да я их не боюсь… Король за меня… А еще у меня есть кое-что: совесть… Ну, а теперь, когда мы остались одни, давай-ка выпьем немножко этого вина, которое придает сил, и поговорим о твоем путешествии…

— Мое путешествие закончилось, мэтр! Я возвращаюсь в Париж!

— Пойдешь к Доле?

— Сначала! А потом — во Двор чудес! Ваш Лойола пообещал всех истребить, все уничтожить, все пожечь… Возможно, он не надеется встретить отпор… Ах, мэтр, я тосковал, теперь я ожил! Он хочет боя — будет бой! Вспыхнет настоящая война не на жизнь, а на смерть, потому что именно войной он хочет нас укротить! Пройдет совсем немного времени, мэтр, и вы услышите о великих делах!..

Манфред, в свою очередь, направился к садовой калитке, легко вскочил в седло и ускакал галопом.

Рабле меланхолично наполнил бокал, несколько секунд смотрел, как отражается в вине дневной свет, потом медленно, наслаждаясь, выпил вино и задумчиво произнес:

— Возможно ли, чтобы люди проживали жизнь, раздирая друг дружку, когда есть столько поводов для всеобщей радости?

XXXII. Голос зовет Манфреда

В аристократическом особняке, который Беатриче снимала в Париже, принцесса сидела в затемненной комнате за вышивкой. Внезапно она выпустила из рук ткань… Долгими часами она напрягала свои пальцы, чтобы дать отдых уму. Но сейчас она почувствовала ненужность такого отдыха. У нее не было больше сил подавлять свою тайную боль.

Союзы выступили на ее глазах, потекли по щекам. Сын… Кто вернет ей сына?

В течение двадцати лет она искала его по всей Италии, тратила деньги, а в это время Рагастен, супруг ее сердца, пускался в самые опасные приключения в поисках хоть каких-то сведений, наводящих на след. В конце концов какой-то цыган рассказал им в неаполитанской таверне одну запутанную историю. Им показалось, что она имеет отношение к пропавшему ребенку, и они приехали в Париж, где продолжили поиски.

Результата не было, и Беатриче пришла в отчаяние. Она была уверена, что ребенок умер.

При такой страшной мысли конвульсивные рыдания сотрясли ее грудь. Шум шагов заставил ее поднять голову.

Неутомимый Рагастен с утра носился по городу. Сейчас он вернулся.

Какие новости он принес?

Она быстро вытерла лицо, чтобы Рагастен не заметил, что она плакала, и устремилась ему навстречу.

В это самое мгновение он открыл дверь. Свет упал на его лицо. Беатриче поразилась. Что оно выражало? Радость? Боль? Беатриче никак не могла понять.

— Что нового? Говори, говори скорее, любимый.

— Успокойся, дорогая. Новостей нет… пока. Успокойся, я все тебе расскажу.

Она с трудом овладела собой.

— Слушаю тебя, — проговорила едва слышно Беатриче.

— Крепись… Сам не знаю, можно ли надеяться, или же я принес тебе еще одно разочарование. Сегодня утром я пошел во Двор чудес. Не знаю, что меня привело туда. Если только наш сын в Париже, то, как мне кажется, именно там его можно найти.

— Именно там его видел неаполитанский цыган.

— Он видел там молодого человека, но имени его цыган не знал. Ему сказали, что в раннем детстве этого мальчишку украли. Я вместе со Спадакаппой обошел все окрестные улочки, побывал во всех тавернах, разговаривал с завсегдатаями, спрашивал.

— Ну и?..

— Так вот. Бандиты и нищие хранили молчание, а от одного ночного дозорного я узнал, что много лет назад во Двор чудес пришла цыганка…

— Дальше, прошу тебя!

— При ней был не один украденный ребенок, а целых двое…

— Украденных одновременно?

— Он не мог мне этого сказать.

Принцесса Беатриче вскочила и обвила руками шею мужа.

— Один из них — наш сын!

Рагастен довел жену до кресла.

— Эта надежда поддерживает меня, как и тебя, — сказал он. — Вот после такого сообщения я и сделал попытку проникнуть во Двор чудес. Я вел переговоры, предлагал деньги… Всё было бесполезно! Этих негодяев стерегут часовые, которых невозможно подкупить. Они смеялись мне в глаза: «Сам король не может войти сюда!» Они не захотели говорить со мной по-дружески. Тем хуже для них! Я вернусь туда врагом! И на этот раз мне удастся пройти! Король Франции на моей стороне…

— Ты полагаешь, что король Франциск может помочь?

— Уверен. Он знает о моем влиянии, с тех пор как ко двору прибыла итальянская миссия.

— Подожди еще! — прошептала бедная женщина.

— Да! Подождать! Только я еще не все тебе сказал… Я возвращался, торопясь попасть на аудиенцию к королю, как вдруг за поворотом одной из мрачных улочек услышал отчаянные рыдания. Я остановился. Послышался голос женщины, молившейся и причитавшей! Этот голос вымолвил одно имя, только одно, но в этом имени соединились все накопленные страдания, вся надежда несчастного существа. Она бросила это имя в пустоту, имя человека, который придет спасти ее, если только услышит ее призыв.

— Имя! Что это за имя? — задыхаясь, проговорила Беатриче.

Рагастен опустился перед нею на колено и обнял талию жены обеими руками.

— Мне кажется, я догадалась. Так скажи же мне это имя, любимый. Я хочу его услышать. Что за имя произнесла эта женщина?

— Она кричала: «Манфред!»

Беатриче задрожала.

— Манфред! Она сказала: «Манфред»? Ты в этом уверен? Ты хорошо расслышал? Так значит, Манфред жив! Наш сын жив! Ты не ошибаешься? Ты же знаешь, что порой случаются галлюцинации. Это же был Манфред! Манфред!

— Это определенно Манфред, — уверенно вымолвил сильно побледневший Рагастен. — Женщина была близко. Я ее хорошо расслышал.

— И что ты сделал потом?

— Я прислушался. В полумраке, который вечно царит в этом нищем квартале, было трудно разобрать, откуда донесся крик… К тому же женщина замолчала.

— И что ты сделал тогда? — повторила вопрос Беатриче.

— Искал. Я рассказал какой-то женщине о том, что слышат крики отчаяния. Мне показалось, что они доносятся из жалкой лачужки, расположенной поблизости от ее собственного жилища. Она мне ответила, что там проживает одинокая сумасшедшая по имени Маржантина… «Она часто кричит, — добавила эта женщина. — Мы уже не обращаем внимания на ее крики. Зла она никому не причиняет…» Тогда я спросил: «А вы уверены, что эта женщина живет одна?» — «Уверена, — услышал я в ответ. — Я знаю ее много лет. Все знают, что Маржантина живет одна, словно дикий зверь».

— И что ты сделал после этого? — продолжала расспрашивать Беатриче.

— Подошел к двери лачужки и постучал. Через пару минут на верхней площадке полуобвалившейся лестницы я различил неприглядный силуэт растрепанной женщины, которая диковато разглядывала меня… Я сказал ей: «Чей-то голос доносился отсюда. Вы кого-то звали?» Она приложила палец к губам и ответила: «Тише! Не будите тайну Блуа. Я смеюсь, а вы заставляете меня плакать». Уходя, я дал ей золотой. Проблеск разума сверкнул в ее глазах. «У меня есть другие… Много других. Теперь я богата. Одна добрая дама подарила мне кошелек, полный таких же золотых…» И тогда я ушел! — Рагастен устало махнул рукой.

А Беатриче уже несколько секунд не слушала его.

— А этот дом, — спросила она, — дом сумасшедшей, где находится? Рядом с улицей Вольных Стрелков?

Рагастен удивленно взглянул на супругу.

— На этой самой улице. Второй или третий дом от угла. Как ты узнала?

— Слушай. Вчера утром ты позволил мне сопровождать тебя. Я оставалась в карете со Спадакаппой, а ты рыскал по кварталу. Мимо верхом ехал какой-то молодой человек. Я его не видела, но он обменялся несколькими словами, и звук его голоса перевернул мою душу. Когда я подняла занавеску, он был уже далеко. Этот молодой человек, голос которого так глубоко затронул мое материнское сердце, выехал из того же квартала, с той же улицы, на которой ты услышал имя Манфреда! О, как же близко он был от меня, но я не позвала его. Не прижала к своей груди! Это был он!

Беатриче тоскливо посмотрела на Рагастена.

— Возможно! — пробормотал он. — Завтра я вернусь, обыщу все дома и узнаю, кто звал Манфреда!

— Завтра! — с упреком вскрикнула Беатриче.

— Душа моя, мне надо сейчас торопиться на аудиенцию к королю. Пойдет речь о нашем сыне.

— Ступай. Но оставь мне, пожалуйста, Спадакаппу. Может быть, он мне понадобится.

— Он останется с тобой, — уходя, сказал Рагастен.

Беатриче проводила супруга бесконечно нежным взглядом.

— А если я сама его найду? — прошептала она.

И позвала Спадакаппу.

XXXIII. Кто звал Манфреда?

Герцогиня д’Этамп, вернувшись в Лувр после экспедиции в логово Маржантины, отправилась в покои, которые занимала герцогиня де Фонтенбло.

Апартаменты имели два выхода. Один из них вел через ту прихожую, в которую мадемуазель де Круазий приводила Трибуле. С другой стороны можно было войти через заднюю комнату, куда удалялись прислужницы герцогини де Фонтенбло. Именно через эту комнату и прошла герцогиня д’Этамп. Там возле камина дремала в кресле мадам де Сент-Альбан.

Герцогиня взяла ее за руку. Старая дама встала, поприветствовала герцогиню глубоким поклоном и застыла в ожидании расспросов, словно бы Анна де Писселё была королевой Франции.

— Ну, моя милая Сент-Альбан?

— Прошлой ночью приходил шут.

— Расскажите-ка об этом, — попросила герцогиня, усаживаясь.

— Шута привела мадемуазель де Круазий.

— Еще одна изменница!

Мадам де Сент-Альбан ядовито усмехнулась. Мадемуазель де Круазий была молода и красива, это стало двойной причиной ненависти старухи.

— Так вот. Шут вошел, юная герцогиня бросилась в его объятия, называя своим отцом, ну и всё такое: ей, мол, совсем не нравится в Лувре, она только и думает, как бы выбраться отсюда… Оба много плакали…

Анна де Писселё изумилась.

— Значит, это правда, — сказала она. — Герцогиня — дочь Трибуле. Она не лгала, не сошла с ума, когда взяла его за руку и перед всем двором закричала: «Вот мой отец!»

— Приходится поверить, что это правда, — посчитала своим долгом подтвердить мадам де Сент-Альбан.

— А что потом? — спросила герцогиня.

— Потом? Шут должен вернуться сегодня вечером, около полуночи, и они попытаются убежать.

— Сегодня вечером! То есть сейчас! Почему вы не предупредили меня раньше, старая дура!

— Я наблюдала за мадам герцогиней и не имела возможности посекретничать с ней.

— Замолчите!.. Вы, должно быть, совсем не одна находились здесь?

— Не понимаю, что хотела этим сказать мадам герцогиня, — старуха изо всех сил старалась не покраснеть.

— Где вы прячете своего любовника… Алэ Ле Маю?

— Мадам… — забормотала Сент-Альбан.

— Да перестаньте! Вы же видите, что я тороплюсь…

В этот самый момент дверь комнаты открылась, к герцогине подошел офицер и, поклонившись, сказал:

— Я в полном распоряжении мадам герцогини.

Это и был Алэ Ле Маю, младший офицер королевской гвардии. Ему было под пятьдесят. Он был беден и уже лет тридцать ждал случая сделать карьеру.

Этот офицер давно позабыл о совести; он готов был на всё. Его можно бы назвать обычным проходимцем. Мадам де Сент-Альбан, старая, преувеличенно стыдливая, сварливая женщина, никогда никем не любимая и отчаявшаяся встретить любящего человека, достаточно дорого платила за иллюзию любви, которую приносил с собой этот служака.

Алэ Ле Маю в этот день, или, точнее говоря, в эту ночь, пришел попросить у своей любовницы пятьдесят пистолей. Она нашла такую сумму чрезвычайно завышенной. Спор был в разгаре, когда пришла герцогиня д’Этамп. Офицер едва успел занырнуть в кабинет мадам, а старуха поспешно плюхнулась в кресло и притворилась невинно спящим младенцем.

Алэ Ле Маю слышал весь разговор своей любовницы с герцогиней д’Этамп и подумал: «Вот где можно найти пятьдесят пистолей…»

Он открыл дверь клетушки, где он прятался, и приблизился к герцогине.

Первые слова, которые старый служака от нее услащал, были таковы:

— Месье Ле Маю, хотите заработать сто пистолей?

Ле Маю бросил взгляд, исполненный торжествующего презрения, на мадам де Сент-Альбан и упал на колени.

Таков был его красноречивый ответ.

— Хорошо, месье, — сказала герцогиня. — Будьте готовы. Завтра вы получите от меня эти сто пистолей. А может быть, и еще кое-что заработаете.

«Наконец-то мне повезло!» — подумал ослепленный неожиданным счастьем офицер.

Вслух же он спросил:

— Что надо сделать?

— Прежде всего поклясться сохранять тайну.

— Клянусь своей честью!

— Оставьте вашу честь в покое, месье, — сказала герцогиня. — Поклянитесь мне, что не будете болтать. Я оплачу ваше молчание. Но если вы только подумаете заговорить, вспомните о каменных мешках в Бастилии.

Герцогиня д’Этамп испытующе посмотрел на гвардейца.

— Чувствуете ли вы, — продолжала она, — достаточно силы в себе, чтобы помешать человеку крикнуть?

Алэ Ле Маю вытащил из своего камзола шарф и лаконично ответил:

— Вот кляп.

— Хорошо! Достаточно ли у вас силы, чтобы заставить этого человека пойти с вами, а в случае необходимости пригрозить ему?

Алэ Ле Маю обнажил шпагу и показал ее герцогине.

Та мрачно взглянула на клинок и вздрогнула.

— Нет… Бесполезное преступление — это глупость… Я бы предпочла нечто другое…

— А как силен это ваш человек? — спросил Алэ Ле Маю.

— Это юная девушка… почти девушка.

Офицер улыбнулся. Он зашел в каморку и почти сразу же вышел оттуда со связкой веревок.

— Я свяжу ее и вынесу на спине.

— Хорошо, готовьтесь. Если я позову, входите! Хватайте юную герцогиню де Фонтенбло, вяжите ее, заткните рот… Ну, а потом посмотрим.

— А если вы не позовете?

— Тогда вы увидите, что я выхожу, и будете сопровождать меня.

— Я готов, мадам. Чтобы услужить вам, я не побоюсь разгневать самого короля.

Последние слова дали понять герцогине, что Алэ Ле Маю может быть гораздо опаснее, чем это кажется. При случае он даже попытается шантажировать герцогиню доверенной ему тайной.

Расставшись с гвардейцем, герцогиня д’Этамп вошла в комнату Жилет.

А та, позволив служанкам раздеть себя и оставшись одна, начала готовиться к побегу. Она снова оделась, накинула плащ и с бьющимся сердцем поджидала Трибуле.

Внезапно она услышала легкий шум за своей спиной.

Она обернулась и, увидев герцогиню д’Этамп, побледнела.

Анна де Писселё быстро приблизилась к ней, взяла ее за руки и в лихорадочной спешке тихо проговорила:

— Скорее, дитя мое! О, по счастью, вы готовы! Ваш отец ждет вас!

— Мадам… — Жилет запнулась.

Она совершенно не знала герцогини д’Этамп. Ее внезапный приход, слова, которые она только что произнесла, крайне взбудоражили девушку.

Герцогиня д’Этамп поняла, что надо немедленно убедить девушку:

— Я герцогиня д’Этамп… Слушайте меня внимательно. Я любовница короля… Не краснейте от моих откровений… У нас просто нет времени на ненужную стыдливость… При дворе Франции я занимаю высокое положение, но мое влияние держится на ниточке… Сегодня я всемогуща, но если завтра король от меня отвернется, я потеряю всё. Понимаете меня? А король отвернется, если вы останетесь здесь… Ваш отец, разумеется, в курсе дворцовых интриг, он знает все тайны двора… Он пришел ко мне, припал к моим ногам… Мне удалось вывести его из Лувра… Теперь ваша очередь!

Оглушенная, потрясенная, Жилет была уже убеждена.

— Значит, мой отец выбрался из Лувра? — взволнованно спросила она.

— Он ожидает вас в сотне шагов от дворца. Я могу приготовить карету, которая увезет вас, куда только скажете… Главное для меня — удалить вас из дворца… Простите, дитя мое, что я говорю так жестко, но — Богом клянусь! — нам нельзя терять времени.

— Я готова последовать за вами, — сказала Жилет.

— Так идемте же, дитя мое! Идемте!

Жилет поспешила последовать за герцогиней д’Этамп, которая отвела девушку к тому месту, где ждал Алэ Ле Маю.

Через несколько минут гвардейский офицер прошел через один из постов у выхода из Лувра.

— Где мой отец? — спросила Жилет, едва оказалась на свободе.

— Идемте, идемте! — подгоняла девушку герцогиня.

Алэ Ле Маю шел в трех шагах позади них.

— Отец! Я хочу видеть своего отца! — крикнула Жилет.

— Вы его скоро увидите… Идемте же!

Девушка замедлила шаг.

— Месье Ле Маю! — позвала герцогиня.

Офицер тут же настиг женщин.

— Помогите девушке поторопиться…

Служака понял по тону голоса, как ему надо действовать. Он грубо схватил Жилет за руку и потащил ее за собой.

— Мадам! — воскликнула несчастная. — Куда он меня тащит? Он сделал мне больно!

На этот раз герцогиня ничего не ответила. Неожиданное открытие молнией пронзило бедную девушку: «Совершается чудовищное злодеяние».

— Ко мне! — закричала она. — На помощь!

Это был последний крик, который она смогла послать в ночь. Одним движением опытной руки Ле Маю плотно заткнул рот девушки.

Двадцать минут спустя герцогиня д’Этамп остановилась на улице Вольных Стрелков… По ее указаниям офицер пошел за Маржантиной и вскоре вернулся с безумной женщиной.

Герцогиня взяла сумасшедшую за руку.

— Ты видишь эту юную девушку? — спросила герцогиня.

— Вижу.

— Это дочка той злой женщины, которая причинила тебе столько страданий… Передаю ее в твои руки.

— А моя дочь?.. Где она?

— Ты ее скоро увидишь… А пока что отомсти за свои страдания этой девушке.

Ле Маю освободил Жилет, и безумная Маржантина подошла к ней, схватила ее. Содрогающаяся от ужаса Жилет почувствовала, как железная рука обхватила ее талию и влечет ее тело в какую-то темную дыру…

— Мадам! — взмолилась она.

И попятилась. Инстинктивно она устремилась к двери. Что бы она ни отдала за возможность вырваться на волю, вдохнуть свежий воздух, увидеть небо! Жилет почувствовала, что ее втолкнули в ужасное узилище. Она задыхалась.

— Мадам, я хочу выйти, я хочу…

Она не успела закончить фразу, как почувствовала, что две нервные руки схватили ее, словно малого ребенка.

Это были руки сумасшедшей, которая, разевая рот в бесшумном смехе, тащила свою добычу вверх по лестнице.

Добравшись до порога своей лачуги, она разжала объятия, и Жилет рухнула на пол.

Маржантина кошачьей походкой ходила по комнате. Она заперла единственную дверь, ведущую на лестницу. Потом она зажгла лампу, взяла ее в руку и приблизилась к испуганной девушке.

— Хочу посмотреть, красивы ли вы, — сказала Маржантина.

Голос ее дрожал от внутренней радости, которую она так и не смогла скрыть. На ее лице появился отблеск здоровья и молодости. Она повторила:

— Хочу посмотреть, действительно ли вы красивы!

Она поставила лампу и вернулась к Жилет.

— Вы красивы! Вы очень красивы! — удовлетворенно сказала Маржантина.

Жилет вздрогнула. Она почувствовала, что ее красота сама по себе укрепит непримиримость этого злого создания, в пронзительном взгляде которой угадывалось безумие.

— Я тоже была когда-то красивой. Такой же красивой, как и вы. Мой ухажер говорил мне, что никто в мире не сравнится красотой со мной.

Она резко приблизилась к девушке.

— И что осталось от моей красоты?

— Прошу вас, мадам, — сказала девушка.

— Ах! Что же осталось от моей красоты Ее унесло с бурей. Безумная Маржантина гораздо безумнее, чем о ней думают. Она говорит, что была красавицей!

И Маржантина разразилась долгим, сладострастным и зловещим смехом.

Придя в полное замешательство, Жилет до сей поры нисколько не задумывалась над тем, что в столь опасное положение ее ввергла ненависть Анны де Писселё.

Она только спрашивала себя, почему эта женщина хочет причинить ей зло. Теперь она поняла!.. Герцогиня д’Этамп отдала ее в руки безумной женщины, чтобы увериться в том, что пытка будет безжалостной.

Маржантина тем временем ходила взад и вперед по узкой комнатушке, крутилась вокруг Жилет. Она снова громко заговорила:

— Сколько вам лет, прекрасная мадемуазель?

— Семнадцать.

Какой-то разумный луч пробился в больной мозг Маржантины.

Поразмышляв с минуту, она повторила:

— Семнадцать лет!

Потом на ее лице появилось выражение безмерной тоски.

— И как вас зовут?

Жилет почувствовала, что к ней постепенно возвращается надежда. Голос сумасшедшей потеплел. Она больше не смеялась тем жестоким, леденящим кровь смехом. Безумная больше не смотрела на девушку так, что ее дикие взгляды проникали в самые глубины юной души.

Неужели герцогиня ошиблась в расчете? Безумная вытянулась на своем коврике и, казалось, предалась мечтаниям. Жилет собрала все свои силы:

— Меня зовут Жилет, мадам. Не правда ли, красивое имя?

Одним прыжком Маржантина вскочила на ноги и бросилась на девушку.

Она схватила своими нервными руками девушку за запястья и чуть ли не вплотную приблизила свое лицо к пленнице.

— Лжешь! Лжешь! — взвыла безумная. — Жилет! Это тебя-то зовут Жилет? Тебя? И ты смеешь так говорить! Ну-ка попробуй повторить!

— Мадам!

— Ты! Жилет! Ты считаешь меня безумной?

Она яростно вцепилась своими крючковатыми, когтистыми пальцами в светлые волосы юной девушки. Та закричала от боли.

— Послушай, — задыхаясь прошипела старуха. — Неужели ты моя дочь?

И сумасшедшая дико захохотала, окидывая девушку блуждающим взглядом.

— Это ты моя дочь? Ты? Ты не осмелишься, не осмелишься, ты хорошо знаешь, что не осмелишься сказать это! Ах! Тебя зовут Жилет, но ты не моя дочь!

Она, казалось, задумалась, собираясь с мыслями. Внезапно она сложила ладони в молитвенном жесте, словно собираясь обратиться к Всевышнему.

— Жилет теперь шесть лет! Моей Жилет шесть лет! Она красива, изящна, нежна. У нее светлые волосы и голубые глаза. Ее золотистые волосы ниспадают на плечи. Она говорит мне: «Мама, я люблю тебя!» И каждый вечер она засыпает у меня на руках. Она ничего не знает о моей жизни, но видит, что мне трудно. Когда я стою у ее маленькой кроватки, я чувствую себя счастливее королевы. Вот кто такая Жилет. И ты эта Жилет?

Перед столь очевидной глубокой и искренней болью Жилет, ошеломленная, почувствовала, как слезы жалости набегают ей на глаза.

— Но если вы так страдаете, мадам, — проговорила она, — то почему же вы ненавидите меня, меня, столь же сильно страдающую?

Маржантина, казалось, не услышала этих слов.

— А если ты не Жилет, то где же она? Я не видела ее ни сегодня, ни вчера, ни позавчера. Где же она? Я ищу ее и не нахожу. Я так устала. Кто забрал ее у меня? Если бы она умерла, я бы знала это. Не говорите мне о ее смерти. Порой мне слышатся голоса, ведущие меня к ней. Но в тот самый момент, когда мне вот-вот должно повезти, всегда возникает какое-то препятствие. Париж прячет ее от меня. Франсуа прячет. Ему она нужна для собственного удовольствия. Дочь после матери. Когда он обесчестит мою дочь, он ее выбросит. Франсуа! О, Франсуа! Ты заплатишь за свои преступления. Красота отомстит за себя. Любовь за себя отомстит. Женщина отомстит за девственниц, которыми ты наслаждался, как игрушками.

— Мадам, — произнесла бесконечно нежно Жилет, — почему вы отчаялись найти свою дочь? Может быть, очень скоро вы ее отыщите.

Однако настроение безумной уже изменилось.

— Молчи! — очень тихо сказала она. — Мне скоро приведут ее… Мне пообещали… Мне сказали: «Оставайся здесь, и я приведу тебе твою дочь». Я делаю то, что мне сказали, я жду.

— А что вам обещали в обмен на возвращение дочери? — поинтересовалась Жилет, стараясь говорить тверже.

— Заставить тебя страдать, — холодно ответила Маржантина.

— И вы это сделаете?

Вместо ответа раздался злобный хохот.

— Мадам, вы будете жестокой только потому, что так приказала вам та женщина, которая ненавидит меня?

Маржантина замотала головой.

— Нет, нет… Я сделаю это, потому что ненавижу тебя, потому что, заставляя тебя страдать, я отомщу той женщине, которая обрекла меня на страдания… Я отомщу твоей матери!

— Моей матери!

Жилет так закричала, что Маржантина вздрогнула. Искра разума сверкнула в ее темном мозгу.

— Мама! — Жилет молитвенно сложила руки. — Так вы ее знали?

— Знала ли я ее! — безумная выплеснула наружу свою ненависть. — Послушай. Я любила мужчину, и он меня любил… Его звали Франсуа… Но вот появилась эта женщина… твоя мать… и с тех пор я плачу… Понимаешь, как я должна ее ненавидеть…

Эти отрывистые фразы взволновали Жилет. Маржантина опять схватила девушку за руки и сильно сжала их.

— Знаю ли я твою мать!.. Это же она принесла мне письмо, в котором Франсуа признавался, что больше не любит меня! Это она сидела на коленях у Франсуа, когда я увидела его хохочущим и пьющим вино с друзьями… А ты меня спрашиваешь, знала ли я твою мать! Да ты же с ума сошла!

Ее крючковатые пальцы крепко сжали запястья Жилет… Девушка сделала отчаянное усилие, чтобы освободиться.

— Сумасшедшая! — вскрикнула она. — Она хочет меня убить!..

И вдруг она испуганно позвала:

— Манфред! Ко мне, Манфред!

Это имя само собой слетело с губ девушки, которая и не думала призывать молодого человека. А сумасшедшая еще сильнее сжала ее запястья.

Жилет задрожала, потом упала на колени, потом распласталась по полу, потеряв сознание скорее от страха, чем от боли.

Маржантина взглянула на юную девушку, неподвижно лежавшую у ее ног, словно труп. Вытянувшись во весь рост, она, тоже неподвижная, о чем-то, казалось, мечтала. Однако напряженное лицо, тоскливое выражение глаз, подпрыгивание ее тела свидетельствовали об обратном.

Нет, она не мечтала. Она пыталась вспомнить. Проблеск разума снова сверкнул в ее затуманенном сознании.

Почему она заставляет страдать это прекрасное, безобидное создание? Разве не могут ей вернуть дочку, не оплачивая ее радость слезами другой матери? Ведь этого ребенка, застывшего на голом полу, уже ищет, наверное, та, другая, мать, точно так же как искала свою Жилет она.

Ее разум, ввергнутый в черную пропасть, хотел взмыть, выбраться на поверхность и отчаянно бороться с темными силами, тянувшими ее в пучину.

Если бы она не потеряла Жилет, если бы в один несчастный день время не остановилось для нее, чтобы отметить вечность ее боли, сколько бы лет было ее дочери?

Разумеется, она бы выросла. Она стала бы настоящей девушкой, вослед которой парни бросали бы влюбленные взгляды.

— Ей было бы…

Маржантина попробовала сосчитать, но быстро сбилась и бросила свой безумный взгляд на лежавшую перед ней всё в том же положении девушку, покинутую, страдающую.

— Семнадцать лет! — прошептала она.

Гневный огонек зажегся в глазах Маржантины.

Это для того чтобы причинить ей боль, нашли эту чертову девчонку, носящую такое же имя, как и ее дочь. Для того чтобы заставить ее страдать, выбрали голос, так похожий на детский, на голос ее ребенка, мирно засыпавшего на ее руках, положив на шею матери свою белокурую головку.

Но ее зло будет наказано. Она пришла бросить вызов Маржантине. Хорошо же! Маржантина отомстит за себя. Впрочем, таков и был приказ доброй дамы. Да, Маржантина жестоко отомстит за себя.

Она не убьет эту девчонку. Смерть не должна быть такой быстрой.

Она призадумалась и вспомнила муку, ужасную, жестокую, бесконечную.

Она присела на корточки у ног девушки и, застыв, подобно своей жертве, стала о чем-то думать.

Проходили часы, поднимался туманный рассвет.

Внезапно Маржантина, злая, окоченевшая, вздрогнула. Она нашла то, что искала. Она нашла свой способ мести. Добрая дама будет довольна и приведет к Маржантине ее Жилет.

— Быстрее! Быстрее! — бормотала она.

Маржантина неслышно прошла в угол комнаты и взяла длинную веревку. Потом повернулась к Жилет.

Она свела вместе ноги девушки, обмотала их веревкой так, чтобы нельзя было и шевельнуть. Потом принялась за руки. Она сложила их на груди и так же крепко связала.

Жилет не жаловалась и даже не открывала глаз.

Сумасшедшая удовлетворенно посмотрела на распростертую на полу девушку.

Теперь она могла выйти. Ее пленница не сможет убежать.

Прежде чем выйти, Маржантина взяла набитый золотом кошелек. Теперь она стала достаточно богатой, чтобы оплатить свою месть.

Она выскользнула на улицу. Куда она ходила? Чем занималась во время своего часового отсутствия?

Сумасшедшая вернулась домой вприпрыжку. Если бы ее лишили отмщения, она бы умерла от разрыва сердца.

После того как она пришла к мысли искупить свои страдания за счет существа, оказавшегося в ее власти, она лишь за счет прилива ненависти поддерживала свои силы.

Одного взгляда хватило ей, чтобы успокоиться. Жилет не шевелилась.

Успокоившись, Безумная Маржантина уселась на свои тряпки. Но почти сразу же встала и принялась за работу. Как бы она ни устала, ждать больше Маржантина не могла.

Сначала она вытащила из своего кармана кусок войлока. Она разрезала войлок так, чтобы из куска получилось некое подобие маски. Она проделала ножницами дырки для глаз.

К какому же маскараду велись эти странные приготовления?

Маржантина вытащила из тщательно оберегаемого ею маленького мешочка крохотный флакончик и любовно посмотрела на него.

Флакончик был оплачен золотом. Какое средство он хранил? Какое зло выращивал?

Медленно, с предосторожностями, она вылила содержимое флакончика на войлок, увлажнив всю его поверхность.

Конечности Жилет дернулись. Она открыла глаза. Но некоторое оцепенение, спутник столь продолжительного обморока, удерживало ее в неподвижности. Жилет попыталась вспомнить происшедшее.

Как она оказалась здесь? Что делает она в этой грязной комнатушке? Кто причиняет ей боль? Она чувствовала себя уязвленной, подавленной. Сделав усилие, она попыталась подняться и снова упала на пол, сильно стукнувшись о него головой.

Маржантина, занятая своим таинственными приготовлениями не услышала и не увидела этого падения.

Ужас охватил Жилет. Она на какой-то миг потеряла сознание, и в это время ее связали.

У Жилет появилось предчувствие, что ее подвергнут какому-то жестокому испытанию. Она почувствовала, что вот-вот снова потеряет сознание.

В течение нескольких минут она боролась со своим страхом, но очень скоро была побеждена. Оказалось, что неуверенность ужаснее реальности.

— Мадам! — взмолилась она.

Маржантина поглядела на нее и не ответила.

— Мадам, зачем вы меня связали? Обещаю, что не попытаюсь бежать.

И несколько мягче она добавила:

— Веревки причиняют мне боль… Вы не можете развязать меня?

Маржантина не отвечала.

Она встала, приблизилась к пленнице, опустилась на колени и, наклонившись к самому лицу Жилет, сказала:

— Ты же видишь… я работаю… ради тебя.

— Ради меня?

— Делаю тебе маску.

— Не понимаю, — растерялась Жилет.

— Послушай… Ты слышишь меня?

Жилет утвердительно моргнула.

— Я ненавижу тебя! Ненавижу, потому что ты — дочка той женщины, которую я ненавижу всей душой! Мне хотелось заставить твою мать страдать, потому что она заставила страдать меня! Поняла? Ах, не поняла? Это не имеет значения! Я хочу заставить плакать твою мать, как она вынудила рыдать меня! Сейчас я делаю маску.

Она торжествующим жестом показала на влажный кусок войлока.

— Я сейчас закончу и сразу же надену на тебя. Под этой маской скроется твое лицо, потому что я больше не хочу видеть его таким, как теперь.

Она бойко отыскала зеркальце и поднесла его к лицу Жилет.

— Смотри, смотри сюда, дитя лжи! Хорошенько посмотри и восхитись своим лицом в последний раз! Ты красива! Тебе часто говорили, что ты красивая! Всмотрись хорошенько! Ты больше никогда не будешь красивой!

— Никогда не буду красивой! — вскинула Жилет голову. — Увы! На что мне красота в моем положении!

Сумасшедшая не услышала этих слов.

— Через три дня, — сказала Маржантина, — эта маска будет совершенной. Неаполитанский колдун, продавший мне эту мазь, сказал: «Надо три дня, чтобы войлок пропитался до конца». У тебя есть еще три дня, чтобы полюбоваться собой… А потом всё кончится… И тогда я отведу тебя к матери… Я сниму тогда маску и скажу ей: «Посмотри, что я сделала с твоей дочерью»… Я посмотрю, как она придет в ужас, а я захохочу…

Эти три дня Жилет жила, как в страшном сне. Сумасшедшая не покидала ее ни на минуту. Она не сводила с девушки глаз.

Даже ночью чувствовала на себе этот до странности ясный, тяжелый взгляд, приводивший ее в ужас.

Днем, когда Маржантина приближалась к ней, девушка забивалась в угол…

Тогда ужас охватывал ее. Она звала Манфреда слабым, дрожащим голосом — такой бывает у больных детей. Надо сказать, что безумная женщина ее при этом не трогала.

Сделанную маску Маржантина повесила на гвоздь. Часто она подходила к маске, разглядывала ее и довольно качала головой.

XXXIV. Месье де Монклар у себя и у короля

Дневной свет с трудом пробивался в этот затянутый черным кабинет, где, казалось, воцарился вечный траур.

Здесь всё было строго и безнадежно, потому что эта комната предназначалась для месье де Монклара. По утрам он здесь работал, редактируя суровые распоряжения, поставлявшие осужденных на парижские виселицы. По вечерам он с мрачным удовлетворением отдыхал здесь.

А в тот час, когда мы проникли к нему, месье де Монклар не работал, но и не отдыхал. Он погрузился в воспоминания. Он ведь был таким же, как все, человеком, пока его сердце не окаменело.

Какая же катастрофа превратила его в дикого зверя? Его взгляд медленно поднимался к картине, висевшей над столом.

На ней была изображена ослепительно красивая молодая женщина, державшая за руку маленького мальчика с серьезным и горделивым видом. Высокий лоб мальчика позволял предположить наличие недюжинного ума.

Осторожный стук в дверь вернул Монклара к действительности.

Неужели его страшный взгляд не заставит отступить посетителя, осмелившегося проникнуть в эту полную тайн комнату? Но нет. Неизвестный не знал ни страха, ни колебаний.

На его губах играла заискивающая улыбка. Он привык бывать в этой комнате. Он привык к страшной интимности месье де Монклара. Он имел право на добрый прием. Сколь скромен он ни был, но не раз оказывал услугу главному прево. Разумеется, он не мог называться другом. Это был сообщник.

— Тит Неаполитанец! — встретил его Монклар.

Странной личностью был этот Тит!

Он приехал из Италии несколько лет назад и поселился недалеко от Лувра. Его небольшая лавчонка с несколькими пучками трав, подвешенных к палке над входом, не переставала привлекать внимание прохожих. Любопытные спрашивали у владельца, что значат эти пучки.

Тит отвечал, что привез их из очень далеких стран. Эти травы, по его словам, вылечивали ото всех болезней.

После подобных заявлений в лавке Тита несколько недель толпились покупатели. Потом лавка опустела…

Несколько раз Тит менял травы, служившие ему вывеской. Но никто больше в лавке ничего не покупал.

От травяной вывески бежали, как от чумы. И не только потому, что травы не вылечивали. Тит торговал еще одним товаром, отпугивающим покупателей: он продавал смерть. Об этом донесли главному прево, и тот приказал привезти коммерсанта к себе.

О чем говорили между собой эти два человека, никто никогда не узнает. Но Тит после беседы вернулся в свою лавку улыбающимся, и его больше не беспокоили.

Возмущение парижан вылилось в другую форму мести. На лавочника шикали, лупили его палками, бросали в него камни. Тит не жаловался. Он ждал.

Тем временем на детишек того квартала, в котором была лавка Неаполитанца, напала странная болезнь. Самые знаменитые доктора не знали, что это за недуг. Трое ребятишек умерли от эпидемии.

Тогда знахаря оставили в покое.

Впрочем, лавка его теперь открывалась очень редко. Это если говорить про дневное время. Ночами же соседи время от времени слышали осторожный стук в окошко. Тит смотрел в дверной глазок и сейчас же открывал.

Визиты ночных клиентов, несомненно, приносили прибыль, потому что, по слухам, Тит относил немалые суммы банкирам.

Низкорослый, тощий, неопределенного возраста, с черными лоснящимися волосами, скошенным лбом, гладко выбритым лицом, с глазками, одновременно и сверлящими, и бегающими, с тонким костистым носом, с искривленным бедром, Тит Неаполитанец казался бы смешным, если бы он не был так страшен.

Столкнувшись с ним, люди чувствовали себя так, словно оказались перед одной из злых сил природы.

— Не помешал, месье главный прево? — спросил Тит.

— Ни в коем случае, Тит. Ты ведь всегда приносишь мне новости.

— Сегодняшняя новость очень важная.

Он говорил, растягивая слова. Стороннему наблюдателю могло показаться, что итальянец продает свои слова на вес золота.

— Ну, говори.

— Этой ночью я принял очень странного посетителя. Его визит оказал честь моей скромной лавке.

— Кто-нибудь из дворца?

— Некто из могущественных персон при дворе, имевших, по крайней мере, совсем недавно большое влияние.

Месье де Монклар больше не задавал вопросов. Он размышлял. Таково было одно из немногих его развлечений: раскрыть тайну, на след которой его наводил итальянец.

— Совсем недавно… Женщина?

— Женщина.

— Мадам герцогиня д’Этамп?

— Мудрость вашего превосходительства восхитительна! — пришел в восторг итальянец.

— И чего же хотела герцогиня?

— Вы знаете, месье, что мадам де Сент-Альбан уже три дня находится в тюрьме. Ее отправили туда за необъяснимое исчезновение… Но оставим это. Итак, герцогиня д’Этамп захотела послать несколько фруктов мадам де Сент-Альбан, чтобы подсластить ее заключение…

Месье де Монклар резко дернулся.

Скажем сразу, что само желание отправить посылку его ничуть не удивило. Он слишком много знал о придворной дружбе, с которой расстаются таким простым и трагическим образом. Его заинтересовала причина, заставившая герцогиню д’Этамп отделаться от мадам де Сент-Альбан.

— Герцогиня больше ничего не говорила?

— Ничего. Она только пожелала, чтобы посылка была готова сегодня же.

— Ты обещал выполнить пожелание?

— Обещал.

— И что теперь?

— А теперь, месье главный прево, я пришел просить у вас совета.

Месье де Монклар едва заметно улыбнулся.

— А без моего совета тебе не хватает смелости?

— Не хватает, и с того самого дня, как я поступил на службу к вашему превосходительству.

Главный прево задумался, взвешивая последствия своих слов. Если он запретит передачу, то спасет мадам де Сент-Альбан, которую он не терпел. Если разрешит, то получит сильное оружие против герцогини д’Этамп, о побуждениях которой он рано или поздно узнает.

— Тит, — сказал он строгим голосом, — я не в праве выступать против распоряжений герцогини д’Этамп… Пошли фрукты.

— Ах, эта добрая мадам де Сент-Альбан! — сочувственно произнес итальянец.

Таково было его надгробное слово старой придворной даме.

Месье де Монклар заметил, что Тит все еще не ушел.

— Есть еще новости?

— Ваше превосходительство догадался. Новость не такая серьезная: я нашел месье де Сансака.

— О!

— Он ранен и изуродован. Он скрывается в каком-то домишке в Венсене.

— Скрывается? — удивился месье де Монклар.

— Месье де Сансак очень тщеславен, пожалуй, даже фатоват. Ему клинком распороли лицо от подбородка до лба. Вид отвратительный…

— Король будет очень огорчен, — равнодушно сказал главный прево. — Дуэль?

— Драка, и даже засада.

— На месье де Сансака?

— Нет, это месье де Сансак находился в засаде.

— Объясни.

— Месье де Сансак и восемь или десять наемников вздумали поколотить одного молодого человека, который не понравился месье де Сансаку. Молодой человек защищался очень хорошо.

— Тебе известно его имя?

— Ваше превосходительство его тоже знает, вам будет неприятно узнать, что этот юноша вышел из потасовки целым и невредимым.

— Так скажи же его имя.

— Манфред!.. Если только это не был Лантене.

— Лантене! — глухо отозвался месье де Монклар.

Кровь слегка прилила к его лицу.

— Что-то слишком часто он попадается на моем пути, — пробурчал де Монклар. — Я не жалею, чтобы этот Манфред остался целым и невредимым. Я поймаю его и прикажу колесовать живьем.

— Это опасно, — рискнул вставить слово Тит.

— Опасно… почему?

— Бандиты и нищие любят этих молодых людей, а этой голоты в Париже наберется целая армия.

— Помни об этом, — сказал месье де Монклар, прощаясь с итальянцем. — Против армии нищих мне придется мобилизовать всю королевскую армию, и я не оставлю камня на камне в их царстве. Манфред и Лантене будут колесованы на Гревской площади.

Произнося эти последние слова, Монклар нацепил шпагу и направился в Лувр.

Его немедленно ввели к королю. Увидев его, сумрачный Франциск I прояснел лицом.

— Дорогой мой главный прево, — приветливо начал он, — жду вас с нетерпением. В вашем распоряжении были мадам де Сент-Альбан и мадемуазель де Круазий. Сколько времени потребуется вам, чтобы найти герцогиню де Фонтенбло?

— Случается, что пропавшие люди никогда не находятся.

— Вы не хотите ответить на мой вопрос, месье де Монклар…

— Сир, когда некий бандит оказывает сопротивление Вашему Величеству и убивает ваших друзей, почему Ваше Величество не оказывает сопротивления придворной шайке?

Король помрачнел.

— Странным тоном вы говорите со мной! Кто смеет противостоять мне? О каких друзьях вы говорите?

— Сир, я говорю о месье де Сансаке, тяжело раненном, изуродованном на всю жизнь ударом бандитского клинка. Это проделала рука того самого бандита, который здесь, в Лувре, бросил вызов вашему величеству.

— Манфред!

— Он самый. И еще один осмелится: Лантене!

В глазах короля сверкнула молния.

— Месье де Монклар, — высокомерно сказал он, — если это верно, что подобная деревенщина, обнаглев, бросает вызов мне, то не время ли главному прево вмешаться?

— Нет, сир, потому что вы не даете средств.

— Что вам надо?

— Один полк, сир, и приказ сровнять с землей Двор чудес.

— Этот приказ…

Франциск немного помедлил. Он чувствовал, что его трон не так прочен, чтобы народное возмущение не могло потопить его в грязи и крови.

— Сир, не отдавайте его, если вы не готовы идти до конца, если чей-то гнев пугает победителя при Мариньяно.

— Довольно, месье! Вы получите этот приказ. Получите войска, какие вам понравятся. А теперь ступайте!

XXXV. У Этьена Доле

Этьен Доле склонил над греческой рукописью свой упрямый лоб, на котором мысль, воля и постоянные усилия сформировали глубокую складку. Рядом с ним, на табурете, склонив голову в грациозной позе, сидела за вышиванием Авет. Отец и дочь, занятые своими делами, не обращали никакого внимания на отдаленный шум, доносившийся снаружи.

— Не утруждай себя, девочка, — время от времени говорил дочери Доле.

Но еще чаще Авет вставала и молча клала свою прохладную руку на пылающий лоб Доле.

— Ты заработался сегодня, папа; я хочу, чтобы ты закрыл книги.

Но мыслитель не пожелал подчиняться воле дочери:

— Я еще не разбросал достаточно зерен, не распространил достаточно света.

Она вздохнула и снова принялась за свою работу.

Находившийся в расцвете сил Доле проявлял странную поспешность, какое-то дикое желание закончить начатую работу.

— Дни мои сочтены, — не раз повторял он, не давая никаких пояснений.

Между тем в этот день именно он прервался, когда Авет принесла лампу. Пробило четыре часа. Канун вечера было темным.

— Девочка моя, я удивляюсь, что мы долго не видим Лантене. А он обещал мне прийти.

— Если обещал, значит, придет, — просто ответила девушка.

Но в этой незатейливой фразе вместилась целая поэма о любви и доверии.

— Конечно. Хотя что-нибудь могло ему помешать.

— Что же это может ему помешать?

— Почем мне знать? Даже какая-нибудь мелочь.

Она, мило улыбнувшись, покачала головой.

— Нет, отец, нет. Никакая мелочь не остановит Лантене по дороге в этот дом.

Теперь уже Доле улыбнулся.

— Стало быть, ты предполагаешь, что чары, влекущие его сюда, всемогущи?

— Уверена в этом, — очаровательно улыбнулась девушка.

— Какая гордячка! — пошутил Доле.

Авет положила отцу руку на плечо.

— Нет, отец, я не гордячка; я просто уверена: если бы Лантене слышал меня, он не сказал бы, что я тщеславна.

— Он подумал бы об этом.

Девушка покачала головой и посерьезнела.

— Тем более не подумал бы. Он мне говорил, что я правильно делаю, доверяя ему. Если бы он не был достоин такого же уважения, как и любви, я любила бы его меньше. Да и ты, папа… Но что это ты меня дразнишь? Ты же думаешь о нем так же хорошо, как и я.

— Я считаю его самым честным, самым искренним парнем среди живущих на этой земле, — серьезно сказал Доле. — И когда я вынужден буду покинуть тебя, то, не задумываясь, оставлю ему заботу о твоем счастье.

— Почему ты говоришь мне это, отец? — удивилась Авет.

— Потому, дорогая дочка, что ты стала уже взрослой женщиной по суждениям своим и по отзывчивости сердца, хотя возрастом ты еще ребенок.

— Только поэтому?

— Другой причины у меня не было.

В это время раздался негромкий стук в дверь.

— Я пойду открывать? — спросила Афет.

— Открывай.

Через несколько секунд в комнате появился Лантене. Его сопровождал Манфред.

— Мы уже начали беспокоиться о тебе, сын мой! — сказал, улыбаясь, Доле. — Садитесь, Манфред, друг мой.

Лантене обнял Авет, потом сел и посмотрел на Доле.

— Дочка, пойди-ка помоги матери кухарничать. Твоя помощь будет нелишней, потому что сегодня вечером у нас займут место за столом добрые друзья.

Авет повиновалась, успев послать своему молодому человеку воздушный поцелуй, на который Лантене, чем-то сильно обеспокоенный, не ответил.

— Ты хочешь сказать мне нечто важное? — спросил Доле, когда они остались втроем.

— Да, отец… Но пусть лучше скажет Манфред.

Доле вопросительно посмотрел на Манфреда.

— Я приехал из Мёдона, — начал тот.

— Мэтр Рабле не приезжал уже две недели… Это плохо… Как у него идут дела?

— Мэтр, — продолжал Манфред, не отвечая на заданный вопрос, — я отобедал там с двумя важными персонами…

— О! Они, должно быть, и в самом деле важные, если вы так оживились…

— Судите сами. Одного из них зовут Кальвин, а другого — Игнасио Лойола…

Доле содрогнулся:

— Игнасио Лойола!

— Да… И одно его имя приводит вас в трепет… В самом деле, это единственный человек, которого в наши дни надо бояться.

Манфред подошел к Доле.

— Мэтр, — сказал он тихо, — вам надо бежать.

— Бежать!.. Мне!..

— Да. Я знаю все, что вы можете мне сказать… Знаю дух драки и самопожертвования, воодушевляющий вас. Но я не знаю, на какой хитроумный маневр пойдет этот Лойола… И я боюсь!.. Послушайте, мэтр. Этот человек хвастается, что к его высказываниям прислушивается король. И это похоже на правду. Лойола хочет вашей смерти.

Доле встал.

— Я знал это, — просто сказал он. — Лойола — очень умный человек… Я следил за каждым его шагом, знакомился с его работами… И я считаю, что меня прославит такой противник, как этот человек! Он хочет моей смерти! Точнее сказать: хочет гибели моей типографии. В моем лице он пытается уничтожить науку и книгу.

— Отец, надо бежать!

— Никогда! — мягко оборвал Доле. — В религии деспотов есть свои мученики. Наука, освобождающая людей, должна иметь своих…

Лантене встал в свою очередь, взял Доле за руку и показал на дверь, из которой вышла Авет. Этьен Доле побледнел.

— Моя жена! — прошептал он. — Моя дочь!

— Отец, — спросил Лантене, — считаете ли вы, что имеете право жертвовать двумя нежными и любящими существами? Считаете ли вы, что можете без угрызений совести принести в их жизни подобную катастрофу?..

Доле возбужденно ходил по комнате.

Мало-помалу он успокоился.

— Лойола, — продолжил он, — один из тех знаменитых людей, которые оставляют на человечестве неизгладимую печать своей воли. Но эти люди хотят лишь собственного прославления, а вовсе не счастья человечества. Эти люди веками задерживают приход правды или вообще устраняют истину… Человечество стремится к идеалу, столь далекому, столь непонятному, что мир едва осмеливается его обозначить. Временами оно чувствует шок, потом, когда потрясение пройдет, человечество отправляется дальше, свято веря, что дорога по-прежнему верна… Но дорога уводит человечество в сторону… Отклонение, очень небольшое при старте, становится огромным через пятьдесят или через сто лет… И тогда необходима революция в умах и нравах, позволяющая человечеству вернуться на истинный путь… Да, конечно, этого Лойолу можно назвать бичом, сравнимым с самыми страшными убийцами. Но он убивает по-своему. И самое страшное в нем то, что он хочет убить не только тело. Он хочет добраться до сознания.

Доле спокойно развивал свои мысли.

Лицо его просияло. Манфред и Лантене смотрели на него с трогательным восхищением.

А Доле продолжал:

— Благодарю тебя, сын мой, за то, что напомнил о моих многочисленных обязанностях. Ты прав. Я не могу принести в жертву свою жену и свою дочь… Я уеду…

— Когда? — оживился Лантене.

— Завтра.

— Уезжать надо сейчас же, немедленно! — настаивал Манфред.

— Торопиться нечего… Лойола действует медленно… Завтра — самое время.

Доле внимательно огляделся.

— Сегодня вечером, — сказал он, — мы вместе поужинаем. Я хочу еще раз посидеть за столом в такой желанной для меня обстановке: мои любимые поставцы, скульптурные украшения лестницы, заставленный самыми дорогими для меня книгами стол с витыми ножками, шпалеры… Хочу попрощаться со всем этим… Мне будет недоставать только мэтра Алькофрибаса…

В этот самый момент раздался громкий стук в дверь. Доле вздрогнул. Манфред, обнажив шпагу, пошел открывать.

— Я уж думал, что никогда не доберусь сюда! — загрохотал веселый голос. — Этот мул столь же упрям, как и мессир Кальвин, и столь же коварен, как наш великий Лойола…

— Мэтр Рабле! — обрадовался Доле, и лицо его прояснилось.

— Собственной персоной! Если только не сам сатана! Потому как надо быть сатаной, чтобы пускаться в подобные путешествия.

— Надо, чтобы повод, вытолкнувший вас из уединения, был достаточно серьезен.

— Вижу по вашим лицам, — сказал Рабле, — что вы как раз обсуждали именно тот вопрос, который и привел меня сюда.

— Да, я готов бежать, — сказал Доле.

— Хорошо… Мне стало легче дышать… А еще больше — оттого что из кухни доносится запах, достойный, по моему убеждению, королевского носа. Но сначала покончим с делами… Итак, сегодня, после отъезда вот этого висельника, — он указал на Манфреда, — мне пришли в голову разные мысли, и уже сложилась целая философская глава, которую стоило бы добавить к книге о Пантагрюэле, когда… Но чем это, черт возьми, пахнет из кастрюль мадам Жюли?

— Да это просто жаворонки, обложенные кусочками свиного сала. Их готовят в соусе на дне кастрюли… — улыбнулся Этьен Доле. — Жена преуспела в приготовлении этого блюда.

— Достойная женщина! А знаете ли вы, мэтр Доле, что я предпочитаю жаворонков даже куликам? Их надо обложить салом и жарить на медленном огне в собственном соку. Добавлять к ним какие-либо варварские соусы — преступление.

— Мэтр Рабле, — сказал Доле, — новость, которую вы привезли, должна быть очень важной для меня.

— Да вот она. Человек двадцать вооруженных людей вломились в мой дом. Они пришли арестовать мессира Кальвина, но тот за три часа до их прихода уехал по Женевской дороге. Их проворство дало мне повод опасаться, что подобные действия могут быть осуществлены не только в Мёдоне. Поверьте мне, друг, время торопит.

— Завтра! — отрезал Доле.

Рабле задумался.

— Завтрашний день очень далек! — наконец проговорил он.

— Я решил уехать завтра, — отрезал Доле. — Перед женщинами — ни слова. Вы, Лантене и Манфред, будьте здесь в десять утра. Доверяю вам самое ценное, что у меня есть. Я же уеду с рассветом.

— Мы будем вас сопровождать, — сказал Лантене.

— Нет, друг мой… Прошу вас… Сделайте так, как я хочу.

— Приказывайте, отец!

— Итак, я уеду на рассвете и постараюсь добраться до Швейцарии. Оттуда я отправлюсь на юг, в Италию, и приеду во Флоренцию. Вы, Лантене, поедете через восемь дней и присоединитесь ко мне с двумя самыми дорогими для меня созданиями, которых я вам доверю… Ну, а теперь попрощаемся, и — ни слова больше обо всем этом…

Четверть часа спустя вокруг стола, освещенного полным светом всех ламп… Если бы кто-нибудь услышал их веселую застольную беседу, то никогда бы не догадался о драматических событиях, занимающих их думы…

XXXVI. Завтра!..

Манфред и Лантене удалились около полуночи.

Ну а Рабле приготовили постель, как это всегда происходило, когда он допоздна засиживался за философской беседой с Доле.

На рассвете Доле поднялся.

— Схожу в университет, исправлю корректуру, — сказал он жене.

Он пожал руку Рабле и вышел. Жюли посмотрела ему вслед без тени беспокойства. Доле часто уходил по утрам в свою типографию, располагавшуюся в университете. Авет в этот час еще спала глубоким сном.

За ночь Этьен Доле хорошенько обдумал план бегства. Он намеревался выйти из Парижа пешком, дойти до первой деревушки, купить там лошадь и отправиться прямо в Швейцарию.

Когда он вышел на улицу, было еще темно. Он не прошел и сотни шагов, как две тени отделились от стены, а мгновение спустя Манфред и Лантене настигли печатника.

— Я беспокоился, — объяснил Лантене, — и мы всю ночь дежурили на улице.

— Милые мои!

— Самое время уезжать! — вмешался в разговор Манфред. — Вокруг дома все время бродили какие-то подозрительные субъекты. Возможно, через два часа будет уже поздно…

— Верно! — согласился Лантене. — И ничто не доказывает, что за нами уже не следят…

Все трое остановились и внимательно осмотрелись вокруг. Улица казалась мирной; все дома были заперты; в некоторых окошках то тут, то там мерцали слабые огоньки…

— Надо разделиться, — решительным тоном предложил Доле.

— И я так думаю, — сказал Манфред. — Легче ведь заметить трех человек, чем одного.

— Отец, — ответил на это Лантене. — Вы оставляете под моей защитой мадам Жюли и Авет. Как вы думаете, не безопасней ли вывести их из дома немедленно? Возможно ведь, что люди короля уже направляются к вашему жилищу…

— Значит, ты полагаешь, что они осмелятся мучить женщин? — воскликнул, останавливаясь, Доле. — Если это так…

— Нет, нет, я так не думаю, — перебил его Лантене. — Им нужны вы, только вы. Но, в конце концов, лучше уж избежать ненужных эмоций…

— Ты прав, сын мой…

— Хорошо! Через час они будут в безопасности…

— Теперь расстанемся, друзья… Лантене, сын мой, доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть…

Лантене был слишком взволнован, чтобы говорить. Он бросился в объятия Доле. Потом Доле пожал руку Манфреду и удалился.

— Всё спокойно, — заметил Манфред. — Надеюсь, всё пройдет хорошо.

— Да! Но как ты сказал только что, сейчас — самое время! Пойдем за Авет и ее матушкой и отведем их во Двор чудес! Там они в полной безопасности будут ждать отъезда…

— И я так думаю.

В этот самый момент появился мужчина.

Он шел в том направлении, куда удалился Доле. Он пошатывался и вполголоса напевал застольную песню.

— Хм! — буркнул Манфред. — Он действительно пьян или только пытается таким казаться?

Он подошел к пьяному и положил ему руку на плечо.

— Еще слишком рано, — сказал ему Манфред, — чтобы так петь.

— О-ля! — хриплым голосом воскликнул пьяный. — А вы, что ли, платили за выпивку? Гляди, гляди-ка! Да это же знаменитый Манфред!

— Трико! — признал пьяницу Манфред.

Это и в самом деле был Трико, которого наши читатели могли мельком увидеть во Дворе чудес.

— Тюнский король вас приветствует, — король нищих разразился хохотом. — Хотите выпить с моим величеством?

— Возвращайся лакать свое вино, — сказал успокоенный Лантене, после чего он вместе с Манфредом удалился, оставив орущего песни пьяницу.

Друзьям было достаточно, что они встретили Трико, а не приспешника главного прево…

Едва они исчезли, Трико перестал петь, выпрямился и, не качаясь, поспешил за Доле.

А Манфред и Лантене в двадцати шагах от дома печатника заметили бродягу. Увидев друзей, он устремился к ним с хныканьем:

— La caritá, signor mio![32]

— Убирайся просить милостыню у дьявола! — отогнал его Манфред.

Нищий, казалось, понял и, жалобно причитая, удалился.

Молодые люди постучали в двери дома Доле, больше не интересуясь нищим. А тот притаился за поворотом улочки и внимательно наблюдал оттуда за действиями Лантене и Манфреда. Он видел, как друзья вошли в дом, после чего отправился к особняку главного прево.

Этим нищим был Тит Неаполитанец.

Этьен Доле спокойно шел к городским воротам. Он решил подойти к ним в момент открытия, а потому не торопился. Он миновал мосты и подошел к университету.

Там было тише и спокойнее, чем в уже проснувшемся городе. Студенты поздно ложились, но и по утрам вставали поздно, и только час начала занятий вырывал их из постелей.

Доле прошел перед своей типографией. Сердце его сжалось при мысли, что он оставил все свои работы незаконченными. Доле захотелось бросить последний взгляд на тот закоулок, в котором находилась входная дверь.

Он вздрогнул от удивления и беспокойства. В чем дело? Дверь в глубине закоулка была открыта. Большой зал типографии с деревянным печатным прессом был широко открыт и ярко освещен. Два человека ходили по залу. Доле узнал их.

— Брат Тибо и брат Любен, — буркнул он.

Этьен Доле обладал той хладнокровной отвагой, которая оценивает опасность и направляет прямо на препятствие, которое она готова преодолеть. Доле бесшумно вошел в закоулок, остановился у двери и убедился, что монахи были одни. Они были заняты странной работой.

Они открыли небольшой тюк, в котором, видимо, принесли книги и брошюры. Они доставали пачки этих книг и расставляли их по полкам.

Доле вошел в типографию.

— Спасибо, братья мои, — начал он спокойным голосом. — Я как раз собирался сегодня утром навести порядок на полках.

Брат Тибо, державший кипу книг, от неожиданности уронил их на пол. Брат Любен, расставлявший книги на полке, обернулся. Оба оцепенели от изумления, побледнели и словно лишились дара речи.

— А с каких это пор, — продолжал Доле, — монахи стали взламывать двери? Как вы сюда вошли?..

— О, простите, мэтр, — забормотал брат Тибо.

— Как вы вошли? — повторил свой вопрос Доле. — Отвечайте! Или я поступлю с вами, как с ночными грабителями, и вы не выйдете отсюда живыми!

Шпага, блеснувшая у Доле под плащом, убедила благородных негодяев, что угроза серьезна.

— Нам открыли дверь! — жалобным голосом ответил брат Тибо.

— А что вы здесь делаете? Кто открыл вам дверь?

Доле нагнулся над распакованным тюком, откуда монахи брали книги.

Он взял одну из этих книг и побледнел.

— О, подлецы! — процедил он.

Все принесенные томики пропагандировали новое учение. Каждого, у кого обнаруживали хоть одну из этих проклятых книг, приговаривали к пожизненному заключению. А если таким изданием владел книгопечатник, его ожидала смерть…

Доле всё понял. Он задумчиво посмотрел на монахов; в его взгляде не было ненависти, а только лишь некое болезненное удивление.

— А я вас сажал за свой стол! — сказал он. — И вы приходили ко мне как друзья, вы дружески жали мою руку…

Монахи растерянно переглянулись.

— Мэтр, — пробормотал Тибо, — нас вынудили…

— Вынудили! Кто же мог вас вынудить стать подлецами!.. Говорите, говорите же, мерзавцы!

Рука Доле опустилась на плечо монаха, и тот чуть не присел от мощного нажима.

— Преподобный Игнасио де Лойола! — крикнул наконец брат Тибо, взвыв от боли.

Доле резко оттолкнул монаха, который со стоном отлетел к стенке. Брат Любен сжался в темном углу. Доле скрестил руки на груди, голова его упала на грудь.

У него отошел на второй план гнев на монахов, статистов его мыслей, винтиков в чудовищном механизме ненависти, окружившем его. Его гнев улетел выше, до того самого Лойолы, который его преследовал, до короля Франциска, который, поклявшись печатнику в дружбе, дал ему привилегию на выпуск книг, а теперь позволяет действовать зловещим силам тьмы просто из трусости!

Горячее желание борьбы овладело им. Он чувствовал себя в состоянии противостоять самому Лойоле. И Доле больше не хотел бежать.

Внезапно он выпрямился, в глазах его блеснула отвага. Он взял три книжки из тюка и спрятал их под плащом. Он пойдет в Лувр. Он проникнет к королю, чего бы это ему ни стоило, он расскажет о западне, бросит эти книжки к ногам короля и скажет: «Сир, неужели мы отданы теперь на волю фанатичного испанца? Неужели подобные гнусности безнаказанны и этот иностранец мечтает сжечь половину Франции ради другой ее половины?»

Не занимаясь больше испуганными монахами, он направился к выходу на улицу.

На небе просыпался серый рассвет. В его тусклом свете Доле заметил в конце улочки отряд из дюжины стражников, опиравшихся на алебарды.

— Слишком поздно! — тихо проговорил Доле.

Инстинктивно он хотел затворить дверь… Но дверь застряла. И тогда Доле заметил человека, одетого нищим. Доле не раз подавал ему милостыню. Нищий уперся плечом в дверь и не позволял закрыть ее.

Этим оборванцем был Трико, тюнский король.

В это время ночные стражники проникли в заулок и ворвались в типографию. Секунду спустя перед Доле, руки которого были скованы за спиной железной цепью, появился офицер. В руках он держал какую-то бумагу.

— Простите меня, месье, — сказал офицер, — но я, по приказу короля, вынужден арестовать вас.

— Хорошая работа! — раздался громкий голос. — Обыскать типографию!

Доле повернул голову к говорившему и узнал главного прево. Рядом с Монкларом Доле увидел человека, до подбородка закутанного в просторный плащ. Лицо этого человека скрывала маска.

— Пусть обыщут и месье Доле! — сказал человек в маске.

— Если бы обыскали вашу совесть, — недрогнувшим голосом произнес Доле, — там бы нашли больше преступных мыслей, чем запрещенных книг, принесенных сюда по вашему приказу, месье де Лойола.

Человек в маске вздрогнул.

А Монклар обернулся к своеобразному походному секретарю, уже готовому вести протокол задержания.

— Пишите, — приказал Монклар, — пишите, что проклятое демоническое знание позволило обвиняемому узнать преподобного отца Игнасио Лойолу, хотя тот тщательно замаскировался, что каждый присутствующий может засвидетельствовать. Пишите, что обвиняемый бесчестил преподобного отца.

— А еще напишите, — вмешался Доле, — что главный прево Парижа, представитель короля Франции, только что стал соучастником гнусного обмана.

Тем временем офицер расстегнул плащ Доле. Он вынул из внутреннего кармана три книги, которые несчастный положил туда несколькими минутами ранее, чтобы отнести Франциску I. Лойола жадно схватил их и торжествующе вскрикнул.

— Смотрите! — показал он книги Монклару. — Обвиняемый не сможет это отрицать. На нем было три экземпляра, которые он, вне всяких сомнений, намерен был отнести какому-нибудь бедняге… К счастью, мы спасли еще одну заблудшую душу!

— Пишите! — указал Монклар секретарю.

Доле закрыв глаза, чтобы никто не увидел охватившего его возмущения…

Здесь же оказался и тюк, принесенный братом Тибо и братом Любеном… Из него вынули книги, завернули в отдельный пакет и запечатали королевской печатью.

— Инквизитор веры оценит их содержание, — строго произнес Лойола.

— А вас? — откликнулся Доле. — Вас кто будет судить?

— Пойдемте, месье, — мягко сказал офицер, дотронувшись до руки Этьена Доле.

— Куда вы меня поведете?

— В Консьержери, — ответил за офицера Лойола.

Доле повернулся к нему.

— Месье, — медленно произнес он, — вы торжествуете. Скорее сегодня торжествует дух злодейства. С именем Господа, предписывающего доброту и любовь к ближнему, к первому, как и к последнему из пришедших, вы идете, оставляя за собой руины, убивая и сжигая. В эти минуты вы совершаете новое преступление. Вы еще добавите к нему много других. Ваши последователи, переняв мерзкую традицию убийства, открываемую вами, попытаются усовершенствовать ваше дело. Вы хотите убить науку, вечную и незыблемую истину… Так вот я, Этьен Доле, жертва вашего обмана и вашей ненависти, пленник, скованный цепью, заявляю вам, что ваши преступления напрасны. Ваше коварство тщетно. Вы это знаете столь же хорошо, как и я. Это принесет вам и вашим единомышленникам заслуженное наказание; осознание того, что вы бесполезно крутитесь в беличьем колесе. Напрасно вы гасите все свечи! Высшая правда все равно дойдет до людей. Вслед за мрачными веками мерзости и невежества придет время, когда освобожденная мысль ворвется в чистые дали науки. Вы убьете меня, но ведь и вы умрете. Придет день, когда ваше имя станет синонимом бесчестия и стыда. И тогда люди добрым словом помянут память Доле! Вот что я хотел вам сказать. Подумайте над моими словами в ту ночь, когда у вас проснется сознание. Идемте, месье, — обратился он к офицеру, — ведите меня в Консьержери. В то время как месье де Лойола сам запрет себя в узилище из бешенства и стыда.

Стражники увели Этьена Доле.

Игнасио де Лойола взял за руку Монклара.

— Месье, — сказал он с жаром, — если этот человек убежит, то вместо него сожгут на костре вас!

Полчаса спустя Этьена Доле втолкнули в каменный мешок площадью всего в несколько квадратных футов и старательно приковали к стене.

— О, истина! — горько проговорил он. — Увы, ты еще далека!

Потом перед его глазами возникли образы жены Жюли и дочери Авет. И тогда этот железный человек размяк.

Его глаза подернулись пленкой. А мысли вылились в два слова, произнесенных словно молитва агонизирующего:

— Жена!.. Дочка!..

XXXVII. Отец

Трибуле заканчивал одеваться.

В тот вечер Франциск I решил ненадолго показаться в том роскошном зале, где собирались его придворные. В течение тех трех дней, что миновали после исчезновения Жилет, при дворе очень беспокоились мрачным видом и глубокой опечаленностью короля. А Франциск, считавшийся мастером в искусстве маскировки, хотел показаться перед придворными с веселым лицом.

Трибуле, настороженно скитавшийся по всему дворцу, узнал от Басиньяка, что король изволит явить себя двору.

Он оделся в шутовской костюм, изготовленный в цветах короля Франции. К поясу он прикрепил пузырь.

Голову он покрыл колпаком, оканчивавшимся длинными ушами и красным гребнем, символом мастера дурачеств. Наконец он схватил свою погремушку. Гремя бубенцами, нарумяненный, с матерчатой накладкой на горбу, он, утрируя кривоногость, направился в королевские апартаменты. Какая-то угрюмая дерзость придавала особое выражение его лицу.

Трибуле решился узнать, что король сделал с Жилет. В его понимании только Франциск мог похитить юную девушку. Или король скажет, куда он спрятал Жилет, или Трибуле убьет его! Шут готов был пожертвовать жизнью. Сердце его не билось чаще, чем когда-то, когда шут входил в комнату короля, куда он, согласно привилегии, данной его должности, мог заходить, ни у кого не спрашивая разрешения. Точно так же обстояло дело и с другой привилегией шутов, с возможностью говорить в присутствии короля, и никто не смел их прерывать. Неотвратимое решение подавило у Трибуле все прочие чувства.

Продвигаясь по коридорам, он встречал множество дворян. Они приветствовали шута с возвратом королевской милости. Трибуле при дворе опасались.

Он шел и односложно отвечал на приветствия.

Через несколько минут он вошел в зал, где сегодня король собрал придворных.

По залу тут же побежал шепоток:

— Трибуле! Трибуле вернулся!

— Никак твоя погремушка, Трибуле, соскучилась? — спросил д’Эссе.

— Да! Ей надоело не видеть вас!

— Трибуле, а ты хорошо надул свой пузырь? — пошутил старый маркиз д’Анзе.

— Да! Надул пустотой… точно такой же, как у вас в голове! — ответил Трибуле.

И он погладил подвешенный к поясу пузырь… Но рука его под одеждой наткнулась на рукоять короткого кинжала.

Подпрыгивая, приволакивая ногу, тряся своей погремушкой, получая от кого-то толчки, кого-то толкая, Трибуле перемещался от одного кружка придворных к другому. Ухмыляясь, он прошел перед Франциском I. Король улыбался, тихо разговаривая с герцогиней д’Этамп.

«О ком говорят они? — подумал шут. — Может быть, о ней?.. Какой счастливый у него вид!»

Лицо Трибуле передернула судорога.

И в этот момент король заметил шута. В глазах его сверкнул огонек гнева, но он овладел собой, продолжая разыгрывать миролюбивого, веселого монарха. Присутствие шута только укрепляло двор в убеждении, что король больше не думает о герцогине де Фонтенбло.

На самом-то деле король только и думал, что о мести. Он полагал, что именно Трибуле вывел Жилет из Лувра. И если шута еще не арестовали, если не бросили в темный каменный мешок, где он умер бы от голода и жажды, то только по одной причине: король прежде хотел вырвать у шута его секрет.

Франциск принял как можно более веселый вид и крикнул:

— А вот и ты, король безумья!.. Приветствую твои дурачества, потому что — Святая Дева свидетельница! — уже несколько дней при французском дворе слишком мрачно!

— Сир, не я виноват в том, что в Лувре не веселятся! А ведь причин для смеха так много… Смейтесь, господа, смейтесь же! Король хочет, чтобы вокруг него смеялись… Я первым засмеюсь… из повиновения.

Трибуле и в самом деле рассмеялся. К счастью для него, его смех потерялся в шуме одобрительных возгласов.

Иначе смех шута испугал бы до смерти всех присутствующих: этот мрачный смех, так похожий на какую-то ужасную угрозу.

Герцогиня д’Этамп только и поняла истинную суть происходящего. Пока придворные расходились, она склонилась к королю и в одном из приступов безумной смелости, какие не раз у нее случались, спросила, причем достаточно громко, чтобы шут ее услышал:

— Сир, есть ли у нас хоть какие-то новости об этой бедной маленькой герцогине?

Трибуле насторожился, его глаза прямо-таки впились в королевское лицо. Но то, что он увидел, потрясло его.

На вопрос герцогини король не ответил торжествующей улыбкой, какую Трибуле знал. Король побледнел!.. Лицо его приняло болезненное выражение!

Ударь молния прямо перед ногами Трибуле, он бы не испытал большего потрясения… А такое случилось, когда король мрачно и тяжело дыша ответил:

— Спросите у моего шута, мадам! Он в этом деле куда осведомленнее короля!

Трибуле великолепно изучил Франциска. Он видел его комедиантом в придворных интригах и жестоким в любовных развлечениях. Он привык угадывать по выражению лица самые секретные мысли государя. На этот раз, судя по всему, король говорил искренне!

Тогда Трибуле приблизился и наклонился к королю, как часто бывало, когда шут хотел сказать слишком соленую шутку.

— Сир! — негромко сказал он, сделав героическое усилие. — Вырвите мое сердце, сир, чтобы прочитать там правду… Клянусь собственной жизнью и жизнью моей дочери, я не знаю, где она!

Король — для придворных — улыбнулся, словно услышал что-то очень забавное. Столь же веселым — для видимости — тоном он ответил:

— Что касается меня, то даю свое королевское слово, что ничего не знаю о том, что могло с нею произойти!

В иные времена Трибуле, шут, мог бы возгордиться случившимся. Король говорил с ним, как с равным! Король открывал ему свое страдающее сердце!.. Король снизошел с трона или, скорее, возвысил к нему шута! Что же все-таки произошло?..

А очень просто: любовь принимает одни и те же формы радости и горя у всех людей…

Давая свое королевское слово шуту, Франциск I перестал быть королем. Это был любовник, который искренне страдал и испытывал горькую радость, сообщая о своих страданиях единственному существу, с которым в этот момент мог быть искренним.

Франциск почти сразу же овладел собой… Впрочем, Трибуле уже удалился, раздвигая группки придворных, которых сделала почтительными очевидная королевская милость к шуту…

— Месье Трибуле, — сказал ему Монтгомери, останавливаясь в проходе, — помните, что я задержался с отправкой вас в Бастилию. Этого было достаточно, чтобы король одумался.

— Месье де Монггомери, вы оказали мне такую службу, какую я никогда не забуду в жизни… Окажись вы сейчас в кордегардии, мы бы поговорили о том, что я мог бы сказать о короле, столь вам приятном.

Он повернулся спиной, а сияющий Монтгомери принялся размышлять, о чем он мог бы спросить.

Тем временем Трибуле обходил рассеявшиеся по залу группки придворных. Он кого-то искал. Когда он проходил мимо Дианы де Пуатье, она бросила окружавшим ее придворным:

— А вот мой Трибуле, который ищет маленькую герцогиню, известную как мадемуазель Добродетель…

— Рискую не найти ее, — горько улыбнулся Трибуле.

— Почему же, шут?

— Потому что вы здесь пребываете, мадам… Но невозможно оказаться поблизости от вас той, кого вы назвали мадемуазель Добродетель!

— Еще более дерзко, чем когда-либо! — прогудел один из дворян.

— Оставьте! — презрительно бросила Диана де Пуатье, прятавшая за усмешкой прилив бешенства, вызванный двусмысленным ответом Трибуле.

Шут уже отошел, слушая, о чем говорят между собой придворные. Он вообразил, что все обязательно должны говорить о Жилет. Он приближался к некоторым группкам; порой его встречали грубыми окриками; шут парировал их злыми выпадами. Внезапно, за одним из поворотов, Трибуле увидел одиноко стоявшего человека с мертвенно бледным лицом. Это был Монклар.

«Уж он-то наверняка знает правду!» — подумал с тоской Трибуле.

Приблизившись, шут приветствовал:

— Ваш скромный слуга, господин главный прево!

Монклар бросил на шута угрюмый взгляд, не удостоил его ответом и продолжал о чем-то мечтать.

Трибуле застыл возле него, скрестив руки, и принял меланхолическую позу, напоминающую позу Монклара. Это было так похоже, что многие сеньоры, увидев этот спектакль, громко захохотали.

— Вот! — сказал Трибуле. — Я был в этом уверен!.. Заметили ли вы, месье главный прево, что человеческая боль всегда вызывает веселость у людей!

— Неплохо для дурака, — соблаговолил наконец ответить главный прево.

— Мои дурачества, — сказал Трибуле, — только подчеркивают вашу мудрость. Мы с вами, месье де Монклар, два конца одной цепи, которая тянет этот двор. Первое звено касается Трибуле, то есть погремушка и смех, который она вызывает, мрачный смех, потому что он скрывает слезы. Последнее звено прицеплено к Монклару, то есть к виселице, то есть к боли, которая позволяет упасть маске смеха.

Главный прево удивленно посмотрел на шута:

— Почему вы так со мной говорите?

— А почему вы не «тыкаете» мне, как обычно?.. Вы не осмеливаетесь ответить, месье… Ладно! Я скажу вам это сам! Вы знаете, что я страдаю? Вы, от которого ничто не укроется! И вы способны признать мою боль достойной уважения, потому что вы тоже страдаете!

— Кто вам это сказал?

— Вы страдаете! И никогда до сих пор не мог так хорошо понять вашу боль! Да! Несомненно, ваши ночи заполнены призраком молодой женщины, обожаемой, ослепительно красивой. Ее убила печаль! А еще в ваших грезах появляется светлая головка ребенка, пропавшего много лет назад… Вы на всех наводите страх, месье главный прево… А мне… мне вы оказываете милость!

— Довольно! — зарычал Монклар. — Что вы от меня хотите?

— Сказать вам, что у меня тоже есть сердце! И у меня тоже был ребенок! Любимой женщины у меня не было, и всю привязанность своей души, всю любовь, которая была в моем сердце, я направил на ребенка!.. Итак, месье главный прево, не жалеете ли вы мою боль, как и я жалею вашу?

Так свободно говорил шут с таким страшным человеком, каким был Монклар… Но главный прево не чувствовал себя униженным.

Он слишком много плакал в своей жизни, чтобы снисходить до столь малого.

— И чего же вы хотите? — сказал он необычно мягко.

— Знать, не король ли похитил мою дочь?

— Король ее не похищал! — важно ответил Монклар.

Трибуле задумался. Он поднял голову.

— Я не спрашиваю вас кто!.. В том состоянии, в каком вы сейчас находитесь, вы бы мне уже это сказали.

— Да! — согласился Монклар.

— Прощайте, месье де Монклар…

XXXVIII. Монтгомери

Трибуле раздвинул толпу придворных, выбрался из зала и быстро дошел до своей комнаты, где освободился от шутовского костюма. Он надел пояс, давно уже лежавший в его сундуке. В этот пояс были зашиты золотые монеты. Потом шут набросил на плечи плащ, убедился, что кинжал хорошо сидит в ножнах, и спустился в кордегардию. Там уже ждал его Монтгомери.

— Давайте выйдем из Лувра, — естественным тоном предложил шут. — Там нам будет удобнее поговорить.

Трибуле жил в Лувре на положении пленника.

И сам Монтгомери передал всем постам строгий королевский приказ на этот счет.

Но королевская милость, вполне очевидно, вернулась к шуту. Капитан мог убедиться в этом собственными глазами, а потому предложение Трибуле не вызвало у него никаких подозрений. Он по-дружески взял шута под руку, и они вдвоем прошли в дверь. На улице было темно. Несколько попрошаек по привычке, как в каждый дворцовый праздник, ожидали разъезда гостей в надежде заработать несколько монет, протолкнув вперед карету мадам маркизы или месье маршала. Монтгомери угрожающе махнул рукой, и попрошайки разбежались.

— Вот теперь мы можем вволю наговориться, дорогой мой месье Флёриаль, — обратился к шуту Монтгомери.

— Отойдем подальше, — предложил Трибуле и быстро зашагал от дворца.

Через пару шагов он добавил:

— Попробуйте сначала объяснить мне, чего вы хотите…

— А вы обещайте мне рассказать про короля…

— Не позже завтрашнего утра.

— Я всегда говорил, что вы почтенный человек, месье Флёриаль.

— Зовите меня лучше Трибуле… Я люблю это имя. В нем есть нечто неуравновешенное, резкое, грубое, и это мне нравится.

— Дорогой мой месье Флёриаль…

— Тогда как Флёриаль пахнет полями, поэзией, идиллией. Да ведь я и не цветы ношу, а одни шипы.

— Как вы несчастны! — воскликнул капитан.

— Несчастен? Кто это сказал?.. В мире нет человека счастливее меня, месье де Монтгомери… Ко мне только что вернулась королевская милость, я хочу приносить пользу своим друзьям, к которым… отношу и вас… Чего же больше я мог бы пожелать?

— Это верно, месье Флёриаль.

— Да называйте же меня Трибуле, черт возьми!

— Ладно! Итак. Трибуле, друг мой, вот что я хотел бы получить от той королевской милости, про восстановление которой вы так справедливо говорили.

— Вы ничего не видите за поворотом этой улочки?

— Ничего… Просто игра света…

— Пойду-ка посмотрю… Никогда не знаешь, кто может нас подслушать.

Трибуле быстро дошел до поворота.

Монтгомери следил за ним и бурчал под нос:

— Черт побери этих смотрельщиков!.. Эй, Трибуле!

Шут не ответил.

— Трибуле! — забеспокоился Монтгомери.

В ответ — тишина.

— Убили его, что ли? — вслух размышлял капитан, обнажая шпагу. — Трибуле!.. Где же вы?

— Да здесь я! — донесся издалека голос Трибуле.

— Иду к вам… Ждите меня!

— Бесполезно, дорогой капитан. Не утруждайте себя. Прощайте! Доложите завтра утром королю, что вы лично соблаговолили вывести меня из Лувра и проводили до этого вот проулка. Будьте уверены, что получите от короля все, что пожелаете!

— Ах, негодяй! — закричал Монтгомери, только теперь понявший замысел шута…

Он бросился в направлении, откуда донесся голос Трибуле, иронически прощавшегося с капитаном.

Он достиг перекрестка, куда сходились пять или шесть кривых улочек. Монтгомери в течение часа тщетно пытался напасть на след Трибуле.

Потом, задыхаясь, обезумев от бешенства, он возвратился в Лувр и проник в ярко освещенный зал как раз в тот момент, когда Франциск осведомился о нем. Монтгомери приблизился к королю.

— Ближе! — приказал Франциск I.

Монтгомери сделал два шага и наклонился к сидевшему в большом кресле королю.

— Месье! — тихо начал король. — Не выпускайте из виду моего шута Трибуле.

— Конечно, сир…

— Вы дождетесь, когда он удалится в свою комнату…

— Да, сир…

— Потом очень осторожно, а главное — бесшумно, вы разбудите его, если только он спит, посадите его в какую-нибудь прочную карету и отвезете его в Бастилию…

Франциск, убедившийся, что шут ничего не знает о месте, где находится Жилет, решил разом и отомстить шуту, и избавиться от него, бросив его в каменный мешок в Бастилии.

— Приказания Вашего Величества будут выполнены, — сказал Монтгомери, ставший вдруг, несмотря на всю свою уверенность, необыкновенно бледным.

— Рассчитываю на это, — мрачно буркнул король. — Прикажете коменданту Бастилии, чтобы нового гостя он упрятал в достаточно удаленную камеру, чтобы никто не слышал смеха моего шута, если он задумает смеяться, ни его болтовни, если ему захочется разговаривать.

— Ни плакать, сир! Я понял.

— И вот что еще. Если каким-то образом тюремщики забудут об узнике…

— Иными словами, позабудут приносить ему еду и питье, сир…

— Понимайте, как знаете… В конце концов, если люди забудут о Трибуле в его каменном мешке, если он ни на что уже не сможет надеяться, кроме как на милосердие Господа, было бы неплохо, если бы шуту позволили самому устраивать свои дела с Богом!

На следующее утро Басиньяк ввел Монтгомери в комнату Франциска I. Король в это время разговаривал со своим главным прево. Монтгомери нашел короля довольно мрачным.

— Итак, месье? — живо спросил король.

— Сир, всё произошло в соответствии с указаниями Вашего Величества, — ответил Монтгомери с безнадежной отвагой человека, поставившего на карту разом и карьеру, и жизнь.

Конечно, если бы главному прево пришла в голову мысль посетить Бастилию, если бы он случайно заговорил там о Трибуле или даже решил бы усилить своей властью распоряжения короля, переданные капитаном, Монтгомери ответил бы головой за отчаянно дерзкую ложь, которой он пытался спасти себя![33]

— Мы взяли шута, — продолжал Монтгомери, искоса посмотрев на Монклара, — и в час ареста он, сир, если и не совсем забыт Богом, то, по крайней мере, остался мужчиной.

— И что же он сказал? — поинтересовался Франциск I.

— Сир… я не смею.

— Определенно, ругался?

— Не только, сир.

— Тогда говорите!

— Сир, раз уж вы приказываете… Он сказал буквально следующее: «Скажите королю завтра утром, что вы лично вывели меня из Лувра и сопровождали досюда, что вы, несомненно, получите всё, чего только пожелаете».

Несмотря на всю свою наглость Монтгомери не без внутренней дрожи ожидал ответа короля.

— Он так сказал? — задумчиво произнес Франциск. — Так, шут не ошибся, вы оказали мне услугу, которой я никогда не забуду… Ступайте, месье…

Монтгомери низко поклонился и вышел.

XXXIX. Поиски

Трибуле быстро удалялся. Он великолепно знал свой Париж, и даже ночью, в то время, когда приходится продвигаться по городу в сопровождении носильщиков факелов или фонарей, ориентировался без малейших колебаний в лабиринте улочек, окружавших запутанной сетью Лувр.

Он добрался до улицы Вольных Стрелков и прошел ее до конца. Он хотел пойти дальше. Но перед ним обрисовались две тени.

Трибуле оказался у границы Двора чудес.

Через мгновение тени набросились на него, он почувствовал, что его схватили за руки.

Два хриплых голоса одновременно, с неприкрытой угрозой спросили:

— Кто вы?

— Друг, — сухо ответил Трибуле.

— Друг! — изумился один из бандитов. — К какому же кругу друзей вы относитесь? Вы не щипач, не трясун, не домушник, не резчик, не фран-буржуа…

— Не ширмач, не мокрушник, не фран-миту…

И оба висельника принялись перечислять воровские и нищенские профессии на языке, понятном только среди их собратьев.

Трибуле внимательно слушал поток жаргонных словечек.

— Ты его слышал, Фанфар? — спросил один из нападавших.

— Он рассмешил меня, Кокардэр.

— Оставьте мой камзол в покое, — кротко проговорил Трибуле. — Предупреждаю, вы там ничего не найдете…

Тем временем ловкие воровские пальцы уже начали свою работу, болтовня мошенников нужна была только для отвлечения жертвы, уже расцененной ими в качестве богатой добычи.

— И чего же вы хотите? — в один голос спросили грабители.

— Поговорить с одним из ваших главарей.

— Ба! Значит, вы кого-то из них знаете?

— Возможно!

— Так с кем же вы хотели поговорить? — спросил Кокардэр уже не столь грубо.

— С парнем, которого зовут Манфред.

— Манфред! — И на лицах обоих грабителей появилось почтительное выражение. — Что же вы от него хотите?

— Это вас не касается. Скажите ему только, что пришел человек из Лувра. Этого будет достаточно. И он даст каждому из вас по полновесному экю с саламандрой[34].

— О! Смотри-ка! А ты плел, что у тебя нет денег!

— Я сказал, что вы их не найдете. Идите, если вы мне поверили.

— Хорошо! Я пойду. Оставайся здесь, Фанфар, — и Кокардэр исчез в ночи.

Минут через десять он вернулся. Его кто-то сопровождал. Это и был Манфред.

Молодой человек, тщетно стараясь скрыть волнение, спросил:

— Вы говорите, что пришли из Лувра?

— Да! — сказал Трибуле, пытаясь различить в ночной тьме говорившего. — Вы тот человек, которого зовут Манфред?

— Да, это я, — возбужденно ответил Манфред. — А вы? Кто вы?

— Узнаете, когда мы останемся одни.

Манфред несколько секунд колебался.

— Вы от кого-то пришли? — спросил он.

— Нет! Но у меня есть новости, которые вас, может быть, заинтересуют.

— Идемте! — согласился Манфред.

Трибуле вытащил из пояса два экю и протянул по одному из двух мошенников. Они отвесили глубокий поклон и поблагодарили:

— Спасибо, мой принц!

Манфред увел Трибуле, и в сотне шагов от места встречи они вошли в дом, поднялись по освещаемой лампой лестнице. Потом Манфред ввел шута в просторную комнату, комфортно меблированную. В подобном квартале обстановку можно было бы назвать даже шикарной.

По комнате с лихорадочным возбуждением, сжав кулаки, ходил бледный молодой человек. Это был Лантене.

В кресле расположилась всхлипывавшая женщина; возле нее стояла девушка. Она тоже плакала, обняв сидевшую женщину, и их слезы смешивались. Это были мадам Доле и ее дочь Авет.

Трибуле распахнул плащ и степенно начал:

— Мир всем вам… Вижу по вашей горести, что к вам заглянул король Франциск…

— Короля здесь не было, — в тон ему отвечал Лантене, — но именно благодаря ему разразилась беда, затронувшая всех нас.

Трибуле жестом выразил сочувствие, а потом последовал за Манфредом в соседнюю комнату. Молодой человек предложил ему стул и спросил:

— Месье, окажите мне честь и скажите, кто вы?

Трибуле жадно изучал лицо Манфреда. Это же был человек, которого любила Жилет! В эти минуты он отдал бы десять лет жизни, чтобы получить способность читать в сердце этого юноши, догадаться о его мыслях, узнать про его жизнь, его характер…

По его уверенному взгляду Трибуле догадался о твердости и решимости, широкий лоб предполагал недюжинный ум, в улыбке читалась доброта, широкая грудь выдавала силу, по ней можно было догадаться и об отваге этого юноши.

Манфред являл собой законченный тип светского кавалера… Если, конечно, не учитывать, что его образ жизни добавил некоторую жесткость взгляду. Ему были присущи мужская элегантность и гибкость человека, вынужденного подвергать свое тело тяжелым нагрузкам. И и в то же время разумность во взгляде пролагали пропасть между ним и простым наемниками того времени. Благородная простота в жестах позволяла отнести этого юношу к разряду тех людей, к которым с первого знакомства чувствуешь глубокую симпатию.

Пока Трибуле пылко и испытующе разглядывал собеседника, Манфред терпеливо ждал, хотя и немного смутился.

— Месье, — сказал он наконец, обнаруживая в голосе признаки подступающего гнева, — я не привык подвергаться столь долгому и тщательному изучению, с каким вы в эти минуты разглядываете мою личность. Каковы бы ни были причины вашего любопытства, вынужден сказать вам, что оно начинает тяготить меня. Прошу вас назвать себя. Меня зовут Манфред, и я сожалею, — добавил он не без горечи, — что не могу назвать более длинного имени… А вы кто, месье?

Очень медленно Трибуле ответил:

— А меня, месье, зовут отец Жилет!

Манфред сильно побледнел и едва слышно вскрикнул.

Руки его инстинктивно напряглись.

Но в то же мгновение весь его гнев и вся его боль, то есть вся его любовь, восстали в его душе. Образы короля и Жилет возникли перед ним, словно живые. И Манфред с ледяной холодностью ответил:

— Разумеется, это большая честь для меня — познакомиться с отцом любовницы ко…

— Несчастный! Не оскорбляйте! — взревел Трибуле, распрямляясь. Он весь дрожал. — Способны ли вы, — добавил шут, — не заплакать кровавыми слезами, бросив столь ужасное подозрение на самую чистую из дочерей… Прощайте, месье… Я ошибся… Простите меня…

Трибуле направился к двери.

Тогда Манфред одним прыжком оказался между гостем и дверью. Он схватил Трибуле за кисти рук и низким, посвистывающим, ломающимся от напряжения голосом выдохнул:

— Что вы сказали? Что вы сказали?

— Я сказал, что вы оскорбили лилейную чистоту…

— Вы говорите, что Жилет нет в королевских покоях! Повторите! О, бога ради, повторите! Убедите меня!.. Поклянитесь мне!

— Я сказал, что Жилет незапятнанно чиста.

Манфред закричал, призывая Лантене.

— В чем дело? — спросил тот от порога.

Он угрожающе посмотрел на Трибуле.

Манфред кинулся ему в объятия.

— Что случилось, брат! Что случилось! А вот что: я незаслуженно подозревал ее, я ужасно несчастен и в то же время я безмерно счастлив в эту минуту.

— Брат, — серьезно сказал Лантене, — я тоже счастлив, как и ты.

И это было так возвышенно, что Лантене произнес эти слова здесь, тогда как в паре шагов от него та девушка, которую он обожал, исходила слезами и никто не мог утешить ее горе. Манфред подошел к Трибуле и взял его за руку.

— Она в Лувре?

— Там ее больше нет! Ее похитили.

— Похитили! — вскрикнул Манфред с дрожью. — Кто? Когда?

— Когда? Три дня назад… Кто? Не знаю. Сначала я подозревал короля, но… убедился, что он, по меньшей мере, в этом преступлении, не виновен.

— Похищена! Похищена! — Манфред возбужденно ходил по комнате. — О, я найду ее! А я, жалкий, подозревал ее!.. Да, да… найду ее, даже если мне придется весь Париж залить кровью и предать огню!

Он внезапно повернулся к Трибуле:

— А почему вы пришли сообщить об этом… именно мне?

— Потому что она говорила мне о вас.

— Она вам говорила обо мне?

— Да… И при этом плакала…

— Продолжайте! О! Продолжайте!

— Она плакала, потому что вы презирали ее, потому что вы не любили ее!

— О силы ада! Это я-то ее не любил! И вы говорите, что она плакала? Но тогда… О, тогда!

— Да… да, — ласково сказал Трибуле.

Через мгновение Манфред оказался в объятиях Трибуле, беспрерывно бормоча какие-то слова, называя шута своим отцом, в общем — пускаясь на все те экстравагантные выходки, которые совершают только раз в жизни, в тот единственный час, когда от бешеной безнадежности не быть любимым дорогим существом внезапно переходят к чудесной уверенности в обратном!

Когда энергия этих душевных взрывов улеглась, встреча стала носить более продуктивный, более активный характер. Лантене хотел было удалиться к двум несчастным женщинам.

— Брат, — сказал Манфред, удерживая его, — прости мне этот момент эгоистичной радости… Мне не следовало этого делать, но… моя радость была сильнее моей воли.

— Если бы ты не обрадовался внезапно нахлынувшему счастью, — ответил Лантене, — то не посочувствовал бы в достаточной степени и горю, которое обрушилось на меня…

— А что за горе? — спросил Трибуле.

— Это, — представил Манфред, — мой друг Лантене, мой брат, который влюблен в дочь знаменитого Этьена Доле.

— Книгопечатника?

— Да. Лантене любит его дочь и любим ею. Два любящих сердца вскоре должны были соединиться в счастливом браке. Тут ужасная катастрофа обрушилась на семью Доле… Этого великого человека только что арестовали и заключили в Консьержери по ложному обвинению одного испанского монаха…

— Игнасио Лойолы! — вскрикнул Трибуле.

— Его самого. Как вы узнали?

— Однажды я находился в кабинете короля…

— Вы находились в кабинете короля? — прервал удивленный Лантене.

— Это вас удивляет, не так ли? Я не придворный и не дворцовый слуга его величества… Моя должность и выше, и ниже всех других.

— Объяснитесь, прошу вас, — сказал Манфред, удивленный горечью, которая сквозила в голосе Трибуле.

— Господа, — ответил с печальной улыбкой шут, — если я оказался в тот день в кабинете короля, то это потому, что мои функции требовали моего ежедневного присутствия там.

Он немного помедлил, с едва заметным колебанием, а потом очень спокойно добавил:

— Я, господа, королевский шут.

— Трибуле! — одновременно вскрикнули оба молодых человека.

Вопреки собственным их желаниям, в этих восклицаниях звучали тона любопытства и антипатии.

— Да, — Трибуле вскинул голову, — это имя стало синонимом низости и злобы… Не отрицайте, молодые люди, что это имя вас испугало, и вы, верно, сказали: себе в эту минуту: «Вот этот мерзкий шут, который, дабы рассмешить своего короля, не погнушается отравить своими стрелами целую толпу живых существ»… Увы, господа! Вы не знаете, сколько неведомой миру боли содержится в моем горьком смехе.

— Мы не осуждаем вас, — мягко сказал Лантене.

Трибуле покачал головой и повернулся к Манфреду.

— Успокойтесь, — улыбнулся он. — Только что я назвал себя «отцом Жилет». Это — лишь фигура речи. В действительности я в течение многих лет обращал на нее все чувства, какие скопились в моем сердце. Жилет — не моя дочь…

— Месье, — сказал Манфред, взволнованный вымученным тоном этих слов, — кем бы вы ни были, я благодарен вам за огромную радость, которую вы мне принесли, кто бы вы ни были, я люблю вас, потому что вы любите Жилет!

— Есть еще на земле люди, которых не развратила ложь, которых не коснулась своим черным крылом злоба! — удовлетворенно заметил Трибуле.

И он протянул руки молодым людям. Друзья с горячей симпатией пожали руки шута.

— Так на чем мы остановились? — спросил тогда Трибуле. — Нам не следует терять времени…

— Вы сказали, что однажды оказались в кабинете короля…

— Ах, да!.. Объявили о приходе месье Лойолы. Король подал мне знак уйти. У меня тогда были все поводы, чтобы не пропустить ни одного жеста, ни одного слова Франциска I… потому что это происходило через день после сцены в поместье Трагуар…

Манфред вздрогнул.

— Тогда я скрылся в соседней комнате; оттуда я всё видел и слышал. Испанский монах потребовал головы Доле… и король пообещал ее, если будет доказана виновность печатника… Лойола сказал, что докажет вину Доле.

— Но в конце-то концов, — возмутился Лантене, — король же знает, что Доле никогда не злоупотреблял привилегией, ему выданной, что его пресса никогда не печатала запрещенных книг…

Трибуле взял молодого человека за руку.

— Не верьте больше королю, — мрачно произнес он, — как вы не доверяете гнилой доске на мосту… Король труслив… Я его изучил… Храбрый в битвах, смелый, когда речь идет о том, чтобы ухватить палаш и поскакать во главе своих эскадронов на отряд всадников, он дрожит от страха, когда оказывается перед человеком, который умнее его. Когда он пребывал в плену в Мадриде, то дрожал перед императором Карлом. В Лувре он дрожит перед Лойолой… Император олицетворял силу, какую Франциск I игнорировал: дипломатию. Лойола олицетворяет силу, которой Франциск боится: церковь!

— Что делать? Что делать? О! Если с Доле случится несчастье, Лойола дорого заплатит за свою скорбную победу!

— Господа, — предложил Трибуле, — чтобы прояснить ситуацию, давайте подведем итог нашим рассуждениям.

— Говорите, — в один голос согласились Манфред и Лантене.

— Мы оказались в центре двух различных драматических событий. С одной стороны, арестован и заключен в Консьержери месье Этьен Доле, с другой — похищена из Лувра Жилет.

— Добавьте к этому, — подал голос Манфред, — что под угрозой оказался Двор чудес.

— От этого нам надо как можно скорее отстраниться.

— Напротив, мы должны как можно теснее связаться с этой проблемой. Бандиты и нищие Двора чудес, не задумываясь, пошли на Лувр, чтобы защитить меня… Если сейчас я их брошу, то в своих собственных глазах стану трусом.

Лантене одобрительно кивнул головой.

— Решено! — согласился Трибуле. — Перед нами стоят три задачи: отыскать Жилет, освободить Доле и защитить Двор чудес.

— Это — одна задача.

— Можно поступить двояко, — продолжал Трибуле. — Один способ состоит в том, чтобы соединить наши усилия, то есть проделать каждую часть геркулесовой работы вместе, то есть втроем. Каждый из нас приложит все свои усилия, чтобы отыскать Жилет, потом мы освободим Доле…

— Рассмотрим второй способ действий.

— Скорее всего именно его мы и примем. Каждая из стоящих перед нами задач срочная. Но прежде всего надо заняться освобождением Доле и поисками Жилет… Тут, в силу необходимости, нам придется разделиться.

— Именно этот метод и надо принять, — высказался Лантене. — Я могу немедленно попытаться вытащить Доле из Консьержери, тогда как Манфред может отложить свои происки всего на один день… Итак, займемся каждый своей частью общего дела, но договоримся, что в случае необходимости каждый должен оказывать помощь товарищам.

— Договорились…

— Я возвращаюсь к мадам Доле, чтобы хоть немного подбодрить и обнадежить ее… — и Лантене вернулся в соседнюю комнату.

Трибуле обратился к Манфреду:

— Я решил остановиться здесь… Найдете для меня какое-нибудь ложе?

— В этом же доме, — сказал Манфред. — Там… возле комнаты, которую занимаю я.

Трибуле понял: Манфред хотел всегда держать его при себе. Несомненно, у него была масса вопросов относительно Жилет. Трибуле взял молодого человека за руку и сказал:

— Это не всё… Перед тем как отправится на поиски Жилет, вы должны кое о чем узнать.

— Говорите! — порывисто ответил Манфред.

— Я уже сказал вам, что Жилет не моя дочь…

— В самом деле… А отца ее вы знаете?

— Знаю.

— Кто же он?

— Франциск I, король Франции.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что Жилет — родная дочь французского короля.

— Каким же образом вы это узнали?

— Он сам мне об этом рассказал. Слушайте.

Трибуле поведал Манфреду про сцену, произошедшую между ним и королем Франциском. Манфред слушал очень внимательно, что совсем нетрудно понять.

— Но тогда короля надо считать последним ничтожеством! — закричал Манфред, после того как Трибуле закончил свой рассказ. — Как же так! Он знает, что Жилет — его дочь, он провозглашает это и в то же время хочет ее изнасиловать!.. Он похищает девушку… О! Я верно разгадал его намерения в тот вечер, когда вырвал из его рук Жилет! Он вел себя, как ошалевший любовник, а совсем не как отец, отыскавший свою дочь.

— Возможно, в тот момент он этого не знал!

— О! Здесь сокрыта какая-то тайна…

— Которую нам предстоит вместе выяснить…

— А она? Что говорит она? Что думает? Разве ничего не изменилось в ее сердце, с тех пор когда она узнала о своем королевском происхождении?

— Вы плохо ее знаете. Король приводит ее в ужас.

— Но он все-таки ее отец…

— Да! Но здесь мы оказываемся перед другой тайной, которую можно объяснить только полным расстройством разума.

— Таким образом, — сказал Манфред, — король преследовал Жилет в Лувре точно так же, как в усадьбе Трагуар.

— Она в состоянии защитить себя, — с гордостью произнес Трибуле. — Смелости у девочки хватает…

XL. Принцесса Беатриче

А в это самое утро шевалье де Рагастен был принят королем Франциском I. Он отправился в Лувр верхом, одевшись в великолепный флорентийский костюм, украшенный воинским декором.

Король знал о влиянии шевалье де Рагастена на итальянское посольство, пребывавшее в то время в Париже. Он оказал чарующий прием шевалье. Он расточал перед шевалье любезности, обеспечившие королю симпатии тех, кто игнорировал их искусственность и поверхностность.

— У вас французское имя, месье, — сказал король шевалье, — позвольте мне пожалеть, что вас нет среди кавалеров такого двора, где высшей добродетелью считается отвага.

Шевалье поклонился.

— Сир, — улыбнулся он в ответ, — я похож на Цезаря. Тот предпочитал быть первым человеком на селе, чем вторым — в Риме.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Франциск, удивленный изысканными манерами шевалье.

— Что там, в княжестве Альма, которым я управляю скорее сердцем, чем исходя из политических интересов, я занимаю первое место в любом отношении, в том числе и по храбрости… тогда как здесь… я занял бы место после вас: и по рангу, и по добродетелям.

Был в этой фразе комплимент — из тех, что нравились французскому монарху. Но слышалась в ответе и невысказанная гордость.

«Так, — подумал король, — если этот человек жил бы при моем дворе, его разум занял бы место вслед за моим!»

— Месье, — сказал король, — вижу, вы воздаете каждому по справедливости. А могу ли я узнать, как вы укоренились в Италии? Наверное, после кампаний прежнего короля, упокой Господи его душу?

— Нет, сир… А произошло это так. В одно прекрасное утро я оказался на Сент-Антуанской дороге без единого су в кармане. Изо всех благ мира при мне были только колючая шпага, зверский аппетит и неимоверные иллюзии: огромное желание увидеть мир и завоевать в нем место под солнцем; а в довершение всего — несколько мелких грешков, которые наделали мне немало злого в отношениях с предшественниками вашего главного прево… В итоге — я посмотрел мир, сир… Я понял, что ничего не добьюсь во Франции, где слишком много людей, куда более зубастых, чем я, едва способный собрать себе на пропитание… И я отправился в Италию. Туда, где сражались; туда, где человеческая мысль кипела, словно лава Везувия, который я тоже однажды увидел вблизи… Я действовал, как другие… Я бился и добивал мощью клинка… Но я, верно, наскучил вам своим рассказом, сир?

Король Франциск с удивлением слушал этого человека, с такой простотой рассказывавшего о событиях, словно вышедших из легенд героических времен.

— Продолжайте, месье, — ответил король. — Вы меня очень заинтересовали. Вы сказали, что в конце концов что-то завоевали.

— Жилье на старость и сердечную привязанность.

— То есть?

— Княжество, что само по себе хорошо, и обожаемую женщину, что намного лучше…

— Черт возьми, месье, — удивился король, — да вы мне просто нравитесь… Вы хотели со мной увидеться… Могу я что-нибудь сделать для вас?

— Боюсь, что нет, потому что человек, умеющий так хорошо позаботиться о себе самом, должен совсем мало оставлять на долю помощников, которые согласны обеспечить его благосостояние.

Лицо шевалье де Рагастена помрачнело.

— Сир, — сказал он, — ваше величество может многое для меня сделать… И поскольку я вижу, вы ток хорошо расположены ко мне…

— Говорите, месье, говорите, не бойтесь. Если то, что вы хотите, зависит только от меня, вы это получите…

— Спасибо, сир! Позволю себе продолжить свой рассказ, который ваше величество изволило назвать интересным для него, причем мы пойдем дальше с того места, на котором я остановился… Так вот. После нескольких довольно бурных лет, когда мое счастье было еще не затуманено, я заглянул в свою душу, напуганный этим счастьем, и я спросил себя, какая катастрофа может мое счастье разрушить… И катастрофа не замедлила разразиться… У меня был сын… Невозможно рассказать вам, сир, о том, сколько надежд я вложил в него, сколько любви… Для этого надо, чтобы я показал вам силу любви, таившейся в сердце той, которая соблаговолила стать спутницей моей жизни… Этого сына, сир, у нас похитили.

— Без сомнения, завистниками вашему счастью, о котором вы говорили.

— Да, сир… И самое ужасное, что преступление было совершено женщиной…

— Женщиной!.. Какая-нибудь покинутая любовница?

— Нет, сир… Но не будем больше говорить об этой несчастной, сир, она мертва. К несчастью, умирая, она унесла свою тайну с собой… Вернемся к моему сыну, сир… Мы обыскали всю Италию в поисках мальчика. Это был наш единственный ребенок. После его исчезновения радость покинула наш семейный очаг, потому что мы так и не смогли утешиться рождением второго ребенка… Мы, принцесса и я, отказались от бесполезных поисков, но недавно я узнал, что похищенный ребенок был вывезен в Париж и что он, возможно, жив. Сразу же после этого, сир, мы собрались и отправились в дорогу.

— Ну и?.. — спросил король.

— Вмешательство вашего величества может вернуть нам надежду… Нашего сына, сир, передали цыганам. Их табор пересек Францию и остановился во Дворе чудес.

— Во Дворе чудес!.. Басиньяк! Поищи, нет ли в Лувре месье графа де Монклара…

— Сир, — ответил камердинер, — господин главный прево только что прибыл во дворец.

— Хорошо! Скажи ему, что я его жду.

Через несколько секунд Монклар появился в кабинете, где король давал аудиенцию. Монклар поприветствовал иностранного дворянина и скромно отошел в темный угол.

— Месье де Монклар, — сказал король, — извольте внимательно выслушать всё, что вам скажет месье шевалье де Рагастен… А чтобы вы были в курсе дела, знайте, что у шевалье похитили ребенка…

Монклар непроизвольно вздрогнул. Лицо его из бледного стало пепельно-серым…

— Однако, — продолжал король, — шевалье узнал, что его сын находился в Париже, вероятно, во Дворе чудес. Я верно говорю, шевалье?

— Именно так, как я вам рассказал, сир… Я продолжу… Я бесполезно пытался проникнуть во Двор чудес, чтобы провести там необходимые поиски. Сир, прошу прощения за мою вольность, но легче увидеть короля в Лувре, чем увидеть господ бандитов и нищих в их собственном «Лувре»!

— Всё это скоро изменится! — заверил король.

— Хорошо бы, — продолжал Рагастен, — однако теперь, после ряда бесплодных попыток проникнуть во Двор чудес, я пришел просить у Вашего Величества в получении такой возможности…

Франциск I призадумался с ответом на столь четко сформулированную просьбу. Король никак не мог признаться в своем бессилии. Он не хотел говорить, что Двор чудес представляет собой королевство в королевстве… Король повернулся к главному прево:

— Что вы об этом думаете, месье де Монклар?

Граф вышел из темного угла, где он тщательно разглядывал лицо Рагастена.

— У месье шевалье есть два способа проникнуть во Двор чудес и поискать там того, кого он пытается найти в Париже… Не согласится ли месье шевалье ответить на ряд вопросов?

— Задавайте свои вопросы, месье, — холодно ответил Рагастенн.

— Скажите поточнее, сколько лет могло бы быть похищенному у вас сыну? Если он, конечно, еще жив…

— Двадцать два года.

— Двадцать два года, — задумчиво повторил Монклар… — Моему было бы двадцать семь… Когда произошло похищение?

— Четырнадцатого октября 1503 года.[35]

— Сможете ли вы узнать своего сына? Какой-нибудь родовой знак, драгоценность — безразлично что…

— Ничего! — сказал Рагастен.

— Хм! Тогда будет очень трудно.

— Но все-таки рассмотрим два ваших способа проникнуть во Двор чудес, — сказал король, заинтересовавшийся этой историей куда больше, чем он это хотел показать.

— Хорошо, сир… Вот первый способ. Ваше величество, возможно, знает, что Двор чудес состоит из трех крупных подразделений: Галилейская империя, герцогство Египет и королевство Арго. Император Галилеи и герцог Египта стоят в тамошней иерархии гораздо ниже короля Арго, имеющего реальную власть над обитателями Двора. Теперь в звании этого короля пребывает одно убожество по кличке Трико. Так вот этого Трико, сир, подготовил я… Это — мое создание… Он наш.

— А! Браво, Монклар.

В глазах главного прево сверкнула гордость, на какую-то секунду озарившая его мрачное лицо.

— Как вы этого добились? — спросил король.

— Разжигал в нем нездоровую страсть, уже его разъедавшую: зависть.

— Зависть! И чему может позавидовать этот жалкий бродяга?

— Он завидовал, ревновал до такой степени, что становился больным, к человеку, точнее, к двум людям, пробивавшим брешь в его влиянии, в его власти над арготьерами, цыганами и египтянами… Я узнал эти частности от одной цыганки по прозвищу Джипси… Эта Джипси пришла и сказала мне, что Трико, король тюнский и аргосский, сделает всё, что я захочу, если я освобожу Двор от двух человек, которых он боялся… Я приказал привести этого Трико, и мы заключили маленькое соглашение…

— Фи! Монклар! — рассмеялся король. — Вы компрометируете себя сделкой с сатаной!

— Во благо вашему величеству и на службе ему, — ответил Монклар.

— Знаю… знаю… Продолжайте.

— Я уже проверил этого Трико. Это благодаря ему мне попал в руки Этьен Доле в тот самый момент, когда он намеревался бежать из Парижа. Теперь можно доверять ему.

Монклар прервался, словно запутавшись в собственных мыслях.

— Вот один великолепный способ проникнуть во Двор чудес. Я сведу месье шевалье с этим Трико. Под прикрытием аргосского короля месье шевалье сможет прочесать гнездо этих преступников до самого дна.

Как ни велико было желание Рагастена попасть во Двор чудес, он отверг его осуществление на пару с таким мерзавцем, как Трико.

— Поглядим на второй способ, — сказал он.

— Второй способ, — объяснил Монклар, — связан с кое-какими проектами, которые задумал Его Величество относительно Двора чудес…

— Говорите, Монклар, — позволил король. — Месье де Рагастен относится к числу наших друзей.

— В таком случае вот этот способ. Мы захватим с оружием в руках Двор чудес и разрушим это бандитское гнездо. Если месье шевалье захочет принять участие в экспедиции, у него появится хорошая возможность получать и наносить удары клинком.

— Этот способ мне кажется более привлекательным, — сказал Рагастен. — Но сражаться с беднотой… Признаюсь честно, я бы выбрал соперников посерьезнее.

— Сразу видно, что вы плохо знаете этих «бедняг»… Они вооружены прекрасными аркебузами, ими руководят способные вожди. Чтобы вы имели хоть какое-то понятие о них, я расскажу вам об одном из них, самом неукротимом из них. Я запер его в темнице, откуда, мне казалось, невозможно убежать… В темницу вела железная дверь… Двенадцать человек охраняли ее… И все-таки он убежал!

— Черт возьми! Какой ловкий бродяга!..

— Назовите ему эту темницу, Монклар. Тогда шевалье сможет составить себе полное представление…

— Этой темницей было хранилище трупов при виселице Монфакон.

— Виселица Монфокон! — оживился Рагастен.

— Не правда ли, — спросил король, — это было хитро задумано?..

— Очень хитро, сир, — ответил, приходя в себя, Рагастен.

А сам в это время подумал: «Вот это да! Ну и наворотил я дел! Оказывается, я освободил главаря бандитов!.. Тем не менее этот молодой человек…»

— Ну так что вы решили, месье де Рагастен? — спросил король.

— Сир, если позволите, я хотел бы действовать заодно с господином главным прево.

— Позволяю, шевалье… Месье де Монклар, вы получаете в свое распоряжение месье де Рагастена… Шевалье, я счастлив, что смог быть вам полезным… Хочу видеть вас среди своих друзей…

— Сир, — Рагастен поклонился, — я полностью предан вам и никогда не забуду приема, который Ваше Величество соблаговолил мне оказать.

— Хорошо! Я смогу в случае надобности напомнить вам эти слова.

— Когда будет угодно вашему величеству…

— Ну, ладно… — и король Франциск замялся… — Возможно, что когда-нибудь я вернусь в Италию… Прощайте, шевалье… Не покидайте Париж, не поставив меня в известность, добились ли вы успеха.

— Ваше Величество обременили меня своей добротой, — сказал Рагастен.

И он удалился с мыслью: «В Италию?.. Вот это да!.. А между тем парижского урока ему было бы достаточно».

Монклар сопровождал шевалье до двора Лувра. Когда Рагастен всунул ногу в стремя, главный прево сказал:

— Месье шевалье, мой дом открыт для вас в любое время.

— Спасибо, месье главный прево. Я смогу воспользоваться вашим предложением сегодня после полудня, если это вам будет удобно.

— Король мне приказал быть в вашем распоряжении. Используйте меня и не бойтесь злоупотреблений.

— Еще раз спасибо!

И Рагастен подобрал поводья своей лошади.

— Кстати, — сказал он неожиданно, — скажите мне наконец имя этого бандитского главаря…

— Какого?

— Который чудесным образом сбежал из хранилища скелетов в Монфоконе. Этот человек меня заинтересовал.

— Его зовут Манфред.

Рагастен страшно побледнел; конвульсии встряхнули его тело. К счастью, чем-то поглощенный Монклар не заметил этой странной реакции.

Он, в свою очередь, спросил:

— Когда я задавал вам вопросы, то забыл спросить об одном, и очень важном. Как звали маленького мальчика, которого вы разыскиваете?

У Рагастена было время прийти в себя. Он ответил, стараясь говорить как можно естественнее:

— Его звали Луи… Я назвал его в честь покойного короля Людовика XII.

Шевалье де Рагастен спешил добраться до отеля, который он нанял на все предполагаемое время пребывания в Париже. Он испытывал странное чувство, проявлявшееся в серии непроизвольных нервных движений.

Так подействовал на Рагастена сенсационный ответ главного прево.

Он повторял с дрожью:

— Я ведь сотню раз чуть было не раскрыл имя своего ребенка. Я чуть не переступит через грань, чуть не назвал его Манфредом.

Но внезапно он спросил себя:

— Ах, да! Но почему мне надо верить, что этот Манфред и есть мой сын?.. Кто докажет это?.. В Париже, может быть, живет две-три сотни Манфредов.

Он добрался до отеля и отправился в апартаменты жены. Но слуги доложили ему, что мадам принцесса довольно рано ушла из отеля в сопровождении доверенного человека монсеньора.

И в самом деле, ранним утром, как только шевалье де Рагастен покинул отель, принцесса Беатриче позвала к себе Спадакаппу и отдала какие-то распоряжения, которые верный слуга поспешил исполнить.

Десять минут спустя принцесса покинула отель в простой одноконной карете.

Но Спадакаппа занял место рядом с кучером. Естественно, Спадакаппа был вооружен до зубов. Кроме длинного кинжала, который он носил у пояса и никогда с ним не расставался, он положил под сиденье два заряженных пистолета, а также порох и запасные пули — на случай, если понадобится перезарядка. В самой карете он положил аркебузу, а на коленях держал рапиру, которой мог бы позавидовать любой забияка.

Достойный Спадакаппа никак не мог отказаться от добрых старых обычаев. Он выходил на улицу, вооружившись так, словно отправлялся на войну, как и в те времена, когда он следовал вплотную за своим хозяином по римским улицам.

Едва заняв место возле кучера, Спадакаппа приказал ему следовать к улице Вольных Стрелков.

Прошло совсем немного времени, когда они туда прибыли. Карета остановилась у входа на улочку. Принцесса Беатриче бойко спрыгнула на землю.

Спадакаппа сопровождал ее. Вид вооруженного до зубов слуги в немалой степени способствовал обеспечению безопасности отважной женщины.

При шуме появившейся в подобном месте кареты любопытствующие местные жители высунулись в приоткрытые двери; обрисовались угрожающие выражения на лицах, а в темных дырах Спадакаппа приметил глаза, поблескивавшие от вожделения, останавливаясь на драгоценностях, дополнявших, согласно всегдашней моде, костюм принцессы — так во все времена мода диктует состоятельным женщинам!

Появились одетые в грязные лохмотья обитательницы улочки.

К ним и обратилась Беатриче:

— Вы слышали крики? Вы слышали голос, зовущий на помощь?

Ответы были единообразны.

Никто ничего не слышал. Или, может быть, кто-то и кричал, звал на помощь, на такие призывы здесь столь частые, что никто не обратил на них ни малейшего внимания.

Напрасно Беатриче уточняла, приводила детали, о которых рассказал ей шевалье де Рагастен. Очень скоро стало ясно, что обитатели квартала, существующие на грани выживания, ничего не скажут и будут хранить ненарушимое молчание. Продолжая расспросы, принцесса и Спадакаппа продвигались вперед.

И по мере их продвижения становилось всё больше угрожающих лиц, замеченных Спадакаппой.

— Мадам, — тихо сказал он, — я думаю, пора возвращаться.

Спадакаппа боялся.

Будь он один, он попытался бы пробиться сквозь эти группки людей, окружавших их с недоброжелательным любопытством.

Принцесса не стала возражать и вернулась, не переставая задавать вопросы направо и налево. Расспросы не дали никакого результата. Внезапно, когда она проходила мимо самого печального, развалившегося больше других домишки, послышался душераздирающий крик.

— Кто живет в этом доме? — спросила принцесса у проходившей мимо старой женщины.

Женщина остановилась, вздрогнула и долго разглядывала Беатриче.

— Вы слышали меня, добрая женщина? — снова спросила процесса. — Кто живет в этом доме?

— Не знаю, — холодно ответила цыганка.

Потому что это была именно цыганка, одна из тех гадалок, которыми кишел Двор чудес.

— Вы приехали из Италии, — сказала цыганка со странной улыбкой.

— В самом деле, — удивилась принцесса.

— Вы, мадам, не найдете здесь того, кого ищете… По меньшей мере, будет слишком поздно, когда вы его найдете.

Ошеломленная, принцесса хотела попросить у цыганки разъяснений, но старая колдунья быстро удалилась. И в это же самое время раздался еще один крик, еще более душераздирающий, чем прежде.

— Пойдем в дом, — решительно сказала Беатриче.

— Думаю, что это бесполезно, мадам, — ответил Спадакаппа. — Я только что расспросил одного из вон тех мальчишек. Он сказал мне, что так кричит безумная женщина… Кажется, такова ее привычка…

— Какая разница! Пошли!

И с решимостью, выдававшей в ней женщину, привыкшую идти навстречу опасностям, Беатриче вступила в темную аллею и начала подниматься по деревянной лестнице с ее шатающимися ступеньками.

Третий крик послышался в ту минуту, когда принцесса и Спадакаппа добрались до последнего лестничного марша. Они остановились перед закрытой дверью.

Им было слышно, как за дверью кто-то шаркает, передвигает мебель.

— Маска! Маска! — повторял скрипучий голос.

— Смилуйтесь, мадам! — отвечало более молодое существо.

Возбужденная принцесса повернулась к Спадакаппе.

— Там, внутри, совершается преступление, — произнесла она.

Спадакаппа, не отвечая, попытался открыть дверь.

Безуспешно.

Тогда он трижды сильно ударил по двери.

— На помощь! Ко мне! — раздался голос обезумевшей женщины. — О! Я спасена!.. Это пришел Манфред…

Потом всё смолкло. Беатриче закричала одновременно и от радости, и от ужаса.

— Там! Там! — в замешательстве сбивчиво повторяла она.

Спадакаппа просунул свой кинжала в щель замка и с силой надавил плечом на дверь… Послышался громкий треск…

— Быстрее! Быстрее! — лихорадочно повторяла принцесса. — О! Уже ничего не слышно!

В этот момент дверь подалась, замок соскочил и Спадакаппа ворвался в комнату. За ним туда вбежала и принцесса Беатриче…

Возле окна находилась юная девушка, изо всех сил вцепившаяся в стол. Она пыталась притянуть стол к себе. С другой стороны за стол держалась женщина с безумным взглядом; она, с настойчивостью сумасшедшей, пыталась вскарабкаться на стол. В руках женщина держала какой-то бесформенный предмет…

— Маска! Маска!

Спадакаппа бросился на эту женщину, в то время как юная девушка, обессиленная отчаянной борьбой, упала на колени и протянула руки к принцессе Беатриче. Та подбежала к несчастному существу и подняла девушку. Она сжала девушку в объятьях и, еще не отойдя от возбуждения, уговаривала ее:

— Не бойтесь больше ничего, дитя мое… Я ваш друг…

— Друг! — пробормотала Жилет с признательной улыбкой. — Да, друг! Я вижу это по вашему доброму лицу…

Девушка была почти без чувств, и Беатриче пыталась привести ее в сознание. Тем временем Спадакаппа схватил Безумную Маржантину. Та дико засмеялась, а потом захохотала:

— Вы пришли помочь мне надеть на нее маску?

Она держала в руках кусок влажного войлока, источавшего сильный запах.

Спадакаппа был итальянцем. В Риме он долгое время вращался в таинственном мире отравителей и цыган… Возможно, ему был знаком тот специфический запах, который исходил от войлока. Он побледнел и смачно выругался по-итальянски.

Он крепко сжал руку сумасшедшей. Та взвыла от ярости, потом выпустила из рук кусок войлока. Спадакаппа отшвырнул его ногой в глубину комнаты.

— Сидите спокойно, — приказал он, — иначе я свяжу вам руки.

— Я хочу надеть на нее маску! — орала сумасшедшая.

— Для чего?

— Чтобы она потеряла свою красоту! Чтобы я ее больше не видела такой, какая она есть! Чтобы никто не мог ее узнать!.. Я хочу надеть на нее маску!..

— Хорошо! Вы сделаете это завтра, и я вам помогу!

— Правда?

— Клянусь вам!

Безумная захохотала. Потом внезапно, как будто ее больное сознание разом перевернулось и всё только что происшедшее исчезло из памяти, она забилась в угол, скорчилась и до странности нежным голосом принялась напевать колыбельную песню.

— Бедная женщина! — прошептала Беатриче, не выпускавшая старуху из вида.

В это мгновение Жилет пришла в себя.

— Дитя мое, — сказала принцесса, — у вас есть силы следовать за мной?

— О да, мадам! Уведите меня… Я так боюсь!

— Теперь не надо бояться…

Беатриче обхватила Жилет за талию и повела ее к двери. Маржантина увидела их. Она вскочила на ноги с ужасным завыванием:

— Значит, вы ее уводите!.. Я не хочу!.. Кто вы такие? Зачем вы пришли сюда?

Беатриче обернулась к безумной, которую удерживал Спадакаппа.

— Успокойтесь, мадам… Я не хочу вам зла.

В голосе ее было столько доброты, что безумная упала на колени, бормоча:

— Если вы ее уведете, то что станет со мной?

— Бедная женщина! — повторила Беатриче.

— О, мадам, — подала голос Жилет, — не оставляйте меня!

— Нет, нет, дитя мое… Я вас не брошу…

Потом Беатриче обратилась к Маржантине:

— Вы, кажется, сожалеете об уходе девушки. Почему же тогда вы хотели причинить ей боль?..

— Почему вы говорите со мной так нежно?! — проревела сумасшедшая. — Кто вы такая?

Беатриче ответила:

— Я страдающая мать… Понимаете?

— Страдающая мать! Почему?

— Потому что ищу ребенка, которого я потеряла…

Безумная странно посмотрела на нее.

— А! — сказала она. — Вы ищете своего ребенка… Ну, ладно… Тогда вы должны и меня пожалеть, мадам, потому что и я ищу своего ребенка. И знаете что? Мне обещали вернуть мою дочку, если я причиню много-много зла вот этой… У меня была дочь, мадам! Где она? Вот этого я и не знаю. Может быть, она мертва?..

Маржантина обхватила голову руками и глухо, с конвульсивными рыданиями, повторяла:

— Мертва!

«Бедная, несчастная женщина!» — подумала Беатриче.

Она какое-то мгновение колебалась. Потом, когда безумная, казалось, погрузилась в боль, вызванную одной мыслью о смерти, Беатриче острожное повела за собой Жилет, подав перед этим знак Спадакаппе.

Тот положил на хромой стол кошелек, полный золотых монет, а потом несколько минут внимательно наблюдал за безумной. Он спустился по лестнице и присоединился к принцессе в тот момент, когда она помогала Жилет подняться в карету.

Спадакаппа занял свое место рядом с кучером, и карета удалилась в направлении отеля.

В тот самый момент, когда карета Беатриче покидала улицу Вольных Стрелков, мужчина и женщина, спрятавшись за одним из многочисленных изгибов этой улочки, с любопытством разглядывали принцессу и юную девушку… Эта женщина была той самой цыганкой, странное предсказание которой недавно выслушала Беатриче. Это была Джипси.

А мужчиной был Тит Неаполитанец.

— И вы уверены в том, что говорите? — сказал Неаполитанец, когда карета скрылась из вида.

Джипси пожала плечами.

— Иди, сын мой, иди… — сказала она. — Если ты парень понятливый, а я так считаю, ты воспользуешься сведениями, которые только что получил от меня…

— Как? — с самым наивным видом спросил Тит.

— Почем мне знать?.. Сообщишь главному прево, например…

— Почему вы говорите мне о нем, мама Джипси?.. Я его совсем не знаю! — живо отозвался Тит.

— Я не говорю, что ты знаешь главного прево…

— Я слишком бедный оборванец, чтобы осмелиться подойти к такому человеку.

— Не будем говорить об этом. Я вспомнила о главном прево просто для примера… Но я уверена, что он — один из этих персон, которые много бы дали тому, кто придет к ним и скажет, что мать Манфреда в Париже, что она ищет своего сына!

— И вы уверены, что не ошиблись?

— Я видела графиню Альму, мать принцессы. Я знавала графа Альму. Я восемь дней прожила рядом с принцессой и ее мужем, шевалье де Рагастеном, в то время когда был похищен их сын.

— Тогда вы должны многое знать об этом похищении, мама Джипси?

— Не больше того, что я тебе сказала… не больше того. Что ты знаешь о месье де Монкларе, главном прево Парижа.

— Этого достаточно, мама Джипси… Я подумаю… Посмотрю… Дело-то серьезное…

Джипси медленно удалилась. Когда она добралась до поворота улочки ко Двору чудес, то быстро оглянулась. Она увидела Тита Неаполитанца, со всех ног бегущего к другому концу улочки.

Она улыбнулась и пробормотала:

— Через час главный прево будет в курсе дела…

А Жилет, сидя в повозке, сжимала руки принцессы Беатриче:

— Мадам, — воскликнула она, — как я смогу вас отблагодарить? Вы спасли мне жизнь!

— Замолчите, дитя мое… Отдыхайте пока… Мы поговорим потом. Позвольте мне только задать вам вопрос… Только один.

— Говорите, мадам.

— Когда вы звали на помощь, вы произнесли одно имя…

— Имя? — смутилась Жилет и покраснела.

— Вы звали Манфреда!

— Да, мадам, — просто ответила юная девушка. — Я звала его.

— Хорошо, — вздрогнула от радости Беатриче, — больше пока ничего не говорите… Теперь мы посмотрим…

XLI. Визит Рагастена к главному прево

Добравшись до отеля, принцесса Беатриче отыскала Рагастена, который, вернувшись из Лувра, ожидал ее возвращения с нетерпением и некоторым беспокойством. Сияющая принцесса рассказала мужу о своих поисках и представила ему юную девушку.

Рагастен ни словом не упрекнул жену, не сказал даже, что она поступила крайне неосмотрительно. Делать подобные упреки Беатриче было бы бессмысленно.

Он ограничился тем, что нежно пожал ей руку и подбодрил:

— Ты намного храбрее и энергичнее меня…

Потом он повернулся к юной девушке и предложит ей руку, чтобы ввести ее в великолепную столовую отеля. За столом Рагастен и Беатриче остерегались задавать Жилет вопросы, ответы на которые им очень хотелось бы знать. Но Жилет поняла, чем заняты мысли ее освободителей, и обратилась к принцессе:

— Мадам, я чувствую себя достаточно сильной, чтобы поговорить о вещах, которые вас интересуют. Думаю, что смогу дать вам нужные сведения.

— Дорогое дитя! Месье шевалье и я в самом деле интересуемся некоторыми вещами или, по крайней мере, одной вещью, о которой вы нам можете рассказать… Но прежде чем коснуться этого вопроса, расскажите нам, как вы оказались в руках этой колдуньи, если хотите… Где ваши родители?

— У меня есть отец, мадам…

— Кто он?

— Его зовут месье Флёриаль… Он шут короля Франциска I. При дворе его называют Трибуле.

Рагастен и Беатриче удивленно переглянулись.

Жилет продолжала свой рассказ. Она поведала, как они с Трибуле задумали бежать из Лувра и как одна придворная дама, которую девушка не знала, захотела вмешаться.

— Бежать из Лувра! — удивился Рагастен. — Значит, вы были там пленницей!

Жилет медлила с ответом…

— Дитя мое, — поспешила вмешаться Беатриче, — здесь наверняка есть какой-то секрет, про который вам трудно рассказать… Говорите только о том, что не причиняет вам затруднений.

— Да, в самом деле, — побледнела Жилет, — мне трудно объяснить, почему я стала пленницей в Лувре… Я и сейчас не могу без ужаса подумать о несчастье, которое могло бы меня настигнуть.

— Бедная малышка!.. Но если это так, то ваш отец не знает, где вы, что с вами случилось!

— Увы, мадам! Это-то меня больше всего и печалит. Мой отец так сильно привязан ко мне, что для него мое исчезновение стало большим горем. Что он подумал, не обнаружив меня!..

— Я постараюсь его предупредить, — поспешил предложить свою помощь Рагастен.

— О, месье! Мой отец вас благословит…

— Сегодня же я пойду в Лувр… Успокойтесь…

— Да! Но он сам там живет на положении пленника… Если вам удастся увидеть его, он расскажет вам, почему нас так тщательно охраняют во дворце.

— Не думайте больше об этом, милое дитя… Месье шевалье де Рагастен увидит вашего отца, и, если я не заблуждаюсь, он найдет средство соединить вас с отцом…

— Если бы такое случилось! — и Жилет в волнении сильно сжала руки.

— Всё, что может сделать человек, я сделаю, — заверил девушку Рагастен. — А вы, мадам принцесса, можете засвидетельствовать, что обычно я держу слово…

Жилет была слишком взволнована, чтобы говорить. Она с благодарностью взглянула на принцессу, а Беатриче нежно ее обняла.

— Время пришло, — сказала принцесса, которая до сих пор была довольна только своим поистине героическим поступком, — задать вам вопрос, который меня и моего мужа интересует больше всего…

Внешне спокойный Рагастен был тоже до крайности взволнован.

— Говорите, мадам! — выкрикнула Жилет. — Буду счастлива, если окажусь вам полезной.

— Вот и хорошо, — кивнула Беатриче. — Когда вы были во власти несчастной безумной женщины, вам случалось звать кого-то на помощь.

— Манфреда, — невольно вырвалось у Жилет.

— Да! Именно это имя вы произносили, — взволнованно сказала принцесса. — Так вот, дитя мое, мы приехали в Париж, чтобы разыскать одного человека, который носит такое же имя. Этот Манфред, которого вы звали… которого вы знаете…

— Мадам, — пробормотала Жилет, — я его едва знаю…

— Но вы его так звали! — удивился Рагастен.

Но по яркому румянцу, окрасившему щеки девушки, Беатриче стала ясна правда. Она подала знак Рагастену, и тот удалился. Тогда Беатриче привлекла к себе девушку и тихо сказала:

— Говорите со мной, как с родной матерью, дитя мое… Вы его любите?

— Да! — выдохнула Жилет.

— А сказали, что едва его знаете…

— Он иногда проходил перед моими окнами.

— Вы говорили с ним? Простите меня, девочка… Этот допрос вас, несомненно, тяготит…

— Нет, мадам, — наивно ответила Жилет, — потому что мы говорим о нем…

Беатриче улыбнулась и задумалась, а Жилет продолжала:

— Один-единственный раз в жизни я говорила с Манфредом… В тот вечер он меня спас… от ужасной угрозы, мадам… Мой отец расскажет вам, от какой…

— А скажите мне, дитя мое, сколько ему может быть лет?

— От двадцати до двадцати пяти, мадам.

— Еще один вопрос… Самый трудный из всех… Есть у этого молодого человека отец и мать? Можете ли вы предположить по тем немногим словам, которыми вы с ним обменялись, что родителей своих он не знает?

— Нет, мадам, я ничего о нем не знаю, кроме, пожалуй, одного: он храбр до безрассудства.

Беатриче позвала шевалье де Рагастена и вкратце передала ему самую суть разговора. Рагастен, со своей стороны, поставил принцессу в известность об утренней встрече с королем и заявил, что направляется с визитом к главному прево.

Было решено, что Жилет останется жить в отеле вплоть до нового распоряжения. Принцесса увела девушку с собой, чтобы помочь ей устроиться в комнате, которую ей выделили, а также поговорить на близкую обеим тему.

Ну, а Рагастен в два часа пополудни вскочил в седло и в сопровождении Спадакаппы, исполнявшего обязанности конюшего, отправился к Сент-Антуанской Бастилии, возле которой находился особняк главного прево.

Едва Рагастен спешился во дворе особняка и назвал себя, как лакеи, демонстрируя глубочайшее уважение к посетителю, провели его в обширный темный кабинет графа де Монклара. Шевалье почувствовал, как у него холодеет спина, когда он вошел в эти ледяные апартаменты, откуда, казалось, исчезла жизнь и где лакеи в темных одеждах скользили, как тени.

«Это — прихожая Бастилии!» — подумал он.

Главный прево вышел ему навстречу, что он не сделал бы для любого другого посетителя. Он заметил, что обстановка подействовала на Рагастена.

— Месье шевалье, — сказал главный прево, — извините печальную атмосферу моего дома… Окружающие нас стены принимают выражения наших лиц.

— Что означает, господин граф, эти стены скрывают великую вашу печаль?

— Да, месье… Но займите же место, прошу вас, и давайте поговорим о деле, которое привело вас в Париж. Главный прево не имеет права быть человеком…

Рагастен второй раз вздрогнул. Монклар произнес эти слова таким глубоко убежденным тоном, что стало ясно: он сказал печальную правду. Он и в самом деле не был человеком, а скорее машиной для исполнения.

«Мне жалко тех несчастных, которые вынуждены были пройти через руки этого призрака!» — подумал Рагастен, усаживаясь в кресло.

— Месье шевалье, — продолжал Монклар. — Его величество приказал мне быть в вашем распоряжении. Жду, что вы сообщите мне о решениях, которые вы должны были принять…

— Мое решение принято, — ответил Рагастен. — Мне кажется неприемлемым контакт с королем Арго.

— Для службы королю! — перебил Монклар.

— Возможно, господин граф. Но вы знаете, я прибыл издалека. Уже более двадцати лет я живу вдали от Франции. Возможно, мои мысли не столь правоверны. Но совершенно очевидно, что я думаю совершенно отлично от вас. Трико, главарь бандитов, меня не очень-то интересует. В общем-то, он мне безразличен. Но Трико, бандитский главарь, который предает своих, представляется мне канальей.

Монклар махнул рукой. Этот жест означал: «Да, в сущности, какое это имеет значение!»

— Итак, — продолжал Рагастен, — Трико мне отвратителен. Но как бы он меня ни отталкивал, ни возмущал, тем не менее я предпочел бы иметь дело с ним, чем обнажать шпагу против людей, которые мне ничего не сделали…

— Таким образом, — медленно произнес Монклар, — в случае необходимости вы не пойдете с нами на штурм бандитского гнезда?

— Хе, месье! У этих бандитов свои проблемы, у меня — свои!

— Не будем больше об этом. Его величество будет очень разочарован, не встретив вас среди защитников закона и правосудия…

— Меня уверяли, — высокомерно заявил Рагастен, — что его величество ничего так не ценит в жизни, чем порядочность. Ее он даже предпочитает праву! Если это так, то король Франции поймет и поддержит мое уклонение.

Монклар прикусил губу.

— Тогда вернемся к Трико, — нахмурился главный прево. — Когда вам угодно, чтобы я свел вас с ним?

— Как можно раньше.

Главный прево позвонил в колокольчик.

Появился привратник, одетый в черное, как и все слуги в особняке.

— Приведите того человека, который ожидает, — сказал Монклар.

Привратник исчез и несколько мгновений спустя снова открыл дверь и впустил Трико.

— Это и есть наш человек? — спросил Рагастен.

Монклар утвердительно кивнул головой.

Трико, согнувшись, подошел ближе; он нагло разглядывал Рагастена; его любопытство могло показаться странным шевалье, если бы он был меньше озабочен.

— Трико, — сказал Монклар, — вот иностранный господин, который, проезжая через Париж, хотел бы осмотреть достопримечательности города и университет. Он хочет также увидеть Двор чудес. Не хочешь ли ты ввести его в свое королевство? Гарантируешь ли ты, что с этим благородным сеньором не произойдет ничего плохого?

Трико поклонился так низко, словно готов был распластаться.

— Я покажу монсеньеру всё, что он захочет увидеть во Дворе чудес. Я гарантирую, что с ним не случится ничего плохого… если только…

— Если только? — резко перебил Монклар…

— Если только, — ответил Трико, — мы не встретим на своем пути двух бандитов… двух настоящих бандитов…

— Ба! — усмехнулся Монклар. — Да разве есть кто-то во Дворе чудес, кто не подчиняется твоей власти, мэтр Трико?

— Да, монсеньер, есть и такие. Те двое — из них.

— И что, они в самом деле так страшны?

— Монсеньер, они же просто невменяемы. Монсеньер признает: с тех пор как имел честь оказаться в его распоряжении, я наставил на путь истинный немало людей. Самые испорченные из этих каторжников прислушались к моим советам. Только те двое, о которых я упомянул, остаются глухими к добрым намерениям…

Трико продолжал говорить:

— Эти двое негодяев не перестают замышлять преступления, которые, к несчастью, их отвага позволяет совершить. Могу поклясться, что за последние два-три месяца ни один буржуа не лишился своего кошелька, ни один дом не был ограблен без того или иного участия этих плутов.

— Да, знаю, — согласился Монклар. — Мне об этом докладывали.

— Итак, — повторил Трико, — я ручаюсь за всё, если только мы не встретим Лантене…

— Лантене? — переспросил Рагастен.

— Да, — холодно пояснил Монклар, — это один из двух знаменитых бандитов, портреты которых, скорее несколько смягченные, нам только что обрисовал Трико.

— Если только мы не встретим, — закончил Трико, — ни Лантене, ни Манфреда…

— Манфреда! — не мог сдержаться Рагастен.

— Что с вами, месье шевалье? — заинтересовался Монклар. — Вы побледнели…

— Ничего! — ответил Рагастен. — Продолжайте, любезный, я внимательно слушаю. Вы сказали, что этот Манфред…

— Этот Манфред, монсеньер, самый отпетый негодяй, какого только носит земля или, по меньшей мере Двор чудес. Знаете, месье, я своими глазами видел, как он заколол кинжалом женщину только за то, что она недостаточно быстро отдала ему деньги, которые он у этой бедняжки требовал. Но и совершал и гораздо худшие поступки!

Трико прервался на мгновение.

— Продолжайте, — приказал Монклар. — Вы же видите, что благородный иностранец очень заинтересовался вашим рассказом.

Рагастен кивнул в знак согласия, и Трико снова заговорил:

— Я и сам-то не раз нарушал закон, но всегда горько раскаивался за причиненное зло. Хорошо знаю, что я немногого стою… Но, клянусь, что никогда бы не сделал того, что на моих глазах проделывал Манфред!

— И что же он такого проделывал? — спросил Монклар.

— Монсеньер! Я этого вам никогда не рассказывал, потому что это слишком ужасно… Но сейчас я чувствую необходимость сказать всю правду… Ну, вот… Манфред убил свою мать!

При этих словах Рагастен встал.

Упоминание о «своей матери» жестоко поразило его.

— Ах, монсеньер! — поспешно продолжил Трико. — Это вас привело в негодование, не так ли?

— Рассказывайте дальше! — сказал Рагастен, не возвращаясь в кресло.

— Вот как это произошло. Однажды, года два назад, Манфред разыскал своего отца… Он потребовал ту небольшую сумму, которую старик отложил на свои мелкие повседневные расходы… Папаша заупрямился… Тогда Манфред схватил палку и принялся избивать бедного старичка.

— Своего отца!

— Да! Своего отца! — повторил Трико. — Мать вступилась и стала между ними. Тогда Манфред, в приступе ярости, выхватил кинжал и пырнул бедную женщину.

— Свою мать!

— Да, монсеньер, свою мать!.. Я как раз в этот момент вошел в комнату… Слишком поздно, к несчастью!.. Что же касается отца Манфреда, то он умер через три месяца от тоски по любимой супруге… Не правда ли, это ужасно, монсеньер?

— В самом деле… ужасно, — согласился Рагастен. — Но скажите-ка мне, вы уверены, что эти мужчина и женщина и вправду были отцом и матерью этого… Манфреда?

— А почему бы им не быть таковыми? — вставил слово Монклар, внимательно глядя на Рагастена.

— Это злодейство кажется мне противоестественным.

— А, месье шевалье, — отозвался с иронией главный прево, — сразу видно, что вы плохо знаете этих бедняг, против которых вы отказываетесь обнажать шпагу! Они способны на самые дикие преступления, и один из примеров подобных злодеяний вам привел Трико… Такие поступки здесь далеко не единичны.

Трико утвердительно кивнул головой и продолжал:

— Могу самым формальным образом подтвердить, что Пьеротта была матерью Манфреда…

— Пьеротта?

— Да… жена Пьеро, башмачника… Ее убил Манфред… Но, — добавил Трико с гадливой улыбкой, — я совсем не уверен, что отцом был Пьеро… по меньшей мере, единственным отцом… Говорят, что в свое время Пьеротта была довольно красивой…

— Хорошо, мэтр Трико, — прервал Монклар, — нам не нужны детали… Месье шевалье, хотите дать свои распоряжения этому человеку?

— Это бесполезно, — сказал Рагастен.

— Что вы говорите?

— Я отказываюсь посещать Двор чудес.

— Монсеньер! — вскрикнул Трико. — Я расстроен… Возможно, я слишком преувеличил могущество Лантене и Манфреда… Я смогу справиться с ними, не бойтесь…

— Жалкий плут! — процедил шевалье.

— Сколько же я потерял! — жалобным голосом затянул Трико. — Я так рассчитывал, месье шевалье, на вашу щедрость, которая не замедлит вознаградить мое усердие.

Трико вытянул руку и нагло уставился на Рагастена.

«Вознаграждение ударом хлыста!» — подумал шевалье.

Он повернулся к главному прево:

— Господин граф, не находите ли вы, что негодяй злоупотребляет доверием, благодаря которому он дышит одним воздухом с вами?

Монклар махнул рукой, и Трико почти выбежал из кабинета, обнаружив при этом странную покорность.

Но перед тем как исчезнуть, он бросил на шевалье последний взгляд, исполненный ненависти.

— Ты меня унизил! — прорычал он. — Ты придешь искать своего сына во Двор чудес и начнешь глумиться над королем Арго. А! Это ты отец того самого Манфреда, которого я ненавижу… Хорошо же! Ты увидишь, чего стоит ненависть такого негодяя, как я!

— Уф! Я еле сдержался! — облегченно вздохнул Рагастен. — Какой зловещий бандит! Как вы можете общаться с такими мерзавцами, господин граф!

— Главный прево должен всё знать, а для этого все средства хороши… Но вернемся к вам, месье шевалье… Не заставили ли вас изменить мнение рассказы Трико, которые я нахожу весьма правдивыми?

— Должен сознаться, что склонили к этому! — сказал Рагастен. — Я должен всё обдумать заново. Надеюсь, что буду иметь честь вернуться сюда через несколько дней. Тогда я сообщу вам результаты своих размышлений.

— Всегда в вашем распоряжении, — с готовностью сказал Монклар. — Кстати, месье шевалье, где вы остановились? Понимаете, на случай, если я получу новости о вашем сыне… Луи… Его ведь звали Луи, не так ли?

— Да, именно это имя мы ему тогда дали, — сказал Рагастен, и тон его заставил главного прево вздрогнуть.

— Хорошо… Так если я получу новости, мне надо знать, как с вами немедленно связаться…

— Великолепная мысль! Я снял на три месяца отель на улице Канет, недалеко от собора Богоматери.

— Я знаю этот дом, — удивленно сказал Монклар. — Господский особняк, который принадлежит, кажется, Монморанси…

— В самом деле, — согласился Рагастен. — Роскошное место, в чем сам я убежден, но для мадам де Рагастен это бедное жилище. Она в Италии привыкла к пышным, просторным дворцам.

Главный прево, не отвечая, поклонился.

— Прощайте же, господин граф, — добродушно сказал Рагастен. — Ждите моего скорого визита.

И опять главный прево, не отвечая, поклонился. Рагастен поспешно вскочил в седло и направил лошадь в направлении своего отеля…

Не прошло и пяти минут после его отъезда, как главный прево, в свою очередь, забрался в свою карету и приказал кучеру следовать в Лувр.

Когда дверца кареты захлопнулась, Трико, скрывавшийся до этого момента в конюшне, приблизился, согнув спину, к экипажу.

— Всё я сказал, как нужно, монсеньер? — тихо спросил он.

— Да, у тебя хорошая память, ты ничего не забыл. Приходи вечером к моему интенданту и получи восемнадцать золотых экю. Он предупрежден и выдаст тебе деньги. Но ты должен их разделить с Титом… Справедливости ради надо поощрить старание этого парня.

— Монсеньер, — сказал Трико, — я возьму десять экю и отдам их Неаполитанцу, не потратив ни одного денье[36].

— Что это означает, негодник? Ты считаешь сумму недостаточной?

— Сумма великолепная, — ответил с иронической ухмылкой тюнский король. — Только хотел бы скромно заметить монсеньеру, что если бы я хотел заработать много денег, очень много денег, то сделал бы это не на службе у главного прево и короля.

— Это верно! Мошенники грабят Париж, головорезы со Двора чудес грабят мошенников, а ты грабишь головорезов.

— Тем самым каждый получает свою прибыль, монсеньер!

— Ну, ладно! Что ты хочешь?

— Монсеньер, в счет компенсации моих стараний, разрешил мне присутствовать на казни Манфреда и Лантене в тот недалекий день, когда они отдадут свои адские души дьяволу. Осмелюсь просить большего и лучшего, монсеньер.

— Говори!

— Прошу разрешить мне на этот день заменить палача.

Монклар не выказал удивления. Он только с любопытством посмотрел на Трико. Такую жуткую ненависть должно было, по его мнению, отметить.

— Посмотрим, — ответил он.

— Монсеньор! Жизнь за жизнь! Я даю вам свою… Вы мне обещаете те две жизни… иначе…

Монклар недолго подумал, опустив голову.

Когда он снова поднял глаза на негодяя, то прочел в его взгляде такую жгучую жажду ненависти, что не мог удержаться от содрогания.

— Хорошо, — согласился главный прево загробным голосом. — Договорились!

Трико поклонился:

— Спасибо, монсеньер!

По знаку Монклара кучер погнал лошадей; не прошло и четверти часа, как главный прево уже входил в кабинет короля Франциска.

— Какие новости? — тревожно спросил король. — Вы нащупали след?

— Увы, сир! Пока нет… Никак не могу догадаться, что произошло. С мадемуазель герцогиней де Фонтенбло…

Король вздохнул.

— Вы допросили мадам де Сент-Альбан?

— Да, сир, — ответил Монклар.

Подобие печальной улыбки появилось на его бледных губах, и главный прево добавил:

— Она что-то знает.

— Ну и…

— Вот что, сир. Мадам де Сент-Альбан, видимо, действовала по приказу весьма могущественной персоны… Она молчит, как мертвец в могиле.

— О, Святая Дева! — рыкнул король. — Вы в самом деле считаете, что при дворе кто-то заинтересован в исчезновении Жилет?

— Я ничего не считаю, сир. Я только сказал, что Сент-Альбан молчит… тогда как обычно она была такой говорливой…

— Хорошо, месье, — вдруг сказал король. — Что делают с людьми, которые не хотят говорить, когда им есть что поведать? Их…

Франциск прервался, удерживая нужные слова.

— Сир, — холодно ответил Монклар, — людей, которые отказываются говорить, отправляют на дыбу. Об этом ваше величество хотел мне сказать?

— Почему эта старая дура так упорствует?

— Достаточно, сир! Завтра Сент-Альбан заговорит…

— Поступайте, как слышали, Монклар! Но интриг вокруг трона я не потерплю. Клянусь Господом! Горе тому или той, кто осмелится играть мною!

«Мадам герцогиня д’Этамп погибла!» — подумал Монклар, склоняясь пред королем.

— Ступайте, Монклар, — промолвил на прощание Франциск I, — и поторопитесь закончить это дело.

— Сир, я стараюсь наилучшим образом соблюсти интересы вашего величества. Но я, направляясь в Лувр, собирался рассказать королю совсем о другом деле. Я имею в виду дело Двора чудес!

Лицо короля поскучнело.

— Вы, Монклар, — сказал он с добродушным видом, какой умел напускать на себя, — считаете так уж необходимым уничтожить этих висельников?

— Я совсем так не считаю, сир, — хладнокровно возразил главный прево. — Но я не могу позволить, чтобы над священной персоной моего короля безнаказанно издевались.

— Да ладно, Монклар! Признайтесь, что вы говорите, исходя скорее из личных интересов. Вы так ополчились на этих негодяев, потому что подозреваете их в убийстве своего сына. Вами движет понятное чувство, черт возьми!.. Но, правду сказать, так ли вы уверены в виновности этих разбойников в столь ужасном преступлении?

Монклар не ответил, а король продолжал:

— Подумайте о том, какой ужасный удар вы нанесете по королевскому величию, которое вы собрались защищать, если ваша операция не удастся! Бандитов много, и они хорошо вооружены… И потом, Двор чудес помогает нам. Буржуа и сельские жители боятся грабителей, и они, хоть однажды испугавшись, ищут нашего покровительства. Кто знает, в тот день, когда буржуа и вилланы не будут больше опасаться бандитов, не ослабеет ли и их страх перед королем?

— Ваше величество оперирует политической целесообразностью, — сказал Монклар.

— Вы согласны со мной? — живо спросил король.

— Я, сир? Имею ли я право соглашаться или не соглашаться с вашим величеством? Я получаю приказы и стараюсь их выполнить. Вот и всё! Кто я такой? Машина! Ваше величество приказывает мне оставить в покое бандита Манфреда, оскорбившего ваше величество в самом Лувре…

— Монклар!

— Бандит Манфред, может быть, тот самый человек, которого мы ищем… человек, похитивший или принимавший участие в похищении герцогини де Фонтенбло…

— Господи, помилуй! Если это так…

— Ваше величество приказали мне не трогать этого человека, который через три дня может покинуть Париж вместе со своим отцом.

— Что вы такое говорите? Объяснитесь!

— Сир! Это же очень просто. Прежде всего я должен поставить ваше величество в известность, что мне нанес визит месье де Рагастен.

— Каким же образом шевалье может быть замешанным в эти дела?

— А вот каким: месье шевалье де Рагастен прибыл в Париж, чтобы посетить Двор чудес, а когда я его спросил, не согласится ли он помогать нам своей шпагой в случае сражения с преступниками, месье шевалье отказался. Его шпага не годится для службы вам, сир.

Франциск нахмурился.

— Ну что же, — сказал он. — Это дает мне повод переговорить с глазу на глаз с этим авантюристом.

— Месье шевалье де Рагастен причастен к этим делам, сир, потому что он ищет сына, которого у него украли… А я нашел этого сына!

— Кто же он?

— Бандит Манфред, сир!

— Вы уверены? — король даже подскочил.

— Уверен точно так же, как в том, что шевалье де Рагастен не замедлит отыскать своего сына; точно так же, как в том, что он заберет сына с собой; точно так же, как в том, что бандит Манфред бесстрашно явится в ваш Лувр!

— Хватит, Монклар! Когда вы намерены выступить против Двора чудес?

— Вижу, ваше величество возвращается в истинным понятиям о чести и гордости, которые присущи королю… Наши диспозиции готовы. Удар, безусловно, получится. Я отвечаю за всё.

— Хорошо! Назовите дату.

— Сир! Я назову ее вам завтра!

На этом Монклар простился с королем и поспешно вернулся в свой особняк.

XLII. В каком доме укрылся Рагастен

Отъехав от особняка главного прево, Рагастен поспешно направился к улице Канет. Спадакаппа на уважительном расстоянии трусил за ним. Не заботясь об этикете, шевалье предложил тому подъехать.

— Не заметил ли ты, случаем, в доме, который мы только что покинули, одну мрачную фигуру?

— Волосы цвета перца с солью, опущенные глаза, коренастый, гибкий, шапочка из зеленого драпа.

— Это точный портрет человека, о котором я тебе говорил.

— Я не только его заметил, — продолжал Спадакаппа, — но и собирался поговорить о нем с вами, и как можно раньше.

— А!

— Да, монсеньер. Представляете, я только что привязал лошадей к кольцам у коновязи, когда мужчина, весь в черном, приблизился ко мне. Он представился мне как мажордом господина главного прево и вежливо предложил мне выпить за ваше здоровье и за здоровье его хозяина.

— И ты, как я думаю, поспешил принять это предложение?

— Да, месье. Я проследовал в комнатку бравого мажордома, который, даже надев на себя траурную одежду, не переставал быть веселым… Он откупорил бутылку какого-то белого вина, которое мне напомнило кьянти, которое мы иногда пьем. Мы опорожнили по три стакана, и достойный мажордом готовился открыть вторую бутылку, когда в комнату вошел человек, о котором вы говорили. Его сопровождал другой типчик, которого я с первого взгляда принял за своего соотечественника. Я даже осмелюсь утверждать, что он родом из Неаполя…

— Продолжай, Спадакаппа, — поторопил Рагастен.

— Я пытаюсь поточнее вспомнить содержание беседы, которую вели эти два этих ничтожества. Эта встреча тем более меня поразила, что негодяи разговаривали между собой, не принимая никаких мер предосторожности. Впрочем, говорили они по-итальянски и, возможно, не предполагали, что их кто-то может понять. Так вот о чем они говорили.

«Думаю, что на этот раз я схвачу моего Манфреда», — сказал человек в шапочке из зеленого драпа.

— Трико, — заметил Рагастен.

Спадакаппа продолжал.

«Иностранец наверху?» — спросил Неаполитанец.

«Да, — ответил тот, кого вы назвали Трико, — и месье главный прево доставит ему хлопот».

«Что ты выиграешь на этом?»

«Получу возможность отомстить Манфреду. А ты?»

«Я получу кучку хорошеньких экю. Добавь мое дельце с герцогиней д’Этамп… Надеюсь округлить мою маленькую кубышку…»

— Тут, — закончил Спадакаппа, — негодяи заметили, что я прислушиваюсь, потому что внезапно они замолчали, да к тому же через несколько секунд пришли за тем, кого вы назвали Трико.

Рагастен внимательно слушал. Он ничего не говорил, пока они не доехали до улицы Канет.

Только спешившись во дворе отеля, он сказал Спадакаппе:

— Что ты думаешь об этом отеле?

— Он просто великолепен и полностью подходит вам, монсеньер.

— Да, но главный прево знает, что я остановился здесь.

— Ну и что, монсеньер?

— А вот что: у меня есть все основания не оставаться надолго в доме, адрес которого известен месье де Монклару… Спадакаппа, отправляйся искать уединенный особняк, где нам было бы безопаснее. Для всех, включая привратника отеля, мы продолжаем квартировать здесь… Ты понял?

— Сегодня же вечером месье сможет лечь спать в другом доме!

— Иди же и попытайся всё сделать быстро.

Спадакаппа сейчас же вышел на улицу, на этот раз пешком, потому что пешеходу легче затеряться в толпе.

Рагастена встретила принцесса Беатриче, поджидавшая супруга с легким беспокойством.

Шевалье сказал ей только о том, что не смог ни о чем положительном договориться с главным прево.

Его серьезно озаботили два обстоятельства. Во-первых, разговор, подслушанный Спадакаппой. Несмотря на обрывочность и неясность услышанного слугой, шевалье стал подозревать, что между главным прево и тюнским королем Трико существует какой-то сговор.

Озадачила шевалье и настойчивость, с которой он утверждал, что хорошо знал отца и мать Манфреда.

И потом Трико обвинил Манфреда во множестве преступлений.

Правда, Рагастен видел этого Манфреда всего одну минуту, но этого было вполне достаточно, чтобы судить о молодом человеке.

Нет, человек с таким ясным и открытым взглядом, с таким чистым лицом не способен на столь тяжкие преступления!

Рагастен отдал бы голову на отсечение, что Манфред, который не смог бы убить мать, был далеко не тем страшным бандитом, приводящим в ужас буржуа, каким его представил Трико.

Тогда почему же он так поступил?

Рагастен не мог дать точного ответа, но он понял, что против Манфреда, а может, и против него самого готовится заговор, которому он должен помешать. А для этого ему нужна была свобода действий. Поэтому он и решился сменить жилье. Он не доверял главному прево и понимал, что первой заботой начальника парижской полиции будет установление слежки за улицей Канет.

Вот такими размышлениями был занят Рагастен, когда приблизился к окну, выходящему на улицу.

И сразу же его взгляд упал на нищего, лицо которого заставило его вздрогнуть. Нищий расположился недалеко от отеля, у входа в одно из зданий. Нищий был калекой: у него не хватало руки. Больше того, он, вероятно, был и кривым, потому что черная повязка закрывала его левый глаз.

Рагастен сразу же спустился, вышел из отеля и прогулочной походкой прошел мимо нищего, который, будто бы не нарочно, надвинул на лоб свою шапочку.

Шевалье, проходя мимо нищего, остановился и начал рыться в кошельке, словно отыскивая какую-то монету.

— Бедняга! — сказал он, бросая серебряную монету в деревянную плошку нищего. — Как вы потеряли руку?

— На войне, мой господин, — ответил глухим голосом нищий.

— Вы, кажется, и глаз потеряли?.. Какие несчастья!

— Мне никогда не везло.

— Держитесь, не теряйте надежды.

— Пусть Небо возблагодарит вас, достойный господин!

Рагастен не спеша удалился, прошелся по соседним улицам и вернулся в отель. Нищий всё стоял на том же месте, хотя уже наступал вечер.

«Теперь никаких сомнений нет! — подумал Рагастен. — Главный прево наблюдает за мной. Значит, его чем-то интересует молодой человек по имени Манфред… Но каков может быть этот интерес?.. Здесь мне ничего не ясно… Пока что у меня появилось острое желание перерезать жилы этому мерзавцу, которого прислал шпионить за мной главный прево!..»

На самом-то деле этим нищим был Трико.

В этот момент вернулся Спадакаппа.

— Нашел что-нибудь? — спросил Рагастен.

— Да, монсеньер, и я верю, что найденное мной точно соответствует вашим пожеланиям.

— Хорошо… Ты поведешь нас.

Рагастен подождал еще час, пока не наступила полная темнота. Потом он предупредил Беатриче, которая, без малейших возражений, готова был следовать за мужем с тем чрезвычайным доверием, которое она питала к супругу.

Принцесса и Жилет заняли места в карете; кучеру был отдан приказ ехать шагом. Рагастен и Спадакаппа шли за каретой пешком. В двадцати шагах от них лакей вел в поводу двух верховых лошадей.

Все распоряжения были даны во дворе отеля, еще до того как открылись ворота. По мере продвижения Спадакаппа указывал кучеру улицы, по которым надо ехать, остерегаясь, однако, заранее назвать весь маршрут.

Рагастен, выйдя из отеля, оглянулся и увидел нищего всё на том же месте. Он дошел до конца улицы, остановился и резко обернулся.

Нищий шел за ними! Он заметил остановившегося шевалье и шмыгнул к темной стене дома. Но было уже слишком поздно!

Рагастен подал знак Спадакаппе и пошел прямо на нищего. Тот буквально прилип к стене, словно пытаясь слиться с ней.

— Ну, милейший, — сказал Рагастен, — хороша ли выручка?

— Неплохая, благородный господин, — пробормотал нищий.

— А как рука?

— Моя рука?..

— Да, ваша рука, которую вы держите согнутой, чтобы заставить прохожих поверить в то, что вы однорукий… А ваш глаз?.. Смотрите-ка, у вас повязка спадает…

В то же самое время Рагастен тыльной стороной руки смахнул в грязь шапочку с головы нищего, а потом сорвал черную повязку.

— Вы занимаетесь совсем не королевским делом, господин аргосский король, — насмешливо продолжал Рагастен.

Трико подобрал шапочку, подавив возглас гнева.

— Хотите совета? — продолжал шевалье. — Я иду сюда… идите туда!.. И постарайтесь больше не попадаться на моем пути, иначе, клянусь дьяволом твоего хозяина, я раздавлю тебя, словно слизня, каковым ты и являешься…

— Не понимаю, монсеньер! — пробормотал Трико.

— Прекрасно! Я и не требую, чтобы ты понимал. Я требую, чтобы ты исчез…

Рагастен сопроводил свои слова таким угрожающим жестом, что на этот раз нищий испугался и задал стрекача.

Рагастен и Спадакаппа несколько минут оставались на месте, чтобы убедиться, что Трико не вернется. Уверившись, что слежка прекращена, они поспешно догнали карету и вскочили на лошадей.

Спадакаппа крупной рысью поскакал вперед и возглавил группу. Рагастен остался в арьергарде.

Когда прозвучал сигнал гасить свет, Спадакаппа показал рукой, что прибыли на место. Рагастен огляделся.

Они находились в пустынном месте, достаточно мрачном. Где-то недалеко текла Сена. Впереди виднелся маленький домик с закрытыми ставнями и дверью. Справа находился черепичный завод.

— Усадьба Тюильри! — сказал он. — Что же! Хорошее место.

И спрыгнул на землю.

Спадакаппа постучал в дверь, она открылась. Появилась женщина с маленькой лампой в руке. Принцесса Беатриче увидела ее и не могла удержать легкой дрожи.

Рагастен, Беатриче, Жилет и Спадакаппа вошли в некое подобие элегантно меблированной приемной.

— Я покажу вам ваши покои, — сказала молодая женщина.

— Мадам, — заговорил тогда Рагастен, — разве мой слуга не предупредил вас, что хотел снять весь дом?

— Раз так, месье, с завтрашнего дня я покину это жилье, и вы сможете оставаться здесь сколько пожелаете.

— Вы установили цену? И на какой срок?

— Цена меня не интересует, месье. Ваш слуга сказал мне, что вы ищете надежное и уединенное место. Не знаю, может быть, я ошибаюсь, но я верю, что поняла, что вы боитесь кое-каких действий со стороны королевских слуг… Этого для меня достаточно, чтобы предложить вам гостеприимство и свое сердце…

Женщина говорила, чуть приглушив голос. Она, казалось, страдала от какой-то тайной болезни. И тем не менее она не внушала симпатии. Скорее она распространяла вокруг себя чувство тревоги.

Жилет инстинктивно прижалась к Беатриче.

— Мадам, — удивился Рагастен, — благодарю за гостеприимство, оказанное вами с такой милой грацией. Однако вы ошибаетесь относительно обстоятельств, побудивших меня искать столь уединенное жилище… Мадам, которую вы видите перед собой, непривычна к сутолоке городских улиц…

Хозяйка испытующе взглянула на Рагастена.

— Вероятно, именно по этой причине, — промолвила она с ледяной улыбкой, — вы вооружились до зубов… Но вам не стоит ничего бояться. Если вы ни от кого не прячетесь, это, в сущности, ничего не меняет. В доме с завтрашнего утра никого не будет. Меня ваши обстоятельства не интересуют… Если же вы все-таки скрываетесь, то, предоставляя вам убежище, мне достаточно полагать, что тем самым я могу нанести хоть какой-то ущерб королю или его слугам.

— Вы, мадам, очень неосторожно выражаетесь о короле Франции перед неизвестными вам людьми… Кто вам сказал, что вас не слушают друзья Франциска I?

— А даже если бы это было так! — пронзительно взвизгнула дама. — Я ничего не боюсь, месье!.. Вы не из тех, кто предает… Вижу это по вашему облику.

Рагастен поклонился, не отвечая, и дал себе слово понаблюдать за действиями и жестами странной хозяйки. Впрочем, осмотр дома убедил его, что лучшего пристанища искать не надо.

Однако Рагастен заметил, что в доме нет ни слуг, ни горничных. Выходит, женщина жила одна?

— Еще одно слово, — сказал Рагастен, когда осмотр заканчивался. — Где и когда я смогу отдать вам деньги за аренду, какой бы ни оказалась эта сумма?

Он надеялся таким образом узнать имя таинственной женщины.

— Когда сами захотите, — ответила хозяйка.

— Значит, вы сама придете?

— Не думаю, что я когда-нибудь вернусь сюда! — сказала хозяйка всё тем же глухим голосом, удивившим шевалье.

— И как тогда?

— Тогда, если вы обязательно захотите оплатить гостеприимство, предложенное мною, положите свои деньги вот сюда …на этот камин, когда будете уходить…

На этих словах дама сделала реверанс и легким шагом удалилась… Она исчезла, как тень.

— Странная женщина! — буркнул Рагастен. — Не сошла ли она с ума? Или, скорее, несчастная, которой жестокая боль разбила жизнь?

Дама, столь великодушно предложившая Рагастену гостеприимство, сдержала слово: наутро она выехала из дома. Спустя час она стучалась в дверь дома на улочке, которая шла мимо церкви Сент-Эсташ.

Дом, в который она стучалась, был приютом для прокаженных. А женщина была Прекрасной Фероньеркой.

XLIII. Консьержери

Париж в эти времена был богат тюрьмами; каждая из них изобиловала каменными мешками всякого рода.

Даже в Лувре многие подземелья использовались для заключения несчастных, которых ненависть каких-нибудь вельмож, каких-либо епископов или королевский каприз осуждали на медленную смерть в условиях недостатка воздуха и места.

Собрание тюремных помещений Большого дворца было восхитительно. Там имелись: «Рай», именуемый так, потому что дышалось там, как в аду, была тягостная «Ворчунья» и холодная «Обездвиженка», имелись каменные мешки, называемые «Самозабвенными», а еще «Колодец»… Большинство этих камер всегда было полузатоплено водой.

Венцом сей «коллекции» был застенок с жутким прозвищем «Прощай, радость!», в котором кишели рептилии. Время от времени в камеру добавляли змей и жаб; кормили их кухонными отбросами.

В Малом дворце был свой набор подземных узилищ.

Упомянем еще характерную для того времени Бастилию. Собственно говоря, это была крепость, защищавшая Сент-Антуанские ворота, но в ней тоже размещались арестантские камеры: низкие зловонные норы; попав туда, узники быстро погибали от истощения.

Среди всех этих мест заключения, в которых умирали забытые всеми страдальцы, тюрьма Консьержери занимала одно из самых почетных мест. Она была расположена на острове Сите и составляла часть дворцовых строений.

Ей нечего было завидовать своим соседям, Большому и Малому дворцам; она располагала своей камерой пыток, подземельями, каменными мешками и колодцем с рептилиями.

Комендантом этой тюрьмы, старшим в юрисдикции дворцового судебного округа был Жиль Ле Маю, родной брат того офицера из Лувра, о котором, быть может, не забыли читатели, Алэ Ле Маю.

Один брат, значит, делал карьеру путем убийства людей, которых приказывал убрать его начальник, что, конечно, должным образом оплачивалось; другой же зарабатывал на жизнь тем, что содержал под ключом тех, которые должны были сгинуть заживо.

Вот так братья, принадлежащие к одной семье, формировали две обличья одной и той же задачи: убивать, чтобы жить.

Месье Жиль Ле Маю занимал холостяцкую квартиру в углу квадратного двора тюрьмы.

Это был цветущего вида толстяк с ярко-красной рожей; он не обнаруживал отвращения к доброму вину и при случае мог пошутить. Жиль, когда не мучил узников, проводил время за едой, выпивкой и сном. Вне перечисленных времяпрепровождений месье Ле Маю не существовал.

В один из каменных мешков Консьержери и был заключен Этьен Доле. По указаниям самого Лойолы и согласно точному приказу главного прево печатника не бросили ни в «Самозабвенную», ни в нижний ров, ни в колодец с рептилиями.

Такое великодушие к противнику, который отнюдь не требовал бережного обращения, нуждалось в объяснении. Этьена Доле не готовили к смерти в тюрьме. Его гибель должна была оставить больше следов, чем падение камня в какой-нибудь мрачный пруд.

Нет, нет… Преподобный Игнасио де Лойола, напротив, формально установил, что смерть Доле должна послужить духовному возрождению толпы грешников, поразив их целительным ужасом. Несчастный должен умереть в ясный день, перед стечением толпы парижан.

Отсюда вытекает необходимость не убивать его в тюрьме; отсюда следует и необходимость обращаться с ним не слишком жестоко.

Посему удовлетворились тем, что поместили печатника в простой каменный мешок, не имевший других неудобств, кроме того, что камера была расположена в нескольких футах ниже уровня Сены.

Речная вода просачивалась в камеру и струилась по стенам камеры и доходила несчастному узнику до щиколоток.

Не стоит и говорить, что ни одной из предосторожностей, препятствующих побегу, не пренебрегли, то есть Этьена Доле приковали к стене.

В камере сохранялось немного воздуха, попадавшего туда через узкое отверстие, которое выходило в коридор. А в этом коридоре разместили трех стражников. Они получили приказ не разлучаться ни при каких обстоятельствах. Таким образом, они не только могли воспрепятствовать с оружием в руках нежданному вторжению, но и больше того: если кто-либо из стражников поддастся слабости и позволит себя подкупить узнику, оба его сотоварища тут же выдадут его. Из коридора в камеру надо было спуститься по шести каменным ступеням.

На уровне двери было проделано отверстие, похожее на лазейку для кошки.

Раз в день эта лазейка открывалась на несколько секунд и Доле видел протянутую руку. Эта рука выкладывала дневной рацион черного хлеба — смесь ржаной и ячменной муки с соломой, потом эта же рука проталкивала кувшин, полный воды. Этой провизии должно было хватить на двадцать четыре часа. Хлеб и воду ставили на самую высокую ступеньку. Чтобы добраться до пайки, Доле, закованный в кандалы, должен был пересечь свою камеру, держась за цепь. Добравшись до конца цепи, узник должен был нагнуться, вытянуть руку и ухватить хлеб и воду. С хлебом ему еще кое-как удавалось. Но с водой… Он пытался схватить кувшин, но не раз опрокидывал его. И тогда Доле приходилось терпеть жажду до следующего дня.

Однажды, когда опять произошло подобное несчастье, у Доле была лихорадка и его терзала жестокая жажда… Доле считал себя гордым. Два или три раза, когда ему уже приходилось опрокидывать кувшин, он не жаловался, ни о чем не просил, предпочитая муки жажды мукам унижения. Но в тот день у него была лихорадка. И именно эта лихорадка стала причиной беды.

Остаток воды закончился быстро; он умирал от жажды. Его пылающее горло сжалось, почти удушая печатника. Он сосчитал биения своего пульса, чтобы потом отсчитывать минуты, оставшиеся до того момента, когда лазейка откроется. И вот этот момент наконец настал.

Доле так быстро, как только мог, ринулся вперед, пренебрегая всегдашней предосторожностью, — кувшин опрокинулся.

В течение первого часа несчастный ничего не говорил… Потом мало-помалу силы стали покидать его… Началась горячка… Он больше не понимал, где он находится, что он делает, что говорит…

Он взывал, предлагал состояние за стакан воды. Трое находившихся в коридоре тюремщиков слышали эти мольбы. И эти железные существа задрожали.

Наконец один из них решился рассказать о стонах и мольбах узника месье Ле Маю.

— Ну и что? — ответил достойный комендант. — Он жалуется, что у него нет воды! Но ведь под ногами у него целых полфута воды на плитах пола.

И мэтр Ле Маю, довольный своей шуткой, расхохотался.

«В сущности, — подумал тюремщик, — почему бы ему и не выпить воду с пола? Она, может быть, не такая чистая… Но когда очень хочется пить…»

Прошло уже двенадцать дней, как Этьен Доле безнадежно томился в каменном мешке, когда однажды он увидел, как открылась дверь камеры, вошли тюремщики и, не говоря ни слова, отомкнули кандалы узника.

Потом они взяли Доле за обе руки и вывели его из камеры.

Доле задрожал от радости.

«Наверняка, — подумал он, — меня ведут к судьям, но ведь суд означает свободу, потому что я ничего не сделал!»

Эта надежда, которую он считал обоснованной, подтвердилась в его мнении, когда его привели в другую камеру и дали его собственную одежду.

Доле поспешил переодеться, выказывая при этом понятную радость.

Одевшись он, осмотрел камеру, куда его втолкнули. По сравнению с его прежним узилищем эту камеру можно было назвать местом для отдохновения.

Прежде всего здесь был сухой пол, потому что камера находилась на втором этаже Консьержери. Здесь также было больше воздуха, Наконец, сюда проникал свет, правда, слабый; он пробивался сквозь плотную решетку, в которой была проделана амбразура, едва позволяющая просунуть руку… Сюда доходили снаружи какие-то шумы. Доле с наслаждением прислушался к ним. Тысячи звуков напомнили о жизни ему, вышедшему из каменной могилы.

В углу камеры он заметил свежую охапку соломы. А еще в камере были стол и деревянный табурет, что вообще можно было назвать шиком.

Доле показалось, что к нему возвращается жизнь.

Больше того, неожиданное улучшение его содержания Доле воспринял как явное предзнаменование возвращения ему свободы.

А пока что дверь камеры закрылась.

Пробежали два часа. Доле с чувством глубокого удовлетворения бросился на охапку соломы и заснул тяжелым сном.

Со времени своего заключения в Консьержери Доле стал неузнаваем. Он ужасно отощал. Лицо его приобрело восковую бледность, тогда как губы и скулы оставались красными, огненно-красными — таково было воздействие сжигавшей его лихорадки.

Сон Доле резко прервался. Чья-то грубая рука встряхнула его.

Он открыл глаза и увидел блаженно улыбавшегося человека. Это был месье Ле Маю.

Перед дверью выстроились шесть стражников, вооруженных аркебузами, хотя сама дверь была закрыта.

Доле поднялся с радостной торопливостью — на этот раз его поведут к судьям.

— Где состоится суд? — спросил он.

— Суд? — растягивая губы в улыбке, произнес месье Ле Маю. — Какой суд?

— Но… мой же!

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ответил комендант, всё еще улыбаясь.

Доле, подавленный, упал на табурет.

Ответ тюремщика жестоко поразил его.

— Послушайте, — продолжал благожелательно Ле Маю. — Вы ни о чем не хотите попросить?

— Я требую судей…

— Да на кой черт вам нужны судьи?.. А, вы торопитесь быть осужденным, друг мой!

И месье Ле Маю захохотал. Ему показалась очень смешной эта мысль: узник торопится быть осужденным. Он вытер глаза и продолжал:

— Я не о том вас спрашиваю… Вы признаете, что вас удобно поместили в камере, хорошо кормили, не так ли? С вами обращались сообразно вашему положению? Это так? Вы о чем-нибудь хотите попросить?

— Ни о чем! — сказал Доле.

— Верю вам!.. О, черт побери! Совсем новая солома! Эти остолопы-тюремщики совсем меня разорят.

О каменном мешке, полном воды, не было сказано ни слова. Ле Маю вел себя так, словно Доле и не меняли камеру.

— Вам скоро нанесут визит, — продолжал комендант. — Советую вам, в ваших же интересах, выслушать увещания святого человека, который придет к вам.

Сказав это, месье Жиль ле Маю удалился. Закончился день, но объявленного визита так и не последовало.

Этьен Доле терялся в разного рода предположениях о причинах столь резкого изменения режима и о визите какого-то важного лица.

Этот визит состоялся на следующий день. Утром Доле увидел, как открывается дверь, и месье ле Маю снова входит в камеру, скользя впереди человека, которому он выказывал чрезмерное почтение.

Гость был закутан в монашескую сутану. На лицо его был надвинут капюшон. Он подал знак, и ле Маю тихо проговорил:

— Преподобный отец, не опасаетесь ли вы, что узник прибегнет к насилию?

— Я хочу остаться один! — глухо ответил монах.

Звук этого голоса вызвал у Доле дрожь.

Ле Маю поклонился и поспешно исчез.

Монах приложил ухо к двери и несколько секунд прислушивался у отдаляющимся шагам ле Маю и других тюремщиков. Тогда он повернулся к Этьену Доле и откинул капюшон.

XLIV. «Пропустить!»

А теперь необходимо вернуться на несколько дней назад.

На следующий день после ареста Этьена Доле преподобный Игнасио де Лойола испросил новую аудиенцию у короля Франции. Она была немедленно предоставлена.

Монах прибыл в Лувр точно в указанный час; его ввели в тот кабинет, в котором мы видели, как Франциск I склонился под угрожающим благословением основателя ордена Иисуса.

— Ну, вы довольны, мессир? — спросил король. — Ваш Доле в тюрьме…

— Ваше величество должен быть доволен больше меня, — ответил Лойола.

— Почему же, месье?

— Книги, найденные у Доле, не оставляют никакого сомнения в деятельности этого человека. Я прихожу в ужас, когда подумаю о количестве несчастных, которых он развратил и увел из лона нашей святой религии. Таким образом, ваше величество больше заинтересован, чтобы его подданные оставались верными традициям.

— Вы правы, — серьезно сказал Франциск. — Но как бы там ни было, а печатник лишен возможности вредить…

— Я благодарю за это небо и твердость короля… Но это не все…

— Что там еще? — спросил король с явно ненаигранным беспокойством.

— Пусть ваше величество успокоится. Я пришел не с тем, чтобы просить новых арестов, хотя…

— Хотя? Заканчивайте, мессир… Клянусь Святой Девой, я готов на всё, чтобы вырвать в моем королевстве зародыши бунта и безбожия, занесенные к нам…

— В таком случае, сир, есть еще один человек, которого вы сегодня же вечером должны отправить спать в Консьержери или Бастилии… Его зовут Рабле.

— Рабле! Этот достойный доктор, книги которого так меня забавляют!

— Он самый, сир. Но о нем я поговорю с вами позднее, если ваше величество позволит. Я тружусь во имя церкви, сир… А это значит, что я тружусь и во благо королей, которые без церкви мало бы что из себя представляли.

— Вы говорите как человек духовного звания.

— Сир, — поклонился Лойола, — я говорю как человек, убежденный учением и опытом. Королевская власть не опирается ни на что стабильное, если она перестает опираться на авторитет церкви… Но я перехожу к тому вопросу, с которым я хотел к вам обратиться… Сир, я хотел бы получить пропуск или документ «Пропустить!», чтобы я мог в любой час и неограниченное количество раз посещать нашего узника в Консьержери…

— Нашего! — воскликнул король с досадой; он к тому же злился на урок, только что преподанный ему жестоким монахом. — Скажите уж лучше: вашего пленника…

— Сир! — сказал Лойола с заметной угрозой в голосе. — Вижу, мы плохо понимаем друг друга. Тогда дайте приказ отпустить Доле, и все будет сказано…

— Э! Клянусь Господом! Я отпущу его, если таково будет мое доброе желание! Эти книги… А точно ли, что это он их напечатал?.. Я знаю Доле! Это неукротимый разум, и если бы он печатал запретные книги, которые у него нашли, он бы заявил об этом!

Если бы в этот момент Лойола хоть на мгновение поколебался, все было бы разрешено, а именно: Франциск I освободил бы Доле. Монах понял, что разум короля взбунтовался.

— Сир! — сказал он медленно, — клянусь, что проклятые книги напечатаны Доле. Надо ли ехать в Рим и доказывать, что святое слово посланника папы равноценно слову порочного иерарха? Будет ли святой Петр подвергнут невероятному оскорблению, что его авторитет будет низведен до такой степени!..

Франциск I, вздрогнув, опустил голову.

Война с папством означала войну с императором Карлом Пятым, с Испанией, Италией, Австрией, со всей Европой, выступившей против него.

— Я верю вам, месье, — ответил он. — Но меня убеждают только ваши слова… Итак, что вы от меня требуете?

— Разрешение посещать нашего узника, — сказал непреклонный Лойола.

— Зачем вам эти визиты?

— Чтобы обратить этого несчастного. Подумайте, сир, о блистательной победе, каковую одержит церковь, а следовательно, и королевская власть, если печатник отречется от своего неверия, если публично признает себя виновным, если, наконец, умрет, приняв духовную помощь наших священников! Это же будет великолепный результат, сир!

— Но добьетесь ли вы такого результата? Доле упрям…

— Я отвечаю за успех, сир! Особенно, если коменданту Консьержери будет дан приказ в точности исполнять мои предписания.

— Подведем итог. Вы хотите иметь все полномочия, чтобы пытать Доле? Ладно, согласен! Я дам необходимые указания Монклару.

— Сир, зачем знать третьим лицам о том, что я намерен предпринять? Я подготовил распоряжение, на котором вашему величеству надо только поставить свою подпись и печать.

Лойола протянул королю бумагу следующего содержания:

«Приказываю бальи Консьержери, коменданту дворцовых тюрем пропускать предъявителя настоящего документа, предоставлять ему возможность свидания с тем из заключенных, кого он выберет, и подчиняться всем его распоряжениям».

Франциск поставил свою подпись и приложил личную печать, предназначенную для удостоверения подлинности самых секретных документов.

Лойола схватил драгоценную бумагу, поблагодарил короля с тем милым изяществом, которое он выказывал всегда, когда был доволен, и поспешил к выходу из Лувра.

Лойола расположился в жалкой лачуге, находившейся в глубине тупика, называвшегося Зловонная Нора.

Тупик этот выходил на улицу Юшет, которая одним концом упиралась в улочку Дез-Этюд, а другим выходила на набережную Глорьет, на левом берегу малого рукава Сены.

Тем самым Лойола был полностью скрыт от посторонних глаз и в то же время находился в центре своих операций, близ Лувра, собора Богоматери, Шатле.

Зловонная Нора состояла из дюжины грязных домишек, населенных матросами, грузчиками и бедным девицами, которые по вечерам выходили прогуливаться мимо лавок моста Сен-Мишель в надежде привлечь внимание какого-нибудь гвардейца или студента.

В самом последнем из этих домишек, в глубине тупика, и устроил свою резиденцию Лойола.

XLV. Удивление мэтра Грегуара

Через несколько дней после визита Лойолы в Лувр, около половины пятого, то есть в тот час, когда в корчме «Девиньер» начинали зажигать лампы, два завсегдатая этого злачного местечка молчаливо попивали медовуху, сидя за столом, расположенным недалеко от жаровни.

Это были Фанфар и Кокардэр. Оба бандита были сумрачными и время от времени по очереди тяжело вздыхали. Такие вздохи, хотя и не сопровождали интересную беседу, были очень красноречивыми.

Тяжелые вздохи сопровождались пламенными взглядами, которыми меланхоличные выпивохи окидывали пулярок, насаженных рядком на вертел и медленно вращавшихся над горячим пламенем.

Уже несколько дней им стало просто невозможно жить. То ли горожане стали осторожнее, то ли дозоры удвоили бдительность, но оба наших плута оказались на голодном пайке. Более того, какие-то странные подвижки происходили возле Двора чудес. Не раз видели офицеров, которые, казалось, решали какие-то стратегические проблемы. На соседних улочках не раз появлялся даже сам главный прево.

Идя верхом на каменной тумбе, украшавшей с одной стороны дверь, Ландри, сын мадам Грегуар, нашел развлечение в расспросах прохожих, не обращая никакого внимания на многочисленные тумаки, оскорблявшие достоинство месье Грегуара.

— Гляди-ка, — вдруг крикнул парнишка, — вон идут брат Тибо и брат Любен! Наверняка возвращаются от Мари Колотушки! Здравствуйте, брат Тибо! Добрый день, брат Любен! Как? Неужели не зайдете? Вдохните только аромат жаворонков в кастрюле! Входите, братья, входите!

Звонкая оплеуха прервала болтовню парня. Затрещину собственной рукой нанес мэтр Грегуар, которому совсем не нужен был визит монахов, скверных плательщиков, но больших любителей отменно поесть и напиться.

Ландри свалился с тумбы коновязи, издавая жалобные завывания и одновременно выкрикивая во все горло, чтобы еще больше разозлить папашу:

— Входите, братья! У нас есть кролики, совсем свежая утрешняя кулебяка, пулярки, каких вы никогда не видели…

Грегуар хотел дотянуться до парня, чтобы заткнуть ему рот… Но увы! Было уже слишком поздно. Брат Тибо и брат Любен при одном упоминании о кролике навострили уши. При упоминании о кулебяке они умильно переглянулись. А напоминание о пулярке заставило их облизнуться. И сразу же после этого они приблизились к корчме и вошли туда достойно и торжественно, благословив выпивох.

Войдя, монахи сразу же уселись за стол. Фанфар и Кокардэр, заметив монахов, вздрогнули.

— Это наши позавчерашние ночные знакомые, — сказал Фанфар.

— Да, нищета! У них мы конфисковали только какую-то дрянную книжонку.

— Они счастливее нас… Мэтр Грегуар кормит их в кредит.

И в этот самый момент упомянутый мэтр Грегуар подошел к монахам, теребя уголок своего белого фартука.

— Ну, преподобные, — смущенно спросил он, — что вам подать?

— Ну… обед! — ответил Тибо.

— Ваш сын говорил нам о каких-то пулярках…

— И о каких-то жаворонках в кастрюле.

Грегуар с трудом подавил стон и погрозил кулаком юному Ландри, который в ответ высунул язык.

Вызывать гнев монахов было бы опасно.

Но не менее тяжело было бы отказаться от платы. Грегуар какое-то время взвешивал в уме неудобства и преимущества героического решения, которое он должен был принять.

— Преподобные мои, — сказал он, — давать вам выпить — это одно дело, но кормить вас я не могу, если вы не заплатите. Таково мое правило… Спросите у этих господ…

— Увы! Это слишком верно! — подтвердили Фанфар и Кокардэр.

— Итак, или преподобные, поверьте, я очень ценю честь, которую вы оказываете моему скромному заведению, и этого вполне достаточно, чтобы вы заплатили за еду…

Грегуар остановился на самой середине начатой фразы. Глаза его округлились, и не потому, что ему не хватило дыхания, а потому что он увидел, как ниспровергаются его мысли и решения.

В самом деле, при первых словах трактирщика брат Тибо порылся в своей мошне и вытащил оттуда пригоршню золотых и серебряных монет.

— О! О! — воскликнул Грегуар.

Он снял колпак, поклонился до земли, обернулся и пнул ногой слугу-мальчишку:

— Болван! Не видишь, что ли: преподобные отцы хотят кушать!

В мгновение ока появилась скатерть, и святые отцы жадно вгрызлись в свой обед.

Но не у одного Грегуара округлились глаза на монашеские деньги. Фанфар и Кокардэр не упустили ни слова. Ни жеста.

— Видел? — тихо спросил Фанфао.

— Молчи! Выходим! — ответил Кокардэр.

Через пару минут оба бандита вышли, заплатив за выпитую медовуху, опустошили содержимое своих кружек и вышли, не привлекая внимания.

— Значит, у них есть деньги? — спросил Кокардэр, когда они оказались снаружи.

— Какая разница! Главное, что их деньги перейдут в наши руки.

— В самом деле, брат! Это наше дело.

— Да, эти ничтожные монахи однажды посмеялись над нами. Теперь наша очередь смеяться! Подождем…

Ожидание было долгим: монашеский обед длился до шести часов.

Но нет более терпеливого существа, чем жадный охотник.

Наконец бандиты увидели, как брат Тибо и брат Любен вышли из корчмы, еще более величественно, если так можно сказать, чем они туда входили.

Монахи направились к Сене торжественным шагом, слишком уверенным, как это бывает у людей, недостаточно уверенных в себе. На улице в этот час было еще довольно много прохожих.

Кокардэр и Фанфар, затаившись на дороге, по которой должны были пройти монахи, терпеливо выжидали удобного момента, чтобы напасть на них. Мошенники увидели, как монахи пересекают Сену и сворачивают на улицу Юшет.

— Куда они, черт побери, идут? Их обитель находится в другой стороне.

— Скоро увидим…

Было уже достаточно темно: настало время действовать.

Но в тот самый момент, когда бандиты готовились напасть, монахи неожиданно свернули в Зловонную Нору.

Кокардэр и Фанфар подошли к тупику как раз в то время, когда монахи входили в дом в самой глубине его.

— Подождем, — решил Фанфар. — Не бывает такого визита, который бы не закончился. И сколь бы бесстыден не был гурман, у него всегда что-либо останется на дне кошелька.

Брат Тибо и брат Любен поднялись по лестнице с такой уверенностью, которая обличала их хорошее знакомство с домом. Потом они постучали определенным образом в дверь. Сразу же дверь открыли. Они вошли и низким поклоном приветствовали мужчину, пришедшего открывать дверь.

— Вот и вы, — сказал Игнасио Лойола. — Я вами доволен.

— Вы слишком добры, преподобный отец.

— Нет, нет… Вам отлично удалась экспедиция с книгами. Благодаря вам, братья, церковь только что одержала блистательную победу.

— Deo gratias![37]

— Да… Благодаря Господу, братья мои! Но и благодаря вам, нашедшим у печатника эти проклятые книги…

Монахи с изумлением переглянулись.

— Благодаря вам, — продолжал Лойола, — не поколебавшимся после находки пагубной книг донести об этом главному прево… И это, братья мои, вы должны свидетельствовать в церковном суде.

— Но…

— Будете свидетелями, говорю я! Неужели вы хотите, братья мои, лишиться справедливого восхищения, которым мир наградит вас за смелость и прозорливость?

— Мы будем свидетелями! — в один голос крикнули монахи, испуганные взглядом Лойолы.

— Кстати, — спросил тот, — вы получили некоторую сумму?

— Да, преподобный отец.

— Возьмите еще вот это.

Он открыл секретер, вынул оттуда пухлый кошелек и протянул его брату Тибо, который, несмотря на весь свой испуг, мигом схватил его, и кошелек исчез под полой сутаны…

— Будет и еще! — продолжал Лойола. — Мне известно, что вы не отказываетесь от лакомого куска и глотка доброго вина…

— О, преподобный отец…

— В этом нет ничего плохого, если это случается в интересах церкви…

— Конечно, — сказал брат Любен, — только в интересах церкви.

— И верно, — добавил брат Тибо, — нам ведь нужны силы.

— Вы рассуждаете правильно! Итак, братья, если вы засвидетельствуете чистую правду, как я вам о ней сейчас рассказал…

— Мы засвидетельствуем!

— И сохраните наш сегодняшний разговор в секрете…

— Мы будем немы, преподобный отец!

— В таком случае обещаю, вам будет с чем приходить в корчму Девиньера.

Монахи опять переглянулись, с изумлением отметив хорошую осведомленность преподобного отца.

— В противном случае, — закончил Лойола, — вас четвертуют заживо…

Тибо и Любен почувствовали сильную дрожь в ногах.

— Идите, братья мои, идите в мире.

Они вышли втроем. Лойола провожал монахов. Дойдя до того места, где тупик Зловонная Нора вливался в улицу Юшет, Лойола остановился.

— Идите вон туда, братья мои, — сказал он, указывая им направление, в котором находилась река.

— Да, преподобный отец, именно по этой дороге нам надо вернуться в наш монастырь.

— Хорошо. Я пойду сюда. А вы ничего не забудьте.

— Нет, нет, преподобный отец, — сказал брат Тибо. — Мы поклянемся, что нашли у этого проклятого печатника книги, которые…

— Тише! — цыкнул Лойола, с беспокойством озираясь вокруг себя.

Потом он строго добавил:

— А еще помните об умении хранить молчание.

При этих словах он завернул в улочку Дез-Этюд, а монахи зашагали в сторону набережной.

— Он требует от нас еще раз солгать, — сказал брат Любен, когда они остались одни.

— Но это во благо церкви! — ответил брат Тибо.

— Это не мешает признать, что слишком много приключений выпало на долю таких бедных монахов, как мы. Избыток эмоций расслабляет меня.

— Мне кажется, брат мой, что бутылка хорошего вина помогла бы избавить тебя от слабости.

— Да, это отличное средство.

— Вон там на нашем пути находится очень привлекательный кабачок…

— Да, брат мой… И это посещение поможет нам проверить содержимое полученного кошелька.

Монахи направились к расположенному на их пути кабачку.

Но не успели они сделать и двух шагов, как их схватили и опрокинули в сточную канаву. Обоим показалось, что им на спины вспрыгнуло какое-то неизвестное животное. Потом монахи заметили, как над ними склонились две тени. Потом они почувствовали легкое прикосновение когтей ко всему телу, а потом тени исчезли.

— На помощь! — завопил брат Тибо.

— Караул! Убивают! — подал голос брат Любен.

Но поскольку никто не поспешил к ним, а, с другой стороны, иных повреждений, кроме страха, у них не оказалось, монахи приподнялись, уселись на задницы и с оторопью посмотрели друг на друга.

— Что случилось? — первым пришел в себя Любен.

— Клянусь Девой Марией и всеми святыми, мы встретили дьявола!

— Ба! Вы в это верите?

— А что же тогда случилось?

— Скорее, — продолжал Любен, — мы споткнулись.

— А тени, которые мы видели? А когти, которые прогулялись по моему телу?

— Иллюзии и химеры! — произнес Любен, вставая на ноги. — Что бы там ни произошло, мы живы и здоровы. А это — главное!

— Да, но возбуждение…

— Лишний повод поспешить в прекрасный кабачок!

Через несколько минут монахи входили в заведение, которое брат Любен назвал прелестным кабачком, тогда как на самом деле это была грязная таверна.

Тибо и Любен с наслаждением выпили две бутылки: каждый по одной — то есть очень немного.

Потом они позвали трактирщика, человека с мрачным лицом, на котором при виде редких гостей появилась ликующая гримаса.

— С вас два ливра, — сказал трактирщик.

— Дорого, — отозвался Тибо, — но в конце концов…

И он принялся шарить в полах сутаны. Трактирщик протянул руку. Брат Тибо рылся очень долго и в конце концов, бледнея, понял, что потерял кошелек. Пришел черед обшаривать свою сутану брату Любену.

Но и на этот раз операция не принесла успеха.

— Стырили! — проговорил Любен.

— Обчистили! — застонал Тибо.

— Давайте деньги! — потребовал трактирщик.

Монахи разом поднялись и, как они привыкли поступать в подобных случаях, принялись благословлять кабачок поднятием рук, одновременно пятясь к выходу. Но этот трактирщик принадлежал, несомненно, к парням худшего рода, потому как он и не подумал склонить голову перед благословляющими монахами. Он схватил метлу и угрожающе поднял ее. Монахи посчитали это очень плохим предзнаменованием…

— И вы осмелитесь ударить духовное лицо? — крикнул Любен.

— Мои деньги! — заорал трактирщик.

— Увы! У нас нет денег, брат мой!

Не дослушав фразы, трактирщик с глухим шумом полоснул метлой сперва по спине брата Любена, а потом по спине брата Тибо. Разъяренный трактирщик словно оглох, и чем больше кричали монахи, тем ожесточеннее он их лупил. В конце концов ручка метлы переломилась, и тогда трактирщик пинками вытолкал на середину улочки бедных братьев, сконфуженных, повергнутых в ужас, растерянных и ничего не понимающих.

XLVI. Последствия этой авантюры

Фанфар и Кокардэр прошли по мостам и расположились в одной знакомой таверне, где они могли рассчитывать на хороший прием и полную безопасность. Последнее объяснялось просто: таверна служила местом встречи преступникам разного ранга.

Там они продолжили выпивку, рассчитывая на кошелек, который Лойола дал монахам, и на содержимое их мошны.

— Вот бы Люцифер посылал нам каждый день монахов, — довольным голосом сказал Фанфар. — Вот мы и богаты… Что будем желать, дружище?

— Сначала поужинаем! — ответил Кокардэр, вытаскивая из кошелька шестиливровый экю и показывая его издалека трактирщику.

После обильного ужина, вознаградившего долгий пост, на который мошенники были осуждены неумолимой судьбой, оба приятеля с блаженными улыбками разглядывали то, что следовало спрятать, если вдруг объявятся представители правосудия как почтенные люди, которых ни совести, ни закону не в чем упрекнуть… или почти не в чем…

— Кто бы мог предположить, что достойные братья так богаты? — сказал Фанфар.

— Я думаю, — отозвался Кокардэр, — что черный человек сыграл какую-то роль в их богатстве….

— Черный человек?

— Да. Тот, кто вышел с монахами из дома в Зловонной Норе.

— А! Это, должно быть, богатый господин, который как-то использует брата Любена и брата Тибо…

Кокардэр покачал головой:

— Мне кажется, что это церковник.

— Хорошо. Но с какой целью можно использовать таких дураков? Мы бы точно не наняли…

— Возможно, — сказал Кокардэр, — есть какая-то необходимость, которой мы, бродяги и бандиты, не знаем…

— Например?

— Откуда мне знать!.. Ты слышал этого человека?

— Нет, я не слышал, я видел.

— А я и слышал, и видел.

— Ну и что же рассказывал этот человек?

— Он рекомендовал монахам ничего не забывать. И один, и другой ответили, что сумеют поклясться, что нашли какие-то книги у печатника…

— Печатник? Речь идет о мэтре Доле?

— Вполне возможно. Надо сообщить об этом разговоре Лантене. Ты знаешь, что он в отчаянии после ареста мэтра Доле… А тот… Не он ли, как говорят, обвинил мэтра в печатании дурных книг?

— А что такое «дурные книги»?

— Это нас не касается. Нас касается только счастье и горе людей, которые рискуют своей жизнью за нас… За Манфреда и Лантене я готов драться, пока хватит сил… Итак, монах говорил о печатнике и книгах. Если бы речь не шла о мэтре Доле, я был бы очень удивлен.

— Тогда идем и сейчас же и расскажем обо всем Лантене… Вот и Трико… Он даст нам совет…

— Трико! — закричал Фанфар. — Иди сюда! Выпей с нами!

— Ограбили богатого горожанина, жалкие бродяги? — засмеялся Трико.

— Да какая тебе разница? Нам есть чем заплатить и за себя, и за тебя, — сказал Кокардэр.

— Это хорошо, — удовлетворенно заметил Трико, садясь рядом с Кокардэром; он залпом опорожнил налитую ему кружку.

— Но это еще не всё, — продолжал Кокардэр.

— Ба! — иронически хмыкнул Трико. — Может быть, вы нашли способ, как ограбить монастырь братьев миноритов?[38]

— Нет.

— В таком случае вы научились чеканить монеты от имени короля Франции?

— И это не то… Слушай… Речь идет о друге… о брате… хотя он и не из наших.

— Кто же это? — нахмурил брови Трико.

— Лантене!

Трико немного побледнел.

— Ах, да! Брат, — сказал он. — Так в чем дело?

Кокардэр в деталях описал вечернюю экспедицию, блестяще проведенную им совместно с напарником Фанфаром.

Он не умолчал ни о чем, хотя и не упомянул полного размера добычи, выделяя прежде всего услышанные слова.

Трико слушал с глубоким вниманием.

— Мне кажется, это не имеет большого значения, — прокомментировал он рассказ Кокардэра.

— Значит, по твоему мнению, предупреждать Лантене не надо?

— Я этого не говорил! Делай как хочешь… Я сказал только, что это дело, на мой взгляд, крайне незначительное… Прощайте… У меня дела…

Трико неторопливо встал, медленно обошел зал и вышел на улицу.

— Так вот, — сказал тогда Кокардэр, — но я не согласен с Трико.

— Скользкий человек, этот Трико.

— Да, большой хитрец, но он небезошибочен, и как раз на этот раз я думаю, что ошибся. Пойдем к Лантене!

Мы видели, что Игнасио де Лойола выбрал дорогу к университету.

Но вскоре он свернул вправо, потом спустился к Сене и направился к Пти-Шатле.

Лойола шел медленно, опустив голову. Он размышлял.

С тех пор как он, использовав слабость Франциска I, получил в свое распоряжение Этьена Доле, монах так и не решил, что делать с пленником.

Лишь в этот же самый день он посетил Консьержери и предупредил мессира Жиля Ле Маю, что наутро он посетит пленника. При этом Лойола предъявил приказ, подписанный королем.

Лойола задал несколько вопросов относительно Доле, на которые месье Ле Маю обстоятельно ответил.

Уходя, Лойола просто добавил:

— Для визита, который я собираюсь нанести, было бы хорошо перевести в более подходящую камеру.

— Сделаем, преподобный отец, — ответил Ле Маю.

Лойола немного поколебался, потом добавил:

— Возможно, меня будет сопровождать еще кто-то…

— Мы будем рады вашему преподобию, придете ли вы в одиночку или с кем-то еще.

— А кстати, есть ли в Консьержери пыточная камера?

— А как же! Есть всё, что нужно.

И Ле Маю гордо расправил плечи.

— Хорошо, — равнодушно сказал Лойола.

А сейчас мы последуем за монахом, совершающим свою ночную прогулку. Он раздумывал над вопросами, которые наутро задаст Этьену Доле, размышлял о показаниях, каких хотел добиться, и методично планировал порядок завтрашней встречи с узником.

В девять часов Лойола вошел в улочку, соседствовавшую с Пти-Шатле и остановился перед одноэтажным домиком, довольно бедным на вид.

Он взялся за железный молоток, висевший у двери… Открылся глазок в двери.

— Кого надо? — раздался грубый голос.

— Мэтра Леду.

— Кто вы?

— Это вас не касается. Я хочу говорить с мэтром Леду по приказу короля.

— Входите, — сказал мужчина за дверью.

Скрипнул засов. Лойола шагнул вперед и оказался в узком коридоре, по которому мужчина ввел его в просторный зал.

— Мэтр Леду? — спросил монах.

— Это я, — ответил мужчина.

Хозяину дома было под пятьдесят. Он был малорослым, коренастым, с бычьей шеей, огромными руками и звероподобным лицом, заросшим косматой бородой.

Этот человек мог бы считаться символом грубой силы.

Лойола перевел взгляд на комнату.

Казалось, что тот, кого называли мэтром Леду, был мерзляком. Перед камином стояла деревянная скамья со спинкой. Посреди зала находился стол с остатками ужина мэтра Леду.

Но прежде всего привлекали взгляд гостя стены зала. Они производили тяжелое впечатление, с которым трудно было сжиться. Стены были выкрашены в цвет бычьей крови.

Вдоль стен проходил деревянный брус, также выкрашенный в красный цвет. В этот брус на разных расстояниях были вбиты гвозди. На гвоздях в идеальном порядке висели различные инструменты. Они были начищены до блеска, и пламя очага отбрасывало на них красноватые пятна.

Здесь была целая коллекция топоров.

Висели огромные топоры с двойным лезвием и совсем маленькие, массивные и тяжелые. Были щипцы и клещи разного размера, молотки странной формы, клинки с широким лезвием… А весь этот набор специальных орудий блестел, искрился и сверкал.

Хозяин смотрел на своего гостя снизу вверх с какой-то свирепой неуверенностью. Наконец взгляд Лойолы встретился с хозяйским.

— Возможно, завтра вы мне понадобитесь.

— Сначала покажите приказ, — глухо произнес хозяин.

Лойола развернул бумагу, и мужчина прочел ее при свете очага, потому что в зале не было ни лампы, ни свечки.

— Хорошо! — сказал Леду, возвращая бумагу Лойоле.

— Речь идет, — объяснил монах, — об очень серьезном случае. Узник очень нужный.

Леду шевельнул рукой так, словно хотел сказать: для него все узники одинаковы.

— Надо работать осторожно, — продолжил Лойола.

Леду злобно ухмыльнулся.

— Я знаю свое ремесло, — сказал он.

— Значит, вы будете готовы?

— Я всегда готов в момент, когда получаю приказ.

— Завтра к вам придут. Вы последуете за этим человеком…

— Как я его узнаю?

— Он вам скажет: «Во имя рыцаря Святой Девы».

Леду поклонился. Лойола, взглянув последний раз на Леду, вышел.

В этом взгляде почувствовался проблеск странной симпатии.

Лойола медленно возвращался к Зловонной Норе.

Он вернулся к половине одиннадцатого.

В задумчивости он вошел в коридор и открыл дверь выбранной им комнаты.

Войдя внутрь, он хотел закрыть за собой дверь, но она почему-то оказала сопротивление. Лойола обернулся и увидел человека в плаще и глубоко надвинутой на глаза шапке. Лойола был храбрым человеком, поэтому он сохранил хладнокровие:

— Что вы хотите? — спросил он.

— Поговорить с вами, месье Лойола, — ответил неизвестный.

— Кто вы?

— Сын Этьена Доле!

XLVII. Встреча

Пришелец закрыл дверной замок, снял плащ и бросил его на стул.

— Я и не знал, — сказал Лойола, не обнаружив каких-либо эмоций, — не знал, что у месье Этьена Доле есть сын.

— Хочу объяснить вам, месье, почему я воспользовался этим словом, — сказал молодой человек с пугающим спокойствием.

Лойола не знал этого человека. Но он как тонкий знаток оценил гибкую фигуру и отважные глаза Лантене. Наши читатели, безусловно, узнали его с первых же слов.

— Предвижу, — сказал Лойола, — что наша беседа может затянуться. Извольте пресесть.

Лантене отрицательно покачал головой. Он только нервно оперся рукой о спинку кресла.

А в то же самое время Лойола быстрым движением, доказывающим привычность такого рода действий, освободился от сутаны, резко отпихнув ее ногой в угол. Оказалось, что под сутаной он скрывает военный костюм. Грудь прикрывала замшевая кираса; на ногах — сапоги, на боку — шпага, и рука его с небрежной игривостью легла на серебряную рукоятку кинжала, который монах носил на поясе.

— Ну, а вы позвольте мне использовать право всякого усталого человека отдохнуть в кресле.

Лойола уселся поудобнее. Он скрестил ноги, направил свой ироничный взгляд на Лантене и сказал:

— Слушаю вас, месье… хотя ваш способ представляться людям, особенно в такой час, скорее необычен. Итак, что вы намерены мне сказать?

— Месье, — ответил ему Лантене, — вижу, вы стараетесь вызвать на моем лице удивление, предполагая, что оно появится, когда я увижу вас в рыцарском одеянии…

— Тогда как вы предполагали застать беззащитного монаха?

— Я и в самом деле думал встретить обычного монаха. Вы ожидали, что я удивлюсь. Такое удивление у меня вылилось в радость, потому что теперь я, месье, смогу убить вас без всяких угрызений совести.

— Ах, так вы пришли с намерением убить меня?

— Да, — четко ответил Лантене. — По меньшей мере, если мы не сможем договориться…

— В чем я сомневаюсь, друг мой, — спокойно сказал Лойола, который вытащил из ножен свой кинжал и демонстративно чистил лезвием свои ногти. — Но вы представились сыном месье Доле…

— Вы скоро поймете значение этого слова, месье Лойола. Я чтил Этьена Доле как учителя. Я обязан ему тем малым, что я знаю. Когда я слушал его, месье, огонек знания отбрасывал светлые сполохи во мрак моего невежества… Но это не всё… У этого блестящего ученого есть дочь. Я люблю ее, и она меня любит. Дата нашей свадьбы уже назначена. Эта любовь, месье, стала единственным смыслом моей жизни. Великий человек, которого вы бросили в Консьержери, оказал мне честь, приняв меня в зятья и открыл передо мной свой дом. Я вошел в его семью. Теперь вы понимаете, что я имею право называться сыном Этьена Доле?

— Не отрицаю этого вашего права, месье…

— Меня зовут Лантене.

— Лантене? — спросил со странной улыбкой Лойола. — Мне кажется, что я где-то слышал, как о вас говорили… Подождите-ка… Да… Это был господин граф де Монклар!

— Возможно, — холодно проговорил Лантене.

— Главный прево интересуется вами, молодой человек. Впрочем, это его дело — активно заниматься всякой парижской нечистью: бандитами, мошенниками, забияками. Вижу, что месье Доле повезло с выбором зятя. Дочери знаменитого еретика как раз годится в мужья прославленный бандит! Гармония просто поразительная… Да, да, месье Лантене, выходец со Двора чудес, вы полностью достойны дочери месье Доле, узника Консьержери. Всё это тесно связано.

Лантене не прерывал монаха, спокойно выслушивая его оскорбления.

— Месье Лойола, — сказал он, когда испанский монах закончил говорить, — только что я, уверяю вас, испытывал настоящую радость, удостоверившись, что вы не простой монах, каким я вас себе представлял. Уверяю вас, что я успокоился, увидев, что вы при шпаге и кинжале. Что вы хотите? Сознание бандита отличается своими странностями. А сейчас позвольте мне сказать вам, месье, что я испытываю еще большую радость.

— Какова же причина этой радости?

— Отправляясь разыскивать вас, я ожидал увидеть монаха, но монаха, обладающего высшим разумом. Мне говорили, да и сам Доле утверждал, что Лойола относится к людям с широким горизонтом… Правда, месье, вы пытаетесь раздавить меня видимым презрением, потому что настоящего презрения вы ко мне не испытываете. Вы пытаетесь установить связь между именем главного прево и моим. Эта связь унизительна. Я увидел вас куда более мелким, чем мне о вас говорили. Ваш разум, месье, совершенно ординарен. Вот почему я радуюсь. Ведь мне было бы жалко уничтожить действительно высокий и прекрасный разум.

Лойола прикусил губу и пошевелился.

— Более того, — закончил Лантене, — если бы вы обладали возвышенным умом, который все у вас предполагают, вы бы разделяли другую философию, а не ту, которая вас привлекает. Вы бы не проповедовали смерть невинных, которые не верят в то, во что вы верите или прикидываетесь, что верите…

— Молодой человек, — строго сказал Лойола, — не касайтесь опасных проблем…

— Вы правы, месье. Перехожу к цели моего визита. Ненависть, которую вы питаете к Этьену Доле…

— Я прерву вас! — воскликнул Лойола, вставая. — У меня нет ненависти к Доле…

— Месье, у каждой шутки есть свои границы. Вы перешли грань гнусности. Но я вполне допускаю, что у вас нет никакой ненависти к моему несчастному учителю. О! Я знаю всё, что вы могли бы сказать по этому поводу… Если бы только религиозный интерес толкал вас, если бы ваши личные чувства здесь не играли никакой роли… Итак, мы установили, что Доле вы не ненавидите, но хотите его убить… Я, месье, вас не ненавижу, но люблю Доле. И хочу помешать вам убить его…

— И как же вы хотите это проделать?

— Сделаю вам честное предложение.

— Посмотрим, что за предложение…

— Подпишите распоряжение об освобождении Доле.

— Вы предполагаете, что моей подписи будет достаточно?

— Нет, месье. Но если вы письменно признаетесь, что совершили омерзительное преступление, заставив брата Тибо и брата Любена принести в типографию книги, в печатании которых вы обвинили несчастного Доле… Если вы объявите об этом честно, если вы добавите, что раскаиваетесь в этом чудовищном преступлении и умоляете короля Франции отпустить Доле, невиновного, почтенного человека, если вы сделаете всё это, месье, моего учителя и друга наверняка выпустят на свободу.

Лойола несколько секунд хранил мрачное молчание.

— Это всё? — спросил он. — Если это так, то я, быть может, уступлю вашим просьбам, молодой человек. Я тронут вашей привязанностью к Доле, вашей любовью к его дочери…

— Нет, месье, это не всё, — спокойно сказал молодой человек, — потому что вы способны подписать бумагу, а как только я уйду, побежите к месье де Монклару. Вы должны согласиться проследовать за мной к карете, которая ждет нас на набережной Глорьет. Вы спокойно поднимитесь в карету, и четверо моих друзей отвезут вас в дом, где вы останетесь на несколько дней, то есть на время, необходимое на то, чтобы Доле выпустили на свободу и чтобы он смог добраться до ближайшей границы…

— А если я не соглашусь?

— Тогда, месье, я вынужден буду убить вас.

— Чего же вы этим достигнете?

— Отомщу за вашу жертву.

Лойола помолчал, раздумывая, внимательно посмотрел на молодого человека, лицо которого было спокойно и не выдавало никаких эмоций.

— Решайтесь, месье, — сказал Лантене.

— Я решился, месье. Я отказываюсь ото всех ваших предложений, но вы не убьете меня.

Едва промолвив эти слова, Лойола резко вскочил и изготовился броситься на Лантене. Его черные глаза сверкали, гримаса гнева, поднимая уголки губ, обнажала белые, острые зубы.

— Умри! — зарычал он. — Как умрет вскоре твой безбожный учитель!

И в то же мгновение он замахнулся кинжалом на Лантене.

Но смертельное оружие миновало молодого человека.

Клинок только прорвал рукав камзола.

— Ах, негодяй! — закричал Лантене. — А я еще колебался: убить тебя или нет?

Он молниеносно обнажил шпагу.

Лойола, зарычав от ярости, отбросил бесполезный кинжал и тоже схватился за шпагу.

Клинки скрестились, и оба противника, приняв защитные позиции, смерили друг друга взглядами.

— Ну, в добрый час! — сказал Лантене. — Только что, месье, у вас было лицо порядочного человека… Вы, без сомнения, замаскировались… Сейчас у вас, скорее, тигриная морда, и она очень вам подходит.

Взбешенный Лойола бросился в атаку. Удары клинков слышались минут десять.

Лантене оставался верен не раз выручавшей его тактике. Он позволял сопернику тратить силы, время от времени взвинчивая его каким-нибудь оскорбительным словом.

Внезапно он заметил, что Лойола начинает терять силы. Противник отяжелел. Лантене понял, что пришло время атаковать.

Он пошел в атаку с обычным хладнокровием и нанес один за другим несколько сильных ударов. Лойола уцелел только благодаря своевременным отскокам.

Несколько мгновений спустя он оказался зажатым в углу комнаты. Лантене на двойной финт ответил молниеносным обводом, закончившимся резким выпадом.

Шпага пронзила мякоть предплечья, и кончик ее, наткнувшись на стену, сломался.

Лойола на секунду застыл. Его рука судорожно сжимала гарду шпаги. Потом она внезапно ослабела, монах беспомощно взмахнул руками и, потеряв сознание, осел на пол.

Лантене вытер запачканный кровью клинок своей обломанной шпаги. Он был очень спокоен, словно и не был только что участником ужасной драмы.

И только немного побледнел, взглянув на Лойолу.

— Думаю, что он никому больше не сделает зла, — тихо произнес он.

Он опустился на колени, распорол кожаную кирасу и камзол Лойолы, открылась рана.

Острие клинка прошло над кирасой; сталь прошила тело насквозь. Рана была тяжелой, хотя она едва кровоточила.

Лантене попытался рукой прослушать сердце. Оно билось очень медленно и слабо.

«Жив еще!» — оценил Лантене и на мгновение задумался.

Его охватило жгучее желание прикончить раненого ударом кинжала. Несколько мгновений он даже держался за рукоять… Потом он осторожно вложил наполовину вынутый клинок в ножны.

— Нет, — едва слышно пробормотал он, — это выше моих сил…

Он помедлил еще с минуту.

«Впрочем, — подумал Лантене, — если монах и не совсем мертв, его состояние немногим лучше».

И чтобы удостовериться в своем диагнозе, Лантене снова положил раненому руку на сердце. На этот раз он сначала расстегнул камзол. И тут его рука внезапно нащупала какую-то бумагу. Лантене вытащил ее и развернул. Он пробежал по ней взглядом. Радостный стон слетел с его губ.

Это был пропуск, подписанный Франциском I.

— Доле спасен! — радостно прошептал вдруг задрожавший и побледневший Лантене.

Он огляделся, заметил монашескую рясу и капюшон, которые Лойола отпихнул ногой в угол. Он поднял сутану, свернул ее и вышел из дома.

XLVIII. Попытка

На следующий день Лантене, переодетый в сутану Лойолы, надвинув на глаза капюшон, появился у дверей Консьержери. По проявленному уважению и торопливости стражников он понял, что Лойола уже побывал в тюрьме. Через несколько минут Лантене оказался перед Жилем Ле Маю.

— Вижу, — вскричал комендант, — что ваше преосвященство пришел один. Он оказался от сопровождающего, о котором упоминал вчера…

— Да, — сказал Лантене.

— Преподобный отец хочет видеть узника?

— Да…

— Я буду сопровождать вас…

— Пропуск, подписанный королем, дает мне всю полноту полномочий, — ответил Лантене, стараясь говорить как можно глуше.

— В самом деле, преподобный отец, — согласился Ле Маю и открыл дверь, — абсолютные полномочия. Исключая выход нашего человека!

И Ле Маю громко захохотал.

— Всё, что вы пожелаете, — повторил он, — кроме прогулки по берегам Сены…

Шутка показалась ему настолько удачной, что он продолжил:

— Впрочем, преподобный отец, вы слишком заботитесь о его здоровье. Наш драгоценный узник рискует заболеть воспалением легких в столь холодную погоду.

Вдоволь насмеявшись, месье Ле Маю прошел в коридор со словами:

— Я покажу дорогу вашему преподобию.

Лантене утвердительно кивнул головой. Они пошли вперед, перекидываясь отдельными фразами. Их сопровождали стражники.

— Я хочу побыть наедине с узником, — сказал Лантене.

— Как хотите, преподобный отец… Только это может быть опасным.

— Мне нужно с ним серьезно поговорить…

— Хорошо!.. Если вам все-таки понадобится помощь… стучите в дверь…

— Ладно…

— В соответствии с желанием вашего преподобия я поместил узника в более удобную камеру. Негодяй не может пожаловаться.

Между тем Лантене тщательно запоминал дорогу, считал шаги, фиксировал точную топографию тюрьмы.

— Вы поменяли камеру? — спросил он, вздрогнув.

— Да, ваше преподобие.

— Хорошо, но начиная с сегодняшнего дня ее не надо больше менять.

— Договорились, преподобный отец… Вот мы и пришли.

Месье Ле Маю кивнул ключарю, и тот открыл скрипучие замки массивной двери.

— Входите, ваше преподобие, — тихим голосом сказал Ле Маю. — При первом движении этого человека зовите на помощь!..

Лантене вошел в камеру. Дверь за ним закрыли, но на замок не заперли.

Молодой человек несколько секунд прислушивался, чтобы убедиться в том, что Ле Маю действительно удалился. Потом он повернулся к Этьену Доле, откинул капюшон и протянул руки к печатнику. Доле вынужден был собрать все свои силы, чтобы не закричать. Этот крик погубил бы обоих. Узник и Лантене молча обнялись.

Потом Доле отвел молодого человека в угол камеры, самый удаленный от двери.

Первый вопрос печатник очень тихо задал о Жюли.

— Она в отчаянии, но держится мужественно.

— Авет?

— Обе в добром здравии!

— Как ты прошел?

— Убил Лойолу.

Доле затрясло от восхищения человеком, который запросто продолжил свой рассказ:

— Я убил его или, по меньшей мере, смертельно ранил, взял у него бумагу, подписанную королем, и пришел сюда…

— О, мой сын! Мой сын! — тихо проговорил Доле и пожал Лантене руку.

А тот спросил:

— Как вы?

— Не будем говорить обо мне, я ужасно страдал.

— Да, — лихорадочно продолжил Лантене, — не станем терять времени на бесполезные разговоры… Отец… я пришел вас спасти.

— Каким образом?

Лантене живо скинул свое монашеское одеяние и примерил сутану на Доле. Печатник снова восхищенно посмотрел на Лантене.

— Как я горжусь тобой! — сказал он. — Уверен, что моя Авет будет с тобой счастлива!

— Быстрее, отец!

Доле пожал плечами.

— Вы отказываетесь?

— Да…

— Вы полезны миру, я — нет.

— Ты — одно человеческое существо, я — другое. Вот и всё.

Это было сказано кратко, трогательно и возвышенно.

Лантене понял, что никогда Доле не согласится на подмену.

В ту же секунду мозг его пронзила мысль: «И как я мог поверить, что он согласится! Надо искать другое средство».

— Да, сын мой, какая разница! Ты просто хочешь спасти мою жизнь, пожертвовав своей.

Лантене побледнел.

— Отец, — наконец выдавил он из себя, — есть еще одно средство.

— Какое?

Лантене вложил кинжал в руку Доле.

— Вот, — быстро проговорил он. — Я позову, дверь откроют. Мы выйдем вместе, убивая каждого, кто посмеет помешать нашему бегству. Снаружи, перед главным выходом, нас ждет Манфред с двумя десятками решившихся на всё головорезов. Мы закричим. Они услышат нас и бросятся к воротам… Мы обо всём договорились на тот случай, если вы откажетесь выйти один…

— Это средство мне кажется более разумным, — хладнокровно сказал Доле. — Обними меня, сын мой.

Лантене и Доле крепко обнялись. Потом Доле, держа в руке кинжал, спросил:

— Ты готов, сын мой?

— Готов, отец!

— Хорошо! Зови!

Лантене решительно пошел к двери и со всех сил ударил по ней кулаком.

— Ко мне! Ко мне! — закричал он.

Сразу же в коридоре послышались шаги.

— Внимание! — предупредил Лантене.

Дверь резко открылась. У порога камеры стояли пять или шесть стражников.

— Дорогу! — взревел Лантене, бросившийся вперед с кинжалом в руке.

Доле прыгнул за ним.

— Стой! Стой! — орали тюремщики.

Но Доле и Лантене, воспользовавшись замешательством, на несколько мгновений парализовавшим солдат, уже бежали по коридору.

У Лантене была хорошая память. То, что однажды запечатлелось в его голове, оставалось там навсегда. Путь, пройденный им рядом с Жилем Ле Маю, в мельчайших деталях всплыл в его памяти. Сомнений в выборе дороги у него не было. Не прошло и двух минут, как он, в сопровождении Доле и мчавшейся в отдалении и кричащей толпы тюремщиков, оказался в большом вестибюле, примыкавшем к воротам тюрьмы.

Слева от ворот располагалась кордегардия. Там находились в полной готовности два десятка солдат.

Доле и Лантене бросились к воротам.

Солдаты выступили толпой и преградили им дорогу скрещенными алебардами. Появился испуганный, бледный, дрожащий Жиль Ле Маю.

— Ваше преподобие… Ваше преподобие, — бормотал он.

— На помощь, Манфред! — закричал Лантене.

Вслед за этим криком на улице, у ворот тюрьмы, началось что-то странное. Люди с недобрыми лицами бросились к воротам. Во главе этой группы мчался Манфред со своей длинной шпагой в руке.

— Бей! Грабь! Убивай! — кричал он.

В этот момент на улицу рысью вылетел большой конный отряд. Во главе отряда мчался главный прево.

XLIX. Каприз Франциска I

Накануне этого дня, ночью, происходило нечто, о чем мы не можем умолчать.

В течение нескольких дней, особенно после того дня, когда Монтгомери арестовал Трибуле, чтобы вести его в Бастилию (по меньшей мере в соответствии с рапортом, который капитан подал королю, а мы знаем, насколько правдив был этот рапорт) — словом, в течение нескольких дней его величество выглядел мрачнее обычного. Причиной такого состояния было отсутствие новостей о Жилет, получить которые тщетно старался Монклар.

Главный прево сначала намеревался выбить из мадемуазель де Сент-Альбан всё, что она знает о похищении герцогини де Фонтенбло. В глубине души он знал, какой ответ даст ему старая придворная дама. Но ему надо было получить этот ответ официально, чтобы открыто обвинить герцогиню д’Этамп.

Итак Монклар отправился в Бастилию, чтобы «допросить» мадемуазель де Сент-Альбан.

То ли комендант тюрьмы пожалел бедную женщину, немножко чокнутую, но совсем не злую, то ли то было влияние колдовских чар, но мадемуазель де Сент-Альбан была помещена в очень удобную камеру, меблированную кроватью (настоящей кроватью!), столом и креслом.

Более того, узница получила разрешение заказывать еду на воле, как и кондитерские изделия, которые она обожала. И добрая старушка проводила время в поедании конфет и в ожидании скорого освобождения, а оно не могло затянуться надолго, по уверениям мадам герцогини д’Этамп.

Утром того самого дня, когда месье де Монклар решил «попытать» старую женщину, в камеру внесли корзину с фруктами. А так как комендант раз и навсегда отдал приказ тотчас же пропускать любую еду, какая может понравиться мадемуазель де Сент-Альбан, корзина была немедленно принесена узнице.

Главный прево прибыл в Бастилию точно в полдень и объявил коменданту, что намерен немножко допросить мадемуазель де Сент-Альбан.

— Бедная женщина! — пробормотал комендант.

Но сразу же добавил:

— Распоряжайтесь мною, месье граф. Сейчас настало время трапезы мадемуазель де Сент-Альбан. Сомневаюсь, что она будет довольна вашей добавкой к ее блюдам.

После таких слов комендант отдал приказ о приведении в порядок камеры пыток.

Немедленно вызвали специально прикомандированного к Бастилии палача, и он, насвистывая охотничьи сигналы, принялся разжигать огонь.

Тем временем комендант проводил месье де Монклара до камеры узницы.

— Если она захочет говорить сразу, — произнес комендант, бывший своеобразным филантропом, — это убережет ее от необходимости спускаться в камеру пыток. Камера находится в подземелье, и там довольно сыро.

Главный прево наклонил голову, не изволив улыбнуться, что разом заморозило красноречие коменданта. Открыли дверь камеры. Мадемуазель де Сент-Альбан сидела за столом и даже не подняла головы, когда дверь открылась.

— Спит после обеда! — решил комендант.

Он тронул пожилую даму за плечо. Мадемуазель де Сент-Альбан не шевельнулась. Тогда комендант склонился к ней и внимательно посмотрел на узницу. Тут он вскрикнул.

Лицо мадемуазель де Сент-Альбан было белее воска.

— Врача! Скорее! — распорядился он. — Несчастная умирает.

Тогда и Монклар склонился над узницей.

Потом он выпрямился и с холодным металлом в голосе произнес:

— Бесполезно! Мадемуазель де Сент-Альбан мертва…

— Мертва! — глухо отозвался комендант, испуганный внезапно пришедшей мыслью, что его могут сделать ответственным за эту смерть.

— Да, — все так же флегматично процедил Монклар, — она мертва, и пойдемте отсюда… Допрос закончен.

Главный прево безо всякого интереса взглянул на стол. Он заметил корзину с фруктами, и странная улыбка появилась на его тонких губах.

— Какое несчастье! — причитал комендант. — Поверьте, господин главный прево, всё было сделано наилучшим образом, чтобы узница как можно меньше страдала.

— Вот и прекрасные плоды! — строго сказал Монклар, указывая на корзину, стоявшую на столе.

Комендант впился глазами в главного прево, но лицо Монклара было непроницаемым.

— Когда это принесли? — спросил Монклар, указывая на корзину с фруктами.

— Сегодня утром, — сказал один из стражников. — Я был на посту, когда передали корзину.

— И кто ее принес?

— Один молодой человек.

— Смуглый? Взгляд исподлобья? Волосы черны?

— Это его признаки, монсеньер.

«Тит! — определил Монклар. — Ах, мадам д’Этамп! Да с подобным секретом я смогу отвести вас куда захочу!»

Вслух же он проговорил:

— А этот молодой человек не говорил, от кого он принес фрукты для мадемуазель де Сент-Альбан?

— Нет, монсеньор. Он просто передал корзину.

— Никто не ел этих фруктов?

— Нет, монсеньер.

— Месье комендант, — сказал Монклар, — настойчиво рекомендую вам не пробовать этих фруктов.

— Господин граф, — промямлил комендант, — вы полагаете, что…

— Цыц! Я ничего не полагаю, я просто советую вам ликвидировать эти фрукты.

— Отнесите корзину ко мне! Я лично сожгу эти фрукты…

Тюремщик осторожно взял корзину и, не без предосторожностей, унес ее.

Монклар тоже вышел, за ним поспешил комендант, беспрестанно повторявший:

— Бедная женщина!.. Какое несчастье!..

— Да! — буркнул главный прево. — Именно в тот день, когда я собирался допросить ее…

— Любезный граф! — обеспокоился комендант. — Вы же не думаете, что я замешан в это дело?

— Да бросьте вы!.. Вы шутите… Сент-Альбан мертва… Ее надо похоронить, вот и всё!

— Да, вот и всё! — радостно повторил комендант.

Монклар вернулся в Лувр.

«Мадам герцогиня д’Этамп ускользнула от меня!» — признался он себе.

Проходя по коридору перед полуприкрытой дверью, он услышал тихие голоса. Монклар был любопытен по природе; профессия только усилила это свойство его характера. Он осторожно толкнул дверь и просунул голову внутрь.

В глубине комнаты, в оконной нише тихо беседовали двое. Монклар вздрогнул, увидев собеседников: это были герцогиня д’Этамп и Алэ Ле Маю, этот младший офицер королевской гвардии, которого мы уже видели в деле.

«Любопытно», — подумал главный прево.

Он осторожно отступил и прислушался. Но каково бы ни было его желание услышать, о чем говорят эти двое, Монклар не мог разобрать ни единого слова. Какие-то движения, шорох шелкового платья герцогини свидетельствовали о конце свидания. Монклар быстро проскользнул по коридору и был уже за поворотом, когда герцогиня вышла из комнаты.

Генеральный прево размышлял: «Какая связь может существовать между этим бедным служакой Ле Маю и могущественной герцогиней? Этот человек продаст себя всякому, кто больше даст… Неужели герцогине понадобилось его купить? С какой целью? Этот мошенник не знает угрызений совести. Он способен на всё… Или, скорее, она его уже купила? Но зачем?»

Внезапно главный прево хлопнул себя рукой по лбу и ухмыльнулся:

«Да это же ребенку ясно! — осознал он пришедшую ему в голову мысль. — Ле Маю был сердечным другом старой Сент-Альбан! Теперь я смогу восстановить схему похищения Жилет, будто бы сам при этом присутствовал».

Как только Монклар оказался перед королем, он сказал:

— Сир, мадемуазель де Сент-Альбан внезапно умерла сегодня утром, и я не смог допросить ее, но у меня в руках есть некая личность, знающая, вероятно, столько же, сколько и покойная мадемуазель. И этот некто заговорит.

Король безразлично кивнул головой.

Неужели Франциск отказался от поисков Жилет?

Ни в коем случае! Больше, чем когда-либо, король был влюблен в нее, и его безмерно волновал запутанный вопрос, действительно ли Жилет является его дочерью. Но данная неизвестность только усиливала королевскую страсть.

Король непрестанно мечтал о Жилет. Но он мечтал и о другой женщине… Что делать? Король был влюбчив… Вот и сейчас его кто-то заинтересовал!

Около девяти часов вечера, по привычке, Ла Шатеньере и д’Эссе вошли в комнату короля. Сансак куда-то исчез. Двое его друзей могли бы рассказать, что с ним приключилось, но они не позволяли себе нарушить абсолютное молчание по этому поводу.

Басиньяк, первый камердинер короля, заканчивал одевать чем-то озабоченного Франциска.

Любовный каприз был для короля серьезным делом.

— Входите, господа, — пригласил придворных король, когда обряд одевания был закончен.

— Куда направляемся, сир? — спросил Ла Шатеньере.

— Туда же, где мы были вчера, где мы были позавчера…

Д’Эссе и Ла Шатеньере с улыбкой переглянулись.

Трое мужчин вышли из Лувра через потайную дверь, ключ от которой был только у самого короля, и сразу же направились к церкви Сент-Эсташ. Королю понадобилось добрых полчаса, чтобы преодолеть расстояние от Лувра до церкви, хотя на это хватило бы и пяти минут…

Его величество пребывал в глубокой задумчивости.

И все его размышления свелись к следующей фразе:

— Прошу прощения, господа, но ни одна герцогиня или принцесса не сопротивлялась так долго, как эта шлюшка!

— Она просто не знает, с кем имеет дело, сир!

— И мне хочется, чтобы она по-прежнему этого не знала.

— Хорошо, сир!.. Но вот мы и пришли.

Король поднял голову и увидел, что стоит перед закрытой дверью. Он почувствовал легкую дрожь, охватившую его с головы до ног.

— Да черт ее побери! — выдавил он из себя, пытаясь улыбнуться. — Я дрожу, как перед первым свиданием!

И он изо всех сил забарабанил кулаком в дверь… Она сразу же отворилась. Изнутри послышались раскаты смеха, пьяное пение… Король находился на пороге болезни!

— Входите, молодые сеньоры! — послышался женский голос.

При слове «молодые» Франциск I расправил плечи и улыбнулся.

— Устройте-ка нас в уголок поспокойнее, где бы нам никто не помешал, — приказал он.

Женщина открыла одну из дверей, и трое наших героев вошли в комнату, обставленную с претензией на шик.

— Это комната для принцев! — угодливо улыбнулась женщина.

— О! О! — удивился Франциск. — Но для нас, бедных провинциальных дворян, это слишком шикарно!

— Да входите, входите же…

— Хорошо. Принесите вина…

— И пусть подаст его рука одной из ваших прелестниц! — добавил Ла Шатеньере.

Гости расположились на широких низких деревянных сиденьях, на которых лежали бархатные подушки.

— Клянусь мертвым Господом! Как бьется сердце! — сказал Франциск.

— Стало быть, это настоящая любовь, сир? — спросил д’Эссе.

— Прежде всего, мой милый, не забывайте, что данное слово здесь неприменимо. Я бедный дворянин, а следовательно, почему бы не обойтись без любви?.. Эта гибкая шея, эти белоснежные груди, эти красивые руки столь восхитительной формы… Почему эти чудесные вещи не вдохновят меня на любовь? Эх, господа! Что такое любовь, если не постоянное возобновление желания! Скажем, я желаю эту женщину, я ее …Да вот же она!

В этот самый момент в комнату вошли три женщины. Одну из них звали Мезанж[39], другую — Фовет[40]. В их костюмах не было ничего сдерживающего, что могло бы помешать веселящимся посетителям. Их легкие шелковистые платья держались на одной застежке, так что, едва присев на колени к Ла Шатеньере и к д’Эссе, они оказались полуголыми. Сразу же после этого послышался их милый смех, когда они наливали белое вино в оловянные кубки кавалеров.

Мезанж и Фовет нисколько не ошиблись; они прошли прямо к д’Эссе и Ла Шатеньере, оставляя возможность третьей подружке занять место рядом с третьим кавалером.

Чтобы тотчас закончить описание этой сцены, на которой мы не станем останавливаться, так как наше единственное желание состояло в том, дабы обрисовать ее в общих чертах, скажем, что пять минут спустя обе шальные девчонки исчезли, увлекая с собой своих кавалеров. Возможно, оба придворных были так быстро удалены из-за того, что король как можно скорее должен был остаться один.

Что же до третьей женщины, то она уселась напротив короля. Она была замаскирована под черную волчицу. Но маска была приподнята, что позволяло увидеть блеск ее губ и снежную белизну груди, остававшейся открытой.

Чарующие светлые волосы падали на обнаженные плечи, образуя подобие плаща, что, безусловно, вызвало бы зависть Дианы де Пуатье, так гордившейся своей великолепной шевелюрой.

Как мы уже сказали, эта женщина сидела напротив Франциска, а не рядом с ним.

Король поднялся, приветствовал эту женщину с той изысканной обходительностью, которая никогда не покидала его в присутствии женщин, и, взяв даму в маске за маленькую ручку, жарко поцеловал ее нежное запястье. Потом он уселся, взял принесенный женщиной кувшин белого вина и самолично налил вино в кубки.

— Такие восхитительные ручки не созданы для прислуживания, — сказал он.

— Ах, месье! Вы говорите со мной, как с герцогиней, а я простая мещанка…

— Мещанка! — воскликнул король.

— Да, и это слишком сильно сказано! Не так ли?.. Я бы назвала себя несчастной шлюхой…

— Нет, нет, нет, милое дитя! Вас нельзя так назвать. Ваши манеры, ваша непринужденная речь, такой нежный звук вашего голоса, несмотря на то что вы пытаетесь его изменить, подобно тому, как вы скрыли под маской ваше лицо, — всё это говорит о том, что вы добились положения в обществе.

— Может быть, — серьезно сказала женщина.

— В таком случае не согласитесь ли вы снять маску? Разве вы хотите лишить меня наслаждения любоваться вашей красотой?

— Месье, я хочу остаться в маске.

— Навсегда?

— Что вы! Это было бы слишком жестоко! — рассмеялась женщина.

— Да! Жестоко для тех, кого вы лишаете столь восхитительного зрелища.

— Я и в самом деле красива, — спокойно сказала странная распутница, — но успокойтесь, месье, мой зарок перестанет действовать через несколько часов.

— Через несколько часов!.. Эх, если бы я, мадам, был королем, то отдал бы все свои богатства, и даже корону, только бы мне дали возможность развязать узлы и снять вашу маску!

Распутница разразилась смехом.

— Вы смеетесь, злючка? — спросил король.

— Смеюсь, потому что мне часто говорили подобные вещи! Просто удивительно, месье, как однообразны мужчины. Чтобы соблазнить нас, они употребляют одни и те же выражения… или очень похожие.

— Но вы, мадам, среди тех, кто делает подобные заявления, никого не любили?

— Любила одного, — посерьезнев, призналась распутница, — одного-единственного.

— Черт возьми! Почему не я был им?

Развратница странно улыбнулась.

— А как звали этого счастливого мужчину? — спросил Франциск.

— Вам так важно это знать? — кокетливо ответила она.

— Да, важно! Имя соперника всегда важно сердцу, завоеванному любимой женщиной!

— Хорошо, мой кавалер. Я никогда не знала его родового имени. Знаю только его личное имя… Его звали Франсуа.

— Франсуа!.. Но меня тоже зовут Франсуа!

— Как и моего любовника! Как и короля Франции!

— Да, мое прекрасное дитя… Как короля… И я уверен, что король захотел бы и дальше пользоваться подобным совпадением… если бы, конечно, имел время вас встретить. Но вернемся к этому человеку… к этому Франсуа. Вы его больше не любите?

— Он мертв! — сказала распутница таким тоном, что король вздрогнул.

И добавила:

— Я его убила.

Король опять вздрогнул. А тем временем женщина залпом опустошила кубок с вином, и Франциск I был удивлен блеском в глазах развратницы, вспыхнувшим в глубине прорезей в черной бархатной маске. Но страшное признание не приглушило королевскую страсть. Наоборот, возбудило его желание. Эта женщина — убийца!.. Значит, она окажется партнершей, страстной до безумия в постели!

— Вы убили, — сказал он, выпуская руку женщины в маске, — и так просто говорите об этом… Знаете ли вы, что это очень неосторожно?

— Как это, месье?

— Ну, если бы, например, случайно… месье бедный дворянин… оказался…

— Ну? — спросила она жадно.

— Ну, например, был бы я главным прево…

Она расхохоталась.

— Так что бы вы сделали?

— Мне кажется, что мой долг состоял бы в том, чтобы арестовать вас во время свидания. Было бы начато судебное расследование, и через пару недель ваше очаровательное, ваше прекрасное тело, которое в эту минуту так восхищает меня, болталось бы на верёвке в Монфоконе.

Теперь настал черед распутницы задрожать.

— Монфокон! — глухо промолвила она.

Но она быстро овладела собой и добавила:

— В таком случае, месье, вы оказались бы таким же подлецом, как и тот Франсуа, о котором я вам говорила…

— Заметьте, мое милое дитя, что я сказал: «Если бы я был главным прево…» К счастью, я таковым не являюсь, я даже не его приближенный, и секрет, который вы мне доверили, столь же прочно заперт в моем сознании, как и в вашем сердце. Впрочем, даже если бы я и был на самом деле главным прево, то скорее предпочел бы изменить своему долгу.

— А! — с мрачной иронией сказала она. — Сразу видно, что вы галантный мужчина.

— И вы сказали, — продолжил король, — что ваш любовник был подл?

— Разве я так сказала?

— Мне показалось.

— Если я так сказала, значит, так и есть… хотя это слово слишком слабо выражает мои чувства.

— О!.. И что же вам сделал этот бедняга? — усмехнувшись, спросил Франциск I. — Скорее всего, изменил?

— Хотите знать, что он мне сделал? Хорошо… Я расскажу вам… Раз уж я разоткровенничалась, надо продолжать до конца. И потом… вы мне… нравитесь… — томно закончила она.

— Черт возьми! Если бы это было так!

И Франциск I, опьяненный страстью, привлек к себе распутницу, которая на этот раз сопротивлялась очень слабо. Через какое-то мгновение она уже сидела на его коленях, ее руки сплелись вокруг шеи короля… Их губы слились в страстном поцелуе.

— Значит, ты меня хоть немножко любишь? — взволнованно спросил король.

— Я же сказала… Вы мне нравитесь… Вот и всё.

— Иди! Иди ко мне!

— Нет!

— Но я же люблю тебя! Я хочу тебя!.. Иди.

— Сейчас! Значит, вы не хотите выслушать мою историю?

— Ах, да! Твою историю… Да какая мне разница! Принцесса или шлюшка… Я люблю тебя такой, какая ты есть… Иди!

— Оставьте меня! — защищалась она, но так неловко, что ее легкое платье разодралось сверху донизу, и ее тело соблазнительно открылось манящей мраморной наготой.

Обезумев от страсти, король исступленно схватил ее, поднял своими большими ручищами, рысью пересек комнату, распахнул толчком ноги дверь, которая вела в спальню…

Пролетело два часа.

Ла Шатеньере и д’Эссе вернулись в зал в сопровождении Мезанж и Фовет. Заметив, что король исчез вместе с распутницей в маске, они понимающе улыбнулись.

— Бог мой! — усмехнулся Ла Шатеньере. — Жертвоприношение свершилось.

— Лишь бы при этом жертвоприношении не получился какой-нибудь будущий барон, имеющий право сидеть на верхней ступеньке трона, — добавил д’Эссе.

— Ба! Наш друг здесь не считается… Еще одним больше!

В этот момент раздался крик, напоминавший вопль испуганного человека.

Побледневшие Ла Шатеньере и д’Эссе переглянулись.

— Черт тебя побери! — услышали они голос короля.

Оба мужчины бросились к двери, из-за которой раздался крик. Но в этот самый момент дверь открылась и появился король. Он был мертвенно-бледен…

— Идемте, господа, — дрожащим голосом сказал король.

Они вышли втроем так поспешно, что их уход походил на бегство.

— Сир! — попросил Ла Шатеньере, когда они оказались снаружи, — объясните нам…

— Эта женщина, господа, эта шлюха…

— И что же, сир?

— Это не женщина… это призрак!

Придворные переглянулись с таким видом, будто хотели сказать: «Уж не сошел ли король с ума?»

А Франциск I широким шагом спешил в Лувр. Удивленные дворяне поспешали за ним. Через несколько минут они добрались до маленькой потайной двери, возле которой король простился со своими спутниками:

— Прощайте, господа!.. Ни слова о сегодняшнем приключении… никогда… никому… Слышите?

А в борделе произошло вот что. Мы оставили короля, уносившего распутницу в спальню, соседствовавшую с залом, где произошла их встреча.

Мы проникнем в эту комнату в тот момент, когда Франциск I заканчивал одеваться, а распутная женщина, уставшая, изнемогающая, вытянулась на кровати, отдыхая и безмятежно ожидая чарующего прощания.

Король, уже полностью одетый, присел на край кровати.

— Посмотрим, — сказал он, — не хочешь ли ты теперь снять свою маску? Черт возьми, моя красавица! В мире есть только одна женщина, и это — ты!

— Вы лжете, месье, — ответила женщина.

— Нет, нет! Клянусь тебе!

— Чем?

— Честью благородного человека.

Из уст ее вырвался мрачноватый смех, от которого король вздрогнул.

— Вас никак не назовешь благородным человеком, — сказала женщина.

Король было нахмурился, но потом подумал: «Да пусть уж лучше верит тому, что сказала».

Вслух же он спросил:

— Не хочешь ли ты сказать, что твой обет прошел этой ночью?

— Да, мой милый сеньор… Я дала обет не снимать маски до того самого дня, пока не найду мужчину, способного заставить меня забыть… другого.

— Ты восхитительна! Но скажи: того, другого, ты очень любила?

— Я его ненавидела, да и сейчас ненавижу… О! Смертельной ненавистью, хотя в этот момент моя ненависть удовлетворена…

— Это правда… Ты же сказала, что убила его!

— Да, я его отравила.

Франциск скорчил гримасу.

— Я бы предпочел удар кинжалом, — сказал он.

— Я тоже прибегла бы к такому средству, если бы мой возлюбленный заслуживал лучшей участи, чем яд… Если бы он был благородным человеком. Но он оказался подлецом, и я выбрала оружие, которое применяют против подлецов.

— Расскажи мне об этом.

— О! Теперь вы захотели узнать мою историю?

— Ну да, моя красотка! Меня интересует всё, что касается тебя.

— Хорошо. Узнайте же, кто я такая. Несколько лет назад я была бедной девушкой; всё, чем я владела, так это своей красотой… Моя мать только что умерла почти в полной нищете… Она умирала на моих глазах в полном отчаянии от того, что оставляет меня совершенно одну в этом мире без денег, без друзей, без родных… Бедная мама! Я должна была умереть вместе с нею!

— Очень печальная история. Боже мой! Я предпочел бы говорить о любви…

— Подождите, мой милый сеньор, вы сейчас узнаете куда более печальную историю… Я была гордой и не желала слушать предложений, какие мне делали… Что вы хотите, месье? Гордость — богатство бедных… Надо вам сказать, что многие сеньоры и буржуа предлагали озолотить меня, лишь бы я согласилась принадлежать им. Но ни один из них не готов был взять меня в жены. Правда, один буржуа всё-таки согласился принести эту жертву. Он был богатым, рассудительным, уважаемым человеком. Он мог бы стать городским советником или членом городской управы, если бы только захотел. Но этот человек презирал кучу вещей, которые так любят другие люди. Он пришел ко мне и сказал: «Хотите быть моей женой? Я очень богат; я обогащу вас и защищу от оскорблений, а взамен не попрошу ничего… Вы будете моей женой чисто формально. Но если когда-нибудь, через год или через пять лет, в вашем сердце забьется чувство ко мне, вы мне только скажите — и я буду в полной мере удовлетворен…»

Продажная женщина остановилась, сильные чувства мешали ей говорить.

— Черт побери! — изумился король. — Этот буржуа вел себя, как дворянин…

— Вы его оскорбляете, месье! — строго сказала распутница.

И прежде чем Франциск успел переварить ее горькие слова, она продолжала:

— Я приняла предложения этого честного и непревзойденного по доброте человека. Он был уже немолод, к тому же некрасив, но я поклялась, что заставлю себя любить его или, по крайней мере, если такое не удастся, дать ему благую иллюзию любви. Мы поженились. В течение двух месяцев я притворялась, что размышляю о своем положении, спорила сама с собой, должна ли я стать его женой. Он между тем старался устроить мне приятную жизнь. Я искренне пыталась любить его. И, может быть, мне бы удалось это сделать. А в ожидании этого я решилась дать ему высшую компенсацию, которой он у меня вовсе не просил. Я отдалась ему если и не с любовью, то, по меньшей мере, с настоящей радостью. Увы! Я не была ему верна!

Падшая женщина опять остановилась, ей помешал неведомо откуда появившийся хрип.

— Ох! — развеселился Франциск. — Разве это грех!

— Вы находите, милый дворянчик?

— Когда такая божественно сложенная женщина, как ты, совершает подобный грех, это просто ее долг — обманывать своего мужа!

— Так и произошло, месье! — резко парировала распутница. — Однажды один благородный мужчина с наружностью принца, личность весьма высокопоставленная, оказался на моем пути. Я сразу же в него влюбилась, даже не зная, кто он…

— А! Так это и был знаменитый Франсуа?

— Точно! Мужчина, которого звали, как и вас…

— И как короля Франции! — закончил Франциск и рассмеялся.

— Да, как самого короля!

— И ты говоришь, что это был принц?

— По крайней мере, он мне так сказал. И я долго ему верила, пока не убедилась, что принц этот — мужлан с душонкой лакея.

— Ты слишком строга к этому бедняге… Разве сказанного тобой достаточно, чтобы убить человека?

— Меня увлекла ярость… вы правы… Я говорю так, словно он присутствует здесь, передо мной, сидит на краешке моей постели, точно на вашем месте… И тогда я представила себе, что он меня слышит… У меня появилось желание крикнуть ему о своем презрении, которое сильнее ненависти, и сказать ему: «Франсуа, ты на самом деле взял костюм и титул принца. Знай же, что я догадалась: ты грубее последнего деревенского мужлана, а душонка твоя — лакейская!»

— Бог ты мой, красотка! На твоих прекрасных пальчиках — когти тигрицы!

И в самом деле, рассказывая, как бы она поступила, распутная женщина вдруг поднялась, она сидела на коленях, гибкая, вся сжавшаяся, действительно похожая на красивую тигрицу; она схватила руку Франциска I, и ее острые ногти впились в его кожу.

— О, простите, — сказала она, приходя в себя. — У меня бывают приступы бешенства…

— Быть поцарапанным тобой — это еще одно удовольствие! — развеселился король. — Продолжай…

— Где я остановилась? Ах, да! Я встретила того господина… и полюбила его, потому что верила: его взгляды выражают искреннюю любовь. Я полюбила его, потому что его слова мне показались искренними, и это обольстило меня. Но он был замечательным комедиантом… Не титул меня соблазнил. Я предпочла бы видеть его бедным, воспитанником скромных родителей. Я любила его всей душой, всем пылом моего девственного сердца…

Через несколько мгновений распутница спрыгнула с кровати и начала одеваться.

Франциск I заметил, что она одевается в костюм для верховой езды. Он с интересом следил за деталями этой операции, не проявляя признаков удивления. Между тем женщина продолжала:

— Я нарушила клятву, данную несчастному, вручившему мне свою жизнь, сделавшему мое существование комфортным и элегантным, когда все мои прихоти удовлетворялись даже прежде, чем я успевала сказать о них… Угрызений совести у меня не было, а если они и зарождались, их быстро убивала любовь.

— И он тебя оставил, не так ли?

— Да… Вам смешно?

— Признаюсь, плакать ему было не о чем…

— Просто удивительно! Вы говорите точно, как он.

На этот раз голос распутницы звучал так странно, что Франциск вздрогнул; беспокойство постепенно просачивалось в его мысли.

А женщина продолжала:

— Да если бы он и не покинул меня, это ничего не меняло бы… Я умерла бы от тоски… Вот и всё.

— Ну и что же ты тогда сделала? — спросил посерьезневший и ставший внимательным король.

— В один далеко не прекрасный день я надоела своему любовнику… Наши встречи проходили в маленьком уединенном доме… Вместо того чтобы покинуть меня, как вы выразились, вместо того чтобы достойно расстаться со мной или хотя бы поступить просто как насытившийся самец…

— Ну, ладно!.. Заканчивай!

— Ладно!.. Он нашел моего мужа…

Сидевший на краешке кровати Франциск I вскочил и двинулся к женщине, прилаживавшей черную бархатную шапочку.

— Что ты сказала? — закричал он.

— Ах-ах-ах! Теперь мой рассказ стал интересовать вас, не так ли? Но это еще не всё. Подождите… Принц с лакейской душонкой, знаете ли вы, что он сделал? Он вручил моему мужу ключ от маленького домика для свиданий! Он сообщил ему час нашей встречи!

Мертвенно-бледный, словно прикованный к полу, Франциск I был не в силах сдвинуться с места. Он только тихо проговорил:

— Мадлен Феррон…

Женщина словно и не услышала его.

— Этот подлец пришел на свидание, потом, насытившись моими ласками, удалился, но перед тем как окончательно уйти, убедился, что мой муж зашел в дом… Да, этот несчастный был здесь, он хотел наброситься на меня… Я звала своего любовника на помощь… но слышала, как он хохочет в ответ на мои крики… Подождите! Подождите! Это еще не всё… Мой муж привел с собой еще одного мужчину. И этот незнакомец оказался палачом! Слышите вы? Палачом! Меня увезли в Монфокон… И повесили!

— Повесили? — растерянно пробормотал король.

— Да, повесили! Подождите, и это еще не всё. Я вернулась в маленький домик для свиданий…

— Вернулась! — король похолодел от ужаса.

Распутница провидчески умолчала об эпизоде с вмешательством Манфреда и не объяснила, каким образом повешенная смогла вернуться в усадьбу Тюильри.

— Я вернулась в домик любви, — продолжала женщина, стараясь изменить голос. — Там я нашла мужа и вынуждена была убить его… И тогда я, лишенная всяких надежд, униженная, поклялась отомстить подлецу… И месть моя будет ужасной… Я вызову его на свидание, разбужу его чувства… Он поцелует меня в губы… Да, а знаете ли вы, что я сделала?… Я отравила себя! Мои губы источают яд, который никого не прощает. Каждый, кто коснется моих губ, осуждает себя на смерть!

Распаленная, страшная, она приблизилась к оцепеневшему королю, которому казалось, что он видит какой-то кошмарный сон. Сладчайшим голосом женщина спросила:

— Ну, теперь, мой нежный любовник, теперь, Франсуа, король Франции, ты все ещё хочешь снять мою маску? Давай… снимай ее!

Она наклонила голову. Король отскочил и громко закричал. Он закрыл ладонями лицо. Он услышал адский хохот, потом шорох шагов… Он отдернул руки от лица и огляделся. Мадлен Феррон исчезла.

Содрогаясь от ужаса, покачиваясь, словно пьяный, Франциск I бросился к двери, распахнул ее и увидел Ла Шатеньере и д’Эссе, поспешивших к своему сюзерену.

L. На сцену выходит Трико

Мы присутствовали при разговоре, состоявшемся между Кокардэром, Фанфаром и Трико. Читатель вспоминает, как Кокардэр просил совета у аргосского короля, а тот, не дав точного ответа, вышел из кабачка.

Продвигаясь в направлении Зловонной Норы, Трико размышлял: «Если бы господин Лойола только знал, что выведали эти два болвана, он бы принял меры. Кроме того, надо сообщить ему о том, что Кокардэр предупредил Лантене. Но где сейчас находится досточтимый отец?»

Трико знал, что в том месте, где тупик отделялся от улицы Юшет, два негодяя подслушивали монахов. Но это было всё, что он знал.

Лойола использовал Трико при аресте Доле.

Трико, ненавидевший Лантене, не мог терпеть равным образом всех, кто любил молодого человека.

Итак, он служил Лойоле с рвением, за которое месье де Монклар очень хвалил его. Но монах не доверил аргосскому королю тайну своего уединения.

Дойдя до Зловонной Норы, Трико растерялся.

В какой из этих домов надо войти? А если уж войти, то в какую дверь стучаться?

Внезапно он повернулся и быстро пошел в направлении Бастилии.

Не находя подходящего выхода, Трико решился пойти и рассказать всё главному прево. Он подошел к особняку месье де Монклара в половине одиннадцатого вечера. В особняке в это время все уже спали, все окна были темными.

Но Трико знал тайные проходы в дом главы королевской полиции. Возведенный в ранг почетного секретного агента и шпиона, он имел влияние на всех слуг и лакеев, которые его очень боялись.

Трико особым образом ударил молоточком по маленькой дверце, находившейся левее кучерской двери.

Через несколько минут тихо скользнул дверной глазок и грубый голос спросил:

— Кто вы? Что вам надо в подобный час?

— Я Трико, с вашего позволения, достойный привратник, — ответил аргосский король с усмешкой в голосе, — я желаю говорить с монсеньером главным прево по неотложному делу.

Дверь незамедлительно открылась. Трико подождал минут десять, после чего за ним пришел слуга.

Еще через несколько мгновений бандита ввели в кабинет главного прево. Месье де Монклар сидел у огня и, видимо, размышлял. Когда вошел Трико, Монклар поднял голову и сделал бандиту знак приблизиться.

— Говорите, Трико. В чем дело?

— Монсеньер, два негодяя со Двора чудес наткнулись на скрещении тупика Зловонной Норы и улицы Юшет на господина Лойолу и братьев Тибо и Любена. Они подслушали часть их беседы. Монахи сказали, что книги, найденные у Этьена Доле, они подложили по приказанию месье Лойолы. Кроме того, монсеньор, эти негодяи спрашивали у меня, не надо ли сообщить об этом Лантене.

Было заметно, что в разговоре с главным прево Трико использовал немногословный стиль официальных рапортов.

— Надо помешать им в этом, — живо откликнулся главный прево.

— Монсеньер, мне будет трудно это сделать, потому что есть опасность раскрыть себя. К тому же это надо сделать немедленно.

— Хорошо, Трико. Вы верный слуга. Можете отдыхать. Завтра я использую ваше ценное сообщение.

— Монсеньер позволит мне дать ему совет?

Главный прево нахмурился:

— Говорите!

— Хорошо, монсеньер. Я давно знаю Лантене, — в словах Трико явно слышалась ненависть. — Он не будет ждать до завтра. — Я не знаю, где живет месье Лойола, но Лантене, вполне возможно, это знает!.. И как только эти двое мошенников ему всё расскажут, он схватит свою рапиру или шпагу и помчит к месье Лойоле. А если монсеньер придет завтра, то, возможно, будет уже поздно…

Главный прево поднялся и сказал:

— Оказывается, вы очень ценный человек, Тибо.

— Монсеньер помнит, что он мне обещал? — сказал Тибо, поклонившись главному прево.

— Да-да, успокойся… Я ничего не забываю!

И Монклар, подав аргосскому королю знак следовать за собой, спустился на двор. В глубине дворцового двора, правее малюсенького строения, в котором обитал привратник, находилась кордегардия. Там, в постоянной готовности, ожидали приказа дюжина гвардейцев, вооруженных аркебузами.

Месье де Монклар взял с собой четырех из этих стражников, распорядился дать лошадь Трико и сам забрался в седло. Маленький отряд с несшим факел лакеем во главе покинул двор и сразу же направился к Зловонной Норе.

Трико не исключал возможности быть узнанным одним из ночных грабителей, которые немало удивились бы, увидел его в такой компании, и сразу сообщили бы об этом во Двор чудес. Если бы такое случилось, Трико знал, что его ожидает.

Отряд быстро достиг улицы Юшет.

В нескольких шагах от Зловонной Норы Монклар остановил отряд, спешился, приказал погасить факел и пошел в глубь тупика. Он жестом подозвал Трико, и тот последовал за главным прево.

Месье де Лойола никогда не говорил полицейскому начальнику, в каком доме он поселился. В качестве своего официального местопребывания на все время, проведенное им в Париже, он указал бенедиктинский монастырь. Но месье де Монклар был человеком предусмотрительным; он предположил, что, возможно, придется арестовать испанского монаха, к которому король большой симпатии не питал, но очень его боялся. Главный прево приставил к Лойоле шпика и очень скоро узнал, куда надо ударить в случае надобности.

Поэтому месье де Монклар без колебаний вошел в дом, куда недавно Лантене входил вслед за Лойолой. Монклар, всё еще в сопровождении Трико, поднялся по лестнице.

Наверху он увидел полуоткрытую дверь, где горел тусклый свет. Монклар осторожно распахнул дверь и сделал несколько шагов по комнате. Он сразу же увидел лежащего на полу Лойолу, бледного, похожего на мертвеца.

— Что я вам говорил, монсеньер? — вполголоса произнес Трико.

— И ты веришь, что Лантене нанес этот удар? — спросил Монклар и наклонился, чтобы рассмотреть рану.

— Точно так же уверен, монсеньер, как и в том, что этот человек убьет меня, если узнает, что я привел вас сюда… Впрочем, за отсутствием других доказательств самым убедительным я считаю характер раны. Он давно мне известен…

— Он, кажется, еще не совсем мертв, — проговорил Монклар.

Выпрямившись, он огляделся и заметил на столе письменный прибор. Монклар написал несколько слов на листке бумаги и протянул послание Трико.

— Передай это одному из всадников эскорта. Пусть он немедленно отправляется в Лувр, разбудит королевского врача и приведет его сюда.

Трико исчез. Монклар уселся в кресло.

Прошел час. Главный прево не двигался и смотрел на Лойолу.

Наконец послышались шаги человека, поднимавшегося по лестнице. Вошел толстый человек, задыхавшийся от немилосердной гонки. Это был хирург Франциска I.

— Черт побери, господин граф, — сказал он, — не хватало еще ваших приказов…

— Государственная необходимость! — сухо прервал его Монклар.

— Что случилось?

— Смотрите…

Монклар пальцем показал на испанского монаха.

— Кто этот человек? — спросил хирург.

— Разве вы его не знаете? Ну, тем лучше! Удовлетворитесь тем, что этот человек получил хороший укол шпаги.

Хирург больше не слушал. Он опустился на колени возле Лойолы и осмотрел рану, нанесенную Лантене. Прошло десять долгих минут… Монклар опять сел в кресло, тогда как Трико взял в руки лампу и посветил хирургу.

— Кто бы он ни был, — сказал наконец хирург, — душа его крепко сидит в теле… Ему, впрочем, безумно повезло… Подойдите ближе, господин граф.

Монклар приблизился и наклонился.

— Глядите, — продолжал хирург. — Видите этот сгусток крови, свернувшейся по краям раны? Этот сгусток спас раненому жизнь. Если бы сгустка не образовалось, в теле не осталось бы ни капли крови… Раз уж он избежал смерти, то теперь скоро поправится…

— Избежал?.. Вы считаете, что он будет жить?

— Я еще ничего не знаю… Помогите мне перенести его… Есть в этой конуре хоть какая-то кровать?

Монклар толкнул наудачу одну из дверей.

— Есть! Вон она…

В той комнате Лойола устроил спальню.

Хирург взял раненого за плечи. Трико ухватился за ноги. Они положили Лойолу, всё еще не пришедшего в сознание, на кровать.

— Я перевяжу его, — сказал врач и начал промывать рану.

Возможно, свежая вода оживила Лойолу. Он открыл глаза, вздохнул, но почти сразу же опять потерял сознание. Через три часа хирург удалился, сказав на прощание, что большего он пока сделать не сможет и вернется утром.

— Но кто же его будет охранять до утра? — поинтересовался он.

— Я, — ответил Монклар.

Хирург, удивившись, ушел, тогда как Монклар опять устроился в кресле.

На рассвете раненый тихо застонал.

Главный прево быстро приблизился к кровати в надежде, что Лойола скажет хоть несколько слов. Но монах не открывал глаз и только слабо стонал. Так продолжалось до того самого момента, когда вернулся хирург и принялся перевязывать монаха, предварительно чем-то напоив его.

Сразу же после новой операции раненый открыл глаза, и на этот раз взгляд его был вполне разумен. Лойола глядел на главного прево.

В этом взгляде перемешались радость и ужас.

— Вы рады видеть меня? — спросил Монклар.

Раненый кивнул головой, давая понять, что и в самом деле рад предстать перед главным прево.

— Как вы себя чувствуете?

— Сильным, — ответил Лойола.

Этот странный ответ он произнес слабым голосом, почти выдохнул, но в этом слове чувствовалась неодолимая убежденность и чудовищная воля.

— Вы можете говорить? — с готовностью спросил Монклар. — Отвечайте на каждый вопрос только одним словом. Кто вас ранил? Бандит по имени Лантене?

— Да! — удивленно ответил Лойола.

— Почему он хотел вас убить?

— Доле!

Это слово объясняло всё. Главный прево это понял.

Но Лойола опять уставился на Монклара в ожидании. Он отчаянно попытался заговорить.

— Не беспокойтесь, — сказал Монклар. — Я понял… Этот Лантене связан с печатником. Он предположил, впрочем, совершенно без оснований, что вы были причиной ареста Доле… Он мстил… Но это еще не всё, не так ли? Вы еще что-то хотите сказать?

— Да.

— Может быть, он что-то сказал вам и вы хотели бы передать мне эти слова?..

— Пропуск! — с усилием выдавил из себя Лойола.

— Пропуск?! — удивился Монклар.

Лойола взглядом указал на свою грудь.

— В вашем камзоле был пропуск?

Лойола закрыл глаза в знак согласия. Хирург деликатно обыскал камзол.

— Там нет никакой бумаги! — сказал он.

Бешенством сверкнули глаза Лойолы.

— Кто подписал этот пропуск?

— Король!

— Пропуск для прохода куда?

— В Консьержери!

— Ага! У вас был пропуск, чтобы иметь возможность в любое время посещать Этьена Доле?

— Да!

— Я всё понял! — вскричал Монклар. — Лантене узнал, что у вас есть пропуск. Он пришел убить вас, чтобы завладеть пропуском. И теперь пропуск у него! Он, несомненно, уже им воспользовался…

— Скорей! — приказал монах, собрав последние силы.

После чего Лойола снова потерял сознание. Монклар бросился к выходу. Полчаса спустя он во главе сильного военного отряда мчался в направлении Консьержери.

LI. Сражение

Попытка спасения Этьена Доле относилась к тем действиям, на которые может подтолкнуть одна безнадежность. Мы видели, что беглецам удалось добраться до вестибюля, в глубине которого открывалась большая входная дверь. Итак, еще несколько шагов, — и они будут на свободе!

И как раз в этот момент стражники их кордегардии преградили им путь, тотчас появился и Жиль Ле Маю, вопрошая, что произошло. Именно тогда Лантене крикнул:

— Ко мне, Манфред!

Манфред находился на улице с двумя десятками отчаянных сорвиголов.

Услышав призыв Лантене, он, в свою очередь, крикнул:

— Ко мне, арго!

И он бросился со шпагой в руке к дверям тюрьмы. Бандиты последовали за ним.

Лантене и Доле кинулись на живой барьер алебардщиков, и в вестибюле началась жестокая схватка. Бандиты бросались в сражение, как демоны, и всякий раз, когда один из них поднимал и опускал руку, один из стражников падал замертво на каменные плиты… Там уже можно было насчитать пять-шесть окровавленных трупов и столько же раненых. Барьер алебардщиков разорвался. Лантене и Доле пригнулись, чтобы сделать попытку прорваться.

— Вперед! — кричал Манфред, нанося удар сержанту стражников.

Лантене стремительно рванулся вперед, и в этот момент улица ожила. Послышался короткий приказ главного прево; откуда-то появились конные аркебузиры, они выстроились шеренгой перед входом в тюрьму и приготовили свое оружие к бою.

Лантене, увлекая за собой Доле, бросился в проход, образовавшийся в цепочке стражников.

— Спасены! — прохрипел он.

Но в то же самое мгновение его настиг сильный удар, сразу же за тем — другой. Лантене находился уже за шеренгой стражников, среди людей Манфреда, тогда как Доле, которого успел схватить Жиль Ле Маю, оставался внутри тюрьмы. Пять-шесть стражей тут же окружили печатника, остальные же развернулись для отражения бандитской атаки.

— Горе! Горе нам! — прохрипел Лантене.

Он хотел броситься назад, на алебардщиков.

Манфред обхватил его руками.

— Если останемся свободными, мы сможем больше сделать для спасения Доле, — быстро сказал он и сейчас же крикнул: — Отступать!

Как бы в ответ на его слова, прогремел залп. Это выстрелили аркебузиры.

Послышался голос Монклара, отдававшего приказ уничтожить аркебузы.

— Вперед! — опять закричал Манфред, поворачиваясь лицом к улице.

Он посмотрел вокруг себя: в живых оставалось не более дюжины бандитов. Лантене словно пребывал во сне. Мгновение спустя он оказался на улице.

— Целься! — скомандовал Монклар.

Положение бандитов стало безнадежным.

Сбившись в плотную группу, аркебузиры держали на мушке маленькую кучку пытавшихся прорваться через дверь.

В этот момент, продолжавшийся всего несколько секунд, Манфред видел, как все они вот-вот погибнут… Он бросил вокруг себя бешеный взгляд загнанного вепря и заметил Монклара, уже поднимавшего руку, чтобы подать команду открыть огонь. Одним прыжком он бросился на главного прево. Бандиты, алебардщики, стражники прилипшие к окнам горожане увидели великолепное зрелище. Манфред запрыгнул на круп лошади Монклара и приставил кинжал к горлу полицейского.

— Если хоть кто-то выстрелит, — прогремел голос Манфреда, — я прирежу главного прево, как собаку!

— Огонь! — скомандовал невозмутимо Монклар.

— Бросьте оружие! — повторил Манфред, приставляя кончик кинжала к горлу изумленного Монклара.

Аркебузиры отставили свои ружья.

Бандиты, увлекая с собой против его воли Лантене, бросились сломя голову к Сене. Тогда Манфред спрыгнул с лошади и в свою очередь пустился бежать.

— Стреляйте! Стреляйте же! — неистовствовал Монклар.

На этот раз аркебузиры выстрелили. Манфред услышал, как пули свистели вокруг него, ударялись о каменные стены домов и сплющивались. Секундой позже он повернул за угол дома и исчез в извилистой улочке. Монклар в течение всей этой передряги даже не вздрогнул.

Жиль Ле Маю устремился к нему.

— Ах, монсеньер, какое происшествие!

— Где узник? — спросил Монклар.

— В камере! — торжествующим голосом ответил Ле Маю. — Я подоспел вовремя и, рискуя собственной жизнью, успел схватить его.

— Это хорошо!.. Надо заковать его в кандалы…

После чего главный прево обратился к аркебузирам.

— Месье, — сказал он офицеру, командовавшему аркебузирами, — почему вы не открыли огонь?

— Я спасал вашу жизнь, монсеньер, — ответил офицер.

— Вы сунули нос не в свое дело. Отдайте вашу шпагу вашему лейтенанту.

Офицер отстегнул шпагу и передал ее своему подчиненному. По знаку главного прево четыре аркебузира окружили офицера.

— Уведите бунтовщика! — холодно приказал Монклар.

— Куда, монсеньер? — спросил лейтенант?

— В Бастилию!

— Спасибо, монсеньер! — крикнул офицер. — Я получил хороший урок и в следующий раз позволю вас убить.

Монклар не удостоил арестованного ответом, спешился и вошел в Консьержери.

— Как это случилось? — спросил он у Ле Маю. — Только коротко!

Начальник тюрьмы рассказал, как накануне вечером к нему приходил преподобный отец Лойола и показал пропуск, подписанный собственноручно королем. Господин Лойола вернулся и приказал отвести его в камеру Доле. Правоверный тюремщик еще не понимал, что под капуцинской сутаной скрывается вовсе не монах, а совсем другая личность.

Монклар пожал плечами.

— Отведите меня к узнику, — наконец сказал он.

Доле снова затолкнули в каменный мешок, где он уже был. Во всяком случае, эта камера находилась на первом этаже и была сухой. Здесь узнику причиняли страдания только кандалы, сжимавшие его запястья и лодыжки. Это все-таки было некоторым облегчением, чем он был обязан смятению месье Ле Маю, который в первый момент ни о чем другом не мечтал, кроме как о том, чтобы замкнуть узника в ближайшей камере.

— Вы хотели спастись? — спросил заключенного главный прево, войдя в камеру. — Это означает, что вы чувствуете себя виновным?

Все полицейские начальники, судьи, следователи во все времена отличались основательной логикой. Не давая Доле времени ответить, Монклар продолжал:

— Во всяком случае, у вас есть оправдание. Вас увел за собой этот человек…

— Ошибаетесь: это я его увел, — сказал Доле. — Он пришел лишь для того, чтобы отдать дружеский долг.

— Это не делает его менее виновным. Он заслуживает петли.

Этьен Доле посмотрел на главного прево, задавая себе немой вопрос: «Какова цель этого разговора?»

— Вы можете, — продолжал Монклар, — смягчить свою судьбу и избежать сурового наказания.

Доле, все так же молча, поглядел на главного прево.

— Могу сказать вам, каким образом, — продолжал Монклар. — Но прежде узнайте, что вас наверняка приговорят к смерти… Единственное, что мне пока неизвестно, так это просто повесят вас или же сожгут на костре.

Доле вздрогнул.

— Но вы могли бы жить, — быстро проговорил Монклар, — и даже получить свободу, если сделаете то, что я скажу…

— Говорите, месье.

— Ну вот… Человек, приходивший к вам, должен был свято верить в вас, не так ли? Заманите его снова средствами, которые я вам укажу, — и вы спасете свою жизнь ценой жизни Лантене…

Доле поднял взгляд на Монклара, спокойно и серьезно посмотрел на него и безо всякой злобы тихо сказал:

— Вы вызываете во мне жалость…

— Не принимаете?.. Хорошо. Хорошо… Придет час, когда вы пожалеете об этой минуте.

Главный прево в последний раз посмотрел на Этьена Доле. И в этом взгляде, вероятно, можно было уловить восхищение узником. Затем он с ледяной вежливостью откланялся.

LII. Яд

На следующее утро после той ночи, когда произошла ужасная сцена между Франциском I и Мадлен Феррон, которую мы попытались описать, мэтр Рабле размышлял в своей столовой у пылающего очага.

«Несчастный Доле погиб. Скоро придет и моя очередь. Может быть, пришло время уехать из этой прекрасной страны Франции…»

Он поднялся и подошел к полуоткрытому окну.

— Хорошая страна, ей-богу! — с иронией в голосе заметил он. — Туманы, оголенные деревья, ветви которых трясутся и стучат под ветром. Уверен, что итальянское солнце не будет способствовать хроническому ревматизму… А то я так от него страдаю… Да и дышится здесь скверно…

Он закрыл окно и опять уселся у огня, подтащив к себе маленький столик, заваленный книгами.

— Бедный Доле! — прошептал он. — Решено!.. Еду!.. Когда? Э, черт возьми! Да как можно раньше… Хоть завтра!

В этот момент шум подъезжающей кареты заставил его вздрогнуть.

— Черт побери! — в сердцах выпалил он, откладывая гусиное перо, которое только что взял. — Неужели эта карета едет сюда?

Карета остановилась возле калитки… Рабле побледнел.

«Вот и всё! — подумал он. — Я слишком долго ждал… как Доле!»

В дверь постучали.

— Откройте, — сказал Рабле служанке безразличным голосом. — Откройте, моя милая, потому что то стучат от имени короля.

Служанка открыла дверь. В комнату вошел офицер.

— Мэтр Рабле, — сказал он, снимая шляпу, — я прибыл от имени его величества.

— Боже правый! — воскликнула служанка. — Да наш хозяин, оказывается, колдун! А я не хотела ему верить…

— Замолчи и убирайся к чертовой матери! — сказал Рабле. — Ты доведешь меня до виселицы, болтунья, со своими историями о колдовстве!.. Месье, я готов следовать за вами.

— Его величество будет доволен вашим согласием.

— Иду за вами.

Рабле накинул плащ и занял место в карете. Офицер поднялся за ним. Лошади рванули с места в галоп.

«Хорошенькое дельце! — подумал Рабле. — Меня арестовали… Выходит, я погиб».

Он забился в угол кареты и закрыл глаза, предаваясь отнюдь не утешительным размышлениям. Скучавший офицер напрасно пытался завязать разговор. Рабле отвечал раздраженным бурчанием. Наконец карета остановилась.

— Вот мы и в Лувре, — сказал офицер. — Проснитесь, мэтр.

— В Лувре! — вскрикнул ученый. — Вы уверены, что не в Бастилии или Консьержери? Или в Гран-Шатле?.. Да, ей-богу, это именно Лувр.

Но Рабле сразу же припомнил, что и в Лувре есть тюремные помещения. В эти каменные мешки сажают политических узников.

— О! — пробормотал он. — Значит, мой случай сложнее дела Доле!

Рабле провели по лестнице, по нескольким коридорам, и наконец, он остановился в приемной, заполненной придворными и гвардейцами. Все почтительно расступились, освобождая мэтру проход. Басиньяк, камердинер короля, заметил Рабле и поспешил навстречу.

— Идите, мэтр, идите скорее!

— Э! Что там еще случилось… черт побери!

Басиньяк не ответил и подтолкнул Рабле к кабинету короля. Он оказался перед Франциском I.

Прошлой ночью король вернулся в Лувр. Покинув Маладру, он вернулся в родную пристань никем не замеченный. Привыкший к подобным ночным экспедициям, король устраивал их так, чтобы никто не мог его увидеть: не потому что хотел спасти королевское достоинство… (он считал себя выше такого), а потому что пытался избежать вопросов герцогини д’Этамп, весьма ревнивой и подозрительной.

Итак, кроме интимных конфидентов короля, никто не знал секрета его амурных похождений. Вернувшись, Франциск посмотрел в зеркало и нашел себя очень бледным.

Постепенно он освобождался от суеверного страха…

«Нет, нет! — убеждал он себя. — Я имел дело не с призраком! Она была как никогда живой! А между тем, — содрогнулся король, — она несла в себе смерть!.. Как! Я отравлен! Значит, мой организм уже начал разрушаться, когда она произнесла свою чудовищную угрозу!..»

В Лувре находилось много врачей.

Но Франциск I не доверял ни одному из них.

Какое-то время он возбужденно ходил по кабинету, но в конце концов лег спать и забылся лихорадочным сном.

На рассвете он уже был на ногах и приказал срочно доставить во дворец мэтра Рабле.

«Если кто-то и может меня спасти, — подумал он, — то только он»[41].

— Сир! — объявился Рабле. — Вот я и прибыл по приказу Вашего Величества, хотя и удивлен честью, какую вы мне оказали, тем более что я вовсе не надеялся оказаться здесь…

— А чего же вы ожидали, мэтр?

— Я подумывал, что меня хотят присоединить к Этьену Доле, сир… Я вызываю такую же ненависть, как и мой несчастный друг, сир. Не удивительно, что я поверил: меня ждет такая же участь.

— О какой же это ненависти вы вздумали говорить?

— О ненависти иностранца, раздувающего среди нас ветер смерти. Месье де Лойола, без сомнения, человек почтенный, но чрезмерное усердие заносит его слишком далеко… Сир, не гневайтесь и позвольте мне говорить, потому что вы оказали мне честь, призвав меня… Честь, какой я давно не знавал.

Король почувствовал укор в его словах.

— Говорите, мой славный Рабле, — произнес он с той ласковостью в голосе, какая появлялась у него, когда собеседник был нужен ему, — говорите, не стесняйтесь.

— Сир! — воскликнул Рабле, и в глазах его засветилась радость. — Если Ваше Величество говорит мне это от всего сердца, думаю, что мой бедный друг спасен…

— Значит, Доле ваш друг?

— Да, сир, — ответил философ с удивительной решительностью, — и я польщен этой дружбой почти так же, как королевским расположением…

— Мне кажется, мэтр, вы преувеличиваете!

— Нет, сир, потому что Ваше Величество разрешил мне говорить открыто. Итак, я сказал, что месье Лойола питает чрезвычайную ненависть к Этьену Доле. Чем вызвана эта ненависть? Тем, что Доле — ученый. Но, сир, справедливо ли наказывать человека только за то, что он слишком умен? В таком случае вашему величеству следовало бы опасаться!

Король улыбнулся комплименту, особенно ценному, потому что исходил он из уст Рабле.

— Нет никаких других претензий к Доле, — продолжал Рабле. — Что он сделал? У него нашли запрещенные книги? Библию, переведенную на французский язык? Но, сир, клянусь, что Доле не печатал этих книг, их ему тайно подложили из злобы и ненависти! Ах, сир! — продолжал Рабле, ободренный видимым расположением короля. — Ваше Величество слишком великодушен, чтобы позволить совершиться такому преступлению. Пусть месье Лойола отправляется к себе на родину. Испания — страна мрачных философов и жестокой религии. Тогда как наша страна для нас — отчизна ясности, света. Мы не любим таких сложных и столь многозначных рассуждений. Никто во Франции не поймет, почему такая страшная беда обрушилась на Этьена Доле. Без него, сир, ваше правление потускнеет.

Рабле в эти минуты был прекрасен. Он отбросил маску язвительного веселья, столь привычную для него. Он знал, чем рискует, говоря с королем так открыто и смело, но глубокое дружеское чувство в Доле увлекало его.

— Успокойтесь, мэтр. Мы подумаем о сказанном вами…

— Сир, я вижу, что Ваше Величество взволнован. Догадываюсь, что он вынужден наказать Доле против своей воли и что испанский монах не внушает ему особой симпатии.

— А ведь это правда, черт побери!.. Эх, если бы он прибыл не по повелению римского папы…

— Сир! Спасите Доле!

— Ладно… там увидим.

— Сир, прошу вас, вспомните про помилование… Проявление милосердия — спонтанное движение сердца… Завтра, может быть, вы забудете о несчастном, изнывающем в глубоком каменном мешке только за то, что он не понравился посланцу иностранного суверена…

Рабле был необходим Франциску I.

Кроме того, мы должны сказать правду: король вовсе не питал ненависти к Доле и, наконец, он готов был при случае показать, что умеет вырваться из-под унизительной опеки Церкви.

Суммировав все эти обстоятельства, король слушал Рабле более чем благожелательно, чего не сделал бы в другое время.

— Посмотрим, мэтр, — сказал он. — Вы, выходцы из церковного сословия, знающие вероучение и упражняющиеся в изучении догм, вы должны лучше понимать этого человека… Что вы на это ответите?

— Клянусь своей головой, Доле — честная душа; у него гордый ум. Это один из людей, достойно оценивающих правление Вашего Величества.

— Хорошо! Да будет он свободным!

— Этот поступок, сир, останется в истории. Обещаю вам!

— Сегодня же я отдам приказ об освобождении Доле. В сущности, эта история с книгами очень темна… Не будем больше о ней говорить. Я дал вам слово, мэтр… А как залог моего обещания возьмите это…

И Франциск I на глазах изумленного Рабле снял с шеи золотую цепь. Король протянул ее ученому доктору. Тот низко поклонился, принимая королевский подарок, и сразу же надел на себя цепь. Эта цепь была очень ценным украшением. Она состояла из четырех звеньев, каждое из которых было образовано четырьмя маленькими золотыми колечками[42]. То есть четыре цепи складывались в одну, большую.

Рабле поблагодарил короля и уже готовился проститься с ним, когда Франциск заговорил:

— А теперь, когда мы урегулировали дела Доле, не захотите ли вы, мэтр, заняться моими проблемами?

— Сир, я в вашем полном распоряжении. Если вы только что говорили о моем бедном друге, то это потому, что меня взволновали боль и возмущение… Простите меня, ваше величество.

— Надо быть добрым к вашим друзьям, — благодушно бросил король. — Могу я хоть ненадолго стать вашим другом?

— О, сир! Вы и представить себе не можете, как я всегда был предан вам.

— А настолько ли велика ваша преданность, чтобы она побудила вас остаться здесь?.. Мэтр Рабле, вам надо поселиться в Лувре… на некоторое время. Когда я поеду в Фонтенбло, вы последуете за мной. С вам будут обходиться по заслугам, мэтр, то есть как с принцем крови. Вам привезут ваши книги и бумаги. Вам значительно лучше будет работать именно здесь… Ну? Принимаете мое предложение?

— Всем пожертвую ради служения королю, — ответил Рабле.

А про себя он подумал: «Я угадал. Меня арестовали, хотя и помещают в золотую клетку, но от этого клетка не престает быть тюрьмой…»

А король продолжал:

— Дорогой Рабле, я болен.

— Больны, сир?! Ваше Величество изволит шутить!

— Нет! Клянусь Святой Девой! И никогда еще я не был так близок к смерти… ужасной смерти! Ах, мэтр, вы не можете понять, насколько угнетает это ужасное ощущение, что ты носишь в себе смерть! Смотришься в зеркало и видишь в нем со всеми ужасающими подробностями свою наиздоровейшую персону. Тогда говоришь себе: «Невозможно, чтобы это тело, полное соков и сил, скрывало разрушающие семена…» И в то же время знаешь, что ты осужден. Через месяц, через три или через несколько дней ужасная болезнь совершит свое черное дело. Внешность обманчива, она спадет как карнавальная маска, появятся язвы… и медленно, понемногу, минута за минутой, становится видно, как распространяется ужасная проказа, чувствуешь, как она всё больше и больше отвоевывает себе место, вплоть до того момента, когда умираешь проклятым, извиваясь в конвульсиях.

— Яд! — вскрикнул Рабле, с удивлением разглядывая короля, побледневшего, со вспотевшим лицом, дрожащего от ужаса перед той картиной, которую он только что обрисовал с таким поразительным красноречием.

— Да, мэтр, яд! Самый гнусный из ядов, потому что он не прощает зараженного и не убивает сразу, превращая убийство в чудовищную агонию. Этот яд делает губы ярко-красными… Этот яд бесчеловечная Венера посылает в смертельном поцелуе.

— Черт возьми, сир! Вот метафора, за которую мой друг Клеман Маро заплатил бы по экю за букву! — не удержался от громкой оценки Рабле.

Король, который, как известно, претендовал на литературный талант, улыбнулся, сколь бы ни велика была его печаль.

— Но, — продолжал Рабле, — ваше величество уверен в том, в чем он только что признался?.. Я не вижу никаких симптомов, никаких признаков, которые позволили бы предположить наличие болезни…

— Вот это-то и есть самое ужасное, мой мэтр! Никто в мире в данный момент, кроме самого человека, не предполагает, что я поражен этой заразой… И тем не менее я об этом знаю!

— Давно вы заразились, сир?

— Да прошлой ночью.

— Невозможно! Вы можете успокоиться. Болезнь, о которой Ваше Величество говорил, может проявиться через относительно продолжительный промежуток времени, который необходим, чтобы незаметная работа яда стала непобедимой… Сир, продолжая блистательную метафору, какую вы употребили[43], скажу вам, что надо не менее двенадцати дней, чтобы почувствовать первую горечь поцелуя подлой Венеры…

Король печально тряхнул головой. Он некоторое время молча шагал по своему кабинету, потом обернулся к Рабле:

— Мэтр, я открою вам важную тайну.

— Сир, — сказал Рабле, — я скорее целитель, чем исповедник, вы же это знаете, между тем в данных обстоятельствах я не забуду, что стану и тем, и другим.

— Это мне нравится, потому что получится, что я обращаюсь сразу к обоим… Однако, мэтр, предположите, что у одной молодой красивой женщины есть очень веский повод ненавидеть меня… Эта женщина устроила так, что я встретился с ней; она злоупотребила моим восхищением ею. Она в течение трех дней отталкивала меня, а потом отдалась… Вы следите за моим рассказом?

— Очень внимательно слушаю, сир, и верю, что понимаю суть дела. Эта женщина в момент вашего торжества призналась вам, что носит в себе семя смертельного яда. Не так ли, сир?

— Почти так… Кроме одной подробности… Эта женщина не призналась, а торжествующе объявила! Она сказала мне, что нарочно заразилась, чтобы впоследствии заразить меня!

— Это ужасно, сир!

— И тем не менее это — истинная правда. Она не лгала… Я почувствовал, я понял, что ее ненависть пересилила любовь к жизни и уважение к своей красоте. Она умирает… но при этом увлечет в могилу и меня!

— Какая жестокость, — проговорил потрясенный философ.

— Так вот, мэтр, я спрашиваю вас: при современном состоянии науки возможно ли спасение?.. Спасите меня, Рабле! Мне еще так много надо сделать!.. Умереть!.. Умереть, не взяв реванша у императора Карла!.. Умереть, когда моя голова полна планами, когда я еще смогу удивить мир!.. Спасите меня, Рабле. Дайте мне жизнь, и моя королевская признательность затмит величину умышленного злодеяния этой женщины, затмит всё, что самые могущественные монархи когда-либо могли себе вообразить… Можешь ли ты спасти меня?

— Сир, — уверенно сказал Рабле, — ответить на этот вопрос в данный момент невозможно, но я попытаюсь сделать все, что в силах нашей науки. Признаюсь, что у меня был момент плохого настроения, когда Ваше Величество попросил меня остаться при нем. Теперь, если он мне не даст приказ, я сам попрошу его об этом. Я не покину вас, сир. Мы вдвоем посмотрим смерти в глаза и вместе одержим над нею победу.

У короля в глазах появились веселые искорки, и он тихо промолвил:

— Я спасен!

LIII. Усадьба Тюильри

Франциск I открыл дверь своей комнаты, впустил придворных, пожелавших присутствовать на церемонии утреннего одевания. Это означало, что они были приглашены наблюдать за действиями камердинеров, обхаживавших королевскую персону под руководством Басиньяка. Король в это утро был чудесно настроен, хотя не раз приступы беспокойства, видимо, тревожили его. Во время церемонии обсуждали масштабы экспедиции против бандитов, бродяг и нищих, в которой все придворные сеньоры должны были обязательно участвовать.

— Черт возьми, господа! Я тоже хочу принять в ней участие… Но тише! Не желаю, чтобы об этом стало известно. Когда король забавляется, никто, кроме самых доверенных лиц, не должен знать об этом.

Каждый задумался над словами короля полагавшего, что экспедиция будет легкой прогулкой, в которой благородным господам и напрягаться-то не очень придется, чтобы проткнуть шкуры этих жалких бандитов. Монтгомери, капитан луврской стражи, заявил, что надо зажечь большой костер в самой середине Двора чудес и смотреть на лица мошенников, когда они увидят, как поджариваются на этом огне их любимые.

— Это будет великолепное зрелище, — прокомментировал граф де Жарнак. — Жаль, на празднике не будет Трибуле.

— А что случилось с шутом? — спросил один их придворных.

Монтгомери побледнел.

— Господа, — пояснил король. — Трибуле отправился в путешествие. Вы скоро его увидите.

Потом король назначил на пять часов вечера свидание Ла Шатеньере и д’Эссе. Король поинтересовался, нет ли во дворце главного прево.

Но месье де Монклар, вопреки своему обыкновению, еще не пришел в Лувр. День прошел без приключений.

Рабле отвели очень хорошие комнаты, выделили ему двоих слуг, а также курьера, в чью задачу входила доставка всего необходимого мэтру.

К четырем часам королю объявили о прибытии главного прево. Франциск приказал немедленно ввести его.

— Я жду вас, Монклар, — добродушно сказал король.

— Дела Вашего Величества задержали, — ответил главный прево.

— Вы всегда оправдаетесь… А скажите мне, Монклар, вы уверены, что этот Доле такой страшный преступник, как об этом говорит преподобный Лойола?

— Не очень понял ваш вопрос, сир.

— Я хочу понять… Я желаю, чтобы мэтр Этьен Доле был немедленно освобожден.

— Это невозможно, сир! — сказал главный прево.

— О! О! Месье… надо ли говорить не «я желаю», а «я требую»?

— В таком случае, сир, я должен выпустить на свободу человека, который сегодня пытался бежать и при этом убил дюжину тюремщиков, который пытался убить преподобного отца Игнасио Лойолу, который наконец снюхался с главарем бандитов со Двора чудес, чтобы поднять мятеж против королевской власти… Я пошел выполнять ваше желание, сир!

И Монклар сделал шаг назад.

— Черта с два! — воскликнул король. — Что это еще за история! Скажите-ка мне, месье!

— А это означает буквально вот что. Я только что имел честь доложить Вашему Величеству, что узник Доле пытался бежать из Консьержери благодаря содействию одного из тех бандитов, которые в свое время вторглись в Лувр.

— Расскажите мне об этом, Монклар…

— Именно это я и хотел сделать, когда ваше величество приказал мне освободить Этьена Доле. Я прибыл в Консьержери; там было целое побоище, убийства, мятеж.

Король, весь бледный, знаком приказал Монклару дать объяснение.

— Сир, — сказал главный прево, — начну с самого ужасного инцидента в этом дерзком предприятии. В этот час находится при смерти преподобный отец Лойола.

— Убит! — тихо проговорил король, уже подумавший о последствиях, которые повлечет за собой это событие…

— Убит главарем бандитов Лантене, имевший наглость проникнуть с оружием во дворец, чтобы вырвать из наших рук того, кто пришел сюда с оскорблениями на языке.

— Надо, чтобы наказание было страшным, Монклар. В сущности, я простил бы ему отчаянный шаг, потому что люблю поединки на шпагах и отважных людей… Но если подняли руку на святого человека, присланного нам Святым Престолом… Да, наказание, повторяю, должно быть примерным!

— Итак, вернемся к началу. Пожелает ли ваше величество освободить человека, который хотел вырвать узника у королевского правосудия?

Король задумался, вспомнив об обещании, данном Рабле.

Но ярость взяла верх над расчетливостью.

— Я обещал помиловать Доле, — сказал он, — но рука, протянувшаяся к узнику, чтобы вытащить его из каменного мешка, может его там и удержать. Этого человека будет судить церковный суд!

— Сир, позвольте сказать вам, что великодушие — сомнительное средство сохранения королевского авторитета. Необходимо, чтобы королевское величие являлось народу в блеске молний.

— Да, да… Знаю, что вы — угрюмый законник, Монклар… Но продолжайте.

— Итак, сир, вы дали преподобному Лойоле пропуск на свободный проход в Консьержери… Вне всякого сомнения, бандит знал, что преподобный Лойола получил такой документ. Он забрался к святому отцу этой ночью и предательски сразил его клинком, чтобы похитить бумагу. Захватив ценный документ, негодяй в монашеской одежде проник в Консьержери…

— Надо быть очень отважным человеком, чтобы совершить такое! — вскрикнул король с некоторым восхищением.

— Он способен на всё, сир, только не на добрые дела… Войдя в Консьержери и проникнув в камеру Доле, Лантене мог осмелиться на всё… С кинжалом и шпагой в руках эти двое бросились по тюремным коридорам к выходу. Они чуть было не выбрались на улицу, но я подоспел вовремя…

— Это прекрасно, Монклар. Я знаю, что всегда могу рассчитывать на вашу бдительность.

— Итак, Ваше Величество отменяет только что данный приказ?

— Да, граф.

— А что касается Лантене…

— Вы еще не схватили его?

— Он выскользнул из моих рук благодаря вмешательству своего сообщника Манфреда.

— Крепкие ребята! — задумчиво произнес король.

— Большие негодяи, сир!

— Не хотите ли вы провести операцию, чтобы поймать их?

— Хотя, сир, и к такой операции всё готово.

— Когда она начнется?

— Сегодня вечером… Точнее — в полночь, сир.

— Отлично… Полночь — именно то время, какое мне нравится. Идите, Монклар, и не забудьте сообщать мне новости о здоровье преподобного отца Лойолы дважды в день.

— Я передам ваши добрые слова его преподобию, сир. Убежден, что благие пожелания короля в немалой степени поспособствуют излечению святого человека, если, конечно, Божье милосердие позволит ему пребывать на нашей грешной земле. Где он совершил столько богоугодных деяний.

Монклар вышел, дружеским жестом поприветствовав короля.

«Мне кажется, — подумал монарх, — что мой главный прево питает повышенный интерес к Лойоле, даже больше, чем к Богоматери… И неужели этот чудовищный бандит не мог нанести свой укол чуточку точнее?.. Надо бы разобраться в этой странной дружбе монаха с Монкларом…»

К шести вечера, как и приказал король, Ла Шатеньере и д’Эссе явились в Лувр и сообщили о своем прибытии королю.

На этот раз вместе с ними пришел и Сансак. Король по-дружески обнял его.

— Что же они с вами сделали, бедный мой Сансак! — промолвил он, внимательно посмотрев на придворного, только что снявшего шелковую маску, прикрывавшую его лицо.

Оно выглядело ужасно. Широкий шрам тянулся от лба к подбородку.

— Да, — с горечью отозвался Сансак, — я навсегда обезображен и вынужден теперь носить маску, чтобы не пугать женщин.

— Искренне сочувствую тебе, — сказал король. — Ты так гордился своей красотой, которую можно было сравнить с ликом Аполлона!

— Я отомщу, сир, — ответил Сансак. — Желание мести выгнало меня их моей норы, где я все еще прячусь и откуда выхожу только по ночам, словно какой-нибудь филин… Слышал, что сегодня вечером предполагается уничтожить бандитов. Я хочу участвовать в этой резне, черт меня побери! И горе этому Манфреду, если только он попадется мне под руку, на что я очень надеюсь!

— Мы все там будем, — сказал король. — Черт возьми! Я хочу помочь тебе, Сансак! Но признаюсь, что там будет знатная рубка…

— О, сир! Я слишком хорошо это знаю.

— Значит, в бой! Наши шпаги что-то подзаржавели. Надо, чтобы враг был недостоин наших ударов, во всяком случае. Это будет ночь развлечений для нас…

— Сир! — вступил в разговор Ла Шатеньере. — Я счастлив видеть, что у Вашего Величества не осталось беспокойства, овладевшего им минувшей ночью…

Король внезапно помрачнел. Он пытался забыть давящий ужас, какой он обрисовал Рабле. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы оставаться внешне спокойным.

— Да, всё прошло, — заметил он. — Но ваш вопрос заставил меня вспомнить об объекте нашего рандеву. Следуйте за мной, господа…

Король поспешно накинул плащ, и они вчетвером покинули Лувр. Оказавшись на улице, король возглавил шествие; трое его спутников следовали в некотором отдалении.

— Куда он, черт побери, ведет нас? — тихо спросил Ла Шатеньере.

— Мне кажется, — ответил Эссе, — мы идем к усадьбе Тюильри.

— Отлично! Видимо, он хочет помириться с Прекрасной Фероньеркой?

— Вряд ли она его простит.

— Да нет! Она будет просто счастлива! — возразил Ла Шатеньере.

Сансак ничего не сказал; он размышлял о мести, и королевские амуры оставляли его совершенно равнодушным.

Да, король направился именно в Тюильри. Он так же, как и Сансак, хранил молчание и предавался грезам об отмщении, которое он намерен был совершить собственноручно.

Он предполагал, что Мадлен Феррон может вернуться в дом давних встреч.

В глубине души он надеялся, что Мадлен солгала, что она только представлялась, будто больна ужасным недугом. Он допросит ее. Силой или убеждением он вырвет признание. И если окажется, что он действительно заражен неизлечимой болезнью, то он схватит ее и отдаст на растерзание главному прево, он выдумывал для брошенной любовницы утонченные муки…

Через какие-то четверть часа король остановился.

Они находились прямо перед домом Мадлен Феррон.

Справа виднелись темные очертания строений черепичной фабрики, слева находились пустынные поля.

Трое дворян остановились на некотором расстоянии, но король дал им знак приблизиться.

Дом встретил их темным фасадом.

— Мы войдем туда, — сказал король.

— Все вместе? — удивился Ла Шатеньере.

— Да… Если я верно понял характер некой персоны, которую здесь разыскиваю, то четверых мужчин хватит, чтобы справиться с ней.

Король произнес эти слова таким тоном, что спутники его вздрогнули.

— Что же это за персона, сир?

— Увидите.

— Будем стучаться? — спросил д’Эссе.

— Ни в коем случае!.. Попытаемся войти бесшумно…

Франциск I пошел в обход дома и скоро добрался до маленькой садовой калитки, которую однажды вечером Мадлен открыла Манфреду.

— Узнаешь эту дверь? — спросил д’Эссе у Ла Шатеньере.

— Черт возьми! Нас здесь четверо, познакомившихся с этим проходом, хотя и в различных обстоятельствах.

— О чем вы? — спросил король.

— Говорим о том, что где-то поблизости Сансак пропустил удар, изуродовавший его лицо.

Тем временем король вынул из камзола маленький ключ и попытался открыть дверь.

— Должно быть, сменили замок, — признался он после нескольких тщетных попыток.

— Стена не очень высокая, сир, — заметил Сансак.

— Способ довольно примитивный, ей-богу, но за отсутствием лестницы…

— Ваше Величество намерен рискнуть?

— Да… Сделайте мне ступеньку и ждите здесь.

— А если вдруг непредвиденная опасность?

— Тогда я позову вас.

Ла Шатеньере и д’Эссе сплели кисти рук, король поставил на эту опору ногу и легко запрыгнул на верхушку стены.

В эту минуту Франциск I забыл все свои горести и страхи перед болезнью, которая, как он думал, настигла его, забыл и про бандитов, и Монклара, и Доле, и Лойолу. Он даже почти забыл о цели своего визита в таинственный дом… Король был в своей стихии, жажда приключений овладела им — та страсть, которая заставляла его проникать ночью в чужой дом, словно грабителя. И это чувство доставляло ему особое удовольствие.

Его компаньоны, давно освоившиеся с королевскими привычками, не выразили никакого удивления, лицезрея, как король выполняет юношеские маневры. Франциск уселся на гребень стены и уже собирался спрыгнуть в сад. Но в то же мгновение он застыл на месте.

Внимание его привлекло освещенное окно.

Оно находилось в первом этаже здания, стекла были не такими толстыми, и это позволяло различать всё, что происходило в комнате. Франциск с любопытством поглядел в окно и увидел нечто, удивившее его так, что он едва удержался от крика.

Он вгляделся повнимательней, словно сомневался в первом впечатлении, будто хотел убедиться в реальности увиденного.

Потом он спрыгнул на землю, но не в сад, а на внешнюю сторону ограды. Король казался сильно взволнованным и схватил за руку Ла Шатеньере.

— Она! — выдавил он из себя. — Она здесь!

— Но разве это не та женщина, которую ваше величество хотел увидеть?

— Да, не та! Я увидел другую!

И не обращая внимания на удивление придворного, вызванное этими странными словами, король быстро вернулся к парадной двери и забарабанил в нее.

— Что надо? — раздался из-за двери грубый голос.

— Видеть хозяина этого прелестного домика, — ответил король.

— Приходите утром.

— Но я хочу его видеть сейчас.

В то же время он поднялся на несколько ступенек, ведших к двери. И тут же трое придворных приблизились, чтобы поддержать короля.

— Эй! — загудел мужчина с большими усами. — Если вы честные люди, убирайтесь немедленно. Если же вы пришли с дурными намерениями, это обойдется вам дорого! — И мужчина выхватил длинный кинжал, заняв защитную позицию.

— Повремени, Спадакаппа, — раздался звонкий голос. — Что вам угодно, господа?

Перед королем возник еще один мужчина.

— Э, черт возьми!.. Простите, месье шевалье де Рагастен… поздравляю вас с отличной охраной!

— Король! — пробормотал шевалье де Рагастен. — Назад, Спадакаппа… Но кто мог предугадать ту безмерную честь, которую вы оказали этому скромному жилищу…

Рагастен открыл дверь.

— Спасибо, шевалье, — сказал король. — Но мне кажется, что я слышал разговор, когда открылась дверь… Не позволите ли вы, чтобы я на некоторое время стал частью вашего общества?

— Сир, — удивленно сказал Рагастен. Здесь нет другого общества, кроме госпожи принцессы Рагастен-Альмы и еще одной бедной девушки.

— Посчитал бы за честь быть представленным этим дамам, — улыбнулся король.

Средства избежать подобной чести не было. И Рагастен торопливо направился к двери комнаты, на которую король, со всей высоты своего величия, обратил свой пристальный взгляд.

Открывая дверь, Рагастен повернулся к королю.

— Может быть, Ваше Величество не желает быть узнанным? Как мне в таком случае назвать ваше имя?

— Объявите короля Франции, — просто сказал Франциск I.

Но шевалье не было нужды повиноваться столь странному предложению. Едва он открыл дверь, едва Франциск вошел в комнату, как юная девушка, находившаяся рядом с принцессой Беатриче, закричала:

— Король! Король!

Жилет произнесла эти слова голосом, полным ужаса, растерянно уставившись на Франциска I.

Король приветствовал обеих дам с той непринужденностью, какую умел обратить в дерзость или благосклонность в зависимости от своего желания. Беатриче поднялась и строго посмотрела на короля.

— Мадам, — сказал тот, не выдавая голосом реальное и глубокое чувство, которое он испытывал, — может ли извинить первого кавалера Франции за минутное нарушение спокойного отдыха, в коем вы пребывали. Я прогуливался с этими господами перед вашим домом и вдруг вспомнил, что здесь живет месье Рагастен. Я не мог не постучаться в дверь, чтобы сказать ему еще раз, как я его уважаю. Теперь я хочу добавить, что завидую его счастью связать свою судьбу со столь величественной и красивой дамой.

— Сир, — ответила Беатриче с достоинством, вызвавшим румянец на щеках короля, не так уж часто красневшего, — сир, это скорее чистая случайность, чем какая-то чрезвычайная необходимость, что король Франции прогуливался возле уединенного домика простого горожанина и вдруг узнал, что здесь остановился шевалье де Рагастен. Но каковы бы ни были истинные намерения Его Величества, мы приветствуем короля в этом жилище. Жилет, помоги мне предложить Его Величеству освежающий напиток, самый лучший, какой только можно…

Говоря это, Беатриче быстро схватила Жилет за руку и попыталась увлечь ее за собой. Но Франциск I уже поклонился девушке и сказал:

— Примите тысячу благодарностей, принцесса, за ваш вежливый прием. Прошу вас остаться. Мне надо сказать вам кое-что… не терпящее промедления.

Он повернулся к своим спутникам, остановившимся у дверей:

— Господа, извольте подождать меня.

— Спадакаппа, — обратился к своему слуге Рагастен, — займитесь нашими знатными гостями.

Шевалье подал знак, Спадакаппа в ответ понимающе моргнул: ему стало ясно, что за придворными надо наблюдать.

Королевские спутники проследовали за интендантом Рагастена в соседнюю комнату.

Тогда король повернулся к Беатриче и Рагастену.

— Садитесь, — сказал он. — Я ваш гость, и правилами этикета можно пренебречь.

— Сир! — поклонился Рагастен. — Ваше Величество затрудняет…

— Нет, нет… Просто хочу, чтобы каждый занял свое место. А поскольку госпожа принцесса, — добавил он со странной улыбкой, — хотела знать, что я искал в этом скромном жилище простого горожанина, я буду вести себя как буржуа.

Беатриче повиновалась королевскому желанию. Что же касается Жилет, то она скорее упала, чем села в кресло.

Один Рагастен остался стоять и отказался последовать лестному приглашению короля; тем самым он только свидетельствовал свое почтение, но еще и оставался более свободным в движениях при возможной необходимости быстрого вмешательства.

— Шевалье, — сказал король, — мы не забыли, что вы прибыли в Париж, чтобы отыскать здесь своего сына. И нам очень интересно узнать, насколько продвинулись ваши поиски. Успешны ли они?

— Увы! Нет, сир… Я не нашел никакого следа.

— А ведь главный прево должен был помогать вам.

— Граф де Монклар cделал всё, что от него зависело, сир, и я хочу отдать должное его доброй воле.

— А разве вы не сказали, что хотели бы проникнуть во Двор чудес?

— Вот в этом направлении он и дал мне надежду на кое-какие результаты.

— Хочу предложить вам собственное средство.

Жилет заметила, что Франциск I притворяется, что не узнал ее; мало-помалу она стала успокаиваться.

— Этой ночью, — продолжал король, — главный прево попытается отправиться в поход против негодяев из Двора чудес. Этими людьми руководят закоренелые бандиты, которых зовут Лантене и Манфред.

Беатриче пришлось привлечь на помощь всё свое самообладание, чтобы не вскрикнуть. Однако она побледнела. Но король не заметил этой бледности, потому что два этих имени он произнес только для того, чтобы поглядеть, какое воздействие его слова произведут на Жилет. Девушка задрожала и, если бы она не перехватила обнадеживающего взгляда Рагастена, то бросилась бы с мольбой к ногам короля.

— Эти два злодея, — продолжал король со злобной усмешкой, — будут повешены завтра утром без какого-либо суда. Приглашаю вас на этот спектакль, мадам, и вас также, прелестная девушка. Это очень любопытное зрелище…

— Сир! — поспешно вмешался Рагастен. — В том состоянии душ, в котором мы находимся, нас не интересуют самые захватывающие зрелища. Пусть уж ваше величество простит нас, если мы не примем его любезного приглашения…

— Понимаю… Но если вы все-таки передумаете, могу уточнить, что бандит Лантене будет повещен на Гревской площади. Что же до Манфреда, то мы выбрали для него другое место, которое наверняка навеет ему приятные воспоминания. Он будет повешен возле Круа-дю-Трагуар.

Жилет смертельно побледнела.

— Но сир, — попытался пошутить Рагастен, — мне кажется, что Ваше Величество поторопился с приглашением. Кто утверждает, что эти двое… честное слово, забыл их имена… кто говорит, что их поймали?

Жилет поняла его слова и наградила шевалье полным признательности взглядом.

— Охота началась, — возразил король, все так же торжествующе и злобно усмехаясь, — загонщики пошли по следу зверя. Двор чудес окружен плотной цепью; главный прево тщательно расставлял ее в течение десяти дней. Кроме того, у нас есть там свои разведчики. Как бы там ни было, шевалье, экспедиция обещает стать весьма занимательной. Весь мой двор примет в ней участие. Я сам, черт возьми, примкну к ней. Идемте с нами, шевалье, и вы получите великолепную возможность попасть во Двор чудес…

— С признательностью приму ваше предложение, сир.

— Принимаете? — удивился король.

— Без колебаний, сир… Обнажим наши шпаги против этих страшных врагов. После Мариньяно победа над злодеями Двора чудес украсит правление Вашего Величества.

В этот момент послышался стук молотка во входную дверь. Прошло несколько секунд. Потом дверь в комнату открылась. На пороге появился мужчина со смуглым лицом и длинными седеющими усами.

Король прикусил губу.

— Месье шевалье, — сказал он, — вы очень остроумны. Итак, решено: вы с нами?

— Сир! Я не премину прийти на праздник.

— Хорошо… Встречаемся в Лувре в одиннадцать часов. Атака начнется в полночь.

— Сир, в одиннадцать часов я буду в Лувре.

— Будет лучше, шевалье, если вы сразу пойдете с нами.

— Простите, Ваше Величество! Но перед тем как явиться в Лувр, мне надо в десять часов уладить одно неотложное дело.

— Неужели нельзя отложить его на более поздний срок?

— Невозможно, сир.

Король огляделся. Если бы его спутники были рядом, он, без сомнения, приказал бы арестовать Рагастена. Но король сейчас же подумал, что сил у него маловато, а в доме могли скрываться еще бог знает какие люди, которые заставят отступить троих его компаньонов, да, пожалуй, и его самого…

Он по-приятельски улыбнулся и продолжил:

— У каждого есть дела. Мне достаточно вашего обещания быть одновременно с нами во Дворе чудес.

— Сир, клянусь вам.

— Понимаю подобную смелость, — произнес все более и более удивляющийся король. — Ясно, что вы не упустите подобного случая… Не знаю ничего больнее положения отца и матери, которые пытаются отыскать своего пропавшего сына. Мадам, вы, как мне кажется, видите, что я готов во всем помогать вам…

Король произнес эту фразу весьма серьезным тоном.

— Впрочем, — тут же промолвил он, — признаюсь, есть немного эгоизма в том, что я сказал. Если бы я мог услужить вам…

— Никогда в жизни я не забыла бы вашей милости, сир! — взволнованно отозвалась Беатриче.

— Если я так подробно интересуюсь вашим поисками, то это только потому, что понимаю тоску, сжигающую вашу душу.

— Вы, сир?

— Я, мадам… Хоть я и король, но от этого не перестал быть мужчиной, не так ли? А кто вам сказал, что у меня нет похищенного много лет назад ребенка? Кто вам сказал, что я в течение долгих лет не вел такие же поиски, какие ведете вы?

— Сир, — вступил в разговор Рагастен, — мы удивлены.

— Да, знаю… Вы уверили себя, что король защищен от бед, поражающих других людей. Увы, это не так! Я страдаю точно так же, как и вы… Да что я говорю? Я страдаю больше, чем вы, потому что после долгих поисков я наконец-то нашел своего ребенка, но — к еще более ужасной беде, какую вы только можете вообразить — мой ребенок отрекся от меня, не захотел признать своим отцом. Мое дитя убежало из Лувра, куда его по моему приказу привезли… Выслушайте меня до конца… Обещаю вам свою помощь в поисках вашего сына, но и вы помогите мне вернуть мою дочку в Лувр… Вы это сможете сделать, потому что мое дитя… моя дочь, она перед вами… Вот она!

При этих словах король указал на Жилет. Девушка издала слабый стон и закрыла лицо руками. Беатриче в спонтанном порыве подбежала к девушке, словно пытаясь защитить ее, и прошептала ей на ухо:

— Ничего не бойтесь, дитя мое…

— Вы не ответили, шевалье, — сдерживая гнев, произнес король.

— Сир! — сказал Рагастен. — Мой ответ чрезвычайно прост. Я был бы плохим отцом, если бы попытался хоть на мгновение задержать эту юную девушку… ваша очередь говорить, Жилет. Ответьте, хотите ли вы последовать за его величеством?

— А если, как это вошло у нее в привычку и как можно предполагать, она откажется пойти со мной? — выкрикнул Франциск. — Шевалье, взвешиваете свои слова и дела!

— О, сир! Я заранее уверен в одобрении со стороны короля, которого в мире называют королем-рыцарем. Если эта юная девушка откажется уходить отсюда, я сделаю то, что сказал бы и сделало бы его величество. Я скажу: «Дитя мое, оказанное вам гостеприимство трижды священно, и я не нарушу законов гостеприимства».

— Берегитесь, месье! Если я поступлю против желаний девушки, это будет мое законное право отца и короля!

— Тогда, сир, я просил бы Ваше Величество позволить мне подумать до завтра.

— Сансак! — позвал король.

В соседней комнате зашевелились. Через несколько секунд явились трое придворных.

— Пусть один из вас летит в Лувр, — приказал взбешенный король. — И пусть вернется с ротой дворцовой стражи, если на то пошло!

— Спадакаппа, — строгим голосом распорядился Рагастен, — никто не должен выйти из дома без моего приказа…

— Черт возьми, месье! Да вы мятежник… Ла Шатеньере, арестуйте этого господина!

— Сир! — выкрикнул Рагастен. — Одно слово, перед тем как совершится необратимое. Умоляю Ваше Величество подумать над этим. Если я того пожелаю, трое ваших благородных спутников по одному моему знаку будут мгновенно обезоружены. И у короля останется только бесполезный гнев, сопровождающий неисполнение его приказов, а у меня — боль от столь малой пользы, которую принесло мне высочайшее благорасположение, только что вами засвидетельствованное.

Король было рванулся в бешенстве и тревожно огляделся вокруг, ожидая, видимо, увидеть дюжину головорезов, выскочивших из укрытия и обступивших его.

— Хорошо, я не буду никого принуждать…

По его знаку трое спутников вложили шпаги в ножны и удалились в вестибюль, находившийся перед комнатой, в которой разыгрывалась эта сцена. Но дверь они оставили открытой.

— Шевалье, — сказал тогда Франциск I, — я не только прощаю вашу щепетильность, я с нею согласен… Я не требую от этого ребенка следовать за мною в Лувр. Я слишком хорошо знаю, каков будет ее ответ, хотя это ее решение будет глубоко несправедливым. Надеюсь, что время внушит моей дочери более естественное чувство. Я ухожу и в этот вечер буду вспоминать только ваше высокомерие, шевалье, и вашу обходительность, мадам… Прощайте!.. Счастлив, что могу рассчитывать на таких друзей, как вы!..

Простившись с хозяевами, король вышел из комнаты. Рагастен шел перед ним и нес в руках свечу, освещая дорогу. Покидая дом, король обернулся к шевалье.

— Итак, — улыбнулся он, — вы в этот вечер будете среди наших? Вы поклялись, как я помню…

— Я снова говорю Вашему Величеству, что этой ночью буду во Дворе чудес.

Король удалился в сопровождении своих спутников, тогда как Рагастен вернулся в дом. Но не сделав и двадцати шагов, король остановился:

— Ла Шатеньере и вы, д’Эссе, останетесь здесь наблюдать. Если кто-нибудь попытается выйти из дома, убивайте! Через полчаса я вернусь. Идем, Сансак.

И Франциск I удалился в направлении Лувра.

Ла Шатеньере устроился перед входной дверью. Д’Эссе отправился к садовой калитке.

Прошло менее получаса, и король, как и обещал, вернулся. Его сопровождал главный прево. За ними следовали с полсотни швейцарцев.

Прибывшие, соблюдая полнейшую тишину, окружили дом. После чего Монклар приблизился к двери, постучал и крикнул:

— Именем короля!

Ответом было гробовое молчание. Монклар опять постучал. В ответ — то же молчание.

— Ломайте дверь! — приказал король.

Солдаты прибыли с рычагами, которые приказал прихватить Монклар, — человек он был не только осторожный, но и предусмотрительный.

Спустя несколько минут дверь была сорвана с петель.

Солдаты обыскали все сверху донизу, не пропуская ни одного угла, ни одной самой маленькой норы.

Дом оказался пустым.

— Монклар, — сказал король спокойно, но с той легкой дрожью в голосе, которая была признаком крайней степени гнева. — Монклар, мне нужен этот Рагастен.

— Вы его получите, сир. Но пока что у вашего величества есть средство наказать этого дерзкого дворянчика, поразив его в самое сердце.

— Говорите! — поспешно потребовал король.

— Манфред, сир, которого мы схватим и повесим.

— Ну и что?

— А вот что! Он — сын шевалье де Рагастена!

Король не мог сдержаться от дикого восторженного крика. Он дал сигнал к отходу и поспешил в Лувр.

— Всё готово? — спросил он главного прево.

— Не беспокойтесь, сир!

— Тогда перейдем в атаку?

— До полуночи невозможно, сир…

— Почему?

— Потому что сигнал будет подан с территории Двора чудес… Три выстрела из аркебузы предупредят нас, что можно атаковать.

— Кто будет стрелять?

— Аргосский король! — сказал не без некоторой гордости Монклар.

— А вы все-таки отличный начальник полиции, граф! — вынужден был признать король.

Довольный Монклар поклонился.

Он не любил дилетантства и занятий ради развлечения. От королевской похвалы он испытал такую же быстро преходящую радость, какой наполняется художник, когда видит, что его работой восхитился знаток.

Вернувшись в свои покои, король обнаружил там ждавшего его мэтра Рабле. Лицо ученого доктора было крайне серьезным, что обеспокоило Франциска I.

— Мэтр, — сказал он, — мы поговорим завтра. Сегодняшним вечером мы будем заняты важными неотложными делами. На них сосредоточено все наше внимание.

— О, сир! Какое же дело важнее здоровья… жизни!

— Стало быть, речь идет о болезни, о которой вы мне рассказывали?.. Идемте.

И король увлек Рабле в своей кабинет.

— Говорите, мой добрый Рабле, — обратился король к доктору, когда они остались одни.

— Сир, мне кажется, я нашел средство предупредить болезнь. Этот яд опасен тем, что на его начальное действие не обращают внимания. Яд, поразивший человеческий организм, проникает в жизненно важные органы. Его воздействие затянуто во времени. А когда из недр организма он выходит на поверхность и тем самым обнаруживает свое присутствие, тогда уже бывает слишком поздно! Тогда смерть становится неизбежной, и эта смерть в самом деле ужасна.

Короля снова охватил ужас, от которого он некоторое время назад избавился, и он не удержал нервной дрожи.

— Тогда будет слишком поздно, — вымолвил он, — но если знать… до того как болезнь проявится, если ученый поборется с одиозным врагом до того, как он сумеет укорениться?

— Вот об этом я и хотел вам сказать. Это средство атакует болезнь еще в зародыше, когда она не способна сопротивляться. Оно найдено мною. Я проведу целую ночь над составлением лекарства. Завтра утром Ваше Величество выпьет его.

— Ты спасаешь меня, Рабле! — вскрикнул король, выплескивая наружу свою радость. — Ты возвращаешь меня к жизни… Проси чего хочешь…

— Сир! Вы заплатили мне авансом, согласившись освободить Доле. Ваше Величество сделал для меня бесконечно больше, чем я сделал для него… Дорогой Доле! Дорогой друг! Если бы вы только знали, какое у него благородное сердце! Если бы вы знали, в какой безнадежности пребывают его жена и дочь… Как они будут счастливы теперь, когда Доле свободен! Ведь вы освободили его, не так ли, сир? Разве ваше королевское слово не сильнее наветов злых людей? Ведь играл же с моей доверчивостью этот ужасный Монклар, сообщив мне только что, что Доле всё еще в тюрьме и что его будет судить церковный суд?

Король нахмурился, помрачнел; он слушал Рабле, не говоря ни слова, не шевелясь.

— Сир, — продолжал Рабле после некоторого молчания, — я жду, чтобы Ваше Величество успокоил меня.

— Послушайте, мэтр, — вдруг резко сказал Франциск I. — Я давал вам слово. Это правда…

— Но Ваше Величество взял свое обещание назад! — догадался Рабле. — О чем идет речь? О жизни человека! О безнадежности всей семьи… Ведь всё это мелочи!..

— Черт побери! Да почему ваш Доле не вел себя осторожнее? В то самое время, когда я обещал вам выпустить его на свободу, мне еще был неизвестен его поступок… В то самое время, когда вы заступались за него!

— Я знаю, сир! Знаю всё! Доле пытался бежать. Вот каково его страшное злодеяние! Когда Ваше Величество был в заключении в Мадриде, разве не искал он случая прорваться хоть сквозь целую армию, если это будет нужно! Как, сир! Хватают невиновного, чтобы его погубить, запускают целую машину заговора! Это должно было бы привести заговорщиков на Монфокон, если бы благотворные лучи королевской юстиции не затмила ненависть извращенцев! Итак, хватают этого человека и бросают в каменный мешок! Мало того, его заковывают в кандалы! Он сильно потрясен, он влачит жалкое существование в глубине этой ужасной клетки, где вода доходит до лодыжек, его терзают голод и жажда, он лишен всяких надежд! И когда этому несчастному предлагают средство избавиться от этих жестоких мучений, можно ли ожидать, что он откажется?! Называют преступлением то, что он захотел выйти из этого адского застенка!

— Его попытка не потянула бы на процесс, — живо возразил король, надеясь успокоить Рабле. — Но остается обвинение в ереси. Я дам приказ. Вы согласны, дорогой мэтр? Клянусь вам.

— Ваше Величество на самом деле великодушен, — продолжал ученый, все еще охваченный возмущением. — Остается только одно обвинение, но оно может отправить Доле на костер! Эх, сир, сир! Вы хотите, чтобы когда-нибудь история рассказала, как победитель при Мариньяно был побежден каким-то Лойолой!.. Потому что не мы платим за слова, сир! Это Лойола заставил вас принести в жертву Доле! Вы боитесь, что жалкий монах поссорит вас со Святейшим престолом. Сир, разве вы хотели бы, чтобы о вас говорили как о трусе?

Король сжал кулаки, удерживаясь от вспышки гнева.

Но он одумался, вспомнив, что Рабле держит в своих руках его жизнь. И потом, король, возмутившийся обвинением в трусости, которое запросто бросил ему в лицо красноречивый ученый, король действительно боялся…

— Мэтр, — сказал он с вымученной улыбкой, — опомнитесь… Мне кажется, вы переходите грань допустимого.

— Простите, сир! — всё еще не успокоился Рабле. — Вините в этом мои чувства, мою боль.

А боль эта была, действительно, была очень сильной, и Рабле в этот момент даже беззвучно заплакал. Король отвернулся. Мрачное лицо Лойолы возникло перед ним.

— Подождите! — внезапно сказал король.

— Сир! — взмолился Рабле. — Последуйте за порывом вашего великодушного сердца.

Король быстро вышел в соседнюю комнату, где постоянно дежурили Басиньяк и несколько сеньоров. Там находился и главный прево.

Франциск I отвел его в сторонку.

— Монклар, каково состояние нашего доброго господина Лойолы? Вы же знаете, меня очень беспокоит его рана, за которую мы, надеюсь, немедленно отомстим.

Монклар сдержанно улыбнулся. Он знал, что Рабле находится у короля, и понял, какие страсти бушуют в королевских мозгах.

— Произошло подлинное чудо, сир! — ответил он. — Пока можно сказать одно: святой муж не покинет сей мир!

— Ага! — буркнул король и вернулся в себе.

«Если бы я сказал ему, что Лойола вот-вот преставится, он бы повторил мне приказ об освобождении Доле», — подумал Монклар.

— Хорошо! — сказал король Рабле. — Попробую сделать для него невозможное.

— Вы спасете Доле, сир? Ах, спасибо, мой благородный король!

— Ну нет! Клянусь Святой Девой! Я хочу сказать, что сделаю последнюю попытку рассмотреть, есть ли средство спасти вашего протеже… Церковный суд уже занялся этим делом. Придется идти до конца.

— Почему же, сир? Почему? — спросил Рабле.

— Это большая политика, мой мэтр. Во Франции нет большего уважения, чем то, которым пользуются правосудие и религия, если только они непреклонны в своем развитии.

Рабле на этот раз промолчал. Он был побежден. Он говорил о гуманности, равенстве, а король ответил ему: «Государственные интересы…»

Он понял, что Доле обречен, и с презрением воздержался от ответа Франциску I, который, чтобы не отталкивать доктора, сказал ему следующее:

— Успокойтесь, мэтр. Если нужно осудить Доле, несмотря на его невиновность, каковую вы активно защищаете, я чувствую себя достаточно сильным, чтобы спасти ему жизнь…

Философ, раздавленный горой несправедливости, которую он пытался приподнять, склонил голову то ли в знак прощания, то ли от безнадежности.

— А лекарство? — стыдливо вымолвил король.

— Буду над ним работать, сир.

— И вы, мэтр, обещаете, что оно будет готово завтра утром?

— Обещаю, сир.

— Запомню ваши слова…

— Я никогда не нарушаю своих обещаний, сир!

На этих словах, задевших Франциска, Рабле поклонился, вышел из комнаты с разбитым сердцем, закрылся в лаборатории, на скорую руку им оборудованной.

LIV. Диана де Пуатье

В тот самый момент, когда Рабле вышел из комнаты короля, в одном из соседних покоев происходила следующая немая сцена. Играла ее одна актриса, но оттого сцена не стала менее значительной.

Прежде всего необходимо дать краткое топографическое описание. Комната эта соединялась с королевскими покоями через пять-шесть огромных залов, где Франциск I устраивал пышные празднества, которыми король старался ослепить знаковых посетителей; впрочем, подобные пиршества были в его духе.

Живопись Тициана, Рафаэля, Перуджино украшала стены и потолки этих обширных парадных залов. Пройдя помещения, где теснились толпы придворных, гвардейцев, армейских офицеров, входивших и выходивших, или послов, томившихся в ожидании приема, — эти помещения, где блистали роскошь и сила господина Франции, можно было попасть в узкий поперечный коридор.

Там начинались личные покои короля.

Прежде всего шла передняя, куда имели доступ только члены королевской семьи; справа в переднюю выходили кабинет короля, слева находились два салона, за кабинетом располагалась спальная комната, а за нею начинались апартаменты дофина.

Стена перегораживала маленький коридор, о котором собираемся рассказать. Отметим, что покои дофина примыкали к королевским, но чтобы пройти из одних в другие, надо было сделать довольно длинный обход.

Для короля Лувр оканчивался глухой стеной его комнаты. Для дофина только начинался за этой стеной. Правда, комната, которую эта стена отделяла от королевского покоя, представляла собой подобие кабинета, или небольшого салона, который в свою очередь был отделен от покоя дофина другим коридором.

Именно в этом кабинете дофин Генрих частенько проводил время с той, кого он называл своей Эгерией[44], или своей Мудростью, то есть с Дианой де Пуатье, своей дамой сердца. Сейчас мы проникнем в кабинет дофина в тот самый момент, когда Рабле предпринимал последнюю попытку спасти Этьена Доле.

Перед стеной в глубине кабинета сидела женщина.

Она отогнула край бархатной шпалеры и открыла круглое отверстие, забранное решеткой.

Женщина была в кабинете одна.

Освободив дыру, она приложила ухо к решетке.

Она услышала тихий разговор двух мужчин: Рабле и короля Франциска. В кабинете дофина было слышно всё, что говорилось в королевском покое.

Кто проделал эту дырку?

Весьма вероятно, что Диана де Пуатье, которая перед тем как стать любовницей Генриха, была любовницей самого Франциска.

Диана всегда поступала скорее по велению ума, чем по сердечному влечению. Свою необычайную красоту, сохранившуюся, по странному капризу природы, до самой смерти, она использовала как дипломатическое оружие, как средство удовлетворения своих амбиций — куда чаще, чем для любовных связей. Могла ли она пробить стену, чтобы получить возможность наблюдать за королем?

Весьма возможно.

Она одна знала этот способ подслушивания и сбора информации о Франциске I.

Мы уже сказали несколько слов о характере этой холодной и честолюбивой женщины. Дополним наше описание, добавив, что тайные мечты Дианы уносили ее в воображении к таким высотам, о которых никто и предположить не мог. Видимо, она рассчитывала взойти на королевский трон рядом с будущим королем Генрихом. Во всяком случае, ясно, что еще при жизни Франциска I она наращивала свое могущество и свой авторитет, готовясь к тому дню, когда дофин будет коронован.

Тогда как герцогиня д’Этамп была готова совершить преступление, чтобы продлить жизнь короля, без которого она превратилась бы в ничто, Диана, напротив, была готова хладнокровно обдумать необходимость устранения этого же самого монарха. Если бы он умер, дофин, ее любовник, занял бы престол. И тогда!.. На что только она не надеялась — она, имевшая столь ужасное влияние на не слишком умного Генриха.

Диана де Пуатье отнюдь не случайно оказалась в кабинете дофина в те минуты, когда король встречался с Рабле, и мы уже поведали об этом свидании.

В самом деле, едва ли надо уточнять после всего сказанного, что у Дианы были свои шпионы в приемной Франциска I. Каждое утро, во время церемонии одевания короля, она оказывалась в курсе всего, что делалось и говорилось интересного у короля, и она соответствующим образом распределяла свой день. Сегодняшним утром она узнала, что Франциск спешно послал за мэтром Рабле.

Диана вздрогнула и подумала:

«Король наверняка болен… Надо бы узнать, насколько это серьезно».

Ей было известно, что король абсолютно доверяет врачебным познаниям Рабле и это эгоистическое доверие не раз выручало ученого гораздо больше, чем сомнительная королевская дружба.

Она поспешила в таинственный кабинет, где расположилась возле зарешеченной дыры.

Когда Рабле прибыл и его ввели в королевские покои, она не упустила из сказанного ни слова.

Вечером, согласно данному Дианой распоряжению, ее известили, что Рабле снова ожидает приема, она поспешила занять прежнее место. Утренняя беседа, видимо, показалась ей настолько интересной, что она не хотела потерять ни слова из вечернего разговора… Она безразлично прослушала всё относящееся к Этьену Доле.

Но когда Рабле заговорил о лекарстве, способном — как он считал — остановить болезнь, она слегка задрожала.

«Неужели эта надежда рассеется?» — спросила она себя.

Разговор продолжался еще десять минут, может быть, чуть дольше, а Диана де Пуатье, глубоко задумавшись, все сидела на том же месте, очевидно, строя какие-то планы. Лицо ее было напряжено, а глаза уставились в одну точку.

Наконец она вздохнула, встала, опустила бархатную шпалеру, скрывавшую решетку, и отправилась в свою комнату, ибо Диана де Пуатье в качестве первой почетной дамы дофина имела во дворце свою комнату. Хотя этикет не обязывал ее спать в ней, Диана проводила в своем покое большинство ночей.

Вернувшись к себе. Диана продолжила размышления, начатые еще в кабинете дофина. Может быть, она о чем-то спорила сама с собой, может быть, пыталась отогнать мысль, которая, будучи пространной вначале, вызревала в ее уме с ужасной ясностью… потому что несколько раз она была готова вызвать ударом молоточка слугу, но всякий раз опускала на стол маленькую золотую безделушку.

Наконец, выражение неумолимой решимости появилось на ее лице, оно быстро сменилось выражением той непробиваемой жесткости, которое было свойственно Диане. Она стукнула молотком. Возник молодой слуга.

— Выясните, находится ли сейчас в Лувре кавалер де Жарнак, — сказала она. — Если его нет, пусть немедленно пошлют за ним и пусть он сразу же идет ко мне.

Слуга исчез, молчаливо и быстро, потому что у этой женщины был талант заставлять служить себе и повиноваться с той же поспешностью, словно она была королевой.

Час спустя появился Жарнак.

Едва Ги де Шабо де Жарнак оказался подле Дианы де Пуатье, мадам начала беседу с ним.

А теперь вернемся к Франсуа Рабле… Расставшись с королем, он пошел в лабораторию, которую ему приготовили. Рабле убедил себя забыть свою боль и безнадежность, он укротил свое возмущение и попытался обрести спокойствие ученого, который готовится заняться решением трудной проблемы.

И только когда он полностью овладел собой, своим ясным разумом, он тихо проговорил:

— В своих руках я держу жизнь этого короля. Если я захочу и не найду спасительного средства, король умрет… Да! Но я же не убийца… Раз такое лекарство возможно, мой долг — найти его.

Итак, Рабле принялся за работу. Он был скрупулезен: делал записи, листал книги, дозировал порошки и жидкости… Около одиннадцати часов он услышал большой шум в Лувре, но, весь ушедший в свою работу, он не обратил на эти звуки особого внимания.

Он продолжал свои операции спокойно и не спеша, как скрупулёзный лаборант, и на его лице невозможно было уловить даже следа каких-либо эмоций, бушевавших в его груди. В два часа ночи он добавил в горячую каминную золу эликсиры и порошки, которые он подготовил заранее. Результаты своих трудов он перелил в склянку объемом около полупинты[45]. Полученная жидкость была бурого цвета, с виду походившая на сироп. На бутылку он наклеил квадратик с надписью:

«Лекарство, приготовленное Франсуа Рабле, доктором, для Е. В. короля».

Бутылку эту Рабле поставил на видном месте посередине стола.

Потом он опустился на стул и принялся размышлять, закрыв лицо руками. Какие мысли кружились в тот момент в его голове, под шишковатым лбом, казалось, излучавшим разум? Без сомнения, его ум постепенно восходил к заоблачным вершинам прощения грешников, последнего слова человеческой мудрости. Он простил тому, кого вовсе не хотел прощать. Он вознесся выше чувства дружбы, овладев страстями своей души, после чего, поразмышляв еще немного, взял перо и написал следующие строки:

«Сир,

Возле данного письма находится бутылка, содержащая снадобье, приготовленное мною для Вашего Величества. Я ухожу, сир, покидаю Лувр и, разумеется, Францию. Потому что мне невозможно видеть Вас, не задавая вопроса, почему Вы позволили убить Доле, зная, что он невиновен, а еще из-за того, что Вам будет невозможно дать мне справедливый ответ.

Я мог бы уйти, не занимаясь Вашим спасением. Для это мне надо было просто поступить точно так же, как Вы. Я не убил бы Вас, но позволил бы Вам умереть. Думаю, что мое человеческое право еще не дошло до такой точки. Разве могли Вы подумать, что Ваше королевское право не сможет вырвать невиновного из рук злодеев?

Вашему Величеству нужно пить чуточку снадобья, приготовленного мною, каждый день по три раза, а именно: утром, натощак, в полдень, за несколько секунд до того, как подадут мясное, и вечером, за два часа до ужина… Это предписание должно выполняться в течение девяти дней. Приготовленного количества жидкости достаточно для этого… Уверяю Ваше Величество, если Вы начиная с завтрашнего утра будете неуклонно следовать этим предписаниям, воздействие яда будет аннулировано, если только эта женщина сказала правду. В противном случае, то есть если болезнь не настигла короля, лекарство не окажет никакого вредного воздействия.

Было бы желательно, если бы в течение этих девяти дней Ваше Величество находился в своих покоях, в тепле, обильно потел… Это должно вывести поражающие субстанции… Вечером, в постели, Ваше Величество должен принять после микстуры отвар огуречной травы, чтобы обильнее вспотеть.

Чтобы справиться со слабостью, проистекающей от потения, Ваше Величество должен позаботиться о том, чтобы по окончании девяти дней включить в свой рацион повышенное количество мяса.

В течение девяти дней король должен отказываться от вина, меда, ипокраса и вообще от любого возбуждающего напитка, а также мяса дичи.

Прощайте, сир. В печали покидаю я страну, где родился, с радостью — королевство, где возможны такие ужасные несправедливости».

Рабле внимательно перечитал это написанное твердым почерком послание, дабы удостовериться, не пропустил ли он чего. Потом надписал сверху:

«Его Величеству королю, в его собственный дворец Лувр».

Он приставил письмо к бутылке. Потом собрал несколько важных бумаг в пакет и поспешил к выходу. Колокол Сен-Жермен л’Оксеруа пробил два раза.

Примерно в то самое время, когда Рабле трудился над своим письмом, Диана де Пуатье сидела в роскошном кресле возле камина, закрыв глаза. Можно было подумать, что она спит.

Необычно тихо было в Лувре.

В этот вечер Диана отпустила своих камеристок, сказав, что она не ляжет спать, пока Его Величество и монсеньор дофин не вернутся из похода во Двор чудес.

Оставшись одна, она уютно устроилась возле камина, в котором разожгли большой огонь, потому что ночь была очень холодной, но в тот момент, когда мы проникли в ее покои, она не спала, хотя со стороны казалось, что ее сморил сон.

При свете восковых свеч, зажженных над камином, ее красота не приняла того характера непринужденности и расслабленности, который должен был бы принести ей отдых. Напротив, очертания рта казались более жесткими, а складка, пересекавшая ее красивый чистый лоб, свидетельствовала о напряженной работе мысли.

В дверь осторожно заскреблись. Диана быстро вскочила и пошла открывать дверь. Вошел Жарнак.

— Вам удалось увильнуть? — улыбнувшись, спросила Диана.

— Я выбрался из передряги после нескольких мастерских уколов, нанесенных мною в непосредственной близости от короля. Он видел мою отвагу. Если через час я смогу занять свое место подле короля, он будет уверен, что я не был этой ночью в Лувре и находился во Дворе Чудес.

Диана оставалась задумчивой.

— А эти бандиты? — спросила она наконец. — Они защищаются?

— Я был там только в начале схватки.

— Но, может быть, эта экспедиция оказалась опаснее, чем предполагалось?

— Опасной для кого? — спросил Жарнак, пристально глядя на Диану де Пуатье.

— Ну… для тех, кто атакует…

— Для… короля… например.

— Короля, дофина, вас лично…

— Мадам, если вы хотите спросить, что я об этом думаю, то я не верю, что король может быть убит или даже ранен в этом деле…

— Почему же? — воскликнула Диана, разоблачая себя.

Жарнак улыбнулся. Он понял, о чем подумала Диана.

— Ну, — протянул он, — потому что король не может вмешиваться в подобные передряги. Уже и того много, что он появился там, хотя мне непонятно, что его там так интересует. Ясно одно: он не будет подставляться… Бандиты не тот враг, что достоин его шпаги…

— Вы правы, — пробормотала Диана. — У короля есть более могущественные враги, чем бандиты или солдаты Карла Испанского.

— О каких это врагах вы говорите, мадам?

— Старость… Болезнь…

— Король же в расцвете сил…

— Но ведь когда-нибудь он умрет, и это не понравится Богу…

— Вы станете королевой, мадам, — сказал Жарнак, — у вас будет больше власти, чем у мадам дофины…

— Хочу уточнить: при раздаче чинов и почестей?

Жарнак поклонился.

— А вы, мой дорогой граф, кем станете вы, если несчастье поразит королевство?

— Я, мадам? Я, вне всякого сомнения, останусь бедным дворянином, каковым и теперь являюсь. Кто я такой, чтобы выигрывать или терять при смерти короля?

— Следовательно, вы полагаете, что ваши друзья тогда позабудут о вас?

Жарнак хранил молчание. Диана де Пуатье поняла, что с подобным мужчиной нельзя говорить недомолвками.

— Итак, — повторила она, — вы полагаете, что ваши друзья вас забудут. Вы думаете, и я забуду… я, которой вы оказали самую сильную поддержку! А так как я больше, чем кто-либо, заинтересована в сохранении вашей поддержки, то постараюсь не забывать о вас! А первое мое действие, граф, сводится к тому, чтобы узнать у вас, чего вы, собственно говоря, хотите, чего вы пожелаете… И что вы на это ответите?

— О! В таком случае… если всё пойдет, как вы говорите, если событие, о котором вы говорили, произойдет и вы спросите, что удовлетворит меня, я вам отвечу, мадам, что ничего не желаю, но если моя шпага сегодня достойно послужит вам, она сможет не менее достойно служить и в том случае, когда к ней добавится чеканный золотой кинжал коннетабля.

— Высшая военная должность в королевстве! — вздрогнула Диана.

— Когда я вспоминаю об этом бедном ученом, которому вы требуете перерезать горло… И пусть дьявол заберет мою душу, если я знаю зачем!.. Я просто не могу, мадам, удержаться от жалости!..

— И чтобы успокоить это чувство, вы, дорогой мой Ги, что вам надобно? Одно только мое обещание? Я его уже дала. Можете на меня рассчитывать…

— Увы, мадам! Вижу, что мы не понимаем друг друга. Что вы от меня хотите? Войти в комнату мэтра Рабле и кольнуть его кинжалом, да так, чтобы этот доктор, как бы хорош он ни был, не смог бы больше никого вылечить. И вот я спешу со шпагой в руках… Но я, признаюсь, устрашен масштабом этого деяния… или, скорее, меня удерживает жалость! Угрызения совести, если хотите… Ах, если бы у меня было неопровержимое свидетельство!.. Письменное доказательство, например… Мол, я ударил доктора шпагой невольно. Сам того не желая. Вот тогда бы я мог успокоить свою совесть…

Диана слушала Жарнака, нахмурившись. Потом она подбежала к маленькому шкафчику, служившему ей секретером, и вернулась.

— Диктуйте, — коротко бросила она.

— Достаточно всего нескольких строчек, — скал Жарнак. — Что-то в этом роде: «По моему приказу граф Ги де Шабо де Жарнак заколол мэтра Франсуа Рабле, который, по имеющимися у меня доказательствам, организовал антигосударственный заговор. Будучи верноподданным слугой престола, месье де Жарнак оказал королевству ценную услугу, за которую он должен получить вознаграждение — должность коннетабля».

Диана де Пуатье без колебаний написала такую расписку.

Она поставила подпись и передала бумагу Жарнаку. Тот прочел ее, осторожно сложил и после этого тут же спрятал.

— Этой бумагой вы можете погубить меня, граф, — строго сказала Диана. — Я не могла бы дать вам более абсолютного свидетельства моего к вам доверия.

— Доверия, настолько хорошо размещенного, мадам, что я сам себя непременно погублю, если когда-нибудь придет в голову абсурдная, отвратительная мысль применить это оружие против вас. — И он серьезно добавил: — Но успокойтесь, мадам, я навечно предан вам. Если предосторожность, к которой я только что прибег, показалась мне необходимой, то это потому лишь, что я наметил слишком высокую цель… и я боялся, что в один прекрасный день вы не согласитесь предоставлять мне обещанную компенсацию. Хотя именно эту компенсацию я хочу и другой не желаю…

— Вы ее получите, граф… А теперь время пришло.

— Я готов, мадам.

— Так идемте…

Диана вышла из комнаты, Жарнак поспешил за нею.

Она шла спокойно и уверенно; если бы кто-нибудь ей встретился, он был бы далек от предположения, что встреченная им женщина направилась совершить двойное убийство.

Диана остановилась перед нужной дверью.

— Это там, — едва слышно прошептала она. — Когда всё будет закончено, позовите меня. Я хочу сама взять то, что можно прихватить у Рабле.

Жарнак кивнул головой в знак согласия и постучал в дверь. Ему не ответили; тогда Диана сказала:

— Он наверняка спит. Стучите!

Жарнак с силой постучал в дверь и позвал:

— Мэтр Рабле…

В то же время он машинально нажал на ручку двери, повернул ее и, к своему немалому удивлению, обнаружил, что дверь открывается… В комнате горел свет.

Холодный пот выступил у Жарнака на лбу, и в ту же секунду графу пришла в голову мысль, что Рабле слышал его разговор с Дианой, что он позаботился о своей безопасности и вот-вот предстанет перед ним со словами:

— Почему вы хотите меня убить? Что я вам сделал?

Диана заметила нерешительность графа.

— Идите же, — прошептала она. — Чего вы ждете?

Жарнак выхватил из ножен свой клинок и вошел в комнату.

— Здесь никого нет! — послышался его голос.

Диана побледнела и решительно вошла в комнату.

Если Рабле в комнате нет, ее план рушится. Рабле увидит короля и передаст ему спасительное лекарство. Франциск I будет жить. Это означает, что дофин останется дофином, вместо того чтобы занять королевский трон. Это означает, что она сама останется любовницей человека без власти, вместо того чтобы стать королевой, по меньшей мере — тайной королевой!

Она огляделась, и, ясное дело, если бы Рабле появился в этот момент, она удавила бы его собственными руками… Но вот взгляд ее упал на стол. Она увидела письмо, приставленное к бутылке, и подскочила к столу. С бьющимся сердцем она прочитала надпись на этикетке: «Лекарство, подготовленное Франсуа Рабле, доктором, для Его Величества короля».

Она прочитала имя адресата письма и приглушенно вскрикнула от радости.

Схватив письмо и сосуд, она бегом вернулась в свою комнату.

Там она простилась с последовавшим за нею Жарнаком.

Оставшись одна, Диана решительно вскрыла письмо и мигом прочитала его. Потом перечла его еще раз, слово за словом, словно для того чтобы лучше убедиться, что ей это не снится…

Тогда ее лицо, только что перепуганное и взволнованное, приняло выражение спокойного достоинства, которым всегда отличалась Диана.

Она села с письмом в руках в свое обычное кресло.

В этот момент ею, без сомнения, владела та великая месть, которая должна быть у той, кто хочет возвыситься.

Она подумала, что убьет короля гораздо надежнее, чем клинком или пулей из аркебузы, и ни король, ни кто-либо другой в целом мире не сможет ей бросить в лицо:

— Убийца!

Никто? Она вздрогнула, подумав о бумаге, подписанной ею и отданной Жарнаку.

Но она быстро успокоилась, возможно, уверив себя, что если уж она сможет убить короля, то тем более ей несложно будет устранить Жарнака!

Потом она потянулась к очагу и бросила туда письмо Рабле. Пергамент скрутился, зашипел и вскоре обратился в пепел.

Потом Диана вылила в золу содержимое бутылки, энергично помешала золу, чтобы быстрее произошло поглощение жидкости.

Затем она своими аристократическими пальцами протерла бутылку, и никогда еще ни одна деревенская кухарка не исполняла лучше эту несложную операцию. Она тщательно соскребла этикетку, которую Рабле наклеил на стекло. В конце концов Диана открыла окно, размахнулась и бросила подальше в ночь бутылку, только что хранившую в себе жизнь короля.

Она прислушалась… Через несколько мгновений послышался звон разбившегося в мелкие осколки стекла.

Покончив с этими делами, Диана, спокойная и безмятежная, закрыла окно и снова заняла свое место у камина.

Таким образом, Франциск I был осужден!

LV. Привидение

После ухода Франциска I и троих его спутников Рагастен вернулся в дом.

— Надо немедленно бежать отсюда, — сказал он Спадакаппе. — Через полчаса появятся более полусотни стражников и окружат дом.

— И я так думаю, монсеньор, — хладнокровно ответил Спадакаппа. — Но куда идти?

— Да!.. Куда?

За отелем, который нанял шевалье, велось наблюдение. Тому имелись веские доказательства. Он не знал никого в Париже, у кого бы можно было попросить убежище.

Рагастен и Спадакаппа находились в коридоре, который вел в комнату, куда входил Франциск I. В середине этого коридора начиналась лестница на верхний этаж.

— Я хорошо знаю, — продолжал Рагастен, — что было бы неприятно и небезопасно расположиться в гостинице, но это все-таки лучше, чем оставаться здесь.

— И все-таки надо остаться здесь, — внезапно раздался чей-то голос. Рагастен и Спадакаппа вздрогнули и одновременно посмотрели наверх, откуда послышался голос. Там они заметили молодого кавалера, закутанного в плащ. Лицо он прятал под черной бархатной полумаской. Он стоял на самой верхней ступеньке лестницы.

— Кто вы? — угрожающим голосом спросил Рагастен. — Отвечайте немедленно. Речь идет о вашей жизни!

Одновременно он удержал Спадакаппу, готового взобраться по лестнице.

— Я вовсе не дорожу жизнью, — сказал таинственный кавалер, — хотя… моя цель еще не достигнута. Перед тем как умереть, мне надо еще кое-что сделать. Но не считайте меня своим врагом, а через несколько мгновений вы, возможно, даже назовете меня своим другом…

Сказав эти слова, кавалер снял плащ и снял маску.

— Шевалье, — сказал он, — вы меня не узнаете?

— Вы, мадам! — удивился Рагастен, узнав хозяйку снимаемого им дома.

Это и в самом деле была Мадлен Феррон. Она спустилась.

— Всё объяснимо, не так ли? — улыбнулась она.

— Простите, мадам… Но то, как вы появились в этом доме незамеченной, необъяснимо.

— У меня есть дубликаты ото всех ключей, — не смущаясь, сказала Мадлен. — Я поклялась больше не возвращаться сюда и, кажется, сказала вам об этом, но прошлой ночью произошло одно серьезное событие, после которого я захотела увидеть нечто, что, как я полагала, уже не может случиться в этом доме. Не пытайтесь меня понять… Я пришла в четыре часа утра. Я привыкла не шуметь, если только сама этого не захочу. Я смогла добраться до комнаты наверху, не причинив вам ни малейшего беспокойства… И вот я перед вами!

— Мадам, — сказал тогда Рагастен, — мы теряем драгоценное время.

— Да, я вмешалась в тот момент, когда вы говорили о необходимости срочно найти какое-нибудь убежище… Это было бы плохим решением!.. Вы не провели бы там и двенадцати часов, как главный прево узнал бы об этом убежище.

— Вы можете предположить что-нибудь лучшее?

— Да. Идемте!

Рагастен без колебаний пошел за странной женщиной.

Она открыла дверь и спустилась по лестнице в подвал. Спадакаппа нес свечу, уже использовавшуюся при встрече с королем.

Мадлен Феррон вошла в довольно просторное помещение и остановилась. Вдоль стены этого помещения были расставлены винные бочки. По углам в реечных стеллажах хранились бутыли.

— Но ведь ясно, — сказал Рагастен, — что этот подвал не избежит осмотра.

Мадлен улыбнулась.

Она подошла к одной из бочек и с силой нажала затычку. Раздался легкий щелчок, крышка бочки открылась, словно дверца. Внутри оказался круглый лаз, напоминавший шланг, в который можно было забраться, согнувшись.

Мадлен проникла туда, вслед за ней — Рагастен и Спадакаппа. Потом они пробрались во второй подвал, о существовании которого невозможно было и предположить.

Это помещение было довольно обширным, застеленным паркетом и выглядело весьма уютной комнатой. Там находились кровать, кресла, стол, свечи… Воздух вентилировался через систему труб, терявшихся на крыше дома.

— Вы верите, что вас придут искать здесь? — опять улыбнулась Мадлен.

— Вы правы, мадам, и я безмерно благодарен моей неизвестной благодетельнице. Мы будем здесь в полной безопасности.

— Я устроила и обставила этот подвал и сама придумала пружинную бочку.

— Не буду вас расспрашивать, мадам; между тем признаюсь, что сказанное вами в высшей степени возбудило мое любопытство.

— Всё очень просто. Этот дом подарен мне… тем, кто был мне очень дорог.

— И это от него все эти предосторожности, это убежище?

— Нет! От другого… Он, может быть, имел право на меня, но я ему изменила в тот день, когда мне подарили дом.

Рагастен поклонился, поняв, что здесь скрыта мрачная история любви и ненависти, в которую хозяйка не хотела углубляться.

Мадлен опустила голову, видимо, предаваясь мучительным воспоминаниям. Но очень скоро она опомнилась и добавила:

— Тогда я не думала, что это убежище сможет когда-нибудь использоваться по-другому. Как бы там ни было, я счастлива предложить его вам! Только, — добавила она, — я тоже буду вынуждена просить у вас убежища на всё время, пока будет продолжаться этот опасный визит…

— Мы же у вас в гостях, мадам, — ответил Рагастен, — и мы пользуемся вашим гостеприимством.

Сказав это, Рагастен подал знак Спадакаппе оставаться подле неизвестной и выбрался из подвала. Через десять минут он вернулся в сопровождении Беатриче и Жилет.

Беатриче приблизилась к Мадлен.

— Мадам, — сказала она своим музыкальным голосом, который делал ее такой трогательной, — шевалье, мой муж, открыл мне, скольким мы вам обязаны. Хотите стать моей подругой? Позвольте обнять вас в знак дружбы…

При этих словах неизвестная сильно побледнела и отпрянула почти с ужасом.

— Простите меня, мадам, — ответила Мадлен сдавленным голосом, — я недостойна предложенной мне дружбы. Нет… Недостойна… Ни о чем не спрашивайте меня, прошу вас… Считайте меня своей скромной служанкой… Но будьте уверены, я никогда не забуду ваш нежный голос… Никогда!

— Бедная женщина! — прошептала Беатриче. — Как она должна страдать!

Мадлен не слышала этих слов. Она была занята: закрывала вход в подвал. Впрочем, операция эта была довольно простой и состояла в нажатии на пружину, размещенную внутри бочки. Пружина распрямлялась и закрывала вход в подвал.

После чего Мадлен вернулась в большое помещение и уселась в сторонке, закрыв лицо ладонями, словно желая отгородиться от остального общества. А прочие персонажи, собравшиеся в подвале, тоже хранили молчание. Побледневшая Жилет держалась не менее стойко.

Рагастен на всякий случай положил рядом с собой два заряженных Спадакаппой пистолета. Так они просидели минут двадцать.

— Пришли! — сказала Мадлен Феррон. — Теперь крайне необходимо, чтобы каждый из нас ничего не говорил и не двигался. Погасите огонь. Достаточно ничтожной полоски света, чтобы раскрыть наше убежище.

Рагастен погасил восковую свечу.

В подвале воцарился полный мрак.

Став у лаза в подвал, Рагастен, со шпагой в руке и пистолетом, ждал…

Послышался стук отворяемой входной двери; шум шагов разносился по всему дому. Это позволяло Рагастену понять происходившее за стенами подвала. Потом голоса приблизились. Незваные гости спустились в подвал… Последовали еще несколько секунд томительного ожидания, во время которых Беатриче и Жилет держались за руки…

Мало-помалу шумы ослабевали.

Швейцарцы оставили подвал.

— Мы спасены, — спокойно сказала Мадлен.

В самом деле, шум продолжался еще несколько минут в других частях дома, постепенно угасая. Вскоре в доме воцарилась тишина. Королевские солдаты ушли.

— Не двигайтесь, — сказала Мадлен Феррон.

Она выскользнула наружу, поднялась по лестнице и быстрым шагом пересекла дом; через окна она оглядела окрестности. После этого вернулась в подвал.

— Больше никого нет, — гордо и весело объявила она. — Теперь ступайте за мной. Надеюсь, вы не думаете оставаться в этом доме? Поверьте, тот человек, что приходил сегодня вечером, проникся к вам такой ненавистью, какую не успокоит самая жестокая месть.

— Вы говорите о короле? — удивился Рагастен.

— Да, — ответила она, пытаясь сохранить твердость в голосе, — я говорю о короле…

— Разве этот дом не стал сейчас самым надежным убежищем, потому что предполагается, что здесь никого нет?

— Да, предполагают, что вас больше нет, но одновременно предполагают, что вчера здесь находилась другая персона. Она должна обязательно вернуться… И король может завтра опять прийти сюда.

— Мадам, я слушаю вас и не понимаю… Но вы с такой симпатией относитесь к нам, что я, без колебаний, последую вашему совету.

— Ну тогда идемте… Я приведу вас в более надежное убежище.

— Еще одно слово, мадам… Позвольте мне спросить вас о причинах, которые побуждают вас проявлять к нам такой интерес…

— Я вам сказала об этом при нашей первой встрече… Для меня достаточно, что вас ненавидит король Франции; поэтому я захотела вас спасти.

Она произнесла эти слова с выражением неугасимой ненависти. Рагастен оставался задумчивым. Ему вдруг представилось, что это, скорее всего, та женщина, которую приходил искать король. Возможно, именно король подарил ей дом.

Но другие мысли заняли его, и Рагастен перестал думать о заботах своей спасительницы.

— Мы готовы идти за вами, — сказал он.

— Идемте, и поскорее.

Она сразу же завернулась в плащ, закрыла лицо бархатной полумаской и вышла из дома.

Жилет и Беатриче накинули свои капюшоны. Рагастен и Спадакаппа вооружились кинжалами и пистолетами и тоже вышли. Идти надо было пешком. Жилет к этому привыкла. Что же касается Беатриче, то она была достаточно храброй, чтобы не испугаться ночного Парижа, хотя наступил как раз тот момент, когда начинают выходить из своих нор грабители.

Переход совершался в следующем порядке: открывала шествие Мадлен Феррон, она шла одна, в соответствии со своим собственным пожеланием; за ней следовали Беатриче и Жилет под охраной Рагастена; Спадакаппа с обнаженной рапирой в руке замыкал шествие. Улицы города уже погрузились в темноту; только вдали изредка появлялись фигуры горожан, которых сопровождали хорошо вооруженные слуги с фонарями.

Именно в это время, в час гашения городских огней, жителям, которым надо было зачем-нибудь выйти на улицу, приходилось организовывать настоящие военные экспедиции.

Так они дошли до улицы Сен-Дени, одной из крупных артерий Парижа. Она была несколько более оживленной, чем обычно, а именно, несколько кабачков еще не успели закрыться, и порой компании молодых господ или студентов, раздирая горло, орали песни, проходя по улицам…

Время от времени встречались патрули ночной стражи — точно молчаливые тени в кирасах и с алебардами или мушкетами на плече. Мадлен Феррон остановилась перед большим белым зданием, комфортабельным, с остроконечной крышей и окнами, выходящими на улицу. Крышу венчали скрипевшие на ветру флюгеры.

Издали доносились унылые выкрики ночного сторожа. Мадлен открыла калитку, позволявшую войти на территорию усадьбы.

Это было одно из владений Феррона. Он здесь никогда не жил. В момент своей ужасной кончины он только обустраивал дом как господский особняк.

Мадлен вошла в просторный вестибюль, откуда начиналась очень красивая широкая каменная лестница с железными перилами в кованых завитках.

Мадлен поднялась по лестнице.

Второй этаж занимали великолепные многокомнатные покои, уже обставленные мебелью.

Мадлен шла по комнатам.

— Здесь, — обратилась она к своим спутникам, — никто не будет вас искать. Хозяин этого дома умер.

И хотя она произнесла эти слова с видимым спокойствием, Рагастен, казалось, понял, какая ужасная драма скрыта в таких простых словах.

— Мадам, — взволнованно сказал Рагастен, — я хотел бы предложить вам больше, чем обычную благодарность… Могу я для вас что-нибудь сделать?

Мадлен покачала головой, искорки торжества сверкнули в ее глазах:

— Всё, что я могла бы сделать для себя, я уже сделала, — ответила она. — А значит, месье, оставьте этот напрасный труд. Живите здесь, словно у себя дома, как вам понравится… Больше того, — добавила она, улыбнувшись, — ни у кого нет ключей от этого дома, даже у меня…

При этом она по-мужски поприветствовала своих спутников и, прежде чем Рагастен и Беатриче очнулись от удивления, исчезла…

— Странная женщина! — сказал шевалье.

— Она много страдала, да и сейчас еще страдает… Много я дала бы, чтобы разделить ее печаль и попытаться ее утешить…

— Не будем больше думать о ней… Устраивайтесь, милая, как сможете… Вместе с этим ребенком. Нам со Спадакаппой надо ненадолго выйти.

Беатриче вздрогнула.

— Вы идете во Двор чудес? — побледнев, спросила она.

— Так надо. У меня есть два часа, чтобы увидеть этого молодого человека, который носит имя нашего сына.

Жилет скрестила руки:

— О! Спасите его! — взмолилась она.

— Постараюсь, дитя мое… Ну, прощайте! Per Bacco[46], как говаривал наш покойный враг Борджиа, мы ведь еще и не через такое прошли!

Беатриче едва сдержала свои чувства. Рагастен, со своей стороны, тоже не захотел казаться взволнованным. Он крепко обнял женщину, потом обнял Жилет и вышел решительным шагом в сопровождении Спадакаппы.

В это самое время было чуть больше десяти часов вечера…

* * *

Дальнейшие события описаны в романе «ДВОР ЧУДЕС».

Примечание переводчика

В средневековом Париже было несколько населенных беднотой районов с повышенным уровнем преступности. Такие районы назывались Дворами чудес. Самый большой и самый известный из них располагался между современными улицами Каирской и Реомюра (2-й округ). Его иногда называют Главным Двором чудес. Его изобразил, в частности, Виктор Гюго в романе «Собор Парижской Богоматери». Видимо, в том же районе происходят события и книг Мишеля Зевако. Дворы чудес причиняли большие неудобства парижским властям, которые систематически устраивали против них карательные экспедиции. Самая значительная произошла в конце 1660-х годов, в эпоху правления Людовика XIV. После нее Главный Двор чудес был расселен. Окончательное уничтожение подобных криминальных центров произошло только во 2-й половине XVIII века.

Примечания

1

Маротта — шутовская погремушка, жезл с гротескной фигуркой. — Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчика.

2

При Мариньяно 13–14 сентября 1515 г. состоялось решающее сражение за обладание Миланским герцогством. Битва закончилась полной победой французов.

3

Фероньерка — украшение в виде обруча с драгоценным камнем, надеваемое на лоб.

4

Клеман Маро (1495–1544) — французский поэт.

5

Улицы с говорящими названиями: ул. Дурных Мальчишек, Вольных Буржуа, Большой и Малой Нищеты.

6

Прево (фр.) — судья во Франции (до 1789 г.).

7

Имя девушки произведено от слова «le gille» (жиль), что в переводе означает «балаганный шут».

8

Су — средневековая разменная серебряная монета.

9

Настоящее имя Трибуле. — Примеч. автора.

10

Амадис Галльский — герой одноименного рыцарского романа XV в., написанного разными авторами частью на французском, частью на испанском языке.

11

Во французском тексте игра созвучий: la blette (перезрелая) и l’ablette (уклейка).

12

Мулине — фехтовальный прием «мельница».

13

Сарабанда — старинный испанский народный танец.

14

Алькофрибас — литературный псевдоним великого французского гуманиста и прославленного писателя Франсуа Рабле.

15

Брат Жан Зубодробитель — один из героев романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

16

Жан Калло (1592–1635) — французский живописец и график.

17

Фран-миту (фр. francs-mitoux) — побирушки, симулирующие какую-либо болезнь и покрывающие тело фальшивыми язвами.

18

Благодаря Богу! (лат.)

19

Ипокрас (фр. hypocras) — напиток из подслащенного вина, настоянного на корице. Название напитка связывают с именем знаменитого древнегреческого врача Гиппократа, будто бы предписывавшего такое питье своим пациентам.

20

Бириби — игра, напоминающая лото.

21

Благослови вас Господь! (лат.)

22

Маладетта (Маладета) — горный массив в Пиренеях, в испанской провинции Уэска.

23

Помни, человек, что ты прах (лат.) — латинский перевод библейского выражения (Книга Бытия 3, 19).

24

Ранц-де-ваш (Ranz des vaches) — «пастуший (коровий) наигрыш» был запрещен к исполнению в полках швейцарских гвардейцев под страхом смертной казни. Считалось, что эта мелодия вызывает такую тоску по родине, что становится причиной самоубийств и дезертирства, бывших настоящим бичом этих подразделений. — Примеч. автора.

25

Юнгфрау — одна из самых высоких и самых красивых вершин в Швейцарских Альпах. Ее назвали в честь Пресвятой Девы Марии. Но возможен и грубоватый простонародный перевод «девушка».

26

Экю — старинная французская монета; чеканилась из золота и серебра. Во время событий романа чеканились золотые экю с изображением солнца над короной; весили они около 3,3 г и приравнивались по стоимости к одному фунту. Чеканились также более крупные монеты, стоимость которых приравнивалась к шести фунтам.

27

Побирушки (фр. capons) — этим словом на языке Манфреда обозначаются не только нищие, но и воры. — Примеч. автора.

28

Глупая, неразумная (лат.).

29

Очень хорошо! (итал.)

30

Pater — то есть «Pater noster» («Отче наш») — название католической молитвы.

31

Оба выбранных религиозными деятелями псевдонима — значащие. «Делла Крус» можно перевести как Человек с Крестом. Французское «Бюр» (bure) означает «грубая монашеская ткань» или «лицо, посвященное в монахи».

32

Милости, мой господин! (итал.)

33

Нам легко здесь философствовать, добавляя, что в данном случае Монтгомери, этот наемник, отнюдь не стал капитаном гвардии Генриха II и что он отнюдь не убивал принца на турнире, а значит, лик истории фактически изменился… — Примеч. автора.

34

Экю с саламандрой по стоимости равнялось шести ливрам (фунтам). Были также экю с крестиком, экю с дикобразом и т. д. — Примеч. автора.

35

Так в оригинальном тексте.

36

Денье — старинная мелкая монета; 1/240 часть ливра (фунта); сначала чеканилась из серебра, позже — из меди.

37

Благодаря Богу (лат.).

38

В то время считалось, что в этом монастыре хранились огромные богатства. — Примеч. автора.

39

Мезанж (фр. la Mésange) — синица.

40

Фовет (фр. la Fauvette) — малиновка.

41

Известно, что автор «Повести об ужасной жизни…» был доктором медицины факультета Монпелье. Кроме того, известно, что он занимался весьма специфическими работами о… восточных болезнях, в том числе и той, которой заразился Франциск I. Рабле предполагал, что можно лечить больного, посадив его в разогретую печь, чтобы пациент сильно вспотел. — Примеч. автора.

42

Описание этой цепи вполне точное. Автору довелось видеть фрагмент цепи длиной около 10 см, которая передавалась от отца к сыну в одном семействе из Анжу. — Примеч. автора.

43

Известно, что Рабле в своих сочинениях вообще относится с пренебрежением к любым метафорам и называет собаку напрямик собакой, а для болезни, о которой идет речь, употребляет ее просторечное название. — Примеч. автора.

44

Эгерия — в древнеримской мифологии: прорицательница, нимфа ручья или священной рощи богини Дианы. Царь Рима Нума Помпилий утверждал, что получал от нимфы советы по вопросам религии и государственной политики.

45

Пинта — по-видимому, речь идет о парижской пинте, средневековой мере жидкостей. Она равнялась примерно 930 мл, то есть флакон с лекарством содержал примерно 460 мл жидкости.

46

Черт возьми! (итал.)

Content

Мишель Зевако
Трибуле

Об авторе

I. Король

II. Палач

III. Шут

IV. Нищий

V. Мать

VI. Убежище или могила

VII. Клятва Этьена Доле

VIII. Два отца

IX. Главный прево

Х. Мадлен Феррон

XI. Лойола

XII. Королевская дочь

XIII. Ночь грез

XIV. Манфред

XV. Два брата

XVI. Двор чудес

XVII. Монклар говорит о Лантене

XVIII. Помолвка Жилет

XIX. Джипси

ХХ. Манфред и Лантене

XXI. Брат Любен и брат Тибо

XXII. Красота Мадлен Феррон

XXIII. Одна книга стоит другой

XXIV. Маленькая герцогиня

XXV. Трибуле

XXVI. Герцогиня д’Этамп

XXVII. Безумная Маржантина

XXVIII. Пастушеская мелодия

XXIX. Прибрежная таверна

ХХХ. Невозможная любовь

XXXI. Рабле

XXXII. Голос зовет Манфреда

XXXIII. Кто звал Манфреда?

XXXIV. Месье де Монклар у себя и у короля

XXXV. У Этьена Доле

XXXVI. Завтра!..

XXXVII. Отец

XXXVIII. Монтгомери

XXXIX. Поиски

XL. Принцесса Беатриче

XLI. Визит Рагастена к главному прево

XLII. В каком доме укрылся Рагастен

XLIII. Консьержери

XLIV. «Пропустить!»

XLV. Удивление мэтра Грегуара

XLVI. Последствия этой авантюры

XLVII. Встреча

XLVIII. Попытка

XLIX. Каприз Франциска I

L. На сцену выходит Трико

LI. Сражение

LII. Яд

LIII. Усадьба Тюильри

LIV. Диана де Пуатье

LV. Привидение

Примечание переводчика

Примечания