Мишель Зевако

Двор чудес

Об авторе

Жизнь французского писателя Мишеля Зевако, автора захватывающих романов плаща и шпаги, была не менее яркой и бурной, чем его собственные книги. Он родился 1 февраля 1860 года в родном городе Наполеона — славном Аяччо, столице острова Корсика. После девятилетнего обучения в школе-интернате будущий писатель поступает в лицей Святого Людовика в Париже и уже через два года, в возрасте 20 лет, получает назначение на место преподавателя литературы в коллеже во Вьене близ Лиона. Карьера молодого учителя складывается весьма удачно, но через 10 месяцев его отстраняют от должности из-за любовной интрижки с женой местного муниципального советника. В 1882 году Зевако решает продолжить карьеру своего отца и записывается в 9-й драгунский полк. Но будучи совершенно невосприимчивым к дисциплине и довольно-таки нерадивым солдатом (потерял саблю, упустил коня, проигнорировал участие в ночном дозоре), а также весьма дерзким и заносчивым, Мишель не находит себя и на этом поприще. За четыре года службы он заработал в общей сложности 88 суток ареста и имел 118 приводов в полицию.

Покинув армию в 1886 году, Зевако возвращается в Париж и начинает зарабатывать на жизнь пером, заделавшись политическим журналистом. Провалившись на выборах в парламент в сентябре 1889 года, буйный корсиканец избирает своей литературной мишенью министра внутренних дел Констана и в одной из газетных публикаций вызывает противника на дуэль. За этот «наглый поступок» Зевако приговаривают к штрафу в тысячу франков и четырем месяцам заключения в тюрьме Сент-Пелажи. После выхода на свободу Зевако возвращается в редакцию газеты «Эгалите» («Равенство»). Здесь он продолжает писать и публиковать свои статьи и романы. Затем без особого успеха пытается создать газету «Ле Гё» («Нищий»), выпустив единственный номер в марте 1892 года. Вскоре неуемный бунтарь направляет свою кипучую энергию на поддержку анархистов. От их имени он обращается к парижанам с яростным воззванием против буржуазии, породившей голод в стране: «Если вам нужны деньги, возьмите их сами, а если понадобится кого-нибудь убить — так и убейте!» Отказавшись от уплаты штрафа в 2 тысячи франков и заочного лишения свободы за это выступление, Зевако опять попадает в Сент-Пелажи, где и проводит шесть месяцев. Однако усиленные репрессии в стране против анархистов смягчают литературные воззвания пламенного корсиканца, а дружба с монмартрскими художниками прерывает его журналистскую карьеру на три года. Лишь в 1898 году он вновь берется за перо, чтобы осветить знаменитое дело капитана Дрейфуса. Это событие ставит последнюю точку в бунтарских амбициях разочаровавшегося Зевако, уставшего от бездействия и всевозможных махинаций политических партий и профсоюзов.

Последние 20 лет его жизни были посвящены только историческим и приключенческим романам, которые писатель с успехом публикует в журналах, следуя по стопам своих кумиров — Виктора Гюго и Александра Дюма. Восторженные критики прозвали Зевако «последним романтиком уходящей эпохи». Начиная с 1899 года «Шевалье де ла Барр», «Борджиа», «Капитан» и многие другие романы снискали писателю славу и статус самого высокооплачиваемого французского романиста наряду с автором «Призрака Оперы» Гастоном Леру. Успех сопутствовал Зевако до последних дней. Он умер 8 августа 1918 года в городке Обонн, неподалеку от Парижа. Лучшие романы писателя («Нострадамус», «Тайны Нельской башни», саги о Рагастенах и Пардайянах) и поныне пользуются большой популярностью у читателей во многих странах мира.

В. Матющенко

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ МИШЕЛЯ ЗЕВАКО

«Мост вздохов» (Le Pont des soupirs, 1901)

«Кровное дело шевалье» (Les Pardaillan, 1902)

«Тайны Нельской башни» (Buridan, Le héros de la Tour de Nesle, 1905)

«Капитан» (Le Capitan, 1906)

«Нострадамус» (Nostradamus, 1907)

«Героиня» (L’Héroïne, 1908)

«Отель Сен-Поль» (L’Hôtel Saint-Pol, 1909)

«Дон Жуан» (Don Juan, 1916)

«Королева Изабо» (La Reine Isabeau, 1918)

«Королева Арго» (La Reine d'Argot, ed. 1922)

Серия «Рагастены» (Les Ragastens, 1900–1922):

«Борджиа» (Borgia! 1900)

«Трибуле» (Triboulet, 1901)

«Двор чудес» (La Cour des Miracles, 1901)

«Большая авантюра» (La Grande Aventure, ed. 1922)

I. Воры и потаскухи

В те времена, о которых мы хотели бы дать представление, изображая правдоподобные для тех лет лица и события, действия властей не окружались такой тайной, как теперь.

В наши дни какая-нибудь облава, предпринимаемая полицией, остается под строгим секретом, пока не состоится. Воры же Двора чудес все прекрасно знали, что готовится против них: огромная облава, затеянная Монкларом по наущению Игнасио Лойолы.

Одного только воры не знали, в какой день она случится.

А пока Двор чудес готовился выдержать форменную осаду.

Король Арго — нищий Трико — ловко распустил слух, что никакой облавы не будет, но, выслушав советы Манфреда и Лантене, бродяги поступили так, как будто королевская стража вот-вот появится. Собрали боеприпасы и по всем улочкам вокруг Двора чудес построили крепкие баррикады.

Сначала Трико возражал против этой обороны, но затем стал всерьез играть роль воинского начальника.

Тем вечером он, как обычно, расставил передовые посты по всем улицам вокруг большой квадратной площади. Но часовыми были его люди, и Трико дал им такой приказ:

— Ничего не говорить, всех пропускать!

Это мы объяснили, теперь вернемся к Рагастену.

Шевалье и Спадакаппа быстрым шагом пошли от улицы Сен-Дени кратчайшим путем ко Двору чудес.

Рагастен хмурился. Им надо было любой ценой найти Манфреда. Но в последнее время, когда он пытался попасть на воровскую территорию, всякий раз возникали такие неожиданные помехи, что на сей раз он почти уже и отчаялся.

— Монсеньер, — сказал ему Спадакаппа, ухмыляясь в огромные усы, — знаете, о чем я думал, когда мы сидели в подвале в усадьбе Тюильри?

— Не знаю; скажи, сделай милость.

— Я думал: если одному из солдат вдруг захочется выпить вина из нашей бочки…

— Теперь понимаю: нам пришлось бы с ним разделываться. А почему ты об этом вспомнил?

— Да так. Просто подумал, что люди, которым хочется пить, способны на все — например, забыть, что им приказали.

— Вижу, что у тебя на уме. Дурной способ. Я раз попробовал… Нет, у меня другая мысль, вдруг да получится… Пошли!

Вскоре они очутились в лабиринте узеньких вонючих переулков, плотной сетью опутавших воровские владения.

Рагастен задумал вот что: первому же встречному бродяге, который преградит им дорогу, рассказать то, что он слышал из уст самого короля: ровно в полночь на державу Арго нападут все люди Монклара.

К своему великому изумлению, он шел без всяких препятствий.

Вдруг посреди одного переулка перед ним встала баррикада.

«Так-так! — подумал Рагастен. — Видно, наши люди не дремлют! Тут-то нас и возьмут».

Рядом с ним вдруг очутился какой-то человек.

— Друг, — сказал ему Рагастен, — мне надо пройти. Дело касается всех нас, и нашей жизни.

— Вы от двора? — спросил человек. — Проходите.

Это был часовой, поставленный Трико.

«О каком дворе он говорил?» — подумал про себя Рагастен.

И он проворно перескочил через наваленную в этом месте преграду.

Выбросив из головы вопрос, что означает эта неожиданная легкость доступа в то самое время, когда воры держались настороже больше обычного, Рагастен продолжил путь.

Дух у него зашелся, когда он увидел в конце переулка большую площадь, освещенную кострами.

Через несколько секунд он уже был во Дворе чудес. Он немного задержался, чтобы по возможности сориентироваться и рассмотреть необычное зрелище.

Тяжелым, чадным огнем горели пять-шесть больших костров поодаль один от другого. Иногда порыв ветра отгонял дым, и тогда пламя освещало красным дома вокруг большого прямоугольника — дома гнилые, обшарпанные, все в трещинах, с черными окнами, которые, словно пустые глазницы, глядели на площадь.

Вокруг огней бурлили толпы, а за столами мужчины со зверскими лицами и женщины с изможденным видом хриплыми голосами распевали песни, осушая оловянные кружки, куда воровки то и дело подливали вина.

Другие, сидя на раскисшей земле, чистили рапиры и точили кинжалы. Иные заряжали аркебузы.

Рагастен и Спадакаппа прошли через эту толпу, но никто не обращал на них внимания. Ведь раз они здесь — значит, объяснили часовым, зачем идут.

Рагастен нетерпеливо всматривался в эти кучки людей, которые казались призрачными в красноватом свете костров.

Среди этих мрачных, свирепых лиц он пытался разглядеть веселое, честное, энергическое лицо юноши, которого он вытащил из-под виселицы.

Но узнает ли он его, даже если и разглядит?

Одна группа, самая многочисленная и непохожая на другие, привлекла его особое внимание. Здесь не пили, не пели песен. Кто-то, кажется, держал речь, а сотни две-три человек его слушали.

Все они были хорошо вооружены. Почти все носили кирасы.

Словом — настоящая армия Двора чудес.

Рагастен подошел и сквозь плотную толпу пробрался в первые ряды.

Посередине было расчищено довольно большое пространство. Там стоял помост из досок, уложенных на пустые бочки. На помосте стоял стул, а на стуле сидел человек и громко говорил так, чтобы слышали все собравшиеся. Рагастен его сразу узнал: то был Трико.

Его слушали в такой напряженной тишине, что Рагастен немедленно догадался, какую власть имел этот человек.

Несколько человек вокруг помоста, похоже, дожидались своей очереди держать речь в этом собрании нотаблей: ведь во Дворе чудес, как и повсюду, была социальная иерархия, хотя и не столь жесткая, потому что каждый член общества здесь мог объявить себя независимым.

— Короче, дело такое, — перешел Трико к заключению своей речи. — Никто на нас нападать не будет: не посмеют! Нашим святым вольностям уже много веков — так к тому же у нас еще и сила есть! Вот я и говорю, что бояться нам нечего. Быть того не может, чтобы великий прево задумал такую глупость: взять силой королевство Арго. Поэтому я говорю вам: на провокации не поддавайтесь! Давайте сейчас же разберем баррикады — они только без толку обижают прево, — сложим оружие и пойдем себе спокойно спать. Я все сказал.

По рядам воров пробежал одобрительный шепот — но так шепчется меж собою стая волков: непосвященный принял бы ее рык не за одобрение, а за угрозу.

Вдруг в этом шуме раздался молодой сильный голос:

— Братья, наш добрый Трико ошибается! Клянусь вам: скоро на вас нападут! Не разбирать надо баррикады, а укреплять.

Рагастен так и вздрогнул. Он встал на цыпочки и увидел, что говорит юноша, стоящий возле помоста, опираясь на шпагу.

Это был Манфред.

Сердце шевалье заколотилось.

Нет, не может быть, чтобы этот молодой человек с честным, откровенным, отважным лицом был таким бандитом, как расписывал Трико у Монклара!

Неодолимый порыв симпатии бросил Рагастена к самому помосту. Он встал рядом с юношей.

Все в изумлении остолбенели.

Увидев, что на него бросаются два человека с оружием, Манфред уже готов был крикнуть: «Измена!», но тут шевалье поспешно произнес:

— Вспомните мертвецкую под Монфоконской виселицей!

— Шевалье де Рагастен! — с бурной радостью воскликнул Манфред. — Наконец-то я вижу вас, сударь! Наконец-то могу поблагодарить!

Он протянул обе руки Рагастену. Шевалье взволнованно сжал их. Мириады мыслей теснились в его голове. Мириады слов разом рвались наружу. Он хотел рассказать о Беатриче, о Жилет, о себе, об Италии, расспросить обо всем, что жаждал знать.

Но сначала нужно было спасти все дело.

— Милостивый государь, — сказал он, — велите немедленно сменить всех часовых.

— Почему?

— Раз я сюда прошел, то могли пройти и другие.

— Вы правы. Нас предали!

Манфред что-то сказал Лантене, и тот сразу исчез.

Трико, сидя на помосте, не мог видеть шевалье. Пока Рагастен с Манфредом обменивались репликами, король опять взял слово, чтобы уговорить воров.

— Ошибаюсь не я, а брат наш Манфред, — сказал он. — Я точно знаю, что великий прево против нас ничего не замышляет.

— Так значит, он сам тебе и сказал! — воскликнул Манфред.

Он тут же вскарабкался на помост и встал напротив Трико.

Того затрясло от ярости.

— Ты оскорбил короля Арго! — произнес он. — Будем тебя сейчас же судить.

Гробовое молчание опустилось на воровскую толпу.

— Нет, судить будут тебя! — возразил Манфред. — Братья, я обвиняю Трико в измене. Обвиняю в том, что он продался великому прево. Обвиняю, что он вошел в соглашение с теми, кто хочет нас уничтожить.

— Ложь! — заорал Трико.

— Судить! Судить! — вопила толпа.

— Пусть ответит!

— Если Манфред соврал — казнить его!

И за несколько мгновений вся сцена, описанная нами, переменилась.

Суд у воровского народа был скор. У воров не было следователей, не было присяжных, но если последний убогий калека выдвигал обвинение против самого грозного казначея или бригадира, то казначей и бригадир, и даже сам герцог Египетский, и даже сам король Арго, должен был тут же ответить.

Итак, неподалеку от помоста, служившего троном Трико — пугающим троном, по какой-то иронии устроенным наподобие эшафота, — стояла виселица.

Толстое бревно вкопали в землю. Наверху гвоздями прибили перпендикулярно другое бревно, покороче. На конце поперечного бревна висела веревка с петлей. Прямо под петлей поставили приступку с тремя ступеньками.

Виселица и трон стояли рядом друг с другом всегда. Время от времени только меняли веревку на виселице.

Когда на смерть осуждали вора — товарища, уличенного в какой-либо провинности против братства, то осужденного ставили на приступку и накидывали на шею петлю. Кто-нибудь из присутствующих ногой вышибал из-под него приступку, несчастный повисал в воздухе, и казнь совершалась по всем правилам искусства, согласно требованиям скорого суда.

И вот теперь за пару секунд вся толпа, окружавшая трон Трико, собралась вокруг виселицы.

Трико встал перед судьями. Манфред как обвинитель стоял рядом с Трико.

В этот миг часы на церкви Сент-Эсташ пробили одиннадцать.

Трико вздрогнул.

«Продержаться еще только полчаса да успеть подать знак — и я спасен!» — подумал он.

Он оглянулся кругом.

Возле виселицы лежали заряженные аркебузы на случай нападения.

Трико увидел их и улыбнулся.

Мы помним: король Арго должен был трижды выстрелить из аркебузы, чтобы дать знать Монклару: Двор чудес спит, можно заходить свободно.

— Говори! — сурово произнес один из судей, обращаясь к Манфреду. — Прежде ты, Трико тебе ответит.

— Я повторяю то, что сказал. Трико вас предал. Часовые, которых он поставил, с ним заодно.

— Докажи! — заорал Трико.

Явился Лантене.

— Я сейчас сменил всех часовых, — сказал он, — а тех, что выставил Трико, велел связать. Они признались, что у них был такой приказ: ничего не говорить, всех пропускать.

— Что ты на это скажешь? — спросил судья.

— Часовых подкупили, чтобы меня обвинить, а моего приказа они не поняли.

— Я обвиняю Трико в сговоре с великим прево, — сказал Манфред.

— Отвечай! — сказал судья.

— Отвечаю: это вранье! А если и правда, кто это видел? Откуда такому взяться?

— Я видел! — произнес Рагастен.

Трико весь побелел и растерянно уставился на шевалье. Придя в себя, он с усилием пробормотал:

— Я вас не знаю…

— Это чужой! — сказал судья. — Как он сюда попал?

— Верно, верно! — крикнул Трико, вернув себе прежнюю уверенность. — Пусть скажет, как он сюда к нам попал!

— Очень просто, — спокойно ответил шевалье. — Часовые меня пропустили, потому что у них был приказ пропускать всех, кто пришел от двора. Меня приняли за придворного вельможу.

С этими словами поднялся страшный шум, и перед лицом Трико замелькали поднятые кулаки воровского народа.

Но у этих неотесанных людей было такое чувство дисциплины, что никто и шага вперед не сделал: ведь суд еще был не окончен.

— Он не из наших! — голосил Трико, стараясь перекричать толпу. — Вы двадцать лет меня знаете! Кому больше веры: мне или ему — шпиону, должно быть?

Рагастен шагнул к нему и схватил за руку.

— Ты меня шпионом назвал? — сказал он спокойно, как всегда говорил, когда был совершенно уверен в себе. — Проси прощения.

Трико завопил от боли, стараясь вырваться.

Воровская толпа молча во все глаза глядела на них.

Рагастен стоял неподвижно, но его нервы были напряжены до предела. Воровской король еще раз попытался вырваться, пошатнулся и, побледнев от ярости, упал на колени, хрипя:

— Простите, простите…

Толпа затрепетала от зрелища силы, одолевшей другую силу, и радостно затопала ногами.

— Ура! Ура! — кричали воровки.

Манфред поднял руку.

Все снова затихло. Юноша заговорил:

— Братья, однажды лисицы великого прево загнали меня, как молодого волка. Меня приперли к Монфоконской виселице, я спрятался в мертвецкой. Знаете ли, что сделал тогда господин де Монклар? Запер железную дверь, приставил к ней двенадцать сторожей и велел, чтобы я сдох там от голода.

Невозможно представить, какая буря разразилась после этих слов. В адрес великого прево разом загрохотали все проклятья на всех языках Европы.

— Да я бы кишки его сожрал!

— Из его башки да кружку бы сделать!

— На вертеле его поджарить! — раздавалось над грозной, словно судорогой сведенной, тысячеголовой толпой.

— Тогда, братья, — продолжал Манфред, — пришел человек, прогнал двенадцать сторожей, сломал железную дверь и сказал мне: «Иди, ты свободен!» Вот он — тот человек! — указал он на Рагастена.

Снова раздались крики, но старейший из судей поднял руки, и в мгновение ока, как все случалось у этих людей, настала опять тишина.

— Слава этому благородному человеку! — воскликнул старый вор со свирепым лицом, седой бородой и растрепанными волосами. — Слава ему и хвала! У нас, у наших детей, у детей детей наших, из рода в род, через века пусть будет примером его отвага и доблесть. Пусть говорит! Его приход — нам великая честь.

Рагастен, смутившись, обернулся к Трико:

— Что ж, признавайся, прохвост…

— Признание — смерть моя! — вполголоса ответил Трико. — Спасите меня, монсеньер, умоляю!

Рагастен обернулся к необычному суду и уже хотел просить милости королю Арго.

К несчастью для того, кто-то из стоявших вблизи расслышал его слова.

— Он признался! — завопили они. — Смерть ему! Смерть ему!

Мигом Трико оказался связан и стоял на приступке. Рагастен уже приготовился защищать беднягу, собрался вытащить шпагу, но тут кто-то схватил его за руку.

— Оставьте, сударь, — сказал ему Манфред. — Это все равно что останавливать бурный поток. Гляньте-ка! Да и не стоит того этот тип…

Он говорил, а в это время происходила жуткая сцена. Дюжина воров притащили Трико под виселицу. Поставили его на приступку — страшный смертный порог — и уже готовились накинуть петлю.

— Смилуйтесь! Пощадите! — хрипел несчастный.

Но тут к виселице прорвалась сотня женщин с воплями:

— Ему не смертью храбрых умирать!

Они схватили бывшего короля Арго и потащили куда-то в один из самых темных закоулков Двора чудес.

Какое же примитивное, грубое, безрассудное правосудие сотворили эти эвмениды с развевающимися волосами, бесстыдно обнаженными грудями — мерзкие, но прекрасные?

Послышались крики ужаса Трико и вопли бешенства женщин.

Потом голос короля Арго замолк, как будто потух.

А через несколько мгновений с полдюжины окровавленных женщин принялись выкидывать части растерзанного трупа.

Четвертовали они его? Разорвали на части, подобно коням, подгоняемым кнутом палача? Разрубили? Толком так никто и не знает.

Один из воров, жуткий с виду, огромный, похожий на древнего циклопа, тем более что он был одноглаз, спокойно подошел к виселице.

Звали его Ноэль Кривой.

Рядом с виселицей был установлен воровской штандарт — пика, на которую насаживали кусок какой-нибудь падали: конины или собачины.

Ноэль Кривой вырвал пику, снял насаженный на нее кусок мяса, посадил на его место то, что держал под плащом, и поставил штандарт на место.

Страшный яростный клич воровского народа приветствовал новый штандарт. Ведь это была голова Трико — короля Арго.

Рагастен побледнел.

— Уже половина двенадцатого, — сказал он. — Уходите, пора.

Манфред покачал головой:

— Нет, я буду здесь.

— Но сейчас сюда нагрянет великий прево со всей своей силой!

— Потому-то я здесь и буду.

— Что же, вы и впрямь из этих? Вы тоже вор?

— Я не вор, — хладнокровно ответил Манфред, — но воспитан среди этих бедняг. В их глазах я никогда не видел ничего, кроме сочувствия, а их жестокие руки, когда я был мал, привыкли ласкать меня…

— Говорите! Говорите дальше! — взволнованно воскликнул Рагастен.

— Это несчастные люди, — продолжал юноша, — и я люблю их, как любили они меня. Сегодня я им нужен. Если надо — умру вместе с ними. Спасибо, сударь, что предупредили… Я вдвойне вам обязан, если это возможно… но я буду здесь.

— Тогда и я тоже, — сказал Рагастен.

Манфред так и вскрикнул от радости:

— С такой шпагой, как ваша, мы не пропадем!

Он подозвал Лантене.

— Брат, — сказал он, — вот великодушный человек, о котором я так много тебе говорил…

Лантене с восхищеньем и признательностью посмотрел на шевалье и протянул ему руку.

— Сударь, вы герой, — сказал он. — Благодаря вам мой брат не погиб…

— Ваш брат? — удивленно переспросил Рагастен.

— Да мы друг друга называем братьями, хоть и некровные родственники… по всей вероятности.

Рагастен беглым взглядом оценил Лантене — человека, который, по словам Трико, был готов на любое злодейство.

Оценил и понял, что Трико нагло врал. Чего ради?

Последние слова Лантене насторожили его.

— Вы сказали «по всей вероятности»? — опять переспросил Рагастен. — Простите мне мое любопытство — отнесите его только на счет симпатии, которую вы мне оба внушаете…

— Я так говорю, — ответил Лантене, — потому что мы с Манфредом оба не знаем своего происхождения. Мы вместе росли у одной цыганки со Двора чудес — вот и все, что мне известно о моем детстве.

Рагастен сильно побледнел. Его взгляд со страстным любопытством остановился на Манфреде.

— Где же эта цыганка? — спросил он.

— Здесь, с нами.

— Могу я ее видеть… говорить?

— Да, конечно, — удивленно ответил Манфред. — Но, сударь, не вы ли сказали, что ровно в полночь будет штурм?

— Да, конечно, — сказал Рагастен.

Он утер пот, катившийся градом по лицу, и с усилием избавился от своих мыслей.

— Ваша правда, — произнес он решительно. — Давайте заниматься обороной.

Манфред знаком руки подозвал нескольких воровских старшин, особо уважаемых за храбрость и выдержку.

Рагастена окружал воровской народ, каторжники и висельники. Его невыразимо смущала мысль, что сейчас придется обнажить шпагу ради этих разбойников.

Но он переводил взгляд на Манфреда, и смущение уходило прочь. А вдруг этот юноша — его сын?

Он с ужасом вспоминал слова короля Франциска. Главная цель похода была схватить Манфреда и Лантене.

И на восходе солнца Манфред будет уже повешен у Трагуарского Креста.

А вдруг Манфред — в самом деле его сын?!

Кровь прилила к голове Рагастена. В этот миг он схватился бы один с целой армией, лишь бы спасти юношу. Вокруг него уже не было воров и потаскух. Был только сын (может быть, родной сын!), и шевалье готов был спалить весь Париж, но не дать Манфреду оказаться в руках короля и великого прево.

Проницательным взором он окинул весь Двор чудес.

От него расходилось три переулка.

Все три были перегорожены баррикадами.

— Оружие есть? — спросил шевалье.

— Три сотни аркебуз да пистолетов еще столько же.

— Патронов?

— Хватает.

— Стрелки?

— Мужчины все умеют стрелять из аркебуз.

— А женщины что могут делать?

— Что угодно.

— Хорошо, — сказал Рагастен. — Сотню человек на эту улицу, — (он указал на переулок Спасителя). — Сотню сюда, — (на переулок Монторгёй). — И сотню в этот переулок, — (переулок Калек). — За каждой сотней стрелков поставьте два десятка женщин, только в укрытии — будут перезаряжать аркебузы.

Рагастен не успевал отдавать приказания, как они уже исполнялись.

Тут в церкви Сент-Эсташ пробило полночь.

— Теперь, — продолжал Рагастен, — за каждой сотней аркебузиров поставьте еще по сто человек с пистолетами. Если аркебузирам придется отступить, в дело войдут пистолетчики.

В две минуты было исполнено и это распоряжение.

— Наконец, — закончил Рагастен, — здесь, на площади, останутся все остальные, кто годен. Будет резерв, который можно послать на подкрепление в слабое место.

Шевалье придумал единственную диспозицию, которая оставляла какие-то шансы на успех. Старшины, стоявшие вокруг, это поняли и без всяких возражений приняли план чужака.

— А теперь, — сказал Рагастен, — слушайте меня внимательно. Тот бедняга, с которым так ужасно обошлись, должен был трижды выстрелить из аркебузы — дать знать великому прево, что во Дворе чудес все спокойно. Если выстрелов не будет, штурм, очень может быть, перенесут. Решайте, как вам поступить.

— Понимаю ваше затруднение, сударь, — сказал Манфред. — Значит, я буду говорить за вас и от вашего имени. Братья, если мы теперь не выстрелим три раза, нас как-нибудь в другой раз ночью застанут врасплох. Зато если выстрелим — королевские не будут ждать сопротивления. Вы согласны?

Старшины важно кивнули головами.

— А ваше мнение, сударь? — спросил Манфред Рагастена.

— Дитя мое, — ответил шевалье взволнованно, — на вашем месте я бы сказал то же самое.

При словах «дитя мое» Манфред удивленно поглядел на Рагастена, но приписал эти слова избытку учтивости.

— Значит, решено, — твердо сказал юноша. — Лантене, ты идешь в переулок Монторгёй. Я — в переулок Спасителя. Ты, Кокардэр, в переулок Калек. А вы, господин шевалье, не окажете нам честь остаться здесь и командовать отсюда всеми нашими действиями?

— Лучше я пойду с вами, — ответил Рагастен, стараясь совладать с волнением.

— Тогда пойдемте! Я подам сигнал…

II. Удача Франциска I

Пока во Дворе чудес завершались приготовления к отчаянной обороне, в другом месте тоже кое-что происходило.

Мы видели, как Франциск I вместе с господином де Монкларом и вооруженным отрядом сходил посмотреть, что делается в усадьбе Тюильри, а увидев, что Жилет и шевалье де Рагастен исчезли, вернулся в Лувр, решив участвовать в походе на воров.

Между тем в отряде, который Монклар привел к дому Мадлен Феррон, был один человек, уже известный нашим читателям. То был Алэ Ле Маю.

Оказав герцогине д’Этамп помощь в похищении Жилет, Ле Маю сильно задумался.

Вывод из его размышлений был такой: ему следует опасаться герцогиню, а если король когда-нибудь узнает правду, весь его гнев падет на Ле Маю.

Узнав же о внезапной смерти старой госпожи де Сент-Альбан, он задумался еще сильнее.

«Умерла моя приятельница, — думал он, делая вид, что смахивает слезу, которой на самом деле не было. — Все когда-нибудь помрем, это верно. Но бедная старушка была крепкого здоровья. А умерла, говорят, от каких-то неожиданных колик. Я спрашивал в Бастилии: говорят, с ней эти колики случились, когда ей прислали фруктов. А кто ей прислал эти фрукты? Загадка… Только кажется мне, эту загадку вполне могут звать госпожой д’Этамп. Я-то фрукты в рот не беру и коликами не страдаю, зато очень даже могу в темном переулке как-нибудь напороться на шесть дюймов стали. Премного вам благодарен, сударыня…»

Размышляя далее, мэтр Алэ так еще сказал самому себе:

«А если Его Величество дознается, как звали человека, который похитил молодую красотку? Я видел, на всех парижских виселицах как раз приладили новые веревки… Да кой черт: новая, старая — все равно не нужен моей шее такой галстук!»

Тогда Алэ Ле Маю решил: во-первых, днем и ночью быть настороже, во-вторых, постараться оказать королю какую-нибудь особенную услугу.

Как мы уже говорили, в тот вечер, когда Монклар посетил домик в саду Тюильри, Ле Маю был в его отряде.

Когда пробили отбой, он задумался, куда же все-таки девались люди, которых хотели арестовать. Он видел, как сильно Франциск I желал этого ареста, как необычайно было его разочарование.

Кого же собирались взять? Ле Маю не знал. Но он подумал: «Тот, кто совершит этот арест, сразу станет любимцем Его Величества».

Из всего этого вышло то, что Ле Маю не пошел с королем и Монкларом в Лувр, а спрятался неподалеку от ограды Тюильри.

«Если этих людей там и вправду нет, с меня не убудет тут посидеть, — думал он. — Но никто ведь не видел, как отсюда кто-то выходил, да и в самом деле выйти отсюда нельзя, а значит, если я принесу королю добрую весть, мне выйдет большой прибыток. Буду, стало быть, ждать!»

И вот Ле Маю, спрятавшись за старыми деревьями, вменил себе в долг серьезное, внимательное наблюдение.

Ждал он довольно долго и уже собирался было отказаться от своей вахты, как вдруг кто-то вышел из дома. На невнимательный взгляд этот человек сошел бы за молодого дворянина.

Ле Маю понял, что это женщина. Это и в самом деле была Мадлен Феррон: как мы знаем, она выходила убедиться, что кругом все спокойно. Ле Маю приготовился пойти за ней, но она внезапно вернулась в дом.

«Надо еще подождать, — подумал наш наблюдатель. — Весь выводок должен быть в гнезде — значит, скоро наверняка вылетит».

И действительно, десять минут спустя показался огонек.

— Вот они! — прошептал Ле Маю.

Из дома вышел молодой дворянин, потом еще двое мужчин и две женщины.

Ле Маю пристроился шагах в пятидесяти позади Спадакаппы, замыкавшего этот маленький отряд, и осторожно пошел, прячась за деревьями, когда шли садами, или прислоняясь к стенам, когда проходили парижскими улицами, а если высокая фигура Спадакаппы останавливалась — падая ничком.

Когда дошли до улицы Сен-Дени, Алэ Ле Маю сменил тактику. Он вышел на середину улицы, горланя пьяную песню.

Так он прошел сначала мимо Спадакаппы, потом Рагастена, провожавшего двух дам.

Ла Маю задумал разглядеть хотя бы одно лицо. И он действительно увидел и Спадакаппу, и Рагастена…

Только он их совсем не знал.

Что касается женщин, они были так укутаны, что разглядеть было ничего невозможно.

Вдруг, как раз когда маленький отряд оказался в пятне света из окна кабачка, порыв ветра сорвал с дамских голов капюшоны.

Ле Маю, во весь голос допевавший четвертый куплет пьяной песни, так и застыл в изумлении.

Дамы уже натянули капюшоны обратно, но одну из них Ле Маю узнал.

Он изо всей мочи раскашлялся, как будто из-за этого и перестал петь, потом запел снова, пошел вперед и скрылся из вида.

— Маленькая герцогиня! — твердил он про себя. — Это маленькая герцогиня! Та хорошенькая пташка, которую я посадил в ту паршивую клетку по приказу госпожи д’Этамп! Вот те на! Так она удрала? Видно, дело хорошо оборачивается!

Он обогнал еще и Мадлен Феррон, а потом пошел вперед как раз настолько, чтобы не потерять тех, у кого сидел на хвосте. Тогда, конечно, так еще не говорили, но именно такой слежкой занимался сейчас Ле Маю.

Вдруг он увидел, как все они скрылись в богатом буржуазном, скорее всего, дворянском доме.

Ле Маю тотчас вернулся обратно и хорошенько запомнил дом, который и так был очень приметен.

— А тут у них настоящее логово, — прошептал он. — Теперь все понятно. Человек, который провожал дам, — родственник маленькой герцогини де Фонтенбло. Может быть, брат. Он выкрал ее от Маржантины с улицы Дурных Мальчишек. Король ее случайно увидел в усадьбе Тюильри. Но там в доме был тайник. А теперь они будут прятаться здесь. Хорошо поохотился, черти полосатые!

И Ле Маю радостно бросился в сторону Лувра. По дороге бандит размышлял, что ему теперь делать: «Кому рассказать — госпоже д’Этамп? Королю? Которого хозяина выбрать?»

Дойдя до Лувра, Ле Маю решил рассказать все королю. Кроме всего остального, можно было воспользоваться моментом хорошего настроения от доброй новости и что-нибудь выпросить.

Ле Маю был младшим офицером. Он сам с собой обсудил, чего просить: денег или повышение в чине. Выбрал деньги.

Мы уже могли видеть, что Ле Маю был человек очень практичный.

Войдя в Лувр, он застал там непонятную суету. Несколько рот аркебузиров строились во дворе, освещенном ручными фонарями лакеев. В конюшнях седлали лошадей.

Многие придворные уже сидели верхом в военной форме, то есть в кирасах и при палашах, колотившихся о бока лошадей.

Великий прево неподвижно стоял один и, ни слова ни говоря, наблюдал за всеми приготовлениями.

Ле Маю живо прошел к королевским покоям.

— Я хочу говорить с государем, — сказал он Бассиньяку.

— Как это? Не испросив аудиенции?

— У меня важное известие для короля.

— Скажите мне, я передам государю.

— Нет, — возразил Ле Маю. — Тогда не скажу.

Он повернулся и ушел.

Он думал, что наверняка ему представится случай поговорить с королем, когда тот будет садиться на коня для похода на Двор чудес…

— Передать ему эту весть! — бурчал он. — Да я лучше руку дам себе отсечь! Я работал, а Бассиньяку все достанется? Я ведь знаю короля. Когда он все узнает, тут же кинет золотую цепь тому, кто под руку подвернется, а там о нем и забудет!

Около одиннадцати во дворе Лувра все зашевелилось.

Аркебузиры тихо выступали.

Офицеры по очереди подходили к Монклару за указаниями, а тот, склонившись на шею своего коня, каждому давал точные инструкции.

Вдруг появился король в окружении дюжины фаворитов и вскочил в седло.

Великий прево встал рядом.

— Когда вам будет угодно, сударь, — сказал король.

— Мы готовы, государь.

Король махнул рукой и пустился в путь, разговаривая с Ла Шатеньере.

Ле Маю вскочил на своего коня и шагом поехал вслед за знатными господами.

Но как только выехали за ворота Лувра, Ле Маю пустил коня рысью, догнал короля и остановился рядом.

— Что хочет этот человек? — спросил Франциск.

— Государь, — ответил Ле Маю, — я принес Вашему Величеству вести из усадьбы Тюильри.

Король вздрогнул от изумления. Он махнул рукой, и сопровождавшие его отстали на несколько шагов.

— Подъезжай сюда, — сказал Франциск.

Ле Маю подъехал ближе.

— Говори, — отрывисто приказал король.

— Государь, — сказал Ле Маю, — я знаю, где теперь герцогиня де Фонтенбло.

— Кто ты такой? — побледнев, спросил Франциск.

— Просто бедный солдат с самого низа служебной лестницы, государь!

И Ле Маю беззастенчиво добавил:

— Но, надеюсь, Ваше Величество изволит не оставить бедняка за его преданность…

Король с отвращением поглядел на человека, который так грубо домогался от него награды.

— Что же ты сделал? — спросил он.

— Вот что: все ушли из усадьбы Тюильри, а я сообразил остаться.

— Так-так… И ты что-то увидел?

— Я видел, как из этого домика вышло пять человек: три женщины и двое мужчин. Одна из женщин была переодета в военное платье. Из всех трех я знаю только одну. А мужчин не знаю ни того, ни другого.

— А кого же ты знаешь?

— Поскольку я имел честь стоять на посту у дверей большой парадной залы, то и знаю одну из этих дам: госпожу герцогиню де Фонтенбло.

— Ты уверен?

— Так же, как и в том, что имею несравненную милость сейчас разговаривать с Вашим Величеством. И эта милость скрасит мою скромную жизнь, даже если Вашему Величеству будет благоугодно забыть…

— Хорошо, я не забуду. Продолжай.

— Итак, государь, когда они вышли из домика в Тюильри, я опять сообразил: надо бы за ними пойти. И если Вашему Величеству вдруг угодно повидать госпожу герцогиню, я могу проводить. Это отсюда полчаса.

Король повернулся в седле.

— Ла Шатеньере, — сказал он, — позови господина де Монклара.

— Я здесь, государь, — отозвался великий прево. Он ехал парой рядов дальше.

— Монклар, — сказал Франциск I, — завтра выпишете чек на тысячу шестиливровых экю из моего казначейства на имя…

Он бесцеремонно, как любил иногда, посмотрел на Ле Маю.

— Алэ Ле Маю, офицер аркебузиров Его Величества, — назвался Ле Маю.

Монклар равнодушно посмотрел на него.

— Ты доволен? — спросил король.

— Милость Вашего Величества выше меры, — ответил бандит.

Шесть тысяч ливров и в самом деле для него были невероятным богатством. Но по тому, как оценил король новую весть, Ле Маю понял, какова ее настоящая цена, и твердо решил на этом не останавливаться.

— Монклар, — сказал король, — выделите мне свиту из двух десятков человек и поезжайте во Двор чудес без меня.

Великий прево поклонился и отъехал.

Пару минут спустя два десятка всадников построились позади короля. Тот подал знак троим приближенным следовать за ним, пустился рысью и приказал Ле Маю:

— Ступай впереди!

Через двадцать минут быстрой езды Ле Маю привел отряд к дому.

III. Джипси

Великий прево тем временем возглавлял колонну, которая шла на Двор чудес.

План штурма он составил давно.

Вот этот план — очень простой.

Трико подаст знак, что во Дворе чудес все спокойно и можно начинать. На каждой из трех улиц, которые вели в королевство Арго, следует устроить засаду — замаскированный пост из трехсот человек.

Когда сигнал будет подан, Монклар бесшумно проникнет во Двор чудес и займет его центр, построив в каре пятьдесят аркебузиров. Сразу после этого солдаты с факелами зайдут в дома и подожгут их. Жители в панике выскочат из домов.

Аркебузиры в каре начнут палить во все стороны, воры толпой кинутся в переулки. На площади все выгорит.

А на другой день начнется колоссальный процесс, который отправит на виселицу всех, кто спасется от огня и пуль.

Справедливости ради скажем, что этот план в огромной степени родился в воображении господина Лойолы, а оно у монаха было на редкость плодовито, если речь шла о поджогах и убийствах (ради спасения душ, само собой).

По дороге Монклар размышлял. Он думал о Манфреде и Лантене.

Сказать, что великий прево дошел до ненависти к этим людям, которых вовсе не знал, было бы, наверное, слишком. Сердце Монклара знало лишь одну страсть — горестные воспоминания о былом. Думы его были обращены к таинственному прошлому, которое всю его жизнь окутало саваном.

Нет, в Монкларе не было ненависти к двум юношам, которых он звал главарями бандитов, но делом чести для него было повесить их как можно скорей.

В сердце Монклара жила одна только скорбь, в уме — одна только мысль. Мысль эта — безусловное почитание верховной власти. Бог и наместники его на Земле должны повелевать как непререкаемые владыки. Бог — это Бог, а наместники его — такие люди, как Лойола, и такие государи, как Франциск I.

Напасть на Лойолу — значит напасть на Бога. Оскорбить короля — значит оскорбить Бога.

Но Манфред оскорбил короля. А Лантене напал на Лойолу.

Монклар даже не ставил в счет дерзость Манфреда, который вскочил на круп его лошади и угрожал ему, чтобы дать Лантене убежать. Тогда лишь он сам был в опасности, а это пустяк.

Но встать наперекор королю и Лойоле — это Монклар считал чудовищным преступлением, которому не было оправдания.

Долгими вечерами, размышляя в углу у большого камина, Монклар вызывал перед собой призрак женщины, которую он утратил, обожаемого младенца, утраченного с нею вместе. И в эти страшные минуты Монклар разговаривал с Богом.

Он взывал к Всемогущему, имеющему власть творить чудеса и воскрешать мертвых.

А сам великий прево вменял себе в долг принуждать к почитанию Бога и наместников его.

«Но за это, Господи, отдай мне жену, отдай сына, а если слуга твой недостоин такого чуда, дай хотя бы немного мира мучимой скорбями душе его…»

Вот какой вопль непрестанно исходил из глубин его сердца.

Понимаете ли теперь, какая холодная решимость двигала им при исполнении его страшных обязанностей? Понимаете ли, с какой неумолимой волей решил он захватить Манфреда и Лантене? О, прежде всего Лантене: тот не просто оскорбил королевское величество, но еще и поднял руку на святого человека!

Казнь этих двоих принесет наконец — он не сомневался в том — дарованный мир его сердцу.

Манфреда довольно будет повесить. Возможно, придется вздернуть его и на дыбу, и все.

Лантене уготован не менее, чем костер. Ведь огонь очищает: это Лойола прямо говорил.

Пока Монклар размышлял таким образом, уже воображая себе, как высоко взметнулось в небо ясное пламя костра при устрашенной толпе, окружающей место казни, капитаны рот заняли позиции в переулках Спасителя, Монторгёй и Калек. Действие совершилось в полной тишине.

Великий прево явился на поле боя и думал теперь лишь о грядущей победе короля и об истреблении воров.

Он обошел все три переулка, убедился, что приказы поняты верно, и занял сам позицию в переулке Спасителя.

По сигналу Трико — три аркебузных выстрела ровно в полночь — все три отряда вместе должны войти во Двор чудес, и тотчас начнется описанная нами операция. А пока оставалось только дожидаться.

Тяжко пробил двенадцать ударов колокол Сент-Эсташ…

Еще несколько минут…

И вот в тишине прогремел аркебузный выстрел.

Второй… третий… Монклар убедился: все верно.

— Вперед! — приказал он капитану той роты, что находилась при нем.

И грозная сила аркебузиров пошла вперед.

Уверен, что баррикаду защищает лишь горстка людей, да и те заодно с Трико, Монклар спокойно встал посреди улицы и смотрел, как идут солдаты.

Аркебузиры подошли к заграждению на десяток шагов.

И вдруг какой-то суровый голос отдал односложный приказ.

Баррикада воспламенилась, будто кратер, внезапно извергший потоки лавы; прогремел мощный залп, от которого содрогнулись все ветхие стены на улице, вдребезги разлетелись стекла запертых окон.

Трудно описать изумление и испуг роты аркебузиров. Четыре с лишним десятка убитых и раненых посреди проклятий и воплей повалились на землю. В числе убитых был капитан, который шел впереди.

Оставшиеся в живых в беспорядке попятились, цепляясь друг за друга оружием, спотыкаясь друг о друга и падая.

Монклар на миг застыл от удивления, и тут послышались еще два глухих взрыва: это в переулках Калек и Монторгёй воры дали такие же залпы.

Великий прево поспешно подозвал нескольких вельмож, приехавших потехи ради полюбоваться на резню во Дворе чудес. Вместе они перегородили улицу и остановили бегущих.

— Вперед, вперед! — рявкнул Монклар. — Если не возьмете баррикаду на приступ, вас всех в этой кишке перебьют!

Только таким резоном он и мог ободрить аркебузиров.

Они опять пошли на баррикаду, но не сомкнутым строем, как в прошлый раз, а врассыпную, прижимаясь к стенам.

Аркебузиры бегом бросились на приступ. Их было сотни четыре.

Опять грянул залп; опять люди повалились на землю, чтобы уже никогда не встать.

— Вперед! — вопил Монклар.

Через несколько секунд аркебузиры с громким воплем ворвались на баррикаду.

Но на ней тотчас появились некие демоны, вооруженные пиками, алебардами, обломками шпаг, старыми палашами, даже острыми прутьями и всяческими диковинными ножами.

Стоны, яростные крики, ругань на всех языках, пистолетные и аркебузные выстрелы — минут двадцать только это и слышалось.

Королевские солдаты меж тем потихоньку отступали.

Монклар стоял посреди вельмож, не вынимая шпагу из ножен, а те, кто его окружал, отчаянно фехтовали.

И вот великий прево оказался в одном шаге от ворья, которое так и хлынуло на него.

Достойное поведение Монклара, его команды понемногу вернули хладнокровие и солдатам; они из последних сил поднажали, и воры отступили в свой черед.

Но дальше, как смерч, явился еще отряд из глубины Двора чудес. Эти наступали сомкнутым строем, в крепких панцирях, вооруженные, потрясая палашами и пистолетами.

Через несколько секунд улица осталась пуста.

Монклар, побелевший с лица и гневный сердцем, оставался одним из последних, но и он уже изготовился к бегству.

В этот миг кто-то схватил его коня за повод и произнес:

— Вы попались, сударь, сдавайтесь!

Толпа воров окружила Монклара. Вдали слышался топот бегущих солдат.

Он поднял глаза к небу, словно отыскивая там Бога, к которому он взывал, потом перевел взгляд на человека, что во главе отряда воров обратил в бегство людей короля, на того, кто взял его в плен.

И узнал Лантене!

* * *

Воры справляли победу страшными воплями. Разожгли большие костры.

У костров расселись раненые; неугомонные потаскухи уже перевязывали их и натирали мазями.

За столами начался разгул. По площади расставили бочки с вином, которые стремительно пустели. Каждый вокруг стола рассказывал, как стрелял и колол, сколько черепов продырявил…

* * *

В переулке Монторгёй, в переулке Калек дела шли почти точно так же, как и в переулке Спасителя.

Теперь, конечно, долго еще никто даже не помыслит напасть на Двор чудес! Воры наперебой делились мыслями, сколько добра принесет им нежданная победа, одержанная, конечно, потому, что разоблачили Трико.

Рагастен не обнажал шпагу.

Он только ни на шаг не отходил от Манфреда и каждый миг был готов защитить его сталью, столь грозной в его руках.

Когда во Двор чудес ввели великого прево, среди воров поднялся такой гвалт, что, казалось, сотряслись все здания в городе.

Бригадиры и казначеи тотчас окружили Монклара. Если бы не это, с великим прево немедля поступили бы так же, как с его клевретом Трико.

Но старшин здесь почитали.

Под их непрестанные окрики воры попятились, ворча, будто злые собаки, у которых из пасти вырвали кость.

Монклара заперли в кухне одного из домов на площади.

А старшины собрались на совет обсудить, что с ним делать.

* * *

Как только закончилось дело, Рагастен спросил Манфреда:

— А что, цыганка, про которую вы говорили… как ее…

— Джипси? — удивленно переспросил Манфред.

— Да. Вы сказали, я смогу ее повидать?

— Разумеется.

— Так я и хочу…

Удивляясь такой поспешности, юноша поклонился и сказал шевалье, что готов отвести его к старой цыганке.

— Что ж, я прошу вас, — произнес Рагастен с возбуждением, все более непонятным для Манфреда.

«Как? — думал он. — Шевалье знает старую колдунью, которая меня взрастила? А если не знает — что ему от нее нужно?»

Через несколько секунд они уже вошли в жилище Египтянки.

— Матушка, — сказал Манфред, — этот чужой человек желает вас видеть. Очень прошу вас, примите его добром, потому что я многим ему обязан.

— Добро пожаловать ему, сынок, — ответила цыганка.

Рагастен обратился к Манфреду:

— Дитя мое, не будете ли так добры оставить меня с ней наедине? Простите меня…

— Шевалье, — ответил Манфред, — вы мне так приятны и я так вам признателен, что желанья ваши — для меня закон.

С этими словами он изящно поклонился, и Рагастен посмотрел ему вслед, любуясь его стройным станом, благовоспитанной речью, умом, светившимся в его глазах…

Когда Манфред уже минуту с лишним как скрылся из виду, шевалье глубоко вздохнул и обратился к Джипси. Та смотрела на него с тем равнодушным любопытством, с которым всегда смотрят на человека в первый раз.

— Я желал бы, — сказал Рагастен, и голос его слегка задрожал, — спросить вас кое о чем. Но прошу вас мне отвечать по всей правде, со всей откровенностью. Если вы бедны, я вас озолочу…

— Спрашивайте, господин мой, — ответила она, и в ее голосе не прозвучало ни волнения, ни подозрения. — Как смогу, так попробую отвечать.

— Этот молодой человек, что сейчас здесь был…

— Манфред?

— Да… Манфред… Вы не скажете мне, откуда он родом?

— Из Италии, — просто сказала старуха.

Рагастен почувствовал, как заколотилось сердце в его груди.

«Сомнений больше нет! — думал он. — Это мой сын! Мой сын! О, как обрадуется Беатриче!»

Вслух же он продолжал:

— Где вы его нашли? В Италии — но в какой местности?

— Нашла, господин мой?

— Да, нашли… подобрали… что-то такое?

— Не понимаю, — ответила Джипси с самым простодушным видом. — Манфред не найденыш.

— Я как-то не так говорю… Мне хотелось бы знать: кто отдал вам этого младенца?

— Никто!

Рагастен попытался проникнуть в мысли цыганки, но на ее лице ничто не отражалось.

Шевалье сказал:

— Повторяю вам, я вас озолочу. Просите меня о чем вам угодно — я на все согласен.

— Благодарю, господин мой! — горячо ответила цыганка. — Немножко денежек в моем бедном доме, верно, не будут лишними. Хотите, я вам погадаю?

— Нет, я хочу, чтобы вы мне просто ответили: Манфреда ведь украли ребенком? О, я не хочу знать, кто украл!

— Вы ошибаетесь, господин мой…

— Но кто же его отец? Вы его знаете?

— Ох, мне ли его не знать! — воскликнула цыганка, великолепно разыгрывая печаль. — Его отец — благородный синьор из Неаполя…

— Из Неаполя! — с содроганием воскликнул Рагастен.

— Да, из Неаполя… Я была молода… хороша собой… понравилась ему… я его полюбила… От той мимолетной любви и родился мой Манфред.

Рагастен рухнул в кресло. Слишком жестоко было разочарование.

— Так значит, — сказал он с запинкой, — Манфред — ваш родной сын?

— Ну да, господин мой, сын… Я и Манфредом его назвала в память отца, которого он не знал…

— Но этот юноша, — живо проговорил Рагастен, цепляясь за последнюю надежду, — говорил мне, что вы не мать ему!

— Так и я ему говорила… бедняжке! Он такой умница, так не похож на тех, что вокруг — вот и решил, что от знатных родителей. Если б он убедился, что он сын простой цыганки, сердце его разбилось бы. Только мать, господин мой, и пойдет на такую жертву!

Джипси смахнула с глаз пару слезинок.

— Вот Лантене, — сказала она внезапно, — тот другое дело. Тот мне не сын, хотя тоже зовет меня матушкой. Он и впрямь найденыш. Отец его парижанин… теперь уже умер…

Рагастен только рукой махнул: он уже знал, что хотел.

Он встал, пошарил в кошельке и подал цыганке пригоршню золотых монет. Та приняла, рассыпаясь в благодарностях.

Оставим теперь Рагастена, который в глубоких раздумьях шагал теперь ко Двору чудес, чтобы встретиться с Манфредом и поговорить. Об их разговоре мы еще расскажем.

Цыганка же, когда шевалье от нее ушел, села за стол и тоже задумалась.

— Могла бы я, — шептала она про себя, — и правду сказать сеньору де Рагастену. Многих бы тогда осчастливила. А мне тогда что было бы с их счастья? Вот скажи я, положим, шевалье: «Верно, Манфред — ваш сын. Я украла его, чтоб угодить синьоре Лукреции Борджиа». Сказала бы — и что бы из того вышло? Манфред вскоре ушел бы отсюда вместе с отцом. Ну и кто мне скажет наверняка, что он и Лантене не захотел бы с собой увести? Да и в самом деле не увел бы? Да какое мне дело до чужого счастья и несчастья? О моем-то счастье разве хоть раз кто позаботился? Подумал разве кто-то, какие слезы я лью с тех пор, как на моих глазах повесили моего сына?

Она крепко обхватила голову руками. При мысли о сыне она вся так и задрожала.

— Увести Лантене! — прошептала она сквозь зубы. — Да что со мной будет, если не останется при мне сын Монклара, чтоб отомстить ему!

Она встала и подошла к окну, выходившему на Двор чудес.

Посреди площади у большого костра она увидела собрание старшин и среди них Лантене.

Манфред же стоял в сторонке с Рагастеном.

Увидав Лантене, Джипси содрогнулась, и в глазах ее сверкнул огонь дикой ненависти.

Но не Лантене она ненавидела. Ее свирепая ненависть была обращена на отца Лантене — великого прево Парижа графа де Монклара.

Покуда шел бой, Джипси стояла у раскрытого окна и слушала звуки, доносившиеся из темноты. В исходе боя она не сомневалась. Королевское войско побьют, а с ним и Монклара. Это было глубокое ее убеждение; в это она веровала.

Монклар непременно должен быть побежден, чтобы ярость его возросла! Непременно великий прево должен был дойти до ненависти к собственному сыну!

Когда все закончилось, когда она узнала, что королевские солдаты отбиты со всех трех сторон, спокойно закрыла окно и сказала:

— Я знала, что так все и будет!

Теперь она с любопытством наблюдала за собранием старшин и находила странным, что совет длится так долго.

— Неужто еще не кончено? — прошептала она.

Она вышла на улицу и подошла к костру, где под открытым небом, согласно обычаям и привычкам Двора чудес, проходил совет.

Говорил как раз Лантене. Говорил он вот что:

— Если мы, по вашему суждению, предадим его смерти, нам грозят самые страшные беды. Послушайте меня, не делайте так, воспользуйтесь случаем, чтобы утвердить свои вольности. Возьмите с него официально подтвержденное обещание ничего против нас не затевать и отпустите. Или вы думаете, что король оставит его смерть безнаказанной? Завтра же будет новая битва и, возможно, случай тогда обернется не в нашу пользу. А если вы отошлете его живым, не сделав никакого зла, то король не только два раза подумает прежде, чем снова напасть на людей, которые так хорошо защищаются, а еще и зауважает вас за великодушие, да и пленник будет вам признателен.

Джипси насторожилась: о ком он говорит?

Она тронула за локоть бригадира, стоявшего рядом:

— Брат, о каком пленнике они говорят?

— А ты разве не знаешь, старуха Джипси?

— Я одно знаю: моих деточек в этом бою не ранило, не убило — того мне и довольно.

— Знаем, знаем, как ты любишь наших братьев Манфреда и Лантене. Да они того и стоят. Благодаря им сегодня и бежали солдаты! А Лантене особенно отличился.

— Ну да?

— Вот так. Он и пленника взял.

— Так что за пленник?

— Сам великий прево.

— Граф де Монклар? — только и смогла выговорить старуха.

— Теперь решаем, как с ним быть.

— А куда его посадили?

— А вон туда! — указал вор на одну из лачуг.

— А он никак не убежит?

Вор расхохотался:

— Сидит в подвале связанный, веревки крепкие, а дверь заперта на два оборота.

— Такого пленника так и надо стеречь, — заметила Джипси.

И тихонько отошла.

Монклар попал в плен, а взял его Лантене!

Она пошла прямо к указанной лачуге.

У дверей стоял на часах Кокардэр.

— Тебя Лантене зовет, — сказала старуха. — Я за тебя тут постою.

— Ладно, — сказал Кокардэр. — Держи ключ!

— Только дождись, когда совет кончится. Раньше он велел ему не мешать.

— Ясно, ясно…

Кокардэр ушел, посвистывая.

Джипси бросилась к себе домой. Через полминуты она вышла назад со свертком под мышкой и фонариком в руках.

Отперла подвал, вошла и заперла изнутри.

Погребов под лестницей было два.

Во втором из них она увидела Монклара: тот лежал на земле крепко связанный, с кляпом во рту. Цыганка разом вынула кляп и развязала пленного.

— Узнали меня, господин великий прево? — спросила Джипси.

— Узнал! Чего тебе надо? — ответил он в убежденье, что за ней идет толпа воров и сейчас она будет над ним глумиться.

— Это Лантене взял вас в плен?

— Да!

— Сейчас идет совет старшин — решает, как с вами быть.

Монклар пожал плечами и надменно улыбнулся.

— Все согласны отпустить вас живого и невредимого. Один лишь человек — один, слышите? — того мнения, что вас надобно казнить. К несчастью, его голос один перевесит всех остальных. Его послушают.

— Вот как? Кто же этот безжалостный?

— Лантене.

— Так я и думал. Ну что ж, пусть не медлят!

— Я вас спасу.

— Зачем же ты спасешь меня?

— Некогда сейчас объяснять, после узнаете. Только об одном прошу: не забывайте, что Лантене хотел вас повесить, а я вас спасла!

— Не беспокойся: не забуду ни того, ни другого.

Тем временем старуха развязала сверток. В нем были широкий плащ и шляпа.

— Только шпагу оставьте, — сказала она. — Шпага вас выдаст.

Монклар послушался, надел шляпу и завернулся в плащ.

— Пойдемте, — сказала Джипси, когда все было готово.

Они поднялись по лестнице.

Цыганка заперла дверь на два оборота, положила ключ в карман и вышла в переулок Спасителя.

В конце переулка она остановилась и сказала:

— Ступайте, монсеньор.

— А ты?

— А что я? Вернусь домой да и всё.

— Они же узнают, что ты меня выпустила!

— Может, узнают.

— Тогда тебя убьют. Пошли со мной — я сделаю так, чтобы ты жила лучше, чем раньше.

— Мне уже лучше не жить, — возразила она.

— У тебя так много горя в жизни?

— Больше и быть не может у человека.

— Чудная ты! — прошептал великий прево. — Не ты ли говорила со мной как-то раз, когда я ехал верхом близ улицы Сен-Дени?

— Верно, монсеньор, я.

— Ты мне тогда сказала, что Лантене тебе надобен.

— Сказала. Он мне и теперь надобен.

— А ты меня спасаешь — стало быть, знаешь, как я поступлю.

— Нет, монсеньор, не знаю.

— Ведь когда-нибудь все-таки Лантене попадет ко мне в руки.

— Может быть, монсеньор. Ну и что?

— Как «что»? Я велю его колесовать заживо. Он-то меня не пощадил бы — ты сама мне сейчас сказала.

— Сказала, монсеньор, потому что правда.

— Так Лантене тебе надобен, а ты отпускаешь человека, который его колесует?

— Что ж, монсеньор, по-разному в людях нуждаются, разве не так?

Великий прево немного помолчал.

— А что случилось с Трико? — спросил он.

— Нет его больше. Наши люди его убили, потому что он был предателем.

— А кто же им это сказал?

— Лантене.

— Ты не лжешь?

Цыганка насторожилась. Неужели Монклар ее раскусил?

— Зачем мне лгать? — ответила она, как всегда, спокойно.

— Откуда я знаю? Может, у тебя злоба на этого Лантене.

— Нет у меня на него злобы. Он мне никто. А и была бы злоба, я бы до лжи не унизилась. Если я хочу с кем расправиться, расправляюсь сама. И тогда я, монсеньор, бью наверняка, могу поклясться.

— Это так! — сказал Монклар, содрогнувшись.

Он еще немного помолчал и продолжил:

— Чего ты хочешь за мое освобождение?

— Ничего мне не нужно, монсеньор. Я вас только потому отпустила, что у всех у нас были бы большие неприятности, если бы наши люди вас убили.

— Что ж! Тогда прощай.

— До свидания, монсеньор.

Она еще с минуту смотрела ему вслед. Великий прево шел таким спокойным шагом, как будто минуту назад ему не грозила страшная опасность.

Затем старая цыганка вернулась во Двор чудес. Она подошла к костру и спокойно вступила в круг воров, обсуждавших участь Монклара. Джипси окружало некое суеверное почтение.

Полагали, что она водится с какими-то бесами, а кроме того, известно было: она, как в открытой книге, читает по звездам, «что времена во тьме скрывают под покровом», говоря пышным слогом Лафонтена. Не один вор, готовый без страха встретить виселицу, взойти, если надо, на эшафот с бравой усмешкой на устах, столкнувшись глухой ночью с Джипси, вздрагивал и хватался за какой-нибудь амулет против злой доли.

Поэтому когда она вступила в круг старшин и подняла тощие руки, призывая к молчанию, все тотчас и замолчали.

— Вы, братья, — сказала Джипси, — сейчас советуетесь насчет великого прево…

— Верно! Подай и ты свой голос!

— Мой голос теперь ни к чему. И все ваши голоса ни к чему. Нет больше великого прево во Дворе чудес. Он бежал.

Раздался страшный вопль ярости и гнева. Несколько воров кинулось к подвалу, где держали Монклара. Через минуту они вернулись и сообщили, что Джипси сказала правду.

— Не ломайте голову, как это случилось, — сказала цыганка. — Это я отворила дверь и вывела его из королевства Египетского.

Изумленный крик встретил эти слова. Джипси поспешно продолжала:

— Я отпустила его и всех нас спасла. Духи открыли мне, что если великий прево погибнет, нас перебьют. Но если я неправа — накажите меня как знаете. И если наказанием будет смерть — умру, зная, что спасла братьев.

Никто не подал голоса за наказание цыганки. Она спокойно ушла домой.

Но по дороге ее догнал запыхавшийся Лантене.

— Зачем вы спасли этого человека? — спросил он.

— Ты же сам только что на совете разве не говорил, что Монклара надобно отпустить? Я думала, что порадую тебя.

— Порадуете… Что ж, матушка Джипси, простите, что я так осердился.

— Или я правда что-то не так сделала? — спросила она. И голос ее был как-то особенно ласков…

— Разве не понимаете, — тихо произнес Лантене, — разве не понимаете: я потому просил за этого человека, что его свободой и жизнью хотел выкупить жизнь и свободу другого?

— Вот беда! А мне и в голову не пришло!

— Оставим это… Уже случилась эта беда… Но по правде, если бы кто другой это сделал, не вы — не знаю, стало бы у меня довольно духа тут же его не убить?

Тем страшней были гнев и отчаянье Лантене, что он старался говорить тихо, чтобы не перепугать старуху.

Он рубанул рукой воздух и кинулся прочь, воскликнув:

— Должно быть, я и впрямь проклят!

Джипси не тронулась с места.

— Должно быть? — пробурчала она сквозь зубы. — А кто тебе сказал, что и впрямь не так?

* * *

Отчаянье Лантене не имело границ.

С тех пор как провалилась его безрассудная попытка освободить из Консьержери Этьена Доле, он с нетерпением только и ждал штурма Двора чудес.

Он был убежден, что великий прево лично возглавит эту операцию.

План его был прост: взять в плен Монклара. А когда великий прево будет в плену, не сомневался Лантене, у него можно будет добиться свободы Доле.

Как мы видели, этот план прекрасно удался в первой части, которую Лантене основательно считал самой трудной. А потом мы видели, как из-за Египтянки сорвалась вторая часть плана.

IV. Беатриче

Покуда во Дворе чудес совершались все эти события, король и его свита, ведомые Алэ Ле Маю, прискакали к дому на улице Сен-Дени, куда Мадлен Феррон провела шевалье де Рагастена.

Король сошел с коня.

Двадцать всадников, ехавших с ним, поступили так же, и командир их тотчас исполнил распоряжения, отданные Франциском. Затем король молча позвал за собой Ла Шатеньере, д’Эссе и Сансака.

— Сударь, — сказал он офицеру, — если я кликну вас — врывайтесь в дом и, не задумываясь, убивайте всех, кто встанет на пути: и мужчин, и женщин!

Офицер поклонился, давая понять, что приказ понял и готов исполнить его, ни на что и ни на кого невзирая. Затем король подошел к двери. Она была заперта.

— Открывайте дверь, — сказал король офицеру, — только без шума.

Один из солдат по знаку офицера подошел, засунул острие кинжала в замочную скважину, и через десять минут безмолвной работы дверь отворилась.

Франциск I вошел в дом, за ним три его спутника. Внутри была еще одна дверь. Ее открыли тем же способом.

Но молчанье, царившее в доме, лишь сильней беспокоило короля.

Отчего, в самом деле, там было так темно и тихо?

Когда он поднялся по лестнице до середины, тьма вдруг рассеялась. Король быстро схватился за шпагу и поднял голову: свет ведь шел оттуда, сверху. И он увидел женщину со светильником в руке, которая с печальным и суровым достоинством глядела на него. Франциск I тотчас же узнал ее.

— Мадам де Рагастен! — воскликнул он, снимая шляпу с учтивостью, которая редко ему изменяла.

Потом улыбнулся и, уже приняв решение, громко сказал:

— Знаете ли, сударыня, мы с вами недавно расстались не слишком любезно, так что я желал бы помириться с такой превосходной особой, как вы.

— Государь, — ответила Беатриче, — я повторю вам то, что сказала в усадьбе Тюильри: добро пожаловать.

Король беспокойно огляделся. Он был готов к сопротивлению, к укорам (он ведь попал в этот дом как один из воров, с которыми в этот час сражался великий прево), так что слова Беатриче заставили заподозрить ловушку.

Франциск I обладал храбростью, доходящей до необычайной степени.

«Может быть, меня сейчас зарежут, — подумал он. — Что ж! Лучше умереть, чем попасть в дураки». И он проворно взбежал на ступеньки, остававшиеся между ним и Беатриче.

— Буду ли я иметь удовольствие говорить с господином де Рагастеном? — спросил он с поклоном.

— Господин шевалье будет очень огорчен, что его не оказалось здесь, когда Ваше Величество нынче вторично его удостоили честью…

С этими словами Беатриче посторонилась и пропустила короля. Заметив его нерешительность, она все поняла и сказала:

— Ничего не бойтесь, государь, я в этом доме одна.

Король немного покраснел и вошел вместе со своими спутниками в прекрасную и просторную, но не вполне меблированную залу.

— Как, мадам! — воскликнул он. — Вы говорите, что здесь никого больше нет?

— Совершенно никого, государь.

— Но видели, как сюда вошло несколько человек…

— И еще с четверть часа тому назад они были здесь, государь. Теперь же, как мне ни жаль, я одна, как могу, стараюсь оказать королю надлежащие ему почести.

— Где же господин де Рагастен?

— Государь, — ответила Беатриче так спокойно, что король поневоле ею залюбовался и проникся к ней уважением, — я могла бы ответить на это, что вы — первый рыцарь Франции — сейчас допрашиваете женщину, которая приехала в эту страну, прославленную непритворным гостеприимством…

— Простите меня, сударыня, — смущенно сказал король. — Но речь идет об очень важных делах, уверяю вас. И, несмотря на мое огорчение, я задаю вам вопросы, как глава правосудия этой страны, а вас настоятельно прошу отвечать. Где господин де Рагастен?

— Поскольку вы говорите как власть имеющий, государь, я вынуждена отвечать. Господин де Рагастен пошел отвести в надежное место девушку, которая нам обоим очень дорога.

Франциск I взорвался:

— Куда же он лезет! Какой-то мелкий авантюрист, ни итальянец, ни француз, и смеет еще нас учить!

Беатриче побледнела.

— Государь, — произнесла она необычайно решительно, — шевалье де Рагастен никогда никому не позволял оскорблять себя безнаказанно. Мой же первейший долг — следить, чтобы его не могли оскорблять в его отсутствие. Но так как я женщина и не имею средств препятствовать четырем мужчинам быть наглецами — я удалюсь, чтобы не слышать дальнейшего.

— Не уходите, сударыня! — воскликнул король. — Вы сейчас произнесли очень дерзкие слова, но, как вы сами сказали, вы — женщина, и я не прибегну к мерам наказания, на которые имею право, — не дай того Бог. Не уходите, я буду выбирать слова и надеюсь на то же и от вас.

— Ваше Величество можете быть в этом уверены, — ответила на это Беатриче.

Король немного помолчал.

— Сударыня, — сказал он, — сейчас в усадьбе Тюильри я сказал вам ясно, что Жилет — моя дочь. Вы мне верите?

— Охотно верю, Ваше Величество, тем более что Жилет сама рассказала нам всю свою историю.

— Итак, шевалье де Рагастен знает, что она моя дочь, что я ищу ее — и увозит ее, похищает, прячет! Не ссылаясь уже на другие свои права, скажу вам, сударыня: я не так поступил с шевалье, когда он приходил ко мне с просьбой помочь найти его сына… вашего сына, сударыня!

— Государь, шевалье говорил мне о благосклонном приеме, который вы благоволили ему оказать, и я всячески уверяю Ваше Величество в его и моей признательности.

— Не сомневаюсь, сударыня, но странным образом поступает шевалье в доказательство этой признательности!

— Господин де Рагастен только сейчас спрашивал Жилет, хочет ли она, чтобы ее отправили в Лувр. Если бы она сказала «да», государь, шевалье был бы готов доставить вам ваше дитя.

— А она что сказала? — поспешно спросил король?

— Что лучше ей умереть…

Франциск I повесил голову.

— Неужели она меня так ненавидит! — прошептал он.

Но тут же гнев опять овладел им.

— Пусть так, — сказал он. — Господин де Рагастен куда-то отвел мою дочь. Но я желаю знать, куда он ее отвел.

— Не знаю, государь.

— Нет, знаете, сударыня! Вернее, вот что: поведение ваше, ваш голос, смущенный ваш взгляд — все мне говорит, что вы со мною лукавите. Итак, я желаю, чтобы вы мне сказали все в точности, или…

— Что «или», государь?

— Или я накажу вас одну. Стало быть, вы утверждаете, что шевалье здесь нет?

— Да, государь.

— И Жилет он увел?

— Да, государь!

— Превосходно. Он лишил меня дочери — я его лишаю жены. Извольте собраться и следовать за нами, сударыня.

— Как, государь, вы смеете…

— Я все смею! — злобно сказал король. Я вас арестую, сударыня. Когда шевалье де Рагастен вернет мне дочь, я верну вам свободу — в этом клянусь, но клянусь и в том, что шевалье не увидит вас, покуда я не увижу Жилет.

— Государь, вы недостойно злоупотребляете силой!

— Нет, сударыня, я очень милосерден.

— Государь, я уступлю только силе, и мы посмотрим, могут ли во Франции четыре дворянина поднять руку на женщину.

— Ничего, смогут! — воскликнул король в припадке ярости.

Он махнул рукой своим дворянам, и те без колебаний набросились на Беатриче. Она закричала.

В этот миг дверь отворилась и появилась Жилет. Вся белая, словно лилия, но твердым шагом девушка направилась к ошеломленному королю.

— Государь, — сказала она, — я готова следовать за вами.

— Бедное дитя! — воскликнула Беатриче.

— Увы, сударыня! Я обречена… И тем больше мое несчастье, что я могла бы стать причиной вашего. Государь, — обратилась Жилет к нему, — в первый раз я явилась к вам, чтобы спасти человека, который доверился мне. Смею думать, что на сей раз за моим появлением в Лувре не последует вскоре арест шевалье де Рагастена, как тогда — арест Этьена Доле.

— Дитя мое, — ответил король, волнуемый множеством чувств, — арест Доле — дело политическое. Что же до шевалье, клянусь вам: его никто не тронет.

— Прощайте, сударыня, прощайте, милая благодетельница! — воскликнула Жилет, бросаясь в объятия Беатриче.

— Государь, — сказала жена шевалье, — то, что вы нынче сделали, отвратительно. Берегитесь, как бы вам не заплатить за это дурное дело каким-нибудь большим несчастьем!

Король содрогнулся, но ничего не сказал, а только холодно поклонился и затем обратился к Жилет:

— Дитя мое, у вас против меня несправедливое предубеждение. Пройдет немного дней, и, надеюсь, я рассею их своей к вам любовью. Ла Шатеньере, подайте руку герцогине де Фонтенбло.

Ла Шатеньере поспешно повиновался и схватил Жилет под руку. Та безропотно повиновалась.

Король еще раз с суровым видом поклонился Беатриче.

— Сударыня, — сказал он, — я обещал этой девушке не трогать господина де Рагастена и сдержу слово. Но послушайте меня: посоветуйте ему поскорей возвратиться в Италию.

И он вышел, твердя про себя:

— Больше уж ее у меня не украдут!

V. Господин Флёриаль

Шевалье де Рагастен вышел от Джипси и подошел к Манфреду. В схватке воров с королевским отрядом он с крайним интересом следил за юношей, и в нем лишь крепла приязнь, родившаяся под Монфоконской виселицей.

«Что же, что он мне не сын! — думал шевалье. — Если бы я имел-таки счастье найти своего потерянного ребенка, я бы хотел, чтоб он был точно таким же, как этот юноша…»

За разговором он все вглядывался в лицо молодого человека, освещенное отблесками костра, а в его голове бродила смутная мысль: не солгала ли ему цыганка?

Но с чего бы ей лгать?

Можно было придумать только одну причину: страх перед Лукрецией Борджиа либо желание заслужить ее милости. Но Лукреция Борджиа давно умерла, а Рагастен посулил цыганке кучу денег.

Значит, она не лгала.

Между тем в тонких чертах отважного лица юноши Рагастену то и дело чудилось сходство с горделивым, ясным профилем Беатриче. Но тут же он говорил себе: это кажется лишь потому, что его фантазия настроена искать сходство.

— Вы узнали то, что хотели, господин шевалье? — спросил Манфред.

— К несчастью, да! — со вздохом сказал Рагастен. — Но скажите: вы никогда не слыхали здесь про ребенка, которого украли цыгане и принесли во Двор чудес?

— Здесь, сударь, таких историй много. Да и сам я, вероятно, был украден… или потерян.

— Вот как? А у вас не сохранилось в памяти чего-либо из детства?

— Что-то очень смутное, мимолетные воспоминания; едва я пытаюсь составить из них определенную картину, как они уходят. Вот, например, я часто грежу об Италии. Бывают мгновенья, когда мне кажется, что я могу воскресить в уме родные места. Вижу высокие горы, великолепный сад, красивый дом… А потом, когда я хочу удержать эти призраки, — они рассеиваются, улетают…

Рагастен с необычайным возбуждением жадно слушал его.

— Так вы думаете, — спросил он, — что эта цыганка — не мать вам?

— Я ничего не думаю, сударь, а только что сомневаюсь. Никогда Джипси не вела себя со мной как родная мать. Вот Лантене — дело другое! Его она любит горячо и глубоко… Но прошу вас, не надо говорить обо этом. Признаюсь, меня несколько огорчают воспоминания о прошлом, которое навсегда останется для меня закрытой книгой.

— Как знать? — прошептал Рагастен про себя, а вслух сказал: — Вы правы: тяжко вглядываться в прошлое молодому человеку, во всей силе и страсти цветущей весны! Вам улыбается будущее, вы отважны, рыцарственны, умны…

Манфред, не дослушав, покачал головой.

— Прошлое мое темно, — сказал он, — а будущее еще мрачнее.

— Что за печальные мысли в ваши годы!

— Простите, сударь. Я и на вас нагоняю печаль, а должен был бы стараться быть вам приятным. Ведь вы оказали мне столько важных услуг подряд!

— Нет-нет, — поспешно перебил шевалье. — Я только хотел знать причину вашей печали.

— В самом деле хотели?

— Очень прошу вас, друг мой.

— Удивительно, господин шевалье, какую приязнь и доверие вы мне внушаете. Хоть я с вами едва знаком, но открывать вам душу мне так же утешительно, как Лантене — моему единственному другу.

— Так что же, — взволнованно произнес Рагастен, — говорите от всего сердца!

— Причина моей печали, сударь, очень проста: я всем сердцем люблю одну девушку. Быть может, я люблю ее уже давно, хотя сам себе лишь недавно признался в этом…

— Что ж такого? — улыбнулся шевалье. — Не вижу тут ничего ужасного.

— Сейчас вы поймете. Эта девушка — дочь французского короля.

— Ах, так! Понимаю: вы боитесь, что не сможете преодолеть пропасть, которая вас разделяет?

— Нет, не то. Пришлось бы рассказывать целую драму… Знайте только, что король преследует Жилет.

— Ее зовут Жилет?

— Да, а сама она еще красивей своего имени.

— Но как же король может преследовать собственную дочь?

— Он движим таким необычайным, низким, гадким, невероятным, противоестественным чувством, что и представить себе тяжело. Он любит ее — слышите ли, собственную дочь любит, как влюбленный!

— Ужасно! — сказал Рагастен, но без особого удивления: он уже расспросил Жилет и разобрался в том, как было дело.

— Правда, ужасно? — спросил Манфред.

— Теперь я понимаю ваше горе; вы, должно быть, не знаете, как вырвать свою любимую у отца-извращенца.

— К счастью, она уже не в его власти.

— Тогда что же мешает вам соединиться?

— В том-то моя и мука! Жилет исчезла из Лувра — кто-то ее таинственно похитил. С тех пор я ищу ее, но до сих пор, — в отчаянье закончил рассказ юноша, — все напрасно!

Рагастен с улыбкой посмотрел на него:

— А не хотите ли пойти ко мне домой?

— Почту за драгоценный долг проводить вас, господин шевалье.

— Вы не поняли. Я приглашаю вас к себе домой.

— Неужели? В такой час?

— При чем тут час? Я познакомлю вас кое с кем, кто, пожалуй, сможет кое-что рассказать о мадемуазель Жилет.

— Что вы говорите! — воскликнул Манфред, побледнев.

— Правду.

— Смотрите сударь, как бы не ввести меня в чересчур жестокое разочарование!

— Я, — серьезно сказал шевалье, — слишком хорошо знаю, что это такое. Не страшитесь. Пойдемте, думаю, что вы останетесь довольны.

— Я верю вам, сударь, верю! — взволнованно проговорил Манфред. — Но вас бы не удивило мое смятение, знай вы, какое отчаянье сменилось той радостью, что вы мне сейчас принесли. Но что же я! — спохватился он вдруг. — Непременно позвольте мне взять с собой еще одного человека.

— Вашего друга Лантене?

— Нет! Человека, которого я полюбил и стал почитать, человека, который вырастил Жилет и был ей вместо отца — господина Флёриаля.

— Как! — воскликнул Рагастен. — Господин Флёриаль здесь?

— Так вы с ним знакомы? — удивленно спросил Манфред.

— Нет, не знаком, но много слышал о нем от той самой особы, которая расскажет вам про Жилет. Что же, друг мой, сходите за господином Флёриалем, я не просто позволяю вам взять его с собой, его присутствие необходимо.

Манфред бросился прочь.

— Он мне не сын, — вздохнул Рагастен. — Но от того он не меньше заслужил счастье, которое обретет через несколько минут… Чем больше вижу и слышу этого юношу, тем больше я в нем нахожу высоких достоинств. Что ж, я недаром ездил сюда, если мог двух людей сделать счастливыми — не считая бедного Флёриаля, которого и не чаял здесь найти.

Тут вернулся Манфред. С ним шел человек в черной одежде.

— Господин шевалье, — сказал Манфред, — это господин Флёриаль. Как я вам говорил, я почитаю его за истинного отца Жилет, да и она сама тоже.

Рагастен протянул руку. Трибуле схватил ее и произнес:

— Неужели бывают большие вельможи, что заботятся о счастье простых людей, хотя так легко и приятно их мучить?

— Господин Флёриаль, — ответил ему Рагастен, — я мог бы сказать вам, что я, пожалуй, не такой уж большой вельможа, как вы полагаете. Но я скажу просто, что сам прошел школу несчастий, привык уважать чужие скорби и смотреть на них с состраданием…

— Сударь, — взволнованно сказал Трибуле, — кто бы вы ни были, у вас большое сердце. Честное слово, позвольте мне смотреть вам прямо в лицо: это не часто бывает…

— Что ж, пошли! — улыбнулся Рагастен.

Все трое немедленно двинулись в путь, а за ними шел Спадакаппа.

— Так вы говорите, — спросил Трибуле, — что кто-то может мне рассказать, что с Жилет?

— Вы все увидите, — ответил Рагастен.

Дальше они шли молча и дошли до улицы Сен-Дени.

Ворота во двор были отперты. Рагастен побледнел и бросился к подъезду: он был тоже открыт!

— Боже! — воскликнул он. — Тут случилась какая-то беда! — Он кинулся на лестницу и с тревогой стал звать: — Беатриче! Беатриче!

— Я здесь! — откликнулась Беатриче.

Она появилась на лестничной площадке точно так же, как недавно перед королем. Рагастен с облегченьем вздохнул.

Манфред и Трибуле, ничего не понимая, пошли вслед за ним. Все вместе вошли в ту залу, где побывал Франциск I.

— Дорогая моя, — сказал Рагастен, — познакомьтесь с господином Флёриалем и господином Манфредом.

Беатриче долго, внимательно посмотрела на юношу, потом перевела страстно вопрошающий взгляд на шевалье.

Рагастен печально покачал головой.

«Это наш сын?» — спрашивал материнский взгляд.

«Нет», — отвечал жест отца, и глаза Беатриче наполнились слезами.

Но собственное горе тотчас улеглось в этой великой душе, теперь она думала только о горе Манфреда и Трибуле.

Она поняла, зачем их привел Рагастен.

— Господа, — сказала она, — я вас уже знаю. Вы, господин Флёриаль — самый лучший, самый заботливый из отцов… А о вас, господин Манфред, мне много рассказывали, почти что не зная вас…

— Сударыня… — невнятно выговорил Трибуле, оглядываясь, словно ожидая увидеть сейчас Жилет.

Что же до Манфреда — юноша, бестрепетно и беззаботно стоявший под дулами королевских аркебуз, трепетал и готов был лишиться чувств.

— Господа, — сказала Беатриче, — будьте отважны, будьте тверды, будьте, словом, мужчинами. У меня для вас печальная весть…

— Жилет?! — воскликнул Рагастен.

— Ее похитили.

— Жилет была здесь! — вскричал Трибуле.

— А вы разве не знали?

— Увы! — сказал Рагастен. — Я хотел устроить им сюрприз.

— Сударыня! Сударыня! — вскричал наконец и Манфред. — Заклинаю вас, расскажите! Может быть, мы еще успеем ее нагнать… Когда это случилось?

— Около половины двенадцатого — стало быть, часа два назад.

— Вот почему двери отперты! — воскликнул Рагастен. — Но кто же это? Кто здесь был?

— А кому здесь и быть, — возгласил Трибуле, и глаза его загорелись мрачным огнем, — как не тому бандиту, что рыщет за женщинами по ночам, как не тому подлецу, которого власть и высокий сан укрывают от мщения множества братьев, отцов, женихов! Кому, как не французскому королю!

— Да, это он и приходил сюда, — сказала Беатриче.

И в нескольких кратких словах, но ни единой подробности не забыв, она пересказала ту сцену, за которой мы наблюдали в предыдущей главе.

— Будем надеяться! — заключила рассказ Беатриче. — Король говорил как настоящий отец. Может быть, нечего и опасаться.

— Нет, сударыня! — воскликнул Трибуле. — Вы не знаете его так, как я. Это лицемер, умеющий нацепить любую личину, жестокий еще более от того, что считает себя безнаказанным, упорный в каждой своей новой страсти. Он способен на самые страшные преступления. На самом деле он не уверен, что Жилет его дочь. Но и будь у него самые неопровержимые доказательства — он, по-моему, был бы способен переступить через них!

Манфред судорожно сжал кулаки.

Трибуле меж тем уже закутался в плащ.

— Простите меня, сударыня, что я так вдруг ухожу, — сказал он. — Я хотел бы узнать, где и как вы нашли мою деточку. Еще больше хотел бы дать вам понять, какая признательность переполняет мое сердце. Но с каждой секундой опасность становится все страшней.

— Куда ты так бежишь? — негромко спросил Манфред, впервые говоря «ты» человеку, которого называл отцом Жилет.

— В Лувр, сынок, — ответил Трибуле.

— Я с тобой. Вдвоем мы убьем тирана…

— Нет-нет-нет! — поспешно возразил Трибуле. — Тут нужна не сила, а хитрость. А хитрость — это уж мое оружие. Когда придет время, я позову на помощь тебя.

— Господин Флёриаль прав, — сказал Рагастен и схватил юношу за руку.

— И я ничего не могу сделать! — простонал Манфред. — Хоть об стенку головой!

— До свиданья! — сказал Трибуле. — Этот дом будет нашим сборным местом. Манфред, — продолжал он, видя, что юноша все-таки хочет идти за ним, — тебе надобно оставаться тут. Если со мной что случится, а больше никого не будет — что станет с ней? Я ей отец, мое право пойти первым. Я велю тебе оставаться!

Трибуле бегом отправился в Лувр к одной дверце, выходившей на берег Сены. Добежав, он вдруг остановился. Перед той самой дверцей он разглядел дорожный экипаж. Вокруг него суетились какие-то тени.

Трибуле так и замер: появилась Жилет! Ее вела или, верней, волокла какая-то женщина. Шут увидел, как они сели в экипаж, занавески которого тотчас же опустились.

Какой-то голос приказал:

— На Фонтенбло!

Трибуле узнал этот голос: то был король! Затем в дверном проеме шут и увидел его.

Кучер щелкнул кнутом, факелоносцы побежали впереди, лошади рванули в галоп, за ними поскакала охрана. Еще миг — и все они скрылись во мраке…

Трибуле увидел: король вошел опять в Лувр, дверь закрылась.

Все продолжалось несколько секунд.

Тогда Трибуле и сам побежал со всех ног. Когда он вернулся в дом на улице Сен-Дени, как раз пробило два.

Рагастен с Манфредом еще были в той зале, где он их оставил.

— Ее увезли в Фонтенбло! — крикнул им Трибуле.

— Так поехали в Фонтенбло! — отозвался Манфред.

— Поехали, — спокойно повторил за ним Рагастен.

— Как шевалье? Вы согласны…

— В Париже мне делать больше нечего, — сказал Рагастен. — Не скрою, что меня весьма волнует ваша судьба, да и ваша, господин Флёриаль. К тому же поступок короля Франциска сильно меня возмутил. Наконец, я привязался к этой девушке. Более чем достаточно причин обнажить шпагу за честь мадемуазель Жилет!

— Мы спасены! — вскричал Манфред, схватив за руку Флёриаля.

VI. Награда Алэ Ле Маю

Выйдя из дома на улице Сен-Дени, король направился прямо в Лувр. Желая оказать честь девушке, которую провожал, он шел пешком. Сопровождавшие его вельможи тоже все шли пешком, так что верхами ехали одни солдаты.

Придя в Лувр, Франциск I узнал, что в одной из гостиных собрались дамы, ожидающие вестей о походе на Двор чудес.

Сочтя такое происшествие забавным, они устроили позднюю вечеринку, на которой была и герцогиня д’Этамп. Госпожа Диана де Пуатье ушла в свои покои.

Король осведомился, где же собрались дамы. Бассиньяк отвел его.

Франциск I взял герцогиню де Фонтенбло за руку и в сопровождении одного из тех, кто ездил вместе с ним, вошел в гостиную к собравшимся.

Все дамы привстали, но король любезно мановением руки велел им оставаться на месте.

— Не приведи Господь, — галантно сказал он, — нарушить беседу столь очаровательного общества. Я только хотел бы вверить вам на часок герцогиню де Фонтенбло, которая вернулась к нам из поездки. Госпожа герцогиня д’Этамп, вверяю ее вашему особенному покровительству.

Король сказал эти слова совершенно бесхитростно, ни на что не желая намекнуть.

Но герцогиня вся побелела: король, решила она, узнал, что это она похитила Жилет.

«Я погибла!» — подумала герцогиня.

Тем не менее она сделала королю самый изящный свой реверанс и, тотчас оправившись от волнения, принялась осыпать Жилет ласками.

Машинально взглянув на вельмож, сопровождавших короля, герцогиня увидела среди них Алэ Ле Маю.

«Так вот кто предал меня!» — подумала она.

Король между тем ушел.

Жилет осталась с придворными дамами. Она тоже узнала герцогиню д’Этамп, затрепетала от ужаса и с такой очевидной неприязнью принимала ее ласки, что герцогиня, видя недоумение остальных дам, не удержалась и воскликнула:

— Дорогая малышка, да вы как будто боитесь меня?

— Нет, сударыня, — ответила Жилет. — Я выгляжу взволнованной — так это потому, что у меня все из головы не идет одна женщина, которая почему-то очень на вас похожа. Она меня отвезла к какой-то безумной, чтобы меня там убили…

— К безумной! Боже мой! — воскликнули несколько дам.

— Да, к безумной, — сказала Жилета. — Ее зовут Маржантина, а живет она в лачуге возле Двора чудес. Вы, сударыня, ее случайно не знаете?

Герцогиня д’Этамп прикусила губу и ничего не ответила.

Теперь она точно была убеждена, что Алэ Ле Маю выдал ее, и осталась в тоске. Примерно через час вернулся король. Он собственной персоной пришел за герцогиней де Фонтенбло.

Куда он ее отвел, мы уже видели.

Когда же он опять вошел в гостиную, герцогиня д’Этамп уже думала, что ее сейчас арестуют и отвезут в какую-нибудь крепость.

Но, к ее великому изумлению, король был явно в превосходном настроении. Он изволил насладиться обществом придворных дам, сел рядом с герцогиней д’Этамп, и все могли своими глазами убедиться, что нынче она в необычайном фаворе.

Тем временем доложили о возвращении Монклара.

— Просите господина великого прево пройти сюда, — велел король. А дамам сказал: — У меня для вас новость, сударыни: двор скоро переедет.

— Куда же мы отправимся, государь? — разом спросили несколько желающих занять почетное место госпожи д’Этамп.

— В Фонтенбло. Едем завтра же.

Дамы разахались, но тут вошел Монклар.

— Что же, Монклар, — спросил король, — у вас все хорошо? Сожгли вы Двор чудес?

— Государь, — ответил Монклар, — я хотел бы иметь честь поговорить одну минуту с Вашим Величеством…

Король посмотрел кругом.

Громко шурша накрахмаленными юбками, дамы встали, церемонно поклонились и удалились.

— Так что же? — произнес король, оставшись с Монкларом наедине.

— Государь, — сказал великий прево, — нас побили.

— Вы шутите, сударь мой! — воскликнул Франциск I.

— Я никогда не шучу, государь.

— Это правда, я никогда не видел, чтобы вы смеялись. Но то, что вы мне сказали, так необычайно…

— Нас предали, государь.

Великий прево подробно отчитался о штурме, о своей диспозиции и о том, что случилось потом.

— Надеюсь, государь, — заключил он, — дело только отложено: ведь королевская власть должна одолеть…

— Нет, сударь, — возразил король Франциск, — это дело окончено. Ради наставлений какого-то фанатичного монаха вы втянули меня в него и выставили на смех. Мы побиты ворами! Чертова сила! Стоило снаряжать целые полки! Желаете еще попробовать? А я не желаю! Одного урока довольно! Какого дьявола было брать их штурмом? Короли — мои предки — всегда блюли вольности нищих. А мне зачем нарушать старый порядок?

Король приводил довод за доводом, не говоря только главного: ему не терпелось уехать из Парижа в Фонтенбло.

— Ваша высочайшая воля, государь, — хладнокровно сказал Монклар. — Я только спрошу Ваше Величество, о каком монахе вы только что сейчас говорили?

— О господине Лойоле, — с неприязнью сказал Франциск. — Вы не станете отрицать, что прежде всего хотели угодить ему?

— Прежде всего, государь, я отстаивал королевскую власть.

— Может быть, славный мой Монклар, может быть. Положим даже, вы были правы. Но дело не прошло и речи о нем больше нет.

Великий прево недоумевал, почему король вдруг так снисходителен.

Он ожидал страшного взрыва ярости, а получил вместо того только маленький нагоняй.

«Что он задумал?» — размышлял Монклар.

Оба немного помолчали.

— Монклар, — возобновил разговор Франциск, — вы занимаетесь поисками герцогини де Фонтенбло?

— Да, государь. Думаю, что уже напал на след.

— Вот как!

— По крайней мере, на след тех, кто похитил юную герцогиню из Лувра.

— Что ж, когда найдете — скажете, — спокойно сказал король. — О самой же герцогине можете не тревожиться, она уже нашлась. Кстати, Монклар, завтра я еду в Фонтенбло. Не забывайте каждое утро посылать мне нарочного, чтобы я знал, что делается в Париже. Ступайте, дорогой мой Монклар, ступайте…

Великий прево поклонился и вышел, думая про себя:

«Воры остались с победой, маленькая герцогиня нашлась без меня — одно другого хуже! В Фонтенбло король меня не берет. Стало быть, я в опале… Надо пойти к господину Лойоле!»

* * *

На другое утро Алэ Ле Маю проснулся очень веселый. Он тщательно оделся, чтобы отправиться к господину де Монклару получить чек на тысячу экю, а от него пойти к королевскому казначею.

Мысли его были самые радужные.

Собравшись, офицер вышел из дома. На пороге он столкнулся с женщиной под капюшоном, которая показалась ему знакома.

— Вы куда-то собрались? — спросила женщина.

«Герцогиня д’Этамп!» — подумал Ле Маю.

Вслух он произнес:

— Простите, сударыня, я в самом деле ухожу, дело по королевской службе, задержаться я никак не могу.

— Даже для меня? — спросила герцогиня и сбросила капюшон.

С этими словами она подтолкнула Ле Маю обратно в дом, вошла за ним и закрыла дверь.

— Мадам! — воскликнул офицер. — Если бы я знал, что это вы! Вы сами знаете, что ваша служба для меня даже вперед королевской… Извольте же присесть…

Ле Маю поспешно убедился, что кинжал у него на поясе.

— Так вот, — сказала герцогиня, — потрудитесь объяснить мне, каким образом та девушка, которую мы с вами отвели к полоумной, вчера оказалась в Лувре.

— Мадам, я сам совершенно изумлен.

— В самом деле, дорогой Ле Маю?

— Как я имею честь говорить сейчас с вами.

— Вы лжете с редким бесстыдством, милейший.

— Клянусь, мадам…

— Знаете, а я с вами буду честнее. Так знайте, мой славный, что вчера же вечером я принимала господина великого прево. Он зашел ко мне, расставшись с государем.

Ле Маю побледнел и стал бочком подбираться к двери.

— Куда же вы? — спросила герцогиня. — Уж не боитесь ли вы меня?

— Боюсь, мадам, — без обиняков ответил Ле Маю.

Ответ был таким неожиданным, что герцогиня в первый раз взглянула на головореза с некоторым интересом.

— И что же во мне такого страшного? — улыбнулась она.

— В вас ничего, мадам! Но я слышал одну историю, как бедная госпожа де Сент-Альбан покушала фруктов, а потом у нее случились колики…

— Не говорите глупостей, господин Ле Маю, — сказала герцогиня сурово, но эта суровость даже успокоила Ле Маю. — Оставим байки, страхи и фрукты. Если бы я желала вам зла, то велела бы ночью схватить вас и бросить в каменный мешок.

«А ведь правда!» — подумал Ле Маю и совсем успокоился.

— Так вот, — продолжала герцогиня, — господин де Монклар зашел ко мне, и от него я узнала одну вещь: король велел ему выписать вам чек на тысячу экю от казначейства. Не будем терять время на бесполезные разговоры. Вы меня предали: что ж, я на вас зла не держу. Я пришла к вам спросить: не хотите ли предать и короля, которому послужили вчера? Не хотите ли к его тысяче добавить еще тысячу от меня? У вас будет две тысячи экю — целое богатство!

Ле Маю напряженно слушал. Ему казалось, что герцогиня говорит искренне.

— Что мне делать? — спросил он хладнокровно.

— Прежде всего, расскажите мне, как это случилось.

Причины лгать у Ле Маю больше не было, поэтому он вполне откровенно рассказал, что было ночью.

— Мне бы следовало, — сказал он в заключение, — сообщить вам сразу, как я увидел герцогиню де Фонтенбло, но я так беден, мадам…

— Да, понимаю: вы пошли услужить тому, кто богаче. Я уже говорила, что не держу на вас зла. Вы только орудие. Теперь мой черед хорошо заплатить вам, чтоб быть уверенной в вашей преданности.

— Золотые слова, мадам, золотые! — просияв, воскликнул Ле Маю.

— Так вы готовы сделать то, что я хочу… разумеется, за достойную плату?

— То есть за тысячу ливров…

— Совершенно верно.

— Жду ваших приказаний, мадам. Что нужно сделать?

— Снова похитить маленькую герцогиню.

— Это будет трудно.

— Нет-нет, у меня есть план. Думать вам не придется: требуется только исполнительность.

— Да, быть хорошим орудием. Это мне очень подходит.

— Прекрасно. Итак, в полдень будьте у меня. Король выезжает из Лувра в два часа пополудни. Весь двор едет в Фонтенбло, и я со всеми.

— Но мне нужно будет оставаться на посту в Лувре.

— Об этом не тревожьтесь: в нужный момент вы получите приказ отправиться в Фонтенбло. Я уже распорядилась.

— Итак, в полдень я у вас, мадам.

— Да, у нас будет два часа на разговор. Это не так много.

Она порылась в сумочке, достала вязаный кошелек из тонкого шелка и подала Ле Маю.

— Держите задаток, — сказала она.

Ле Маю, согнувшись в поклоне, схватил кошелек, стиснул в руке и тут же негромко вскрикнул. Должно быть, в кошельке была булавка — вот он и укололся.

— Так не забудьте — в полдень! — сказала герцогиня и направилась к двери, не обращая внимания на вскрик Ле Маю.

— В полдень, мадам. Будьте спокойны, — ответил офицер.

Герцогиня вышла. Ле Маю немного выждал, пока она отойдет подальше.

«Хорошее дельце! — думал он. — Не так страшна герцогиня, как я думал. Да ведь я ей и вправду нужен… Неужто я сейчас разбогатею? А ну-ка, посмотрим, что у нас в кошельке».

Кошелек лежал на каминной полке. Он взял его и опять укололся.

— Еще булавка! — проворчал Ле Маю. — Чертовы женщины везде натычут своих булавок!

Он открыл кошелек. Золота в нем не было.

Там лежал мячик — маленький мячик, утыканный стальными иголками.

Ле Маю весь побледнел от ужаса.

— Злодейка! Она отравила меня! — хрипло выкрикнул он. — Однако погоди же! Я не умру, пока не отомщу!

Он хотел броситься вон, но вдруг застыл на месте.

Ледяной пот выступил у него на лбу, зубы словно тисками стиснуло, все вокруг завертелось, глаза накрыло черной пеленой. Он повалился на колени.

Еще немного Ле Маю царапал ногтями пол… а после замер навеки.

В то самое время, когда злополучный Ле Маю испустил дух (как раз тогда, когда впервые в жизни готов был подержать в руках целую тысячу экю), граф де Монклар вошел в комнату, где неподвижно лежал на кровати преподобный Игнасио Лойола.

При виде Монклара в его потускневших глазах сверкнула радость. Монах был вне опасности и сам знал, что не умрет. Но ненависть его к Лантене от этого не угасла.

— Отче, — сказал Монклар, присев у изголовья Лойолы, — я решился. Ваши наставления, ваши мудрые суждения вдохновили меня. Я хочу вступить в святой орден, основанный вами ради вящей славы Господа нашего Иисуса Христа и блага святой церкви…

— Хорошо, сын мой! — выдохнул Лойола.

— Итак, я уйду от мира, оставлю двор, где всюду ложь и коварство. Быть может, в монастыре я обрету наконец мир! Я хочу как можно скорей туда поступить…

— Нет! — покачал головой Лойола.

— Что вы сказали, отче?

— Я сказал, вам не надобно идти в монастырь.

— Но вы же сами внушили мне эту мысль!

— Нимало! Мысль вступить в наш орден — да, но не уйти в монастырь. Вам надобно остаться при дворе.

Лойола перевел дух.

— Сын мой, — продолжал он, — есть два пути служить Богу и Церкви. Первый — торный. Его избирают сердца робкие, что ищут убежища в Боге, а не идут в мир сражаться во имя Его. Они идут в монастырь и живут там спокойненько, иногда они бывают святыми, но всегда — трусами.

Лойола говорил без всякого воодушевления, но в голосе его, хоть и ослабленном болезнью, звучал необычайный напор.

— Другой же путь, — продолжал он, — приличен душам сильным, умам закаленным, сердцам бестрепетным. Монах, сын мой, — это воин, воин Христов! Коль славно это звание! И этот путь, граф, оставаться среди мирской жизни, жить в глазах света так, словно и не давал никаких обетов, а между тем все дела, все помыслы, всю крепость, все разумение направлять к единой цели — ко славе Господа и к преуспеянию церкви Его…

— Однако, отче, — заметил Монклар, — этим путем идут все добрые христиане, если имеют сильную веру.

— Вы не поняли меня. Я говорю о человеке высшего разума, который остается мирянином и весь вверяется церкви…

Лойола немного помолчал и вдруг спросил:

— А понимаете ли вы, сын мой, что такое церковь?

— Церковь, отче? Это собрание верных, это стадо, которое пасут наши пастыри, над пастырями же стоят епископы, над ними кардиналы, а над ними, в самой близости от Бога, тот, чьи стопы стоят на земле, а митра касается неба — пресвятой отец!

— Вы правы отчасти. Такова церковь для простецов — для стада, как вы сказали. Но вы-то, граф, не простец. Да, церковь — это то, что вы описали, но есть еще нечто выше пастырей, выше епископов, кардиналов и самого папы.

— Что же это, отче? — спросил Монклар.

— Это мы! — ответил Лойола.

— Мы?

— Да, мы, рыцари Пресвятой Богородицы, орден Иисусов — орден священный, могущественный, перед которым уже склонили чело короли, императоры и сам папа. Я говорю «церковь» — подразумеваю орден.

Монклар склонил голову.

— Я словно ослеплен сиянием, отче, — проговорил он дрожащим голосом. — Да, только теперь я понял, на какой великий подвиг борьбы вы пошли!

Лойола улыбнулся.

Суровый дух великого прево, непреклонный перед малыми, жесткий, недоступный жалости, гнулся по воле монаха.

— Я приму ваши обеты, сын мой. Как только буду в силах, выслушаю вашу исповедь, затем познакомлю с уставом ордена, и вы станете его членом. Но эти обеты, как я сказал, останутся тайными. Для всех, даже для самого короля, для всего мира, кроме меня, вы останетесь просто великим прево короля Франциска. Для меня же вы будете членом общества Иисуса — избранным членом, Богом клянусь, сын мой!

— Что же я буду должен делать, чтобы достойно служить церкви, то есть тому могущественному обществу, в которое я вступлю?

— Я посмотрел на вас, сын мой. Я увидел вашу истинную веру, ваш высокий ум, и предназначил для вас одну из самых трудных, самых опасных, но и самых славных задач. Вы будете в числе наших отборных солдат, посланных к врагу.

— К врагу! — негромко повторил Монклар.

— Я поручаю вам наблюдение за королем Франции.

И монах, уверенный в своей власти, добавил:

— Более всего я желаю знать королевские мысли.

— Насчет чего, отче?

— Всего, сын мой. Но по ходу дела я буду давать вам знать, на что вы особо должны будете направить свою проницательность. А покуда примечайте все, что делает, все, что говорит король, его самые простые поступки, самые незначительные по видимости мысли могут иметь для меня величайшую важность. Для меня — то есть, хотел я сказать, для блага церкви и для славы Христовой… Послушайте, хотите ли, чтобы я дал вам совет?

— Скажите, отче.

— Итак, каждый вечер, вернувшись домой, запирайтесь в кабинете и записывайте все, что видели и слышали днем. Ведь нет надобности говорить вам, то, что относится к королю, относится и к менее важным вельможам. Словом, пишите историю французского двора. Если вы будете заниматься этим несложным трудом каждый вечер, то наверняка не упустите ни одной подробности…

Монклар безмолвствовал.

— Подумайте еще, сын мой, — поспешно сказал Лойола. — Когда вы почувствуете, что принадлежите Господу — через неделю, через месяц, если хотите, — тогда и сообщите мне.

— Отче, — сказал Монклар, — когда благословите приступить?

— Сей же час, сын мой, — важно ответил Лойола. — А исповедь за всю жизнь я у вас приму, когда вам будет угодно.

— Тотчас же! — воскликнул Монклар.

— Извольте, — сказал Лойола.

Монклар преклонил колени…

* * *

Когда Монклар закончил исповедь и поднялся, лицо его было мрачнее прежнего.

— Обеты вы принесете, когда я смогу пойти в какой-нибудь храм, — сказал Лойола. — Но с этой минуты вы наш, сын мой. Я произнес над вашей главой великие и грозные слова, посвящающие вас Господу. Отныне, предав меня, вы предадите самого Бога!

Несколько минут прошло в торжественном молчанье.

Лойола как будто хотел, чтобы Монклар весь проникся теми грозными словами, что произнес сейчас монах.

Монклар же, окончательно приняв на себя свою мерзкую роль, оставался спокоен. Он думал только, что отныне могущественней самого французского короля.

Наконец Лойола заговорил:

— А теперь, сын мой, скажите, удался ли вам поход против воров.

— Нет, отче.

— Так что, бандит Лантене ускользнул от нас?

— Пока да.

— Но я не могу его упустить! — недовольно сказал Лойола.

— Потерпите, отче, — сказал Монклар. — Обещаю, что мы возьмем его.

— Хорошо, сын мой. Я верю вам и вашему слову.

— Клянусь вам, что вы будете жестоко отомщены.

Лойола кивком дал понять, что будет ждать терпеливо.

— А что Доле? — спросил он.

— Судья начал знакомиться с делом.

— Надо ускорить процесс. Прежде чем уехать из Франции, я хочу видеть, как он горит на костре.

— Увидите, отче! Не желаете ли отдать мне еще какие-нибудь распоряжения?

— Нет, сын мой. Ступайте, мне надобно отдохнуть. Ступайте. Господь одушеви и наставь вас!

* * *

Когда великий прево склонял голову под страшное благословение Игнасио Лойолы и становился членом ордена Иисуса в миру, при дворе все готовились к отъезду в Фонтенбло.

Рано утром король послал за мэтром Рабле. Кинулись за славным врачом в комнаты, отведенные ему Франциском I — и не нашли. Стало ясно: мэтр Рабле сбежал.

Король послал конников, те обшарили все окрестности Парижа — напрасно.

Мы знаем, как и почему исчез Рабле. Знаем и то, почему в его комнате не осталось ни письма, написанного королю, ни приготовленного им лекарства.

Тревога короля Франциска перешла в большую тревогу. Он мало доверял заурядным медикам, и бегство Рабле стало для него дурным знаком. Поэтому Лувр он покидал очень мрачным.

Кроме того, короля немало удивило, что Алэ Ле Маю не явился за обещанной тысячей экю. Но удивление не перешло в тревогу за человека, который отыскал ему Жилет.

Так никто и не подумал о том, что же случилось с Алэ Ле Маю. Только несколько дней спустя хозяйка квартиры нашла его труп.

Узнав о смерти брата, господин Жиль Ле Маю воскликнул:

— Одним шаромыжником меньше — не пришлось и веревку тратить!

Около двух король велел отправляться. Большой королевский двор насчитывал три десятка карет, в которых разместились женщины: принцессы и фрейлины. Повозок со слугами и вещами было более ста. Придворные вельможи должны были ехать верхом. Эскортом служил кавалерийский полк.

Роскошная кавалькада промчалась по Парижу при восхищенных приветствиях народа. Люди стояли плотными шеренгами и кричали, что было мочи:

— Да здравствует король!

Франциск I скакал на коне, окруженный свитой, и не обращал никакого внимания на этот восторг. Только завидев среди исступленной толпы хорошенькую девушку, он удостаивал ее улыбки.

Наконец кавалькада выехала из Парижа и во весь опор помчалась в королевскую резиденцию Фонтенбло.

VII. Завещание Этьена Доле

День суда над Этьеном Доле приближался. Несколько раз к нему приходил судья и долго допрашивал. Обвинение предъявлялось по двум весьма конкретным пунктам. Во-первых, Этьен Доле обвинялся в утверждении, что после смерти человек перестает существовать. Во-вторых, его обвиняли в напечатании бесовских книг, а главное — венец нечестия! — Библии на народном языке.

Дело в том, что Библия, напечатанная на латыни, была священной книгой, но та же самая книга, переведенная на французский язык, становилась душепагубной.

На первый пункт Доле отвечал:

— Я не утверждал, что человек после смерти перестает существовать, а переводил Платона, который это утверждает. Многие отцы церкви переводили Платона, и я вслед за ними, только я не считал себя вправе его резать.

Второй же пункт Доле просто отрицал.

Он получил от короля привилегию типографа. Он знал, к чему обязывает эта привилегия.

Правдой было то, что Доле скорей отказался бы от привилегии, чем пошел бы на обман.

А книги, найденные у него, были подброшены братьями Тибо и Любеном.

Мы не будем утомлять читателя многочисленными допросами, которые несчастному пришлось вытерпеть. Скажем только, что судья не раз вставал в тупик перед ясными, простыми и четкими ответами обвиняемого.

Наконец, Доле узнал, что его будут судить как вероотступника, еретика и схизматика, уличенного в общении со многими демонами.

Когда Жиль Ле Маю зачитал Этьену Доле постановление, предававшее его суду по всем этим ужасным обвинениям, тот воскликнул:

— Я погиб!

Со времени неудавшегося бегства он оставался всегда в одном застенке. Сколько бы стражей ни окружало мэтра Ле Маю, он все боялся, что если заключенного будут перевозить, он решится еще на одну отчаянную попытку.

И его оставили на прежнем месте.

Только стражников, постоянно дежуривших у дверей камеры, поставили вчетверо больше. Кроме того, в самой камере день и ночь сидели три вооруженных солдата, зорко следивших за каждым движением узника, готовых в любой миг скрутить его.

Для сна у него была соломенная подстилка. Для питья — очень немного воды. Что же до еды, Ле Маю оказал большое великодушие: у заключенного каждый день был хлеб, а через день — овощная похлебка.

Справедливость требует сказать, что хлеб был черный, а в похлебке — много горячей воды и совсем немного овощей, так что от этой еды он как раз мог не умереть с голоду.

Зато по специальному распоряжению Лойолы узнику дозволялось писать. Надеялись, что из-под его пера вырвется признание — какое-нибудь словечко, которое можно будет должным образом подать, пояснить и представить прямо продиктованным бесом.

Не то чтобы в исходе процесса были сомнения — Доле приговорили заранее. Но все-таки на суде лучше было соблюсти приличия.

Мы войдем в камеру Доле вместе с господином Жилем Ле Маю — комендантом Консьержери. Он зашел спросить, нет ли у обвиняемого каких-либо жалоб.

— Нет, никаких, — ответил Доле.

— И то сказать, — ответил ему Ле Маю, перерезав широкой улыбкой свое красное лицо, — все у вас есть: хлеб, вода, солома — обильная, вкусная и здоровая пища, приличное ложе, так чего же еще? Но мне все-таки было бы приятно от вас самих услышать, что вы ни на что не жалуетесь.

— Ни на что! — еще раз сказал Доле.

— Еще замечу вам, — продолжал Ле Маю, — что я приказал принести к вам в камеру стол, чернильный прибор, бумагу, так что вы можете писать, если вам угодно…

— Благодарю вас. Когда я предстану перед судом?

— Судья назначил на вторник.

— Благодарю, — опять сказал Доле.

Была суббота.

— Могу ли я сообщить семье, что в этот день меня будут судить? — спросил Доле.

— Так пишите, пишите! — настойчиво ответил Ле Маю.

Доле кивком дал знать, что подумает.

Как все заключенные, не имеющие связи с внешним миром, заживо погребенные в склепах, куда не проникают звуки жизни, он думал, что забыт всем миром, кроме родных.

На самом деле в Париже только и говорили, что о грядущем суде. Знали, что судить будут большого ученого.

Но Доле понятия не имел о шуме, поднявшемся вокруг его имени. Он с тоской думал, как подать о себе весточку семье.

Ле Маю без труда мог бы утешить его хотя бы в этом. Но Ле Маю был настоящим тюремщиком; он счел бы, что нарушил долг, если бы дал заключенному хотя бы самое слабое, смешанное с печалью утешение. Да и пришел-то он больше для того, чтобы нагулять себе аппетит: уже подходил час обеда.

Мы видели, каким весельчаком был наш консьерж Консьержери. Он любил от души посмеяться и полагал, что, насмеявшись, лучше обедаешь. Так оно и есть.

А ничто не веселило Жиля Ле Маю больше, чем побледневшее вытянувшееся лицо несчастного, которому приносили дурную весть. И он, заранее прыская и еле сдерживаясь, чтобы уже не расхохотаться, сказал узнику:

— Только поскорей пишите, сударь, если вам есть о чем писать. Сдается мне, через недельку вы пера в руках уже не удержите.

— Отчего же? — спокойно спросил Доле.

— Как «отчего»? Разве ж на том свете можно писать?

И вообразив себе покойника с пером в руках, тюремщик нашел это до того смешным, что уже не смог удержаться.

Он хохотал, а Доле серьезно глядел на него.

— Простите меня! — выговорил Маю, утирая слезы с глаз. — Ой, право, не могу!

— Так вы полагаете, — спокойно спросил Доле, — что меня приговорят к смерти?

Ле Маю вылупил глаза и чуть было не расхохотался снова.

— Да вы с Луны, что ли, свалились? — сказал он. — Еще бы не приговорили! Я своими глазами видел приказ присяжному парижскому палачу заготовить хороший столб с двумя добрыми веревками, сухого хвороста, факелы — все, что положено. Вы уж не бойтесь, обслужат вас как важную персону!

— Так меня сожгут! — воскликнул Доле, не сдержав содрогания.

— Сожгут? — сказал Ле Маю, сообразив, что наболтал лишнего. — Ну, это только так говорится. Отчаиваться пока что рано. А может, этот хворост заказали для кого-то из тех, кто сидит в Шатле. Ну, будьте здоровы!

Оставшись в камере один (три вооруженных стражника для него уже не шли в счет), Доле принялся в задумчивости ходить от стены к стене. Дни и ночи он так расхаживал, думая то о Лойоле, чьей невинной жертвой стал, то о короле, который подло выдал его, иногда задерживаясь умом на какой-нибудь философской проблеме и только всячески изгоняя образы жены и дочери (когда он думал о них, то чувствовал, что сил больше нет).

Смерть его не страшила. Что касается страданий на костре, то он, пожалуй не повторял притворную мудрость древних стоиков «страдание — только слово», но был тверд духом.

Он присел на табуретку за столик и закрыл лицо рукой.

— Меня сожгут… — прошептал он.

Его сотрясло содрогание.

«Почему? — думал он. — Положим даже, я заслуживаю смерти, но разве не могли убить меня без мучений? Почему те, кто объявили себя служителями Бога любви, настолько сами жестоки? Взять живого человека и обречь его на такие муки: поставить на груду хвороста и поджечь!»

Рука его упала на стол. Он машинально взял перо. Множество мыслей волновало его. Он начал писать:

«Это мои последние мысли. Последнее усилие разума, который вскоре погаснет. Быть может, эти строки попадут в руки людей справедливых. Быть может, бумагу эту разорвут. Я только непременно хочу думать, что позже меня прочтут.

Итак, с могильного порога я обращаюсь к людям. Костер — моя кафедра. Меня сожгут! Сожгут заживо! Что претерпит плоть моя — не знаю.

Не знаю и того, какие вопли агонии вырвутся из груди моей, когда в исступленье, среди языков пламени, я уже не смогу отвечать за свою мысль.

Истинный вопль осужденного — здесь, на этой бумаге.

Итак, вот чего я желаю. Ни в каком дурном деле я невиновен.

Как далеко ни вглядываюсь я в свою жизнь с трепетом и дотошностью беспристрастного судьи — не нахожу в ней никакой настоящей вины. Я любил людей, братьев моих. Я старался показать им, что есть некий светоч, ведущий их к счастью сквозь мрак того мира, в котором мы живем. Имя этому светочу — Наука.

Итак, я по мере сил сеял кругом семена науки, то есть света, чтобы, насколько возможно, рассеять мрак, то есть невежество.

Я не отвращался от тех, кто имел счастья менее моего. Я не взирал неумолимым взором на чужие проступки. Я думал, что высшее слово человеческой мудрости, роковой исход науки, мысли и жизни — это терпимость.

Если бы в роде людском одни жалели других, если бы раскрылась лучезарная, великолепная мысль о братстве, которую прозревал Христос, человечество решило бы проблему земного рая.

Но бал правят злоба и ненависть. Здесь я никого не хочу обвинять. Говорю только, что дух любоначалия порождает дух злобы.

Говорю, что властители, придумавшие костер для тех, кто не желает быть рабами, — помеха, подлежащая устранению.

О, если бы меня поняли! Если бы люди однажды научились мыслить свободно — чтобы их вера, убеждения, мысли не были им навязаны! Если бы наука переплавила в горниле анализа те верования, что были нам навязаны веками варварства!

Я не думаю, что преступаю пределы человеческих прав, когда высказываю такие пожелания. Не думаю, что в чем-то виноват. Но именно за то, что я думал так, как пишу сейчас, за то, что любил науку и свет, за то, что был братом братьям своим, меня и сожгут.

Я хотел бы, чтобы когда-нибудь на самом месте моей казни воздвигся памятник, чтобы освобожденные люди приносили цветы к подножию этого памятника, чтобы память о нынешней неправде была увековечена простыми словами, из года в год повторяемыми перед толпами народа: «Здесь сожгли человека за то, что он любил братьев своих, проповедовал терпимость и громко говорил о благодетельности науки. Это было во времена, когда жили такие короли, как Франциск, и такие святые, как Лойола».

Вот чего я желаю.

Во удостоверение чего, свободный духом и здравый телом, подписываюсь».

И Доле поставил свою подпись.

О чем он думал в эти часы отчаяния? Должно быть, как он ни старался, уму его живо представлялись жена и дочь, которые скоро станут вдовой и сиротой.

Ведь солдаты видели, как он неуверенно протягивал руки, словно для объятья, и слезы туманили его взор.

Потом Доле вдруг встал. Стал взволнованно расхаживать по камере. Потом успокоился. Подошел к столу и хотел перечитать лист с теми строками, которые мы только что привели. Листа уже не было!

Покуда он забывался в мечтаньях, один из солдат тихонько взял бумагу и передал стражникам в коридоре. А теперь документ был в руках Жиля Ле Маю!

VIII. Фонтенбло

Утром того дня, когда Франциск I с придворными уехал из Парижа, Манфред объявил Лантене, что едет в Фонтенбло, и пересказал ему все, что случилось той ночью.

— А ты, — сказал он в заключение, — попытаешься спасти Доле. — В тот день и мне нужно будет быть в Париже. Подготовь дело как знаешь, а само дело будет за мной.

— Как же я дам тебе знать, брат? — спросил Лантене.

— Давай подумаем… От Парижа до Фонтенбло хороший всадник, пожалуй, доскачет без отдыха, хоть это и нелегко, согласен. Но выбирать нам не приходится. Если ничего срочного не случится, ты просто заранее дашь мне знать, на какой день назначено дело. Если же окажется, что действовать придется без подготовки, пошлешь ко мне Кокардэра на борзом коне, и я приеду с ним вместе.

Лантене все понял и кивнул. Друзья расцеловались, и Манфред вернулся к Рагастену и Трибуле.

— Король едет в два часа пополудни, — сказал шевалье де Рагастен. — Я только что узнал.

Манфред побледнел. Он надеялся, что король задержится в Париже еще на несколько дней.

— Стало быть, — продолжал шевалье, — план мой переменился. Мы поедем не утром, а днем.

— Почему? — спросил Манфред.

— Потому что если мы явимся в Фонтенбло раньше, чем двор, то неизбежно вызовем любопытство, а нам-то надо, чтобы нас не замечали.

— Но ведь если мы приедем после короля — тоже привлечем такое же точно внимание?

— Это верно. А если одновременно?

— Как! Вы хотите въехать вместе с королем?

— Господин шевалье прав! — воскликнул Трибуле.

— Так нас вернее всего не заметят ни по пути, ни по приезде в Фонтенбло.

Итак, час отправления был рассчитан, исходя из отъезда двора.

Спадакаппа ехал вместе с остальными.

Принцесса Беатриче оставалась в Париже, в том доме, который Рагастен снял на Утиной улице. Ведь никаких причин держать этот дом под надзором больше не было, а для Беатриче там оставалось обставленное жилье с прислугой.

Были исполнены разные распоряжения, и ровно в три, то есть через час после отъезда Франциска I с придворными, Рагастен дал знак отправляться.

Четыре всадника выехали из Парижа и поскакали по Меленской дороге.

Около пяти, когда начало смеркаться, Манфред, ехавший впереди, заметил хвост королевского эскорта.

Тогда наши всадники стали сохранять дистанцию с ним.

Рагастен несколько раз оборачивался, и ему показалось, что за ними по дороге скачет еще кто-то.

«Неужели нас выследили?» — подумал он.

Шевалье остановился и вместе с конем спустился в придорожный ров.

Но неизвестный всадник то ли заметил его уловку, то ли вдруг поехал другой дорогой: Рагастен его так и не дождался.

Встревоженный, он пустился вскачь и догнал своих товарищей. Но тут он обернулся и увидел позади все того же всадника. «Что ж, посмотрим», — подумал он.

В шесть вечера доехали до Льёзена — деревушки на полпути от Парижа до Фонтенбло. Там двор устраивался на ночлег. Высланные вперед квартирьеры уже приготовили для всех помещения. Рагастен и его друзья нашли приют у соседнего фермера, который за два экю согласился дать им ночлег на сеновале.

Рано поутру эскорт вновь пустился в дорогу. Четверо друзей заняли места позади колонны.

На опушке королевского леса Рагастен опять заметил неизвестного всадника, преспокойно трусившего в тысяче шагов за ними.

— Видели того, кто едет за нами следом? — спросил он.

Манфред и Трибуле разом обернулись.

— Шпион! — воскликнул Трибуле.

— Я его застрелю, — сказал Манфред.

— Нет, поезжайте дальше, — ответил Рагастен. — Я разберусь, кто это такой.

Манфред, Спадакаппа и Трибуле поскакали вперед, а Рагастен свернул с дороги, въехал в густые кусты и затаился.

На сей раз уловка удалась вполне: через десять минут мимо проехал всадник на крепком коне, тщательно закутанный в широкий плащ.

Рагастен пропустил его вперед, выехал из кустов и в несколько скачков догнал незнакомца.

Остановив коня стремя в стремя с ним, шевалье учтиво поклонился и спросил:

— Вы, должно быть, догоняете королевский двор, милостивый государь?

Незнакомец взглянул на него и тотчас откликнулся:

— А вы, шевалье де Рагастен?

Рагастен вздрогнул и нахмурился.

Но в этот миг всадник снял берет, надвинутый на глаза, откинул плащ, и Рагастен увидел, что это женщина. Он знал ее: то была таинственная обитательница усадьбы Тюильри, которая проводила его на улицу Сен-Дени. Мы с вами знаем, как ее звали: Мадлен Феррон.

— Это вы, мадам! — воскликнул шевалье.

— Я самая! — ответила она с принужденной веселостью, от которой у Рагастена сжалось сердце. — Я еду в Фонтенбло. А вы?

— Да, я тоже, — ответил удивленный шевалье. — У меня там очень важные дела.

— А я, шевалье, думаете, от нечего делать туда поехала?

Рагастен ничего не отвечал: странный тон его собеседницы производил на него тягостное впечатление. Она же продолжала:

— Вы не находите, как удивительно скрещиваются наши судьбы? Вот уже в третий раз мы с вами встречаемся.

— Это верно, мадам, и первые два раза встречи для меня были чрезвычайно удачны.

— А уж как я рада, что могла вам помочь, вы себе даже не представляете. Но скажите: хорошо вы устроились в доме на Сен-Дени?

— Там приключилась беда, — сказал Рагастен.

Пораженная, Мадлен вопросительно посмотрела на шевалье.

Рагастен рассказал ей, что случилось: как неожиданно появился король, как увели Жилет.

— Должно быть, когда мы шли туда из Тюильри, кто-то нас выследил, — сказал он в заключение.

Мадлен слушала его, не отрываясь.

— А теперь вы хотите спасти эту девочку? — спросила она.

— Да, мадам.

— Ну что же, шевалье, наша третья встреча, если я не ошибаюсь, вам тоже пригодится. То, что вы рассказали, совершенно перевернуло весь план, который я задумала. Всего доброго, шевалье — может, еще увидимся!

С этими словами диковинная женщина пришпорила коня, поскакала вперед и скрылась. Рагастен не успел и рта раскрыть.

Тем же аллюром Мадлен Феррон пронеслась мимо Спадакаппы, Манфреда и Трибуле.

Спадакаппа тревожно оглянулся, но тут же успокоился: Рагастен рысцой догонял их.

Мадлен Феррон свернула в лес, срезая путь, чтобы обогнать длинную вереницу всадников, карет и повозок.

— Кто ж это? — спросил Манфред, когда шевалье догнал товарищей.

— Нет, это не шпион. Это друг.

— Друг?

— Я не могу не назвать эту женщину другом.

— Так это женщина?

— Да. Я встречаю ее в третий раз.

И Рагастен рассказал юноше, при каких обстоятельствах прежде встречался с таинственной всадницей.

Манфред без труда узнал по портрету, набросанному Рагастеном, ту женщину, которую он спас на виселице, которая сама спасла его, открыв дверь усадьбы Тюильри.

Он тоже рассказал об этих двух случаях.

— Хоть мы и не близкие друзья, — закончил он рассказ, — зла эта женщина нам точно не желает. Но чего же ей надобно в Фонтенбло?

* * *

Между тем Мадлен Феррон остановилась в одном из первых домов у въезда в городок.

Накануне вечером в этот дом пришел человек, которого наши читатели уже могли на минутку увидеть. То был Дурной Жан — несчастный, чья тень мелькнула перед нами в доме Прокаженной.

Жан выехал из Парижа на пару часов раньше, чем король, добрался до Фонтенбло и спросил, не сдает ли кто дом. Ему указали на зажиточный дом почти у самого въезда в город — такие строят богатые фермеры.

Дурной Жан тотчас же пошел туда и заплатил, сколько спрашивали.

Примерно за час до вероятного прибытия двора он отъехал шагов на тысячу и остановился в лесу по Меленской дороге. Он сел на ствол поваленного бурей дерева. Опершись локтями на колени, а головой на ладони, он ждал, неотрывно глядя на дорогу, по которой должна была проехать она.

Наконец раздался топот скачущего коня.

Дурной Жан вскочил, словно подброшенный какой-то силой, и взор его загорелся.

Появилась Мадлен Феррон. Она срезала дорогу через лес и опередила королевскую кавалькаду. Увидев Жана, она остановилась рядом с ним.

— Так что? — спросила она.

— Дом готов, мадам, — ответил Дурной Жан не просто почтительно, но и с глубоким чувством. Но поднять глаза на Мадлен он как будто не смел.

— Где этот дом?

— Четвертый слева прямо по первой же улице. Только он, боюсь, не достоин…

Мадлен пожала плечами.

— Приходи туда ко мне, да поскорее, — велела она.

Через пару минут она остановилась возле указанного дома, спрыгнула на землю, привязала лошадь к кольцу и зашла внутрь — все это так проворно, что никто из соседей ее не заметил.

Еще через десять минут подошел и Жан-Калека.

— Конюшня здесь есть? — спросила Мадлен.

— Да, мадам, я туда свою лошадь поставил.

— Дом я посмотрела, — сказала она.

Жан-Калека взглянул на нее с тревожным вопросом во взгляде.

— Все хорошо, — сказала она. — Ты все правильно сделал. А сам где будешь ночевать?

— В конюшне, — ответил он шепотом.

Тут на улице послышался громкий шум. Мадлен подошла к окну. Ставни были приоткрыты так, что она видела все, а ее видно не было.

Поднялась суматоха. Жители Фонтенбло в праздничных нарядах высыпали на улицы.

Сильно взволнованный человек в черном, окруженный главными лицами городка, стоял со свитком в руке: то было приветствие государю, которое он должен был прочитать.

Раздались крики: «Да здравствует король!» Человек в черном шагнул вперед, другие важные лица тоже.

Мадлен Феррон у окна ожидала, не поведя бровью.

Вот на улице вдруг настала полная тишина: должно быть, человек в черном читал королю свое приветствие.

Потом опять раздались крики.

Наконец появился король, окруженный вельможами!

— Жан! — позвала Мадлен Феррон.

Тот одним прыжком оказался рядом с ней.

— Посмотри вон на того человека.

— Вижу…

— Это французский король.

— Я знаю, мадам…

Король прошел, проехал обоз, потом еще всадники.

Мадлен задумчиво стояла у окна.

Минут через десять она увидела Рагастена с тремя товарищами.

— Поезжай за этими людьми, — сказала она, — узнай, где они остановились. А потом приходи сюда, поговорим.

Дурной Жан опрометью бросился на улицу. Вернулся он через час.

— Те всадники живут в трактире «Великий Карл» на Дровяной улице.

— Хорошо, — сказала Мадлен и села. Дурной Жан по-прежнему стоял перед ней.

Вдруг она посмотрела ему прямо в глаза. Он опустил голову.

— Так ты говоришь, что спать будешь в конюшне? — спросила она.

— Да, мадам… чтобы вас не стеснять…

Она еще раз посмотрела на него — это взгляд потряс его до глубины души.

— Ты хорошо запомнил того человека, что я тебе показала? — спросила она.

— Короля? Да, мадам.

— А если бы я велела убить его, ты что бы сделал?

— Убил бы, мадам.

И он с пылом заговорил:

— Велите мне убить короля — я убью короля. Велите убить папу римского — пойду в Рим и убью папу. Велите отречься от веры, похулить Христа — отрекусь даже на костре, буду хулить Бога даже под пыткой. Вы, мадам, мой король, мой бог! Да вы же знаете это! Что я вам говорю! Я ваш весь телом и душой. За час, подобный тому, что я провел с вами, я согласен на вечные муки… Да и что мне было бы в рае без вас! О, только подумаю об этой ночи! А я всегда о ней думаю! В этом воспоминанье теперь вся моя жизнь. Нет такого мгновенья, чтобы в моем воображении не вставала эта картина. Она преследует меня… Иногда, чтоб усмирить мучения, я сам себе терзаю грудь. О, мадам, сжальтесь еще раз надо мной! Скажите всего одно слово! Пусть я буду жить хоть с тенью надежды, хоть с обманчивым призраком! И пускай за этим призраком последуют самые ужасные муки! И пускай надежда сокроется, оставив мне только жуткие страдания сожалений!

Мадлен внимала его излиянию страсти.

— Кто же тебе не велит надеяться? — ласково спросила она.

— О, мадам! — растерявшись, пробормотал Жан. — Только не сводите меня с ума от радости!

— Послушай — ведь в первый раз я не была настолько жестока?

— Правда, — ответил он, вдруг помрачнев. — Но ведь вы тогда не знали…

— О чем не знала?

Он потупил взор и весь побледнел.

— О твоей болезни? — спросила она с таким совершенным равнодушием, что его всего сотрясло изумление — как будто на его словах великая королева выбросила корону в сточную канаву.

Он так и застыл, обалдев от неожиданности и ужаса. Она встала и подошла к нему. Улыбки на ее губах больше не было. Ласковый взгляд превратился в суровый и злой.

— Я вас боюсь, мадам! — воскликнул он.

Она схватила его за руку.

— Болезни! — воскликнула она. — Хочешь, я тебе все скажу, мой бедный изгой? Твоя-то болезнь мне и была нужна!

Он вскрикнул от ужаса и отчаянья.

— Правда ли это? Не сон ли? Вас ли я сейчас слышу?

— Болезни! Я хотела, чтобы ею заболел еще один человек. Я его ненавижу, я придумывала ему самые страшные казни… Я хотела… но, кажется, ничего не вышло… Кажется, он удрал от меня, потому что все время бегает за новыми любовницами…

— Кто он? Кто он?! — грозно крикнул Дурной Жан.

— Это король!

Жан, совсем сбитый с толку, с немым ужасом уставился на нее.

— Ничего не вышло, сказала я себе. Тогда я поражу его иначе! Мне надобно покорное орудие, верный раб… Будешь таким орудием?

— Уже есмь! — глухо проговорил он.

— Будешь ненавидеть короля, как я его ненавижу?

— Всеми силами моими, с этого мига начиная.

— Прекрасно! За это, Дурной Жан, я буду твоей.

— Кода же? Когда?

— Когда он умрет! — ответила она.

* * *

Жан-Калека выбежал, как безумный, и забился в дальний угол конюшни.

Там, крепко сжав виски ладонями, он думал:

«Она любит!.. Никогда я не страдал ужаснее… Любит короля!.. До чего же сильно она любит его, чтобы задумать и совершить такое безумство, как она! Отравила себя, чтобы отравить короля… Погубила свою красоту, чтобы погубить его жизнь… Она его любит! А я, несчастный, кто для нее? Жалкое орудие! Она сама так сказала… А я согласился… Да, согласился! И соглашаюсь! Что с того, что мысль ее будет с другим, если сама она — со мной! О, восторг часов любви! А тот человек — король, проехавший с гордой улыбкой, — он умрет! Я выношу ему приговор! Пусть даже она сама теперь захочет его спасти — уже поздно! Моя ненависть сделает больше всех ядов…»

Он встал и погрозил кулаком. Ужасен был его вид.

Мадлен Феррон неотрывно следила за ним в слуховое окно. Увидела, что он так страшен и грозен, и улыбка мелькнула не ее бледных губах.

IX. Гонец из Парижа

К замку Фонтенбло примыкал огромный парк, прекрасные остатки которого можно видеть и поныне. Парк был окружен со всех сторон высокой стеной.

Когда в замок приезжал Франциск I, вдоль всей стены с внутренней стороны расставляли стражу. Между постами расстояние было около ста шагов.

Трибуле уже дважды бывал в Фонтенбло вместе с королем. Он все это знал в подробностях. И все же он решил попасть в замок через парк. Своим планом он поделился с Рагастеном и Манфредом: любой ценой попасть в парк и разузнать, в котором из помещений замка заперли Жилет.

Там уж он достаточно хорошо знал расположение всех комнат, чтобы темной ночью пробраться туда вместе с друзьями.

Они вчетвером проберутся в замок, готовые убить всякого, кто встанет у них на пути, доберутся до Жилет, похитят ее и уедут в Италию.

В первый же вечер Трибуле с тремя товарищами отправился изучать окрестности замка. Проходя мимо роскошного фасада, Рагастен с Манфредом убедились: иначе, как через парк, попасть сюда невозможно. Во дворе стояло полно вооруженных людей.

Со стороны же парка было темно и пустынно. Они пошли вдоль стены. С другой стороны временами доносились крики перекликающихся часовых.

Товарищи обошли весь парк кругом. Сзади стена местами обветшала: кирпичи повываливались, появились дыры.

Все четверо вернулись домой: в тот вечер им ничего не удалось предпринять.

То же и на другой день, и после: в единственном месте, где можно было перебраться, стоял часовой. Всем четверым претила мысль, что придется убить ни в чем не повинного человека, а то ничего не выйдет. Так прошло десять томительных дней.

Манфред отчаивался, и отчаянье лишало его рассудка. Он говорил: надо войти в замок среди бела дня, напасть прямо на короля, вызвать его на бой!

Вечером одиннадцатого дня Рагастен вполголоса совещался с Трибуле.

— Придется его убирать! — мрачно сказал Трибуле.

— Часового?

— Ну да… ведь иначе ничего не сделаешь…

— Тогда я беру его на себя, — сказал Рагастен.

Он надеялся, что сможет прыгнуть на солдата и связать так скоро, что тот не успеет закричать.

И вот товарищи в одиннадцатый раз подошли к стене.

Было часов десять вечера.

— Я иду первым, — сказал Рагастен, когда они дошли до нужного места. — Как будет готово — кликну. Перелезете по одному, а там видно будет.

В тот же момент вдалеке прозвучал клич часового, потом ближе, ближе…

Наконец его повторил тот солдат, что стоял напротив Рагастена с другой стороны стены.

Услышав его голос, Трибуле вздрогнул, подскочил к Рагастену и схватил его за руку.

— Погодите! — сказал он. — Я сам полезу.

Тут же он оказался наверху стены и оттуда подал друзьям знак: ни звука!

Трибуле ясно видел неподвижного часового, тот стоял, опершись на алебарду.

Трибуле тихонько позвал:

— Людвиг!

Солдат вздрогнул от неожиданности.

— Кто меня зовет? — вскрикнул он.

— Тише, тише… подойди ближе… вот так! Узнаешь друга? А я тебя, проклят буду, не забыл!

Солдат узнал его голос:

— Господин Трибуле! А говорили, вы в Бастилии?

— Правда? А кто же так говорил, славный Людвиг?

— Да все. Господин Монтгомери вас арестовал и сам отвез в крепость.

— Ишь ты! Но видишь сам: может, я и был в Бастилии, но теперь вышел.

— Вы оттуда вышли! — воскликнул изумленный швейцарец.

— Да, нарочно вышел спросить тебя: все так же ты хочешь опять увидеть гору Юнгфрау, услышать коровьи колокольчики, поцеловать свою невесту… как бишь ее звали?

— Катарина! — уже растаял солдат.

— Да-да, Катарину. Так помнишь ли, славный мой Людвиг, что я тебе обещал тогда в Лувре?

— Как не помнить! Да я только о том и думаю, вы мне всю душу перевернули… Тысяча экю!

— Да, в монетах по шесть парижских ливров. Как раз хватит на ферму в родной долине. Построишь домик, женишься на Катарине, будешь жить долго-долго с целым выводком маленьких Людвигов…

— Опять вы меня искушаете, господин Трибуле! — вздохнул солдат.

— И вовсе нет! Я пришел тебе сказать, что готов выполнить обещание.

— Тысячу экю!

— Приходи да забирай.

— А куда прийти? — пылко спросил солдат?

— В трактир «Великий Карл».

— Когда?

— Когда хочешь.

— Какой же вы, правда, хороший человек! Сами потрудились нарочно…

— Нарочно, чтобы обогатить тебя. Я же обещал!

— Обещали, только я так и не успел оказать вам ту услугу, что вы просили. Я думал…

— Так теперь, добрый мой Людвиг, я тебя попрошу о другой услуге.

— Ах, так… — разочарованно протянул солдат.

— Совсем не такую опасную, как в тот раз, а ты ведь тогда соглашался. Ну да я тебя не неволю. В швейцарской гвардии многие согласятся честно заработать тысячу экю за доброе дело.

— Верно, такое доброе, что и в петлю можно попасть…

— Можно, если ты растяпа и денег не имеешь. Но ты, Людвиг, не растяпа, а деньги у тебя будут.

— Что нужно сделать? — спросил Людвиг.

— Просто на пару минут отвернуться и уши заткнуть.

— Вам нужно тайком пробраться в замок?

— Ну да. И еще кое о чем тебя спросить. Может, ты знаешь. Это и есть самое главное.

— Спрашивайте.

— Ты слышал про девушку, которую король привез сюда накануне того дня, когда приехал сюда сам?

— Вы говорите про мадам герцогиню де Фонтенбло?

— Про нее! — не скрывая волнения, ответил Трибуле.

— Бедная барышня, так все грустит!

— Вот как! — воскликнул Трибуле. — Так ты ее, значит, видел?

— Два раза, как стоял на часах у самого дворца. Она выходила в парк погулять.

— Одна? — спросил Трибуле, тяжело дыша.

— С ней еще две дамы.

— А далеко она уходила в парк?

— Да нет, совсем недалеко.

— Людвиг! Хочешь заработать не тысячу экю, а две тысячи, три — все, что у меня есть? Хочешь стать богатым, как буржуа? Скажи — хочешь?

— Тихо! — шепотом прервал его Людвиг.

Трибуле услышал приближающиеся шаги. То был дозор.

Он прижался к стене. Сердце его трепетало при мысли, что Людвиг сделает все, что он захочет.

Дозор с офицером во главе подошел. Офицер обменялся несколькими словами с Людвигом и пошел дальше.

— Когда ты в следующий раз будешь стоять на посту, Людвиг? — заговорил Трибуле.

— Послезавтра.

— На этом самом месте?

— Могу и сюда попроситься.

— Прекрасно! Возьмешься завтра подойти к герцогине де Фонтенбло?

— Можно… Она негордая, кое с кем из товарищей уже и сама заговаривала.

— Так скажи ей, чтобы она была в парке в час смены караула.

— То есть в десять вечера. А в каком месте?

— У большого пруда с карпами. Согласен?

— Согласен!

— Повтори, что я сказал.

— Завтра я подойду к маленькой герцогине так, чтобы она меня заметила, она со мной заговорит, а я скажу: «Завтра в десять вечера господин Трибуле будет у пруда с карпами». Правильно я понял?

— Все верно, славный мой Людвиг. Значит, послезавтра вечером, в десять часов, на этом самом месте.

— Договорились.

— А потом ты убежишь вместе с нами, разбогатеешь и скроешься в Швейцарии.

— Ах, Катарина, Катарина! — вздохнул швейцарец.

Трибуле тихонько спрыгнул со стены.

Они с товарищами вернулись в трактир «Великий Карл». На другой день туда доставили дорожный экипаж, который купил Спадакаппа. На третий день все лихорадочно ждали.

Трибуле не находил себе места, вслух разговаривал сам с собой, жал руку Рагастену.

Манфред с виду был спокойнее, но и его сотрясало глубокое волнение. В восемь часов он сказал:

— Поехали!

Было еще рановато, но Рагастен понял, что юноша больше не может терпеть.

Все четверо поспешно собрались, взяли оружие и вышли на улицу. Тут на повороте Дровяной улицы как раз показался всадник. Увидев Манфреда, он радостно вскрикнул, остановил коня и спрыгнул на землю. Конь тут же рухнул: он был совсем загнан, кровь шла у него из ноздрей.

Манфред страшно побледнел: он узнал Кокардэра.

— Лантене? — с тревогой спросил он.

— Да, он меня и прислал. Вот нате.

Он отдал Манфреду запечатанное письмо.

Все вместе вернулись в трактир. Манфред медленно распечатал письмо, развернул и прочел:

«Полдень. Дело завтра утром, в семь часов. Доле сожгут. Если не удастся похитить его по дороге от Консьержери к Гревской площади, тогда, друг мой, брат мой… понимаешь!

Жду тебя!»

Манфред молча передал письмо Рагастену. Тот прочитал сам и передал Трибуле.

Рагастен сел на лавку. Трибуле словно обухом по голове ударили.

— Как же так… — пробормотал он. Губы его побелели. — Может, ты поедешь… потом…

— Потом! — с отчаяньем и упреком ответил Манфред. — Потом будет уже полночь, а то и час ночи: никак не успею…

Он вдруг повернулся к Кокардэру, который смотрел на них, ничего не понимая.

— Ступай в конюшню, — сказал Манфред, — седлай двух коней. Спадакаппа тебе покажет, какие самые лучшие.

Спадакаппа и Кокардэр бросились, куда им сказали. Рагастен встал и пожал руку Манфреду.

— Ну что ж, дитя мое, — сказал он просто, опять называя юношу так, от чего тот уже вздрагивал.

Повернувшись к Трибуле, шевалье продолжал:

— Нас осталось только трое. Помощь нашего друга очень ценна, но я уверен: мы справимся так же, как если бы нас было четверо!

Манфред понял, что собрался сделать шевалье и тоже пожал ему руку.

Вернулся Кокардэр.

— Ты не слишком устал? — спросил Манфред. — Можешь сейчас ехать обратно?

— Сил у меня никаких, но если только совсем не помру — непременно буду к утру в Париже! Если бы вы только видели сегодня Лантене!

— Тогда поехали! — хрипло сказал Манфред.

Секунду спустя Рагастен, Трибуле и Спадакаппа услышали топот бешеной скачки.

— Пошли и мы! — сказал тогда Трибуле.

Они направились к парку.

Манфред и Кокардэр скакали по Меленской дороге.

Кокардэр напряженно вслушивался, был готов к бою и притом разговаривал.

— Как ты нас нашел? — спросил Манфред.

— Я и не думал, но мне повезло. Надо сказать, когда я прискакал в Фонтенбло, то ничего уже не соображал: такая скачка меня всего разбила. У первого дома я слез с коня и огляделся. Никого не было. Я постучался в один крестьянский дом и спросил, как учил меня Лантене, не видали ли они дворянина по имени шевалье де Рагастен, не знают ли, где он живет. Мне сказали, чтоб я спрашивал во дворце, и захлопнули дверь. Должно быть, испугались меня… Я стоял, как дурак, не зная куда деваться, и тут из соседнего дома вышла женщина…

— Женщина?

— Женщина в мужской одежде. Красивая, насколько я разглядел. Она мне сказала: «Я слышала, что вы ищете господина де Рагастена».

Я на всякий случай спросил: «А вы кто, сударыня?»

Она только пожала плечами и опять спросила: «Так вы его ищете?»

«Ищу, — ответил я. — И дело очень спешное».

«Так поезжайте на Дровяную улицу около дворца, — сказала она, — и остановитесь у трактира «Великий Карл».

— С этими словами она вдруг исчезла, — завершил рассказ Кокардэр, — а я пришпорил несчастного коня, чтобы он напрягся из последних сил.

Манфред невольно подумал о Мадлен Феррон. Кто же еще, кроме Мадлен, мог интересоваться шевалье де Рагастеном, которого в Фонтенбло никто не знал?

«Неужто эта женщина — наш добрый гений?» — думал он.

Словно два призрака, пролетели они через Мелен. За городом сделали часовой привал — иначе лошади не доскакали бы до Парижа.

Каждый конь получил полную меру овса из седельной сумки, а Кокардэр заодно съел кусок говядины с двумя большими ломтями хлеба. Манфред же только немного промочил горло.

Потом всадники опять вскочили в седло и помчались тем же аллюром. Около двух часов ночи они достигли ворот Парижа.

— Какой же я дурень! — огорченно воскликнул Манфред. — Ворота-то заперты! Как я мог про это забыть!

— Ворота отпирают в пять часов, — сказал Кокардэр, — а дело назначено только на семь…

Манфред нетерпеливо подпрыгивал, держа коня под уздцы, и вдруг решился.

— Пошли, — сказал он Кокардэру.

Он постучался в калитку, устроенную рядом с главными воротами. Через несколько секунд солдат отворил.

— Друг, — сказал Манфред, — у меня срочная депеша к вашему сержанту.

— Проходите, — отозвался солдат.

Они прошли через комнату с низкими сводами и вошли в другую, побольше — собственно караульную.

Манфред тут же увидел, где в ней дверь на улицу и подал знак Кокардэру.

Тот подошел к двери.

— А вот и сержант, — сказал солдат.

— Чего вам надо? — спросил начальник караула.

— Сказать, что мне немедленно нужно в Париж, — ответил Манфред, краем глаза посматривая на Кокардэра.

— В такой час в Париж не въезжают, — сурово возразил сержант. — Взять обоих!

— Давай сюда! — крикнул в этот момент Кокардэр, настежь распахнув дверь и ринувшись на улицу.

Сержант понял, что его надули, и попытался загородить дорогу Манфреду, но тот ударом кулака отбросил его на несколько шагов и тоже выскочил.

Через мгновение послышались аркебузные выстрелы — это караульные пару раз пальнули им вслед для очистки совести.

Час спустя Манфред с Кокардэром были во Дворе чудес.

— Сейчас три часа, — сказал Кокардэр. — До шести я посплю, а то от меня никакого толку не будет.

— Спи спокойно, я тебя разбужу.

И Манфред пошел в жилище, которое занимал Лантене, где укрывались Жюли и Авет — жена и дочь Этьена Доле.

Увидев друга, Лантене радостно вскрикнул и стиснул его в объятиях. Глазами он указал ему на плачущих несчастных женщин.

— Так его все-таки осудили! — воскликнул Манфред.

— Но еще не все потеряно, — возразил Лантене. — Мы его выручим!

— Непременно!

— Сударь, сударь! — запричитала Авет, молитвенно сложив руки. — Бедный отец!

Жюли как будто ничего не видела и не слышала.

— Мы решимся на невозможное! — воскликнул Манфред.

— Пошли со мной, — сказал ему Лантене.

Они вышли.

— Сердце разрывается, глядя на их слезы! — сказал Лантене. — Пойдем, я покажу тебе, как я распорядился, чтобы мы действовали заодно.

Воры Двора чудес готовили оружие для задуманного дела.

Манфред и Лантене подошли к Консьержери.

— Где будет казнь? — спросил Манфред.

— Сейчас. Смотри, вот Консьержери. Его вывезут через эту дверь. Пойдем там, где его повезут.

Они перешли мост, повернули сразу направо и через несколько шагов вышли на Гревскую площадь.

В самой середине площади несколько человек занимались необычной работой: как будто строили высокую квадратную башню.

Тщательно, методично они накладывали друг на друга большие вязанки дров.

Ряд поленьев — ряд хвороста, еще ряд поленьев — еще ряд хвороста, и так далее… Это кубическое сооружение выкладывалось вокруг высокого квадратного столба, глубоко врытого в землю.

Эти рабочие были помощниками палача, а возводили они костер.

— Так здесь его и сожгут? — спросил Манфред.

— Как видишь, — ответил Лантене. — Теперь пошли.

Он привел друга к въезду на мост.

— Мы встанем здесь, — сказал Лантене. — Все условлено: как только его ввезут на мост, мы нападем на охрану. Будь там хоть пятьсот человек, мы своего добьемся. Отобьем осужденного и укроемся во Дворе чудес. Что скажешь?

— Вроде другого ничего и не придумаешь. Наверняка все получится.

— Думаешь?

— Уверен!

— Ох, если бы так, друг! Наша с тобой задача — добраться до Доле, не глядя, что происходит вокруг. Теперь я начинаю верить, что у нас получится — а то ведь сомневался! Мне казалось, никто из людей на это не пойдет. Да что тебе сказать? Я до того дошел, что думал — и ты не поспеешь вовремя!

— А я поспел! — улыбнулся Манфред в ответ.

X. Суд над Этьеном Доле

Суд над Этьеном Доле продолжался шесть дней и завершился накануне в полдень. Обязанности обвинителя исполнял Матье Орри. Председателем суда был Этьен Фей, при нем состояло несколько заседателей.

Этьен Доле, стоя перед судом со связанными за спиной руками, внимательно слушал, что говорили обвинитель Орри и судья Фей. Время от времени он оборачивался к толпе зрителей и искал глазами человека, следившего за всеми перипетиями процесса. То был Лантене, уже впадавший в отчаянье. Ведь обвиняемого каждый день приводили в зал суда через потайной ход, который вел прямо в Консьержери. Следовательно, во время процесса похитить Доле не было никакой возможности.

В тот, последний, день часов в одиннадцать утра Матье Орри и председатель суда находились в большом затруднении. Этьен Доле так и не признавался в том, в чем его обвиняли, а самого сильного средства — допроса в камере пыток — у них не было.

Этому воспротивился Франциск I.

— Итак, — говорил Фей, — вы утверждаете, что вы не еретик?

— Не еретик.

— Но не он ли, — вскричал Орри, — написал, что человек после смерти — ничто? Это чудовищная ересь. Какие еще нужны доказательства?

— Я переводил Платона, — ответил Доле. — Вы не признаете права переводить древних? Хотите запретить изучение греческого языка?

— Вы печатали крайне соблазнительные книги, выпустили в свет Библию на народном языке.

— Книги, о которых вы говорите, только хранились в моей типографии. Я не печатал их, иначе нашли бы корректуры.

— Признаете ли вы, — спрашивал дальше Фей, — что вы раскольник? Уж в этом невозможно сомневаться. Вы содействовали многим из тех, кто разделяет новейшие заблуждения.

— Я никого из них не знаю — как я мог им содействовать?

А ведь главным в судебном процессе тогда было признание подсудимого.

Упорное непризнание Доле оказывало сильнейшее действие на толпу присутствующих. А поскольку правосудие тогда не имело столь сильных материальных средств, как теперь, осудить Доле было трудно.

В этот момент к судье Фею подошел какой-то человек. То был монах. Голова его была накрыта черным капюшоном.

Монах наклонился к уху судьи, достал из-за пазухи лист бумаги, подал Фею и сказал:

— Спросите обвиняемого, его ли рукой это писано.

Фей пробежал глазами документ и передал Матье Орри. Тот тоже прочел его.

— Мерзость и святотатство! — воскликнул Орри.

— Стража, подведите обвиняемого ближе, — сказал Фей.

Этьен Доле подошел сам и стал разглядывать документ.

— Вы ли писали это? — спросил Фей.

— Я, — хладнокровно ответил Доле.

Это была та самая бумага, которую Доле в горячечном припадке написал в Консьержери, которую стражники забрали и передали Жилю Ле Маю.

* * *

Матье Орри встал и зачитал документ. Потом он стал его комментировать — можно себе представить, каким образом.

Особенно возбудили его усердие следующие строки:

«Я хотел бы, чтобы когда-нибудь на самом месте моей казни воздвигся памятник, чтобы освобожденные люди совершали цветами приношение этому памятнику, чтобы память о нынешней неправде была увековечена простыми словами, из года в год повторяемыми перед толпами народа:

«Здесь сожгли человека за то, что он любил братьев своих, проповедовал терпимость и громко говорил о благодетельности науки. Это было во времена, когда жили такие короли, как Франциск, и такие святые, как Лойола»».

Итак, теперь имелось свидетельство, что обвиняемый проповедовал науку — причину всякой бесовщины, исток всех ересей.

Монах, который принес документ, скромно сел в уголке.

Он увидел, как Фей склонился к своим заседателям. Те закивали головами.

Председатель суда зачитал приговор. Этьен Доле признавался злодеем, сеятелем соблазна, раскольником, еретиком, подстрекателем и покровителем всяких ересей и иных заблуждений. Приговором ученый осуждался на принародное сожжение. Стражники тотчас уволокли Доле.

Только одна женщина воскликнула:

— Жалко, что сожгут такого человека! Такой красивый и говорит так хорошо!

Женщину тут же арестовали, и родные так никогда и не узнали, что с ней сталось.

* * *

После приговора Лантене вместе со всей толпой вышел из зала суда и, обезумев от отчаянья, черкнул пару строк Манфреду.

Кокардэр сразу же вскочил на коня — остальное мы знаем.

Монах же в черном капюшоне тоже дождался приговора, потом вышел, сел в карету и велел отвезти его в дом великого прево.

Войдя в кабинет Монклара, он откинул капюшон.

— Боже, а вдруг ваша рана раскроется? — воскликнул Монклар. — Что же вы делаете, пресвятой отец!

Лойола вздрогнул и тихо ответил:

— Вы назвали меня именем, которое подобает одному лишь папе, сын мой.

— Я имел в виду всего лишь почтить вашу святость… но и в самом деле, почему бы вам не принять это именование?

— Ни в коем случае! — спокойно возразил Лойола. — Если я приму тиару — потеряю половину своей силы… Я принес вам добрую весть: Доле вынесен приговор. Остальное — ваше дело по должности великого прево.

— Когда вы желаете устроить костер?

— Завтра, сын мой.

— Завтра?

— Да. У Доле есть очень смелые друзья. Пока я не увижу своими глазами, что пламя костра охватило его, до тех пор не буду спокоен.

— Желание ваше, отче, противоречит обычаям.

— Врага надо застать врасплох. Да и председатель суда сразу объявил, что завтра преступника не будет в живых.

— Пусть будет так, отче.

— Осталось выяснить, в каком месте мы его сожжем.

— Гревская площадь…

— Знаю, знаю. Просторное место, вмещает много народа… — сказал Лойола и задумался.

Совещание Лойолы с Монкларом продолжалось еще около часа. Что они решили — мы очень скоро узнаем[1].

XI. Где соорудили костер

Вернемся теперь к Манфреду и Лантене. Мы оставили их около моста Сен-Мишель. У этого моста были ворота с обеих сторон.

Ворота, впрочем, запирались очень редко: только когда в университете поднимался бунт, чтобы не дать студентам разбежаться по всему городу.

Занялся мрачный, серенький день. Было около шести утра. В семь Доле должны были вывезти из тюрьмы и доставить на место казни, то есть, как было объявлено, на Гревскую площадь.

В половине седьмого две сотни всадников собрались у дверей и построились в боевой порядок.

За ними ехали три полевых пушечки.

— Скоро будет пора! — тихо сказал Лантене.

Солдаты между тем демонстративно зарядили пушки и наставили их в три стороны на толпу.

Все заметили их угрозу и разразились воплями ужаса. Только воры даже бровью не повели.

Но Манфред с Лантене, глядя на мост, заметили немало тревожных деталей. Во-первых, все лавки на мосту были закрыты, чего никогда не бывало при таких случаях: парижские лавочники страшно любят подобные зрелища. Во-вторых, Манфред и Лантене заметили, что на мосту стояло множество солдат: пожалуй, целых два полка собрались в узком проходе между лавками. Наконец, шесть весьма приметных пушек делали мост похожим на крепость, собравшуюся выдержать приступ.

На башне Дворца правосудия пробило семь — и мостовые ворота тут же закрылись.

— Что случилось? — спросил Лантене, весь побелев.

— Я только что с Гревской площади, — произнес кто-то запыхавшимся голосом у него за спиной.

Манфред и Лантене разом обернулись.

С ними говорил Кокардэр.

И его простые слова звучали похоронным звоном.

Как раз в ту же минуту похоронный звон и впрямь зазвучал: сначала в церкви Сен-Жермен л’Оксеруа и в соборе Богоматери, потом колокол в Сент-Эсташе, потом в других церквях, все ближе и ближе — как будто глас беды отзывался голосом скорби…

Далеко, на другом берегу Сены, послышалось пение сотен монахов в черных капюшонах и со свечами в руках (скоро этим свечам предстояло стать поджигающими факелами!), которые сопровождали осужденного.

— Я с Гревской площади! — повторил Кокардэр. — Знаете, что там сейчас? Костер сложен, но палача с подручными нет! Его будут жечь не на Гревской.

Лантене пронзительно закричал. Манфред проревел страшное ругательство. Толпа воров вся зашевелилась.

И вдруг раздался громовой клич, повторенный сотнями яростных голосов:

— На площадь Мобер! На площадь Мобер!

* * *

Поднялись крики, ругань, толчея… Тысяча воров рванулась к мостовым воротам. Началась страшная потасовка, а перепуганная толпа разбегалась во все стороны. Как перейти мост? Как помочь осужденному?

Растрепанный, полубезумный, Лантене страшным голосом выкрикивал эти вопросы вперемежку с проклятьями, давая волю своему отчаянью.

Вдруг в его воспаленном мозгу мелькнула одна мысль.

— За мной! — крикнул он.

В два прыжка он оказался у кромки воды.

Там на песке лежали лодки, привязанные к колышкам, но Лантене их явно даже не заметил. Он вошел прямо в воду!

Почти сразу под ним началась глубина. Лантене принялся грести так яростно, что течение почти не сносило его.

И вот состоялось небывалое, то ли сказочное, то ли кошмарное, зрелище.

Манфред следом за Лантене, Кокардэр и Фанфар следом за Манфредом, а за ними десять, двадцать, сто, тысяча воров с воплями, со страшным ревом ринулись в Сену, подталкивая и поддерживая друг друга. Река почернела от их колпаков, ощетинилась поднятыми кулаками, сжимающими кинжалы…

XII. Площадь Мобер

Да, именно на площадь Мобер две тысячи человек городской стражи и пятьсот с лишним монахов отправились сопровождать Этьена Доле. Эту гениальную мысль придумал Лойола.

Страшный монах по косточкам разобрал в уме штурм Двора чудес, оборону воров, их неожиданную победу. Он решил принять меры, чтобы в последний момент Доле никто не похитил.

Как мы видели, он встретился с Монкларом. Лойола дал ему совет или, вернее, приказ предпринять следующие простейшие действия. Распустить слух, что Доле сожгут на Гревской площади; чтобы верней обмануть Париж, сложить там костер; потом, в пять утра, быстро сложить костер на площади Мобер и перекрыть мосты, выставив на них сильную охрану. Вот таков был план Лойолы. В тайну не посвятили никого: сам Доле до последнего момента думал, что его отвезут на Гревскую площадь.

* * *

Как только председатель суда Фей зачитал приговор, стража, окружавшая Доле, схватила его и подземным ходом, соединявшим Консьержери со зданием суда, отвела в камеру.

Около семи часов вечера Жиль Ле Маю вошел в камеру и объявил Доле, что готов исполнить все его просьбы и пожелания.

— Не желаете ли, чтобы вам приготовили хороший ужин? — осведомился он. — Не принести ли бутылочку из моего собственного погреба?

Вся душа Ле Маю была в этом предложении. Он и представить себе не мог, чтобы человек на пороге смерти желал чего-либо, кроме хорошего пирога и бутылки доброго анжуйского.

Так что ответ Доле он услышал с искренним изумлением:

— Благодарю вас, мэтр Ле Маю, мне довольно моего хлеба.

— Чего же вы хотите?

— Чтобы вы дали мне спокойно выспаться. Я очень устал.

Жиль Ле Маю вышел, крайне удивленный.

Этьен Доле бросился на свою подстилку и закрыл глаза. Однако уснуть он не уснул.

Но в пять часов утра, когда дверь камеры отворилась и вновь появился Жиль Ле Маю, Этьен Доле тотчас же вскочил с бодрым видом.

Вместе с тюремщиком вошел священник.

— Сын мой, — сказал он, — я принес вам утешение, в котором религия кротости, благости и человеколюбия не отказывает даже самым блудным своим сынам.

Но сказал он это ледяным голосом.

— Сударь мой, — ответил Доле, — я вполне утешен и не нуждаюсь в вашей поддержке. Впрочем, совершенно искренне благодарен вам за нее.

— Как сын мой! В этот миг вы не желаете предстать перед Богом, исповедать свои грехи и прегрешения? Я принес вам их отпущение.

— Я сам себе их отпустил, — сказал Доле.

— Богохульник! Но святое таинство мессы вы все же выслушаете!

— Что ж, меня отведут туда силой!

Священник перекрестился. Это было, очевидно, условным знаком, потому что стражники и тюремщики тут же набросились на Доле, повалили на землю, перевязали веревками и унесли.

Осужденного положили в капелле, и заупокойная месса началась.

«Dies irae! Dies illa!»[2]

Монахи, стоявшие кругом, вторили грозному хоралу; связанный и окруженный стражей, Доле слушал и переводил про себя.

«De profundis ad te clamavi!»[3]

Предстоятель, словно с какой-то мрачной яростью, запевал эти мотивы смерти… Лишь один монах, стоявший рядом с Доле, не пел. Через прорези его капюшона сверкали черные глаза — удивительный взгляд, ироничный, сильный, победный…

Пытка заупокойной мессой окончилась. Доле развязали ноги, но на руках путы затянули еще сильней. Процессия заняла места.

Впереди члены Черного и Белого братств несли огромное распятие, потом шли вереницы монахинь, потом священники, бормотавшие отходные молитвы, потом множество монахов, все с закрытыми лицами и с большими восковыми свечами в руках.

За ними шел Доле, окруженный еще монахами.

Доле шагал совершенно твердо.

Рядом с ним был тот монах, чей странный взгляд он видел в капелле.

Как только шествие тронулось, во всех церквах зазвонили за упокой.

Доле не очень-то и заметил, что ведут его не на Гревскую площадь, а на площадь Мобер.

Издалека, из-за моста Сен-Мишель, доносился невнятный ропот.

Поскольку жители города попасть сюда не могли, появились и выстроились вдоль улиц обитатели Сите и университета.

Главным чувством в этой толпе была жалость. Но иногда еле заметно проявлялись порывы гнева и возмущения.

Люди, не таясь, выкрикивали, что убийство неповинного — мерзость, что смерть его падет на председателя суда Фея, на которого за неправедный приговор особенно негодовали.

Монах, шагавший рядом с Доле, заметил слезы в толпе и с едкой иронией прошептал:

— Dolet pia turba dolet![4]

Осужденный встрепенулся: он узнал голос Лойолы! Подняв голову, он бестрепетно ответил:

— Sed Dolet ipse non dolet[5]. Так это вы, господин Лойола? Что ж, вы увидите, как умирает человек, который не боится ничего — даже вас он сейчас не боится!

Вскоре вышли на тесную площадь, вокруг которой собрались всадники, солдаты и монахи.

Монахи с зажженными свечами тотчас обступили костер. Чтобы подняться на него, подставили лестницу.

Палач с подручными подошли к осужденному и хотели втащить его на лестницу.

— Стой, палач, — сказал Доле. — Помощь мне не нужна.

И он сразу же поднялся по ступенькам, хотя связанными руками не мог ни за что ухватиться. Взойдя наверх, он прислонился к столбу.

Палач тут же накрепко привязал его веревкой, несколько раз обмотанной вокруг туловища.

Доле приготовился говорить. Но монахи по знаку Лойолы страшными голосами запели «De profundis» — ни одного слова несчастного ученого нельзя было расслышать.

В тот же миг подручный палача зажег факел, а палач взял его в руки.

Но Лойола тотчас вырвал факел у него из рук.

— Так погибнут грешники от лица Господа Иисуса! — возгласил он с яростью и поднес факел к слою хвороста в основании костра.

В мгновение ока к костру наклонились все свечи. Серый, пахучий дым, похожий на дым из печи булочника, поднялся вверх и окутал Доле. Еще несколько секунд было видно его безмятежное лицо.

Потом взметнулось пламя, разрезав дым багровыми полосами, — широкие, волнистые, гибкие языки пламени, колыхавшиеся на ветру, как зловещие стяги, подбиравшиеся к осужденному, как острия свистящих стрел…

Громкий, душераздирающий вопль сожаления взметнулся из толпы…

Потом вдруг послышался испуганный ропот, потом чей-то рев, и несколько сотен обезумевших, растрепанных, насквозь мокрых людей обрушились на всадников, окружавших костер. Впереди неслись Манфред и Лантене — мертвенно-бледные, исступленные!

— Огонь! Огонь из всех стволов! — громовым голосом прокричал Лойола.

Некий человек на коне отдал команду:

— Целься! Пли!

Это был Монклар.

Гром от двухсот стволов, разряженных разом, прокатился над парижским кварталом — и вместе с ним вопль толпы. Полсотни воров упало — среди них Манфред с перебитой рукой.

— За мной! — кричал Лантене.

Свирепо прогремел новый залп. Убитые разом рухнули, раненые повалились со страшными проклятьями.

Неразлучные Кокардэр и Фанфар упали друг подле друга.

— За мной! — кричал Лантене, не замечая, что с ним осталось не больше десятка людей.

Его глаза — безумные, налившиеся кровью, — были направлены только на одно жуткое зрелище… Там, в нескольких шагах от него, над головами солдат и монахов, нечто красное, серое, черное — пламя и дым — поднималось все выше, выше — выше крыши соседних домов. И виднелся обугленный столб, и огромный горящий костер рассыпал багровые искры, и пылала кошмарная топка, а посредине — несчастное тело ужасного вида, содрогавшееся, скорченное, перекрученное, ужавшееся, потерявшее человеческий облик — да и всякий мыслимый облик! — догорало, потрескивая…

Вдруг это зрелище исчезло.

Обрушился костер. Рухнул столб.

Все было кончено.

* * *

Лантене ринулся вперед с кинжалом в руке.

На каждом шагу его рука поднималась, молниеносно опускалась — и падал солдат.

Так он прокладывал кровавый путь к Монклару, а тот неподвижно сидел верхом, вперив в него взор, словно с ужасом видел приближение зверя из Апокалипсиса.

Только при каждом смертоносном движении Лантене из груди его вырывался какой-то яростный рык.

Лантене приближался к Монклару. Тот был в его власти.

Он был уже рядом с конем.

Подобрался.

Приготовился к могучему прыжку. Сейчас он будет с Монкларом лицом к лицу…

В этот миг сзади на голову ему легла иссохшая, сильная, жилистая рука.

Рука женщины!

Рука Джипси!

В то же мгновение на Лантене набросилось два десятка стражников.

Еще через секунду он оказался крепко связан.

XIII. А потом…

Монклар торопливо взглянул на Джипси.

Вот уже второй раз старая цыганка спасала ему жизнь.

И опять от Лантене.

Он наклонился к ней и спросил:

— Чего ты хочешь?

Он имел в виду:

«Какой ты желаешь награды за мое спасение?»

Она вполголоса ответила, указывая на Лантене:

— Чтобы его помиловали!

До сих пор Лантене не замечал ее: вокруг стояли солдаты, которые его вязали. Теперь он услышал знакомый голос цыганки и торопливо обернулся к ней.

Один из солдат решил, что это еще одна попытка сопротивления, и со страшной силой ударил Лантене по голове.

Тот упал без чувств.

Но, теряя сознание, он успел еще подумать:

«Бедная, добрая матушка Джипси! Она поспешила меня спасти!»

Великий прево нахмурил брови и отрицательно покачал головой.

— Монсеньор, — тут же быстро сказала Джипси, — я прошу у вас милости, чтобы вы соблаговолили принять меня у себя дома.

— Хорошо. Приходи сегодня в девять вечера.

— И еще прошу милости никак не распоряжаться насчет Лантене, пока не поговорите со мной…

— И на то согласен.

Сквозь зубы Монклар прорычал:

— Пусть подождет, ничего!

Довольная, Джипси быстро пошла прочь.

* * *

Лантене бросили в тележку: ведь перевязали его так крепко, что он и шага сделать не мог.

Вокруг тележки Монклар поставил двести всадников с палашами и копьями.

— К моему дому! — приказал он.

Дело в том, что в резиденции великого прево было с полдюжины застенков, ничуть не уступавших Консьержери, Шатле и Бастилии.

Через час Лантене был прикован в одном из этих застенков.

* * *

У груды медленно догоравших черных углей оставались только монахи, прежде читавшие отходные молитвы, а теперь распевавшие заупокойные. Толпа разбежалась, как только появились воры.

Манфред, как мы видели, упал одним из первых с перебитой рукой. Он долго не приходил в сознание.

Очнувшись, он увидел при проблеске сознания, пробившегося сквозь горячку, что лежит на соломе в мрачной, темной хибарке, а на него смотрит какая-то женщина.

— Это вы меня спасли? — спросил Манфред.

— Спасла? Не знаю… Тебя принесли Синичка с Колотушкой.

— А вы кто?

— Я Маржантина. Разве не знаешь меня? Белокурая Маржантина…

Манфред закрыл глаза и принялся бормотать что-то нечленораздельное: он опять был в бреду.

* * *

А Кокардэр с Фанфаром пропали. Убили их? Или только ранили?

Теперь толпа, опомнившись от страха, возвращалась к кострищу, молча, с алчным любопытством разглядывая кучу угля и пепла. От тела Доле осталось только несколько косточек, торчавших среди углей.

Было около трех часов дня.

Монахи не расходились.

Итак, к трем часам толпа сплотилась вокруг братии. Одна женщина из народа крикнула:

— Возьмите хоть пепел его! Похороните его с честью в освященной земле!

Лойола, услышав эти слова, вздрогнул и очнулся от неподвижности, в которой пребывал с самого утра. Нападения воров он не видел и не слышал.

Из-под балахона он с бескровным лицом наблюдал за казнью, не пропуская ни единой подробности, мечтая о еще более грандиозных и чудовищных казнях.

Сострадающий женский голос вернул его к действительности. Он мощным голосом произнес:

— Никакой слабости! Никакой пощады еретику и нечестивцу! Братья, возьмите прах его и развейте где-нибудь в диком поле!

Палач с подручными достали из своей тележки свежеобструганный деревянный ящичек и лопаты. Два монаха взялись за лопаты. Останки ученого ссыпали в ящик, и еще два монаха, должно быть, назначенных заранее, унесли его.

— Так погибнут грешники от лица Господа Иисуса! — вновь возгласил Лойола.

И перед этим грозным гласом задрожала, склонила головы вся толпа.

— Аминь! — откликнулся хор пятисот монахов.

XIV. Цыганка

Расставшись с Монкларом, Джипси тотчас отправилась с площади Мобер во Двор чудес. Но на улице Дурных Мальчишек она увидела двух человек, которые на самодельных носилках несли третьего.

Рядом с носилками шли две женщины — цыганка сразу узнала знакомых потаскух. Она подошла ближе и увидела на носилках Манфреда. Глаза его были закрыты.

— Он мертв? — спросила Джипси.

— Да нет, просто без чувств лежит. У него рука перебита.

— Куда вы его несете?

— Как «куда»? К тебе, Джипси!

— Ко мне? — сказала она таким голосом, что потаскухи так и застыли на месте. — А меня сегодня дома не будет. Да потом, право слово, ему опасно будет во Дворе чудес.

Джипси задумалась. Что творилось в ее зачерненном сознании? Не жалость ли в этот миг осветила ее дикий взор?

— Несите его к Маржантине! — вдруг сказала она.

— К полоумной? Да что с тобой вдруг, Джипси?

— Право слово, — сказала она, — нужно ему быть у Маржантины… вы не знаете почему… а я знаю!

Потаскухи переглядывались, изумляясь все больше и больше. Но Джипси так уважали, так высока в этом наивном и легковерном мире была ее репутация «прозорливицы», что девицы ничего не возразили.

Мужчины опять подняли носилки. Цыганка видела, как они вошли в дом полоумной Маржантины.

Дома Джипси села и что-то долго писала. Ведь она умела читать, писать и считать, хотя всячески остерегалась хвастать своими умениями.

Закончив писать, она сложила бумагу, заклеила облаткой и бегом пустилась к Маржантине. Манфред лежал там на полу на соломе.

— Будешь за ним ухаживать? — спросила она.

— Да, да, — ответила Маржантина. — Раз было, за мной гнались, а он меня выручил.

— Вот и хорошо. Деньги тебе нужны?

Не дожидаясь ответа, она сунула в руку Маржантине несколько экю и продолжала:

— А знаешь, Маржантина, что я тебе скажу? Будешь за ним хорошо смотреть, он поможет тебе и дочку найти.

Маржантина подошла к двери и задвинула засов.

— Пусть кто сунется! — буркнула она при этом.

— Теперь слушай внимательно, — продолжала Джипси. — Видишь вот это?

Она показала запечатанное письмо.

— Так вот: когда он поправится, но не раньше — поняла?..

— Поняла, не раньше…

— Отдашь ему вот эту бумажку.

— Ясно. Давайте сюда.

Маржантина взяла письмо и засунула в дырку в стене, которая была у нее вместо шкафа.

— Запомни хорошенько, — еще раз повторила Джипси. — Не раньше, чем он поправится!

— Раньше не дам!

«Вот и хорошо, — подумала Джипси. — У меня будет неделя с лишним. Даже больше, чем нужно».

Она еще раз посмотрела на Манфреда не без нежности и ушла.

Дома Джипси сложила в сверток ценные вещи — главным образом украшения — на довольно большую сумму. Достала из тайника золотые монеты и засунула в кожаный пояс, а пояс надела на себя под одежду.

Она думала о Манфреде — вернее, пыталась думать — и бормотала про себя бессвязные слова:

— Ну как я могла подумать, что привяжусь к нему, что мне захочется, чтоб он не был несчастен! А Монклар… вот кому будет плохо! Ну и пусть Манфред будет счастлив, мое какое дело? Теперь уж он не уведет у меня сына прево… Но как он будет плакать! Лишь бы с ума не сошел! А то еще, может, и умрет сразу…

Лантене был виновен в неповиновении властям, в попытке устройства побега Доле из Консьержери, в покушении на жизнь Игнасио Лойолы, в вооруженном нападении на Лувр во главе воровской шайки, в противостоянии королевской власти при штурме Двора чудес, наконец, в нападении вместе с ворами на Монклара во время казни Доле. Лантене был обречен. Над ним для вида устроят суд. Потом, не позже, чем послезавтра, его повесят.

А она, Джипси, будет на этой казни. А когда Лантене испустит последний вздох, она обернется к графу де Монклару и скажет:

— Ты двадцать с лишним лет искал сына, проливал о нем слезы… Гляди! Вот он!

* * *

К девяти часам вечера цыганка явилась в особняк Монклара. На этот счет явно были отданы распоряжения, потому что ее немедленно пропустили и отвели в кабинет к великому прево.

— Говори, — сказал граф с необычной для себя добротой. — Чего ты от меня хочешь?

— Монсеньор, — ответила цыганка, делая величайшее усилие, чтобы не выдать ненависть, рвавшуюся из сердца, — помните, я когда-то приходила просить у вас милости?

— Помню, — бесстрастно ответил Монклар.

— Тот, кого должны были повесить, был мой сын. Помните?

— Помню, — опять сказал Монклар.

— Да, монсеньор, я знаю, у вас хорошая память…

— А у тебя, пожалуй, еще лучше моей, — ответил Монклар таким вкрадчивым голосом, что цыганка вздрогнула.

— Это правда, монсеньор, — сказала она, — память у меня недурная. Что я вытерпела в тот день, как повесили моего сыночка, и с того страшного утра каждый день… Это, монсеньор, такой ужас, что другого такого я уже не переживу…

— Так ты вот зачем пришла?

— Я вам, монсеньор, уж два раза спасла жизнь — дайте мне взамен жизнь Лантене.

— А я думал, ты его ненавидишь?

— Я, монсеньор? Кто вам такое сказал? Лантене мне надобен, это правда.

— Но ведь когда я попал в лапы к ворам, ты сама нарочно рассказала мне, что Лантене желает моей смерти.

— И что с того? — жадно спросила цыганка.

— А то, что он меня не жалел — и я его не пожалею… Но тебя я все равно не понимаю. Странно что-то: доносишь мне на Лантене, несколько раз на него мне прямо указываешь, а потом приходишь просить его жизни!

— Потому что он мне надобен, монсеньор! У меня к нему ни любви, ни ненависти — я вам уже говорила. Только он мне надобен. Не убивайте его.

— А зачем он тебе? Говори, только честно. Тогда я подумаю: ведь я тебе немало обязан.

— А надобен он мне, чтобы отомстить как надо.

— Хочешь зарезать какого-нибудь шаромыжника?

— Ох, монсеньор, ничего-то от вас не скроешь! Да, шаромыжника, да такого скверного, такого подлого! Страшное зло сделал мне тот человек. А Лантене мне надобен, чтобы воздать ему по цыганскому закону: око за око, зуб за зуб. Монсьеньор, я же знала, он когда-нибудь да попадет в ваши грозные руки! Вот и приготовилась, чтоб иметь право на вашу благодарность. Я вас спасла. Теперь и вы меня спасите: оставьте мне Лантене.

Великий прево покачал головой и строго ответил:

— Невозможно!

— Невозможно? Вот и тогда вы сказали то же страшное слово! Монсеньор, я падаю к вашим ногам, как тогда! Криком кричу, как за сына моего: «Пощадите! Помилуйте этого юношу!»

Джипси бросилась на колени.

— Он же такой молодой, монсеньор! Что вы! Подумайте только, как страшно: молодой, красивый, здоровый, должен был бы радовать отца с матерью… А его возьмут да и накинут петлю на шею! И будет только труп холодный! Вы подумайте, монсеньор, в каком отчаянье будет отец!

Великий прево встал:

— Довольно! Послезавтра на рассвете этот негодяй заплатит за все свои преступления.

— Как, уже послезавтра! Да не может этого быть! А как же суд, монсеньор? Без суда и следствия не вешают…

— Не надо никакого следствия. Этого бандита взяли с поличным. А дальше все только в моей воле.

— Ох, какой вы безжалостный! Не найти мне слов тронуть ваше сердце! Ах, монсеньор, мне бы хоть напоследок на него поглядеть, хоть рукой махнуть на прощанье! Скажите хоть, где его казнят и когда…

— Изволь: послезавтра в восемь часов утра у Трагуарского Креста.

— И уж ничто его не спасет…

— Ничто на свете!

— Последний раз прошу, монсеньор, пощадите несчастного мальчика!

— Довольно, я сказал! Встань и, если больше ничего не хочешь, ступай отсюда!

Она поднялась, утирая слезы.

— Страшный вы человек, — сказала она.

— Ну, скажи, что я для тебя могу сделать, — ответил Монклар. — Только не эту невозможную милость.

— Для меня? Теперь, теперь-то уж ничего! Прощайте! Помните только, что я на коленях просила вас помиловать Лантене, оставить ему жизнь. Может, он не так уж и виноват, как вы думаете. Может быть, монсеньор, вы еще пожалеете, что убили его… ох, как пожалеете! Это ведь вы его убьете. А могли бы одним словом отпустить его на свободу…

— Опять ты начинаешь! Ступай прочь! А виноват ли он — не твоя забота.

— Прощайте, монсеньор.

Великий прево махнул рукой, и тот же лакей, что провел к нему Джипси, вывел ее обратно.

— Ничего у тебя не получилось, бедная? — спросил он.

— Ничего, увы! Ты же сам видел…

— Потому что этот вор, говорят, — страшный злодей.

— Может, он хоть убежать сможет…

— Даже и не думай.

— Так строго его стерегут?

— У него цепи на руках и на ногах, сидит он на тридцать пядей под землей, и даже маленького окошечка там нет. Никак ему не спастись… Да ладно, чего там, не убивайся так! Не твой же это сын…

— Спасибо, славный мой, спасибо на добром слове! — прошептала цыганка.

* * *

Выйдя на пустынную ночную улицу, Джипси дала выход своей злобной радости: разразилась таким зловещим, таким безумным смехом, что и великого прево обуял бы ужас, услышь он ее.

Она шла широкими шагами и твердила:

— Ну, уж он не скажет, что я его не предупреждала… Уж как я боялась! А вдруг бы он взял — и помиловал!

При этой мысли она остановилась, вся похолодев, а потом опять заговорила сама с собой:

— Да нет, не мог он его помиловать. Как я думала, таков он и есть: совсем безжалостный. К своему же сыну безжалостный! Что он подумает, что скажет, когда узнает! Плачьте, плачьте, господин де Монклар, — плачьте, как я плакала. Вот он, ваш сын! Тот, кого приковали в подземном застенке — вы же и приковали! Тот, кого послезавтра повесят, — ваш сын родной! А уж как я молила его простить, как в ногах валялась… А вы — безжалостный. Вот и правильно… вот и славно… вот и чудесно!

Потом она подумала: «Так-так… стало быть, он сказал, послезавтра у Трагуарского Креста. Не соврал бы только… Да все равно. Завтра утром встану у дверей Монклара и никуда уже не отойду. И буду, когда надо, там, где надо. Без меня этот праздник не в праздник! Уж я-то туда приду, господин де Монклар, не извольте сомневаться!»

XV. Граф де Монклар

Великий прево по привычке встал рано утром. Встав, он всегда сразу же занимался текущими делами: выслушивал доклады подчиненных, отдавал распоряжения, диктовал письма.

Часов в девять утра он принял палача:

— Завтра в восемь утра у Трагуарского Креста повесите за шею вора Лантене, который заключен в подвалах моего особняка. Ступайте!

Палач поклонился и, не сказав ни слова, вышел.

Великий прево огляделся. Он был один. Его гложила мрачная тоска. Он встал, подошел к окну, выходившему на улицу, и прижался к стеклу горячечным лбом.

— Итак, он умрет, — прошептал он. — А меня уже даже не радует мысль, что я убью одного из тех, кто лишил меня сына… и ее! Прежде, когда мне удавалось отправить на виселицу кого-нибудь из воров или из этих проклятых египтянок, я чувствовал какое-то жуткое наслаждение, терзающее и сладостное… Теперь и этого средства у меня нет…

Горячка не проходила. Граф де Монклар отворил окно. На другой стороне улицы под навесом разговаривали женщина и мужчина. Монклар узнал обоих:

«Джипси! Чего ей здесь надо? Почему она разговаривает с палачом? Уж не пытается ли она подкупить палача? — размышлял он. — Но этот человек почти так же неподкупен, как я сам. Он сделан из камня, его ничем не разжалобить. Прикажи я ему сейчас повесить родного брата, если у него есть брат, он точно так же равнодушно поклонится, а назавтра повесит брата. Так что здесь делает эта женщина? Чего ждет?»

Настойчивость цыганки не давала ему покоя. Он так и не избавился от мысли, что у нее была тайная причина ненавидеть Лантене.

— Но почему тогда она просила меня о помиловании?

В кабинете великого прево на стене висело большое распятие: Христос из литого серебра склонял набок голову в терновом венце. Под распятием стояла скамеечка для молитвы.

Монклар рухнул на колени, закрыл лицо руками и стал молиться.

Кто-то тихонько постучал к нему в дверь. Монклар не услышал.

— Боже великий, — шептал он, — Боже праведный, Боже всеблагий, не довольно ли я уже страдал?

Дверь открылась. Вошел Лойола. Монах без слов отослал отворившего ему лакея, тихонько закрыл дверь и подошел ближе к коленопреклоненному человеку.

— Господи, Господи, — твердил Монклар, — отчего не смилуешься надо мной? А я, Господи, все делал, чтобы тебе угодить. Без всякого милосердия преследовал я богохульников и еретиков. Свою свободу, все помыслы свои принес я во всесожжение. Отныне я лишь смиренный служитель общества Иисуса… а мира нет во мне!

— Оттого что вера ваша не достаточно сильна! — сурово сказал Лойола.

Монклар, нахмурившись, тут же вскочил и увидел его.

— Это вы, отче! — воскликнул он.

— Да, сын мой. Я заставил ваших людей отворить эту дверь. Истина велит мне признаться, что пришлось прибегнуть и к угрозам.

— Отче, впусти они ко мне без моего приказания кого бы то ни было, хоть самого короля, я бы прогнал их, но для вас… Погодите!

Он хлопнул в ладоши. Появились трепещущие привратник с лакеем. Монклар кинул им кошелек:

— Это вам за то, что послушались преподобного отца, оказавшего мне честь своим посещением. Что бы он вам ни приказал — он в этом доме хозяин, слышите ли?

Лакеи, согнувшись в поклоне, бросили на Лойолу боязливо-восхищенные взгляды и удалились.

Лойола не поблагодарил великого прево.

Он сел, а граф де Монклар остался стоять, как перед королем.

— Итак, я сказал вам, сын мой, что Бог не слышал ваших молитв, потому что вам не хватало веры. Господь Иисус требует, чтобы мы принесли ему в жертву все: душу и тело. А вы что принесли? Все ваши помыслы обращены к тем, кем вы когда-то дорожили. Это человеческая привязанность, а отнюдь не любовь к Господу Иисусу. Вы плачете, сын мой, но плачете не о нечестии людей, хулящих имя святое. Живет в вас такая скорбь, которая не может быть угодна Богу. Отдаваться надо целиком. Господь Иисус раздела не приемлет. Надобно вырвать из сердца вашего всякий помысел, что не ко славе Общества, к коему вы имеете ныне честь принадлежать…

— Я стараюсь, отче… но тщетны мои старания.

— Не бойтесь, вера придет, а с верою вместе — сила. Тогда вы станете непобедимы. Тогда, подобно мне, изгоните из своего сердца всякую привязанность, всякую скорбь, всякую радость, всякое чувство человеческое. Тогда, подобно мне, воззрите на эту богохульную страну гневным оком и будете помышлять только о мщении за Господа Иисуса. Кстати — что стало с тем человеком, который ранил меня?

— Он в темнице, отче. Завтра на рассвете он искупит свое преступление.

— Так и должно. Всякий, поразивший воина Иисусова, повинен в смерти. Итак, ничто его не спасет?

— Ничто, отче. Никакая сила в мире!

— Я пришел убедиться в этом: это важно. Еще я, сын мой, пришел похвалить вас. Вы станете одним из прочнейших столпов нашего ордена. Благодаря вам гадина, портившая эту страну, раздавлена. Завтра, сын мой, я уезжаю из Франции. Буду стараться отыскать в других странах столь же верных служителей Божьих, как вы… но едва ли найду. Впрочем, если благодаря вам король Франции будет в наших руках, это уже очень много, ибо Франция — наша избранная страна. Эту страну мы хотим завоевать…

— Так я прощаюсь с вами, отче?

— Нет еще, сын мой. Перед отъездом я хочу побывать на казни того негодяя, которого вы так удачно изловили. Я позволю себе это маленькое утешение… небольшой отдых среди беспрестанной борьбы… Попробую и повидать этого человека, пока он не попал на виселицу. Быть может, узнаю от него что-нибудь важное о его товарищах.

Лойола встал.

— Тогда до завтра, отче. Казнь будет завтра в восемь часов утра у Трагуарского Креста.

Лойола благословил Монклара на прощание и ушел. Великий прево проводил его до дверей дома.

Когда дверь закрывалась, Монклар заметил, что Джипси все еще стоит на месте.

И уму его вновь представился все тот же самый вопрос:

«Что же она тут делает? Какая тайная мысль ведет ее? Да что! Какое мне, в конце концов, дело! Цыганка хочет непременно побывать на казни вора. Зачем? Неважно. Забуду об этом».

Но чем дальше все время, тем больше ему хотелось знать, отчего Джипси стоит неподвижно, уставившись на дверь его особняка. Время от времени он подходил к окну проверить, не ушла ли она.

И всякий раз видел ее на том же месте.

Можно было бы велеть ее прогнать.

Но у него был предлог не делать этого: ведь бедная старуха, как-никак, спасла ему жизнь. А так — что от нее за вред?

Когда стемнело, Монклар уже не видел ее, но оставалось ясное ощущение, что она все еще тут…

Граф расположился, как будто собирался всю ночь провести за работой. Это с ним часто бывало.

Лишь несколько часов спустя он опомнился: все это время думал только о Джипси.

И ни единого мига в этих глубоких размышлениях он не подумал о Лантене.

Лантене в счет не шел, он не существовал. Но Джипси заполонила весь ум Монклара.

Он скрупулезно восстанавливал в памяти, при каких обстоятельствах им пришлось встречаться. Старался как можно точнее припомнить ее слова, жесты, выражение лица, значение взглядов.

И все это цеплялось, выстраивалось вокруг двух фактов.

Первый: цыганка просила его помиловать своего сына.

Второй: цыганка молила помиловать также и Лантене.

Загадочной связи между этими двумя фактами он не улавливал.

Монклар в ярости вскочил и принялся быстро расхаживать по кабинету. Ходил он долго, потом опять сел за стол — и все еще думал о Египтянке.

Пробило четыре.

Он вздрогнул, встал и подумал:

«Надобно спуститься в застенок поговорить с этим человеком».

XVI. Сын великого прево

И в то же самое время нечто чрезвычайно важное совершалось в уме Лантене. К нему-то мы теперь и обратимся, иначе продолжение нашего рассказа станет совершенно непонятным.

Мы видели, в тот момент, когда Лантене у костра Доле повернул голову в сторону Джипси, один из солдат со страшной силой ударил его по голове, и он потерял сознание. Его бросили, связанного, на тележку, которая тут же поехала к дому великого прево.

Лантене очнулся как раз в тот момент, когда тележка въезжала во двор особняка и затворялись главные ворота. И вот в тот миг, когда он открыл глаза во дворе, ему представилось совершенно отчетливо, очевидно и неоспоримо, что это место ему знакомо издавна.

Все знают неодолимую силу этого психологического явления, которое именуется ассоциацией идей. Лантене испытал такое сильное впечатление. Это ощущение сперва смущает воображение, а затем не дает ему покоя. Все это, впрочем, длилось только одну секунду.

— Да я с ума сошел! — проговорил Лантене.

Стоявшие рядом солдаты его услышали и расхохотались. Но он не обратил на них внимания и сразу опять закрыл глаза.

— Что ж, — размышлял он с быстротой, которую подчас обретает рассудок в минуты сильных потрясений, — если я не сошел с ума, если это не кошмар, не наваждение, то слева тут должна быть дверь, перед ней три ступеньки, а над дверью чугунный фонарь.

И дверь, и три ступеньки, и фонарь тут же явились. Лантене замер в ужасе.

Его опустили в застенок, приковали к стене, заперли дверь — а он этого словно и не заметил.

Несколько часов он оставался в каком-то отупении и очнулся только тогда, когда отворилась дверь застенка. Тюремщик принес ему поесть.

— Друг мой, — сказал ему Лантене дрожащим от тревоги, умоляющим голосом, — вы не могли бы оказать мне огромную услугу? Вы не бойтесь, ваша служба тут ни при чем…

Тюремщик покачал головой и подумал: «Вот он — страшный разбойник, сражавшийся против королевского войска! Жалкий такой, беспомощный, как ребенок! Что значит добрая тюрьма!»

А вслух грубо спросил:

— Какую такую услугу?

— Скажите мне только вот что… Та дверь, что слева во дворе, не в сад ли ведет?

Тюремщик недоверчиво посмотрел на узника.

— Да не бойтесь! — воскликнул Лантене. — Я же весь закован, что я могу сделать?

— А ведь и верно… Да, дверь ведет в сад монсеньора великого прево.

— В сад великого прево… А скажите — скажите, ради Бога! — нет ли в этом саду по сторонам от калитки двух молодых вязов?

— Вязы, верно, растут. Молодые, нет ли — не знаю.

— И еще вопрос, добрый человек — только один вопрос… Не идет ли от калитки длинная аллея, обсаженная розами? Не выходит эта аллея на площадку над берегом Сены?

— Все так и есть. Только вам что за дело до этого?

Лантене издал жуткий крик и упал без чувств. Он перенес такое сильное потрясение, что и более холодный мозг не выдержал бы.

Он уже не помнил, что закован в тюрьме, не помнил, как сюда попал… Во всем мире остался только один невероятный факт: он узнавал внутренность дома великого прево, как будто сам здесь когда-то жил!

Сперва Лантене пытался себя убедить, что и не жил вовсе, а просто видел.

— Положим, я когда-то здесь бывал… вошел в дверь под чугунным фонарем… прошел весь сад из конца в конец… Когда ж это было? А было наверняка: ведь я только увидел дверь — и сразу вспомнил кучу подробностей. Погоди, не спеши… Когда, по какому случаю мог я быть в этом доме? Припомню год за годом… Нет! Нет, не вспоминаю… Никогда я здесь не бывал… нет, никогда!

Он хотел обхватить голову руками, но вспомнил, что руки в цепях. Лантене сел на корточки, крепко закрыл глаза… Правда, кругом была полная тьма, но и она мешала сосредоточиться.

— Я сюда никогда не приходил! Смотрим дальше: может, приходил кто другой и все мне в подробностях описал, а мне его описание запало в голову? Кто мне мог описать то, что я вижу? Да никто… Никто!

Он задыхался, нервы его напряглись до предела.

— Припоминая год за годом, как далеко ни заберусь, вижу себя во Дворе чудес. И там… может, мне рассказывал кто-то из воров, который здесь сидел? Да нет! И что за сполохи озаряют мою память? Да разве мог наш вор рассказать мне то, что я вижу? Вижу! Вижу! Каменная лестница ведет наверх… там большая прихожая… потом кабинет, в нем веселый молодой человек за работой… потом еще комната, и я там… погоди, что я делаю? Стою… рядом женщина, молодая… и кто-то там еще работает… Кто же это? Вижу! Художник… Он пишет наш портрет… мой и этой женщины… моей матери… Моей матери!

Это слово — «мать!», — взорвало, так сказать, его мысли, а с губ в тот же миг сорвался нечленораздельный хриплый возглас.

Если в обстановке особняка ничего не переменилось, он мог бы описать всю его обстановку в малейших подробностях: от большой парадной залы до людской, от спальни, где стояла его кровать — маленькая кроватка в виде лодочки, — до конюшни, куда он иногда заходил посмотреть на лошадей, до караульной, где солдаты брали его на руки и давали потрогать громадные алебарды…

Он жил в этом доме. Здесь прошли его первые годы. Здесь он родился! И ему предстал чудовищный, ужасный вывод: он был сыном великого прево!

Сначала он пытался убедить себя, что вывод этот не строг. Он мог родиться в особняке тогда, когда в нем жил кто-то другой.

Но все знали, что господин де Монклар проживал в резиденции великого прево с тех самых пор, когда приступил к этой грозной должности, которую исправлял с такой холодной и непрестанной жестокостью.

Точно так же все знали, что господин де Монклар был великим прево уже тридцать с лишним лет.

Убедившись, что великий прево — его отец, Лантене ни на миг не подумал, что это может его спасти. Открытие принесло ему только новую скорбь.

Ожесточение Монклара сгубило Этьена Доле. И это было главное, что проявилось в мыслях узника: он сын убийцы Доле!

* * *

Время шло. Постепенно ум юноши стал успокаиваться. Что касается Монклара, он не пришел ни к какому решению. «Совершенно невозможно, чтобы он узнал меня», — думал Лантене.

Мы должны еще сказать, что Лантене не знал, насколько близка его казнь. Он думал, что предстанет перед судом. Решение великого прево было ему неизвестно.

Так что ночью он вовсе не думал о грядущей казни. Она казалась ему чем-то далеким и неясным. У него была одна мысль: он нашел отца, и это не только не принесло ему радости, а ввергло в ужас, который он никак не мог одолеть.

Тут Лантене услышал скрежет засовов. Дверь отворилась. В застенок вошел господин де Монклар.

* * *

Итак, великий прево встал с кресла и сказал:

— Надобно спуститься в застенок поговорить с этим человеком.

Было четыре часа утра.

На первом этаже находилась караульная, где дремали несколько тюремщиков. В этой комнате начиналась лестница, спускавшаяся в подземелья.

— Откройте мне дверь заключенного, — приказал Монклар.

Тюремщик, к которому он обратился, взял ключи.

— Монсеньор желает спуститься один? — спросил он.

— Да. К чему этот вопрос? — сказал великий прево.

Тюремщик запнулся. С его стороны было большой дерзостью обратиться с вопросом к великому прево, даже из добрых побуждений.

— Простите, монсеньор, — пробормотал он.

Под лестницей в подвале находилось круглое помещение. В него выходило пять или шесть тяжелых дверей с железными засовами на огромных замках.

Тюремщик пошел к одной из дверей. Монклар остановил его, взяв за руку.

— Ты наверху о чем-то меня спрашивал? — произнес он.

Вопрос тюремщика был самый простой, в другое время граф де Монклар едва обратил бы на него внимание, но теперь его ум был в таком состоянии, что любая мелочь казалась необычайно выпуклой.

— Точно так, монсеньор, — дрожа, ответил тюремщик.

— Повтори свой вопрос.

— Слушаюсь, монсеньор. Я спросил монсеньора, спуститесь ли вы в камеру к заключенному один.

— Один… Что ты имел в виду?

— Я хотел знать, не пожелает ли монсеньор взять несколько человек в сопровождение…

— Ха! — усмехнулся Монклар. — Ты за меня боялся? Ну, спасибо. Ты славный малый.

— Дело в том, монсеньор, что… — осмелев, продолжал тюремщик.

— Ну что? Говори все как есть, я приказываю.

— Дело в том, монсеньор, что заключенный сошел с ума!

— Сошел с ума? Чепуха!

— Да, монсеньор, точно сошел! Совсем сумасшедший! А к сумасшедшим, говорят, приходит, бывает, необычайная сила… так я подумал…

Монклар ненадолго глубоко задумался.

— Откуда же ты знаешь, что этот человек сошел с ума? — спросил он. — В чем его безумие? Он кричал, грозился, ругался?

— Нет, монсеньор.

— Так что же?

— А вот что, монсеньор. Когда его привели — верней, привезли — в этот дом, в тот самый миг, когда тележка въезжала во двор, он очнулся, открыл глаза, посмотрел кругом… И солдаты вокруг видели, как он поглядел, будто его второй раз стукнули по башке, так же крепко, как в первый.

— Говори короче!

— Ну вот, солдаты видели: он весь побледнел да и закричал: «Я сошел с ума!» И вид у него, монсеньор, был совсем ненормальный.

Монклар пожал плечами.

— Так это еще не все, монсеньор, — продолжал тюремщик. Он хотел показать высокому начальству свою сообразительность: а вдруг его за это повысят по службе?

— Что еще?

— Дальше, монсеньор, будет еще интереснее… Слушайте, под вечер я спустился к заключенному. В этот час ему положено приносить еду. Взял я, как положено, кувшин воды, краюху хлеба и спустился сюда.

— Дальше! — нетерпеливо сказал Монклар.

— Сейчас все скажу, монсеньор. Я, значит, спускаюсь. Кувшин ставлю в углу, там где он сидит. Хорошо. Показываю хлеб. Хорошо. Беру фонарь и собираюсь выйти. И тут, монсеньор, этот заключенный — а он даже не посмотрел ни на хлеб, ни на воду, дурной знак, он же должен умирать от голода и от жажды…

— Да короче же, болван!

— И тут этот заключенный глядит на меня… да так кротко, так жалобно, на глазах слезы… Меня разжалобить нелегко, а и то все сердце перевернулось… Оно конечно, монсеньор, для тюремщика это нехорошо…

— Да нет, — кротко сказал Монклар.

Он произнес это «нет» машинально, не понимая, что говорит. А когда произнес — сам изумился. Он, Монклар, такое сказал!

— Ох, монсеньор! — воскликнул тюремщик. — Вот и он говорил точно так же — то есть голос у него был точно такой же…

— Говори дальше! — глухо произнес великий прево.

— И он со мной заговорил. Спрашивал меня.

— Подстрекательство тюремщика! — опомнился великий прево. — Он с тобой говорил! Надеюсь, ты ничего ему не отвечал?

— В том и дело, монсеньор. Отвечал… но я ничего дурного не сделал… Судите сами, монсеньор.

— Ты же знаешь, что это запрещено!

— Знаю, монсеньор.

— И что же он говорил? Предлагал деньги?

— Ни боже мой, монсеньор! Сначала я, сами понимаете, поостерегся. А потом понял: бедняга никуда бежать не собирается, просто у него мозги совсем не на месте.

— Занятно. Почему же ты так подумал?

— Он мне стал задавать вопросы… ни складу, ни ладу… спрашивал, есть ли у монсеньора в саду пара вязов, есть ли розовая аллея, что ведет к реке — всякую такую чушь…

— И только? — спросил Монклар.

Ему ясно представилось, что заключенный хотел иметь план здания на случай побега. Хотя и знал, что бежать невозможно.

«Но узники так держатся за любую надежду!» — думал великий прево.

— Больше он ни о чем не спрашивал, монсеньор, — продолжал тюремщик, но чудней всего, знаете ли, — как он все эти вопросы задавал и как ответы слушал. Когда я ему сказал, что в саду и вправду есть два вяза, он весь зашелся, как будто что-то диковинное услышал. Так что сами видите, монсеньор: он не в своем уме. Что ж, не послать ли за стражей?

— Он прикован?

— Да, монсеньор.

— Вот и хорошо. Оставь ключи, фонарь и ступай.

Тюремщик ушел, не выразив удивления.

Но когда он начал подниматься по лестнице, Монклар окликнул его:

— А кстати…

— Да, монсеньор?

Монклар еще пару секунд подумал и сказал:

— Нет, ничего, ступай.

Тюремщик ушел наверх.

Дело было в том, что великий прево внезапно вспомнил про Джипси, и вот что он подумал: «Посмотри, не стоит ли все еще под навесом напротив двери та старая цыганка, что весь день там проторчала…»

А потом, тоже внезапно, решил, что не стоит спрашивать. Почему из-за болтовни тюремщика Монклар подумал вдруг о Джипси? Почему лица узника и цыганки соединились в его мыслях?

В уме великого прево происходила работа, удивлявшая его самого. Будь в ту минуту кто-нибудь рядом с ним, услышал бы, как он шепчет:

— Что же, Джипси так сильно хочет, чтобы его казнили? Ведь это же ясно! Она хочет видеть его казнь… А вчера просто играла комедию…

Он оставил фонарь на полу — там, куда поставил тюремщик, — встал, скрестив руки и подперев подбородок рукой, уставившись на дверь камеры Лантене, и глубоко задумался, продолжая говорить самому себе:

— А он почему так расспрашивал об этом доме? Явно не затем, чтоб бежать. У него хватает ума понять, что побег невозможен…

Так прошло четверть часа в тяжкой тишине. Мысли Монклара двигались, набухали, как грозовые тучи, и наконец размышления привели к новому вопросу, от которого великий прево содрогнулся всем телом:

— Но откуда же он знает все эти подробности?

Он медленно поднял с пола фонарь, отодвинул засовы, открыл дверь и вошел в камеру Лантене…

Монклар направил фонарь на лицо узника и стал в него вглядываться — можно сказать, исследовать его — так жадно, что сердце у него заколотилось.

Лантене же глядел на великого прево горящими глазами. Его первый взгляд был взглядом ненависти абсолютной, ненависти смертельной, ненависти яростной.

А первое слово его было:

— Душегуб!

Монклар поставил фонарь на землю и подошел поближе. Он даже не услышал выкрика «душегуб!»

Итак, он подошел и сдавленным голосом, в котором теснилась громада горя, сказал:

— Вы спрашивали тюремщика… недавно, сегодня…

И остановился, не смея продолжить вопрос — не зная, как продолжать вопрос…

«Ужас, безумие! — думал меж тем Лантене. — Неужели я не сплю? Неужели мой разум сейчас не померкнет. И это отец — мой отец! Мой отец пришел убедиться, что я готов отправиться на эшафот!»

Рыдание вырвалось у него из груди.

— Вы плачете! — воскликнул Монклар, и теплота в голосе его самого напугала.

Что случилось? Его потрясло рыдание заключенного! Его — графа де Монклара!

Весь трепеща, мучим чувством, которому нет выражения, потому что чувство это не относится ни к чему существенному и нормальному, Монклар опять сказал:

— Вы спрашивали тюремщика… скажите… эти вопросы… вы не могли бы мне их повторить?

Лантене долго ничего не отвечал. Но не потому, что не знал, что ответить. Нет, столько чувств стеснилось в его гортани!

Наконец, он сказал:

— Вам? Нет, к вам у меня вопросов нет. Для вас у меня есть ответы на них!

— Ответы! — выдохнул Монклар.

— Там наверху есть комната… большая красивая комната, украшенная старыми коврами… На одном из ковров — четыре сына Эймона… На другом — Роланд со своим добрым мечом… А еще на двух… еще на двух… нет, не помню.

Монклар слушал, как загипнотизированный, весь бледный, временами судорожно содрогаясь. Пот катился у него со лба.

Лантене продолжал:

— Там большие кресла из черного дерева; ручки кресел изображают химер, а на спинках щит. А на щите… нет… не знаю… не вижу…

— Дальше! Дальше! — прохрипел Монклар, пошатываясь.

— Два окна… выходят в большой сад… оба открыты… Солнце льется потоком, и розовый запах… потому что в саду большая аллея обсажена розами…

— Дальше! Что дальше?

— Одно кресло поставили ко второму окну, совсем рядом… то есть… ну да, ко второму, считая от кабинета… За креслом опустили оконную занавеску… шелковую, шитую золотом… На кресле сидит женщина — такая молодая, такая красивая, так счастливо улыбается! В комнате живописец — он пишет с нее портрет. Вошел человек… поцеловал женщину в лоб… а она-то! С какой любовью она глядит на него! Потом человек посмотрел на работу художника… потрепал по щечке ребенка и вернулся к себе в кабинет… А ребенок прижался к матери… А ребенок радуется всей душой… он счастлив, так счастлив, как больше уже никогда не бывал! Потому что теперь у него остался только отец, а тогда была мать… родная моя матушка!

— Сын!

Это слово с огромным усилием, словно вздох, сорвалось с опухших губ Монклара. Шатаясь, как пьяный, как безумный, в бреду, он хотел сделать шаг — но тут же рухнул как подкошенный, бледный и недвижимый. Только лицо его преобразилось, расплывшись в восторженной улыбке…

* * *

Нечеловеческими усилиями Лантене пытался подбежать, но цепи не давали. Он плакал навзрыд, с криком, словно младенец. И, сам себя не слыша, все время твердил:

— Отец! Мой отец!

Он лег и, сорвав кожу с рук до крови, чуть не порвав себе мускулы, все же дотянулся до Монклара, ухватил и с хриплым криком подтянул к себе, положил себе на колени, обнял закованными руками — и горячий дождь его слез привел в чувство Монклара!

* * *

— Отец мой! Батюшка!

— Сын мой! Сынок!

Минут десять в подземелье только и слышались созвучно сливавшиеся рыданья да косноязычные, невнятные, бессвязные, не похожие на человеческие слова…

Монклар глядел на сына, как на некое чудесное явление.

— Дай-ка я на тебя погляжу… — твердил он. — Ты все так же чисто, весело смеешься? Я знал, что ты жив… я слишком много думал о тебе… А ты про меня когда-нибудь вспоминал? Какой ты вырос большой и сильный! Не поверить… А кто тебя вырастил? Ну-ка! Я хочу знать, что за славные люди вырастили тебя… Я их озолочу…

Лантене машинально ответил:

— Одна цыганка со Двора чудес… зовут Джипси…

— Джипси! — во всю мочь вскрикнул великий прево.

Он вскочил и бросился прочь, даже не думая, что оставил сына в цепях, в три прыжка проскочил всю лестницу, пробежал через караульную, через двор… Ум его словно огнем озарило.

Он понял, откуда несчастье всей его жизни!

— Джипси! — твердил он. — Лишь бы не ушла отсюда!

Нет — она никуда не ушла.

Через мгновенье он выбежал к ней, схватил за руку и, ни слова не говоря, потащил за собой.

Когда же он втащил ее в кабинет, то спросил:

— Что, цыганка, ты все еще хочешь видеть, как умрет Лантене?

— Я, монсеньор, — ответила она осторожно, — по-прежнему прошу милости для него.

— Милости? Поздно уже! Он мне не достался!

— Он убежал! — в ужасе воскликнула цыганка.

— Хуже! Он умер!

Тут цыганка поняла (то есть подумала, что поняла), что с великим прево.

— Умер… — повторила она за ним. — Умер? Но как?

— Говорю тебе: он мне не достался! Убил сам себя!

— А вы уверены, он точно умер?

— Говорят тебе — умер! — сказал Монклар и побледнел.

— И никак его не оживить?

— Никак! Врачи уже пробовали.

Джипси разразилась мрачным хохотом и с яростным видом подошла ближе к Монклару.

— О другой, — пронзительным голосом выкрикнула она, — о другой я мести мечтала!

— О чем ты, безумная старуха?

— Я-то не безумная! — отозвалась она. — Не того я хотела… но пускай хоть так! Так говорите, монсеньор, он умер?

— Да, здесь, у меня в подземелье.

— И это вы его туда посадили?

— Я.

— Так вы его и убили! Вы! Вы!

— Да, это я.

— Ну так знай, несчастный! Знай же, что этот юноша… Лантене… У тебя были жена и сын! Я просила тебя пощадить плоть от плоти моей! А ты меня не пожалел! Это я украла твоего сына — слышишь? Я! Я его вырастила! Сделала из него разбойника и вора! Я науськивала его на тебя! Лантене, великий прево, и есть твой сын! Иди теперь, обними его, плачь над его трупом!

— Ах ты, чертова ведьма! Не удалась тебе своя месть. Умри теперь от бешенства, как я чуть не умер от горя! Он жив! И будет жить!

У цыганки глаза чуть не вылезли из орбит. Из груди готов был вырваться крик — и не вырвался. Она упала прямо навзничь, как подкошенная.

Уже не обращая на нее внимания, Монклар помчался в подземелье…

* * *

Несколько минут цыганка пролежала без чувств. Без крика, без слова, пошатываясь, она направилась к двери. Ее здесь заперли? Нет! Дверь была отперта.

Джипси спустилась вниз, прошла через двор. Ее выпустили беспрепятственно: стража видела, как она входила вместе с великим прево, а никаких распоряжений насчет нее не отдавалось.

На улице она с облегченьем вздохнула. Повернувшись к дому, она метнула на него ненавидящий взгляд, погрозила ему кулаком, шепнула:

— Еще не все кончено!

И нырнула в глубокое море Парижа.

XVII. Генерал иезуитов

Монклар стремительно помчался в подземелье к Лантене, все время твердя про себя:

— Нет сомнений! Это действительно мой сын!

Твердил так упорно, что это, быть может, уже начиналось безумие…

Теперь он плакал. Бросившись к Лантене, он крикнул:

— Иди ко мне!

Лантене только показал ему оковы.

— Трижды безумец! Я велел заковать своего сына и даже не подумал освободить!

Подняться в караульную, схватить ключи от кандалов, в два отчаянных прыжка вернуться вниз — на все это у Монклара ушло несколько секунд.

Он попытался открыть замки. Но руки у него чересчур дрожали.

— Погоди, погоди минутку, видишь, замок заржавел…

Два огромных замка отпер сам Лантене. Цепи упали со страшным звоном. Два тюремщика бегом спустились вниз и встали в дверях застенка.

Монклар, увидев тюремщиков, пошел на них с кинжалом в руке.

— Кто вас сюда звал? — грозно крикнул он. — Еще шаг — заколю, как собак!

Растерянные, тюремщики в ужасе убежали. Монклар вернулся к Лантене, взял его за руки:

— Бедные твои ручки… Очень тебе было больно?

— Да нет, отец, пустяки…

— А тут-то выше! Все изранено, все искалечено! Что за проклятые кандалы!

— Неважно, батюшка, неважно…

— Батюшка! Как отрадно слышать, когда так тебя называют! Двадцать с лишним лет — слышишь? — двадцать с лишним я этого слова не слышал! А уж как я этого ждал! Как старался вообразить себе твой голос!

— Бедный батюшка!

— Ну что же, скажи мне — ты думал хоть иногда об отце? Старался вспомнить его? Как ты, должно быть, страдал…

— Страдал, это правда, — ответил Лантене. — И как раз от того, что ничего никак не мог вспомнить…

— Пошли… нет… побудем еще немного здесь. Ведь здесь я и нашел сына! Сына! Господи! Уж мало ли я плакал! Но ты, сынок, не появлялся…

— Иногда в моем уме как будто что-то вспыхивало… казалось, я найду эту нить, распутаю клубок воспоминаний… И вот во дворе оно и случилось: воспоминания проснулись одно за другим… Чугунный фонарь… Потому что однажды — помнишь, отец? — однажды ты что-то мне дал, какую-то игрушку, не помню… и она зацепилась за этот чугунный фонарь…

— Помню, помню… волан… воланчик с красными перьями…

— Верно, верно! Я помню, там было что-то красное…

— Говори еще! Говори!

— Один солдат его отцепил… а фонарь так и остался у меня в глазах.

— Подумать только, а в прошлом году я чуть было не велел его убрать!

— Батюшка, я все равно узнал бы… Есть и другие приметы…

— Да и как бы ты не узнал, что старый отец твой здесь! Так непременно должно было быть — слышишь ли? Но как же ты хорошо говоришь! Так свободно, изящно…

— Это вам по-отцовски кажется, батюшка…

— Нет-нет, это верно… Как будто ты получил образование… Кто тебя учил? Какой почтенный, добрый человек позаботился о твоем воспитании? Ведь не эта же ужасная ведьма…

Лантене побледнел, вся его радость вдруг испарилась. Он чуть было не произнес имя Этьена Доле — но он был человек благородный и скорби свои хранил при себе.

Но тут Монклар все с той же быстрой переменчивостью мыслей, что замечалась в его действиях и словах с тех пор, как он первый раз вошел в застенок, воскликнул:

— Какой же я дурак! Держу тебя здесь, в этой вонючей камере! Ты же, должно быть, смертельно проголодался… Пошли, пошли… приготовлю тебе поесть…

В этот миг дверь камеры закрыла чья-то тень и голос Лойолы произнес:

— Так! Что это значит? Великий прево готовит побег заключенного? Да вы с ума сошли, граф де Монклар!

* * *

Да, это говорил Лойола.

Час казни Лантене приближался, и преподобный отец явился преподать узнику утешение религии. То был знак великого уважения к нему. Для других заключенных, даже для знатных вельмож, Лойола бы шага не сделал.

Но Лантене противостоял ему с отвагой, перед которой он отступил. Он думал, что владеет шпагой лучше всех, а Лантене опасно ранил его.

По всему поэтому ненависть Лойолы к Лантене удесятерилась.

Быть может, он ненавидел его больше, чем Доле.

Итак, на рассвете Игнасио Лойола поспешно вышел из монастыря, в котором проживал после случая в Зловонной Дыре, и пошел к дому великого прево.

Подойдя к резиденции, Лойола увидел: стража и слуги, собравшись во дворе, о чем-то разговаривают — вполголоса, но очень оживленно.

При виде его разговор утих. Люди склонились в той почтительной позе, какая бывает у лакеев, внезапно застигнутых хозяином.

Домочадцы сочли Лойолу за важную персону, потому что Монклар велел повиноваться монаху при всех обстоятельствах, потому что оказывал ему величайшее почтение, потрудился сам проводить его до дверей, да и еще по многим признакам. Особый инстинкт прислуги дал им распознать человека грозного, столь высокопоставленного, что перед ним дрожал и граф де Монклар, и королевский двор, и весь город.

Лойола же с первого взгляда понял, что случилось нечто необычайное.

Он подошел к сержанту — начальнику караула.

— Что тут случилось, молодец мой?

— Ничего, отче, — нерешительно ответил сержант. — Ничего особенного…

— Где господин де Монклар?

— Вот мы как раз только что об этом и говорили. Господин великий прево в подземелье, разговаривает с заключенным…

— С Лантене?

— Точно так, ваше преподобие…

— И что же в этом необычного?

Сержант не ответил: он не смел повторить то, о чем толковали слуги со стражей.

— Отведите меня к господину великому прево, — резко сказал Лойола.

— Сию секунду, преподобный отец! — откликнулся сержант. Ему самому хотелось посмотреть, что происходит в камере Лантене.

Но его надежда была напрасна. На последней ступеньке монах молча отослал его наверх.

Сам Лойола остановился под лестницей.

Он склонился в сторону камеры, которая стояла с отпертой дверью и слабо освещалась фонарем на полу, и молча прислушивался.

Когда же монах услышал, о чем говорили отец и сын, когда понял, что Лантене от него ускользает, он осклабился улыбкой страшной злобы.

Прежний рыцарь, суровый боец, могучий мастер клинка в нем погибли: остался лишь человек, мечтающий о сверхчеловеческой деспотической власти, упорный и зловещий теоретик, придумавший, будто цель оправдывает средства…

Легко ступая, он поднялся по лестнице, подозвал в караульную сержанта, показал ему какую-то бумагу, отдал ясные и скорые распоряжения… Потом, с той же улыбкой на устах, он спустился.

Услышав голос Лойолы, Лантене в отчаянье содрогнулся, на лбу у него проступил пот, и он стал нащупывать свой кинжал, которого, конечно, не было.

Монклар же вскрикнул от радости.

— Отче! — кинулся он к монаху. — Как же вы порадуетесь моему счастью! Будьте же сто раз благословенны! Не сомневаюсь: это вашими молитвами…

— Вы бредите, граф де Монклар! — сурово прервал его Лойола. — Что это! Вы освобождаете бунтовщиков! Вы же знаете, что этот человек — бунтовщик, предавший Бога и короля; он покушался на жизнь Его Величества прямо в Лувре! И горе тому французскому подданному, который посмеет задержать его! Горе, — продолжал он, возвысив голос, — и тому слуге короля, который посмеет арестовать вас самих, если вы становитесь сообщником еретика, бунтовщика, разбойника и вора, уличенного в столь невозможных преступлениях, как покушение на жизнь государя!

— Отче, — сказал пораженный Монклар, — кажется, вы забылись… Постойте, я в двух словах вам все объясню…

— Стража! — произнес Лойола громовым голосом. — Именем короля, которого я сейчас представляю, именем Церкви, уполномочившей меня, исполняйте ваш долг!

Лойола отошел в сторону. Подземелье наполнила вооруженная стража.

Монклар в отчаянье крикнул:

— Мерзавцы! Так вы поднимете руку на вашего хозяина?

— Сержант! — прогрохотал Лойола. — Если дорожите своей головой — повинуйтесь!

Стражники, которые было заколебались на миг, набросились на Монклара. Секунду спустя его вытащили из застенка, и перед Лантене, который кинулся к великому прево на выручку, с шумом захлопнулась дверь.

— Ко мне! — вопил Монклар! Ко мне! Мерзавцы! Негодяи! Мое дитя! Они похищают у меня дитя!

И он попытался ринуться к двери.

Лойола подал знак. Великого прево схватили и унесли…

* * *

Очнувшись, Монклар обнаружил, что он сидит в кресле у себя в кабинете. Он провел рукой по лбу с ясным ощущением, что сейчас избавился от страшного кошмара. Да, конечно, это был сон!

Цыганка… подземелье… слова Лантене… приход Лойолы… Все только сон… ужасный сон! Просто он задремал за рабочим столом.

Взгляд его упал на начатую работу:

«Государь,

Имея честь сообщить Вашему Величеству подробности событий, случившихся при казни еретика Этьена Доле, всепокорнейше прошу…»

Вот и все, что он успел написать в докладе.

Тогда он задумался, обхватив голову руками и облокотившись на стол.

— Так, — размышлял он, сведя брови в напряженном усилии памяти. — Я ведь не сумасшедший? В своем рассудке? Вот мой стол… шкаф… начатый доклад… я хорошо понимаю фразу, которую хотел написать… мог бы ее сейчас докончить… Я все ясно соображаю… Что же со мной случилось?

Он продолжал печальный монолог:

— Буду вспоминать все по порядку… не блуждая мыслями… Меня поразило некое огромное несчастье, это я знаю… Мне это чувство знакомо: уже два раза я испытывал это ужасное стеснение в груди, пустоту под ложечкой, ощущение, будто железная рука сдавливает тебе сердце… Знакомо! В первый раз это было, когда у меня украли ребенка… второй — когда у меня на руках умерла она… Что же это за беда? Какая катастрофа обрушилась на меня на сей раз?.. Попробую припомнить, что было ночью. Так: вчера приходил отец Лойола — тот, кто теперь мой повелитель, более повелитель, чем король. (При этой мысли он вздрогнул). Он говорил, что до казни хочет еще допросить узника. Какого узника? (Монклар, как ни силился, не мог выговорить имени, вертевшегося у него на губах.) Да, так оно и было… Потом я пообедал… о чем-то распорядился… сел здесь в кабинете… хотел работать… и не мог. Почему? Ну да, из-за этой цыганки, что стояла у дверей дома… Я заснул? Или просто задумался? Помню, странное смятение волновало меня… Из-за этой цыганки в голову приходили всякие мысли, я ничего не мог понять… И вот — кажется, было четыре часа утра… да, верно… я спустился в подземелье и увидел… его! Видел его! Говорил с ним!

Последние слова разодрали завесу, опустившуюся было на ум Монклара. Он вскочил со страшным воплем, который перешел в умоляющее рыдание:

— Сын мой! Отдайте мне сына! Смилуйтесь, господа… Он мой сын…

— Он бунтовщик! — раздался суровый голос.

Монклар обернулся. В углу его кабинета в монашеской рясе стоял, скрестив руки, зловещий Лойола, буравя хозяина таким взглядом, что голова невольно шла кругом.

— Это вы?! — грозно крикнул великий прево и шагнул навстречу монаху.

— Я, граф де Монклар!

— Это вы у меня из груди вырвали сердце! Вы украли у меня мое дитя! Вы, безжалостный хищник! Вы, гнусный обманщик! Вы, кого я чутьем возненавидел с первого взгляда! Вы, перед кем склонился в трепете, устрашенный вашим чудовищным могуществом! Вы, монах Лойола… Ну что ж, посмотрим, кто кого!

— Вы жалки, — раздельно произнес Лойола.

Монклар наступал на него.

— Еще шаг — я велю вас схватить, вас бросят в вашу же темницу, и надежда увидеть сына будет для вас навсегда потеряна.

Колени Монклара задрожали, руки сами собой сложились, глаза заблистали горячими слезами, пролившимися, как грозовой дождь, а голос по-детски пролепетал:

— Нет, нет, досточтимый отче… простите… Скажите только, что я могу надеяться на встречу с ним… Скажите, что он будет жить!

— Сперва покоритесь! — грозно ответил монах. — Сядьте! (Монклар покорно сел.) Теперь знайте вот что: во-первых, за каждой из этих дверей по десять вооруженных стражников, которые прибегут на мой первый зов. Готовы выслушать меня, не пытаясь применить ненужную силу?

— Да, отче, — выговорил Монклар.

— Хорошо. Теперь знайте, что я показал вашему начальнику караула ту бумагу, которую вам было угодно дать мне в день вашего вступления в наш орден.

Монклар содрогнулся.

— Как вы знаете, эта бумага подписана вами, запечатана вашей печатью и приказывает всякому постовому, городскому стражнику, тюремщику любой тюрьмы и всякому вообще вооруженному представителю власти подчиняться генералу Общества Иисуса, не прекословя ни в словах, ни в помыслах, будь его действия даже направлены против вашей семьи, страны и короля. Итак, мне довольно, с одной стороны, приказать вашей страже держать вас в вашей собственной темнице по вашему же собственному распоряжению, с другой — послать французскому королю обязательство, которым вы клянетесь предать его интересы, если того требуют высшие интересы Общества. Вывод, господин великий прево, оставляю на вашу долю.

Если бы граф де Монклар услышал сейчас свой смертный приговор, он не так бы испугался.

Лойола подошел к нему ближе. Он понял, что удерживает графа в своей власти.

— Кто вы в моих руках? Простое орудие. Вы не должны иметь ни собственных мыслей, ни любви, ни вражды иначе, как во славу Общества Иисуса, к которому принадлежите. Одно мое движение, одно мое слово — и вы сброшены с той славной высоты, которую занимаете ныне; по моей воле вы будете либо могущественным вельможей, которого все боятся, либо преступником, которого ожидает виселица… Итак, будьте покорны, воин Иисусов, рыцарь Сердца Христова, будьте послушливы! Не пререкайтесь! Ни слова, ни мысли ваши не должны идти против приказаний вашего генерала! Не забывайте никогда: в моих руках вы perinde ac cadaver!..[6]

Лойола сел. Внезапно в его лице произошла перемена: оно стало добрым, отеческим. Он ласково продожал:

— А теперь, сын мой, когда вы вернулись на путь совершенного послушания — единственный путь, ведущий к Господу, — откройте мне свое сердце.

Монклар хотел говорить — целая речь была у него на устах. Однако он смог только разразиться рыданиями и пробормотать:

— Это мой сын! О, вы же знаете, знаете, тот сын, по ком я так плакал… Это он! Оставьте мне сына… К вашим стопам меня бросило отчаянье. А ныне, когда я нашел его — что вам, если я люблю свое дитя? Разве это помешает мне быть вашим верным слугой? Отец мой, оставьте его мне…

— Вы все еще идете по ложному пути привязанности, которая лишь уводит вас от Господа Иисуса…

— Иисуса! Что же это за страшный Бог, что не дает отцам любить детей?! Разве это возможно? Полноте! Вы лжете!

— Я ждал этого. Непослушание рождает богохульство. Что ж, прощайте!

Лойола встал. Монклар пал на колени.

— Пощадите! — прошептал он. — Пощадите его, а со мной делайте что угодно!

— Нет пощады преступнику.

— Он же сын мне!

— Нет пощады восстающему против властей.

— Он сын мне!

— Нет пощады поразившему воина Христова.

— Он мне сын! — стонал Монклар, не вставая с колен.

— Заблуждаетесь! Нет у вас сына. Ваш сын, ваш отец, мать, вся семья, ваше все — это Общество Иисуса. А человек, о котором вы говорите, вам никто!

— Жестоко, жестоко так терзать сердце человеку!

— Выбирайте, господин де Монклар: или покоритесь, или восстаньте открыто. В первом случае Лантене должен умереть; что делать во втором — я знаю.

— Не покорюсь! — взревел Монклар. — И ты, адский монах, живым отсюда не выйдешь!

С этими словами великий прево вскочил и одним прыжком оказался между дверью и Лойолой.

Монах, не менее проворный, загородился от Монклара большим письменным столом.

Монклар расхохотался:

— Вот и попался!

Лойола пожал плечами.

— Ничего! — произнес великий прево. — Пожимай плечами сколько хочешь — все равно умрешь. Я ненавижу тебя, религию твою ненавижу; Бога твоего ненавижу, жуткое общество твое ненавижу; чудовищные теории твои ненавижу. В тебе сошлось для меня все самые страшные, самые отвратительные злоупотребления силой. Как, ты хочешь убить моего сына? Так знай, на что способен отец!

Лойола понял, что пропал. Он сделал еще попытку.

— Имейте в виду, — сказал он, — если через час я отсюда не выйду, особый нарочный передаст королю ваше обязательство шпионить за ним, а при нужде предать его.

— Ты безумец! — прокричал в ответ Монклар. — Что мне до того, что повесят меня, если мой сын спасется? Смешные люди эти монахи, честное слово! Дураки! Вы думаете, что вам все позволено, изобретаете все новые орудия пытки для отцовских сердец! Полагаете, что люди все еще мало страдают ради вас! Судите так, что еще недовольно нагромоздили лжи, недовольно пролили крови, недовольно оставили развалин! Вам все еще надобно силой вломиться в души людей, иссушить в них источник всякой радости! Все еще надобно овладевать сердцами, перемалывать на страшных жерновах вашей тирании! А с какой целью? Каких ради замыслов? Чтобы установить какую-то невидимую власть, перед которой будет трепетать вся вселенная. Погоди, погоди, чудовище! Я еще освобожу от тебя землю! И пусть каждый сделает так же, когда ему встретится на пути монах! Пусть не теряет времени на споры, на доводы, на рассуждения… Пусть раздавит его без пощады, как я тебя раздавлю!

Лойола не слушал этих слов: он тем временем собирал всю силу своей властной воли и изобретательного воображения.

В тот миг, когда Монклар уже был готов наброситься на него, лицо монаха озарила торжествующая улыбка. Он воздел руки вверх и воскликнул:

— Господи, Господи, да совершится воля Твоя! Если пришел тот час, когда я возвращусь в лоно Твое — благословен да будет! Горе же не помнящим, что Авраам связал сына своего, и возложил на жертвенник для всесожжения, и взял нож поразить его! Горе не помнящим, что Ты послал в кустах агнца взамен сына Авраамова!

Монклар застыл на месте.

— Что он говорит? — прошептал про себя великий прево.

«Ему конец!» — подумал Лойола.

Вслух он сказал:

— Разите, сударь, я не защищаюсь.

— О чем вы говорили сейчас?

— Так! Просто вспомнил, что Авраам взял нож и готовился поразить сына.

— Но Бог, сказали вы, послал взамен агнца.

— Безумец! — громовым голосом произнес монах. — А тебе кто сказал, что в последний миг не явится агнец в кустах? Кто сказал тебе, что Господь не хотел испытать твою веру и верность, как испытывал верность и веру Авраамову? Кто сказал, что он допустит принести ужасную жертву? Ты обвиняешь нас, сын мой! Или думаешь, что чрево наше бесчувственно, что сердце наше не бьется? Или не понимаешь… но нет! Не хочу ничего говорить. Рази!

— Умоляю вас, — вскричал Монклар вне себя, — договаривайте! О, будь только возможно то, о чем я сейчас догадался! Неужели я увидал лучезарную истину?

— Хорошо. Неужели не понимаете, несчастный обезумевший отец, что толпе нужны примеры, служащие ко спасению… Неужели не понимаете, что для Парижа, для блага религии Лантене должен пойти на казнь? Но разве не понимаете и того, что все готово для его спасения, так что дух власти не потерпит ущерба, вы же сохраните и сына, и свое высокое положение, свою собственную власть!

Оружие выпало из рук Монклара.

— Так значит, — пробормотал он, — мой сын будет спасен?

— Я и так уже много сказал! — воскликнул Лойола. — Я нарушил правило нашего ордена: старшему должно повиноваться, он же не должен изъяснять свои мысли…

Монклар поклонился почти до земли.

Он был убежден, что Лойола желал лишь его испытать.

— Как сделать, чтобы вы забыли мои нечестивые слова? — прошептал он.

— Какие слова, сын мой? Я ничего не слышал. Ничего, говорю вам, кроме того, что вы покорились!

— Да, да! — выговорил, склонившись, Монклар.

— Вам лишь остается самому отдать приказ отправить на эшафот злодея, который, ударив меня, ударил самого Христа!

Монклар содрогнулся весь с головы до ног.

— А теперь, когда сказал свое слово генерал Общества, скажет и человек, упрекая сам себя за свою слабость к вам. Не бойтесь: ваш сын не выйдет отсюда. Я все предусмотрел. Через пять минут он будет в ваших объятиях.

Монклар издал страшный вопль радости.

— Отче, — сказал он, — когда вам понадобится моя жизнь?

— Торопитесь, сын мой! — улыбнулся в ответ Лойола.

— Стража! — громовым голосом возгласил Монклар и схватил Лойолу за руки. — Отче преподобный! Вы клянетесь, что он не будет казнен?

— Клянусь. Ваш сын казнен не будет.

— Клянетесь, — трепеща, продолжал Монклар, что он даже не выйдет из стен этого дома.

— Клянусь, что ваш сын из этого дома не выйдет!

Про себя же Лойола добавил:

«Но так как я не знаю, действительно ли Лантене сын Монклара, я не обязан сдержать эту клятву».

Тем временем стража на зов Монклара распахнула двери кабинета. Великий прево убедился, что Лойола не солгал: у каждой двери действительно стояло по десять солдат.

Начальник караула в некотором замешательстве глядел то на прево, то на монаха.

— Повинуйтесь приказаниям преподобного отца, — сказал Монклар.

— Заключенного взять, — распорядился Лойола.

Стражники удивленно спустились вниз.

Сразу за ними пошли Монклар, которого трясла судорожная дрожь, и Лойола.

Во дворе великий прево вопросительно взглянул на монаха.

— Потерпите! — ответил тот.

Стражники и тюремщики спустились в подземелье.

— Отче, — дрожа, спросил Монклар, — еще не довольно продолжалось испытание?

— Терпение!

— Ведь эти мерзавцы грубо с ним обойдутся.

— Нет, ничего… не тревожьтесь.

— Слушайте, слушайте! Слушайте хорошенько! О, я больше не могу!

Снизу доносились звуки борьбы.

Монклар бросился туда.

Но тут появились стражники, а с ними крепко связанный Лантене.

— Развяжите его! — взревел Монклар. — Или нет, я сам его развяжу!

— Стража! — ледяным голосом приказал Лойола. — Отведите заключенного к Трагуарскому Кресту!

Монклар обернулся к нему, силясь изобразить улыбку на потрясенном лице.

— Но это и все, преподобный отче? — прошептал он.

— Да, это все, — ответил Лойола.

— Отец! Отец! — кричал Лантене. — Неужели ты предашь меня на казнь?

— Сынок! Погоди! Я с тобой!

Монклар набросился на тюремщиков.

— Стража! — приказал Лойола. — Возьмите этого бунтовщика, который после притворного раскаяния вновь посягает на власть королевскую и церковную!

— Простите, монсеньор! — сказал сержант и взял Монклара за ворот.

— Негодяй! Подлый обманщик! — пролепетал великий прево.

Отбиваясь, он кинулся к Лойоле, потащив за собой с полдюжины стражников, пытавшихся его удержать.

Голос Лантене, уже далекий, твердил:

— Ко мне, отец, ко мне!

— Пощадите! — вопил Монклар. — Пощадите моего сына!

— Ну, видно же, что он сошел с ума! — сказал сержант. — Не надо, монсеньор, не надо!

— Не хочу! Не хочу! Какой ужас! Ко мне! Помогите!

Потом Монклара повалили на землю, навалились сверху. Он отбивался, не говоря уже ничего, а только брызгая слюной.

Вдруг из этой кучи малы, за которой мрачно наблюдал Лойола, раздался хохот. Этот мрачный душераздирающий хохот издал граф де Монклар.

— Пустите его! — приказал Лойола.

Стражи повиновались. Лойола пошел за конвоем, уводившим Лантене, а Монклар, войдя в караульную, радостно вскрикнул: там стоял тот самый фонарь, с которым он спускался в застенок. Монклар поспешно схватил его.

С потухшим фонарем в руке он выбежал из караульной, со двора и затерялся на улице.

Встречные слышали, как он бормотал под нос:

— У меня есть фонарь, я все вижу… я найду дверь его тюрьмы… Погоди, сынок, погоди… Только не кричи так… тяжко мне очень…

XVIII. Мать Жилет

Покуда в резиденции великого прево происходили вышеописанные сцены, важные события разворачивались и в лачужке Маржантины.

Оставим поэтому графа де Монклара с его безумием, оставим Лантене, которого ведут на эшафот к Трагуарскому Кресту, где палач уже удивлялся, почему его жертва так задерживается, и поведем читателя в несчастное жилище другой безумицы: Белокурой Маржантины.

Когда аркебузиры у костра дали залп по толпе, Манфред был ранен пулей в руку. Рана была совсем не опасной: пуля только пробила мягкие ткани и вышла, не задев кости. А значит, никакого перелома, как говорили сострадательные потаскухи, по указанию Джипси отнесшие раненого к Маржантине, у него не было.

Хотя рана была неопасной, юноше было очень нехорошо. Мы видели, что у него сразу появились горячка с бредом. К счастью, Манфред был одарен крепким сложением. Молодость и здоровье скоро одолели этот недуг. Встретимся с ним накануне того дня, когда происходили все описанные нами события.

Дело было после полудня. Весь день и всю ночь Маржантина ухаживала за раненым с удивительной для сумасшедшей смекалкой.

Когда не шла речь о ее дочери, она была способна рассуждать довольно здраво, и действия ее бывали последовательны. Поэтому она, ухаживая за раненым Манфредом, проявила упорство и расторопность, вовремя меняла компрессы с ароматическим вином, то и дело прикладывала к голове и губам юноши мокрую тряпку, чтобы снять жар.

Ее усердие удвоилось, когда Манфред в бреду несколько раз назвал имя Жилет.

Сначала, правда, это имя чуть не оказалось для него роковым.

— Что такое? — рассердилась Маржантина. — Он Жилет помянул?

И сама себе пояснила:

— Опять какая-то проходимка назвалась именем моей дочки!

Маржантина задумалась, не наказать ли ей юношу за участие в интриге, разлучившей ее, как она полагала, с дочерью.

Но потом она вспомнила, как приходила Джипси.

А Джипси ей сказала:

— Он поможет тебе найти дочь!

Поэтому Маржантина уже не сомневалась, что раненый и сам очень хочет отыскать Жилет.

Пробившись несколько часов в горячке, Манфред забылся тяжелым сном. Разговаривать во сне он перестал, так что в конце концов усталая Маржантина и сама задремала, сидя на табуретке.

Часа в два дня Манфред проснулся, с удивлением огляделся вокруг, как будто после горячечного приступа, и смутно припомнил, что уже вроде видел это место. Увидел он рядом и спящую Маржантину.

— Полоумная! — прошептал он.

Он приподнялся, хотел встать, и тут острая боль в руке напомнила ему обо всем, что было.

Отчетливо, как в видении, он увидел себя вместе с Лантене в ожидании казни Этьена Доле. И он подумал, какое страшное отчаянье, должно быть, сразило Лантене. Что стало теперь с его другом? Пал ли он на улице вместе с другими ворами или остался в живых? Если так, какова же должна быть его печаль! Манфред представил себе, как Лантене бродит вокруг потухшего костра, не смея оторваться от этого страшного зрелища. Лантене принес Жюли и Авет весть о том, что казнь Доле совершилась!

И постепенно, мысль за мыслью, Манфред пришел к выводу, что в Париже ему больше делать нечего. Он приехал помочь Лантене спасти ученого… Судьба обманула их… Доле погиб на костре…

Мысль остаться в городе, в котором совершилось такое злодейство, была Манфреду непереносима. Он быстро сообразил, что надо делать. Прежде всего найти Лантене, избавить его от скорби. Его, Авет и Жюли он увезет с собой.

Потом воображение перенесло его в Фонтенбло. Что там происходит? Удалось ли похищение, которое задумал старик Флёриаль?

Его охватила страшная тоска. Мысль, что он сидит здесь запертый в лачужке, бесполезно и бессильно, была ему невыносима. Он собрал все свои силы, поднялся и кое-как оделся.

Тогда он понял, что рука болит пронзительно, но кроме нее, ничего: оставалась только слабость из-за потери крови.

Манфред посмотрел кругом, нет ли вина или чего-нибудь подкрепляющего.

Маржантина глубоко спала.

— Бедная женщина! — прошептал он, глядя на осунувшееся лицо безумной.

Манфред не находил того, что ему было нужно. В углу он заметил отверстие — что-то вроде шкафчика, выделанного в стене. Он подошел к отверстию и просунул руку. Рука нащупала какую-то бумагу.

Манфред взял бумагу и рассеянно посмотрел на нее. И тут он вздрогнул. Бумага была сложена и запечатана, как письмо, и на ней был адрес. Адрес был краток: «Манфреду». Какому Манфреду? Уж не ему ли самому?

Юноша решился разбудить Маржантину и легонько толкнул ее. Безумная от неожиданности вскрикнула, а потом расхохоталась:

— Ты что, уже здоров?

— Здоров, милая Маржантина. А кому это письмо, скажи-ка?

— Тебе.

— А от кого?

— Так от Джипси! Она мне сказала: «Отдашь ему, когда он будет здоров, через неделю, но не раньше».

— Правда? Джипси так сказала? Так я уже здоров.

Говоря это, он то краснел, то бледнел, и Маржантина заметила, что руки его трясутся.

Вот это замечательное письмо. Мы приведем его целиком — даже с теми подробностями, которые для нашего рассказа, в общем-то, ни к чему.

Письмо Джипси к Манфреду

«Теперь мне вреда от этого уже не будет. Я расскажу тебе, в какой ты стране родился и кто твой отец. Я долго думала, пока не решилась, потому что поклялась Альдебараном — звездой моей судьбы — никогда тебе этого не говорить.

Да что! Пожалуй, вера в Альдебаран тоже умерла в моем сердце, как и многое, во что я верила. Может быть, я бы и давно уже рассказала тебе, кто твои родители — ведь я к тебе привязалась и немножко даже полюбила, — да кое-чего боялась, а чего — ты и без объяснений поймешь. Теперь бояться уже нечего.

Итак, прочти мое письмо внимательно, потому что больше ты меня уже не увидишь. По тем подробностям, что я тебе расскажу сейчас, тебе будет легче узнать родителей.

Вот как было, Манфред.

Скоро будет двадцать два года, как я кочевала в Италии со своим племенем. Мы пришли из каких-то далеких азиатских стран, которых я уже не помню. Там живут старейшины нашего народа. А мы прошли через Аравию, потом через Египет. Там мы жили долго. Я там научилась разным наукам.

В Александрии все племя село на корабли, но одни поплыли к Геллеспонту, в турецкую страну, а другие, и я в их числе, отправились в Сицилию.

Из Сицилии мы переправились в Италию, там племя разделилось, и каждый пошел своей дорогой.

Я с тем человеком, которого взяла себя в мужья, и с сыном прошла всю Италию насквозь. Мы пошли в Неаполь, из Неаполя в Рим, потом во Флоренцию и в Мантую. Я гадала. Муж плел всякие вещи из лозы. Они хорошо продавались, я тоже много зарабатывала, любила сына до обожания и была счастлива… Счастлива!

Это все, Манфред, я тебе рассказываю, потому что сейчас мне грустно и радостно перенестись в те времена, когда мой сын был жив. Сыну моему, Манфред, было лет шестнадцать. Он был красивый и гордый, как ты.

Итак, мы были в Мантуе, как я тебе уже рассказала. Прожили мы там месяц и уже готовы были двинуться дальше навстречу нашей бродячей судьбе, но тут на меня обрушилось страшное несчастье.

Один молодой синьор оскорбил моего сына, надсмеялся над ним, а тот его за это побил. Его тут же схватили. За это полагалась пожизненная тюрьма, а то и смерть.

Я обезумела, стала всех расспрашивать:

— Кто правит Мантуей?

Мне со смехом отвечали:

— Мантуей правит герцог, а герцогом правит госпожа Лукреция Борджиа.

Я помчалась в герцогский дворец.

Только через пару дней мне удалось попасть туда, чтобы меня провели к самой Лукреции Борджиа. Ты, должно быть, слыхал про нее, ее все знают.

Я бросилась к ногам синьоры Лукреции, рассказала, что случилось с моим сыном. Говорила, что я умру с горя, если сына мне не вернут, плакала, долго молила ее на коленях.

Сперва синьора Лукреция слушала меня высокомерно и равнодушно. Потом показалось, что до нее начали доходить мой рассказ и моя скорбь. Она внимательно на меня смотрела.

Потом она отослала дам из своей свиты, и мое сердце забилось в надежде.

— Так ты очень любишь сына? — спросила она меня.

— В нем вся моя жизнь! — рыдая, воскликнула я.

— Ты знаешь, что его должны осудить на смерть: не может жалкий цыган бить знатного дворянина. Так что его казнят… Но если хочешь, я могу его спасти.

Я слушала, сама не своя от горя.

— Если ты любишь сына, — мрачно продолжала она, — значит, для его спасения на все готова?

— На все! На все, синьора!

Она еще немного помолчала, внимательно меня разглядывая, поняла, должно быть, что я не лгу, что обезумела от материнской любви, и сказала:

— Тогда, может быть, мы и договоримся. Слушай.

— Слушаю, синьора! — ответила я и преклонила ухо к ее губам.

Синьора Лукреция продолжала:

— Знаешь город Монтефорте?

— Не знаю, но найду, если надо.

— Я тебе расскажу подробно, как туда пройти. Итак, ступай в Монтефорте. Туда идти дней десять, обратно столько же, да десять дней пробыть там. Итого месяц. Собирайся идти поскорее.

— Я готова, синьора: пойду сию же минуту.

— Прекрасно. Может тебе кто-нибудь помочь в этом деле? Там не столько сила нужна, сколько хитрость.

— Я сама все могу, синьора.

— Тогда ступай сегодня же. Иди пешком, нужно, чтобы в Монтефорте тебя никто не заметил.

— А что мне делать в Монтефорте, синьора?

Лукреция Борджиа как будто опять заколебалась.

— На меня можете положиться! — сказала я твердо. — Любое ваше поручение исполню: ведь, чтобы спасти сына, я способна на все, хоть человека убить!

Эти слова я сказала сознательно, потому что сразу догадалась: мне предлагают совершить какое-то преступление.

И слова мои успокоили синьору.

Она наклонилась ко мне и шепотом сказала:

— В Монтефорте есть человек, которого я ненавижу так, как ты любишь своего сына. В Монтефорте есть женщина, которую я ненавижу так, как ты ненавидела бы палача своего сына. Этого мужчину и эту женщину я хочу наказать. Хочешь мне помочь?

— Что угодно, синьора!

С этими словами, Манфред, я посмотрела на синьору Лукрецию. Ее лицо и впрямь перекосилось от ненависти!

Но я не испугалась. Наоборот, я подумала, что такая сильная женщина свое слово сдержит и, если я ей помогу, она спасет моего сына. Ей моя готовность явно понравилась, и она сказала мне:

— Этот человек…

Опять запнулась и сказала:

— Но если ты меня хоть когда-нибудь выдашь…

— Если я вас выдам, синьора, велите казнить моего сына: это будет и моя смерть!

— Хорошо. Итак, этот человек — шевалье де Рагастен; сейчас он стал графом Альма и владетелем Монтефорте. Эта женщина — жена его, княгиня Беатриче. Они живут в графском дворце Монтефорте, они счастливы, а я хочу их покарать.

— Что мне сделать? — воскликнула я. — Я хорошо знаю яды, если вам угодно…

Она пожала плечами и ответила таким голосом, что меня дрожь проняла:

— Яды! Про яды я и сама все знаю. Но яд — это слишком мало для Беатриче! И для Рагастена мало!

И она сказала мне:

— Слушай. У Рагастена было двое детей — оба умерли. Родился третий младенец, мальчик… И этот выживет: он унаследовал всю силу своего отца. И оба они души не чают в этом мальчике: это вся их жизнь, он их божество.

— Кажется, понимаю, синьора… Надо убить ребенка?

Я сказала это совершенно спокойно, и клянусь тебе, Манфред, прикажи мне синьора Лукреция, я убила бы сына графа Альмы.

Но она хотела иначе.

— Не перебивай меня, — сказал она. — Если его убить, им будет, конечно, страшно больно, однако со временем боль утихнет. Кто умер, тот умер, о нем в конце концов забывают. Но если они потеряют ребенка, а будут знать, что он жив, — ты понимаешь, каким адом для них с тех пор станет жизнь?! Они будут точно знать, что их сына украли цыгане, что он кочует по свету, бедный, несчастный, его постоянно колотят, он чахнет, может умереть… Вот тогда они сойдут с ума. Представь себе, как вечером они садятся у очага и говорят друг другу: «Теперь, должно быть, нашего сына бьют! В какой стране? Под какими небесами? Никогда мы этого не узнаем!» Вот о каком наказании для них я мечтала!

— Стало быть, мальчика надо украсть?

— Да, украсть, сделать из него цыгана, бандита, который кончит дни на виселице!

— Все сделаю! — воскликнула я.

— Надо будет показать ребенка мне.

— А как вы узнаете, что это он? Как доказать, что я не купила другого, чтоб вам предъявить?

— Хороший вопрос, он порукой, что у тебя все получится. Как я узнаю сына Рагастена — не беспокойся, я его видела. Я его достаточно хорошо знаю, так что ты меня не проведешь… Итак, покажи мне этого ребенка.

— Здесь?

— Нет, в Ферраре, мы в Мантуе будем еще только несколько дней. Если все сделаешь, получишь пятьсот дукатов.

— Золото — дело хорошее, синьора, но я у вас жизнь сына прошу, а больше мне ничего не надо.

И с этими словами я простилась с синьорой Лукрецией.

Выйдя от нее, сразу же пустилась в дорогу одна. Ведь для такого дела я могла положиться только сама на себя. Мужу я назначила встречу в Марселе, в Провансе — там большой город, где толпятся люди со всей земли, приплывшие на кораблях. В таком легко затеряться.

И вот через неделю я дошла до Монтефорте — чудного города с роскошными садами и с графским дворцом. Он стоит в горах, дойти до него нелегко.

В тот же вечер, как я пришла, Манфред, мне удалось потихоньку попасть в графский сад. Там я увидела мальчика, которого надо украсть. Это был ты, Манфред! Тебе было годика три…

Может, ты меня возненавидишь за мое признание, даже наверняка. Конечно, возненавидишь. Но мне, Манфред, это все равно. Мне в мире все все равно с той поры, как я потеряла сына, из-за которого согласилась на преступление. По тому, что вытерпела я, могу судить, что вытерпели твои родители.

Так ненавидь меня, Манфред. Я заслужила.

Только заметь: мне нет никакой нужды писать тебе это письмо. Если бы я захотела, ты бы так ничего и не узнал.

Потому что я уже сказала тебе: потом я тебя полюбила, хотя ты этого и не замечал. И я не хотела показывать тебе ту нежность, которой потихоньку наполнялось мое сердце. Может быть, женщинам всегда нужно кого-то любить, всегда нужен ребенок, чтоб было кого ласкать? Очень даже может быть. Только в иные дни я сама себя спрашивала, не мой ли ты сын…

Поэтому я хочу, чтобы ты был счастлив. А мне наказанием будет знать, что ты меня ненавидишь!

Что-то я расчувствовалась. Нет, у меня есть еще другое дело.

Значит, как я тебе сказала, в первый же день я видела ребенка, мать и отца, а они меня не видели.

И вправду отец с матерью обожали сынишку! Это я сразу поняла. Но что решено — то решено.

Долго было бы тебе сейчас рассказывать, как я выкрала ребенка. Достаточно тебе знать, что мне пришлось попросить помощи у одного молодого неаполитанца, который жил в Монтефорте. Он мне помог, и на пятый день я ушла из Монтефорте с мальчиком на руках.

В Ферраре я прямо с дороги отправилась к Лукреции Борджиа. Она злобно посмотрела на ребенка и тихонько сказала:

— Да, это он!

И отсчитала мне не пятьсот обещанных дукатов, а восемьсот. Два дня спустя я обнимала сына: его нарочно перевезли из Мантуи в Феррару.

Условились, что я тебя отвезу в Париж и в Италию никогда не вернусь. Синьора Лукреция сказала, что сама приедет в Париж убедиться, что я все исполнила правильно.

Я уехала вместе с сыном и с тобой, добралась до Марселя, встретилась с мужем. Потом после всяких приключений мы добрались до Парижа и поселились во Дворе чудес.

Ни к чему тебе, Манфред, рассказывать, что сперва ты сильно плакал и звал мамочку, а потом совсем забыл про Италию.

Остальное ты знаешь и сам.

Отца своего, шевалье де Рагастена, и мать, принцессу Беатриче, ты видел на днях, говорил с ними. Где они, ты должен знать. Больше, Манфред, мне нечего тебе сказать.

Прощаюсь с тобой навсегда. Будешь вспоминать обо мне — можешь ничего не прощать, только помни: я так и не выполнила обещания бить тебя. Никогда я не могла сделать тебе больно. И помни еще: тебе пишет старуха, которая много страдала… ой, как много!

Прощай, Манфред!»

* * *

Вот какое необычное письмо прочел Манфред, весь дрожа, несколько раз начиная перечитывать сначала.

Стало быть, Джипси, хоть и совершила отвратительное преступление, осталась не совсем порочной. В романах обыкновенно изображают абсолютно дурных людей. Это неправильно: ни в уме, ни в сердце человека нет ничего абсолютного. В жизни подчас сочетаются совершенно невообразимые противоположности. Разве не стал великий прево только что на наших глазах совсем другим человеком?

Читая письмо, Манфред был так взволнован, что даже не заметил: цыганка ни разу не упомянула про Лантене. А ведь казалось, что она его любит больше…

Когда молодой человек прочел и несколько раз перечел письмо, ум его унесся в каком-то забытьи.

Он представлял себе принцессу Беатриче, которую только мельком видел в особняке на улице Сен-Дени, но был поражен ее красотой и величавостью.

Потом воображение перенесло его к шевалье де Рагастену. Манфред крепко сжимал его руки, а глаза его увлажнялись…

— Так вот о чем он спрашивал меня во Дворе чудес в ночь приступа! — думал он. — Он искал сына… А сын твой, отец, стоял перед тобой!

Тут безумная подошла к нему:

— Слушай-ка…

Манфред вздрогнул, вернувшись к действительности.

— Что тебе? — кротко спросил он.

— Цыганка мне говорила, ты найдешь мою дочку. Я хорошо помню, она так и сказала!

— Дочку, бедная моя?

— Ну да. Беленькая такая девочка, годиков шесть… Ты что, видел ее?

Смущенный, Манфред не знал, что сказать, но тут послышались чьи-то торопливые шаги, дверь отворилась и вбежали неразлучные, как всегда, Кокардэр с Фанфаром.

— Наконец-то нашли! — вскричал Кокардэр. — Знаешь, что случилось?

— Откуда мне знать? Я весь день провалялся в горячке…

— А то, что Лантене сейчас будут вешать! Ходить можешь?

— Пошли! — громко крикнул Манфред, забыв в этот миг обо всем на свете.

Все трое кинулись прочь.

— Ох! — рыдая, простонала Маржантина. — Ушел! Не вернется!

XIX. Новая встреча с братом Тибо и братом Любеном

Мы попросим читателя любезно согласиться вернуться к тому моменту, когда воры вплавь одолели Сену, чтобы спасти Этьена Доле. Как мы знаем, их встретили мощным залпом из аркебуз.

Кокардэр увидел, как Фанфар повалился рядом с ним. Фанфар тихонько постанывал — следовательно, не был убит.

Кокардэр взвалил его себе на плечи: ведь ни за что на свете он не бросил бы товарища. Но бросать Лантене и Манфреда в такой решительный момент он тоже не собирался. Он хотел положить Фанфара куда-нибудь в надежное место, а потом тут же вернуться и опять пойти в атаку.

Взвалив друга на плечи, Кокардэр оглянулся и увидел: в окне стоят несколько воровок с печальными лицами и машут ему. Кокардэр улыбнулся, приписав сострадание этих женщин своим усам и бравому виду, и поспешил в тот бедный дом, куда его звали. Там он положил раненого на тюфяк и наклонился к нему посмотреть, тяжела ли рана.

Фанфар уже пришел в себя и показал рукой на голову. Кокардэр поскорей снял с него железную каску.

Освободившись от тяжелого доспеха, Фанфар вздохнул свободнее и тут же поднялся. Стало понятно: с ним ничего не случилось, кроме контузии в голову — просто его оглушила пуля, ударившаяся о каску.

— Бежим назад! — крикнул Кокардэр.

— Уже ни к чему, — сказала женщина, смотревшая из окна, что происходит внизу.

Кокардэр бросился к окну. И правда — делать было уже нечего. Он увидел: улица вся завалена убитыми и ранеными. Женщины уносили раненых, рискуя сами получить пулю. В самом конце улицы Кокардэр видел Лантене в окружении солдат. Все было кончено!

Кокардэр разрыдался и рухнул на табуретку.

— А ты чего хочешь? — сказал Фанфар, от природы настроенный более философски. — Сегодня его черед пришел, завтра придет и наш…

Но Кокардэр его не слушал. Он встал у окна и смотрел, что творится вокруг костра. Прошел час, другой…

Наконец толпа, оправившись от испуга, стала опять собираться около кострища.

— Пошли туда, — сказал Кокардэр. — Может, узнаем что-нибудь.

Фанфар надел вместо каски шапочку, которую дала ему одна из женщин. Друзья вышли на улицу и затерялись в толпе.

Так они присутствовали при всех перипетиях страшного зрелища.

— Пошли отсюда! — в ужасе воскликнул Фанфар.

— Погоди…

Это был тот момент, когда Лойола в ответ на женский вопль ужаса кричал, что пепел казненного надо развеять по ветру. Монахи взяли лопаты, прах несчастного Доле свалили в несколько ларей и приготовились уносить.

Все было кончено. Монахи кучками разошлись по своим монастырям.

— Пошли! — сказал Кокардэр.

— Куда?

Кокардэр показал на двух монахов, которые взяли ларь с прахом:

— За ними следом!

— Зачем? — с искренним удивлением спросил Фанфар.

— Ты разве не слышал, что останки этого несчастного развеют над неосвященной землей?

— Слышал. Ну и что?

— Как «ну и что», чугунное твое сердце! По-твоему, это не ужасно? По-твоему, не чудовищно, когда даже праху сожженного продолжают мстить? Ты не думаешь, что таких монахов, которые продолжают работу палача, надо наказывать?

— Право же, — сказал Фанфар, — у меня всего этого в мыслях не было, но раз ты говоришь…

Они побежали вдогонку за монахами, уносившими ларь.

Отойдя достаточно далеко от места казни, монахи откинули капюшоны. Кокардэр с Фанфаорм сразу же их узнали.

— Брат Тибо!

— И брат Любен с ним!

— Самая по ним работа! — сказал Кокардэр.

— Ты о них плохо не говори: мы же их денежки прокутили.

Воры пошли следом за монахами. Те направлялись не к своему монастырю, находившемуся недалеко от Бастилии, а к горе Святой Женевьевы. Там они вошли в монастырь августинцев.

— Будем их дожидаться, — решил Кокардэр.

— Давай, — покорно согласился Фанфар.

Ждать пришлось долго. Засветло монахи так и не вышли. Наступила темнота.

Часов в десять друзья увидели какого-то монаха, который постучался в ворота монастыря, а после зашел в него.

Они не узнали этого монаха, а это был Лойола. Он только что вышел от великого прево.

Фанфару не нравилось такое дежурство — он сильно ругался.

— Подождем до полуночи, — предложил Кокардэр. — Если нет, то пойдем, но я, право, совсем не прочь проучить этих негодяев.

И упорство Кокардэра вознаградилось.

Часов в одиннадцать монастырские ворота отворились, и два монаха вынесли из них ларь. Кокардэр с Фанфаром тотчас узнали их: то были брат Тибо и брат Любен.

* * *

Дело было так: доведя до конца задуманную мрачную комедию, Лойола велел двум монахам — своим ставленникам — отнести пепел Доле в монастырь, где он проживал, перебравшись из Зловонной Дыры.

Он же приказал, чтобы над останками казненного целый день читали псалтырь.

Потом Лойола вернулся в монастырь, вызвал к себе Любена и Тибо и объявил, что пришла пора нанести еретику заслуженное посмертное поношение.

— Как, ваше преподобие, среди ночи? — воскликнул благоразумный Тибо.

— А вы как хотите — днем, чтобы черный народ, пожалуй, еще взбунтовался? В этом проклятом Париже теперь ни к чему не хранят почтения!

Этот аргумент сильно подействовал на монахов. Они объявили, что повинуются.

— Так ступайте, братья, — сказал Лойола. — Господь да направит ваши стопы!

Брат Тибо взял ларь, и они с братом Любеном вышли из монастыря.

Направились они к лугу на другом склоне холма — туда, где позже построили монастырь, превращенный в тюрьму Сент-Пелажи.

Тогда там был пустырь, вернее сказать — просто луг, не обнесенный ни стенами, ни забором. В этом месте Лойола и приказал выбросить прах Доле.

Вступив на территорию университета, монахи зашагали бодрее. В этом квартале было множество церквей, монастырей, а также кабачков, из которых иные имели привилегию на продажу вина студентам до часа ночи.

Некоторые кабачки были еще открыты, и наши два монаха непременно заходили в каждый чуть-чуть пропустить для храбрости (а они и вправду трусили). Студенты над ними, конечно, подшучивали:

— Эй, Тибо! Куда ж ты, дурень, тащишь этот ящик?

— Это он свою душу несет сатане на продажу!

— Да нет, он клад понес закапывать!

Монахи ничего не отвечали, скоренько выпивали по стакану вина и продолжали свой путь.

Так-то вот относили прах Этьена Доле на место вечного упокоения…

При последней остановке монахов ларь оказался залит вином: один студент решил с размаху выплеснуть свой стакан на брата Тибо.

Когда невольные могильщики оставили за собой последние дома Университета и пошли по лугу, они немного пошатывались.

Возлияния прибавили им храбрости — впрочем, совсем немного: как раз столько, чтобы не бросить ларь где-нибудь в укромном месте да не убежать со всех ног. Но как ни боялись два монаха чертей и грабителей, гнева Игнасио Лойолы они боялись еще больше.

Так они шли, подбадривая друг друга разными утешениями, при малейшем шорохе останавливаясь и прижимаясь друг к другу.

Наконец они дошли до цели своего мрачного путешествия. Брат Тибо поставил ларь на землю.

По этому лугу целый день носились мальчишки и вытаптывали его, так что на голой земле трава пробивалась лишь кое-где — словом, как раз то, что сейчас называют пустырем.

— Уф! — сказал брат Тибо. — Ну, вот и пришли!

— И ничего с нами в дороге не случилось, — добавил Любен.

— Правда, брат, но ведь еще и назад идти.

— Будем надеяться, какой-нибудь кабачок еще будет открыт. А заметили вы, брат, как страх-то солон?

— Это как?

— Я хочу сказать — какая от него нападает жажда.

— А! Ну, у меня, признаюсь, жажда никогда не проходит. Но если мы и вправду хотим, как вы сказали, поспеть в какой-нибудь кабачок, вываливать ларь надо поскорее…

— Как ночной горшок, по выражению преподобного Лойолы…

Брат Тибо встал на колени, брат Любен тоже, и они вдвоем стали подымать тяжелую кованую крышку ларя. И тут они вдруг разом завопили от боли, неожиданности и ужаса. Что-то твердое, узловатое со всей силой обрушилось им на хребты.

В страхе и изумленье Тибо с Любеном тут же вскочили на ноги.

Новый удар попал им по поясницам.

— Господи помилуй! — вопил Тибо.

— Ангелы небесные! — голосил Любен.

К небесным силам они взывали от всей души, но тщетно: никакой ангел не пришел к ним на помощь. Невидимая железная рука держала монахов за плечи, а удары сыпались на них, как большие градины.

Наконец Кокардэр с Фанфаром устали и отпустили своих жертв.

Подобрав сутаны, монахи бросились бежать, как олени от гончих, а преследователи гнались за ними по пятам, время от времени еще попадая по ним дубинками.

Только у первых домов университета Тибо с Любеном отпустили, но они все так же неслись вприпрыжку до самого монастыря, куда прибежали изможденные, избитые, разбитые. Три месяца потом они провалялись больными столько же от страха, сколько от побоев.

А Кокардэр и Фанфар вернулись к ларю и принялись кинжалами копать землю. Через час в земле получилось довольно большое отверстие — в него и поставили ларь. Потом они горстями засыпали могилу землей и как можно лучше утоптали.

Тут Кокардэру пришла в голову мысль: он взял две палки, которыми они прохаживались по спинам монахов, связал их веревочкой и соорудил крест! Этот крест он поставил на крохотный холмик, укрывавший прах Этьена Доле…

Закончив труд, два вора преклонили колени — не из набожности, а из сострадания — и прочли как умели «Отче наш». Прочитав, ушли.

Так на могиле Доле, который, пожалуй, не пожелал бы на ней креста, крест все-таки появился; так его прах был похоронен по-христиански вопреки воле духовенства.

Одинокий крест на холме стоял еще долго. Никто так и не узнал, откуда он взялся на этом вытоптанном лугу. Но к нему привыкли; его почитали игравшие здесь мальчишки — обычная публика этого места.

В конце концов люди решили, что кто-то из благочестия поставил этот крест по обету, а называть его, потому что у каждой вещи должно быть какое-то название, стали просто Луговой Крест.

XX. Виселица у Трагуарского Креста

Два вора как можно скорей вернулись в университет, оттуда в город, добрались до Двора чудес и проспали до утра.

Кокардэр проснулся рано и разбудил друга.

Лантене был арестован… Кокардэр желал знать, в какой он тюрьме. Кроме того, он навел справки о Манфреде — оказалось, что тот пропал. Кокардэр расспрашивал и о Джипси, но никто не знал, куда девалась цыганка.

Вору стало ясно, что новых заданий долго еще не будет.

И Кокардэр с Фанфаром принялись обходить тюрьмы: из Консьержери в Шатле, из Шатле в Бастилию… Все утро они пытались что-то узнать, употребляли чудеса хитрости, чтобы расспросить какого-нибудь тюремщика.

На обратном пути они проходили мимо Трагуарского Креста.

Там стояла одна из множества виселиц, которыми тогда был утыкан Париж. Помощник палача, забравшись на лестницу, прилаживал к виселице новую хорошую веревку.

— Кого-то вешать собрались… — равнодушно проговорил Фанфар.

Но у Кокардэра было такое настроение, что это зрелище было ему в тягость и возбудило любопытство. Он пробрался в первый ряд зевак, а когда подручный слез с лесенки и принялся с явным удовольствием рассматривать свою работу, сказал:

— Хороша веревка!

— Новенькая, — отозвался подручный.

— Черт, не придется жаловаться тому, кому она назначена!

Подручный палача расхохотался:

— Какая разница, веревка есть веревка!

— А когда гуляют, товарищ?

— Завтра поутру, — ответил подручный. Ему было приятно, что человек с длинной рапирой на боку и в берете с пером до лопаток называет его товарищем.

— Пропустим сладенького? — предложил Кокардэр.

Через пять минут подручный палача уже сидел с двумя ворами за столом ближайшей таверны перед большой бутылью сладкого вина.

— Ну что, готовы уже его вздернуть? — спросил Кокардэр.

— Кого? — переспросил подручный.

— Да того, завтрашнего.

— Ну да… Этот веревку вполне заслужил.

— Ты гляди! Что же он натворил?

— Это один из тех чертей, что напали на стражу монсеньора великого прево. Прямо зверь!

— А как его звать, извини за любопытство?

— Ничего страшного, — сказал подручный и допил кружку. — Звать его Лантене.

— Лантене! — воскликнул Фанфар и стукнул кулаком по столу.

— Ну да. А что тут такого? — ответил подручный.

Фанфар уже открыл рот, но Кокардэр наступил ему на ногу и поспешно вмешался:

— Не обращай внимания, товарищ. Однажды приятелю пришлось столкнуться с этим разбойником, с этим… как бишь его?

— Лантене.

— Ну да, с Лантене. И тот моего друга крепко-таки поколотил. Вот он и обрадовался, понятное дело, что злодея наконец повесят. Еще сладенького?

— Ну, тогда, — рассмеялся подручный, протягивая кружку, — я ради вас обещаю этого типа оприходовать по первому разряду.

— Это как? — спросил Кокардэр и побледнел.

— А очень просто: когда осужденный к нам поступает с особой рекомендацией… понимаете?

— Да, да, говори дальше…

— Мы делаем так, чтобы он подольше помучился.

— Ну да? — воскликнул вор, весь покрываясь испариной. — А как вы это делаете?

— Маленькие хитрости… Вы знаете: как только человек повиснет, мы прыгаем и хватаем его за ноги. Потянем, шейные позвонки переломаем — и все. Так вот, — продолжал подручный, — если дернуть не резко, а тянуть потихоньку — тогда, сами понимаете, повешенный и умирать будет потихоньку. Можно на несколько минут растянуть.

— Ужас! — прошептал Кокардэр, хотя никогда за собой не замечал, чтобы нервы у него были слабые.

— Что вы сказали?

— Забавно получается, говорю…

— А что ж, работа такая. Развлекаемся как можем.

— Так Лантене, говоришь, повесят завтра утром?

— В семь утра. Если есть охота — приходите, повеселитесь немного.

— Как не прийти! А в какую тюрьму посадили этого злодея?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Завтра утром его привезут — больше нам ничего не сказали.

Кокардэр, совсем подавленный, молчал, а подручный палача от вина развеселился и продолжал болтать:

— А знаете, не вы одни завтра порадуетесь. Этого разбойника хозяину совсем особо рекомендовали.

— Хозяину?

— Ага, присяжному палачу. Он получил особые распоряжения не только от великого прево, а еще кой от кого поважнее.

— Кто же может быть важней великого прево, кроме короля?

— Э, — сказал подручный, у которого язык начал уже заплетаться, — вот и видно, что вы того не знаете, что мы… кто в Париже всех страшнее… Король — это король, ничего не скажешь… Но для нас великий прево больше короля… а есть кое-кто еще и побольше великого прево…

— Не может быть!

— Если бы вы сами, как мы с хозяином, видели, как сам граф де Монклар дрожал перед этим монахом, вы бы так не говорили!

— Так это монах?

— Монах… а как его зовут, — продолжал подручный, беспокойно озираясь, — я вам не скажу, и не просите! Уж лучше пусть все черти адовы цепанут меня за подштанники, чем этот монах на меня прогневается!

Тут подручный палача, словно охваченный неодолимым ужасом, разом допил свою кружку и распрощался с ворами. Вскоре Кокардэр с Фанфаром тоже вышли.

— Что ты на это все скажешь? — спросил Кокардэр.

Фанфар покачал головой:

— Скажу — пропал наш бедняга Лантене.

— Была бы у нас хоть неделя! А то завтра, да еще поутру!

И Кокардэр ускорил шаг, как будто надежда вела его в неизвестном направлении.

Но во Дворе чудес его ждала и радость: одна потаскушка сказала ему, что Манфред ранен в руку, а ухаживает за ним полоумная Маржантина.

— Хотя бы он живой!

Друзья побежали к Маржантине, где и встретили Манфреда, как мы уже рассказали.

XXI. Мэтр Леду

Вокруг Малого Шатле прежде был лабиринт улочек, переплетавшихся и расходившихся, а вместе напоминавших плотную паутину, посредине которой знаменитая тюрьма казалась чудовищным пауком.

Одна из этих улочек неизвестно почему называлась Кошачьим переулком. Не было переулка мрачнее, темнее, пустыннее. Прохожий, забредавший туда, невольно ускорял шаг от невнятного ужаса, а еще быстрее он начинал шагать против дома, стоявшего в середине.

Этот дом, куда, как, может быть, помнят наши читатели заходил однажды преподобный Игнасио Лойола, охранялся прочной, целиком окованной железом дверью с маленьким окошечком посередине, забранным толстой решеткой. Там-то и жил присяжный палач города Парижа — лицо приметное. Он подчинялся непосредственно великому прево и начальствовал над маленькой армией из двух десятков учеников, подручных и рабочих.

Фамилия его была Леду[7]. Он носил ее скромно, и она ему очень подходила.

Всякий раз, когда открывалась окованная железом дверь, соседи перешептывались между собой:

— Кого на этот раз?

Никто никогда не видал у него ни слуги, ни служанки, ни жены, ни любовницы, ни каких-либо родственников. Не всякий палач — нелюдь, но этот был вполне и в точном смысле слова нелюдим.

В ту ночь, когда поутру Лантене, как мы видели, увели на Трагуарскую виселицу под надзором Лойолы, раньше, вечером, когда мэтр Леду собирался спать, в дубовую дверь постучали.

Палач сердито пробурчал про себя несколько неразборчивых слов и немного подумал: открывать или нет. Все же он решился и отворил дверное окошко.

За ним стояли три человека.

— Кто такие? — спросил он.

— Воры со Двора чудес, — дерзко ответил один из троих.

Ответ сильно поразил палача. Такая откровенность внушила ему даже некоторое уважение. Все же он недовольно проворчал:

— Что-то вы торопитесь свести со мной знакомство! Подождали бы еще, оно и так не за горами. Чего вам надо?

— Мы хотим сказать кое-что, для вас очень важное. Надеемся, вы нас за это отблагодарите парой экю.

— Гм! А в чем дело?

— Не можем сказать, пока не договоримся о цене. Только имейте в виду: вам грозит потеря должности. Если вы не узнаете то, что мы случайно услышали, завтра у Парижа будет новый палач.

Говоривший явно знал, какое действие эти слова произведут на мэтра Леду. Дело в том, что палач был не пьяница, не бабник, не гуляка, имел все добродетели того, что называется порядочным человеком. Но у него была одна слабость: он страстно любил свои обязанности. Собрание своих топоров он гладил и ласкал, как скупец перебирает свои золотые. В тот день, когда мэтр Леду ушел бы с должности присяжного палача города Парижа, он бы умер. Идя в процессии рядом с осужденным, с топором на плече, поглядывая на волны ужаса, пробегающие по толпе, он испытывал в глубине души некий восторг, никак не выражавшийся внешне, но от того не менее мощный.

От слов, произнесенных незнакомцем, мэтр Леду побледнел.

Да и чего ему было бояться? Красть у него было нечего. Кроме того, откровенность и прямота говорившего произвели на него сильное впечатление.

— Ну, проходите… — сказал он.

Три гостя вошли. Палач запер дверь и еще раз подозрительно посмотрел на них.

— Только имейте в виду, — сказал он, — поживиться у меня нечем. Разве что хорошим ударом кинжала, если у вас недоброе на уме.

— Не беспокойтесь, мэтр, — ответил тот же, кто говорил раньше, — у нас дурных намерений нет.

Тогда палач провел поздних гостей в большую залу, где горел смоляной факел. Эти три вора были Манфред, Кокардэр и Фанфар. Зачем же они пришли к палачу?

Кокардэр рассказал Манфреду про свой разговор с учеником мэтра Леду. Услыхав про монаха, имени которого ученик не хотел назвать, Манфред сразу понял, что это Лойола.

Тогда он понял, что друга его ничто не спасет. Но такой уж у него был характер: он тут же решил сделать еще хоть одну попытку. Но что можно сделать? Он не знал.

Наступил вечер. Всего несколько часов отделяло Лантене от того момента, когда его поведут на казнь…

И тут Манфред вспомнил про палача. Конечно же, если кто-то на свете может ему рассказать все как есть, то это палач!

Едва эта мысль явилась, Манфред, не тратя времени, чтобы обдумать ее, поделился ей с Кокардэром и Фанфаром, которые от него не отставали. Вот почему три товарища среди ночи постучались в двери мэтра Леду.

Войдя в большую комнату, Манфред сразу обратился к палачу:

— Мэтр, — сказал он, — прежде всего я должен сказать вам, что солгал, чтобы вам пришлось отворить нам дверь. Вашей должности ничто не угрожает, а если и угрожает, то мне это неизвестно.

— Тогда чего вам нужно? — пробурчал палач.

— Если бы у вас было сердце, я бы сказал, что хочу тронуть его, но лучше мне обратиться к вашей выгоде. Через два часа я могу собрать тысячу экю. Они будут вашими.

— За что?

— Чтобы вы сказали, в какой тюрьме находится человек, которого вы должны повесить завтра утром… то есть совсем скоро.

— Лантене?

— Да, Лантене.

Палач принял суровый вид.

— Мне деньги не нужны, — сказал он мрачно. — Я и так трачу только четверть того, что получаю.

Манфред побледнел. Он понял, что палача подкупить нельзя.

— Значит, вы не согласитесь… — пробормотал он.

— Занятный вы человек, — вдруг сказал палач. — Хотите узнать, где преступник, которого сейчас повесят. Стало быть, хотите его выручить. А идете за этим ко мне!

Манфред, сам себя не помня, глядел на палача.

Леду снял со стены топор и сказал:

— Будь вас хоть десять человек, я бы постарался всех отправить на тот свет. А если бы вы даже меня одолели и связали, если бы даже на дыбу вздернули, я бы ничего не сказал, если бы не захотел. Один раз я дал себя соблазнить взяткой. Один-единственный раз! И столько настрадался за это, что второго раза не будет.

И Манфред расслышал, как про себя он прошептал:

— О мои бессонные ночи! О эта женщина, которую я повесил, хотя не имел на то права! Ведь она не была осуждена…

Он произнес это совсем тихо, но Манфред его услышал. В мозгу его сверкнула ослепительная молния. Мигом пронеслись в видении все, что было у Монфоконской виселицы: тяжелая карета впереди, женщина, бьющаяся в руках палача и громко кричащая от ужаса…

— Мэтр, — поспешно сказал Манфред, — а вы давно не бывали в Монфоконе?

— Кто здесь говорит о Монофоконе?

— Я! — ответил Манфред. — Я был там промозглым вечером в начале зимы. Ну да, мэтр, как раз примерно в такой час…

Палач глухо зарычал — видимо, у него это было нечто вроде стона — и растерянно посмотрел на Манфреда…

— Ночь была очень темная, — продолжал Манфред, — но у меня зоркие глаза. Приехала карета, с трудом взобралась на склон и остановилась у виселицы… Из кареты вылез человек, волоча за собой женщину…

— Женщину! — выговорил палач.

— И тут же, — рассказывал дальше Манфред, — кучер кареты спрыгнул с козел, подхватил женщину… Знаете ли, мэтр, что было дальше?

— Нет, не знаю! Не хочу знать!

— Он схватил эту женщину… молодую, красивую, достойную сострадания… грубо схватил и потащил…

— Молчите! Молчите!

— Да, говорю вам — поволок! Несчастная, стонала, умоляла, но злобный кучер жалости не знал: он притащил ее к виселице и накинул петлю на шею!

— Пощадите! — пробормотал палач.

— И мгновенье спустя тело бедной жертвы болталось в воздух! Человек сел обратно в карету, кучер на козлы, и карета удалилась в сторону Монмартра. Но знаете ли вы, кто был этот человек?

— Нет! Нет! Не знаю! — проревел мэтр Леду.

— То был Феррон, почтенный буржуа. А женщина — его жена. А знаете ли, кто сидел на козлах?

— Нет, нет! И слушать не хочу!

— Это были вы, мэтр Леду! Вы, присяжный палач, совершили ужасное преступление, чудовищное убийство!

Мэтр Леду пал на колени.

— Пощадите! — прохрипел он. — Если бы вы знали, как я страдал с той жуткой ночи! Да, правда… Я впервые поддался соблазну… Какой я был дурак!.. Как будто я способен тратить золото!.. То, что я получил… то был королевский дар! А я не знал, что с ним делать… Шкатулка чеканного серебра… я ее изрубил топором… Еще жемчужное ожерелье, которое стоило целое состояние… Я раздал все жемчужины… С тех пор я не сплю. Едва закрою глаза — вижу, как та женщина качается на моей веревке, слышу крики ее… А ведь сколько женщин и мужчин я повесил за свою жизнь и ничуть не раскаивался!

Тут Манфред наклонился к нему:

— А если я верну тебе сон? Если верну спокойную совесть — что ты для меня сделаешь?

— Что вы хотите сказать? — еле выговорил палач.

— Прежде всего скажи, где Лантене?

— В резиденции великого прево! — сказал мэтр Леду, обуянный ужасом.

— Теперь скажи еще, поможешь мне выручить его?

Палач встал с колен и уныло покачал головой:

— Если мой сон вы хотите вернуть такой ценой — все напрасно!

— Отчего же?

— Оттого, что я ничего не могу! Если я откажусь повесить Лантене — дело сделает мой подручный…

— О! — взревел Манфред. — Неужели нет никакого средства на свете?

— Погодите… — сказал палач. — Вы мне обещаете…

— Да, говорю тебе, да! Единым словом я могу исцелить твою совесть.

— Ох, если бы это было возможно!

— Так и будет, клянусь тебе!

— Ну что ж… тогда я сделаю невозможное, чтобы у вас появилось время… Что я предприму? Я и сам не знаю! Но клянусь вам: казнь отложат до десяти часов. Это все, что я могу сделать… И никто в мире не мог бы этого сделать!

— А согласен сказать Лантене, что я тут, что все сделаю для его избавления?

— Согласен! — решительно ответил палач, немного помолчал и со страшной тревогой сказал: — Ну, теперь за вами дело!

— Палач! — сказал ему Манфред. — Раз ты страдаешь, раз плачешь, раз каешься — значит, сердце у тебя есть. Много людей, шествующих по жизни в почете и уважении, этого сказать про себя не могут. Так не тревожься о судьбе несчастной, которую ты повесил в Монфоконе. Она жива.

Невозможно описать, как преобразилось лицо мэтра Леду.

— Жива! — прошептал он, и влажная поволока затмила его глаза.

— Да, — просто сказал Манфред. — Я успел ее спасти.

— Вы!

— Я.

— Успели ее спасти…

— Обрезал веревку и привел несчастную в чувство.

— И вы уверены, что она жива?

— Совершенно уверен. Пару дней назад я видел ее.

Палач испустил глубокий вздох, и все, что в этой мрачной душе было способно к радости и признательности, подступило к его лицу и проявилось в каком-то свирепом восторге.

Ни слова к обуревавшим его чувствам он не прибавил. Но он смотрел на Манфреда с нежностью, резко противоречившей его зверскому лицу.

Манфред уже не видел палача. Он скрестил руки на груди, свесил голову и размышлял. И все же он решил в последний раз попробовать поколебать палача.

— Итак, — спросил он, — в обмен на то, что я вам сказал, вы можете только отложить час казни?

— Больше ничего не могу! — ответил палач. — Хотя…

— Хотя что?

— Я бы десять лет жизни отдал, чтобы вы избежали горя.

— Жизнь ваша мне не нужна… Спасти надо моего несчастного брата!

— Брата?

— Да, это мой брат!

Мэтр Леду прошелся несколько шагов по темной просторной комнате. В его голове происходила огромная работа.

Вдруг он встал перед Манфредом и сказал:

— Послушайте! Я могу отложить казнь не до десяти часов, а до вечера. У вас будет целый день. А мне к тому же это, может быть, позволит… Однажды я видел случай…

— Что вы хотите сказать? — взволнованно спросил Манфред.

— Значит, так… Казнь будет только в сумерках… За это я ручаюсь, и у вас лишняя возможность сделать дело в темноте… Но если не получится… если вашего брата все-таки повесят…

— Что тогда? — прошептал Манфред.

— Тогда не отходите от виселицы… Дождитесь, когда стража уйдет, и тогда… да, только тогда! — снимите его… Я постараюсь совершить это чудо… Но имейте в виду: тут я уже ни за что не ручаюсь! Имейте в виду: пока что все за то, что вы унесете труп!

Какой страшный опыт хотел поставить мэтр Леду?

Манфред сделал колоссальное усилие, взял все-таки себя в руки, жестом позвал товарищей за собой и, поглядев на мэтра Леду, как на последнюю надежду, поспешно вышел.

* * *

Оставшись один, мэтр Леду запер дверь на все запоры и вернулся к очагу. Облокотившись локтями на колени и подперев двумя руками подбородок, палач пристально смотрел на пламя. Он был важен и суров, как и всегда. Казалось, ничто в нем не переменилось. Только глаза, обыкновенно тусклые или налитые кровью, блестели тем особым бархатистым блеском, который придают слезы.

Время от времени он бурчал что-то непонятное:

— А здорово, все-таки очень здорово… смотрю в темный угол и не вижу призрака женщины… слышу, как ветер гудит в очаге, и не слышу стонов умирающей… И сам в себя могу заглянуть, к себе прислушаться…

Надолго замолкал и опять говорил, следуя какому-то ходу своей мысли:

— Да, конечно… между затылком и челюстью… Нет, это настоящее чудо!

А еще некоторое время спустя он сказал сквозь зубы:

— А все-таки я не хочу, чтобы этот юноша плакал!

Вдруг мэтр Леду встал и принялся прохаживаться по комнате, заложив руки за спину.

Он шептал:

— Дело все вот в чем: можно ли подвесить тело с опорой на затылочную кость да на челюсть, не задевая позвонков… Надо бы посмотреть…

Он взял в руки факел и направился в соседнюю комнату. Там в углу стоял продолговатый предмет, прислоненный к стене и закутанный в парусину. Палач методично развернул парусину, и стало видно, что в ней.

А был в ней полный человеческий скелет. Он был превосходно подогнан, двигал всеми суставами, имел все, даже самые мелкие косточки. Много месяцев провел мэтр Леду за этой работой, которая посрамила бы любую такую, сделанную для анатомических музеев. Это было для него великим удовольствием. Не менее сильным удовольствием было и глубокое изучение своего скелета.

Палач аккуратно стер несколько пылинок с черепа и лопаток. Потом провел пальцем по шейным позвонкам и мрачно сказал:

— Вот их бы, главное, не сломать!

И опять погрузился в долгое размышление, шепча про себя:

— А ведь это дело виданное! Случилось это с Гаспаром-Фламандцем. Было это в одна тысяча пятьсот двенадцатом году, все там же, в Монфоконе. Что такого натворил этот Гаспар? Я уж и не припомню! Только в апреле, солнечным утром, я его повесил как положено, за шею. И что же тогда случилось? Прошло уже минут десять после повешенья, я уже приготовился идти со спокойной душой, как вдруг один из моих подручных… по всем приметам, вроде бы Никола Биго… Стало быть, Никола Биго хватает меня за руку, весь перепуганный, зуб на зуб не попадает, и кричит: «Мэтр, мэтр, поглядите-ка на Гаспара-Фламандца!» Я гляжу и вижу: глаза у него открыты, да не в смертной судороге, а спокойно, как у живого… он смотрит на меня, как будто насмехается. Увидел, плут, что я на него смотрю, и тут же закрыл глаза… Я подошел и говорю: «Эй, ты! Еще не помер, что ли?» Он ничего, молчит. Я поднялся на лесенку и вижу: узел до конца не затянулся, и Гаспар мой так и висит целый, только рот не может открыть, потому что ему веревка челюсть снизу прихватила. Так меня это проняло, что я сам отцепил бедняка да и отпустил на все четыре стороны…

И палач закончил:

— Раз это случилось с Гаспаром-Фламандцем — почему не может случиться с другим, если я захочу?

И он занялся необычным делом. Вбил прямо над скелетом большой гвоздь, привязал веревку, сделал на веревке петлю. Накинул петлю на костяную шею. Потом поправил петлю так, чтобы с одной стороны на нее опирался подбородок, а с другой — затылочная кость. Потом потянул.

Скелет повис в воздухе.

— Отлично! — произнес мэтр Леду. — Клиент к делу готов. Что я должен сделать в этот момент? Повиснуть на его ногах и резко рвануть вниз. Что тогда будет? Шейные позвонки сломаются, и тут же наступит смерть. Хорошо, а если я этого не сделаю? Если только притворюсь, что дергаю? Тогда позвонки останутся целы, и клиент сможет провисеть довольно долго… если только не задохнется! Ну-ка еще раз!

Мэтр Леду еще раз десять повторил это экзотическое упражнение. Он снимал скелет, вынимал из петли, потом снова накидывал петлю и с силой тянул за веревку. Так он поступал, покуда ему не удалось сразу же, безошибочно приладить узел туда, куда он намечал.

Тогда мэтр Леду широко ухмыльнулся. Он с величайшей тщательностью закутал скелет и подумал, что пора и передохнуть.

Палач уже шел к постели, но тут в дверь забарабанили. Мэтр Леду подошел и открыл. Там стоял его подручный.

— Пора, мэтр! — сказал тот.

— А который час?

— Шесть часов, мэтр.

Ночь прошла так быстро, что Леду и не заметил…

— Ладно, — сказал он. — Иду!

XXII. Улица Сент-Антуан

Мы видели, как преподобный Лойола в тот момент, как разразилось безумие графа де Монклара, поспешил прочь от резиденции великого прево и догнал стражу, уводившую Лантене, чтобы лично присутствовать на казни несчастного юноши.

Руки Лантене были туго связаны, два тюремщика крепко держали его, вокруг шагало десятка два стражников, а он шел не сопротивляясь. Бедняга совсем не понимал, что происходит.

Отец узнал его. Узнав, отец был явно рад, сильно взволнован… А теперь отец позволил повести его на виселицу!

Что же произошло в уме великого прево? Неужто его сердце так зачерствело от исполнения его обязанностей, что он теперь родного сына приносил в жертву?

Да, Лантене ненавидел великого прево, покуда не знал, что сам он сын графа де Монклара. Но не ощутил ли он, что ненависть эта тает, как снег под солнцем, едва убедился, что встретил отца? А что теперь? Отец! Что — отец? Неужели Лантене умрет, бросив ему несмываемое проклятье?

Покуда он думал обо всем об этом, почти не осознавая, что ведут его к эшафоту, к нему обратился насмешливый голос — тот самый, что смеялся недавно над ухом Этьена Доле:

— Вы к смерти готовы?

Лантене узнал Лойолу.

— Жить вам осталось минут пять, — продолжал монах. — Надеюсь, вы употребите их для примирения с Богом.

— Очень прошу вас оставить меня в покое, — резко сказал Лантене.

— Как! И ни слова раскаянья? Может, хоть кому-нибудь захотите сказать словечко? Ведь есть же люди, которых вы любите… которые любят вас…

И Лойола поспешил продолжить:

— Уверен, вашему бедному отцу будет утешительно слышать от вас слова прощанья, а я охотно возьмусь передать их ему.

— Отцу! — прошептал Лантене, мертвенно побледнев.

— Да, отцу… Он вас любит, он сам мне это сказал. Отцу, который испытывает жестокую скорбь от того, что жертвует вами из-за долга.

— Так я умираю по воле великого прево! — воскликнул Лантене.

— Боже мой! Нет, не по воле, а по согласию… просто по согласию… О, какой великолепный пример самоотвержения подал этим ваш отец — граф де Монклар!

Лантене долго молчал, задыхаясь от горя. Наконец он произнес:

— Так скажите ему… скажите безжалостному отцу, предающему сына в когти палача… скажите ему, что ко всем своим преступлениям я прибавлю последнее: возненавижу его, как ненавидят самого палача, буду его презирать, как презирают палаческих подручных! Скажите это достойнейшему отцу — и будем надеяться, что несколько ночей затем он будет спать от этого спокойно.

— Воля ваша для меня священна, — сказал Лойола, — ведь это воля умирающего. Но Бог свидетель, я хотел бы доставить моему другу иные слова.

— Что же! — мрачно сказал Лантене. — А теперь отойдите. Не стойте рядом со мной, а не то клянусь, раз уж я не могу задушить вас, как вы заслуживаете, я при всем народе вам плюну в лицо.

Лойола отступил на пару шагов, говоря вслух:

— Боже, прости несчастному, ибо не ведает, что творит!

Толпа восхитилась великодушием монаха.

* * *

Дальше Лантене шел, опустив голову, поглощенный последними размышлениями. Вдруг он почувствовал, что его остановили. Он поднял глаза, огляделся и увидел виселицу.

Молодой человек презрительно улыбнулся. Перед лицом неизбежной смерти он вновь обрел свободу духа. Тень отца, что преследовала его, рассеялась.

Он подошел к виселице и сказал палачу:

— Работай быстро и хорошо! Ты, говорят, большой мастер: посмотрим, справедливо ли тебя хвалят.

К удивлению всех присутствующих, палач ответил ему. Никогда прежде мэтр Леду не разговаривал в решающий момент.

— Будьте спокойны, — с веселой улыбкой сказал он, — для вас я постараюсь так, как еще ни для кого не старался.

— Ну так давай побыстрей!

В этот момент раздалось пение двух или трех нарочно для того присланных монахов.

Мэтр Леду подошел к осужденному и проворно поднял ворот его камзола. Для этого он встал позади Лантене.

И Лантене был потрясен, словно электрическим разрядом, услышав голос — голос палача! — шепчущий ему на ухо:

— Ничему не удивляйтесь и смотрите внимательно! Брат ваш бдит!

Тут же он отошел и крикнул главному подручному:

— Эй ты, разгильдяй, чего стоишь? Проверяй, крепка ли веревка!

Подручный удивился — эта формальность была не в привычках мэтра, — но проворно повиновался. Он повис на веревке и резко, сильно дернул ее вниз.

Послышался треск. Виселица рухнула. Палач страшно выругался. Монахи замолкли…

Сердце Лантене трепетало, едва не разрываясь.

— В этом Париже все столбы у виселиц гнилые! — ругался палач.

Лойола подошел, сел на корточки и присмотрелся к месту разлома.

— Он не гнилой, — сказал, вставая, монах. — Он подпилен.

— Не может быть! — воскликнул палач и подошел ближе.

Но Лойола уже обратился к толпе, отыскивая в ней незримых врагов, и восклицал:

— Однако осужденный все равно будет казнен! Всякая сила тщетна против власти церковной и королевской!

Он обернулся к мэтру Леду:

— Палач, отведите осужденного к ближайшей виселице.

— Невозможно, преподобный отец, — возразил тот.

— Невозможно? — переспросил Лойола. — Отчего же?

— Оттого, что я получил приказ повесить заключенного у Трагуарского Креста, а не в ином месте. Но мы, преподобный отец, скоро все починим.

— Хорошо. Сколько вам нужно времени?

— Да немного — не больше дня. Вечером я смогу продолжить разговор с этим славным малым. Вон он как недоволен, что вышла задержка!

— Палач, — ответил Лойола, — вы будете мне повиноваться? Вот, глядите…

Он показал мэтру Леду бумагу с печатью великого прево.

— Да, преподобный отец, — сказал Леду, — повинуюсь. Распоряжайтесь.

— Вы можете повесить заключенного только в этом самом месте?

— Да, преподобный отец. Таков приказ моего прямого начальника.

— Хорошо. Возвращайтесь домой и ждите моих распоряжений. К вам придет человек с той бумагой, которую вы сейчас видели. Вы исполните, что там написано?

— Не могу не исполнить, преподобный отец. Это же приказ великого прево.

— Отлично. Через час я дам о себе знать. Тогда постарайтесь не медлить. А еще лучше — подождите прямо здесь.

— Подожду, преподобный отец, — ответил изумленный палач.

— Стража! — крикнул Лойола. — Хорошо стерегите заключенного, пока меня не будет. Кто захочет к нему подойти — сразу стреляйте!

— Будьте спокойны, преподобный отец! — ответил сержант.

Тогда Лойола бросился к резиденции великого прево. План его был очень прост.

Он даст Монклару на подпись приказ повесить Лантене не у Трагуарского креста, а в любом другом месте. Граф сейчас в таком состоянии, что подпишет что угодно. Тогда Лойола отправит приказ палачу — а лучше отнесет сам, — и Лантене повесят.

Задержка выйдет самое большее на час. Так рассуждал Игнасио Лойола, поспешно направляясь к резиденции великого прево.

Когда он проходил мимо одного домика с открытой дверью, его вдруг схватили чьи-то сильные руки. Он хотел закричать, но не успел. Рот ему крепко залепили кляпом. В тот же миг монаха втащили в дом, он пропал там вместе с нападавшими, и дверь закрылась.

Несколько соседей заметили это грубо исполненное похищение, но в те времена такие вещи были довольно обычными.

Дверь закрылась сразу же, как только монаха втащили в дом. Лойола очутился в темноте, хотя и неполной. Его толкали к лестнице, ведущей в подвал. Тьма все сгущалась. Внизу Лойолу с силой толкнули к двери погреба, дверь на мгновение приоткрылась и тут же закрылась опять. Еще через миг погреб вдруг осветился: кто-то вошел с факелом.

Перед Лойолой стояли четверо. Один из этих людей вынул монаху кляп изо рта и сказал:

— Кричать бесполезно, сударь, никто вас не слышит. Впрочем, мы и не желаем причинить вам зло.

— Что же вам от меня угодно? — спокойно спросил Лойола.

* * *

Трое из этой четверки были Манфред, Кокардэр и Фанфар. Ночью они, уйдя от палача, вернулись во Двор чудес. Во Дворе чудес они всю ночь пытались завербовать помощников для похищения. Но Двор чудес был в трауре.

На площади Мобер у костра Доле было убито и ранено больше трехсот человек.

К рассвету помощь обещали не больше дюжины воров, да и то так уклончиво, с такими оговорками, что к шести часам Манфред плюнул и ушел только с Фанфаром и Кокардэром.

— Есть у нас надежный человек на улице Сент-Антуан или Сен-Дени? — спросил Манфред.

— Есть шорник Дидье на улице Сент-Антуан, — ответил Фанфар.

— Пошли к нему…

Этот шорник, который заодно торговал ремнями, жил на улице Сент-Антуан в собственном маленьком домике.

У него были связи с некоторыми ворами. За умеренную плату он предоставлял свой погреб для хранения краденого.

Манфред с товарищами пришли к Дидье и рассказали ему, в чем дело.

— Дом в вашем распоряжении, — сказал шорник.

Манфред собирался вдруг наброситься на стражу осужденного. Они с Фанфаром и Кокардэром будут драться, а Дидье тем временем затянет Лантене в дом, и все они там спрячутся.

А убежать оттуда было просто. За домом шорника был сад. Стоило только перелезть через стену и оказаться в другом доме.

Такое нападение, бывало, удавалось Манфреду: уже нескольких воров он спас таким образом от виселицы. Обычно человека на виселицу вело семь-восемь сбиров, и дело удавалось легко.

Но на сей раз план не сработал.

Забившись в дом шорника, Манфред, Кокардэр и Фанфар ожидали, когда проведут Лантене. Казнь была назначена на семь часов.

Но, должно быть, случилась какая-то непредвиденная задержка. На капелле Святого Павла пробило уже восемь, когда Кокардэр воскликнул:

— Вот они!

И действительно, это вели Лантене. Манфред выругался и весь побледнел. Вокруг Лантене было больше тридцати человек.

Втроем средь бела дня при множестве народа, враждебно настроенного к осужденному, напасть на них было никак нельзя.

Три товарища вышли от шорника и машинально пошли следом за всей толпой к месту казни.

Так они дошли до Трагуарского Креста.

Был момент жуткой тревоги… Но когда друзья увидели, что виселица рухнула, они поняли, что палач держит слово, и ободрились. У них впереди еще целый день!

Манфред наблюдал за разговором палача с Лойолой, но не слышал его. Однако он видел, как монах показывал бумагу, а палач покорно склонял голову.

Наконец, Лойола быстро пошел прочь.

Манфред махнул рукой Фанфару и Кокардэру. Они последовали за монахом, а у дома шорника накинулись на него и затащили внутрь.

* * *

Лойола с мрачным видом пытался разобраться, что же за люди сейчас перед ним.

Он надеялся, что попал в руки дерзких горожан, желающих посягнуть на его кошелек.

И он сказал:

— Вам нужны деньги? Говорите скорее сколько.

— А как мы их получим? — спросил Манфред.

Лойола улыбнулся. Это явно были простые грабители.

— Пошлите за бумагой и чернилами; через минуту я выпишу вам чек в кассу монастыря августинцев. На какую сумму?

Манфред сделал знак Дидье. Тот поспешно вышел из погреба.

— Сейчас скажем! — ответил Манфред Лойоле.

Через несколько минут шорник вернулся. Он принес с собой маленький столик, на который поставил чернильницу, положил перо и листок бумаги.

— Пишите, милостивый государь! — сказал Манфред.

— Я готов на любую сумму, — ответил Лойола. — Но надеюсь, вы не слишком злоупотребите…

— Нет, вы увидите: дорого вам это не встанет.

И Манфред начал диктовать: «Приказываю мэтру Леду, присяжному палачу города Парижа…»

— Что это? — воскликнул монах и отложил перо.

— Милостивый государь, — преспокойно сказал Манфред, — нам с вами нечего ломать комедию. Вы желаете смерти Лантене, потому что он вас ранил, потому что хотел спасти вашу жертву — Этьена Доле, потому, наконец, что его свободная натура вообще претит вам — любителю жестокой и абсолютной власти!

— Вы ошибаетесь, сын мой… Я не любитель жестокой власти…

— Полноте! Присмотритесь ко мне, милостивый государь: вы меня не узнаете?

— Я не знаю вас! — ответил Лойола, пристально вглядываясь в Манфреда.

— А помните тот завтрак в Медоне у мэтра Рабле в обществе мессира Кальвина и еще одного человека…

— А, так это были вы, молодой человек! Теперь я вас припоминаю.

— Весьма польщен, милостивый государь. Теперь вы понимаете, что я вас знаю! Знаю, какой беспощадной ненавистью питаете вы свой дух! Это вы замыслили приступ Двора чудес, это вы желали смерти Доле; это вы теперь желаете смерти Лантене…

— Пусть так. И что теперь?

— Теперь? Теперь вы напишете то, что я вам продиктую.

— А если не напишу?

— В таком случае через две минуты вы будете мертвы. Жизнь за жизнь, милостивый государь!

Лойола наклонил голову и задумался.

— Вы очень молоды, — сказал он наконец, — а сталкиваетесь с теми, кто гораздо сильнее вас. Имейте в виду!

— Лантене мой брат. Я на все готов, чтобы освободить его.

— Даже на жестокое преступление против духовного лица?

— Да, милостивый государь, — преспокойно сказал Манфред. — Поторопитесь: у вас осталась одна минута. Пишите… — продолжал он и встал во весь рост. — Пишите или, черт побери, я вас зарежу, как дикого зверя!

Лойола взял перо.

— Диктуйте! — сказал он резко, и Манфреду в его голосе послышалась ирония. — Диктуйте… но соблюдайте уговор. Жизнь за жизнь, сказали вы? Не правда ли?

— Клянусь! — ответил Манфред.

— Прекрасно. Я готов.

Манфред, пьяный от радости, продиктовал:

«Приказываю мэтру Леду, присяжному палачу города Парижа, отменить казнь осужденного Лантене ввиду его помилования. Приказываю сказанному палачу передать сказанного осужденного живым и здоровым в руки тюремной стражи».

Лойола поставил подпись.

— Еще не все, — сказал Манфред. — Теперь пишите, милостивый государь… нет, не на этом листке… вот на этом…

Лицо монаха посерьезнело.

Манфред продиктовал:

«Приказываю сержанту, начальнику караула городской стражи, коему препоручено конвоирование осужденного Лантене, освободить оного заключенного немедленно…»

— Но я не уполномочен отдавать такие приказания! — воскликнул Лойола.

— Пишите, пишите, милостивый государь… Ни в чем не сомневайтесь!

Лойола краем глаза посмотрел на Манфреда и увидел: юноша нервно теребит рукоять кинжала.

Он содрогнулся от ярости, все написал и подписался. Манфред внимательно перечитал оба документа и засунул их в камзол.

— Теперь я свободен, не правда ли? — спросил монах.

— Погодите еще, милостивый государь! Будьте любезны отдать мне ту бумагу, что теперь при вас.

— Какую бумагу?! — побледнев, воскликнул Лойола.

— Не извольте ломаться, милостивый государь! Я говорю о той бумаге, которую вы показали палачу и перед которой он так почтительно склонился.

— Эта бумага для вас ничего не значит, — пролепетал монах.

— Тогда вы тем более можете ее отдать. Давайте, решайте скорей! Если вы не предпочитаете, чтобы я сам взял ее с вашего мертвого тела.

Лойола понял, что сопротивление бесполезно. А поскольку он был не из тех, кто любит бесполезные препирательства, то вытащил документ и подал его Манфреду со словами:

— Вот то, что вы хотите, сын мой. Не забудьте, что я покорился добровольно… и что я, может быть, не такой уж враг Лантене, как вы думаете.

Но Манфред его не слушал.

Он развернул документ и закричал от радости. Это был приказ великого прево за его подписью и печатью: всем солдатам городской стражи, служащим тюрем и прочим вооруженным лицам повиноваться духовному лицу — предъявителю сего.

XXIII. Путешествие Лойолы

Манфред шепнул пару слов на ухо Кокардэру и бросился бежать. На улице он, как безумный, помчался в сторону Трагуарского Креста.

На бегу он наткнулся на другого бегущего человека, которого на некотором расстоянии преследовали мальчишки.

Человек упал, выронил из рук фонарь и закричал:

— Ничего у вас не получится! Все равно я его найду!

Он подобрал потухший фонарь и принялся осматривать дома, делая вид, что светит фонарем.

Услышав голос этого человека, Манфред застыл на месте.

Он обернулся и узнал великого прево. Что он здесь делал с фонарем? Почему мальчишки гнались за ним?

Потрясенный Манфред задал себе эти вопросы, но решил, что разгадывать эту загадку будет позже, а пока опять что есть мочи помчался к виселице у Трагуарского Креста.

Пошатываясь, еле дыша, он подбежал к эшафоту, выхватил бумагу и громко крикнул:

— Помилование! Осужденный помилован!

Палач выхватил из рук поданную бумагу.

— Помилование действительное и по должной форме! — вслух объявил он.

Этих слов было достаточно, чтобы лишить сомнений караульного сержанта, если у него таковые были.

Он, как сведущий человек, изучил оба документа и приказ великого прево, подкреплявший их.

— Все верно, — сказал он наконец. — Развяжите осужденного, он свободен.

— Ура! Ура! — завопила толпа.

— Объясни… — сказал Лантене.

— Пошли, пошли! — перебил его Манфред. — Сейчас все узнаешь.

* * *

Увидев, что Манфред ушел, Лойола еле сдержал ругательство, вертевшееся на языке. Скрестив руки под плащом, сжав кулаки, нахмурив брови, он уже обдумывал план страшной мести. Так пошли три долгих часа.

Кокардэр и Фанфар не выходили из погреба, не сводили с монаха глаз.

С минуту Лойола думал, может ли он разобраться с этими двумя. Он имел обыкновение выходить из дома всегда в кольчуге и с кинжалом под сутаной.

Но у его сторожей тоже были при себе длинные кинжалы и вид чрезвычайно решительный.

К тому же Кокардэр сказал ему:

— Предупреждаю вас, преподобный отец: мне приказано убить вас при первом же подозрительном движении. Так что если желаете еще послужить Богу и людям — сидите спокойно.

Кокардэр сопроводил эти слова таким движением кинжала, что у монаха не осталось сомнений в возможном исходе боя. И он принял решение сидеть тихо и молча, полагая, что Манфред вскорости возвратится. Как мы уже сказали, ожидание продлилось три часа.

Затем монах услышал шаги на лестнице. Появились Манфред и Лантене. Манфред так и сиял, чего, собственно, и ожидал Лойола. Но Лантене был мрачен — пожалуй, таким мрачным он не шел даже на эшафот.

Кокардэр и Фанфар горячо пожали руку тому, кого так удачно помогли выручить.

— Что же, господа, — первым заговорил Лойола, — надеюсь, теперь-то я свободен?

— Это мы еще посмотрим, — сказал Манфред.

— Неужели вы посмеете нарушить данное мне слово? Вы клялись сохранить мне жизнь в обмен на жизнь Лантене.

Манфред посмотрел на друга. Тот сказал, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие:

— Милостивый государь, только клятве моего друга… моего брата вы обязаны жизнью. Если бы Манфред, как вы сейчас сказали, не поклялся сохранить вам жизнь, я бы немедленно убил вас.

— Берегитесь! На мне священное облачение! — прервал Лантене Лойола, смертельно напуганный движением его руки.

— Убил бы, — продолжал Лантене, — как бешеного пса, без малейшего зазрения совести, и думал бы, что служу великую службу человечеству.

Лантене в этот миг был грозен и прекрасен.

— Но вы не бойтесь, — усмехнулся Манфред. — Воровское слово крепкое. Раз Лантене жив, то и ваша жизнь вне опасности.

Лантене еще немного помолчал и вытер рукой пот, градом катившийся по лбу.

— Да, — сказал он, — жизнь ваша вне опасности. А что до свободы… об этом поговорим.

Убедившись, что его не убьют, Лойола улыбнулся дьявольской улыбкой.

— Вы оба еще очень молоды, — сказал он, — и я прощаю ваши ложные суждения о человеке, которого вы должны были бы почитать по многим причинам. Но не подобает мне обсуждать с вами все мои поступки и цели, которые их вдохновляли. Скажите мне только, как вы хотите со мной поступить. Но подумайте вот о чем: сегодня сила на вашей стороне, но так будет не всегда. Если вы оставите меня в заключении, король Франции, у которого я в гостях, обеспокоится моим исчезновением и станет меня разыскивать. В конце концов все станет известно. Так что я забочусь о ваших интересах, не о своих: я-то давно приучил свой ум к мысли о гонениях, которые мне предстоит претерпеть, служа Богу и святой церкви…

— О гонениях, милостивый государь, мы говорить не будем, — возразил Манфред. — Мы далеко бы зашли, перечисляя всех, кого гнали вы. Поговорим лучше о наших делах.

— Извольте! — миролюбиво сказал Лойола.

— Итак, — продолжал Манфред, — обсудим теперь ваше освобождение — то есть условия, которые мы ставим для этого освобождения.

— Условия?

— Ну да; что удивительного? Итак, нам предстоит поговорить на эту интересную тему. Но прежде, чем приступить к этому разговору, сперва мой брат Лантене побеседует с вами о предмете, который живо его касается…

Лойола вопрошающе взглянул на Лантена.

— Милостивый государь, — сказал тот, — помните ли вы слова, которые говорили мне нынче утром?

— Слова христианского утешения, — уклончиво прошептал Лойола.

— Нет, слова проклятия, которые жгут мне сердце! Вы говорили мне, милостивый государь, что я отправляюсь на эшафот с согласия графа де Монклара.

— Так оно и было…

— Теперь я спрашиваю вас: вы не солгали?

— Служитель Христов никогда не лжет.

— Имейте в виду, — продолжал Лантене с таким ледяным спокойствием, что монах весь похолодел, — имейте в виду: я требую от вас совершенной истины… требую, чтобы вы говорили от всей души… Быть может, граф де Монклар был принужден к этому согласию? Скажите… Если так — я довольно вас знаю: вы могли играть словом «согласие». Как именно соглашался великий прево? Вот что я желаю знать…

— Кто изведает истинные помыслы человеков?

— Вижу, что мы друг друга не понимаем. Вот что я вам скажу, милостивый государь. Мой друг Манфред — вот он здесь — недавно столкнулся с графом де Монкларом на улице.

Лантене остановился перевести дух: он задыхался…

— Знаете ли вы, что понял Манфред? — продолжал он.

— Ожидаю узнать от вас.

Лантене схватил монаха за руку и прохрипел:

— Граф де Монклар безумен! Безумен — слышите? Он ищет сына своего, он зовет его со слезами… Почему граф де Монклар потерял рассудок? Говорите, милостивый государь! Вы это знаете…

— Странные вещи вы говорите! — сказал Лойола.

— Почему, когда меня уводили из его дома, отец мой вырывался от стражников? Вы и это знаете! Говорите! Признайся, негодяй, что ты ужасно солгал! Признайся: только твое нахальное плутовство приготовило эту казнь…

— Вы ошибаетесь, верно вам говорю! Сейчас-то мне нет никакой выгоды лгать… Я действительно заметил в распоряжениях великого прево на ваш счет странные противоречия. Я сам слышал, как он велел отправить вас на эшафот. А потом я видел, как он кидался на стражников. Тут я ушел и больше ничего не знаю. Разрежьте мне грудь, копайтесь в моем сердце — вы не найдете там той лжи, которую ищете.

Лантене обернулся и посмотрел на Манфреда. Тот пожал плечами: ничего из него не вытянуть!

— О, — прошептал Лантене, — двадцать лет жизни я бы отдал, чтобы знать, что мой отец не соглашался на казнь!

Лойола плотно сжал губы.

«Хорошо! — подумал он. — Эта мука навсегда останется в твоем сердце. А насчет остального посмотрим!»

Лантене отпустил руку монаха и в отчаяньи отступил на пару шагов назад.

— Что ж, милостивый государь, — сказал Манфред, — раз вы так упорно молчите — уладим теперь вопрос о вашем освобождении.

Лойола вздрогнул, но ничего не сказал.

— Сначала мы думали выкинуть вас в Париже на улицу — после того как окажемся вне вашей досягаемости. Но потом рассудили, что парижане проклянут нас и будут правы. С другой стороны, мы по натуре не мучители, как вы и вам подобные, нам претит оставлять вас в темнице. К тому же в конце концов вы бы совратили своими проповедями славных людей, которым поручили бы стеречь вас.

Лойола по-прежнему молчал. Манфред продолжал:

— Чтобы все устроилось к общему удовольствию, мы решили просто выпроводить вас из Парижа.

— Охотно! — невольно вырвалось у Лойолы.

— Представляю вам Кокардэра и Фанфара, которые будут иметь честь сопровождать вас.

— Вы, по крайней мере, предоставите мне выбор города, в котором я желал бы высадиться?

— Скажите… Куда желаете отправиться? Только это должно быть достаточно далеко от Парижа.

— Правда, город, в который я хотел бы поехать, от Парижа недалеко, но могу дать вам клятву на распятии не выезжать оттуда в течение недели. Это, в общем, соответствует вашему плану.

— Итак, что ж это за город?

— Фонтенбло! — сказал Лойола. Он понятия не имел, что Манфред имеет отношение к поездке короля.

Манфред расхохотался:

— Вы что, просите, чтобы я своими руками доставил вас к французскому королю — вашему достойному другу, — а вы бы тотчас же испросили моей головы?

— Французскому королю? — растерянно пробормотал Лойола. — Вы ошибаетесь… я хотел затвориться там в монастыре.

Манфред посмотрел через плечо на Кокардэра:

— Ты видел в Фонтенбло какой-нибудь монастырь?

— Право, не видел.

— Как понимаете, милостивый государь, отправить вас в Фонтенбло никак нельзя.

— Что ж! Выбирайте город для меня сами. Только один вопрос: когда я должен отправиться?

— Сию же минуту.

— Что ж! — сказал Лойола, как будто решался на жертву, но на самом деле с радостью, не ускользнувшей от Манфреда. Молодой человек продолжал:

— Наверху, у двери этого дома, стоит как нельзя более удобная дорожная карета со шторками, запирающимися на ключ. Имей в виду, Кокардэр: в ящике под козлами лежит все, что нужно в дороге.

— Понял! — сказал Кокардэр.

— Стало быть, делаем так: все вместе поднимаемся на улицу. Преподобный отец садится в карету, но не кричит, потому что знает: при первом звуке он получит в горло три дюйма этого клинка. Затем наш славный друг Фанфар садится с ним, опускает и запирает шторки, а Кокардэр занимает место на козлах и знай себе погоняет пару сильных нормандских жеребцов, которые будут иметь честь везти вас.

— Я готов повиноваться без сопротивления. Вы злоупотребляете силой, но да не скажут, что служитель Господа на силу ответил силой. Скажите только, в каком месте вы собираетесь меня высадить.

— Вы сейчас не раскрыли своего секрета — и я своего не раскрою, — сурово сказал Манфред.

Манфред вышел из погреба, за ним Кокардэр.

Их не было больше часа. Очевидно, Манфред давал Кокардэру подробные наставления.

Через час Манфред опять вошел в погреб.

— Следуйте за мной, милостивый государь, — сказал он Лойоле.

— Могу я хотя бы узнать, сколько времени продлится путешествие?

— Пустяки! Несколько часов. Идите, только помните: одно движение — и вы покойник.

Манфред поднялся. За ним шел Лойола. За монахом следовал Лантене с кинжалом в руке. Фанфар замыкал шествие.

Перед дверью шорника в самом деле стояла дорожная карета. По знаку Манфреда Фанфар занял место в ней, а Кокардэр уже сидел на козлах.

Переступив порог, Лойола быстро посмотрел налево и направо. Но улица была совсем пуста.

Лойола затрясся от бешенства и сел в карету, шепча про себя:

— Проклятье Господне на вас!

— Доброго пути! — крикнул Манфред.

Пара лошадей понеслась вскачь, увозя карету.

* * *

В полумраке дорожной тюрьмы Лойола обдумывал все, что случилось. Его не просто провели, не просто наголову разбили: сорвалась главная цель его поездки во Францию. Цель эта была — поставить при французском короле человека, который держал бы его в курсе всех дел и помышлений монарха. И вот мысль генерала иезуитов уже обратилась к будущему. В уме он заряжал новые батареи.

Как только ему вернут свободу, он сбросит сутану, купит коня и во весь опор помчится в Фонтенбло. Там он прежде всего добьется, чтобы Франциск I утвердил на место графа де Монклара в должности великого прево Парижа кого-нибудь, указанного Лойолой. И тогда он перевернет весь Париж, пока в его руки не попадут Манфред и Лантене…

Стемнело, но карета не останавливалась. Фанфар все это время зевал так, что чуть не вывихнул челюсть. Он валился с ног от усталости и голода, но засыпать не смел. Наконец он не выдержал и постучал в окошко.

— Сейчас! — откликнулся снаружи Кокардэр. — Потерпите, черт вас дери!

Когда карета остановилась, было часов десять вечера. Лойола сидел, как на иголках.

— Открывай! — крикнул Кокардэр.

Фанфар поспешно повиновался.

— Что за чертову комиссию поручил нам Манфред! — крикнул он. — Разве можно так церемониться с таким гусаком? Да сейчас я просто сверну ему шею!

— Не вздумай! Мы должны отвезти преподобного отца куда надо — и отвезем.

— Я сдохну с голода!

— Не беспокойся, сейчас будем ужинать.

Лойола с надеждой выглянул из-за поднятой шторки. К его великому изумлению и еще более великой тревоге, он увидел, что карета стоит в чистом поле на совершенно пустынной и темной дороге.

— Куда же вы меня везете? — сурово спросил он.

— Знаете, ваше преподобие — не буду вас больше томить. Мы везем вас в Бургундию, в Дижон.

— В Дижон! — воскликнул монах. — А почему именно в Дижон?

— Не имею понятия, преподобный отец.

— Но туда же добрых четыре дня езды!

— Примерно так…

— А где мы будем ночевать?

— Я думаю, вам будет очень удобно в карете.

— Что ж, я к жесткому ложу привык, но вам-то каково, беднягам!

— Это не ваша забота, преподобный отец.

Лойола задавал вопрос за вопросом, скрывая свою радость. «Четыре дня пути до Дижона, столько же оттуда до Фонтенбло… — думал он. — Ну что же, еще ничего не потеряно!»

Между тем Кокардэр устроил скромный ужин. Прежде всего он задал овса лошадям в торбах, висевших через голову, перед тем распрягши жеребцов и напоив их в ручейке, журчавшем шагах в десяти от дороги. Покончив с лошадьми, он занялся людьми.

Поели прямо в карете при свете фонаря. Лойола принял участие в трапезе и кушал с большим аппетитом. Монах был в хорошем расположении духа, ему удалось расположить к себе своих конвоиров рассказами о сражениях, в которых он участвовал, пока не принял священных обетов.

Кокардэр даже воскликнул:

— А из вас, отец мой, славный вор мог бы выйти! Жаль, что вы сбились с пути!

Лойола расхохотался и глотнул славного вина из бутыли, открытой Фанфаром.

Так что приятели почти по-дружески пожелали ему спокойной ночи, а затем вышли из кареты, тщательно заперли шторки, завернулись в попоны и сладко уснули.

Как только рассвело, снова пустились в дорогу точно так же, как и накануне. В общем, дни для Лойолы проходили довольно быстро.

Прошло пять дней. Вечером пятого дня за ужином Лойола спросил приятелей, с которыми, по видимости, совершенно подружился:

— Дижон, должно быть, недалеко… если сейчас поедем, скоро будем там.

Кокардэр рассмеялся:

— Дижон? Да мы его еще в полдень проехали!

Лойола побледнел и чуть было не вышел из роли веселого спутника.

Кокардэр продолжал:

— Вот что я вам скажу: мы не в Дижон вас везем, а в Лион!

У монаха чуть не вырвался крик бешенства, но он сдержался и только равнодушно произнес:

— Дижон, Лион… Мне все равно.

— Вот и славно! — весело ответил Фанфар. — И нам в радость везти такого славного товарища.

В Лионе монах узнал, что конвоиры должны везти его в Авиньон. В Авиньоне оказалось, что они доедут до самого Марселя. Все планы Лойолы рушились!

На тридцатый день — вернее, тридцатую ночь, ибо шторки открывались только по ночам — Кокардэр сказал Лойоле:

— Вот мы и в Марселе, ваше преподобие.

Лойола высунулся из окна и увидел темный пустынный переулок.

— Я теперь свободен, так? — мрачно спросил он.

— Еще не совсем, ваше преподобие, — кротко ответил Кокардэр.

— Мерзавцы! — взревел монах. — Да не будет, чтобы великие планы гибли по глупой случайности! Умрите оба!

С этими словами Лойола вытащил из-за пазухи крепкий кинжал, выскочил из кареты и замахнулся на Кокардэра для страшного удара…

Но и противник ему попался не из слабых. Молниеносным движением Кокардэр поймал руку Лойолы и сильно выкрутил. Монах упал на колени, вопя от боли. В тот же миг к нему подскочил Фанфар. Лойола почувствовал, что его крепко держат за обе руки.

— Экой вы шустрый, ваше преподобие! — сказал Кокардэр. — А как же заповедь, которая не велит слугам Божьим обнажать меч? Нехорошо!

Лойола был вне себя. Его затащили в темный тупик, кончавшийся небольшой лесенкой наверх. На лесенке стоял человек с факелом.

— Привет маэстро Джованни! — сказал Кокардэр.

— Привет друзьям из Парижа! — ответил тот. — Мне вчера сказали, что вы приедете, но я вас ждал только завтра.

— А мы поторопились.

Лойолу втолкнули в довольно просторную комнату. Кокардэр связал ему руки и ноги.

— Что же это! — взревел монах. — Что вы собираетесь со мной сделать?

— Скоро узнаете, ваше преподобие.

Лойола обернулся к тому, которого назвали маэстро Джованни. На нем была одежда моряка. То был один из бесчисленных компаньонов Двора чудес. Они встречались везде и узнавали друг друга, подобно членам масонской ложи. Маэстро Джованни был хозяином шхуны, ходившей в Смирну и к левантийскому берегу.

— Что, маэстро Джованни, — спросил Кокардэр, — готовы уже в путь?

— Как сказать… «Ясная звезда» снимется с якоря самое позднее через шесть дней.

— Какая звезда?

— Да шхуна же моя!

Кокардэр обратился к монаху:

— Так что, ваше преподобие, потерпите еще шесть деньков, тогда избавитесь от нашего общества. А то оно вам, кажется, не по душе.

— Ничего не понимаю, — прошептал монах, снедаемый тревогой.

— А дело проще простого. Наш друг маэстро Джованни — хозяин прекрасной шхуны.

— И что?

— Как «что»? Шхуна, как вы слышали, зовется «Ясная звезда» и снимется с якоря через шесть дней.

Лойола побледнел. Он начал понимать.

— И тогда что? — мрачно спросил он.

— Тогда вот что: через шесть дней мы будем иметь честь сопроводить вас на «Ясную звезду» и самым честным образом спустить в трюм. Потом, ваше преподобие, нам только останется попросить у вас благословения. Вы, надеюсь, не откажете.

Лойола сделал страшное усилие над собой.

— А когда корабль прибудет на место, что станет со мной?

— Вы будете свободны.

— Что вы имеете в виду под свободой?

— Свободу, ваше преподобие! Свободны будете, словно птица в небесах. Можете отправляться, куда хотите.

— На сей раз это уже верно?

— Было бы неверно, ваше преподобие, мы бы с вами отправились.

— Да, это так…

Лойола немного помолчал и подумал. Потом посмотрел на моряка и спросил:

— А в каком порту вы меня отпустите, могу я знать?

— Никакой тайны тут нет, — ответил за Джованни Кокардэр. — Ваше преподобие освободится в Смирне, в Турции.

— В Смирне! — в полном отчаянье пробормотал монах.

Это был последний удар, доконавший его.

— А сколько времени нужно вашему кораблю, чтобы дойти до Смирны?

— Говори, маэстро Джованни! — сказал Кокардэр.

— Чтобы дойти до Смирны? — повторил хозяин «Ясной звезды». — Так… Будем стоять в Италии, потом в Алжире, потом в Тунисе…

Лойола весь дрожал от ужаса.

— Ну что ж, — подсчитал Джованни, — больше четырех месяцев никак не выйдет, даю слово!

Лойола чуть не завопил. Глаза его налились кровью. Он повернулся и тяжело, словно от сильного удара, рухнул наземь…

* * *

Придя в себя, Лойола собрал всю свою могучую волю, чтобы как-то держаться. Но как бы ни была она сильна, все равно из его глаз упала горючая слеза — слеза ненависти и бешенства, подобная капле желчи. Весь обдуманный в подробностях план рушился. Назад во Францию он теперь попадет не раньше, чем через полгода. Признав поражение, монах опустил голову.

И трое сопровождавших услышали его шепот:

— Все пропало…

* * *

Как обозначил Кокардэр в своем расписании, так оно и случилось. На четвертый день пребывания в Марселе вечером Лойолу проводили на борт «Ясной звезды» и заперли в каюте так, что он не мог выйти, покуда берега не скроются из вида.

На другой день «Ясная звезда» снялась с якоря. Кокардэр и Фанфар издалека наблюдали, как постепенно надувались ее паруса, как шхуна стремительно полетела к открытому морю. Кокардэр крикнул вслед то же, что и Манфред:

— Доброго пути!

Потом два товарища оседлали коней и отправились обратно в Париж.

XXIV. Безумец

Оставим двух воров, которые довольные и со спокойной совестью потихоньку возвращаются в Париж, и вернемся к другому лицу, которое наши читатели, вероятно, не забыли. Мы, конечно, говорим о Джипси.

После волнующей, можно даже сказать трагической сцены, разыгравшейся между цыганкой и великим прево, старуха в отчаянье и растерянности, с окаменевшим сердцем, с безумно жаждущей мщения душой вышла из резиденции великого прево.

В смутном предрассветном полумраке она погрозила дому кулаком и зловеще прошептала:

— Еще не все кончено!

Множество ночей напролет она обдумывала план, провалившийся теперь так жалко, но не сдалась. Ведь мщение стало для нее самой жизнью.

Безраздельная ненависть Джипси к графу де Монклару происходила от безмерной боли, которую она испытала при казни своего сына. Цыганка и сына любила безраздельной любовью, материнские чувства заглушили в ней все остальные — это неоспоримо.

Но шли месяцы, шли годы, и постепенно Джипси забыла саму причину своей ненависти — своего сына! Он погиб так давно, что она его уже и не любила — по крайней мере, даже величайшим усилием воли ей не удавалось чувствовать то, что чувствует любящий, но ненависть ее к великому прево от этого только росла и крепла. Кончилось тем, что эту ненависть она сама стала считать целью всей своей жизни, а то и самой своей жизнью.

Вскоре она, не удержавшись, снова вышла из дома и, влекомая какой-то роковой силой, направилась к дому графа де Монклара. Все, что случилось когда-то, она вспоминала так, как будто это происходило сейчас. Она видела, как двадцать два года назад бродила вокруг этого дома без ясной цели, без определенной мысли. Первые несколько дней она думала, что убьет великого прево.

И тут произошло то, что на многие годы вперед определило план ее мести. Однажды утром, примерно через месяц после казни сына, Джипси пришла и встала против дверей резиденции. Вдруг дверь открылась. На улице стояла прекрасная карета, вся обитая шелком. И вышел великий прево!

Увидев его, цыганка ощутила ужас и отвращение, как бывает при виде какого-то мерзкого гада.

А рядом с великим прево шла женщина — молодая, красивая, ослепительная, так очевидно, так абсолютно счастливая, что от нее, казалось, исходило сияние радости и любви.

Великий прево, тоже еще молодой, во всем цвете мужественной красоты, глядел на нее так нежно, с такой пламенной страстью, что Джипси содрогнулась. Она еще не могла осознать внезапную мысль, всплывшую в ее смутном сознании…

Между великим прево и его женой шел мальчик. На вид ему было года четыре. На самом деле только что исполнилось три. Маленький красавчик в роскошной одежде; сразу было видно, что отец и мать боготворят его.

Мальчик с радостным криком бросился к карете. Но отец схватил его и поднял на руки. Несколько секунд он пристально глядел на сына. В этом взгляде графа де Монклара Джипси прочитала безмерную отцовскую любовь.

И цыганку пронзила острая, болезненная радость. Вот оно — ее мщение! Она была сражена своей материнской любовью. Отцовской любовью она сразит великого прево… Тогда-то она и задумала свой страшный план.

Неделю спустя сын великого прево таинственным образом исчез! Обезумевший от ярости отец поднял на ноги всю полицию Парижа. Полиция все перевернула вверх дном. Скоро прево поразил новый удар, первый плод мести цыганки: его жена, пораженная в самое сердце утратой сына, через три месяца зачахла от горя…

Когда умерла жена, когда стало ясно, что сын не отыщется, великий прево сначала подумал, что он тоже умрет. Но судьба к нему была жестока. Он остался жить! И понемногу его душа тоже окаменела… Он возненавидел людей, стал мрачен, жесток, непреклонен, беспощаден к несчастным, впадавшим в его руки, особенно к цыганам и обитателям Двора чудес, которых подозревал в том, что они украли и, может быть, убили его сына…

Вот какие беспощадные воспоминания теснились теперь в голове Джипси, когда она шагала к дому, из которого выбежала два часа тому назад.

Она вспоминала, с каким неусыпным тщанием воспитывала сына великого прево. Сколько труда ей пришлось приложить, чтобы вытравить из его головы сильные, стойкие воспоминания детства. А потом, когда он подрос, как долго и настойчиво учила она его ненавидеть графа де Монклара!

Какие чудеса хитрости, какие кладези уловок пришлось употребить, чтобы пересеклись пути отца и сына! Чтобы каждое новое пересечение становилось в сердце Лантене новой причиной для ненависти! Наконец, чтобы великий прево принял необратимое решение убить своего сына! И все напрасно!

Каким образом граф де Монклар узнал, что Лантене — его сын? Как случилось, что он узнал это в тот самый миг, когда отправлял его на виселицу?

— Ох, какая злая судьба! — бормотала она на ходу. — Хоть лоб себе разбей о стенку этого проклятого дома! Значит, все мои труды впустую. Мщение мое пошло прахом, когда уже должно было совершиться! Нет, нет, хотя бы мне пришлось своей рукой задушить обоих…

На улице Сент-Антуан она застала толпу, собравшуюся глазеть на что-то, видно, чрезвычайно любопытное. Там были мальчишки, женщины, мужчины… Мальчишки смеялись и потихоньку подбирали с земли камни, женщины соболезновали, у мужчин был вид изумленный и, кажется, испуганный.

Цыганка, вся поглощенная своими мыслями, и не обратила бы на них внимание, но тут толпа зашевелилась, расступилась, и появился какой-то человек. Он чуть не натолкнулся на Джипси.

Цыганка так и остолбенела. Это был великий прево, граф де Монклар! Он держал в руке потухший фонарь и бормотал себе под нос:

— Он зовет меня, зовет, слышите? Дайте мне пройти!

Домашние слуги следовали за хозяином и время от времени пытались утянуть его назад. Но он сердито отталкивал их и быстро шел дальше вперед.

На миг Джипси застыла, ошеломленная жалким зрелищем. Он прошел рядом с ней, и она услышала его шепот:

— Это ничего, что сейчас темно, я все равно все ясно вижу… Погоди, сынок… сейчас я отопру твои цепи…

Ум цыганки словно молния озарила. Граф де Монклар навек ускользал от нее! Безумие спасало его от вожделенного мщения! Она машинально пустилась следом за ним.

Безумец меж тем свернул с улицы Сент-Антуан в лабиринт переулков вокруг улицы Сен-Дени. Джипси шла за ним — бежала, когда он пускался бегом, останавливалась, когда он останавливался, старалась по обрывкам слов угадать, что представляется угасшему уму, и в то же время силилась привести хоть немного в порядок и успокоить собственные мысли. Она должна замучить графа де Монклара! И раз его сердце она мучить больше не могла — значит, будет мучить тело. Она приговорила великого прево к смерти. И готовилась исполнить свой приговор.

* * *

Приняв решение, цыганка подошла к графу де Монклару и дрожащей рукой прикоснулась к нему.

Но один из слуг, шедших вслед за графом, резко оттолкнул ее:

— Эй, старая, назад!

— Вы что, не хотите его спасти? — спросила она.

Лакей внимательней посмотрел на старуху и узнал в ней ту цыганку, что накануне приходила к его хозяину.

— Я могу его вылечить, — сказала Джипси.

— Пусти ее! — сказал другой лакей. — Старая колдунья знает целебные травы…

— Ну да! — подтвердила она.

И, не обращая внимания на лакеев и на толпу вокруг, она опять подошла к Монклару и шепнула ему на ухо:

— Я знаю, где ваш сын… Он ждет вас… пойдемте…

Безумец остановился, помедлил немного в нерешительности, потом улыбнулся и взял цыганку за руку:

— Правда? Ты знаешь, где он?

— Конечно, он ждет вас, послал меня к вам…

— Пошли скорей!

Не выпуская руки великого прево, она потащила его за собой.

— Смотрите, смотрите! — воскликнул один из лакеев. — Она его уже покорила… Как он послушно за ней идет!

* * *

Джипси дошла до Двора чудес. Слуги графа де Монклара хотели последовать за ней. Но в королевство Арго было не так-то просто попасть. Цыганке стоило только щелкнуть пальцами, и лакеев тотчас же окружили, затолкали, оттеснили и в конце концов прогнали.

Появление великого прево в обществе Джипси произвело сильнейшее впечатление. Безумца тотчас окружило с сотню воров. Криков не было, но их полные ненависти глаза говорили все. Кое-кто уже вытаскивал кинжалы.

Джипси протянула руку и положила ее на голову великого прево.

— Он мой! — решительно, как всегда, заявила она и тут же добавила: — Да вы не беспокойтесь. Уж на этот раз он от нас не уйдет. Я ручаюсь!

И такая улыбка, такой взгляд сопровождали эти слова, что кинжалы невольно вернулись обратно в ножны.

Монклар при этой сцене оставался совершенно равнодушным и, кажется, даже не догадался, где находится. Он только нетерпеливо, упрямо твердил и твердил:

— Скорей… пошли скорей…

Цыганка опять взяла его за руку и повела. Дома Джипси заперла дверь на все запоры.

— Где он? — спросил Монклар.

— Сейчас, погодите…

— Да-да, я подожду…

Она глубоко задумалось. Вся ее воля, вся энергия сосредоточились на одном: как убить великого прево. Она просто выбирала способ. А точнее сказать, она искала, что может успокоить странное ощущение, страстное желание мести — ведь она была убеждена, что после смерти графа де Монклара ей сразу же полегчает.

И тут ей пришло в голову: лучше всего ее успокоит, если она увидит его висящим на веревке, каким видела своего сына.

Не обращая внимания на великого прево, она принялась рыться в своем тряпье и скоро нашла то, что ей было нужно: хорошую прочную и достаточно длинную веревку. Потом она стала осматривать стены. Найдя большой крюк, который сама когда-то вбила, цыганка улыбнулась и прошептала:

— Прямо как будто нарочно сделала!

Не теряя при этом времени, она завязала петлю, убедилась, что петля легко затягивается, и все это с педантичным спокойствием. Затем она встала на табуретку и перекинула веревку через крюк. Веревка свесилась со стены. План был прост: подтолкнуть великого прево под петлю, накинуть петлю ему на шею и потянуть за конец, чтобы Монклар оторвался от земли.

А тот, во власти своей навязчивой идеи, шарил по всем углам комнаты, не обращая внимания на то, чем занята цыганка. Может быть, он и вовсе о ней забыл.

Джипси подошла к нему.

— Эх! — проговорила она. — Как бы мне пробудить в нем рассудок, пусть хоть на несколько минут!

И она схватила великого прево за руку:

— Послушайте… поглядите на меня… вы меня не узнаете, граф?

— Граф? — удивился безумец.

— Ну да, вы же граф де Монклар, великий прево Парижа.

— Ах, да-да-да…

— А я — та, у кого вы убили сына. Ну-ка, давайте, вспоминайте…

— Сына? Я найду сына… он меня ждет…

Цыганка расхохоталась:

— Умер твой сын!

Граф де Монклар страшно взревел:

— Умер? Кто сказал, что он умер! Я не желаю! Я не согласен на его казнь! Слышите, вы, негодяи!

Цыганка, охваченная внезапным ужасом, попятилась, но все так же визгливо продолжала:

— А я говорю — умер! Умер твой сын!

— Умер! — повторил несчастный. Гнев его вдруг схлынул, он задрожал.

— Умер! Сдох! Повешен! А ты его осудил!

Монклар поднес ладони к пылающим вискам:

— Нет, нет, это не я! Это все ты, поп… ты, адский монах! Ты убил мое дитя! Пощадите его! Не убивайте!

Несчастный безумец захрипел и упал на колени. Голос его невольно вгонял в дрожь. Слова цыганки с беспощадной отчетливостью представили ему тот момент, когда сына поволокли на казнь.

Цыганка сама себя не помнила от жестокой радости. Действительность превосходила ее мечты! Несколько минут она стояла молча и только смотрела на эту жуткую скорбь, насыщая ею душу.

Великий прево ползал на коленях, бился об пол головой, и нечленораздельные звуки — вопли издыхающего зверя — умирали на его пересохших губах.

Потом с ошеломительной внезапностью, какая бывает у сумасшедших, в его мыслях совершился новый переворот. Он перестал рыдать, встал и удивленно огляделся кругом.

— Пора кончать! — прошептала цыганка и подошла к безумцу.

— Пошли, — сказала она и взяла его за руку.

Граф де Монклар покорно пошел за ней.

Она подвела его к стене, прямо под петлю.

— А мой сын? — спросил он, смутно припоминая, что эта женщина что-то ему обещала.

— Какой сын! — рявкнула она. — Умер твой сын! И ты умри!

В этот миг в дверь страшно забарабанили, пытаясь высадить ее.

Цыганка ничего не слышала.

Вне себя от ярости, она повторяла:

— Умри, как умер твой сын! Я убила его!

Петля захлестнула шею великого прево, цыганка издала торжествующий клич, но тут же почувствовала, как ее саму схватили за горло.

Граф де Монклар обхватил ей шею обеими руками.

— Ах, так это ты его убила… — невнятно бормотал он. — Так это ты, ведьма…

Цыганка рывком попыталась освободиться, но железные пальцы оставались у нее на горле, как будто медленно впиваясь в тело.

Она захрипела, замахала руками, лицо ее перекосилось — и вдруг голова бессильно упала на плечо.

Великий прево продолжал давить на горло, но уже без злобы… Он уже ничего не помнил!

И когда со страшным грохотом упала наконец на пол выломанная дверь, он отпустил труп цыганки, тяжело рухнувший к его ногам и уставился на двух запыхавшихся людей, ворвавшихся в комнату. То были Манфред и Лантене.

Лантене мгновенно развязал петлю, затянутую цыганкой на шее графа.

— Успели… — сказал Манфред.

Лантене, ничего не говоря, мельком взглянул на труп цыганки, которую считал матерью.

Потом его взор обратился на графа де Монклара. Совершенно естественно, как будто безумец мог его понимать, он грустно сказал:

— Подойдите, отец…

Безумец не услышал его или не понял. Усилие, с которым он душил цыганку, лишило его всех сил. С мрачной покорностью он дал себя увести.

* * *

И вот Манфред и Лантене оказались в большой полутемной комнате.

На улице было совсем светло, но здесь все ставни и занавески были закрыты, и с темнотой боролось только слабое пламя восковой свечки. Свечка стояла у изголовья…

— Сядьте, отец, — очень серьезно сказал Лантене.

Он подвел графа де Монклара к креслу. Тот уселся, грезя о чем-то далеком — очень далеком от того, что было у него перед глазами, но чего он вовсе не видел.

Лантене в сильном смятении подошел к постели, а Манфред, сняв шляпу и понурив голову, встал рядом с графом де Монкларом.

У изголовья тихонько рыдала коленопреклоненная девушка, закрыв лицо обеими руками.

— Авет! — прошептал Лантене срывающимся голосом.

И его глаза остановились на постели… Там под простыней были видны очертания мертвого тела.

— Бедная Жюли! — прошептал молодой человек. — Бедная мученица-супруга! Ты умерла от смерти того, кого любила! Костер Этьена Доле сжег мужа и убил жену… Чудовища, устроившие это преступление — казнь великого мыслителя во имя их Бога, во имя их подлой злодейской религии — не знали, что тем и тебя убивают! Ты умерла от скорби, бедная женщина… Но ты уже отомщена: один из тех, кто держал зло на твоего любимого — здесь, перед твоим мертвым телом. Он жестоко наказан… а он еще не самый виноватый!

И со сдавленным вздохом Лантене обернулся к отцу, а тот, бессмысленной улыбаясь, не отрываясь, смотрел на бледное пламя свечи, освещавшее труп жены Этьена Доле…

Лантене наклонился к Авет и тронул ее за плечо.

— Авет, — сказал он, — вам надо удалиться от этого зрелища…

Она покачала головой и ответила:

— Дорогой мой, любимый, оставьте меня еще возле нее…

— Хорошо… Мы останемся здесь до того часа, когда придется навсегда проститься с телом несчастной…

Теряя последние силы, девушка упала на руки к жениху, она сотрясалась от рыданий и невнятно бормотала бессвязные слова, но чаще всего такие:

— Одна я осталась… без матери и отца! Обоих нет! Я одна на всем свете!

— Я остался с вами, — с великой нежностью сказал Лантене. — И вот еще это, Авет… У вас нет матери, нет отца… Но, может быть, будет человек, которого вы будете любить, как отца… на которого обратите взор с милосердием и прощением… к которому пойдете, как ангелы, должно быть, приходят к окаянным душам…

Она посмотрела на него изумленно, не смея и не умея ничего сказать.

А он, продолжая шептать ей на ухо свои загадочные слова, медленно подвел ее к креслу, в котором сидел — граф де Монклар, тот, который заправлял казнью Этьена Доле!

Она узнала его и в ужасе вскрикнула:

— Убийца отца! Великий прево! Здесь! Возле этого праха!

Лантене еще нежнее отвел ее прочь и серьезно, с невыразимой печалью произнес:

— Авет, это мой отец…

Она вздрогнула. Молодой человек продолжал:

— Да, отец! Я вам все потом объясню, Авет… Довольно вам знать эту страшную вещь: тот человек — один из тех, — кто убил Этьена Доле, мой отец… Авет… моя Авет… простите его. Я уже говорил: он менее всех виновен и более всех жестоко наказан… разум его помутился… Теперь мой несчастный отец — одно лишь тело без души…

И она, ангел милосердия, остановила на безумце прощающий взгляд, о котором молил ее Лантене. Она подошла к нему. Без отвращенья, без злобы взяла его за обе руки. Поцеловала в лоб.

Великий прево Парижа улыбался бессмысленной улыбкой, а дочь Этьена Доле прошептала ему:

— Мы прощаем вас… батюшка!

XXV. Прекрасная Фероньерка

Теперь перенесемся в Фонтенбло, в тот дом, который Дурной Жан поспешно обставил для Мадлен Феррон. Мы придем туда на закате. И войдем в комнату на втором этаже.

Эта комната в точности повторяла ту, куда мы приводили читателя в начале нашего рассказа — в домике для свиданий в усадьбе Тюильри. Те же самые обои. Такая же мебель. Такое же огромное зеркало, готовое отразить во всех подробностях нежные любовные сцены, которые в таком множестве видела некогда усадьба Тюильри… а может быть, и жестокую сцену убийства — такого же, как убийство Феррона!

И Прекрасная Фероньерка была тоже там… Она надела ту шелковую одежду, то легкое развевающееся платье, которое прежде так нравилось ее царственному любовнику.

В глубине комнаты — как там, как в Париже… — стояла широкая низкая кровать… ложе безумных объятий…

Полулежа в широком кресле, Прекрасная Фероньерка сквозь полузакрытые веки пристально смотрит на Дурного Жана, а тот стоит перед ней и с яростным восхищением созерцает ее. Несчастный дрожит мелкой дрожью.

Поразивший его недуг разрушил весь организм. Быть может, жить ему осталось несколько дней. Но неодолимая страсть, горящая в его груди, поддерживает его…

— Жан, дорогой мой Жан… — прошептала чаровница.

— Госпожа моя? — отозвался он.

— Расскажи мне, как все было…

Мрачное страдание выразилось на бледном лице несчастного.

— Я же все рассказал вам!

— Ну и что? Быть может, ты позабыл какую-нибудь важную подробность…

— Я ничего не забыл, — мрачно ответил Жан.

— А я хочу! — настойчиво сказала Мадлен. — Разве ты мне не верный слуга?

— Верный до смерти! — выдохнул Дурной Жан.

— Так повинуйся!

— Но я так жестоко страдал от всего этого — к чему теперь возвращаться? Или я не довольно сейчас вытерпел!

— Я тебе говорила, Жан: нынче ночью твои страдания кончатся!

— О, если бы так! — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

— Итак, — продолжала Мадлен Феррон, — ты был, говоришь, в лесу?

— Вы приказываете — ну что ж! Да, госпожа моя, я на это осмелился… я сделал то, что вы велели… но клянусь: лучше бы мне тысячу раз умереть, чем еще раз так настрадаться!

— Жан, славный мой!

И она улыбнулась ему с тем непревосходимым кокетством, даром которого обладала. Потрясенный этой улыбкой, бедняга рассказывал дальше:

— Да, я был в лесу… Да, поджидал, когда проедет королевская охота… Да, я видел короля… Да, передал ему ту записку, что вы мне давали…

— И что он сказал? Он ее сразу прочел?

— Да! — ответил Дурной Жан и крепко стиснул кулаки.

Мадлен и вправду томила этого человека чудовищной мукой ревности. Но она этого даже не замечала. Вся поглощена своим замыслом, настороженная, лукавая, ласковая, она вырывала у Дурного Жана слова, обжигавшие ему гортань.

— Прочел, — повторила она. — А как он выглядел? Улыбнулся?

— Да! Улыбнулся!

— Знаю я эту улыбку… — думала вслух Прекрасная Фероньерка. — Улыбка владыки, который думает, что все принадлежит ему; улыбка мужчины, который устал от любовных приключений и считает, что оказывает благодеяние женщине, отдавшейся ему… А что он сказал?

— Сказал: «Хорошо, приду».

— Час близок, Жан!

Он содрогнулся.

Она встала, подошла к камину, разожгла огонь, как будто ей было холодно. Жан растерянно смотрел, как она ходит туда-сюда, а она только и делала, что принимала позы, способные свести его с ума…

Потом она открыла ларец на столе и достала оттуда крепкий кинжал.

— Видишь эту игрушку? — спросила она.

Он кивнул.

— Ее подарил мне он… да-да, однажды я увидела этот кинжал у него на поясе, взяла его из прихоти, а он отдал мне насовсем, да еще и сказал с улыбкой: «Быть может, он вам еще пригодится!»

Она тихонько рассмеялась:

— Вот и пригодится теперь!

Она подошла к Дурному Жану, вложила кинжал к нему в руку и серьезно спросила:

— Ты не дрогнешь?

— Нет! — воскликнул он с неисцелимой злобой — самой страшной, той, которую рождает ревность.

— Не забудь: ударишь только, когда я позову! Послушаешь меня?

Он немного замялся и ответил:

— Да, только когда вы позовете…

Но по его заминке Мадлен поняла: если она не позовет, он все равно ударит.

* * *

Какова же была тайная мысль Прекрасной Фероньерки? Если бы мы повиновались обыкновенным правилам так называемых романов, то обрисовали бы героя одной краской. Ее смертельная ненависть преследовала бы Франциска I до тех пор, пока бы не утолилась. Но в жизни не все бывает так просто.

Итак, мы вынуждены объявить, что Мадлен Феррон, конечно, ненавидела короля, но еще более того она его любила: сама ее ненависть, в сущности, была ожесточенной любовью.

Не надо делать отсюда вывод, что она готова была отказаться от мести. Она в самом деле хотела убить короля. В самом деле желала видеть, как он умирает той страшной смертью, которую она себе вообразила.

Но на последнем свидании с осужденным на смерть любовником она стремилась испытать предельное наслаждение.

Может быть, она хотела убедиться, что Франциска I в самом деле поразила та ужасная болезнь, тот смертоносный яд.

Она решила одно из двух: «Либо король болен этим недугом — тогда он и сам умрет; либо он не заболел — тогда я велю его зарезать».

На самом деле она сама себе не признавалась, что страстно желает еще раз повидать любимого. А о том, что это может быть опасно, что любимый и сам может ее убить или схватить и бросить в какой-нибудь застенок, она и вовсе не думала.

* * *

Король Франциск I в самом деле получил записку от Прекрасной Фероньерки; Дурной Жан не солгал ни в едином слове. В записке были такие слова:

«Молодая красавица в вас влюблена. С тех пор как вы в Фонтенбло, она жаждет объятий, которых вы, быть может, соблаговолите ее удостоить. Вас ждут сегодня вечером, в десять часов».

Франциск I был в полном смысле слова дамским угодником. Такого рода приключений у него были тысячи; из полученных им любовных записок он мог бы составить толстый фолиант.

Так что и эта его совсем не удивила. Он только погладил седеющую бороду и прошептал:

— Должно быть, мещаночка…

Потом спросил у Дурного Жана, где находится дом, в котором его будут ждать, и наконец ответил:

— Передай, что я приду.

Около девяти часов король облачался в полумещанский наряд, который обыкновенно надевал для таких выходов.

Потом он приказал своему камердинеру Бассиньяку послать за кем-нибудь из камер-дам герцогини де Фонтенбло.

Таково было его обыкновение с тех пор, как он сюда приехал. Вскоре камер-дама «маленькой герцогини» явилась.

— Что делает ее светлость герцогиня де Фонтенбло? — спросил король.

— Почивает, государь.

— Давно ли?

— Госпожа герцогиня легла почивать минут пятнадцать тому назад.

— Чем она сегодня занималась?

— Госпожа герцогиня целый день не изволила выходить из своих покоев.

— Но ей же надобно как-то гулять, развлекаться…

— Мы напрасно упрашивали ее, государь.

— А чем она занималась в своих покоях?

— Ничем, государь. Не пожелала слушать чтение, не дозволила с собой беседовать…

— А прялка?

— Ах, да, государь, я забыла, — брезгливо сказала камер-дама. — Действительно, целый день госпожа герцогиня пряла льняную кудель.

— А что говорила?

— Ничего, государь.

— Обо мне она не говорила?

— Нет, государь. Ни о Вашем Величестве, ни о ком.

— Так теперь, вы говорите, она спит?

— Во всяком случае, лежит в постели и глаза ее закрыты.

— Хорошо, можете удалиться.

Камер-дама исполнила реверанс и ушла.

Очень мрачный, король на несколько минут задумался. О чем были его мысли?

Его глаза на миг вспыхнули, потом он пожал плечами, вдруг переменив выражение лица с той легкостью, которая делала его совершенным комедиантом, и прошел из комнаты, где происходила беседа с камер-дамой, в кабинет, где его ожидало несколько свитских дворян.

Он вошел с улыбкой.

Дворяне переглянулись: у Его Величества все в порядке…

Король жестом подозвал двоих или троих (прочие сильно возревновали к такому отличию) и вместе с ними вышел из дворца.

Было без малого десять.

Надо отдать Франциску I справедливость: он редко заставлял даму ждать.

Сотворить какую-нибудь пакость, вроде той, которую он сделал Феррону, — это пожалуйста, бросить несговорчивого мужа в застенок — тоже да, уничтожить словом презренья надоевшую женщину — сколько угодно. Но заставлять ждать женщину, которая отдается сама, — ни в коем случае!

Итак, было уже без малого десять, и король ускорил шаг. Около дома, местоположение которого в подробностях описал Дурной Жан, король отослал свиту. Он ничего не боялся. Ему даже в голову не приходило, что его могут заманить в западню. Он постучался и привычным движением погладил бороду, в которой начали пробиваться серебряные нити.

Дверь отворилась в ту же секунду, и Франциск улыбнулся: поспешность доказывала, что его ждали с нетерпением.

— Входите, — раздался женский голос. Король подумал, что это служанка.

На самом деле то была Мадлен Феррон. Она, должно быть, боялась, что Дурной Жан убьет короля тотчас же, выглядела его заранее и встала около двери.

Король вошел в дом, и дверь с тяжелым стуком захлопнулась. Франциск I оказался в полной темноте. Он вздрогнул, охваченный смутным беспокойством. Мадлен Феррон взяла его за руку и почувствовала это содрогание.

— Не боитесь ли вы? — спросила она. — Еще не поздно выйти назад…

— Боюсь? Какой страх, когда держишь такую нежную, душистую ручку? Матерь Божья, милое дитя! Мне эта таинственность даже нравится… Отведи меня поскорее к хозяйке.

Мадлен Феррон, ничего больше не говоря, тихонько повела короля со ступеньки на ступеньку по лестнице, погруженной в полную темноту.

— Через мрак к небесам! — пошутил король.

— Мы уже пришли… — шепнула Мадлен. — Откройте-ка дверь… просто дерните вот тут…

Она положила руку Франциска на щеколду и бесшумно пропала.

Король секунду постоял перед дверью, сердце его сильно билось. Нет, он, конечно, не боялся. Наоборот: он, как и сказал, обожал эти маленькие тайны, которые давали любовным похождениям особое очарование и пикантность. Он думал так: «Столько предосторожностей — должно быть, мещаночка попалась из робких, свидание у нее первое… Повезло, черт побери!»

Он тихонько открыл дверь и вошел. В комнате никого не было. Ее слабо освещал факел из ароматического воска. Обведя комнату глазами, король отметил изящество мебели и обоев. «Да нет, — размышлял он, осматриваясь с видом знатока, — хозяйка дома будет явно поопытней, чем я думал…»

Но чем дольше он смотрел, тем больше хмурился. Постепенно, предмет за предметом, он узнавал эту обстановку.

Прежде всего его поразили запахи — любимые ароматы той, кого он любил; потом он узнал постель… потом кресла… все детали обстановки… Он подумал, что у него наваждение, и побледнел.

Король машинально попытался открыть ту дверь, через которую вошел, и тут уже в самом деле задрожал от ужаса: дверь была заперта!

В бою Франциск I был отважен, как рейтар. Но эта глубокая тишина, грустный свет ночника, точное повторение хорошо памятного ему приюта любви произвели на него впечатление кошмара. Его растерянный взгляд остановился на занавеси в глубине комнаты.

«Она входила вон оттуда! — подумал он, утирая холодный пот, блестевший на лбу. — Вся бело-розовая, в развевающемся платье из легкого шелка… синего шелка. Платье открывало ее прекрасные руки… Входила и говорила: «Вот и я, господин мой!» — и вешалась мне на шею… О, что за адское виденье! Что это? Где я? Она ли это сейчас войдет? О, лишь бы не она! Лишь бы все это оказалось сном!»

В тот же миг занавесь распахнулась и появилась Мадлен Феррон. Король инстинктивно поднес руку к кинжалу.

Она была одета в то самое платье, которое он сейчас описывал, подошла к нему улыбаясь и сказала тем полным очарования голосом, который потрясал любого мужчину:

— Вот и я, мой дорогой господин!

Франциск весь побледнел и отступил назад.

Но секунду спустя она уже была рядом с ним. Она обвила вокруг его шеи нагие руки — прекрасные руки, безупречные по чистоте линий, — протянула к нему влажные губы, и глаза, подернутые поволокой любви, погрузились в глаза короля. Она плотно прижалась к нему, сплелась с ним, согревала его своим горячим дыханием…

— Как долго ты не приходил, злодей! — шептала она. — Как давно ты не был весь мой! Ах, Франсуа, как я люблю тебя! А ты меня любишь?

Странное безумие сперва овладело королем. Теперь безумие, колотившееся в его висках, было безумием любви. Мадлен завоевала его своей всепоглощающей лаской. Он дрожал и думал: «Призрак она или нет — она обворожительна! Увлеки она меня хоть в ад — я с ней!»

Но последние слова Прекрасной Фероньерки несколько рассеяли очарование страсти и страха.

— Это вы! — тихо сказал Франциск. — Действительно вы! Или вы забыли ужасную сцену в доме Прокаженной?

Он попытался вырваться, но она была гибче, изворотливей, да и крепче, и только сильнее прижалась к нему.

— Молчи! — шептала она. — То, что я сделала — сделала из любви, милый мой Франсуа! Я только и мечтаю о том, чтоб умереть в твоих руках, испустить дух под твоими поцелуями… Послушай, как бьется мое сердце…

Он опять попытался освободиться, потом воззвал ко всему, что могло пробудить в нем злобу и ярость.

— Вы убили меня! — крикнул он. — Вы стали для меня ужасной шлюхой, чей поцелуй несет смерть!

— Молчи! Я слишком сильно тебя любила!

При всем том она внимательно за ним наблюдала, осматривала лицо, глаза, рот, жадно искала видимые приметы заразы… Да-да, сомневаться не приходилось… король был заражен, обречен… кинжал Дурного Жана был уже ни к чему!

Она видела жуткие знаки, постыдные стигматы болезни, от которой не знали средств, и сердце ее заходилось!

Франциск I заметил искру радости в ее глазах.

— Проклятье! — взревел он. — Ты хотела убедиться, что дело твое удалось! Хотела увидеть, что я осужден на самую страшную из всех смертей! Нет же, шлюха, ты умрешь раньше меня!

И он изо всех сил попытался ее оттолкнуть, схватиться за кинжал… Но страсть уже сжигала, парализовала его.

Он хотел убить эту женщину, но в то же время яростно желал обнять ее еще раз. Король поднял руку… блеснул кинжал…

— Умри! — прохрипел он. — Умри, как подзаборная!..

— Да, да! — пролепетала она. — Убей меня, любимый Франсуа, убей! Гляди!

Она оторвалась от него и проворным движением сбросила платье — явилась во всей своей блистательной наготе: грудь ее вздымалась, губы трепетали, руки протянуты…

— Убей же меня, — произнесла она, — но убей любовью!

Франциск I хрипло вздохнул, бросил наземь кинжал и, сам будучи охвачен лихорадкой, покорен сладострастием, пал на колени.

Она торжествующе вскрикнула, схватила его, подняла, впилась в его губы своими губами и прошептала:

— Да, мы прокляты — пусть! Но быть проклятой вместе с тобой — это рай… О Франсуа, Франсуа… прежде, чем погрузиться в ад… еще одну ночь… ночь нечеловеческих наслаждений!

И протекли часы истинно безумного упоенья. Король Франциск и Мадлен Феррон испытали то же, что испытывали на первом свидании. Оба смертельно больные, пораженные тем недугом, одно имя которого — смертельный яд, они провели ночь, подобную первой брачной…

Но когда около трех часов Франциск I приготовился уходить, они не сказали друг другу сладостного для любовников «до свиданья».

Оба были бледны, мрачны, холодны, не смели взглянуть друг на друга, словно и вправду проклятые… К ней внезапно вернулась стыдливость: она увидела свою наготу и покраснела! Мадлен поспешно оделась…

И так пять лютых минут они стояли рядом друг с другом молча, поглощенные мыслью, что их неистовую любовь направляла смерть…

Запоздалое бешенство овладевало Франциском I. Соглашаясь на эту ночь, он отказался от наказания Прекрасной Фероньерки… по крайней мере, немедленного…

— Прощайте! — вдруг сказал он замогильным голосом.

Так окончилась любовная встреча Прекрасной Фероньерки и короля Франциска.

Она не ответила, но взяла факел, чтобы проводить короля. Мадлен отворила дверь. Лестница немного осветилась.

Внизу под лестницей, забившись в темный угол, поджидал Дурной Жан, трясясь от приступов ярости и сжимая кинжал.

* * *

Когда Франциск I, отпустив свою свиту, подходил к дому Мадлен Феррон, Дурной Жан стоял рядом с хозяйкой и видел его. В руках у него еще был кинжал, переданный Прекрасной Фероньеркой.

При виде короля Дурной Жан вдруг совершенно успокоился. Он только коснулся пальцем острия кинжала, как будто пробуя оружие. Потом бестрепетным голосом сказал:

— Я открою королю…

Мадлен ясно почувствовала, что сейчас Франциск будет убит.

— Нет, нет, — поспешно возразила она, — я сама открою.

Жан недовольно махнул рукой, но не сказал ничего поперек.

— Где мне быть? — отрывисто спросил он.

— Иди сюда!

Она провела его за руку в комнату, рядом со спальней, но не сообщавшуюся с ней.

— Здесь будет слышно, если я закричу, — сказала она. — Тогда…

— Хорошо, — сурово прервал ее Дурной Жан.

Она поспешно спустилась и очутилась у входной двери как раз в тот момент, когда король постучал в нее.

Дурной Жан, навострив уши, слушал, как они поднимаются. Он услышал шутку короля. Когда они поднялись по лестнице, он уже готов был выскочить. Но сдержался.

— Сейчас, скоро! — мрачно прошептал он.

Прошло несколько минут. В доме царила полная тишина.

Жан был уверен, что сейчас Мадлен Феррон выдаст ему короля. Он твердил про себя:

— Еще две минуты страданий… Еще минута…

Между тем несколько мгновений, проведенных там, казались ему ужасающе долгими… Прошла минута, а у него было чувство, что целый час.

— Выйду на лестницу, там ближе, — шепнул он.

Тут же он бесшумно вышел из комнаты и встал перед дверью в спальню. Там он понял, что не может больше ждать… Протянул руку к дверной задвижке…

В тот же миг задвижка затрещала, как будто кто-то ломился изнутри. Дурной Жан застыл с протянутой рукой, не дыша, как громом пораженный… потом его рука поднялась…

Но дверь не отворилась!

Как мы знаем, король убедился, что заперт: это он безуспешно пытался сломать задвижку.

Дурной Жан весь покрылся холодным потом.

— Она заперла дверь на ключ! — прошептал он.

И тут же подумал: «Но как же тогда я сам-то войду?!»

Он был ошеломлен, как будто внезапно понял, что его предали.

— А через другую дверь! — вдруг произнес он.

Жан тихонько попытался открыть эту дверь… и зарычал от ярости. Она тоже была заперта! Тогда он вернулся на лестницу. Он до крови кусал себе кулаки, чтобы не закричать. В видениях, стремительно сменявших друг друга, он представлял себе, как убивает сначала Мадлен, а уж потом короля.

Он припал ухом к двери… Потом опустился на колени и так, на коленях и прислонившись ухом к двери, провел часы, которые — странное дело! — показались ему, напротив, минутами.

Он не мог расслышать всех слов… Но он их угадывал, понимал интонации, угадывал вздохи и стоны… Это было ужасно.

Вдруг он понял: все кончено… король уходит… В два прыжка он оказался под лестницей и забился в угол, вполне овладев собой.

* * *

Первым вышел король. За ним шла Мадлен с факелом в руке.

Быстро оглядевшись, она убедилась, что Дурного Жана на лестничной площадке нет. Мадлен положила факел на верхней ступеньке и быстро спустилась, обогнав короля и шепнув на ходу:

— Я открою.

Она задела Франциска, и король содрогнулся чуть ли не от ужаса. Любовная лихорадка спала, бред утих, и к нему вернулась вся ненависть к женщине, заразившей его…

Обгоняя короля, Мадлен заметила Дурного Жана, застывшего в позе убийцы. Яростным усилием воли она заставила себя не глядеть на него, спускаться, как ни в чем не бывало… Теперь она была уверена: король поражен смертельным недугом.

Удар кинжала теперь уничтожил бы месть. По крайней мере, так она думала. «Он не должен так умереть!» — решила она к тому самому мгновенью, когда король спустился с лестницы и Дурной Жан с каким-то сдавленным рыком бросился на него. Злобный рык перешел в предсмертный хрип.

Не успев опустить руку, Дурной Жан упал, сраженный, в большую лужу крови, вырвавшейся из его пронзенного горла.

Мадлен Феррон молниеносным движением воткнула ему в горло маленький кинжал, оказавшийся у нее в руке… Бледная, забрызганная кровью, Мадлен сперва глядела на Дурного Жана, бившегося в предсмертных судорогах.

Он хотел еще приподняться, уставил на нее жуткий взгляд, рухнул и затих.

Прекрасная Фероньерка со зловещей улыбкой обернулась к Франциску I. Тот, побледнев от неожиданности и от ужаса, смотрел и ничего не понимал.

— Вам сильно повезло, государь, — сказала она.

Тогда король перевел взгляд с трупа на Мадлен — оба в крови, оба без кровинки на лице…

И он понял: этот человек стоял здесь, чтобы убить его! Понял: она завлекла его для убийства, а кинжала он избежал потому, что она поняла — заразы он не избежал!

Прекрасная Фероньерка открыла дверь, он выскочил на улицу и кинулся бежать, пораженный ужасом, стуча зубами…

XXVI. Ехали два всадника

Как раз когда король убежал, покрываясь ледяным потом, по Меленской дороге быстрой рысью скакали два всадника. Они проезжали мимо дома Прекрасной Фероньерки как раз в тот момент, когда король оттуда выскочил. Он чуть было не попал под коня.

— Черт бы взял горожан, которые разгуливают в такой час! — проворчал всадник.

После легкой заминки всадники собрались продолжить путь.

— Господа! — крикнул король таким отчаянным голосом, что они тотчас остановились.

— Чем можем служить, сударь? — спросил тот всадник, с которым столкнулся Франциск.

Король поспешно подошел к ним.

— Вы дворяне? — спросил он.

— Мы могли бы ответить, что да, но это неважно.

— Я дворянин, господа. Если вы тоже дворяне, то должны мне сейчас помочь.

— Милостивый государь, — отозвался другой всадник, — если вам и вправду нужна помощь, мы готовы ее оказать, не спрашивая о ваших дворянских грамотах.

— Хорошо сказано, Матерь Божья! — сказал король, понемногу приходя в себя. — Итак, будьте любезны спешиться и идти за мной.

Всадники немного поколебались, но просьба казалась такой отчаянной, что они послушались.

— Господа, — продолжал король, — видите ли вот этот дом? Дело в том, что сейчас случилось страшное преступление… Туда заманили одного знатного дворянина, чтобы убить… этого не случилось, но только по чудесному стечению обстоятельств… Убийца там, господа.

— Так что же? — спросили оба всадника.

— Убийцу надо задержать, господа… через десять минут он, конечно же, скроется…

Заметим, что король называл Мадлен Феррон в мужском роде. Дело в том, что он боялся: зная, что речь идет о даме, всадники откажут ему в помощи.

— Чем же мы вам можем помочь? — довольно сурово спросил первый всадник. — Где тот дворянин, которого пытались убить?

— Это я, господа.

— Но вы ведь, кажется, не ранены?

— Нет, черт побери, нет, но еле уцелел. Вот чего я от вас хочу, господа. Встаньте у этой двери и караульте, пока я не вернусь с подкреплением…

— Прощайте, милостивый государь! — перебил его всадник. — Это дело нам не подходит!

Они сели опять на коней. Король в бешенстве стиснул кулаки и чуть было не крикнул:

— Я король, повинуйтесь!

Но он сдержался.

— Милостивый государь, — сказал всадник, — если вы еще чего-то опасаетесь, мы с охотой проводим вас до дома.

Король был в таком нервическом расположении, когда любые храбрецы признаются, что испугались и не оправились от испуга. Кроме того, он подумал о том, что, позволив всадникам сопровождать себя, он узнает их имена. А рассчитаться с ними за отказ он уже решился.

— Я согласен, — сказал он, — и благодарен от всей души.

— Тогда ведите нас и будьте совершенно спокойны.

Франциск I направился прямо к замку.

Очень скоро он дошел к главным воротам и подошел к часовому. Тот сперва загородил дорогу алебардой и крикнул:

— Назад!

Но в тот же миг солдат узнал короля, и прежде, чем тот успел велеть ему молчать, принял почтительную позу и во весь голос заорал:

— Смирно! Стройся! Салютовать королю!

Послышался шум, и сорок алебардщиков дворцовой стражи выстроились вдоль решетки, а еще шестеро вышли вперед, освещая факелами дорогу Его Величеству.

Всадники, сопровождавшие Франциска I, переглянулись и разом прошептали:

— Королю!

Тот смеясь обернулся к ним.

— Стало быть, господа, — сказал он, — мое инкогнито нарушено… Следуйте за мной, я желаю отблагодарить вас по заслугам… Однако, — добавил он, нахмурившись и повысив голос, — мне странно, что вы до сих пор верхом и в шляпах!

Всадники даже не шелохнулись. Даже шляп они не сняли!

И когда взбешенный король уже собирался отдать приказание начальнику стражи, один из незнакомцев ответил спокойно, но не скрывая глухого раздражения:

— Милостивый государь, мы встретили вас по пути, вы чего-то боялись, мы проводили вас, теперь вы дома. Прощайте же и не беспокойтесь о благодарности — мы уже квиты.

Незнакомцы развернулись, пришпорили лошадей и исчезли в темноте.

* * *

Король не узнал двух всадников, а наши читатели наверняка узнали: то были Манфред и Лантене. Они приехали из Парижа сразу после того, как произошли описанные нами события.

Итак, мы возвращаемся к повествованию с того момента, как похоронили Жюли, несчастную супругу Доле, умершую от горя.

Сильная и отважная Авет шла за гробом до самого кладбища Невинноубиенных. Потом, невзирая на настояния Лантене, девушка пожелала вернуться в дом на улице Сен-Дени, где все ей напоминало об отце и матери. Там-то мы и встретим всех троих.

То, чего боялся Лантене, случилось. При виде родных предметов, которых так часто касались руки покойных, Авет впала в отчаянье. Но вскоре она выплакала свое горе и успокоилась. Теперь она затворилась в родительской комнате и там плакала уже потихоньку.

В комнате нижнего этажа — той, где в начале нашего рассказа Этьен Доле принимал Франциска I, Манфред и Лантене вели серьезную беседу.

— Что ты намерен делать? — спросил Манфред.

Лантене развел руками.

— Что делать? — переспросил он. — Надобно спасти это дитя от ее печали… Надо попробовать спасти старика от безумия. И вот я между отцом и невестой — растерян, обескуражен, все впереди черно…

— Тебе самому слишком плохо. Тебе нужно непременно избавиться от горьких мыслей.

Лантене замотал головой, но Манфред продолжал задушевно:

— Брат, ты так часто читал мне наставления, теперь и я тебе могу прочитать. Мне кажется, ты несправедлив к судьбе. Тебя поразил двойной удар: гибель Доле, которого ты чтил, как отца, и безумие графа де Монклара… но Авет у тебя осталась! Ты можешь положиться на свою любовь, а я… Но я еду как раз в Фонтенбло. Я не получал оттуда вестей — быть может, у них ничего не вышло… Твоя невеста, брат, с тобой рядом, а мне мою надо еще завоевать… Ты нужен мне, Лантене; тебе надобно поехать со мной…

Говоря так, Манфред хотел прежде всего увезти друга из Парижа.

— Если у тебя во мне нужда, я готов, — ответил Лантене. — Но как быть с Авет? Как быть с моим отцом? Что с ними станется, пока меня не будет? Вот тебе мои вопросы, брат.

— Я знаю одно место, где они будут в полной безопасности…

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь. Только ответь: если я тебе докажу, что графу де Монклару и Авет без тебя ничто не будет грозить, ты согласен поехать со мной?

— Ты еще спрашиваешь! — воскликнул Лантене.

— Мне только это и нужно, — сказал Манфред. — Жди меня тут.

Он тотчас вышел и пошел в сторону Нотр-Дам. Вскоре он дошел до переулка (улицы Канет), где нанял дом шевалье де Рагастен.

Мы не забыли, что шевалье, уезжая в Фонтенбло, отвел свою жену — принцессу Беатриче — в этот самый дом. Там, казалось ему, ей нечего было опасаться. Манфред это знал. И с тех самых пор, как Манфред прочитал письмо Джипси, сердце его все время стремилось к этому дому, где находилась его мать. Но все его силы, каждое мгновение занимало освобождение Лантене. Три дня он целиком отдавал себя другу.

Теперь Лантене был спасен, тягостная церемония погребения Жюли завершилась, и мысли Манфреда делились между двумя женщинами: Жилет и княгиней Беатриче.

С волнением в сердце он повернул на улицу Канет. Неожиданно сам для себя он увидел, что держит в руках молоток от парадной двери особняка. Охваченный невыразимым смятением, Манфред тихонько отпустил молоток и отошел. Он не смел постучать!

Сделав несколько шагов по улице, он вдруг повернулся, подошел к двери и постучал, уже не колеблясь. Слуга приоткрыл дверь.

Не дав ему задать никаких вопросов, Манфред сказал:

— Доложите княгине, что человек из Фонтенбло, посланный шевалье де Рагастеном, хочет поговорить с ней.

— Подождите здесь! — ответил слуга, внимательно изучив его лицо.

Княгиню хорошо охраняли.

Манфред ждал, еле сдерживая волнение.

Прошло несколько минут. Тот же слуга появился и сказал:

— Идите за мной.

Еще через миг Манфред стоял перед Беатриче. Он впился в нее глазами, думая про себя: «Это моя мать!»

Беатриче в то время было сорок два года. Но она, что бывает дано некоторым особенным женщинам, сохранила всю здоровую стройность, все гибкое изящество молодых лет — тех лет, когда она скакала на коне по всей Италии и возглавляла воинов Монтефорте, противостоявших войску Цезаря Борджиа.

Только взор ее немного утратил тот блеск, который ослепил шевалье де Рагастена при их первой встрече. Теперь этот взор подернулся грустью. Видно было, что она много страдала и плакала.

Впрочем, Беатриче тотчас узнала Манфреда.

— Вы из Фонтенбло? — спросила она.

— Я был там четвертого дня, мадам.

У Манфреда был такой тревожный вид, что Беатриче охватило дурное предчувствие. Она воскликнула:

— С шевалье ничего не случилось?

— Ничего, мадам, ничего! Я оставил его в добром здравии и прекрасном расположении духа.

Теперь все мысли Беатриче обратились к молодому человеку, стоявшему перед ней. Она подавила тяжелый вздох. Какой-то миг она надеялась обрести в нем утраченного сына.

Как мы, конечно, помним, знак, поданный шевалье де Рагастеном, сказал ей, что она ошибается. Но несмотря на это разочарование, она хранила к Манфреду необъяснимую симпатию и страстно желала, чтоб он был счастлив.

— Что ж, сударь, — спросила она, — удалось вам то, что вы затеяли? Эта прелестная Жилет… девушка, которую я уже полюбила всем сердцем…

Манфред чувствовал, как в голове у него путаются все мысли. Он слушал княгиню — и не слышал. Она же замечала, что юношу волнуют какие-то глубокие чувства, но не знала тому причины.

Он больше не мог сдерживаться.

— Послушайте, мадам, — сказал он с дрожью в голосе, — то, что я хочу сказать вам, так странно, что я сам не могу это выразить…

Она, не зная что сказать, хранила молчание. Он вынул письмо дрожащей рукой, протянул Беатриче и промолвил:

— Прочтите!

Беатриче словно ударил электрический разряд. Когда она брала письмо, руки ее тоже страшно дрожали. Читая, она все больше и больше бледнела. Наконец, борясь с душившими ее слезами, она прошептала:

— Я знала… знала…

И повалилась навзничь.

Манфред, в ужасе завопив, едва успел ее подхватить.

— Мадам! О, мадам! — бормотал он.

Любопытно, но, впрочем, совершенно естественно, он еще не называл ее матерью…

Весь бледный, Манфред думал, что он сейчас убил родную мать! Ведь чрезмерно сильная радость действует так же, как и боль: вопреки расхожей пословице, будто от радости не умирают, она может убить.

Манфред положил холодное тело Беатриче в кресло и, обезумев от отчаянья, принялся звать на помощь. Две служанки прибежали, принялись хлопотать, и вскоре княгиня открыла глаза. Увидев Манфреда, склоненного над ней, она в восторге прошептала:

— Сын!

И только тогда Манфред посмел сказать:

— Матушка!

И разрыдался, как рыдают маленькие дети.

* * *

Три часа затем пролетели, как одна минута. Ни к чему, наверное, подробно описывать бесчисленное множество вопросов, которые друг другу задавали мать и сын, часто забывая даже ответить. Не стоит описывать и трогательные изъявления чувств двух избранных натур, обретших друг друга, стремившихся теперь друг друга узнать или, вернее, вспомнить.

Скажем только, что по истечении этого времени Манфред вспомнил о Лантене и объявил княгине, что сейчас уйдет. Беатриче побледнела: «Вдруг я опять его потеряю…»

Но Манфред успокоил ее улыбкой и словами:

— Я уже не ребенок, которого может украсть цыганка, я и сам за себя могу постоять… а тем более теперь! Чертова сила, матушка, жаль мне тех, кто попробует нас вновь разлучить!

Беатриче впервые посмотрела на сына внимательно. Она увидела, как он силен, как могуч и строен, и пламя гордости озарило ее лицо. Все в нем казалось ей восхитительным — даже привычное ругательство, сорвавшееся с его уст.

То был достойный сын шевалье де Рагастена.

* * *

Не прошло и двух часов, как Манфред вернулся.

С ним вместе пришли еще трое.

— Матушка, — сказал он княгине, — вот Лантене — мой друг, мой брат названый, с которым мы с детства неразлучны. Много раз он спасал мне жизнь… Вот отец Лантене — старый граф де Монклар… А это Авет Доле, невеста моего друга — а мне она как сестра…

Беатриче протянула руку Лантене и поцеловала в лоб Авет.

Потом между ними зашел долгий разговор — только граф де Монклар не принимал участия в этой беседе.

Было решено, что Авет с графом останутся в доме на улице Канет, а Манфред с Лантене отправятся в Фонтенбло.

Потом Лантене, Авет и старика проводили в комнаты, которые Беатриче распорядилась прибрать для них.

Что нам еще сказать? Занималась заря, а ни Манфред, ни Беатриче еще и не думали об отдыхе; им казалось, они никогда не выскажут всего, что им нужно сказать друг другу… И все же настала пора расставаться.

После тысяч и тысяч материнских советов Манфред сел на коня и вместе с Лантене поехал в Фонтенбло. Первый час они скакали молча: каждый предавался своим мыслям. У Манфреда мысли были самые радужные.

— Как тебе понравилась моя матушка? — спросил он Лантене.

Лантене вздрогнул, оторванный от своих размышлений, а у него они были очень печальные.

— Матушка? — переспросил он. — Я бы хотел, чтобы у меня была как раз такая… Как же ты счастлив, брат! У тебя есть мать… а у меня только портрет. У тебя есть отец — а у меня только тень отца!

Манфред изумленно посмотрел на Лантене. Тот поспешил сказать:

— Прости меня, что я сейчас такой злой… это от горя.

— Ты злой? Что за чушь! Но ты сказал, что у тебя есть портрет матери?

— Да, прекрасный портрет, который висел в резиденции великого прево. Вчера, пока ты ходил на улицу Канет, я сходил туда.

— С ума сошел!

Лантене пожал плечами:

— Да на меня никто внимания не обратил. Слуги потихоньку растаскивали вещи. От недуга хозяина они совсем стыд потеряли. «Как быть, сударь! — сказал мне дворецкий. — Надо ведь что-то иметь взамен жалованья: мы же не знаем, вернется ли монсеньор обратно». За двадцать дукатов мне позволили вынести холст — только раму велели оставить. И теперь этот холст в доме несчастного Доле. Вот и все, что мне осталось от матери, — грустно закончил Лантене.

За такими разговорами друзья доехали до Фонтенбло, и там приключилась та встреча, о которой мы уже рассказали.

Через двадцать минут после того, как Манфред с Лантене столь невежливо обошлись с королем, они спешились у трактира «Великий Карл».

* * *

Король так и не пришел в себя от дерзкого ответа и внезапного бегства двух незнакомцев. Отыскать их теперь — и думать было нечего.

— Кто же, черт побери, эти два проходимца? — сказал он негромко.

— Проходимцы — как раз подходящее слово, государь, — произнес кто-то рядом.

Франциск I узнал этот голос и увидел рядом с собой силуэт.

— Ла Шатеньере! — воскликнул король.

— Он самый, государь.

— Ты видел это?

— Все видел. Я как раз возвращался во дворец… с прогулки, направляясь в тот прекрасный покой, который Вашему Величеству угодно было отвести для меня. Тут мое любопытство привлек топот двух лошадей. Я встал у ворот, видел приход Вашего Величества, слышал, как часовой некстати кликнул караул — словом, всё, государь.

Слово «всё» Ла Шатеньере особенно выделил.

— Что ты хочешь сказать? — спросил король.

— Я хочу сказать, что при свете факелов мог разглядеть тех проходимцев, как Ваше Величество справедливо изволили назвать этих людей. Правда, лица их я мог видеть только на мгновенье, но этого было довольно, чтобы узнать их.

— Ты их знаешь? — нетерпеливо откликнулся король.

— И Ваше Величество тоже их знает.

За разговором Франциск I и его спутник вошли во дворец и прошли в королевские покои.

— Один из этих людей, — продолжал Ла Шатеньере, — тот, кто в одиночку ранил нас троих: Эссе, Сансака и меня, а потом так изуродовал бедного Сансака, что тот теперь не смеет высовываться из своей норы…

— Разбойник Манфред? — с затаенным ужасом спросил король.

— Да, государь! Тот, кто имел дерзость схватиться с Вашим Величеством у усадьбы Трагуар, тот, кто имел еще большую дерзость явиться в Лувр и бросить вам вызов! А другой — его проклятый товарищ Лантене!

— Они в Фонтенбло!

— Вы, конечно, не забыли, Ваше Величество, что один из этих негодяев смеет поднимать глаза на герцогиню де Фонтенбло?

О нет, король об этом не забыл…

— Пошли! — приказал он Ла Шатеньере.

Король спустился в парадный двор и вошел в кордегардию.

— Государь мой, — сказал он офицеру, — какие приказы вы отдавали часовым?

— Обыкновенные приказы, государь: как салютовать…

— Речь не о салюте! — в гневе вскричал король. — Я говорю с вами про оборону замка!

— Оборону? — растерянно пробормотал офицер.

— Именно! Что вы будете делать, государь мой, если к ограде подойдут злоумышленники! А предполагать злой умысел надо всегда! Я вижу, вы никаких приказов не отдавали… Хорошо же меня, право, охраняют!

— Простите, государь! В замок никто не может войти без личной встречи с офицером охраны.

— Этого недостаточно. С этой минуты всякий, мужчина или женщина, днем или ночью, кто подойдет к ограде ближе им на двадцать шагов, должен будет удалиться. В случае неповиновения немедленно стрелять. Замените сейчас же алебардщиков аркебузирами. Поставьте не одного часового у каждых ворот, а двух с заряженными аркебузами, пусть будут готовы стрелять во всякого, кто подойдет. Вот мой приказ, государь мой. Пошли, Ла Шатеньере.

Король вышел из кордегардии, оставив офицера в полном замешательстве.

— Сколько у нас караулов? — спросил Франциск своих спутников.

— Четыре, государь. Самый сильный — тот, что охраняет парк.

— Осмотрим все.

Ла Шатеньере провел короля по всем кордегардиям, где Франциск отдал один и тот же приказ. По замку тут же разнесся слух, что ожидают нападения врагов, но каких врагов — никто не знал.

Король не только посетил караулы: он обошел весь парк, останавливался у каждого часового, велел им смотреть в оба, обещал за хорошую службу много золота, а за небрежение и недосмотр — дыбу и четвертование. Уже среди дня, утомившись и насилу успокоившись благодаря своим распоряжениям, он вернулся в свои покои.

И все потому, что Ла Шатеньере шепнул ему на ухо два имени: «Манфред и Лантене».

XXVII. Мать в пути

Теперь мы опять позовем читателя в лачугу несчастной Маржантины. Это было на другой день после того, как Кокардэр нашел Манфреда и внезапно увел его от Маржантины, чтобы попытаться спасти Лантене.

С Маржантиной после ухода Манфреда случился припадок. Когда это с ней бывало, она выбегала растрепанная, растерзанная, носилась чуть ли не по всему Парижу и все звала дочку. К полуночи, не чуя ног от усталости, она вернулась в свое убогое жилище и проспала до полудня.

Мы застанем ее сидящей на корточках в углу, бессмысленно глядящей на дверь; она пыталась хоть как-то собрать обрывки мыслей и что-то вспомнить.

— Цыганка-то, — ворчала она, — мне говорила, что Манфред поможет отыскать дочку! А Манфред ушел… И дочки нет… Ах я бедная, бедная! Все-то на свете против меня!

Так она жаловалась про себя, и тут открылась дверь и вошла знатная дама. У Маржантины, как у многих сумасшедших, была превосходная память на лица. Она тотчас же узнала вошедшую.

— Прекрасная дама! — прошептала она.

«Прекрасной дамой» она звала герцогиню д’Этамп. Герцогиня была одна.

— Что ж, дорогая моя Маржантина, — промолвила она с улыбкой, — ты мне рада? Узнаешь меня?

— Узнаю, — ответила безумная.

— Узнаешь… — сказала герцогиня, стараясь скрыть недовольство. — Узнаешь — значит, знаешь, что я тебя очень люблю и все готова сделать для твоего счастья.

— Меня никто не любит, — мрачно ответила Маржантина. — Да и не нужно мне, чтобы меня любили. Лишь бы оставили меня в моей норе, как мне удобно. И нет у меня счастья, кроме как думать.

— И о чем же ты думаешь?

— Мало ли о чем…

— А хочешь, бедняжка, я расскажу тебе, о чем ты думаешь, когда сидишь вот так в уголке: грустная, одинокая, всеми забытая, кроме меня? Ты думаешь, как была молода… вспоминаешь те времена, когда была еще краше, чем сейчас… ведь ты и теперь красавица, знаешь ты это? Думаешь о том городе, где ты любила, о том человеке, которому отдала сердце навсегда. Город тот назывался Блуа, а человека звали Франсуа.

Маржантина кивнула.

— Хорошо вы говорите… — прошептала она. — Я бы и сама точно то же самое могла бы сказать…

— А еще, — продолжала герцогиня, — ты думаешь о пропавшем ангелочке, о белокуром херувимчике, и когда ты вспоминаешь ее ласки, то и смеешься, и плачешь…

— Как положит бывало, вот сюда свои лапки… — показала себе на шею, забыв обо всем, Маржантина. — Господи Иисусе, как мне этого не помнить! Да я только этим одним и живу! Как обнимала меня крепко, как смеялась… Так и вижу те ямочки на щечках, когда смеялась она, и зубки ее жемчужные… чистый жемчуг, чтобы вы знали!

Герцогиня не перебивала Маржантину. Она подвела безумную туда, куда и хотела. Одно за другим пробуждались в несчастной воспоминания…

А кончилось все, как всегда, припадком и рыданьями.

— Никогда мне больше ее не видать… кончено все! И вы мне обещали… и цыганка тоже обещала… А я знаю: все кончено, никогда мне больше не видать моей Жилет…

Герцогиня только этого и дожидалась.

— А я тебе говорю, — воскликнула она, — что ты увидишь ее, как только захочешь!

— Ох, не говорите! Я от таких слов только пуще страдаю, а вам того и надо…

— Да зачем мне надо, чтобы ты страдала, бедняжка? Вот еще! Нет, ты знаешь: я о тебе забочусь, я тебя жалею, бедную мать… Ты искала свою дочку, а я нашла…

Маржантина так и подпрыгнула:

— Ох, если бы это было правдой!

— Истинная правда. Я нашла твою дочку, говорю тебе. И пришла теперь сказать, где она…

— Ох, сударыня… — немощным голосом проговорила Маржантина. — Вот послушайте: я несчастная женщина; кое-кто говорит, что я сумасшедшая. Нечего мне вам дать, кроме своей жизни, но уж жизнь отдам. Надо будет ради вас умереть — умру. Надо будет вырвать сердце, чтобы вам горя не было — вырву…

Ничто в герцогине не дрогнуло от жалости: сердце ее осталось черствым.

— Ну, скажите же! — воскликнула Маржантина. — Где она?

— Не так уж близко…

Безумная с жаром схватила герцогиню за обе руки.

— Да хоть на край света босиком идти… ничего, пойду и дойду!

— Дочка твоя в Фонтенбло, — сказала герцогиня.

— В Фонтенбло?

— Да, город такой, довольно далеко от Парижа, как я уже сказала.

Сердце в груди Маржантины готово было разорваться.

— А как туда идти? — вся дрожа, спросила она.

— Все скажу, все объясню.

Безумная, как львица в клетке, металась взад и вперед по лачуге.

— Фонтенбло! — шептала она. — Сейчас пойду, сию же минуту! Прощайте!

— Погоди! — воскликнула герцогиня. — Как же ты ее найдешь, пока я тебе ничего не объяснила?

— Да, да, да… говорите… я и впрямь спятила от этой мысли… Ах, мадам, да откуда же в вас столько доброты! Доченька моя! Подумать только — я знаю, где она! Она в Фонтенбло, а я ее там найду…

— Слушай: на, во-первых, деньги на дорогу.

— Не нужны мне деньги; если надо, я и на коленях доползу.

— Возьми, возьми. Так скорее дойдешь.

— Это верно, за деньги скорее получится…

Она взяла из рук герцогини д’Этамп несколько золотых монет.

— Как придешь в Фонтенбло, — продолжала герцогиня, — спросишь, где замок. Поняла?

— Как не понять! Да я себе голову о стенку разобью, если хоть что-нибудь забуду! Спрошу, где замок, как только приду в Фонтенбло… А дальше?

— Знаешь, кто живет в этом замке?

— Нет, откуда же мне знать! Вы уж скажите!

— Там живет Франсуа.

— Франсуа!

— Да, твой любимый, отец Жилет. Ты его с тех пор никогда не видала?

— Никогда!

— А узнаешь его?

— Уж я узнаю! — ответила Маржантина со злобой. Губы герцогини от этой злобы сложились в довольную улыбку.

— А если он немного постарел?

— Да узнаю, говорю вам!

— А знаешь, кто он — твой Франсуа?

— Знаю, большой вельможа…

— Он король! Сам французский король!

К великому изумлению герцогини, Маржантина всплеснула руками и расхохоталась.

— Вот те на! Ко всему она еще и королевская дочка — моя Жилет! А что ж тут такого? Будь она хоть сама королева, я бы и то не удивилась. А что Франсуа французский король, так это мне все равно. Будь он хоть кто угодно, я ему все скажу, что хочу сказать…

— Так вот, слушай: твоя Жилет живет в замке у французского короля. Тебе только нужно дойти до Фонтенбло, как я тебе сказала. Подойдешь к замку. Будешь ждать у ворот… Сможешь дождаться?

— Да, да! Терпенья хватит.

— Почти что каждое утро король выезжает на охоту. Дальше все понятно: как только увидишь его среди свиты, подойдешь к нему, а дальше твое дело! Если он не вернет тебе дочку — значит, ты совсем никуда не годишься.

Маржантина слушала эти слова с глубочайшим вниманием.

Потом герцогиня рассказала ей, из каких парижских ворот выйти, по какой дорог пойти, и удалилась.

Маржантина торопливо надела грубое шерстяное платье, которое носила очень редко, сложила небольшой узелок и тоже ушла. Герцогиня с двумя сопровождающими стояла на углу и наблюдала, как Маржантина отправилась в путь.

Безумная скорым шагом прошла через весь Париж. На Меленской дороге она пошла еще быстрее.

Из своей лачуги она вышла часов около трех дня и бежала вприпрыжку до восьми вечера. В восемь она вошла в какую-то деревню. Мимо нее, чуть не сбив наземь, вскачь промчалась карета, запряженная четверкой цугом.

— Берегись! Берегись! — громко кричал форейтор.

Маржантина еле успела посторониться и проводила взглядом карету, моментально скрывшуюся из вида в стороне Фонтенбло.

«Вот бы мне так ехать! — подумала она. — Куда скорей бы доехала…»

В этом экипаже возвращалась в Фонтенбло Анна, герцогиня д’Этамп.

Какая мысль принудила герцогиню прийти к Маржантине с тем, что она сказала? Зачем она послала безумную в Фонтенбло?

Не думала ли, что над той, кого называли «маленькой герцогиней», станут смеяться, когда заявится какая-то нищенка и будет требовать вернуть ей дочь? Может быть!

А может, с инстинктивным доверием к силе материнской любви — действительно огромной, которое есть у всех женщин, она понадеялась, что Маржантине как-то удастся отобрать у Франциска I свою дочь или хотя бы оградить ее от его любви? Ибо герцогиня д’Этамп не сомневалась: Франциск был влюблен в Жилет.

Пока девица противится — все еще куда ни шло. Но когда она станет официальной любовницей короля — что станет с ней, с могущественной фавориткой, перед которой склонялась сама Диана де Пуатье?

Она чуть было не сделала решительный шаг — отравить Жилет. Но при ней не было никого для исполнения такого решения. Ее сообщник Алэ Ле Маю был мертв: она же сама его и убила. Что касается дворян из своей свиты, она не слишком полагалась на их умение хранить тайну.

Тогда она вспомнила о Маржантине и подумала: «А не сможет ли полоумная, если ее хорошо подучить, сыграть свою роль в готовящейся комедии или драме?»

Ей пришло в голову сказать Маржантине, что Жилет и есть та самая дочка, которую разыскивает полоумная.

Герцогиня д’Этамп не знала этого и думала, что лжет. Ее ложь оказалась правдой: бывают в жизни такие обороты.

Итак, ее карета чуть не сбила Маржантину. А Маржантина, как мы видели, тронулась в дорогу пешком.

Она даже не подумала, что на деньги, оставленные «прекрасной дамой», можно нанять повозку. Для нее — для этого рассудка, в котором отражались только некие смутные образы, существовал лишь один способ попасть от места до места: идти да идти, покуда хватает сил.

Как мы сказали, первый ее переход продолжался пять часов. Мучима желанием идти все дальше, Маржантина прошла деревню и хотела продолжить путь. Но она уперлась в темноту, как в стену.

Тогда она повернула назад, вошла в трактир и показала золотую монету. Трактирщик засуетился, накрыл стол, подал обед, как для полудюжины дворян. Золотую монету он получил, но Маржантина съела только кусок хлеба и выпила стакан воды, а на пироги и пулярок, поставленных перед ней служанкой, даже не взглянула.

— Куда же вы направляетесь? — спросил трактирщик.

— Как куда? Вот вопрос! Дочку искать, куда же еще?

Все вокруг переглянулись и покачали головами. Люди быстро поняли, кто эта путница с блуждающим взглядом, со странными телодвижениями — сумасшедшая.

Только благодаря этому алчный трактирщик и не обобрал Маржантину до нитки: тогда сумасшедших боялись, как особых людей, находящихся в сношениях с духами — ангелами или бесами, только существами потусторонними. С такими лучше не ссориться.

На рассвете Маржантина пошла дальше. Раз нищенка попросила у нее милостыни. Маржантина сунула ей золотую монетку. Нищенка сперва остолбенела, а потом проводила ее безмерными благодарностями.

Безумная шла, напевая свою любимую песенку — старинную колыбельную, наивную и простую:

Я по лугу гуляла,

Лилий белых нарвала…

Иногда она останавливалась, хлопала в ладоши и восклицала:

— Что она скажет! Ай, что она скажет, когда я ее возьму на руки и стану баюкать, как прежде! Как будет счастлива! А я-то, я-то! Господи, как хорошо! И погода чудная! Я и не видала такого хорошего денька!

Как раз начиналась метель…

Встречая по дороге крестьянина или проходя мимо дома, она всякий раз спрашивала:

— Скажите, далеко ли до Фонтенбло?

Ей отвечали.

В первый раз, задавая этот вопрос, она боялась что ей ответят:

— Какое Фонтенбло? Нет тут Фонтенбло, и вообще такого места нет!

Но теперь она уже не сомневалась.

Шла Маржантина целый день, вечером ей опять пришлось остановиться на ночлег, и только на третьи сутки она дошла до места. Перед ней появились дома, она остановила какого-то встречного и задала все тот же вопрос:

— Далеко ли до Фонтенбло?

— Фонтенбло? — ответил прохожий и указал в сторону домов: — Да вот же оно тут и есть.

Безумная была поражена. Она остановилась, сложив руки и выпучив глаза от изумления. Всю дорогу ей втайне казалось, что она не придет никогда, что люди, которые отвечают: «Часа через четыре дойдете… Через два часа…» — над ней насмехаются.

Поэтому в город она вошла с какой-то робостью, шла по нему тихо-тихо, как в церкви в Париже, когда заходила туда укрыться от снега или от дождя.

Через несколько минут она была уже возле дворца.

Дворец показался ей сказочным.

— Господи, красота-то какая! — прошептала она с глубоким, непритворным восхищением.

Словно кем-то влекомая, загипнотизированная, она медленно подошла к воротам.

— Назад! — вдруг рявкнул аркебузир. — Назад, женщина! Стрелять буду!

XXVIII. Дочка Маржантины

Мы оставили Франциска I в тот момент, когда он, осмотрев все караулы замка, вернулся в свои покои.

Из-за встречи с Манфредом и Лантене король позабыл необыкновенную ночь, которую провел с Мадлен Феррон — ночь любви и ненависти, ужаса и страха, а под конец перед ним упал человек с перерезанным горлом.

Все эти воспоминания естественным образом снова хлынули в ум Франциска I, когда он решил, что принял достаточные меры предосторожности против двух воров.

— Ты устал, Ла Шатеньере? — спросил он.

— Да, государь, если речь идет обо мне. Нет, если речь о службе Вашему Величеству.

— А раз не устал, — сказал король, желавший услышать только вторую часть ответа, — возьми себе подмогу и ступай обыскать дом, у дверей которого оставил меня нынче ночью. Арестуй всякого, кто в нем находится.

— Даже если это женщина, государь?

— Особенно если женщина.

Ла Шатеньере ушел, сильно проклиная про себя работу, которую взвалил на него государь.

А Франциск I послал камердинера к герцогине де Фонтенбло с уведомлением, что он намерен вскоре ее увидеть, и приказал оставить его одного.

Как всегда, когда случалось нечто, что сильно его заботило, он принялся торопливо расхаживать по комнате. Потом вдруг остановился перед большим зеркалом, отражавшим его с головы до пят.

Зеркало показало ему сильного человека — атлета с широкими плечами, мощными бицепсами, рельефными мускулами на ногах, и он улыбнулся.

Убедившись с первого взгляда, что может еще сойти за первого дворянина королевства, король Франциск стал рассматривать свое лицо. И улыбка его пропала. На лице множились признаки преждевременной старости. Глубокие и широкие морщины пересекли его лоб, щеки обвисли. Он с испугом увидел, что за последний месяц у него сильно поседели волосы и начала седеть борода. На веках появилась красная кайма, а взгляд потускнел. И, наконец, среди безжалостных признаков физического износа появились и постыдные признаки глодавшей его болезни.

— Я погиб! — прошептал Франциск I и рухнул в кресло. — Погиб, и ничто не может меня спасти… Рабле мне клялся, что найдет лекарство, но Рабле исчез… Трус, подлец! Все они подлецы… бросил меня… клятвопреступник…

Король не вспомнил о том, что он первым нарушил клятву, выдав на расправу Доле, которого клялся спасти. А между тем, знай Рабле, сбежавший в Италию, правду, он немедленно примчался бы оттуда.

Но Рабле не знал, что его письмо к Франциску I и оставленное для него лекарство перехватила Диана де Пуатье.

«А лечь под нож к этим хирургам вокруг меня, — думал дальше король, — значит только ускорить смерть… Один человек во всем королевстве был способен меня спасти — и тот сбежал! Я и вправду погиб! Каково это — быть королем и пасть от женщины!»

При этом слове он вспомнил ночь, проведенную в объятьях Мадлен Феррон, и кровь бросилась ему в лицо.

Но вскоре ненависть заговорила громче любви, и он прошептал:

— Хоть бы Ла Шатеньере ее нашел! Всеми чертями клянусь, хочу, чтобы она прежде меня попала в ад!

При этом слове он опять содрогнулся.

«В ад! — подумал он. — Верно, ад меня и ждет!»

Он снова принялся шагать по комнате, яростно твердя про себя:

— Я погиб, я проклят — ну что ж! Проклятье так уж проклятье, заслужу его до конца… Мне докучали сомнения, сердце тревожили какие-то голоса — я их заглушу. Жить мне осталось год… быть может, полгода… И эти дни, эти часы, эти минуты я хочу прожить пылко, ни одной минуты не теряя… Хочу умереть, насытившись наслаждением, в последних судорогах сладострастия… И, чертова сила, это будет прекрасная смерть, достойная меня!

Он уже не ходил, а метался, как хищный зверь.

— Сомнения? — продолжал он, пожимая широченными плечами. — Да верно ли, что она моя дочь? Одна сумасшедшая случайно что-то сказала… К тому же… к тому же… а хотя бы и так! Ведь эта сатанинская мерзавка нынче ночью сказала же, что меня ожидает ад! Так к чему колебаться? Вечное проклятье — так и быть! О, эта непорочная чистота, лилейная белизна, сладостная невинность… и все это назначено моему предсмертному исступлению! Я умру. Увижу, как это могучее тело уступает мерзостному гниению, как по ногам, по рукам, по груди поднимается ужасная гангрена… как сердце становится все более дряблым, пока совсем не перестанет биться… Да, да! Все так и будет… Да что я? Это уже есть кошмарная действительность… Но если я умру, пусть погибнет со мной и непорочная лилия; пусть я умру в огне, но овеян прохладой соприкосновения с этой чистотой… Я умру… да, умру в отчаянье, изъеденный безобразной волчанкой — но умру в объятьях Жилет!

Итак, мысли умирающего короля сосредоточились на трех тесно связанных предметах: на Мадлен — причине его недуга; на самом недуге; на Жилет.

С болезнью он ничего не мог поделать — он знал свой приговор.

Для Мадлен Феррон он мечтал о казни.

А Жилет он мечтал принести в жертву своему последнему исступлению.

* * *

Франциск I вышел из спальни и прошел в большую гостиную, полную придворных. Тут как раз вернулся Ла Шатеньере.

— Что же? — спросил король.

— Пустой номер, государь.

— О, проклятая! — воскликнул король.

— Мы перерыли весь дом сверху донизу. Нашли только труп… труп очень безобразного мужчины с перерезанным горлом.

Король содрогнулся при том воспоминании, на которое навели его эти слова.

— Что ж, — сказал он. — Монтгомери!

— Я здесь, государь! — откликнулся капитан гвардии.

— Послушайте…

Франциск I отвел капитана к окну и отдал ему приказание:

— Возьмите сотню смышленых и надежных людей и разбейте их на столько отрядов, сколько трактиров в Фонтенбло. Каждому отряду назначьте свой трактир, дождитесь ночи, вечером, в десять часов, переворошите все гостиницы города; арестуйте без объяснений всякого иногороднего, явившегося сюда после меня, слышите ли? — всякого, что мужчин, что женщин…

— Ясно, государь…

— И особенно женщин! — продолжал король. — А пока посадите на коней пятьдесят лучших всадников и прикажите скакать по всем дорогам, особенно по Парижской. Прикажите им арестовывать всех, кто идет из Фонтенбло. Вы все поняли?

— Да, государь. Но если Ваше Величество соизволит точнее указать мне на то лицо, которое имеет в виду, я, возможно, вернее добьюсь успеха.

Франциск не сразу решился ответить.

— Вы знаете даму Феррон? — спросил он.

— Раза два видел, государь.

— Речь о ней — прежде всего о ней! А еще об этих двух парижских разбойниках…

— Манфреде и Лантене, государь?

— Именно. Вы хороший слуга, Монтгомери. Идите, старайтесь… я на вас полагаюсь.

— Сделаю даже невозможное, государь! — воскликнул капитан гвардии и отошел, просияв.

Приказания, отданные королем, несколько подняли его настроение. Он обернулся к притихшим придворным с улыбкой.

Тут же все мрачные и тревожные лица обратились в веселые, разговоры пошли прежним чередом, а король проходил от группы к группе, обращаясь к дворянам с любезными словами.

Но веселье сменилось восторгом, когда, выходя, Франциск I опять обернулся к придворным и громко сказал:

— Господа, главный ловчий доложил мне, что в нашем лесу есть матерый олень. Если Богу угодно, мы затравим его завтра. Итак, готовьтесь все хорошенько: этот зверь ушел уже не от одной своры; завалить его будет настоящей победой.

Это известие было встречено приветственными кличами, а король прошел в покои герцогини де Фонтенбло.

Эти покои находились в левом крыле дворца и состояли из дюжины просторных, очень пышно обставленных комнат.

Была там великолепная передняя, где в честь прекрасной герцогини несли стражу двенадцать алебардщиков в парадных костюмах.

Была огромная гостиная, где сидели камер-дамы.

Была невероятно роскошная столовая, с высокими буфетами, уставленными драгоценной посудой, золотыми сосудами, огромными канделябрами.

Была, наконец, и спальня, где на помосте, как трон, стояла широкая, монументальная кровать — шедевр резьбы по дереву.

Но Жилет никогда не входила в парадную гостиную. Ела она в одиночестве в маленькой задней комнатке. В той же комнатке она спала.

Она потребовала поставить на дверь крепкий засов, угрожая выброситься из окна, если ее желание не будет исполнено. Все эти требования взбудоражили и весьма раздосадовали мирок камер-дам герцогини.

Итак, Жилет жила в маленькой комнатке с единственным окошком, выходившим в сад. В общем, она была достаточно защищена от незнакомых ей, но угаданных девичьим инстинктом опасностей. Для развлечения она попросила принести в комнату прялку и пряла.

Печальная жизнь отшельницы была на редкость однообразна. Утром на рассвете она вставала, сама одевалась и лишь довольно поздно открывала засов. Тогда первая камер-дама приходила к ней за распоряжениями «к туалету», как будто не видела, что Жилет уже одета. На это девушка всякий раз отвечала ей: если речь идет о распоряжениях на завтра, то она их обдумает ночью.

В полдень статс-дама являлась опять с объявлением, что «кушанье для госпожи герцогини готово в столовой». На что Жилет отвечала тем, что вызывала служанку и просила принести обед к ней в комнату.

Вечером повторялось все то же самое.

Днем статс-дама неизменно приходила с вопросом, не желает ли герцогиня послушать чтение или присутствовать при беседе дам. Герцогиня столь же неизменно отвечала, что читать она может и сама, что же до беседы придворных дам, то она ей скучна, потому что далеко не все в ней понятно.

Единственным развлечением Жилет была прогулка по парку, да и то она всегда дожидалась темноты.

Но она ни шагу не могла сделать без сопровождения — под тем предлогом, что ее необходимо развлечь и вообще оказывать честь.

Однажды вечером она неспешно шла по аллее вдоль высокой стены парка. Один из часовых так пристально поглядел на нее, что Жилет подошла к нему. Ей уже несколько раз приходилось перемолвиться словом с кем-нибудь из солдат, и всегда это заканчивалось подаянием серебряной монетки.

Так и в этот раз, увидев, что часовому, который так на нее уставился, что-то от нее нужно, она к нему подошла.

— Вы хотите со мной говорить, не так ли? — кротко спросила она.

Часовой поспешно огляделся и сказал:

— Господин Трибуле в Фонтенбло.

Жилет вскрикнула, и дамы бросились к ней — а ведь часовой, возможно, как раз хотел сообщить что-то еще…

Жилет даже видела, что он собирается говорить дальше, но было поздно!

— Этот человек вам нагрубил? — воскликнула первая камер-дама. — Я сейчас вызову офицера…

— Нет-нет! — поспешно возразила Жилет. — Просто я оступилась и побоялась упасть.

— Впрочем, — с уязвленным видом заметила дуэнья, — всего можно ожидать, когда знатная дама опускается до разговора с людьми такого рода без всякого этикета…

Жилет, уходя, многозначительно посмотрела на солдата.

На другой день она искала этого часового, но напрасно. То же и на третий, и на четвертый. Жилет подумала, что солдат, возможно, попал под подозрение, и перестала выходить в парк, чтобы эти подозрения отвести.

Если понимать, какое отчаяние крылось под ее напускным равнодушием, можно вообразить и радость, когда она узнала, что не оставлена, что ее ищут, заботятся об ее вызволении…

В таком расположении духа она была, когда ей объявили о визите Его Величества.

Жилет охватил смертельный страх, она побледнела. В первый раз она вышла в большую гостиную, где собирались камер-дамы. При ее появлении они встали и сделали реверанс.

В гостиной она немного успокоилась. Она уселась у окна, рассеянно глядя на городок Фонтенбло, переносясь мыслями от Трибуле к Манфреду, потом думая о короле, который объявлял себя ее отцом, но которого она боялась, как разбойника с большой дороги.

— Король, господа! — раздался голос в прихожей.

Франциск I вошел.

Жилет посмотрела кругом и в ужасе увидела: камер-дамы выходят из гостиной, а двери закрываются.

— Государь! — произнесла она дрожащим не столько даже от страха, сколько от негодования голосом. — Прикажите отворить двери, а иначе я буду кричать и устрою такой скандал, что вы никогда больше не посмеете войти сюда.

— Успокойтесь, — ответил Франциск I.

Он постучал по столу. Явился один из придворных.

— Почему закрывают двери? — спросил король. — Совсем не нужно. Я проведу у ее светлости всего несколько минут.

Обернувшись к Жилет, он сказал:

— Как видите, Жилет, я вам повинуюсь. Но почему вы мне настолько не доверяете?

В первый раз король назвал ее по имени: Жилет. До тех пор он всегда говорил «дитя мое», и никак иначе.

Король продолжал:

— Вы так и останетесь со мной во вражде? Что же я вам сделал, нехорошая моя?

Жилет содрогнулась от ужаса. Тон короля переменился. Теперь она узнавала голос того человека, который силой вломился в усадьбу Трагуар и пытался ее похитить.

— Я пришел осведомиться о вашем здоровье, — сказал король. — Вы бледнеете, Жилет, вы худеете… Замыкаетесь в своих мыслях… Если бы вы узнали меня получше, то пожалели бы о том, что несправедливы ко мне. А пока я хочу вас развлечь. Завтра будет охота. Хотите ли поехать с нами?

— С удовольствием, государь! — ответила Жилет.

Франциск I был ошеломлен.

— Вы согласны?

— Да, государь. Я никогда не видала охоты, мне это доставит удовольствие.

— Матерь Божья! Давненько я не видал вас радостной! Так вы и вправду согласны?

— Да, государь!

— Ах, Жилет… — пылко прошептал король и сделал шаг в ее сторону. — Если бы вы захотели… если бы я смел надеяться… если бы это не чаянное мной согласие стало началом перемены…

— Государь, — из последних сил произнесла Жилет, — завтра я поеду на вашу охоту. А теперь, прошу вас, оставьте меня.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил король, трепеща так же, как и она, но совсем от других чувств.

Он вышел. Жилет бегом поспешила закрыться в своей комнатке.

Король, возвращаясь к себе, сиял.

— Поддается! — шептал он. — Черт побери, долго шло дело, но все-таки…

Замысел Франциска был очень прост. В лесу он как-нибудь устроит, чтобы оказаться с Жилет наедине. Мысль о грубом насилии его нисколько не пугала.

Одно только в этом деле удивляло и даже несколько беспокоило короля: с какой легкостью Жилет, столь суровая дотоле, согласилась ехать на охоту.

А Жилет согласилась — и даже с радостью. Во-первых, бедняжке и в голову не приходило, что там можно чего-то опасаться. Ей казалось, что на охоте, где будет две-три сотни человек, остаться наедине с королем совершенно невозможно. Во-вторых, проезжая через город, она надеялась увидеть Трибуле, обменяться с ним знаками, а возможно, и словами.

Надо сказать, что в своих покоях Жилет была совершенно свободна, выходить в парк ей также было дозволено, однако строго запрещено выходить за пределы замка.

Стало быть, проезд через Фонтенбло, хоть и в огромном обществе, был шансом, которым стоило воспользоваться.

XXIX. Королевская охота

Поистине великолепная кавалькада, к великому восхищению горожан, ехала по Фонтенбло на другое утро. Постоянные возгласы «Да здравствует король!» передавали их восторг.

Жилет, сидя на вороном жеребце, пожалуй, слишком резвом для нее (зачем велели ей взять именно этого коня и кто отдал это приказание?), беспокойно смотрела по сторонам, пытаясь углядеть среди тысячи лиц на улице хоть одно дружеское. Ехала Жилет рядом с герцогиней д’Этамп, их окружала толпа дворян, в том числе д’Эссе и Ла Шатеньере, не сводившие с девушки взгляда.

Диана де Пуатье скакала впереди на таком борзом скакуне, что не всякий завзятый наездник посмел бы сесть на него.

Екатерина Медичи сидела по новой методе собственного изобретения: опираясь правой ногой на луку, приделанную к ленчику седла. Она смело гарцевала, радуясь, что может показать ножку (которая была у нее очень хороша), что может покрасоваться искусством верховой езды, что хоть на одно утро избавлена от невыносимых капризов мужа — дофина Генриха, который, впрочем, глядел только на Диану де Пуатье.

Король же, возвышавшийся на голову над окружавшими его дворянами, так и сиял. Он был очень красив: в бархатном ярко-красном камзоле, перехваченном золотым поясом, на котором висел охотничий нож с золотой рукоятью, украшенной самоцветами.

Он говорил об олене, о том, в какие собирается походы, говорил громко, смеялся, отпускал комплименты мелким дворянчикам, которые затем из поколения в поколение передавали ласковое слово, сказанное королем под настроение. А в это утро король всему миру был готов сказать ласковое слово.

Въехали в лес. Того, чего так страстно ждала, к чему так стремилась Жилет, не случилось: она не нашла лица, которое искала, и уже раскаивалась, что поехала.

На распутье кавалькада остановилась. Встали в круг, а король посередине. Собаки, еще на сворах, выдвинулись из круга. Выстроились в боевой порядок доезжачие с рогами.

Король позвал главного ловчего. Тот выехал в центр круга.

Сперва он поклонился королю, потом, не столь низко — прочим охотникам. Наступила полная тишина, и громкий, звонкий голос ловчего разносился, как голос герольда.

По его докладу, оленя вчера обнаружили у болотца в ста шагах от места, где они стояли; дорога от этого болотца ведет к большой буковой роще. Почуяв опасность, матерый олень всю ночь путал следы, а теперь забился в глубь рощи.

Главный ловчий закончил доклад. Король подмигнул Ла Шатеньере и д’Эссе, которые не сводили с него глаз. Поблагодарив и поздравив главного ловчего, Франциск I обернулся к доезжачим и махнул рукой. Это был знак к началу охоты. Затрубили рога.

Собаки, в ту же секунду спущенные со свор, тесной толпой помчались вперед, негромко лая, принюхиваясь, ища след. За ними галопом ринулись все охотники.

Но в тот момент, когда поскакал и сам король — как будто бы несколько нерешительно, словно желая, чтобы его обогнали, — наравне с ним, однако вне поля его зрения, тщательно маскируясь, вдруг поскакал некий всадник. Он незаметно присутствовал и при докладе, прячась в зарослях.

У этого всадника — стройного, ловкого, с необыкновенным проворством правившего конем среди деревьев, — на лице была волчья маска из черного бархата. Он был не из придворных.

Не был он и из числа окрестных дворян, примкнувших к охоте.

И, хотя он скакал очень быстро, всякий, приглядевшись внимательней, понял бы, что это не всадник, а всадница.

* * *

В тот самый миг, когда зазвучали рога, Ла Шатеньере подъехал к королю и тихонько спросил:

— Что прикажете, государь?

— Через полчаса будьте у скалы Отшельника.

Ла Шатеньере вернулся на свое место рядом с герцогиней де Фонтенбло, а д’Эссе тем временем занимал внимание герцогини д’Этамп.

Между прочим, скала Отшельника находилась совсем не там, где буковая роща, про которую говорил главный ловчий.

Эта скала, названная так потому, что некий анахорет когда-то и впрямь избрал там себе жилище, на деле была целой грудой скал.

Они были навалены друг на друга, образуя множество расселин, среди которых был и довольно большой грот, прежде, видимо, и служивший отшельничьей кельей.

К этому гроту и скакал Франциск I, отделившись от остальной охоты. И все время за ним скакал невидимый спутник — всадник (вернее, всадница) в черной волчьей маске.

Герцогиня д’Этамп, как мы видели, держалась все время рядом с Жилет. Инстинктом ревнивой женщины, прекрасно к тому же зная любовные уловки Франциска I, она тотчас поняла: единственной целью этой охоты было сближение короля с Жилет.

Девушка, правда, не отвечала герцогине, когда та с ней заговаривала. Анна решила ехать рядом с Жилет, не вступая с ней в беседу, но ни на миг не теряя из вида.

Но в самый момент начала охоты д’Эссе вдруг соскочил с коня и сказал:

— Что за бестолочи эти королевские конюхи! Ваша лошадь плохо затянута, мадам.

Он потянулся к подпруге лошади герцогини д’Этамп, которая, впрочем, была затянута превосходно, собираясь перезатянуть подпругу.

— Благодарю, любезный, — ответила герцогиня и подхлестнула лошадь, чтобы догнать Жилет.

Но не проскакала она и двадцати шагов, как седло съехало. Герцогиня еле успела проворно соскочить на землю.

— И я тоже совсем безрукий! — воскликнул д’Эссе, который тоже спешился, но уже не так поспешно, и с бесчисленными сожалениями принялся седлать лошадь герцогини.

Та нервно стегала воздух хлыстом и ни слова не говорила. Наконец лошадь была оседлана — на сей раз как положено, и герцогиня д’Этамп с помощью своего спутника уселась в седло.

Она посмотрела д’Эссе прямо в глаза и сказала:

— Еще раз благодарю. Будьте уверены: я не забуду, какую важную услугу вы мне сейчас оказали. Можете рассчитывать на мою признательность.

— Услуга невелика, мадам, — отвечал д’Эссе, побледнев, — но королю, верно, будет приятно знать, что я отвел от вас беду.

Герцогиня помчалась во весь опор, а д’Эссе следовал за ней невдалеке и думал: «Шипеть гадюка умеет… Если король ей не вырвет ядовитые зубы, я, пожалуй, узнаю, как она умеет кусаться… Надо быть осторожней!»

Итак, д’Эссе играл в сценарии, придуманном королем Франциском, свою роль, а Ла Шатеньере между тем — свою.

Коня для Жилет подобрали норовистого. Требовались испытанные ловкость и хладнокровие Ла Шатеньере, чтобы не случилось несчастья.

Свитский дворянин поминутно хватал коня Жилет за повод, чтобы тот успокоился. Кончилось тем, что они порядком отстали от охоты.

— Догоняем! — вдруг сказал Ла Шатеньере.

Жилет думала только о том, что не увидела в толпе того, кого искала, вся была поглощена грустными мыслями и только тут заметила, что они остановились на распутье…

По какой же дороге направиться? Конечно, по той, которую выбрал Ла Шатеньере: он поехал по ней без всяких колебаний, и если только что он как мог успокаивал коня Жилет, то теперь внезапно принялся его подгонять.

Так они скакали добрых десять минут. Шум охоты затих вдалеке. Жилет только слышала топот двух лошадей: своей и своего спутника. Она хотела остановиться.

Но то ли случайно, то ли по неловкости, хлыст Ла Шатеньере в это мгновение встретился с крупом ее коня. Тот яростно погнал.

Через пятьсот шагов Жилет удалось наконец остановить скакуна. Она сошла с него и объявила, что дальше не поедет.

— Как угодно, мадам, я к вашим услугам, — ответил Ла Шатеньере и тоже соскочил с коня.

При этом он со страшной силой хлестнул его, конь вихрем умчался, а за ним и скакун Жилет.

Он проделал это так быстро, что девушка ничего не успела предпринять.

Ла Шатеньере расхохотался:

— Вот мы и остались безлошадными! Коней мне не жалко — найдутся непременно. Но как быть вам, мадам?

Жилет не отвечала.

— Что же я! — вдруг хлопнул себя по лбу Ла Шатеньере. — Тут же в двух минутах грот Отшельника! Ваша светлость может там посидеть и подождать, пока я ищу коней. Подходит вам такая идея?

— Вполне подходит, — радостно согласилась Жилет.

Она думала, что на целый час останется одна. Поэтому она без всяких возражений пошла за Ла Шатеньере, и действительно через несколько минут ходьбы они оказались возле скал. Дворянин остановился.

— Мадам, — сказал он, — прямо перед вами грот Отшельника. Здесь вы будете в полной безопасности и в укрытии. Если вам угодно дать мне такое поручение, я отойду поискать, как можно было бы доставить вас в Фонтенбло.

— Извольте, сударь, — прошептала Жилет.

— Я найду вас здесь, мадам?

— Да, я подожду здесь…

* * *

Прежде чем направиться вместе с Жилет в грот Отшельника, скажем несколько слов в объяснение поступков Ла Шатеньере.

Быть может, наши читатели не забыли еще, как Франциск I пообещал Жилет в жены тому из своих фаворитов, который доставит ему Манфреда.

Ла Шатеньере, Сансак и д’Эссе решили действовать вместе, а Жилет попросту разыграли в кости. Выиграл тогда Ла Шатеньере.

Как мы видели, одолеть Манфреда трем фаворитам не удалось. Вследствие этого без новой крупной услуги королю Ла Шатеньере уже не имел надежды жениться на Жилет.

Он долго ломал голову, как бы ему отличиться перед государем. Когда этим утром, перед отъездом на охоту, король рассказал ему, как собирается овладеть Жилет, Ла Шатеньере еще не нашел решения.

Тогда он с восторгом согласился на свою роль. Ведь если Жилет станет королевской любовницей, ей понадобится муж — муж преданный, настолько близкий к королю, чтобы нимало не мешать его похождениям.

«И этим мужем стану я», — думал Ла Шатеньере.

* * *

С трепещущим сердцем Жилет уселась на поросшую мхом земляную скамейку, образовавшуюся в глубине грота.

Будь она более испорченной, то непременно задумалась бы, почему до сих пор за ней так неотступно наблюдали, а теперь вдруг бросили. Но она думала только о том, что ей пришел на помощь счастливый случай.

Как мы сказали, она трепетала: ей явилась ясная, отчетливая мысль о побеге. Как быть — она придумала быстро: пойти наудачу, куда глаза глядят, пока не наткнется на какой-нибудь домик, и там попросить приюта.

Это решение было принято с радостной поспешностью, не оставлявшей места никакому сомнению. Жилет только подождала еще пару минут, чтобы Ла Шатеньере отошел подальше.

Наконец, не стерпев, она проворно двинулась к выходу из грота.

Но у самого выхода какая-то тень вдруг затмила солнечный свет и в гроте появился человек. Жилет закричала от ужаса и отчаянья.

То был Франциск I.

Девушка одним прыжком отскочила в глубь грота.

— А я беспокоился, — проворковал король. — С вами, надеюсь, ничего плохого не приключилось?

Он подходил ближе.

Жилет внезапно уперлась в стену грота и поняла, что пропала. Вдруг ее осенило внезапное озарение — такие посещают иногда разгоряченный ум в решительный момент, — и она ответила:

— Ничего не приключилось, отец.

Франциск застыл, как вкопанный.

Теперь это слово, которое Жилет произнесла в первый раз, которого он столько времени от нее домогался, — теперь это слово стало стеной между ними.

Отец! Он был отцом этой девушки, которую пришел взять силой!

А она смело глядела ему в глаза ясным взором, который был хуже всякого приговора.

Борьба в сердце Франциска I продолжалась несколько минут — страшных минут, в течение которых Жилет не смела сделать ни шагу, чтобы не развеять чары, которые, казалось, оковали короля.

Но внезапно Франциск ожег девушку пламенным взглядом. Совесть больше его не тревожила, страх угас. В мыслях не осталось уже ничего, кроме картин разврата. А идея кровосмешения только подхлестывала его.

И он сурово сказал:

— Кто тебе сказал, что я твой отец?

Жилет услышала вдалеке конский топот.

Франциск I его не слышал.

Он схватил девушку за обе руки:

— Отец! Ты с ума сошла! Я твой король и я в тебя влюблен… Я люблю тебя — разве ты еще не поняла?

Она вся напряглась, пытаясь отвернуться от его горячечного дыхания.

— Я люблю тебя… — бормотал он с грубоватым смехом. — А ты меня тоже любишь, ведь правда? Любишь, любишь… скажи, что любишь… скажи!

Его губы яростно стремились поцеловать ее.

— Вот он, вот он! Жив и здоров! Да здравствует король!..

Эти крики вдруг раздались в то мгновенье, когда обезумевшая Жилет собрала последние силы, пытаясь оттолкнуть взбесившегося от похоти человека.

Франциск I, весь побледнев от гнева, обернулся.

Грот был полон народу. Впереди всех охотников находилась герцогиня д’Этамп. Она взяла короля под руку и воскликнула:

— Слава богу, слава богу! Жив и здоров! Да здравствует король, господа!

— Да здравствует король! — отозвались все хором.

Вдалеке, в буковой роще, победно трубили рога.

* * *

Вот что случилось.

Всадница в волчьей маске, как мы видели, несколько минут скакала наравне с королем. Потом она вдруг узнала дорогу, выбранную Франциском.

— Да он же едет к скале Отшельника! — воскликнула она и остановила коня.

Тут ей стало ясно значение всего, что она прежде заметила: король отстал, а Ла Шатеньере вел за собой Жилет.

Она рассмеялась.

— Бедный Франсуа! — прошептала она про себя. — То-то огорчится, когда я ему помешаю сделать очередную гнусность!

Она приподнялась на стременах и внимательно прислушивалась, пока не услышала далеко в лесу звук рогов. Тогда она бросила повод и поскакала бешеным галопом.

Десять минут спустя она догнала охоту — как раз в то время, когда и герцогиня д’Этамп, догнав ее, с улыбкой дикой злобы убедилась, что короля и Жилет там нет.

Всадница, заметив герцогиню, подъехала прямо к ней.

— Вы ищете короля, мадам? — с усмешкой сказала она.

— Кто вы? — удивленно спросила ее герцогиня.

— Неважно… Вам я друг: ведь я приехала сказать, что в эту минуту король находится в гроте Отшельника. И он там не один.

С этими словами всадница развернулась, поскакала и быстро скрылась в чаще. Через сто шагов она сняла волчью маску. Явилось красивое, мрачное лицо Мадлен Феррон.

Герцогиня же не теряла ни секунды. Только услышав про грот Отшельника, она воскликнула:

— Какая ж я дура! Как я об этом не подумала! Господа! Господа!

По крику герцогини десятка два всадников остановились и собрались вокруг нее.

— Господа, — с неподдельным волнением сказала герцогиня, — мне сейчас сообщили, что короля сбросила лошадь; он скрылся в гроте Отшельника. Боюсь, как бы не случилось беды…

Герцогиня пустилась во весь опор, всадники за ней.

А Прекрасная Фероньерка, убедившись, что герцогиня направилась туда, куда надо, спокойно поехала назад в Фонтенбло.

* * *

Увидав герцогиню д’Этамп, король, обладавший великой силой притворства, которая и была «цивилизованной» стороной его первобытной натуры, поборол порыв гнева, хотя уже сжимал кулаки, и весело воскликнул:

— Ну да, господа, жив и здоров! Матерь Божья, да с вашим королем еще и не такое бывало!

Это он сказал на всякий случай.

— Да здравствует король! — снова крикнули придворные.

— Теперь по коням, господа, и покончим с этим смешным приключением!

— Вашему Величеству угодно участвовать в травле? — спросила герцогиня д’Этамп.

— Нет, возвращаемся во дворец.

— За двумя оленями погонишься… — шепнула Анна так, что ее услышал только король.

Франциск I так посмотрел на нее, что заметивший это д’Эссе подъехал к герцогине и насмешливо сказал:

— Полагаю, мадам, что если ваша награда для меня зависит только от Его Величества, мне придется долго ее дожидаться…

— Там посмотрим! — воинственно ответила Анна.

Она обернулась к бледной, дрожащей Жилет, которая с невыразимым усилием еще держалась на ногах.

— Бедняжка! — шепнула герцогиня д’Этамп. — Ну, теперь-то вы мне доверяете? Но постойте — да в силах ли вы держаться в седле? Имейте в виду: вам грозит опасность, если вы не сможете ехать с нами… Король наверняка захочет составить вам компанию…

— Я готова! — сказала Жилет, разом обретя силы.

Через несколько секунд все уже ехали в Фонтенбло.

XXX. Королевский приказ

Оставим Диану де Пуатье, продолжающую горячую скачку и ни о чем не заботящуюся, кроме травли оленя. Оставим и Франциска I, пока он едет со своей маленькой свитой и громко болтает о том о сем. Отправимся в Фонтенбло впереди него.

Как мы видели, Маржантина подошла к замку.

— Назад, стрелять буду! — крикнул ей часовой.

Безумная остановилась. Герцогиня велела ей терпеть. Маржантина терпеть обещала. Это она помнила точно. Так хорошо помнила, что спросила проходящего солдата:

— А король сегодня едет на охоту?

— На охоту? Да он и есть на охоте, красавица.

— Так он на охоте… А Жилет тоже с ним, не знаете?

Солдат остолбенел. Он знал, что герцогиню де Фонтенбло зовут Жилет. Ему стало чудно, что такая оборванка говорит о той, кого одни считали любовницей Франциска I, другие — дочерью.

Он что-то пробормотал и побыстрей поспешил к замку, чтобы его не застали с женщиной, которая так непочтительно говорит о полубогах и полубогинях, обретающихся при дворе.

Вдруг позади Маржантина услышала крики: «Да здравствует король!»

Она побледнела, задрожала и резко обернулась.

— Король! — прошептала она. — Это он! Король! Франсуа!

К въездным воротам направлялось несколько всадников. Впереди — на несколько шагов перед всеми — ехал вельможа высокомерного вида и огромного роста, подчеркнутого ярко-красным камзолом.

А глаза Маржантины с бесконечным изумлением упивались этим зрелищем, а в голове у нее, казалось, все трещало и совершалась какая-то огромная работа!

* * *

С тех давних пор, когда Маржантину бросил возлюбленный, с той ужасной сцены, когда она, еще вся в крови после родов, полумертвая явилась в залу, где творилась оргия, где Франциск рядом с умирающей девочкой-матерью пел и смеялся, — с того проклятого часа Маржантина не видела человека, которого так любила.

Король постарел, изменился, но оставался все тем же горделивым кавалером с немного иронической улыбкой и холодными глазами, на которого она когда-то глядела в экстазе, когда выспрашивала дорогу у двери дома в Блуа.

Теперь она увидела его таким, каким он был тогда.

Мы не можем сказать, что она его узнала: между Блуа и Фонтенбло, ей казалось, не было непрерывного перехода.

Не в тот ли миг, когда Маржантина перенеслась лет на двадцать назад, она пережила превращение, достигшее тончайших фибр ее души?

Король проехал в десяти шагах от нее. Он ее не видел.

А она — видела! Ее руки крепко сцепились. Она захотела закричать. И сама поняла, что еле что-то промычала…

А он уже проехал…

Тогда среди дворян, сопровождавших его, она увидела двух женщин. Женщины ехали рядом. Одна бросила на нее сверкающий взгляд, потом обратила этот взгляд к своей спутнице, указывая на Маржантину. Это была герцогиня д’Этамп. А спутницей была Жилет! Но Маржантина ее не узнала…

Вдруг лошадь герцогини д’Этамп поскакала в сторону и в несколько скачков оказалась рядом с Маржантиной.

Герцогиня склонилась к безумной, словно хотела погладить и успокоить злую собаку, и произнесла пару слов. Потом она вернулась назад так, что никто ничего не заметил.

— Вот она, твоя дочка, твоя Жилет!..

Эти слова упали на мозг Маржантины, словно капли расплавленного свинца. Они оживили ее, подхлестнули, бросили в сторону всадников, которые как раз въезжали в ворота замка.

— Назад! — рявкнул часовой.

— Моя дочка! Моя Жилет! — голосила мать на бегу.

Раздался выстрел. Окровавленная Маржантина рухнула на колени, протягивая руки к Жилет, потом завалилась назад и затихла.

* * *

Среди придворных раздался крик ужаса. Один из придворных кинулся к часовому.

— Кто тебе велел стрелять, негодяй?

— Королевский приказ! — отвечал часовой.

Придворный тихонько удалился, уже тревожась за свой поступок.

Но король не обратил на него внимания. Он смотрел только на Жилет, которая, спрыгнув с лошади, бросилась к Маржантине, и сказал герцогине д’Этамп:

— Дорогой друг мой, уведите эту глупышку: она себя скомпрометирует.

Узнал ли он Маржантину? Пока еще не узнал!

* * *

Итак, Жилет кинулась к Маржантине, встала рядом с ней на колени и приподняла ей голову. В этот миг лицо Маржантины, как ни странно, было красиво.

Тогда Жилет узнала безумную с улицы Дурных Мальчишек. Она вспомнила, какой ужас внушала ей эта женщина, вспомнила отравленную маску…

Из глаз ее выкатилась слеза, и она прошептала:

— Нет, это не мать…

Потому что, когда прозвучал зов Маржантины, звучный и проникновенный, в Жилет на миг мелькнуло и живо затрепетало отчетливое чувство: это мать ее зовет…

Теперь же разочарование было жестоким — до слез…

— Ступайте, ступайте, дитя мое… тут вам не место…

Жилет подняла голову и увидела герцогиню д’Этамп. Увидела она и нескольких придворных, которые подошли поближе и глядели на нее с изумлением. Короля среди них не было.

— А вот и хирург! — сказал один из присутствующих.

Жилет встала и пропустила хирурга.

Ей стало глубоко, мучительно жалко бедную женщину, которая назвала ее дочкой.

— Раненую надо перенести отсюда, — с ученым видом прогнусавил доктор. — Кто-нибудь знает, где она живет?

— Она живет в замке, в моих покоях! — откликнулась Жилет.

Эти слова у нее вырвались, так сказать, против воли, но произнесла она их страстно; ей казалось, что перенести Маржантину именно к ней будет очень важно. Еще минуту назад ей так не казалось.

Солдаты принесли носилки и уложили на них Маржантину.

— Как вы прикажете, мадам? — спросил хирург герцогиню д’Этамп.

— Слушайте мадемуазель де Фонтенбло, — с улыбкой ответила Анна.

* * *

Король прошел к себе в покои, не дожидаясь, чем закончится происшествие. Он был взбешен, а оставшись один, дал своему бешенству волю.

— Она мне дорого заплатит! — то и дело грозился он.

Эта угроза относилась к герцогине д’Этамп.

Вдруг он подскочил к столу, схватил перо и написал:

«Повелевается даме Анне де Пислё, герцогине д’Этамп, при получении сего удалиться в свои владения, откуда ей запрещается выезд без нашего дозволения и возврат ко двору, пока нам не будет благоугодно призвать ее вновь».

Он подписался и позвал Бассиньяка.

Камердинер явился.

— Позови капитана гвардии, — распорядился король.

— Господин де Монтгомери как раз в передней, государь. Но не желает ли Ваше Величество принять госпожу герцогиню д’Этамп?

Король содрогнулся.

— Ее принять? — закричал он. — Да пошла она ко всем чертям! А впрочем, нет — пригласи ее…

Секунду спустя взошла улыбающаяся герцогиня.

И одновременно с ней вошел вызванный Франциском I Монтгомери.

Король подал капитану бумагу, к которой он уже приложил и свою печать.

— Монтгомери, — сказал он, — прочтите и озаботьтесь исполнением.

Офицер быстро проглядел документ.

— Исполнять немедленно, государь? — спросил он.

— Сейчас же, — ответил король. Совершенная расправа несколько успокоила его. — Ступайте и ждите в передней.

Анна тоже пристально посмотрела на документ. Прочесть его она не успела, но поведение короля и удивленный взгляд Монтгомери позволили ей догадаться, что случилось.

Она подошла к королю и положила ему руку на плечо:

— Вы на меня сердитесь, Франсуа?

— Вы хотели со мной говорить, мадам, — сухо ответил король. — Я согласился дать вам аудиенцию. Но говорите поскорей…

— Поскорей! — воскликнула герцогиня. — Это чтобы не заставлять ждать Монтгомери, не правда ли, государь? Чтобы посадить меня в темницу? Отправить в изгнание? Скажите же, государь! Скажите вслух, как говорю я, чтобы все знали, что при французском дворе цена преданности зависит от королевской прихоти, что тот, кто сегодня рисковал для вас жизнью, завтра может быть изгнан или заточен! Ах, Франсуа! Такова ли цена моей верной, постоянной дружбы? Что вы ставите мне в вину? Что я уже не так красива? Пожалуй; это и впрямь большой недостаток, но я смею все же надеяться, что моя привязанность — уже не смею сказать любовь — когда-нибудь вознаградится не тем, что меня ввергнут в руки Монтгомери. И это в ту самую минуту, когда я собиралась оказать своему королю услугу… очередную услугу, государь!

Эти слова она бросила королю, как наживку, и тут же притворилась, что уходит (так, впрочем, поступают все женщины).

— Прощайте, государь, — проговорила она таким голосом, как будто вот-вот разрыдается. — Прощайте, Франсуа!

Король схватил ее за руку. Слова «очередная услуга» он не пропустил мимо ушей: ведь Анна никогда не хвасталась своими услугами зря.

— Оставьте меня, государь! — воскликнула она.

— Черт же побери, мадам, какая муха вас укусила? С чего вы взяли, что вам грозит опасность?

— Государь, вам хватит духа забрать ту бумагу, что вы передали Монтгомери, и дать мне прочесть?

Все еще вырываясь, герцогиня подстроила так, что упала на руки королю. Анна была изумительно красива: одна Диана могла с ней сравниться. От ее волос исходил пьянящий аромат. В этот момент она во всем совершенстве представляла тип чаровницы.

Для Франциска I этого хватило с лихвой.

— Ну же, ну, — пробормотал он, — не надо так злиться!

Это было признание поражения.

— Бумагу, государь! — прошептала герцогиня.

— Монтгомери! — кликнул король.

Капитан гвардейцев вошел.

— Где приказ, который я вам передал? — спросил король.

— Вот он, государь.

— Так уничтожьте его. Я его отменяю.

Герцогиня протянула было руку, чтобы забрать бумагу, но Монтгомери сделал вид, что не заметил этого, и сразу бросил ее в камин.

— Можете идти, Монтгомери, — сказал король, обратив к нему такую улыбку, что королевские фавориты умерли бы от зависти, если бы ее увидели.

— Господин де Монтгомери и вправду умный человек, — заметила герцогиня.

— Он преданный солдат, — сказал король, — я буду его продвигать. Ничего существенного для вас в этой бумаге не было, но раз вы так тревожились — пускай от нее не останется и следа, я согласен… Однако вы сказали…

— Что я собиралась оказать вам услугу? Да, государь, дружескую услугу…

— В вашей дружбе я никогда не сомневался, Анна…

— Государь, эта женщина — та оборванка, в которую выстрелил ваш часовой…

Король нахмурился:

— Что с этой женщиной?

— Ее отнесли в замок, государь.

— В замок?! — удивленно воскликнул король.

— В покои герцогини де Фонтенбло, государь. Именно это я хотела вам сообщить: молодая герцогиня просила, даже требовала, чтобы ее отнесли туда. Я думаю, государь, они знакомы. Я думаю… нет, уверена, что вам стоит зайти к этой женщине.

— Сию же минуту иду! — воскликнул Франциск I.

— Ступайте же, государь, и помните: моя преданность такова, что я служу вам даже вопреки своим сердечным интересам!

Франциск I расчувствовался, что с ним бывало очень редко. Он схватил герцогиню за руки и прошептал:

— На самом деле я люблю только вас!

И поспешно бросился к покоям Жилет.

Герцогиня д’Этамп сотворила истинный шедевр отваги и женской хитрости. Она не только не сказала ни слова о своей ревности к Жилет (а король боялся этой ревности), но и выставила себя покровительницей их любви.

Отныне король не будет беспокоиться на ее счет. Отныне она станет законной любовницей и хозяйкой — хозяйкой снисходительной, закрывающей глаза на иные прихоти, потому что она для этого достаточно сильна!

* * *

Маржантину перенесли в ту дальнюю комнатку, которую занимала Жилет. Королевский хирург обнажил раненой грудь и осмотрел рану над правым соском.

Камер-дамы удалились с видом оскорбленной стыдливости. Жилет осталась. Она вызвалась даже помогать хирургу.

— Поднимите ей немножко голову… вот так… держите…

Жилет послушно поддерживала руками голову Маржантины, пока хирург промывал и перевязывал рану.

В это время Маржантина открыла глаза. Ее первый взгляд — смесь сомнения, бесконечного изумления и восхищения — был уставлен на Жилет.

— Бедная… — сказала девушка. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо… очень хорошо… — ответила Маржантина. — Еще никогда не было так хорошо…

Она продолжала пожирать глазами Жилет.

— Вот и готово! — сказал хирург. — Если спокойно лежать и не трогать перевязку, то я ручаюсь за скорое выздоровление.

Он ушел.

Жилет огляделась кругом и убедилась, что в комнате никого нет. Она заперла дверь и уселась рядом с Маржантиной.

— Где я? — спросила Маржантина.

— В замке Фонтенбло.

Дрожь сотрясла Маржантину.

— В замке… — прошептала она. — Да-да… В замке французского короля, так?

— Да, мадам.

Выстрел часового как будто убил безумие Маржантины. С изумлением, почти с ужасом она убеждалась, что рассуждает, что мысли ее ясны, в них есть связь и порядок, понимала, что и памятью своей она владеет.

Как во сне, она опять пробежала в мыслях свой путь от Парижа до Фонтенбло, припомнила, как ожидала короля — своего возлюбленного, повторяла слова герцогини д’Этамп:

— Вот она, твоя дочка, твоя Жилет!

Но некоторые события, случившиеся с ней за время безумия, словно скрылись от нее в густом мраке.

Так, она совершенно не помнила, как ей пришло в голову пойти в Фонтенбло; не помнила и того, что девушка, которая ей теперь улыбается, когда-то была у нее в лачуге.

С робкой тревогой она спросила:

— Не скажете, как вас зовут?

— Меня зовут Жилет…

Маржантина судорожно схватилась за одеяло, но сдержалась.

— Жилет… — нежно повторила она. — Красивое имя…

Жилет улыбнулась.

— А почему меня отнесли в этот прекрасный замок?

— Это я так велела…

— Вы? Ну да… ничего нет удивительного…

— Почему? — опять улыбнулась Жилет.

— Потому что вы добрая… и вообще… может, так оно и надо…

Жилет не поняла эту невнятную фразу, которой Маржантина выразила еще более невнятные чувства. Впрочем, в поведении и в словах раненой ей все было странно.

Неужели это та самая женщина, которая так жестоко обращалась с ней в Париже? Какая с ней случилась перемена? И почему сейчас, перед выстрелом часового, Маржантина бросилась к ней с криком: «Моя дочка! Моя Жилет!» Эта женщина казалась ей окутанной тайной…

А Маржантина спрашивала дальше:

— У короля, говорят, есть дочь… как сказать… дочь, а матери ее не знают… Это правда?

От этого вопроса Жилет побледнела, глаза ее заволокло слезами, она потупилась… Маржантина пристально глядела на нее.

— Вы отвечайте… — нетвердым голосом опять заговорила раненая. — Вы уж поверьте… право слово… уж раз я спрашиваю… Вы мне ответьте, как будто я умираю, а от ваших слов моя жизнь и смерть зависит…

— Это правда, мадам, — сказала тогда Жилет. — У короля есть дочь… Наверное, так, раз он сам это мне говорил…

— А кто эта дочь? Это вы, правда? Это вы…

Горестный вздох вырвался у девушки, и она ответила:

— Да, это я… Дочь короля… а матери, увы, нет у меня!

Маржантину с головы до ног сотрясла судорога. Из ее глаз медленно-медленно потекли слезы.

— Мадам, мадам! — в испуге воскликнула девушка. — Что с вами? Вам плохо?

Маржантина отрицательно покачала головой и сдавленным голосом прошептала:

— Погодите… мне надо вам сказать… с силами соберусь и скажу…

Жилет ожидала, вся трепеща.

— Послушайте… — заговорила наконец Маржантина. — Вот что мне надо сказать вам… У меня большой кусок жизни словно во тьме лежит и, видно, уже никогда мне его не осветить… Что случилось за это время? — не знаю… Сколько дней, сколько лет это все продолжалось? Тоже не знаю… Мне кажется, я проспала долго-долго и только теперь проснулась… Разве только кое-что я смутно припоминаю… Вот и вас я, кажется, где-то видела… но мне это, конечно, мерещится…

— Да, конечно, мерещится! — с пониманием отозвалась Жилет.

Маржантина продолжала:

— Зато все то, что было со мной до этого темного времени, я помню до мельчайших подробностей. От того горя мне и сейчас больно, как от нынешнего. А радости в уме такие яркие — и не скажешь, что столько лет прошло. И все это у меня в голове перемешалось…

— Постойте, отдохните, я прошу вас! — перебила ее Жилет. Она поняла, что больная сильно взволнована, и перепугалась.

— Отдохнуть? — горячо возразила Маржантина. — Какой отдых! С вами говорить — вот мой отдых! Да вы же не знаете… Ох, если бы только так! Вы послушайте… Вы молодая невинная девушка, вам, пожалуй, не стоило бы рассказывать… может, вы меня осудите… А все-таки надо рассказать… Я была тогда молода, красива и всей душой любила молодого кавалера, а он мне клялся в вечной любви… Вот вы и покраснели… этого я и боялась… Как быть?

— Нет, нет! — поспешно воскликнула потрясенная Жилет. — Говорите… не обращайте внимания…

— И стала я матерью… родила ребеночка… И в тот самый день — в день горя и радости — я узнала, какой негодяй тот, кого я любила… Чуть не умерла тогда… А потом жила дальше, и жизнь моя была бы очень хороша, не потеряй я ребеночка…

— Так он умер? — спросила Жилет.

Маржантина не ответила — может быть, и не услышала. Она продолжала, все больше и больше волнуясь:

— А знаете ли, как звали того человека?

— Скажите! Непременно скажите!

— Звали его Франсуа, и стал он потом французским королем.

— Мой отец! — прошептала Жилет, теряя силы.

— А ребеночек мой… да я вам не сказала ведь, что то была девочка? Не сказала, что обожала ее всей душой, до безумия? Слушайте… слушайте… все это было в Блуа…

— В Блуа! — тихонько произнесла девушка.

— И однажды она пропала. Как пропала? Не знаю… Позже, гораздо позже, ее будто видели в Манте…

— В Манте! — прохрипела Жилет, побледнев, как смерть.

— Говорили мне, ее увел какой-то человек… да какой человек! Чудище, урод безобразный… А потом я ничего уже не помню.

Глухой стон невыразимой радости вырвался у Жилет. Ей хотелось закричать: «Матушка! Матушка! Это я — ваша дочь!», но горло не могло издать ни звука. Хотела протянуть руки — но чувствовала, как жизнь ее покидает, что она сейчас упадет…

— Ангелы небесные! Это она! Это она!

С этим воплем Маржантина вскочила с постели и заключила дочь в объятия.

По возгласам Жилет, по тому, как росло ее возбуждение по мере рассказа, по тому, что с ней случилось при последних словах, она поняла: девушка узнала себя в ее рассказе.

Под исступленными ласками матери Жилет открыла глаза.

— Матушка! — еле-еле прошептала она.

— Это ты! — стонала Маржантина со смехом и с рыданиями. — Так это же ты! А я сомневалась! Плохая я, видно, мать! Какая ты красивая! Как выросла! Господи! Как же давно это было! А я-то думала: увижу тебя и возьму на руки побаюкать — представляешь?

Что за этим последовало — описать невозможно.

Но наконец после всех слез и вздохов Маржантина захотела узнать, откуда Жилет знает своего отца, как она попала в замок Фонтенбло.

— А король… — начала было она.

Жилет содрогнулась:

— Матушка, дорогая матушка! Не надо говорить об этом человеке… я так его боюсь…

— Так ему еще мало горя, что он матери причинил! — воскликнула Маржантина. — Он еще хочет…

В этот самый миг на пороге комнаты появилось несколько человек — мужчин и женщин.

Один из них вышел на середину комнаты и гневно закричал:

— Так, что означает эта комедия? Что делает здесь эта нищенка? Возьмите ее и выкиньте из дворца! Больше наказывать не надо из уважения к ее состоянию. А вы, Жилет… — Он протянул руку, словно собираясь схватить девушку. Но вдруг остановился, побледнел и начал пятиться, как будто увидал привидение.

Маржантина встала во весь рост.

Ласковым, но сильным материнским движением она оттолкнула дочь себе за спину и сердито крикнула:

— А ну-ка тронь ее… только тронь… то-то будет потеха!

— Мать! — выдохнул король.

В его устах, сведенных судорогой ужаса, это слово приобретало особое значении. «Мать» — означало «возмездие».

Некоторые из придворных, которых король привел, чтобы не слишком сильно пугать Жилет, хотели накинуться на нахалку.

Король рукой преградил им дорогу и сказал — верней, прошептал:

— Отойдите, господа… Эта женщина здесь на месте… отойдите…

Изумленные и напуганные, они попятились и ушли, а за ними король, который все еще ошеломленно прислушивался к проклятьям разъяренной матери.

XXXI. У «Великого Карла»

Накануне вечером в трактире «Великий Карл» произошла сцена, которой здесь как раз будет место. Как мы видели, утром, перед тем как пойти к Жилет и завлечь ее на охоту, Франциск I отдал приказания капитану своих гвардейцев Монтгомери.

Получив от короля задание арестовать Прекрасную Фероньерку и двух парижских воров, Монтгомери тотчас понял, как это важно.

Прежде всего он поспешил разослать курьеров по всем дорогам, а сам тем временем стал готовиться к ночной операции, послав соглядатаев в трактиры Фонтенбло. Курьеры вернулись ни с чем.

К концу дня капитан убедился, что Мадлен Феррон уже далеко от Фонтенбло.

С этой стороны его постигло полное разочарование, но что касается воров — отнюдь нет: около семи часов один из соглядатаев доложил ему, что в трактире «Великий Карл» есть недавние приезжие, причем двое из них подходят под приметы.

— Не всех трех, так двоих я все же представлю, и, надо думать, после поимки этих двоих он не вспомнит про бегство Феррон.

Монтгомери потирал руки…

* * *

Около половины десятого по всему Фонтенбло двинулись безмолвные патрули. Каждый из них направлялся к указанной ему гостинице, входил, если гостиница была открыта, стучался именем короля — если закрыта…

Трактир «Великий Карл» находился на глухой улочке с неважной репутацией, которая называлась Дровяная. Несмотря на пышное название, трактир был бедный, постояльцев принимал редко, а крохотную выручку зарабатывал на пиве на вынос для солдат. Дело в том, что от дворца он был недалеко.

Одновременно с остальными патрулями вышел из замка и Монтгомери во главе сорока солдат: хорошо вооруженных, имевших при себе все нужное для взлома двери и для того, чтобы связать арестованных.

Вскоре он был на Дровяной улице и прежде всего загородил ее с обоих концов двумя караулами по десять аркебузиров в каждом. Караулы получили приказ убивать всякого, кто попытается пройти.

Потом с двадцатью остальными сопровождающими капитан направился к «Великому Карлу». Монтгомери постучал.

К его великому удивлению, дверь тотчас же отворилась.

«Вот тебе и на! — подумал капитан. — Что-то больно быстро здесь открывают! Неужели и тут промашка?»

Солдат он оставил на улице, а трактирщика спросил:

— Любезный, есть у вас сейчас постояльцы?

— Есть, монсеньор.

— А сколько их? Говорите честно, не то шутки с королевским правосудием могут дорого встать.

— Упаси Господь, монсеньор! Сейчас у меня на постое пятеро приезжих.

— Хорошо, приятель. Я пришел арестовать этих приезжих. Сейчас сюда войдут солдаты, все будет сделано тихо и спокойно — только укажите мне их комнаты.

— Я верный подданный Его Величества, — заметил трактирщик. — Все сделаю, как скажете.

— Погодите еще. Среди этих пятерых двое приехали совсем недавно, так ведь?

— Да, монсеньор: те, что помоложе.

— А вы не слышали, случайно, их имен?

— Слышал, монсеньор.

— Назовите!

— Я слышал, как два этих благородных человека называли друг друга Манфред и Лантене.

— Трактирщик! — воскликнул, просияв, Монтгомери. — Обещаю вам пятьдесят экю, и будь я проклят всеми проклятьями, если не принесу их завтра же! Так проводите меня в комнату этих двоих. Прочие не нужны.

Капитан обернулся к приоткрытой двери, собираясь позвать солдат. В это мгновенье отворилась застекленная дверь в глубине залы, из нее вышел человек и гнусавым, насмешливым голосом произнес:

— Не трудитесь звать своих солдат, господин де Монтгомери, мы сами сдаемся королю!

— Трибуле! — негромко воскликнул Монтгомери.

— Нарочно из Бастилии явился помочь вам исполнять королевские приказы, дорогой мой!

— Трибуле! — еще раз произнес ошеломленный капитан.

— Готов доложить Его Величеству, как вы незамедлительно меня в Бастилию отправили!

— Говорите тише! — прошептал Монтгомери, в ужасе поглядев на солдат.

— Так и вы окажите любезность прикрыть дверку, не то кто-нибудь услышит, как вы соврали королю, сказав, что арестовали меня и отвезли в Бастилию!

Монтгомери с тупой покорностью повиновался и опять обернулся к Трибуле.

— Так-то лучше! — сказал тот. — Нам ведь есть о чем поговорить, дорогой господин де Монтгомери! А у солдат бывает очень тонкий слух, уж я-то знаю… Кстати, не желаете ли вообще отослать эту толпу, которая только зря толчется на улице?

— Зря? — повторил совершенно ошалевший Монтгомери.

— По всему судя, зря: ведь я и мои друзья сдаемся добровольно.

— Друзья?

— Ну да, мои дорогие друзья, молодые люди, хорошо знающие, что приказам нашего доброго короля Франциска должно повиноваться. Уверяю вас, Манфреда и Лантене оклеветали: они всей душой стремятся в тюрьму, только при условии, что я туда отправлюсь вместе с ними, что вместе с ними явлюсь перед королем, который, уверен, будет очень рад меня повидать… Я хотел их отговорить, но они уперлись — прямо невозможно! А знаете, дорогой капитан, хотите, мы их прямо сейчас позовем да и пойдем все вместе к вашим солдатам? «А это Трибуле! — крикнут тогда во всю мочь Манфред и Лантене. — Трибуле, он вышел из Бастилии, куда его отвез господин де Монтгомери!» Ведь всякому, слава богу, известно, что из Бастилии выйти ничего не стоит…

Дальше Монтгомери уже не слушал. Он вышел на улицу, тщательно закрыл дверь и приказал сержанту, сняв посты, вернуться со всем отрядом в замок.

— В трактире никого нет, — пояснил он, — птички упорхнули, но я еще допрошу трактирщика: вдруг он что-нибудь да знает.

Удивленный и польщенный тем, что начальник снизошел до объяснений, сержант поспешно собрал отряд, а Монтгомери вернулся в трактир.

— Трактирщик, анжуйского! — кликнул Трибуле.

Трактирщик поставил большой оловянный жбан и по знаку Трибуле немедленно скрылся.

Трибуле наполнил стаканы.

— Что же, начнем с того места, где остановились? — сказал он.

— А где мы остановились? — пробормотал Монтгомери.

— Эх, капитан, плохая же у вас память. Давайте, я вам помогу. Вот, помнится, вы взяли меня под руку, вывели из Лувра и попросили похлопотать за себя перед королем: воображали, что я у него все еще в милости.

— Так оно и было. К чему вы клоните?

— А вот к чему: я от вас удрал потихоньку, за что душевно извиняюсь, а вам король, когда вы вернулись в Лувр, приказал немедленно доставить меня в Бастилию.

— Откуда вы знаете? — воскликнул Монтгомери.

— Знаю и все тут, достойнейший капитан. Ну, а вы на другое утро объявили королю, что вашими стараниями я действительно заключен в Бастилию. Вы солгали, дорогой мой, но это было началом вашего фавора.

— Пусть так… И что же?

— Что же? А вот что: если вы арестуете моих юных друзей, я сдамся вместе с ними и скажу королю: «В другой раз, государь, лучше выбирайте людей для поручения отправить меня в Бастилию». Вы увидите, что будет.

Монтгомери весь задрожал. Он очень хорошо понимал: если такое случится, для него это будет катастрофа, от которой он уже не оправится. Хорошо еще, если он просто потеряет чин, должность и попадет в опалу…

— Да, — сказал он, яростно выдохнув, — приходится согласиться. Ну что же — как видите, я не арестовал тех двух воров, которых вы называете друзьями.

— Сегодня нет. А в другой раз?

— Даю вам слово…

— Вам я еще поверю, дорогой мой, но, возможно, другой офицер, уведомленный, а не то по внезапному наитию…

— Я буду молчать…

— Не сомневаюсь. Но древние римляне — а они, знаете ли, были очень умным народом — придумали такую поговорку: «Verba volant, scripta manent…»

— Что это значит?

— По-нашему примерно так: «Только то не вырубишь топором, что написано пером».

— Хотите расписку?

— Только и всего.

— А если я откажусь?

— Тогда послушайте. Я стар, мне моя ветхая шкура не дорога, да и не так уж страшно, в сущности, сгнить в каком-нибудь застенке. Зато свобода моих друзей для меня важна очень. Итак, если вы откажетесь дать расписку, я выхожу на улицу, подхожу к первому же офицеру и говорю: «Я Трибуле, отведите меня к королю».

— Это не помешает арестовать ваших друзей.

— Верно, но мы заранее за них отомстим. Манфред с Лантене будут арестованы… возможно, если еще согласятся на это! Но капитан, обманувший легковерного короля, уже наверняка будет арестован, отвезен в Париж под крепкой охраной и брошен в ту же самую Бастилию.

Монтгомери содрогнулся.

— Так пишите! — сказал Трибуле и подвинул к капитану явно заранее приготовленные чернила, листок бумаги и перо.

— Да я тебя убью! — взревел вдруг Монтгомери.

Он оттолкнул стол, выхватил длинный кинжал и бросился на Трибуле.

Тот отскочил назад. Капитан не успел до него достать, а шут уже стоял в позиции со шпагой в руках.

Монтгомери знал, что Трибуле очень сильный фехтовальщик, но все равно попытался бы заколоть своего противника, если бы в это мгновенье в залу не вошли четыре человека. Двоих Монтгомери знал: то были Манфред и Лантене.

Они никак не угрожали капитану и казались простыми зрителями сражения. Но Монтгомери понял: если с Трибуле что-то случится, живым он отсюда не выйдет.

Он со злобой засунул кинжал в ножны, сел опять за стол и спросил:

— Что писать?

Тогда Манфред, Лантене, Спадакаппа и шевалье де Рагастен уселись в другом конце залы. Трибуле продиктовал, а Монтгомери написал:

«Приказываю всем начальникам караулов замка Фонтенбло оказывать почет и уважение моему другу Флёриалю, именуемому также Трибуле».

Монтгомери не заметил двусмысленности этой фразы, да он и не в состоянии был рассуждать. Он подписался. Трибуле взял драгоценный документ и сказал:

— Как вы понимаете, дорогой мой, с таким подспорьем я могу пройти где угодно.

— Ладно! — в ярости просипел Монтгомери. — Ваша взяла, но ненадолго. Через неделю, уж я постараюсь…

— О, через неделю мы будем уже далеко отсюда.

Это и нужно было знать капитану.

«Лишь бы ты не соврал, гад!» — злобно подумал он и ушел.

Трибуле проводил его до порога, а на прощанье отвесил глубокий поклон.

* * *

На другое утро Монтгомери устроился в королевской передней и с нетерпением ждал, когда Франциск I его позовет. Но король был занят важным делом: одевался к охоте. В лес он уехал, так и не спросив капитана гвардии, чем закончился вчерашний розыск.

Мы уже видели, какая сцена разыгралась по возвращении между Франциском и герцогиней д’Этамп, видели, что Монтгомери удалось заслужить королевскую улыбку и это его немного приободрило, видели, наконец, как король пошел к Жилет и что случилось там.

Тут Франциск I наконец вспомнил о вчерашних распоряжениях. Он вызвал Монтгомери и стал расспрашивать так мрачно, что капитан перепугался и подумал, что придется пережить порядочный нагоняй.

Но тут же он овладел собой и очертя голову, полагаясь на случай и переменчивость придворной жизни, ответил:

— Государь, арестовать даму Феррон и двух разбойников не удалось. Причина очень проста, государь: и эта женщина, и те двое уже покинули Фонтенбло.

И Монтгомери, не щадя подробностей, на ходу принялся придумывать разные любопытные для короля сцены. Под конец он объявил:

— Вчера, государь, мы арестовали шестьдесят человек, они содержатся в замке. Если Ваше Величество даст дозволение, я их всех отпущу, раз те, кто интересовал Ваше Величество, бежали…

Франциск I выслушивал доклад с сумрачным видом. Мысли его явно были где-то далеко.

Наконец он не сдержал тяжелого вздоха и, обратившись к Монтгомери, сказал:

— Извольте, сударь. Освободите арестованных. Вы уверены, что тех, о ком мы говорили, нет в Фонтенбло. Оно и к лучшему, покончим с этим.

* * *

Еще часа два Франциск I сидел, запершись, у себя. Его сильно поразило внезапное появление Маржантины, которая заслонила от него Жилет и грозила ему кулаком.

Через два часа люди видели, как король вышел из кабинета. Он казался мрачным и озабоченным. Франциск I направился к покоям герцогини д’Этамп. Что он собирался делать у Анны? Неужели искать утешения?

А хитроумная герцогиня, кажется, ожидала этого визита… Ее наряд был тщательно продуман. Одевшись или, вернее, раздевшись с изысканным искусством, она готовилась к последнему бою за возвращение короны.

Короны? Но она же и впрямь была почти королевой… Или, может быть, в ее сознании таилась какая-то чудовищная надежда, связанная с убийством двух человек?

Так или иначе, войдя к герцогине, Франциск I сел или, вернее, рухнул в кресло и воскликнул, как после битвы при Мариньяно[8]:

— Все потеряно!

Однако на сей раз он не осмелился прибавить «кроме чести»…

Он не обратил внимания ни на прихотливый наряд Анны, ни на ее многообещающую улыбку, не заметил даже, что она бросилась к нему, приготовив губы для поцелуя.

«Должно быть, ему очень плохо!» — подумала она.

Для такой женщины, как герцогиня д’Этамп, сомнений быть не могло.

Этого короля — великого женолюба и волокиту, отмеченного следами старости на лице, влекомого к могиле недугом — короля, который всю жизнь насмехался над женщинами и любовью, рубаку, который в женщине всегда видел только предмет удовольствия, теперь одолела маленькая бесхитростная девочка.

Голубые глаза, чистые и бездонные, как безоблачное небо ее родных краев, потрясли этого циника. Он дрожал, вздыхал, плакал. Он наконец-то полюбил! Это было возмездие, которое постигло его на вершине карьеры великого любовника.

У Анны перехватило в груди. Задумавшись, она смотрела, как плачет король. Она ему больше не любимая женщина! Она лишена власти, которую много лет имела над сердцем государя! Она поняла: ее женская карьера закончилась.

Эта драма безмолвно разворачивалась в потаенных уголках ее мозга. Анна соглашалась на отречение. Да, она отрекалась от престола! Но лишь от престола возлюбленной. А вот за политическое королевство, за влияние на ум короля, раз уж потеряно его сердце, она собиралась бороться из последних сил.

Анна тихонько подошла к королю, наклонилась, поцеловала в лоб. То был уже не поцелуй любовницы. В этом движении сострадания, в этом поцелуе утешения было даже что-то материнское.

Она прошептала:

— Что ж, бедный мой Франсуа, тебе до того плохо?

Французский король спрятал голову на груди склонившейся над ним женщины и разрыдался.

Поистине изумительно ловка, почти прекрасна и почти величественна была эта любовная жертва — это превращение Анны, герцогини д’Этамп.

Она спросила:

— Что случилось?

Совершенно естественно, как будто старому другу, он рассказал про то, как Маржантина встала между ним и Жилет.

— Так это ее мать? — спросила герцогиня.

— Да, — ответил король.

— А вы любите эту девушку, Франсуа?

— Да! — опять ответил король.

Герцогиня содрогнулась. Столь нескрываемая кровосмесительная страсть не укладывалась у нее в голове. Но она рассудила, что задачи надо решать постепенно. Сейчас ни в коем случае нельзя было даже намекать Франциску на родственные узы, связывающие его с Жилет.

Анна села рядом с королем, положила белую ручку ему на руку и несколько дрожащим голосом спросила:

— Это ведь каприз вашего сердца, правда?

— Да, каприз! — воскликнул король, цепляясь за протянутый шест. — Просто каприз, дорогая Анна. А в сущности мое сердце ваше надолго… думаю, навсегда!

— Ну что же, мой король, мой возлюбленный: мы еще и достаточно друзья для того, чтобы ясно представлять себе положение. Вы любите эту Жилет… и хочу верить, хочу быть уверенной, что меня вы все-таки тоже любите. Увы, только жертвуя собой, несчастная любящая женщина вроде меня может дать последнее доказательство любви…

— Анна, дорогая! — воскликнул король с непритворным волнением.

— Но если я принесу себя в жертву, мой король, — продолжала она, — если… если я помогу вам в вашей любви, то что останется мне? Скоро вы меня совсем забудете; меня, прежде первую при дворе, совсем засмеют уничтоженные мною соперницы, так что мне останется одно средство: удалиться в свой замок, и там, в бесславной старости, в слезах, дожидаться смерти, которую буду призывать… а может быть, и ускорю.

— Анна! Анна, клянусь вам, даю королевское слово: вы останетесь при моем дворе первой, самой почтенной…

Ему даже хватило смелости прибавить:

— Самой любимой.

Как бы рассеянно возвращаясь к оставленной мысли, она продолжала:

— Так эта Маржантина вам мешает? Что ж, помеху надо устранить.

— Об этом я и думаю, — ответил Франциск I таким голосом, что Анна, несмотря на все самообладание, невольно вздрогнула.

— Есть такой способ… но он нехорош.

— О каком способе вы говорите?

— О том, о котором вы думаете.

Они посмотрели друг на друга и увидели, что оба бледны.

— Так что ж! — со злобой возразил Франциск I. — Раз эта женщина мешает мне…

Он жестом докончил мысль.

— А я, Франсуа, говорю вам, что это дурной способ.

— Почему?

— Потому что, если на вас будет кровь Маржантины, вы внушите Жилет такой ужас, что она скорее умрет, чем падет в ваши объятья.

Король немного подумал.

— Теперь-то я вижу всю силу вашей преданности, дорогая Анна, — сказал он. — Вы тысячу раз правы… Ну так довершите то, что начали: ведите меня, давайте мне советы…

— Их надо оставить вдвоем, — сказала герцогиня. — Безумно было бы пытаться их разлучить, но оставить вдвоем — легко, а когда они останутся одни и не смогут полагаться на страх скандала…

— Да, понимаю… но как их оставить одних? Куда отправить? Поселить вне замка? Ни за что!

— Есть Караульный павильон в глубине парка. Я распоряжусь приготовить его, а завтра уговорю их туда переехать.

— Анна, ты спасла мне жизнь! — воскликнул король, не думая о том, что его слова острым кинжалом вонзились в грудь герцогине.

XXXII. Караульный павильон

Домик, о котором герцогиня д’Этамп сказала Франциску, находился очень далеко в парке среди старых деревьев, тень от которых летом была почти непроницаемой.

Туда мало кто заходил. Место было совершенно уединенное. Дошло до того, что про этот уединенный домик в густой чаще среди обитателей замка стали ходить суеверные слухи.

Как раз тем вечером, когда происходило свидание герцогини д’Этамп и Франциска I, на котором мы только что побывали, один лакей из дворца вдруг вбежал в помещение, где ужинали его товарищи, весь бледный и дрожащий.

Он рассказал, что его послали что-то передать часовым у задней стены, а возвращаясь, он решил срезать дорогу и пройти мимо Караульного павильона, хоть и было уже темно. И там через щелочки в ставнях он увидел свет!

Сначала лакею безумно захотелось опрометью убежать, но потом он, как уверял, набрался храбрости и подошел на цыпочках к окошку. Заглянул в щель и увидел, как к нему медленно направляется черный силуэт.

Все сошлись на том, что ничего чрезвычайного в этом не было. Все и так давно знали, что караульное помещение в парке зачаровано.

Кто там есть? Что там происходит? Этого сказать уже не могли. Да и то: никто никогда не знает, кто зачаровал зачарованный дом. Иначе этот дом будет уже не зачарованным, а просто жилым.

Эту теорию, которую мы передаем, не беря за нее ответственности, выдвинул один из служащих королевской кухни — человек почтенный и вполне достойный доверия.

Итак, все сочли, что в караульном помещении теперь живет «черный силуэт». Для большей определенности его назвали Дамой в черном, хотя и не были уверены, что призрак действительно женского пола.

* * *

Мы слишком уважаем господ служащих королевского дома, чтобы хоть на минуту усомниться в существовании Дамы в черном, о которой говорится в «Записках сьёра Обри де Рибекура, служителя при королевской кухне, о некоторых событиях и делах, бывших в замке Фонтенбло». Отсылаем к этим запискам недоверчивого читателя, который не захочет поверить в легенду об этой Даме.

Но так как мы не только изучили манускрипт сьёра Обри де Рибекура (именно манускрипт, ибо записки эти не удостоились чести быть напечатанными), а еще постарались поверить эти записки другими рукописями и изданиями того времени, то сможем теперь раскрыть тайну Дамы в черном.

Итак, попросим читателя, любопытствующего раскрыть инкогнито этой дамы (если у кого-то для этого хватает любопытства) соблаговолить вернуться к тому мгновенью, когда Франциск I, выбежав из дома Прекрасной Фероньерки, имел ту встречу с Манфредом и Лантене, о которой мы как могли рассказали.

Представьте себе Мадлен Феррон рядом с трупом Дурного Жана, которого она убила, спасая Франциска I — желая сохранить его для собственного мщения.

Когда король убежал, Мадлен склонилась над мертвым телом и с холодным равнодушием рассмотрела его. Убедившись, что Дурной Жан мертв, она поднялась наверх и отворила окно, пытаясь в последний раз увидеть возлюбленного.

Она разглядела вдалеке какие-то смутные тени, услышала голос короля, слов его не разобрала, но о намерениях догадалась.

— Да, да, — прошептала она, — оцепи этот дом, обыщи его весь! Меня ты здесь не найдешь. Мы с тобой в другом месте встретимся, сладкий мой Франсуа…

Потом она быстро переоделась в костюм для верховой езды, сложила кое-какую одежду в сверток, и прошла в одну из задних комнат дома.

Там был садик, окруженный невысокой оградой. Мадлен швырнула сверток в окошко и вылезла через окошко сама: дверь дома с минуты на минуту могли взломать, так что там уже не выйдешь. В саду она по лестнице перелезла через стену, оказалась в узком проулке между садами и вышла по нему на улицу. По улице она быстро пошла в сторону замка.

Десять минут спустя она услышала топот множества ног, идущих ей навстречу, и спряталась в воротную арку. Она видела, как скорым шагом прошли десятка два человек под началом какого-то человека: это Ла Шатеньере направлялся обыскивать дом Прекрасной Фероньерки. Он прошел в двух шагах от нее, но не заметил.

Когда отряд удалился, Мадлен Феррон пошла дальше. Она не остановилась у фасада дворца, а обошла справа и пошла вдоль стены парка. Наконец она оказалась в том месте, которое наметила раньше. Там она внимательно осмотрела все кругом и дважды хлопнула в ладоши.

Тотчас из парка через стену перекинули веревку. Сначала она привязала к веревке свой сверток, потом, подтягиваясь на руках, полезла по веревке сама. Усевшись верхом на стене, она перекинула веревку со свертком в парк, а затем повисла на кончиках пальцев и мягко спрыгнула на землю.

Там ее ждал человек.

— Стоишь на посту? — сказала она. — Это хорошо.

— Уже четыре ночи, мадам, — ответил тот.

— Превосходно. Веди меня теперь.

Человек молча пошел впереди, Мадлен за ним. Через четверть часа они оказались у заброшенного Караульного павильона.

Человек открыл дверь, и они вошли в нижнюю залу. Там человек зажег факел, который, должно быть, принес в тот же день или накануне.

Мадлен развязала сверток и достала увесистый кошелек, а из него солидное количество золотых монет. Она дала их своему спутнику.

— Вот немного для задатка, — сказала Мадлен Феррон. — Но не забывай: ты должен быть мне верен до конца. Будешь умен — станешь богат.

— В верности моей не сомневайтесь, тем более что, выдав вас, я и себя ведь выдам: тогда меня ждет самое меньшее — виселица… А что касается ума — постараюсь. Теперь пойдемте, я покажу вам ваше жилье.

Человек открыл дверь и спустился по лестнице в довольно просторный и не слишком душный подвал.

— Вот, — сказал он. — Я перенес сюда кровать с верхнего этажа и еще кое-какую мебель. Вот стол, кресло, а из еды я каждый вечер буду вам приносить все, что надо.

— А лошадь? — спросила Мадлен.

— Выйдите из парка через потайную калитку, идите прямо по дороге. Шагов через пятьсот будет бывшая хижина лесника. Лошадь там и стоит — только оседлать. Там же сможете ждать, когда можно будет вернуться в парк.

— Скоро поедет король на охоту?

— Послезавтра. Большая будет охота, для всего двора.

— Хорошо. Приходи каждый вечер, сообщай, что творится во дворце. Пока я тобой довольна. А теперь ступай, я устала.

Человек ушел.

Мадлен тщательно заперла дверь павильона, спустилась в погреб, легла и тут же уснула мирным сном.

* * *

В этот самый Караульный павильон герцогиня д’Этамп и собиралась переселить Жилет с Маржантиной.

— Я сама уговорю их, — сказала она, — и велю привести дом в порядок.

И действительно, как только король ушел от нее, она принялась за дело. Вскоре дюжина рабочих и слуг скребла и терла наименее запущенные комнаты павильона. Туда принесли мебель и гардины.

На другой день в нескольких комнатах павильона, предназначенных для Маржантины с дочерью, можно уже было жить. Осталось их уговорить.

— Это будет трудновато, — размышляла герцогиня, — но с терпением всего можно добиться. К тому же только маленькая Жилет настроена против меня, а Маржантина мне должна быть признательна: ведь я и вправду помогла ей отыскать дочь.

Какова же на самом деле была затаенная мысль герцогини д’Этамп? Неужели она действительно собиралась помочь королю одолеть Жилет? Или, напротив, втайне надеялась, что в уединенном помещении девушке будет проще сопротивляться? Она и сама точно не сказала бы.

Войдя в покои герцогини де Фонтенбло, она увидела Маржантину в кресле. Несмотря на рану, она не ложилась, чтобы всегда быть готовой защитить дочь.

Жилет сидела рядом. Мать и дочь, забывшись в долгом любовном разговоре — такие беседы с тех пор, как они обрели друг друга, составляли всю их жизнь, не заметили герцогини.

Она приоткрыла дверь в их комнатку, и, хотя говорили они негромко, слышала разговор.

— И как этого юношу зовут, ты говорила? — спрашивала Маржантина.

— Манфред, матушка.

— Манфред, Манфред… — задумчиво проговорила Маржантина. — Кажется, мне это имя знакомо… да и по описанию твоему я его, мне кажется, признаю… Как будто когда-то в прежнюю пору я его знала.

Когда Маржантина была безумной, она жила на улице Дурных Мальчишек, на самой границе Двора чудес. А Манфред ведь жил в самом Дворе чудес.

Но Жилет с ужасом избегала любых разговоров, которые могли бы напомнить ее матери, что она была безумна.

— Вы не тревожьтесь, матушка, — сказала она. — Главное, не думайте совсем о былом: вам это будет вредно.

— Отчего же мне не думать о былом, дорогое дитятко? Я только о нем и думаю. Хочется заполнить эту дыру в памяти, хочется перебросить мост в мою молодость, а то между мной и ней пропасть… Ну, а Манфреда, по-моему, я и вправду знала. А как, когда — вот этого сказать не могу…

— Вам кажется, матушка…

— Может, и так… Говоришь, он тебя спас? Да, ты так и сказала… Бедняжка моя, я-то понимаю, как тебе тут плохо без него. Ничего, кончатся твои страдания! Я тебя отсюда вытащу, не бойся…

— Я теперь ничего не боюсь, матушка… Знаете, даже тогда… когда король вдруг пришел сюда… я не испугалась. А вот если бы я была одна, как в том месте…

— Да-да, ты говорила: в гроте Отшельника… Ах, мерзавец!

— Я тогда с перепугу чуть не умерла, а с вами ничего не боюсь.

— А может быть, и напрасно, дитя мое, — вошла в комнату герцогиня д’Этамп.

Жилет не знала, что и сказать. Герцогиня продолжала:

— Простите, что я застала конец вашего разговора и вмешалась в него. Я пришла как друг…

— Кто вы, сударыня? — спросила Маржантина.

Герцогиня увидела ее ясный, осмысленный взгляд и поняла: Маржантина уже не безумна!

— Правда? — сказала она. — Посмотрите-ка на меня хорошенько: вы меня не узнаете?

— Мадам! — взмолилась Жилет.

— Пусть говорит, дочка! — возразила Маржантина. — Я, кажется, наконец что-то узнаю… пойму…

— Смилуйтесь, замолчите, бога ради! — тихонько попросила Жилет.

— Я же сказала, что пришла как друг, — возразила Анна твердо, едва ли не жестко. — Поглядите на меня, Маржантина. Постарайтесь вспомнить… ну же… Помните Париж? Улицу Дурных Мальчишек?

— Дурных Мальчишек! — воскликнула Маржантина, приложив ладони ко лбу.

— Да. Там вы меня и видели, Маржантина.

— Вы меня называете по имени, как будто знакомая… а я… нет, не помню я, чтобы видела вас… и улицы Дурных Мальчишек не помню…

— Такая узкая улочка, застроена вся бедными домами с остроконечными позеленевшими кровлями — как будто гвозди торчат остриями к небу. Мостовая разбита, посредине улицы ручей… вонючие лавки… босоногие мальчишки в лохмотьях…

— Да-да… как вы стали описывать, так и я вроде начала узнавать…

— А на этой улочке, — продолжала герцогиня д’Этамп, — есть самый обшарпанный дом. Там гнилая деревянная лесенка, а вместо перил веревка подвешена к сырой стене…

— Вижу, вижу! — трепеща, воскликнула Маржантина.

— О, мадам! — сказала Жилет. — Как жестоко то, что вы делаете!

Герцогиня, пожав плечами, ответила:

— Это чтобы вас спасти, дитя мое, как я вас уже дважды спасала!

И продолжала, обращаясь к Маржантине:

— Наверху темная комната, окно выходит в тесный, мрачный, душный двор…

— Там я и жила! — крикнула Маржантина.

— Верно, там. А теперь припомните: однажды вечером — дело было зимой — к вам пришли и попросили спуститься вниз. Вы спустились, а там была дама, которая подтолкнула к вам девушку…

Жилет не сдержала громкого стона.

— Да, девушку, — продолжала герцогиня. — Вы подхватили ее на руки и унесли к себе.

— О ужас! — прошептала Жилет.

— А это была ваша дочь — вот эта самая! А эта дама — я! Я выкрала Жилет из Лувра и привела к вам. Помните?

— Ох, даже не передать, что творится у меня в голове! — сказала Маржантина. — Вижу все это, как сейчас. Вот я хватаю девушку… свою Жилет… и уношу ее — да с такой злобой! Уношу, чтобы сделать ей плохо… Так значит… ох, я теперь все поняла! Я была сумасшедшей!

— Матушка, дорогая! — бросилась с рыданием Жилет на шею матери. — Не думайте обо всем этом страшном! Это все неправда!

— Ангел мой бедный! Как же я не поняла тогда, что ты моя дочка?

— Вы не мучили меня! Не ругались!

— Поклянись!

— Клянусь своей душой!

— Ох, отлегло от сердца… Какой был бы ужас, если бы мать мучила свою дочку…

— А привела я ее тогда, — сказала герцогиня д’Этамп, — чтобы спасти от короля…

— Спасти?

— Конечно! Или вы не знаете…

— Знаю, знаю… малышка мне все рассказала…

— Теперь, Маржантина, слушайте дальше. Кто вам сказал, что Жилет в Фонтенбло? Кто дал деньги на дорогу? Кто рассказал, как до нее добраться?

— Вы, мадам! Все вы!

— Наконец-то вы меня узнаете!

— Может, и не узнаю, но понимаю, что вы правду говорите.

— А теперь я пришла сказать, что Жилет здесь не в безопасности!

— Пусть только посмеют ее тронуть! — грозно сказала Маржантина.

— Бедная вы! Да от вас живо избавятся: не сталью, так ядом.

Жилет в ужасе громко вскрикнула, а Маржантина содрогнулась.

— Не угодно ли положиться на меня? Я ручаюсь, что с вами обеими ничего не случится. Не спрашивайте, почему я хочу вас спасти. Хочу — и все тут. Так вы доверитесь моей помощи?

— Говорите! — разом воскликнули Маржантина с Жилет.

Герцогиня д’Этамп поняла: дело ее удалось.

Жилет, хотя интуитивно ей не доверяла, не могла не признать, что герцогиня вырвала ее из когтей короля.

А Маржантина догадалась: союзница для них герцогиня или смертельный враг, но сейчас защищать Жилет почему-то в ее интересах.

И герцогиня продолжила:

— Здесь оставаться нельзя… Из замка вас король, конечно, не выпустит: вы у него в плену — по крайней мере, одна из вас. Но я могу легко добиться, чтобы вас переселили.

— И что нам это даст? — спросила Маржантина.

— Если новое жилище будет в самом замке — ничего. А вот если нет…

— Как «нет»? Вы же сами сказали, что мы пленницы!

— Верно. Не о том речь, чтобы выехать за ограду замка. Но в ограде есть большой парк, а в парке много павильонов. Если вас поселить в таком павильоне, вам, я думаю, проще будет защищаться, а при случае, может быть…

Маржантина и Жилет радостно согласились на эту идею и в тот же вечер переехали в караульное помещение.

XXXIII. Жарнак и Ла Шатеньере

Франциск I у себя в кабинете ожидал, чем кончатся переговоры герцогини, как будто от этого зависела вся его жизнь. Мысль, что Жилет ему дочь, больше его не мучила. Он свой выбор сделал.

Когда герцогиня д’Этамп пришла сказать, что Маржантина и Жилет переедут в караульное помещение, она застала короля за беседой с Ла Шатеньере. Фаворит из скромности удалился.

Но король крикнул ему:

— Далеко не уходи, оставайся в передней… — И нервно спросил герцогиню:

— Так что?

— Что же, государь: пришлось нелегко, но победа за нами.

— Вы мой добрый ангел! — воскликнул Франциск.

Герцогиня меланхолически улыбнулась.

— Когда они переезжают?

— Я все сделаю, чтобы сегодня же, государь.

Когда герцогиня вышла, Ла Шатеньере вернулся к королю в кабинет. Он увидел, что король весел, и решил, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы задать важный вопрос.

— Я вижу, государь, — сказал он, — у вас добрые вести?

— Превосходные, друг, превосходные… Я вернулся к жизни… дышу полной грудью…

— Тогда, государь, — сказал Ла Шатеньере, — поскольку вы так счастливы, Вашему Величеству следовало бы по этому случаю излить это счастье на других.

— Что ты имеешь в виду?

— Государь, я имею в виду, что некий человек имеет к вам прошение, но не смеет обратиться. Если дозволите, я буду говорить за него.

— Говори! — сказал король и бросился в кресло.

— Помнит ли Ваше Величество, что обещали однажды трем своим дворянам?

— По какому поводу?

— По поводу ее светлости герцогини де Фонтенбло.

Ла Шатеньере произнес эти слова самым непринужденным и равнодушным тоном. На самом деле он знал, какое действие они окажут на Франциска I.

— Помню! — отрывисто произнес король.

— Тогда я спрошу Ваше Величество, остались ли вы при тех же намерениях. Я напомню: король тогда желал сочетать браком юную герцогиню с одним из своих фаворитов.

В первую секунду Франциск I подумал, не сошел ли Ла Шатеньере с ума. Придворный был так хорошо осведомлен о любви короля, что тот даже не стеснялся думать при нем вслух и считал его своим конфидентом.

Ла Шатеньере с крайним вниманием наблюдал за ходом мысли короля.

— Государь, — продолжил он с улыбкой, — прежде всего, замечу Вашему Величеству, что я говорю не за себя, а за одного из своих друзей…

— Д’Эссе?

— Я не сказал, что это он.

— Стало быть, за Сансака?

— И этого я не сказал. Но позвольте мне закончить, государь. Естественно, этот друг не в неведении о чувствах, которыми Ваше Величество изволили почтить молодую герцогиню.

— Что же, твой друг испытывает желание прогуляться в Бастилию?

— Нет, государь, мой друг испытывает желание дать королю доказательство своей совершенной преданности.

— Говори ясней, черт тебя дери!

— Да ведь и дело непростое, государь. Если бы речь шла обо мне, я бы, конечно, ничего не стал говорить. Итак: говоря честно и откровенно, мой друг открыл мне сердце. Он дал мне понять, что намерен принять звание супруга, не домогаясь супружеских прав. Ваше Величество улыбается — стало быть, вы начинаете понимать… Ясно, государь, что вскоре молодой герцогине понадобится защитник. Она должна быть выше подозрений! Вослед ей не должно быть улыбок. А кто может вбить клевету в глотки сплетникам, кто может стереть улыбки с уст, как не человек, которому это право даст звание супруга, подкрепленное доброй и прочной шпагой?

Король задумался на несколько минут и наконец сказал:

— Ты прав.

Ла Шатеньере весь затрясся от радости.

— Что мне передать другу? — спросил он.

— Передай, что королю приятно иметь такого друга, как он, что его преданность будет вознаграждена сторицей. Теперь скажи: фамилия твоего друга — Ла Шатеньере?

Фаворит глубоко поклонился. Король дружески похлопал его по плечу:

— Скажи ему, что я доволен им. Месяца не пройдет, как он получит титул герцога де Фонтенбло.

Чтобы скрыть сиявшую в глазах радость, Ла Шатеньере опять поклонился, согнувшись чуть не до земли, а король с презрительной улыбкой думал:

«На, на косточку!»

Ла Шатеньере, сияя, вышел от короля. В передней он встретил капитана гвардии Монтгомери, который взял его за руку и сказал:

— Думаю, дорогой друг, нам надобно поговорить об очень важных и срочных делах.

Помимо прочих своих достоинств Монтгомери в совершенстве владел одной наукой, которую продвинул ее до предела своих возможностей: наукой подслушивать у дверей.

Разговор короля с Ла Шатеньере он тоже слышал.

— О каких же? — спросил королевский любимец.

— О вашей женитьбе на герцогине де Фонтенбло, — без всякого стеснения ответил капитан.

Ла Шатеньере посмотрел Монтгомери прямо в глаза.

— Черт возьми, вы недурно осведомлены! — сказал он. — Право, молодец.

— Что ж такого? Каждый старается как может. Мне надобно знать, что делается при дворе, я и стараюсь узнать как можно больше.

— Да, но дело о моей женитьбе решилось только что, да она еще и не наверняка состоится.

— Отойдемте подальше, там поговорим. Здесь есть и еще любопытные уши… кроме моих.

И верно: по передней прогуливался один из дворян свиты Дианы де Пуатье — Ги де Шабо де Жарнак — и явно любопытствовал, о чем говорят между собой Ла Шатеньере с Монтгомери.

Ла Шатеньере сообразил: капитан гвардии нынче в большой милости. Поэтому он принял руку, предложенную Монтгомери, и так, под ручку, они спустились в парадный двор.

— Теперь поговорим, — сказал Монтгомери. — Вы сказали, дорогой друг, что ваш брак с герцогиней де Фонтенбло еще не наверняка состоится. Вы совершенно правы.

— Так-так! Вы, должно быть, что-то знаете? Есть какое-то препятствие?

— Помните одного парижского вора по имени Манфред?

— Манфред! — воскликнул Ла Шатеньере, побледнев от ярости. — Вы же говорили королю, что он уехал из Фонтенбло!

— Так оно и есть, но неужели вы думаете, что этот человек так легко откажется от любимой женщины? Кажется, он не раз доказывал, что его храбрости и дерзости вам стоит опасаться.

— Что правда, то правда.

— К этому я и клоню. Кажется, я могу решительно утверждать, что скоро Манфред будет опять в Фонтенбло.

— Знать бы только, где у него логово!

— И на этот счет я могу вас просветить. Знаете ли трактир «Великий Карл»?

— На Дровяной улице?

— Именно там. Так вот, дорогой друг: ступайте к «Великому Карлу», попытайтесь осторожненько, незаметно там переспрашивать, посмотреть, послушать — и вы, полагаю, скоро получите известия о том, кто вам нужен.

— Клянусь дьяволом, — сказал Ла Шатеньере, — вы настоящий друг! Я даже выразить не могу, как ненавижу этого человека; он дважды меня унизил, и если когда-нибудь он и впрямь окажется у меня на шпаге, моя благодарность за мной не станет…

— А мне она очень пригодится, дорогой мой. Я уже говорил вам: мы друг другу нужны. Вас при короле было трое. Теперь остались только вы да Эссе: Сансак куда-то пропал. Если бы я занял его место…

— Я вас понял.

— Что для этого нужно? Вовремя ввернуть удачное словечко…

— Положитесь на меня.

— И вы можете положиться на мою дружбу.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

* * *

Какой мотив двигал Монтгомери, когда он посылал Ла Шатеньере в трактир «Великий Карл»? Он просто надеялся, что такой рубака, как Ла Шатеньере, повстречается там с Трибуле.

А на шута королевский любимец был зол еще больше, чем на вора. У них была старая вражда, и Монтгомери подумал: «Если Ла Шатеньере встретит Трибуле, старик, может быть, в живых и не останется».

Если же Трибуле будет убит, то Монтгомери рассчитывал легко добиться от Ла Шатеньере сохранения тайны, оказав ему какую-нибудь важную услугу.

Оставшись один, Ла Шатеньере без промедлений направился в трактир «Великий Карл», сел за стол и велел принести себе вина. Но не успел он усесться, как в трактирную залу вошел еще один дворянин и сел неподалеку. Это был Жарнак.

Ла Шатеньере нахмурился. Он заметил, как Жарнак уставился на него еще в передней у короля. Потом Жарнак спустился во двор почти прямо вслед за ним и продолжал шнырять там. И вот он в убогом трактире…

Очевидно было, что он искал ссоры. Однако Ла Шатеньере сдержался.

Но когда трактирщик вошел в залу с бутылкой, заказанной Ла Шатеньере, Жарнак встал, выхватил у опешившего хозяина бутылку из рук, отбил у нее горлышко и сказал:

— Запомни, деревенщина: если в таверне я — меня обслуживать первым! Теперь поди принеси этому господину другую бутылку, если там еще осталось.

Ла Шатеньере встал и подошел прямо к Жарнаку:

— Милостивый государь, вы явились сюда ради ссоры?

— А вы, милостивый государь, что-то долго соображали.

— Может быть, соображал я долго, но шесть вершков стали вам в брюхо могу вогнать куда быстрее!

— Господа, господа! — жалобно заголосил трактирщик.

— Молчи, пьяница! — крикнул Жарнак и не глядя далеко оттолкнул беднягу. — Господин Ла Шатеньере, — продолжал он, вставая в позицию, — знаете ли, где теперь ваш друг д’Эссе? Лежит на лужайке в парке, где я оставил его, считая мертвым. А так как вы донесете на меня королю, мне и вас придется убить.

— Негодяй! — завопил Ла Шатеньере. — Ты убил д’Эссе? Ну так скоро сам к нему отправишься!

Продолжая ругаться, господа дворяне обменивались выпадами, и если бы кто-нибудь беспристрастный мог наблюдать за этим зрелищем, оно было бы для него захватывающим.

Добрые четверть часа противники сражались с равным усердием, встречая сложные удары не менее изощренными парадами. Потом они разом, без слов, согласились передохнуть.

Ла Шатеньере был бы совсем не прочь на том и покончить и, быть может, даже и выступил бы с таким предложением, но Жарнак опять встал в позицию и сказал:

— К вашим услугам…

Ла Шатеньере тотчас атаковал. Он тем яростней напала на противника, что сам только что готов был сдаться. Жарнак не отступил. Шпаги скрестились у самых гард.

Вдруг Жарнак с молниеносной быстротой нагнулся. Ла Шатеньере подумал, что противник в его власти, и занес шпагу для удара сверху вниз. Он не успел исполнить это движение.

Внезапно он выронил из рук оружие, захрипел и рухнул; изо рта у него хлынула кровь: нагнувшись, Жарнак выхватил кинжал и с силой ударил незадачливого противника в живот.

На раненого Жарнак едва взглянул.

Потом он спокойно вытер кинжал и засунул шпагу в ножны. Затем заметил в уголке бледного от ужаса трактирщика, подошел, взял его за ухо и сказал:

— А тебе, если скажешь хоть слово, я сперва отрежу оба уха, а потом кишки выпущу.

Трактирщик, не в силах вымолвить ни звука, только кивнул.

Жарнак вышел из трактира. Не успел он уйти, как из-за стеклянной двери появился человек и наклонился над раненым.

— Я ничем не могу вам помочь? — спросил он.

Ла Шатеньере открыл глаза, и бесконечное изумление смешалось на его лице с муками близкой смерти. Ла Шатеньере узнал того, кто за ним наклонился. Это был Трибуле.

— Я все видел, — продолжал тот. — Вы оба славно сражались, и хотя я не всегда мог похвастать вашей благосклонностью ко мне, я огорчен, что вижу вас в таком печальном положении. Если я могу вам быть полезен — прошу вас, располагайте мной и забудьте вашу прежнюю вражду ко мне.

Ла Шатеньере сделал усилие, чтобы что-то сказать. Может быть, ему пришло в голову дать своему старому врагу доказательство благодарности.

Собрав последние силы, он готовился произнести целую фразу. Но выговорил только первое слово:

— Жилет…

В тот же миг Ла Шатеньере упал навзничь, напрягся всем телом, издал хриплый стон — и все было кончено.

При имени Жилет Трибуле вздрогнул, наклонился еще ниже, как будто надеялся прочесть своим пламенным взором последнюю мысль умирающего.

Но в этот самый миг, когда еще сердце его бешено колотилось и он еще надеялся что-то узнать о дочери, Трибуле понял, что в руках у него труп.

* * *

Жарнак вернулся во дворец и направился прямо в покои, которые занимала Диана де Пуатье.

Она вопросительно поглядела на него.

— Готово, — сказал в ответ Жарнак.

— Вы настоящий герой… Расскажите…

— О, это было очень просто. Сначала я встретил д’Эссе и сказал, что мне очень не нравится его камзол: он почему-то носил вишневый атласный, а на мне ведь черный бархатный. Он оказался таким пошляком, что обиделся на мои укоры, и через три минуты я навсегда объяснил ему парадом в кварту и прямым ударом в приму, что не следует так сердиться. Теперь бедняга уже никогда не наденет камзола — ни бархатного, ни атласного.

Диана была женщиной бесстрастной и бесстрашной, но и она не удержалась от содрогания.

— А второй?

— С Ла Шатеньере, — продолжал Жарнак, — все также устроилось как нельзя лучше, хотя противник оказался посерьезнее. Я встретил его в жалком кабаке — черт его знает, что он там делал: вино там прескверное. Короче, он там сидел, и когда наглец трактирщик попытался обслужить его раньше, чем меня, я выхватил у него бутылку и отбил горлышко. Бедняга Ла Шатеньере сделал ту же ошибку: он обиделся, и мне пришлось вогнать ему обиду в живот ударом кинжала.

Диана сидела с отрешенным видом.

— Страшный вы слуга, — сказала она, выйдя из той особой задумчивости, которая бывает у преступников, совершивших непоправимое.

Жарнак посмотрел на любовницу дофина не моргнув глазом и сказал:

— Мадам, я, право, не понимаю, что в этом такого страшного. Давайте раз навсегда договоримся, о чем мы думаем и что при этом чувствуем. Кто я? Просто рука с оружием. А вы, мадам, — мозг, который думает и замышляет. Так если смерть Эссе и Ла Шатеньре так для вас страшна, то я тут ни при чем.

— Хорошо, хорошо, — возразила Диана де Пуатье, овладев собой, — я от своих слов не отказываюсь — поверьте. Просто у меня бывают бессонные ночи — у вас, должно быть, тоже. (Жарнак отрицательно покачал головой.) Просто явились два лишних призрака.

— Это призраки последнего разбора, мелочь пузатая, — усмехнулся Жарнак. — А бывают и настоящие…

— Тихо! — воскликнула Диана, беспокойно озираясь.

— Есть призрак царственный… — продолжал Жарнак. — Когда же он явится тревожить вас по ночам? Я тороплюсь! Вы обещали мне должность коннетабля, когда станете королевой. Но вы не станете королевой, а я коннетаблем, покуда кости старого короля не упокоятся в Сен-Дени. Теперь поле расчищено — стало быть, пора нанести последний удар.

— Думаю, вы правы… Пора действовать.

— Если мы будем дожидаться, когда король вернется в Париж, — все пропало, мадам.

— Довольно об этом, — сказала Диана де Пуатье таким голосом, что ее сообщник понял: она приняла ужасное решение.

Поняв это, Жарнак поклонился.

— Я думаю, — продолжала Диана, — вам стоит повнимательнее следить за Караульным павильоном в парке.

— Караульным павильоном?

— Да, у меня есть причины полагать, что он скоро будет посещать этот павильон по ночам. Вот в одно из таких посещений…

— Довольно, мадам! — сказал Жарнак, поклонился и вышел.

Оставшись одна, Диана де Пуатье погрузилась в зловещие размышления — мы уже заставали ее за этим.

Продумав около часа, она словно очнулась, погляделась в зеркало, поупражнялась перед ним в улыбке и, позвав одну из приближенных горничных, направилась к дофину Генриху. Тот, стоя у окна, зевал и барабанил по стеклу какой-то марш, а его молодая жена Екатерина, окруженная целым штатом свитских дам и кавалеров, слушала, как поэт Клеман Маро проникновенным голосом читает свои баллады.

Когда вошла Диана, Екатерина Медичи изобразила величайшую веселость и пригласила ее сесть рядом с собой. Диана де Пуатье никак не могла бы отклонить эту честь, если бы дофин в эту минуту не заметил ее и не воскликнул:

— А вот и моя Эгерия![9] Подойдите, мадам, я вам расскажу, как мне скучно.

Не обращая уже никакого внимания ни на супругу, ни на Маро, ни на прочее блестящее общество, дофин схватил Диану за руку и усадил рядом с собой, довольно далеко от компании, наслаждавшейся поэзией возле Екатерины.

— Вы скучаете, Анри? — вполголоса сказала Диана. — У меня есть одно предчувствие… Мне только что приснился сон, и я сразу пошла к вам.

— Сон? Расскажите, расскажите, я обожаю, когда рассказывают сны!

— Я видела, что вы печальны смертной печалью.

— Это обычное мое состояние.

— Да, но в моем сне у вас была действительная причина для такой печали.

— Что же за сон?

— Видите ли, я гуляла по парку. Было темно, я была одна, а шла я как будто на свидание с вами…

— Милая Диана!

— Потом я вдруг все ясно поняла про это свидание. Как будто я сильно опаздываю, и изо всех сил заторопилась прийти на место, а было это, сколько помню, в Караульном павильоне в саду. Но как я ни торопилась, а на меня все как будто столбняк нашел…

— Так обычно и бывает в кошмарах.

— Да, но тут стало еще страшнее. Бежать я, стало быть, не могла и начала вас громко звать, и тогда увидела, как вы вышли из-за деревьев, весь бледный, лица на вас нет, рыдаете… Вы прошли мимо меня и сказали: «Случилось великое несчастье: мой отец умер!»

— Да? — спросил дофин и внимательней посмотрел на свою любовницу.

— И в этот миг, — продолжала Диана де Пуатье, — появилось несколько человек с носилками, а на носилках лежал король. В груди у него была страшная рана, через которую уже вытекла вся кровь. А один из этих людей обратился ко мне, как прежде обратились вы, и сказал: «Великое несчастье: короля убили!»

— Так король не просто умер, его еще и убили? — очень хладнокровно спросил дофин.

— Да, Анри. И тогда во сне я подумала: ведь вы станете королем!

Генрих содрогнулся.

— Но мне так грустно было видеть все кругом, что я не могла даже порадоваться вашему восшествию на престол… Тут я услышала, как кругом закричали: «Да здравствует король Генрих!», и проснулась.

— Правда, странный, странный сон… Говорят, иные сны скоро сбываются…

Диана де Пуатье молчала с отсутствующим видом.

— Если и ваш скоро сбудется, — продолжал Генрих, — то это, конечно, будет большое несчастье… Но что мы можем сделать против Господней воли? Если завтра Бог призовет меня на французский престол, я, кажется, совершу великие дела. Я восстановлю угасающее рыцарство. Я буду устраивать турниры, чтобы готовиться к великим войнам, которыми буду помогать слабым народам против сильных. Да вам ли, Диана, не знать, как я грызу удила, как томлюсь в бездействии! Ведь отец до сей поры не допускал меня до государственных дел. Но не верьте, не верьте, будто я желаю смерти короля… Да будет Богу угодно его дни продлить, а мои ради этого сократить, если надобно.

— И я от всей души желаю, чтобы сон мой не сбылся, и я готова отдать свою жизнь, чтобы спасти короля. Но если суждено случиться несчастью… вы ведь станете королем, Анри!

— Королем! — значит, первым рыцарем Франции…

Дофин уже, пожалуй, готов был выразиться яснее, но вовремя остановился.

Зато Диана де Пуатье затронула в нем самые глубокие мысли. Она знала: идея, что он может стать королем из-за «несчастного случая» с Франциском I, созреет в его слабом мозгу; брошенное Дианой семя даст ядовитые плоды.

Она встала и, не привлекая внимание, смешалась с группой придворных вокруг Екатерины Медичи.

— О чем вы там секретничали с моим мужем? — спросила та с самой очаровательной из своих улыбок.

— Монсеньор дофин поведал мне, что, если бы не счастье иметь вас рядом с собой, он давно бы умер от скуки, — ответила Диана.

XXXIV. Пустая комната

Герцогиня д’Этамп пожелала сама обустроить Жилет с Маржантиной на новом месте. Их покои занимали четыре комнаты нижнего этажа из шести. Дверь на лестницу вверх была наглухо заперта. Две комнаты: спальни Маржантины и Жилет — были смежными. Третья должна была служить гостиной. Еще одна — столовая с кухонным очагом.

Две необставленные комнаты первого этажа Маржантина тоже осмотрела. В одной из них была дверь.

— Это дверь в подвал, — объяснила герцогиня, — но туда уже давно никто не спускался.

Еще герцогиня сказала:

— К вам пришлют королевскую служанку для готовки.

— Нам не нужна служанка, — сказала Маржантина.

— Кто же будет убираться в ваших покоях?

— Я, — ответила Маржантина. — Я сама могу служить себе и дочке. Пусть сюда вообще никто не ходит.

— Конечно, конечно! — сказала герцогиня, а час спустя пришла к королю и сказала:

— Они поселились; я сделала так, что там не будет даже служанки. Ставни на левом окне закрыты неплотно, через него можно легко залезть. Вы окажетесь в комнате с двумя дверями. Та дверь, что слева от окна, ведет в подвал, а другая, напротив окна, — в комнату матери.

Первый вечер для Жилет и Маржантины выдался поистине дивным. Немного дав волю воображению, они могли представить себя свободными в домике, затерянном где-то в лесной глуши.

Маржантина заперла все окна и двери. Она чувствовала себя в полной безопасности.

Жилет взяла прялку. Маржантина смотрела на нее в исступлении восторга.

— Какие у тебя красивые ручки! — сказала она. — А пальчики длинные, тонкие, как у принцессы…

Жилет улыбнулась.

— Подумать только, — продолжала мать, — ведь я столько времени умудрилась прожить без тебя! Если теперь нас друг у друга отнимут, я, наверное, сразу умру.

— Матушка, дорогая, к чему думать о таких страшных вещах? Лучше подумаем, как убежать отсюда. Ведь мы с вами пленницы…

— Что правда, то правда… Послушай, завтра я, если смогу ходить, выйду из домика…

— Нет, матушка, не надо завтра! Вам еще нужны несколько дней покоя.

— А я думаю, что завтра уже можно. Я, правда, здоровьем не так уж сильна, зато привыкла к тяжелой жизни. Посмотрю, как оно тут кругом, и…

— Матушка, послушайте! — вдруг шепотом произнесла Жилет. — Вы ничего не слышали? Там, в той комнате…

Маржантина увидела: Жилет вся побледнела.

— Ничего я не слышала, — ответила она. — Не бойся, деточка, я с тобой!

— Да, матушка… а все-таки… Вот, вот, послушайте! Точно кто-то ходит… вон там!

Теперь и Маржантина услыхала.

— Погоди здесь! — сказала она и кинулась к той комнате, откуда доносился шум.

Она быстро отворила дверь и вошла туда с факелом в руке. Оглядев комнату, она сразу убедилась, что в ней никого нет. Маржантина прошла в следующую комнату. Она тоже была пуста.

Маржантина попыталась открыть дверь в подвал, но та не подавалась. По пыли на петлях было видно, что ею уже давно не пользовались. Лестница же в верхние этажи была закрыта наглухо.

— Померещилось нам, — сказала Маржантина, вернувшись. — Или ветер ставнем хлопнул…

Ночь прошла спокойно, а днем ничто не возбуждало подозрений обитательниц домика.

Когда наступил час ужина, Маржантина, как и накануне, заперла на все запоры дверь дома и все ставни. За окном было темным-темно.

Они весело уселись за стол. Маржантина сидела спиной к пустой комнате, Жилета напротив — стало быть, лицом к ней.

Мать и дочь принялись, как и накануне, разговаривать о Манфреде, о Трибуле, о том, как добраться до них… Внезапно, как и накануне, Жилет вздрогнула и сказала шепотом:

— Право, матушка, в той комнате точно кто-то сейчас ходил…

— Ох, трусишка! — ответила Маржантина, убежденная, что в доме никого не может быть. — Не бойся, я тут!

Но не успела она это сказать, как Жилет громко закричала, вскочила во весь рост, побелев от ужаса, и дрожащей рукой показала матери на дверь пустой комнаты. Маржантина обернулась и тоже вскочила, схватив нож со стола.

Дверь открылась. В дверном проеме показался черный силуэт и остановился на пороге. Это была женщина.

— Вы кто такая? — твердым голосом спросила Маржантина. — Отвечайте скорей, а не то… глядите у меня!

— Я вам не враг, — ответила Дама в черном. — Я такая же несчастная, как вы, и много настрадалась от тех, от кого страдаете вы. Давайте поговорим? Клянусь, вам от этого никакого зла не будет.

Но Маржантина не расслабилась.

— Мадам, — сказала она спокойно, — пусть я поверю, что вы нам зла не желаете, только сначала объясните, как вы вошли в дом.

— Я сюда не входила, — сказала Дама в черном.

И поспешно добавила:

— Поймите, тут ничего необычайного нет: я просто хочу сказать, что была в павильоне еще до вас.

— Где же?

— В подвале. Вы вчера не смогли открыть дверь — так это потому, что я заперла дверь изнутри, когда мадемуазель Жилет догадалась, что я здесь. Я еще вчера хотела с вами говорить, но не посмела. А сегодня это стало совершенно необходимо, и тому много причин. Главная — что из-за вас я могу умереть от голода…

Эти слова она произнесла с немного нервической веселостью. Потом обратилась к Жилет:

— Послушайте, мадемуазель, вы меня не узнаете? Припомните дом в усадьбе Тюильри… Припомните тот вечер, когда туда ворвались люди короля… Это я вас спрятала, я отвела вас на улицу Сен-Дени — вас вместе с шевалье де Рагастеном и принцессой Беатриче.

— Да, теперь я вас узнала! — воскликнула Жилет. — Матушка, эта дама наверняка нам не враг. Она меня спасла…

Маржантина подошла к Мадлен Феррон, которую наши читатели, конечно, узнали, и взяла ее за руку.

— Благословенны будьте, мадам, — взволнованно сказала она. — Раз вы спасли мою дочь, то мне вы не только не враг, а самый дорогой друг… Вы простите, что я вам сейчас грозила. Милости просим, садитесь к столу…

Жилет уже приготовила для Дамы в черном место. Та села и весело воскликнула:

— Ну вот, самое трудное сделано! Я очень боялась прийти к вам, не знала как и быть — я ведь могла вас очень сильно перепугать. Но делать нечего… У меня кончилась еда, а принести ее мне теперь не могут… Вы тут много планов испортили…

После ужина Мадлен встала и сказала:

— Прежде всего, я хочу показать вам, где живу. Потом отвечу на ваши расспросы: вы из вежливости ни о чем не спрашивали, но хотите, я вижу по вашим глазам. Пойдемте!

Маржантина с Жилет без страха пошли вслед за Дамой в черном. Она провела их в подвал и показала свое убежище.

— Но здесь же ужасно сыро! — воскликнула Жилет.

— Сыровато, — спокойно ответила Мадлен.

Маржантина меж тем заметила, что странная женщина иногда покашливает сухим кашлем, что глаза ее лихорадочно блестят, а щеки чересчур красные.

— Вам тут оставаться нельзя! — сказала она, охваченная жалостью. — Поселитесь-ка у нас, наверху. А я за вами буду ухаживать. Вы же мою дочку спасли!

— А вы думаете, я так уж хочу жить?

Этот ответ и его странный тон поразили Жилет с Маржантиной.

— Если вам нужно оставаться в этом доме, — воскликнула Жилет, — я не перенесу того, что вы живете в подвале! Бедная… Знали бы вы, как мне вас жалко! Правда, я не знаю, что вас мучает, но там, в Тюильри, у меня было чувство, что горя у вас было много…

— А у меня, — тихо сказала Мадлен, — с той поры осталось впечатление, что вы ангел…

И, словно опасаясь расчувствоваться, она вдруг сказала:

— Пошли наверх!

— Нет, вы сперва обещайте, что будете жить наверху, с нами, — твердо ответила Жилет.

— Вы так хотите? Ну что ж, я согласна!

А про себя подумала: «На самом деле так оно, может, будет и лучше…»

Когда женщины поднялись, Мадлен Феррон стала рассказывать:

— Я живу в этом подвале три дня. Мне с большим трудом удалось попасть в парк, а из парка в этот павильон, потому что мне помогает один из дворцовых слуг: я очень дорого заплатила ему за верность. Ведь все можно купить, а верность особенно!

Жилет с испуганным изумлением слушала эту женщину, которая так просто рассказывала о своих дерзких поступках.

— Этот человек, — продолжала рассказ Мадлен, — каждый вечер должен был приносить мне еду на день вперед. Должно быть, он вчера очень удивился, когда не смог войти: вы ведь заперли дверь. И представьте себе, в какой страшной тревоге провела я в подвале несколько часов, когда услышала в доме шаги… Наконец я поднялась наверх, послушала и поняла, что павильон приводят в порядок, чтобы по приказу короля поселить здесь две персоны. Кто же это мог быть? Как мне отсюда выйти? Не попалась ли я в собственную ловушку? Все эти вопросы меня мучили… Но вчера мне удалось подслушать ваш разговор, и я успокоилась. Вот как со мной все было…

Несколько минут прошло в тягостном молчании. Потом Мадлен сказала:

— А теперь вы, верно, хотите спросить, зачем я тайно пробралась в парк, зачем спряталась в этом домике, кто я такая, наконец, и что делаю в замке Фонтенбло?

Жилет, прижавшись к матери, слушала со страхом и сочувствием. Маржантина же прежде всего была удивлена.

— Послушайте, — сказала Мадлен Феррон, — сердце мое так переполнено обидой, что прямо лопается. Я так долго страдала молча, что ненавижу молчание, не могу больше его выносить…

— Мы вас утешим, — кротко сказала Жилет.

— Мне утешения нет, — покачала в ответ головой Мадлен. — Я погибла, я проклята… И тело, и душа моя мучаются в последних судорогах ужасной агонии…

— Надейтесь, надейтесь! — сказала Жилет.

Она обняла Мадлен за шею и хотела поцеловать.

Но Мадлен вскочила, стряхнула ее с себя, чуть не отбросив, побледнела…

— Бедная девочка, — мрачно сказала она побледневшей и опешившей Жилет, — что вы делаете! Знайте: прикоснувшись ко мне, можно умереть!

Маржантина закричала и прижала к себе дочь…

— Нет, не бойтесь, — сказала Мадлен, утирая холодный пот со лба. — Старайтесь только не дотрагиваться до меня. О чем я говорила? Ах, да, я хотела объяснить, зачем пробралась в замок Фонтенбло.

Она еще долго помолчала, как будто не решаясь говорить.

— Послушайте, — вдруг опять заговорила она, — ведь вы ненавидите короля, правда?

— Я его просто очень боюсь! — задрожав, ответила Жилет.

— А я ненавижу, — сказала Маржантина.

— Вот где пересеклись наши судьбы: у нас общий враг. Но вы хотите только защищаться, а я собираюсь атаковать. Почему я ненавижу французского короля? Знайте только, что он заставил меня страдать от самой жестокой пытки, которой можно пытать женское сердце, нанес самое гнусное оскорбление, которое можно нанести гордому уму… Я решила отомстить. Я уже и отомстила. Сюда я пришла, чтобы присутствовать при отмщении. Я проникла за королем в его замок, чтобы видеть, как он умрет.

— Как, король скоро умрет?

— Да, — спокойно ответила Мадлен. — Он осужден вернее, чем несчастная, которую уже схватил палач, для которой нет помилования и над чьей головой уже колышется петля…

Мадлен говорила с такой жестокостью, что Маржантина и Жилет невольно содрогнулись. Откуда она знала, что король умрет? Спросить ее об этом они не посмели. Они только смотрели на нее с любопытством, сочувствием и испугом. Мадлен продолжала:

— Теперь мне нужно кое-что узнать. Прежде всего: что случилось после происшествия в гроте Отшельника? Я вижу, вы удивлены, дитя мое, что я так говорю об этом случае, как будто знаю все… Да, знаю: ведь это я, так сказать, направила туда герцогиню д’Этамп.

— Вы еще раз меня спасли! Что же, после этого со мной случилось самое чудесное событие в моей жизни: я нашла мать!

Мадлен пристально посмотрела на Маржантину.

— Хотите знать как? — спросила та.

— Да, если вас не затруднит…

— Это герцогиня д’Этамп в Париже приходила ко мне и сказала, что дочь моя здесь.

— Понятно, понятно… Теперь почему вас переселили в этот домик? Вы упросили короля? Или он, наоборот, приказал вам сюда переехать?

— Ни то, ни другое. Нам предложила поселиться здесь герцогиня д’Этамп, и мы согласились: подумали, что здесь нам проще будет себя защитить и как-нибудь приготовить побег…

— Вот как! Герцогиня д’Этамп… — промолвила Мадлен и прошептала про себя: «Вот этого я уже не понимаю… если только… да! Все возможно при этом дворе, прогнившем до мозга костей!»

Вслух она продолжала:

— Вот послушайте, я думаю о нашем положении. Дать вам уйти отсюда я попробую.

Жилет радостно вскрикнула.

— О, это будет трудно… но не невозможно. А пока ждите, бодрствуйте, не теряйте бдительности, будьте настороже днем и ночью.

Мадлен встала и сказала:

— Осмотрим дверь.

Она подошла к ней, потрясла, убедилась, что замок держится на надежных болтах, что внутренний железный засов не подпилен, что скобы прочные.

— Тут все хорошо: не с этой стороны опасность.

Точно так же она осмотрела все окна. Убедившись, что ставни тоже надежные, она немного подумала и вдруг иронически улыбнулась.

— Поняла! — сказала она про себя, а вслух произнесла: — Знаете, я думаю, вы правы. Нечего мне оставаться в подвале, где я кашляла и болела без всякой пользы. Раз вы позволите, я поселюсь рядом с вами, в пустой комнате. Мадемуазель Жилет может спокойно спать: ручаюсь, что в эту ночь с ней ничего не случится. А с вами, сударыня, нам еще надо немного поговорить… угодно вам?

— Но на чем же вы сами будете спать? — спросила Жилет. — Да, вот на этом канапе!

— Оно как раз мне очень подойдет, — сказала Мадлен.

В комнате Жилет стояло прекрасное канапе, длинное и широкое: один человек мог на нем разместиться не менее удобно, чем на кровати.

«Этому канапе лучше стоять в пустой комнате, чем в девичьей спальне!» — почему-то подумала Мадлен.

Втроем они перенесли канапе, и Жилет вернулась к себе в спальню, а Маржантина с Мадлен остались вдвоем в столовой.

Мадлен подвела Маржантину к двери, отделявшую столовую от пустой комнаты. Дверь запиралась на простую щеколду.

— Обратили на это внимание? — спросила Мадлен.

— Нет. Окно же не открывается, а иначе сюда не попадешь.

Казалось, что ставни держатся очень крепко: подергав за середину, их нипочем было не распахнуть. Тогда Мадлен стала осматривать петли.

Камень около петель она поцарапала гвоздем и сказала Маржантине:

— Видите?

— Ах, негодяи!

Гвоздь раскрошил камень, как штукатурку. Да это и была штукатурка. Петли выломали, а потом дыры просто заделали гипсом и затерли пылью, чтобы не было видно.

— Вот здесь разбойнику и устроили вход. Я все это, как наяву, вижу. Он подходит из парка с парой-тройкой подручных, за пару минут они выламывают петли, вынимают ставни и входят. Тогда сообщники бросаются на вас и, если нужно, убивают, а он бежит в спальню к Жилет… Завтра утром я опять заделаю эту дырку, чтобы никто не догадался, что вы знаете, в чем дело.

— Что же делать? Что же делать? О, я теперь спать не лягу! Так и буду сидеть перед дочкиной дверью! Да будь их хоть двадцать человек! Они не знают, что такое мать!

— Ничего не бойтесь, — сказала Мадлен.

— Как «не бойтесь»? Что вы такое говорите?

— Говорю, чтобы вы ничего не боялись, потому что тут я! Клянусь вам: этот мерзавец убежит от меня скорее, чем от кинжала.

— Не понимаю…

— И не надо вам понимать. Просто успокойтесь и спите мирно себе в своей постели: разбойник не пройдет. Впрочем, на всякий случай дверь в столовую можете заставить.

— Нет-нет, не буду! — воскликнула Маржантина. — Я хочу быть рядом с вами, прийти на помощь. Вы же всю опасность берете на себя!

— Ну что ж! — сказала Мадлен, смущенно улыбаясь. — Вдвоем мы и вправду лучше защитим девочку…

Они вернулись в столовую и сели, ничего не говоря. Каждая из них старалась прочесть в глазах другой ответ на свой мысленный вопрос.

Первой решилась заговорить Мадлен Феррон:

— Так значит, король знает, что Жилет его дочь, и все-таки…

— Да.

— Даже не знаешь, что и думать! Видно, мерзавца безумие какое-то поразило; в своих разнузданных страстях он уже ничего не разбирает…

— Вы сильно его ненавидите?

— Как и вы.

— У меня-то есть причина… — мрачно сказала Маржентина.

— Я вам назову эту причину. На заре ваших дней, когда ваше сердце впервые открылось любви, он явился вам. Он клялся, что любит вас, что жизнь готов за вас отдать…

— Да-да-да! Откуда вы знаете?

— Да так… И перед этим любовным пылом, перед пламенными отчаянными взорами, пожалуй, перед угрозами самоубийства вы не устояли; вы страстно обожали этого человека, а он с той минуты, как вы ему отдались, только и думал, как весело будет, когда он вас бросит! Все так и было?

— Точь-в-точь! — трепеща воскликнула Маржантина.

— Мне просто было угадать вашу историю: много несчастных этот человек так довел до отчаянья.

Маржантина смотрела на собеседницу; ее тоже мучило желание задать вопрос, который она не смела облечь в слова.

Наконец она решилась.

— А с вами тоже так было? — робко спросила она.

— Да, — просто и ясно ответила Мадлен. И рассказала:

— Да, и со мной произошла такая история, а все любовные истории короля кончаются доброй шуткой. Для меня он придумал такую: дал моему мужу ключ от дома, где мы должны были свидеться, и назвал час свидания.

— Какой ужас!

— И муж пришел, — продолжала Мадлен, истерически расхохотавшись, — только не один: он пришел с палачом! И только благодаря чуду мои кости не лежат теперь под Монфоконской виселицей!

— Какой ужас! — опять воскликнула Маржантина.

— А что вы? Что он придумал, когда вас бросал?

— Это было жестоко, — негромко проговорила Маржантина. — В тот вечер, когда родилась моя дочка… когда я собиралась отдать Богу душу на постели… он в соседней комнате устроил попойку… Я услышала его голос… кое-как поднялась, открыла дверь… и увидела: он сидит и хохочет с бокалом в руке, а на коленях у него женщина, и он с ней целуется…

— Да, — протянула Мадлен, — придумано неплохо… Узнаю его в этом поступке…

Потом она встала и пожелала Маржантине спокойной ночи:

— Спите и не бойтесь.

Затем она прошла в комнату с канапе, а Маржантина в свою спальню.

Но Мадлен не легла спать, а спустилась в свой подвал. Туда подкупленный ею дворцовый лакей по ее приказу принес все, что может когда-нибудь понадобиться. В том числе там лежали на столике листки бумаги и перья, стояли чернила в чернильнице. На одном листке Мадлен написала несколько слов, сложила его и запечатала. На обороте она написала адрес: «Господину шевалье де Рагастену в гостинице «Великий Карл»».

Мадлен Феррон поднялась наверх, тихонько открыла в окно и посмотрела по сторонам. Однако ночь была слишком темная: в двух шагах не видно ничего.

— Что же делать?.. — прошептала она.

Мадлен надеялась, что слуга ходит где-то возле караульной, но он, видимо, очень боялся. Мало было надежды, что он покажется.

«А между тем письмо должно дойти!» — думала Мадлен.

Она закрыла окно и пошла в комнату к Маржантине.

— Послушайте, — сказала она, вы не можете часок посидеть одна без сна?

— Да хоть всю ночь.

— Прекрасно. Тогда пока меня не будет, сядьте в моей комнате возле окна. Если кто-то придет — думаю, довольно будет закричать, в крайнем случае как-нибудь пригрозить. У разбойника наверняка весь расчет на то, что застанет вас спящей.

— Вы уходите?

— Да. Надо рассказать, что здесь происходит, кое-кому, кто может вам очень сильно помочь.

— Так идите! Удачи вам!

Мадлен опять спустилась в подвал и сменила женское платье на костюм всадника.

— Когда я вернусь, — дала она указания Маржантине, — то постучу в ставень сначала раз, потом другой и тихонько назову наши имена.

— Имена? — сказала Маржантина. — А вы мне еще не говорили вашего имени.

— Меня зовут Мадлен.

— Мадлен… Это имя я никогда не забуду!

Мадлен уже открыла окно, зорко оглядела все вокруг, потом легонько спрыгнула на землю и растворилась во мгле. Маржантина закрыла окно и стала ждать.

Мадлен Феррон пошла сквозь густые деревья. Она направлялась к той потайной калитке, через которую выбралась на королевскую охоту.

Днем у этой калитки часового не было. А ночью?

Мадлен шла поспешно. Вдруг она услыхала шаги позади себя. Она отпрыгнула за узловатый старый вяз и затаилась.

Через две секунды рядом с ней возник силуэт. Этот человек остановился в нерешительности, должно быть, потому, что потерял Мадлен из виду. Потом он двинулся и прошел так близко, что коснулся ее. Мадлен вздрогнула. Неизвестный подскочил… Мадлен увидела, как блеснул кинжал…

Она проворно наклонилась… Кинжал глубоко вонзился в ствол вяза.

— Проклятье! — возопил неизвестный и тотчас же выхватил шпагу.

Проворно, как молния, Мадлен обнажила свою. Она не произнесла ни слова. Незнакомец тоже молчал. Шпаги скрестились.

Со спокойным сердцем, только наморщив лоб в напряженном усилии разглядеть противника, Мадлен парировала удар. Тут же она ответила прямым ударом наудачу. Удар прошел. Она почувствовала, как лезвие прорвало ткань, вошло в тело…

— Вы ранены! — не удержавшись, крикнула она.

— Это не он! — воскликнул в ответ незнакомец и тут же, хотя, по всей вероятности, был серьезно ранен, побежал прочь и исчез во мраке.

И только тут Мадлен почувствовала, как бьется ее сердце. Кто это был? Кого искал? Конечно, не ее: ведь он же так и сказал.

И у нее в голове появилась неотразимая мысль, что это происшествие как-то связано с Жилет. Она покачала головой, как бы говоря: «С этим надо разобраться!» — и пошла дальше.

Через четверть часа она подошла к потайной калитке и остановилась за зарослями кустов, откуда легко можно было обозреть парковую ограду.

Вдоль стены туда-сюда двигались тени. То были часовые. На миг Мадлен с отчаяньем подумала, что выйти не сможет. Но скоро она заметила, что часовой у самой калитки ходил очень медленно. Он отходил шагов на двадцать вправо, потом возвращался, потом шел еще шагов двадцать влево. Так что он на целых полминуты оставался повернут к калитке спиной.

У Мадлен был ключ от калитки: его передал ей тот человек, что провел в парк и в Караульный павильон.

То, что задумала теперь Мадлен, было смертельно опасно. Но она решила пойти на все, чтобы спасти Жилет от Франциска I. Может быть, в этой решимости был и остаток ревности…

От кустов, за которыми она пряталась, до калитки было шагов пять. Она дождалась, пока часовой поравняется с калиткой и начнет лениво удаляться.

Мадлен бросилась к дверце. Она не бежала: шла тихонько — так, что ее легкие шаги трудно было расслышать. В руке она держала короткий кинжал, готовая, если нужно, ударить. Но она дошла до калитки раньше, чем солдат обернулся.

Мадлен выскочила на улицу и бесшумно заперла калитку.

XXXV. Диспозиция

Было часов около одиннадцати. Мадлен Феррон быстро пошла вдоль парковой стены. Она замыслила дойти до гостиницы «Великий Карл» и встретиться с шевалье де Рагастеном.

Написанное письмо было уже не нужно. Мадлен хотела порвать его и выкинуть, но, поискав, не нашла. Должно быть, письмо выпало во время короткого поединка с незнакомцем в парке. Мадлен, не сдержавшись, выругалась.

Вдруг ей показалось, что в нескольких шагах от нее какие-то тени крадутся вдоль стены с лестницей. Она отважно шла вперед, не останавливаясь ни на миг.

Скоро она заметила: три или четыре человека прислонились к стене, стараясь слиться с ней. Мадлен прошла мимо. Никто ничего не сказал.

«Грабители, должно быть», — подумала она.

Но тут же сообразила, что грабители напали бы на нее. Вдруг ее голову озарила одна мысль. Она повернулась и пошла назад.

Неизвестные все еще затаились у стены, ожидая, должно быть, когда она отойдет подальше.

Поравнявшись с ними, она произнесла как будто сама себе, но так, чтоб было слышно:

— Нет, уже слишком поздно, пойду-ка я к господину де Рагастену завтра…

Как она и предполагала или надеялась, люди у стены зашевелились, зашептались, а потом подбежали к ней и встали вокруг.

— Ничего не бойтесь, сударь, — сказал один из них, — но вы произнесли одно имя…

— Ваше, господин де Рагастен, — ответила Мадлен Феррон.

Это действительно был шевалье. Он тоже узнал ее голос.

— Это наша заступница! — воскликнул он. — Так вы меня искали?

— Да. Нам надобно побеседовать, только не здесь.

— Пойдем назад в трактир, — сказал Рагастен.

— Еще один день потерян! — отозвался молодой голос, при звуке которого Мадлен вздрогнула.

— Потерян для поисков Жилет, правда, сударь? О ней-то я и пришла поговорить…

— Идемте! — взволнованно вскричали мужчины.

До трактира шли молча. Когда дошли до «Великого Карла», было уже за полночь. Через пару минут все собрались в большой трактирной зале.

Первый взгляд Мадлен Феррон обратила на Манфреда.

— Раз я вижу вас опять, — сказала она, — то должна еще раз поблагодарить за то, что вы спасли мне жизнь.

— А вы мне, мадам, — ответил Манфред, низко кланяясь: не только из вежливости, но и для того, чтобы избежать ее проницательного взгляда.

Ведь этот взгляд ясно говорил: «А помнишь ту минуту исступления, когда ты объяснялся мне в любви?»

Манфред слишком хорошо ее помнил. Он отдал бы год жизни, чтобы уничтожить эту минуту, когда помышлением, намерением изменил своей любимой Жилет…

Прекрасная Фероньерка, конечно, поняла, что творится в сердце юноши, отвела от него взгляд и оглядела всех присутствующих.

За столом сидели Трибуле, Рагастен, Лантене, Спадакаппа и Манфред.

— Мадам, — сказал Рагастен, — вы обещали нам, что расскажете нечто о Жилет. Простите нам нашу поспешность; вы поймете ее, если узнаете, что господин Флёриаль — вот он — отец Жилет, а мой дорогой сын Манфред — ее жених…

Мадлен удивилась:

— Вы говорите, что господин Манфред ваш сын?

— Да, мадам, — ответил Рагастен.

— Вот как! — сказала Мадлен. — Я очень рада…

Ни Рагастен, ни Манфред не поняли этого странного восклицания.

Помолчав немного, она еще спросила:

— А Жилет — невеста господина Манфреда?

— Во всяком случае, они очень любят друг друга…

— Я и этому очень рада, — опять сказала Мадлен Феррон. — У господина Манфреда благородная душа, а Жилет — самая прелестная девушка, какую я видела.

— Вы ее видели? — разом воскликнули Трибуле и Манфред.

— Немного терпения, — ответила она с улыбкой. — Больше всего из сказанного господином де Рагастеном меня удивило, что господин Флёриаль — отец Жилет.

— Отец, сударыня, — ответил Трибуле дрожащим от волнения голосом. — Насколько может назвать себя отцом человек, который ребенка нашел, воспитал, обожал и поставил его счастье целью своей жизни.

— Понимаю, — кивнула Мадлен. — Шевалье и вы, господа, я видела Жилет и говорила с ней часа два тому назад.

Все собравшиеся напряженно молчали.

— Прежде всего, не тревожьтесь, господа, — говорила Мадлен. — Девочка счастливо избежала всех окружавших ее опасностей. Всех, господа, а какого рода эти опасности, мне объяснять не надо: ведь она в доме французского короля.

— Избежала! — прошептал Трибуле, и глаза его наполнились слезами, а Манфред, не в силах произнести ни слова, до боли сжал руки отца и Лантене.

— Да, — серьезно сказал Мадлен, — избежала, но еще не вне опасности. Если вы мне верите, действовать надо как можно скорее.

— Действовать! — в отчаянье воскликнул Трибуле. — Но как? С тех пор как мы в Фонтенбло, раз за разом провалились уже десять попыток… Вечером мы уже решили перебраться через стену, убить часового и идти прямо во дворец…

— И ничего бы там не нашли. Благословите случай, который свел наши дороги с Жилет. Прежде всего, знайте, господа: ваше дитя теперь не в замке. Они вместе с матерью в одном садовом павильоне.

— С матерью?!

Это восклицание вырвалось разом у всех.

— Ну да, — ответила Мадлен. — С матерью, с Маржантиной.

— С Маржантиной! — воскликнул Манфред. — Теперь я понял, что хотела мне сказать несчастная полоумная, когда ухаживала за моей раной!

— Маржантиной! — воскликнул и Рагастен. — Той несчастной, у которой ее еле вырвали!

— Да, господа, — сказала Мадлен Феррон, — тут есть тайна, но я вам все объясню в двух словах. Несчастная Маржантина рассказала мне о себе. Маржантина, господа, была безумна, но с тех пор как встретила дочь, она в своем уме. Кто такая Маржантина? Девушка из Блуа, которая восемнадцать лет назад имела несчастье встретить Франциска де Валуа. Вы угадаете, господа, какая драма бросила любящую в пучину безумия… Тот, кого она страстно любила, предал ее, оскорбил, безобразно бросил, дочь ее пропала — рассудок оставил ее… и вернулся лишь тогда, когда она увидала: ее дочери грозит тот же, кто погубил ее!

Все замолчали, глубоко взволнованные нежданной повестью, которая была рассказана голосом тихим, мрачным, глухим, но проникнутым неисцелимой ненавистью.

Мадлен продолжала:

— Я не скажу вам, господа, зачем приехала в Фонтенбло. Господин де Рагастен, вы, думаю, после всех наших встреч должны были угадать мою тайну.

— Нет, мадам, — твердо ответил Рагастен.

— Я вам верю… Итак, вам всем довольно будет знать, что у нас общие интересы, потому что я ненавижу Франциска де Валуа. Едва смею прибавить, что, кажется, в моих мыслях завелась глубокая симпатия к ангелу по имени Жилет… Так или иначе, — продолжала она резко, чтобы справиться с чувствами, — мне удалось проникнуть в парк и сделать центром своих действий Караульный павильон. Там-то я и повстречала Жилет с ее матерью…

Все с восхищенным изумлением посмотрели на женщину, которой в одиночку удалось сделать то, что они столько раз пытались все вместе.

Она продолжала:

— Кто-нибудь из вас, господа, знает парк?

— Я, — ответил Трибуле. — Знаю прекрасно и парк, и дворец.

— Знаете, как пройти от потайной калитки к Караульному павильону?

— Хоть с завязанными глазами.

— Тогда вот что я предлагаю. Завтра приходите все к потайной калитке. У меня есть ключ, я вам открою…

— Почему не прямо сейчас? — спросил Манфред.

— По двум важным причинам. Первая: у калитки стоит часовой, он поднимет тревогу, если его не убрать первым же ударом кинжала…

— А завтра часового не будет?

— Не будет, — преспокойно ответила Мадлен.

Мужчины, сидевшие с ней, привыкли проливать кровь, да и вообще в те времена человеческая жизнь ценилась мало, но и они содрогнулись.

— И вторая причина, — продолжала Мадлен. — Сейчас, проходя через парк, я встретила человека. Кто это был — не знаю, но он явно наблюдал за павильоном. Так что, может быть, четверым и не удастся пройти, не вызвав подозрений. Итак, вот что я предлагаю: завтра в условленный час… в одиннадцать, например?

— Договорились, в одиннадцать.

— В одиннадцать вы подойдете к калитке. Тогда одно из двух: либо я приведу с собой Маржантину и Жилет, открываю, и вы все без всякого труда бежите, или я вижу, что вести их через парк опасно, и вы идете за ними в павильон. От калитки до павильона минут пятнадцать быстрым шагом. Жилет с Маржантиной будут готовы. Пятнадцать минут обратно. Всего полчаса. Нет надобности говорить, что вы должны быть при оружии и ко всему готовы.

— Другого плана нет, — сказал Рагастен, выражая мнение всех своих товарищей. — Извольте один вопрос, мадам?

— Спрашивайте, шевалье.

— Вы бежите с нами?

— Нет, — ответила она все так же холодно и спокойно. — Я останусь. Мне надобно остаться.

— Но почему не бежать, мадам? — с волненьем настаивал Рагастен. — Поверьте, кара, которую вы готовите… кому-то…

— Ах, так! Значит, вы все-таки знаете мой секрет!

— Нет, но я вижу, что вы готовите мщение. Позвольте сказать: вы при этом рискуете жизнью. Поедемте с нами.

— Я не рискую жизнью: я уже обречена. Останусь я здесь или нет — скоро меня не будет в живых. Я хочу умереть отомщенной. Еще слово, прежде чем мы расстанемся. Ни завтра, ни даже сегодня до рассвета вам из осторожности не следует оставаться в этом трактире.

— Отчего? — спросил Трибуле. — Правда, сюда являлись арестовать нас, но тот единственный человек, которому могли это поручить, не посмеет сделать это в другой раз — я ручаюсь.

— Не понимаю, — ответила Мадлен. — А случилось вот что. В мои планы сегодня не входила встреча с вами. Я написала письмо, которое надеялась вам доставить. На письме был адрес: «Господину шевалье де Рагастену в гостиницу «Великий Карл». Содержание письма вот, слово в слово: «Будьте завтра в одиннадцать часов вечера у потайной дверцы в парк». И подпись: «Подруга Жилет». Если это письмо попадет в руки королю, оно все выдаст. Но я потеряла его в парке.

— Тогда, мне кажется, наше завтрашнее покушение невозможно! — воскликнул Рагастен.

— Отчего же? Парк огромен. Дело назначено на завтра. Если не произойдет невероятной случайности, клочок бумаги в густой траве найдут не раньше чем через неделю, а то и вовсе не найдут. Но для верности все же не оставайтесь здесь. А все остальное пусть будет, как было.

— Вы правы, мадам, — согласился Рагастен, внимательно выслушав ее. — Мы немедленно съедем из трактира. Завтра вечером, ровно в одиннадцать, будем у потайной калитки.

— Итак, до свиданья! — сказала Мадлен.

Быстрым шагом Мадлен Феррон пошла назад к парку и без всяких приключений дошла до потайной калитки. Там она повторила маневр, который ей уже раз удался.

Но когда она, заперев калитку, направилась к кустарнику, за которым хотела скрыться, часовой обернулся и окликнул ее:

— Стоять!

Мадлен рассудила: если она не остановится, часовой, пожалуй, поднимет тревогу. Поэтому она остановилась и подошла к часовому.

— Кто такой? — спросил часовой.

— Офицер Его Величества! — строго ответила Мадлен. — Что шумишь, болван? Не видишь: раз я вошел в потайную калитку с ключом Его Величества — значит, не хочу, чтоб меня видели!

— Простите, господин офицер!

— Ты ничего не видел и не слышал, если шкурой дорожишь!

— Ничего, господин офицер!

— Имя?

— Гийом Пикардиец.

— Хорошо. Я проверю, как ты исполнил свой долг.

И она спокойно удалилась, а часовой снова начал сонно прохаживаться, бормоча под нос:

— Все бы этим офицерам ночами по девкам бегать… Ничего, я-то сообразил не своим именем назваться…

Мадлен вернулась в Караульный павильон, никого больше не встретив. Она дважды, как было условлено, стукнула в ставень, прошептала свое имя, имя Маржантины и окно отворилось. Мадлен проворно прыгнула в комнату и сказала Маржантине:

— Завтра вы будете спасены.

Затем она рассказала обо всем, что только что делала.

* * *

Когда Мадлен Феррон ушла, в трактирной зале состоялось совещание.

Трибуле был очень неспокоен.

— Не знаю, — сказал он, — что-то я не доверяю этой женщине. Письмо потеряла… подозрительная история…

— Если бы она хотела нас выдать, — сказал Лантене, — то просто привела бы с собой солдат и велела окружить трактир, а она даже сказала нам, чтобы мы здесь не оставались.

— Я за нее ручаюсь! — сказал Манфред.

— И я тоже, — подтвердил Рагастен.

Трибуле покачал головой.

— Так или иначе, — сказал он, — завтра мы туда явимся. Есть шанс — надо пользоваться… Я там даже погибнуть готов! Но надобно быть осторожными.

— Осторожность может быть только одна: тотчас же съехать из трактира. Но стучаться в другую гостиницу в такой час — значит наделать шума и самим накликать беду на свою голову.

Все взвесив, они решили, что лучше оставаться в «Великом Карле», только до вечера нести посменно дозор.

Весь день пятеро товарищей сидели в своих комнатах и почти не выходили, но тем временем готовили решающую попытку.

Рагастен переговорил с хозяином, вследствие чего к вечеру им была предоставлена дорожная карета, запряженная парой сильных лошадей.

Манфред, Лантене и Рагастен держали своих коней в конюшне. Спадакаппа оставался за кучера. Трибуле должен был сесть на лошадь верного слуги шевалье.

В половине десятого Рагастен подал сигнал к отправке.

Манфред бросился в объятья отцу. Тот крепко сжал его и сказал:

— Смелей, смелей! Все у нас получится.

И они пустились в путь.

Карета ехала шагом, четверо всадников следом за ней. Они без помех добрались до дороги, проходившей вдоль стены парка.

Ровно в половине одиннадцатого Спадакаппа остановился в десяти шагах от потайной дверцы.

Верховых лошадей привязали к колесам кареты, а упряжных — к дереву.

Потом все заняли позицию возле дверцы.

XXXVI. Любовный бред

Как мы видели, герцогиня д’Этамп сообщила Франциску I, что Маржантина и Жилет поселились в караульном павильоне.

Как только герцогиня вышла от короля, явился Сансак и тотчас же был принят. Он примчался из Парижа во весь опор верхом. Должно быть, важные у него были вести, если он осмелился появиться средь бела дня с лицом, пересеченным ужасным красным шрамом.

— Вот и ты, наконец! — воскликнул король. — Матерь Божья! Если друзья меня оставят, я совсем пропаду со скуки.

Сансак всмотрелся в короля. Он побледнел, похудел, у глаз появились красные круги, по лицу пошли белесые пятна, а в углах губ появилась какая-то парша.

— Однако Ваше Величество хорошо выглядит, — заметил придворный.

— Не надо об этом! — сказал король, покачав головой. — Ты приехал ко мне, я очень рад. Сейчас пошлю за Ла Шатеньере и д’Эссе…

— Государь, — проговорил Сансак, — да простит меня Ваше Величество. Я хотел бы уехать из Фонтенбло как можно скорее. Просто я приехал доложить, что в Париже происходят странные вещи.

— Что такое? — удивился король.

— Дело в том, государь, что третьего дня мне понадобился великий прево.

— Монклар?

— Да, государь. И вот вечером — я теперь вылетаю только по ночам, как сова, — я отправился в резиденцию великого прево. Знаете ли, что я там узнал? Что граф де Монклар внезапно лишился рассудка, исчез, и никто не знает, что с ним!

— Что ты говоришь! — воскликнул Франциск I.

— Правду, государь.

— А меня не уведомили! Дофин-то небось уже получил новость!

Король прошелся по кабинету. Лицо его горело гневом — им овладел один из тех приступов, от которых трепетал Лувр, Париж, а подчас и вся Франция.

— Посмотрим, посмотрим, король ли я еще! — кричал он. — Сансак, отправляйся в Париж вместе с Ла Шатеньере и д’Эссе. Я доверяю только вам троим. Назначаю тебя великим прево, слышишь!

Сансак поклонился без всякой радости. Для этого кавалера жизнь кончилась в тот момент, когда он перестал быть «красавцем Сансаком».

— Даю тебе все полномочия, — говорил король, один за другим сочиняя и подписывая документы. — Служба великого прево подчиняется тебе. Великого канцлера и мажордома Лувра посадишь в Бастилию. Еще посмотрим… поезжай немедленно… Монтгомери!

Капитан гвардии явился.

— Монтгомери, — прохрипел король, — немедленно отправляйтесь в покои дофина и госпожи Дианы…

— Государь! — хотел вмешаться Сансак.

— Молчать! Арестуйте моего сына, Монтгомери. Госпожу Диану тоже арестуйте. Ступайте и посмотрите, здесь ли Ла Шатеньере и д’Эссе.

— Государь, — ответил Монтгомери, который уже вошел несколько бледный, — я как раз направлялся к Вашему Величеству, чтобы сказать… чтобы уведомить…

— Что сказать? Говорите же сударь!

— Государь, в парке на лужайке, в ста шагах от пруда, нашли мертвое тело господина д’Эссе. Грудь пронзена насквозь…

— Какой негодяй это сделал?! — взревел Сансак. — Простите, государь…

— Неизвестно! — ответил Монтгомери.

Тут в передней послышался сильный шум и в кабинет ворвался камердинер Бассиньяк с криком:

— Государь! Какая ужасная весть для Вашего Величества! Господин де Ла Шатеньере умер!

— Умер… — еле слышно выговорил король.

— Умер! — разом воскликнули Сансак и Монтгомери, приходя в ужас.

— Убит! — произнес Бассиньяк. — Сейчас труп несчастного дворянина принесли во дворец. Те, кто принес, говорят: они подобрали тело на одной глухой улочке под названием Дровяная.

Монтгомери содрогнулся, побледнел и прошептал себе под нос:

— Голову даю на отсечение, что убийцу зовут Трибуле!

— Хорошо, Бассиньяк, оставь нас! — сказал король.

Камердинер вышел.

Монтгомери ждал, чувствуя, что эта весть может переменить мысли короля. Тот и вправду был как громом поражен.

— Монтгомери, — выговорил он с усилием, — то, что я вам приказывал…

— Исполнять, государь?

— Нет! Будем считать, что я ничего не говорил. И чтобы никто не знал!

— О, Вашему Величеству прекрасно известно…

— Да, вы человек верный… Ступайте, Монтгомери.

Монтгомери вышел. Идя передней, он думал: «Надо ли мне сообщить дофину… который скоро станет королем?»

Франциск I, оставшись наедине с Сансаком, встал и опять начал разгуливать по кабинету, но теперь медленно и печально. Придворный увидел, как обессилел король, какая страшная перемена произошла в нем с тех пор, как он оставил Париж…

— Мне идти, государь? — спросил он.

— Нет, оставайся, — сказал король чуть ли не с мольбой. — Кроме тебя, мне здесь не на кого положиться!

И страшнее всего показалась Франциску реакция Сансака. Прежде в таких обстоятельствах он бы посоветовал королю рубить и вязать. Теперь он молчал…

«Да, — подумал Франциск I с глубокой скорбью, — верно, я и впрямь осужден!»

* * *

Столько дурных вестей разом: безумие графа де Монклара, убийство д’Эссе и Ла Шатеньере — нанесли Франциску I страшный удар.

И в этой душе, изъеденной эгоизмом, как изъедено неизлечимым недугом было тело его, не было искреннего сожаления о верном слуге, каким был великий прево, о славных товарищах в весельях и в опасностях, какими были Ла Шатеньере и д’Эссе. Король плакал только о себе самом.

Потом, как часто бывает с неустойчивыми натурами, горе его приняло другое обличье. Образы его друзей расплылись в уме, потом исчезли и сменились образом Жилет. Через несколько часов после вести о катастрофе король уже думал только о том, чтобы ею овладеть.

Но думал он об этом уже не с сомнениями, как прежде, а с яростью. Он мечтал о чудовищной смерти. С нервическим содроганием, он воображал, как его труп сжимает в ледяных объятьях завоеванную девушку…

В любовном бреду Франциска I Жизнь и Смерть тесно переплелись в одном образе, огненными чертами рисуя в его воспаленном воображении диковинную картину пляски смерти.

Потом перед его взором проплыла Прекрасная Фероньерка: зовущая, смертоносная, ее нагое тело было восхитительно прекрасным, но на лице скалил зубы трухлявый череп…

И он снова и снова возвращался к фантастическому порождению своего бреда:

Вот он умирает… умирает от любви… от сладострастия…

И мертвое тело в нерасторжимых объятьях сжимает тело Жилет, трепещущее жизнью и ужасом.

* * *

В час ужина король объявил, что есть не будет. Отходя ко сну, он отослал Бассиньяка. Тот обеспокоенно уселся в передней и стал ждать…

Много часов подряд король отыскивал, придумывал, переживал ряд гнусных картин, чаровавших и убивавших его. Это была агония сладострастия.

Потом голову пронзила стреляющая боль, и тут же судорожной болью скорчились внутренности.

Уже давно пробило полночь, а король все молча мучился.

Вдруг боль в животе утихла, но тотчас же Франциску показалось, что огненные иголки впиваются ему в глаза. Он сомкнул веки, но ему не полегчало…

Тут ужас смерти предстал перед ним явственно, как будто она стояла рядом. Он хотел встать, чтобы избавиться от призраков воображения, сделал два шага и с душераздирающим криком тяжко рухнул…

Было три часа ночи.

— Король в опасности… Король при смерти!

В замке туда и сюда носились огни, осветились все окна, и люди передавали друг другу эти слова. Жители замка разом проснулись и ждали, чем кончится кризис.

Лишь покои Франциска I были пусты.

Только Бассиньяк и Сансак, за которым бросился камердинер, вошли в королевский кабинет. Они отнесли государя на постель, раздели, и Бассиньяк стремглав бросился за придворным хирургом. Хирурга тщетно искали повсюду и наконец нашли в покоях дофина Генриха. Там собралась большая толпа.

Монтгомери стоял в первых рядах придворных, бросившихся приветствовать восходящее солнце, и тихонько рассказывал дофину что-то, видимо, чрезвычайно интересное: Генрих слушал с великим вниманием.

Бассиньяк увидел хирурга возле окна, растолкал толпу… Подойдя к окну, он увидел, что хирург беседует с госпожой Дианой де Пуатье. Что она могла ему говорить?

Не обращая внимания на этикет, Бассиньяк потащил хирурга за рукав.

— Что такое, Бассиньяк? — спросила Диана.

— Король серьезно занемог, мадам, — разве вы не знаете? — ответил камердинер.

— О, Господи! Надо же сообщить его высочеству! — воскликнула Диана и тут же отошла, со значением посмотрев на хирурга.

Тот пошел за Бассиньяком.

Камердинер снова бросился бегом и при выходе столкнулся с Жарнаком. Тот взвыл от боли и выругался. Бассиньяку было не до того — он не остановился.

Но остановился хирург.

— Этот болван вас толкнул? — спросил он.

— Да, чертова сила, так и горит…

— Понятно. Скоро я осмотрю ваше плечо. Лишь бы компресс не свалился…

И хирург бросился догонять Бассиньяка.

Жарнак, войдя в гостиную дофина, направился прямо к Диане де Пуатье.

— Как ваше плечо? — спросила она.

— Ничего… Правда, тот бешеный, что, пользуясь темнотой, всадил этот удар, железа не пожалел. Ничего, черт возьми, я возьму свое, как только догадаюсь, с кем имел дело. Но теперь о другом… Сейчас, после перевязки, я пошел на место, где повстречался с тем сумасшедшим, надеясь напасть на его след, и взял фонарь. Знаете, что я там нашел в траве?

— Что же?

Жарнак подал ей сложенный листок бумаги.

— Я имел любопытство распечатать его. Прочтите — увидите, что это и впрямь любопытно.

Диана де Пуатье развернула письмо и перечитала несколько раз.

— Что скажете? — спросил Жарнак.

— Там видно будет, — ответила Диана. — Скоро хирург принесет ответ. Смотря по ответу, письмо или пригодится, или нет. Но в любом случае находка недурная.

* * *

Франциск I стонал на своей большой парадной постели. Мысль о смерти доросла в нем до чего-то чудовищного. Но ему все не удавалось угасить страсть, бродившую в теле. Слова, которые у него вырывались, говорили, что происходит с его душой и телом:

— Умереть бы в руках Жилет… вместе с ней… Как страшно умирать молодым! Но я умру, задушив ее поцелуями…

— Государь, государь! Прочь эти мысли!

— Глаза мои, глаза! Так и горят! Так и жжет огнем! А ее поцелуи этот огонь остудили бы…

— Выпейте, государь, — сказал хирург и поднес королю успокоительное.

Король с жадностью выпил и схватил хирурга за руку.

— Ах, это вы! — воскликнул он. — А где Рабле? Я хочу, чтобы ко мне прислали Рабле!

— Моего знаменитого собрата нет в замке, но я пытаюсь его заменить, насколько позволяют мои скромные знания…

— Да-да, вы тоже ученый…

Король взмахом руки отослал Бассиньяка.

— Королю лучше! — объявил хирург.

Бассиньяк поторопился выйти, чтобы всем передать эту новость, заранее радуясь смятению всех царедворцев.

— И ты выйди, Сансак, — дружелюбно велел Франциск.

Сансак краем глаза посмотрел на хирурга.

— Его Величество перенесли тяжелый кризис, — объяснил тот. — Кризис дошел до высшей точки, а теперь постепенно ослабевает. Я ручаюсь, что Его Величество будет жить, если ему будет угодно следовать моим предписаниям.

— Боже, спаси Его Величество! — прошептал Сансак, и этот железный человек вышел со слезами на глазах. Ведь он, деля забавы и труды короля, глубоко к нему привязался…

Король повернулся к хирургу.

— Скажите мне, как я, — сказал он довольно строго.

— Состояние Вашего Величества не внушает опасений.

— А я вам говорю, что обречен! Мне жить осталось, быть может, месяца три… только зачем?

— У Вашего Величества крепкое сложение. Под действием успокаивающих и очищающих трав кровь может восстановиться…

Франциск I покачал головой.

— Зачем вы мне лжете? — сказал он сурово. — Вы лучше моего знаете, что мой недуг неисцелим.

Хирург ничего не отвечал.

— Вот видите! — в отчаянье вскричал король.

— Государь! Признаюсь, недуг Вашего Величества исцелить нелегко. Но если вы желаете, то проживете не три месяца, а…

— Шесть? — саркастически спросил король.

И опять хирург ничего не ответил.

— Послушайте, — сказал тогда Франциск I, — если мне осталось прожить какие-то жалкие дни, то этого не надо… Слушайте меня… молчите… и повинуйтесь… Я желаю, чтобы с этого дня мне давали такое лекарство, которое совершенно восстановит все мои силы на неделю, а то и того менее. В эти последние дни я хочу стать молодым, пылким — таким, каким был двадцать лет назад. Можете это сделать?

— Да, государь. Но если я вам дам такое лекарство, то убью вас…

— Сделайте и принесите, а там видно будет!

— Еще раз говорю Вашему Величеству, что вы стремитесь к самоубийству…

— Да замолчите же, сударь мой! — простонал король. — Чтобы к утру это лекарство было у меня. Отвечаете жизнью!

— Это королевская воля?

— Да! Я так повелеваю!

— Что ж, будет так… Повинуюсь…

* * *

Может быть, хирург был порядочным человеком. Может быть, он просто испугался. Но он решил, что никому ничего не скажет, а после попробует в последний раз отговорить Франциска I от самоубийственного намерения.

Выйдя от короля, он увидел, что его нетерпеливо дожидается Диана де Пуатье.

— Итак? — спросила она.

— Его Величество перенес кризис, но нет никаких признаков опасности. Он будет здоров, если согласится немного отдохнуть… и особенно если будет устранена причина возбуждения.

— Что за причина? — спросила Диана.

— Женщины! — без обиняков ответил хирург и ушел.

«Женщины? — подумала Диана. — И он может выздороветь… О! Письмо!»

* * *

Хирург поскорей поспешил в свое жилище, где была устроена лаборатория. Мы говорили: может быть, он был порядочным человеком. Идея приготовить обещанное королю лекарство была ему противна. Он сел в кресло, обхватил голову руками и принялся думать.

Вдали на какой-то часовой башне медленно пробили четыре удара. Тут в дверь постучали. Хирург подумал, что его уже срочно вызывают к королю, и поспешно открыл. То была Диана де Пуатье. Войдя, она заперла дверь на все засовы.

— Итак, — сказала она, — расскажите все подробно.

— Я могу только повторить уже сказанное, мадам. Короля можно вылечить — по крайней мере, от этого приступа.

— Что для этого нужно?

— Полнейший покой… понимаете, мадам? Это значит — покой не только тела, но и души. Причем под покоем я понимаю только отдохновение… чувств.

— Говорите просто, — сказала Диана де Пуатье. — Обстоятельства слишком важные, чтобы терять время на метафоры.

— Хорошо, мадам. Итак, я говорю, что королю показаны все его обычные занятия, даже физически тяжкие. Напротив, охота, турниры — все, что приводит к обильному выделению пота и гасит чувственность, будет ему только полезно. Но он должен полностью прекратить всякие сношения с женщинами. Ему следует совершенно изгнать даже всякую мысль о любви, и тогда…

— Договаривайте.

— Строго следуя этим предписаниям и проходя разумное лечение, Его Величество может прожить еще лет пять или шесть.

— Пять или шесть! — повторила за доктором Диана.

— А благодаря чрезвычайной крепости короля, может быть, даже удастся и вовсе победить недуг. К несчастью, его темперамент, его неумеренная пылкость победили в нем волю. Король не ищет покоя, который может его спасти: напротив, он велел мне сделать для него возбуждающее снадобье.

— Возбуждающее? — переспросила Диана.

— Такое, чтобы на несколько дней восстановились все его молодые силы.

— И вы можете сделать такое снадобье?

— Могу, мадам, но не сделаю.

— Почему?

— Потому что таким зельем я убью короля столь же верно, как пулей в голову или кинжалом в грудь.

— Понимаю, мэтр. Но вам будет трудно открыто противиться повелениям Его Величества…

— А открыто, мадам, я и не буду противиться. Я приготовлю для Его Величества успокоительное и скажу, что он это лекарство и заказывал.

— А король поймет, что вы его обманули, и бросит в какое-нибудь подземелье…

Хирург побледнел.

Диана де Пуатье встала и подошла к нему.

— Это зелье надобно приготовить, — бесстрастно сказала она.

— О чем вы просите, мадам!

— Слушайте меня внимательно, мэтр: времени у вас мало. Здесь в коридоре за дверью два человека, которых я могу позвать. Вот, взгляните.

Диана распахнула дверь в коридор. Там хирург действительно увидел двух людей. Они были в масках, узнать их было нельзя, но по одежде то были дворяне.

Диана закрыла дверь.

— Знаете, что будет, если я их позову, мэтр?

— Не имею понятия, мадам, — сказал хирург, но из просто бледного он стал мертвенно-бледным.

— Они войдут сюда и без всякой жалости вас зарежут. У вас минута на размышление. Или вы соглашаетесь сделать снадобье, или я их зову.

Хирург продумал секунд пятнадцать, и это было очень долго, если учесть: он полагал, что Диана де Пуатье зря никому не угрожать не будет, а в покоях дофина она уже обработала мозги несчастному.

— Мадам, — пробормотал он, — я приготовлю снадобье.

— Прекрасно, мэтр; это все, о чем я вас прошу. Теперь не бойтесь. Совесть ваша будет чиста от всяких укоров. Это снадобье вы передадите мне — только мне. Королю вы отнесете, как и сказали, успокоительное лекарство. Только сделайте так, чтобы обе склянки были одинаковыми. Если в ту минуту, когда вы отнесете снадобье королю, рядом с ним кто-то будет — хорошо бы этот кто-то знал, что лекарство безвредное. Если вы, мэтр, хорошо исполните все эти предписания, как у вас говорят, то станете хирургом Его Величества короля Генриха II, жалованье ваше будет удвоено и вы получите дворянские грамоты. Вам этого кажется довольно?

Хирург, трепеща, поклонился.

— На том и покончим, мэтр. Сколько времени вам надобно, чтобы приготовить оба лекарства — правильное и неправильное?

— Часа два, мадам.

— Положим три. В восемь часов я буду здесь. Полагаю, мы обо всем договорились?

— Да, мадам.

— Стало быть, в восемь, — сказала Диана таким голосом, что хирург весь задрожал.

* * *

В начале девятого хирург направился в королевские покои. Когда он оказался в передней, из соседней комнаты вышла женщина и схватила его за руку. Это была герцогиня д’Этамп.

— Вы несете королю лекарство, которое он заказал? — спросила она вполголоса.

— Мадам…

— Когда Его Величество говорил с вами ночью, я все слышала! Вы подумали, сударь, что повиноваться королю — значит убить его?

— Мадам, — сказал хирург, потупив голову, — лекарство, которое я сейчас несу, безвредно.

— Как безвредно?

— Я не могу все объяснить подробно, мадам, но клянусь вам спасением своей души: я несу королю не то снадобье, о котором он меня просил, а успокоительное лекарство.

— Вы славный человек! — воскликнула герцогиня и расцеловала деловитого медика в обе щеки.

«Король не умрет! — думала герцогиня, глядя на дверь спальни. — А, дорогая Диана, посмотрим, кто посмеется последней!»

— Как король провел остаток ночи? — спросил хирург Бассиньяка.

— Его Величество немедленно уснули, — отвечал камердинер.

— Это благодаря тому лекарству, что я ему дал…

— Но спал государь беспокойно, с кошмарами, судя по всем тем словам, которые вырывались у Его Величества.

— Сейчас посмотрим…

Хирург хотел пройти дальше.

— Мэтр! — с мольбой в голосе воскликнул Бассиньяк.

— Что вам, друг мой?

— Вы намерены повиноваться Его Величеству?

Медик вздохнул и помрачнел. Вдруг он показал Бассиньяку ту склянку, которую нес в руках:

— Видите эту склянку?

— Вижу! — подтвердил камердинер.

Хирург с тревогой огляделся.

— Слушайте внимательно, — сказал он вдруг, склонившись к Бассиньяку. — Покуда король будет пить только из этой склянки, я ручаюсь, что он будет жить.

— Понимаю… Спаси вас Господь!

— Но если склянку подменят, — продолжал врач тихо, еле слышно, — то я не отвечаю ни за что.

И, оставив Бассиньяка в трепете ужаса и надежды, он вошел в королевскую спальню.

XXXVII. Зелье

Франциск I проснулся. Во всех его чертах видно было крайнее изнеможение, и только глаза блистали каким-то странным огнем.

— Что же, государь мой, — воскликнул Франциск, — удалось вам составить это лекарство?

Врач поставил свою склянку на столик посредине комнаты.

— Государь, — нетвердо сказал он, — снадобье, заказанное Вашим Величеством хорошо известно… Во Францию оно попало с Востока, и нет врача, который его не знает…

— Довольно, мэтр, — сказал король, и взгляд его загорелся.

— Если Вашему Величество благоугодно позволить…

— Нет, мэтр, нет! Я знаю, что вы хотите мне сказать… Теперь говорить бесполезно… Ваша служба исполнена, можете удалиться.

— Надеюсь, мне не зачтется зло, которое может произойти! — сказал медик, поклонился и ушел.

Теперь в передней было полно народа. Весть, что королю лучше, что он может выздороветь, оставила пустоту вокруг дофина Генриха и привела толпу царедворцев к старому королю.

Оставшись один, Франциск I некоторое время лежал неподвижно, уставившись в потолок.

Вошел Бассиньяк и сказал, что госпожа Диана де Пуатье очень просит получить аудиенцию у короля.

Франциск I очень уважал Диану де Пуатье. А она его предавала: хотела убить. Он этого не знал.

Диана де Пуатье не питала ненависти к Франциску I. Но она ненавидела того, кто занимал место Генриха II. Ведь она твердо рассчитывала, что за коронацией дофина последует и ее собственная коронация.

Франциск I велел впустить ее.

— Государь, — сказала она своим почти мужским голосом, — я счастлива видеть, что получила ложное донесение.

— Какое донесение, дорогая Диана?

— Нам говорили, что Ваше Величество неисцелимо больны… — так и рубанула она.

Король побледнел, как полотно.

— …и может не пережить кризис этой ночи, — не моргнув глазом продолжала Диана. — Теперь же я вижу, что это совершенная неправда, и милостью Божьей король проживет еще долго.

— Король при смерти, — прервал ее Франциск I.

— Государь, государь, что вы говорите? Я уверена, вам только немного скучно, и довольно небольшого развлечения, чтобы избавить вас от таких печальных мыслей. Позвольте, государь, сказать совершенно откровенно…

— Говорите, милый друг…

— Итак: с тех пор как мы в Фонтенбло, вокруг Вашего Величества одни мрачные да хмурые лица. Праздников нет, турниров нет… Разве что охота как-то рассеивает суровое однообразие этих дней. Но мы же не в походе, государь! Призовите к себе поэтов, которых вы удалили, трубадуров, чьи рассказы некогда нас пленяли, составьте двор, подобный цветнику. Здесь хватает прелестных молодых женщин, вид которых рассеет печальные мысли Вашего Величества. К чему далеко ходить за примером: зачем вы прогнали из дворца и поселили в парке очаровательную Жилет, которую мы все так любим?

Король пил эти слова и пьянел от сладостного яда. При имени Жилет его сотрясло от головы до ног.

Диана с первого же взгляда понимала, как разрушительна стала страсть для сердца, пережившего возраст любви, но упрямо цеплявшегося за любовь…

Она внезапно хлопнула в ладоши.

— Да, кстати: странный случай! Я хотела бы сообщить о нем Вашему Величеству, чтобы развлечь.

— Вы чаровница, Диана, от ваших слов я оживаю!

— К счастью, Ваше Величество не нуждается в посторонней помощи, чтобы жить.

— Так что за случай? С кем произошел?

— Как раз с герцогиней де Фонтенбло.

Глаза короля разгорелись.

— Садовник отыскал в парке письмо, подписанное: «Подруга Жилет». Адресовано письмо господину… господину де… Забыла. А письмо — вот оно, государь.

Диана подала королю сложенный листок бумаги. Он перечитал его несколько раз.

Должно быть, из скромности, чтобы дать королю полную волю поразмыслить, Диана сделала шаг назад к столику, на который медик поставил свою склянку.

Наконец король оторвался от письма и посмотрел на Диану.

— Благодарю вас, дорогая Диана, — сказал он.

— За что же, государь?

— За добрые слова и за это письмо.

— Господи! Неужели оно имеет какую-то важность?

— Очень большую важность, Диана! Будьте теперь любезны меня оставить. Но прежде окажите еще только одну услугу… Поднесите мне вон ту бутылочку со столика. Вы не видите?

— Простите, государь… и вправду не сразу увидела…

Диана взяла склянку и поднесла королю.

Король мрачно посмотрел на бутылочку — совершенно такую, как та, которую поставил на столик врач.

— В ней жизнь и смерть… — прошептал он.

И, быстрым движением наполнив серебряную рюмку, он залпом выпил. Потом король позвал Монтгомери. Капитан гвардии тотчас явился.

— Возьмите двадцать надежных людей, — сказал он, — ступайте в трактир «Великий Карл» и арестуйте шевалье де Рагастена — он там. Если с ним там еще другие лица — арестуйте их тоже. И поскорей!

Монтгомери откланялся и исчез.

— Бассиньяк! — позвал король.

— Я здесь, государь!

— Помоги одеться…

Одевая короля, Бассиньяк посмотрел на столик и увидел там ту самую склянку, которую показывал хирург.

— Вот это хорошо… — пробормотал себе под нос старый слуга.

— Что ты сказал? — спросил король.

— Хорошо, говорю, что Ваше Величество начали принимать лекарство…

— Чем же так хорошо?

— Оно точно успокоительное, Ваше Величество может пить его без боязни.

Для камердинера эти слова были связаны с тем, что на ходу сказал ему врач, но Франциск I понял его неправильно.

— Так и есть, — сказал он мрачно, — это зелье успокоит духов, возмутившихся в теле. Налей мне эту рюмку…

Бассиньяк поспешно повиновался.

Король выпил рюмку залпом, как и первую, со свирепым отчаяньем. «Я пью свою смерть!» — подумал он.

Первым немедленным действием зелья было чувство здоровья, распространившееся по всем его разбитым, усталостью членам. Липкий холодный пот, который был всего хуже, исчез. Тупая боль, все еще беспокоившая внутренности, прошла.

* * *

Между тем Монтгомери вышел из королевских покоев в тревоге, едва ли даже не в панике. Он думал: «Что происходит? Ла Шатеньере убили в «Великом Карле» — в том для меня нет сомнений. Убил его наверняка Трибуле. Я все это вижу как будто своими глазами. А теперь король посылает меня в трактир на Дровяной улице арестовать шевалье де Рагастена — одного из известных мне приезжих, друга Трибуле! Проклятый шут погубит меня как раз в ту минуту, когда судьба моя идет в гору…»

Размышляя, Монтгомери спустился во двор замка и отдал приказ одному из своих офицеров.

Вскоре офицер подошел и доложил, что люди собраны.

— Тогда за мной! — скомандовал капитан.

Он пошел к Дровяной улице.

— Я решительно пропал! — шептал он. — Если я пойду к «Великому Карлу», мне придется арестовать Трибуле. Шута приведут к королю. И мой фавор, построенный на лжи, рухнет вместе с этой ложью…

— Куда мы идем, господин капитан? — спросил его офицер.

— На Дровяную улицу, — ответил капитан и тут же пожалел, что ответил.

— Не арестовать ли кого?

— Да, арестовать кое-кого в трактире.

— А в каком? На Дровяной улице два трактира: «Великий Карл» и «Золотое Солнце».

— Так мы, господин офицер, идем к «Золотому Солнцу»! — ответил Монтгомери, которого вдруг осенило.

Пришли на Дровяную улицу, и по знаку Монтгомери отряд остановился перед трактиром «Золотое Солнце». Монтгомери вошел в трактирную залу.

Офицер поставил солдат у всех дверей и вернулся к капитану, перед которым трактирщик с женой стояли, дрожа и выдавливая из себя приветствия.

— Господин офицер, — приказал Монтгомери, — откройте все двери помещений гостиницы и приведите сюда всех, кого там обнаружите.

Через двадцать минут человек пять-шесть гостиничных постояльцев были собраны в зале перед капитаном гвардии. Все они были ни в чем не повинны, но трепетали один пуще другого, тем более что капитан обошел их строй, не удостаивая ни словом.

Наконец он заговорил, и его слова были встречены общим вздохом облегчения:

— Того, кого мы ищем, здесь нет!

Он обратился к трактирщику:

— Вы не видали здесь за последние три дня молодого проезжающего, лет тридцати, блондина с усами, в лиловом камзоле и берете с белым пером?

— Нет, сударь, — ответил трактирщик, склоняясь до земли. — Такого проезжающего в моей гостинице никогда не было. Господин офицер может осведомиться, у «Золотого Солнца» хорошая репутация …

— Нечего тут, хозяин! — грубо оборвал его Монтгомери. — Вы у нас на примете, в другой раз так легко не отделаетесь!

Вконец перепуганный трактирщик сорвал с себя шапку и сдавленным голосом прокричал:

— Да здравствует король!

Вернувшись в замок, Монтгомери явился к королю в сопровождении офицера, проводившего обыск.

— Государь, — сказал он, — мы все перерыли в указанной вами гостинице и не нашли человека, указанного Вашим Величеством.

— Не везет мне сегодня, — сказал король.

Но он не настолько расстроился от новой неудачи, как боялся (или делал вид, что боялся) Монтгомери.

Он был погружен в мысли, которые сводились к Жилет и к письму, переданному Дианой де Пуатье. В письме было написано:

«Будьте завтра в одиннадцать часов вечера у дверцы в парк».

— «Завтра вечером», — шептал про себя король. — Значит, сегодня вечером, если письмо, что, скорей всего, потеряно было вчера. А подписано: «Подруга Жилет». Что это за подруга? Почему пишет шевалье де Рагастену? Что там затевается?

Король целый час размышлял над этим необычным письмом. Потом внезапно приказал камердинеру послать за Сансаком.

В это время он чувствовал в своих жилах необыкновенную силу. Он действительно выпил любовное зелье, напиток молодости. Лицо его опять порозовело. А глаза утратили зловещий лихорадочный блеск, зато блестели так, словно король и впрямь помолодел на несколько лет.

Сансак, явившись, так и вскрикнул от радости.

— Чертова сила, Ваше Величество словно из мертвых воскресли! — вырвалось у него.

— Ты правильно сказал: воскрес, — ответил король.

Беспредельная надежда явилась к нему. Он чувствовал себя таким сильным, что надеялся теперь одолеть недуг.

— Знаешь, — сказал он Сансаку, — мне нынче хочется подышать свежим воздухом. Пойдем-ка к пруду, ладно?

— Как угодно Вашему Величеству.

— Да, но мне не угодно, чтобы кто-то шел за нами. Дай знать, что я желаю быть в парке вдвоем с тобой.

Франциск I прошел через переднюю и гостиные, где так и кишели придворные. Раздались громкие здравицы королю. Случился общий приступ восторга.

«Не возводил ли я на них напраслину?» — думал Франциск, уже готовый поверить, что радость и преданность, выражавшиеся на всех лицах, непритворны.

Он прошел мимо собравшихся, расточая ласковые слова и улыбки, а Сансак несколько раз повторил Монтгомери, что король желает быть в парке один.

* * *

Огромный пустынный парк был полон свежей прохлады. Едва пробивались первые листья, пели первые птицы.

Франциск I шел молча. Сансак следовал за ним, не смея нарушить королевские размышления.

Вдруг король остановился и спрятался в кустах сирени. Она еще не расцвела, но гроздья набухших почек уже готовы были распахнуться и благоухать.

Король рукой показал Сансаку, чтобы тот стоял на месте, не шевелясь и безмолвно. Затем он раздвинул густые кусты, и Сансак увидел домик.

Это был Караульный павильон.

Король затрепетал.

— Здесь все, что мне дорого! — прошептал он, потом побледнел и схватил Сансака за руку.

В раме одного из окон первого этажа показалась девичья фигура. Казалось, девушка тоже с тревогой вопрошает синее небо и ждет какого-то события, от которого зависит вся ее жизнь.

— Она! — еле слышно произнес король.

Действительно то была Жилет.

Вскоре девушка скрылась, и пальцы, стиснувшие запястье Сансака, потихоньку разжались.

— Так Ваше Величество по-прежнему влюблены в эту девушку? — спросил Сансак.

— По-прежнему, друг! Еще безумней прежнего! Эта любовь мучает меня, приводит в отчаянье… Но теперь кончено!

Сансак пристально поглядел на Франциска I.

— Воля короля — закон! — сказал он.

— Верно, чертова сила: закон… Кончено, Сансак, я сказал! Вечером мы украдем ее — слышишь?

— Прекрасно, государь, — преспокойно ответил Сансак. — В котором часу?

— Как только начнет темнеть.

XXXVIII. Весенний вечер

Маржантина с Мадлен Феррон условились, что Жилет о том, что готовится, скажут только в самый последний момент. Так что день для девушки проходил довольно спокойно.

К вечеру же она начала чувствовать, что Маржантина чем-то встревожена.

— Что с вами, матушка? — спросила Жилет.

Маржантина отвечала уклончиво. Тут к ним вышла Мадлен, весь день просидевшая взаперти в своей комнате.

Она была бледнее обычного. Жилет не могла не сказать ей об этом.

— Милая девочка, — сказала Мадлен, — не тревожьтесь обо мне!

Она подвела ее к открытому окну. Они встали, облокотившись на подоконник.

— Какой чудесный вечер! — прошептала Мадлен Феррон. — Как бы хотелось свободно любить, чувствовать биение сердца, а между тем…

— Что вы хотите сказать, мадам? Расскажите! Я чувствую, в глубине души у вас таится огромное горе. Я так хотела бы вас утешить!

— Бедная девочка! Вы забываете свои настоящие горести и пытаетесь утешить меня в моих бреднях… Поверьте, милая: я совсем не нуждаюсь в утешениях. Я покончила с огорчениями и разочарованиями этой жизни. А вы, такая молодая, вся трепещете надеждой и любовью… не краснейте, дитя мое: любовь — благородное дело!

И со сдавленным вздохом она добавила:

— Главное — быть любимой! Но вы любимы, я знаю…

— Откуда, мадам?

— Уверена. Увы, я слишком опытна в таких делах, чтоб ошибаться. Вы любимы, не сомневайтесь…

Тут их позвала Маржантина.

Окно закрыли; сели за стол с принужденной веселостью людей, скрывающих, что чем-то встревожены.

Мадлен наклонилась к Маржантине.

— Скоро девять часов, — шепнула она. — Пора ей все сказать. А я пойду посмотрю, все ли кругом спокойно.

Она встала, накинула плащ и вышла.

Жилет сидела, задумавшись, и мысли ее явно были очень далеко от павильона, в котором они находились.

Они летели к домику на Трагуар, где таким же вот весенним вечером она в первый раз увидела юношу, который глядел на нее нежно и пылко…

— О чем задумалась? — спросила Маржантина. — А давай, я сама скажу. Ты думаешь о своем любимом.

— Да, матушка, — просто ответила Жилет.

Ее глаза увлажнились.

— Он теперь далеко, — сказала она со вздохом. — Он не знает, что я здесь. И как знать, думает ли он обо мне?

— А о чем же ему еще думать? — простодушно ответила Маржантина. — Говоришь, он теперь далеко? А может, и не так далеко, как ты думаешь…

— Что вы, что вы, матушка! — воскликнула Жилет и побледнела.

Маржантина взяла ее за руки.

— Слушай, дочка, — сказала она, — кончилось время твоих огорчений, настало время надежд… Что ты скажешь, если Манфред в Фонтенбло?

— Как! Возможно ли?

— Что ты скажешь, если он проберется за тобой в парк?

— Когда? О, скажите же мне: когда?

— Сегодня, дочка, скоро! Часа через два, а то и скорей, он постучит в эту дверь…

Тут в дверь как раз стукнули. Жилет пронзительно вскрикнула, разом подскочила к двери и потянула засов с криком:

— Это он! Это он!

Маржантина не успела даже пошевелиться. Дверь отворилась, и вошли двое. Жилет попятилась и вновь закричала, но на сей раз от ужаса. Одним из двоих был король!

Маржантина с диким рычанием бросилась на Франциска.

Она уже почти схватила его, но тут ощутила сильнейший удар по голове. Земля ушла у нее из-под ног, и она рухнула навзничь без сознания. Этим ударом Сансак ее ранил; из раны хлынула кровь.

— Матушка, помогите! Матушка!

Жилет пыталась еще кричать, отбиваться…

Но кляп во рту заглушил ее голос, а сильные руки подхватили, стиснули до неподвижности и унесли…

* * *

Мадлен Феррон вышла посмотреть обстановку. Она отошла довольно далеко, осмотрела все заросли кустов, все укромные уголки — но только в сторону потайной калитки, то есть в противоположную от дворца.

«Все в порядке, — решила она под конец. — Вчерашняя встреча — случайность; никто ни о чем не подозревает; через два часа Жилет будет в безопасности, и с тех пор король Франциск будет мой… Потерпите немного, Ваше Величество: мы умрем вместе!»

Убежденная, что все тихо и бегству ничто не помешает, Мадлен вернулась в павильон.

Дверь была распахнута настежь.

«Беда!» — подумала Мадлен.

Она опрометью кинулась внутри и увидела бесчувственную Маржантину на полу. Жилет нигде не было.

Страшное ругательство слетело с уст Мадлен. Она поспешно смочила виски Маржантины холодной водой.

— Дочка! — смогла тогда прошептать Маржантина.

— Что случилось? — спросила Мадлен.

— Король! — ответила Маржантина.

— Он ее похитил?

— Да!

И перед этой непредвиденной катастрофой Мадлен сохранила хладнокровие, не покидавшее ее с той поры, когда муж ее повлек на Монфоконскую виселицу.

Она неспешно поднялась и стала прикидывать:

— Теперь половина десятого. Они должны быть в одиннадцать. Но примем в расчет любовное нетерпение Манфреда и отцовскую любовь Флёриаля. Так что через полчаса они явятся.

Размышляя так, она делала примочку из масла и сладкого вина. Примочку она приложила к ране и сделала перевязку с таким искусством, что любой хирург бы позавидовал.

Теперь Маржантина совсем очнулась.

— Заживет, — сказала Мадлен. — Эй, куда вы побежали?

Она встала на дороге матери, кинувшейся к двери.

— Пропустите меня! — кричала Маржантина.

— Ни в коем случае! Вас только без толку убьют.

— Пропустите, не то я сама вас убью!

— Убьете! — воскликнула Мадлен. — Знали бы вы, какую услугу тем мне окажете! Но дело не обо мне. Я вам не дам сделать глупость, которая погубит и вас, и вашу дочь. Вы что, хотите погубить Жилет? Что вы сделаете? Только напоретесь на людей с оружием; они вас схватят и бросят в застенок. А похитителя встревожите, и ваша дочка только скорее пропадет… Хотите ее спасти? Будете меня слушать?

Эти властно произнесенные слова немного образумили Маржантину.

— Слушайте меня, — продолжала Мадлен. — Вы мне доверяете?

— Доверяю! Я поняла, какая ненависть в вашем сердце, а еще поняла, что вы должны спасти мою дочку ради этой ненависти.

— Так оно и есть, — спокойно сказала Мадлен. — Моя ненависть к Франсуа вам порукой в том усердии, с которым я спасаю вашу дочь, и незачем даже говорить, что я очень полюбила ее.

— Простите меня! — воскликнула Маржантина, кидаясь к Мадлен в объятья. — Это я от горя… Говорите…

— Мне нельзя оставаться с вами, — очень тихо сказала Мадлен, — не то вы с Жилет в конце концов примирите меня с жизнью… а уже поздно… Хватит об этом. Как вы знаете, встреча с Манфредом назначена на одиннадцать. Хватит у вас сил дойти со мной до потайной калитки?

— Да хоть до Парижа!

— Мы сейчас вместе выйдем и дойдем до места встречи. Как открыть калитку — мое дело. Вы выйдете на улицу.

— А дочка моя тем временем… нет! Ни за что!

— Вы что, хотите все испортить? Я сюда приведу пятерых мужчин: сильных, храбрых, при оружии. И тут вы — раненая, взбудораженная, несчастная. Как им заботиться о вас? Это большая помеха.

— Верно, верно! — вскрикнула Маржантина, ломая руки.

— Ждите здесь, — сказала Мадлен и быстро вошла к себе в комнату.

Через пару минут она вернулась в мужском костюме. На поясе у нее была шпага, а еще кинжал — страшное оружие в ее руках. Этот был тот кинжал, который подарил ей Франциск I. Этим кинжалом она заколола Феррона, а потом зарезала Дурного Жана.

— Я сказала, что приведу в парк пятерых людей при оружии, — сказала Мадлен. — Со мной будет шесть. А чего не добьются шесть человек, знающие, ради чего идут на смерть! Пойдемте. Как ваша рана?

— И не чувствую!

Мадлен вышла, Маржантина за ней.

Мадлен тут же направилась к потайной дверце. В руке у нее был кинжал.

Когда она подошла к тому кустарнику, из-за которого накануне наблюдала за часовым, пробило десять.

— Стойте тут и не шевелитесь! — шепнула она Маржантине.

И Мадлен пошла прямо к часовому, не только не таясь, но еще и топая как можно громче.

— Стой! — крикнул часовой.

— Офицер! — ответила Мадлен, как и накануне, и пошла дальше.

Часовой подумал, что это и впрямь какой-то молодой офицер идет к нему с приказом, и подпустил. Правда, когда она подошла к нему, он усомнился и опустил алебарду.

— Друг мой, — сказала Мадлен, рукой отстраняя оружие, — что вы скажете, если я сейчас дам вам тысячу ливров?

— Скажу, что вы, очевидно, хотите меня подкупить. Ступайте назад, господин офицер.

— Тысячу ливров за час молчания?

— Назад! — крикнул солдат. — Или я вас арестую, какой вы ни будь офицер!

— Я хотела сделать иначе, — негромко сказала Мадлен, — но если хочешь так — будет так!

Она прыгнула на солдата — тот не успел ни вскрикнуть, ни взмахнуть рукой — и всадила кинжал ему в горло.

Солдат тяжко рухнул.

— Что делать! — прошептала Мадлен, слегка побледнев. — А может, он еще и очнется…

И пошла к дверце.

В этот миг началась перекличка часовых.

«Если здесь не откликнутся — все пропало! — с тревогой подумала Мадлен. — А там… да, идут с обходом! И если часового у дверцы не обнаружат…»

Прошло несколько секунд. Прокричал ближайший часовой слева — шагах в двухстах.

Мадлен, не колеблясь, повернулась в сторону правого соседа, невидимого в темноте, и прокричала:

— Слу-шай!

Секунду спустя сосед повторил этот клич, который побежал все глуше и глуше вокруг парка и затих.

Зато все больше приближался фонарик. Ясно было, что это обход. Через пару минут он будет здесь! Обнаружат труп солдата… Поднимут тревогу…

Мадлен внезапно наклонилась, схватила тело солдата за ноги и потащила к тем кустам, где пряталась Маржантина.

Там она одним движением сорвала с убитого плащ и накинула на себя. Потом надела тяжелый шлем. Потом взяла алебарду, вернулась к дверце и стала неспешно расхаживать, не слишком отходя от нее.

Через пару минут явился дозорный сержант.

— Смотреть внимательно! — крикнул он, не останавливаясь. — От калитки не отходить!

Мадлен что-то пробормотала и вместе с тем облегченно вздохнула.

Вскоре свет фонарика пропал вдалеке. Тогда Мадлен побежала за Маржантиной, вытащила ее за руку и открыла дверцу. Она сразу же заметила карету. В тот же миг увидела и пятерых человек.

— Одна дама здесь! — воскликнула она с веселостью, которая в такой момент казалась почти зловещей. — А другую надо еще добыть.

Мадлен подтащила Маржантину к карете.

— Жилет! — разом прошептали два взволнованных голоса.

— Тихо! — прикрикнула Мадлен. — Не то я ни за что не ручаюсь.

Пораженные, мужчины повиновались.

— Садитесь сюда! — приказала Мадлен Маржантине, открыв дверцу кареты. — Обещаете сидеть здесь тихо?

— Здесь и буду дожидаться! — решительно сказала Маржантина.

Изнемогая от боли и от потери крови, она из последних сил рухнула на подушки сиденья.

— Пошли в парк! — скомандовала Мадлен и направилась к дверце.

У мужчин сердце от волнения колотилось. Мадлен спокойно заперла калитку.

— Возьмите ключ, шевалье, — сказала она, отдавая Рагастену ключ от калитки. — Здесь вы и выйдете. Я, как вы знаете, останусь. Теперь идите за мной.

Все молча повиновались.

«У калитки должен был стоять часовой. Что же она с ним сделала?» — думал Рагастен.

Тут он как раз споткнулся о тело на земле. Шевалье наклонился и нащупал что-то мягкое и теплое. Он разогнулся, посмотрел на свою руку и увидел, что рука в крови.

«Вот оно что!» — подумал Рагастен, содрогаясь от неожиданности и ужаса.

Проходя мимо Караульного павильона, Мадлен вдруг остановилась и жестом остановила всех остальных. К павильону подходил какой-то человек.

Он вошел внутрь: Мадлен, уходя с Маржантиной, оставила дверь незапертой. Это был Сансак.

* * *

Как мы видели, Сансак сопровождал короля к павильону. Больше никого не было: они ведь рассчитывали иметь дело только с двумя женщинами.

— Ты займись матерью, — сказал Франциск I, — а я дочерью.

Предприятие закончилось для короля как нельзя желать лучше. Во дворце Франциск бегом вбежал в свои покои.

— Ступай туда назад, — сказал он Сансаку. — Не надо, чтобы мать своими воплями перебудила весь замок.

— А если она все-таки будет кричать, государь?

— Разберись!

И король сделал недвусмысленный жест.

Сансак бросился к павильону.

Король вошел в опочивальню, распахнув дверь ногой, и швырнул девушку на постель.

— Бассиньяк! — прохрипел он.

Камердинер тотчас явился.

— Государь?

— Все ведь спят, не правда ли?

— Да, государь!

— Я желаю, чтобы спали все, слышишь?

В его голосе звучало начало безумия.

— Слушаю, государь, — сказал Бассиньяк.

— Скажи Монтгомери. Пусть поставит часового у передней и чтобы никто близко не подходил к моим покоям.

— Слушаю, государь!

* * *

Сансак бегом бросился к Караульному павильону. Он думал, что найдет там бесчувственную Маржантину, и на ходу рассуждал, заткнуть ли ей только рот или убить. Наконец он решил:

— Король хочет, чтобы она не кричала, а совсем не кричат только мертвые.

Он хладнокровно вытащил кинжал и попробовал острие о колено. Ни звука не было слышно. За приоткрытой дверью Сансак увидел все тот же мирный луч света. Он вошел и сразу же увидел, что Маржантины нет.

«Переползла в соседнюю комнату?» — подумал он.

Фаворит обошел все три комнаты, никого не нашел, вернулся и собрался уходить, ворча под нос:

— К черту старуху! Поди ищи ее теперь в парке… Там темно, как у дьявола в печке… О, кто это там? Уж не сам ли мессир Сатана?

Дело в том, что, подойдя к двери, он увидел перед собой силуэт, потом другой… Сансак насчитал шестерых. Они тихо вошли в павильон и затворили за собой дверь.

— Кто вы? — храбро спросил Сансак.

Один из шестерых выступил вперед и заявил:

— Этот человек мой. Стойте все на месте. Государь мой, — обратился он к Сансаку, — не вы ли один из тех подонков, которые прошлой зимой как-то взялись вчетвером похитить одну девушку из дома близ Трагуарского Креста?

— Дьявольщина! — возопил Сансак. — Да это же тот разбойник!

— А, узнал! Я-то тебя сразу узнал по тому удару, который располосовал тебе лицо, чтобы ты вечно носил знак моего презрения… Защищайся!

И Манфред, сбросив плащ, встал в позицию со шпагой в руке.

Сансак, весь побелев от ярости, тоже вытащил шпагу, приговаривая:

— Я тебя давно искал, бандит!

Клинки сомкнулись; противники сошлись.

— Чего ты сюда явился? — говорил Манфред. — Опять девицу воровать? Вы, господа хорошие, только с девушками храбрые, да и то когда вас много!

— И вы, ворье, такие же: приходите вшестером убивать одного. Но этот один не сдастся, пока вас не пощиплет!

— Посторонитесь, господа! — крикнул Манфред своим товарищам. — Пусть разбойник не думает, что мы идем на него вшестером. Одного нашего хватит против четверых ихних!

— Берегись, сын! — в тревоге крикнул шевалье де Рагастен.

И действительно Сансак не только умело защищался, но и со страшным хладнокровием контратаковал.

Вдруг на руке у Манфреда появилась капля крови: он был ранен.

— Это для затравки! — усмехнулся Сансак.

Молниеносным движением Манфред перебросил шпагу в другую руку, встал в левостороннюю стойку и внезапно, перехватив атаку противника, сильно оттолкнул его к стене, собрался, потом расслабился, прыгнул, его клинок вонзился в грудь противника, прошел насквозь и сломался о стену.

Сансак еще пару секунд постоял с выкаченными глазами и кровавой пеной изо рта.

Потом, не вскрикнув, а только с невыразимой печалью вздохнув, он скользнул вдоль стены и тяжело повалился набок.

— Теперь поговорим, — сказал Манфред, поворачиваясь к своим и уже не обращая внимания на Сансака.

Он только взял у покойника шпагу взамен своей сломанной.

— Господа, — сказала Мадлен Феррон, — я привела вас сюда, чтобы мы могли спокойно обсудить, как нам действовать. Еще два часа назад Жилет и Маржантина были в этом павильоне. Я собиралась привести их обеих к потайной калитке. Вышла убедиться, что это возможно. Когда я вернулась, Жилет уже не было.

У Манфреда вырвалось хриплое ругательство.

— Не торопись, сын, — сказал шевалье.

— Маржантину, господа, — продолжала Мадлен, — я нашла без сознания. Привела ее в чувство. Она мне сказала, что без меня сюда явился король и утащил девушку, а ее уложили ударом по голове. Вот такое положение. Жилет сейчас в замке. Но где?

Стон, более грозный, чем смертная угроза, сорвался с губ Манфреда.

Мадлен говорила дальше с хладнокровием хирурга, препарирующего труп:

— Заметьте, господа: сперва король отвел Жилет покои во дворце. Потом он рассудил, что ее будет легче одолеть в этом павильоне и перевел сюда. Наконец, сегодня, очевидно, под влиянием какого-то лихорадочного бреда (уж я-то знаю короля, господа!), какой-то мысли, которые разом переворачивают в нем все, он является сюда, хватает девушку и уносит. Я утверждаю: она теперь может быть только в королевских покоях.

— Пошли туда! — воскликнул Манфред.

— Я пойду впереди, — вызвался Флёриаль, — я знаю эти покои.

Когда перед ними явился, выступив из тьмы, силуэт огромного дворца, они невольно сбились в кучу. Через несколько минут они уже неслись вверх по лестницам.

Вдруг Трибуле поднял руку и остановил их.

— Там! — крикнул он громко, уже ничего не остерегаясь.

Он указал на широкий коридор с запертой дверью в конце — дверью королевских покоев.

Две секунды спустя они уже были у этой двери. Рагастен распахнул ее. За дверью была передняя.

В передней Монтгомери тихонько беседовал с тремя офицерами. На скамьях дремали четыре лакея, а в глубине, перед дверью, стояли два огромных алебардщика.

Рагастен увидел все это сразу, как только открыл дверь. Его товарищи ворвались за ним. Он закрыл дверь и встал перед ней.

— Тревога, тревога! — закричал Монтгомери.

Ворвавшиеся остановились во мгновение ока, подобные кабанам, выбирающим, какой собаке вспороть брюхо.

Первым же ударом кинжала Мадлен уложила одного огромного алебардщика, а после схватилась с другим.

Манфред и Лантене набросились на трех офицеров.

Те обнажили шпаги, но Манфред с Лантене своих вытаскивать не стали, а кинулись вперед с кинжалами в руках. Через две секунды они сами были в крови от полученных ран, но три тела на полу корчились в агонии.

Тут же расхохоталась Мадлен Феррон: проскользнув под алебардой, она ударом кинжала вспорола великану живот.

Четверо обезумевших от ужаса слуг, стоя на коленях, протянули руки к Спадакаппе. Тот связал их.

Монтгомери же, крикнувший «Тревога!», как только открылась дверь, попытался вырваться наружу. У двери он столкнулся с Рагастеном.

— Дорогу! — прокричал капитан.

В этот миг он почувствовал на спине какую-то тяжесть. Это Трибуле прыгнул на него и, весь бледный, весь потный, растянув рот в боевом хохоте, произнес:

— Ваш покорный слуга, господин де Монтгомери!

Он всеми десятью пальцами впился капитану в горло. Тот повалился — то ли мертвый, то ли просто без чувств.

— Помогите! Помогите!

Это жалобный девичий крик прорезал ночь. Все кинулись к двери.

— Матушка, матушка, помогите!

— Да замолчи ты!

Крик ужаса чередовался с хриплым рыком припадочного.

Шестеро товарищей расчистили себе дорогу, но наткнулись на дверь.

Раздались вопли отчаянного бешенства:

— Заперта! Проклятье! Заперта!

— На помощь, Манфред! Ко мне, любимый!

В стоне Жилет было нечто трагическое: такие голоса звучат иногда во сне; он словно исходил из эмпирея ужаса…

Манфред таранил дверь плечом, колотил кулаком…

При каждом ударе из его груди вырывался звериный храп.

— На помощь! Помоги, Манфред!

В эту минуту она забыла мать, отца — всех: один любимый мог ее спасти!

Шум свирепой борьбы за дверью затихал. Это был уже крик агонии. И вот прозвучал победный рык хищника, настигшего добычу — короля, который ничего не слышал:

— Не помогут! Ты моя!

— Скамья! — крикнул вдруг Рагастен.

Все шестеро подскочили к огромной дубовой скамье, тяжелой и длинной.

Какой невероятной силой они подняли и понесли эту катапульту, которая первым же ударом с грохотом высадила тяжелую дверь?

И все шестеро, не разбирая дороги, в крови, не похожие даже на людей, ворвались в опочивальню.

Жилет стояла за грудой кресел и еще отбивалась…

В тот же миг Манфред был рядом с ней!

Она улыбнулась самозабвенно, горделиво, нечеловечески радостно и в блаженстве закрыла глаза: ей стало спокойно…

Он же схватил ее, взвалил, кряхтя, на плечо (для чувств было еще не время), одной рукой придерживал, в другой потрясал кинжалом. Король, опешив, остолбенев от несказанного изумления, звал подмогу: ему казалось, что очень громко, на деле же чуть слышно.

Манфред бросился в переднюю. Остальные бегом окружили его. Из передней они кинулись в коридор. Теперь они услышали новые крики.

— Это у государя! — кричали голоса.

Появились пять, десять, двадцать придворных, по большей части полуодетых. Шестеро пошли прямо на них. Впереди шел Рагастен. Его тяжелая шпага отсвечивала в полумраке коридора. Он рубил ею, словно плетью хлестал; шпага в его руке свистела; раздавались грозные клики…

И на дюжину шагов в коридоре, до самой лестницы в парк, остался кровавый след.

Все шестеро были ранены. Но на их пути лежали трупы. За ними громыхал безумный рык короля, отошедшего от столбняка:

— Держи! Держи! Убью!

С этим рыком бледный Франциск догонял их с кинжалом в руке.

Когда он выбежал на лестницу, его глазам явилось такое зрелище: Манфред бешено несется вниз по лестнице. Жилет у него на плече. Вокруг них четверо — не люди, а демоны.

А толпа придворных, сквозь которую они пронеслись, как пушечное ядро, теперь с воплями прыгает вокруг одного-единственного существа на верхней ступеньке, которое продолжает бой, нечеловечески вращая шпагой, и смеется еще более нечеловеческим хохотом!

— Трибуле! Трибуле! Трибуле!

Этот троекратный вопль вскипел на устах Франциска I — вопль суеверного ужаса, старой ненависти и свирепой радости.

— Трибуле! — заорала и беснующаяся толпа придворных. Спросонья в этом имени послышалась труба Страшного суда…

Как?! Трибуле жив! Как! Его труп вышел из Бастилии, где, точно знал король, он сгнил в одном из подземелий! Наваждение? Морок?

— Трибуле! — громко крикнул шут. — Да, Трибуле! Трибуле, государь! Трибуле, мои судари! Здравствуйте, Ваше Величество! Здравствуй, падаль! Пошли прочь, собаки! Берегитесь шута — он с хлыстом!

XXXIX. О шуте французского короля

С бешеным криком толпа накинулась на Трибуле. Десять шпаг одновременно направились на него. Одна ранила его в лоб, другая — в плечо.

Он отступил на две ступеньки вниз, прикрываясь широким мулине — неодолимым сверкающим барьером для нападавших. Стеснившись, сжавшись, толкаясь, они мешали друг другу, а он один заполнял всю ширину лестницы непрестанным блеском и свистом тяжелой рапиры.

Это было решение, дерзкое до безумия. Трибуле это знал. Он должен был погибнуть! Да! Погибнуть без сил, раздавленный, пронзенный множеством ударов… Но товарищи его успеют унести Жилет в безопасное место.

Он медленно спускался, ступень за ступенью. Минуты две-три уже были выиграны. Он продолжал держаться и насмешливым, едким, пронзительным голосом бичевал нападавших:

— Это вы, господин Бриссак? Вы по-прежнему первый рогоносец Франции? А, милейший маркиз де Флери! Как поживала ваша любезная сестрица после того, как государь ее обрюхатил? Не спешите так, господин де Се! Дофин, которому вы уже пять лет даете жену напрокат, будет очень тревожиться!

Кровь струилась по нему. Особенно мешала кровь из раны на лбу: она заливала глаза.

Он вытер лоб левой рукой. Рука была тоже красна от крови, и когда он отнял ее от лица, лицо превратилось в маску Красной Смерти — такую страшную, грозную, блестящую, что толпа нападавших задрожала от ужаса и попятилась…

Трибуле спустился еще на несколько ступенек. Лестница за ним почти кончилась. Он мог одним прыжком соскочить в парк, затеряться в темноте, спастись… Но он остался.

— Это демон! — вопили обезумевшие придворные.

— Да ладно! — смеялся в ответ Трибуле. — К вам демона посылать? Много чести! Это просто шут, лизоблюды. Стойте-ка! Пропустите Франциска де Валуа! Он хочет подойти ко мне поближе.

И действительно, Франциск I, сжав в руке кинжал и весь бледный от ярости, стал спускаться, расталкивая толпу.

— Берегитесь, государь! — умоляли его придворные, но расступались.

Через пять секунд король и шут стояли друг против друга, а нападавшие разом остановились, как будто заключили перемирие.

Король издал какой-то рык, которого никто не понял. Но Трибуле понял. Этим страшным нечленораздельным рыком король именовал свою дочь — дочь Трибуле!

— Где Жилет? — рычал король.

— Мразь! — прогремел шут таким громовым голосом, как будто и впрямь разразилась гроза.

* * *

Король, без кровинки в лице, занес кинжал. Но он еще не опустил его, как скрюченный шут распрямился во весь рост и со всех сил запустил шпагу над толпой придворных, столпившихся за Франциском.

И не успел король опустить кинжал, как раскрытая ладонь шута со звоном обрушилась на лицо короля такой страшной пощечиной, что перепуганным придворным показалось, что стены замка готовы обрушиться, чтобы скрыть от мира это невероятное святотатство.

Трибуле стоял без оружия и смотрел, как на бред, на рвущуюся к нему по лестнице толпу. Он стоял весь в крови, скрестив руки. Он был величествен.

Куча людей навалилась на него. Десятки кинжалов заблестели, как молнии. Десятки кинжалов пронзили, продырявили ему горло, грудь, плечи, живот… Перекошенным в агонии ртом он изрыгал кровь.

Склонившиеся над ним получили в лицо последнее оскорбительное проклятье. И он умер — умер тогда, когда умиротворенные губы при последнем содрогании хотели прошептать:

— Прощай, Жилет… дочь моя…

Так душа несчастного героя отошла с именем, в котором для него были вся любовь и вся жизнь…

XL. Летний день

Мы видели, как Манфред сбежал с лестницы, неся Жилет на плече, сопровождаемый Рагастеном, Спадакаппой, Лантене и Мадлен Феррон, которые совершили эпический прорыв через толпу пробудившихся придворных, прибежавших на шум борьбы в переднюю короля.

Теперь все они оказались в парке и пересекли его наискосок под руководством Мадлен Феррон.

Но через несколько десятков шагов она остановилась.

— Прощайте! — сказала она Рагастену. — Прощайте навсегда!

— Идите с нами! — умолял ее шевалье.

— Нет, уезжайте! Если вы останетесь, погубите себя и товарищей. Моя судьба связана с судьбой короля. Я остаюсь, пусть даже меня сейчас же убьет громом. Поезжайте! Прощайте!

Шевалье понял: ничто на свете не поколеблет ее решения.

— Послушайте, — сказал он поспешно. — Я понимаю, что вы задумали. Если вы своего добьетесь и останетесь целы, приезжайте укрыться в Италию, в Монтефорте. А теперь прощайте, бедная женщина! Жертва своей ненависти и любви!

Через несколько минут они были в карете. Манфред сбросил бесчувственную Жилет на руки Маржантине, а Спадакаппа занял место на козлах. Все уже были готовы вскочить на коней, но Рагастен вдруг схватил за руку Манфреда и произнес:

— Флёриаль!

Трибуле с ними не было… Бросить его? Бежать самим? Им такое и в голову не пришло. Запыхавшись, из последних сил, трое вернулись в парк. Спадакаппа остался на козлах.

Маржантина, опьянев от радости, обнимала и ласкала Жилет.

* * *

Распрощавшись с Рагастеном, Мадлен Феррон тихонько пробралась назад во дворец. Она-то заметила, как остановился Трибуле, и догадалась, что он задумал. Что она собиралась делать сама — она даже точно не знала. Прежде всего она хотела видеть лицо короля, у которого отобрали Жилет.

Она пробиралась от дерева к дереву и так на шум пришла к лестнице, по которой только что спустилась с Манфредом и его товарищами. Пришла она как раз в тот момент, когда кровавая рука Трибуле опускалась на лицо Франциска I.

Она с ужасом созерцала это небывалое зрелище: шут сперва отвечает королю грубейшим ругательством, а потом дает пощечину и падает под ударами множества кинжалов…

Потом она услышала рычащий вопль короля Франциска:

— В парк! Они в парке! Искать!

Мадлен бегом бросилась к потайной калитке. У нее было предчувствие, что Рагастен с друзьями бросятся на выручку Флёриалю, и она хотела предупредить их.

В нескольких шагах от калитки они встретились.

— Не надо, — хладнокровно сказала она. — Он убит.

— Флёриаль… — в один голос горестно воскликнули все трое.

— Говорю вам: убит! Я видела, как его пронзил десяток кинжалов. Бегите!

В парке раздавались крики. Перекликались часовые. Мелькали огни…

— Убит! — рыдал Манфред. — Убит за нее! За всех нас! Бедный Трибуле… Сердце героя под шутовским нарядом…

— Тревога! — крикнул Лантене.

— Бегите! — твердила Мадлен.

Рагастен с Лантене еле увели Манфреда.

Через минуту они уже были на конях вокруг кареты, которая поскакала галопом и скоро уже катила по парижской дороге.

А Мадлен Феррон осталась в парке.

* * *

Как она ускользнула от облавы? Все павильоны в парке обшарили сверху донизу, в том числе и Караульный.

Наконец часа два спустя заметили, что потайная калитка открыта. Допросили ближайших часовых — те ничего не смогли ответить. Бедняг посадили в тюрьму.

Потом обнаружили труп часового, зарезанного Мадлен Феррон. Все пришли к выводу, что разбойники (о Прекрасной Фероньерке никто, конечно, не подумал) нашли дверь открытой и теперь уже далеко.

Впрочем, король не отдал на сей счет никаких распоряжений. Увидев, как пал Трибуле, он медленно поднялся обратно к себе в покои.

Те, кто видел Франциска I в тот момент, свидетельствовали: за несколько минут король постарел на десять лет. Необычайное возбуждение, произведенное любовным зельем, разом спало. Силы, подкрепленные напитком, король, так сказать, промотал за несколько минут бешенства, дошедшего до пароксизма. Всем стало ясно: пощечина Трибуле убьет короля так же верно, как кинжалы убили шута.

Когда Франциску I объявили, что поиски были тщетны и похитители, вероятно, бежали через потайную калитку, он ничего не сказал. Только тяжелый вздох всколыхнул его грудь, и он вернулся к себе.

Когда он проходил через переднюю, на него глядели две женщины: одна с мрачной радостью, другая с сильнейшим отчаяньем.

Одна была Диана де Пуатье, другая — герцогиня д’Этамп. Когда король скрылся, они обменялись долгим взглядом. Потом герцогиня д’Этамп встала и направилась к выходу.

— Куда вы, дорогая Анна? — спросила Диана де Пуатье с торжествующей улыбкой.

— Я, дорогая Диана, иду распорядиться, чтобы слуги собирали вещи для отъезда в мои владения.

— А я как раз хотела дать вам такой совет, — заметила Диана.

Слеза отчаянья выкатилась из глаз герцогини д’Этамп.

Король же вызвал мажордома и сказал ему:

— Мне надоело в Фонтенбло. Распорядитесь, чтобы завтра мы могли поехать в Рамбуйе.

* * *

Мы не последуем за шевалье де Рагастеном и его товарищами в Париж, где они остались только на несколько часов и тут же отправились в сторону Италии.

Скажем только, что смерть Флёриаля от Жилет скрывали столько, сколько возможно.

И вот пришел миг, когда принцесса Беатриче открыла ей истину. Жилет чуть было не умерла от горя.

Но она была еще совсем молода… Она видела, в каком отчаянье от ее отчаянья Манфред, как он грустен от ее грусти — и постаралась, по крайней мере, спрятать свое страдание…

Потом постепенно большое горе утихло, как утихает у людей всякое горе. Время и любовь — два великих утешителя — утешили и скорбную душу Жилет.

В красивом итальянском городке Монтефорте, где они поселились, шевалье де Рагастен поставил в саду памятник из белого мрамора в честь Трибуле и Этьена Доле.

Потом в этом тихом, уютном уголке создались две новых семьи. В один и тот же день, 15 июня того года, про который мы рассказывали, сочетались браком Манфред с Жилет и Лантене с Авет.

Радостная церемония, совершившаяся прекрасным летним днем, была словно подернута дымкой печали… Обе молодые шептали каждая про себя:

— Отец, отец, почему ты не с нами?

Что до графа де Монклара, то рассудок так и не вернулся к нему. Ужасные события, вдохновленные и направленные Игнасио Лойолой, навсегда погрузили его мозг в ночь безумия. Но это было кроткое безумие.

Он проникся необыкновенной привязанностью к Авет, а та окружала его трогательной заботой.

И для тех, кто знал, что бывший великий прево послал на казнь Этьена Доле, было невыразимо волнительно видеть, как дочь казненного с прелестной нежностью улыбается палачу своего отца!

Правда, палач ее отца был и отцом ее мужа…

XLI. Рамбуйе

Почти все путешественники, которых прихоть, дела или просто случай приводят в Рамбуйе, посещают старый замок, признанный памятником истории Франции.

Там, как при всех памятниках истории, есть сторож, который проводит приезжих «клиентов» через просторные залы, напоминающие о праздниках, где напудреные графини проходили в чинных менуэтах с галантными принцами. Он не позволит вам пройти мимо ни одного трюмо, ни одной гирлянды, ни одной капители. Наконец, он приводит вас в боковой коридор, который идет к такой отдаленной башне, что вы как будто уже и не в замке.

И вот мы вошли в комнату средних размеров. Окна ее выходят в парк. В ней царит какая-то тяжелая печаль, которую совершенно невозможно сбросить. И стражник говорит вам:

— В этой комнате умер король Франциск I.

Потом, видя, что должный эффект произведен и путешественники достаточно впечатлились, сторож продолжает:

— Как ни странно, Франциск I велел отнести себя в эту уединенную комнату и здесь умереть. Он не пожелал оставаться в своей опочивальне, не пожелал, чтобы его последние часы были окружены заботой и вниманием. Неизвестно почему, он велел перенести себя сюда и остаться здесь один!

И перед посетителем живо встает мрачный образ короля, пожелавшего умереть в одиночестве — вдали от своих покоев, вдали от сына, вдали от друзей, вдали от всего…

Отчего?!

Эту любопытную тайну мы сейчас раскроем, что и будет эпилогом нашего повествования.

Это произошло недели через три после гибели Трибуле. В таинственной комнате главной башни, куда никто никогда не заходит, вполголоса беседовали две женщины. То были Мадлен Феррон и Диана де Пуатье. Мадлен последовала за двором в Рамбуйе. Она без отклонений следовала линии, которую себе начертала. Словно смертная тень, сопровождала она короля… Как удалось ей проникнуть во дворец? Каким усилием воображения, каким терпеливым исследованием она смогла проникнуть в тайную мысль Дианы де Пуатье?

Неважно! Важно то, что однажды вечером она явилась к Диане, долго с ней говорила и сделала из этой мастерицы политических интриг свою сообщницу… скажем даже так — соучастницу.

Комнату в таинственной башне Мадлен убрала точно так, как прежде ту комнату, где принимала короля в Фонтенбло. Такая же кровать, глубокая и широкая, такое же огромное зеркало, такие же шелковые обои, такие же кресла, с которыми надолго сроднился французский король. Всякий, попав туда, словно по волшебству, переносился в домик усадьбы Тюильри, видевший ласки, которые расточала Франциску I великая волшебница страсти…

Встреча Мадлен Феррон с Дианой де Пуатье продолжалась больше часа.

Наконец Мадлен передала Диане какое-то письмо, женщины встали и обменялись последним взглядом любопытства и ужаса. В этот миг они напугали друг друга, содрогнулись от того, что каждая так хорошо и глубоко поняла другую. Они воплощали друг для друга зловещие, грозные призраки: Диана была воплощением Честолюбия, Мадлен — воплощением Смерти… Они коснулись друг друга — казалось вполне естественным, что они не могли друг к другу не прикоснуться. Не находит ли Смерть в Честолюбии самую верную свою служанку? И может ли Честолюбие сделать хоть шаг, не будучи ведомо Смертью?

Прошла еще минута пугающего молчанья… и они расстались.

* * *

В тот день, расставшись с Мадлен Феррон, Диана отправилась в покои дофина и сказала:

— Уже скоро!

Генрих, сын Франциска I, вздрогнул и побледнел… Он оперся на руку Монтгомери, которого Трибуле, стало быть, не совсем задушил. Тот теперь был как никогда в фаворе у дофина, не выходил из его покоев и готовился сделать карьеру при новом короле, служа смертоубийственной интриге, чтобы доставить корону дофину. После же он стал орудием справедливой судьбы, сделавшей из него убийцу Генриха II…

Диана де Пуатье не задержалась долго у дофина. Она прошла в королевские покои. Бассиньяк — последний, кто остался верен Франциску I, — сторожил в пустой, заброшенной передней. Тут из комнаты короля вышел хирург.

— Что? — спросила у него Диана.

— Мадам, еще есть надежда, но…

— Да? — переспросила она, трепеща.

— Но одна-единственная ночь любви убьет его!

Хирург поспешно удалился, побледнев от того, что сейчас сказал.

— Бассиньяк, — сказала Диана, — я хочу видеть короля.

— Но его величество спит, мадам. Хирург мне это сейчас сам сказал.

— Государственное дело! — сурово заявила Диана и отворила дверь. Старый слуга в испуге отступил.

Диана встала на пороге. Король спал тревожным сном. Медленно, словно призрак, она подошла к его постели… Положила у подушки то письмо, что отдала ей Мадлен Феррон, и ушла молча, как и подобает преступникам уходить от жертв. Закрыла дверь и исчезла, растворилась…

* * *

Король спит…

Легкий стон срывается с его опухших губ — почерневших, изъеденных лихорадкой. Лоб и щеки его розовеют, а носовые впадины и подбородок бледны, как воск. Открытая грудь покрыта синеватыми пятнами, а в углах губ словно наследили ядовитые мухи. Влажные язвы вокруг глаз окончательно превращают это лицо в какую-то гниющую маску.

Мрачными сновидениями полон сон Франциска I. Он бормочет отрывистые слова; звучат имена Этьена Доле, Трибуле и Жилет. Когда он произносит последнее имя, судорога сотрясает все его тело…

* * *

Около шести часов король проснулся. Первым же движением он коснулся письма, поспешно распечатал его и прочитал: «Франсуа, любимый мой, желанный Франсуа! Та, кто жила любовью к тебе, та, кто умирает от этой любви, та, кто желает умереть с твоими последними поцелуями, ждет тебя в башне. Приходи, любимый, полюби меня еще раз — а потом, если хочешь, убей…»

Король протер глаза, еще раз перечитал письмо.

— Что это? — проговорил он. — Откуда это письмо? Или это продолжение моих кошмаров? О, эти ужасные сны, в которых нагие женщины бесстыдно пляшут вокруг меня! Хочу их обнять — и ничего нет! Да, должно быть, это сон… Но нет… Вот это письмо… я его осязаю, вижу, читаю! Дьявол! Я узнаю твой почерк, проклятая шлюха! И твои слова обрушивают на меня потоки вулканической страсти! Так ты пришла! Так ты и сюда пробралась! Так ты хочешь… Что ж! Я приду… схвачу эту гадину и задушу… своими зубами порву ее трепещущее горло… Да, я так хочу. Погоди, Мадлен, погоди… я приду убить тебя…

С этими словами король резко сбросил одеяло и стал одеваться — впервые в жизни он одевался сам. Глаза его теперь пылали, двоякий бред овладел им и позволял стоять, несмотря на изнеможение: бред любви и бред ненависти. Любовь и ярость вместе клокотали в его кипящем мозгу. Он бормотал бессвязные слова:

— Жилет, подожди… наконец-то! Ты моя! А это письмо! Это ты его принес, сатана! Шлюха, отравительница, умри!

Через несколько минут король был одет. На пояс он повесил большой кинжал без ножен.

На звуки из спальни вошел Бассиньяк, воздел к небу руки и с мольбой произнес:

— Государь! Государь!

— Молчи! Я желаю пойти в башню.

Он сделал несколько шагов и без сил упал в кресло. От яростного ругательства камердинер содрогнулся.

— Что случилось? — спросили разом несколько голосов.

Во главе вошедших была Диана де Пуатье — настороженная, все примечавшая…

— В башню! — грозно сказал король. — Отнесите меня в башню!

— Должно исполнить желание Его Величества! — воскликнула Диана.

По ее знаку четыре сильных лакея подхватили кресло и понесли короля, который разом утих. Перед дверью комнаты в башне он нашел силы подняться и обратился к тем, кто следовал за ним:

— Никому не входить! Под страхом смерти! То, что здесь произойдет, — только мое дело…

Лакеи с придворными попятились.

Король вошел и запер дверь на ключ…

* * *

Тогда, увидев, как Франциск I вошел в комнату в башне, Диана де Пуатье поспешила в покои дофина Генриха, битком набитые людьми, и, в порыве необычайного дерзновения изменив освященную формулу, торжествующим голосом воскликнула:

— Господа, король сейчас умрет… Да здравствует король!

И огромная толпа царедворцев, склонившись перед мертвенно-бледным дофином, в исступлении закричала:

— Да здравствует король!

* * *

Там Франциск I сразу же схватился за кинжал. Он шел ощупью в полутьме — искал ее… Это длилось всего минуту — и вот уже ароматы любви разбудили в нем бурю вожделения. Растерянный, в бреду, словно унесенный вихрем предсмертного сновидения, он узнал постель — большую, широкую, алтарь любви…

И он увидел ее! Она была обнажена. Она была роскошна, трепетно дышала, протягивая к нему руки…

И он отбросил кинжал… сорвал с себя одежду…

Она подскочила к нему, помогла ему — и они покатились на постель в яростном объятьи, полностью завоевав друг друга, позабыв свою ненависть, позабыв, что носят в себе заразу, не замечая те язвы — мерзкие цветы зла, — что уже открывались у них на губах и грудях!

Хриплые вздохи наполнили комнату невнятным шумом смерти и наслаждения… их зловонные дыхания смешались…

* * *

Звонили колокола. Проходил час за часом. Ночь была темна. Огня они не зажигали. Франциск стонал и всхлипывал в последнем пароксизме… Мадлен притронулась к нему: его конечности окоченели. Она поняла, что он сейчас умрет.

И тогда в обоих страсть угасла, унесенная ледяным дуновением смерти. И жить в них осталась только ненависть неизведанной глубины…

Она плашмя легла на него, словно желая задушить своей ужасной лаской. Трепещущее горло было подставлено поцелую умирающего любовника.

— Любимый, любимый, — прохрипела она, — полюби меня еще! Еще!

Тогда он в инфернальном видении своей агонии увидел женщину, лежащую на нем… ее горло перед своими губами…

Последним усилием умирающего он распахнул огромную пасть и свирепо, с душераздирающим воплем сладострастия, злобы и смерти вонзил клыки в белоснежное горло.

Фонтан крови затопил их. Она издала слабый вздох и застыла мертвая.

Безумные глаза Франциска I смотрели на ее труп. Взрыв смеха сорвался с его окровавленных губ, он обхватил ее обеими руками. Все это продолжалось не более секунды — а потом от усилия, потраченного на этот смех и это смертное объятие, он тоже застыл в вечном покое утешительницы-смерти.

Примечания

1

Большинство историков датирует казнь Доле августом. Некоторые считают, что она состоялась в январе, и хотя это мнение пользуется меньшим доверием, по некоторым косвенным признакам мы предпочли его. — Примеч. авт.

2

«День гнева, тот день!» (лат.).

3

«Из глубин я воззвал к тебе!» (лат.).

4

Монах сочиняет мрачный каламбур, играя на схожести написания фамилии Доле и латинского слова dolet (стонут, оплакивают): «Плачут добрые люди по доле Доле!» — Примеч. авт.

5

А Доле по своей доле не плачет (лат.).

6

Точно труп (лат.). Выражение из устава ордена иезуитов, где оно является символом беспрекословного повиновения.

7

Ledoux (франц.) — кроткий, приятный. — Примеч. перев.

8

На самом деле при Павии. Битва при Мариньяно была блестящей победой Франциска I. — Примеч. перев.

9

Эгерия — в древнеримской мифологии нимфа-прорицательница, жена римского царя Нумы Помпилия, его советница в делах.

Content

Мишель Зевако
Двор чудес

Об авторе

I. Воры и потаскухи

II. Удача Франциска I

III. Джипси

IV. Беатриче

V. Господин Флёриаль

VI. Награда Алэ Ле Маю

VII. Завещание Этьена Доле

VIII. Фонтенбло

IX. Гонец из Парижа

X. Суд над Этьеном Доле

XI. Где соорудили костер

XII. Площадь Мобер

XIII. А потом…

XIV. Цыганка

XV. Граф де Монклар

XVI. Сын великого прево

XVII. Генерал иезуитов

XVIII. Мать Жилет

XIX. Новая встреча с братом Тибо и братом Любеном

XX. Виселица у Трагуарского Креста

XXI. Мэтр Леду

XXII. Улица Сент-Антуан

XXIII. Путешествие Лойолы

XXIV. Безумец

XXV. Прекрасная Фероньерка

XXVI. Ехали два всадника

XXVII. Мать в пути

XXVIII. Дочка Маржантины

XXIX. Королевская охота

XXX. Королевский приказ

XXXI. У «Великого Карла»

XXXII. Караульный павильон

XXXIII. Жарнак и Ла Шатеньере

XXXIV. Пустая комната

XXXV. Диспозиция

XXXVI. Любовный бред

XXXVII. Зелье

XXXVIII. Весенний вечер

XXXIX. О шуте французского короля

XL. Летний день

XLI. Рамбуйе

Примечания