Ян Кэмпбелл

Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731-1917

Линдси и Саймону

Никаких слов никогда не хватит.

Но я все равно написал их 100 000 для вас.

Ian W. Campbell

Knowledge and the Ends of Empire

Kazak Intermediaries and Russian Rule on the Steppe, 1731-1917

Cornell University Press 2017

Перевод с английского Андрея Разина и Изабеллы Захаряевой

© Ian W. Campbell, text, 2017

© Cornell University Press, 2019

© А. Разин, перевод с английского, 2021

© И. Захаряева, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Благодарности

Понадобилось бы отдельное приложение к этой книге, вознамерься я перечислить всех, кому обязан ее появлением в итоге десятилетия трудов. Постараюсь назвать самых значимых из них. Если вас я здесь не упоминаю, знайте, что это сделано намеренно, по сугубо личным причинам.

Разные организации то и дело платили мне только за то, чтобы я сидел и читал, с надеждой, что в конце концов я что-нибудь напишу. В Мичиганском университете полный пакет финансирования от исторического факультета включал несколько стипендий по иностранным языкам и региональным исследованиям. Грант программы Fulbright-Hays DDRA[1] дал мне возможность провести исследования в России и Казахстане в 2008–2009 годах. Аспирантская стипендия в Центре российских и евразийских исследований имени Дэвиса Гарвардского университета открыла мне просторы для нового общения и распахнула дверь в сокровищницу – библиотеку Вайднера. Администрация Калифорнийского университета в Дейвисе дала мне постдок, присовокупив к нему щедрый стартовый пакет, за счет чего я смог еще два раза поработать летом в российских архивах. Я одновременно благодарен за полученные возможности и сожалею о том, что нынешнее поколение аспирантов не имеет к ним такого же доступа.

Хочу выразить особую признательность за тот капитальный багаж знаний по истории России и Евразии, что я получил в Мичиганском университете. Валери Кивельсон стала моим первым преподавателем российской истории после того, как в 2002 году я случайно забрел на ее курс по средневековой Руси, будучи на тот момент уверенным только в том, что больше не хочу заниматься химией. Сомневаюсь, что кто-то из нас предполагал, что наше общение продолжится спустя 15 лет. Дуглас Нортроп начинал работать в Мичигане, как раз когда я искал место, где можно было бы получить степень доктора философии. Все следующие десять лет он был для меня примером такого ученого, каким я надеюсь стать: обладающего широкими и глубокими познаниями, неукоснительно скрупулезного, доброго и справедливого. Я благодарен ему за то, что он дал мне шанс. Билл Розенберг и Питер Холквист также были моими драгоценными наставниками и учителями и во время моей учебы в аспирантуре, и после ее окончания.

Просто блаженством было работать с издательством Cornell University Press на протяжении всего этого времени. Я благодарю Роджера Хейдона за то, что он счел этот проект стоящим, за сдержанное здравомыслие в редактуре, за откровенное, непредвзятое отношение ко всему этому предприятию. Бесценным было то, как руководила издательским процессом Сьюзен Спектер. Благодаря внимательной редактуре Кэролайн Паунси мне удалось избежать нескольких досадных ошибок. Билл Нельсон отлично поработал над картами. Два независимых рецензента исходной рукописи дали очень полезные комментарии, причем одного из них хватило даже на то, чтобы написать примечания ко всему тексту. Редкостное проявление коллегиального духа, которому я надеюсь соответствовать.

Частично ранняя версия главы 5 появилась в виде статьи [Campbell 2011]; отдельные фрагменты книги вошли в [Campbell 2018].

Мне посчастливилось подружиться со многими коллегами в этой области, и более того, привлечь новых друзей к содействию в работе над этой книгой. Многие из них – Мария Блэквуд, Сара Кэмерон, Майкл Хэнкок-Пармер, Анна Грабер, Майя Петерсон, Кимберли Энн Пауэрс, Ребекка Рамзи и Чарльз Дэвид Шоу – на разных этапах прочли отдельные части рукописи и внесли предложения, которые значительно улучшили текст. Трудно переоценить содержательный комментарий Юлии Фейн к разделу, посвященному обзору диссертаций. Юрий Слезкин и Виктория Фреде любезно предоставили мне возможность поделиться некоторыми идеями из книги на историческом кружке в Калифорнийском университете в Беркли, а благодаря Лоре Адамс и Терри Мартину я смог провести семинар по двум главам книги в Гарварде. Особая благодарность Пей-Йи Чу и Кэти Фриерсон за то, что они превратили наш офис в Гарварде в уютный уголок дружеского общения, где, однако, нам удавалось и поработать. Также спасибо Александру Моррисону за его неизменную щедрость в обмене заметками и ссылками (и, что немаловажно, за то, что иногда он принимал на себя гнев посетителей читального зала в Алматы). Заура Батаева и Джонатан Вашингтон перепроверяли некоторые заковыристые переводы с казахского.

В Алматы я бы не сделал и половины сделанного без поддержки и руководства Айгуль Аубакировой. Айгуль, Юрий Шнейдемюллер и их родные тепло меня встречали и заботились обо мне; без них мне было бы скучно и одиноко. В Санкт-Петербурге я начал относиться к комнате в квартире Людмилы Пироговой как к своему второму дому. Я благодарен ей за многочасовые беседы и множество прекрасных обедов.

В Дейвисе я попал в удивительно сплоченный и дружелюбный коллектив, который дал мне все, о чем я мог мечтать, чтобы добиться успеха. Многим из моих коллег и аспирантов пришлось прочесть черновики частей рукописи; это Дэвид Биале, Диана Дэвис, Эдвард Дикинсон, Омния Эль Шакри, Кэти Харрис, Эллиотт Харвелл, Куинн Джавере, Салли Макки, Мэтью Вернон, Чарльз Уокер и Луи Уоррен. Их замечания и готовность поделиться своим опытом были для меня более чем ценными. Кроме того, два полуофициальных вида времяпровождения не давали мне заскучать и напоминали, что есть мир и за пределами печатного слова. Я счастлив отметить здесь, как хорошо было раз в неделю пропустить по пивку с доцентами Куинн Джаверсом, Мариан Шлоттербек, Мэтью Верноном и Адамом Зиентеком. Не менее важны, и не в последнюю очередь для того, чтобы не рос пивной животик, были частые поездки на велосипеде по холмистым угодьям Калифорнии пелотоном в составе Ари Кельмана, Пабло Ортиса, Саймона Сэдлера и Чарльза Уокера.

Мои родители, Грегори и Энн Кэмпбелл, неизменно служили мне поддержкой. Выросшие в сельской местности на севере Мичигана, они изо всех сил стремились дать мне все шансы и возможности думать, учиться и творить. Они с самого начала поддерживали меня в моих изысканиях и научной карьере, хотя из-за всего этого я не мог навещать их так часто, как они были вправе ожидать. Мой брат Бэрд Кэмпбелл – блестящий, критичный, неглупый читатель, что делает его идеальным собеседником, когда я захожу в тупик в своих размышлениях и писанине.

Самые важные люди, которых следует поблагодарить, – те, кому посвящена эта книга. Линдси Мальта вошла в мою жизнь в 2007 году, когда этот проект еще только начинался, и уже никогда из нее не уходила. Чего она только не пережила за эти годы, пока я доводил работу до конца: и захудалые съемные квартирки, и редкие разговоры по скайпу, и февральский ветер с Мойки. Несмотря на все эти испытания, она выстояла. Как следствие, второй адресат посвящения – наш сын Саймон Чарльз, который появился на свет, когда рукопись была отправлена на рецензирование, и благодаря ему весь процесс редактирования прошел более удачно, чем я мог себе представить. Я люблю вас обоих больше, чем можно выразить словами.

Введение

В начале 1870 года, столкнувшись с, казалось бы, будничным вопросом о жалованье и обеспечении казачьих войск на протяженной границе сибирской степи с Китаем, Военное министерство Российской империи подало довольно путаный запрос о данных: чтобы решить поставленный вопрос о довольствии казачьих войск, несущих службу на границе с Китаем, Военному министерству необходимо было знать, действительно ли пикет Укек и бывший пикет Чандыгапуй в Бийском районе Томской области расположены на границе с Китаем[2]. Если знания для государства – хлеб насущный, то Российская империя всегда балансировала на грани голодного пайка. Так обстояло дело в далеких сельских уголках европейской части России, на судьбу которых после освобождения крепостных существенно повлияло отсутствие статистических данных о их жителях (о налогах и статистике см., например, [Darrow 2000:59–68]). Еще в большей степени это касалось частей империи, удаленных от крупных столичных центров, где уклад жизни, обычаи и языки населения были иными, нежели в славянском ядре государства. В этой книге рассказывается о попытках Российской империи решить эту фундаментальную проблему в одном стратегически важном, но трудном для управления регионе. История освоения Казахской степи и управления ею неотделима от процесса производства знаний о ней как русскими, так и казахами[3].

С одной стороны, в отличие от других европейских империй, у российской монархии вплоть до 1917 года сохранялись пробелы в сведениях о ее окраинах (в частности, А. Моррисон отмечает отсутствие кадастра для Туркестана [Morrison 2009]). С другой стороны, знания, имевшиеся в ее распоряжении (то, что историк К. А. Бейли называет «архивной глубиной»), в период между первоначальным присоединением Казахской степи в начале 1730-х годов и распадом империи двумя веками позже росли в геометрической прогрессии [Bayly 1996: 349][4]. На первый взгляд представляется, что достижения царского правительства в степи в этот период говорят об очевидной и прямой взаимосвязи между знанием и государственной властью. Все более глубокие военно-тактические и топографические знания, распространявшиеся через специализированные журналы, способствовали быстрому военному продвижению на юг, к туркестанским оазисам. К концу 1800-х годов количество специализированных агрономических и статистических обзоров увеличилось; их задачей была поддержка набиравшего темп переселения славянских земледельцев в степь. По мере того как «цивилизаторские» голоса внутри империи объявляли русский язык и институты царизма проводниками навыков и умений, необходимых грубым, диким кочевникам, чтобы модернизироваться, формировалась небольшая, но активная группа местных посредников между степью и государством, которая соглашалась с их аргументацией. По многим показателям, по которым можно судить об империи, в Средней Азии и казахской степи русская имперская политика имела успех, и знания, накопленные российскими учеными и чиновниками об этих регионах при значительной помощи казахских посредников, сыграли в этом важную роль. Но хотя империя, согласно ее собственным критериям, преуспела, ее политика подготовила почву для крупного восстания накануне революций 1917 года; при этом усилилась изоляция автономистского движения, участники которого ранее проявляли готовность участвовать в имперских институциях. Это кажущееся противоречие лучше всего можно объяснить, изучив, какими знаниями обладали русские и казахи о степи в ее социальном и административном контекстах.

Данное исследование не входит в длинный список трудов о репрезентациях и категориях имперского правления и не служит простой констатацией подчиняющей силы дискурса [Adas 1989]. Меня больше вдохновляют работы историков и философов науки, заинтересованных не в построении категорий и концепций как таковом, а в том, как формируются и пересматриваются убеждения людей на основе имеющихся в их распоряжении знаний [Goldman 2010][5]. Я. Хакинг, рассматривая естественные науки, выделяет три аспекта социально-конструктивистских аргументов и предполагает, что конструктивисты, так же как их оппоненты, постоянно колеблются между этими тремя: случайность (то есть идеи могли возникнуть не так, как они возникли), номинализм (мир структурирован посредством человеческих представлений) и объяснение через стабильность (обусловленную объективной реальностью или общественным согласием) [Hacking 1999: 68–99][6]. Пользуясь определениями Хакинга, эпистемологическая основа этой книги по большей части является социально-конструктивистской. Но этим далеко не исчерпывается список вопросов, которые могут быть правомерно заданы о совместном формировании идей о степи и ее населения Российской империей и ее посредниками в Казахской степи.

Царские чиновники отчаянно пытались получить знания, которые помогли бы им формулировать и реализовывать политику в степи. В то же время, как только Российская империя создала немногочисленные институты (газеты и школы), которые сделали ее mission civilisatrice[7] в регионе чем-то большим, нежели чистая риторика, она провозгласила себя и, в частности, русский язык проводником в мир полезных знаний, лежащий за пределами дикой, мрачной степи. И в том и в другом отношении воззрения царизма на знания сформировали дискурсивное и институциональное пространство для казахских подданных, для их самоопределения и продвижения их собственных интересов. Встреча Российской империи со степью, хотя и характеризовалась неравным соотношением сил, была, таким образом, обменом знаниями, при котором казахи и русские представляли себя и друг друга друг другу. Многие из этих представлений имели долгосрочные социальные и политические последствия, выявление которых и является основной задачей настоящей работы.

Власть, знания и российская экспансия

В таком проекте неизбежно приходится учитывать огромный массив критических и метакритических трудов об отношениях между властью и знаниями в условиях империи. Исследователи русского империализма обсуждают этот вопрос уже почти два десятилетия, в основном через призму первопроходческого исследования этой проблемы, книги Э. Саида «Ориентализм» [Саид 2006]. Отдельные ученые и научные организации в своих специализированных исследованиях сходятся во мнении, что российский ориентализм был более тонким и менее монолитным, чем предполагает модель Э. Саида, что он был разнообразным и принципиально аполитичным[8]. Но остаются сомнения в том, что эти исследования демонстрируют уникальность русского ориентализма; исследователи других империй не менее ясно показали, что ориентализм не монолитен и что связь между наукой и политикой никогда нельзя полагать очевидной [Marchand 2009; Charles, Cheney 2013]. Здесь мы сталкиваемся с привычным в науке явлением: после многих лет целенаправленных эмпирических исследований возникает обширный теоретический текст, который может лишь с оговорками применяться ко всем временам и странам.

Такой подход к отношениям власти и знания можно подвергнуть критике, даже согласно его собственным принципам, с двух сторон. Во-первых, хотя эмпирическое исследование интеллектуальной биографии полезно как средство восстановления историчности для ученых, подчиненных тотализирующей парадигме ориентализма, история текстов и идей не ограничивается теми последствиями, на которые рассчитывали их авторы. Эту идею с 1940-х годов развивают литературоведы, а в 1980-е годы она была решительно высказана Б. Латуром в отношении точных наук[9]. В этой книге мы не раз увидим, что чиновники воспринимают идеи ученых совершенно иным образом, нежели предполагали последние. Соответственно, чтобы понять взаимосвязь между наукой и империализмом, знанием и властью, особенно в автократическом государстве, необходимо проследить распространение и генеалогию идей – от научных работ до имперской администрации, в том виде, в каком эти идеи мыслились, практиковались и жили. Во-вторых, принятая среди русистов сосредоточенность на филологически ориентированных классических дисциплинах востоковедения привела к небрежению другими дисциплинами, такими как география и статистика, в которых связь между знанием и государственной властью прослеживается более четко. Слишком буквальное следование за Саидом привело к тому, что общепринятое мнение о взаимосвязи между властью и знанием расходится с историческими данными о Казахской степи.

Между тем историография других европейских империй предоставляет нам более точные инструменты анализа той же самой проблемы. В этом смысле особенно примечательны работы Б. Кона и К. А. Бейли. В исследованиях Коном продуцирования знаний и британского правления в Индии классификация и категоризация тесно связаны с управлением; императивы правления придали форму тому, что он именует «исследовательскими модальностями», с помощью которых соответствующие знания собираются и преобразовываются в формы, пригодные для использования [Cohn 1996:4–5]. В настоящем проекте ориентализм stricto sensu[10], понимаемый как знание языков, послужил предпосылкой, или пассивным помощником, в исследовании по-настоящему полезных знаний, предлагаемых обзорами и переписями населения [Там же: 4, 21]. Государственное строительство зависело от конкретных процессов документации и классификации, из которых одни были чисто административными, а другие развивались в научные дисциплины. Кон взял на себя труд проследить связи между этими процессами и инструментализацией знания в конкретных исторических контекстах.

Бейли критикует Саида в том плане, что «ориентализм… был лишь одним из множества локальных соотношений между властью и знанием»; это вытекает из той же потребности определить исторический контекст явления, но идет дальше, подчеркивая слабость британского колониального государства и важность местных посредников и форм знания [Bayly 1996: 143]. То, что Бейли называет колониальным информационным порядком, было «воздвигнуто на фундаменте его индийских предшественников», и у британцев не осталось иного выбора, кроме как адаптироваться к уже существовавшим каналам и формам знаний [Там же: 3–9, 179]. Хотя такая адаптация приводила к постепенному росту числа колониальных «экспертов» и постепенному углублению понимания местных условий, она не разрушала прежний информационный порядок и не подрывала полностью авторитет местных способов познания. В ключевые моменты, особенно во время мятежа 1857 года, британская администрация продемонстрировала фундаментальное незнание и непонимание страны, неспособность справиться с тем информационным порядком, который им предшествовал. Продуцирование знаний в колониальном контексте, как показывает Бейли, всегда должно в некоторой степени зависеть от местных акторов, каналов и взаимопонимания, однако результаты подобного сотрудничества редко бывают предсказуемыми или однозначными.

И К. А. Бейли, и Б. Кон призывают нас внимательно изучить условия продуцирования знаний как административного инструмента и как социального процесса. В Казахской степи слабое имперское государство осознавало степень своего неведения и постепенно нащупывало способы мышления и обучения, которые могли бы решить его проблемы. Казахские посредники, взаимодействуя с царским правительством, были только рады выступать носителями полезных знаний. Они были жизненно важной частью исторической связи между знанием и властью, хотя границы между их знаниями – как и любыми экспертными знаниями – и формулированием политики редко бывали четкими.

Казахские посредники в историческом контексте

Если, следуя этим методологическим ориентирам, поместить в соответствующий социальный и интеллектуальный контекст как казахских посредников, так и произведенные ими знания, вырисовывается новая картина. Присоединение степи к Российской империи произошло без четкого понимания того, что с ней потом делать; имелось лишь общее представление, что она должна изменяться и развиваться. В исследованиях, которые ученые и администраторы предприняли для прояснения этой проблемы, поначалу не было особого единодушия. Изучение кочевого скотоводства, религии, обычного права, а также флоры и фауны часто предназначалось для ответа на неотложные вопросы формирования политики. Некоторые казахи, используя и подчеркивая свое знание этих предметов изнутри, какое-то время могли давать на них собственные ответы; убедительность подачи этих ответов, в свою очередь, во многом зависела от конкретной административной и социальной среды, в которой действовали эти посредники. Исследователи истории африканского колониализма отмечают «существенные различия в жизни посредников» по мере становления колониального государства [Lawrance et al. 2006: 30]. На протяжении почти двух столетий так же менялись роль и авторитетная значимость казахских посредников.

С первых же лет присоединения степи (условно датируемого 1731 годом) до конца XIX века в распоряжении царских чиновников имелось поразительно мало полезных данных о ее внутренней политике и окружающей среде. Они управляли в основном цепью укреплений на севере, понимая, что есть области, в которые они не могут вмешиваться, и обладая не столько систематизированными знаниями, сколько изрядной долей savoir faire[11]. То, что возникло рядом с границей, было своего рода «фронтирным» обществом, которое сплачивалось многочисленными культурными сношениями, торговлей и креолизацией [Malikov 2011] (ср. [Barret 1999]). Глубже в степи лежал мир, политику, обычаи и окружающую среду которого царские администраторы мало знали и понимали; для выполнения даже простых задач были необходимы местные проводники, носители информации, а не знаний.

Эту ситуацию устойчивого равновесия изменили как стратегические соображения, так и новые концепции управления. Царские чиновники считали искусственную границу в северной части степи уязвимой (о чем свидетельствовали частые набеги). Уходя от границы в карательные и стратегические экспедиции, российские имперские войска постепенно захватили большую часть степи. В результате продвижения войск все больше казахов оказывалось под прямым контролем царского правительства, хотя устанавливавшиеся над ними модели правления разнились. Эти шаги, если только они не делались в приступе «рассеянности», предпринимались в основном из стратегических соображений, без ясного представления о том, как можно будет использовать степь, когда она станет частью империи [Morrison 2014а: 165]. В то же время изменились и модели правления в некоторых казахских областях: с 1822 года казахи в степи Восточной Сибири управлялись напрямую через окружные приказы (районные административные центры с полицейскими и судебными функциями, с участием как русских, так и казахских представителей)[12].

По мере того как все больше земель и людей в степи подчинялись царской администрации, а намерения последней в отношении степи выходили за рамки простого поддержания стабильности или умиротворения, характер зависимости царского правительства от нерусских посредников изменился. Особенно актуальным это стало после обнародования Временного положения 1868 года, которое значительно расширило все еще скромные бюджеты и штат степной администрации. Первоначально обучавшиеся в немногочисленных русскоязычных школах в провинциальных городках, эти посредники в основном становились скромными приказными служащими, писарями и переводчиками, – жизненной основой имперского государства[13]. Однако некоторые русскоязычные казахи пошли дальше, активно изучая своих сородичей и родную среду и публикуя свои выводы. Последние, согласно схеме историка А. Меткалф, были «репрезентативными» посредниками, поставлявшими царской администрации знания о степи и ее обитателях [Metcalf 2005: 9-13]. Даже в конце XIX века изголодавшиеся по знаниям чиновники в центре и на местах были склонны приветствовать поступление знаний от посредников, хотя стратегические и политические приоритеты (сами по себе не единообразные) ограничивали диапазон приемлемых сведений.

Эта неопределенная ситуация в степи отражала в миниатюре отношение Российской империи к собственному внутреннему разнообразию во второй половине XIX века. П. Верт, исследуя обращение в веру и отступничество в Волго-Камском регионе, утверждает, что с конца 1820-х годов имперская модель, свойственная старому режиму, начала трансформироваться из государства, в основе которого лежала верность престолу (и, таким образом, допускавшего существенное разнообразие), в модель национального государства на основе ассимиляции [Werth 2002: 7]. Важно, что, по мнению Верта, этот переход так и остался незавершенным, и это делало Российскую империю «чем-то половинчатым» и ограничивало ее способность проводить последовательную конфессиональную политику в отношении мусульман и язычников региона [Там же: 7] (курсив Верта). Р. Джераси, исследуя политику, относящуюся к признакам этнической идентичности, на примере Казани, приходит примерно к тем же выводам: существовали конкурирующие модели ассимиляции нерусских подданных империи (и при этом серьезные сомнения в ее целесообразности), отражавшие несовместимые друг с другом концепции русской национальности [Джераси 2013]. С одной стороны, подобные проблемы пагубно сказывались на поддержании имперского правления; с другой стороны, в отношении нерусских подданных не существовало единообразной имперской политики, которой они должны были подчиняться или которую могли бы отвергать, но имелся набор вариантов, среди которых можно было лавировать.

Р. Джераси отмечает, что в последние годы правления династии Романовых политический курс Российской империи резко повернулся вправо, отвергнув ассимиляционные модели в пользу сохранения различий[14]. Точно так же в начале XX века, несмотря на возникновение после революции 1905 года новых представительных институтов, подававших определенные надежды, пространство маневрирования для казахских посредников закрылось с поразительной быстротой. Центральная администрация разработала новые первостепенные задачи, связанные с экономической модернизацией империи; для степи это, главным образом, означало массовое переселение крестьян из европейской части империи. Растущий массив статистических и агрономических данных, ставший логическим продолжением более раннего производства знаний как на окраинах (география и рассказы о путешествиях), так и в центре (статистические исследования крестьянских домохозяйств), послужил подспорьем и сделал возможным реализацию этой политики. По сути, Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), отвечавшее за переселение крестьян, было, вероятно, самой надежной с точки зрения знаний организацией в Российской империи после 1900 года[15].

Местные помощники продолжали играть жизненно важную роль в организации земельных и экономических исследований, которые часто проводило ГУЗиЗ. Но казахи, которые стремились идти дальше и продуктивно взаимодействовать с новой концепцией окружавшей их среды, которую навязчиво предлагало ГУЗиЗ (то есть выступать против массового переселения), обнаружили, что как в русскоязычной, так и в зарождающейся казахской прессе их аргументация достаточно холодно воспринимается всеми лицами, принимающими решения и слишком влиятельными, чтобы им противоречить. Н. Диркс на примере Индии описывает маргинализацию, апроприацию и замалчивание местных голосов по мере укрепления имперской эпистемологической модели [Dirks 1993]. Казахи с их устаревшей к тому моменту аргументацией оказались «в хвосте» сходного процесса. К несчастью для этих благородных и образованных посредников, после столыпинского «третьеиюньского переворота» 1907 года решения принимались без какого-либо, даже символического, представительства Казахской степи в Государственной думе [Hosking 1973: 14–55]. Исключение ее представителей, мотивированное политической незрелостью населения региона, имело в основном политическое значение. Оно имело целью создание более консервативного, русскоцентричного и (как хотелось надеяться) послушного представительного органа. Но это также коренилось в распространенных в Российской империи начала XX века своеобразных представлениях о социальном эволюционизме, кочевничестве и исламе[16]. Казахские автономисты, сами будучи плодом цивилизаторской миссии Российской империи и живым доказательством того, что политика вовсе не лежит за пределами возможностей казахов, ставили это под сомнение, без особого успеха добиваясь своих прав внутри империи, приоритеты которой теперь противоречили тому, в чем, в их понимании, заключались интересы казахского народа[17]. Их попытка обсуждать свои права исходя из своего статуса культурных «инсайдеров» и носителей местного опыта потерпела неудачу, когда другая сторона прекратила с ними разговаривать.

Подавляющее большинство казахов, наиболее сильно пострадавших от переселения, не были ни авторами, ни читателями журналов, в которых приводились эти аргументы. Но у них имелись свои способы выразить собственное мнение; наиболее ярко это проявилось во время Среднеазиатского восстания в 1916 году. Причинами восстания в равной степени послужили бездарно введенная военно-трудовая повинность казахов и других жителей Средней Азии (обычно не подпадавших под призыв на воинскую службу), изменение привычного образа жизни и ухудшение экономического положения кочевников, вызванное переселением. Первое показало, что попытки царского правительства взаимодействовать с казахскими посредниками провалились на всех уровнях; последнее стало результатом несостоятельности статистических данных, на которые так уверенно опиралось переселение. Подобно тому, как британское государство в Индии после мятежа укрепляло свои позиции, но при этом игнорировало некоторые структуры, к которым прежде имело непосредственное отношение, проводники царской политики в степи дистанцировались от полезных и важных способов ее познания с катастрофическими для этого последствиями [Bayly 1996: 348–350].

Восстания в Средней Азии подавлялись достаточно быстро, где бы они ни вспыхивали, и влекли за собой карательные кампании против кочевников. Трудно сказать, что бы произошло, если бы вскоре после восстания 1916 года в Петрограде не произошла Февральская революция; по некоторым признакам можно предположить, что меры должны были быть исключительно жесткими. Но революция случилась; восторженный отчет о февральских событиях и призыв к поддержке нового правительства, появившиеся в мартовском номере казахской газеты «Цазац», нашли отклик у многих интеллектуалов [Субханбердина 1998: 366–368]. Теперь, оглядываясь назад, мы понимаем, что режим, который после Гражданской войны будет установлен на территории будущей Казахской ССР, вряд ли окажется для интеллектуалов или простых казахов намного более благоприятным, чем предшествовавший[18]. Однако, как и во многих других регионах империи, к февралю 1917 года в Казахской степи царский режим настолько сильно оттолкнул от себя потенциальных союзников, что многие уже не захотели его защищать.

Посредники, их деятельность и власть

Поворот к изучению имперского прошлого России был во многом обусловлен интересом к тому, как группы меньшинств формировали имперские идеологии и практики правления, участвовали в них и отвечали на них. Этому способствовало открытие архивов местного и республиканского уровня и расширение возможностей изучения евразийских языков, кроме русского. Главный методологический посыл работ на эту тему состоит в том, чтобы, по выражению В. Мартин, рассматривать объекты исследования (в частности у Мартин – казахов) как «акторов истории, а не как… реципиентов исторических изменений» [Martin 2001:160].

Такие ученые, как Р. Круз и О. Джерсилд, на различных примерах продемонстрировали, что институты царизма служили ареной противоборства понятий национальной идентичности и имперского правления, даже если местные элиты разделяли цивилизаторские взгляды своих царских контрагентов [Jersild 2003; Crews 2006]. Настоящая работа в целом подтверждает эти выводы.

Рассматривая казахских посредников как исторических акторов, пусть даже во многом разделявших основные «прогрессисткие» и «цивилизаторские» убеждения своих собеседников-контрагентов, мы не можем утверждать, что они мимикрировали или просто неизбежно принимали взгляды всемогущего имперского государства[19]. Это, в свою очередь, идет вразрез с историографической традицией, согласно которой структуры и дискурсы колониального правления обладают огромной силой. Например, Д. Скотт характеризует Ф. Д. Туссен-Лувертюра как «новобранца современности», чьи решения ограничены неумолимыми изменениями, диктуемыми Новым временем; самому субъекту при этом остается очень мало свободы мысли или действий [Scott 2004]. П. Чаттерджи сходным образом подчеркивает противоречия в индийском национализме, «потому что он рассуждает в рамках знания, чья репрезентативная структура соответствует самой структуре власти, которую националистическая мысль стремится отвергнуть» [Chatterjee 1986:38]. Более поздняя попытка «вернуть нам, когда-то колонизированным, право на свободу воображения» подразумевала, что антиколониальный национализм разделял мир на материальную и духовную области, признавая превосходство Запада в первой и настаивая на своеобразии и отличии второй [Chatterjee 1993: 13, 6].

Однако в степи такого, похоже, не было. Вневременного и плохо определенного конструкта «современность» недостаточно, чтобы объяснить диапазон выбора (и исчезновение выбора), доступный для казахских посредников. И земля, и степняки были для царского правительства непознаваемы или по меньшей мере плохо познаваемы. В этом контексте казахские посредники могли находить способы сотрудничества, в целом плодотворные для империи, и полностью принимать модернизирующие материалистические императивы государства, сохраняя при этом определенную степень интеллектуальной независимости и свободы воли[20].

Хотя царские наблюдатели, практически все без исключения, считали степь отсталой по сравнению с российской метрополией, они не делали ничего, чтобы исправить положение; кроме того, в них не было согласия касательно способов, которыми можно было бы эту отсталость ликвидировать. В конце концов, цивилизация может принимать разные формы, и к ней могут вести многие дороги. Мобилизация местного опыта на какое-то время дала казахским акторам ограниченное право голоса в этих дебатах. Эти посредники стремились обрести влияние, а с его помощью – подданство, через обмен знаниями. Даже представляя знания внутри современных, или европейских, структур, они получали возможность корректировать политику империализма, реализуемую в степи. Именно переселение изменило ситуацию; ни временные рамки применения этой политики, ни направление, которое она приняла, не были исторической неизбежностью.

Можно возразить, что выбор для себя разновидности подчинения имперским властям вряд ли позволительно называть выбором. Однако, учитывая очевидный и необратимый факт завоевания, казахские посредники часто были готовы сделать такой выбор. Даже предполагаемые «европейские» способы познания в контексте слабого государства и чуждой среды предоставляли достаточные возможности избежать полной капитуляции перед идеологиями и практиками российского империализма[21].

Источники

Такая широкая тема, как распространение и использование знаний в огромном регионе на протяжении более чем столетия, становится неуправляемой без хотя бы приблизительного отбора источников. Поскольку этот проект начинался с изучения казахских посредников, моя стратегия заключалась в чтении созданных ими первоисточников и поиске интересовавшей их тематики как в архивах, так и в научных публикациях. Чтобы получить доступ к взглядам этих казахских посредников, я использовал собрания сочинений наиболее известных деятелей (таких, как Чокан Валиханов и Алихан Букейханов), а также, чтобы пролить свет на менее ясные фигуры, периодические издания – полные комплекты («Дала уэлаятыныц газет!» – «Киргизская степная газета») или подборки (журнал «Айк;ап» и газета «Цазак;»). В связи со смешанным административным статусом региона, известного как «Казахская степь», архивные исследования я проводил в фондах правительств и министерств Санкт-Петербурга, Москвы и Алматы. Архивы имперского периода ограничены и полны умолчаний, но, как предположила Э. Столер, их можно продуктивно читать «между строк»: в нашем случае это означает, что они отражают то, что стремилось знать царское правительство, и то, что извлекали из этого знания важнейшие акторы [Stoler 2009: 17–53]. В научной периодике логичной отправной точкой стали работы, которые считали важными или влиятельными сами казахи. Это не наука в строгом смысле слова, и я склонялся к тому, чтобы читать как можно больше в надежде найти неожиданные связи. Но поскольку при этом я, например, счел особо важной тему крестьянского переселения в казахоязычной периодической печати после 1900 года, значительную часть своих архивных исследований в Санкт-Петербурге я посвятил фондам Переселенческого управления. Мой выбор материала, безусловно, отражает мои собственные интересы и предпочтения, но я бы сказал, что в нем также достаточно объективно отражено то, что волновало героев моего исследования.

Несколько слов о сравнительном методе

Хотя настоящая работа не является сравнительно-исторической в строгом смысле, в ней нельзя не учесть исследования, посвященные другим империям. В первую очередь это касается истории Южной Азии, области, в которой, как заметил Т. Баллантайн, «отношения знания и власти стали центральной проблемой» [Ballantyne 2001][22]. Конечно, может показаться, что подобные сравнения идут вразрез с концепцией уникальной природы российского империализма и его «особого пути», рискуя стереть реальные исторические различия между Российской и другими современными ей империями[23]. Поэтому представляется целесообразным привести здесь несколько замечаний о значимости сопоставлений.

Многие из самых распространенных доводов в пользу мнимой «уникальности» Российской империи и объяснений этой уникальности при ближайшем рассмотрении не выдерживают никакой критики. Во-первых, к сожалению, существует тенденция просто повторять риторику имперских политиков, выдавая их слова за исторические факты; такие намеки на исключительно благожелательную природу царского империализма можно сразу отбросить[24]. Более серьезными представляются недавние утверждения А. Эткинда, будто городские элиты Российской империи якобы находились с православным крестьянством сельской России в квазиколониальных отношениях; однако этот тезис оставляет без ответа важные вопросы, если обратить взгляд на Казахскую степь (или, если на то пошло, на Туркестан), где этнические русские имели значительные юридические преимущества перед коренными народами [Эткинд 2013]. Россия была континентальной, а не морской державой, но непонятно, почему поездка, скажем, из Москвы в Омск (1500 миль медленной езды по плохим дорогам) должна было быть более легкой или менее продуктивной в плане познания «другого», чем короткое путешествие на пароходе из Марселя в Тунис. У России были долгие и сложные исторические отношения с землями, которые она в конечном итоге присоединила и освоила, но читатели, например, романа Б. Дизраэли «Танкред, или Новый крестовый поход» поймут, что так же обстояло дело и с имперскими державами Западной Европы. Элита царской империи была в определенной степени многонациональной, но пример шотландцев, достигших высоких постов в Британской Индии, говорит о том, что это вовсе не было чем-то новым или уникальным.

Наконец, Казахская степь существовала в условиях правовой дискриминации как объект завоевания, умиротворения и цивилизаторства. К 1917 году более миллиона славянских поселенцев воспользовались этой юридической дискриминацией для экспроприации земель казахских кочевников. При этом для продвижения азиатов в местную администрацию существовали если не правовые, то фактические препятствия. Царские чиновники писали о метрополии и колониях и ясно понимали, что степные провинции попадают в последнюю категорию. Конечно, степь имела свои особенности, и в этом она ничуть не отличалась от любой когда-либо существовавшей колонии. Но ясно, что если «колониальная империя конца XIX – начала XX веков» – родовое понятие, то Российская империя была одним из ее видов (ср. [Сандерленд 2010]).

Различия, которые существовали между российским империализмом в той форме, в какой он проявлялся в Казахской степи, и империализмом других европейских держав лишь добавляют этому исследованию некоторую локальную самобытность, но не сводят на нет связь с другими историографиями. Слабость царского государства по сравнению с некоторыми из его аналогов делала его особенно зависимым от нерусских посредников. Неоднородность правовых механизмов, которые столичное ядро империи применяло к различным этническим группам и территориям; слабое и запоздалое развитие массового русского национального самосознания; сохранение династической, а не национальной модели империализма – все это придавало необычайную силу требованиям местных акторов серьезно относиться к их знаниям, опыту и видению будущего. В то же время в таком крайне нелиберальном государстве, как Российская империя, знания местных акторов практически ни на что не влияли. Политика могла формулироваться (и нередко формулировалась) произвольно. Таким образом, положение посредников и те специальные знания, которыми они, по их утверждению, обладали, всегда было нестабильным и в конечном итоге зависело от прихоти местных начальников, губернаторов и министров. В этом шатком положении и кроются причины закрытия пространства, которое создали для себя казахские посредники в самом начале XX века.

Краткий обзор глав

Идеи книги излагаются в шести главах. Глава 1 знакомит читателей с географией и природными условиями степи, а также с основами жизни кочевого сообщества. Пользуясь общим подходом к академической истории Средней Азии, эта глава позволяет читателю взглянуть на степь так, как видела ее царская администрация до 1845 года; здесь читатель познакомится с предположениями и допущениями чиновников, а также со значительными пробелами в их знаниях о регионе[25]. Попытки двух учреждений, Генерального штаба и Императорского русского географического общества (ИРГО), заполнить эти пробелы служат предметом следующей главы; в качестве примера эффективности этой работы рассматривается составление Временного положения 1868 года.

По замыслу, Временное положение было открыто для изменений, это был пробный документ, составители которого прекрасно понимали степень собственного незнания местных условий. Это, в свою очередь, создало для местных акторов особенно благоприятные условия, позволявшие им влиять на способы управления, которым они подчинялись. И глава 3 представляет собой анализ иного рода: исследование биографии этнографа и педагога Ибрая Алтынсарина (1841–1888). Здесь вводится понятие «репертуаров управления», чтобы объяснить как возможности, так и ограничения, которые влекло за собой участие Алтынсарина в царском производстве знаний и управлении знаниями [Burbank, Cooper 2010: 3–8]. Глава 4 посвящена дальнейшему рассмотрению участия казахов в цивилизаторской миссии Российской империи и, в частности, притязаний цивилизаторов на то, что они представляют более развитую в научном и техническом смысле культуру. В главе рассматривается творчество акына Абая Кунанбаева и страницы «Киргизской степной газеты» (КСГ). Показано, что, хотя некоторые казахские посредники приветствовали эти цивилизаторские притязания, для воплощения их на практике были жизненно важны местный опыт и экспериментирование в местных условиях.

Вопрос о переселении крестьян, возникший еще в 1870-е годы, формировал пространство принятия решений, в котором мог действовать Алтынсарин и другие посредники. Когда царское правительство начало активно проводить эту политику (то есть после 1896 года), места для дискуссий больше не осталось. В последних двух главах эта динамика рассматривается в двух разных аспектах. Первый основан на анализе ряда статистических исследовательских экспедиций в регион и использования (в том числе неправильного) их данных. Эти статистические данные в конечном итоге послужили основой – как тогда представлялось, научной – для переселения крестьян, которое не должно было нанести ущерб интересам казахов, остававшихся кочевым народом[26]. Однако с точки зрения экспроприированных казахов это было иллюзией. Так, в последней главе исследуются идеи, лежавшие в основе экономического и политического отчуждения казахов (и других жителей Средней Азии) от Российской империи, а также их попытки претендовать на значимую роль и защищать свои интересы в пространстве дискуссий и дебатов, где они действовали прежде.

Крах империализма, проявившийся в Среднеазиатском восстании 1916 года, был двусторонним: с одной стороны, это был провал политики царизма, основанной на преднамеренно выборочном знании о степи, с другой – крушение отношений с посредниками, которые поддерживались на протяжении десятилетий. В этой книге показано, почему произошел этот крах и почему он оказался, по всей видимости, неожиданным для российских и казахских наблюдателей.

Глава 1

Благими намерениями близорукого государства

Знакомство с Центрально-Евразийской степью, 1731–1840

Англоязычные научно-образовательные издания о Средней Азии нередко начинаются с беглого вводного очерка, обязательной части, где читатель знакомится со спецификой местной географии, истории и образа жизни[27]. Это вполне разумный подход. Так как даже прекрасно образованный англоязычный читатель едва ли имеет представление об этом регионе, необходимо с самого начала очертить его характерные особенности. Вводный очерк способствует тому, что ученые монографии о социальной и культурной истории Средней Азии становятся доступными более широкому кругу читателей.

Однако для настоящей работы, имеющей целью поместить в исторический контекст те самые источники, на которых, собственно, и мог бы основываться такой очерк, такой подход в лучшем случае неудобен, а в худшем – недопустим по двум причинам. Во-первых, соединение взглядов сторонних наблюдателей, принадлежавших самым разным эпохам и писавших в совершенно разных жанрах (путевые заметки, этнографические труды, административные отчеты) не позволяет увидеть, как эти взгляды менялись с течением времени. Во-вторых, глядя с такой всеобъемлющей точки зрения, трудно понять, насколько зависимым было положение царских чиновников, закрепленных за степью. Сообщения о плохих дорогах, набегах или беспорядках могли доходить до них через несколько месяцев; даже такие базовые данные, как расположение основных форм рельефа, были предметом спора и подвергались пересмотру и исправлениям [Гумбольдт 1915: 140]. На протяжении большей части XIX века царские чиновники могли с уверенностью говорить только о тех островках, где они обитали сами, посреди моря, о котором им почти ничего не было известно.

Прорабатывая источники, доступные образованному россиянину в первое столетие царского правления над степью, мы можем лучше понять, с какими трудностями могли столкнуться в своем понимании региона чиновники на местах или в петербургских канцеляриях. В мои задачи не входит исчерпывающий обзор мимолетных набросков, сделанных различными ранними экспедициями. Вместо этого я выбрал три библиографических источника, чтобы составить синтетический взгляд на степь на основе знаний, которыми реально располагали наблюдатели той эпохи. Два из этих источников дают представление о точке зрения управленцев, о взглядах, доступных пониманию гражданского и военного чиновничества царской России. Первый из них прилагается к сугубо военному тексту, составленному генерал-майором Генштаба Л. Ф. Костенко и озаглавленному «Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности» [Костенко 1870][28]. Второй источник – «Туркестанский сборник», 594-томное собрание опубликованных работ по Средней Азии, начатое по распоряжению К. П. фон Кауфмана, генерал-губернатора Туркестана с 1867 по 1882 год. Чтобы дать представление о научных взглядах, я ссылаюсь на изданный в 1891 году указатель к работам о казахах, составленный этнографом А. Н. Харузиным [Харузин 1891]. В совокупности эти библиографические ссылки дают представление о том объеме знаний, которые любопытный,

хорошо образованный и хорошо обеспеченный чиновник, ученый или любитель мог получить в XVIII и первой половине XIX веков. Возросший объем работ, цитируемых примерно после 1840 года, знаменует новую эру в способе производства знаний в самодержавном государстве; в должное время мы рассмотрим этот вопрос. Работы, не вошедшие ни в один из этих библиографических списков, были фактически мертвы для российских читателей. Они не цитировались, не переиздавались, порой и вовсе не издавались; содержавшиеся в них сведения и мнения едва ли были востребованы практикой управления (см. [Латур 2013: 79–80]).

В целом сочинения ученых и путешественников о степи обнаруживают поразительную смесь совпадений и несоответствий. Непротиворечивый и обоснованный нарратив об истории вхождения степи в состав Российской империи вступил бы в противоречие с меняющимися представлениями о качестве степных земель и характере жителей степи. Изменение представлений, в свою очередь, было обусловлено тем, что, с одной стороны, наблюдатели постепенно все больше приобщались к степной среде и образу жизни, а с другой – менялись взгляды на роль государства в этом отдаленном приграничье [Moon 2010:206–209]. К 1840-м годам общепринятым стало мнение, будто кочевничество примитивно, а с казахскими кочевниками самодержавному государству трудно иметь дело. Однако оставалось неясным, допускала ли степная среда обитания какой-либо иной образ жизни и, следовательно, были ли попытки что-то изменить в жизни казахов выполнимыми и желательными. Поколебать этот комплекс устойчивых и противоречивых идей возможно только путем дальнейшего изучения.

Агенты, источники, сети: как познать окраину империи

Начало вхождения Казахской степи в состав Российской империи можно датировать первой половиной 1730-х годов. Осенью 1730 года правитель Младшего жуза Абулхаир-хан отправил в Россию посольство с просьбой принять его и его народ в подданные Российской империи, а в феврале следующего года императрица Анна Иоанновна выдвинула условия, на которых она их примет, что и случилось в 1734 году[29]. Через несколько лет за Младшим последовал Средний жуз, и большинство казахов северных степей официально оказались под номинальным царским правлением. Нельзя сказать, что до присоединения к России царские чиновники совсем ничего не знали об этих землях. Но установление постоянных отношений (и, следовательно, повышение доли в производстве знаний) в конечном итоге привело к значительному повышению качества и разнообразия доступных данных.

Тексты, написанные задолго до установления российского протектората над степью путешественниками раннего Нового времени в Среднюю и Южную Азию, такими как русский А. Никитин и британец Э. Дженкинсон, предоставляли лишь случайную и часто неточную информация о землях и морях, через которые они туда попадали [Семенов 1980]. К началу XVII века поступавшие по разным каналам сведения о степи были уже достаточными для того, чтобы включить их в «Книгу Большому чертежу» – подробный список «географических сведений, собранных на основе оригинального Большого чертежа [карты, созданной по приказу Ивана Грозного. – Примеч. ред.] и дополненных данными из писцовых книг» [Кивельсон 2012: 39] (см. также [Макшеев 1856: 2–5]). Также на знаменитой «этнографической карте» сибирского картографа С. У Ремезова были с поразительной точностью показаны границы «Земли Казачьи орды», «Бухаренского царства» и «Хивинского державства» [Кивельсон 2012:246–248, вклейка 28]. Поддержание отношений с новыми имперскими подданными, строительство укреплений и налаживание торговли одновременно выявило недостатки этого сомнительного подхода и предоставило возможности для того, чтобы взять новый курс.

Созданная в 1734 году по проекту государственного деятеля и самоучки И. К. Кириллова (1695–1737) Оренбургская экспедиция должна была построить линию фортов на границе Российской империи с башкирами, другим тюркоязычным кочевым народом. Это обеспечило бы, помимо прочего, базу для управления казахами к югу от этой линии и для будущих инициатив в Средней Азии [Donnelly 1968: 64–81]. В этой политической миссии приняли участие также инженеры, геодезисты и другие ученые; это было необходимо, поскольку низовья Волги, где базировалась Оренбургская экспедиция, были регионом, малоизвестным Кириллову и его коллегам [Смирнов 1997: 24–25,28]. Как ни странно, едва ли не самый большой вклад в понимание царским правительством истории и экологии степи внес П. И. Рычков, сын вологодского купца, не получивший систематического образования, изначально работавший в экспедиции бухгалтером[30]. «История Оренбургская» и «Топография Оренбургской губернии» Рычкова [Рычков 1887, 1896], наряду со служебными отчетами других местных чиновников, оставались ключевыми для понимания региона трудами в течение десятилетий после их публикации.

Безусловно, самой значительной попыткой собрать научную информацию о землях Российской империи в XVIII веке (включая земли, населенные казахами) была череда групповых экспедиций, которые проводились под эгидой Императорской Академии наук между 1768 и 1774 годами[31]. Эти экспедиции, организованные Екатериной II – поступок, подобающий просвещенному монарху, – и осуществленные под руководством немецкого зоолога на русской службе П. С. Палласа, собрали огромное, по любым меркам, количество первичных данных [Vucinich 1963: 150–151; Вернадский 1988: 215–216; Сытин 2004][32]. Эти данные, однако, были в высшей степени эмпирическими, слабо систематизированными, многие из них были изданы ограниченным тиражом или вообще остались непереведенными на русский, так что их полезность и интерес к ним в России не выходили за пределы узкого круга специалистов[33]. Объемистые труды Академических экспедиций – незаменимый ориентир для более поздних исследований и важнейший показатель понимания царизмом степного населения и природы, нуждались в преданном читателе и серьезной работе, чтобы представлять не только академический интерес.

Прочая общедоступная информация о Средней Азии и степи до 1840-х годов исходила преимущественно от офицеров и чиновников, служивших на границе или командированных за ее пределы для выполнения особых миссий. Эти авторы все чаще получали доступ к трудам предыдущих исследователей и реагировали на них, исправляя то, что считали ошибками интерпретации или искажением фактов, и добавляя собственные полезные данные. В первой половине XIX века в степи прошла серия геологических экспедиций, в том числе И. П. Шангина (1816 год) и К. А. Мейера (1826 год), а в 1829 году Российскую империю посетил прославленный А. фон Гумбольдт [Обручев 1933:22–30][34]. Военные разных чинов, следуя воле своих монархов, пользовались назначениями с миссиями в среднеазиатские ханства, чтобы, как говорил один из них, во время своих путешествий «получить точные сведения о недостаточно известных странах»; впрочем, их произведения тоже зачастую оставались малоизвестными публике [Мейендорф 1975: 20][35]. Стандартным справочником в течение многих лет после его публикации стал трехтомник «Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей» А. И. Левшина (1798–1879), уроженца южных русских степей: он был направлен в Оренбург, где по заданию Министерства иностранных дел вел этнографические наблюдения за казахами и обширные исследования в архиве Пограничной комиссии. Опубликованный в 1832 году труд Левшина [Левшин 1832], основанный также на двухгодичной работе в архивах и библиотеках Санкт-Петербурга, несомненно, отражал последние достижения науки того времени.

Таким образом, Казахская степь в первое столетие после присоединения к Российской империи стала объектом привычного процесса производства и воспроизводства знаний. Далее надлежит познакомить читателя с лакунами и противоречиями в этой совокупности знаний, в том числе с кочевым скотоводством и особенностями степной среды. Для местных и центральных чиновников такие лакуны были не менее важны, нежели знания, которыми они обладали.

Прошлое

Топоним, который я постоянно использую, – «Казахская степь» (в русских дореволюционных источниках обычно «киргизская степь» или «киргиз-кайсацкая степь», с разными вариантами написания) – был, по сути, политическим термином. Он не нес в себе конкретного географического смысла и обозначал всего лишь место за пределами царских укреплений и редутов, в основном населенное людьми, называвшими себя «казаками»; однако сторонние наблюдатели именовали их киргизами, чтобы не путать с царскими нерегулярными войсками, казаками, которые жили в этих укреплениях[36]. Таким образом, путешественники могли использовать российскую границу как ориентир, не только разделявший среды обитания, но и отделявший безопасность от опасности, цивилизацию от ее отсутствия [Рычков 1772: 43, 67, 87–88]. Но вопросы о том, каким образом эти люди появились в местах, которые они теперь населяли, и как возник их нынешней уклад, были предметом споров, аспектом степного прошлого, которое царским наблюдателям было трудно понять по причине скудости доступных письменных источников.

По сути, единственное, в чем были единодушны царские наблюдатели, – это то, что народ, с которым они теперь имели дело, разделен на три основные «орды»: Большую, Среднюю и Меньшую[37]. Хотя существовали смутные догадки о происхождении этого разделения, все сходились на том, что убедительных свидетельств о том, как оно произошло на самом деле, нет (эта проблема ставит в тупик даже историков XXI века)[38]. Однако по вопросу о происхождении этого народа существовали разногласия, вызванные, помимо прочего, путаницей, возникшей из-за неправильного применения термина «киргиз» к нескольким разным общностям. Так, академик И. Георги в своем многоаспектном труде смешал современных казахов с древними енисейскими киргизами, предками нынешних хакасов, а по некоторым версиям – киргизов [Георги 1799: 119][39]. Вряд ли это была его собственная идея. Скорее всего, Георги нашел и неверно истолковал положение более ранней работы Г. Ф. Миллера – руководителя «Академического отряда» Второй Камчатской экспедиции и, по утверждению историка X. Вермейлена, основоположника этнографии[40]. Более поздние исследователи в свете приобретенного опыта ставили ему это на вид. По более вероятной версии, как утверждает Левшин на основании множества источников, в том числе тех, что он называл казахскими «преданиями», народ, называвший себя «казахами», на самом деле был смесью нескольких племен, пришедших на среднеазиатские просторы из разных мест и в разное время [Левшин 1832: 30]. Он отмечает, совершенно неверно, что народ под таким названием достаточно давно был известен азиатским историкам как одно из многочисленных племен, завоеванных Чингисханом; они стали независимыми после падения Золотой Орды и постоянно воевали как с другими кочевыми народами, так и с оседлыми группами, жившими южнее [Там же: 39–46]. Занимаемая ими территория росла или уменьшалась в зависимости от их военных успехов; Левшин отмечает, что в течение XVII и XVIII веков она постепенно расширялись [Там же: 55–57]. Степные казахи были конфедерацией племен, которая со временем переросла в нечто большее и участвовала в евразийских политических играх раннего Нового времени более успешно, чем ее соседи.

Интерес к этой проблеме не был чисто историческим. Из вопроса о происхождении различных этнических групп, составлявших Российскую империю, вытекали дальнейшие вопросы, в частности о том, были ли «киргиз-казаки» родственниками «настоящих киргизов» или насколько тесно казахи были связаны с окружавшими их различными группами «татарского» населения. В конечном итоге, хотя царские наблюдатели придерживались разных мнений о происхождении казахов, последние действительно, по всей видимости, отличались от окружавших их этнических групп, и это оказалось жизненно важным для подхода царского государства к управлению. Из-за представления о казахах как о рыхлой конфедерации, которая еще сравнительно недавно занимала «только средину нынешних земель своих» [Там же, 2: 55], их территориальные претензии на степь казались менее обоснованными.

Характерно, что история принимала тем более последовательный вид, чем больше российские авторы размышляли о действиях собственного правительства в степи. Очень быстро возник надежный и политически полезный официальный нарратив о политическом присоединении региона к Российской империи; со временем на него стали ссылаться и придавать ему конкретную форму и содержание[41]. На момент, когда Абулхаир-хан сделал первое предложение о принятии его и Младшего жуза в российское подданство, Российская империя была лишь одной из нескольких влиятельных внешних сил на политической арене степи и, возможно, даже не самым полезным из возможных союзников (в числе которых были и Империя Цин, и малые ханства Средней Азии). Различные орды казахов, разбросанные по большой территории, сталкивались также с разнообразными врагами. Казахские ханы и султаны относились к своим присягам на верность достаточно гибко, ища союзы, которые дадут максимальные преимущества при изменении обстоятельств (особенно искусен в этом был Аблай-хан из Среднего жуза) (см. [Там же, 2:223–231]). Для Аблая, который не считал себя подданным ни Российской империи, ни Империи Цин, но стремился к хорошим отношениям с обеими, такое поведение разумелось само собой[42]. Однако для чиновников с их собственными эпистемическими предубеждениями в отношении международной политики такие действия имели совершенно иное значение: предательство.

Описывая присоединение Младшего и Среднего жузов, Левшин, перечисляя многочисленные примеры дерзости Абулхаир-хана, негодует:

Сколь ни мало заключалось чистосердечия в изъявлениях киргиз-казачьими владельцами покорности России, сколь ни тщетны были их обещания выдавать пленных, защищать караваны и пр., но, по крайней мере, со времени принятия их в подданство до 1743 года ни они сами, ни подвластные их не осмеливались делать явных набегов на границы и крепости наши. В сем же году оказали они необыкновенные подвиги дерзости, и кто был главным виновником оных? Тот самый Абульхайр, который не переставал уверять правительство русское в своей верности и в исполнении всех обязанностей усердного подданного [Там же, 2: 157–158].

Внимательный наблюдатель Среднего жуза И. Г. Андреев (1744–1824) выдвинул аналогичные обвинения против Аблая и его преемников за их продолжающиеся отношения с Империей Цин, что, несомненно, пишет он, является следствием их «легкомыслия» и приверженности «ветренным древним закосненным, восточным обычаям» [Андреев 1998: 43]. Несмотря на постоянные щедроты царского двора, обеспечение жалованья верным правителям и даже строительство укреплений по их просьбе, правители эти оставались ненадежными, а границы империи – безопасными лишь условно[43]. Целевые административные реформы также не сделали регион политически стабильным, а его жителей – более спокойными [Левшин 1832, 2: 291–298]. Один из путешественников утверждал, что только в «Средней орде» благодаря «лучшему управлению» имел место некий прогресс [Мейендорф 1975: 42–43]. Другие же две орды даже в 1820-е годы были по-прежнему «склонны к грабежам» [Там же].

Царские чиновники истолковывали недавнее прошлое, во-первых, не имея представления о степной политике, а во-вторых, исходя из неопределенности и опасности, с которыми многие из них, несомненно, сталкивались, будучи командированными в регион. В результате они пришли к логичному и многообещающему решению по поводу управления таким, как им казалось, своенравным народом[44]. Это решение заключалось в показательном насилии как инструменте устрашения, необходимом для умиротворения региона. П. И. Рычков, писавший на волне бурных событий начала 1770-х годов, таких как откочевка калмыков в Джунгарию, восстание Пугачева и, на фоне общего хаоса, учащение казахских набегов, отстаивал необходимость усиления приграничных гарнизонов [Bodger 1988: 13; Khodarkovsky 2002: 173–174; Avrich 1976: 195][45]. Показательно то, каким языком он излагает свои доводы:

7-е. А дабы сии лехкомысленные и непостоянные народы от стороны российских границ и линей имели опасность и не отваживались бы так дерзко приближаться к крепостям и далее оных распространять свои набеги, как то в прошлом 1774 году (отменно от всех протчих годов было, хотя они толпами и не приобщались к известному возмутителю Пугачеву), для того необходимо нужно учредить и содержать во оных крепостях такую милицию, которая б соответственно была их легким и скорым набегам [Рычков 2007: 208–209].

Левшин по зрелом размышлении также рассматривал историю русского правления как диалектику кнута и пряника. Когда подарки и административная реформа, как и следовало ожидать, не помогли, «необходимость заставила, по-прежнему, прибегнуть к оружию, для наказания хищников, которые, не внимая никаким убеждениям, продолжали нападать на границу Оренбургскую» [Левшин 1832,2:275–276]. Убеждения Левшина в этом отношении были непоколебимы. Он заявлял, будто многовековой опыт и наблюдения доказали, что Россия может достичь своих целей в степи только путем изменения национального характера казахов (что маловероятно) либо путем их принудительного сдерживания [Левшин 2005: 164][46]. Все остальное было бы полумерами, ненужным расходом средств на неблагодарных и откровенно опасных подданных. Такие взгляды, закрепленные в столь авторитетном тексте, делали невозможным более активный подход к управлению степью; реформаторы или «цивилизаторы» должны были бы привести веские доводы в оправдание своей позиции.

Многие утверждали, однако, что, несмотря на растрату ресурсов и частые фальстарты, Российская империя не ошиблась, приняв «добровольное подчинение» казахов Младшего и Среднего жузов. Неудивительно, впрочем, что люди, служившие в приграничных районах, со всей страстью отрицали, что они занимаются грандиозным сизифовым трудом. П. И. Рычков писал, что, с учетом недостойной истории казахов, совершавших набеги на русские поселения, а также посягавших на собственность других народов, подчиненных Российской империи, удержание их в пределах укреплений и сохранение их в статусе подданных, пусть даже номинальных, – не самое меньшее зло. Напротив, теперь, когда влиятельные казахи подчинены империи, царские чиновники могут убеждать их освобождать пленных и выбирать другие места для набегов [Рычков 1887: 112–113]. Несколькими годами позже Левшин, напрямую обращаясь к аудитории, которая, возможно, сомневалась в необходимости контроля над степью, и проявляя удивительное небрежение вопросами безопасности, пишет: «Сколь ни часты нападения, беспокойства и грабежи, производимые Киргизами в пределах смежных с ними владений, но торговля заменяет все потери, и делает соседство их очень выгодным, особенно для Китая и еще более для России» [Левшин 1832, 3: 215]. По сути, казахи были основными производителями продуктов животноводства, которые они обменивали в российских фортах на зерно и вещи, то есть вели торговлю, приносившую значительную прибыль как купцам (в первую очередь не особо разборчивым), так и имперской казне[47]. И степь, и сулившие немалый доход среднеазиатские ханства, куда путешествовали купцы, были полны опасностей, преодолеть и справиться с которыми могли помочь казахские проводники, если только хватало сил удерживать их в узде [Кайдалов 1827][48]. Кроме того, если бы удалось умиротворить степь, торговые караваны могли бы двигаться через нее в Среднюю Азию в еще большем количестве [Броневский 1830: 235–236; Levi 2002: 233–241]. В общем и целом, хотя в первое столетие после подчинения царское государство много дало Казахской степи и ее лидерам, а взамен получало только вероломное предательство, его усилия были компенсированы иным образом. Отношения стоили того, чтобы их продолжать.

Такой упор на безопасность и торговлю вполне соответствовал скромным ожиданиям «фронтирного государства», хотя позже эти ожидания сильно возрастут. В течение всей первой половины XIX века то, как известные авторы понимали прошлое степи при царском управлении, вполне согласовывалось с тем, как многие чиновники понимали ее будущее. Это также отвечало образу земли и людей, которых видели перед собой царские наблюдатели: засушливый и суровый ландшафт, населенный практически исключительно кочевниками-скотоводами. Однако в долгосрочной перспективе более глубокое освоение региона потребует новых мер, в том числе обустройства земледельческих поселений. Представления о потенциале степной среды были жизненно важны для обсуждения возможностей и пределов этих новых начинаний. Даже когда ученые, путешественники и чиновники просто собирали данные о природном мире, испытывая мало интереса к поселениям, они внесли этим серьезный вклад в решение вопроса о месте этого региона в империи.

Настоящее: земля

Будучи в первую очередь политическим термином, название «Казахская степь» несло в себе и некоторые географические и этнографические коннотации. О существовании такой природной зоны, как степь, было хорошо известно, пусть чисто теоретически, даже царским наблюдателям из европейской части России, привыкшим к городской жизни и лесистому ландшафту. Как-никак, задолго до того, как Абулхаир надумал стать подданным царя, в Российской империи имелись плоские, безлесные, полузасушливые равнины в низовьях Дона и Волги, а также в Причерноморье, на территории современной Украины [Sunderland 2004; Moon 2013]. Некоторые земли «Казахской степи» мало от них отличались; это отмечал, в частности, врач X. Барданес, прикомандированный к научной экспедиции И. П. Фалька [Барданес 1825: 46–47]. Но были там и земли, непостижимые для любого неподготовленного наблюдателя. Для самих казахов степь была также чем-то переменчивым, пространством, определяемым поведением человека. По словам Барданеса, за действительные границы «сего народа» можно принять те, «за которые они далее не кочуют или не могут кочевать» [Барданес 2007:95]. Эти обширные земли включали пустыни, луга и оазисы, казалось бы, благоприятные для оседлого образа жизни. Царские наблюдатели были вынуждены разбираться в этом разнообразии ландшафтов.

По крайней мере, на русской стороне Казахской степи было довольно легко определить, где кончается степь и где начинаются русские владения. Эти границы, помимо крепостей, были очерчены двумя крупными водными путями: с запада рекой Урал (Яик), текущей на юг к Каспийскому морю, а с востока Иртышом, текущим на север к Оби, а оттуда к Северному Ледовитому океану[49]. Также, согласно имагинативной географии царских времен, было достаточно ясно, что Казахская степь, лежащая в основном к востоку от Уральских гор, относится к Азии, а не Европе[50]. Поскольку царским наблюдателям границы между «азиатскими» народами казались размытыми, да и находились они далеко от российских владений, установить аналогичную границу на юге, где казахские орды сталкивались с туркестанскими ханствами, было трудно. П. И. Рычков предлагал провести южную границу Оренбургской области по реке Сары-Су (в переводе «желтая вода»), берущей исток на территории современного Центрального Казахстана; Левшин же отмечал, что казахи не откочевывали южнее 42-й параллели [Рычков 1887: 7; Левшин 1832, 1: 3]. Приблизительной западной границей служило Каспийское море, тогда как линия укреплений Империи Цин на территории современной провинции Синьцзян, простиравшаяся на север до границы с Россией, очерчивала более точную линию на востоке [Левшин 1832, 1: 4]. Даже Левшин, располагавший самыми полными на тот момент данными, не брался оценивать масштабы огромной территории внутри этих границ [Там же: 2]. Однако, чтобы дать представление о расстояниях и масштабах, в 1841 году ученый и дипломат Н. В. Ханыков подсчитал, что площадь, занимаемая только Младшим жузом и Букеевской ордой, составляет 900 тыс. квадратных верст [Ханыков 1844: 26], что значительно превышает площадь штата Техас[51]. Придумать какую-то схему, хотя бы приближенную, чтобы разобраться в столь обширном и разнообразном регионе, было необходимо как деловым чиновникам, так и ученым, которые уже начинали мыслить более систематически.

Результатом попыток систематического мышления стала разработка очень подробных классификационных схем. Дипломат Я. П. Гавердовский (ок. 1770–1812) в той части своего обширного рукописного наследия, которая была опубликована в XIX веке, выделил в степи четыре отдельные зоны (полосы) на основе почвенного состава, высоты над уровнем моря, растительного покрова и климатических условий [Гавердовский 1823:43–44][52]. Не желая отставать, Левшин выделил не менее семи климатических зон [Левшин 1832,1:14–15]. На практике, однако, большинство наблюдателей выделяло в степи две основные разновидности (оазисы Семиречья в то время находились вне контроля империи и, следовательно, выпали из поля зрения государства). Это было простое осевое деление: север-юг и восток-запад. С точки зрения почв, флоры и гидрологии эти линии отделяли районы, понятные и удобные для обитающих в лесах земледельцев, от мира кочевников.

Линия, которую Левшин провел около 51-й параллели, отделяла ту часть Казахской степи, которую он посчитал наиболее плодородной и наименее песчанистой, от менее перспективных районов к югу; вторая область с ограниченным плодородием простиралась примерно до 48-й параллели [Там же: 14–15]. Подавляющее большинство царских наблюдателей, хотя и с меньшей точностью, проводило такое же разграничение между плодродной северной зоной с ее буйной растительностью и «бесплодным» югом (см. [Андреев 1998: 48; Назаров 1821: 4; Ханыков 1844: 13–15])[53]. Почва выше этой линии – ценный чернозем, высокое содержание гумуса в котором обещало плодородие и годы хороших урожаев [Рычков 1772: 78–79; Шангин 1820:6–7; Ягмин 1845: 18–19]. Далее к югу почва становилась беднее, богатый гумус сменялся песчаными, каменистыми почвами или солончаками [Гавердовский 1823:36–37; Ханыков 1844:15]. Эти характеристики почвы оказали очевидное влияние на флору обоих регионов. На севере царских наблюдателей радовала возможность ввести формы земледелия, аналогичные практикуемым в европейской части России [Левшин 1832, 1: 39–40][54]. Юг, напротив, был богат в лучшем случае зарослями тростника и трав, возможно, полезными для казахов, но однообразными и скудными на посторонний взгляд[55]. Менее объяснимой была предполагаемая разница между западом и востоком, регионами, полностью подчиненными соответственно генерал-губернаторствам Оренбурга и Западной Сибири, которые я буду называть «оренбургскими» и «сибирскими» казахскими степями. Восточно-Казахская степь с достаточно плодородными почвами могла похвастаться обширными территориями, покрытыми лесом, и лишь ближе к своей восточной оконечности становилась каменистой и голой [Броневский 1830: 237–238]. В западной части, напротив, лесов было, по замечанию П. И. Рычкова, «весьма недостаточно» [Рычков 2007: 230]. Мне не удалось найти попыток объяснить такое различие, но отсутствие деревьев даже в лучших частях Оренбургской степи представлялось проблемой, требовавшей решения, и серьезным фактором, ограничивавшим тогдашние и будущие перспективы использования степи.

Еще одним общим ограничивающим фактором было отсутствие и неравномерное распределение источников пресной воды. В этом плане север также опережал прочие районы: северные речные долины были наиболее перспективны для возделывания зерновых, так как обеспечивали посевы влагой, а людей и рабочий скот – питьевой водой. К сожалению, пишет Левшин, за исключением нескольких первостепенных рек (Урал и Иртыш) и их основных притоков (Илек, впадающий в Урал; и Тобол и Ишим, впадающие в Иртыш), подавляющее большинство рек «текут только весною и в начале лета» и «пересыхают к осени» [Левшин 1832,1:125–126]. И оренбургская, и сибирская степи, таким образом, могли похвастаться только одной большой рекой и несколькими второстепенными, увеличивавшими плодородность земель, – полоски жизни в мертвом пейзаже[56]. К югу из-за засушливости климата сток даже довольно крупных рек уменьшался, и пребывание в долинах летом было «очень неудобно даже и для кочевого народа» [Там же: 21]. Самые крупные водоемы со стоячей водой (Аральское и Каспийское моря на западе, озеро Балхаш на юго-востоке) находились посреди крайне негостеприимных пустынь; более мелкие были непригодны для питья и недолговечны; их можно было использовать только как источники соли[57]. Хотя некоторые водоемы, в особенности река Сырдарья, Аральское и Каспийское моря, давали надежду на коммерческое судоходство, в подавляющем большинстве ученые и путешественники сходились на том, что в южной части Казахской степи было бы трудно выживать привычными для русских способами, и тем более преуспевать (см. [Там же: 106–107])[58].

Единственное, что объединяло все эти районы степи в глазах царских наблюдателей, – это климат. Согласие в этом вопросе было в целом правомерно: несмотря на некоторые небольшие региональные различия, это одно из мест с наиболее резко континентальным климатом на всей земле, с большой амплитудой колебаний температур, малым количеством атмосферных осадков, невыносимо жарким летом и холодными зимами, которые в буквальном смысле могли быть смертельными, губительными [Мейендорф 1975:66][59]. Опасаясь заболеваний глаз и дыхательной системы, вызываемых, по их мнению, влажным холодным воздухом в замкнутых пространствах, царские наблюдатели в то же время единодушно восхваляли благотворное воздействие, которое этот бодрящий климат оказывал на коренных жителей степи [Мейендорф 1975:66; Ягмин 1845: 5][60]. Тем не менее было очевидно, что он существенно ограничивает хозяйственную деятельность человека, если не провести масштабные мелиоративные работы (в первую очередь ирригацию, где это было возможно) [Левшин 1832, 1:21; Ханыков 1844: 4]. В то же время некоторые основные моменты оставались спорными. Так, Гавердовский считал определяющим фактором климата Казахской степи перепад высот, создававший микроклиматы с различной пригодностью для проживания [Гавердовский 1823:43]; Ханыков собрал впечатляющий массив количественных данных, доказывающих, что именно доступность региона с севера (и, следовательно, его открытость для полярных ветров) обусловила резко континентальный характер климата [Ханыков 1844: 53–55]. Более того, утверждал он, даже самые красивые общие рассуждения о климате «недостаточны», хотя ранних исследователей нельзя винить за то, что они основывались на эти сведениях, так как не располагали ни необходимым оборудованием, ни временем; сам Ханыков намеревался на основе новых данных за 1820-е и 1830-е годы «поставить вероятные пределы общим выражениям “очень холодно” и “очень жарко”» [Там же: 32][61]. Более точные количественные данные позволили бы как прогнозировать погоду в местах, где измерения не проводились, так и установить изотермы, соединяющие зоны Казахской степи с зонами сопоставимых среднегодовых температур в других частях земного шара [Там же: 38–41]. Хотя Ханыков так и не завершил очерк, в котором привел начальные свои расчеты, в последующие годы аналогичные методы будут использоваться в поддержку доводов о возможности возделывания в Средней Азии различных сельскохозяйственных культур [Голубев 1860]. Однако на тот момент все, что можно было определенно сказать о климате региона применительно к человеческой деятельности, основывалось на субъективном опыте восприятия жары и холода, на реальных попытках выращивания определенных культур и на досужих домыслах[62].

Итак, представление о природных условиях Казахской степи, возникшее в работах царских ученых и путешественников ранних периодов, сочетало в себе определенность и неоднозначность. Хотя примерная классификация природы этого огромного и разнообразного ландшафта казалась очевидной, причины и значимость различий в целом были менее ясны. Однако, если степь казалась бесперспективной для жизни, к которой привыкли царские наблюдатели, она представлялась хорошо подходящей для другого набора социальных и экономических практик, а именно кочевого скотоводства. Оно, в свою очередь, выделялось как ключевой факт жизни казахов, фактор принципиальных различий между ними и государством, которому они присягнули, и потенциально серьезное препятствие для реализации царских амбиций в степи.

Настоящее: люди

Казахи были далеко не единственным кочевым народом среди подданных Российской империи. Тем не менее их диковинные привычки вызвали множество комментариев и спекуляций со стороны наблюдателей, не привыкших к сезонным кочевьям казахов и их опорным социальным структурам. В глазах империи, даже на этой ранней стадии, понятие кочевничества было весьма многогранным и подразумевало адаптацию к природным условиям, цивилизационный маркер, средство социальной организации и фактор, с которым приходилось иметь дело в вопросах дипломатии и управления. Оно считалось определяющим для казахских институтов и поведения казахов, и поэтому нерешенный вопрос, смогут ли они, учитывая окружающую среду и их характер, жить иначе, определял восприятие их будущего в империи.

Общеизвестно, что кочевники – достаточно каверзная проблема для современных государств: легкость, с которой они проскальзывают сквозь границы, проведенные государством, и избегают институтов надзора, которые государства чают создать, – почти расхожая истина [Scott 2009: 6].

Разумеется, до XIX века нигде в мире не практиковались всеобщие переписи населения, но царские наблюдатели считали особенно трудным производство знаний о людях «полудиких, которые… беспрестанно переносят с места на место жилища свои и которых одно слово “перепись” может привести в волнение» [Левшин 1832,3:6]. Таким образом, именно кочевой образ жизни местного населения, а не общая слабость «фронтирного государства», был причиной скудости имеющихся данных о численности и благосостоянии казахов. При оценке численности населения основное внимание уделялось количеству боеспособных мужчин, которое каждый жуз мог выставить на поле битвы, и даже эти цифры сильно варьировались: от 30 до 70 тыс. человек в Среднем жузе; примерно 30 тыс. в Младшем жузе (хотя под наблюдение попали только 20 тыс.); даже в маловероятном случае, если бы два жуза полностью объединились, общая численность составила бы 100 тыс., а то и меньше[63]. Еще менее надежными были сведения о благосостоянии кочевников, которое сторонние наблюдатели могли оценить только в порядках величин и в общих чертах. Казахи, как представлялось, были далеко не так богаты, как (по их собственным утверждениям) в прежние времена [Левшин 2005: 155], но верхушка их все еще держала огромное количество скота: 1000–3000 овец и «часто» 1000–2000 лошадей [Рычков 1887:198–199,208-209][64]. На основе этих статистических данных складывалось расплывчатое представление о малочисленном населении, ведущем кочевой образ жизни; некоторые чрезвычайно богаты, другие настолько бедны, что даже не имеют скота и не могут кочевать[65].

Из-за смены времен года и скорости, с которой домашний скот поедал траву, казахи совершали несколько крупных кочевий в год. Ханыков описал это своим витиеватым слогом:

Когда солнце весенними лучами освободит Северные Степи от снегового савана и вызовет из обновленной земли на короткую жизнь сочные травы, Киргизы и стада их спешат запастись силами, чтобы переносить тяжкие ощущения прочих времен года. Но довольство их продолжается недолго. В начале мая самые привольные части степной поверхности редко когда не представляют печального вида желтой равнины, покрытой пригоревшею от солнца травою; тогда Киргизы еженедельно должны переносить свое легкое жилище с места на место и, скитаясь по берегам речек и ручьев, только беспрестанною подвижностью спасать стада и себя от голодной смерти [Ханыков 1844: 56].

Осень тоже была засушливым периодом, в который люди были заняты подготовкой к зиме – времени ограниченной мобильности, самому тяжелому и опасному времени года. В этом смысле надежными не были даже владения самых богатых кочевников: все зависело от наличия или отсутствия препятствий к передвижению и от капризов природы.

Хотя на «оседлый» взгляд сезонные кочевья могли выглядеть всего лишь беспорядочным блужданием, некоторые авторы царского времени достаточно хорошо понимали принципы, на которых основывалась система. С одной стороны, связи между отдельными жузами и конкретными территориями казались им более прочными, чем это сложилось исторически: Младший жуз занимал Оренбургскую степь и земли, граничащие с Каспийским морем, Средний – Сибирскую степь, а Старший имел пастбища в Семиречье и на территории современного Синьцзяна [Рычков 2007: 195][66]. С другой стороны, они считали, что род как подразделение жуза служил главным принципом структурирования казахской жизни, в том числе во время пастбищных кочевий, и имели четкое представление о предпочитавшихся этими родами летних и зимних пастбищах (каз. жайляу и кыстау соответственно) [Рычков 1887: 97-103][67]. Если царские чиновники не могли удерживать кочевников в границах государства, они, по крайней мере, знали, где их ожидать. Кроме того, они полагали, что эта ситуация стабильна и, что более важно, такая дележка пастбищ соответствовала более привычному для них территориальному делению.

В каждом роду правит среди них тот, кто богатейший и считается среди них самым разумнейшим, но поскольку названия этих кланов происходят от самой их древности, а поскольку они очень многолюдны и обитают на немалых окружностях, их можно сравнить с нашими уездами и волостями, имея своих особых администраторов, которых они называют старейшинами. Они объединяются для достижения единой цели только в тех случаях, когда в этом есть неизбежная необходимость или этого требует благо всего рода… Каждый казах знает, к какому роду принадлежит, и от рода к роду не переходят [Там же: 201].

Такой порядок не предотвращал конфликтов между родами, несмотря, как утверждал Левшин, на их самые благие намерения [Левшин 2005: 12]. Напротив, столкновения из-за территории и ресурсов происходили часто, в угоду гораздо более узким политическим и экономическим интересам [Там же: 63,155]. Но как сезонные миграции, так и конфликты, узаконенные традициями поколений, имели, по крайней мере, форму и логику: сезонные перемещения родов и частей родов имели установленные маршруты, с остановками в урочищах, на которые каждый род имел традиционное право пользования[68].

Собственно, организация и самоуправление казахов во многих аспектах определялись именно кочевым скотоводством. Однако царские наблюдатели отзывались об институтах, порожденных кочевой мобильностью, в основном отрицательно. Не имея писаных законов в силу своей неграмотности и мнимого невежества, казахи разрешали споры через народных судей, по одним версиям – на основании «естественных законов», по другим – исходя из «установленных обычаев и законоположений Корана»[69]. Со временем, благодаря публикациям А. И. Левшина и Г. И. Спасского, возникло приблизительное представление о существовании свода норм обычного права «Жеты Жаргы», созданного при Тауке-хане (годы правления 1680–1715), где устанавливались меры наказания за различные преступления (включая кун, выкуп за убийство) [Спасский 1820: 130–131][70]. Позднее, основываясь на этом представлении, царские чиновники поставят перед собой неосуществимую задачу по уточнению и кодификации обычного права[71]. Однако вначале наблюдатели были более склонны отмечать практические проблемы: слабая исполняемость решений, основанных на обычном праве, вынуждала недовольные тяжущиеся стороны и их родственников прибегать к обычаю «баранта» (каз. барымта) – захвату скота как способу мести за обиду или компенсации за причиненный ущерб. Этот обычай, наиболее часто практикуемый во время летних и осенних миграций, неизбежно благоприятствовал сильному [Рычков 1896: 268; Броневский 1830: 79–80; Ханыков 1844: 59][72]. Безусловно, кочевой образ жизни обычно сопряжен со слабой управляемостью, и часты ситуации, когда преобладает право сильного; люди, недовольные своими вождями, просто бросали их ради других, тех, что лучше соответствовали их «диким» наклонностям, – привилегия, которой оседлые народы были лишены [Мейендорф 1975: 41–42; Левшин 1832: 241–242; 2005: 127].

Такая система доморощенного правосудия и управления могла бы в подходящем контексте снискать некоторую долю одобрения в духе Руссо, как восхваление простой и первозданной морали людей, живущих в естественном состоянии согласно естественным законам[73]. Но, похоже, исследователи первой половины XIX века не распространяли подобные представления на казахов и степь. Самое большее, что они могли сделать на пути культурного релятивизма, – это отметить, что слабость казахских правителей потенциально вынуждала чиновников прибегать к стратегии «разделяй и властвуй», и на словах признать баранту ритуализированным, регулируемым явлением в жизни казахов, а не бесконечной чередой краж и убийств[74]. Царские наблюдатели обратили внимание на существование правящей элиты – «белой кости», представители которой имели наследственное право на высокие должности (ханов или султанов), и стремились вступить с ними в союз, чтобы стабилизировать то состояние власти, которое Левшину представлялось анархией [Левшин 1832, 3: 156, 167–169; Султангалиева и др. 2014: 4–5].

Иными словами, когда писался труд Левшина, то есть в первой трети XIX века, казахи не считались благородными дикарями. Они считались просто дикарями, и, как едко отмечал Левшин, если бы Руссо «прожил несколько месяцев» среди казахов, он, возможно, не потратил бы впустую столько слов, рассуждая на эту тему [Там же: 68–69][75]. Это по собственной воле они страдали, бедствовали и тормозили свое развитие [Ханыков 1844: 24]. Кочевое скотоводство было фактором, лишь вопреки которому империя могла преуспеть в степи.

Негативный взгляд на кочевое скотоводство еще более упрочился, когда ученые и чиновники подпали под влияние вдохновленной Просвещением социально-эволюционистской телеологии, согласно которой кочевое скотоводство было лишь небольшим шагом вперед по сравнению с охотой и собирательством и все еще далеко отставало от оседлого образа жизни, при котором основными занятиями были земледелие или торговля[76]. Прегрешения кочевников против порядка и гражданского развития, казалось, были многочисленны и не ограничивались применением чахлой системы правосудия, которой заправляли несколько влиятельных «шишек». Врач А. Ягмин открыто написал об этом в небольшой книге, посвященной бывшему губернатору Оренбургской области В. А. Перовскому:

История наук и искусств, а следовательно и медицины, у каждого народа, начинается с историею его гражданственности. Вот почему, где не возникла еще гражданственность, там напрасно стали бы мы искать наук и искусств, принимая слова эти в настоящем их значении.

Истину эту подтверждают самым очевидным образом Киргиз-Кайсаки собственным своим примером. До сих пор они, составляв отдельный от образованных наций народ, чуждались сих последних, и, избегав всякого с ними столкновения, оставались в грубом и почти диком состоянии. Причины тому заключались: во-1-х, в кочевом характере Киргиз-Кайсаков, общем свойстве Магометанских народов, к числу которых они принадлежат по своей вере; во-2-х, в самом географическом положении их страны, потому что река Сыр, или Сейхун, отграничивала это племя от племен оседлых, и земли, лежащие от Земли Киргиз-Кайсаков на Севере и Северо-Востоке, всегда были обитаемы народами кочевыми [Ягмин 1845: 41–42].

Таким образом, кочевничество противоречило необходимым условиям интеллектуального или культурного прогресса[77]. Оставалось лишь множество абсурдных суеверий и обрядов, которые в лучшем случае изредка оказывались полезными, а в худшем были опасны[78]. Не допускало оно и полноценного развития религиозной иерархии, которая могла бы смягчить мораль и заострить умы, – типично екатерининская идея, сохранявшая приверженцев до первой половины XIX века [Crews 2006: 31–91]. Кочевники в лучшем случае были невежественными мусульманами, а в худшем – и вовсе не мусульманами, а недавними язычниками, у которых не было собственных мулл и мечетей [Георги 1799:140; Левшин 2005:40]. Суть их религии заключалась не в гражданском порядке, а в нескольких легко имитируемых обрядах (омовение, обрезание, отказ от свинины) и глубоко укоренившихся неприятных предубеждениях против русских и других «неверных»[79]. Для чиновников, полагавших, что с азиатами можно справиться исключительно силой, не было лучшего аргумента в пользу их взглядов.

Общие рассуждения о характере казахов в подавляющем большинстве также основаны на их кочевом образе жизни и столь же пессимистичны. Н. П. Рычков обвинял казахов в невежестве (прочно связанном с кочевничеством), лукавстве и необузданном корыстолюбии [Рычков 1772: 30–31][80]. И. П. Шангин считал, что они способны на бесчеловечную жестокость и характер их так же непостоянен, как их образ жизни [Шангин 1820: 141, 144]. И Барданес, и Паллас писали, что они с неподобающей подозрительностью относятся к своим русским собеседникам [Барданес 2007:114–115; Паллас 1773,1: 566–567]. Левшин считал их просто трусливыми и жадными [Левшин 1832, 3: 80–81]. Такие взгляды, по определению этноцентричные, были в немалой степени следствием того, что наблюдатели из имперской России рассматривали обычные перипетии степной политики и войн через призму представлений оседлого европейца. Положительные оценки (там, где они были), как правило, касались казахских традиций гостеприимства и хороших качеств казахских женщин, добрых и трудолюбивых, страдавших от тирании своих мужей[81]. Не предпринималось никаких особых усилий ни для того, чтобы примирить все эти, иногда противоречивые, сведения (для одного высокопоставленного наблюдателя, С. Б. Броневского, такое противоречие было самой сутью казахского бытия [Броневский 1830: 85–86]), ни для того, чтобы поставить под вопрос само представление, будто группа людей может иметь некий «характер». Несмотря на небольшие противоречия в этих этнографических сведениях, фундаментальное различие между наблюдателем и объектом наблюдения – степняком и сеятелем, оседлым и кочевником, – казалось, подтверждало тот факт, что новые подданные империи обладали широким набором качеств, делавших их трудными в общении и опасными.

Эволюционистский взгляд на человеческие общества подразумевал, что казахи с течением времени могут измениться и стать другими. В конце концов, многие из наихудших черт их «патриархального» общества не так уж сильно отличались от законов и обычаев, характерных для ныне высокоразвитых европейских обществ в периоды поздней Античности и Средневековья [Левшин 2005: 123–124]. Все, что требовалось для такого утверждения, – это доказать, что кочевничество представляет собой осознанный выбор и что достаточно крупные части Казахской степи подходят для оседлого земледелия, которое сделало бы возможным прогресс. Именно это были готовы утверждать многие царские наблюдатели. Броневский, например, заявлял, что кочевое скотоводство коренится в стремлении казахов оставаться дикими и свободными: «…[они] не только не имеют оседлости, но, почитая неволею оставаться на одном месте, презирают жизнь постоянную» [Броневский 1830:72] (см. также [Мейендорф 1975:38]). Более того, и прошлое, и настоящее дает многочисленные примеры, подтверждающие возможность земледелия в Казахской степи. Н. П. Рычков, например, обнаружил на реке Кара-Тургай в Оренбургской степи свидетельства того, что люди, населявшие ее до казахов, выращивали там зерно [Рычков 1772: 58]. Другие наблюдатели ликовали, что трудолюбивым казахам как в сибирских, так и в оренбургских степях удавалось получить хорошие урожаи на почвах, которые, казалось, не подавали в этом смысле больших надежд [Рычков 1887: 100–101; Андреев 1998: 77; Спасский 1820:182–183]. Достаточно благоприятная природная среда делала оседлый образ жизни возможным, а по логике того времени это означало, что при надлежащем управлении возможным сделался бы и культурный прогресс[82]. В целом имелось несколько точек зрения на этот вопрос, и, будучи доведенными до логического конца, эти взгляды могли привести к неоднозначным политическим последствиям.

Но если бы можно было доказать, что эти утверждения неверны, остался бы один-единственный вариант: расценивать казахов как вечно мятежных подданных, которых едва ли можно приобщить к цивилизации и обратить которых на пользу Российской империи возможно лишь силой и принуждением. Левшин, занимавший ведущее положение в научном и управленческом дискурсе, четко изложил логику такой точки зрения: «Нельзя предположить, чтобы все киргизы могли из пастухов обратиться в земледельцев, ибо, не говоря уже об отвращении их к сему состоянию, они имеют слишком мало мест, способных к хлебопашеству» [Левшин 1832, 3: 27]. Однако сокрушаться по этому поводу не стоило. Поскольку «самые степи их как будто нарочно созданы для кочевой жизни», империи выгодно, чтобы «они состояние богатых пастухов не меняли на состояние бедных земледельцев» [Там же: 30–31]. Едва ли это сделало бы казахов более цивилизованными, культурными или внутренне послушными, чем они были в то время, но помогло бы управлять ими с помощью привычных методов, а также соответствовало тому, что Левшин рассматривал как природные условия. Когда Левшин писал об этом, еще предполагалось, что сохранение различий предпочтительнее, чем их стирание.

Примерно через сто лет после того, как Абулхаир-хан «подчинился» российскому правлению, царские чиновники и ученые выработали твердый набор представлений о кочевничестве и связанных с ним проблемах, хотя некоторые аспекты этой общей картины в ретроспективе кажутся маловероятными или просто ошибочными. Споры вызывал сам статус кочевого образа жизни казахов: неизменен ли он или потенциально поддается изменению? Вскоре геополитические сдвиги и перестановка внутренних приоритетов придадут этому вопросу особую важность.

С одной стороны, в первые сто лет своего сюзеренитета над Казахской степью, каким бы номинальным он ни был, Российская империя продуцировала хоть и ограниченные, но полезные знания о казахах и земле, которую они населяли. История подчинения казахов русскому престолу, писанная по ходу событий, полностью оправдывала присутствие России в регионе. Знаний о местности, пусть даже приблизительных и неполных, хватало для того, чтобы они служили путеводителем по самым важным маршрутам и по местам, где находились наиболее влиятельные роды и их вожди[83]. Сложное сплетение фактов и стереотипов о кочевой жизни было достаточно гибким, чтобы оправдать любой подход к государственному управлению, который мог показаться желательным: цивилизаторский, если казахи рассматривались через призму эволюционизма, или силовой, характерный для приграничных районов, если на первый план выходил географический детерминизм. Царское правительство видело Казахскую степь достаточно ясно, чтобы поддерживать над ней номинальный контроль, контроль, который, несмотря на периодические восстания казахов, по-видимому, становился все сильнее.

В то же время в глаза бросаются некоторые серьезные лакуны. Данные по численности населения всегда были не более чем предположительными, а сведения об окружающей среде – плохо систематизированными. Попытка объять обширную территорию, состоявшую из нескольких отличных друг от друга географических зон, жители которой подвергались разнообразным влияниям извне, приводила к массе противоречий. К 1840-м годам по вопросу о том, какой образ жизни возможен в степи, а также относительно цивилизационных возможностей ее обитателей сохранялись принципиальные разногласия. На ранних этапах имперского правления эта неопределенность была продуктивной или, по крайней мере, не фатальной. Но она создала серьезные проблемы, когда в 1860-е годы с завоеванием Туркестана завершилось кольцевое окружение степи, что сделало ее внутренней провинцией империи.

Российская империя покорила Казахскую степь без четко определенных намерений; более того, она покорила степь, не зная, что, собственно, последняя собой представляет. 1850-1860-е годы были для империи временем лихорадочной научной и законодательной деятельности; появлялись новые институты, поддерживающие исследования, которые, как можно было надеяться, могли помочь преодолеть все более очевидные трудности [Lincoln 1982: 91-101]. Административные реформы, проведенные в степи в 1860-е годы, стали испытанием для этой новой эры производства знаний: смогут ли ученые и чиновники выйти за рамки общих и противоречивых фактов, чтобы выявить положительные и полезные факты о регионе?

Глава 2

Информацинная революция и административная реформа, ок. 1845–1868 гг

В своем трехтомном статистическом описании Области сибирских киргизов (упраздненной и разделенной на новые территориальные единицы в 1868 году, как раз в год публикации книги) ничем не примечательный офицер царского Генштаба Н. И. Красовский размышляет о значимости своего труда в сравнении с предшествовавшими ему исследованиями:

До сих пор мы не имеем никаких, сколько-нибудь точных научных данных, на основании которых могли бы рассуждать о степном климате определительно, не общими фразами. Ни в одном из степных селений не производилось, да и теперь никем не производится, атмосферических наблюдений, по которым можно было бы судить об особенностях той или другой местности, более или менее видоизменяющей континентальность степного климата. По недостатку зоологических и ботанических исследований нельзя почти ничего сказать о влиянии степного климата на развитие организмов в различных частях этого, весьма интересного в обоих этих отношениях, края. Наконец указать, в какой мере климатические условия удовлетворяют здесь своему назначению, относительно поддержания человеческой жизни, при имеющихся сведениях, тоже трудно [Красовский 1868: 260].

Красовский не испытывал ни личного, ни профессионального интереса к эфемерным домыслам, порожденным академической географией и востоковедением. Ко времени публикации его работы в 1868 году Российская империя переместила свои военные рубежи на юг, к туркестанским оазисам, охватив регион, который, хотя и носил общее название Киргизская степь, был экологически разнообразен и населен кочевниками со странными привычками и сомнительной преданностью империи. Ни Красовский, ни высшие должностные лица, отдававшие ему приказы, не имели четкого представления о том, как поступать с этой новой внутренней областью: можно ли получать от нее выгоду, как ее оборонять, какие институты лучше всего для нее подойдут. В своем трехтомнике Красовский впервые изложил свод надежных практических данных, которые могли бы ответить на эти и другие вопросы управления.

Труд Красовского в корне отличался как от более ранних исследований, описанных в главе 1, так и от современных ему внутренних оценок, которые проводили в степи административные органы. Один из таких органов, Оренбургская пограничная комиссия, еще в 1850-е годы негодовала на то, что не имеет «точной и прямой информации» о количестве людей и скота, находящихся в ее ведении[84]. Неясность представлений об окружающей среде, климате и населении была не просто следствием безделья чиновников. Недостаток знаний о климате или географии мешал судить о пригодности региона для проживания людей или для сельского хозяйства. Данные о населении были единственной доступной основой для оценки и прогнозирования налоговых поступлений из региона. Прогнозируемые доходы, в свою очередь, были жизненно важны для любых планов административных реформ или оценки текущей административной деятельности[85]. По сути, из-за приблизительной и ненадежной демографической статистики все будущее степных областей оказывалось туманным.

В 1860-е годы, когда Казахская степь в результате завоевания Туркестана стала внутренней провинцией Российской империи, появились как проблемы, так и возможности. Было очевидно, что эта область требует нового регулирующего закона, но его создание потребует в сжатые сроки провести огромное количество научных и полевых исследований. Задача военных и государственных управленцев, назначенных для выполнения этого проекта, – группы под названием Степная комиссия – заключалась в том, чтобы собрать как можно больше информации о регионе, дополнить ее данными полевых исследований и беседами с влиятельными местными жителями, и в конечном итоге рекомендовать принять Положение на основе данных, полученных членами Комиссии. Ожидалось, что, читая научные труды и изучая бюрократическую переписку, которая велась десятилетиями и считалась архивом административных прецедентов и современной истории степи, члены Комиссии, прежде чем принимать решения, познакомятся со степью в мельчайших деталях, лучше, чем любой другой житель Российской империи. Это была своего рода проверка смелых заявлений Красовского о достоинствах новых исследований по сравнению с теми, что велись столетием раньше, а также случай рассмотреть жалобы Пограничной комиссии: действительно ли уровень знаний о степи на данный момент достаточен для того, чтобы решительные администраторы могли проводить последовательную и эффективную политику?

На этот вопрос, решить который, как подразумевалось, должная была Степная комиссия, можно ответить, лишь реконструировав интеллектуальный мир, в котором действовало это ведомство, и соположив состояние имперских знаний к середине 1860-х годов и административную реформу, которая фактически проводилась в Казахской степи. Русскоязычные казахские посредники составляли небольшую, но важную часть этого интеллектуального мира; реконструировав его, мы поймем, какую на самом деле играли роль местные знания и опыт: не решающую, но составляющую один из аспектов нарратива в целом.

Ни знания и власть, ни казахские посредники и производство знаний не находились в прямом соотношении. Чиновники детально изучили степь и в должное время, в 1868 году, выпустили регулирующее ее Временное положение. Однако само Временное положение, рассчитанное на двухлетний период действия, знаменовало собой нежелание принимать окончательные решения в отсутствие достаточной фактической информации. В основе документа лежали наиболее вероятные предположения, и, по мысли его составителей, предположения эти не были рассчитаны на долгосрочную перспективу. Со знаниями казахов при создании Положения произошло примерно то же, что и со знаниями других предполагаемых экспертов. Эти знания пользовались активным спросом, иногда ценились как особо важные; но если представления членов Комиссии или приоритеты ее начальства с ними расходились, эти знания могли быть неверно истолкованы или отвергнуты. Положение в конечном счете стало примером небрежения ориентализмом. Институциональная культура той эпохи требовала, чтобы лица, принимающие административные решения, изучали объекты своих решений в меру своих возможностей, а также чтобы решения и принципиальные точки зрения были подтверждены установленными фактами. Но когда фактов было недостаточно или они были неполными, решения были временными и осторожными. Вследствие этого сама эпистемологическая неопределенность, лежавшая в основе Положения, подготовила почву для новой эпохи споров и сомнений в будущем степи[86].

Новые институты и новые отношения

В десятилетия, предшествовавшие образованию Степной комиссии, аппарат производства знаний в Российской империи претерпевал постоянные изменения, затрагивавшие как цель продуцирования знаний, так и подготовку его ключевых акторов. Эти изменения в основном происходили под эгидой двух институтов. Первый из них, Императорское Русское географическое общество (ИРГО), основанное в 1845 году под председательством великого князя Константина Николаевича, было учреждением, не укладывавшимся в рамки конкретных политических пристрастий[87]. Подобно Лондонскому и Парижскому географическим обществам, по образцу которых оно было создано, ИРГО стало имперской «биржей знаний», где любознательные люди разных политических убеждений и профессиональных интересов представляли новые открытия[88]. Однако оно не было лишено и патриотической направленности. С самого начала Общество руководствовалось необходимостью «иметь сведения о России в географическом и статистическом отношении», которая «давно уже ощущается как правительством, так и частными лицами»[89]. С другой стороны, это был жест, характерный для преддверия Великих реформ: попытка собрать полезные практические данные, чтобы повысить благосостояние населения империи и качество управления государством[90]. При том что вначале ИРГО приветствовало в первую очередь этнографические исследования русского народа, сфера его интересов вскоре распространилась на содействие исследованиям имперских окраин и перевод на русский язык фундаментальных европейских научных работ, таких как многотомный труд К. Риттера «Землеведение» («Erdkunde»)[91]. Многие из самых заметных первых членов Общества, например братья Д. А. и Н. А. Милютины, были также завсегдатаями петербургских салонов конца 1840-х годов, где обсуждалось творчество модных радикальных мыслителей, таких как А. Сен-Симон, П. Прудон и Ш. Фурье. Читатели, настроенные на государственную службу, как правило, не обращали внимания на политическое содержание работ социалистов-утопистов, зато черпали в них железную веру в развивающуюся, поддающуюся совершенствованию, природу человеческого знания, – и считали этот постулат столь же применимым к отдаленным окраинам империи, сколь и к крестьянским лачугам в деревенской глубинке [Lincoln 1982].

В числе самых активных членов ИРГО, как его организаторов, так и участников азиатских экспедиций, были представители профессиональной интеллектуальной элиты, выпускники Академии Генерального штаба – еще одного учреждения, приложившего руку к изменениям в производстве знаний на окраинах в 1840-1850-х годах. Ключевой для этих изменений дисциплиной была военная статистика; ее главным представителем был Д. А. Милютин, при Николае I профессор Академии Генерального штаба, а при Александре II военный министр-реформатор, занимавший этот пост долгие годы. Содержание военной статистики Милютин разделял на три части (изучение территории, населения и государственного устройства), каждая из которых считалась потенциально актуальной для ведения войны: человеческие и материальные ресурсы, которые можно было мобилизовать, административные механизмы, через которые к ним можно было получить доступ, а также политические соображения, определявшие вероятность начала войны в том или ином регионе[92].

Генштаб издавна собирал статистические данные для внутреннего пользования. Но начиная с 1857 года его офицеры по настоянию Милютина приступили к работе над новой серией «Материалы для статистики и географии России», представлявшей заинтересованным лицам и учреждениям подготовленные со всей строгостью военной статистики подробные очерки: сначала по 36 провинциям европейской части России, затем по всей империи[93]. Основанные на широком понимании деталей, необходимых для всестороннего военного исследования, эти тома содержали материал, полезный не только для решения сугубо военных задач. В отношении степи это была исчерпывающая сумма возможных и желательных знаний. Более того, в рамках институциональной культуры, которую Милютин пестовал в Генеральном штабе, а затем и в Военном министерстве, научная подкованность была одним из ключей к профессиональному росту. Каждый достойный выпускник академии, участвовавший в кампаниях в степи или в Туркестане, опубликовал одну-две статьи – либо в журналах военной тематики «Военный сборник» и «Морской сборник», либо для представления в научных обществах Москвы и Санкт-Петербурга[94]. Поскольку Военное министерство по-прежнему активно участвовало в управлении степью, между авторами этих географических и статистических работ и людьми, непосредственно управлявшими регионом, не было четкой границы. Все они были хорошо знакомы друг с другом, а порой это вообще были одни и те же люди.

Неудивительно, что в этих условиях вопрос об административной реформе в Казахской степи решался исследовательской комиссией. В 1860-е годы в общественной жизни России утвердился позитивизм, особенно в учреждениях, которым было доверено управлять Средней Азией и степью. Состоявшие у них на службе востоковеды и статистики, отчасти из стремления укрепить свое влияние и авторитет, публично выступали за важность применения экспертных знаний в управлении и даже предупреждали о том, что их отсутствие может привести к печальным последствиям [Григорьев 1867]. Если прошлое было эпохой неопределенности, то теперь появился шанс добиться большего и, применяя правильные знания, мудро управлять степью.

Формирование Степной комиссии

В 1864 году объединение Оренбургской и Сибирской оборонительных линий Российской империи потребовало пересмотра отдельных административных систем, под управлением которых ранее находились Оренбургская и Сибирская степи.

Передвижение царских войск на юг и восток привело к тому, что Оренбургско-Самарское генерал-губернаторство стало слишком большим для управления. Также было непонятно, что может быть общего у таких далеких друг от друга городов, как Самара и Чимкент. Поэтому 2 февраля 1865 года Самарская губерния была выведена из прежнего генерал-губернаторства. При объединении границ все районы с преобладанием казахского населения стали, в той или иной степени, внутренними частями империи, а расстояние между ними и приграничная зона только росли в ходе туркестанских кампаний 1865–1868 годов. Кроме того, пала первая преграда на пути административной реорганизации. Возможность изучать и стандартизировать – побуждения, столь характерные для эпохи Великих реформ, – теперь появилась и в степи[95].

Карта 1. Границы окраин Российского государства и населенные пункты в степи, ок. 1850 г.

Так, Александр II приказал министру внутренних дел П. А. Валуеву и военному министру Д. А. Милютину изучить, какие принципы должны лечь в основу коренной административной перестройки степи[96]. В частности, у Милютина, пионера военной статистики и активного покровителя молодых, талантливых, хорошо информированных офицеров, появилась возможность привести управление в соответствие с новым уровнем, на который вышли методы приобретения знаний о среднеазиатских приграничных территориях. Он предложил организовать исследовательскую комиссию, с чем Валуев охотно согласился.

Чтобы не упустить весеннюю погоду, благоприятствовавшую путешествию, два министра действовали быстро. В исследовательскую комиссию, названную Степной (1865–1868), должно было войти по одному представителю от Военного министерства, Министерства внутренних дел, Оренбургского генерал-губернаторства и Западно-Сибирского генерал-губернаторства: таким образом соблюдались интересы всех важнейших административных инстанций, принимавших участие в заседаниях Комиссии. Эти позиции в Комиссии быстро заполнились разнообразными амбициозными и опытными чиновниками. Военное министерство представлял А. К. Гейнс (1833–1893), полковник Генерального штаба, недавний выпускник автортетной Академии Генштаба[97]. Еще один офицер Генштаба, капитан А. П. Проценко, был назначен властями Западной Сибири, а новый генерал-губернатор Оренбурга Н. А. Крыжановский выдвинул кандидатуру генерала К. К. Гутковского (1815–1867), офицера польского происхождения, известного своими познаниями в области этнографии и географии степи[98]. Валуев выбрал представителем своего министерства Ф. К. Гирса (1824–1891), выходца из влиятельной семьи шведских лютеран на русской службе, специалиста по улаживанию конфликтов в разных регионах, члена Министерского совета[99]. Именно Гире должен был стать председателем этой многонациональной, многоконфессиональной группы, членов которой объединяла патриотическая приверженность государственной службе и интеллектуальная преданность накоплению практических и полезных знаний. Месяц спустя все вместе разработали в Санкт-Петербурге подробную программу, включавшую не менее 17 вопросов, которые касались основных принципов управления, эффективности казахских и российских судов, налоговых структур, землепользования, здравоохранения, образования и религии[100]. Вероятно, даже в то время трудно было представить, что четыре человека, из которых по меньшей мере двое не знают местных языков, при всей искренности намерений и глубине познаний смогут за год проехать более 6 тыс. верст по труднопроходимой местности и найти при этом удовлетворительные ответы на множество вопросов. Однако царское правительство сделало серьезную ставку на то, что они на такое способны, и выделило только на первый год работы Комиссии более

17 тыс. рублей[101]. Несмотря на масштабность задачи, Гире и Гейнс выехали из Санкт-Петербурга в конце июня, а 16 июля прибыли в Омск, центр Области сибирских киргизов и Западно-Сибирского генерал-губернаторства[102].

Подобные поездки были типичным в Российской империи XIX века инструментом, применяемым для осуществления быстрых административных изменений, особенно в регионах отдаленных, малоизученных или отличных от общей структуры европейских областей[103]. С одной стороны, они обеспечивали быстрый сбор данных людьми, которых выбирал сам царь или соответствующие министры, с некоторым участием местных жителей. С другой стороны, они позволяли министерствам Санкт-Петербурга, избежав многолетней переписки с местными губернаторами и собственными ведомствами, быстро вносить предложения в исполнительные органы. Изменить что-либо в забюрократизированной империи было все равно что расчистить Авгиевы конюшни: законы противоречили друг другу, документы терялись, могущественные местные губернаторы умирали или сменялись людьми столь же влиятельными, но с радикально противоположными взглядами. Исследовательские комиссии, при разумном покровительстве и достаточных полномочиях, могли действовать в обход этой массы документов и лиц. Так и в случае Степной комиссии вся переписка по вопросам, находившимся в ведомстве казахской администрации, как бы далеко ни зашли обсуждения, была просто остановлена, а соответствующие документы были представлены Гирсу для рассмотрения Комиссией[104]. Валуев и Милютин с радостью воспользовались возможностью, которую давал необычный новый институт для достижения более высокого, чем когда-либо ранее, уровня координации. Словом, это был откровенно административный инструмент, предназначенный для решения проблем, которые буквально десятилетиями копились в канцеляриях Оренбурга, Омска и Санкт-Петербурга.

В полевых условиях работа членов Комиссии была разнообразной. Некоторое время они приобщались к местному быту, проживая в казахских аулах, выбранных намеренно из-за их «меньшей испорченности», и беседовали с влиятельными представителями местной администрации [Гейнс 1897: 208, 251]. Объезд сибирских степей длился около пяти месяцев; с приближением суровой сибирской зимы они вернулись в Омск, чтобы извлечь из областного архива документы, опросить русских управленцев и изложить, согласно заранее оговоренному разделению полномочий, свои наблюдения[105]. После этого некоторые вернулись на зиму в Петербург. В мае следующего года они отправились в Оренбург, прилегающие степи и Туркестан [Гейнс 1898: 3]. К весне 1867 года, когда работы на местах завершились, многое успело измениться. Так, крайне неудовлетворительное состояние временной администрации Туркестанской губернии – административной единицы, созданной для управления новыми территориями к югу от Сырдарьи, – потребовало ее срочного реформирования[106]. Помимо прочего, изменился сам состав комиссии. В начале 1867 года скончался Гутковский, и Оренбургская степь лишилась своего представителя; Гейнс, выполнив львиную долю работы по составлению Временного положения об управлении Туркестанской областью, согласился принять почетную должность помощника нового туркестанского генерал-губернатора К. фон Кауфмана, что давало ему возможность претворить свои рекомендации в жизнь. Но те, кто пришел им на смену, принадлежали к той же небольшой группе специалистов Генштаба и опытных управленцев с приграничных территорий. Новым представителем Оренбурга стал генерал-майор В. Д. Дандевиль, опытный среднеазиатский деятель, бывший командующий Сыр-дарьинской линией укреплений[107]. Военное же министерство теперь было представлено признанным авторитетом в степных делах, полковником Л. Л. Мейером, который даже написал книгу об оренбургских казахах[108]. По настоянию оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского к ним присоединился еще один военный: генерал-майор Свиты Его Величества Л. Ф. Баллюзек, губернатор Оренбургской области, который независимо от комиссии организовал собственные ознакомительные поездки по провинции[109]. Именно эта группа офицеров в слегка измененном составе отвечала за разработку проекта Положения, разъяснение неясных моментов местным чиновникам и, что особенно важно, за обоснование предложенного ими проекта в специальной записке. В первый день 1868 года Гире преподнес Милютину новогодний подарок: плоды двух с половиной лет изнурительных путешествий и умственных трудов[110]. Но прежде чем принять предложенное Комиссией Положение на законодательном уровне, необходимо было подробно проанализировать предложения и сведения, на которых Комиссия основывала свои выводы. Степная комиссия, безусловно, была исследовательской комиссией; так что же она исследовала? Какова связь между знаниями, которыми она располагала, и предложенным ею законодательным проектом? К 1865 году во всех самых актуальных для управленцев вопросах успели сложиться прочные научные и административные традиции; эти вопросы включали образ жизни казахов, работоспособность реформированных столичных учреждений и дела религиозные. Во всех случаях членам Степной комиссии приходилось выбирать между тем, что им казалось верным, и административной целесообразностью. Знания, полученные от казахских посредников, опубликованные на русском языке либо приобретенные в ходе бесед на местах, стали немалым подспорьем в этом деле – важным, хотя и не решающим фактором в разрешении споров.

Земля и люди: введение оседлости и цивилизации в степи

Главная проблема административной реформы в степи состояла в следующем: возможно ли вообще, в настоящем или будущем, управлять степью способами, привычными для остальной части империи? Должна ли она навсегда остаться отдельной приграничной территорией или может в конечном итоге перейти к гражданственности?[111] Однако сам этот вопрос влек за собой ряд других: могут ли казахи стать цивилизованными, оставаясь кочевниками? Если нет, позволит ли им окружающая среда стать оседлыми и заняться земледелием? А если они перейдут к оседлому образу жизни, кто или что поможет осуществить этот переход и в какие сроки? К тому времени, когда Степная комиссия приступила к работе, научные исследования, из которых она могла черпать сведения, утверждали, что степь представляет собой целостное территориальное образование, по преимуществу вполне пригодное для оседлого образа жизни и сопутствующего ему развития гражданственности. Однако более тонкие вопросы по-прежнему оставались без ответов; здесь как раз и требовалось вмешательство Комиссии.

Из земель, которые должна была изучить Степная комиссия, самой дикой и нецивилизованной считалась степь Младшего жуза, управлявшаяся из Оренбурга и простиравшаяся до берегов Каспийского моря. Это была та самая необузданная, неуправляемая степь, которую описал в своем широко известном отчете А. И. Левшин. Доводы Левшина о природном варварстве жителей Оренбургской степи были достаточно незатейливы. В них просматриваются первые проблески географического детерминизма, вошедшего в моду в радикальных интеллигентских кругах намного позже, в 1860-е годы. По самой своей природе кочевники – не что иное, как скопище проблем для любого государства, которое захотело бы ими управлять: такое убеждение к 1860-м годам было широко распространено[112]. Выжженные солнцем пески и чахлые кустарники Оренбургской области казались бесперспективными для любого образа жизни, кроме кочевого скотоводства. Следовательно, оренбургские казахи, скорее всего, останутся на нынешней стадии своего развития, и царскому правительству придется справляться с ними и усмирять их в меру своих возможностей. Позже военный статистик И. Ф. Бларамберг (1800–1878) с несколько большим оптимизмом, чем Левшин, высказался о возможности воздействия царской администрации на соседей-казахов. Тем не менее его общий вывод не сильно отличался:

Кочевая жизнь есть необходимое следствие главнейшего промысла Киргизов, – скотоводства и общей всем Азиат – цам черты характера – лени и безпечности. – Они не могут никак сродниться с мыслию об оседлом состоянии по двум весьма важным причинам. – Во-первых, сжатые в тесном пространстве, чем бы стали они продовольствовать несметные свои стада, доставляющие им одежду, пищу и все необходимое для жизни; во-вторых, это лишило бы их той подвижности, с которою они теперь могут уклоняться от своих врагов и, наоборот, удовлетворять вкоренившейся в них страсти к баранте [Бларамберг 1848: 91][113].

Природные условия и расплывчато понимаемый национальный или расовый характер говорили против того, что оренбургских казахов можно превратить в нечто отличное от того, чем они были.

В течение многих лет этот образ оренбургской степи и ее жителей весьма удобным образом соответствовал первостепенной цели человека, который ими управлял. Многолетний генерал-губернатор Оренбурга В. А. Перовский (1794–1857) был пограничным чиновником старой школы. Благоустройство и «цивилизаторство» в список задач Перовского не входили. Зато в его планы входила защита границы от набегов: только так, по его мнению, можно было справляться с кочевниками. По сути, его одержимость безопасностью стала причиной того, что он принципиально возражал против разрешения казахам заниматься земледелием даже в тех районах, где это позволяли природные условия. Напротив, он надеялся превратить оренбургских казахов в потребителей российского зерна и промышленных товаров и тем самым «смягчить» их дикие нравы, поскольку набеги на российскую границу перестали бы тогда отвечать их экономическим интересам[114]. Такие задачи хорошо согласовывались с принципом непрямого правления, при котором значительная власть передавалась в руки казахских чиновников при минимальном непосредственном вмешательстве царской администрации в жизнь казахов. В 1850-е годы взгляды ученых на Оренбургскую степь вполне соответствовали скромным надеждам, которые на нее возлагало правительство.

Сибирская степь (где обитал Средний жуз) и Семиречье (территория Старшего жуза) обычно рассматривались как гораздо более перспективные районы для оседлого поселения кочевников со всеми сопутствующими тому цивилизационными преимуществами. Несмотря на наличие в центре региона необитаемой территории, пресловутой Голодной степи, эта местность в целом казалась наиболее многообещающей с точки зрения интеграции в империю и пользы для остальной части последней. Отчасти это было результатом более прямой системы правления, введенной М. М. Сперанским в 1820-е годы, когда территория управлялась через окружные приказы (окружные административные центры, в которые входили российские чиновники) вместо передачи полномочий казахским султанам. Какими бы ни были недостатки этой системы – а к 1860-м годам реформистски настроенные наблюдатели были убеждены, что недостатков немало, – она оказалась предпочтительнее простого снятия с себя ответственности за управление[115]. Но свою роль играл и географический фактор. В отличие от суровой оренбургской степи, большая часть этого региона, очевидно, обладала ресурсами, достаточными для того, чтобы казахи перешли к оседлости, а русские пустили там корни без значительных на то усилий. Красовский выявил множество очень благоприятных для земледелия мест в северных степях, в основном на холмах к западу от реки Ишим. Пытаясь развеять любые сомнения в своей объективности, он с сомнительной точностью отмечал, что «в лучших местностях черноземная почва занимает из каждых 100 десят.[ин] около половины (40,8 %)» [Красовский 1868, 1: 146]. Еще больше выделялось Семиречье: русское присутствие там росло, а левый фланг степи «по богатству плодородия» давал возможность «развивать там хлебопашество и упрочить оседлость Киргизов» [Идаров 1854: 35], что, несомненно, можно было бы осуществить при содействии правительства. Две половины степи представлялись отдельными мирами: один управлялся напрямую, постепенно развивался и давал новые возможности, тогда как другой, казалось, был обречен вечно оставаться захолустьем.

Еще до того, как Степная комиссия приступила к работе, такое положение вещей подверглось серьезной критике в Оренбурге. Преемник Перовского в Оренбурге – красивый, обаятельный, но не отличавшийся крепким здоровьем А. А. Катенин, – придя к власти в 1857 году, быстро попытался свести на нет как можно больше результатов работы, проделанной его предшественником [Длусская 1903: 21]. Его особенно возмущало принципиальное противодействие Перовского земледельческому промыслу и оседлости казахов, и в меморандуме начала 1859 года он попытался систематически опровергнуть все его доводы. Непрочная зависимость и покорность, к которым, по мысли Перовского, могла привести необходимость закупки зерна у российских торговцев на Оренбургской пограничной линии, казались Катенину бледной тенью тех гарантий стабильности, которые мыслились при оседлости казахов:

Зависимость и покорность [оседлого народа] несравненно более упрочиваются тем, что он привязан к своим жилищам и жатвам, не решится бросить их и уйти Бог знает куда, подобно кочевникам, и что жилища эти и жатвы, в наказание за непокорность его, могут быть разорены и истреблены[116].

Но столь принципиальный взгляд не имел бы никакого смысла, будь Оренбургская степь действительно так бесперспективна для земледелия, как утверждали Левшин и ему подобные. Таким образом, Катенин, хотя и неизвестно, на какие источники он опирался, также оспаривал излишне пессимистичную оценку Перовским степных земель. Его географический детерминизм был иного рода, чем тот, которого придерживался Бларамберг. Ведь если существуют достаточно большие территории с условиями, пригодными для оседлого образа жизни, то нет никаких причин, по которым оренбургские казахи не могут в конце концов встать на путь земледелия, торговли и гражданственности, как подобает любому обществу. Катенин отмечал, что небольшие площади земли, пригодной для земледелия, невелики лишь по сравнению с огромной общей площадью Оренбургской области; на самом деле есть обширнейшие участки, например, в долинах Тобола, Тургая и Урала/Яика, полностью пригодные для возделывания, причем с минимальными усилиями[117]. Следовательно, закрепить казахов в одном месте – в данном случае без какого-либо особого упоминания о дальнейшем подчинении империи – было бы делом желательным и во многих областях осуществимым.

Но это была долгосрочная цель, а в ближайшей перспективе Катенин был уверен, что кочевники, равно как и крестьяне, поддаются улучшению. Позже, в 1859 году, он выступил с еще более смелым предложением: передать дела оренбургских казахов из управления Министерства иностранных дел в ведение Министерства внутренних дел, как и дела любой другой имперской провинции. Его рассуждения были в равной степени обусловлены недавними стратегическими сдвигами в Средней Азии и оптимистичным взглядом на российское влияние на Оренбургскую степь:

Зауральские Киргизы обратились из полупокорного народа в настоящих подданных и граница России со стороны Средней Азии идёт уже не по Уралу, а по Сыру и Усть-Урту… по степени зависимости своей от Правительства, внутренняго административного устройства, и внешней безопасности, Зауральская степь составляет ныне точно такую же область Империи, как и степь Киргизов Сибирского ведомства[118].

Для времени, когда передовые военные рубежи Российской империи в Оренбургской и Сибирской степях еще не были объединены, это был чересчур оптимистичный взгляд на вещи. На юге по-прежнему имелись серьезные угрозы безопасности. Но это не умаляет важности взглядов Катенина. Он предложил новую, кардинально иную концепцию возможного природопользования в Оренбургской степи. В то же время он создал интеллектуальный и административный прецедент для одинакового отношения к Оренбургской и Сибирской степям – к тому же отношения, приравнивавшего их к внутренним провинциям империи, – еще до того, как степь была полностью поглощена российским продвижением на юг.

Чтобы подтвердить взгляды Катенина (подхваченные его преемником А. П. Безаком), требовались только фактические данные об Оренбургской степи. Их предоставил будущий член Степной комиссии Л. Л. Мейер. В своем военно-статистическом справочнике по Оренбургской степи Мейер, офицер Генерального штаба, выходец из семьи петербургских купцов-евангелистов, обобщил аргументы в пользу оседлости, земледелия и mission civilisatrice[119]. Рядом с Оренбургской границей было много земель, пригодных для возделывания зерновых, и достаточно осадков, чтобы обходиться без дорогостоящих оросительных каналов [Мейер 1865:99]. Более того, зерно можно было выращивать и дальше на юг, близ Сырдарьи. По сравнению с другими наблюдателями Мейер гораздо менее пессимистично оценивал способность русских адаптироваться к новым методам возделывания земли, необходимым для процветания [Там же: 102,105,114–115]. Все это никоим образом не должно было препятствовать кочевому скотоводству казахов на непригодных для возделывания землях, поскольку «только при этом условии можно извлечь некоторую пользу из многих частей его [казахского народа] обширной территории» [Там же: 246]. Более того, утверждал Мейер, даже внешне бесперспективные земли дают надежду на будущее развитие или, по крайней мере, полезность, если управлять ими надлежащим образом. Он обратил особое внимание на плодородные фруктовые сады и огороды форта Александровск, разбитые предприимчивым офицером гарнизона, причем этот «оазис» был расположен «на возвышенной плоскости Усть-Урт, известной своей бесплодностью, и окружен со всех сторон голой каменистою степью и скалами». Соседние казахские сады, отмечает Мейер, еще более многочисленны и плодородны [Там же: 121–122]. По сути, это было логическим завершением перемены во взглядах царских властей на Оренбургскую степь, начавшейся годами ранее. В целом Мейер представил доказательства того, что человеческий труд может восторжествовать не только над дикими нравами, вне зависимости от природного окружения, но и над самой природой. В частности, его данные показывали, что Российской империи не следует ограничиваться фортификационными укреплениями за пределами степи и довольствоваться минимальным контролем в ее границах. Мейер уже доказал, что поддерживает желательность этой идеи; теперь он также поручился за ее осуществимость [Мейер 1861, 1862]. Публичный противник непрямой, «фронтирной» системы правления, практиковавшейся в Оренбургской степи, Мейер рассматривал степь как среду, благоприятную для оседлости, так чтобы там могли расцвести все цивилизационные преимущества прямого правления [Мейер 1862: 129–130].

Обосновывая свою позицию, Мейер представил множество количественных и качественных данных. Опубликованная им в 1865 году книга по военной статистике Оренбургской степи, несомненно, представляла самую передовую информацию об этом регионе. По сути, опираясь на данные некоторых своих предшественников – чиновников и ученых, – он открыл новый факт об Оренбургской степи: местность пригодна для цивилизации и обитания, и в этом мало отличается от своего сибирского соседа.

Когда до администраторов дошло, что Оренбург по возможностям развития сравним с сибирской степью, местные власти в Западной Сибири уже выражали новые устремления и готовились к новому этапу в жизни региона. Поскольку там явно имелись пригодные для возделывания земли, которыми не пользовались казахи, генерал-губернатор Западной Сибири А. О. Дюгамель (1801–1880) предположил, что колонизация крестьянами вверенного ему региона может принести большие выгоды как для цивилизации казахов, так и для развития у них земледелия и других занятий, подобающих оседлым людям[120]. Дюгамель и его советники выступали за постепенность и осторожность: точное количество земли в генерал-губернаторстве было неизвестно, равно как и ее качество, но разрешение поселенцам арендовать землю у казахов позволило бы некоторым из них обосноваться в регионе; кочевники же будут ограждены от любого потенциального вреда[121].

Когда на сцене появилась Степная комиссия, научные и бюрократические взгляды на степь находились в состоянии динамического напряжения. С одной стороны, к середине 1860-х годов было точно установлено, что от Каспийского моря до озера Балхаш, от Тобола до Сырдарьи степь была более цивилизованной и пригодной для использования. Это базовое единообразие, в свою очередь, позволяло рассматривать весь регион не как набор отдельных биомов с их собственными историями, требующих индивидуального подхода, а как нечто в своей основе единое – Казахскую степь. С другой стороны, возникали новые идеи относительно того, как сделать степь оседлой и, следовательно, цивилизованной, и касались они агентов, которые могли бы в этом помочь, и сроков, в которые это могло осуществиться. Именно эти вопросы Комиссия была призвана решить.

Местные институты и цели метрополии

Взаимодействуя со степью, царские чиновники столкнулись с административной системой, резко отличавшейся от принятой в европейских частях империи. В первую очередь это касалось судебной власти. У казахов право было сосредоточено вокруг фигуры бия — судьи и оратора, выбиравшегося путем всеобщего одобрения и выносившего свои решения публично в соответствии с обычным правом (адатом). Особо сложные споры или разбирательства апелляций могли быть решены собранием биев. Подобная независимая судебная система, организованная по принципам, в основном не знакомым царской администрации, представлялась неприемлемой из соображений как имперского престижа, так и контроля над территорией. По утверждению В. Мартин, начиная с 1822 года (когда вышел Устав о сибирских киргизах Сперанского, касавшийся Среднего жуза) царская администрация пыталась

[использовать] закон, чтобы постепенно «цивилизовать» казахов, осуществляя колонизаторскую миссию, в которой материальная цель сделать кочевников оседлыми объединялась с культурной целью «смягчения» нравов и изменения обычаев, не совпадавших с правовыми представлениями и культурными нормами России [Martin 2001: 34].

Дальнейшее существование суда биев и законов обычного права, на которые он опирался, было возможно лишь в той мере, в какой они поддерживали интересы империи; о независимости от разрастающейся царской бюрократии речь больше не шла. При том что в общеисторическом плане доводы Мартин трудно оспорить, вопрос о том, можно ли включить суд биев в царские административные структуры и если да, то каким образом, был для ученых и чиновников Российской империи достаточно спорным. И в середине XIX века подходы к его решению отличались непоследовательностью и двойственностью; это объяснялось не только характером царской администрации, но и сведениями о степном обычном праве, которыми располагали чиновники.

Хотя до 1860-х годов царское государство воплощало в Оренбургской и Сибирской степях разные стратегии, в отношении института биев эти стратегии были в целом схожими. «Положение об управлении оренбургскими киргизами» 1844 года разрешало биям вершить правосудие только по «маловажным» уголовным делам (на сумму до 20 рублей серебром) и по гражданским искам на сумму менее 50 рублей серебром. Все остальные дела подлежали рассмотрению военных судов или окончательному судебному решению Оренбургской пограничной комиссии [Положение 1844: 18–19, ст. 56–63]. Российские суды функционировали также как апелляционная инстанция над судом биев, и недовольным казахам разрешалось туда обращаться (ст. 65). Хотя Устав о сибирских киргизах Сперанского 1822 года предоставлял биям право судить казахов по всем гражданским делам (ст. 216), в нем царская областная администрация тоже ставилась выше суда биев как апелляционный орган (ст. 218); за превышение власти биям полагалось наказание (ст. 220)[122]. Общее намерение, по мнению Мартин, заключалось в том, чтобы «контролировать и пересматривать практику адата в соответствии с целями империи» [Martin 2001: 43]. Царские чиновники пытались подчинить суд биев имперским институтам в той степени, в какой это было возможно и осуществимо на практике.

К 1850-м годам выяснилось, что обе эти схемы сталкиваются с серьезными препятствиями, что побудило оренбургского губернатора Катенина предложить реформы. Катенин сообщал, что относительно ограниченная компетенция суда биев по Уставу 1844 года не устраивала ни царских чиновников, ни местных казахских управленцев: у первых возникали трудности с расследованием, поскольку кочевники в Оренбургской степи могли легко сбежать и спрятаться, тогда как вторые чаще всего были неграмотными, не знали имперских законов и не понимали, чего от них хочет начальство[123]. Более того, следствия по уголовным делам длились годами: это истощало и без того скудные ресурсы Пограничной комиссии и было сопряжено с таким объемом канцелярской работы, что у Комиссии практически не было шансов разобраться в документах[124]. Решение, по-видимому, заключалось в максимальном расширении полномочий традиционного суда биев. По мнению Катенина, дела, решаемые исключительно между казахами, даже дела о баранте и убийствах и достаточно крупные гражданские иски, можно было оставить на усмотрение независимого суда биев. Привлекать российские законы и царские институты было бы целесообразно лишь в случаях, если проступки казахов выходили за пределы степи или в дело были замешаны русские[125]. Такая реформа устранила бы ненужную бумажную работу, освободила бы Пограничную комиссию для решения более неотложных вопросов, была бы удобнее для казахов и придала бы силу закона фактическому положению дел, сложившемуся в Оренбургской степи.

Катенин рассуждал в первую очередь как практичный администратор, и противодействие его предложению было вызвано скорее грубыми стереотипами в восприятии кочевой жизни или заботой о престиже империи, нежели сколько-либо глубоким знанием работы суда биев. Министр юстиции В. Н. Панин и глава второй канцелярии Кабинета Его Величества Д. Н. Блудов выразили обеспокоенность: первый – положением русских по отношению к казахскому суду, а второй – методами, которыми этот суд будет рассматривать серьезные иски и преступления, связанные с насилием[126]. Когда в 1863 году (после смерти Катенина) дело дошло до Валуева, он согласился с принципами реформы, но к возражениям Панина и Блудова добавил собственные: по его мнению, казахам нельзя было доверить вынесение независимых решений по делам об убийствах и конокрадству. Хотя на этом этапе «гражданского развития» казахов и требовалось некоторое расширение полномочий суда биев, о санкционировании царским правительством выплаты куна (выкупа за убийство) не могло быть и речи[127]. Валуев одобрил и внес в Государственный совет измененный вариант предложения Катенина, согласно которому полномочия суда биев ограничивались, а его работа в значительной степени бюрократизировалась[128]. Однако, прежде чем дело успело продвинуться дальше, рассмотрение вопроса было приостановлено по просьбе Безака, преемника Катенина. В 1865 году, когда была создана Степная комиссия, вопрос так и оставался нерешенным[129].

Подобные местные инициативы в обязательном порядке обсуждались параллельно с теми, что в эпоху Великих реформ исходили из Санкт-Петербурга. В ходе дискуссий, которые привели к осуществлению в России судебной реформы 1864 года, предусматривающей упрощенное, публичное, состязательное судопроизводство, необходимо было определить применимость принципов, лежащих в основе деятельности новых судов, к регионам за пределами европейской части России. С этой целью в 1863 году Главное управление Западной Сибири поручило своему специальному распорядителю И. Е. Яценко в сопровождении русского-ворящего казаха знатного происхождения Ч. Ч. Валиханова (1835–1865) провести опрос общественного мнения среди «знатных» людей – султанов, биев и других влиятельных казахов[130]. Большая часть казахской элиты в сибирской степи соглашалась с различными формами регулирования суда биев со стороны царского правительства, о чем добросовестно сообщал Яценко[131].

Однако год спустя Валиханов написал резкую «Записку о судебной реформе» (не публиковавшуюся до 1904 года), где описал то, что наблюдал во время этой ознакомительной поездки. Хотя в 1860-е записка не была опубликована, ее стоит подробно рассмотреть, учитывая связи Валиханова в Санкт-Петербурге и Омске и параллели между его мнением и взглядами других знатных казахов, зафиксированными Степной комиссией[132]. Валиханов явно считал, что жизненный опыт позволяет ему понимать происходящее гораздо лучше, чем Яценко. Валиханов мог похвастаться знанием казахской культуры, особенно обычаев ее верхушки, изнутри. С другой стороны, он много лет воспитывался в Омском кадетском корпусе, а затем состоял на службе у царского государства (в основном на ниве науки), благодаря чему мог близко познакомиться с основными принципами и целями институтов царской власти. Так, он порицал наивное предположение Яценко, будто «мнение казахов» едино и беспроблемно. Но в понимании Валиханова богатые и влиятельные стремились сохранить и даже преумножить свое влияние, и формализация традиционного суда биев была для них просто еще одним средством этого достичь [Валиханов 2007:134]. Суд биев, который Валиханов оценивал положительно как быстродействующую, неформальную и беспристрастную институцию, мог бы сыграть положительную роль в жизни казахов только в том случае, если бы он оставался независимым от государства, которое знать, несомненно, попытается использовать в своих интересах. Таким образом, с точки зрения Валиханова, бюрократизация и регулирование суда биев не несли никакой цивилизаторской миссии, но потворствовали злоупотреблениям со стороны худших претендентов на эту должность, и ситуация будет оставаться такой, пока казахи не продвинутся дальше в интеллектуальном и цивилизационном развитии [Там же: 144]. В этой ситуации орган, призванный постепенно привносить в степь дух гражданственности, может добиться лишь прямо противоположного из-за неспособности царского государства тщательно учитывать местные условия[133].

Тем не менее, несмотря на разногласия по поводу точной реализации предлагаемых мер, предложения по реформе как на местном, так и на центральном уровнях теперь касались того, какой вариант суда биев лучше всего отвечает интересам столицы. Все эти дискуссии проходили в контексте на удивление благожелательной оценки суда биев царской администрацией. Правда, некоторые комментаторы считали якобы общенациональную склонность казахов к взяточничеству веским доводом против полной независимости суда биев [Завалишин 1867:63–64]. Другие же утверждали, что в областях с меньшим вмешательством государства «благодетельной» мерой к быстрому развитию казахов послужит «оставление неприкосновенным собственного внутреннего управления и суда биев» [Венюков 1861: 86]. Таким образом, настойчивые призывы Валиханова, считавшего сохранение независимости суда биев на том этапе развития исторической необходимостью, не была одиноким и никем не услышанным голосом коренного жителя, приверженного к национальным обычаям. Скорее, он выражал реальные и разделяемые многими сомнения в приемлемости навязывания казахскому обычному праву российских бюрократических форм. Более того, бии часто фигурировали в русских путевых заметках той эпохи как представители местной знати, с которыми русские могли бы сработаться, как полезные источники информации и соратники в различных официальных и частных миссиях [Небольсин 1854: 303; Семенов-Тян-Шанский 1946: 154–155]. Короче говоря, если отдельные бии допускали ошибки и точный статус этого института обычного права по отношению к царским административным органам оставался под вопросом, в целом общее мнение склонялось в пользу его сохранения.

Архив административных споров, на который могла опираться Степная комиссия, и мнения местных информаторов, таким образом, решительно указывали на то, что суд биев в той или иной форме рассматривался как часть будущего степи. Однако во многом это было принципиальное решение, основанное на весьма отдаленном представлении об истинной сущности суда биев. Положительные оценки суда биев сопровождались крайне слабой осведомленностью о казахском обычном праве, за исключением нескольких его положений. По словам Мартин, между 1838 и 1854 годами чиновники Сибирской степи пытались кодифицировать обычное право не менее пяти раз, и ни один из результатов не получил административного одобрения [Martin 2001: 45]. Южнее, в Туркестане, обычное право казахов Старшего жуза не было кодифицировано даже к середине 1870-х годов, хотя с тех пор, как оно было принято в качестве основы управления кочевниками региона, прошло уже десять лет[134]. Однако было точно известно, что давний компромисс между обычным правом и имперской администрацией сопряжен с очевидными проблемами. Напротив, включение суда биев с его предполагаемой быстротой и открытостью в орбиту государства полностью отвечало интересам царской юриспруденции в эпоху Великих реформ.

Когда летом 1865 года на место была отправлена Степная комиссия, все обсуждения судебных реформ для казахов Российской империи формально уже прекратились, так что Комиссия смогла поднять этот вопрос заново. Документы за много лет были переданы Гирсу, и члены Комиссии читали эти кипы министерской и губернаторской переписки как первоисточник по недавней истории степи[135]. Их задача обусловливалась исследованиями и спорами их предшественников: они были осведомлены о содержании казахского обычного права только в общих чертах, но в целом относились к нему с воодушевлением, пусть даже как к некоему переходному институту. Но как долго будет длиться переход, в какой степени обычное право должно подвергнуться бюрократизации и каковы будут полномочия судов биев – все это оставалось открытым для дальнейшего изучения.

«Истинный ислам» и конфессиональная политика

Если суд биев лежал далеко за пределами опыта Степной комиссии, этого нельзя сказать о вопросах религии, которыми ей также было предписано заняться. Московское царство раннего Нового времени было связано торговыми и дипломатическими отношениями с исламским миром в той же степени, что и с христианским, а подданными-мусульманами русское государство управляло с момента завоевания Казанского ханства в 1552 году. В свое время Россия завоевала и включила в свой состав несколько крупных ханств Золотой Орды, участвовала в вековой борьбе за господство над Кавказом, которая в лице имама Шамиля имела ярко выраженный религиозный оттенок, и вела ряд войн против Османской империи. Когда в середине XIX века российские ученые и чиновники столкнулись с Казахской степью, они были вооружены историческим пониманием успехов и неудач политики в отношении институтов ислама. Кроме того, на основе многовекового опыта взаимодействия с мусульманскими политиками и народами у них было четкое понимание того, что собой представляет ислам, а также его неортодоксальные или еретические течения.

Это понимание было прочно основано на институтах, текстах и практиках; собственно, точно таким же образом образованные городские наблюдатели отграничивали «правильное» русское православие от девиантных практик в сельской местности[136]. Правоверные мусульмане молились пять раз в день, воздерживались от употребления свинины и алкоголя, следовали шариату, имели собственные мечети, молитвенные дома и школы. Эти институты и обряды, с одной стороны, делали мусульман как таковых более понятными для Российской империи, с другой стороны, государство – прагматичное, династическое и на редкость слабо управляемое – находило в них суррогатное средство установления порядка на недавно присоединенных и отдаленных территориях[137]. В середине XIX века в официальных представлениях царизма надлежащий религиозный порядок и подобающий административный порядок сливались воедино. С другой стороны, если смотреть на вещи более пессимистично, вмешиваться в дела устоявшейся и хорошо регулируемой религии было попросту слишком опасно.

С точки зрения наблюдателей подобного рода, религиозные воззрения казахов можно было назвать чем угодно, только не исламом. Современные ученые хорошо понимают, насколько прочные корни пустил ислам в многонациональной степи к XIX веку: этому способствовал постоянный торговый и культурный обмен между Казанью, Уфой, Оренбургом, Петропавловском и другими городскими поселениями[138]. Более того, как убедительно продемонстрировал Д. ДеВиз, обращение в ислам с XIV века было важнейшим фактором идентичности среднеазиатских кочевников [DeWeese 1994]. Однако такой подход при всей своей верности был совершенно чужд воззрениям царских чиновников. Отвечая за поддержание внешней безопасности и внутреннего спокойствия, часто на обширных территориях и почти без помощи, получая массу прошений, касающихся религиозной жизни тех, кем они управляли, они вынуждены были принимать поспешные решения на основе любой доступной им научной информации и личных предубеждений в любых сочетаниях. В течение 1860-х годов все доступные источники продолжали утверждать, что казахи, независимо от их местонахождения и системы управления, едва ли были мусульманами. Мейер четко резюмировал эту точку зрения и совокупность факторов, которые, как он считал, привели к такому положению дел:

Киргизы, как известно, магометане и считаются обыкновенно суннитами, хотя это ровно ни на чем не основано, потому что, вообще говоря, этот народ в настоящее время весьма не развит в религиозном отношении и сам определительно не знает, какого религиозного толка держится. Большая часть киргизов имеет только весьма смутное понятие о существовании двух толков магометанства; суннитского и шиитского. Мало того, самая сущность религии их совершенно неизвестна им. Причиною этого, вероятно, их кочевой образ жизни, а частию то обстоятельство, что они жили и живут окруженные народами разных исповеданий: магометанского и языческого, которые все одинаково враждебно относятся к ним [Мейер 1865: 228].

Красовский утверждает, что даже в более заселенных сибирских степях «киргиза должно считать только по наружности магометанином, и притом временным» [Красовский 1868,1:391]. Путешественник и востоковед П. И. Пашино высказывал более фривольное предположение: что казахские мужчины принимали ислам не из глубоких религиозных убеждений, а потому, что узаконенное многоженство позволяло им «пороскошничать в этом отношении» [Пашино 1868: 56]. У казахов не было тех знаний, которых ожидали от них царские наблюдатели. Ни в обрядах, ни в повседневной жизни они не делали того, чего от них ожидали царские наблюдатели. Поскольку авторы путевых заметок и более серьезных этнографических трудов повторяли одни и те же идеи, формировали друг у друга ожидания и цитировали друг друга, поверхностность и переходный характер казахских религиозных верований стали считаться почти точно установленным фактом[139].

Вопросы о том, были ли казахи истинными мусульманами, как они пришли к своему тогдашнему состоянию, в каком направлении и под каким влиянием развивались их убеждения, были тесно связаны с основными вопросами управления. Какую роль, например, должно играть религиозное обучение в школах, финансируемых государством? Следует ли призвать православных миссионеров для массового обращения степных жителей, подобно языческому населению империи, или же ислам пустил корни настолько глубоко, что это было бы непродуктивно или даже опасно? Большинство мусульман Волго-Уральского бассейна находились в подчинении Оренбургского магометанского духовного собрания (ОМДС); должны ли казахи присоединиться к ним? По всем этим вопросам в годы, предшествовавшие комплексным реформам Степной комиссии, велась обширная административная переписка. Более того, при административном обсуждении всех этих вопросов представление, будто казахи лишь недавно обратились в ислам и если и являются мусульманами, то далеко не ортодоксальными, в лучшем случае приводило к тому, что ислам полностью исключался из национального самосознания казахов. Любое строительство мечетей, наем имамов или поддержка медресе и мектебов (исламских высших и начальных школ) считалось по определению признаком нездорового влияния извне, поскольку самим казахам, в понимании чиновников, все это было несвойственно.

По сути, именно такие взгляды на религиозную историю казахов вызвали в середине 1860-х годов предложения радикально отойти от прежней государственной практики, заключавшейся в контроле и управлении нехристианскими конфессиями посредством институционального строительства. Самым активным проводником этих идей стал Крыжановский после того, как в 1865 году он был назначен новым генерал-губернатором Оренбургской области. Крыжановский был несгибаемым пропагандистом православия и почти не пытался скрыть свое презрение к исламу и тем, кто его исповедовал. В первом отчете Александру II, подводившем итоги первого года его деятельности в этом регионе, он выразил возмущение, помимо прочего, тем, что по мере укрепления ислама там страдает православная вера. Эта общая тенденция была также заметна среди преобладающего населения региона – казахов, а растущее сближение народа, долгое время равнодушного к любой вере, с башкирским и татарским духовенством представлялось Крыжановскому очень вредным, особенно если учесть, что в новообретенной Туркестанской губернии религиозный фанатизм развит в народе даже больше, чем у башкир и татар[140]. Чтобы остановить рост этих тенденций, он предпринял ряд мер, которые сводились к утверждению большего государственного контроля над мусульманскими институтами в регионе, не давая себе труда предположить, что эти институты и сами могли бы неплохо управляться с подчиненным им населением[141]. Получив одобрение своих действий от Александра II, Крыжановский в начале 1867 года представил Валуеву еще более расширенную антиисламскую программу[142].

Наряду с предложением из 18 пунктов, направленным на ослабление «фанатизма» среди оседлых мусульман региона, он выступал за беспрецедентный уровень государственного вмешательства в религиозную жизнь казахов: разрешить православным священнослужителям преподавать в школах, где обучаются русские и казахские мальчики, и учить Евангелию и тех и других; ввести строгий запрет на проживание в степи татарских и среднеазиатских «переселенцев»; существенно сократить содержание уроков мусульманской религии, которые предполагалось оставить для казахов[143]. Он утверждал, что все эти меры, взятые вместе, со временем отвратят все еще сомневающихся, не истинно верующих казахов от исламского «фанатизма» и позволят процветать среди них гражданственности[144].

Учитывая полученную от государя поддержку и все более прохладное отношение к исламу в административных кругах 1860-х годов, Крыжановский, вероятно, был удивлен отрицательной реакцией на эти предложения двух последовавших друг за другом министров внутренних дел[145]. Ни Валуев, ни его преемник А. Е. Тимашев особо не возражали ни против главного посыла Крыжановского, ни против цели, которую он стремился преследовать. Скорее, они опасались радикальности некоторых из предложенных им мер, его, как им представлялось, поверхностного понимания ислама в Туркестане и степи, и, как следствие, сопротивления, которое такие меры могли вызвать[146]. В целом взгляды Крыжановского по-своему служили логическим выводом из представления, будто казахи были мусульманами только по названию. Кроме того, его взгляды были важным прецедентом, поскольку в 1860-е годы его власть в Оренбурге только начинала расти. Но завершение этой истории говорит как о распространении знаний и административных практик среди множества регионов империи, так и о намеках на иное, более радикальное понимание места ислама в жизни и самосознании казахов[147].

Возможно, это была случайность, но в середине века именно два казахских посредника Российской империи, выходцы из знатных семей, получившие первоклассное образование в императорских кадетских училищах в Омске и Оренбурге, приложили максимум усилий, чтобы убедить вышестоящее начальство в ошибочности расхожего мнения о казахах и исламе. С Валихановым мы уже знакомы. Его «двойником» во Внутренней (Букеевской) орде был Ходжа Мухаммад-Салих Бабаджанов (1832–1871). Оба были в царском государстве чиновниками среднего ранга: Валиханов служил в Главном управлении Западной Сибири, Бабаджанов в разное время занимал невысокие административные должности. Оба были активными участниками научных обществ метрополии[148]. Оба представляли собой значимые фигуры как в науке, так и в администрировании, но в первую очередь ценились как источники внутренней информации, доступ к которой для русских был затруднен или невозможен, и как лица, способные представить эту информацию в форме и стиле, к которым привыкла административная и научная общественность. Об этом говорит, в частности, случай, когда Валиханов от собственного имени высказал свои размышления по поводу судебной реформы.

В вопросах ислама некоторые администраторы, при всем уважении к казахским посредникам, не всегда, как мы увидим, соглашались с их идеями, тем более что взгляды Валиханова в этой сфере были, мягко говоря, неоднозначными. В одном из своих главных произведений о религии («О мусульманстве в степи») он категорически заявлял, что «мусульманство пока не въелось в нашу [казахскую] плоть и кровь» [Валиханов 2007:109]. Более того, как этнограф он уделял значительное внимание тем моментам в религиозных практиках современных казахов, где, по его мнению, прослеживались древние языческие верования и обряды («Следы шаманства у киргизов» [Там же: 68–98]). Однако в частном порядке он резко отрицательно относился к утверждению, будто казахи были «неистинными» или «неполными» мусульманами. Его личные заметки по поводу описания казахов Левшиным в этом отношении столь же поучительны, сколь и ядовиты. Пренебрежительно отзываясь о Левшине, «слишком увлеченном невежеством людей, которых он описывает», он продолжает:

Два киргиз-кайсака, которых А. И. Левшин спрашивал: «Какой они веры?» – вероятно, [те] не вникнув как-нибудь в смысл вопроса и, озадаченные новизною его, не нашлись, что отвечать, кроме легчайшего в подобных случаях: «Не знаю». Всякий кайсак знает, что он последователь Магомета и что он мусульманин; быть может, он не понимает смысла этого слова, но все-таки оно составляет его гордость перед иноверцами. С самого детства он то и дело слышит, что он мусульманин, а «все прочие, кроме мусульман, кафиры, осужденные богом на вечное наказание на том свете». После этого можно ли допустить, что кайсак не знает своей веры? [Валиханов 1984, 1: 198–199].

Валиханов сам не был религиозен и определенно не считал сохранение ислама желательным для дальнейшей перспективы процветания степи под крылом империи[149]. Но то, что он думал лично о Левшине, похоже, повлияло на его политические рекомендации. Осторожность была необходима, а миссионерская работа, наряду с другими «энергическими путями» по введению христианства, – нежелательна [Валиханов 2007: 114]. Верный империи, которой он служил и в иерархии которой хотел выстроить карьеру, Валиханов утверждал, что активное продвижение христианства, в отличие от простого вмешательства в дальнейшее распространение ислама (некоторые из его антиисламских рекомендаций были сходны с рекомендациями Крыжановского), может только навредить и государству, и его подданным.

Бабаджанов, сам принадлежавший к роду ходжа (каз. кожа, «священный» род, претендующий на происхождение от мусульманских праведников), выражал гораздо меньше сомнений по этому поводу. В сборнике «Заметки киргиза о киргизах» (1861) он позиционировал ислам как нечто важное для казахов и утверждал, что незнание ими основных доктрин ислама и его местных вариантов следовало из отсутствия формального образования [Бабаджанов 2007: 79–80][150]. Он обвинял татарских мулл, отвечавших за преподавание религии казахским мальчикам, не в навязывании чуждой религии, а в необычайной строгости и в том, что вместе с законами ислама они внушали казахам народные суеверия [Там же: 81–83, 85–86]. Таким образом, по версии Бабаджанова, казахи были мусульманами, развращенными иноверческими религиозными практиками другой этнической группы, а не наоборот. «Прогресс», достигнутый Внутренней ордой в XIX веке, Бабаджанов связывает именно с созданием при хане Джангере Букееве (1803–1845) школ, в которых формальное изучение исламского права сочеталось с русским образованием [Там же: 81,87–88,90]. Таким образом, ислам как часть самоощущения казахов мог бы хорошо совмещаться как с культурным прогрессом, так и с имперским правлением.

О самом исламе, как и о судебных учреждениях в степной среде, потенциальные реформаторы располагали набором разнородных и часто внутренне противоречивых знаний на базе опубликованных отчетов ученых и архивов чиновников. Казахов считали поверхностными и неискренними мусульманами до тех пор, пока кто-то не решался прислушаться к самим казахам, которые, высказываясь по этому вопросу, утверждали, что они не становятся в меньшей степени мусульманами оттого, что не соответствуют доктринальным ожиданиям. Эта поверхностная религиозность (хотя она такой и не была) позволяла, и даже требовала, чтобы царское правительство предприняло все возможные меры для приведения казахов в православие, – если бы только некоторые из этих мер не были слишком опасными. Перечень действий, которые предыдущие администраторы пытались предпринять в степи, и оценок результатов самими этими чиновниками и их преемниками, был доступен в архиве всем потенциальным реформаторам, так что по этому перечню можно было восстановить историю степи. Готовя проект Положения к очередному пересмотру, зачастую непростому, члены Степной комиссии рылись в имперских архивах, научных исследованиях и собственных представлениях об административных первоочередностях и предпочтениях. После почти трех лет работы над вопросами, о которых шла речь ранее, и другими, настало время понять, удалось ли им разработать такое решение проблем управления степью, которое начальство сочло бы приемлемым.

Временное положение 1868 года: конец или начало?

Гире и его коллеги представили свой проект Положения на рассмотрение в первый день 1868 года. Там предлагались решения по широкому кругу вопросов: о землепользовании, интеллектуальном и гражданском развитии, суде биев, религиозных обрядах, географии степи, о том, является ли степь единой или разнородной. Это были вопросы, которые уже десятилетия мучили ученых и чиновников. Правда, не все ответы блистали оригинальностью; некоторые были заимствованы или непосредственно вдохновлены решениями, которые уже показали свою действенность в других частях империи[151]. Но в других случаях, как ясно видно из мемуарных источников и пояснительной записки, приложенной Комиссией к проекту, решения были продиктованы сочетанием полевых исследований и предвзятых мнений членов Комиссии. При этом анализ обзора, длившийся почти весь 1868 год в разных административных инстанциях, выявляет противоречия между решениями Комиссии и более ранними, но все еще жизнеспособными методами познания степи.

Отвечая на вопрос, верен ли исходный посыл о том, что все казахи должны управляться по единой системе, Комиссия была единодушна. Детальное изучение местных условий и жизни людей убедило Комиссию в том, что казахи составляют один народ в соответствии с их происхождением, пониманием религии, языка и образа жизни, и поэтому ими необходимо управлять одинаково[152]. Одно дело – подчинить всех казахов империи требованиям единого Положения, а совсем другое – провести границы, которые отвечали бы стратегическим соображениям и задачам управленцев. Установленный Комиссией этнографический факт – то, что первостепенным фактором единства степи служит казахское население, исключая татар, башкир или сартов, – не повлек за собой готового административного решения.

У всех потенциальных границ были свои преимущества и недостатки. По мнению Гейнса и Гутковского, новоустановленный несомненный факт, что казахи – один народ, вполне отвечал их стремлению к единству военного командования на протяженной и небезопасной границе и контролю над единообразным проведением реформ в ранее разделенной степи. Так, в 1866 году они представили особое мнение, в котором предлагалось объединить Оренбургскую и Сибирскую степи, а также значительную часть только что завоеванных частей Туркестана в единое степное генерал-губернаторство с центром в укреплении Верное (ныне город Алматы)[153]. Впрочем, это было мнение меньшинства в комиссии, которая склонялась, скорее, к поиску удобных способов административного разделения казахов. Мотивы для этого были разными. Крыжановский предлагал ряд обоснований для сохранения новых туркестанских территорий в подчинении Оренбургу; при этом Сибирской степи позволялось идти своим путем. Хотя он указывал на важность Оренбурга как установившейся опоры русской цивилизаторской миссии и связующего звена между казахами, живущими в предполагаемых Оренбургском и Туркестанском генерал-губернаторствах, наиболее вероятной причиной его предложения было поддержание собственного авторитета «царского наместника» [Robbins 1987] на огромной территории[154]. Чиновники в Министерстве внутренних дел, гораздо больше, чем Крыжановский, приверженные развитию гражданственности, опасались, что любое административное слияние казахских орд, ранее управлявшихся раздельно, подвигло бы те на политическое объединение с потенциально опасными последствиями для российского правления[155]. Подобные доводы, которые в конечном итоге одержали верх, были продиктованы не только стратегией «разделяй и властвуй», но и практическими соображениями[156]. Последние включали, например, невозможность наблюдения за делами Туркестана из Оренбурга, находящегося на расстоянии более тысячи верст. Кроме того, для установления границ необходимо было знать сложившиеся схемы торговли и кочевья казахов[157]. При делении степи этнографические данные были лишь одним из тех соображений, которые нужно было согласовать с другими вопросами управления, вызывавшими меньше научных споров.

Не было у Комиссии и простых ответов на вопрос о возможной оседлости казахов и тесно связанные с ним вопросы земельного и имущественного права. Специальная комиссия, работавшая в Омске – столице Сибирской степи, – утверждала, что частная собственность у казахов региона уже существует, по крайней мере, в зимних лагерях, и создание правовых институтов в ее поддержку только послужит сближению казахов с русскими и тем общественным порядком, который русские представляют[158]. Кроме того, такая поддержка позволит отдельным казахам сдавать свои земли в аренду русским переселенцам. В контексте более ранних дискуссий о колонизации и аренде становится ясно, что общественный порядок, к которому должна была привести поддержка частной собственности, был порядком, свойственным оседлой жизни[159]. В целом как природные, так и экономические условия Сибирской степи были благоприятными для отхода от кочевого образа жизни.

В ответ на это предложение Степная комиссия представила собственную совокупность фактов. Безусловно, Гире и его коллеги разделяли с сибирскими участниками дискуссии долгосрочные цели оседлости и русификации. Но они сомневались, что для этого пришло время, поскольку, по их наблюдениям, лишь немногие казахи имели какое-либо представление о собственности, выходящей за рамки общинных прав. Как сообщил Гейнсу местный информатор Али-Мухамет Сейдалин, те немногие, кто имел понятие о частной собственности, использовали это понимание, чтобы скапливать огромные богатства и эксплуатировать соседей[160]. А пока ситуация не изменилась, Комиссия, с целью предотвратить злоупотребления и облегчить тяготы и лишения кочевников-скотоводов, согласилась с давним мнением Безака: на данный момент единственно возможной формой землепользования среди казахов из-за их кочевого образа жизни является общественное использование земли[161]. В качестве меры переходного характера Комиссия разрешила казахам возводить на своих участках в зимних лагерях строения, которые, будучи приведенными в порядок, могли быть переданы по наследству или отчуждены[162]. Но крупномасштабное расширение частной собственности на землю и связанные с этим естественные ограничения пастбищного кочевья оставались делом будущего.

Представления о географии степи повлияли также на мнение Комиссии по поводу агентов возможной будущей оседлости казахов. Поскольку они видели только признаки того, что казахи осели в регионах, где мобильность не была необходима для выживания, они пришли к выводу, что было бы ошибкой ожидать успеха от массового планового освоения земель: в этом смысле открытые просторы на карте вводили в заблуждение[163]. Большая часть степей, особенно вокруг Оренбурга, никоим образом не могла быть использована для земледелия. Вместо этого, утверждали они, требовалась добровольная и свободная колонизация; правительству она бы почти ничего не стоила, а вопрос о пригодности степи для колоний поселенцев решился бы сам собой: поселенцы, оказавшиеся в бесперспективных районах, просто сменят род занятий или уедут[164]. По мнению Комиссии, такой осторожный подход также защитил бы казахское скотоводство, принеся тем самым пользу и самим кочевникам, и хозяйству всей Российской империи[165]. Земля могла быть получена от государства или отдана целым казахским общинам путем коллективного голосования; это развеяло бы опасения оппонентов Комиссии, что частная собственность повлечет за собой продажу земли, что принесло бы пользу лишь отдельным лицам, а не сообществу в целом[166]. Небольшая колония переселенцев, которая в результате возникнет естественным путем, станет архипелагом русских торговых и сельскохозяйственных поселений; в регионах, пригодных для земледелия, они будут смешиваться с оседлыми казахами и продвигаться в море кочевников-скотоводов, постепенно цивилизующихся благодаря близости городов.

При том что, как утверждала Комиссия, состояние ее знаний на тот момент говорило в пользу такого подхода, эта позиция также, по сути, означала снятие с себя ответственности за окончательное решение о колонизации и оседлости до получения более достоверных данных. Автор объяснительной записки Комиссии высказал мнение, что было бы преждевременным делать какие-либо существенные выводы о возможности крупномасштабной колонизации: для этого необходимо было провести экономическое обследование, с помощью которого можно точно определить количество подходящих земель[167]. Однако немногочисленные геодезисты, имевшиеся в распоряжении Министерства государственных имуществ, были уже перегружены работой и не могли взять на себя новую гигантскую задачу по исследованию степи[168]. Таким образом, благоразумие и целесообразность требовали постепенных действий. Но позитивистские предпосылки, лежавшие в основе этой формулировки, подготовили почву для радикального изменения политики в течение трех десятилетий. Когда царское правительство решит, что теперь оно располагает возможностями, чтобы исследовать степи, благоразумие будет отброшено и меры, предназначавшиеся для защиты кочевников и их образа жизни, приведут к их уничтожению.

Комиссия придерживалась столь же осторожного подхода к суду биев: ее взгляд на расширение его компетенций был максимально приближен к «курсу Катенина». Конечно, члены Комиссии находились под впечатлением от положительных оценок, поступавших от местных посредников. Это были казахи, разделявшие взгляды Ч. Валиханова. Суд биев – вещь хорошая и полезная, но его извратила связь с администрацией, а в особенности произвол казахских чиновников, которые вмешивались в его решения; более независимый суд биев лучше послужил бы своей цели [Гейнс 1898: 69–70,104, 110]. После беседы с А.-М. Сейдалиным Гейнс в своем «Дневнике» высказал принципиальную точку зрения на этот вопрос: «Я стараюсь восстановить его [суд биев] всеми зависящими от меня силами» [Там же: 104]. Более того, в том понимании недавней истории степи, которое сложилось у Комиссии, случаи, когда казахов судили исключительно по общим законам Российской империи, служили не «соединению» русских и казахов, а, наоборот, их «разъединению»[169]. Беседы с казахами и их опыт показали, что некоторые преступления, которые, как представлялось, угрожали порядку в степи, в первую очередь баранта, были настолько тесно связаны с устоявшейся социально-экономической жизнью казахов, что должны были оставаться в компетенции традиционных судов[170]. Однако Комиссия не могла согласиться на полную самостоятельность судебной системы, за которую ратовали местные информаторы. Скорее, предлагалась система нескольких пересекающихся судов, через которую государство постепенно увеличивало бы контроль над степной правовой системой (посредством выборов и поддержки официальных биев и предоставления казахам права обращаться в царскую судебную систему)[171]. Но первым и основополагающим принципом реформированной системы судопроизводства должно было стать, как предлагали Катенин и другие, восстановление, по выражению Бирса, казахского «народного суда»[172]. Этнографические знания и хорошее административное чутье, казалось, указывали в этом направлении.

Эти предложения Степной комиссии больше всех прочих всполошили министерства, в которые они были отправлены на рассмотрение. В. П. Бутков, бывший председатель упраздненного Сибирского комитета и ключевая фигура в разработке и проведении судебной реформы 1864 года, отстаивал в вопросе о баранте строгое соблюдение правопорядка.

Баранта, как известно, состоит в вооруженном нападении одной массы киргизов на другую и сопровождается насильственным угоном скота, захватом другого имущества, и нередко самым убийством. Очевидно после этого, что баранта совмещает в себе элементы самого разрушительного свойства и потому непосредственно принадлежит к категории деяний, нарушающих общественный порядок и спокойствие[173].

Таким образом, оставлять ее вне сферы деятельности царской администрации было бы крайне неразумно. Представители Министерства иностранных дел во главе с А. М. Горчаковым пошли в своих принципиальных возражениях даже дальше Буткова. Они спрашивали: действительно ли Комиссия считает уступки переходной мерой, способной постепенно внушить гражданственность полудиким кочевникам? Если так, то каким образом согласие с ложными представлениями кочевников об очевидных насильственных и опасных преступлениях способствует достижению этой цели?[174] Предложения Комиссии не только не соответствуют стандартам, которые она сама себе установила, но и нанесут ущерб престижу и авторитету имперского правительства в глазах казахов, возможно, безвозвратно[175]. Перед лицом такой организованной и широкой оппозиции Комиссия была вынуждена отступить. В окончательном тексте временного Положения баранта и убийство остались в юрисдикции российских судов в соответствии с общими законами Российской империи[176]. Что касается вопроса о судах, то при относительно малом пространстве для принятия решений опасения оказались сильнее этнографического научного знания, при том что административные приоритеты членов комиссии взяли верх над взглядами местных участников.

По конфессиональным вопросам члены Комиссии единодушно придерживались мнения, общего для российских ученых[177]. Как писал в объяснительной записке Гире, когда в 1730-е годы казахи стали подданными Российской империи, они лишь номинально считались мусульманами, не имея на всей огромной территории своих степей ни мечетей, ни собственного духовенства[178]. Екатерининская политика в поддержку исламских институтов была серьезной ошибкой, позволившей чужой религии закрепиться в степи[179]. Однако не все потеряно, поскольку подавляющее большинство казахов все еще не поддалось «мусульманскому духу»[180]. Религиозное будущее степи, скорее, находится в тупике: либо царская администрация примет активные меры против дальнейшего распространения ислама, либо допустит, чтобы отмеченная Комиссией тенденция оставалась бесконтрольной. В последнем случае как безопасность региона, так и перспективы цивилизаторской миссии Российской империи, воплощенной в других статьях предлагаемого Положения, окажутся под серьезной угрозой. Неудивительно, что при таком понимании того, что поставлено на карту, Комиссия выбрала активную защиту, предложив в секретной записке жесткие ограничения на строительство мечетей и присутствие неказахского духовенства, а также полное отделение Казахской степи от ОМДС[181]. Она пошла еще дальше, заявив, что обращение колеблющихся казахов в православие имеет высокую вероятность успеха, и порекомендовали создать в регионе миссионерское общество[182].

Этот вывод не удивляет. Так или иначе, в первоначальной программе Комиссии предлагалось оценить перспективы православия в степи – вопрос, наводивший на мысль, что высшее руководство в Санкт-Петербурге было заинтересовано в получении именно того ответа, который дала Комиссия. Удивляет, скорее, доказательная база, выбранная Комиссией для обоснования своей позиции: ведущую роль в ней играли труды Валиханова об исламе[183]. Скорее всего, связующим звеном между уже умершим казахским ученым и Комиссией был К. К. Гутковский, бывший преподаватель Омского кадетского училища, состоявший в переписке с Валихановым. Но Валиханов едва ли узнал бы свои слова в объяснительной записке Комиссии. Он советовал проявлять осторожность, открыто возражая против миссионерской деятельности, но Комиссия утверждала, что опасения по поводу обращения в христианство актуальны только для оседлых оазисов Туркестана, где ислам закрепился прочнее. Добавляя к сведениям из первых рук собственные суждения, Комиссия использовала слова Валиханова для обоснования политики, которую он не поддерживал. К 1860-м годам ислам в целом стал для царской администрации проблемой, которую необходимо было решать; здесь же факты, предоставленные местным информатором и адаптированные к сигналам из высших министерских сфер, были приведены в пользу особо активного подхода.

Генерал-губернаторы на местах – Н. А. Крыжановский и А. П. Хрущов (Западная Сибирь), – чьим мнением о проекте Положения поинтересовались весной 1868 года, не дали существенных дополнительных комментариев[184]. Но той же весной за пределами административных сфер по этому поводу начали высказываться два самых уважаемых деятеля Российской империи по среднеазиатским делам, А. И. Левшин и Н. В. Ханыков. Их разногласия, что бы ни утверждалось в мемуарной литературе, не были основаны на борьбе за влияние между маститыми экспертами и неопытными юнцами из Санкт-Петербурга [Бабков 1912: 313–316]. В конце концов, покойный Гутковский провел около двадцати лет самоотверженного служения в сибирских степях, а Мейер был признанным и широко известным экспертом. Напротив, это был конфликт различных представлений о степи и ее обитателях, в котором претензии на опыт и глубокие знания были скорее предлогом для утверждения собственного авторитета, чем фактами, которые нужно принимать за чистую монету.

Левшину было около 70 лет, когда в начале 1868 года Государственный совет запросил его мнение по проекту Степной комиссии. После поездки в Оренбург он, по любым меркам, сделал блестящую карьеру. Будучи ведущей фигурой в первые дни ИРГО, он поднялся на государственной службе до высокого чина действительного тайного советника и в 1850-х годах занял должность помощника министра внутренних дел. Теперь, находясь в почетной полуотставке, он сразу же приступил к делу в полной уверенности, что Комиссия ошибалась в своих базовых предположениях и даже сама задача, которую ее попросили выполнить, была поставлена неверно. Он задал Государственному совету ряд вопросов, большинство из которых сводилось к одной главной проблеме: казахи, особенно из Оренбургской степи, те, которых он знал лучше всего, не были такими миролюбивыми и готовыми к подчинению, как считала Комиссия. Отсюда следовало непонимание кочевниками разрешения любого вида землепользования, кроме общинного: они не знали и не понимали смысла индивидуального пользования землей[185]. Отсюда следовала и опасность замены традиционных предводителей родов выборными должностными лицами[186]. Отсюда же извечная необходимость остерегаться набегов казахов и их дерзостное неуважение ко всем представителям закона, порядка и цивилизации[187]. Возможно, Сибирская степь была иной и там новое Положение будет действовать; об этом, скромно заключил он, нельзя сказать наверняка. Но никакие исследования, поездки и консультации, предпринятые членами Степной комиссии, не могли убедить А. И. Левшина в том, что они лучше него знают Оренбургскую степь. Он призвал Государственный совет отклонить предложенный ими проект Положения[188].

Ханыков, находившийся также в полуотставке, в Париже, где ему наконец-то представилась возможность работать над обширными материалами, собранными во время предыдущих экспедиций, выразил такое же мнение, но по другим причинам. Он еще более открыто, чем Левшин, поставил под сомнение компетентность членов Комиссии. Следовало ожидать, писал он, что Гире допустит те важнейшие ошибки, которые он, Ханыков, обнаружил в проекте, поскольку этот человек совершенно не знает Востока[189]. Главными ошибками, по его мнению, были неподобающая, доходившая до восхищения вера в суд биев, которому, как считал Ханыков, суждено было остаться беспомощным; поручение кочевникам избирать собственных местных чиновников; и чрезмерно сложная бюрократическая система, которая никогда не устроила бы казахов[190]. Единственным положительным моментом проекта Ханыков счел то, что особенно возмущало Левшина, – попытку заложить основы частной собственности на землю[191].

Но Ханыков в первую очередь обманывал сам себя. Опыт, на обладание которым он претендовал, позволил ему раскритиковать предложенное, но при этом не выдвинуть ничего нового. Он критиковал как традиционные казахские институты, так и новую, более активную интервенционистскую бюрократическую систему. Между тем Степная комиссия работала три года, император Александр II выразил личное желание видеть у казахов единую администрацию, а заставить заинтересованные министерства и местных губернаторов дать хотя бы то частичное согласие, которого удалось добиться, было почти невозможно[192]. В этих обстоятельствах члены Комиссии и их покровители должны были предложить хоть что-нибудь. Не сумев придать своей критике практическую направленность, Ханыков устранился от какого-либо дальнейшего участия в процессе.

Судьба, постигшая работу Левшина, оказалась, наверное, более жестокой для ученого или, по крайней мере, более ироничной. Члены Комиссии утверждали, что часть данных Левшина, основанных на опыте 1820-х годов, просто устарела. Оренбургская степь перестала быть дикой и опасной, она давно умиротворена[193]. И, как будто этого им было мало, они повели себя совсем уж оскорбительно: использовали против Левшина его собственный труд, на тот момент все еще широко цитируемый (хотя могли напрямую сослаться на гораздо более свежий отчет Мейера):

Разсматривая тогдашнее положение киргизских степей, столь хорошо описанное в замечательном труде Алексея Ираклиевича Левшина, изд. в 1833 году, позволительно предположить, что, если б устройство и оренбургских киргизов находилось в руках Сперанского, то управление и ими организовано было бы также, как и Сибирских. Впоследствии системы действий еще больше разошлись: в Сибирской степи, рядом с постепенным распространением положения Сперанского на всех киргиз, развивалась и наша колонизация. Причем более важные из занятых пунктов, став местопребыванием окружных управлений, приобрели значение и торговое. Совместным действием админинстрации и колонизации, порядки наши охватывали более и более жизнь кочевого народа. Все дело шло здесь до того успешно, что спокойствие и благоустройство даже недавно занятых частей степи, как, напр., бывшие округа Копальский и Алатавский, превзошли… давно присоединенные части Оренбургской степи[194].

Это в высшей степени демонстрировало победу аргумента «приобретенное сильнее врожденного»: степь непременно должна стать цивилизованной, во всех смыслах, которые чиновники приписывают этому слову, и осуществить это можно быстро и безболезненно. Комитет министров по согласованию с Государственным советом, заслушав окончательное представление Милютина и Тимашева в октябре 1868 года, не внес никаких существенных изменений в редакцию отдельных статей Положения. Но в этом решении содержалось одно неприятное условие. Возможно, министров обеспокоили замечания Ханыкова и Левшина, а может быть, причиной послужило то, что Комиссия сама то и дело признавала, что в будущем ее работу необходимо будет корректировать по ходу приобретения нового опыта[195]. В любом случае, поскольку проект Положения содержал весьма значительные изменения по сравнению с уже существовавшими правовыми кодексами для степи, министры решили, что «разумнее всего» вначале утвердить Положение на двухлетний испытательный срок, предоставив генерал-губернаторам на местах изменять или опускать его части по мере необходимости[196].

Такое решение стало логическим результатом позитивистских взглядов, преобладавших в правительственных институтах в 1860-е годы. Временное положение было чересчур гибким: оно подразумевало, что местным управленцам будет передаваться все больше власти по мере того, как их понимание степи и ее населения будет расти. Но также молчаливо предполагалось, что наступит момент эпистемологической достоверности, когда эта гибкость будет объявлена вне закона, а претензии на обладание новыми или более полными данными перестанут на что-либо влиять.

Временное положение создало основу для постепенного продвижения имперского правления в жизнь казахов в гораздо большей степени, чем это считалось до тех пор возможным или желательным. Оно определило правовые механизмы создания в степи российских городских поселений, опутало местных управленцев-казахов паутиной бюрократических формул и процедур, сгруппировало роды и племена в волости и аулы по административным соображениям, а не по существующим родовым связям, и значительно укрепило полномочия канцелярий областного и районного уровней. Все эти изменения были связаны с неизменной целью столицы – сделать Казахскую степь более управляемой как в моральном, так и практическом плане. Однако в большинстве пунктов они также соответствовали представлениям царских ученых и чиновников о местных условиях и традициях, и с этой точки зрения могли быть оправданными. Кроме того, в следующие два десятилетия их формулировка зависела от способности как чиновников, так и подданных накапливать и демонстрировать знания о местном населении и окружающей среде.

В конечном итоге, несмотря на инициированные им радикальные изменения, главной характеристикой Временного положения была сама его временность: было ясно, что это некий паллиатив, ожидающий дальнейшего совершенствования. С другой стороны, сам образ мысли членов Степной комиссии, а также высших государственных инстанций, диктовал им подобное поведение: на уровне заложения основ хороши были даже неполные и несовершенные знания. Создав каркас для имперского управления, они оставили детали будущему – дальнейшему опыту и скрупулезному изучению. Это компромиссное решение удовлетворило все заинтересованные стороны. Оно снимало с отдельных чиновников личную ответственность за провал реформ; при этом оно отвечало изначальной предпосылке всей деятельности Комиссии: качественное управление и адекватные знания связаны между собой, и по мере повышения уровня знаний законы будут также изменяться. Однако, как показало время, дальнейшие изменения не были просто делом приобретения полного или точного знания степи. Проведенная более двух десятилетий спустя, в 1891 году, крупномасштабная административная реформа была обусловлена не только более глубоким знанием степи и ее жителей, но и появлением новых и отчетливых представлений о значимости этой земли и ее жителей для Российской империи.

Между тем реформа, совершавшаяся в степи, была в высшей степени характерной для 1860-х годов – децентрализованной, но далеко не автономной. Акцент на установлении фактов и их будущем пересмотре так или иначе усилил власть местных чиновников, непосредственно подчинявшихся вышестоящим министерствам. В частности, решать проблемы, не учтенные Временным положением, было поручено многим бывшим членам Степной комиссии. В Оренбургскую область вернулся Л. Ф. Баллюзек и почти до самой смерти оставался военным губернатором Тургайской губернии. Крыжановский, чей авторитет несколько упал по сравнению с его амбициями, но все же оставался значительным, занимал пост генерал-губернатора Оренбурга, пока, угодив в опалу, не был отстранен в 1881 году. А. П. Проценко был губернатором Семипалатинской области в конце 1870-х годов и Тургайской области в середине 1880-х, Гейнс стал одним из главных в империи специалистов по улаживанию конфликтов в азиатских делах. В конце 1860-х годов он был приглашен на службу как правая рука К. П. фон Кауфмана (генерал-губернатора Туркестана и крупного покровителя научных исследований), а в 1878-м вернулся в степь, чтобы временно занять место Баллюзека в Тургайской области. Короче говоря, управление степью в 1870-1880-е годы было во многом продолжением работы первоначальной Степной комиссии – расширенной миссией по установлению фактов.

Но губернаторы были не всеведущими и при этом мыслили достаточно здраво, чтобы осознавать ограниченность своих знаний. Таким образом, учитывая экспериментальный характер Временного положения, любой носитель авторитетных местных знаний имел большие шансы повлиять на выполнение и пересмотр Положения. В эти два десятилетия и казахи, и русские, работая самостоятельно или под эгидой научных обществ, торопились сделать собственные выводы. Однако достоверность предоставленной ими информации определялась как взглядами власть имущих, так и реальными материальными условиями.

Глава 3

Имперская биография

Ибрай Алтынсарин (1841–1889) как этнограф и просветитель

Обнародованное в октябре 1868 года Временное положение об управлении Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областями оставалось скорее рекомендацией, чем живым, действующим документом. На открытой, неурегулированной границе у берегов Каспийского моря пресловутые дикие казахи из адайского рода встретили ввод в действие Положения и новые выборы вооруженным восстанием, для полного подавления которого потребовалось несколько месяцев[197]. Некоторых из предполагаемых районов и районных центров не существовало как таковых, а строительство в местах, обозначенных Степной комиссией, временами было невозможным[198]. А главное, предусмотренная в Положении новая административная структура с расширенным участием государства в выборах на уровне волостей и аулов и в судебных делах поставила царское правительство в новую зависимость от доброй воли и опыта казахских посредников.

Новые инструкции для управленцев на уровне волостей и аулов иллюстрируют масштаб этой зависимости:

В видах более успешного искоренения между киргизами воровства, грабежей и баранты, Волостной Управитель обязан замеченных в дурном поведении киргизов и кочующих большею частью отдельно от аулов, присоединять к аулам и установлять над ними надлежащий надзор из благонадежных киргизов. Волостной Управитель и Аульный Старшина обязаны также знать все глухие места в волости и в ауле, в которых преимущественно скрываются злоумышленники и осматривать их возможно чаще.[199]

Будь то преследование преступников, перевод документов или преподавание в школах, казахи нижних чинов были той опорой, на которой держался непрочный механизм царского правления в степи. Для них местные, «инсайдерские» знания были предметом торга, предоставляя им как пути к продвижению по службе, пусть и ограниченные, так и средства для реализации собственных политических программ.

Темой данной главы служит деятельность одного из казахских посредников в степи, преобразованной Временным положением, Ибрая Алтынсарина[200]. За свою плодотворную карьеру Алтынсарин, казах из рода Кыпшак Среднего жуза, отпрыск знатной, но бедной семьи, достиг достаточно влиятельного положения в местной образовательной сфере. Он работал над этнографией своих земляков-казахов, составлял учебные материалы и переписывался с некоторыми самыми выдающимися востоковедами своего времени. Хотя масштабы его карьеры и прочность его связей с царской администрацией были для того времени исключительными, он стал примером для будущих поколений казахов в их взаимодействии с царским правительством. Его административная служба и интеллектуальный труд позволили ему близко познакомиться с различными идеями и методами управления обширной Тургайской областью (до 1881 года входившей в состав Оренбургского генерал-губернаторства) и ее этнически разнообразным населением. Его биография представляет собой хронику мысли и действий русского империализма в Казахской степи второй половины XIX века[201].

Неопределенный характер Временного положения и сохраняющаяся слабость царского государства в степи создавали пространство для того, чтобы такая посредническая фигура, как Алтынсарин, могла при определенных условиях влиять на политику. Однако нелегко выявить взгляды самого Алтынсарина на историю, его отношение к имперской власти и степень свободы действий, опираясь на огромное количество литературы, посвященной его деятельности. В разных текстах Алтынсарин описывается то как классовый враг, защищавший российскую миссионерскую деятельность и колониализм; то как великий «демократический просветитель» Казахской степи, принесший блага русской культуры в заброшенный край; то как протонационалист, работавший над развитием национальной литературы и культуры, а также над формированием казахского литературного языка[202]. Именно многогранный характер жизни и деятельности Алтынсарина, его маневров в рамках различных структур власти и посредничества между царскими институтами и казахской жизнью позволил историкам втискивать его в прокрустово ложе советской историографии «дружбы народов» или современного национализма[203].

Как писатель и чиновник Алтынсарин противостоял царскому государству, которое порой бывало невероятно деспотичным и редко придерживалось последовательного взгляда на будущее степи или ее предназначение в Российской империи. В его профессиональное окружение входили как православные миссионеры, так и местные управленцы, которые были категорически против проповеди православия имперским подданным других религий. Среди них были и представители «старой гвардии», служившие в степи за годы до Временного положения, и «новички», пришедшие в расширенную администрацию после 1868 года. Короче говоря, он столкнулся с тем, что я бы назвал, в рамках концепций сравнительной истории империй Дж. Бербанк и Ф. Купера, репертуарами имперского управления [Burbank, Cooper 2010]. В расплывчатых пределах, очерченных Временным положением, царская администрация столкнулась с рядом взаимосвязанных проблем: должны ли казахи стать оседлыми, и если да, то как? В какой степени и как долго следует мириться с их мусульманской верой? Следует ли поощрять тюркские диалекты, на которых они говорят, или их нужно заменить главным языком империи – русским? Число ответов на эти вопросы было ограниченным, но ответ на один из них никак не способствовал решению других. Губернаторы и главы округов просто объединяли их наиболее удобным для себя способом исходя из собственного понимания региона и вверенных им людей.

Алтынсарин был одним из голосов в этой полифонии. Как и любой мыслящий подданный империи, он сопоставлял и комбинировал различные варианты будущего степи и возможные меры для их достижения. Однако в отличие от многих управленцев Алтынсарин, продвигая свои взгляды, мог упирать на свой статус казаха, обладающего глубоким знанием земли и людей Тургайской области. В то же время восприятие его взглядов во многом определялось характером постоянно меняющейся административной структуры Тургайской области округа, что было побочным эффектом широкой свободы мысли и действий, предоставленной начальству Алтынсарина Временным положением. Прослеживая его карьеру в разных учреждениях и при разном начальстве, мы получаем возможность «заниматься историей исторически», в ответ на навязшие в зубах споры о месте и влиянии столичных идей и практик на колониальные элиты [Cooper 2005: 21][204].

За время своей деятельности Алтынсарин составил собственный репертуар представлений о настоящем и будущем степи. Понятие «казах» («киргиз») как отдельная категория идентичности имело ориенталистские обертона и отчетливо имперскую направленность. Но в руках Алтынсарина оно служило другим целям. Суть группового единства казахов, которую он видел в общем языке и религии, отвечала одним идеям русского правления в степи, но прямо противоречила другим[205]. Его понимание и способы изображения местной среды позволяли ему продвигать программу модернизации экономики Казахской степи, в которой не было места переходу к оседлому сельскому хозяйству и крестьянской колонизации, даже когда последняя, среди прочего, стала появляться в административных программах. Позже, будучи инспектором школ, он имел возможность реализовывать свои идеи на практике, рекомендуя учебные заведения и пособия, которые соответствовали его пониманию казахской культуры и развивали формы знаний и профессиональных навыков, лучше всего отвечавшие местным условиям. Однако в успехе всех начинаний Алтынсарина государственная власть играла огромную роль. Несмотря на его должность инспектора, возможность применять результаты его интеллектуальной деятельности на практике зависела не только от способности Алтынсарина передавать экспертные знания, но и от меняющихся задач царского административного аппарата.

Годы становления: язык и этнический партикуляризм

Алтынсарин родился в 1841 году на северо-западе Казахской степи, недалеко от будущего города Кустаная. Он рано осиротел и был усыновлен дедом, бием по имени Балгожа [Бейсембиев 1957: 133]. Его жизнь мало чем отличалась от биографий других казахов, служивших в местных имперских учреждениях того времени с их вечной нехваткой кадров: он родился в семье, которая имела высокий социальный статус и была заинтересована в его сохранении. Поэтому в 1846 году дед записал пятилетнего Алтынсарина в будущую школу, которая должна была открыться в Оренбурге под эгидой Пограничной комиссии, чтобы готовить казахских мальчиков к работе секретарями, толмачами и письмоводителями в различных государственных учреждениях [ССИА, 1: 9][206]. В 1850 году, после долгих споров между служащими Пограничной комиссии и центральными органами Министерства иностранных дел, школа наконец открылась, и Алтынсарин с десятью другими казахскими мальчиками составили ее первый класс[207]. Здесь, в небольшом каменном доме на Большой Николаевской улице в Оренбурге, через двор от зданий Пограничной комиссии, детей учили по программе, включавшей несколько языков (в первую очередь русский и татарский), формальное изучение Корана и арифметику [Васильев 1896: 44–47; Ильминский 1891: 86–91].

Карта 2. Территориальное деление Казахской степи по Туркестанскому и Временному положениям

Приспособиться к новой среде девятилетнему Алтынсарину было непросто. Он лично просил руководство школы позволить взрослому казаху, сопровождавшему его в Оренбург, остаться с ним, и власти удовлетворили эту просьбу [Ильминский 1891: 76]. Как бы то ни было, вскоре его таланты проявились. Когда в 1857 году первая группа казахских мальчиков завершила учебу государственными экзаменами, Алтынсарин занял четвертое место среди 22 учеников, получив отличные оценки по всем предметам и снискав себе репутацию ненасытного читателя[208]. Получив образование, позволяющее поступить на государственную службу, он в возрасте 16 лет начал с самой нижней ступени карьерной лестницы – стал служить писарем у своего деда, который к тому времени занимал должность управляющего Узунским родом племени кипчаков (1: 14). Он быстро продвинулся по службе и уже вскоре был назначен младшим толмачом в Пограничной комиссии в Оренбурге, непосредственно под началом ее председателя, знаменитого востоковеда В. В. Григорьева (1816–1881)[209].

Время службы Алтынсарина в Пограничной комиссии оказалось определяющим в интеллектуальном и личностном плане. В рабочие дни, находясь в приемной Григорьева, он большую часть времени проводил за чтением книг из личного собрания своего начальника. Григорьев также подсказывал юному подчиненному перевод незнакомых русских слов. Согласно одной версии, известному колючим нравом Григорьеву быстро надоело такое положение дел, в результате чего юный казах оказался под опекой другого молодого ученого, Н. И. Ильминского (1822–1891), набожного выпускника Казанской православной духовной академии, недавно командированного в Оренбург[210]. Молодые люди подружились. Как и с Григорьевым, отношения Алтынсарина с Ильминским в первую очередь вращались вокруг овладения языком. Ильминский позже вспоминал: «Алтынсарин являлся ко мне каждый вечер часам к семи и просиживал часов до двенадцати. Беседы наши главным образом состояли в объяснении слов» [Там же: 21]. Из этого маленького зернышка выросли теплые отношения. Ильминский замечает, что Алтынсарин был «приятным гостем» в его доме [Там же], а их переписка продолжалась с перерывами до самой смерти Алтынсарина в 1889 году. Вскоре, однако, благодаря прекрасным служебным характеристикам молодого казаха, а также его личному знакомству с Григорьевым для него открылась новая карьерная возможность, и друзьям пришлось расстаться. В 1860 году при русских укреплениях в степи были открыты четыре школы для казахов. Алтынсарин принял приглашение преподавать в Оренбургской крепости, которая впоследствии превратилась в город и губернский центр Тургай[211].

Эти четыре школы были заветным проектом Григорьева, и он упорно боролся со своим начальством, особенно солдафоном А. П. Безаком (1800–1869), который в конце 1860 года стал генерал-губернатором Оренбурга, чтобы организовать эти школы в том виде, в каком он их себе представлял. Критики оренбургской школы для казахских мальчиков утверждали, что она чрезмерно подвержена татарскому влиянию, слишком дорога и не соответствует, в их понимании, требованиям степной жизни. По их мнению, для следующего этапа обучения казахов требовалось не благоустроенное, расположенное в центре здание с обширной учебной программой, а ряд школ, рассчитанных не более чем на четыре года обучения, построенных из любых доступных на местах материалов в глубинных районах степи, с преподаванием на казахском, а не на русском языке. «Чем проще будут школы, – писал Григорьев в 1859 году, – чем более они будут походить наружностью на азиатские, тем лучше» (цит. по: [Там же: 98]). Новые школы должны были недорого и ненавязчиво удовлетворить потребность в обучении грамоте на новом господствующем языке и при этом противодействовать «вредным» татарским мектебам[212]. Алтынсарин и его товарищи по оренбургской школе, владевшие русским и казахским языками, были глашатаями идеи Григорьева приспособить имперские школы к местным потребностям.

Приняв новое назначение, Алтынсарин столкнулся с серьезными трудностями личного плана. Из-за бюрократических проволочек школа открылась только через четыре года после того, как он вступил в должность, и все это время он был вынужден обучать детей неофициально, у себя на дому[213]. Кроме того, из-за работы он оказался оторван от членов семьи, которая зависела от него материально, а прошения Алтынсарина к Григорьеву о переводе поближе к дому отклонялись или оставались без ответа из-за отсутствия подходящей замены[214]. Ситуация начала улучшаться только в 1863 году, когда Алтынсарин организовал переезд всего своего семейства на реку Тургай[215]. В следующем году школа под его руководством была наконец открыта.

Следующие пять лет Алтынсарин обучал как казахских, так и русских учеников. Среди прочих материалов он использовал книгу своего друга Ильминского «Самоучитель русской грамоты для киргизов» (учебник 1861 года), составленную с помощью другого местного посредника, Бахтиярова, и напечатанную арабским шрифтом [Dowler 2001: 38][216]. Выбор Ильминским арабского шрифта вызвал споры. Григорьев, заказавший этот «Учебник русского языка для киргизских школ, по-русски и по-киргизски», в написании казахских слов отдавал предпочтение кириллице [Ильминский 1891: 30]. Он утверждал, что этот выбор не только лучше подходит для сложной, богатой гласными звуковой системы казахского языка; это также постепенно уменьшило бы влияние татарского языка и культуры (прочно связанных с арабской письменностью) среди казахов [Ремнев 2007:206–207; Ильминский 1891: 30–32]. Сам Ильминский еще твердо не определился в этом вопросе. Его первая попытка составить словарь казахского языка с приложенной грамматикой была напечатана модифицированным кириллическим шрифтом, настолько сложным, что Григорьев выговорил ему за это [Hallez 2004: 291–316; Григорьев 1862]. Обучение на родном языке в степных провинциях сопровождалось целым рядом административных решений и отсутствием однозначного ответа.

Да и само образование на родном, разговорном языке вызывало множество споров. В начале 1860-х годов, когда оно было еще в относительно зачаточном состоянии, как его сторонники, так и противники вкладывали в него множество смыслов. Ильминский наиболее тесно ассоциируется с этим подходом, который первоначально применялся в школах для крещеных татар (кряшен) в Поволжье. В той среде содержание религиозных текстов необходимо было доносить до новообращенных на понятном им языке, чтобы предотвратить их вероотступничество [Ильминский 1892: 5]. С этой точки зрения обрусение некоренных национальностей подразумевало нравственный и духовный смысл, исходя из того, что самые важные компоненты русской идентичности несло в себе православие, а не русский язык[217]. Таким образом, обучение малых народов империи на их родном языке способствовало их нравственному сближению с численно и политически доминирующим населением империи.

Историк Т. Уяма охарактеризовал Россию как «партикуляристскую империю», в которой отношение чиновников к разным этническим группам приводило к разным политическим результатам [Uyama 2007]. И действительно, за пределами Поволжья специфика «духовной» русификации была несколько иной. В Туркестанском генерал-губернаторстве местное население считалось настолько глубоко мусульманским, что любая попытка его обратить вызвала бы серьезное сопротивление. Так, крайне влиятельный первый генерал-губернатор региона К. П. фон Кауфман (1818–1882) проводил политику игнорирования, допуская высокую степень местной автономии в религиозных делах и наличие школ с преподаванием на местном языке, где не было миссионеров [Brower 2003: 30–31][218]. Двуязычные школы должны были способствовать культурной трансформации, но все же «включали мусульманское религиозное обучение для нехристианских учеников» [Там же: 69]. Здесь смысл местного образования, как отмечает Д. Брауэр, был строго прагматичным. Обучение на русском языке и сопровождающая его светская культурная трансформация не могли осуществляться в преимущественно неграмотном обществе; вначале нужно было обучить его грамоте на родном языке.

Кроме того, и в Поволжье, и в Туркестане имелись те самые царские чиновники, которые сомневались в полезности народного образования. Противники его считали, что нельзя жертвовать преимуществами языковой русификации ради нравственного проекта неопределенного характера и рассчитанного на неопределенные сроки. Применительно к Поволжью в статье, опубликованной в 1867 году в официальном «Журнале министерства народного просвещения», признавались недостатки религиозного образования, проводимого исключительно на русском языке, и одновременно выражались серьезные опасения по поводу религиозного образования на национальных языках[219]. Его противники опасались, что местные языки не смогут точно передать нюансы содержания христианской вести[220]. Более того, превращение «скудных» наречий в «языки школы и Церкви» непременно повлечет за собой заимствования из татарского, а «подобное искусственное усиление татарского элемента на восточной окраине России и слияние различных инородческих групп в одну инородческую массу, даже при серьезном христианском просвещении ее, никаким образом не могло бы быть желательно»[221]. Другие выражали диаметрально противоположные опасения: поскольку «язык – это народ», предоставление «малым народам» собственного языка пробудило бы в них чувство национальной самобытности и обособленности от господствующей русской национальности[222].

В Туркестане же, напротив, критиковали не столько обучение на национальном языке как таковое, сколько цель, которую оно преследовало. Так, известный своим фанатизмом миссионер М. А. Миропиев надеялся, что использование русского языка наряду с национальным послужит промежуточным этапом на пути к результату, которого он желал больше всего, а именно воспитанию туркестанских мусульман в лоне православия [Миропиев 1882]. Игнорирование не было для Миропиева приемлемым компромиссом. Если бы русскоязычное образование постепенно смягчило местную культуру, возможно, в конечном итоге в осторожности чиновников отпала бы необходимость и от такой политики можно было бы отказаться.

Этнографы и востоковеды сходились в том, что состояние религии в степи было ближе к ситуации обращенных народов Поволжья, чем к туркестанской. Конечно, авторы Временного положения, цитируя Левшина и Валиханова, считали казахов мусульманами в лучшем случае номинальными, со значительными следами шаманской веры. Время не развеяло этих представлений. Еще в 1880 году в поразительно исламофобском очерке о религии Средней Азии востоковед и педагог Н. П. Остроумов называл казахов прозелитами ислама [Остроумов 1883: 51]. Взгляды Ильминского на обучение казахов на родном языке во многом совпадали с этим распространенным мнением. Использование казахского языка в школах, по словам Ильминского, постепенно отвратило бы казахов от ислама, открыв им преимущества русской цивилизации над исламской культурой и втянув их в культурный союз с русскими [Dowler 2001: 17]. Григорьев был менее склонен к прозелитизму, чем Ильминский, но он также был печально известен как татарофоб и одобрял использование казахского языка как средства уменьшения татарского влияния в административных, коммерческих и религиозных делах [Knight 2000:95]. Поначалу чиновники предпочитали вести переписку на языке, который они называли «татарским» (на самом деле это был старотатарский язык, или тюрки) по ряду причин. Он имел ряд значительных преимуществ, таких как общепринятый шрифт и письменная литературная традиция, и был уже знаком грамотным посредникам. Татарское меньшинство, проживавшее в Оренбурге и его окрестностях, было весьма значительным [Sultangalieva 2012][223]. Но Григорьев, Ильминский и другие готовы были возразить, что татарский язык больше не подходит для нужд российского управления. Для многих чиновников татары особенно прочно ассоциировались с «обращением» казахов в ислам. Таким образом, неявная, носящая сугубо исламофобский характер приверженность пунктам Временного положения, касающимся ислама в степи, дает все основания полагать, что Петербург разделял эти взгляды[224].

С первых попыток обучать инородцев до последних дней существования империи вопросы письменности и языка были тесно связаны с политикой в степи, и неотъемлемой частью дискуссий по этой теме было создание и использование учебных материалов[225]. Однако из этого не следует, что для казахов, получивших русское образование, связанная с этим политика была той же, что для их русских собеседников. Хотя дальнейшая педагогическая деятельность Алтынсарина окажется в центре этих споров, он начал формировать собственное представление о проблемах степного образования и способах их решения еще в юном возрасте. Он был в целом доволен результатами, которые давал учебник Ильминского и Бахтиярова, и отдавал предпочтение арабскому шрифту для казахов, что не всегда было практически осуществимо по мере развития его карьеры. В 1871 году в письме Ильминскому он утверждал, что, хотя кириллица передает казахскую фонетику с большей точностью, чем арабская письменность, и введение первой вызовет меньше недовольства, чем полагают некоторые, книги, напечатанные на кириллице, «не привьются киргизам так легко и скоро, как можно [было] бы предположить» (3: 30–31). Не так важен был алфавит, как максимально широкое распространение правильного содержания. Таким образом, та же самая логика, которая привела Ильминского к отстаиванию обучения на родном языке, использовалась Алтынсарином для защиты одного конкретного варианта такого образования, с использованием арабского алфавита.

В то же время, как мы увидим, и содержание, и цель образования на родном языке у Алтынсарина будут принимать направления, которые Ильминский вряд ли мог предсказать. Несмотря на то что учебник Ильминского устраивал Алтынсарина, его переписка говорит о недовольстве другими проблемами, возникавшими в школе. Ученики, жаловался он, автоматически заучивают фразы, необходимые для службы в государственной администрации, не получая при этом никаких полезных нравственных или интеллектуальных познаний (3: 14). К тому же и состав был слишком непостоянным. Родители были вправе забрать (и забирали) детей из школы в любое время, независимо от того, научились ли те хоть чему-нибудь, по любой причине (включая попытки Алтынсарина принудить их к дисциплине и нравственному поведению). На этом раннем этапе своей деятельности молодой учитель не мог придумать иного решения стоящих перед ним проблем, кроме устрожения дисциплины (решение, которое ему, по его словам, было ненавистно). Вопросы нравственного воспитания – именно его содержание, а не просто обучение языку, – а также проблема ухода учеников из школы (и его причины) будут заботить его до конца жизни. Обдумывая эти вопросы, Алтынсарин, уже став старше и опытнее в административных и образовательных делах, разработал учебную программу на местном языке, которая, с одной стороны, отразила его понимание местных условий, а с другой – отводила исламу иное, более важное место в имперском подданстве казахов, чем хотелось многим чиновникам.

Этнография: выработка концепции «казахскости»

Когда любознательный молодой Алтынсарин превратился из читателя в писателя, он столкнулся с тем, что администраторы постоянно пытаются выделять казахов в отдельную этническую группу. Одним из основных пунктов Временного положения было то, что казахи представляют собой отдельную и единую этническую принадлежность, требующую единого управления. Для Алтынсарина такое определение казахского народа было жизненно важным для внедрения его собственной программы; его принадлежность к казахам должна была придать законные основания его идеям о том, как казахи должны вписаться в жизнь Российской империи. Серия этнографических зарисовок казахов Оренбургской области, составленных во время его работы в Тургае в 1867 году, заложила эту концептуальную основу для его более поздних работ.

Наброски Алтынсарина заняли видное место в первом номере журнала «Записки Оренбургского отдела Императорского Русского географического общества», изданном в 1870 году. При основании Оренбургского отдела ИРГО генерал-губернатор Оренбурга Н. А. Крыжановский заявил, что, помимо прочего, ее члены «могут принести правительству и России неоцененную услугу тщательным изучением характера, истории, качеств, недостатков религий и предрассудков всех разнородных племен, населяющих Оренбургский край. Без этих познаний трудно действовать, или, вернее, можно действовать только наобум» [Крыжановский 1870:26]. Это была речь, несомненно, достойная бывшего сотрудника Степной комиссии. Видение Крыжановским этнографии и других областей науки было в первую очередь ориентировано на получение полезных фактов, а полезность их будет определяться тем, насколько они принесут пользу ««нашему общему Отечеству» [Там же: 17]. Но независимо от того, были ли полезны имперскому правлению внешне прозаичные детали этнографического очерка, речь Крыжановского послужила также приглашением таким посредническим фигурам, как Алтынсарин, представить себя и свои этнографические взгляды ученой и административной общественности. Временное положение отражало широкую тенденцию 1860-х и 1870-х годов, когда царские чиновники определяли свой подход к управлению через этническую принадлежность. Используя в ответ ту же модель, Алтынсарин и другие посредники получали возможность ставить свой местный опыт на службу совершенно иным интерпретациям этнических различий.

В очерках, посвященных свадебным и похоронным обрядам, Алтынсарин представил казахов отличными от окружавших их национальностей, а также их единоверцев-мусульман за пределами Евразии. Возможно, это неудивительно, учитывая его общение с Ильминским и Григорьевым, которые изо всех сил стремились доказать, что казахи отличаются от «татарских» чужаков, представляющих для них опасность. Алтынсарин пошел дальше, связывая положительные ценности с самобытностью казахов и превознося обряды, которые многие столичные наблюдатели считали примитивными или бессмысленными. Хотя Алтынсарин никогда прямо не заявлял, что «киргизы» отличаются от прочих, в его трудах подразумевалось это этническое отличие. Казахские обычаи были неподвластными времени и исконными; любое наблюдаемое отклонение было связано с влиянием других живущих в степи народов. В далеком прошлом, когда «единственным руководителем общественных отношений служили обычаи и предания», близкие друзья нередко договаривались соединить сына и дочь законным браком еще до рождения самих детей. Этот обычай начал выходить из моды к концу 1860-х годов, что, по утверждению Алтынсарина, «можно отнести к некоторому… влиянию соседних народов» [Алтынсарин 1870: 101]. Самобытность казахских обычаев дополнительно подчеркивалась различием, которое Алтынсарин проводил между объектом своего исследования и мировым сообществом мусульман. Он отмечал, что у казахов было строгое табу на брак в пределах семи степеней родства, хотя закон, дозволяющий вступать в брак близким родственникам, «соблюдается у всех мусульман, кроме киргизов» [Там же: 104]. Подобные аргументы приводились в русле более широких исследований, которые Алтынсарин и другие наблюдатели предпринимали, чтобы отделить казахов от «татарской» культуры, в частности, показать, что первые характеризовались как другим лексиконом, так и иным набором поведенческих практик.

И ученые, и чиновники полагали, что важнейшим фактором для различения казахов и «татар» служит отсутствие рациональности. Если последние были, в глазах Григорьева и Ильминского, фанатичными мусульманами, враждебными всему русскому, то казахи были не так уж далеки от русских, талантливы и способны постепенно цивилизоваться. Алтынсарин рассматривал с этих же позиций брачные и погребальные обряды казахов, описанные им в общих чертах. По его мнению, обряды, которые можно было бы назвать избыточными и экзотическими, были объяснимы и понятны в рамках логики тех, кто их придерживался[226]. Многоженство было разумной реакцией на бесплодие или отсутствие романтической любви, а не пережитком варварского патриархата. Точно так же брачные табу и обручение детей до их совершеннолетия создавали союзы, которые служили для предотвращения междоусобных распрей [Там же: 103–104]. Однако объяснение логики местных практик не означало их одобрения. Алтынсарин порицал обычаи, которые считал вредными или устаревшими, например, ограничение общения новоприбывших невесток (келин) с родственниками их мужей [Там же: 108–109, 116]. Как бы то ни было, в этих очерках он показал себя мыслящим посредником (а не пассивным наблюдателем), представляющим как внутреннюю логику, так и недостатки своего объекта описания. По версии Алтынсарина казахский этнос был уникальным и рациональным, но также открытым для улучшения извне: эту последнюю мысль он как просветитель старался донести до царской администрации. Подчеркивание рациональности казахов одновременно подтверждало их отличие от татар, которых так опасались (а также от туркестанских мусульман), и оправдывало цивилизаторскую миссию России в степи. Эти идеи могли также послужить подспорьем для конкретных требований о финансовой и институциональной поддержке со стороны имперской администрации. Неудивительно, что некоторые чиновники, склонные к вмешательству в дела степи, одобряли их.

Авторитет Алтынсарина в описании казахов как сплоченной группы был оспорен и сочтен ограниченным не другими казахами, а русским автором и бывшим знакомым Алтынсарина по Пограничной комиссии В. Н. Плотниковым. Плотников, хотя и утверждал, что одобряет статью, нашел в работе Алтынсарина много поводов для критики. Сосредоточившись на незначительных деталях и подчеркнув разнообразие казахских обычаев, он сформулировал свои возражения с позиций, выдвинувших на первый план расхождение в взглядах на цель и правильное представление этнографических данных: ошибки были допущены, «вероятно, оттого… что статью свою г. Алтынсарин писал как общий очерк киргизской свадьбы, не имея в виду научных целей» [Плотников 1870: 122, курсив мой – Я. К.]. По мнению Плотникова, «научный» очерк должен был быть более подробным; недостаток он видел в том, что Алтынсарин по своему усмотрению выбрал определенные обычаи как репрезентативные, тогда как ему следовало беспристрастно описать все, что он наблюдал. Таким образом, Плотников усомнился в том, что Алтынсарин с его субъективным взглядом «изнутри» способен лучше других рассказать ученой публике о степи. Отдавая приоритетное место научным идеалам объективности, Плотников намекал, что прежде чем счесть отчет Алтынсарина «научным», необходимо снабдить его толкованием и комментарием более образованного русского управленца.

В каком-то смысле этот эпизод характеризует важную тенденцию в административной деятельности Алтынсарина. Его лингвистические и этнографические изыскания выходили за рамки определения уникальности казахской культуры; Алтынсарину в первую очередь необходимо было убедить свою аудиторию в существовании дискретной единицы под названием «казахская культура», характеризующейся узнаваемыми словами и практиками. Но он был далеко не единственным деятелем, участвовавшим в этих проектах, и если одни соглашались с тем, что такой партикуляризм, выражаемый в рамках империи, желателен, то другие могли оспорить его взгляды с помощью других интерпретаций алфавита, религии, языка, экономических перемен и т. д. Этническая и административная иерархия российского империализма в степи создала проблему в восприятии как Алтынсарина-писателя, так и Алтынсарина-чиновника. Начинания и идеи, входившие в широкий репертуар научных и административных кругов, имели хорошие шансы быть услышанными и создавали для подданных империи возможность выбора. Эта система была гибкой, но внутренне ограниченной.

Обучение и воспитание: казахская идентичность для империи

По мере того как новые «цивилизаторские» институты и административные органы, рожденные Временным положением, постепенно закреплялись на местах, у нерусских посредников, таких как Алтынсарин, появлялись новые возможности для отстаивания своих профессиональных и политических интересов. Сначала Алтынсарин попросил и получил перевод из школы при Оренбургской крепости на службу письмоводителем в администрации Тургайского уезда [Васильев 1896: 66]. В последующие десять лет он проявил себя в расследованиях стихийных бедствий и подозрительных смертей среди казахского населения района, а также некоторое время занимал должность судьи (3:168–212)[227]. Таким образом, к середине 1870-х он зарекомендовал себя как толковый и заслуживающий доверия деятель имперской администрации. Но самая известная роль, которую сыграл Алтынсарин с начала 1870-х годов, состояла в разработке образовательных программ для новых русско-казахских школ Тургайской области. В этой работе, постепенно поднявшись до руководящей должности, Алтынсарин продолжал разграничивать факторы, делающие или не делающие казахов казахами, причем встраивал все свои изыскания в модель имперской гражданственности.

Выделив каждой степной провинции субсидию на образование в размере 8000 рублей, Временное положение способствовало более активному вмешательству в культурную жизнь казахов, чем это было возможно до тех пор[228]. На бумаге это означало приверженность «цивилизаторской миссии», осуществимость и желательность которой не так давно подвергались сомнению, в первую очередь бывшим оренбургским губернатором В. А. Перовским. Содействие местных администраций было абсолютно необходимо для претворения этой цивилизаторской миссии в жизнь, о чем свидетельствовал относительно медленный рост числа казахских школ в соседних Семипалатинской и Акмолинской областях. Без Перовского Тургайская область могла похвастаться и волей, и средствами к просвещению. Однако даже в этой относительно благоприятной среде некоторые административные инстанции препятствовали созданию школ, и процесс их организации затянулся на необычно долгое время. Крыжановский оперативно запросил рекомендации у комитета, возглавленного новым военным губернатором Тургайской области, бывшим членом Степной комиссии, генерал-лейтенантом Л. Ф. Баллюзеком (1822–1879). Баллюзек выступал за постепенный и адаптивный подход, сосредоточенный на централизованном обучении учителей и создании передвижных школ, приближенных к образу жизни целевого населения Казахской степи [Там же: 77–78][229]. Возможно, это был идеальный подход, но Крыжановский опасался лишиться государственной субсидии и требовал строительства новых постоянных школьных зданий еще до того, как выносились какие-либо суждения о их кадрах или учебной программе [Там же: 80]. В своих опасениях он оказался прав: первоначально выделенные для области 8000 рублей в 1872 году сократились до 3465, что вынудило Крыжановского обратиться в Министерство финансов (без особого успеха) и ввести дополнительный кибиточный сбор с казахского населения области [Там же: 82–84][230]. Цивилизаторский проект, для одних желательный, для других неудобный, продвигался черепашьим шагом. Немногочисленные государственные школы Тургайской области спустя годы после обнародования Временного положения оставались некачественными и низко посещаемыми[231]. В отсутствие финансирования, учителей и адаптации к местным условиям цели, которые ставили перед собой пропагандисты воспитания инородцев, вряд ли могли быть достигнуты.

Использование на уроках казахского языка стало ключевой стратегией для достижения этих целей после 1870 года, когда новый закон об образовании инородцев постановил, что обучение инородцев предпочтительно вести на их родном языке[232]. Тогдашний министр образования Д. А. Толстой решительно поддержал эту меру, так же как и Ильминский, который, когда в 1870 году у него спросили его мнение о новых казахских школах, «настаивал» на казахском языке для казахских школ и утверждал, что «обучение должно быть по языку и изложению совершенно популярно и понятно для старого и малого и всякого неграмотного киргиза» [Ильминский 1891: 162]. Но не все чиновники были согласны с тем, что татарский язык нужно быстро заменить на язык степи. Баллюзек, при всей его готовности приспосабливаться ко всем трудностям, которые создавал для образования скотоводческий образ жизни, полагал, что широкое распространение татарского языка сделало его ценным средством распространения полезных знаний среди населения [Султангалиева 2009]. Хотя со своим мнением он был в меньшинстве, сам вывод и логика, с помощью которой он пришел к этому выводу, служат полезным напоминанием о множестве смыслов и методов, связанных с русификацией степи. Многоязычие, структуры и цели были частью репертуара имперского правления России [Dowler 2001: 4–5][233]. Комбинируя их в соответствии с личными убеждениями и пониманием населения, которому они служили (и среды, в которой работали), государственные чиновники вели деятельность, ограниченную скорее их рангом и положением, чем этнической принадлежностью.

С начала 1870-х годов участие Алтынсарина в решении этих вопросов вышло на новый этап. Приспособление школ к степным условиям, так чтобы в них работали исключительно казахские учителя, означало бы, что выбор будет ограниченным даже по сравнению с сельскими школами, где вечно не хватало кадров. При этом учебные материалы на казахском языке, помимо учебника Ильминского 1861 года, практически отсутствовали. Ильминский, однако, считал, что знает, как решить обе проблемы в применении к прекратившей свою работу оренбургской казахской школе, и его размышления были особенно интересны Алтынсарину. Не будучи даже уверенным, жив ли еще Алтынсарин, Ильминский рекомендовал своего старого друга как человека, отличающегося «даровитостью, здравомыслием, любознательностью и самым живым сочувствием к русским книгам» [Ильминский 1891:163]. Если молодой казах «жив и благополучен», писал он в Министерство образования, было бы полезно командировать его в Казань, где он бы «много позаимствовался… по части педагогики», привлечь его к составлению учебников для предлагаемых школ и послать преподавать в одном из новых учебных заведений [Там же: 163–164]. Ильминский верно угадал намерения Алтынсарина. Молодой казах выразил готовность сотрудничать в таком проекте в следующем году (3: 31–32). Однако, когда Крыжановский и Толстой действительно созвали комиссию для обсуждения кириллизации казахского языка и выпуска учебников на местном языке, Алтынсарин, специально приглашенный Крыжановским, приехать туда не смог [Ильминский 1891: 35–36]. В его отсутствие новые тексты были подготовлены попечителем Оренбургского школьного округа П. А. Лавровским, который, как ранее Ильминский (но во многом вразрез со сложившимся на тот момент мнение чиновников), написал их арабским шрифтом. Поскольку это не годилось, Лавровский по совету Ильминского попросил взяться за дело Алтынсарина; последнему удалось в срок, к запланированной публикации в 1879 году, составить учебник и хрестоматию на казахском языке – на кириллице, вопреки собственным убеждениям, но в соответствии с политикой Министерства народного просвещения. 1 сентября того же года на основании восторженных рекомендаций Ильминского и его бывшего руководителя, тургайского уездного начальника полковника Я. П. Яковлева, он был назначен инспектором казахских школ Тургайской области и занимал эту должность до самой своей кончины[234].

Учебники Алтынсарина вскоре стали использоваться в школах по всей степи. Его «Киргизская хрестоматия» была достаточно популярна, чтобы спустя годы после ее появления в 1879 году вышло второе издание[235]. «Хрестоматия» объединила, по замыслу и на практике, ряд целей, близких сердцу Алтынсарина, а также, по-разному, его ближайшим соратникам. Нравственное воспитание (именно воспитание, а не образование как передача научных знаний) долгое время лежало в основе образовательных программ Ильминского для инородцев. А в начале 1880-х годов вице-губернатор Тургайской области В. Ф. Ильин приписал многие недостатки практической реализации Временного положения «нравственному недоразвитию» казахов [Dowler 2001: 41–61][236]. Алтынсарин, со своей стороны, надеялся нравственно усовершенствовать своих учеников с первых дней преподавания в Оренбургской крепости. Дидактические инструменты, которые он использовал с этой целью, были разнообразны, и это разнообразие, в свою очередь, демонстрирует, насколько сложным в его сознании было соотношение между казахской идентичностью и столичной культурой. Некоторые нравственно-поучительные рассказы для хрестоматии написал сам Алтынсарин, другие являются адаптацией басен И. А. Крылова и, в основном, текстов И. И. Паульсона, педагога-новатора, в 1871 году составившего хрестоматию для русских начальных школ[237]. Мораль этих историй была неприхотлива. Рассказ «Тычканнынг ociemu» («Совет мыши»), например, учил уважать старших, в «Дадандык» («Невежество») высмеивались шарлатаны в религии и медицине, а в «Аден» («Вежливость») подчеркивалась важность уважительного поведения и соблюдения этикета вне зависимости от социального положения[238]. По сути, это были аргументы в пользу основ морали, а не предоставление мирских или практических знаний. Точно так же Алтынсарин призывал читателей стремиться к образованию как в личных интересах, так и в интересах общего блага: «Грамотный жизнь познает ⁄ Во всей ее красоте. ⁄ Грамотный дотянуться ⁄ Может к своей мечте»; от лица же своего поколения он пишет: «Мы в невежестве глухом ⁄ Бородами обросли, ⁄ Для народа своего ⁄ Мало пользы принесли» (1: 54, 55). При том что нравственность в творчестве Алтынсарина выступала как двойственная категория, он преподносил ее таким образом, чтобы побуждать учеников к дальнейшему обучению и служению, в числе прочего и к преподаванию в степных начальных школах (2: 158–159)[239]. Это служение народу должно было осуществляться в рамках расширения имперского правления, обеспечивать степь образованными и честными слугами монархии и предоставлять казахам возможности максимально использовать свою политическую интеграцию с империей.

В то же время Алтынсарин сохранял интерес к воспитанию чувства казахской самобытности. Его хрестоматия содержала ярко выраженный фольклорный компонент. Ее последние три раздела включали казахские песни, пословицы и загадки, многие из которых были собраны самим Алтынсарином [Алтынсарин 2007]. В результате подобного отбора и расшифровки устного творчества на родном казахском языке создавалось впечатление, что язык этот обладает большей лексической и грамматической упорядоченностью, чем о нем думали прежде[240]. Так, и выбор слов (дадандыц для обозначения «невежества» вместо надандыц или сауатсыздыц), и произношение (патса и кешкентай, а не патша и киикентай — «царь» и «маленький») были характерны для той части степи, где Алтынсарин провел большую часть своей жизни [Алтынсарин 1906: vii, 3,6][241]. Кроме того, хотя отношение Алтынсарина к татарской культуре было далеко не таким отрицательным, как у Григорьева или Ильминского[242], в предисловии к «Хрестоматии» он противопоставлял ее казахской самобытности. Он утверждал, что в отличие от татар «киргизский народ – народ не испорченный, его стремления не идут по указанной узкой (т. е. религиозной. – И. К.) рамке; он мыслит свободно» [Там же: iii]. Татарский, таким образом, представлен как язык сухого религиозного формализма, не подходящий для задач, которые, как надеялся Алтынсарин, ожидали его учеников. Напротив, он выбирал тексты с тем главным соображением, чтобы «приводимые в книге рассказы были преимущественно в духе киргизов» [Там же: iv], таким образом объединяя полезные знания и казахскую идентичность, пусть даже он не был уверен, что такая идентичность существует и что она органична. Он также призывал других казахов составлять «научные руководства» на родном языке для людей, которых он считал невежественными, но неиспорченными и «восприимчивыми ко всему полезному» [Там же], если это «полезное» правильно им преподать. Кажется парадоксальным, что Алтынсарину понадобились учебные материалы, написанные с учетом особенностей казахского языка и культуры, чтобы привить ученикам способность разделять все привилегии и обязанности с другими национальными группами империи. Его чувство казахской идентичности не противоречило концепции имперского подданства, основанной не на этнических, а на нравственных и гражданских критериях.

Неудивительно, что, хотя Алтынсарин посвятил много сил и энергии обучению на родном языке и созданию казахского языка из ткани местных наречий, он также был твердо убежден в том, что образованные казахи должны владеть русским языком. Только начав службу в должности инспектора школ, он в неопубликованной рукописи выражал сожаление, что незнание казахами языка метрополии сделало их уязвимыми для злоупотреблений:

Все племена, подведомственные Белому Царю, могут по крайней мере непосредственно передавать начальству о своих нуждах через своих же единомышленников или устно, или письменно, а мы, лишь только встретится [появится] надобность, разыскиваем сначала какого-нибудь человека, знающего киргизский и русский языки, с которым идем к начальству, не имея и понятия о том, способен ли этот вожак верно и дельно передавать наши слова (2: 107).

Изучение русского языка устранило бы нужду в коррумпированных «вожаках»-посредниках и функции, которую они выполняли в степи, и одновременно укрепило бы подданство казахов, уравняло бы их с прочими этническими группами Российской империи в их подчиненности правящей династии. Более того, такой учебный курс не только облегчил бы сближение казахов с русскими, но и обеспечил бы им доступ к технической и научной информации, необходимой для саморазвития (2:193)[243]. Поэтому, поскольку это было не менее необходимо, чем общаться с казахами на их родном языке, он продолжал писать Ильминскому, что главная цель в «киргизских училищах – обучение киргизских детей русскому языку и правописанию» (3: 108). С этой точки зрения в двуязычной системе образования удачно сочетались местные и имперские интересы.

Кроме того, если для Ильминского и ему подобных образование на родном языке было в первую очередь средством сближения на духовной (читай: православной) почве, нравственно-воспитательный проект Алтынсарина должен был быть сосредоточен вокруг ислама[244]. О том, что его намерения в этой сфере были именно таковы, красноречиво свидетельствует составление и публикация в 1884 году исламского катехизиса на казахском языке, Мусылманшылыцтыц тутцасы (также опубликованного под названием Шараит-ул-ислам)[245]. Этот небольшой том состоял из четырех разделов, в которых объяснялись исповедание веры (шахада), пять действий, обязательных для всех мусульман, и другие нравственные запреты и рекомендации; он также включал переводы на казахский язык и объяснения арабских молитв для различных особых случаев [Сейд1мбеков 1991]. Хотя многие царские администраторы в лучшем случае сомневались в будущем ислама в империи, катехизис Алтынсарина стал важным компонентом его попыток достичь такой формы казахской самобытности, которая была бы совместима с имперским подданством. В 1882 году Алтынсарин, объясняя необходимость своей книги, сетовал, что, хотя казахи давно заинтересованы в изучении догматов своей религии, препятствия к этому со стороны имперской администрации загнали их в распростертые объятия татарских и «бухарских» мулл, сеющих невежество и нетерпимость ко всему немусульманскому (3: 77). Это противоречило не только интересам империи, но и самому исламу, поскольку мусульманский закон «нигде… не отрицает надобности обучаться вообще светским наукам и искусствам, от каких бы народов они ни исходили» (3: 78). Это внимание к рациональности, уместности и приспособляемости в религии также пронизывало очерки о двух видах обязательной милостыни («ушур» и «зекет»), написанные в начале 1880-х годов; в частности, первый из них, ушур, хотя и пережил продвижение русских через степь к Туркестану, сменил цель, которую ему приписывали местные обычаи (2: 116–117)[246]. В таком изображении ислам не выглядел чем-то заданным изначально; он приспосабливался и эволюционировал в свете меняющихся условий, и российское правление было всего лишь очередным изменением, требующим адаптации и потенциально полезным для верующих.

Однако в катехизисе Алтынсарина были заложены и другие смыслы, потенциально менее дружественные по отношению Государственным целям [Crews 2006: 192–240][247]. Алтынсарин обозначил свое намерение использовать книгу как можно более широко, «почтительнейше прося» Ильминского разрешить ее публикацию арабским шрифтом, что расширило бы круг грамотных пользователей и не вызвало бы недоверия к книге как опасно чуждой (3: 79–80). Однако текст должен был быть написан на казахском, а не на татарском языке, который все еще играл большую роль в степных религиозных практиках. Последствия использования татарского языка были пагубными, так как «простые люди» не могли выучить арабскую грамоту, и «нет книги, написанной на нашем казахском языке, которая была бы всем понятна для чтения или была бы понятна простым людям, когда кто-нибудь читает вслух» [Сещцмбеков 1991: 9-10]. Отсюда следует необходимость книги, написанной на языке, понятном обычным людям. Незнание собственной религии, как писал Алтынсарин во введении, грозит отступничеством) [Там же]. Но специфика местного языка, как это ни парадоксально, также связывала читателей с мировым религиозным сообществом, к которому, как считали многие российские имперские наблюдатели, казахи имели слабое отношение. Подобные транснациональные жесты других конфессий внутри империи, даже других мусульман, имели подозрительный налет ирредентизма[248]. Примерно в то же самое время и другие мусульманские сообщества Российской империи организовывали исламское образование на родном языке, хотя, похоже, прямой связи между ними и Алтынсарином не было[249]. Ильминский и другие видели перспективы в слабой, по их мнению, исламизации степи, но Алтынсарин стремился переубедить их, исходя из убеждения, что ислам – неотъемлемая часть жизни казахов. Быть казахом для Алтынсарина значило быть хорошим мусульманином; быть хорошим мусульманином означало сосредоточиться на содержании, а не на форме молитв и обрядов, и оставаться открытым для светских знаний, передаваемых через образовательные учреждения и общий язык метрополии[250].

По мнению Алтынсарина, светские знания становились все более важными по мере того, как стихийные бедствия, и постоянный рост числа крестьян-славян в Тургайской области оказывали давление на кочевой образ жизни скотоводов, который вело большинство казахов. Именно скотоводство с большей вероятностью, чем ислам или язык, могло послужить объединяющей основой казахской культуры. Но сможет ли оно выстоять в таких условиях? Школы Алтынсарина и его сочинения 1880-х годов представляли собой одну из попыток ответить на этот вопрос.

Образование, среда и образ жизни

Алтынсарин разделял уверенность русских участников диалога в том, что оседлый образ жизни выше кочевого скотоводства. Самым ярким свидетельством этого служат его планы по созданию в каждом уезде ряда образцовых центральных двухклассных училищ, основные направления его образовательной программы и результаты, которые он и его начальство хотели бы увидеть в первую очередь. На первый взгляд, эти новые учебные заведения обладали потенциалом не только для подготовки школьников к дальнейшему обучению, но и для формирования нового поколения эффективных двуязычных администраторов из числа собственно казахского населения; в программе нравственное воспитание сочеталось с языковой подготовкой и начальными знаниями по нескольким учебным предметам (2: 177)[251]. Однако уроки, которые могли там получить учащиеся, выходили за рамки нравственных и познавательных: двухклассные училища должны были также познакомить принятых туда юнцов с материальными нормами оседлого образа жизни, по русскому образцу. В этих образцовых заведениях, писал Алтынсарин Ильминскому, ученики должны приобретать «привычки к оседлости, опрятности и здравому взгляду на вещи» (3: 47). Эта основная идея, звучащая также в последующих прошениях о финансировании (3: 63–64), находила выражение в нескольких аспектах. Здание двухклассного училища представляло собой капитальную постройку, деревянную или каменную, обставленную в русском стиле[252]. Казахские школьники, вместо того чтобы сидеть на полу, на коврах или сундуках, занимали ряды парт в больших классах с оштукатуренными стенами, отапливаемых железными печами. Пищу, «приноровленную к природному азиатскому вкусу» (2: 187)[253], ученики должны были есть металлическими вилками, ножами и ложками. Учащиеся также спали в отдельных постелях и носили форменную одежду, предоставленную школьной администрацией[254]. Все это означало радикальные изменения в материальном мире учеников новых школ, которым теперь давалась возможность увидеть преимущества культуры не только оседлой, но и сугубо европейской. Хотя Тургайскую область населяли также другие оседлые этнические группы, в частности татары и башкиры, официальные отчеты о состоянии казахских школ, в составлении которых, безусловно, участвовал Алтынсарин, выказывали озабоченность тем, чтобы среди учащихся двухклассных училищ не было преобладания «азиатского элемента» (2: 137). Новый порядок, также нашедший отражение в учебной программе открытых позже профессиональных училищ, воплощал в себе как просвещенческую веру в прогрессивную природу оседлого образа жизни, так и, по-видимому, признание превосходства культуры имперского центра.

Тем не менее, даже соглашаясь с другими чиновниками относительно преимуществ оседлости, Алтынсарин не мог согласиться с их воззрениями на то, каким образом следовало привести казахов к оседлому образу жизни и как они должны жить после этого. В 1870-е годы в некоторых кругах общества рос интерес к экспериментальному заселению степи крестьянами и поощрению казахов к земледелию. Толчок этому, как и при составлении Временного положения, был дан из Западной Сибири. Здесь в 1874 году чиновники широко обсуждали освоение земель, надеясь, что именно расширение поселений в степи, а не рядом с уездными административными центрами, приведет, с одной стороны, к развитию сельского хозяйства, промышленности и торговли, а с другой стороны, даст казахам «лучший пример» оседлого образа жизни и «трудолюбивой деятельности»[255]. Впоследствии новый генерал-губернатор Западной Сибири Н. Г. Казнаков выдвинул довод, что, помимо прочего, частичная колонизация земель поможет казахским кочевникам в трудные годы, особенно когда происходит «джут» (жут) – массовый падеж скота в суровые зимы из-за нехватки пастбищ. Казахи научатся у колонистов сеять зерно и обнаружат, что оседлая жизнь на земле может спасти их от холода и голодной смерти[256]. Освоение земель, оседлость и переход к земледелию стали теперь вопросами не только выгоды и стабильности Российской империи, но и благосостояния огромного кочевого населения.

Алтынсарин оспаривал это в критический момент, когда после суровой зимы 1879–1880 годов «джут» поставил его, как и прочих жителей Тургайской области, на грань выживания. В тот момент позиция администрации Западной Сибири (которая была, как едко замечал Алтынсарин, «не чужда… и нашей администрации» (2: 100)), казалось, подтвердилась. Чиновники предлагали, по словам Алтынсарина, «непрочный способ народного благосостояния – скотоводство заменить более прочным – земледелием и согласно этому кочевой быт этого народа обратить возможно скорее в оседлый, хотя бы и принудительными мерами» (Там же). Но как «степняк», выросший в степи и хорошо ее знающий, Алтынсарин думал иначе. По его общему впечатлению, большая часть этого района была неблагоприятна для земледелия, а скотоводство представляло полезный способ адаптации к засушливому, бесплодному ландшафту. Знание степной среды, способов ведения хозяйства казахами и конкретных нужд местного населения позволило Алтынсарину утверждать, что будущее степи не было и не могло быть полностью связано с хлебопашеством.

Хотя Алтынсарин первым делом признает зиму 1879–1880 годов «настоящим бедствием», он категорически возражает против того, что это якобы требует немедленного перехода казахов к хлебопашеству. Он отмечает, что стихийным бедствием может быть разрушено не только кочевое скотоводческое хозяйство: «наш город Тургай терпит невзгоды почти те же, что и киргизы» (2:102). Вообще-то казахи имели обыкновение делать запасы еды и сена для себя и скота на случай чрезвычайных ситуаций, но, как и жители Тургая, были просто потрясены масштабами огромной катастрофы, с которой столкнулись (2: 98–99). Кроме того, было неясно, возможен ли вообще переход к земледелию. С первых дней работы в администрации Тургайской области Алтынсарин отмечал, что большая часть региона из-за почвы, климата и растительности непригодна для возделывания зерновых и что даже искусственное орошение полей приносит ограниченную пользу из-за удаленности надежных пресноводных источников (2: 86). Правда, казахи годами успешно возделывали некоторые наиболее благоприятные участки, о чем Алтынсарин хорошо знал с первых дней своей прежней административной службы (2: 70–71). Но в других уездах, засушливых и песчаных, «единственно возможный… промысел – это скотоводство» (2:103). Там, где степь благоприятствовала земледелию, казахи уже начали эксперименты в поле по собственной инициативе; принуждение не требовалось (2: 99-101). А приход в степь русских «колонистов-крестьян», которые «по умственному развитию своему не представляют особых преимуществ перед киргизами» (2:103), был бы особенно нежелательной формой принуждения.

Алтынсарин считал возможным использовать имперские институты и ресурсы для развития степи так, чтобы наилучшим образом использовать местные условия, но без колонизации земель. Вместо вынужденного и бесперспективного перехода к земледелию, поощряемого сомнительным примером колонистов, и отдельным казахам, и империи в целом было бы выгодно, если бы степь стала для империи не второй житницей, а «скотным двором». Такой подход позволит наилучшим образом использовать как местные природные условия, так и знания, которыми уже обладает население (2: 105)[257]. При этом казахи станут частично оседлыми, будут предназначать свою продукцию для продажи, а не использовать исключительно как средство к существованию, и изменят свои прежние привычки, наблюдая прогресс в земледелии и животноводстве, достигнутый в других местностях. Школьная система Тургайской области под руководством Алтынсарина развивалась с расчетом на поддержание именно такого порядка вещей.

Алтынсарин полагал, что вместо перехода к хлебопашеству образованные казахи сделают все возможное, чтобы использовать опыт, окружающую среду и продукты, с которыми они уже были знакомы. Исходя из этой цели ремесленные училища были важной частью образовательной сети, которую он создавал (на практике, однако, из-за сопутствующих расходов они оказались второстепенными по сравнению с языковым обучением). Это, в первую очередь, соответствовало инструкциям Министерства просвещения 1878 года о развитии профессионального образования во всей империи. В рамках этих инструкций Алтынсарин также имел возможность оказывать влияние на их практическую реализацию исходя из своего восприятия потребностей казахов как части империи. Многие местные чиновники полностью поддерживали такие нововведения как средство облегчения экономических преобразований в степи[258]. В свою очередь, Алтынсарин в 1882 году доказывал В. Н. Далю, сменившему Лавровского, что при «переходном состоянии» казахов от кочевого быта к оседлости ремесленные училища приносили бы «весьма существенную пользу»[259]; при этом он прилагал все усилия для обучения школьников русской грамоте. Ремесленное училище, которое планировали открыть для начала в Тургае, было специализированным дополнением к двухклассному училищу, а не заменой ему, и должно было обобщить все, что Алтынсарин считал самой важной частью учебной программы последнего. Позже, обсуждая введение профессионального обучения в центральных школах, Алтынсарин не видел никакой надобности в «каком-либо особом, исключительном порядке образования киргизов». Он писал:

Само собой разумеется, что если общее профессиональное образование признается благодетельным во всех давно уже оседлых и более или менее культурных народах русской империи, то в киргизском народе, находящемся в переходном еще состоянии из кочевого быта к оседлости, оно представляется еще более необходимым в видах [для] направления этого молодого народа еще более необходим для направления этой молодежи, только что начинающего культурную жизнь, к правильному экономическому и нравственному развитию (2: 193).

В то же время эти планы развития профессионального образования прочно основывались на специфике степной среды (которая считалась неизменной) и рынка (быстро меняющегося в контексте российской экспансии).

Они [киргизы], – писал Алтынсарин, – пастухи природные, их жизнь и симпатии тесно соединены со скотоводством. Но известно также, что этим натуральным богатством он пользуются лишь в сыром виде, и то настолько, насколько было потребно для их кочевой жизни (2: 194).

Таким образом, программа развития профессиональных учебных заведений была сосредоточена главным образом на мелкомасштабном производстве изделий, которые могли быть изготовлены из легкодоступных материалов из кожи и шкур животных – обуви и одежды, а также мыла из животного жира (2: 196). Столяры и слесари также будут необходимы для производства готовой продукции, которая будет требоваться казахам по мере их перевода к оседлой жизни; со временем женщины и девочки должны были пройти вводные курсы по шитью, вязанию и ткачеству (2: 195–196). Представление Алтынсарина о степи, населенной ремесленниками, основывалось на понимании проблем внутренней экономики скотоводов. Предложение, чтобы домоводческие навыки, уже имевшиеся у казахов, преподавались в качестве учебных предметов, указывает на то, что Алтынсарин был в основном заинтересован в ликвидации заметной нерегулярности надомного производства. Если верить официальным русским этнографическим отчетам конца XIX века, трудно было найти казахскую женщину, не умевшую шить или изготовлять войлок[260]. Сама мысль о том, чтобы преподавать домашние промыслы как учебные предметы, подразумевала, что кочевой скотоводческий быт требует усовершенствования извне, и одновременно позиционировала обучение в новых профессиональных школах как рациональное, эффективное и научно обоснованное[261]. Таким образом, отказ Алтынсарина от единого общего плана экономического развития степи по-прежнему оставался в рамках представлений, отвергавших кочевое скотоводство как жизнеспособный план на будущее. Степь должна стать оседлой, но не земледельческой.

Но в ближайшее время, по мнению Алтынсарина, гораздо важнее было в буквальном смысле добраться до казахов в местах их проживания. Это означало, что единственные школы, доступные большинству казахов, следовало приспособить к волостному уровню. Эти школы низшей ступени, с простой учебной программой, включающей русскую грамоту и исламский катехизис, должны были подготовить учеников к поступлению в двухклассные училища, из которых они могли бы затем перейти в гимназию или реальное училище. Когда в 1883 году Ильин, временно исполнявший обязанности губернатора провинции, запросил мнение Алтынсарина, предложенная последним система ушла еще дальше по пути адаптации, угодив в «сборную солянку» планов, предлагавшихся предыдущими администраторами. Он писал:

…по мнению моему, устройство [волостных] школ, как находящихся исключительно в среде киргизов, должно быть применено к бытовым условиям этого народа, ввиду чего школы эти должны зимовать с киргизами, когда киргизы зимуют, и [кочевать, когда] кочуют. Так, например, избрав центральное и удобное вообще в хозяйственном отношении место в волости, нужно, по мнению моему, построить из местных материалов (легкого кирпича и т. п.) по возможности прочный и теплый дом с одной классной комнатой, спальней… и кухней с сенями и чуланом. Здесь киргизские дети могут обучаться в течение семи с половиной месяцев, т. е. с 15 сентября по 1 мая, когда киргизы обыкновенно откочевывают на летние кочевья. С первого мая школа должна перейти, как и остальные киргизы, в кибитку и кочевать вместе с одним из влиятельных должностных лиц (2: 175).

Необходимость содержать школы для инородцев при ограниченном бюджете была головной болью чиновников со времен Григорьева, в чьих непритязательно построенных школах Алтынсарин занял свою первую учительскую должность. Проблема плохой посещаемости учеников, препятствовавшая завершению учебы, досаждала Алтынсарину с первых дней преподавания в Тургае. За несколько месяцев до своего предложения Ильину Алтынсарин был настолько обеспокоен невежеством прогульщиков, которое могло плохо отразиться на самих школах, что предлагал сделать посещение обязательным (2: 163–164). Ранее Баллюзек, советуясь с Крыжановским, напротив, предположил, что школы будут работать успешнее всего, если станут кочевать вместе с казахами. Неясно, пришел ли Алтынсарин к аналогичному выводу самостоятельно или опирался на более раннее предложение Баллюзека. Для нас, однако, важно то, как это отражает взгляды должностных лиц Тургайской области на оседлость и кочевье: многие ученики, скорее всего, не станут продолжать образование после волостной школы. Хотя оседлый образ жизни имел свои преимущества с точки зрения гигиены, нравственности, порядка и управляемости, кочевое скотоводство вовсе не способствовало развитию у учеников первобытной дикости, которую невозможно было бы исправить. Алтынсарин определенно рассматривал оседлый образ жизни как часть возможного будущего степи, но упор, который он делал на нравственном воспитании и языковом обучении, означал, что первоначальное – а для многих и единственное – изменение может быть достигнуто без отказа от кочевого скотоводства, которое служило отличительной чертой казахов в экономическом и культурном плане. Казахи сами добьются экономических изменений, и с помощью столичных ресурсов осуществят это в определенный ими самими срок.

Обобщая идеи Алтынсарина и их воплощение в школьной системе Тургайской области, можно выявить ряд удивительных промежуточных позиций. Казахи – мусульмане, а не добыча миссионеров, но им нужно стать еще лучшими мусульманами, чтобы лучше усваивать светские уроки других регионов Российской империи. Им нужен собственный язык с удобным для них алфавитом – но не для того, чтобы образовать независимую нацию, а чтобы наравне с другими пользоваться имперским подданством. Им следует вести оседлый образ жизни, но не заниматься земледелием, а усовершенствовать уже хорошо знакомое им скотоводство, а крестьянская колонизация земель должна быть минимальной. Короче говоря, деятельность Алтынсарина показывает, что посредник увлекался многими из цивилизаторских представлений об имперском Российском государстве, но при этом использовал собственное экспертное знание местных наречий и природных условий для преобразования методов, с помощью которых эти цивилизаторские идеи должны были применяться на практике. Сотрудничество с властями и автономия шли рука об руку по мере того, как Алтынсарин, ссылаясь на опыт, которого не хватало его собеседникам, отыскивал свое собственное место в репертуаре государственного управления Российской империей.

Парадоксы власти

Тем не менее, несмотря на всю оригинальность мысли и использование местного опыта для отстаивания своих взглядов, Алтынсарин оставался чиновником среднего ранга в автократической империи, подверженной частой смене руководства. Успех или неудача его идей – собственно, сама его эффективность как посредника – зависели от поиска союзников внутри и за пределами Тургайской области. Продолжительная болезнь или отпуск сочувствующего губернатора могли отсрочить или свести на нет целые годы работы. Присутствие деспотической государственной власти в жизни Алтынсарина означало неуверенность в устойчивости его положения; знание местных языков и обычаев ничего не значило, если начальство Алтынсарина считало, что оно разбирается в чем-то лучше, или желало проводить иную политику.

В 1882 и 1883 годах, во время одной из бесконечной череды попыток Министерства внутренних дел пересмотреть Временное положение с учетом накопленного опыта, власти Тургайской области стремились использовать этнографические знания Алтынсарина в своих интересах. Губернатор области А. П. Константинович вместе с вице-губернатором Ильиным жаловались, что ни административное разделение области на волости и аулы, ни избрание их глав из числа коренных народов не соответствуют образу жизни казахов. Эти искусственные единицы подчас объединяют казахов, имеющих несовместимые хозяйственные интересы; при таких обстоятельствах местные выборы оказываются борьбой не на жизнь, а на смерть[262]. Так что целесообразнее было бы изменить как способ деления территории, так и порядок выборов внутри местных административных единиц. В качестве аргумента Ильин привел популярное у казахов Тургайской области длинное стихотворение, которое Алтынсарин переписал и перевел, – жалобу, характерную для казахской поэзии эпохи зар заман («лихолетья»)[263]. Его анонимный автор противопоставлял пастушью идиллию доимперских времен невзгодам, которые принесло собой Временное положение, в частности, кровавой предвыборной междоусобной борьбе[264]. Ильин направил текст в министерство, утверждая, что он отражает «мнение людей о недостатках местных административных институтов», – мнение, которое он разделял сам[265]. Казалось, все было готово для пересмотра временного закона хотя бы в этом.

Но из этого ничего не вышло. А. П. Проценко, тогдашний военный губернатор соседней Семипалатинской области (входившей в отдельное генерал-губернаторство), в ответ на запрос его мнения категорически отрицал необходимость каких-либо

изменений в процедурах выборов[266]. Еще хуже отреагировал губернатор другой степной области, Уральской, князь Г. С. Голицын. Мировоззрение Голицына было диаметрально противоположно мыслям автора стихотворения. По его мнению, именно неукоснительное исполнение установлений Временного положения могло обеспечить прогресс в степи; до русских царей здесь правили только сильные, державшие простых людей «почти в рабстве»[267]. На этом все и закончилось, и когда в 1891 году наконец вышло новое Степное положение, оно практически не отражало изменений, которые предлагали Ильин и Константинович при поддержке Алтынсарина[268].

Даже в сфере образования, где авторитет Алтынсарина, вероятно, был наиболее высок, из-за областной политики проволочек и вмешательств в его начинания успех его предложений оказывался в результате половинчатым и условным. Самое успешное его предприятие было связано с введением исламского образования. При том что административный фон, на котором работал Алтынсарин, был, скорее, враждебен исламу, эта враждебность не была однородной или неизменной. Д. А. Толстой, министр просвещения (1866–1880), был одновременно обер-прокурором Священного Синода, ведавшим административными делами Православной церкви, и прославился, помимо прочего, выступлениями против увеличения числа мусульманского духовенства и авторством близкого к клевете труда о роли Католической церкви в русской истории[269]. В то же время он, похоже, не был очень религиозным и не очень серьезно относился к своим обязанностям в Синоде. Ильминский, напротив, под конец жизни писал статьи об опасностях, якобы представляемых джадидизмом – мусульманским просветительским движением, основанным на новых методах обучения грамоте, открытым для светских знаний и заинтересованным в модернизации мусульманских подданных Российской империи [Ильминский 1895:52–53,63-64; Dowler 2001: 159–160][270]. Он, очевидно, не подозревал, что катехизис Алтынсарина, с которым он, хотя и неохотно, согласился, имел большое сходство с этим движением[271]. Немногочисленные православные миссионеры, работавшие в степи, столкнулись с тяжелыми условиями труда, зачастую с враждебностью со стороны чиновников и обратили лишь немногих казахов [Джераси 2013: 276–308][272]. Хотя некоторые несогласные (например, Лавровский) и возвышали голос, исламское образование было введено в русско-казахские школы с разрешения высшей власти области – губернатора Константиновича (2: 294–295). Мотивы, двигавшие Константиновичем и его советниками, несколько отличались от объяснений, которые Алтынсарин позже приводил в своем катехизисе. Константинович хотел, с одной стороны, поставить под государственный контроль «фанатизм», проповедуемый в исламских школах, а с другой – избежать отчуждения казахов, создавая видимость миссионерской программы (2:294). Исламофобия, особенно ревностно сеявшаяся коллегами Ильминского в Казани и в той или иной степени присутствовавшая в большинстве подразделений имперской администрации, не была напрямую связана с какой-либо стратегией управления[273]. Напротив, подобные взгляды могли вызвать, помимо прочего, и ответную реакцию деятелей с гораздо более положительным отношением к исламу. Между посредническими фигурами инородцев и их губернаторами не всегда возникало пространство для переговоров и компромиссов. Однако публикация и использование катехизиса Алтынсарина показывает, что это все же не было невозможным.

С другой стороны, волостные школы, столь важные для алтынсаринского синтеза кочевничества, цивилизации и имперской лояльности, появились далеко не сразу. Свою роль в этой задержке сыграли как административные, так и материальные соображения. Поначалу для преподавания в волостных школах не хватало казахских учителей, но к 1886 году уже начали работать учительские семинары, и это перестало быть проблемой. В тот момент, когда были подготовлены и кадры, и средства, ответственность легла на А. П. Проценко, который в конце 1883 года перешел из Семипалатинска на должность губернатора Тургайской области. По неизвестным Алтынсарину причинам Проценко значительно сократил ежегодный кибиточный сбор на образование и направил уже накопленные средства, ранее предназначенные для первых волостных школ, на строительство новой центральной школы [Dowler 2001:142]. Это было, как утверждал Алтынсарин, ненужным и незаконным действием, поскольку казахи, пожертвовавшие деньги для волостных школ, ожидали, что они откроются именно у них в волостях (2: 234–235). Он энергично отстаивал свою позицию, отмечая, что местные школы принесут более ощутимую нравственную и экономическую выгоду населению и защитят его от «неблагонадежных грамотеев», под которыми, что неудивительно, подразумевались татары (2: 238–239). Но лишь в 1887 году, в последний год правления Проценко, волостные школы получили финансирование, которое Алтынсарин считал должным. Это случилось после кампании, которая привлекла на их сторону Ильминского и через него – министра просвещения И. Д. Делянова [Тажибаев 1962:175–177]. К началу 1888 года удалось открыть шесть школ, а к концу года планировались еще пять (3:137–138)[274]. Организация этих волостных школ, по-видимому, не соответствовала той, что была предложена Алтынсарином в 1883 году: в бюджете на 1887 год, отпущенном на волостные школ Тургайской области, не упоминаются кибитки, тягловый скот или передвижное оборудование, которые были бы необходимы для такого предприятия (3: 237–238). Но когда на смену Проценко пришел прогрессивный Я. Ф. Барабаш, это оказалось добрым знаком для реализации программы Алтынсарина. Предполагавшаяся им сеть школ низшей ступени быстро росла, а волостные школы, которые начали появляться после 1889 года, были кочевыми [Васильев 1896: 98][275].

Однако Алтынсарин уже почти ничего этого не увидел. Изнурительный режим поездок (около 500 верст в каждую сторону от дома) и работа, которой он посвятил себя целиком, до крайности утомляли его, как и многих царских чиновников на окраинах империи. Он скончался от респираторного заболевания 17 июля 1889 года, успев вдохновить и обучить новое поколение русско-говорящих казахов, – всего за несколько лет до того, как роль таких фигур подвергнется новым и губительным ограничениям.

Репертуары идеологии и управления, с которыми Ибрай Алтынсарин столкнулся на протяжении своей деятельности, предоставляли ему, как и любому другому администратору, варианты выбора. Алтынсарин работал в рамках этих вариантов и применял собственное понимание состояния и перспектив хорошо известных ему мест и населения, чтобы сформулировать и отстоять оригинальные взгляды на возможное будущее степи. Однако если мышление Алтынсарина было независимым, то Тургайская область, несомненно, была зависимой территорией, и это был главный фактор, который ограничивал как диапазон доступных ему вариантов выбора, так и вероятность воплощения его идей в жизнь. В иерархическом административном мире Российской империи проект мог преуспеть при содействии такого покровителя, как Барабаш или Ильминский, либо провалиться при противодействии или безразличии такой могущественной фигуры, как Проценко. С этой реальностью сталкивался любой чиновник, стремившийся сделать карьеру. Однако Алтынсарин недаром сознательно демонстрировал свое этническое и конфессиональное отличие от большинства тех, с кем имел дело по долгу службы. Именно за эти отличия его нередко и выбирали: ведь он мог предоставить вышестоящим инстанциям доступ к местному знанию, а уж те могли либо использовать его по своему усмотрению, либо игнорировать. Будучи порождением раннего «цивилизационного» проекта в степи, он до некоторой степени повлиял на будущее этого проекта. С. Лайонс (индеец по происхождению), описывая индейские племена оджибве/дакота, провокационно толкует «крестик» – подпись, поставленную на соглашениях с правительством США американскими индейцами, – как символ одновременно принудительного давления, оказываемого имперскими учреждениями, и действий коренных жителей, вынуждаемых связать с ними свою судьбу [Lyons 2010]. Жизнь и деятельность Алтынсарина на службе царской администрации Казахской степи представляли собой именно такой компромисс.

Администрация, и без того разношерстная и непоследовательная, несколько раз сменялась и при жизни Алтынсарина, и после его смерти. Направление, в котором она двигалась, постепенно становилось все менее благоприятным для местных знаний, которые использовал Алтынсарин, отстаивая свои идеи. При А. Е. Алекторове и А. В. Васильеве по предложению Алтынсарина в Тургайской области были построены образовательные учреждения, и к ним добавились простые, дешевые передвижные сельские школы, приспособленные к местному образу жизни. В начале XX века Тургайская область будет значительно опережать другие степные области по качеству и количеству школ. В этих школах широкое применение нашли учебники Алтынсарина. Его популяризация ислама, более верного с точки зрения доктрины и совместимого с российским управлением, была не столь приемлемой, хотя многие чиновники ее одобряли. Однако противостояние Алтынсарина крестьянской колонизации степи не могло продержаться долго в XX веке, так как в ее поддержку был разработан новый свод законов и использован другой набор фактов.

Поскольку в 1890-е годы царская политика стала одновременно более исламофобской и сосредоточенной на крестьянской колонизации, следующему поколению казахских посредников будет труднее, чем Алтынсарину, отстаивать иное религиозное, экономическое и культурное будущее степи в составе Российской империи. В то время как царская политика оставалась непоследовательной и противоречивой, казахи и русские, чье отношение к имперскому центру было совершенно разным, время от времени продолжали находить точки соприкосновения. Однако нежелание идти на компромисс, которое они обнаружат друг у друга на рубеже веков, в конечном итоге окажется решающим – и приведет к непримиримым разногласиям.

Глава 4

Ключ к мировым сокровищницам «Русская наука», краеведение и цивилизационная миссия в Сибирской степи

Около 1894 года Абай Кунанбаев (1845–1904), казах из известного рода кочевников Среднего жуза, получивший как исламское духовное, так и русское светское образование, написал своим собратьям казахам следующие слова: «Русская наука, культура – это ключ к мировым сокровищницам. Владеющему этим ключом все другое достанется без особых усилий» [Кунанбаев 1993:187][276]. Абай был не единственным среди казахов Сибирской степи (Акмолинской и Семипалатинской губерний), кто пропагандировал ценность русского образования. В контексте недавнего, казалось бы, необратимого завоевания степи Российской империей это казалось разумным приспособлением к меняющимся реалиям. Оглядываясь назад, можно сказать, что оно также отражает полную капитуляцию перед модернизационными устремлениями укрепляющей свои позиции империи, признание ее материального превосходства и отказ от ценности чуждых метрополии форм познания. Однако, если пристальнее взглянуть на интеллектуальную жизнь сибирской степи в конце XIX века, мы увидим более сложную картину, в которой казахские интеллектуалы приняли цивилизационные предпосылки некоторых своих имперских партнеров по диалогу, используя знание местных условий для выработки аргументов о том, как эти представления должны быть реализованы. Но по мере того, как XIX столетие подходило к концу, пространства для создания таких аргументов и надежд увидеть, как они осуществятся, оставалось все меньше.

Более чем через сорок лет после выхода авторитетной статьи Р. Робинсона трюизмом стало предположение о том, что расцвет и падение империй в значительной степени зависят от их способности создавать стимулы к сотрудничеству на местах, за пределами доминирующей национальной группы [Robinson 1972]. Эти стимулы выходят за рамки материального вознаграждения, статуса и ранга. Они распространяются на создание общей интеллектуальной и идеологической почвы – ощущения, что имперские чиновники и их колониальные подданные, правители и управляемые, участвуют в одном и том же деле по сходным причинам. В сибирской степи наука и знание, распространяемые через институты и язык метрополии, некоторое время выступали в роли такой общей почвы. Были созданы немногочисленные местные школы, а также научные общества (статистические комитеты и подразделения ИРГО – учреждения, занимавшиеся тем, что позже будет названо регионоведением или краеведением); начала выходить официальная двуязычная газета «Киргизская степная газета» (далее КСГ)[277]. Во всех этих сферах «цивилизаторская» идея, изложенная в сциентистских терминах, подчеркивавших рациональность европейской науки и ее потенциал для усовершенствования мира, одновременно боролась с казахской отсталостью и предлагала казахам инструмент, с помощью которого – на ее условиях – они могли бы усовершенствоваться[278].

Административный, социальный и экономический контексты, в которых сформировалась эта общая почва, быстро менялись. Эксперименты с крестьянской колонизацией продолжались на протяжении 1880-х годов; к середине 1890-х годов, с образованием Переселенческого управления и появлением тысяч нелегальных переселенцев (самовольцев), спасавшихся от голода 1891–1892 годов, она решительно вступила в новую фазу, хотя и не достигла своего пика. Более чем два десятилетия спустя после истечения первоначального двухлетнего срока, в 1981 году, Временное положение было окончательно заменено Степным положением (введенным в действие лишь в 1893 году). Этот документ, более тесно вовлекая казахов в бюрократическую структуру Российской империи, также способствовал колонизации, объявив излишки казахской земли государственной собственностью, что допускало их изъятие для других целей.

На глазах у казахских наблюдателей степь менялась. И все же способы, которыми она могла меняться, оставались случайными и спорными, поскольку как казахские посредники, так и царские администраторы выражали на это самые разные взгляды. Общая почва складывалась на основе общей убежденности казахских посредников и «принесших цивилизацию» царских чиновников в том, что цивилизационная миссия желательна и осуществима, что степь и ее население нуждаются в улучшении и могут быть усовершенствованы посредством имперских институтов. Сама эта предпосылка отсекала целый ряд мнений, как с казахской, так и с русской стороны. «Цивилизаторы» считали наиболее вероятным, что будущее степи окажется связанным с переходом казахов к оседлому, земледельческому образу жизни. Появление в политической повестке дня колонизации, фактическое появление в степи колонистов, устойчивое ассоциирование кочевого скотоводства с отсталостью – все указывало в этом направлении. Однако несмотря на то, что многие официальные наблюдатели выступали в пользу оседлости и перехода от скотоводства к земледелию, а многие казахи соглашались с ними, существовали и серьезные, коренившиеся в самом понимании степной среды сомнения в целесообразности таких изменений.

На этом фоне местные знания, которые частично собирались и развивались русскими учеными (в подавляющем большинстве случаев любителями), выступали и как средство поиска механизмов, которые позволили бы перейти к земледелию, и как защита скотоводства. Если русские знания были ключом к мировым сокровищницам, то знание местной среды было жизненно важно для споров о том, что находится внутри сундука.

Неудачные попытки сближения

И среди казахов, и среди имперских русских было много тех, кто не усматривал в освоении степи царским режимом никаких преимуществ либо скептически относился к самой возможности цивилизаторской миссии в этом регионе. Рассмотрение этих альтернативных взглядов на освоение и господство позволяет увидеть интеллектуальную активность как казахов, которые смогли усмотреть нечто полезное в эпистемах метрополии, так и имперских русских, которые считали степь и ее население достойным объектом развития. То, что описывается в настоящей главе, – слияние местных знаний и новых научных открытий в применении к спорам о будущем степи, – оставило за своими границами другие системы мышления и знания.

Самая влиятельная критика с казахской стороны содержалась в творчестве поэтов эпохи зар заман («лихолетья», или «скорбных времен»), самыми известными из которых были Шортанбай Канайулы (1818–1881), Мурат Монкеулы (1843–1906) и Дулат Бабатайулы (1802–1871). В течение сотни лет об этих акынах не было официальных положительных отзывов. Если они и упоминаются как факт истории русского империализма в степи или казахской литературы, то их карикатурно изображают как «идеологов феодальной верхушки», которые отрицательно относятся ко всему новому в экономике, политике и культуре казахского общества своего времени [Дюсенбаев 1979: 57; Бейсембиев 1951: 96][279]. Это ошибочный подход. Скорее, произведения этих поэтов, устно распространявшиеся по степи, представляют собой альтернативный взгляд на отношения между казахами и Российской империей – взгляд, который, судя по его «широкой популярности», вероятно, разделяли многие [Дюсенбаев 1979: 59]. Если многие русскоязычные казахи-посредники рассматривали экспансию в степь и как несчастье, и как новые возможности, то акыны эпохи зар заман считали ее исключительно несчастьем. В их изложении степь до завоевания представляла собой сплошную пастушескую идиллию, полную сказочных богатств: «На предгорьях, как тучи – стада ⁄ И звенели копыта, как дождь, ⁄ Табунов лошадей не сочтешь![280]» (М. Монкеулы) [Поэты Казахстана 1978: 253]. Однако нравственный и духовный упадок сделал казахов легкой добычей для русских (буквально у Шортанбая: «Русские… – это орел [беркут], мы – лиса»), разрушил эту идиллию почти без надежды на восстановление [Дэуггов 1993: 111]. Шортанбай зашел так далеко, что придал русской экспансии и ее последствиям эсхатологическое звучание, предвещая приближение конца времен (акыр заман) [Там же: 112]. Короче говоря, приход русских был для казахов исторической катастрофой, и им оставалось только одно – оплакивать прошлое.

Если читать между строк официальные документы, прославлявшие достижения царской цивилизации и образования, ясно видно, что такие настроения были характерны не только для поэтических жалоб акынов. Цели регулярных призывов со стороны казахов и русских бороться с казахским невежеством очевидны, но сам факт повторения этих призывов говорит о том, что те, к кому они были обращены, едва ли воспринимали их[281]. Например, редакторы КСГ, высказывая недовольство тем, что в Омске, резиденции степного генерал-губернатора, казахи открыли мусульманскую начальную школу без каких-либо планов обучения русскому языку, изображали это как неудачную полумеру[282]. Однако это можно с такой же легкостью истолковать как воплощение альтернативного взгляда на формы образования и знания, которые основатели этой школы считали ценными. В целом явное численное превосходство исламских школ над русско-казахскими школами само говорит в пользу такого толкования [Тажибаев 1962: 276–277]. Это не было ни активным сопротивлением, ни безнадежной ламентацией в духе акынов зар заман, но многие казахи, безусловно, не были убеждены в том, что Российская империя и ее институты предлагают им что-то полезное.

Собственно говоря, достаточно многие царские администраторы не видели смысла в том, чтобы цивилизовать и развивать степь и другие приграничные земли, и не считали, что вложенные средства и затраты окупятся. На примере Туркестанского генерал-губернаторства Д. Брауэр описал конфликты между чиновниками-реформаторами и теми, кто видел в регионе исключительно вечную опасность, справиться с которой мог только строгий военный режим [Brower 2003]. В степи разные губернские начальники также придавали «цивилизационным» проектам совершенно разное значение. Так, в Тургайской области, где работал И. Алтынсарин, система образования по всем показателям значительно превосходила уровень Акмолинской и Семипалатинской областей, где в 1890-е годы школьное образование оставалось в том же состоянии, в каком было в 1860-е [Субханбердина 1994: 474].

П. Чаттерджи представил эти стратегии управления как две стороны одной имперской монеты, а именно как «педагогику насилия» и «педагогику культуры»: обе имплицитно присутствовали в многоликой, живучей практике имперской власти [Chatterjee 2012: 185–263]. В целом это утверждение трудно оспорить, но оно не проясняет, а, скорее, затемняет мотивы, по которым имперские администраторы и их подданные были готовы сотрудничать друг с другом. Большой шатер под названием «империя», как в Казахской степи, так и в других местностях, потенциально вмещал в себя самый разный жизненный опыт и разные результаты. Чтобы оценить роль местных знаний в обсуждении будущего степи, необходимо цивилизаторские взгляды на имперское правление от их противоположности.

Отношение к степи как к очагу опасности, который следует держать под контролем, а не как к месту осуществления цивилизаторской миссии, – образ мысли, имевший давнюю историю среди русских властей, – нашел новую поддержку в некоторых академических кругах, особенно в области физической антропологии, находившейся тогда на подъеме[283]. Два антрополога – В. Д. Тронов (врач Зайсанского района Семипалатинской области) и Н. Л. Зеланд (наблюдавший казахов Старшего жуза в Семиречье) – независимо друг от друга пришли к поразительно схожим выводам об объекте своих наблюдений[284]. Оба выражали невольное восхищение благородно-диким нравом казахов, отмечали их острую наблюдательность и, как они утверждали, колоссальную физическую выносливость [Тронов 1891: 10]. Но эти примитивные инстинкты сами по себе были всего лишь немногочисленными положительными следствиями убогих условий, в которых существовали казахи. По словам Тронова, казахи стояли «на очень низкой ступени развития» [Там же: 7], весь их ум был направлен на удовлетворение «чисто животных потребностей», у них не было ни интеллектуальных занятий, ни организованной промышленности, ни интересов, «помимо чисто пищеварительных», при этом их отличала «феноменальная лень» [Там же: 9]. Неизбежными результатами этого примитивного образа жизни были невежество и шокирующая безнравственность, что проявлялось, прежде всего, в широком распространении сифилиса. Зеланд точно так же причислял казахов к первобытным народам мира, объяснял проблемы, с которыми сталкивалась Большая орда, ленью и невежеством людей и особенно мрачно смотрел на их убогий и беспорядочный домашний быт [Зеланд 1885: 19, 20, 25]. Для обоих культурный уровень наблюдаемых ими кочевников далеко отставал от остального цивилизованного мира.

Пока что в этом нет ничего неожиданного – как мы увидим, взгляды как казахов, так и русских «цивилизаторов» также основывались на искусственно сформированных представлениях об отсталости казахов. Вывод Зеланда, однако, был столь же поразителен, сколь и враждебен любому цивилизационному проекту: поскольку «следует киргизу настоящего исторического периода отвести место позади культурных народов не только по количеству фактических знаний, но и по способности к приобретению и возделыванию их», незаметно, чтобы их просвещение, длящееся уже около полустолетия, «приносило осязательные плоды» [Там же: 72]. В отличие от Японии (классический случай), продемонстрировавшей способность «азиатов» к развитию, с точки зрения эпохи fin-de-siecle Казахская степь всегда была отталкивающей. Согласно этому образу мыслей, невозможно было оживить то, что никогда не было живым. Никакое регулирование или политика не могли преодолеть изначальную отсталость степи. Ею можно было только управлять.

Таким образом, для сближения интересов казахских посредников и царских чиновников в Сибирской степи не было никаких внутренних причин. Для многих, очевидно, ближе к норме были взаимная непримиримость и сохранение различий. Выбор иного курса действий требовал как институционального пространства, так и интеллектуального труда.

Пространства сближения

Едва ли удивительно, что в иерархическом мире Степного генерал-губернаторства (в 1882 году пришедшего на смену упраздненному Западно-Сибирскому генерал-губернаторству) институты, сближавшие русских и казахских реформаторов, основывались на государственных расчетах. Публикации как в КСГ, так и в различных краеведческих изданиях основывались на том, что местные губернаторы и генерал-губернаторы понимали как высшее благо русского империализма в степи. Однако у разных губернаторов были совершенно различные цели, и привлечение казахов к участию в их достижении не было само собой разумеющимся. Таким образом, пространства сближения, созданные в степи чиновниками, учеными и немногочисленными местными казахами, были хрупкими и зависели от взаимной доброй воли, конкретных форм авторитета и общности интересов.

КСГ была создана Г. А. Колпаковским (1819–1896), первым степным генерал-губернатором, но особенно процветала она под руководством его преемника, барона М. А. Таубе (1826–1910). Первоначально газета была приложением к «Областным ведомостям» Акмолинской губернии, впоследствии стала прилагаться также к официальным газетам Семипалатинской и Семиреченской губерний. Издаваемая на двух языках (на русском и казахском с использованием арабского алфавита), содержавшая как «официальный» раздел (новые постановления и распоряжения), так и «неофициальный» (общественные комментарии и статьи), она была доступна в виде годовой подписки со скромной ценой в два-три рубля[285]. В первом, новогоднем номере за 1888 год редакция рассказала о ее широкой сфере охвата:

Особое «Прибавление» к «Акмолинским областным ведомостям» издается, с разрешения Г. Степного Генерал-Губернатора, для ознакомления туземного киргизского населения с мероприятиями и распоряжениями местного и высшего начальства, касающимися Киргизской степи и киргизского общественного управления, а также для распространения между киргизами полезных сведений о природе страны и быте ее обитателей – хозяйственном (скотоводство, развитие хлебопашества, меновая торговля и т. д.) и духовном (обычаи, предания, сказки, легенды, развитие грамотности и т. д.)[286].

Тот же первый номер призывал самих казахов выступить в роли авторов, рассказать о своих насущных нуждах через газету[287]. Таким образом, с самого начала она была ориентирована одновременно и на дидактизм, и на диалог. Колпаковский, Таубе и работавшие под их руководством редакторы задавали тон и условия сотрудничества, а те казахи, что находили направленность газеты убедительной, выполняли ее миссию, внося в нее собственный вклад. За десять с лишним лет (1888–1902 годы – микрофильмы за 1889 год отсутствуют) газета не раз вызывала гнев центральных властей, еще чаще ей приходилось отстаивать своих нерусских авторов[288]. При этом в ней удавалось публиковать удивительно широкий спектр материалов – от местного фольклора до европейской истории, от резюме последних научных исследований до скромных, доморощенных методов решения повседневных проблем[289].

Материалом для публикаций служила также деятельность местных статистических комитетов, подчинявшихся Министерству внутренних дел, особенно в Семипалатинской губернии. Такие учреждения существовали во всех губерниях Российской империи. Они отвечали за сбор самой разноплановой информации, такой как статистика населения, данные об урожае, сведения о состоянии различных хозяйственных предприятий, а также за предоставление данных губернским властям и Центральному статистическому комитету в Санкт-Петербурге[290]. В этом заключалась так называемая обязательная работа Семипалатинского статистического комитета, и на всех уровнях достаточно ясно прослеживалось желание комитета иметь дело с сильным государством.

Однако с 1898 года статистический комитет также взял на себя издание ежегодной «Памятной книжки Семипалатинской области» (ПКСО). В период с 1898 по 1902 год ПКСО совмещала обычные функции подобных «книжек» (справочная информация о местных чиновниках и предпринимателях, а также календарь важных событий) с публикацией пространных статей о казахской культуре, истории казахского населения губернии и поселенцах, о флоре, фауне, земледелии и животноводстве и др.[291] Кроме того, в 1901 году в Семипалатинске был открыт подотдел базировавшегося в Омске Западно-Сибирского отделения ИРГО. Многие авторы, чьи материалы были опубликованы в «Записках» этого подотдела, писали также в ПКСО, и рост числа их публикаций в «Записках» совпадает с резким его падением в ПКСО. Таким образом, представляется вероятным, что подотдел фактически сменил ПКСО в функции площадки для публикации региональных исследований.

Изучение местной флоры, фауны и групп населения имело многозначный политический подтекст[292]. В Семипалатинске это было особенно важно, учитывая его место в политической географии Российской империи. Этот скромный город на Иртыше, один из административных центов империи, был также местом ссылки. Самым известным из всех, кто отбывал там ссылку, был Ф. М. Достоевский, который после освобождения из омского «Мертвого дома» был направлен в Семипалатинск, где познакомился с Ч. Валихановым. Но во второй половине XIX века в городе проживали еще десятки ссыльных, находившихся под тайным или явным надзором царской жандармерии. Среди них были как последователи знаменитого радикала Н. Г. Чернышевского, так и участники неудавшегося польского восстания 1863 года. В условиях, когда государственным органам не хватало чиновников с достаточным образованием, эти образованные, но политически неблагонадежные люди часто проводили под эгидой государства исследования, касавшиеся Семипалатинской области. Многие из них, впитавшие рационализм и материализм радикальной культуры 1860-х годов, осознававшие эпоху реформ как время либерализма «малых дел», стремились также проводить самостоятельные, независимые исследования[293]. Казахстанскими историками написаны в высшей степени эмпирические монографии, посвященные научной деятельности этих ссыльных, в числе которых Н. Я. Коншин (чаще всех прочих публиковавшийся в ПКСО), Е. П. Михаэлис и И. И. Долгополов [Галиев 1978]. Нельзя принимать как данность, что оппозиционная политика таких деятелей должна была выражаться в противостоянии имперскому правлению в степи. Либерализм, понятие, крайне рискованное для Российской империи даже при самых благоприятных обстоятельствах, никогда последовательно не выступал как преграда для имперской экспансии[294]. Но если политические ссыльные или другие оппозиционно настроенные деятели желали критиковать имперскую власть в тех проявлениях, в которых они ее наблюдали в своем окружении, регионоведение служило для них возможностью замаскировать жесткую критику под эмпирическую науку, полезную для государства, которое ее поощряло.

Таким образом, и КСГ, и ПКСО, и «Записки Семипалатинского подотдела ИРГО» были по-своему маргинальными изданиями. КСГ рассматривала как власти, так и стремление казахов к цивилизации как временные явления: ни первое, ни второе не одобрялось единодушно, и для того чтобы исчезло либо первое, либо второе, достаточно было смены генерал-губернатора. Краеведческие издания, конечно, не были полностью созданы ссыльными, но многие их авторы уже успели навлечь на себя гнев государства. Сами публикации также иногда оказывались предметом недовольства властей [Хабижанова и др. 2003: 77][295]. Тем не менее они оставались важной частью имперского правления в сибирской степи более десяти лет – одна из возможных конфигураций взаимоотношений между центром и национальной окраиной, столичным и местным знанием.

КСГ активно добивалась участия казахов в своих начинаниях, но краеведческие организации также были площадками межнационального обмена. Абай, например, с 1886 года был членом Семипалатинского статистического комитета[296]. Молодой казах, выпускник Омского техникума и Императорского лесотехнического института А. Букейханов поставлял материалы в ПКСО[297]. Вовлечение в такие проекты казахов, учитывая немногочисленность русскоязычных школ в генерал-губернаторстве и мрачные физико-антропологические взгляды на их интеллект, требовало некоторой интеллектуальной гибкости. Здесь оказались полезными социально-эволюционистские представления и взгляд на историю с точки зрения «времени большой длительности»[298]. Уже под конец существования КСГ некий В. Иванов приводил доводы в пользу релятивизма и подразумеваемого им покровительства: «Европейские народы, носящие ныне все признаки высшей культуры, не всегда были таковыми. Они в своем совершенствовании прошли известных ряд ступеней, из каковых одной является та самая, на какой стоят в настоящее время киргизы, ведущие кочевую жизнь» [Субханбердина 1994: 657]. Таким образом, при наличии соответствующих моделей и стимулов казахов можно было бы изменить в лучшую сторону в относительно короткие сроки. Если это мнение шло вразрез с приобретенными антропологическими познаниями о кочевниках, то правовед и этнограф И. И. Крафт, служивший в соседней Тургайской губернии, предложил обоснование трудов по реформированию и возвышению казахов, которое хорошо вписывалось в парадигму расового мышления на рубеже XIX и XX веков. В докладе Императорской археологической комиссии, перепечатанном в КСГ, Крафт не только выдвинул гипотезу, что бывшие рабы казахов (русские и оседлые жители Средней Азии) ассимилировались с кочевниками в прошлые века, но и что это имело ощутимые положительные последствия:

Не в этом ли смешении крови высшей расы с кровью туземцев следует видеть одну из причин того, что киргизская народность не подвергается участи многих инородческих племен, находящихся даже в лучших условиях, – вымиранию, а обнаруживает живучесть, жизнеспособность и стремление к высшей культуре? Не в этом ли освежении крови кроется одна из причин того, что казахи свободно и умело переходят к земледельческому быту, становясь на один уровень, а иногда и опережая исконных земледельцев – русских колонизаторов? [Крафт 1900: 94].

С этой точки зрения казахи не были обычными кочевниками; также их нельзя было сравнить с различными «малыми народами» Сибири, которые при царском правлении балансировали на грани вымирания[299]. Они были умны и легко приспосабливались, и, как мы увидим дальше, их приспособляемость сулила больше преимуществ, чем могла предложить политика «невмешательства».

Сотрудничество казахов – вторая сторона уравнения – было обусловлено несколькими факторами, из которых одни легче подтвердить, чем другие. Пусть не все казахи с русским образованием происходили из знатных семей, но вполне очевидно, что сотрудничество с царскими институтами и принятие их ценностей являло собой новый и потенциально жизнеспособный источник авторитета, который можно было использовать против того, что они считали пагубным влиянием местных управленцев [Khalid 1998][300]. Сам факт завоевания степи и несомненные богатство и сила Российской империи наводили на нелестные сравнения и мысль о необходимости принимать все предложения царских чиновников. Абай с драматическим преувеличением писал, что материальный разрыв велик настолько, что «о [просвещенных и знатных] русских и речи нет. Нам не сравняться с их прислугой» [Кунанбаев 1993: 142][301]. Эти стимулы хорошо сочетались друг с другом. Если существующие власти стоят на пути материального прогресса, то необходимы новые вожди и новые союзы.

Едва ли эмоциональная сторона вопроса может быть подтверждена документами, но она, несомненно, важна. В контексте советской историографии «дружбы народов», из всех сил пытавшейся выявить «хороших» русских внутри реакционного царского империализма, существовавшие взаимоотношения между казахами и русскими всячески приветствовались[302]. Отношения Абая с Михаэлисом (и с С. С. Гроссом), в частности, имеют огромное значение для объяснения его поведения в дальнейшей жизни. Историк А. Жиреншин, например, отмечает, что дружба Абая и Михаэлиса началась, когда Абай спросил в Семипалатинской городской библиотеке роман Л. Н. Толстого, который в то время читал Михаэлис [Жиреншин 1959:187]. Откуда бы ни взялись эти истории, рассказ о «дружбе» возник сразу же после смерти Абая: Букейханов в некрологе 1907 года приписывал Михаэлису и Гроссу огромное влияние на образование и просвещение Абая, и под слоями мифа, несомненно, скрывается какой-то факт[303]. В условиях, когда мало кто из выдающихся казахов не ощутил на себе тяжких последствий произвола правящих чиновников, не кажется надуманным, что общение, даже дружба, с людьми, которые относятся к тебе как к потенциально талантливому и интересному человеку, кажется предпочтительнее, чем попытки сблизиться с управленцами, видящими в тебе лишь до смешного отсталое «дитя природы», или просто заняться оптовой торговлей и разориться[304].

Таким образом, как у казахов, так и у русских были сильные стимулы к участию в ряде институтов, жизненно необходимых для установления (а при определенных условиях и для осуществления) имперской власти в степи, несмотря на их сомнительное положение по отношению к начальству и пестрый состав участников процесса. Однако пространство для дискуссий в этих институтах было более ограниченным, чем в эпоху Временного положения, в силу политических изменений как на местном уровне, так и в Санкт-Петербурге.

Переселение и колонизация: новый этап

В 1890-е годы, в период расцвета КСГ и ПКСО, крестьянская колонизация занимала в административной повестке дня намного более важное место, чем в 1880-е годы, когда И. Алтынсарин предполагал, что казахи способны перейти к оседлому быту или развивать скотоводство без опеки или поощрения со стороны крестьян-колонистов. Переселение славянских крестьян в Казахскую степь еще не достигло своего апогея, но миграционное законодательство и фактическое перемещение крестьян изменили ситуацию так, что колонизацию нельзя было игнорировать или оставлять без внимания при обсуждении будущего казахов.

Новый этап мер, принимаемых царским правительством в вопросе о переселении крестьян – вопросе, в отношении которого оно поначалу проявляло нерешительность и недоверчивость, – начался в 1881 году, когда Александр III поддержал временный ограничительный закон, разрешающий крестьянам мигрировать, чтобы компенсировать нехватку земли, ощущавшуюся в некоторых внутренних регионах империи [Treadgold 1957: 76–78][305]. В 1889 году появился менее строгий и более широко обнародованный закон о переселениях, предполагавший ограниченную государственную помощь, зависящую от наличия свободных государственных земель, крестьянам, причины переселения которых «заслуживали внимания» [Там же: 78–79]. Во многих отношениях 1890-е годы были периодом активизации этой политики. Степное положение 1891 года внесло в степное земельное право изменения, позволившие освобождать государственные земли для крестьян-переселенцев. Временное положение 1868 года объявляло все пастбища, используемые казахами-скотоводами, государственной собственностью, предоставляемой им на правах долгосрочной аренды; согласно статье 12 °Cтепного положения, любой участок из этих казенных земель, оказавшийся излишком для казахов, мог быть изъят и передан в распоряжение государства[306]. Кроме того, крестьяне прибывали в степь вне установленного порядка переселения, спасаясь от страшного голода 1891–1892 годов. В 1896 году была построена новая Транссибирская железная дорога до реки Обь, что облегчило и ускорило сообщение с новыми землями. В том же году, вслед за рядом мер, направленных на поощрение переселения, было создано отдельное Переселенческое управление для надзора за движением переселенцев; была также организована экспедиция под руководством земского статистика Ф. А. Щербины, чтобы определить количество «излишков» земли, которые можно было отдать в распоряжение переселенцев [Там же: 120–121]. Короче говоря, это был период постоянно растущей институциональной и финансовой вовлеченности в деятельность по переселению крестьян в степь. В свете прежних правительственных фантазий, в которых крестьянин рассматривался как носитель культуры, способный помочь казахам осесть на земле и обучить их земледелию, новые обязательства подразумевали как средства, так и посредников, с помощью которых казахов можно было бы сделать «цивилизованными».

Расширяющееся присутствие поселенцев в степи и развитие правовой базы и институтов, облегчавших их передвижение, было единственным важнейшим вопросом, мотивировавшим дискуссии о будущем региона. Как мы увидим, и царские чиновники, и казахские посредники выдвигали целый ряд аргументов о целесообразности и желательности колонизации, оседлости и земледелия в степи. Но эти дискуссии могли состояться только при наличии интеллектуальной общности, которая, если судить по публикациям в КСГ, складывалась из двух важных убеждений: во-первых, что казахи нецивилизованны и нуждаются в совершенствовании; во-вторых, что научные знания, проверенные опытом, станут лучшим двигателем прогресса в степи.

Отсталость: двустороннее формировании идеи

Чтобы включить степь в идеологию цивилизационного прогресса, требовалось, в отличие от акынов эпохи зар заман, представлять себе далекое (доимперское) прошлое степи гораздо менее радужным, чем ее настоящее. В то же время нельзя было считать настоящее однозначно благополучным: это исключило бы необходимость дальнейшего прогресса под крылом имперского государства. В публикациях КСГ и краеведов казахские посредники и царские управленцы формировали образ степи, находившейся на полпути между первобытной дикостью и европейской цивилизацией. Ее дальнейший прогресс зависел от целенаправленного вмешательства государства.

Так, КСГ порой изображала степь как крайне мрачное и опасное место. Вот текст из раннего выпуска КСГ, который стоит многих конкретных жалоб, появлявшихся в газете позже:

К таким [обширным] окраинам принадлежат и среднеазиатские владения России, простирающиеся от берегов Каспийского моря до Кульчжи и от Оренбурга до Памира. Населенная остатками некогда могущественных физическою силою ханств, среднеазиатская территория служила ареной взаимной вражды, нападений и грабежей разноплеменных народов, пока в силу необходимости не подчинилась русской власти, власти, призванной для охраны своих земельных границ водворить порядок и спокойствие в глубине среднеазиатских степей [Субханбердина 75–76][307].

В 1890-е годы, когда редакторы газеты были склонны к увещеваниям, ситуация оставалась относительно мрачной. Казахские корреспонденты и губернаторы в равной степени жаловались на постоянные проблемы, связанные с кражей лошадей у крестьян и кочевников, а также с очевидной продажностью местных властей[308]. То, что эта ситуация хоть как-то улучшилась в течение XIX века, было полностью приписано царским институтам. В этом смысле более поздняя статья о достижениях царя Александра II была обобщением всего опыта русского правления в степи: царь-освободитель даровал степи широкий спектр тщательно разработанных государственных реформ, заложив историческую основу для ее дальнейшего прогресса[309]. Таким образом, согласно «сценарию власти»[310], который представляли КСГ и покровительствовавшие ей губернаторы-цивилизаторы, казахи и сама степь достигли того, чего достигли, лишь благодаря императорской опеке; дальнейший прогресс возможен лишь при условии, что они будут покоряться ей и впредь.

Одним из конкретных проявлений этой административной благотворительности была борьба с невежественными суевериями, которыми, как считалось, была проникнута повседневная жизнь казахов. Страницы КСГ были заполнены то насмешливыми, то жалостливыми описаниями верований простых людей, исходившими как от русских, так и от казахских авторов. Так, в 1895 году анонимный автор возлагал вину за низкий прирост населения и высокую смертность непосредственно на казахов. Он утверждал, что хотя бодрящий степной воздух способствует хорошему здоровью, ведьмовское варево из нездоровых обычаев, таких как антисанитария зимних жилищ, ранние браки и сомнительное лечение, предлагаемое народными знахарями (баксами), обрекает казахов на жалкое существование и возможное вымирание[311]. Не довольствуясь общим осуждением народной медицины, газета порой публиковала зловещие описания конкретных бед, постигших казахов, которые обратились к народным целителям вместо уездных врачей и фельдшеров[312]. Одну из самых высоких позиций в списке ужасов занимала заметка казахского корреспондента, излагавшая рассказ уже покойного к тому времени И. Алтынсарина о том, как в 1870-е годы, будучи уездным судьей, он тщетно пытался спасти женщину, похороненную заживо из-за суеверия и слепого соблюдения обрядов ее односельчанами[313]. Короче говоря, корреспонденты КСГ, независимо от их этнической принадлежности, предоставляли все больше свидетельств того, что невежество казахов достигло роковой черты. За 15 лет существования газеты не появилось ни одного защитника народных целителей. Безусловно, такой была редакционная политика, но это говорит и о том, что газете таки удалось привлечь на свою сторону некоторых казахов, считавших, что эта политика соответствует их собственному опыту и потребностям.

Есть сильное сходство между этими описаниями казахского убожества и невежества и этнографическими описаниями русского крестьянства и городских низов того же периода [Frierson 1993; Engelstein 1986]. В деревне, в трущобах и в степи подобная риторика была поставлена на службу целому ряду преобразовательных программ. Специфика имперской ситуации в Казахской степи состояла лишь в тех институтах, видах деятельности и ресурсах, которые были объявлены здесь носителями преобразований.

Наконец, кочевой скотоводческий образ жизни, продолжавший преобладать у казахов в конце XIX века, имел, по-видимому, серьезные недостатки. Несомненно, самым заметным из них была «беспечность» казахов в уходе за скотом. Эта беспечность, как представлялось, в первую очередь выражалась в неспособности думать о чем-либо, кроме своих сиюминутных потребностей и удовольствий:

[Киргизы] совершенно забывают, что зима еще вернется: они не заботятся о заготовлении корма для скота, имея к тому в большинстве случаев полную возможность, и все лето проводят в праздности, услаждая свою грешную утробу кумысом и бараниной да занимаясь вместо дела передачей степных новостей из аула в аул. Но сверх чаяния их снова наступает зима с буранами, вьюгами и морозами; она, злодейка, застает киргизов врасплох и совершенно не подготовленными к встрече ее [Субханбердина 1994: 288].

В обычный год, возможно, это не было бы смертным приговором, так как копытные животные все же могли извлекать пищу из-под снега в достаточном количестве. Но если корм был недоступен из-за слишком глубокого снежного покрова в открытой степи или из-за толстой корки льда, которой земля покрывалась после оттепели, последствия были ужасны. Наступал страшный «джут» (самые суровые бывают раз в 10–12 лет): в КСГ это слово обычно сопровождалось пояснением «этот бич скотоводства». «Джут» обсуждался в нескольких аспектах. Н. Я. Коншин писал, например, что исторический «джут» 1840-х годов давал повод задуматься о неудачах прежних властей, менее компетентных и меньше заботившихся о благосостоянии своего населения [Коншин 1905]. Но это был по большому счету риторический прием, который использовался для обличения лени, отсталости и непродуктивности кочевников.

«Джут», как и «шарлатанские», основанные на суевериях методы лечения, имел весьма печальные объективные последствия (см. [Frierson 2002]). По оценке сторонних наблюдателей, подобное бедствие могло унести от 10 до 70 % скота казахов [Шкапский 1897:36]. У кочевников всегда было мало возможностей приспособиться к таким погодным условиям: для этого требовалось удалить глубокий снег и разбить лед, забить как можно больше скота и в конечном итоге уйти в более теплые и сухие районы. Даже при самых благоприятных обстоятельствах о том, чтобы проделать эту непосильную работу, можно было только мечтать[314]. Однако это явление повторялось на пастбищах в течение столетий, и хотя в краткосрочной перспективе ущерб, безусловно, был огромным, естественное воспроизводство животных быстро покрывало потери [Переплетников 1913: 28–29]. Таким образом, чтобы представить «джут» как стихийное бедствие, требовавшее гуманитарного вмешательства, необходимо было интеллектуальное усилие: выработка определенной концепции вмешательства в жизнь подданных – той, что сегодня подпала бы под широкое определение «правительственность»[315]. В степи, как и везде в Российской империи, эта концепция постепенно развивалась в течение всего XIX века, когда государство организовывало прививки против оспы и поэтапно создавало ссудные кассы для самых нуждающихся кочевников[316]. Именно в этом смысле мы можем понимать «джут» как идеологический конструкт, хотя предлагавшиеся средства борьбы с ним широко варьировались. Передовицы в КСГ и корреспонденция, присланная из степи, рисовали последствия «джута» в самых серьезных тонах, подготавливая почву для аргументов в пользу радикальных экономических преобразований. Один корреспондент из Тургайской губернии сетовал:

У известного богача Д. Б., имевшего более 3000 лошадей, осталось только 80 голов. У Ч., имевших более 5000 лошадей, осталось около 100 голов. Многие богатые киргизы, обладавшие небольшими табунами, не имеют теперь ни одной лошади. Голод к весне свирепствовал беспощадный. <…> С падежем скота исчезли главные средства киргизов к существованию, так как население весною и летом питалось молоком и молочными продуктами[317].

Описанная анонимным корреспондентом КСГ зима 1891–1892 годов была необычайно суровой во всей Российской империи и сыграла свою роль в печально известном голоде в Поволжье тех лет [Robbins 1975]. Однако представлялось, что подобные исключительные обстоятельства требуют коренных изменений для блага самих кочевников. Если они были не в состоянии самостоятельно думать о мерах предосторожности, им следовало учиться новым подходам у государственных учреждений и своих более «просвещенных» сородичей.

Предполагаемая беспечность казахов выражалась также в их нежелании заниматься вопросами воспроизводства скота: количество для них было важнее качества, и лучших животных они просто выпускали в стада и табуны наравне с другими, не думая о возможном улучшении породы. В результате, как писал один автор КСГ, скотоводство вообще и коневодство в частности у казахов находились в упадке[318]. Из-за недостатка бдительности стада также часто несли потери от волков. Хотя эта проблема представлялась не так тесно связанной с человеческим выживанием, как «джут», здесь также имелись как сильные стимулы к переменам, так и набор решений, которые сторонним публицистам казались очевидными[319]. Культурные изменения и соответствующая поддержка со стороны государственных институтов (в первую очередь государственных конюшен) могли бы обеспечить кочевникам не только выживание, но и процветание, если бы те того желали[320].

Как и многие виды гуманитарного вмешательства, устранение проблем в кочевом скотоводстве сулило изрядную выгоду осуществлявшей это вмешательство Российской империи. Животные, выведенные путем селекции по определенным признакам, имели в Европейской России четкое предназначение. В одном из внутренних отчетов Г. А. Колпаковский утверждал, что в Европе нет лучшей лошади для легкой кавалерии, чем крепкая, проворная казахская порода, которую можно было бы использовать массово, если бы казахи ее не портили[321]. Строительство Сибирской железной дороги обещало хороший рынок сбыта для мяса и жира казахских овец – жир пошел бы на изготовление сальных свечей, которыми широко пользовались почти все слои населения, а мясо – для питания рабочих на заводах Уральской губернии[322]. Однако, чтобы предоставить империи (и, как утверждали редакторы КСГ, самим себе) эти блага, казахи должны были принять, по выражению Б. Гранта, «дар империи» – допустить, чтобы их «цивилизовали» на русских условиях:

Чтобы удовлетворить европейский рынок, кочевое население должно размышлять о своей экономике – стряхнуть с себя апатию и лень и заняться скотоводством на более прочных основаниях. Они должны заменить свое небрежное отношение к скоту более внимательным уходом за животными, отбором племенных особей для спаривания, стремлением увеличить поголовье скота и более рациональным использованием степных районов [Grant 2009][323].

Гуманитарная направленность всевозможных предложений по преобразованию степи скрывала в себе своего рода экономический этатизм – постоянную заботу о пользе, которую данный природно-хозяйственный район может принести Российской империи, независимо от его политической интегрированности.

Однако, с другой стороны, обличение отсталости выступало как призыв казахских посредников приспособиться к обстоятельствам, которые за прошедшие несколько десятилетий существенно изменились. Казахский поэт С. Шорманов высказал эту мысль еще в 1890 году, задолго до пика крестьянского переселения в степные губернии. Даже небольшие крестьянские и казачьи поселения, а также торговля с русскими резко сократили среднее расстояние и время сезонных кочевий казахов. Более того, казахи теряли свои земли, и в правовой и социальной среде 1890-х годов эта ситуация могла только ухудшиться:

Известное количество удобных киргизских земель, например, в окрестностях Иртыша, Кокчетава, Баян-аула, Карка-ралы, Ишима и др., давно уже занято селениями, и, помимо этого, наилучшие участки из остальных земель начинают нереходить в пользование к переселенцам из России. Бедные киргизы вследствие ограниченности земельных угодий поневоле перестанут кочевать в более или менее скором будущем, что доказывается настоящим положением нашего населения [Субханбердина 1994: 127].

Казахские деятели, решившиеся сотрудничать с КСГ, как и Шорманов, считали, что они живут в эпоху масштабных, заметных перемен, к которым обязаны приспособиться. Казахские посредники, вращавшиеся в различных культурных средах, понимали эти изменения по-разному. Чтобы рассматривать упадок или изменение материальных условий как стимул к адаптации, а не к бунту (событие, которое не раз случалось в степи в 1800-е годы) или скорби, требовались личная заинтересованность, интеллектуальные усилия и вовлеченность в новые культурные миры. Не сошлись казахи и на едином пути реформ. Напротив, они полемизировали о том, как лучше объединить местные особенности, имперские ресурсы и новые реалии. Тем не менее как царским администраторам, так и казахским посредникам ясно представлялось, что передача технологий и идей из метрополии в степь сыграет жизненно важную роль в такой адаптации. Это предположение, наряду с общей концепцией отсталости казахов, было аксиомой, от которой отталкивались дальнейшие споры.

Каналы перемен

Определение Абаем русской учености как «ключа к мировым сокровищницам» могло бы послужить неофициальным девизом казахов, занимавшихся в конце XIX века различными цивилизационными проектами сибирской степи. Со своей стороны, редакторы КСГ были в восторге от любого сотрудничества со стороны казахов: это было признаком того, что цивилизационный проект пустил корни. Русский язык и достижения русской науки как проводники к более мирной и благополучной жизни только укрепили престиж царского правления в степи. Казахские посредники, напротив, рассматривали прикладное использование царских институтов и достижений как средство, позволявшее влиться в многоэтничную империю с одной доминирующей нацией и получить при этом материальные выгоды.

Среди казахов голос Абая отнюдь не был единственным в восхвалении русского языка и его значения для недавно освоенной степи. В 1894 году (в год, когда КСГ была особенно напориста и дидактична в этом вопросе) некий Корабай Жапанулы, сетуя на плохое состояние традиционного скотоводства казахов, видел только один выход: «Всему же виной наше невежество и незнание русского языка. Нам необходим русский язык и русские книги. Из книг мы не только приобретем практические познания, но и сведения о внешнем мире и его явлениях» [Там же: 352]. Поскольку сам факт завоевания и господства, казалось, демонстрировал материальное превосходство метрополии, необходимо было, по мнению многих казахских мыслителей, обратить господствующий язык империи себе на пользу. Владение им могло обеспечить доступ к полезной информации, которой им не хватало. Это была не новая идея. И. Алтынсарин, объединяя цивилизационные идеи и местную инициативу, намеревался составить вторую часть своей «Киргизской хрестоматии», которая должная была содержать «возможно полное, основательное понятие о естественной истории, географии, истории, немного из химии, физики, технических производств» [ССИА, 3: 60]. Алтынсарин выступал одновременно в роли составителя и переводчика этой второй части (так и не завершенной), выбирая то, что он считал лучшим и наиболее полезным для предполагаемой аудитории – школ под его руководством[324]. В Сибирской степи, где двуязычное обучение было налажено гораздо позже, чем в Тургайской области, государственное русскоязычное образование горячо пропагандировала КСГ, которая охотно публиковала труды казахов, поддерживавших ее миссию.

Хотя русский язык имел, помимо прочего, прикладную функцию как язык властей и его сторонники полагали, что его обязательное введение улучшит качество работы местных администраторов, в первую очередь он служил источником применимой на практике и эмпирически выверенной информации[325]. В КСГ постоянно печатались короткие заметки, часто под общим заголовком «Общеполезные сведения», которые давали читателям советы, как сугубо бытовые, например, о способах лечения ревматизма, так и непосредственно практические, в частности, о способах предотвращения пожаров в постоянных зимних жилищах[326]. Эти полезные советы были либо обобщением данных экспериментальной науки, либо описанием подручных средств, которыми пользовались русские крестьяне для борьбы с природными угрозами, такими как болезни и пожары. Хотя в двуязычной КСГ эти статьи печатались на казахском, а алфавит использовался арабский, было совершенно ясно, из какого они взяты источника; так же ясно в них подразумевалось, что именно царские институты служат главным средством совершенствования казахов. Посредничество государственного языка, кроме того, облегчало передачу казахам полезных идей от народов, находившихся в сходных условиях: русский в этом случае служил языком-посредником. Так, например, в 1900 году в газете была опубликована статья, в которой автор, казах под псевдонимом Найманец («из рода найман»), пересказывал другую статью, прочитанную им в столичной газете «Санкт-Петербургские ведомости», о методах возделывания искусственных сенокосных лугов; эти методы используют буряты, кочевой сибирский народ монгольского происхождения[327]. Казахские корреспонденты и царские чиновники соглашались, что русский язык может многое предложить и как средство обмена между нерусскими народами, и как устоявшийся язык научного общения.

Не менее важным было и внимание КСГ к достижениям науки. За 15 лет существования газеты известия о научных экспедициях и новых открытиях приблизились по частоте публикации к новостям о делах царской императорской семьи. Рядом с распоряжениями губернаторов и восхвалениями казахов, верно служащих империи, читатели и слушатели могли найти сведения о жизни знаменитых русских исследователей, таких как Н. М. Пржевальский и П. К. Козлов, о достижениях других европейских исследователей в отдаленных частях мира, о новых археологических и научных открытиях[328]. Иногда такие публикации имели прямое практическое значение: из них подписчики узнавали, как прокормить скот в условиях крайней нужды или защищаться от эпизоотий (из которых страшной считалась чума рогатого скота). Но главным было то, что эти статьи формировали среди читателей КСГ атмосферу, убеждавшую, что знание интересно само по себе, число научных достижений человечества неуклонно растет, а исходным материалом для изучения всего этого служат столичные издания. Как бы ни были интересны сами по себе путешествия Козлова, по важности они не могли сравниться с идеей о европейской науке как достижении человечества.

Извечные тревоги царского правительства по поводу застоя и отсталости по сравнению с другими европейскими великими державами оказались полезным идейным подспорьем как для приведения этих аргументов, так и для восприятия их казахами. По мнению Абая, Россия служила для казахов особенно показательным примером, потому что некогда она тоже была отсталой, запоздавшей в своем развитии страной: «…русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть» [Кунанбаев 1993: 186]. Только после того как Петр Великий сделал Московское государство открытым для влияния Западной Европы, Россия смогла преодолеть многовековой застой, в результате чего теперь она стала имперской державой мирового класса, и мощи у нее более чем достаточно, чтобы сокрушить три казахские орды. Теперь Россия имела возможность стать для степи тем же, чем была Европа для России. Авторы статей в КСГ, как правило, разделяли эту эволюционную точку зрения. Расцвет Японии в эпоху Реставрации Мэйдзи был для них достаточным доказательством того, что азиаты способны развиваться под европейской опекой (а судьба Китая в китайско-японской войне преподносилась как «хороший урок» того, как нужно правильно учиться) [Субханбердина 1994: 434–435]. Действительно, стадиальное развитие делало такой прогресс исторической неизбежностью: «Все передовые народы последовательно проходили различные степени в своем развитии, прежде чем достигли настоящего состояния» [Там же: 296–297]. Та же газета публиковала восторженные сообщения о постепенном «слиянии» нерусских с русскими путем частых контактов, слиянии, которое сопровождалось переходом к оседлости и общим совершенствованием[329]. Читая КСГ как единый текст, мы ясно видим основной ее посыл: русские обладают высшими цивилизационными способностями; все народы, включая русских, прошли через стадии развития; русские были и дальше в своем развитии, чем казахи, и ближе всех доступных «передовых» народов. Принять их опеку имело смысл.

КСГ также нашла себе союзника (который, возможно, сам не ведал, что оказался таковым), регулярно перепечатывая статьи из бахчисарайской еженедельной газеты «Терджиман» («Переводчик»). Издававшаяся с 1883 года крымским татарином Исмаил-беем Гаспринским, основателем модернистского движения джадидов, газета «Терджиман» отвечала потребностям управленцев-реформаторов, в то время как идеи джадидов явно вызывали интерес у некоторых казахских читателей[330]. Джадидизм начинался как новый метод обучения арабской грамоте (фонетический, а не путем заучивания наизусть), однако вскоре он стал больше ассоциироваться с доктринальной адаптивностью и открытостью мировым знаниям. Эти взгляды хорошо сочетались с модернизирующей, дидактической редакционной линией КСГ; обе газеты писали о бездумном суеверии как о комплексе отсталых идей, которые привели к вполне заслуженному, легко ожидаемому подчинению мусульман более развитым народам[331]. Так что, когда в КСГ оставались свободные колонки, она заполняла их материалами корреспондентов «Терджимана», например, о пользе для инородцев знания русского языка или о важности дополнения религиозного образования светскими знаниями[332]. Подкрепленные выдержками из Корана широковещательные призывы к религиозной терпимости (сопровождавшие активную цивилизаторскую деятельность имперских властей) сочетались с куда более утилитарными аргументами в пользу предотвращения инфекционных заболеваний[333]. Реклама подписки непосредственно на газету Гаспринского, позволявшей знакомиться с мнениями ее авторов из первых рук, появлялась в конце календарного года рядом с такими же объявлениями о подписке на русские и сибирские газеты[334]. «Стратегический союз», образовавшийся на страницах КСГ, объединял не только русских управленцев и казахских интеллигентов. Он воплощал пересекающиеся взгляды народов со всех окраин Российской империи на религию, этническую принадлежность и ученость.

Такие аргументы соответствовали эволюции взглядов многих казахов, даже самых религиозных. Абай, например, отмечал, что, хотя традиционное религиозное образование имело большое значение, земля казахов превратилась в «Дар аль-харб»[335], где исламский закон не действовал и требовались новые способы познания мира [Кунанбаев 1993: 185]. Более того, открытость светскому обучению была доктринально правильной. Ведь «известно, что Наука – один из ликов Всевышнего, потому и любовь к Науке – признак человечности и искренности» [Там же: 215]. Такие рассуждения были в основном созвучны программам, которые ввел в русско-казахских школах Оренбургской степи Алтынсарин. В 1910-е годы некоторые казахские интеллектуалы вступили в конфликт с татарскими прогрессивными деятелями, возглавлявшими движение джадидов: они были обеспокоены тем, что последние в корне неверно понимали политические и экономические потребности степи[336]. В конце XIX века, однако, этого еще не произошло, и дело культурной реформы, совместимой с исламской доктриной, все еще превалировало над этническим партикуляризмом.

Необходимо подчеркнуть, что для чиновников хоть как-то соприкасаться с газетой Гаспринского «Терджиман» было делом если не совсем рискованным и несанкционированным (в конце концов, газета выходила с разрешения Министерства внутренних дел), то, по крайней мере, не самоочевидным. Появление «Терджимана» и слухи о распространении газеты по степи привели к целому расследованию вопроса о том, что это, собственно, за движение и какова вероятность его укоренения среди казахского населения (к тому времени прошло более десяти лет с тех пор, как в КСГ появились первые выдержки из «Терджимана»)[337]. Помимо конкретных опасений по поводу характера «Терджимана» и Гаспринского, исламофобия продолжала процветать в некоторых правительственных сферах. М. А. Таубе и долго служивший военным губернатором Семипалатинской губернии А. Ф. Карпов (1842 – после 1901) ощущали давление со стороны религиозных властей, желавших, чтобы они серьезно ограничили передвижение «фанатичных» мусульманских путешественников по степи. Хотя Карпов не разделял соображений, на которых настаивал Таубе, предложенные им компромиссные меры все же сводились к противодействию строительства казахами мечетей и школ при них[338]. Наконец, в мае 1898 года чуть южнее степных губерний, в Андижанском уезде Туркестанского генерал-губернаторства, произошло восстание, организованное суфийским духовным лидером по прозвищу Дукчи-ишан, что резко изменило отношение управленцев к исламу[339]. Чтобы подавить выступление примерно двух тысяч повстанцев-мусульман, вооруженных мечами и ножами, потребовалась лишь короткая стычка. Но недавно назначенный генерал-губернатором Туркестана С. М. Духовской (1838–1901) резко отреагировал на восстание, которое, по его мнению, продемонстрировало всестороннюю несостоятельность прежней политики невмешательства в религиозные дела [Komatsu 2004: 29–61; Бабаджанов 2009]. Он рекомендовал вести активную борьбу, но не в виде миссионерской работы, а в форме постепенного подчинения независимых исламских институтов царскому правительству и ограничения деятельности тех мусульман, которых он считал наиболее опасными[340]. Слишком доверчиво относиться к лояльности мусульман или хотя бы на секунду упустить из виду предполагаемую «враждебность ислама ко всему христианскому» означало получить в итоге еще один Андижан[341].

На фоне всех этих событий КСГ объединяла усилия с одним из самых известных мусульманских периодических изданий в Российской империи. Решение сотрудничать с мусульманами-реформистами, вместо того чтобы преследовать или игнорировать их, было столь же случайным, сколь и решение предпринимать некие усилия, чтобы окультурить диких и невежественных степных кочевников. Власти и казахская интеллигенция соглашались, что благодаря русскому языку и русской учености казахи преодолеют свою отсталость и станут передовыми, достойными подданными империи, не нарушая своих религиозных обязательств.

Однако использование царских институтов и знаний не всегда отражало признание материального превосходства столичного центра. В 1890-е годы растущая решимость царского правительства переселить крестьян добавила новое измерение к давней полемике о будущем степи – может ли она стать новой житницей Российской империи или целесообразнее использовать ее как центр животноводства? Ответ на этот вопрос, как и на новый вопрос о роли русских поселенцев в преобразовании степи, не был самоочевидным. Разные представления о степной среде, ее потенциале и приспособляемости к ней человека порождали все новые аргументы в пользу как земледельческого, так и скотоводческого будущего степи. Хотя русские и казахские наблюдатели могли в равной степени соглашаться с важностью «русской науки» в модернизации степи, в этих дебатах местные знания и опыт позволили сформулировать множество аргументов за и против оседлости и колонизации. Приоритетные задачи царского государства еще не сдвинулись так далеко, чтобы исключить эту возможность.

Земледелие и адаптация

Трудность управления кочевым населением, способным пересекать административные границы, уклоняться от налогов и нарушать закон, не опасаясь наказания, долгое время причиняла беспокойство царским чиновникам в степи[342]. Более того, в иерархии стадиального развития, через призму которого многие из них воспринимали мир, земледелие стояло, безусловно, выше кочевого скотоводства. Таким образом, как для многих администраторов, так и для казахов решение проблемы казахской отсталости заключалось в отказе от кочевого скотоводства, которое в течение многих веков было преобладающим образом жизни в степи. Как утверждалось, чтобы облегчить себе переход к земледелию, казахи могли использовать русскую агрономию и помощь новоприбывших переселенцев. И жизнь их в таком случае становилась бы все более безопасной и благополучной. В теории это был вполне удовлетворительный аргумент. Однако практически он основывался на идеализированном и, возможно, несостоятельном представлении о степной среде. Аграрное преобразование степи на практике требовало постоянной адаптации, а это, в свою очередь, было процессом, в котором знание распространялось как снизу вверх, так и сверху вниз[343].

В начале 1891 года малоизвестный русский автор М. Имшенецкий посвятил целую серию статей в КСГ материальным выгодам, которые казахи могли бы извлечь из земледелия. Это было средством социального уравнивания, стабильности и, самое главное, личного благополучия:

Под скипетром Русского Царя, живут разные народы – между ними много магометан и народов других религий. Все эти народы живут большею частью тем, что возделывают землю, сеют разные хлеба, пшеницу, овес, рожь, просо, ячмень, гречиху, горох, бобы, мак. <…> Если у пахаря в России, кто бы он ни был – урус, или татарин, есть 2–3 лошади, 2–3 дойные коровы, да десяток баранов, да куры или утки, его считают человеком богатым, и живет он гораздо лучше нашего киргиза. Дом у него просторный, теплый, светлый, есть у него и печка в доме. <…> И живет семья земледельца и тепло, и сытно, и чисто, и опрятно. Он не только заботится о своем житье и о своей семье, он и скотину держит в тепле, не боится он, что скотина его погибнет от мороза или бурана, и корму запасает ей на всю зиму[344].

Это было бы исчерпывающим решением, чтобы избавиться от разных форм отсталости, от которых страдали, по мнению многих наблюдателей, казахи и их хозяйство, при условии что казахи научатся использовать окружающие их материальные блага, дарованные им Богом[345]. Духовный подъем также присутствовал в списке благодеяний: земледелие, по мнению автора, облагораживает человека и повышает его интеллект[346]. Доводы Имшенецкого в пользу земледелия, появившиеся в КСГ, были самыми подробными и последовательными. Я привожу их здесь хотя бы потому, что они совпадают с более широкой редакционной линией газеты и говорят о преимуществах, которые, по мнению авторов, получат казахи, если прекратят свои беспокойные скитания и начнут сеять.

Хотя некоторые казахские авторы КСГ разделяли точку зрения Имшенецкого на материальные преимущества перехода к земледелию или, по крайней мере, добавления его к занятию скотоводством, они при этом упоминали и другие возможные преимущества. В частности, хлебопашество зарекомендовало себя как защитный механизм против неподобающего поведения русских поселенцев. С. Шорманов, чьи наблюдения за изменением демографического ландшафта степи мы уже рассматривали, пришел к выводу, который считал неизбежным: «О собратья! Нежели теперь лишиться наших доброкачественных мест и остаться с недостойными, не лучше ли с настоящего времени жить как городские люди живут на удобных местах. Подумаемте, пока есть время» (С. Ш. «О местностях стоянки киргизов») [Субханбердина 1994: 191]. Другой корреспондент-казах жаловался на бесконечную петлю долгов и споров, в которую попадали окружавшие его скотоводы: в конце долгой зимы нужда заставляла их за бесценок продавать свои земли русским, а потом они сами же вытаптывали эти земли на пути к летнему пастбищу. «Желательно было бы, – заключал он, – если эти киргизы, вместо того чтобы продавать земли русским, сами занялись хлебопашеством» [Там же]. Разные представления о культурной роли русских поселенцев могли с таким же успехом выражаться в аргументах в пользу оседлости и земледелия, аргументах, которые в любом случае предполагали некоторую степень имперской опеки. Общим основанием для всех были привязка к месту и стабильность, которые, как считалось, принесет вспашка земли и уход за посевами.

Когда ограничения на переселение крестьян были частично сняты и железная дорога стала привозить в степь и окружающие ее области все больше земледельцев из европейской части России, редакция КСГ начала рассматривать поселенцев как перспективных цивилизаторов и, по логике вещей, носителей аграрного преображения степи. В 1896 году на основе этих доводов было опубликовано поистине программное заявление, в котором данные о казахских земледельцах из соседней Тургайской губернии были истолкованы так, что львиная доля заслуг в переходе их к хлебопашеству была приписана новоприбывшим русским поселенцам, которым подражали казахи:

Для того, чтобы киргиз улучшил свою жизнь, нужно русское влияние и оно уже есть. Киргизы, живущие вблизи русских поселений, начинают жить «по-русски». В этом отношении большое значение имеют русские поселенцы между киргизами. Поселенцы и учили киргиз строить землянки вместо дерновых – из воздушного кирпича… Теперь нередкость встретить киргиза на русской мельнице помольцем с одним, или двумя мешками пшеницы. Один казак Буранной станицы устроил водянную мельницу среди киргизских поселений верстах в 200 от русских, и киргизы теперь имеют свою муку и пшено. Понятно, что киргизы говорят признательное спасибо этому казаку за то, что он избавил их от тяжелой работы на ступе[347].

Поселенцы привезли с собой превосходные орудия труда, их жизнь была богаче и стабильнее, чем у среднего кочевника, их присутствие открывало новые экономические возможности. Редакторы КСГ утверждали (и это неудивительно), что предприимчивым кочевникам достаточно было одного вида зажиточных поселенческих хозяйств, чтобы попытаться подражать им, и не без выгоды для себя[348]. Далеко не все казахи воспринимали земледельцев подобным образом, но те из них, кто считал поселенцев 1890 годов источником культурного подъема, увидели в них не просто воплощение русской науки в абстрактном смысле, а той науки, которая помогала совершенствовать плуги и сенокосилки и улучшать семена; это, как ожидалось, должно было принести степи и ее жителям экономические преобразования [Ремнев, Суворова 2008: 132–179].

Само существование и успехи поселенцев в степи, кроме того, служили наилучшим возможным доказательством того, что она была широко пригодна для земледелия. Хотя авторы КСГ временами и упоминали о том, что кочевое скотоводство – это рациональный способ приспособиться к жизни на засушливых равнинах, каждое достижение земледелия вновь доказывало, что сибирская степь вовсе не обрекает своих жителей на вечные скитания:

Киргизы, населяющие Степное генерал-губернаторство… заняли наилучшие и наиплодороднейшие степи, сторицей вознаграждающие земледельца за его труд. Ежегодно из России приходят тысячи переселенцев, селятся в степях, распахивают земли, собирают обильную жатву, строят бревенчатые дома и ведут сытую жизнь [Субханбердина 1994:658].

Логическая состоятельность аргументов в пользу земледелия основывалась на том, что степная среда рассматривалась скорее как благоприятная, чем непригодная для выращивания зерновых. Степи к северу от Семипалатинска описывались как весьма плодородные места, где уже представлены «некоторые зачатки колонизации» [Там же: 54–55][349]. Были также сторонники земледелия, выражавшие свои восторги более абстрактно и утверждавшие, что нет на свете большего богатства, чем богатая земля, нагретая теплыми лучами солнца: подразумевалось, что степь не испытывает недостатка в такой земле[350]. Между тем, кочевое скотоводство, скорее всего, было обусловлено наличием «простора» с низкой плотностью населения, который когда-то был вотчиной казахов – конечно, до завоевания, в естественных условиях[351]. Казахи беспорядочно бродили по степи (так сторонники земледелия понимали превратности кочевой жизни скотоводов) не потому, что это имело смысл, а потому, что никакая внешняя сила никогда не заставляла их поступать иначе. Теперь только лень и невежество мешали им сделать шаг, выгодный Российской империи и им самим.

Даже признавая, что степь на данный момент не очень перспективна для земледелия, некоторые возлагали вину за это на кочевников. При том что некогда – это помнили даже казахские старейшины – степь была пышной, богатой и безмятежной, теперь ситуация сильно изменилась к худшему, растительность зачахла, поверхностные воды оскудели. Причина и виновники были под рукой: «Теперь не то. Киргизы, как истинные скотоводы, уничтожили почти всю древесную растительность; безжалостно уничтожают остатки ее и посейчас»[352]. Если человеческая деятельность разрушила степь, то человеческая же деятельность могла бы ее снова оживить; непригодные природные условия не были априорным доказательством того, что степь не поддается сельскохозяйственной обработке.

На самом деле сторонники сохранения или адаптации кочевого скотоводства регулярно выдвигали аргумент, что степная среда неблагоприятна для земледелия. Резко континентальный климат степи таил в себе многочисленные опасности для зерновых и немногочисленных товарных культур: быстрые перепады температур от жары к холоду порождали смертоносные морозы, а редкие или отсутствующие атмосферные осадки в засушливые годы приводили к гибели посевов. В почве хватало питательных веществ для кормовых трав, но их было недостаточно для повторных урожаев. Таким образом, хотя некоторые предприимчивые казахи хвастались, что они собирали хорошие урожаи даже с плохих земель, необходимо было реагировать на такие аргументы и приспосабливаться в районах, где условия казались менее благоприятными[353].

Нововведения в сельском хозяйстве были направлены, главным образом, на борьбу с повсеместной нехваткой влаги в степи. Предлагаемые решения варьировались от грандиозных до скромных, но все они опирались на местный опыт и сотрудничество местных властей с центральными. Учитывая, что в русской науке издавна подчеркивалось значение лесов в стабилизации климата, неудивительно, что первыми и по времени, и по важности оказались планы по сохранению немногочисленных деревьев, росших в степи, и выращиванию новых[354]. Уже в первый год существования КСГ «сохранение и культивация лесов» занимали первое место в длинном перечне мер, которые принял Колпаковский для сельскохозяйственного освоения степного края: это было его постоянной заботой в течение более двух десятков лет службы в Средней Азии[355]. В том же году в официальном разделе газеты был перепечатан циркуляр Колпаковского, объяснявший причины таких мер, несомненно, ограничительных, с точки зрения поселенца или казаха, ищущего топливо или строительный материал:

климатические условия страны… стоят в прямой зависимости от количества уцелевших лесов. Являются засухи, бездождие и суровые зимы, а последствием этого полные неурожаи и совершенная неспособность земли к сельскохозяйственной культуре[356].

Благие намерения Колпаковского оказались не более осуществимыми и успешными, чем аналогичные планы в степях юга России. Были сторонники и у другого очевидного способа увеличить количество доступной влаги в засушливых районах с редкими осадками – искусственного орошения, однако он также мог применяться лишь ограниченно: во-первых, для крупномасштабной ирригации требовались огромные капитальные ресурсы, во-вторых, во многих районах не было полноводных, непересыхающих рек[357]. Оставалось только более рационально использовать имевшуюся влагу или сделать так, чтобы засушливость степи не была препятствием для земледелия.

Как и в южных степях Европейской России, потенциальные земледельцы долго искали засухоустойчивые или сухолюбивые сорта, которые помогли бы им справиться с неизбежными рисками сухого земледелия. Некоторые казахские авторы КСГ, равно как и ее редакторы, возлагали большие надежды на сорт яровой пшеницы, которую называли шел бидай («пустынная пшеница»): считалось, что он давал хороший урожай даже в засушливые годы[358]. Газета описывала «необычайный интерес казахов» к этому сорту и, учитывая этот интерес, рекламировала семена, хотя другое похожее издание, «Туркестанские ведомости», предупреждало, что эта культура едва ли станет панацеей для степного земледелия[359]. Таким образом, адаптация здесь приняла форму местного интереса к сорту, выведенному не в метрополии, а в нескольких сотнях верст южнее, в сходном климате Туркестана; предполагалось, что успех начинания будет определяться готовностью казахских крестьян сеять именно этот сорт и их земледельческими навыками. КСГ в данном случае была не более чем рупором и проводником интересов, понимавшихся некоторыми казахами как местные.

Другое нововведение, одобренное редакцией КСГ, было не разработано в столичных научных лабораториях, а позаимствовано из опыта первых степных земледельцев. Речь о казаках, живших вдоль Иртышской линии крепостей и долгое время слывших сомнительными земледельцами; в лучшем случае их считали «цивилизаторами». Нововведением (которое приписывалось некоему Ивану Яковлевичу Шестакову) стал так называемый снежник. Снежник накапливал снег, защищая его от воздействия солнца и ветра (что особенно важно в плоской безлесной степи) и тем самым обеспечивал источник дополнительной влаги в течение весны. Газета вначале опубликовала общую статью, описывавшую его действие, а затем принялась активно пропагандировать снежники:

Печатая статью Я. Нестерова, Редакция выражает надежду, что устройства снежников, известных пока почти в одной только Бельагачевской степи, привлечет внимание и киргизов к этому простому способу запаса воды на лето. Пожелаем, чтобы изобретение Семипалатинского казака, сделавшее его родину житницей обширного района, принесло бы свою долю пользы и в других безводных местностях, где пожелали бы киргизы приложить свой труд на полезное дело[360].

Учитывая время и место, эта пропаганда велась беспрецедентными способами. Ознакомительная статья Нестерова сопровождалась несколькими иллюстрациями – крайне редкий шаг для КСГ[361]. Позже, в 1896 году, редакция предложила заинтересованным казахам бесплатно выпустить для них отдельный оттиск статьи Нестерова; это предложение она повторила в 1899 году[362]. Таким образом, газета, в целом ратовавшая за земледелие, делала большую ставку на возможность привлечь в степь достаточное количество воды, чтобы воплотить свои мечты в реальность. Но, несмотря на формируемую газетой идею о русском материальном превосходстве и огромное количество русских и казахских авторов, одинаково чтивших столичную науку, решения, которые предлагала КСГ, как правило, проистекали из местного опыта и практики[363].

Введение сельскохозяйственных новшеств было необходимо как с практической, так и с идеологической точки зрения. Обычное земледелие без учета местных условий было здесь невозможным, но материальные ставки были слишком высоки: следовало учитывать нестабильность, которую многие наблюдатели, выступавшие за земледелие, видели в казахском скотоводстве, а также очень конкретные надежды на земледелие со стороны беднейших казахов («джатаков», от казахского ж ату, «лежать»), не имевших достаточного количества скота для кочевья. В идеологическом плане от успеха или провала земледелия зависели притязания царских чиновников и выступавшей за земледелие казахской интеллигенции на властные полномочия, их уверенность, что руководить экономическим будущим степи – их право и обязанность, так как они разбираются в этом лучше всех [Khalid 1998; Rottier 2005][364]. Если земледелие потерпит неудачу, то руководящие позиции, на которые они сами себя поставили, пошатнутся. У них не было недостатка в конкурентах. Другая ветвь научно подтвержденных аргументов, основанных, как утверждали их сторонники, на знании местных условий, полностью отвергала крупномасштабное земледелие как реальную часть будущего степи. Согласно этому взгляду, модифицированная и усовершенствованная форма традиционного скотоводства лучше соответствовала бы природным условиям степной среды. Экономическое будущее степи зависело от аргументов, обоснованных естественно-научным знанием, и от адаптивных практик.

Совершенствование скотоводства

Доводы в пользу сохранения скотоводства как доминирующего образа жизни в степи были призваны опровергнуть ключевые тезисы в защиту земледелия; их сторонники, во-первых, дискредитировали потенциальных агентов перемен (русских поселенцев), во-вторых, предлагали радикально иную оценку возможностей и ограничений степного биома. Тем не менее считать эти аргументы подлинно антиимперскими было бы преувеличением. Возможно, они были порождением исходной структуры или отражали стремление казахской интеллигенции к подданству и равным правам в пределах Российской империи; многие авторы, ратовавшие за скотоводство, подчеркивали, что такое использование степи принесет наибольшую возможную пользу империи в целом [Rottier 2005][365]. Труднее объяснить то, что защитники скотоводства в различных публикациях пользовались той же риторикой, что и защитники земледелия, упирая на примитивность скотоводства. Это, в свою очередь, оставляло место для той же смеси столичной науки и местных решений, которой характеризовался потенциальный переход к земледелию. Как и в дискуссиях о земледелии, мы видим здесь не героическое отстаивание традиционного жизненного уклада перед лицом всемогущего имперского государства и не рабское подчинение некоему монолитному дискурсу европейской науки: здесь просто возникает иная разновидность сочетания местных и столичных знаний, узаконенного той ролью носителя прогресса и рационализма, в которой преподносила себя Российская империя. «Русскую науку» в этой конкретной социально-административной связке можно было поставить на службу самым разным целям.

Самым простым аргументом сторонников скотоводства было то, что степь просто непригодна для крупномасштабного посева зерновых. Ведь даже поборники земледелия признавали, что многие районы области никогда не знали плуга. Конечно, для этого были логические причины, и поэтому образ жизни, который так долго вели казахи и на котором строились многие принципы их жизненного уклада, не должен был быть так пренебрежительно отброшен.

Первым казахом, опубликовавшим в КСГ свои ясные и четкие взгляды в этом направлении, был фольклорист Машхур Жусуп (Юсуф) Копеев (1857/1858—1931)[366]. Копеев, которого один советский автор отнес к «умеренному крылу клерикализма», – противоречивая фигура, чьи представления колебались между рациональными и «консервативными, реакционными» [Бейсембиев 1961: 199, 241], почти год вел полемику с казахами, выступавшими за земледелие. На начальном этапе он сетовал на проблемы, с которыми столкнулись окружающие его люди в результате отказа от скотоводства в пользу земледелия. Перечисляя ряд мест вблизи своего родного Баян-аула (Павлодарский уезд, Семипалатинская губерния), которые он считал непригодными для земледелия из-за каменистой почвы и недостатка воды, он предупреждал, что бездумный переход к земледелию приведет только к напрасным расходам и даже угрожает вызвать перебои в скотоводстве[367]. Несмотря на резкую, по его словам, критику со стороны казахов, утверждавших, что его статьи были лживыми, он продолжал гнуть свою линию, в том числе в стихотворной форме:

Кочевники-киргизы – скотоводы

С незапамятных времен.

Все достояние степняков в кочевьях…

Для жизни кочевников целесообразно скотоводство.

(Понятно, что и хлебопашество, несомненно, полезно,

Но, однако, обогатевших от него у нас нет.)

В бытность мою на Чу, Каратау, Сырдарье

Мне не раз приходилось встречать земледельцев,

Имевших страстное желание

Жить в нашей степи (Сар-Арка)…[368]

В заключение он объясняет, что не является непримиримым противником земледелия – занятия, потенциально полезного в тех немногих районах, где это позволяют природные условия. Но скотоводство для кочевых казахов все же и выгоднее, и надежнее.

Многие другие казахи выдвигали подобные аргументы в КСГ, причем некоторые отвергали идею о возможности земледелия гораздо категоричнее, чем Копеев[369]. Более того, краеведческие издания Семипалатинской губернии, как правило, поддерживали эту линию аргументации. Н. Я. Коншин, самый плодовитый автор ПКСО, открыл первый выпуск издания рассуждением о казахской оседлости, назвав такое изменение вопросом далекого будущего отчасти потому, что почвенно-климатические условия региона заставляют думать, что значительная часть Семипалатинской губернии еще долгое время будет находиться вне зоны земледелия. Наблюдая за мелкими ирригационными работами казахов во время своих путешествий по Усть-Каменогорскому уезду, он категорически заявлял: «Нет ни одной сколько-нибудь пригодной речки, из которой не были бы проведены арыки. Без последних земледелие в Зайсанской лессовой равнине немыслимо» [Коншин 1900:44]. Эти положения были опубликованы два года спустя. Другой автор, аноним, скрывшийся под псевдонимом «X.», в том же году выдвинул тезис, очень похожий на аргумент Копеева: земледелие развивается, но только в очень ограниченном числе районов, и не может получить немедленное развитие в других местах[370]. Н. Я. Коншин, несмотря на свою радикальную политику, не дотягивал до культурного релятивизма. Его путевые заметки проникнуты чувством превосходства над кочевниками (или, по его выражению, «дикарями»), среди которых он передвигался, чувствуя себя при этом весьма неуютно[371]. Но ему, как и многим другим, степь в качестве житницы казалась бесперспективной по объективным причинам.

На этом этапе картина выглядит мрачной и безнадежной, как отрывок из старинных путевых заметок или повести о взятии в полон. Если степь не может стать продуктивной благодаря земледелию и в настоящее время представляет собой вотчину нищеты и застойной отсталости, то для чего она может пригодиться? И сторонники скотоводства пошли дальше, изобразив степь как исключительно благоприятную среду для выращивания большого количества ценных животных, если только ввести небольшие изменения. Уже в первом выпуске «Записок» нового Семипалатинского подотдела ИРГО, вышедшем в 1903 году, содержалась пространная статья малоизвестного деятеля В. Бенке – вича[372], который довел доводы Коншина и X. до логического завершения:

Причины [преобладания кочевничества] кроются не в каких-либо влечениях и симпатиях киргиз, в их сильно раздутой лености и проч., это лишь прямое приспособление к свойствам климата, почвы, растительности и орошения степей, природа которых так сложилась, что скотоводство и кочевание… лучше всего и вернее всего обеспечивают и дают возможность эксплоатировать с успехом огромные пространства, на которых развитие земледелия никогда не мыслимо [Бенкевич 1903: 1].

Как отмечали и многие другие корреспонденты, поверхностные воды были скудны, а растительность однообразна и не изобильна – ожидать торжества земледелия во всех районах, кроме изолированных, было бы безумием [Там же: 2–3]. Эти степи не были бесполезными земельными отходами, а их обитатели – ленивыми дикарями. Казахи видели, что их окружение предлагает огромные возможности для иного образа жизни, и, как утверждал Бенкевич, они действовали соответственно. Все, что требовалось для этого, – перестать смотреть на регион сквозь призму оседлого земледелия.

Такое изменение перспективы, отмечал он, также принесет значительную прибыль для империи, как во внутреннем потреблении, так и в экспорте:

В Аргентине скотоводство, благодаря обилию хороших мест, процветает и обогащает население, почему бы киргизским степям не остаться районом par excellence скотоводческим? Не говоря об экспорте мяса, достаточно сказать, что сама Россия все более и более нуждается в дешевом мясе, которое лучше иметь у себя, чем привозить из-за моря [Там же: 6–7].

Однако выполнение этого, несомненно, полезного дела потребовало бы некоторых существенных изменений. И Коншин, и Бенкевич считали, что обнищание казахов коренится в определенных действиях, совершаемых и не совершаемых местными губернаторами и министерствами Санкт-Петербурга. Бенкевич, в частности, предложил состоящую из десяти мер программу совершенствования казахского скотоводства; подавляющее большинство этих мер (устройство образцовых хозяйств, повышение доступности племенных животных и т. д.) требовало от царского государства новых вложений денег, людских ресурсов и времени [Там же: 22–24].

Но в глаза бросается первый пункт программы, который, по сути, требует приостановить существующую политику: «Значительное сокращение колонизации, чтобы сохранить для скотоводства пастбища» [Там же].

Критика крестьянского переселения наносила удар по начинанию, которое все в большей степени становилось приоритетной целью министерств (хотя и не всегда в равной степени приветствовалось местными властями), и расшатывала стержень аргументации в поддержку земледелия. Появлявшиеся в степи поселенцы были, по мнению защитников скотоводства, в лучшем случае бесполезны, в худшем – активно вредны для экономических интересов казахов. Поселенцы обрабатывали якобы излишки земли, которых на самом деле не существовало, ограничивая для скота количество доступных пастбищ и свободу выпаса, а для казахов – сезонное кочевье по традиционным маршрутам [Там же: 8]. Неуклонно прибывая в степь, поселенцы сковывали кочевников, оттесняя их с лучших земель (наиболее продуктивных как для земледелия, так и для скотоводства) в районы, где жизнь была действительно трудной [Коншин 1898: 39]. Казачьи семьи, многие из которых на протяжении нескольких поколений жили на этой земле, извлекали большую часть своих доходов из эксплуататорских отношений с соседями-казахами, которым сдавали в аренду участки, загоняя их в круг бесконечных долгов [Коншин 1901: 179–181]. А новоприбывшие, вместо того чтобы принести в степь процветание и цивилизацию, сами были слишком слабы: вынужденные бороться за выживание, они не могли сосредоточиться на каких-либо других проблемах, кроме своих непосредственных материальных потребностей [Коншин 1898: 49]. Короче говоря, в этой интерпретации крестьянская колонизация, даже до того, как достигла своего пика, не только не принесла того, что сулила, но и препятствовала наступлению столь же продуктивного, более многообещающего будущего, основанного на интенсивном скотоводстве[373].

Идея интенсификации и совершенствования кочевого скотоводства содержала в себе нечто общее с аргументами в пользу земледелия: это было смутное ощущение того, что «бесцельные скитания» казахов глубоко ущербны. КСГ, несмотря на свою «проземледельческую» линию, позиционировала себя также как площадка, где казахи и русские могут обсуждать меры по улучшению животноводства. В этом, пожалуй, можно усмотреть влияние многолетнего губернатора Акмолинской губернии Н. И. Санникова, сильно заинтересованного в развитии казахского скотоводства[374]. Краеведческие издания, менее диалогичные по формату (хотя их авторы рекомендовали себя как знатоков жизни казахов и русскоговорящие казахи также в них печатались), просто декларировали то, что считали самым необходимым. Идеи, которые они развивали, во многом совпадали с теми, что высказывались в КСГ.

В центре внимания всех предложений по улучшению кочевой жизни стояла идея заготовки сена на зиму вместо круглогодичного выгона скота на пастбище (тебеневки). Таким образом надеялись получить более сильных, здоровых животных, меньше зависимых от капризов природы. После сурового «джута» 1891–1892 годов в Тургайской губернии (за пределами Степного генерал-губернаторства) дело дошло до обсуждения вопроса об обязательной заготовке сена; КСГ охотно публиковала отчеты о заседаниях, в которых участвовали и казахи, и царские чиновники[375]. К концу 1890-х годов, когда были накоплены достаточные статистические данные, казалось, что неоспоримые цифры подтверждают то, о чем уже давно твердили, основываясь на своих впечатлениях в кризисные периоды, противники традиционного скотоводства: казахи просто не запасали сена в количестве, достаточном для их скота[376]. В 1890-е годы стали приниматься защитные меры. Активный посев кормовых трав, по примеру русских «сельских хозяев», должен был повысить продуктивность сенокосных лугов, так чтобы скудость луговых трав перестала быть оправданием нежеланию их косить[377]. Чтобы вручную накосить тонны сена, необходимого для прокорма даже небольшого стада, требовался колоссальный труд. Выходом из положения стала бы сенокосилка: КСГ принялась уговаривать казахов приобретать эту технику, а Бенкевич призывал местные учреждения «организовать продажу сенокосилок на льготных условиях»[378]. Теперь, когда трудосберегающая техника становилась все более доступной и было ясно, что земля не является изначально для этого непригодной, неспособность казахов хранить сено получала только одно возможное объяснение: врожденная беспечность[379]. В том, что положение требовалось исправить, сторонники скотоводства и земледелия были единодушны[380].

Основная проблема выживания скота сводилась к вопросам медицины, а также гигиены. Авторов КСГ беспокоил не только массовый падеж скота из-за недостатка кормов, но и уносившие множество животных инфекционные болезни, такие как чума крупного рогатого скота и ящур[381]. Решения предлагались самые разные: от того, которое КСГ считала хрестоматийным, – массового просвещения на предмет причин и способов лечения особо опасных заболеваний – до введения особой должности ветеринарного инспектора, ограничения движения животных на рынки или забоя больных животных[382]. Работу ветеринарных инспекторов КСГ описывала как неустанную и на редкость эффективную борьбу с кочевым невежеством:

Кочевое население с трудом мирилось с этими требованиями [ветеринарных инспекторов]. Стремясь скрыть появившуюся болезнь, чтобы использовать кожу и мясо больных животных, они не понимали, какой большой вред они приносят себе, своему обществу и государству. Мы будем думать, что кочевники и торговые люди теперь осознают пользу мер, установленных правительством, и не будут противиться, а как раз наоборот, помогут быстро покончить с болезнями, если таковые снова появятся[383].

Объясняя кочевникам, ничего не знающим о микробной теории, вредные последствия их поведения, которое вело к распространению смертельных болезней по степи, ветеринарные инспекторы давали им представление, пусть самое приблизительное, о новейших открытиях европейской науки.

Простое сохранение жизни овец и лошадей было задачей скромной и, возможно, не очень интересной, но царские наблюдатели, выступавшие за скотоводство, видели также некоторые способы «улучшения» поголовья степного скота, то есть повышения его товарности[384]. Рассказы о том, как тщательно русские скотоводы отбирают животных для пополнения своих стад, появились уже в первый год существования КСГ – подразумевалось, что казахам, считавшимся в этом отношении беспечными, тоже следует об этом подумать[385]. Другие корреспонденты ворчали, что казахи при жизни губят генетически слабых особей в своих стадах, что они «живут одним днем», забирая у кормящих самок слишком много молока для собственных нужд, чем вредят росту молодняка[386]. Казах Ракымжан Дюсембаев сделал подсчеты, из которых следовало, что традиционное животноводство не может приносить казахам прибыль; к привычным обвинениям в адрес скотоводов он добавил неправильное обращение с лошадьми, которых начинают объезжать слишком рано и гоняют слишком далеко[387]. Изменив давние привычки, которые были актуальны в открытой степи, казахи могли бы сохранить важность скотоводства и в изменившихся политических обстоятельствах.

Большинство этих новых обстоятельств описывались в КСГ и краеведческих изданиях как научно (или наукообразно) обоснованные меры, которые наверняка сделают экономику, являющуюся пережитком другой эпохи, процветающей и полезной для империи. (Иногда в печать попадала и информация о местных казахских средствах, которые казались эффективными.)[388] Кроме того, многие предполагали, что скотоводы вскоре частично утратят свою мобильность: причинами этому послужат, например, необходимость возвращаться на луга к поре сенокоса или отказ от езды на слишком молодых лошадях на слишком длинные расстояния. Борьба с распространением эпизоотий означала ужесточение контроля над пересечением границ районов, правда, весьма условных. Молоко казахи должны оставлять детенышам животных, а не потреблять его сами в виде кумыса, айрана или курта (твердого, сушеного сыра); калории, которые содержатся в этих основных пищевых продуктах, следует возмещать за счет культур, либо выращенных самими казахами, либо купленных у близлежащих торговцев и крестьян.

В конечном счете, несмотря на возможности для диалога и относительную слабость, которую временами демонстрировало столичное знание, именно эта главная точка схождения взглядов доказывала весьма важный факт сотрудничества властей, «неблагонадежных» ссыльных и казахской интеллигенции в сибирской степи. Никто не высказывался за то, чтобы просто оставить казахов такими, какими они были раньше; факт присоединения, включение степи в состав Российской империи, европейские и мировые интересы этой империи означали, что это уже невозможно. Общее мнение о том, что казахи нуждаются в улучшении, причем улучшении извне, подготовило интеллектуальную почву для еще большей интенсификации переселенческой политики в последующие годы. Именно эта политика в конечном счете заставит казахскую интеллигенцию идти своим путем.

* * *

Пространства межнационального диалога и обмена легко закрываются при столкновении с требованиями этнического национализма (в степных провинциях они выражались прежде всего в колонизации) и новыми представлениями о национальных или имперских интересах. К 1917 году это произошло во всей Казахской степи; в 1902 году мы видим первые намеки на этот процесс.

Чтение КСГ за 1901 и 1902 годы вызывает ощущение, что газета медленно умирает из-за отсутствия покровительства. Все больше места занимают повторяющиеся объявления, как будто для того, чтобы хоть чем-то заполнить газету, и так уже усохшую до четырех жалких страниц[389], а статьи корреспондентов вроде бы на безобидные темы регулярно отклоняются, что было редкостью до 1900 года[390]. Самой вероятной причиной этой перемены кажется смещение Таубе с поста генерал-губернатора Степного края в июле 1900 года: ведь при нем КСГ процветала. Когда в следующем году его сменил Н. Н. Сухотин (1847–1918), жребий, по-видимому, уже был брошен. В начале 1902 года редакция КСГ объявила, что газета будет преобразована в двуязычное издание, посвященное исключительно сельскохозяйственным вопросам (и, следовательно, представляющее гораздо больший интерес для поселенцев), под названием «Сельскохозяйственный листок». Это стало окончательным подтверждением того, что уже начало происходить[391].

В 1904 году, два года спустя после ликвидации КСГ, скончался Абай, и современники в Семипалатинской губернии немедленно объявили его живым воплощением возможности сотрудничества русских и казахов. Как это было ранее с Алтынсарином и Валихановым, многочисленные повествования о его жизни в XX веке стали столь же исторически значимыми, сколь и деятельность самого их героя (см. [Ауэзов 1971; Габдуллин 1970; Нысанбаев 1995])[392].

Период между закрытием КСГ и революцией 1905 года стал, как отмечает Т. Уяма, «недостающим звеном в истории казахской интеллигенции» [Uyama 2012: 258]. Мы видим лишь дразнящие намеки на то, что тогда происходило, – сведения, которые дают нам биографии некоторых выдающихся деятелей, телеграммы и петиции казахов в тот бурный год. Все эти документы, в свою очередь, отражают развивавшееся чувство независимости, которое влекло за собой требование ограничения переселения крестьян и дальнейших прав на казахский язык. Однако они также говорят о стремлении к гражданским правам внутри империи и о разрушении триады «оседлость-земледелие-цивилизация», которую так отстаивали царские и казахские «реформаторы»: «Правда – мы занимаемся скотоводством и интересы скотоводческого хозяйства заставляют нас кочевать… но следует ли из этого лишать такого важного драгоценного политического права участвовать в Земском Соборе?»[393] Общая почва между казахскими мыслителями и царским правительством еще не исчезла полностью, как и готовность казахов взаимодействовать со своими ключевыми собеседниками на условиях последних. То же самое можно сказать и о главном вопросе, стоявшем перед казахской интеллигенцией в последние двадцать лет царского правления, – крестьянском переселении. Эта программа выполнялась в строго позитивистском, сциентистском ключе, и в этом смысле она прекрасно вписывалась в «сценарий власти», рупором которого были КСГ и другие «цивилизаторские» издания. В этом смысле, как и в применении на практике объективно проверенных научных открытий для модернизации степи, некоторые русскоязычные казахи считали, что это еще один царский институт, с которым они могли бы работать. Следующая глава показывает, что, хотя поначалу они не так уж сильно ошибались, в конечном итоге сотрудничество оказалось невозможным. Система знаний о степи, накопленных царским правительством к первому десятилетию XX века, полностью оправдывала переселение в беспрецедентных масштабах и сопротивлялась любым попыткам поставить его под сомнение.

Глава 5

Нормирование степи

Статистика и политика переселения при царизме, 1896–1917

Когда царское правительство стало, пусть нерешительно, поддерживать политику переселения крестьян в степь, как сторонники, так и противники колонизации начали призывать к осторожности. Предостережения были основаны не только на страхе перед непредсказуемыми проблемами крестьянской мобильности. Скорее, имелись серьезные сомнения в пригодности многих участков степи для земледелия; к тому же не был решен вопрос о том, сколько земли может потребоваться для выживания казахским кочевникам. После того как Степная комиссия в 1869 году завершила свою работу, министр внутренних дел А. Е. Тимашев продолжал отбиваться от местных сторонников колонизации, утверждая, что ни качество, ни количество степных земель еще должным образом не изучено[394]. Прошло более десяти лет, и за пределами официальных кругов были подняты вопросы о возможности переселения в степь без существенного ущерба для казахов; речь шла о том, что хозяйство казахов никогда детально не изучалось, земли не были обследованы на предмет их пригодности для колонизации, и, следовательно, дать обоснованную оценку воздействия переселения на казахов было невозможно[395].

После того как Степным положением 1891 года было дозволено изымать излишки казахских земель для нужд государства, вопросы о качестве и количестве степных земель стали делом первостепенной государственной важности. Предоставив самому себе право на изъятие излишков, царское правительство создало правовую основу для колонизации на тот случай, если последнюю придется объявить государственной необходимостью. Но фактическое изъятие зависело от признания определенных участков земли излишками. Это, в свою очередь, потребовало внимательного изучения того, сколько земли действительно требовалось казахам, сколько всего земли имелось в степи и каким было ее качество. Это была сложная задача, целиком и полностью соответствовавшая времени, которое В. Сандерленд назвал эпохой «правильной колонизации» – упорядоченной, научной и систематической [Sunderland 2004: 183].

В связи с этим в период переселения в Казахскую степь, длившийся примерно 20 лет (1896–1917), царское правительство снарядило ряд дорогостоящих статистических экспедиций для выяснения наличия излишков земли в регионе. Вслед за первой экспедицией Ф. А. Щербины, проведенной в 1896–1903 годах, началось более детальное исследование отдельных областей. Перед учеными была поставлена задача тщательно изучить степные губернии с точки зрения экономики и природных условий. Конечной целью этих исследований в каждом регионе было определение нормативного количества степной земли, необходимого для существования средней семьи казахских скотоводов. Затем эта норма умножалась на общее число хозяйств в регионе, а полученная цифра вычиталась из общего количества земли; в результате определялась площадь «избыточной» земли, доступной для переселения крестьян, без (согласно государственной риторике) чрезмерного притеснения скотоводов.

Земельные нормы, рассчитанные на основе полевых исследований, удовлетворяли многие стороны, интересы которых были вовлечены в заселение степи. Что может быть лучше для устранения сомнений в действенности колонизации, чем строгое эмпирическое исследование? Система норм в этом смысле была оправданной: по сравнению с прежним относительным невежеством это был, безусловно, лучший вариант, и поэтому другие способы приобретения знаний о земле исключались. Кроме того, статистические экспедиции удовлетворили многие ожидания казахских посредников. Они были научно выверены, регламентированы и, в принципе, старались считаться с местными особенностями. Кроме того, в административном плане применять нормы было легко. Они должны были действовать как латуровские «черные ящики» в обоих смыслах этого термина: объединять различные исследовательские элементы и сводить их к одному важному и легко применимому фрагменту информации [Латур 2013: 25]. После расчета власти могли просто принимать норму за данность, пока не была бы получена новая. Проект создания эмпирически выверенных, рассчитанных квалифицированными специалистами норм землепользования для казахов теоретически заложил основу для правильно обоснованной, неэксплуататорской и математически совершенной аграрной колонизации степи.

Однако в изменении этих норм было больше политического смысла, чем когда-либо публично признавали их сторонники. По мере того как Российская империя в начале XX века переходила от нерешительного одобрения к горячей пропаганде переселения в степь, новые статистические исследования неуклонно снижали нормы, освобождая все больше земли для переселенцев. Риторика о правильной, управляемой колонизации не изменилась даже тогда, когда все более агрессивные расчеты стали угрожать интересам местного кочевого населения. Кажущейся точности норм было достаточно, чтобы оградить эту систему от серьезной критики, основанной на других взглядах, других представлениях о способах исчерпывающего познания степи. Ни аргументы против норм, ни попытки их пересмотра не могли справиться с представлением, будто лучшим и самым подходящим орудием управления колонизацией служат экономические и географические знания того или иного рода. Нормы производили впечатление беспристрастной математической точности, а кроме того, пользовались существенной институциональной поддержкой, особенно начиная с 1906 года[396]. Таким образом, они еще долго сохранялись и после того, как стало ясно, что статистические знания, преобразованные в нормы, скорее обеспечивают удобство управления переселением, чем защищают местные интересы.

Первые шаги: предпосылки экспедиции Ф. А. Щербины

Стремление упорядочить крестьянские поселения в степи было отчасти признанием свершившегося факта. Несмотря на государственные ограничения, тысячи самовольных переселенцев наводнили Сибирь и степь, особенно после засухи и голода 1891–1892 годов [Demko 1969: 52–58][397]. Но вполне вероятно, что царское правительство не смирилось бы со своеволием поселенцев так легко, если бы сам факт их существования не вписывался в новые политические и экономические задачи. По сути, расширение и стимулирование переселения (а не просто готовность терпеть нелегальных поселенцев) во многом отражало две характерные особенности поздней Российской империи: широкий переход к объединяющей, русифицирующей политике, типичной для царствования и Александра III, и Николая II, и стремление к экономической модернизации, которым знаменовалось десятилетнее пребывание С. Ю. Витте в должности министра финансов. Предполагалось, что крестьяне-славяне, рассматриваемые исключительно с точки зрения их достоинств, выполняют цивилизационную миссию, повышают экономическую продуктивность степи, а также оказывают положительное культурное влияние на местных скотоводов; кроме того, некоторые считали, что присутствие большой доли славянского населения вблизи слишком проницаемой границы с Китаем увеличивает военную безопасность[398]. Однако достижение этих желаемых результатов требовало регулирования в форме законов, институтов и знаний[399].

Весной 1895 года несколько самых ярких в России светочей статистической мысли собралось под эгидой Комитета Сибирской железной дороги и Министерства земледелия, чтобы обсудить, какую форму должно принять накопление знаний, полезных для дела переселения. Они пришли к выводу, что для правильного решения вопроса о возможности заселения степных губерний крестьянами

Необходимо, прежде всего, определить, во-первых, какие из входящих в состав степных областей пространств не могут были использованы иначе, как посредством кочевого скотоводческого хозяйства, и во-вторых, какие именно угодья и в каком размере необходимы для того, чтобы обезпечить кочевникам возможность в течение круглого года содержать свой скот[400].

Такой подход обеспечил бы права казахских кочевников, прописанные в Степном положении, сохранил бы их ценность для империи – ведь кочевники гораздо лучше, чем русские крестьяне, умели извлекать пользу из кустарниковых зарослей – и скоординировал действия государства и крестьян. Первоначальный масштабный план предусматривал исследование природных и экономических условий степных губерний, включая оазисы Семиречья, рассчитанное на три года и на огромное финансирование в сумме 229 800 рублей[401]. Принятая в конечном итоге программа, включавшая меньше строго географических исследований и ориентированная в основном на экономику, все равно обходилась в 29 000 рублей ежегодно, что налагало значительные обязательства; идея о создании земельных норм фигурировала в ней на самых ранних этапах[402].

Принимая участие в дорогостоящей и длительной статистической экспедиции по урегулированию крестьянской колонизации, члены Комиссии 1895 года при этом действовали в соответствии со взглядами и тенденциями научного развития, распространенными внутри и за пределами Российской империи. Мысль об определении нормы земли, достаточной для выживания домохозяйства, и экспроприации излишков на другие цели зародилась в 1860-е, когда встал вопрос о выделении земли недавно освобожденным крепостным крестьянам[403]. Кроме того, статистическая деятельность органов местного самоуправления – земств – в первую очередь включала в себя детальное изучение моделей потребления и землепользования сельского населения [Пирумова 1986: 132]. Исследования поселенческих общин в Западной Сибири, которые проводил видный участник Комиссии 1895 года А. А. Кауфман, во многом опирались на представление, что эмпирические статистические знания о земле и жителях Российской империи, попав в «правильные» руки, приведут к более справедливой политике; то же касается работы «Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности», которое позднее учредил С. Ю. Витте (см. [Кауфман 1895; Труды 1903]). После 1905 года, когда Переселенческое управление перешло в ведение интервенционистски настроенного Главного управления землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), земельные нормы оказались в центре, пользуясь термином П. Холквиста, «технократического этоса» данной организации, то есть убежденности в том, что полная информация может способствовать максимально эффективному использованию земли и человеческого капитала по всей империи [Holquist 2010]. Снаряжение экспедиции для исследования степных губерний, главный результат совещаний 1895 года, было, таким образом, одним из частных проявлений более широкого стремления к количественной оценке и регулированию земли и народонаселения Российской империи[404].

Идея нормирования степи и, более того, использование статистики для организации расселения и регулирования движения поселенцев и скотоводов в степи входили в общемировой набор лучших методов колонизации на заре XX века. Переселенческое управление, в частности, активно участвовало в обмене информацией и опытом с другими колониальными державами[405]. Источников такой информации было несметное множество. Толстые научные журналы, основываясь на сообщениях прессы и личных наблюдениях, описывали и восхваляли переселение из Канады в Китай, сравнивая его (не в пользу последней) с беспорядочной, по их мнению, русской колонизацией [Кохановский 1909; Кузнецов 1900][406]. В библиотеке Переселенческого управления хранились не только материалы, касавшиеся русских окраин, но и самые современные немецкие и французские труды по внутренней и внешней колонизации [Sunderland 2004: 196.]. Статистически обоснованные подходы к «рациональной», «научной» колонизации разнились как между империями, так и внутри каждой империи. В Германской Восточной Африке (территория современных Бурунди, Руанды и Танзании) под «туземные резервации» было выделено вчетверо больше земли, чем обрабатывалось в то время местными жителями, так что юридически эти земли не могли отчуждаться меторополией [Soldenwagner 2006: 86–87]. В странах Магриба (Алжир, Тунис и Марокко) французы создали целый ряд «постоянных [научных] учреждений для облегчения эксплуатации» земли [Pyenson 1993: 131; Prochaska 1990: 65–71; Davis 2007: 96-100], в том числе заселения ее крестьянами; они занимались подготовкой землемеров, а также метеорологическими и астрономическими наблюдениями. Благодаря этим исследованиям было легче выдавать поселенцам право собственности на землю, при том что общинные земли коренных народов оставались без защиты. В Североамериканских Штатах система резерваций для коренного населения повлекла за собой экспроприацию земель и принудительную миграцию населения, которую едва ли одобрило бы большинство российских директивных органов. Однако схемы развития с участием туземцев имели сильную количественную направленность; кроме того, Акт Дауэса, принятый в 1887 году, предусматривал межевание земель резервации, выделение участков частным лицам и экспроприацию оставшейся земли в пользу белых поселенцев [White 1983: 250–289; Ostler 2004: 219–225; Carlson 1981: 3–4]. Таким образом, идеологическая подоплека и широкая миссия Экспедиции по изучению степных областей, равно как дальнейшие исследования, прочно занимали законное место на шкале мировых позитивистских, сциентистских взглядов на колонизацию и ее регулирование.

Тем не менее институциональная и политическая атмосфера экспедиции и последующих мероприятий в Российской империи была уникальной. В частности, уникальны были условия, в которых развивалось статистическое искусство, – это были земства, долгое время состоявшие в напряженных отношениях с другими органами государственной власти. Таким образом, интересы и основные задачи статистиков не вполне совпадали с интересами столичных сторонников колонизации. Количественная оценка могла служить регулятором действий как населения, так и государства, чиновников которого, особенно на губернском и районном уровнях, часто осуждали за «произвол» [Darrow 1996; Пирумова 1986: 131–141][407]. В широком контексте землепользования, развития и освоения природной среды цифры обладали собственной политической нагрузкой, даже когда создавали видимость неоспоримой достоверности [Darrow 1996; Ludden 1993].

Экспедиция Щербины: патернализм или технократия?

Едва начав планировать экспедицию в степные земли, организаторы постарались привлечь к исследованиям Ф. А. Щербину, выходца из семьи кубанского казачьего священника[408]. Это был, на первый взгляд, логичный выбор. Во время службы в земстве Воронежской губернии на юго-западе России Ф. А. Щербина впервые применил бюджетный метод исследования крестьянского хозяйства, сосредоточив пристальнейшее внимание на доходах и расходах отдельного домохозяйства, чтобы понять его потребности в продовольствии и земле и положение в местной экономике [Щербина 1900а]. Практический опыт и продемонстрированная компетентность хорошо подготовили его к выполнению аналогичных задач в Казахской степи. Исследовательские методы, использованные его экспедицией, включали составление бюджетов нескольких казахских хозяйств, сопоставление их с менее точными результатами массового сбора данных и вычисление норм, которые после сравнения оказывались ближе к реальности[409]. Экспедиция также хорошо соответствовала основной идее бюджетного метода, согласно которой экономические явления лучше всего изучаются исходя из специфики местных способов производства и социальных условий [Darrow 2000].

С другой стороны, однако, этот выбор был весьма необычным, учитывая важность государственного дела, которым Щербина должен был руководить. В молодости он четыре года (1877–1880) провел в ссылке, в отдаленной Вологодской губернии, за участие в одесском народническом кружке [Якаев 2004: 17–21][410]. Даже после ссылки ему было позволено приехать в Москву только в 1891 году [Там же: 42]. Во время революции 1917 года и Гражданской войны Щербина был членом Кубанского краевого правительства (Рады), отстаивавшего права и привилегии казаков и украинцев, поразительно похожие на те, которых добивались для казахов представители русскоязычной казахской интеллигенции. В экспедиции Щербины участвовали два казаха: А. Букейханов и Ж. М. Акбаев.

Прочие участники экспедиции, хотя далеко не все, тоже были политически «неблагонадежными». Т. И. Седельников, статистик, работавший под руководством Щербины, впоследствии был уволен с государственной службы за публичное противодействие переселению в степь[411]. Л. К. Чермак, руководивший исследованиями в отсутствие Щербины, во время работы экспедиции находился под негласным полицейским надзором. В 1903 году он вместе с несколькими другими участниками экспедиции был ненадолго арестован за хранение антиправительственной литературы; это, в свою очередь, привело к роспуску Омского бюро экспедиции и его переводу в Петербург для продолжения статистических исследований[412]. Все это наводит на мысль о том, что в поздней Российской империи вообще и среди участников экспедиции Щербины в частности существовало множество разных взглядов на империализм, землепользование и групповую идентичность. Разнообразие и множественность мнений придавали предполагаемому превращению степи в пространство колонизации крестьянами двусмысленность и неопределенность [Ferguson, Gupta 2002].

Ф. А. Щербина и его помощники были выбраны потому, что они были специалистами в области статистики, но в скотоводстве и пастбищных угодьях они не разбирались. Поэтому, прежде чем отправиться в Омск в мае 1896 года, они провели тщательный отбор научных кадров, имевшихся в регионе[413]. Поздние отчеты Щербины проникнуты пониманием степной жизни, основанным на личных наблюдениях, и демонстрируют такой же противоречивый взгляд на возможность переселения, каким был сам состав экспедиции.

С одной стороны, как верно отмечает П. Роттиер, Щербина «считал оседлость кочевников благом», и в опубликованных экспедицией 13 томах четко прослеживается сочувственное отношение к переселению [Rottier 2003: 70]. Краткие исторические очерки каждой из степных областей написаны Щербиной с эволюционистских, даже телеологических позиций: в них повествуется о беспокойной «эпохе набегов и грубого захвата со стороны сильных соседей», длившейся до 1868 года, до введения «нового Степного положения», когда все управление краем перешло «в руки русских администраторов», старый феодальный уклад был разрушен и в жизни степных областей наступил «новый период» [МпКЗ, 3: 91, 93]. В подавляющем большинстве случаев Щербина положительно оценивал эти изменения, последняя фаза которых предусматривала присутствие русских поселенцев. Эта эволюция, в свою очередь, сложно переплеталась с представлениями о цивилизационной иерархии. Уверенность в неизбежном триумфе оседлости сочеталась с пропагандой последней как более высокоорганизованного образа жизни; Щербина и его соавторы соглашались, что кочевое скотоводство было обречено, так как имело целый ряд существенных недостатков по сравнению с оседлым земледелием. Рисуя яркую картину жизни среди кочевых и полуоседлых скотоводов, они возлагали на земледельческое будущее больше надежд. Автор одного из приложений изобразил гигиенические условия казахских зимовий достаточно отталкивающими, чтобы оправдать отнесение их обитателей к «полудикарям»: «Белье большею частью не моется и не переменяется; маленькие дети выглядят какими-то полураздетыми оборвышами, особенно не презентабелен костюм у женщин: летние полуплатья-полурубахи донельзя грязны» [МпКЗ, 1: 71–72]. Хозяйство казахов, основанное на скотоводстве, изображалось таким же беспорядочным и нуждающимся в улучшении; тощий скот был не пригоден для требований рынка из-за легендарной лени кочевников и нежелания пользоваться чем-либо сверх того готового, что им предоставляла естественная среда[414]. Русские поселенцы, напротив, принесли в явно отсталый регион полезные технологии: неорошаемое (богарное) земледелие, глубокую вспашку и защиту от ненастной погоды, а также образцовую трудовую этику [МпКЗ, 9:68; 1:139] (ср. [Adas 1989]). В общем, как выразился Ф. А. Щербина, описывая поселки колонистов в Кустанайском уезде, «[поселенец] несет с собой в степи культуру, труд, знания, новые формы хозяйства, более широкий поток производства» [МпКЗ, 5: IV]. Задачей Щербины было найти подходящие земли для поселенцев, но помимо этого он также привел веские доводы в пользу массового переселения крестьян в степные губернии.

В описаниях безрадостного казахского быта прослеживается та же идеология, что была характерна для образованных русских наблюдателей, надеявшихся модернизировать крестьянство европейской части России в конце XIX века. Материалы учрежденного С. Ю. Витте Особого совещания о нуждах сельского хозяйства (в котором Ф. А. Щербина представлял Воронежскую губернию) есть, по сути, не что иное, как собрание жалоб на крестьянскую примитивность, антисанитарию и безнравственность[415]. Однако важно провести различие между скептическим взглядом реформаторов на славянское крестьянство и стереотипными представлениями о скотоводческой жизни, характерными как для большей части материалов экспедиции Щербины, так и для более поздних исследований[416]. Во-первых, такие описания носили неодинаково отрицательный характер. Крестьянин из Тамбовской губернии, пусть даже вечно пьяный, беспутный, безнравственный и враждебный переменам, был для сторонников переселения все же предпочтительнее отсталых кочевников, населявших степь. Об этом, в частности, свидетельствуют фрагменты из отчетов Ф. А. Щербины, где он противопоставляет казахскую трудовую этику предполагаемой славянской. Русские крестьяне, возможно, не были идеальными колонистами, но в глазах многих они выигрывали в сравнении с коренным населением степи. Во-вторых, хотя отрицательное восприятие обеих групп, основанное на этнографических и статистических исследованиях, действительно сыграло значительную роль в попытках «модернизировать» их жизнь извне, характер преобразований в степных провинциях был кардинально иным. Рекомендации Особого совещания касались образования, передачи технологий и изменения форм землепользования, а также переселения из районов с неплодородной почвой. Хотя все эти пункты входили и в планы по преобразованию Казахской степи, в данном регионе они были неразрывно связаны с переселением крестьян и правовым режимом, позволявшим отчуждать землю скотоводов для нужд колонистов [Macey 1987: 43–81][417]. Обвинения сельских жителей в непродуктивности, безнравственности и невежестве – общее место для государств, проводящих в жизнь программы сельскохозяйственных реформ [Коцонис 2006:14–23][418]. Однако преобразования бывают разными. Хотя переселение крестьян в степь было порождено теми же побуждениями, что и аграрные реформы на территории всей империи, там оно носило сугубо колониальный характер.

В то же время общая неуверенность экспедиции Щербины в целесообразности переселения объяснялась не только невольным одобрением казахского скотоводства, которое высказывали участники на первых установочных совещаниях. Во введении к седьмому тому материалов экспедиции вкратце выражается сложное отношение ее участников к переселению:

Невозможно смотреть на [изменение образа жизни кочевников] ни с одной безразличной точки зрения исторической перспективы, ни с узкохозяйственной точки зрения кочевника. В первом случае значило бы пожертвовать теоретическому взгляду кровными интересами населения, во втором закрыть глаза на систематически последовательную деятельность. Пока существует киргиз-скотовод и его стада, нужно принять все меры к тому, чтобы не дать рушиться сразу, внезапно его исконным, исторически сложившимся формам хозяйства. Это было бы истинным природным бедствием [МпКЗ, 7: II–III].

В материалах экспедиции Щербины также прослеживается альтернативный, осторожный подход к выработке норм. Этот подход основывался на двух ключевых моментах. Во-первых, несмотря на оптимистические прогнозы о будущем степи при наличии там русских поселенцев (прогнозы, которые сотрудники экспедиции в основном разделяли), наблюдаемые краткосрочные последствия колонизации для отдельных казахов были разрушительными. Ф. А. Щербина и его соавторы считали, что в результате переселения безземельность казахов в некоторых районах становилась такой же серьезной проблемой, как для крестьянина отсутствие собственного поля, а приход поселенцев приводил к тому, что аренда земли становились непосильной для казахов [МпКЗ, 4: II–III]. В Павлодарском уезде, согласно МпКЗ, поселенцы оказались для казахов из долины Иртыша врагом еще более «беспощадным», чем созданные там ранее казачьи пикеты, так как этот новый класс не склонен сдавать в аренду необходимые земли; в Омском уезде некоторые казахи были уже «совершенно вытеснены» [Там же: 90]. Хотя авторы материалов экспедиции Щербины не всегда указаны, трудно не заподозрить в таких высказываниях влияние будущего поборника независимости А. Букейханова, особенно учитывая, что он, как известно, участвовал в написании тома, посвященного Павлодарскому уезду. В будущем колонизация, возможно, и могла бы принести долгосрочные выгоды, но только в случае, если бы не погубила коренное население степи.

Во-вторых, из-за уникальных характеристик степного биома превосходство оседлого земледелия как формы экономической организации над кочевым скотоводством не везде было бесспорным. Согласно этим контраргументам, в степной среде кочевое скотоводство давало явные преимущества и потому нуждалось в сохранении. Это касалось, например, Голодной степи – известной своей безжизненностью пустоши на юге Атбасарского района: «Нигде, быть может, не сказываются так ярко качества киргиза-скотовода, умеющего использовать саму скудную и неприхотливую растительность степи, как в Атбасарском уезде. Киргиз – самый лучший и самый желательный хозяин в степи-полупустыне» [МКпЗ, 2: XXXVI]. Точно так же в некоторых частях Каркаралинского уезда сельское хозяйство было слабо развито из-за ненадежных осадков и частых заморозков, зато район имел весьма благоприятные условия для зимних выгонов скота [МпКЗ, 6: 66, 5 (прил.)]. Таким образом оказывалось, что переселение воздействует на изменение экономики вовсе не так прямолинейно, как утверждалось в других материалах экспедиции: не все степные области одинаково подходили для земледелия. Хотя исследование природных условий играло в работе статистиков второстепенную роль, в своих отчетах они классифицировали земли отдельных районов в примерном соответствии с их почвами, водоснабжением и растительностью. Неизбежным результатом такого исследования, как и предполагалось на предварительных заседаниях, был вывод, что даже после заселения степи земледельцами у скотоводства остается серьезное будущее.

Конечным результатом столь двойственного взгляда на степную среду и возможное разрушение жизненного уклада казахов вследствие переселения стали умышленно и существенно завышенные земельные нормы. Осторожность Ф. А. Щербины проявилась в том, что он рассчитывал нужды «среднетипичного» казахского хозяйства с «погрешностью» в пользу казахов (тем самым увеличив размер среднего земельного надела), классифицировал пастбищные угодья по их качеству (чтобы казахам не выделялось с виду достаточное, но фактически бесполезное количество земли) и завышал нормы поголовья скота и земли по отношению к цифре, которая и без того считалась высокой [МпКЗ, 1: 186][419]. На основании данных о среднем бюджете хозяйств, считавшихся зажиточными, Щербина сделал вывод, что, хотя 16 голов скота (в пересчете на количество корма, потребляемого одной лошадью) было бы достаточным для такого домохозяйства, норму следует поднять до 24 голов, а далее сопоставить эту цифру с продуктивностью пастбищ для определения местной земельной нормы [Петрова 1979: 84][420]. Об этих своих завышенных, граничащих с подтасовкой результатах, Щербина в конце 1901 года «с чувством полного нравственного удовлетворения» доложил группе скептически настроенных статистиков. По его словам,

благодаря работе экспедиции был раз навсегда положен предел для изъятия земель у малоземельных киргиз и даны такие земельные нормы, которыми вполне обеспечивается хозяйственный быт кочевника. При соблюдении в такой форме коренных интересов местного населения излишки земель, годных для колонизационных целей, явились действительными излишками [МпКЗ, 2: 338].

В некоторых случаях, на плохих пастбищах, нормы Щербины предоставляли одному казахскому хозяйству более 500 десятин земли. Кроме того, Министерство земледелия и государственных имуществ из соображений благоразумия установило 25-процентное увеличение каждой рассчитанной Щербиной нормы, а степной генерал-губернатор барон М. А. Таубе поручил землемерам изымать у казахов не весь подсчитанный избыток земли, а его часть – около трети[421]. Таким образом, и в результатах, полученных Щербиной и его коллегами, и в подходе к ним чиновников отразились как технократическая приверженность к абстрактной количественной оценке, так и патерналистская осторожность при использовании этих вычислений.

Мы никогда не узнаем точных причин, по которым нормы Щербины оказались, по мнению некоторых позднейших наблюдателей, высокими до нелепости. Будучи продуктом разнопланового авторского коллектива, они отвечали множеству интересов. Для таких защитников прав меньшинств, как А. Букейханов, они, скорее всего, превосходили мыслимые альтернативы. Сомневавшиеся местные губернаторы видели в них разумную постепенность преобразований, которая могла защитить кочевников, находившихся под их началом, или, на более приземленный взгляд, обеспечить порядок и стабильные налоговые поступления[422]. Сам Ф. А. Щербина, помимо того что имел левые взгляды и был сторонником независимости, усматривал в них временное средство, чтобы привлечь на свою сторону местную оппозицию, сопротивлявшуюся любому вмешательству государства в дела казахов: позже, если скотоводческое хозяйство казахов будет развиваться в соответствии с ожиданиями, эти нормы можно будет сократить[423]. Короче говоря, нормы, разработанные Щербиной, были продуктом того периода в истории крестьянского переселения, когда регулирование считалось предпочтительнее, чем массовая колонизация.

В то же время собственные материалы Ф. А. Щербины содержали и другие утверждения, в которых отчетливее проскальзывала правда. Прежде, писал он, Степное генерал-губернаторство принадлежало «к числу мало известных и недостаточно обследованных в хозяйственном отношении окраин России. Печатные источники об этой области малочисленны; содержимое их бедно массовыми и сколько-нибудь систематизированными сведениями» [МпКЗ, 1:1]. Его собственное исследование, напротив, было уникально тем, что в нем участвовало большое число людей (в общей сложности 40 человек разного ранга, разделенных на самостоятельные подгруппы), что был проведен тщательный отбор «интеллигентных» переводчиков из местного казахского населения и что понятие «землепользование» было строго определено исходя из практики, а не искусственного административного деления (на волости и аулы) [МПКЗ, 1: 4, 13][424]. Таким образом, утверждал Щербина, его экспедиции удалось окончательно установить фактические формы казахского землепользования и вывести свод земельных норм, обеспечивших интересы скотоводческого населения и возможность «правильно поставленной колонизации края» [Там же: III–IV].

Во время и после публикации отчетов Ф. А. Щербина делал противоречивые заявления о сущности своей работы; столь же противоречивым был набор выработанных им норм. С одной стороны, эти нормы были основаны на беспрецедентно тщательном и точном исследовании; с другой – сознательно неверны. Поскольку вопрос о переселении крестьян в степные губернии после 1900 года принимал все более сильную политическую окраску, «верные» и «неверные» нормы продолжали жить в общественной сфере и в административных кругах, служа целям сторонников и противников переселения.

Трещины в броне

Хотя Ф. А. Щербина, как он и просил, получил полный контроль над статистическими исследованиями в степи, ему не было позволено проводить работы, не отчитываясь о них перед приславшими его организациями. Проверка результатов работы ученого квалифицированными специалистами поставила под сомнение правдивость выполненных им расчетов, но не позволила полностью отказаться от идеи нормирования как от эффективного и достаточно точного средства выделения степных земель.

Первым профессиональным критиком Щербины стал А. А. Кауфман, самый авторитетный статистик, занимавшийся делами переселения и вопросами крестьянских общин, участвовавший в организационных совещаниях экспедиции в 1895 году. Летом 1897 года (второй год экспедиции), проверяя работу Щербины, Кауфман нашел множество поводов для критики. Если Щербина считал широкое участие местных казахов в экспедиции преимуществом, Кауфман усматривал в нем некоторую опасность:

Что касается до регистраторов, то таковыми являлись, как кажется, исключительно учащиеся киргизы, и подворный опрос производился поэтому непосредственно на киргизском языке. В общем весьма выгодное для успеха работ, это обстоятельство имело однако ту неблагоприятную сторону, что лишало – по крайней мере, до известной степени – заведующих партиями и подпартиями возможности следить за правильностью и точностью постановки вопросов, имеющею в деле подворной регистрации первостепенную важность [Кауфман 1897: 63].

Таким образом, подворные опросы, на которых экспедиция основывала свои расчеты норм, были подвергнуты сомнению, и, таким образом, под вопросом оказались сами основания исследования, хотя Кауфман и делает оговорку, что эти данные так или иначе превосходят все собранные ранее. Однако у него были более серьезные сомнения относительно методов, использованных экспедицией для разделения степи на более мелкие и отчетливые единицы анализа. Точность границ между «общинноаульными группами» при проверке их нижними чинами Переселенческого управления не подтвердилась. Экспедиция относила земли разного качества к разным «естественно-историческим районам», и это деление было, по мнению Кауфмана, произвольным и бесполезным, поскольку не соответствовало способам распоряжения землей казахскими общинами [Там же: 67, 81]. Таким образом, хотя расчеты Ф. А. Щербины, казалось бы, обеспечивали высокую степень точности, на самом деле они усложняли процесс изъятия земель в государственный колонизационный фонд, не принося пользы ни казахам, ни поселенцам [Там же: 3]. Более того, из-за «чрезвычайной поспешности», с которой велись работы, важнейшие вопросы (где именно располагались подходящие для поселения крестьян участки и каковы там природные ресурсами) остались без ответа [Там же: 84, 86].

От всех этих замечаний, исходивших от столь авторитетного ученого, нельзя было так просто отмахнуться. В то же время, однако, ни одно из них не воспрепятствовало системе выделения земли в соответствии с нормами. А. А. Кауфман раскритиковал методы работы и намекнул, что нормы Щербины были чрезмерно щедры по отношению к казахам, но все его рекомендации приняли форму поправок к уже установленной, в принципе желательной процедуре. Короче говоря, Кауфман выступал за более точные и практичные земельные нормы, более созвучные потребностям крестьянской колонизации, а не за их отмену. Глубоко обеспокоенный произволом чиновников, но твердо убежденный в приоритете интересов поселенцев над интересами казахов в случае конфликта, Кауфман рассматривал пересмотр норм как средство обеспечения интересов и тех и других [Там же: 24]. Однако его утверждение о том, что чрезмерно высокие нормы замедлят и затруднят формирование переселенческих участков, намекало на то, что мирное согласие вокруг идеи нормирования степи не будет длиться вечно [Там же: 31].

Критические замечания А. А. Кауфмана повлекли за собой дальнейшее изучение методов экспедиции Щербины Министерством земледелия, которое в 1899 году направило в степные губернии второго ревизора, Е. А. Смирнова. В докладе Смирнова [Смирнов 1899] общее признание подробной методологической критики Кауфмана сочеталось с практическим взглядом на средства и время, которыми на самом деле располагало какое бы то ни было статистическое исследование. Он утверждал, что некоторые технические пожелания Кауфмана так же верны, как и невыполнимы [Там же: 12]. Смирнов также счел безосновательными серьезные опасения Кауфмана по поводу того, что экспедиция неправильно разделила степь на общины и естественно-исторические районы. Общины, как он убедился в ходе своей поездки, во многих случаях действительно существовали, и хотя естественно-исторические районы были выделены искусственно и необоснованно, маловероятно, что результаты были бы лучше, если бы экспедиция использовала другой подход [Там же: 92, 54]. Во всяком случае, абсолютная точность на данном этапе не требовалась. Результаты, полученные экспедицией, были в любом случае точнее уже имевшихся данных, и задача ее состояла лишь в том, чтобы дать приблизительные оценки, определить те земли, статус которых как излишков не вызывал никаких сомнений [Там же: 11–12]. Хотя существовала возможность, что в будущем подобная приблизительность перестанет служить интересам империи, в данный момент она была аргументом в пользу умеренности и осторожности в нормировании степи. В условиях слабого государственного управления российскими приграничными землями математическое обоснование колонизации должно было быть скорее приемлемым, чем идеальным, и понимавший это Смирнов считал приемлемой также некоторую методологическую неточность[425]. В конце концов, лучше хоть какое-то регулирование, чем вообще никакого.

В то же время Е. А. Смирнов полностью соглашался с мнением А. А. Кауфмана, что экспедиция должна была разработать для каждой местности конкретные нормативы потребления сена казахским скотом и что отсутствие этих норм – серьезный пробел в ее работе. Он попытался вычислить их самостоятельно и настаивал, что такие расчеты должны учитываться при последующих статистических исследованиях [Там же: 56, 61–63]. Как и критические замечания Кауфмана, доводы Смирнова были направлены против конкретных действий экспедиции Щербины, строго укладывавшихся в «дисциплинарную матрицу»[426] земской статистики и «правильной колонизации». Так или иначе, эта критика призывала к более внимательному учету местных особенностей, к большей эмпирической строгости и к более полному соответствию статистических методов наблюдаемому в реальности человеческому поведению. Признавая невозможность реализации этого замысла в ходе единственной поспешной экспедиции, Е. А. Смирнов пришел к выводу, что при использовании норм для локальных партий поселенцев границы погрешности следует увеличить [Там же: 65]. Правильная колонизация была на этой стадии скорее идеалом, чем свершившимся фактом, и осознание неопределенности, стоявшей даже за приемлемыми цифрами, восставало против их некритического применения. Однако оставляя прояснение деталей, позволявших лучше считаться с местными условиями, будущим поколениям земельных чиновников, подобная критика также устраняла те ограничения на захват земли, которые предполагались нормами Щербины[427].

В конечном счете многие из самых серьезных проблем, поднятых на раннем этапе работы Экспедиции по исследованию степных областей, были решены. Чтобы точнее определить протяженность и площадь общинных групп и естественно-исторических районов, были призваны топографы, а в ходе встречи с представителями «временных партий», ответственными за измерение участков для поселенцев, по-видимому, удалось сгладить некоторые трудности в выполнении рекомендаций экспедиции[428]. Более того, и Е. А. Смирнов, и А. А. Кауфман были склонны объяснить первоначальные ошибки сподвижников Щербины их незнанием местного ландшафта и выражали уверенность, что эти ошибки вряд ли повторятся. Таким образом проект не встретил существенного противодействия; теперь он был хорошо отлажен и лучше приспособлен для выполнения, казалось бы, противоречивших друг другу целей защиты интересов казахов и выделения земли поселенцам; также он хорошо согласовывался с идеей нормирования степи, которая пока не вызывала ни у кого возражений. Но если бы тогда было официально признано, что нормы Щербины не что иное, как ошибочная оценка фактических моделей землепользования, последствия могли быть долгосрочными и непредсказуемыми.

Более основательная критика появилась лишь несколько лет спустя. Ее высказал Т. И. Седельников, казак Оренбургского войска, окончивший Уфимское землемерное училище и участвовавший как в экспедиции Щербины, так и в исследованиях Уральской степной области (вне сферы деятельности Щербины) в 1904–1905 годах. Об этом своем опыте он сообщает на первых страницах книги «Борьба за землю в Киргизской степи», чтобы доказать, что он сведущ в этих вопросах [Седельников 1907: 3]; далее следуют яростные нападки на государственную политику переселения в 1905 году.

Седельников не стремился отвергнуть колонизацию степи как таковую. По его мнению, Казахская степь действительно была государственной собственностью, как гласило Степное положение [Там же: 38]. Но отчуждение земли предусматривалось законом на определенных условиях, а условия эти не соблюдались. В частности, он отмечал:

По первой статье межевых законов, межевание имеет две основные цели: 1) «привести в известность количество земель и угодий как всех вообще, так и в частности казне принадлежащих» и 2) «утвердить спокойствие владельцев постановлением правильных и несомненных границ поземельного владения».

Приведены ли в известность земли Киргизской степи? знают ли о количестве земли и угодий те учреждения, в чьих руках находится до сих пор весь «надзор за поземельным устройством кочевого населения? [Там же: 37].

На оба эти вопроса Седельников дает однозначно отрицательный ответ. Вся его критика переселения в том виде, в каком оно осуществлялось, основывалась на предполагаемой непоследовательности и неточности поддерживавшего его информационного аппарата, в частности, норм Щербины, а также на незаконности любых видов изъятия земли до полного обеспечения нужд казахского населения, фактического, а не на бумаге. Взяв за основу «нормальное» домохозяйство вместо того, чтобы учесть все многообразие и динамизм казахской экономики, и производя дальнейшие расчеты на основе нормы поголовья скота (для Кокчетавского уезда), которую все признавали ошибочной, Щербина, как утверждал Седельников, построил все свои земельные нормы на догадках, используя приемы «ненаучные» и «легкомысленные» [Там же: 5–6,44–45]. Неточность норм в сочетании с неопытностью, невежеством и стремлением временных партий при Переселенческом управлении привести в степь побольше поселенцев систематически ставили казахов в невыгодное положение, лишая их лучших земель без компенсации [Там же: 49–50]. Решение было только одно: сделать то, чем правительство должно было заняться еще в 1891 году, то есть провести «настоящее, научно поставленное сплошное межевание и исследование» степных земель, что помогло бы Российской империи далеко подвинуться в исполнении «единственно справедливой и целесообразной» программы освоения степи [Там же: 51].

Таким образом, землемер Седельников в своей критике пошел гораздо дальше, чем недовольные выводами Щербины статистики. Однако посыл, которым он руководствовался, был во многом тем же – нормы Щербины не соответствовали даже тем скромным требованиям, которые к ним предъявляли. Необходимо было замедлить темпы переселения и прежде, чем перераспределять землю, провести тяжелую и трудоемкую работу, которой требовал закон. В отличие от подхода Щербины, этот подход мог бы дать казахам надежные и достаточные наделы земли, на который они имели право, – при условии, что степь оставалась бы в собственности правительства, чтобы защитить «темное и невежественное» степное население от самого себя [Там же: 19–20][429].

Но, отмечал Седельников, политика переселения переживала пик коренных перемен, при которых во главу угла ставилась не осторожность, а скорость.

Новые цели, новые пути

К 1904 году петербургское начальство пришло к полному согласию в вопросе о желательности и необходимости переселения крестьян в степные губернии и Сибирь. Для С. Ю. Витте это уже давно было частью более масштабной программы модернизации экономики. Но заклятый враг Витте, министр внутренних дел В. К. Плеве, опасаясь крестьянских беспорядков в центральных областях империи, также выступил за массовое переселение. С этой целью его министерство подготовило несколько предложений, и они были рассмотрены на специальном совещании под руководством А. Н. Куломзина в начале 1904 года [Judge 1983: 189–191]. После революции 1905 года новый премьер-министр П. А. Столыпин сделал массовое крестьянское переселение первостепенной государственной задачей по причинам, которые одинаково пришлись бы по сердцу и Витте, и уже покойному Плеве: это был способ расселить избыточное сельское население Центральной России и повысить экономическую производительность районов, которые плохо эксплуатируются местным населением или просто пустуют [Столыпин 1911]. Поэтому Столыпин уделял особое внимание реформированному Переселенческому управлению, в 1905 году переданному от мало интересовавшегося переселением Министерства внутренних дел в ведение высоко технократичного ГУЗиЗа [Holquist 2010:152]. Нормы Щербины хорошо подходили для патерналистской, ограниченной программы переселения, и требования, предъявляемые к ним, были не очень высоки. Но к 1906 году многократное увеличение числа переселенцев в степные губернии представлялось экономической (а для столыпинского правительства и политической) необходимостью.

Очевидно, что царскому правительству для модернизации требовался больший земельный фонд, который увеличил бы «емкость» регионов, предназначенных для переселенцев. Сделать это можно было несколькими способами, но все они предполагали изменение информационной и правовой основы, на которой до сих пор проходило переселение.

Главным способом, на основе существующих процедур, было снижение действующих норм, приводившее к увеличению излишков земли, из которых формировались поселенческие участки. Первоначально объектом таких сокращений стала Акмолинская губерния. Когда Переселенческое управление провело в 1907 году повторное обследование региона, Акмолинск был выбран по той же причине, по которой именно оттуда начал свою экспедицию Щербина: плодородный чернозем, многочисленные реки и обильные леса северной половины Акмолинской области делали ее весьма привлекательным местом для славянских поселенцев: чтобы выжить там, им не нужно было менять привычные способы ведения хозяйства. Руководство новым исследованием поручили В. К. Кузнецову, опытному земскому статистику и авторитетному специалисту по вопросам колонизации внутри и за пределами России[430]. Однако его полномочия, и результаты, которых ожидало от него Переселенческое управление по делам переселения, имели мало общего с тем, что было поручено сделать Щербине. Заказчики исследования Кузнецова объявили осторожность, которая десять лет назад была добродетелью, роковым недостатком:

При исчислении экспедицией [Щербины] вышеприведенных земельных норм, не были приняты в расчет условия киргизского земледельческого хозяйства, равным образом, не было выработано и сенокосных норм для киргизского кочевого хозяйства. Кроме того, среднее количество скота на кибитко-хозяйство принято повышенное, сравнительно с определенным массовым учетом скота и бюджетными данными… Прибавка же к этим, и без того весьма преувеличенным, нормам… еще более отдаляет исчисленный их размер от действительно необходимого и окончательно подрывает конечный вывод экспедиции в научно-статистическом отношении.

Поэтому в настоящее время является особо необходимым назначить повторное исследование Кокчетавского уезда с целью внести в вопрос о земельных нормах для киргизского населения большую точность и установить эти нормы с большей степенью соответствия с действительными потребностями киргизского населения[431].

Осторожность Ф. А. Щербины в совокупности с дополнительными мерами предосторожности, которые ввели местные и центральные чиновники, осознавая недостатки его данных, обеспечили достаточную основу для пересмотра норм в сторону понижения. Задача В. К. Кузнецова состояла в том, чтобы внести эти изменения, не проводя нового исследования природных условий. Поскольку Переселенческое управление, так же как Ф. А. Щербина, предполагало, что переселение крестьян приведет к интенсификации казахской экономики, Кузнецов в своих коррективах мог исходить и из этого предположения: казахским земледельцам потребуется меньше земли, чем если бы они были кочевниками, и он намеревался действовать соответственно[432]. Нужно было изобрести больше способов для получения излишков степной земли, и Кузнецова первым из нескольких статистиков попросили это сделать.

Существовал еще один, более надежный вариант, позволявший максимизировать продуктивность степных земель, которые, по мнению центральных властей, оставались бесполезной территорией, где беспорядочно скитались кочевники. Этим вариантом было землеустройство – реорганизация землепользования, предоставление казахам фиксированного количества земли и освобождение остальной части степи для переселенцев. Система норм и излишков оставляла стандартное количество государственной земли в долгосрочном пользовании кочевников; со временем нормы будут пересмотрены, и государство, как собственник степи, заберет себе больше своей земли и распределит ее между поселенцами. С другой стороны, в результате землеустройства оседлые и переходящие к оседлости казахи получали бы в постоянное пользование меньше земли, так что их землепользование было бы в один присест доведено до минимума. Инициатива исследовать возможности землеустройства поступила в конце 1906 года от П. А. Столыпина и Главноуправляющего землеустройством и земледелием князя Б. А. Васильчикова, которыми двигал отнюдь не интерес к правам казахов, а надежда на дальнейшее укрепление экономики и создание нового пространства для поселенческих участков. Как писал Столыпин Васильчикову, правительству не следовало искусственно поддерживать их кочевой образ жизни за счет безземельного русского крестьянства, предоставляя кочевникам неограниченные земельные площади[433]. Более того, как утверждали чиновники из Переселенческого управления, данные Ф. А. Щербины сами по себе убедительно доказывали, что колонизация была выгодна казахам; с этой точки зрения (характерной для столыпинской эпохи), главной проблемой, с которой сталкивались казахи, была нестабильность землепользования вследствие многократного изъятия «излишков»[434]. Для того чтобы обсудить условия реорганизации земель, весной 1907 года по совместному запросу двух министров было созвано межведомственное совещание под председательством заместителя министра внутренних дел А. И. Лыкошина и с участием служащих ГУЗиЗа[435].

Многое свидетельствовало в пользу перехода к системе землеустройства. Она полностью согласовывалась с приоритетными целями управленцев высшего уровня и подкреплялась благоприятными экономическими данными. Более того, как уже указывал Т. И. Седельников, правовая основа системы норм и излишков была, мягко говоря, шаткой; на совещании под руководством Лыкошина было сделано заключение, что закон не содержит достаточно определенных положений о порядке, в котором земли кочевников должны признаваться излишками, вследствие чего чиновники из Переселенческого управления нередко обвинялись в произволе, вызывавшем многочисленные жалобы со стороны казахов[436]. Но при всем желании участники совещания не могли устранить значительные препятствия к практическому введению землеустройства. Казахи в большинстве своем оказались неисправимыми кочевниками: в течение года они перемещались между многочисленными крошечными наделами, на которые имели право пользования; как могли землемеры закрепить за ними все эти клочки земли на логичной, постоянной основе?[437] Хуже того, даже на экспедицию Щербины, результаты которой теперь считались ничтожными и ошибочными, были затрачены огромные средства. Квалифицированных геодезистов и статистиков не хватало. Таким образом, неизбежен был вывод, что поставить на первое место землеустройство казахов означало бы на многие годы задержать освоение степных провинций русскими; это притом что около 60 тысяч поселенцев оставались безземельными, и каждый месяц прибывали новые[438]. Нормы должны были остаться в силе; предполагалось, что устаревшие, чрезмерно щедрые нормы Щербины постепенно отпадут сами собой по мере проведения Переселенческим управлением новых исследований, подобных исследованию Кузнецова[439]. Все следующее десятилетие землеустройство казахского населения будет рассматриваться скорее как желаемое, чем действительное.

Самым радикальным способом увеличить площадь «лишних», легко поддающихся колонизации земель Российской империи было открытие для переселения ранее закрытых районов. Это касалось в первую очередь Туркестана, где еще в 1896 году генерал-губернатор А. Б. Вревский издал запрет на поселение крестьян, который стал применяться и к Семиречью, после того как оно в 1898 году было возвращено в юрисдикцию генерал-губернатора [Brower 2003: 138]. С точки зрения в целом патерналистски настроенных военных чиновников, которым был вверен Туркестан, это имело смысл. Они были невысокого мнения о переселенцах-славянах, опасались беспорядков, которые мог вызвать их большой приток, и настаивали на признании экономических интересов местного населения (казахов, киргизов и оседлых сартов) [Sahadeo 20076: 148–166][440]. Но с точки зрения колонизации исключать Семиречье было бы серьезной ошибкой. Изобиловавший пышной растительностью и пресной водой, этот регион был раем по сравнению с засушливыми степями, в которых вынуждены были селиться русские крестьяне, а на его огромных просторах таились баснословные производительные силы, ожидавшие надлежащей эксплуатации[441]. Эта вера в потенциал Семиречья привела к тому, что запрет на переселение был снят, в 1905 году на время, а в 1910-м – навсегда; в тот период тысячи переселенцев уже самовольно стекались в регион, который, по слухам, был «золотым дном» для сельского хозяйства[442]. Учитывая, что первоочередной задачей администраторов было регулирование жизни поселенцев на новых землях, из Семиречья, безусловно, требовалось выжать максимальную пользу.

Политика администрации, слабое управление и сам ландшафт Семиречья, сильно отличавшийся от расположенных севернее засушливых лугов, сделали эту задачу сложнее, чем ожидалось. В 1905–1909 годах именно Семиречье демонстрировало серьезный кризис системы норм и излишков. В конечном итоге земельные нормы подверглись самому сильному натиску с момента их введения, но Переселенческому управлению так и не было позволено полностью добиться своего. На пути к компромиссу конфликтующие учреждения аргументировали свои позиции данными прошлых и нынешних исследований, перетолковывая их исходя из противоположных представлений о земле и экономике Семиречья.

Кризис системы норм и излишков: Семиречье, 1905–1909

Как только Семиречье открылось для крестьянского заселения, естественно, что система норм и излишков стала применяться и там. Эта система достаточно хорошо работала в других степных областях, а Семиречье, в отличие от остальной территории Туркестана, находилось в юрисдикции Степного положения. Таким образом, там также имелась правовая основа для изъятия излишков земель. Но если в северных степных областях, прежде чем на них обрушилась самая большая волна поселенцев, много лет проводились дорогостоящие статистические исследования, полезных данных о земле и населении Семиречья катастрофически не хватало. Острота ситуации требовала разработки земельных норм без надлежащей информационной поддержки.

На передовой линии этой работы стоял С. Н. Белецкий (1864-?), уроженец Полтавской губернии, такой же, как и Ф. А. Щербина, опытный земский статистик, известный своим обширным трудом «Земская статистика. Справочная книга по земской статистике в двух частях» [Белецкий 1899–1900][443]. После нескольких лет службы в Полтавской губернии он возглавил статистическое бюро Уфимской губернской земской управы, где под его руководством была завершена первая губернская перепись населения (1896–1899)[444]. После этого он переехал в степь, где работал в региональных отделах Переселенческого управления, сотрудничал с местным (Омским) отделом ИРГО и Акмолинским местным комитетом о нуждах сельскохозяйственной промышленности, созданным по инициативе С. Ю. Витте[445]. После революции 1905 года он был назначен начальником Семиреченского переселенческого управления и сменил на этой должности своего политически неблагонадежного предшественника[446].

В Семиречье Белецкий оказался в трудном положении. Его деятельность в степи отличалась некоторой осторожностью в отношении местного населения; настаивая на переходе казахов к более интенсивным формам хозяйствования, он также осознавал необходимость выделить землю местному населению до изъятия излишков [Малтусынов 20066: 259, 261, 267]. Но теперь, оказавшись в сложных обстоятельствах, Белецкий колебался. В конфликте интересов поселенцев и местных жителей он твердо стоял на стороне первых. В докладе генерал-губернатору Н. И. Гродекову он утверждал, что колонизации противостоят те, кто ставит интересы пограничных земель выше интересов государства в целом, следуя лозунгам «Туркестан для туркестанцев» или «Семиречье для семиреков»; на самом же деле, будучи составной частью России, Семиречье должно быть в первую очередь «для русских»[447]. То ли из идейных соображений, то ли из чувства профессионального долга Велецкий сделал то, что считал нужным: он молниеносно рассчитал применимые земельные нормы в таком размере, который позволил бы изъять излишки земли для размещения на ней как можно большего числа поселенцев.

Не располагая необходимыми экономическими и географическими данными, на получение которых ушли бы годы, Велецкий шел напрямик. Поскольку фактор времени был крайне важен, он вместе со своим помощником, статистиком Воронковым, ограничился для расчета потребностей среднего и типичного казахского домохозяйства упрощенным методом – анкетным исследованием, которое провел лишь в нескольких предположительно репрезентативных населенных пунктах[448]. В отсутствие квалифицированных ученых-натуралистов и времени, чтобы найти их и привлечь к работе, он основывался на данных местного статистического управления и трудах таких исследователей, как П. П. Семенов-Тян-Шанский и И. В. Мушкетов: исходя из этих материалов можно было выделить естественно-исторические районы губернии и понять, где пастбища и почва были плодородными, а где скудными[449]. С. Н. Белецкий не скрывал от начальства, под каким давлением ему приходится работать и к каким это может привести последствиям; он не мог высказать даже тех крупиц правды, которые позволяли себе Щербина и его коллеги. Нормы, представленные им в 1907 году, варьировались от 40 до 82 десятин в зависимости от качества земли – намного ниже, чем в других степных губерниях, из-за более коротких кочевий и большего интереса кочевников Семиречья к земледелию[450]. Тем не менее в последующие два года Белецкий отстаивал свои позиции во всех конфликтах, основываясь на одном главном аргументе. С его точки зрения, если он и ошибся, то исключительно в сторону преувеличения; нормы, которые он представил, были максимальными, и по мере изучения населения и земли Семиречья их можно будет только снижать[451]. Таким образом, их можно было немедленно и без опасений применить для формирования поселенческих участков.

Сейчас, столетие спустя, кажется, что в своих служебных записках об этих «максимальных» нормах Белецкий только и делает, что протестует и оправдывается. Но у него были серьезные причины настаивать на своем авторитете и базовой применимости своих норм. Ни уездные начальники Семиреченской области, ни могущественная канцелярия Туркестанского генерал-губернатора не относились к переселению крестьян благосклонно; критикуя Белецкого и его деятельность, они, казалось, нашли эффективное средство замедлить или вообще прекратить переселение. Без норм все это начинание, задуманное в 1907 году, должно было бы провалиться.

Противодействие Белецкому велось в двух формах. Во-первых, некоторые уездные начальники пытались, используя свой многолетний опыт работы на местах, установить собственные нормы; новичок, подобный Белецкому, не мог надеяться, что знает землю так же хорошо, как они[452]. Но уже в ходе совещаний в начале 1908 года Воронков достаточно легко пресек эти дилетантские поползновения[453]. Труднее было отмахнуться от попыток чиновников канцелярии Гродекова противопоставить реальным нормам, которые рассчитал Велецкий, то, что я бы назвал «идеей нормирования». Глава канцелярии В. А. Мустафин поставил под сомнение непосредственно эпистемологическую базу работы Белецкого. По его утверждениям, Семенов-Тян-Шанский и Мушкетов, чьи труды послужили основой для естественно-исторического районирования, проведенного Белецким, в течение нескольких десятилетий даже не бывали в Семиречье, и организация массовой колонизации региона не входила в число их научных задач[454]. Скорее, примером серьезности и осторожности, с которыми следовало подходить к проблеме, могла служить Экспедиция по исследованию степных областей:

Если в основание работ по определению норм можно было бы принять научные исследованиия рекогносцировки и т. д., то ведь в Степном крае все это было, однако правительство нашло нужным командировать туда целую экспедицию Щербины, стоившую м.б. миллионы рублей и работавшую несколько лет. Тем более нельзя на таких легких данных строить судьбу кочевников Семиречья, резко отличающегося от Степного края[455].

Н. И. Гродеков, основываясь на рекомендациях своей канцелярии, беспокоился, что поспешность и неверная информация могут навредить казахам и что предложенные Белецким заниженные нормы означают принуждение к оседлости, а не ее поощрение[456]. Вместо того чтобы принять нормы, которые, что бы ни утверждал Велецкий, казались Гродекову слишком низкими, он рекомендовал искусственно повысить нормы на 25 % в соответствии с циркуляром Министерства земледелия от 1901 года[457]. Ряд совещаний в первые месяцы 1908 года, похоже, не изменил его мнения. Генерал-губернатор продолжал выступать за 25-процентное увеличение норм, и хотя в конце концов неохотно одобрил нормы Белецкого, ввел также ряд обременительных условий, которым должны были подчиняться чиновники по переселению, и объявил нормы временными, применимыми только к поселенцам, уже находившимся в области[458]. Все это очень огорчало Белецкого, считавшего, что это мешает ему выполнять свои служебные обязанности. Поэтому он составил ряд еще более резких записок официальным лицам Туркестана и Санкт-Петербурга, где протестовал против обструкционизма местных чиновников. К несчастью для Белецкого, юридически генерал-губернатор в Туркестане был высшей властью, непосредственно уполномоченной исполнять волю царя; преодолеть это препятствие было почти невозможно.

Так обстояло дело весной 1908 года. Чтобы разрубить этот гордиев узел, готовились значительные изменения, все в пользу Переселенческого управления и царившего там в то время технократического настроя. Н. И. Гродеков, военный, много лет прослуживший в Туркестане, внезапно подал в отставку. По мнению историка А. Моррисона, этот неожиданный шаг был в первую очередь вызван давлением со стороны чиновников, выступавших за колонизацию: они просто вытеснили Гродекова [Morrison 2012а: 6–7]. Но пришедший ему на смену П. И. Мищенко оказался в этом отношении столь же несговорчивым и продолжал решительно протестовать против массового переселения за счет кочевников [Brower 2003: 140–143].

Что еще важнее, в июне 1908 года Николай II, реагируя на конфликт между военными и переселенческими властями, приказал сенаторам провести расследование дел в Туркестане. Ответственность за расследование легла на графа К. К. фон дер Палена (1861–1923), отпрыска старинного и знаменитого рода остзейских дворян. Официально Палену было дано задание изучить возможности передачи края из ведения Военного министерства в ведение Министерства внутренних дел; в частности, «его главная задача состояла в устранении препятствий, которые устаревшая военная бюрократия ставила на пути усиления русской колонизации в регионе» [Morrison 2012а: 6–7]. Пален не был статистиком, но как квалифицированный юрист и многолетний управляющий гигантским поместьем своей семьи в Лифляндской губернии (современные Эстония и Латвия) он опирался в своей деятельности на твердую приверженность законности и некоторые познания в сельскохозяйственных вопросах (особенно в животноводстве) [Pierce 1964: viii-ix][459]. Получив приказ Николая II провести ревизию, Пален за две недели собрал группу молодых чиновников, которые помогали бы ему в установлении фактов, и отбыл в Ташкент [Там же: x-xi].

Хотя Палену было ясно, какой от него ожидался ответ, после года работы он пришел к выводам, принципиально противоположным тем, которые желали видеть его начальники: он резко критиковал практику колонизации в степях Семиречья (и в оазисах Туркестана), а также лежавшую в ее основе идею – расчет земельных норм с целью узаконить изъятие земель у казахских скотоводов.

Палена уж никак нельзя было принять за противника империи или колонизации. В его решительном заявлении об исторической цивилизационной миссии России в Средней Азии звучит слабое эхо викторианской политики, что вполне укладывались в русло его эпохи:

Оставить каждого при своем, ввести племена Туркестана в круг христианских культурных понятий и форм быта, поднять богатство края повышением его производительных сил, создать из него богатую русскую колонию, а не нищую деревню – вот единственная цель, достойная русской власти и соответствующая как потребностям центра, так и местным интересам [Пален 1910: 419].

Пафос его пространных докладов, касавшихся переселенческих дел, состоял исключительно в том, что колонизация в том виде, в каком она понималась Белецким и другими чиновниками Переселенческого управления, отвлекала от этой миссии, подрывая авторитет Российской империи среди ее менее цивилизованных подданных.

В трех различных регионах – Семиречье, которое ранее входило в состав Степного генерал-губернаторства и в котором преобладали казахи Старшего жуза, собственно Туркестане, населенном узбеками и сартами, имевшими давние традиции ирригационного земледелия, и Закаспийской области (современном Туркменистане), недавно завоеванной и включавшей в себя обширные пустыни, – Пален обнаружил административный хаос и нищету. После года исследований он пришел к саркастическому выводу: «…всякий рубль, затраченный из средств государственного казначейства на поддержание современных форм переселения, идет не на пользу государственную, а на приуготовление в недалеком будущем аграрного кризиса на окраине» [Там же: 430]. Некоторые критические замечания, как заметил А. Моррисон, изучая более ранние черновые варианты, осевшие в центральных имперских архивах, были в докладе значительно смягчены: они касались именно практики колонизации, которой управляли продажные чиновники и которую осуществляли ленивые, жадные поселенцы [Morrison 2012а: 10]. В отличие от прежних экспериментов по колонизации, в которых были задействованы небольшие группы тщательно отобранных крестьян, теперь, по утверждению Палена, в край прибывает множество переселенцев-«шатунов», без ресурсов и без желания обрабатывать землю; они пьянствуют, распространяют венерические болезни и «проявляют большую беспечность в борьбе за существование» [Пален 1910: 15, 162–163]. В результате

на плодороднейшей почве Семиречья, где при разнообразии природных условий и широком распространении искусственного орошения могли бы с успехом процветать многие отрасли интенсивного хозяйства, русскими поселенцами ведется хозяйство самое экстенсивное, с сохранением всех тех приемов, которые привели к таким тяжким последствиям в Европейской России [Там же: 150].

Пален был недоволен и чиновниками местного отдела Переселенческого управления. Он обнаружил, что эти люди, коррумпированные и политически неблагонадежные, особенно пресловутый С. Н. Велецкий, регулярно недоплачивали казахам компенсацию за изъятую из их пользования землю, набивали свои карманы государственными средствами, выделенными на переселение, и массово предоставляли земельные участки городским жителям, которые никогда не думали обрабатывать их самостоятельно [Там же: 64–67,205–208,229]. Все это происходило, утверждал он, вопреки желанию и усилиям губернаторов и областных начальников. Собственно, все это соответствовало жалобам туркестанских администраторов старого закала, чье противодействие колонизации и послужило поводом для ревизии. Однако то, что Пален встал на их сторону, оказалось неожиданностью. Но продажность чиновников, ответственных за переселение, и массовое изъятие земель, которым успешно промышляло местное население, оскорбляли как его чувство справедливости (порожденное в равной степени выучкой законника и лютеранским благочестием), так и прагматическую заинтересованность в достижениях Российской империи в Средней Азии.

Если бы К. К. Пален на этом остановился, весьма вероятно, что его доклад был бы воспринят как не представляющий угрозы или, по крайней мере, не разгромный. Несанкционированное перемещение крестьян в той или иной форме было вечной головной болью для российского государства; в том, что провинциальные чиновники относились к своим должностям как к синекурам, также не было ничего нового. Это были поверхностные явления, вопросы, которые можно было бы решить с помощью энергичной чистки или списать со счетов как неизбежные сбои в любом крупном государственном предприятии. Но удар Палена пришелся по самому сердцу колонизации в том виде, в каком ее желало проводить Переселенческое управление – по нормам. Любопытно, однако, то, что его возражения вовсе не представляли собой веских аргументов против идеи «планомерной» колонизации; он последовательно доказывал, что под лоском объективной истины, который был придан нормам, скрывалась лежавшая в самой их основе иррациональность[460]. Он высмеивал потуги С. Н. Белецкого и его подчиненных на бездумное применение системы норм Щербины к Семиречью без дополнительных местных исследований и без учета экономических и естественно-исторических различий между цветущими предгорьями этого региона и степями Семипалатинской и Акмолинской губерний [Пален 1910:37–41]. Он утверждал, что скудные разведывательные данные, на которых основывалось это решение, «ни в какой мере не заслуживали доверия»; абстрактное использование норм, оторванных от реальности, приносило вред как колонистам (сохраняя «для целей кочевого скотоводства значительные пространства удобных для земледелия земель»), так и местному населению (нарушая его права на освоенную им землю, которая давала ему средства к существованию) [Там же: 42, 43, 48]. Презрение Палена к такому поведению яснее всего проявилось не в официальном отчете, а в мемуарах, в часто цитируемом отрывке:

[Чиновники по переселению] обычно разбивали [землю] на участки, делили ее, каждому, кто обрабатывал землю, давали надел в соответствии с абстрактными формулами. На бумаге и в теории ничего не может быть проще. Эти магические формулы должны были быть выведены в результате статистических исследований, которые показали бы точное количество десятин, необходимых «труженику» в любом данном районе (более мелкие административные единицы считались ненадежными в отношении данных), чтобы он имел возможность следовать новейшим научным методам возделывания земли с помощью доступных ему средств. <…> Обоснование было следующим. Вот район, принадлежащий короне: он занимает X гектаров и населен Y кочевниками. Поскольку каждый кочевник имеет право на 30 гектаров, общая сумма причитающихся им земель умножается на 30. Вычтите эту цифру из общей площади, и получите разность N, которую надлежит передать поселенцам.

Q. Е. D.[461] [Pahlen 1964: 191]/

Однако официальный отчет звучал в отношении сбора и применения статистических знаний гораздо более оптимистично. К. К. Пален похвалил некоторые статистические партии, чья работа оказалась продуктивной, хотя ограниченные ассигнования не позволили им обследовать большие площади [Пален 1910: 243][462]. Кроме того, он выразил явное предпочтение той форме колонизации, которую представляла в степи экспедиция Щербины, то есть основанной на многолетней работе опытных бюджетных статистиков, перед тем что происходило в Семиречье, где имелись лишь отрывочные цифры, наспех подсчитанные Семиреченским переселенческим управлением [Там же: 68–71].

Это удивительно двойственное отношение к научной колонизации со стороны, возможно, самого известного противника норм землепользования подтверждается более внимательным рассмотрением аргументации, которую Пален использовал в своем официальном докладе. Нормы, утверждал он, ничего не говорят о размере и свойствах государственного земельного фонда, что делает невозможным его планомерное использование [Там же: 43]. В результате колонизационная емкость Семиречья продолжала резко завышаться [Там же: 415]. Таким образом, Пален построил свою аргументацию против норм, игравших столь важную роль во взглядах Переселенческого управления на географию колонизации, на том же наукообразном языке, которым пользовалось само Управление. Нормы не делали колонизацию рациональной, а лишь скрывали ее иррациональность. Он от всей души желал, чтобы колонизация основывалась на детальном знании местной среды и условий землепользования. На практике, однако, нормы стали опасно упрощенным путем к достижению цели: плохо вычисленные и бездумно применяемые, они не принесли пользы никому, кроме чиновников, которые кое-как сделали подсчеты и передали по цепочке в Санкт-Петербург. Противостоять им, как это ни парадоксально, означало стоять на стороне научной честности и защищать империю.

К. К. Пален с помощниками вернулись в Санкт-Петербург летом 1909 года и сразу же приступили к составлению доклада, который, помимо прочего, содержал широкий анализ вопросов переселения, образования и налогового права и был опубликован официальным издательством в следующем году. Однако самое поразительное и показательное в этой истории – то, чего не случилось потом. Как известно, отчет о ревизии К. К. Палена, вышедший в виде 18 толстых томов с приложениями, был оставлен пылиться на полке. В 1911 году в ходе работы Особого совещания, занимавшегося пересмотром правовых кодексов Туркестана рекомендации Палена на предмет административной реформы были восприняты в штыки [Brower 2003: 103–108; Morrison 2012а: 8]. А. В. Кривошеин (1857–1921), новоназначенный глава ГУЗиЗа, просто проигнорировал критические замечания в докладе Палена по делам поселенцев, в то время как преемник Кривошеина на посту главы Переселенческого управления Г. В. Глинка (1862–1934) яростно опровергал критику своего ведомства на заседании Государственной думы, посвященном докладу Палена[463]. Обструкционист (с точки зрения Кривошеина) П. И. Мищенко всего через год был заменен новым генерал-губернатором А. В. Самсоновым, который будет действовать как «послушный проводник русских национальных интересов» в Туркестане до самой своей смерти в начале Первой мировой войны [Nfv;t: 144].

Ревизия Палена завершилась победой норм, однако для С. Н. Белецкого она обернулась поражением (хотя Велецкий, которого Пален назвал «революционным перевертышем» [Pahlen 1964: 183], еще несколько лет сотрудничал с Переселенческим управлением)[464]. В том же году, когда была решительно отвергнута критика Палена, новая статистическая экспедиция под руководством П. П. Румянцева начала изучать Семиречье в соответствии с новой программой – выделением казахам земель для сенокоса, земледелия и пастбищного скотоводства. Эта стратегия близко совпадала с собственным мнением Румянцева: хотя будущее за оседлым земледелием, экономика казахов Семиречья в то время носила смешанный характер, поэтому требовались земельные наделы нескольких типов [Румянцев 1913а: 89–91].

Результаты Румянцева стали как будто насмешкой над уверенными заявлениями С. Н. Белецкого о том, что второпях рассчитанные им нормы были максимальными и в будущем могли быть пересмотрены только в сторону понижения. Эти «максимальные» нормы варьировались от 40 до 82 десятин; насколько они были «максимальными» на самом деле, видно из таблицы 5.1, составленной по нескольким таблицам из отчетов Румянцева [Румянцев 19126:400].

Практически все они были существенно выше, чем рассчитал Велецкий, иногда разница доходила до 50 %. В этом ясно просматривается попытка не только привести в равновесие интересы кочевников и поселенцев, но и примирить интервенционистские тенденции Переселенческого управления с патерналистскими взглядами администраторов старого закала: занимая должности в местных органах управления, эти чиновники все еще играли немалую роль в обустройстве поселенцев. Но диагноз, который К. К. Пален поставил системе норм, – отрыв от действительности и реальных моделей землепользования – так и останется неизменным.

Таблица 5.1. Земельные нормы для Семиречья, рассчитанные П. П. Румянцевым

Новые нормы для новой эпохи

К еще большему несчастью для кочевников, результаты исследований Румянцева не были типичными. Предлагая собственные нормы, Румянцев, по сути, просто пересмотрел уже имевшиеся, полученные в результате небрежной и поспешной работы показатели; он лишь вдохнул некоторую жизнь в изначально ущербную систему нормирования, дав надежду, что она будет соответствовать тому, что обещает, по крайне мере на бумаге. Хуже обстояло дело в регионах, специально предназначавшихся для переселения: там можно было доказывать, что нормы Щербины демонстрируют излишнюю заботу об интересах местного населения. Здесь требовалось совсем иное: не поиск компромисса между интервенционизмом и патернализмом, а максимальное отчуждение земель казахов в пользу поселенцев. Для достижения этой цели и появились новые нормы: эти расчеты должны были доказать, что Ф. А. Щербина не просто был продуктом другой эпохи в переселенческой политике, но объективно ошибался в своих оценках степи, ее земли и экономики и что новые, резко сниженные нормы, высвобождавшие гораздо больше земли для переселенцев, были объективно правильными.

Самый вопиющий пересмотр норм в сторону понижения имел место в Акмолинской губернии при В. К. Кузнецове. Согласно указаниям, приступая к работе в 1907 году, Кузнецов объявил свое исследование попыткой решительно разобраться в изменениях, произошедших в степном хозяйстве благодаря переселению, и, что особенно важно, определить новые, соответствующие им земельные нормы:

Вторичное исследование киргизского хозяйства в Акмолинской области предпринято с целью пересмотра норм киргизского землепользования и приведения их в большее соответствие с современным положением и условиями этого хозяйства.

Нормы эти установлены по данным статистической экспедиции, проводившей под руководством статистика Щербины первое исследование в 1896–1901 [sic; верная дата – 1903] годах. Они были рассчитаны исключительно на поддержание и развитие кочевого скотоводства и потому везде определены в очень широких размерах, доходивших до четырехсот и более десятин на среднее киргизское хозяйство.

Между тем, быстро изменявшиеся в последние годы под влиянием значительного переселения экономические условия киргизской степи внесли существенные перемены в первобытное кочевое хозяйство [КХАО, 1: V].

Показав, что кочевое скотоводство в степных областях отжило свой век, можно было уже не отстаивать эту форму хозяйства. Доказательство этого факта к тому же обеспечило бы значительно больший земельный фонд, необходимый ввиду «разросшихся потребностей переселения» [Там же: XIII]. Таким образом, на бумаге новые нормы Кузнецова обосновывались двумя взаимосвязанными аргументами: во-первых, новые данные по объективности превосходили (как более точные и рассчитанные более строго) данные экспедиции Щербины; во-вторых, экономические и демографические изменения, вызванные переселением в степь, оказались столь серьезными и столь быстрыми, что стали необратимыми. Во всех пяти томах (по одному на каждый уезд области), вышедших под редакцией Кузнецова, он решительно настаивал на обоих этих утверждениях, что имело существенные последствия для казахского населения Акмолинской области.

Кочевое скотоводство в степных губерниях, по мнению Кузнецова, отмирало и должно было отмереть. Переселение глубоко и безвозвратно изменило условия окружающей среды, которыми определялся этот образ жизни:

Прошли те времена, когда кочевые стада привольно и беспрепятственно бродили по степям и питались подножным кормом круглый год. Теперь кочевник поставлен в рамки и при том местами в рамки уже довольно тесные. Прежнего простора степей не стало, проходы к имеющимся привольям затруднены, везде появились переселенцы, понастроена масса поселков. Все прошло и изменилось, и «нет дороги к невозвратному».

На смену прежнему беззаботному существованью и лежанью на боку пришла пора забот и труда. Современному киргизу необходимо и думать, и заботиться, и работать. Постепенно сжимающийся круг кочевого приволья, с внутренними препятствиями для использования даже этого ограниченного пространства, невольно породит думы о том, как быть, как пропитать скот, для которого на круглый год подножных кормов стало не хватать [Там же: 94].

Для Кузнецова этот переход должен был повлечь за собой исключительно положительные последствия. Он неоднократно говорил о сокращении числа бедных казахских семей и соответственном росте средних и богатых хозяйств как о доказательствах того, что прибывшие в степь крестьяне повсюду способствовали повышению благосостояния казахов [КХАО, 2: VI–VII]. Поселенцы были необходимым условием общего процветания, утверждал он, поскольку они создали существенный местный рынок скота, превратив скотоводство в прибыльное занятие; кроме того, они способствовали прогрессу в земледелии и скотоводстве, подавая хороший пример и знакомя местное население с современными орудиями труда [КХАО, 1: X; 5: VIII]. Казахи, переходившие к более интенсивным формам земледелия и поддерживавшие приток крестьян в степь, в свою очередь, образовывали более крупные аулы с более многочисленным населением и все дальше уходили от «родового начала», которое прежде руководило их жизнью [Там же: 52–53; 2: VI]. В обоих отношениях они стали более управляемыми и более понятными для государства. Кроме того, утверждал Кузнецов, казахи охотно «посылали бы своих детей в министерские училища высшего типа, где они находились бы вместе с русскими и научались бы чему-нибудь полезному» [Там же: 38]. Учитывая, что многие подходящие участки земли еще оставались без поселенцев, в дальнейшем эти преимущества будут только умножаться.

Многое здесь совпадало как с «проколонистским» настроем материалов экспедиции Щербины, так и со взглядами самых громогласных сторонников переселения крестьян. Однако Кузнецов пошел дальше, чем когда-либо осмеливался Щербина, установив абсолютный предел потенциальным масштабам казахского скотоводства, даже при условии его интенсификации, рационализации и сопутствующего перехода к оседлости. Причины этого были достаточно просты – в любой области или районе области количество сенокосных лугов было ограничено, причем часть этих территорий была необходима крестьянам-поселенцам для выживания. Оседлость позволила бы содержать больше скота, чем раньше, но число имевшихся в хозяйстве животных в конечном итоге пришло бы в несоответствие с пропускной способностью степных земель [Там же: 111]; именно это и произошло в Акмолинской области и имело катастрофические последствия для худого, болезненного скота. Для Кузнецова такая постановка проблемы была важна в двух отношениях. Во-первых, на фоне его оценок земледелия и казахской торговли в области непонятно, как при таких ограничениях казахи вообще могли выжить. Скотоводство было ограничено; земледелие, хотя и «имело будущее», также было изначально ограничено климатическими условиями и характером почвы, а развитие торговли из-за отсутствия у кочевников культуры и грамотности сильно отставало [Там же, XI: 122–123]. Во-вторых, этим «узаконивалось» присутствие в области поселенцев как обязательного условия, с которым казахам придется считаться в будущем, что недвусмысленно указывало на приоритет интересов поселенцев над интересами казахов. Больше не шла речь о том, чтобы уравновесить две возможности: отдать сенокосные луга поселенцам и поддерживать рост местного скотоводства. Кузнецов был сторонником первого варианта, согласно которому можно было оставить местным жителям лишь то количество земли, которое позволило бы им выживать в их нынешнем состоянии.

Кузнецов получил четкие указания: подготовить данные и рекомендации, отличные от тех, что были получены первой экспедицией по исследованию степных областей. Но учитывая методологическое сходство между его собственным подходом и подходом Щербины, ему пришлось приложить усилия, чтобы доказать, что прав именно он, а не его предшественник. Он постоянно твердил о своей приверженности «научному методу», воплощенному в исследованиях Щербины, но при этом подчеркивал моменты, когда работа его предшественника не отвечала критериям научности [Там же, 1Х-Х]. Эти методологические недостатки включали в себя серьезную недооценку производительности пастбищ на единицу площади (и, следовательно, завышенную оценку потребности кочевников в земле); применение бюджетных данных по домохозяйству без учета района (таким образом, не учитывались местные условия); и игнорирование разнообразия казахской экономики (т. е. ее частичного перехода к интенсивному сельскому хозяйству)[465]. Все эти недостатки в сочетании с очевидным улучшением жизни казахов благодаря длившемуся уже десять лет переселению оправдывали, по мнению Кузнецова, радикальное снижение норм и расширение государственного земельного фонда для колонизации. Только в Петропавловском районе размер государственного земельного фонда увеличился более чем вдвое – с 738 603 десятин согласно Щербине до 1 583 362 по подсчетам Кузнецова [МпКЗ, 12: 17–18; КХАО, 3: VIII]. Нормы землепользования казахов были везде сокращены не менее чем на 50 %, а в некоторых случаях и более чем на 300 %. Их приняли без особых споров[466]. Губернатор соседней Семипалатинской области А. Н. Тройницкий даже утверждал, что для его губернии поправки Кузнецова слишком незначительны[467].

Главная беда претензий Кузнецова на истинность суждений была в том, что суждения эти не были истинными. Некоторые из них содержат так мало точности, что наводят на подозрение, будто он намеревался доказать гипотезу, уже заданную и принятую до получения данных. Хотя каждый том материалов экспедиции Кузнецова начинается с утверждения, что после переселения крестьян казахи Акмолинской области стали жить лучше и богаче, чем прежде, бюджетные данные Кокчетавского уезда прямо противоречат этому утверждению. Эти данные показывают резкое снижение потребления казахами продуктов питания: зерна – на 8,1 %, жира – на 21,5 %, молока – на 35,4 %, а мяса – на ошеломительные 61,6 % [КХАО, 1: 140]. Такое резкое падение размера и калорийности среднего рациона едва ли свидетельствует об улучшении благосостояния. Аргумент Кузнецова о том, что изменение потребления зерна объяснялось небольшим масштабом выборки, может заслуживать внимания, но его подход к статистике потребления мяса представляет собой очевидный случай подтасовки данных. На основе небольших различий в данных о весе и массе скота он предсказал увеличение потребления мяса (на 86,2 %, то есть с трех пудов и восьми фунтов до шести пудов), что превышает первоначальное снижение [Там же: 141–142]. Точно так же он неоднократно утверждал, что все казахское население поголовно жаждало заняться земледелием, хотя его собственные данные показали, что только 20 % населения вообще сеяли зерно (Акмолинский район), или что с 1896 года общая посевная площадь региона фактически сократилась (Атбасарский район) [Там же: 62; КХАО, 4: 119–120]. Но у занятых своими делами чиновников едва ли были время или опыт, чтобы достаточно глубоко изучить цифры, которые, по сути, предназначались для того, чтобы применить их без лишнего шума. Нормы Кузнецова выглядели правильными; единодушие в вопросе о переселении как деле первостепенной государственной важности было очевидным; следовательно, нормы Кузнецова были правильными.

Данные переписи дают красноречивую картину масштабов переселения в степь, которому способствовало новое конструирование статистических знаний в пользу все более масштабного изъятия земель у местного населения. В период с 1893 по 1912 год, по собственным данным Переселенческого управления, только Акмолинская губерния приняла более 320 тысяч «мужских душ» (а всего более 600 тысяч); общая цифра по степным областям (включая Семиречье, но исключая Сырдарью) составила более миллиона человек [Глинка 1914,1]. Когда государственные приоритеты и статистическое экспертные знания были приведены в соответствие друг с другом, крестьяне стали переселяться в степь в большем количестве и без промедлений. Сама эффективность пересмотренных норм в подведении как юридической, так и «научной» базы под изъятие земли у кочевников, которые, как считалось, использовали ее расточительно, гарантировала, что они никогда не смогут быть убедительно оспорены. Пусть на это ушло более десяти лет бюрократических проволочек и заумных методологических споров, но Российская империя в конечном итоге выработала способ приобретения знаний о землях и народонаселении степи, который мог служить новой концепции государственных интересов в настоящем и будущем. В этом отношении связь между статистическим знанием и имперской властью в степи была в то время совершенно прямой.

Казахские посредники не сразу поняли, что изменение политики означало конец неравноправного, но совместного проекта управления и развития, описанного в предыдущих главах. На самом деле, хотя свидетельств об этом мало, статистические исследования в степных губерниях не могли бы увенчаться успехом без этих посредников, что признавал и сам Ф. А. Щербина. Сам факт их участия указывает на то, что в первые годы эпохи переселения у посредников и статистиков имелись общие интересы, в целом сходные с интересами И. Алтынсарина или авторов «Киргизской степной газеты». После 1906 года стало ясно, насколько далеко разошлись пути царского правительства и его посредников. Государство, которое считало, что знает достаточно, могло обойтись без знания местных посредников, особенно если оно приводило к неудобным выводам. В то же время казавшийся неизбежным рост славянского крестьянского населения на земле, которую казахи называли атамекен, «землей отцов», шел вразрез с тем, что, по мнению этих людей, составляло интересы их страны и народа. Пытаясь противодействовать этим изменениям, они постараются использовать в своих целях внешнюю строгость и объективность более ранних, более патерналистских версий земельных норм. И здесь связь между статистическими знаниями и имперской властью выглядит несколько более двусмысленной; знания, которые производило государство в течение многих поколений, позволили как осуществить крестьянскую колонизацию, так и оспаривать ее.

Расхождение во взглядах на статистику свидетельствует о более широкой тенденции во взаимодействии казахов с институтами и программами Российской империи. До начала XX века у казахов имелось дискурсивное и институциональное пространство, в котором они могли развертывать собственное знание и влиять на идеи и формулировки имперской политики в степи. Но пространство это закрылось, когда директивная модернизация экономики путем переселения стала более приоритетной задачей, чем стабильность и постепенность. Политика переселения крестьян, равно как и ее экспансия, были исторически обусловлены и в то же время спорны. Закрытие пространства, в котором казахские посредники с переменным успехом пытались повлиять на способы управления ими из столицы, не было неизбежным. Это случилось в результате важного и влиятельного решения, которое могло бы быть и другим, если бы приоритет был отдан иному представлению о степи и ее жителях. Но от этого последствия закрытия пространства диалога не стали менее длительными. Окончательный провал некогда многообещающего обмена между казахскими посредниками и царским правительством, а также пути, которые в результате открылись для казахской элиты и лиц, к ней не относившихся, станут темой нашей заключительной главы.

Глава 6

Двойной провал

Эпистемология и кризис колониальной империи поселенцев

В августе 1916 года, спеша завершить тяжелые летние работы, русский сотрудник переселенческого ведомства Долгушин едва ли думал о том, что его труды и дни подходят к ужасному концу. Когда поползли слухи о том, что в Верненском районе Семиреченской области (рядом с его участком) бушует кровавое киргизское восстание, двое помощников из местных уговаривали его бежать. Но Долгушин продолжал трудиться, рассудив, что никого из киргизов не обидел и поэтому им не за что его убивать[468]. Однако напрасно он не послушал помощников. Когда Долгушин наконец решился бежать, было уже слишком поздно. Вооруженная толпа убила его и захватила в плен помогавших ему топографов[469].

Смерть скромного переселенческого чиновника Российской империи в ходе мятежа, охватившего Среднюю Азию в конце 1916 года, означала провал этой политики, с точки зрения казахов и других жителей региона, чьи земли были отчуждены и переданы славянским поселенцам. Несмотря на систему норм и другие правовые гарантии, переселение нарушило традиционный уклад жизни: нет ничего хорошего в том, чтобы оказаться объектом технократических изменений. Но чтобы по-настоящему понять, почему вспыхнуло это восстание и почему местная интеллигенция в массе своей отказалась поддерживать повстанцев, следует рассмотреть ряд политических решений, принятых царским правительством за предыдущее десятилетие.

Реформы, последовавшие за революцией 1905 года, в степи, как и везде, привели к тому, что надежды и чаяния сменились разочарованием. Созыв и быстрый роспуск двух представительных органов, первой и второй Государственных дум, за которым последовал столыпинский третьеиюньский переворот 1907 года, показал, что эффективное представительное правление несовместимо с самодержавием, по крайней мере, в понимании Николая II. Аграрные реформы П. А. Столыпина, продолжавшие дело, начатое С. Ю. Витте, способствовали индивидуализации землепользования и масштабному переселению крестьян на восток от Урала, в том числе в степные районы. Эти два пункта столыпинских реформ были направлены на поворот сельскохозяйственного производства в сторону рынка и повышение продуктивности земель, пропадавших впустую из-за бездумного следования традиционным формам хозяйствования. Они вызвали широкий спектр критических откликов со стороны политиков, интеллектуалов и простых людей, которых они затронули больше всего. Когда оказалось, что знаменитые столыпинские «20 лет покоя внутреннего и внешнего» так и не наступили, рухнула и надежда на спасение династии Романовых.

В частности, в Казахской степи проблемы земли и представительства во власти были глубоко связаны. Хотя имелись и другие проблемы (включая «женский вопрос» и обсуждение статуса мусульманских институтов), не будет преувеличением сказать, что это были две ключевые темы казахскоязычной прессы почти за весь дореволюционный период ее существования. В сознании большинства на первом плане, конечно же, стояла земельная проблема, поднятая переселением и его последствиями, но она оказалась неотделимой от вопроса о политических полномочиях. Эта взаимосвязь была следствием избирательного закона от 3 июня 1907 года. Надолго превратив Думу в еще более консервативный, националистический и послушный репрезентативный орган, закон не дал степным и среднеазиатским губерниям даже символического представительства[470]. Конечно, то, что законы, позволявшие расширить и ускорить переселение крестьян, обсуждались и принимались в отсутствие представителей степи, не имевших возможности даже высказать свое мнение, было раздражающим фактором. Но в то же время это стало удобной риторической дубинкой, которой можно было колотить непопулярное правительство, – такой же, как лозунг «Нет налогам без представительства»[471] более ста лет тому назад на другом конце мира. Однако дело не ограничивалось гневными речами бесправного населения, звучавшими на языке, понятном мало кому из прочих подданных империи. Проблема порой поднималась и в Думе, устами тех немногих депутатов, которые еще сочувствовали делам казахов, как видно из горячей перепалки во время обсуждения бюджета Переселенческого управления:

X а с-М а м е д о в: И вот, во имя справедливости, вековых прав киргизского населения на земли и гуманности должно быть немедленно приостановлено переселенческое движение в Киргизию.

Березовский: Этого никогда не будет.

X а с-М а м е д о в: Вам это легко говорить, решая судьбу киргизского населения, которое даже лишено представительства своего в Государственной думе[472].

Однако связь между переселением и представительством существовала не только на словах. Корпус знаний о степи и ее жителях, собранный за предыдущие 70 лет и с особой готовностью дополнявшийся русскими учеными и чиновниками на рубеже веков, сыграл решающую роль как в дебатах о переселении, так и в вопросе политического представительства. Во многих отношениях эта роль была опосредованной. Делая выводы о степной среде и о том, какая часть региона была действительно лишней для нужд кочевников, статистика переселения, несмотря на присущий ей налет эмпирической строгости, предлагала царским чиновникам ряд альтернативных решений. Данные о почве и климате степи, казалось бы объективные, могли быть использованы – правильно или неправильно – в поддержку целого ряда аргументов о том, как должно проводиться переселение. Эволюционистское понимание кочевого скотоводства как низшей ступени цивилизации, через которую обязательно проходят все народы, столкнулось в дискуссиях о цивилизационных склонностях казахов с географическим детерминизмом. Соперничающие между собой направления мысли об исламе и его совместимости с империей, где династические и национальные принципы становилось все труднее отделять друг от друга, только осложняли картину.

С точки зрения казахов, как простых людей, так и интеллигенции, ключевые лица, принимавшие решения в Российской империи между 1905 и 1917 годами, во всех этих спорах сделали неправильный выбор. За десятилетия прямого имперского правления казахи как будто сумели выработать стратегию сопротивления: нужно было доказать бывшим собеседникам, что те ошибаются, что казахи, с одной стороны, прекрасно цивилизуемы, а с другой – уже стоят на уровне, достойном политического представительства. Однако на сей раз ожидания этих промежуточных фигур не оправдались. Переселение было слишком важно для экономической модернизации Российской империи и решения «аграрного вопроса» европейской России, чтобы его можно было отложить или обуздать. После того как Николай II обжегся на первых двух Думах, он стал ценить политическую стабильность, а для ее достижения требовался небольшой, надежный электорат, с которым не возникло бы проблем в трудные времена. Наличие представителей, которые говорили бы о проблемах собственного региона без гарантии, что кто-либо захочет их слушать, могло лишь дестабилизровать ситуацию.

Во всей Российской империи катастрофа Первой мировой войны – колоссальная нагрузка на людей, управление и материальные ресурсы – стала проверкой на прочность для много лет буксовавших реформ и нерегулярных попыток договориться с развивавшимся гражданским обществом. Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать: совершенно ясно, что политика Романовых этой проверки не выдержала. Однако конкретный случай ее провала в бесправных провинциях Средней Азии следует рассматривать как явление, в основе своей эпистемологическое. 25 июня 1916 года Николай II повелел привлечь тысячи инородцев мужского пола от 19 до 43 лет к работам в тылу императорской армии. Он поступил так, несмотря на разумные предостережения казахских посредников и без какого-либо упоминания о quid pro quo («услуга за услугу») в вопросах прав на землю или политического представительства[473]. Царь приказал, и народ должен был повиноваться. В результате вспыхнуло восстание, унесшее жизни Долгушина, тысяч поселенцев, десятков тысяч казахов и других жителей Средней Азии. Переселение вызвало в казахском обществе такое недовольство, что на каком-то этапе конфликт просто не мог не возникнуть. В пожаре 1916 года закон о призыве оказался искрой, земельная политика – горючим, и случившийся взрыв был обусловлен наличием обоих факторов. Представители интеллигенции встали на сторону царского правительства, так как имели собственные ожидания и виды на военную службу, которую связывали со своим личным будущим. Но принципиальных разногласий с основными претензиями повстанцев у них не было.

Эпистемологические основы переселения, или На минутку ложь стала правдой

Осуществлять программу переселения как попало или вразрез с достоверными данными было не в привычках Переселенческого управления, особенно после 1905 года, когда оно взялось за дело с удвоенной силой. Согласно П. Холквисту, чиновники Управления рассматривали переселение, в частности, как «направляемую государством попытку максимизировать человеческие и производственные ресурсы империи в целом, соотнося имевшуюся территорию с населением и его производительным потенциалом» [Holquist 2010:156]. Их «технократический дух» требовал ни больше ни меньше чем тщательной оценки земли и ее использования жителями. В главе 5 были показаны затраты денег и времени, на которые было готово царское правительство ради того, чтобы получить данные, юридически необходимые для отчуждения земли кочевников. То, что происходило после 1905 года, было тоньше и интереснее: данные, казалось бы, объективные, выборочно выдергивались из первоначального контекста для обоснования изменений в политике. Неизвестно, да и неважно, была ли это циничная уловка, чтобы несмотря на многочисленные протесты захватить как можно больше земли, или же результат наивной позитивистской веры в правильность выводов статистиков. Факт остается фактом: каковы бы ни были мотивы, чиновники Переселенческого управления и их начальники представили суждения ограниченной применимости как факты, достаточно неоспоримые, чтобы отклонить любую критику.

Чтобы дать ход изъятию излишков, необходимо было вначале доказать, что изымавшаяся земля действительно не требовалась коренному населению для удовлетворения его нужд, так что ее потеря не была для подвершихся экспроприации большой бедой. Здесь, оторванные от контекста, в котором они возникли, земельные нормы приняли новую и неожиданную форму: они стали предметом демагогии. Возможно, нам не стоит слишком серьезно относиться к заявлениям депутатов Думы (лишь смутно знакомых с переселенческими делами) о том, что каждое казахское хозяйство имело 500 десятин земли[474] или что в общей сложности в степи имелось 225 миллионов десятин земли, которыми можно было без помех распоряжаться[475]. Это было в корне неверное толкование имевшихся в наличии данных; само по себе оно вовсе не говорит о том, будто кто-либо уполномоченный принимать решения о переселении или аграрной реформе серьезно относился к таким взглядам. Но этими полномочиями обладал А. В. Кривошеин, Главноуправляющий землеустройством и земледелием хозяйства (и к тому же начальник Переселенческого управления). В его руках подобная демагогия становилась оправданием действий его ведомства и способствовала его колонизационной программе.

Осенью 1908 года Николай II переслал Кривошеину телеграмму от казаха, бывшего депутата Ш. Кощегулова, назвавшегося представителем населения Кокчетавского уезда Акмолинской губернии и ходатайствовавшего перед царем о прекращении переселения в степные губернии до тех пор, пока Дума не прояснит права казахов на землю[476]. Царь, соблюдая соответствующие формальности, переслал послание Кривошеину для ответа. Последний заявил, что обеспеченность казахов землей в большинстве случаев определяется в 150–300 десятин на домохозяйство и поэтому об их обнищании не может быть и речи[477]. Если казахи недовольны, то только потому, что кучка богатых скотоводов, угнетающая бедных, полукочевых фермеров, желает заполучить больше земли, чем предписано нормой, чтобы содержать свои огромные хозяйства[478]. Здесь подразумевалось сравнение с наделами земледельцев-славян, размером не более 15 десятин на душу мужского населения в домохозяйстве, что порой было значительно меньше, чем в бедных землями областях Центрального Черноземья. Вне контекста трудно было поверить, что одни семьи могли выжить всего на нескольких гектарах, тогда как другие считали, что им мало и нескольких сотен. Ни словом не упоминалось о превратностях сезонного кочевья или о том, что действительно баснословной величины участки находились на землях, практически непригодных для жизни. Цифры, казалось, говорили сам за себя. Как резюмировал Кривошеин, возвращая прошение, которому не дал хода, «работы эти [Переселенческого управления]… обставлены существенными гарантиями интересов киргизов»[479].

С точки зрения ГУЗиЗа с его нацеленностью на производство и претензиями на «цивилизаторскую» миссию, понимаемую как принуждение кочевников к оседлости, еще полезнее было продемонстрировать, что на самом деле переселение выгодно местным казахам, несмотря на их неблагодарные жалобы. В 1905 году заведующий переселенческим делом Урало-Тургайской области Л. Н. Цабель поднял вопрос о влиянии колонизации на коренное население одной из волостей Кустанайского уезда Тургайской губернии, куда долгое время стекалось большое количество поселенцев. С точки зрения чиновника по переселению, выводы Цабеля были весьма обнадеживающими. Площадь, которую казахи засевали зерном, увеличилась, несмотря на то что среднее поголовье скота на домохозяйство осталось неизменным; запасы сена стали больше; во время периодически случающихся «джутов» погибает не так много скота; потребление мяса выросло на 21 % [Успенский 1907а: 35–36, 40–41]. И все это за какие-то семь лет – с тех пор как Ф. А. Щербина впервые обследовал волость еще до приезда Цабеля. Автор, обработавший и опубликовавший данные Цабеля в фактически отраслевом издании Переселенческого управления – сборнике «Вопросы колонизации» – восторженно сообщает:

Все сопоставления за оба года исследования [1898 и 1905] приводят к одному выводу, что хозяйство киргиз Аракарагайской волости развивается и крепнет. Этим достаточно опровергаются все опасения, что киргизское хозяйство в земледелии найдет свою гибель и что внедрение русского элемента заставит привычного скотовода сократить свои стада. Действительность показала другое: архаическая форма хозяйства заменяется новой, более интенсивной, и земельное богатство полнее используется [Там же: 42].

Это было хорошо обоснованное утверждение, когда речь шла об одной волости, территориальной единице, по закону вмещавшей не более 2000 кибиток, то есть, по мнению цивилизаторского, нацеленного на производство Переселенческого управления, примерно 10 тысяч человек. В той же статье говорится, что Аракарагайская волость, удаленная от крупных центров торговли, «не находилась в каких-либо исключительно благоприятных условиях» [Там же: 31]. Но в этом утверждении можно усомниться. Кустанайский уезд издавна привлекал поселенцев именно потому, что условия там казались более подходящими для оседлого земледелия, чем в других местах. В частности, к Аракарагайской волости относился один из двух государственных лесных участков в районе, где нехватка древесины считалась главным препятствием для строительства и отопления постоянных жилых домов [Лось-Рошковский 1911: 6]. По сравнению со многими другими регионами переселения, где колонисты и кочевники-казахи пытались ужиться из последних сил, условия в Аракарагайской волости были действительно очень хорошими.

Это не помешало чиновникам делать обобщения на основе сугубо локальных подсчетов Цабеля. Летом 1908 года шестьдесят депутатов третьей Думы внесли на рассмотрение законопроект, согласно которому казахам и другим коренным жителям Средней Азии при изъятии их земель полагалась серьезная дополнительная правовая защита, а их земельные потребности должны были быть удовлетворены прежде, чем будет продолжено переселение [Малтусынов 20066: 853–857]. Эти шестьдесят депутатов надеялись, что приоритет землеустройства казахов (включавшего реорганизацию и закрепление их землепользования) над политикой переселения обеспечит им некоторую степень защиты. Это также было темой горячих дискуссий в ГУЗиЗе в 1907–1909 годах (см., например, [Чиркин 1908]), но Кривошеин не соглашался с тем, что землеустройство было насущно важно для благополучия и выживания казахов. Сетуя в записке Столыпину на совершенно неправильную оценку депутатами деятельности его организации в степи, он уверенно заявил, что

История заселения степи показывает, что водворение в степных областях переселенцев вызвало развитие у киргиз земледелия и культурного скотоводства. Если в этом и можно видеть важный факт к изменению хозяйственных и бытовых форм, то, во всяком случае, нет основания утверждать, что влияние этого фактора вредно отзывается на экономическом положении киргиз[480].

Слова Кривошеина основывались исключительно на исследованиях, проведенных в Аракарагайской и еще одной (Саройской) волости Кустанайского района, а цифры, которыми он оперировал, поступили только из Аракарагая. Они были, по-видимому, убедительны. Столыпин поспешил заверить своего близкого коллегу, что Совет министров «вполне согласился с соображениями Вашими по означенному делу»[481]. Из «плана шестидесяти» так ничего и не вышло. Как и в случае с земельными нормами, статистически достоверная истина, вырванная из контекста, имела достаточную силу, чтобы перевесить и непосредственный опыт казахов в переселении, и главные, по утверждению оппозиционно настроенных ученых, недостатки программы.

Всем этим заинтересованным группам было что сказать по данному вопросу. Специалисты по сельскому хозяйству, придерживавшиеся левых политических взглядов, резко критиковали государственную политику переселения, хотя не потому, что так уж уважали земельные права казахов[482]. Как напомнил статистик-либерал А. А. Кауфман в ответ на аргументы казахского либерала Ж. Сейдалина, право отчуждать излишки земли казахов для государственных нужд было достаточно четко прописано в законе[483]. Мишенью их критики была, скорее, сама практика переселения и явно сомнительная возможность решить с его помощью аграрный вопрос в европейской части России, хотя последний пункт был явным преувеличением роли переселения в программе Столыпина. Кауфман, необычайно плодовитый автор, возглавил атаку. Вскоре после принятия закона от 6 июня 1904 года, предоставлявшего право свободного переселения, он язвительно резюмировал: «…этих десятков миллионов десятин нет и не будет» [Кауфман 1905: 155] и поэтому, несмотря на кажущуюся громадность Сибири и степных губерний, переселение никогда не сможет решить аграрный вопрос. Причины, по которым он так думал, компактно изложены в брошюре, выпущенной в следующем году, под общим названием «Переселение: мечты и реальность». Здесь он отмечает, что из всего земельного фонда империи для дальнейшей колонизации пригодна только Киргизская степь, и даже в этом «переселенческом раю» можно рассчитывать только на северные районы [Кауфман 1906: 9-10]. Другие места (особенно Туркестан), чтобы стать плодородными, нуждались в дорогостоящем искусственном орошении; а главной «болезнью» Кауфман считал врожденный «консерватизм» русского крестьянина, не желавшего приспосабливаться к новым природным условиям [Там же: 10, 37]. Все это, в сочетании с пессимистичными взглядами других агрономов на земли и поселенцев, говорит о том, что критика переселения «слева» основывалясь на условном географическом детерминизме, то есть на убежденности, что в специфических культурных и политических условиях России поселенцы вряд ли могли преодолеть суровые условия своих новых мест обитания[484]. Таким образом, на первый план должна была выйти «культурная работа» [Там же: 37]; переселение же становилось чем-то вроде отвлекающего маневра.

Имя Кауфмана, его основные аргументы и тезисы звучали в зале заседаний Думы и на первом, и на втором слушаниях[485]. Очевидно, Переселенческое управление испытывало достаточное общественное давление, чтобы ответить на критику прямо. В статье, название которой – «Действительность, а не мечты», – недвусмысленно указывало на ее полемический характер, А. В. Успенский утверждал, что в степных губерниях все еще имелось огромное количество первоклассной земли, которая давала более высокие урожаи, чем земля, типичная для Европейской России [Успенский 19076:22–23]. Дальнейшие исследования обещали лишь расширить и без того значительный земельный фонд. Что касается вопроса о воде, то искусственное орошение было возможно везде, да и богарные («под дождь») посевы зарекомендовали себя как перспективные без затрат средств и времени на рытье новых каналов [Там же: 23–24]. К 1914 году, вместо того чтобы отказаться от таких утверждений, публикации Переселенческого управления продолжали настаивать на жизнеспособности богарных земель в Семиречье [Глинка 1914,2:3][486]. Некий исследователь пошел еще дальше, взявшись оспорить, возможно, единственное мнение, которое разделяли сторонники и противники переселения: что к югу примерно от 48-й параллели климат и почва были так бедны, что о земледельческой колонизации не могло быть и речи. Он утверждал, что по многим областям данное предположение было совершенно не изучено, и, кроме того, на основе своих личных наблюдений полагал, что по крайней мере выборочная, ограниченная колонизация там возможна [Здравомыслов 1910]. Короче говоря, ученые из Переселенческого управления хватались за те данные, с помощью которых, по их мнению, можно было опровергнуть любую географически обоснованную критику со стороны других агрономов и статистиков.

Хотя казахские интеллектуалы и политики были склонны сомневаться в правовой основе переселения в большей степени, чем Кауфман и ему подобные, их личное участие в статистических экспедициях, а также претензии переселенческих чиновников на научный подход позволяли им нападать и на эпистемологическую базу переселения[487]. Пусть это не была политика тотального сопротивления, но она имела те преимущества, что была связана узами преемственности с их же деятельностью до 1905 года и обеспечивала взаимодействие с парламентской системой, на жизнеспособность которой надеялись столь многие.

Убедительнее всех пользовался этим подходом А. Букейханов, человек, обладавший как опытом работы в экспедициях, так и высоким уровнем технической подготовки. Лишившись трибуны после роспуска первой Думы[488], Букейханов стал писать резкие и насмешливые статьи, главным образом в петербургском издании «Сибирские вопросы». Публикации Букейханова (как и Кауфмана) были призваны подчеркнуть провал того, что он назвал «канцелярским переселением», оторванным, по его утверждению, от реальной действительности [Букейханов 1995: 273–274]. Он отмечал, что русские поселенцы были брошены в условия, дававшие мало надежды на выживание, будь то из-за редкого и случайного участия крестьян в жизни степи или из-за титанического труда, необходимого для расчистки густых сибирских хвойных лесов (урман), что делало их «пролетариями», а не настоящими колонистами [Там же: 218–242]. Таким образом, любые цивилизаторские притязания Переселенческого управления теряли законную силу. Между тем утверждения о размере оставшегося земельного фонда в степи были в буквальном смысле слова фантастическими, результатом беспочвенных спекуляций; так, например, генерал-губернатор степи И. П. Надаров пожелал переселить группу казахов с хороших сельскохозяйственных земель в пустыни к югу от 48-й параллели:

Около 12 миллионов десятин к югу от 48-й параллели «вычислено» по методу центрального управления местным отделением переселенческой организации. <…> Для [таких] исследователей не представляет никакого препятствия отсутствие инструментальной съемки южной части Киргизского края: они дадут величину его в десятинах, для этого достаточна резолюция Надарова. Стоит ли считаться со съемкою, когда пришла такая богатая идея в голову генерала? [Там же: 275–277].

Подобная критика одновременно подрывала самые утопические мечты сторонников переселения и опровергала часто звучавшую идею о том, чтобы при отчуждении земель под поселенческие деревни интересы местного населения должным образом соблюдались.

Отношение Букейханова к нормам, главному орудию Переселенческого управления, было противоречивым. В период более напористых действий, ознаменовавшийся принятием закона 1904 года о свободном поселении и возвышением Столыпина в 1906 году, высокие нормы Щербины, в выработке которых принимал участие Букейханов, казались хоть сколько-то надежной гарантией от дальнейших вторжений[489]. Поэтому он отстаивал признание осторожных цифр, рассчитанных экспедицией Щербины, и сохранении их 25-процентного увеличения, предписанного Министерством земледелия в 1901 году. Критикуя политику переселения, он представил в своей статье нормы Щербины как абсолютное и необходимое условие для жизни казахов: «Из той группы киргиз, жалобы которой дошли до совещания ген. Надарова, оказывается, что более % оставлены без нормы Щербины». [Там же: 255]. В. К. Кузнецов, автор урезанных и, по всей видимости, подтасованных норм, напротив, был для Букейханова настоящим злым гением статистики. В публикации на казахском языке, посвященной кардинальному пересмотру Кузнецовым цифр Щербины – Чермака в Семипалатинской губернии, он прибегал к языку, который даже для него был красочным: нормы Кузнецова он назвал просто «обманом (omipiK)», который «отрезал казахам нос (қазақты пуштитып)», «привел к кастрации достояния казахов (цазазыныц енш1с1н цайта nitumipdf)» [Крйгелдиев 2004–2007, 2: 251].

Растущая запальчивость Букейханова свидетельствует о том, что его подход принес мало успеха, несмотря на его участие в исследованиях, опыт и красноречие. Самый последовательный казахский критик русской колонизации столкнулся с сомкнутыми эпистемологическими рядами; он больше не состоял на службе у Переселенческого управления и был юридически исключен из парламента; все его речи были не более чем гласом вопиющего в пустыне.

Вопросы о переселении не были исключительно (или даже в первую очередь) прерогативой властной верхушки; недовольство по этому поводу высказывалось не только в Думе и в прессе. Петиции казахов, пострадавших от изъятия земли, дают альтернативный взгляд на последствия переселения для тех, чью жизнь оно нарушило, взгляд, приводящий к аналогичным выводам. Злополучная группа казахов Семипалатинской губернии, ошибочно включенная в новую оседлую волость (казахи обычно ходатайствовали о создании таких волостей в ответ на набеги поселенцев), жаловалась, что люди не хотят становиться оседлыми крестьянами из-за абсолютной невозможности приспособиться к условиям оседлого быта, вызванной местными особенностями повседневной жизни[490]. Другие жаловались на насилие со стороны новых поселенцев и переселенческих чиновников[491]. Букейханов добросовестно старался обнародовать все случаи изъятия недвижимого имущества без соответствующей компенсации или в целях, противоречащих указанным в законах о переселении[492]. Пользуясь оставшимся за ними правом подданных, казахи, оказавшиеся в проигрыше из-за переселения и его последствий, не стеснялись сообщать царским властям о своих бедах.

Конечно, не стоит слишком доверять прошениям: ведь казахи и их доверенные представители составляли их, чтобы вернуть отчужденную землю или, по крайней мере, компенсировать ее потерю. Поэтому неудивительно, что претензии заявителей порой представлены в предельно слезливом тоне. И ясно, что некоторые казахи, менее склонные к кочевому скотоводству, ссылались на свою бедность, чтобы получить участок под земледелие или отвоевать землю в спорах внутри волости или уезда[493]. Тем не менее все эти жалобы демонстрируют внутреннюю последовательность и полностью согласуются с более откровенными оценками действий переселенческих ревизоров, сделанными до и после восстания 1916 года[494]. Если некоторые казахи хорошо приспособились к переселению и преуспели при сформировавшейся вокруг них разветвленной новой бюрократии[495], занявшись земледелием или торговлей, то другие потеряли хорошую землю и ценную собственность в результате изъятия или испытали насилие или унижение во время и после прибытия поселенцев. Как бы то ни было, высшие показатели, которыми мы располагаем, указывают на то, что если бы царское правление пережило Первую мировую войну, жизнь скотоводов продвинулась бы еще дальше по хрестоматийному пути «высокой современности». В одном из внутренних предложений, поступивших в Переселенческое управление из Семиречья, говорилось о «сплошном и принудительном» землеустройстве казахов и как о средстве удовлетворения их потребностей, и как о способе создать новые гигантские излишки для поселенцев[496]. За пределами этого устрашающе технократического института, на совещании 1911 года в Семипалатинской губернии, было предложено создать в центре степи отдельную область, непригодную для земледелия, и населить ее исключительно казахами-кочевниками, оставив за собой районы, более подходящие для нужд поселенцев и казахских земледельцев. Несколько лет спустя представители Временного правительства сочли это предложение достойным дальнейшего рассмотрения[497]. Коротко говоря, несмотря на целый ряд аргументов «против», поступавших сверху и снизу, к 1910-м годам в некоторых царских институтах сформировалось такое сочетание политических приоритетов и уверенности в своих знаниях, что у переселения (и одновременно у перехода казахов к оседлости) уже не было пути назад. Тем самым они создали также экономические и демографические предпосылки для восстания.

Прогресс, гражданственность и «третьеиюньская» система

Для казахов возможность выражать недовольство тем, как ими управляют (при решающей роли переселения), и оставаться юридически равноправными участниками имперской политической системы длилась недолго. Столыпинский парламентский переворот 3 июня 1907 года закрыл этот вопрос, и, несмотря на энергичные и изобретательные попытки казахов найти новые способы участия в политике, он оставался закрытым вплоть до 1917 года. Кажется маловероятным, что Столыпин и Николай II, надеясь создать более сговорчивую Думу, которая облегчила бы их реформы сверху вниз, сознательно намеревались вызвать раздражение среди населения входившей в состав империи Средней Азии – или, по крайней мере, что они считали риск серьезным или значительным. Но так же трудно поверить, что решение об исключении степи и Средней Азии было принято случайно. Несмотря на то что в «Манифесте о роспуске Государственной думы, о времени созыва новой Думы и об изменении порядка выборов в Государственную думу» отдельно указывалось, что эта Дума «должна быть русскою и по духу», он предусматривал по крайней мере символическое представительство национальных меньшинств; лишь в тех «окраинах Государства, где население не достигло достаточного развития гражданственности, выборы в Государственную думу должны быть приостановлены»[498]. Этот туманный язык околичностей трудно истолковать однозначно. Завеса приоткрывается, если сравнить между собой научные и административные тексты, а также сопоставить группы, получившие символическое представительство, с теми, кто не получил никакого: исключены были Средняя Азия и степь, так как сочетание кочевого скотоводства и ислама делало регион одновременно слаборазвитым и опасным.

Если, как отметил историк П. Верт, одним из последствий кавказских войн стала в Российской империи очередная волна исламофобии, то Андижанское восстание 1898 года подняло ее на новый уровень истерии [Werth 2002: 181; Бабаджанов 2009: 160–161, 191–192]. Исследуя распространение параноидальных слухов, которое началось после восстания, А. Моррисон справедливо отметил, что оно «бросило очень длинную тень на отношение туркестанских официальных лиц к исламу», на долгие годы посеяв среди чиновников и поселенцев страх и враждебность [Morrison 20126: 286]. При значительном содействии со стороны востоковеда и политика В. П. Наливкина новый генерал-губернатор Туркестана С. М. Духовской в специальном докладе «Ислам в Туркестане» доказывал, что восстание продемонстрировало несостоятельность правительственной политики невмешательства в религиозные дела в Туркестане [Духовской 1899][499]. В переписке со своим непосредственным начальником, военным министром, он высказывался еще прямолинейнее: по его мнению, Туркестан был единственной имперской окраиной, где религиозные дела инородцев оставались без всякого надзора, и опасные последствия не замедлили подтвердиться[500]. Он рекомендовал программу изучения и активного наблюдения за туркестанским исламом и мусульманами, в особенности за суфизмом, который казался особенно подозрительным и неблагонадежным[501].

Эта паника, во время которой подтвердились все худшие опасения давних исламофобов, имела значительные последствия и за пределами Туркестана. Правда, программа Духовского не получила в Санкт-Петербурге того отклика, на который он надеялся. С одной стороны, Департамент духовных дел иностранных вероисповеданий Министерства внутренних дел отклонил как его предложения, так и продолжение политики игнорирования[502]. Могущественный министр финансов С. Ю. Витте систематически отрицал, что Андижан – это только симптом более серьезной социальной болезни и что государственная политика в области религии может основываться на чем-либо кроме терпимости[503].

С другой стороны, местные и вышестоящие должностные лица, связанные с Военным министерством, в массе своей решительно поддерживали точку зрения Духовского на андижанские события. Дознаватели считали, что в восстании виноват «мусульманский фанатизм», и предлагали активные меры, направленные против более серьезной опасности – дальнейшей исламизации степных казахов[504]. Верхушка Военного министерства настаивала, что все правительственные органы должны ясно дать понять: они не потерпят, чтобы религия, исповедуемая туземцами, преследовала политические цели[505]. Эти опасения долго не ослабевали и после Андижана[506].

Более того, в одном из самых осязаемых продуктов краткого правления Духовского в Туркестане, «Сборнике материалов по мусульманству», самые резкие антимусульманские воззрения были представлены как действенные орудия управления. Например, том, посвященный хаджу, опирался на писания известного своим фанатизмом миссионера М. А. Миропиева, выпускника Казанской духовной академии[507]. Страхи Миропиева, связанные с исламом, были и глубоки, и широки. Как отмечает историк М. А. Батунский,

он опасается не только укрепления ислама в среде его вековечных исповедников, не только распространения процесса мусульманизации на «язычников», но и возможности вступления на «ложный путь» если не всего, конечно, русского народа, то уж наверняка того громадного множества его представителей, которых судьба закинула в разного рода национальные окраины [Батунский 2003, 2: 363].

Здесь не было места беспристрастному анализу проблем, которые ислам представлял для современной российской жизни. Помимо того, что «Сборник материалов по мусульманству» пестрит ссылками на Миропиева, опусы последнего заняли важное место в списке изданий, рекомендованных Духовским для распространения в канцеляриях и библиотеках в качестве справочных материалов[508]. Этот список заодно может служить настольным справочником по самым параноидальным антиисламским трудам и авторам Российской империи, в частности, в нем присутствует сочинение А. Агрономова о джихаде [Там же: 225–239]. Список нес на себе тяжелый отпечаток Казанской духовной академии: в него входили многочисленные выпуски издававшегося в Казани «Миссионерского противомусульманского сборника», где «публиковались полемические статьи, которые были призваны помочь духовенству в деле обращения мусульман в христианство или убеждения отступников в том, что они должны вернуться в лоно Церкви» [Джераси 2013:118], а также комментированный перевод Корана профессора Г. С. Саблукова, служивший, по выражению Е. А. Малова, ученика Саблукова, «первым источником не только для ознакомления с мухаммеданством, но и для борьбы с ним» [Там же: 115]. То, что Духовской придерживался именно таких позиций, означало, что в чиновничьих кругах Туркестана циркулировали сомнительно обоснованные страхи перед панисламизмом и непримиримой враждебностью ислама к православию. Когда 25 экземпляров «Сборника» были присланы степному генерал-губернатору М. А. Таубе (получившему в придачу и «Ислам в Туркестане»), эти взгляды распространились и там – Таубе добросовестно переслал книжки районным администраторам[509]. В широком культурном смысле можно согласиться с Д. Схиммельпэннинком ван дер Ойе [Схиммельпэннинк ван дер Ойе 2019] в том, что в Российской империи XIX века во взглядах на ислам не преобладали ни страх, ни презрение. Но в среде окраинных управленцев, особенно в данном случае, преобладало именно такое отношение в Востоку – опасливое и высокомерное.

Распространение этих материалов, в свою очередь, способствовало тому, что за два десятилетия после Андижана на окраинах, даже достаточно далеких от места восстания, сформировалась политика, глубоко оскорбительная для мусульман. Сквозь призму этой истерии петиция 1905 года, в которой казахи требовали равных прав представительства в новой Думе, выглядит совершенно по-иному[510]. Как ни пытались его разуверить подчиненные, военный губернатор Семипалатинска А. С. Галкин объявил, что «составление киргизскими обществами подобных вышеприведенному приговором петиций ни в каком случае не может быть допускаемо», поскольку нет никакой уверенности в том, что в этих обществах нет злонамеренных лиц, готовых ради собственной выгоды вызвать в степи беспорядки на почве религиозного фанатизма. В этом его поддержал генерал-губернатор Степного края Н. Н. Сухотин[511]. В данном случае требования, которые казахские подданные считали законными и разумными, были восприняты чиновниками, в силу их отношения к исламу, как угроза, причем сильно преувеличенная[512]. Когда губернатором стал националистически настроенный А. Н. Тройницкий, против тех, кто участвовал в составлении петиции, начали фабриковать обвинения; в частности, в тюрьме оказался видный казахский интеллигент-активист А. Байтурсынов[513]. При этом вызывавшая так много недовольства давняя политика в этой среде имела мало шансов на изменения. В 1860-е годы страх перед медленной и неотвратимой татаризацией и исламизацией заставил оренбургского генерал-губернатора Н. А. Крыжановского вывести степь из-под юрисдикции Оренбургского магометанского духовного собрания [Crews 2006: 225–226][514]. Для следовавших религиозным предписаниям казахов это было серьезным ограничением свободы совести, вызвавшим сильную обиду на царское правительство; исправление положения стало для них делом первостепенной важности[515]. Но желанных реформ так и не последовало. Таким образом, казахи были мусульманами в достаточной степени, чтобы вызывать подозрения, но в недостаточной, чтобы полностью исключить боязнь радикализирующего влияния извне.

Это были самые серьезные унижения. Были и более мелкие. Скромные усилия городских мусульман по открытию читальных залов и благотворительных обществ наталкивались на непреодолимые бюрократические препятствия[516]. Семиреченское областное по делам об обществах присутствие неоднократно отвергало попытки мусульман городка Копала создать благотворительное общество, причем в резолюциях, которые оно выносило, общим знаменателем была исключительно паника. Так, подчеркивалось, что «в уставе содержатся положения, совершенно недопустимые, как например, об устройстве собраний с участием не членов общества “для популяризации выборных прав”, и присвоении обществу права причислять зякеты к средствам общества», что могло «угрожать общественному спокойствию». В результате было вынесено решение «в утверждении устава общества Копальских мусульманских прогрессистов отказать»[517].

Мусульмане (по-видимому, в основном, татары) Пржевальска, другого небольшого городка в Семиречье, сумели добиться открытия собственной библиотеки, но вскоре оказались жертвами ложных слухов о том, что она на самом деле была местом политических встреч[518]. Даже проявления патриотизма с началом Первой мировой войны не избежали подозрений; так, один уездный начальник Семипалатинской губернии сообщал в докладе, что, основываясь на своих наблюдениях за 17 лет службы в полиции, в искренность возвышенного патриотического чувства местных мусульман не верит[519]. В начале XX века раздутый страх перед панисламизмом и пантюркизмом, равно как и сомнения в лояльности мусульманских подданных, не были единичными чертами царского правления в степных губерниях и Средней Азии. В той или иной форме с такими взглядами приходилось столкнуться каждому верующему.

Несмотря на политику внешней веротерпимости, которую провозглашал Столыпин после революции 1905 года, (внешней, потому что православным христианам отдавалось предпочтение перед другими конфессиональными группами), очевидно, что панисламская истерия повлияла и на его образ мысли. Хотя в целом риторика была расплывчатой, имеются и открытые высказывания на эту тему, сделанные Столыпиным, как считает Д. Ю. Арапов, под влиянием А. Н. Харузина, этнографа, перешедшего на административную службу и в 1908–1911 годах занимавшего пост директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий[520]. К 1911 году Столыпин уже яростно выступал против вторжения панисламизма во все части империи, населенные мусульманами, и требовал «объединенной и планомерной» работы для противодействия «натиску мусульманства» (цит. по: [Арапов 2006: 320])[521]. Несомненно, часть самых резких высказываний Столыпина объясняется его прагматичным поворотом в сторону консервативного национализма после первого «министерского» 1909 года[522]. Общие националистические настроения (включавшие, среди прочего, исламофобию) уже лежали в основе третьеиюньского переворота. Но после 1909 года господство таких идей сделало сближение позиций маловероятным. Все это время снижение веротерпимости и неуклонное распространение преувеличенных страхов перед политическим исламом на нижних уровнях управления препятствовали также участию мусульман в политике на местах.

Короче говоря, быть мусульманином и подданным Российской империи в начале XX века означало на каком-то уровне служить объектом подозрений и нерешенной проблемой. Но преимущественно городские мусульмане Кавказа и Поволжья (не говоря уже о поляках и евреях, столь же вероятных в глазах империи зачинщиках антиправительственного заговора) сохраняли минимальное представительство в третьей и четвертой Думах, – различие, о котором слишком хорошо знали казахские наблюдатели. Чтобы в полной мере объяснить исключение степи и Средней Азии из этого представительного органа империи, необходимо рассмотреть второй фактор – отношение к кочевникам.

Ранее уже рассматривался комплекс стереотипов, в течение всего XIX века определявших русское представление о кочевниках-скотоводах: грязь, вонь, распущенность, почти детская доверчивость и животное невежество. Чем повторять все это в иных выражениях, важнее будет отметить, что данные характеристики остались актуальными и в начале нового века. По большей части они не имели отношения к расовой теории, гласившей, что разница между кочевниками и более цивилизованными, развитыми народами была врожденной и непреодолимой. Существовали многочисленные свидетельства о том, что, в частности, казахи обладали долгосрочным потенциалом развития [Войтеховский 1910: 16]. Но основной проблемой в политике Российской империи в отношении инородцев было постоянное откладывание производства их в равноправные подданные: они, как считалось, еще не достигли нужного уровня [Slocum 1998; Каппелер 2000; Werth 2007]. Сама политика переселения крестьян предполагала необходимость повышения культурного уровня жителей степи и содействия более эффективному использованию земли, изымая ее у местных народов или заставляя их измениться. Даже ученые, сотрудничавшие с Переселенческим управлением, настороженно относившиеся к массовому переселению, находили у кочевого общества множество отрицательных черт. Так, П. П. Румянцев, пересмотревший земельные нормы Белецкого для Семиречья, тесно связал кочевой образ жизни с недостатком гражданственности в своем фундаментальном исследовании, где много цитировал А. И. Левшина [Румянцев 1910: 19, 28]. О. А. Шкапский, «сторонник земельных прав киргиз», с позором изгнанный из семиреченского отдела Переселенческого управления в 1906 году, видел в скотоводстве причину угнетения простых людей знатью и богачами («манапами») из-за неопределенности притязаний скотоводов на землю[523] [Шкапский 1906: 43]. Между тем в атласе «Азиатская Россия», этом «шедевре» Переселенческого управления, где выражалась практически официальная позиция по данному вопросу, говорилось о «безделье» скотоводов и высмеивалась вера казахов в силу колдунов [Глинка 1914, 1: 159–163] [524]. Чтобы подчеркнуть, что это был в основном невежественный народ, развитие которого лежало далеко в будущем, автор этнографического очерка И. П. Поддубный заимствовал слова непосредственно из статьи врача и антрополога В. Д. Тронова, написанной двумя десятилетиями ранее: «Киргиз стоит на низком уровне развития, его фантазия бедна, образы малопоэтичны; киргиз так, например, воспевает природу: “Какая гора, какая долина! на этой долине тысячу голов лошадей можно пасти, на этой горе тысячу баранов можно пасти”» [Там же: 162][525]. Если разные взгляды на переселение на чем-то и сходились, то это была убежденность, что кочевничество – отсталый образ жизни, а сами кочевники грубы и некультурны.

На уровне политики, помимо отдельных резких выступлений туркестанских и казахских депутатов в первых двух Думах и страхов перед панисламизмом, которые трудно отделить от этнических и географических факторов, свою роль в формировании представлений об этих регионах как о политически незрелых, вероятно, сыграл языковой вопрос. Сельские волости испытывали серьезные трудности в подборе подходящих кандидатов на роль выборщиков, которые удовлетворяли бы как их собственным пожеланиям, так и первичному требованию владения русским языком[526]. Семиреченские управленцы в ответ на эти тревоги лишь продолжали настаивать, чтобы их подчиненные не отступали от требования выбирать людей, знающих русский язык[527]. Таким образом, помимо отрицательных стереотипов, связанных со скотоводческим бытом, казахам и выходцам из Средней Азии ставились в вину еще и недостатки давно пришедшей в упадок системы местных школ.

На закате Российской империи быть мусульманином значило носить на себе некое клеймо. А мусульманин-скотовод считался вдвойне неуправляемым. Конечно, оба эти понятия можно было осмыслить и по-другому, но на протяжении всего существования империи они были неразрывны. Несколько позже министр внутренних дел Н. А. Маклаков решительно откликнулся на ходатайство о пересмотре избирательного законодательства в 1914 году:

Я считаю невозможным восстановление представительства в Государственной думе от населения областей Акмолинской, Семипалатинской, Уральской, Тургайской, Семиреченской, Закаспийской, Самаркандской, Сырдарьинской и Ферганской, разноплеменное население каковых не может почитаться сейчас еще достаточно подготовленным для участия в законодательной работе государства[528].

В результате подобной непримиримости не только не были удовлетворены требования, которые казахская интеллигенция считала разумными и законными, но и возможные каналы связи между казахским населением и правительством оказались перекрытыми. Последствия были трагическими. Как и в случае переселения, наука в последние годы царского правления предлагала целый ряд ответов на административные вопросы. Воля случая и борьба интересов в эшелонах власти привели к тому, что на первый план вышли ответы неверные.

«Достойны… звания граждан великой России»: адаптация к переселению и бесправию

Если нарождавшаяся казахская интеллигенция считала наличие русских поселенцев в степи и отсутствие политического представительства главными проблемами, то ее ответы в значительной степени основывались на интеллектуальной и политической реальности, созданной почти двумя столетиями имперского правления. Новые притязания на земли, рассматриваемые казахами как исконно им принадлежащие, вызвали с их стороны как попытки модернизировать экономику, так и стремление как можно успешнее отсудить свои земли обратно [Rottier 2003]. Именно эти меры должны были поднять уровень цивилизованности казахов, сделав их достойными участниками имперских институтов[529]. Обсуждая между собой, как лучше всего реагировать на потрясения, вызванные переселением, казахские мыслители вырабатывали широкий спектр реакций на имперское мышление и разнообразные взгляды на потенциал собственных мест обитания. Эти взгляды приносили такую же практическую пользу во внутриказахской полемике, как и ранее при взаимодействии с царскими чиновниками. Но в целом казахи были по-прежнему готовы работать в имперских институтах и принимать «цивилизующие» аргументы своих собеседников, – готовы, пока им разрешалось пробиваться туда самостоятельно (см. [Igmen 2012]).

С лишением Средней Азии избирательных прав и с притоком в регион все большего числа поселенцев поведение казахской интеллигенции стало отчасти местническим и прагматичным, направленным на достижение краткосрочных целей. Два самых влиятельных периодических издания на казахском языке 1910-х годов, журнал «Айк;ап» (1911–1915, Троицк) и газета «Цазак;» (1913–1918, Оренбург), соглашались, если не сказать больше, с тем, что отсутствие казахов в Думе было ударом как символическим, так и фактическим (см., например, статью М. Дулатова [Субханбердина, Дэуков 1995: 62–64]. Члены мусульманской фракции, продолжавшие заседать в третьей Думе, плохо понимали условия жизни казахов и, следовательно, не знали, какие законы будут им благоприятствовать, а какие – вредить [Там же]. Таким образом, необходимо было бороться всеми возможными способами, чтобы исправить положение. В 1912 году группа казахов, в том числе А Байтурсынов, вынашивала план протащить в Думу своего депутата через место, зарезервированное для мусульман Оренбурга – города, лежавшего за пределами собственно степных губерний, но в значительной степени в пределах их орбиты [Там же: 118–119]. Границы степных областей не были краем света для торговцев и интеллектуалов, и это была хитрая стратегия – обойти попытки царского правительства обозначить некую территорию отсталости. Правда, в конечном итоге она потерпела неудачу. Впоследствии усилия сосредоточились на испытанном веками орудии слабейших подданных Российского государства – петициях[530]. Позднее в мусульманскую фракцию в Санкт-Петербурге/Петрограде для разработки законопроектов и стратегий был назначен казахский представитель [Субханбердина 1998: 287]. Сначала этот выбор пал на А. Букейханова. К концу 1916 года, когда количество неотложных дел возросло, в Думе начал служить также выпускник юридического факультета М. Шокай (Чокаев) [Там же: 341][531]. Представители казахской интеллигенции готовы были делом доказать, что они не хуже других подданных Российской империи и заслуживают таких же прав, как и прочие[532]. Когда привычные пути к представительству оказались перекрыты, они стали пытаться найти новые вместо того, чтобы полностью отказаться от участия в государственной системе.

Лишение права представительства в Думе и постоянно растущее количество поселенцев в степи также сыграли на руку издавна применяемой казахской интеллигенцией политике назидания. Собственно, это и было главной идеей сочинения Абая «Цара сез»: казахи сами позволили оставить себя позади из-за своей лени и невежества. В эпоху переселения, когда интеллигенция только и делала, что бранила свою предполагаемую аудиторию, свидетельства о том, что это истинная правда, только множились. В 1909 году поэт и публицист М. Дулатов (1885–1935), учитель по профессии, опубликовал сборник стихов под названием «Оян қазақ!» («Пробудись, казах!»), открыто намекая, что желает, чтобы дремлющее население пробудилось от сна и выступило против переселения [Sabol 2003:66–67; Ахметов 1996]. 30 сентября 1910 года Б. Каратаев писал А. Букейханову, что «невежество и кочевническое бескультурье» казахского народа представляют такую же угрозу его существованию, как и переселенческие чиновники [Цойгелдиев 2004–2007,1: 88–89]. Букейханов, со своей стороны, так прокомментировал избирательный закон от 3 июня 1907 года: «Казахский народ невежественен и непригоден для Думы – верно сказано» [Субханбердина 1998: 27]. Все подобные заявления содержали скрытый вопрос, над которым отчаянно бились казахские интеллектуалы, хотя их ответы так же отчаянно разнились: что делать, чтобы казахский народ стал менее невежественным и более пригодным? Как он мог бы стать «умелым» (өнерлі) или, как выразился один анонимный автор, «достойным… звания граждан великой России, нашей возлюбленной родины (отан)?»[Субханбердина, Дэуггов 1995: 82].

Отвечая на все эти вопросы, каждое из изданий – журнал «Айкап» («Зеркало») и газета «Цазак» («Казах») – в основном придерживалось своей линии, причем в каждой в разных пропорциях сочетались географический детерминизм и социальный эволюционизм. Хотя это были противоположные линии, кое в чем они совпадали, и ни одно из этих изданий полностью не отвергало оседлость[533]. Время кочевничества прошло в силу политических обстоятельств и естественных законов. Это, однако, не означало, что существовало согласие в том, какой тип оседлости лучше всего подошел бы казахам на их земле. Одна группировка («Айкап») склонялась к тому, чтобы почти полностью отказаться от скотоводства в пользу развития земледелия, тогда как другая («Казах»), напротив, выступала за оседлое, интенсивное и ориентированное на рынок скотоводство. Если конечная цель – самоусиление путем просвещения и оседания на земле – была единой, то представления авторов этих изданий о местной среде сильно различались.

Группа вокруг «Айкапа» в целом демонстрировала меньшую озабоченность качеством земли как таковой, чем отходом казахов от кочевого скотоводства. В каждом уголке степи, утверждал один из авторов журнала, казахи открывали для себя целый ряд занятий, выходящих за рамки традиционного скотоводства, занятий, возможных только при полном отказе от кочевничества:

Посмотрев на кокандских казахов, я увижу казахов, ставших владельцами огромных садов, начавших сеять рис и хлопок, живущих очень хорошо. В Астрахани они живут рыбной ловлей на побережье, в Троицке, Атбасаре, Петропавловске, Омске, Семее, Заречном и Караоткеле казахи живут торговлей; я вижу, что наши юноши, получившие образование, работают делопроизводителями, переводчиками, писарями, секретарями, учителями, фельдшерами, врачами, адвокатами, судьями и инженерами [Там же].

Точно так же более поздний автор под псевдонимом «Цазакемес» («Не казах») утверждал, что казахи всегда отличались экономическим разнообразием: кто-то сеял, кто-то разводил скот, кто-то кочевал, кто-то – нет [Там же: 172]. Таким образом, оседлость и хлебопашество не так уж чужды историческому опыту казахов. Скорее, рассматривая казахов как часть всеобщей истории, можно сказать, что они должны были осесть. Повсюду, когда плотность населения увеличивалась, люди селились на земле. Почему казахи должны быть другими? [Там же: 102].

Кроме того, преимущества, которые принес бы такой немедленный переход к оседлости, объявлялись огромными. Первое и самое очевидное – это процветание. Как некогда «Киргизская степная газета», «Айкап» сообщал о случаях успешного перехода к земледелию, например, среди казахов, живших в Барабинской степи Западной Сибири. Получив хорошую землю, эти казахи в годы «джута», столь опасного для их кочевых соседей, могли продавать излишки продуктов земледелия, а также огромные количества сена. Они также давали хорошее подспорье своим образованным современникам, вкладывая прибыли в религиозные и образовательные учреждения. Обо всем этом было «очень приятно слышать (құлақ сүйсінерлік іс)» [Там же: 201–202].

Неумение казахов извлекать максимальную пользу из всего, что их окружает, а не «сводить концы с концами за счет земли и воды», делала их (по мнению сторонников линии «Айкапа») наименее культурными подданными Российской империи [Там же: 262]. Оседлость и использование европейской науки для разработки необходимых методов земледелия в степной среде одновременно повысили бы общий культурный уровень и создали возможности для дальнейшего развития. А это, в свою очередь, обеспечило бы в долгосрочной перспективе баснословную отдачу. Одна десятина земли, утверждал некий анонимный автор, при правильном возделывании могла бы легко приносить от 50 до 100 рублей в год [Там же: 197]. Казахам-скотоводам, чей доход окажется менее надежным и более скудным, какими бы многочисленными ни выглядели их стада, следует тщательно обдумать свои дальнейшие шаги. Эти доводы, конечно, сбрасывали со счетов степные районы, менее благоприятные для земледелия; тот же автор закончил свою статью уверенным заявлением, что «наши фермеры всем покажут, что земля у нас поистине золотая» [Там же: 198].

Наконец, оседлость с преобладанием земледелия, согласно линии «Айкапа», несла с собой заметные политические преимущества. В 1910-е годы важнейшей целью казахской интеллигенции было учреждение земства, предполагавшее определенную степень местного контроля над образованием, медицинским обслуживанием и другими сферами деятельности, и к тому же давшее бы казахам юридическое равенство с центральными областями империи[534]. Но, как отмечалось в неподписанной статье, высмеивавшей взгляды оппонентов, учреждение, в основном предназначенное для управления крестьянами в сельской местности, могло функционировать только в том случае, если бы казахи вели оседлый образ жизни: «Земство – хорошая вещь. Но для того, чтобы получать от него пользу, необходимо, чтобы народ был оседлым. А “Казах” велит быть кочевниками» [Там же: 180]. Таким образом, оседлость одновременно давала политические преимущества и служила безусловным средством культурного подъема. Более того, она означала постоянное право на землю, которого не было у кочевников, учитывая постоянно сокращавшиеся земельные нормы и закон об отчуждении излишков. При оседлости землеустройство, предоставлявшее 15 десятин земли на душу мужского населения, обещало, по крайней мере, ограничение изъятий[535]. В условиях, когда крестьяне, прибывавшие в степь, вытесняли казахов на худшие земли и тем их разоряли, смыкание рядов и оседание на земле гарантировало выживание [Там же: 83–84][536].

Противники линии «Айкапа», многие из которых после 1913 года стали сотрудничать с газетой «Казах», нашли такие идеи до смешного оптимистичными и необоснованными по нескольким причинам. Во-первых, прямолинейное уравнивание земледелия и высокой культуры при ближайшем рассмотрении не выдержало критики. «Если вы хотите быть культурным, скотоводство не воспрепятствует этому желанию (мал бағудың тоқтаулығы жоқ)», – отмечал в 1914 году анонимный автор из газеты «Казах» [Субханбердина 1998: 86]. Год спустя в той же газете Букейханов привел арабский язык как пример уровня культуры, которого могли достичь люди, занимавшиеся скотоводством, а Швейцарию и Австралию – как страны, где животноводство сочеталось с эффективной экономической организацией; зато башкиры и татары, хотя обратились к земледелию раньше казахов, достигли не больших успехов, чем последние [Букейханов 1995: 303]. Таким образом, роль земледелия в культурном подъеме в целом и как средство достичь равноправия в Российской империи в частности вызывала серьезные сомнения.

Это и к лучшему, утверждали сторонники линии газеты «Казах», ведь существует мало доказательств того, что значительная часть степи когда-либо станет пригодной для земледелия, и очень много научных доказательств обратного. Эти аргументы еще в 1911 году высказывал Дулатов, пытаясь стимулировать обсуждение в «Айкапе»: «Казахский народ никогда не говорил: я буду кочевать; он кочует в зависимости от климатических условий земли. Человек – раб климатических условий страны, в которой он живет. Земля, на которой живет казах, непригодна для земледелия» [Субханбердина, Дэуков 1995:84]. Этот основной принцип газета «Казах» применяла направо и налево. Если «Айкап» трубил о достижениях успешных фермеров, то газета изображала переход к земледелию в куда более мрачных красках: так, например, на севере степи, в Мендыкарской волости, набитой поселенцами, незадачливые казахи, оставшись без обещанной помощи царских чиновников, быстро поняли, что «посеяв зерно, выжить невозможно» [Субханбердина 1998:141–142]. Столкнувшись с властями, которые не позволили им вернуться к кочевничеству, они поняли, насколько шатко их будущее. Были и более общие заявления: например, выдающийся статистик и агроном К. А. Вернер, служивший в Степном генерал-губернаторстве в начале 1890-х годов, объявил степь пригодной исключительно для кочевого скотоводства [Там же: 84][537]. Другой профессор, названный только по фамилии – Богданов, – согласно газете, утверждал, что «Казахская степь не может служить землей для посева зерна» [Там же: 94][538]. Что могли предложить в ответ сторонники оседлого земледелия? Только благие намерения и необоснованные заявления нескольких татар, которые «плохо знают казахский земельный вопрос» [Там же][539]. Как эмпирические, так и субъективные данные свидетельствуют о том, что лагерь «Айкапа» не смог выполнить то, что обещал.

Визитной карточкой газеты «Казах» стала огромная статья, печатавшаяся с продолжением в 1915 и 1916 годах под названием «Экономические перемены» («Шаруалық өзгерісі»). Начиналась она с экскурса в классическую европейскую политическую экономию (с особым упором на труды Ф. Листа), теории глобализации и социальной эволюции[540]. Прежде чем обратиться непосредственно к описанию степи, автор успел прийти к выводу, что «природные условия, плотность населения и переход к торговле и ремеслам суть первопричины, по которым меняется экономика» [Субханбердина 1998: 252]. Хотя серия публикаций 1915 года оставила за собой больше вопросов, чем ответов, было уже ясно, что автор находится под сильным влиянием географического детерминизма, если не в вопросах национального характера, то, по крайней мере, в убежденности, что окружающая среда накладывает жесткие ограничения на экономический выбор людей:

Исходя из того, что нам известно, оседлому образу жизни должны благоприятствовать разные условия. После заявлений, что эти условия есть на Казахской земле, мы часто слышим что-нибудь вроде «к оседлому народу придет культура» и «сейте зерно, и оно вырастет». Но вырастет ли зерно, если его посеять? Достаточно ли посеять зерно, чтобы оно выросло, или нужно что-то еще? Во-первых, для того, чтобы зерно росло, необходима подходящая почва. На песке и солончаках не вырастет ничего. Во-вторых, в почве должна быть влага. Если нет влаги, зерно не прорастет из сухой почвы. В-третьих, необходим теплый воздух. В холодной земле зерно, опять же, не вырастет [Там же: 254].

Если говорить конкретно о степи, то «вопрос о том, станут ли казахи оседлыми или нет, подобен проблеме посева зерна. Перед посевом необходимо понять, есть ли для этого необходимые условия» [Там же: 255]. Таким образом, автор дает понять, что выступает как нейтральный посредник, перебирающий все имеющиеся данные: степь географически разнообразна, некоторые казахи уже осели на земле, поэтому жизненно важно понять, насколько хорошо им живется и есть ли районы, где оседлые казахи справляются с хозяйством лучше, чем в других [Там же: 255–256]. В следующем году он начал выдавать информацию, почерпнутую из книг, изданных Переселенческим управлением, в частности, трудов Ф. А. Щербины (к тому времени давно осмеянных самим Управлением). Вывод, который он сделал из этих первых осторожных исследований, был неутешительным: «В Тургайской области из 43 миллионов десятин 28 миллионов кажутся непригодными для посева зерна. Это две трети земель области» [Там же: 265]. А если учитывать, что самые перспективные для посева земли доставались крестьянам, оседлость и земледелие представляли собой в лучшем случае ограниченное решение.

На самом деле, как бы ни насмехались оппоненты, газета «Казах» никогда не ратовала за полный отказ от оседлого образа жизни. Не было в ней также постоянного педалирования темного, феодального прошлого. А. Байтурсынов, первоначально один из ведущих авторов «Айкапа», ставший впоследствии «душой» газеты «Казах» [Sabol 2003: 107] и настороженно относившийся к оседлости, достаточно рано и очень четко резюмировал эту промежуточную позицию: «Совет стать оседлыми (қала салу деген сөз) был дан не всем казахам; он был дан казахам, которые сеют зерно и владеют хорошей землей (күн көрерлік жері)» [Субханбердина, Даунов 1995: 59]. Уже во времена КСГ мало кто из мыслящих казахов был готов защищать скотоводство в той форме, в какой оно существовало в далеком прошлом. Слишком сильно оно ассоциировалось с риском, нищетой и внутренними раздорами, чтобы серьезно рассматриваться как вариант будущего. После закрытия КСГ в начале 1902 года экономическое и демографическое давление на казахов только усилилось. Итак, встал насущный вопрос: если не земледелие, то что же?

Ответ здесь также определялся тем, как авторы «Казаха» воспринимали окружающую среду. Степь, согласно их описаниям, была не только непригодной для земледелия: она была хорошей землей для скотоводства. «Поскольку эта земля – скотоводческая земля, – утверждала одна из статьей в «Казахе», – нет никакой причины не разводить на ней скот» [Субханбердина 1998: 85]. В той же статье отмечалось, что навыки, необходимые для скотоводства, у казахов уже имеются: «Все, что умеют казахи, – это выращивать скот, плохо пахать и торговать; кроме этого, у них нет иных ремесел и искусств» [Там же]. За образцы, скорее всего, следовало взять страны, которые рассматривал, в частности, Букейханов, – Швейцарию и Австралию. В первой из них на небольших участках плохой земли оседлые жители выращивали небольшое количество породистого скота и дорого продавали продукцию животноводства за границу. Во второй, где земля, возможно, очень похожа на степь с огромным количеством открытых пастбищ, оседлые люди выращивали довольно много овец, высокое качество которых обеспечивало им рынок сбыта вплоть до Санкт-Петербурга [Букейханов 1995: 303]. Таким образом, хитрость заключалась в том, чтобы уменьшить общее количество скота, выяснить, чего хочет рынок, и соответственно улучшить качество. Народы, жившие в тех же условиях, что и казахи, доказали, что это возможно. Тогда можно будет извлечь долгосрочную пользу из оседлого образа жизни, не вставая на путь, который вряд ли приведет к успеху. Не менее важно и то, что притязание на огромные пространства (вдвое больше, чем требовалось под земледелие) для интенсивного разведения скота послужило бы важной политической цели – отдать больше земель драгоценной отчизны (ата мекен) в руки казахов и ограничить их доступность для поселенцев [Субханбердина 1998: 93]. То, что ГУЗиЗу никогда бы и в голову не пришло рассмотреть вариант землеустройства, при котором казахи получали бы больше земли на душу населения, чем поселенцы, в расчет не бралось: ведь идея выглядела и политически привлекательной, и географически оправданной. Казахи могли бы остаться ценной частью Российской империи, развиваться и сохранить для себя больше земли.

Споры между сторонниками журнала и газеты еще продолжались, когда их отодвинула на задний план новая проблема: начало Первой мировой войны и ее надвигающееся воздействие на степь. Ни одна из отстаиваемых линий не встретила особой поддержки властей: первая – потому что она противоречила высшей государственной задаче, каковой считалось переселение крестьян; вторая – потому что местным переселенческим отделам едва хватало свободных земель для вновь прибывающих русских крестьян, что уж говорить о кочевниках[541]. Не удалось жителям Средней Азии и вернуть себе политические права, которых они так жаждали – все их ходатайства о представительстве в Думе отклонялись, тем более что начало войны с Османской империей усилило страх перед панисламистской угрозой. Проблемы, связанные с лишением избирательного права и экспроприацией, так и остались нерешенными, когда до степных областей добрался всепоглощающий натиск Первой мировой войны.

И пришло разрушение… Война и восстание

Хотя мнения историков о том, когда именно люди начали вести тотальные войны, расходятся, Первая мировая война с ее массовой мобилизацией и неразрывной связью с политикой, бесспорно, была тотальным конфликтом для всех сторон [Bell 2007:1-21]. Российской империи это предвещало трудности: как провести равномерную мобилизацию в стране, представляющей собой лоскутное одеяло особых прав, привилегий и обязательств? Некоторые инородцы давно уже были освобождены от рекрутской, или, после военных реформ 1874 года, всеобщей воинской повинности[542]. Это было привилегией, на условиях которой эти народы подчинялись Российской империи, но также и препятствием к полноценному имперскому гражданству: второе стало особенно ясно после исключения представителей тех же самых инородцев из Думы[543]. Мобилизация, пришедшая в степь и Среднюю Азию, обнажила противоречия царского правления в этих регионах. С одной стороны, в вакууме, которым были окружены эти народы, некоторым казахам, как и другим мусульманам империи, мобилизация казалась хорошим шансом: она как будто предоставляла возможность сравняться по культурному уровню с другими народами империи, а также предъявить более решительные притязания на землю и политические права[544]. С другой стороны, это было беспрецедентное стремление использовать жизнь и труд подданных, накопивших за двадцать лет переселения длинный список обид, как орудие в руках неизменно слабого государственного аппарата. Восстание, разразившееся вслед за изданием указа от 25 июня 1916 года, было в равной степени результатом неудачной мобилизации и экономической дестабилизации, вызванной двадцатью годами переселения. И то и другое, в свою очередь, коренилось в гегемонистских представлениях царских правителей о степи и в решениях, которые они принимали на этой основе.

На раннем этапе войны освобожденные от воинской повинности области Российской империи платили существенно повышенные налоги в натуральном и денежном выражении: это считалось их вкладом в победу[545]. Такая схема устраивала царских чиновников: во-первых, мясо, шерсть и деньги были необходимы огромной армии, во-вторых, многие инородцы, «особенно в Средней Азии и на Кавказе, не были готовы к ассимиляции, во всяком случае в плане воинской повинности и военной службы» [Ohren 2006: 26–27]. Однако по мере того как первоначальные надежды воюющих сторон на быструю победу угасали, в частности, после потерь, которые Россия понесла на Восточном фронте в 1915 году, разумность всеобщего освобождения инородцев от воинской повинности стала вызывать сомнения. Уже осенью 1915 года Военное министерство обратилось в Министерство внутренних дел с предложением о призыве инородцев, и страницы «Казаха» запестрели сообщениями о мнениях разных министерств по этому вопросу [Субханбердина 1998: 234–236, 236–238][546]. Аргументами «против» служили привычные старые стереотипы о низком культурном уровне казахов и конкретные опасения, что они не смогут понимать русскоязычных командиров. Аргументы «за» отчасти основывались на другом наборе стереотипов: казахи – воинственный народ; в то же время как ГУЗиЗ, так и мусульманские журналисты утверждали, что казахи уже немного русифицированы, что это уже не прежний дикий народ и что военная служба еще больше их «окультурит». Редакция «Казаха» на этом этапе высказывалась лаконично: «Казахи согласились (көніп берген) встать в своем отношении к России наравне с другими народами. Поэтому казахи не откажутся от военной службы» [Там же: 238]. Газета лишь предлагала тщательно разработать порядок призыва, чтобы избежать осложнений. Но 1915 год не принес ни твердого решения петербургских министерств, ни общего согласия среди казахов, которым оставалось только гадать, какую форму примет их военная служба, когда (или если) вопрос решится в пользу призыва. Как и ранее в попытках решить земельный вопрос, казахская пресса стремилась отразить разные точки зрения, в то время как государство шло своим собственным курсом. Разнообразие точек зрения показывало, что у казахской интеллигенции потенциальная военная служба вызывала как большие опасения, так и большие надежды.

Набор воинского контингента из числа казахов не вызывал всеобщей поддержки даже у грамотных, образованных авторов газеты (а это выборка в лучшем случае нерепрезентативная). Один из корреспондентов вывернул наизнанку рассуждения о цивилизованности, из-за отсутствия которой казахи были исключены из политической жизни империи. Царское правительство уделяло недостаточно внимания местным школам; из-за этого казахи в данный момент действительно не готовы к военной службе; благодаря подготовке, предлагаемой школами и земствами, когда-нибудь они смогут служить, но в настоящее время «казахский народ не откажется от правительственного приказа, но не желает, чтобы из него брали солдат именно для этой войны» [Там же: 261]. Но похоже, все мнения сошлись на привлекательности службы в конных казачьих войсках. Были веские основания полагать, что это согласуется с государственными приоритетами. Еще в 1880-е, когда чиновники только начали обсуждать военную службу казахов, речь шла исключительно о кавалерийских войсках, поскольку считалось, что кочевникам гораздо легче скакать на лошади, чем служить в пехоте[547]. Казахи, которые выступали за военную службу или, по крайней мере, считали неразумным сопротивляться, выдвигали аналогичные аргументы. Образ жизни казаков был уже знаком казахам, так как казачьи поселения издавна существовали в степи, да и сами казахи сызмальства учились верховой езде. В казачьих войсках они бы стали хорошими солдатами, и правительство смогло бы с успехом поставить местные навыки на службу своим интересам [Там же: 274–275]. А для населения, непривычного к военной службе, это стало бы самым удобным переходом к армейской жизни: «Пехотинец передвигается пешком и живет в казармах. Кавалерист передвигается верхом и тоже живет в казарме, а казак отбывает службу верхом и живет дома (покидая его только во время войны). Казаки также владеют большими наделами земли» [Там же: 274]. Получение надела, превышающего 15 десятин, предлагаемых пехотинцам из крестьян, было еще одним серьезным доводом в пользу службы в конных казачьих частях. Служба в пехоте предоставила бы казахам куда меньше земли, возможно, ее было бы недостаточно даже для разведения скота [Там же: 291–292]. Немногочисленные аргументы в пользу пехоты, представлявшие оседлое земледелие как единственный путь к повышению культуры, меркли на фоне общего мнения [Там же: 285–286].

В 1916 году из этих споров становилось все яснее, что, несмотря на рассуждения о желании быть хорошими и послушными подданными, некоторые мыслящие казахи задумывались о том, чтобы внести свой вклад в победу по принципу quid pro quo (т. е. «услуга за услугу»). То, что солдатская служба давала возможность претендовать на землю, было хорошо известно – это следовало из закона, общего для всей Российской империи. Однако нарушение установленного более ста лет назад порядка о предоставлении воинского контингента было обстоятельством чрезвычайным и, как казалось, подходящим моментом, чтобы выдвинуть политические требования. А. Жанталин, не слишком решительный сторонник военной службы, считал самоочевидным, что «если забирать казахов в солдаты, то чтобы условия их повседневной жизни не слишком пострадали, необходимо принять меры по предоставлению им больших привилегий, чем народам, которые давно привыкли к призыву» [Там же: 260]. Но речь шла не только об особых условиях расквартирования.

Жанталин также утверждал, что казахи должны «просить о представительстве в Думе (депутаттық сұрау)» и о «введении земства и всеобщего образования (жалпы оқу)» [Там же]. Казахи и другие жители Средней Азии были признаны негодными для политического представительства и военной службы. Теперь, если они подходят для последней, само собой разумеется, что они также пригодны и для первого. После указа о призыве представители казахской интеллигенции постарались донести этот прагматичный взгляд на участие в войне и до тех, кого призыв непосредственно не касался, сосредоточив внимание общественности на грядущей эпохе свободы и равенства, которая должна наступить после победоносного окончания войны. Люди должны были сохранять спокойствие и вернуться на поля, так как

эта война тоже закончится. Наступит время, когда все поймут ценность службы. Наступит время, когда те, кто не пахал и не сеял, не смогут претендовать на землю. Если мы говорим, что хотим равенства и справедливости, то сначала нужно хорошенько подумать. Долг платежом красен (алмақтың да салмағы бар) [Там же: 323].

В тотальной войне, будь то в степи или где-то еще, империя и подданные предъявляли друг другу новые требования. Служба давала казахам шанс, но сами они должны были по меньшей мере выполнить свою часть сделки.

Казахскоязычная пресса с возмущением писала об отсутствии в Думе депутата, своего представителя, который мог бы публично изложить пожелания, условия и требования казахов. По сути, царское правительство, как это часто бывало, «проталкивало» мобилизацию по неофициальным каналам, убеждая нескольких известных и проверенных инородцев одобрить призыв. Несмотря на политику подозрительности, расцветшую пышным цветом после 1905 года, казахи с двуязычным образованием и большим опытом службы оставались типичными посредниками в многонациональной империи. Инженер из Семиречья М. Тынышпаев, по его свидетельству, был первым, кому в сентябре 1915 года предложили подготовить доклад на эту тему [Цойгелдиев 2004–2007, 1: 201][548]. В начале следующего года Байтурсынов и Букейханов вошли в состав депутации из трех человек, направлявшейся в Санкт-Петербург с аналогичной целью [Субханбердина 1998: 269–270]. Сделанные ими рекомендации во многом совпадали между собой и перекликались с общим мнением, сложившимся на страницах газеты «Казах». Казахи могут быть призваны, предпочтительно для службы в кавалерии, в обмен на землю и только после проверки метрических книг (записей о рождениях и смертях – это обеспечило бы порядок и четкость призыва) [Цойгелдиев 2004–2007, 1: 201; Sabol 2003: 85]. Но подобная пропаганда едва ли была действенной, и это, по всей видимости, стало одной из непосредственных причин создания более сложной политической организации – бюро, подчинявшегося мусульманской фракции Думы [Субханбердина 1998: 279–281]. Суть, однако, заключалась в том, что призыв на военную службу мог иметь успех лишь в той мере, в какой государство считалось с местными условиями, а лучшими информаторами о местных условиях были именно эти посредники.

Хотя были испробованы почти все мыслимые способы, не сработал ни один. Императивы тотальной войны, противоречивый характер отживающей свой век абсолютной монархии и давние стереотипы о том, как правильно управлять азиатами, – сочетание всех этих факторов сделало явью кошмарный сон казахской интеллигенции, мобилизацию[549]. Указ от 25 июня 1916 года касался исключительно тыловых работ. Они не были сопряжены с такой опасностью, как активные боевые действия на Восточном фронте, но также не предполагали и потенциальных наград, и, уж конечно, указ Николая II не предусматривал на будущее никаких прав, кроме строгой военной дисциплины для новобранцев[550]. Указ вышел в середине лета, когда на полях созревал урожай, а кочевники были в пути. Неожиданный указ, требовавший быстрого выполнения, не оставил времени, чтобы привести в порядок метрические книги. Это создало широкое поле для злоупотреблений со стороны казахских чиновников низшего уровня (или обвинений в злоупотреблениях, что фактически одно и то же). В некоторых районах даже понимание того, что указ выполняется плохо, не служило поводом приостановить действия: по мнению чиновников, подчинение необходимости было бы непростительной демонстрацией слабости перед местным населением[551]. Призыв инородцев на военную службу должен был продолжаться, независимо от последствий.

Некоторые влиятельные старейшины (аксакалы) поспешили заявить о своей готовности служить [Козыбаев 1998: 16], и, хотя власти подозревали обратное, газета «Казах» поддержала мобилизацию настолько, насколько царское правительство могло этого пожелать [Субханбердина 1998:321][552]. Но общие последствия недоработанного указа были катастрофическими, и кульминацией стало восстание в Средней Азии в 1916 году. В июле, по мере исполнения указа о призыве, в крупных и мелких городах начались беспорядки, а в августе они быстро охватили кочевых казахов, киргизов и туркменов. По разным подсчетам, в ходе мятежей было убито от 2 до 10 тысяч русских, в основном поселенцев; от 100 до 200 тысяч скотоводов погибло в результате расправ со стороны поселенцев и властей [Brower 2003:162; Happel 2010:15].

Хотя ясно, что непосредственной причиной восстания послужил непродуманный указ, а само восстание в разных областях проходило по-разному, есть немало доказательств, что именно переселение крестьян по системе норм и излишков вызывало у многих жителей Средней Азии долго копившееся недовольство. Таков вывод самого строгого исследователя восстания в Семиречье Й. Хаппеля [Happel 2010: 55][553]. Он хорошо согласуется с наблюдениями современников. М. Тынышпаев, например, сообщая об одном из эпизодов, подчеркивает, что первые двое убитых оказались чиновниками по переселению, служащими учреждения, заложившего основу недовольства казахов [Цойгелдиев 2004–2007, 1: 205]. Один из случаев массового насилия произошел в Семиречье, где присутствие поселенцев создало невыносимую нагрузку на скудные водные ресурсы, и об этом давно было известно [Morrison 2012а: 23–24]. Нападения на крестьян также имели место на севере, в Акмолинской губернии, хотя и там, и в Семипалатинске масштабы восстания были намного меньше, чем в Семиречье (см., например, [Агаджанов 1960: 512]). Большинство управленцев объясняло неудовлетворительное исполнение указа саботажем местных властей, но по меньшей мере один чиновник считал главной причиной присутствие поселенцев [Там же: 504–506]. Говоря о затянувшемся до 1917 года восстании под предводительством Амангельды Иманова в Тургайской области, историк Т. Уяма называет причиной мятежа не только «поспешность и небрежность подготовки и выполнения указа», но и общеколониальные проблемы; кроме того, он отмечает колоссальную роль ислама в провоцировании сопротивления [Uyama 2001: 83]. Наряду с прочими местными факторами, переселение оказалось важным фактором, спровоцировавшим восстание и определившим его ход. ГУЗиЗ и Переселенческое управление могли бы это предвидеть. Но они предпочли закрывать на все глаза.

По мере того как в подавлении восстания все больше чувствовалась рука государственного репрессивного аппарата, увещевания Дулатова, Байтурсынова и Букейханова стали приобретать совсем другой тон. С одной стороны, они продолжали твердить, что казахи – подданные империи, как и другие воюющие нации, и должны выполнять соответствующие обязательства. Но с ростом числа сообщений о массовых убийствах их основной посыл изменился: теперь они призывали казахов соблюдать трудовую повинность ради самозащиты [Субханбердина 1998: 342][554]. Сотрудничество с властями, на которое они были готовы, пусть даже во имя того, чтобы облегчить жизнь призванным казахам, включало вербовку двуязычных казахов для оказания помощи рабочим бригадам и обеспечения новобранцев провиантом[555]. Однако долгосрочные последствия восстания и его подавления должны были окончательно показать невозможность сближения с правительством Николая II. Вклад образованных казахов в выполнение указа о призыве, казалось, остался незамеченным [Sabol 2003: 137], так же как и их стремление добиться равенства перед законом путем военной службы.

Но худшее, вероятно, было впереди. Генерал А. Н. Куропаткин, присланный в Туркестан для выполнения указа, прекрасно понимал, чем чревато восстание, и предложил драконовское наказание:

Необходимо, чтобы туземное население твердо усвоило, что пролитая русская кровь карается не только казнью непосредственных виновников, но и отобранием земель у туземцев, оказавшихся недостойными владеть ею, как то было поступлено с виновниками Андижанского восстания. Этот принцип, твердо проводимый в жизнь при каждой вспышке туземного населения, имевшей в результате пролитие русской крови, должен заставить благоразумную часть населения удерживать неблагоразумную от попыток бороться против русской власти силой[556].

На следующий день после того, как Куропаткин подал свой рапорт, жители Санкт-Петербурга (с начала войны – Петрограда) наводнили улицы, требуя хлеба. Еще неделю спустя Николай II – теперь уже просто Николай Александрович Романов – отрекся от престола. Восстание было подавлено везде, за исключением Тургайской области, а интеллигенция по-прежнему была готова объединиться с правительством, которое обещало землю и представительство, о чем свидетельствует обращение, которое подписала группа казахов 16 марта: «Необходимо киргизам организоваться для поддержания нового строя и нового правительства. Киргизы должны подготовиться к Учредительному собранию и наметить достойных кандидатов. Спешно обсудите аграрный вопрос. Наш лозунг – демократическая республика и земля тому, кто извлекает доходы из нее скотоводством и земледелием» [Цойгелдиев 2004–2007: 219][557]. Но мало кто горевал о «разных видах зла, унижений и насилия (зорлық)», имевших место при прежнем правительстве [Субханбердина 1998: 367]. Как и в центральных областях империи, пространство для сотрудничества между общественностью на различных уровнях и монархией необратимо закрылось.

В течение года после Февральской революции либеральная фракция казахской интеллигенции порвала с либеральной кадетской партией (что уже давно было предопределено). А. Букейханов объяснил раскол тем, что кадеты отдавали первенство решению российских вопросов и были настроены против национальной независимости [Букейханов 1995:414]. Впоследствии многие представители казахской интеллигенции сыграли важную роль в формировании эфемерной антибольшевистской республики под названием Алашская автономия[558]. К концу Гражданской войны у них не было иного выбора, кроме как вести переговоры со своими бывшими противниками; вскоре после окончательной победы Красной армии в августе 1920 года Алашская автономия была упразднена, а вместо нее образована Киргизская Автономная Социалистическая Советская Республика. Это решение оказалось роковым лично для Байтурсынова, Букейханова и других представителей казахской интеллигенции, даты смерти которых (1937 и 1938 гг.) молча свидетельствуют об их судьбе: они были расстреляны как «буржуазные националисты» и «враги народа»[559]. Массовый голод, вызванный коллективизацией, и переход казахских скотоводов к оседлости в течение первой пятилетки указывают на то, что, какие бы долгосрочные выгоды ни принесли среднему казаху урбанизация, расширение образования и кампании в области общественного здравоохранения, это решение также имело серьезные издержки для основной массы населения[560]. После бурных событий и восстановления власти в 1920-х годах советские управленцы приобрели более доскональные знания о земле и населении степи и располагали лучшими методами силового воздействия, чем их царские предшественники. Оба эти фактора помогали им управлять так, как они считали целесообразным. Неполные знания, на основе которых Российская империя правила Средней Азией, и обширные данные, на которые опиралась советская власть, равным образом привели к плохому управлению и злоупотреблению властью. Общим знаменателем служила уверенность, с которой оба государства, нацеленных на постоянную и активную модернизацию степи, решались применять свои знания. В обоих случаях другие способы познания в конечном итоге были отвергнуты, и вследствие этого набор ролей, которые могли играть посредники, оказался ограниченным.

Заключение

В течение «долгого XIX века» среди казахских посредников царило удивительное единодушие по поводу «переходного состояния», в котором находились жители степи. Разъясняя царскому чиновнику В. В. Катаринскому, зачем он проводит свои образовательные реформы, И. Алтынсарин, например, писал, что «народ, находясь теперь в переходящем состоянии, требует себе какую-нибудь нравственную пищу; и эту пищу, по необходимости из невежественных рук, довольно жадно напитывается ею и портит свой здоровый организм» [ССИА, 3: 49–50][561]. Даже те посредники, которые открыто не использовали риторику «переходного состояния», были заинтересованы в том, чтобы степь стала другой. По их мнению, перемены всегда приводили к лучшему. Эти представления о прогрессе и переходном состоянии существенно разнились в зависимости от времени, места и личного опыта. Некоторые казахи видели источник всех бед в нравственном кризисе; другие считали главной проблемой провал экономической модернизации; для кого-то путь прогресса состоял в европеизации, а кто-то находил его в распространении очищенного, модернистского ислама. Русское завоевание было важнейшим событием в истории степи, знаком отсталости, которую предстояло преодолеть, и главная задача состояла в том, чтобы определить лучшие пути к ее преодолению.

Царские администраторы также рассматривали степь как территорию, долгое время пребывавшую в состоянии перехода в некое другое качество. Их представления о пользе, которую степь и ее жители могли бы принести империи, различались: ее можно было превратить во вторую житницу империи или центр интенсивного, ориентированного на рынок скотоводства. Способы достижения любой из этих целей также виделись разными: согласованные действия по просвещению и развитию цивилизации, массовое переселение крестьян-колонистов или просто постоянная бдительность военного правления. Одно было ясно: с того момента, как степь стала внутренней окраиной, а не пограничьем, она нуждалась в переменах. «Дикарство», которое, по мнению правительства, царило на этих землях, может быть, и допустимое на задворках империи, теперь, когда регион оказался ближе к центру, выглядело неприемлемым. С этим в целом могли согласиться и чиновники, и ученые, и казахи, вступавшие с ними в диалог. Более того, для обеих сторон будущее степи предполагало определенную роль царского государства; завоевание было давно свершившимся фактом, с которым казахи должны были работать, а не отчаянно пытаться опровергнуть. Но споры о конкретных путях перемен тянулись десятилетиями, и слов было гораздо больше, чем дел, так как царские администраторы ничего не знали ни о географии, ни об этнографии региона, которым их поставили управлять (см. [Morrison 20146]). Поэтому Временное положение 1868 года, результат кропотливого исследования ученых, и по существу, и по намерениям было лишь догадкой о том, как может выглядеть будущее управление степью, – эксперимент, рассчитанный на два года, но затянувшийся на два десятилетия. Облегчая казахам доступ к имперским институтам и тем самым поощряя в них стремление к оседлости, Положение также содержало несколько пунктов в защиту их кочевого скотоводческого образа жизни [Martin 2001: 133; Красовский 1868, 3: 160]. Оно узаконило «традиционную» систему обычного права, которая так никогда и не была толком кодифицирована. Временное положение строилось на тех «известных неизвестных» степной жизни, которые должны были изменяться по мере того, как пробелы в научных и административных знаниях заполнялись за счет опыта.

Временное положение превратило степь в изменчивый мир, где управление подвергалось постоянному пересмотру и зависело от прихотей более мелких чиновников; в этом мире казахи поняли, что если они зарекомендуют себя перед царским правительством как носители внутреннего знания, это может пойти им на пользу [Гейнс 1898, 2: 539–540]. Это было особенно важно, поскольку власти не имели единого мнения о том, какая политика в отношении степи лучше всего отвечает местным интересам и империи в целом. Так, в Тургайской области Оренбургской степи Ибрай Алтынсарин, воспитанник первого поколения школ для местных жителей, использовал авторитет, которым наделил его местный опыт, для внедрения нравственно-просветительской программы, в которой по-новому соединил многочисленные царские административные практики. Это помогло Алтынсарину и самому продвинуться по службе, и продвинуть регион, где он родился, в направлении, которое считал самым перспективным; благодаря этому он приобрел определенную влиятельность как среди казахов, так и в бюрократических кругах. Казахи нуждались и в материальном, и в нравственном прогрессе, считал он, а его деятельность демонстрировала веру в то, что царское правительство располагает мощными средствами ускорения прогресса. Если здесь Алтынсарин разделял взгляды своих высокопоставленных, более влиятельных, чем он сам, собеседников, от чьего покровительства он зависел, то конкретные формы этого «прогресса» подлежали уточнению с учетом местных условий. В свою очередь, такая политика существенно изменила жизнь казахов, на которых она была направлена. Будучи «своим», прекрасно разбираясь в характере казахского народа и местных условиях, он сумел выстроить один из возможных путей к прогрессу, вместо того чтобы подчиниться недифференцированному, всемогущему имперскому режиму.

К 1890-м годам кое-что изменилось, но не настолько, чтобы неравноправный диалог между царскими чиновниками и казахскими посредниками прервался. Столичные власти, долго колебавшиеся в вопросе о миграции крестьян, в 1889 году приняли закон о переселении, позволявший крестьянам свободно селиться на казенных землях, а в 1896 году было учреждено Переселенческое управление, призванное руководить переездом крестьян в степь и Сибирь. Степное положение, принятое в 1891 году (и вступившее в силу в 1893-м), в большей степени, чем когда-либо ранее, включило казахов в бюрократические структуры государства и содержало правовые нормы расселения крестьян на землях, на которых жили казахи. Власти целеустремленно вырабатывали единую политику в отношении степи, направленную на активное вмешательство в жизнь казахов, перевод их на оседлый образ жизни и развитие земледелия. Но на этой ранней, экспериментальной стадии оставалось место для взаимных уступок. Губернаторы степных областей, не доверявшие поселенцам и опасавшиеся слишком внезапно нарушить жизнь своих подданных-казахов, порой скептически относились как к переселению, так и к земледелию. И казахи, по крайней мере те, кто оставил письменные свидетельства о своих взглядах, не были единодушны в этом вопросе. Некоторые выступали за земледелие как двигатель прогресса: оно, по их мнению, помогло бы достичь экономической стабильности и культурного развития, невозможных при кочевом образе жизни. Другие считали, что реорганизация скотоводства лучше соответствовала бы местным условиям и опыту, а также помогла бы рациональнее использовать ресурсы обширной империи. В этом споре обе стороны могли черпать аргументы как в собственном знании местных особенностей, так и в достижениях «русской науки». Ни материалистический взгляд на «цивилизованность» как конечную цель общественного развития, ни столичная наука, ни местное знание не помогли выработать единую концепцию будущего степи.

Когда массовое переселение крестьян перестало быть экспериментом или одним из многих направлений политики и стало ее неотъемлемой частью, пространство диалога между царскими властями и казахскими посредниками начало закрываться. Некоторые казахи были в достаточной мере готовы примириться с ограниченным, жестко регламентированным переселением. Такая программа, основанная на тщательных статистических и географических обследованиях, могла бы послужить средством регулирования поселений, и это предотвратило бы ухудшение ситуации. Но когда первостепенной государственной задачей стало любой ценой переселить в степь как можно больше крестьян, люди, считавшие себя рупором казахского народа, поняли, чем это грозит: казахи потеряют столько земли и их жизненный уклад будет нарушен так резко, что допускать этого нельзя. Хотя быстрое переселение и экспроприация основывались на географических и статистических обследованиях, цифры теперь служили новой цели – нормированию, и расчеты государственных статистиков были в лучшем случае пристрастными, а в худшем – фальсифицированными. К началу XX века уверенность царского правительства в своем знании степи сильно возросла, но оно так и не выработало политику, которая устроила бы казахов.

Крайности имперской политики накладывались на самые пагубные концепции царского востоковедения, что только ухудшило ситуацию. Летом 1907 года была распущена несговорчивая вторая Дума; на смену ей пришла третья, избранная на основании нового Положения о выборах, содержавшего сильный перекос в пользу титульной нации Российской империи. Явно преувеличенные опасения по поводу тюркского и мусульманского реваншизма и ирредентизма сводили на нет вероятность того, что представительство Средней Азии и Казахской степи будет восстановлено. Таким образом, казахи утратили пространство, где могли прямо и публично высказаться о своих нуждах перед представителями всей империи, а царское правительство утратило возможность выслушать их жалобы (хотя нет гарантии, что они были бы восприняты всерьез). Летом 1916 года эти две политических линии – экспроприация и лишение избирательных прав – пересеклись, что привело к трагическим последствиям. Массовое недовольство казахов и киргизов, копившееся в годы переселения, вылилось в вооруженное восстание, поводом к которому послужил указ о мобилизации от 25 июня 1916 года. При этом посредники, к которым правительство ранее прислушивалось, не сумели выдвинуть убедительных аргументов в пользу иных, возможно, более эффективных способов исполнения указа. То и другое свидетельствовало об эпистемологической неудаче. Из политических соображений царские чиновники перестали считаться с теми формами познания степи и теми ее жителями, которые противостояли катастрофической политике, проводившейся правительством.

Пространство, которое казахские посредники создавали в научных и административных сферах Российской империи, во многом зависело от прихотей самодержавного государства и его слуг, и поэтому всегда было уязвимым. По мере того как знания, накопленные казахскими интеллектуалами и другими деятелями, находили новое, иногда неожиданное применение, а то и вовсе опровергались третьими лицами, общий язык, который посредники прежде находили с учеными и чиновниками, начал исчезать. Как и в других европейских империях, знание региона и его жителей было важнейшим фактором консолидации, поддержания и необходимой трансформации российской имперской власти в Казахской степи. Но, как это ни парадоксально, именно на этапе, когда царское правительство сочло, что располагает исчерпывающим знанием степи, возникла величайшая угроза самому существованию имперского правления.

В период, когда чиновники и посредники рисовали себе многообразные варианты переходного состояния, они вырабатывали способы достижения цели, в которых уникальным образом сочетались местные и столичные знания. Когда же все силы самодержавия и бюрократии были брошены на воплощение одного варианта при полной уверенности, что этот курс единственно верен, местное знание и альтернативные пути развития, которые оно подразумевало, оказались отброшены. Исход оказался плачевным, а самое обидное в том, что это не было неизбежным.

Источники

Неопубликованные источники (архивные материалы)

СОКРАЩЕНИЯ

Д. – дело

Ф. – фонд

Л. – лист

об. – оборот

Оп. – опись

Св. – связка

ИСТОЧНИКИ

РГИА – Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)

Ф. 391. Переселенческое управление

Ф. 821. Департамент духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел (МВД)

Ф. 853. Григорьев Василий Васильевич

Ф. 1291. Земский отдел МВД

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив (Москва)

Ф. 400. Главный штаб

ЦГА РК – Центральный государственный архив Республики Казахстан

Ф. 4. Областное правление оренбургскими киргизами

Ф. 15. Семипалатинское областное правление

Ф. 19. Заведующий Переселенческим управлением Семиреченской области Главного управления землеустройства и земледелия

Ф. 33. Заведующий переселенческим делом Сырдарьинской области

Ф. 44. Семиреченское областное правление

Ф. 64. Степное генерал-губернаторство

Ф. 345. Областное правление Сибирскими киргизами

Ф. 369. Акмолинское областное правление

Ф. 380. Личный фонд Б. П. Тризны

Ф. 460. Семипалатинский статистический комитет МВД

Ф. 469. Заведующий переселенческим делом в Семипалатинском районе

Опубликованные источники

СОКРАЩЕНИЯ

ИИРГО – Известия Императорского Русского географического общества

КХАО – Киргизское хозяйство в Акмолинской области. Повторное исследование: в 5 т. ⁄ под ред. В. К. Кузнецова. СПб., 1909-1910

КСГ – Киргизская степная газета

МпКЗ – Материалы по киргизскому землепользованию, собранные и разработанные Экспедицией по исследованию степных областей: в 27 т. СПб., 1898-1906

Мсб – Морской сборник

ПКСО – Памятная книжка Семипалатинской области

ПСЗР – Полное собрание законов Российской империи

СОГД – Стенографические отчеты Государственной думы

ССИА – Собрание сочинений Ибрая Алтынсарина: Алтынсарин И. Собрание сочинений ⁄ Шыгармалар жинагы: в 3 т. Алма-Ата: Наука, 1975-1978

ТСб – Туркестанский сборник

ЗИРГО – Записки Императорского Русского географического общества

ЗОрИРГО – Записки Оренбургского отдела Императорского Русского географического общества

ЗСП – Записки Семипалатинского подотдела Западно-Сибирского отделения Императорского Русского географического общества

ИСТОЧНИКИ

Агаджанов 1960 – Восстание 1916 г. в Средней Азии и Казахстане: Сборник документов ⁄ сост. С. Г. Агаджанова и др. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1960.

Алтынсарин 1870 – Алтынсарин И. Очерк обычаев при сватовстве и свадьбе у киргизов Оренбургского ведомства // ЗОрИРГО. 1870. № 1.

Алтынсарин 1906 – Алтынсарин И. Киргизская хрестоматия, 2-е изд. Оренбург, 1906.

Алтынсарин 2007 – Алтынсарин Ы. Этнографиялыц очерктер жэне ауыз эдебиет улплерг Астана: Алтын ки ан, 2007.

Андреев 1998 – Андреев И. Г. Описание Средней орды киргиз-кай – саков (1795–1796). Алматы: Еылым, 1998.

Арапов 2006 – Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир. Конец XIX – начало XX вв.: Сборник материалов. М.: Наталис, 2006.

Бабаджанов 1996 – Бабаджанов М. С. Заметки киргиза о житье-бытье и участи его родичей // М. С. Бабаджанов. Сочинения (сб. ст. 1861–1871 гг.). Алматы: Санат, 1996. С. 104–119.

Бабаджанов 2007 – Бабаджанов М. С. Этнография казахов Букеевской орды. Астана: Алтын кп ап, 2007.

Бабков 1912 – Бабков И. Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, 1859–1875 гг.: Разграничение с Западным Китаем 1869 г. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1912.

Барданес 1825 – Барданес X. Поездка Христофора Барданеса в Киргизскую степь, по предпоручению академика Фалька // Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорскою Академией наук по предложению ея президента: С примечаниями, изъяснениями и дополнениями. Т. 7. СПб.: Имп. Академия наук, 1825. С. 8–27.

Барданес 2007 – Барданес X. Киргизская, или казацкая, хорография // История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков ⁄ сост., транскрипция скорописи XVIII в., историогр. очерк и компонент. И. В. Ерофеевой. Т. 4: Первые историко-этнографические описания казахских земель: XVIII век. Алматы: Дайк-пресс, 2007. С 93-194.

Бенкевич 1903 – Бенкевич В. Киргизское степное скотоводство и меры к его улучшению // ЗСП. 1903. № 1. С. 1–24.

Берг и др. 1899 – Берг Л., Елпатьевский В., Игнатов П. О соленых озерах Омского уезда. СПб., 1899.

Бирюкович 1903 – Бирюкович В. В. (ред.). Свод трудов местных комитетов по 49 губерниям Европейской России ⁄ под ред. В. В.Бирюков ича. Т. 3: Сельскохозяйственная техника. СПб., 1903.

Бланкеннагель 1858 – Бланкеннагель Е. И. Замечания майора Бланкеннагеля впоследствие поездки его из Оренбурга в Хиву в 1793–1794 годах: Изданы, с объяснениями, В. В. Григорьевым. СПб., 1858.

Бларамберг 1848 – Бларамберг И. Ф. Военно-статистическое обозрение земли киргиз-кайсаков Внутренней (Букеевской) и Зауральской (Малой) орды Оренбургского ведомства: По рекогносцировкам и материалам на месте, составлено обер-квартирмейстером Оренбургского корпуса Ген. Штаба полк. Бларамбергом. Б/и, 1848.

Броневский 1830 – Броневский С. Б. Записки генерал-майора Броневского о киргиз-кайсаках Средней орды (окончание) // Отечественные записки. 1830. № 124. Ч. 43. С. 194–285.

Букейханов 1995 – Букейханов А. Избранное ⁄ Бекейхан О. Тацда-малы. Алматы: Казак энциклопедиясы, 1995. На каз. и рус. языках.

Валиханов 1984 – Валиханов Ч. Ч. Собрание сочинений: в 5 т. Алма-Ата: Главная редакция Казахской советской энциклопедии, 1984.

Валиханов 2007 – Валиханов Ч. Ч. Записка о судебной реформе // Валиханов Ч. Ч. Этнографическое наследие казахов. Астана: Алтын ккап, 2007.

Васильев 1896 – Васильев А. В. Исторический очерк русского образования в Тургайской области и современное его состояние. Оренбург, 1896.

Велецкий 1899–1900 – Велецкий С. Н. Земская статистика: Справочная книга по земской статистике: в 2 т. М., 1899–1900. Т. 1. С. 1–34.

Вельяминов-Зернов 1853 – Вельяминов-Зернов В. В. Исторические известия о киргиз-кайсаках и сношениях России с Среднею Азиею со времени кончины Абул-Хаир хана (1748–1765 г.). Т. 1. Уфа, 1853.

Венюков 1861 – Венюков М. И. Очерки Заилийского края и Причуйской страны. ЗИРГО. 1861. Кн. 4.

Войтеховский 1910 – Войтеховский К. Н. Киргизы Кустанайского уезда Тургайской области. Казань, 1910.

Гавердовский 1823 – Гавердовский Я. П. Общее обозрение местоположения киргиз-кайсацкой степи (извлечение из записок Г. Гавердов-ского) // Сибирский вестник. 1823. Ч. 3. С. 43–60.

Гейнс 1897 – Гейнс А. К. Собрание литературных трудов А. К. Гейнса: в 3 т. Т. 1. СПб., 1897.

Гейнс 1898 – Гейнс А. К. Собрание литературных трудов А. К. Гейнса: в 3 т. Т. 2. СПб., 1898.

Георги 1799 – Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов: их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. Творение, за несколько лет пред сим на немецком языке Иоганна Готтлиба Георги, в переводе на российский язык весьма во многом исправленное и в новь сочиненное. СПб., 1799.

Глинка 1914 – Азиатская Россия: Атлас ⁄ под ред. Г. В. Глинки, И. И. Тхоржевского, М. А. Цветкова: в 3 т. СПб.: Издание Переселенческого управления Главного управления землеустройства и земледелия, 1914.

Голубев 1860 – Голубев А. О средней годичной температуре и состоянии барометра в укреплении Верном. СПб., 1860.

Григорьев 1862 – Григорьев В. В. О передаче звуков киргизского языка буквами русской азбуки (письмо к Н. И. Ильминскому). Казань, 1862.

Григорьев 1867 – Григорьев В. В. О русских интересах в подвластных нам оседлых странах Средней Азии (письма к редактору «Москвы») // ТСб. 1867. № 1.С. 107–129.

Гумбольдт 1915 – Гумбольдт А. Центральная Азия: Исследования о цепях гор и по сравнительной климатологии ⁄ пер. с нем. П. Бороздила. М.: Типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1915.

Длусская 1903 – Длусская Н. Н. Записки Н. Г. Залесова, сообщенные Н. Н. Длусской // Русская старина. 1903. Т. 34. № 7. С. 21–37.

Духовской 1899 – Духовской С. М. Доклад туркестанского генерал-губернатора, генерала от инфантерии Духовского. Ислам в Туркестане. Ташкент, 1899.

Ерофеева 2005–2007 – История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков: в 10 т. ⁄ сост., транскрипция скорописи XVIII в., истори-огр. очерк и компонент. И. В. Ерофевой. Алматы: Дайк-пресс, 2005–2007.

Завалишин 1867 – Завалишин И. И. Описание Западной Сибири: в 3 т. Т. 3: Сибирско-Киргизская степь. М.: О-во распространения полезных кн., 1867.

Загряжский 1876 – Загряжский Г. Юридические обычаи киргиз и о народном суде у кочевого населения Туркестанского края, по обычному праву (зан) // Материалы для статистики Туркестанского края ⁄ под ред. Н. Маева. СПб., 1876. С. 150–202.

Здравомыслов 1910 – Здравомыслов Н. Природные условия Атбасарского уезда и виды на колонизацию южной его части // Вопросы колонизации. 1910. № 7. С. 223–236.

Зеланд 1885 – Зеланд Н. Л. Киргизы: Этнологический очерк. Семипалатинск, 1885.

Идаров 1854 – Идаров С. А. Киргизская степь Сибирского ведомства и новоучрежденная в ней Семипалатинская область. СПб., 1854.

Ильминский 1891 – Ильминский Н. И. Воспоминания о И. А. Алтынсарине. Казань, 1891.

Ильминский 1892 – Ильминский Н. И. О применении русского алфавита к инородческим языкам // Ильминский Н. Н. Избранные места из педагогических сочинений, некоторые сведения о его деятельности и о последних днях его жизни. Казань, 1892.

Ильминский 1895 – Ильминский Н. И. Письма Н. И. Ильминского к обер-прокуратору Святейшего Синода Константину Петровичу Победоносцеву. Казань, 1895.

Кайдалов 1827 – Кайдалов Е. С. Караван-записки, во время похода в Бухарию российского каравана, под воинским прикрытием, в 1824 и 1825 годах; веденные начальником оного каравана над купечеством, Евграфом Кайдаловым. В трех частях// ТСб. 1827. № 270. С. 1–432.

Кауфман 1895 – Кауфман А. А. Хозяйственное положение переселенцев, водворенных на казенных землях Томской губернии по данным произведенного в 1894 г., по поручению Томского губернатора, подворного исследования: в 2 т. СПб., 1895.

Кауфман 1897 – Кауфман А. А. Материалы по вопросу об организации работ по образованию переселенческих участков в степных областях (из отчета по командировке в Акмолинскую область летом 1897 г.). СПб., 1897.

Кауфман 1905 – Кауфман А. А. Переселение и колонизация. СПб., 1905.

Кауфман 1906 – Кауфман А. А. Переселение: мечты и действительность. М., 1906.

Козыбаев 1998 —Козыбаев М. К. и др. (ред.). Грозный 1916-й год / ҚаҺарлы 1916 жыл: Сборник документов и материалов / под ред. М. К. Козыбаева. Т. 1. Алматы: Қазақстан, 1998.

Кокоулин 1907 – Кокоулин П. Ход переселения, водворения и хозяйственного устройства переселенцев в Тургайской области // Вопросы колонизации: С6. статей ⁄ под ред. О. А. Шкапского. СПб., 1907. Вып. 1. С. 208–221.

Кондорсе 2019 – Кондорсе Ж. А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума ⁄ пер. с франц. И. Шапиро. М.: Юрайт. 2019.

Коншин 1898 – Коншин Н. Я. К вопросу о переходе киргиз Семипалатинской области в оседлое состояние // ПКСО. 1898. С. 29–54.

Коншин 1900 – Коншин Н. Я. По Устькаменогорскому уезду: Путевые заметки // ПКСО. 1900. Вып. IV. С. 1–51.

Коншин 1901 – Коншин Н. Я. Очерки экономического быта киргиз Семипалатинской области // ПКСО. 1901. Вып. V.

Коншин 1905 – Коншин Н. Я. Заметка об одном киргизском джуте // ЗСП. 1905. Вып. 2. С. 1–17.

Қойгелдиев 2004–007 —Алаш қозғалысы / Движение Алаш: құжаттар мен материалдар жинағы: в 4 т. / под ред. М. К. Қойгелдиева. Алматы: Ел-шежіре, 2004–007.

Костенко 1870 – Костенко Л. Ф. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб.: Изд. А. Ф. Базунова, 1870.

Кохановский 1909 – Кохановский А. По поводу колонизации в Китае и у нас // ИИРГО. 1909. Т. 45. С. 499–519.

Красовский 1868 – Материалы для статистики и географии России, собранные офицерами Генерального штаба: Область Сибирских киргизов: в 3 т. ⁄ под ред. Н. И. Красовского. СПб., 1868.

Крафт 1900 – Крафт И. И. О киргизской старине. Оренбург: Типо-лит. Ф. Б. Сачкова, 1900.

Крыжановский 1870 – Крыжановский Н. А. Речь, произнесенная покровителем Оренбургского отдела при открытии отдела 14 января 1868 года // ЗОрИРГО. 1870. № 1. С. 25–26.

Кузнецов 1900 – Кузнецов В. Переселенцы-земледельцы в Северной Америке // Русское богатство. 1900. № 8. С. 19–37.

Куломзин 1896 – Куломзин А. Н. Всеподданнейший отчет статс-секретаря Куломзина по поездке в Сибирь для ознакомления с положением переселенческого дела. СПб.: Гос. тип., 1896.

Кунанбаев 1993 – Кунанбаев А. Цара сез ⁄ Книга слов. На каз. и рус. языках ⁄ пер. с каз. К. Серикбаевой, Р. Сейсенбаева. Алматы: ЕЛ, 1993.

Левшин 1832 – Левшин А. И. Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Часть 1. Известия географические. Часть 2. Историческое известия. Часть 3. Этнографические известия. СПб.: Тип. Карла Крайя, 1832.

Левшин 2005 – Левшин А. И. Описание орд и степей казахов. Павлодар: ЭКО, 2005.

Лепехин 1795 – Лепехин И. И. Дневные записки путешествия доктора и академии наук адъюнкта Ивана Лепехина по разным провинциям Российского государства, 1768 и 1769 годы. Ч. 1. СПб., 1795.

Лось-Рошковский 1911 – Лось-Рошковский Ф. Ходокам и переселенцам, направляющимся в Кустанайский уезд Тургайской области в 1911 году (наставления, описание района и участников). Полтава, 1911.

Маковецкий 1893 – Маковецкий П. Юрта (летнее жилище киргиз). Омск, 1893.

Макшеев 1856 – Макшеев А. И. Описание низовьев Сырдарьи. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1856.

Матвеев 1914 – Матвеев Н. Ходокам и переселенцам, направляющимся в Кустанайский уезд Тургайской области в 1914 году (наставления, описание районов и участков). Полтава, 1914.

Мейендорф 1975 – Мейендорф Е. К. Путешествие из Оренбурга в Бухару. М.: Наука, 1975.

Мейер 1861 – Мейер Л. Л. Дельта реки Сырдарьи и ея отношение к России // МСб. 1861. Т. 55. № 9. С. 144–155.

Мейер 1862 – Мейер Л. Л. Аральская флотилия в отношении к среднеазиатской торговле // МСб. 1862. Т. 60. № 7. С. 109–134.

Мейер 1865 – Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба: Киргизская степь Оренбургского ведомства ⁄ под ред. Л. Л. Мейера. СПб., 1865.

Миропиев 1884 – Миропиев М. Какие главные принципы должны быть положены в основу образования русских инородцев-мусульман? Речь, произнесенная на годичном акте Туркестанской учительской семинарии 30-го августа 1882 г. преподавателем семинарии М. А. Миропиевым // ТСб. 1884. № 361. С. 134а-146а.

Назаров 1821 – Назаров Ф. Записки о некоторых народах и землях средней части Азии. СПб., 1821.

Небольсин 1854 – Небольсин П. И. Рассказы проезжего. СПб., 1854.

Остроумов 1883 – Остроумов Н. П. Характеристика религиознонравственной жизни мусульман преимущественно Средней Азии // ТСб. 1883. № 329. С. 31–96.

Пален 1910 – Пален К. К. Отчет по ревизии Туркестанского края, произведенный по высочайшему повелению: в 20 т. Т. 6: Переселенческое дело. СПб., 1910.

Паллас 1773 – Пал лас П. С. Путешествие по разным провинциям Российской империи. Часть 1. СПб., 1773.

Паульсон 1872 – Паульсон И. И. Книга для чтения и практических упражнений в русском языке: Учебное пособие для народных училищ. М., 1872.

Пашино 1868 – Пашино П. И. Туркестанский край в 1866 году. СПб., 1868.

Переплетников 1913 – Переплетников А. Материалы по обследованию хозяйства и землепользования киргиз Семипалатинской области: в 3 т. Т. 1: Павлодарский уезд. Повторное обследование 1910 г. СПб.: Тип. «Экономия», 1913.

Плотников 1870 – Плотников В. Н. Заметки на статью г. Алтынсарина «Очерк киргизских обычаев при сватовстве и свадьбе» // ЗОрИРГО. 1870. № 1.С. 122–136.

Положение 1844 – Положение об управлении Оренбургскими киргизами. СПб., 1844.

Риттер 1856 – Землеведение Азии Карла Риттера. Ч. 1: Общее введение и восточная окраина Азии. Т. 1. Общее введение и восточная окраина Восточной нагорной Азии, т. е. Маньчжурия на юг от южного изгиба Амура и монгольская окраина степи Гоби к Китаю от Желтого моря до меридиана города Хами в Центральной Азии ⁄ перевел и дополнил д. ч. ИРГО П. Семенов. СПб., 1856.

Румянцев 1910 – Румянцев П. П. Киргизский народ в прошлом и настоящем. СПб.: Переселенч. упр. Г.УЗ. и 3., 1910.

Румянцев 1913а – Румянцев П. П. Материалы по обследованию туземного и русского старожильческого хозяйства и землепользования в Семиреченской области, собранные и разработанные под руководством П. П. Румянцева: в 6 т. Т. 2: Копальский уезд. Киргизское хозяйство. СПб.: Тип. «Экономия», 1913.

Румянцев 19136 – Румянцев П. П. Материалы по обследованию туземного и русского старожильческого хозяйства и землепользования в Семиреченской области, собранные и разработанные под руководством П. П. Румянцева: в 6 т. Т. 3: Джаркентский уезд. Киргизское хозяйство. СПб.: Тип. «Экономия», 1912.

Руссо 1969 – Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Руссо Ж.-Ж. Трактаты ⁄ пер. с франц. А. Хаютина. М.: Наука, 1969. С. 31–108.

Руссов 1840 – Руссов С. В. Путешествие из Оренбурга в Хиву самарского купца Рукавкина, в 1753 году, с приобщением разных известий о Хиве с отдаленных времен доныне. СПб.: Тип. Министерства внутренних дел, 1840.

Рычков 1772 – Рычков Н. П. Дневные записки путешествия капитана Николая Рычкова в Киргиз-Кайсацкой степи в 1771 году. СПб.: Тип. Имп. Акад, наук, 1772.

Рычков 1887 – Рычков П. И. Топография Оренбургской губернии. Оренбург, 1887.

Рычков 1896 – Рычков П. И. История Оренбургская. Оренбург, 1896.

Рычков 2007 – Рычков П. И. Нижайшее представление о состоянии киргиз-кайсацких орд и о способах к приведению их к спокойному пребыванию и ко исполнению подданических должностей // История Казахстана… Т. 4. С. 195–212.

Седельников 1907 – Седельников Т. И. Борьба за землю в Киргизской степи: киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства. СПб., 1907.

Семенов-Тян-Шанский 1946 – Семенов-Тян-Шанский П. П. Путешествие в Тянь-Шань в 1856–1857. М.: ОГИЗ, 1946.

Смирнов 1899 – Смирнов Е. А. Отчет ревизора землеустройства Смирнова по командировке летом 1899 г. в Акмолинскую и Семипалатинскую области. СПб., 1899.

Сосновский 1904 – Сосновский И. В. (ред.). Свод трудов местных комитетов по 49 губерниям Европейской России ⁄ под ред. И. В. Сосновского. Т. 4: Землевладение. СПб., 1904.

Спасский 1820 – Спасский Г. И. Киргиз-Кайсаки Большой, Средней и Малой орды: Историческое введение о Киргиз-Кайсаках // Сибирский вестник. Ч. 10. 1820.

Столыпин 1911 – Столыпин П. А. Поездка в Сибирь и Поволжье: Записка П. А. Столыпина и А. В. Кривошеина. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1911.

Субханбердина 1994 – Субханбердина Y. Дала Уалаятыньщ Газэтй Адам, Цогам, Табигат 1888–1902. Алматы: Былым, 1994.

Субханбердина 1998 – «Козак» газет! ⁄ сост. Y. Субханбердина и др. Алматы: Казак энцикпопедиясы, 1998.

Субханбердина, Дэуйов 1995 – Субханбердина Y., ДэуПов С. Айцап. Алматы: Цазак энциклопедиясы, 1995.

Султангалиева и др. 2014 – Казахские чиновники на службе Российской империи: Сборник документов и материалов ⁄ сост. Г. С. Султангалиева, Т. Т. Далаева, С. К. Удербаева. Алматы: Цазак университет! 2014.

Тевкелев 2005 – Журнал бытности в Киргиз-Кайсацкой орде переводчика Маметия Тевкелева (1731–1733 гг.) // История Казахстана… Т. 3: Журналы и служебные записки дипломата А. И. Тевкелева по истории и этнографии Казахстана (1731–1759 гг.). С. 65–142.

Тронов 1891 – Тронов В. Д. Материалы по антропологии и этнологии киргиз. Отдельный оттиск II выпуска XVII тома Записок ИРГО по отделению «Этнография». СПб.: Паровая скоропечатня П. О. Яблонского, 1891.

Труды 1953 – Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности: в 58 т. Т. 57. Степной край. СПб., 1903.

Успенский 1907а – Успенский А. В. Влияние колонизации на киргизское хозяйство (по данным повторного исследования Аракарагайской волости Кустанайского уезда Тургайской области, произведенного Л. Н. Цабелем) // Вопросы колонизации. 1907. № 2. С. 29–43.

Успенский 19076 – Успенский А. В. Действительность, а не мечты // Вопросы колонизации. 1907. № 2. С. 1–28.

Фальк 1824 – Фальк И. П. Записки путешествия академика Фалька // Полное собрание ученых путешествий по России, издаваемое Императорскою Академией наук по предложению ея президента. Т. 6. СПб., 1824.

Ханыков 1844 – Ханыков Н. В. О населении киргизских степей, занимаемых Внутреннею и Малою ордами. СПб., 1844.

Харузин 1889 – Харузин А. Н. Киргизы Букеевской орды: Антрополого-этнографический очерк. Вып. 1. М.: Тип. А. Левенсон и К°, 1889.

Харузин 1891 – Харузин А. Н. Библиографический указатель статей, касающихся этнографии киргизов и каракиргизов. М.: Т-во скоропеч. А. А. Левенсон, 1891.

Чиркин 1908 – Чиркин Г. Ф. Землеотводное дело в Киргизской степи и необходимость землеустройства киргиз // Вопросы колонизации. 1908. № 3. С. 59–78.

Шангин 1820 – Шангин И. П. Извлечение из описания экспедиции, бывшей в Киргизскую степь в 1816 г. // Сибирский вестник. 1820. Ч. 9. С. 1–40.

Шидловский 1904 – Свод трудов местных комитетов по 49 губерниям Европейской России. Т. 6: Земельные захваты и межевое дело ⁄ под ред. С. И. Шидловского. СПб., 1904.

Шкапский 1897 – Шкапский О. А. Некоторые данные для освещения киргизского вопроса // Русская мысль. 1897. № 7. С. 31–48.

Шкапский 1906 – Шкапский О. А. Переселенцы-самовольцы и аграрный вопрос в Семиреченской области. СПб., 1906.

Шкапский 1907 – Шкапский О. А. Переселенцы и аграрный вопрос в Семиреченской области // Вопросы колонизации. 1907. № 1. С. 19–52.

Южаков 1867 – Южаков Ю. Наши приобретения в Средней Азии // ТСб. 1867. № 5. С. 100–144.

Яворский 1893 – Яворский И. Л. Средняя Азия: культурные успехи и задача в ней России: Публичная лекция 19.03.1893 г. // ТСб. 1907. № 443. С.137а-155Ь.

Ягмин 1845 – Ягмин А. Киргиз-Кайсацкия степи и их жители. СПб., 1845.

Библиография

Аманжолова 1994 – Аманжолова Д. А. Казахский автономизм и Россия: История движения Алаш. М.: ИЦ «Россия молодая», 1994.

Асфендиаров 1935 – Асфендиаров С. Д. История Казахстана с древнейших времен. М., Алма-Ата: Казах, краев, изд-во, 1935.

Атабаев 2000 —Атабаев К. Казақбаспасози: Қазақстан тарихыныңдерек көзі Алматы: Қазақуниверситетi, 2000.

Ауст и др. 2010 – Imperium inter pares: роль трансферов в истории Российской империи ⁄ под ред. М. Ауст, Р. Вульпиус, А. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Ауэзов 1971 – Ауэзов М. О. Путь Абая: в 2 т. ⁄ пер. с каз. М.: Художественная литература, 1971.

Афанасьева 2008 – Афанасьева А. «Освободить… от шайтанов и шарлатанов»: Дискурсы и практики Российской медицины в Казахской степи в XIX веке // Ab Imperio. 2008. № 4. С. 113–150.

Ахметов 1996 – Ахметов 3. Жаца идеялар жаршысы // Дулатулы М. Шыгармалары. Алматы: Былым, 1996. С. 3–18.

Бабаджанов 2009 – Бабаджанов Б. М. Андижанское восстание 1898 года и «мусульманский вопрос» в Туркестане (взгляды «колонизаторов» и «колонизированных») // Ab Imperio. 2009. № 2. С. 155–200.

Басханов 2005 – Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 года. М.: Восточная литература, 2005.

Батунский 2003 – Батунский М. А. Россия и ислам: в 3 т. Т. 2: Русская культура в ее отношении к Западу и Востоку: опыт историко-эпистемологической реконструкции. М.: Прогресс-традиция, 2003.

Бейсембиев 1957 – Бейсембиев К. Б. Из истории общественной мысли Казахстана второй половины XIX века. Алма-Ата: Акад, наук Казахской ССР, 1957.

Бейсембиев 1961 – Бейсембиев К. Б. Идейно-политические течения в Казахстане конца XIX – начала XX века. Алма-Ата: Акад, наук Казахской ССР, 1961.

Бекмаханов 2005 – Бекмаханов Е. Б. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 4: Павлодар, 2005.

Берг 1946 – Берг Л. С. Всесоюзное географическое общество за 100 лет. М.: Всесоюзное географическое общество, 1946.

Бердинских 2003 – Бердинских В. А. Уездные истории: русская провинциальная историография. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Бутанаев, Худяков 2000 – Бутанаев В. Я., Худяков Ю. С. История Енисейских киргизов. Абакан: ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2000.

Буттино 2007 – Буттино М. Революция наоборот: Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР ⁄ пер. с итал. Н. Охотина. М.: Звенья, 2007.

Вернадский 1988 – Вернадский В. И. Труды по истории науки в России. М.: Наука, 1988.

Виньковецкий 2015 – Виньковецкий И. Русская Америка: заокеанская колония континентальной империи, 1804–1867 ⁄ пер. с англ. С. Константинова. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Габдуллин 1970 – Габдуллин В. Г. Этические воззрения Абая. Алма-Ата: Казахстан, 1970.

Галиев 1978 – Галиев В. 3. Ссыльные революционеры в Казахстане (вторая половина XIX века). Алма-Ата: Казахстан, 1978.

Глущенко 2010 – Глущенко Е. А. Россия в Средней Азии: завоевания и преобразования. М.: Центрполиграф, 2010.

Грачев, Рыкин 2007 – Грачев И. О., Рыкин П. A. Willard Sunderland. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004. XVII + 239 p. (рец.) // Антропологический форум. 2007. № 6. С. 414–420.

Дәуітов 1993 —Дәуітов С. Зар заман: Жыр-толғаулар / Құраст. С. Дәуітов. Алматы: Жалын, 1993

Джераси 2013 – Джераси Р. Окно на Восток: Империя, ориентализм, нация и религия в России ⁄ авториз. пер. с англ. В. Гончарова. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Дюсенбаев 1979 – История казахской литературы: в 3 т. ⁄ под ред. И. Т. Дюсенбаева. Т. 2: Дореволюционная казахская литература. Алма-Ата, 1979.

Есмагамбетов 2008 —Есмагамбетов К. Л. Əлем таныған тұлға (М. Шоқайдыңдүниетанымы және қайраткерлік болмысы). Алматы: Дайк-Пресс, 2008.

Жиреншин 1959 —Жиреншин Ə. Абай және орыстыңұлы революцияшыл демократтары. Алматы: Қаз. мемл. баспасы, 1959.

Зайончковский 1968 – Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М.: Просвещение, 1968.

Ивлев 1993 – Ивлев Н. П. Поборник просвещения: новое о Чокане // Простор. 1993. № 10. С. 224–228.

Ивлев 1996 – Ивлев Н. П. Забытый этнограф из Рынпесков // Простор. 1996. № 11. С. 112–118.

Иглтон 2010 – Иглтон Т. Теория литературы: Введение ⁄ пер. с англ. Е. Бучкиной. М.: Территория будущего, 2010.

Каппелер 2000 – Каппелер А. Россия – многонациональная империя ⁄ пер. с нем. С. Червонной. М.: Традиция – Прогресс-Традиция, 2000.

Касымбаев 2004 – Касымбаев Ж. Старший султан Кунанбай Оскенбаев и его окружение. Алматы: Кггап, 2004.

Кивельсон 2012 – Кивельсон В. Картографии царства. Земля и ее значения в России XVII века ⁄ пер. с англ. Н. Мишаковой. М.: Новое литерстурное обозрение, 2012.

Козыбаев 2000 – Козыбаев М. К. (ред.). История Казахстана с древнейших времен до наших дней: в 5 т. ⁄ под ред. М. К. Козыбаева. Алматы: Нац. Академия наук Респ. Казахстан, 2000. Т. 3.

Косач 1998а – Косач Г. Г. Ибрагим Алтынсарин: человек в потоке времени // Вестник Евразии. 1998. № 1–2. С. 110–130.

Косач 19986 – Косач Г. Г. Город на стыке двух континентов: Оренбургское татарское меньшинство и государство. М.: Изд. центр Ин-та стран Азии и Африки при МГУ им. М. В. Ломоносова, 1998.

Коцонис 2006 – Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми: сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914 гг. ⁄ пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Кузнецов 1902 – Кустарные промыслы крестьян Каргопольского уезда Олонецкой губернии ⁄ под ред. В. К. Кузнецова. Петрозаводск: Северная скоропечатня, 1902.

Кун 2020 – Кун Т. Структура научных революций ⁄ пер. с англ. И. Налетовой. М.: ACT, 2020.

Кушко, Таки 2012 – Кушко А. Таки В. (при участии О. Грома). Бессарабия в составе Российской империи. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Латур 2013 – Латур Б. Наука в действии: следуя за учеными и инженерами внутри общества ⁄ пер. с англ. К. Федоровой. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013.

Левин 2004 – Левин И. Двоеверие и народная религия ⁄ пер. с англ. 3. Исидоровой // Левин И. Двоеверие и народная религия в истории России. М.: Индрик, 2004. С. 11–37.

Лист 2017 – Лист Ф. Национальная система политической экономии ⁄ пер. с нем. В. М. Изергин. Москва; Челябинск: Социум, 2017.

Магауин 1978 – Поэты Казахстана ⁄ под ред. М. М. Магуина. Ленинград, 1978. С. 253.

Малтусынов 2006а – Малтусынов С. Н. Аграрный вопрос в Казахстане и Государственная дума, 1906–1917 гг.: социокультурный подход. Алматы: Дайк-Пресс, 2006.

Малтусынов 20066 – Малтусынов С. Н. Аграрная история Казахстана (конец XIX – начало XX в): Сборник документов. Алматы: Дайк-Пресс, 2006.

Мартин 2005 – Мартин В. Барымта: обычай в глазах кочевников, преступление в глазах империи ⁄ пер. с англ. О. Леонтьевой // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: Антология ⁄ сост. П. Верт, П. С. Кабытов, А. И. Миллер. М.: Новое издательство, 2005. С. 360–388.

Махмудова 2017 – Махмудова Н. Б. Пален К. К. Миссия в Туркестане 1908–1909 гг. // Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2017. № 3. С. 72–80.

Миллер 2002 – Миллер А. И. Русификация: классифицировать и понять // Ab Imperio. 2002. № 2. С. 133–148.

Могильнер 2008 – Могильнер М. Homo Imperii: история физической антропологии в России. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Моррисон 2007 – Моррисон A. Willard Sunderland. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca; London: Cornell University Press, 2004. XVII + 239 p. (рец.) I пер. с англ. А. Бирбаума // Антропологический форум. 2007. № 6. С. 421–434.

Мун 2018 – Мун Д. Агрономия степи: развитие сухого земледелия в Российской империи // Вестник Санкт-Петербургского ун-та. История. 2018. Т. 63. Вып. 2. С. 378–397.

Мусина, Тихомиров 2009 – Мусина М. ILL, Тихомиров Б. Н. Чокан Валиханов в Санкт-Петербурге. СПб.: Серебряный век, 2009.

Нысанбаев 1995 – Нысанбаев А. Абайдыц дуниетанымы мен фило-софиясы. Алматы: Былым, 1995.

Новлянская 1959 – Новлянская М. Г. Научные работы Оренбургской экспедиции // Труды Ин-та истории естествознания и техники. 1959. № Т1. С. 26–43.

Обручев 1933 – Обручев В. А. История геологического исследования Сибири: период второй (1801–1850 годы). Ленинград: Изд. Академии наук СССР, 1933.

Огайон 2009 – Огайон И. Седентаризация казахов СССР при Сталине. Коллективизация и социальные изменения (1928–1945) ⁄ пер. с франц. А. Т. Ракишева. Алматы: Санат, 2009.

Осадчий 2001 – Осадчий Ф. Я. Великий творец добра и света: страницы судьбы инженера М. Тынышпаева. Алматы: Арыс, 2001.

Петрова 1980 – Петрова Т. П. К вопросу о составе экспедиции Ф. А. Щербины по исследованию степных областей Казахстана // Известия Академии наук Казахской ССР: Серия общественных наук. 1980. № 4. С. 52–54.

Пирумова 1986 – Пирумова Н. М. Земская интеллигенция и ее роль в общественной жизни начала XX в. М.: Наука, 1986.

Поэты Казахстана 1978 – Поэты Казахстана ⁄ пер. с казахского. Л.: Советский писатель, 1978.

Постников 2007 – Постников А. В. Становление рубежей России в Центральной и Средней Азии (XVIII–XIXbb.): роль историко-географического исследования. Монография в документах. М.: Российская акад, наук, Ин-т истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова, 2007.

Ремнев 2005 – Ремнев А. В. Степное генерал-губернаторство в имперской географии власти // Азиатская Россия: люди и структуры империи: Материалы Международной научной конференции, посвященной 60-летию со дня рождения А. В. Ремнева ⁄ под ред. Н. Г. Суворовой. Омск: Изд-во ОмГУ, 2005. С. 163–222.

Ремнев 2007 – Ремнев А. В. Язык и алфавит в имперской политике в Казахской степи (вторая половина XIX века) // Имперские и национальные модели управления: российский и европейский опыт. М.: Изд-во ИВИ РАН, 2007. С. 202–225.

Ремнев 2011 – Ремнев А. В. Колониальность, постколониальность и историческая политика в современном Казахстане // Ab imperio. 2011. № 1. С. 169–205.

Ремнев, Суворова 2008 – Ремнев А. В., Суворова Н. Г. Обрусение азиатских окраин Российской империи: оптимизация и пессимизм русской колонизации // Исторические записки. 2008. № 11. С. 132–179.

Саид 2006 – Саид Э. В. Ориентализм ⁄ пер. с англ. А. Говорунова. СПб.: Русский мир, 2006.

Сандерленд 2010 – Сандерленд В. Министерство Азиатской России: никогда не существовавшее, но имевшее для этого все шансы колониальное ведомство // Imperium inter pares: Роль трансферов в истории Российской империи ⁄ под ред. М. Ауст, Р. Вульпиус, А. Миллер. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 105–149.

Сарыбаев 1996 – Казақ тілінің диалектологиялық сөздігі / под ред. Ш. Ш. Сарыбаева, Э. Нурмагамбетова. Алматы: Ғылым, 1996.

Сейдімбеков 1991 – Мұсылманшылықтың тұтқасы / под ред. А. Сейдімбекова. Алматы: Қазақстан; ТПО Қаламгер, 1991.

Семенов 1980 – Семенов Л. С. Путешествие Афанасия Никитина. М.: Наука, 1980.

Скотт 2005 – Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения человеческой жизни ⁄ пер. с англ. Э. Гусинского, Ю. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005.

Слезкин 2005 – Слезкин Ю. Естествоиспытатели и нации: русские ученые XVIII века и проблема этнического многообразия ⁄ пер. с англ. Н. Бодягиной // Российская империя… М.: Новое издательство, 2005. С. 120–153.

Слезкин 2008 – Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера ⁄ авториз. пер. с англ. О. Леонтьевой. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Смирнов 1997 – Смирнов Ю. Н. Оренбургская экспедиция (комиссия) и присоединение Заволжья к России в 30-40-е гг. XVIII века. Самара: Самарский ун-т, 1997.

Султангалиева 2009 – Султангалиева Г. С. Казахское чиновничество Оренбургского ведомства: формирование и направление деятельности (XIX в.) // Acta Slavica laponica. 2009. № 27. С. 77-101.

Схиммельпэннинк ван дер Ойе 2019 – Схиммельпэннинк ван дер Ойе Д. Русский ориентализм. Азия в российском сознании от эпохи Петра Великого до Белой эмиграции ⁄ пер. с англ. П. Бавина. М.: Политическая энциклопедия, 2019.

Сыздыкова 2005 – Сыздыкова Е. С. Российские военные и Казахстан: вопросы социально-политической и экономической истории Казахстана XVIII–XIX вв. в трудах офицеров Генерального штаба России. М.: Реклама Мастер, 2005.

Сытин 2004 – Сытин А. К. «Российская флора» Петра Симона Палласа // Естественная история в России (очерки развития естествознания в России в XVIII веке) ⁄ под ред. Е. И. Колчинского и др. СПб.: Нестор-История, 2004. С. 106–129.

Петрова 1979 – Петрова Т. П. Организация статистического исследования казахских хозяйств экспедицией Ф. А. Щербины // Проблемы истории СССР. 1979. № 9. С. 75–91.

Тажибаев 1962 – Тажибаев Т. Т. Просвещение и школы Казахстана во второй половине XIX века. Алма-Ата: Казгосполитиздат, 1962.

Тольц 2013 – Тольц В. «Собственный Восток России». Политика идентичности и востоковедения в позднеимперский и раннесоветский период ⁄ пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Успенский 1996 – Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт XVII века // Успенский Б. А. Избранные труды: в 3 т. Т. 1. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 477–519.

Фанон 2020 – Фанон Ф. Черная кожа, белые маски. Глава 1 ⁄ пер. с франц. Д. Тимофеева// Новое литературное обозрение. 2020. № 1 (161). С. 9–28.

Фуко 2003 – Фуко М. Правительственность ⁄ пер. с франц. И. Окуневой // Логос. 2003. № 4/5. С. 4–22.

Хабижанова и др. 2003 – Хабижанова Г. Б., Валиханов Э. Ж., Кривков А. Л. Русская демократическая интеллигенция в Казахстане (вторая половина XIX – начало XX в.). М.: Русская книга, 2003.

Халид 2005 – Халид А. Русская история и спор об ориентализме // Российская империя… М.: Новое издательство, 2005. С. 317–324.

Халфин, Рассадина 1977 – Халфин Н. А., Рассадина Е. Ф. Н. В. Ханыков – востоковед и дипломат. М.: Наука, 1977.

Шаблей 2012 – Шаблей П. С. Ахун Сирадж ад-дин Сайфулла ал-Кы-зыльяри у казахов Сибирского ведомства: исламская биография в имперском контексте // Ab Imperio. 2012. № ЕС. 175–208.

Шаяхметов 2008 – Шаяхметов М. Безмолвная степь. Документальная повесть. Алматы: Intelli Group, 2008.

Шоинбаев 1982 – Шоинбаев Т. Ж. Добровольное вхождение казахских земель в состав России. Алма-Ата: Цазацстан, 1982.

Шорманов 2005 – Шорманов М. Казахские народные обычаи. Павлодар: ЭКО, 2005.

Эткинд 2013 – Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России ⁄ авториз. пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Якаев 2004 – Якаев С. Н. Федор Андреевич Щербина: вехи жизни и творчества. Краснодар: ИМСИТ, 2004.

Adas 1989 – Adas М. Machines as the Measure of Men: Science, Technology, and Ideologies of Western Dominance. Ithaca; London: Cornell University press, 1989.

Ascher 2001 – Ascher A. P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia. Stanford: Stanford University Press, 2001.

Avrich 1976 – Avrich P. Russian Rebels, 1600–1800. New York: Schocken Books, 1976.

Babajanov 2014 – Babajanov B. “How Will We Appear in the Eyes of Inovertsy and Inorodtsy?” Nikolai Ostroumov on the Image and Function of Russian Power // Central Asian Survey. 2014. Vol. 33. № 2. P. 270–288.

Bailey 2008 – Bailey S. C. Matsushita. Travel, Science, and Empire: The Russian Geographical Society’s Expeditions to Central Eurasia, 1845–1905. PhD diss., University of Hawaii, 2008.

Ballantyne 2001 – Ballantyne T. Archive, Discipline, State: Power and Knowledge in South Asian Historiography 11 New Zealand Journal of Asian Studies. 2001. Vol. 3. № 1. P. 87–105.

Barret 1999 – Barrett Th. At the Edge of Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder: Westview Press, 1999.

Bassin 1999 – Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Baumann 2004 – Baumann R. E Universal Service Reform: Conception to Implementation, 1873–1883 // Reforming the Tsars Army: Military Innovation in Imperial Russia from Peter the Great to the Revolution / eds. D. Schimmelpenninck van der Oye and B. W. Menning. Washington: Woodrow Wilson Center Press; Cambridge University Press, 2004. P. 11–33.

Bayly 1996 – Bayly C. A. Empire and Information: Intelligence Gathering and Social Communication in India, 1780–1870. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1996.

Bell 2007 – Bell D. The First Total War: Napoleons Europe and the Birth of Warfare as We Know it. Boston: Houghton Mifflin co, 2007.

Bodger 1988 – Bodger A. The Kazakhs and the Pugachev Uprising in Russia, 1773–1775. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Bradley 2009 – Bradley J. Voluntary Associations // tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 86–127.

Brower 2003 – Brower D. R. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. New York: Routledge, 2003.

Burbank, Cooper 2010 – Burbank J., Cooper E Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010.

Cameron 2010 – Cameron S. The Hungry Steppe: Soviet Kazakhstan and the Kazakh Famine, 1921–1934. PhD diss. Yale University, 2010.

Campbell 2007 – Campbell E. The Muslim Question in Late Imperial Russia// Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 320–347.

Campbell 2011 – Campbell I. W. Settlement Promoted, Settlement Contested: The Shcherbina Expedition of 1896–1903 // Central Asian Survey. 2011. Vol. 30. № 3–4. P. 423–436.

Campbell 2018 – Campbell I. W. The Scourge of Stock-Raising: Zhut and the Transformation of the Kazak Steppe // Eurasian Environments: Nature and Ecology in Eurasian History I ed. N. Breyfogle. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2018. P. 60–74.

Carleton 1920 – Carleton M. A. The Small Grains. New York: Macmillan, 1920.

Carlson 1981 – Carlson L. A. Indians, Bureaucrats, and Land: the Dawes Act and the Decline of Indian Farming. Westport: Greenwood Press, 1981.

Chakrabarty 2000 – Chakrabarty D. Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Difference. Princeton: Princeton University Press,

2000.

Charles 2013 – Charles L., Cheney P. The Colonial Machine Dismantled: Knowledge and Empire in the French Atlantic // Past and Present. 2013. Vol. 219. P. 127–163.

Chatterjee 1986 – Chatterjee P. Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse? London: Zed books for the UN. University, 1986.

Chatterjee 1993 – Chatterjee P. The Nation and Its Fragments: Colonial and Postcolonial Histories. Princeton: Princeton University Press, 1993.

Chatterjee 2012 – Chatterjee P. The Black Hole of Empire: History of a Global Practice of Power. Princeton: Princeton University Press, 2012.

Coen 2011 – Coen D. Imperial Climatographies from Tyrol to Turkestan // Osiris. 2011. Vol. 26. № 1. P. 45–65.

Cohn 1996 – Cohn B. Colonialism and Its Forms of Knowledge: The British in India. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Cooper 2005 – Cooper, Frederick. Colonialism in Question: Theory, Knowledge, History. Berkeley: University of California University Press, 2005.

Coquin 1969 – Coquin F.-X. La Siberie: peuplement et immigration paysanne au 19-e siecle. Paris: Institut d’etudes slaves, 1969.

Crews 2006 – Crews R. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Darrow 1996 – Darrow D. The Politics of Numbers: Statistics and the Search for a Theory of Peasant Economy in Russia, 1861–1917. PhD diss. University of Iowa, 1996.

Darrow 2000 – Darrow D. W. The Politics of Numbers: Zemstvo Land Assessment and the Conceptualization of Russia’s Rural Economy 11 Russian Review. 2000. Vol. 59. № 1. P. 52–75.

Davis 2002 – Davis M. Late Victorian Holocausts: El Nino Famines and the Making of the Third World. New York: Verso, 2002.

Davis 2007 – Davis D. Resurrecting the Granary of Rome: Environmental History and French Colonial Expansion in North Africa. Athens: Ohio University Press, 2007.

Demko 1969 – Demko G. The Russian colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington: Indiana University Press, 1969. P. 52–58.

Dettelbach 1996 – Dettelbach M. Humboldtian Science 11 Cultures of Natural History I eds. N. Jardine, J. A. Secord, and E. C. Spary. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 287–304.

DeWeese 1994 – DeWeese D. Islamization and Native Religion in the Golden Horde: Baba Tiikles and Conversion to Islam in Historical and Epic Tradition. University Park: The Pennsylvania State College, 1994.

Dirks 1993 – Dirks N. Colonial Histories and Native Informants: Biography of an Archive 11 Orientalism and the Postcolonial Predicament: Perspectives on South Asia I eds. C. Breckenridge and P. van der Veer. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1993. P. 279–313.

Donnelly 1968 – Donnelly A. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740: A Case Study of Imperialism. New Haven: Yale University Press, 1968.

Dowler 2001 – Dowler W. Classroom and Empire: The Politics of Schooling Russia’s Eastern Nationalities. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001.

Downs 1995 – Downs L. Manufacturing Inequality: Gender Division in the French and British Metalworking Industries, 1914–1939. Ithaca: Cornell University Press, 1995.

Driver 2001 – Driver F. Geography Militant: Cultures of Exploration and Empire. Oxford: Blackwell, 2001.

Edgar 2004 – Edgar A. Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan. Princeton: Princeton University Press, 2004.

Eklof 1986 – Eklof B. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914. Berkeley: University of California Press, 1986.

Engelstein 1986 – Engelstein L. Morality and the Wooden Spoon; Russian Doctors View Syphilis, Social Class, and Sexual Behavior, 1890–1905 // Representations. 1986. № 14. P. 169–208.

Evtuhov 2011 – Evtuhov C. Portrait of a Russian Province: Economy, Society, and Civilization in Nineteenth-Century Nizhnii Novgorod. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011.

Fanon 152 – Fanon F. Peau noire, masques blancs. Paris: Editions du Seuil, 1952.

Ferguson, Gupta 2002 – Ferguson J., Gupta A Spatializing States: Towards an Ethnography of Neoliberal Governmentality // American Ethnologist. 2002. Vol. 29. № 4. P. 981–1002.

Ferret 2009 – Ferret C. Des chevaux pour lempire // Cahiers d’Asie Centrale. 2009. № 17–18. P. 211–253.

Fischer 1958 – Fischer G. Russian Liberalism: from Gentry to lintelligent-sia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1958.

Frierson 1993 – Frierson C. A. Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth Century. New York; Oxford: Oxford University Press, 1993.

Frierson 2002 – Frierson C. A. All Russia is Burning! A Cultural History of Fire and Arson in Late Imperial Russia. Seattle; London: University of Washington Press, 2002.

Geraci 2001 – Geraci R. Russian Orientalism at an Impasse: Tsarist Education Policy and the ISIO Conference on Islam 11 Russia’s Orient: Imperial borderlands and peoples, 1700–1917 / eds. D. Brower and E. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 2001.

Goldman 2010 – Goldman A. I. Why Social Epistemology is Real Epistemology II Social Epistemology / eds. A. Haddock, A. Millar, and D. Pritchard. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 1–29.

Goodell 1994 – Goodell E. The Noble Philosopher: Condorcet and the Enlightenment. New York; Buffalo: Prometheus Books, 1994.

Grant 2009 – Grant B. The Captive and the Gift: Cultural Histories of Sovereignty in Russia and the Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2009.

Hacking 1999 – Hacking I. The Social Construction of What? Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Hallez 2004 – Hallez X. Petite histoire des dictionnaires kazakh-russes (1861–2002): Parmi les alphabets arabe, latin, et cyrillique // Cahiers д’А81е centrale. 2004. № 11–12. P. 291–316.

Hannah 2000 – Hannah M. G. Governmentality and the Mastery of Territory in Nineteenth-Century America. New York: Cambridge University Press, 2000.

Happel 2010 – Happel J. Nomadische Lebenswelten and zarische Politic: der Aufstand in Zentralasien 1916. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2010.

Hevia 2012 – Hevia J. The Imperial Security State: British Colonial Knowledge and Empire-Building in Asia. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2012.

Hillis 2013 – Hillis E Children of Rus': Right-Bank Ukraine and the Invention of a Russian Nation. Ithaca: Cornell University Press, 2013.

Holquist 2010 – Holquist P. In Accord with State Interests and the Peoples Wishes: The Technocratic Ethos of Imperial Russia’s Resettlement Administration II Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 1. P. 151–179.

Hosking 1973 – Hosking G. The Russian Constitutional Experiment: Government and Duma, 1907–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

Igmen 2012 – Igmen A. Speaking Soviet with an Accent: Culture and Power in Kyrgyzstan. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2012.

Jersild 2001 – Jersild A. From Savagery to Citizenship: Caucasian Mountaineers and Muslims in the Russian Empire // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917. P. 101–114.

Jersild 2003 – Jersild A. Orientalism and Empire: North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2003.

Jones 2011 – Jones R. T. Peter Simon Pallas, Siberia, and the European Republic of Letters // Studies in the History of Biology. 2011. № 3. P. 55–67.

Judge 1983 – Judge E. H. Plehve: Repression and Reform in Imperial Russia, 1902–1904. Syracuse: Syracuse University Press, 1983.

Karpat 1993 – Karpat K. The Roots of Kazakh Nationalism: Ethnicity, Islam, or Land? // In a Collapsing Empire: Underdevelopment, Ethnic Conflicts, and Nationalisms in the Soviet Union / ed. M. Buttino. Milan: Feltrinelli, 1993. P. 313–333.

Kendirbai 1999 – Kendirbai G. “We are Children of Alas…” The Kazakh Intelligentsia at the Beginning of the 20th century in Search of National Identity and Prospects of the Cultural Survival of the Kazakh People // Central Asian Survey. 1999. Vol. 18. № 1. P. 5–36.

Kendirbai 2002 – Kendirbai G. Land and people: the Russian Colonization of the Kazak Steppe. Berlin: Schwarz, 2002.

Khalid 1998 – Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998.

Khalid2010 – Khalid A. Review of Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India by Alexander Morrison 11 Slavic Review.

2010. Vol. 69. № 1. P 242–243.

Khalid 2015 – Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca: Cornell University Press, 2015.

Khodarkovsky 1992 – Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. Ithaca; London: Cornell University Press, 1992.

Khodarkovsky 2002 – Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington: Indiana University Press, 2002.

Knight 1995 – Knight, Nathaniel. Constructing the Science of Nationality: Ethnography in Mid-19th-Century Russia. PhD diss., Columbia University, 1995.

Knight 2000 – Knight N. Grigor'ev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? 11 Slavic Review. 2000. Vol. 59. № 1. P. 74–100.

Knight 2008 – Knight N. Nikolai Kharuzin and the Quest for a Universal Human Science: Anthropological Evolutionism and the Russian Ethnographic Tradition, 1885–190011 Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2008. Vol. 9. № 1. P. 83–111.

Komatsu 2004 – Komatsu H. The Andijan Uprising Reconsidered 11 Muslim Societies: Historical and Comparative Perspectives I ed. T. Sato. London: Routledge, 2004. P. 29–61.

Kreindler 1983 – Kreindler I. Ibrahim Altynsarin, Nikolai Il'minskii, and the Kazakh National Awakening 11 Central Asian Survey. 1983. № 2. P. 99–116.

Kuxhausen 2006 —Kuxhausen A. Raising the Nation: Medicine, Morality and Vospitanie in Eighteenth-Century Russia (PhD diss.), University of Michigan, 2006.

Lambert, Lester 2006 – Lambert D., Lester A. Colonial Lives across the British Empire: Imperial Careering in the Long Nineteenth Century New York: Cambridge University Press, 2006.

Lawrance et al. 2006 – Lawrance B., Osborn E. L., Roberts R. L. Introduction // Intermediaries, Interpreters, and Clerks: African Employees in the Making of Colonial Africa I eds. B. Lawrance, E. L. Osborn, and R. L. Roberts. Madison: University of Wisconsin Press, 2006.

Lazzerini 1992 – Lazzerini E. Beyond Renewal: The Jadid Response to Pressure for Change in the Modern Age // Muslims of Central Asia: Expressions of Identity and Change / ed. Jo-Ann Gross. Durham: Duke University Press, 1992. P. 151–166.

Lazzerini 2001 – Lazzerini J. Local Accommodation and Resistance to Colonialism in Nineteenth-Century Crimea // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / ed. Daniel R. Brower and Edward J. Lazzerini. Bloomington: Indiana University Press, 2001.

Levi 2002 – Levi S. C. The Indian Diaspora in Central Asia and Its Trade, 1550–1900. Leiden; Boston: Brill, 2002.

Lewis, Wigen 1997 – Lewis M. W., Wigen К. E. The Myth of Continents: A Critique of Metageography. Berkeley: University of California Press, 1997.

Lincoln 1982 – Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. DeKalb, 1982.

Ludden 1993 – Ludden D. Orientalist Empiricism: Transformations of Colonial Knowledge // Orientalism and the Postcolonial Predicament: Perspectives on South Asia / eds. C. Breckenridge and P. van der Veer. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1993. P. 250–278.

Lyons 2010 – Lyons, Scott Richard. X-Marks: Native Signatures of Assent. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2010.

Macey 1987 – Macey D. A. J. Government and Peasant in Russia, 1861–1906: The Prehistory of the Stolypin Reforms. DeKalb, 1987.

Malikov 2011 – Malikov Yu. Tsars, Cossacks, and Nomads: The Formation of a Borderland Culture in Northern Kazakhstan in the 18th and 19th Centuries. Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 2011.

Manchester 2008 – Manchester L. Holy Fathers, Secular Sons: Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. DeKalb, 2008.

Marchand 2009 – Marchand S. German Orientalism in the Age of Empire: Religion, Race, and Scholarship. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Marks 1991 – Marks S. Road to Power: Trans-Siberian Railway and the Colonization of Asian Russia, 1850–1927. London: Tauris, 1991.

Marshall 2006 – Marshall A. The Russian General Staff and Asia, 1 SOO-1917. London: Routledge, 2006.

Martin 2001 – Martin V. Law and Custom in the Steppe: The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century. Richmond: Curzon, 2001.

Martin 2010 – Martin V. Kazakh Chinggisids, Land, and Political Power in the Nineteenth Century: A Case Study of Syrymbet // Central Asian Survey. 2010. Vol. 29. № l.P. 79-102.

Mespoulet 2001 – Mespoulet M. Statistique et revolution en Russie: Un compromise impossible (1880–1930). Rennes: Presses Univ, de Rennes, 2001.

Metcalf 2005 – Metcalf A. C. Go-Betweens and the Colonization of Brazil, 1500–1600. Austin: University of Texas Press, 2005.

Michaels 2003 – Michaels P. Curative Powers: Medicine and Empire in Stalins Central Asia. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2003.

Mignolo 2000 – Mignolo W. Local Histories I Global Designs: Colonial-ity, Subaltern Knowledges, and Border Thinking. Princeton: Princeton University Press, 2000.

Moon 2010 – Moon D. The Russian Academy of Sciences Expeditions to the Steppes in the Late Eighteenth Century // Slavonic and East European Review. 2010. Vol. 88. № 1–2. P. 204–236.

Moon 2013 – Moon D. The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Morrison 2008 – Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910: A Comparison with British India. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Morrison 2009 – Morrison A. “Applied Orientalism” in British India and Tsarist Turkestan // Comparative Studies in Society and History. 2009. Vol. 51. № 3. P. 619–647.

Morrison 2012a – Morrison A. “Sowing the Seed of National Strife in This Alien Region”: The Pahlen Report and Pereselenie in Turkestan, 1908–1910 // Acta Slavica laponica. 2012. № 31. P. 1–29.

Morrison 20126 – Morrison A. Sufism, Pan-Islamism, and Information Panic: Nil Sergeevich Lykoshin and the Aftermath of the Andijan Uprising // Past and Present. 2012. Vol. 214. P. 255–304.

Morrison 2012b – Morrison A. Metropole, Colony, and Imperial Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 2. P. 327–364.

Morrison 2014a – Morrison A. ‘Nechto eroticheskoe,’ courir apres 1’ombre’? – Logistical Imperatives and the Fall of Tashkent, 1859–1865 // Central Asian Survey. 2014. Vol. 33. № 2. P. 153–169.

Morrison 20146 – Morrison A. Russia, Khoqand, and the Search for a Natural Frontier, 1863–1865 // Ab Imperio. 2014. № 2. P. 165–192.

Nadel-Klein 1996 – Nadel-Klein J. Occidentalism as a Cottage Industry: Representing the Autochthonous “Other” in British and Irish Rural Studies // Occidentalism: Images of the West I ed. J. G. Carrier. Oxford: Clarendon Press, 1996. P. 109–134.

Noack 2005 – Noack Ch. Retroactively Revolting: Kazan Tatar “Conspiracies” during the 1905 Revolution 11 The Russian Revolution of 1905: Centenary, Perspectives I eds. J. D. Smele, A. Heywood. New York: Routledge,

2005. P. 119–136.

O’Neill 2006 – O’Neill K. A. Between Submission and Subversion: The Incorporation of the Crimean Khanate into the Russian Empire, 1783–1853. PhD diss. Harvard University, 2006.

Ohren 2006 – Ohren D. M. All the Tsar’s Men: Minorities and Military Conscription in Imperial Russia, 1874–1905. PhD diss. Indiana University, 2006.

Olcott 1995 – Olcott M. B. The Kazakhs. Stanford: Stanford University, 1995.

Ostler 2004 – Ostler J. The Plains Sioux and US Colonialism from Lewis and Clark to Wounded Knee. New York: Cambridge University Press, 2004.

Pagden 1982 – Pagden A. The Fall of Natural Man: The American Indian and the Origins of Comparative Ethnology. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

Pahlen 1964 – Pahlen К. K. Mission to Turkestan Being the Memoirs of Count К. K. Pahlen, 1908–19091 trans, by N. J. Couriss 11 London, New York, and Toronto: Oxford University Press, 1964.

Pallot 1998 – Pallot J. (ed.). Transforming Peasants: Society, State, and the Peasantry, 1861–1930. New York: St. Martin’s Press, 1998.

Peterson 2011 – Peterson M. Technologies of Rule: Water, Power, and the Modernization of Central Asia, 1867–1941. PhD diss. Harvard University, 2011.

Philliou 2011 – Philliou Ch. Biography of an Empire: Governing Ottomans in an Age of Revolution. Berkeley: University of California Press, 2011.

Pianciola 2004 – Pianciola N. Famine in the Steppe: The Collectivization of Agriculture and the Kazak Herdsmen, 1928–1934 I trans, by S. Finnel 11 Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1–2. P. 137–191.

Pierce 1964 – Pierce R. A. Introduction 11 Mission to Turkestan Being the Memoirs of Count К. K. Pahlen, 1908–1909. London, New York, and Toronto: Oxford University Press, 1964.

Pitts 2005 – Pitts J. Turn to Empire: The Rise of Imperial Liberalism in Britain and France. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Porter 1996 – Porter T. Trust in Numbers: the Pursuit of Objectivity in Science and Public Life. Princeton: Princeton University Press, 1996.

Prakash 1999 – Prakash G. Another Reason: Science and the Imagination of India. Princeton: Princeton University Press, 1999.

Pravilova 2014 – Pravilova E. A Public Empire: Property and the Quest for the Common Good in Imperial Russia. Princeton: Princeton University Press, 2014.

Prochaska 1990 – Prochaska D. Making Algeria French: Colonialism in Bone, 1870–1920. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Pyenson 1993 – Pyenson L. Civilizing Mission: Exact Sciences and French Overseas Expansion, 1830–1940. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1993.

Rafael 1988 – Rafael V. Philippines, Contracting Colonialism: Translation and Christian Conversion in Tagalog Society under Early Spanish Rule. Ithaca: Cornell University Press, 1988.

Raj 2007 – Raj K. Relocating Modern Science: Circulation and the Construction of Knowledge in South Asia and Europe, 1650–1900. New York: Springer, 2007.

Rich 1998 – Rich D. The Tsar’s Colonels: Professionalism, Strategy, and Subversion in Late Imperial Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Rieber 1978 – Rieber A. Bureaucratic Politics in Imperial Russia // Social Science History. 1978. Vol. 2. № 4. P. 399–413.

Riley 2001 – Riley P. (ed). The Cambridge Companion to Rousseau. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2001.

Robbins 1975 – Robbins R. Famine in Russia, 1891–1892: the Imperial Government Responds to a Crisis. New York: Columbia University Press, 1975.

Robbins 1987 – Robbins R. The Tsar’s Viceroys: Russian Provincial Governors in the Last Years of the Empire. Ithaca: Cornell University Press, 1987.

Robinson 1972 – Robinson R. Non-European Foundations of European Imperialism: Sketch for a Theory of Collaboration // Studies in the Theory of Imperialism I eds. R. Owen and R. Sutcliffe. London: Longman, 1972. P. 117–142.

Rottier 2003 – Rottier P. The Kazakness of Sedentarization: Promoting Progress as Traditionin Response to the Land Problem // Central Asian Survey. 2003. Vol. 22. № 1. P. 67–81.

Rottier 2005 – Rottier P. Creating the Kazak Nation: The Intelligentsia’s Quest for Acceptance in the Russian Empire, 1905–1920. PhD diss. University of Wisconsin, 2005.

Sabol 2003 – Sabol S. Russian Colonialism and the Genesis of Kazak National Consciousness. New York: Palgrave Macmillan, 2003.

Sabol 2012 – Sabol S. Comparing American and Russian Internal Colonization: The “Touch of Civilisation” on the Sioux and Kazakhs // Western Historical Quarterly. 2012. № 43. P. 29–51.

Sahadeo 2007a – Sahadeo J. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington: Indiana University Press, 2007.

Sahadeo 20076 – Sahadeo J. Progress or Peril: Migrants and Locals in Russian Tashkent, 1906–1914 // Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / eds. N. B. Breyfogle, A. M. Schrader, and W. Sunderland. New York: Routledge, 2007. P. 148–166.

Sanborn 2003 – Sanborn J. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb, 2003.

Scott 2004 – Scott David. Conscripts of Modernity: The Tragedy of Colonial Enlightenment. Durham: Duke University Press, 2004.

Scott 2009 – Scott J. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven: Yale University Press, 2009.

Shahrani 1979 – Shahrani N. The Kirghiz and Wakhi of Afghanistan: Adaptation to Closed Frontiers. Seattle: University of Washington Press, 1979.

Sinel 1973 – Sinel A. The Classroom and the Chancellery: State Educational Reform in Russia under Count Dmitry Tolstoy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1973.

Slocum 1998 – Slocum J. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of “Aliens” in Imperial Russia // Russian Review. 1998. Vol. 57. № 2. P. 173–190.

Smith-Peter 2011 – Smith-Peter S. Bringing the Provinces into Focus: Subnational Spaces in the Recent Historiography of Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurorussian history. 2011. Vol. 12. № 4. P. 835–848.

Soldenwagner 2006 – Soldenwagner P. Spaces of Negotiation: European Settlement and Settlers in German East Africa, 1900–1914. Miinchen: Mei-denbauer, 2006.

Spurr 1993 – Spurr D. The Rhetoric of Empire: Colonial Discourse in Journalism, Travel Writing, and the Imperial Administration. Durham: Duke University Press, 1993.

Stebelsky 1983 – Stebelsky I. The Frontier in Central Asia // Studies in Russian Historical Geography / eds. J. H. Bater and R. A. French. Vol. 1. London: Academic Press, 1983. P. 143–173.

Steinwedel 2007 – Steinwedel Ch. How Bashkiria Became a Part of European Russia, 1762–1881 // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / eds. J. Burbank, M. von Hagen, and A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 94–124.

Stoler 2009 – Stoler A. L. Along the Archival Grain: Epistemic Anxieties and Colonial Common Sense. Princeton: Princeton University Press, 2009.

Stronski 2010 – Stronski P. Tashkent: Forging a Soviet City, 1930–1966. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2010.

Sultangalieva 2012 – Sultangalieva G. The Russian Empire and the Intermediary Role of Tatars in Kazakhstan: The Politics of Cooperation and Rejection 11 Asiatic Russia: Imperial Power in Regional and International Contexts I ed. T. Uyama. New York: Routledge, 2012. P. 52–80.

Sunderland 2000 – Sunderland W. The “Colonization Question”: Visions of Colonization in Late Imperial Russia 11 Jahrbiicher fur Geschichte Osteur-opas. 2000. B. 48. № 2. 2000. S. 210–232.

Sunderland 2004 – Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004.

Sunderland 2007 – Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century 11 Russian Empire: Space, People, Power, 1700–19301 eds. J. Burbank, M. von Hagen, and A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 33–66.

Tillett 1969 – Tillett L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1969.

Tolz 2010 – Tolz V. Russia and the West 11A History of Russian Thought I eds. W. Leatherbarrow and D. Offord. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 179–216.

Treadgold 1957 – Treadgold D. The Great Siberian Migration: Government and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton: Princeton University Press, 1957.

Trumbull 2009 – Trumbull IV G. R. An Empire of Facts: Colonial Power, Cultural Knowledge, and Islam in Algeria, 1870–1914. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2009.

Uyama 2000 – Uyama T. The Geography of Civilization: a Spatial Analysis of the Kazakh Intelligentsias Activities, from the Mid-Nineteenth to the Early Twentieth Century 11 Regions: A Prism to View the Slavic-Eurasian World I Ed. K. Matsuzato. Sapporo: Slavic Research Center, 2000. P. 70–99.

Uyama 2001 – Uyama T. Two Attempts at Building a Qazaq State: The Revolt of 1916 and the Alash Movement 11 Islam and Politics in Russia and Central Asia (Early Eighteenth to Late Twentieth Centuries) I eds. S. Du-doignon and H. Komatsu H London: Kegan Paul, 2001. P. 77–98.

Uyama 2003 – Uyama T. A Strategic Alliance between Kazak Intellectuals and Russian Administrators: Imagined Communities in Dala Walayatining Gazeti (1888–1902) // The Construction and Deconstruction of National Histories in Slavic Eurasia / ed. H. Tadayuki. Sapporo: Slavic research center, Hokkaido University. 2003. P. 237–259.

Uyama 2007 – Uyama T. A Particularist Empire: The Russian Policies of Christianization and Military Conscription in Central Asia // Empire, Islam, and Politics in Central Eurasia / ed. T. Uyama. Sapporo: Slavic Research Center, Hokkaido University, 2007. P. 23–63.

Uyama 2013 – Uyama T. The Changing Religious Orientation of Qazaq Religious Intellectuals in the Tsarist Period: Shari'a, Secularism, and Ethics // Islam, Society, and States across the Qazaq Steppe / eds. N. Pianciolla and P. Sartori. Wien: Osterreichische Akademie der Wissenschaften, 2013. P. 95–118.

Uyama 2013 – Uyama T. The Changing Religious Orientation of Qazaq Intellectuals in the Tsarist Period: Shari’a, Secularism, and Ethics // Islam, Society, and States across the Qazaq Steppe (18th-Early 20th Centuries) I ed. N. Pianciola and P. Sartori. Wien: Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften, 2013. P. 95–115.

Veidlinger 2009 – Veidlinger J. Jewish Public Culture in the Late Russian Empire. Bloomington: Indiana University Press, 2009.

Venturi 1960 – Venturi E Roots of Revolution: a History of the Populist and Socialist Movement in 19th-Century Russia I trans. E Haskell. New York: Knopf, 1960.

Vermeulen 2015 – Vermeulen H. Before Boas: The Genesis of Ethnography and Ethnology in the German Enlightenment. Lincoln: University of Nebraska Press, 2015.

Vucinich 1963 – Vucinich A. Science in Russian Culture: A History to 1860. Stanford: Stanford University, 1963.

Vulpius 2012 – Vulpius R. The Russian Empire’s Civilizing Mission in the Eighteenth Century: A Comparative Perspective // Asiatic Russia: Imperial Power in Regional and International Contexts / ed. T. Uyama. New York: Routledge, 2012. P. 13–31.

Weber 1976 – Weber E. Peasants into Frenchmen: the Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford: Stanford University Press, 1976.

Weeks 1996 – Weeks Th. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb,

1996.

Weeks 2001 – Weeks Th. Between Rome and Tsargrad: The Uniate Church in Imperial Russia // Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 70–91.

Weller 2006 – Weller R. Ch. Rethinking Kazakh and Central Asian Nationhood: A Challenge to Prevailing Western Views. Los Angeles: Asia Research Associates, 2006.

Werth 2001 – Werth P. Big Candles and “Internal Conversion”: The Mari Animist Reformation and Its Russian Appropriations //Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia / ed. R. Geraci and M. Khodarkovsky. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 144–172.

Werth 2002 – Werth P. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Werth 2007 – Werth P. Changing Conceptions of Difference, Assimilation, and Faith in the Volga-Kama Region, 1740–1870 // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930. P. 169–195.

Werth 2014 – Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford; New York: Oxford University. Press, 2014.

White 1983 – White R. The Roots of Dependency: Subsistence, Environment, and Social Change among the Choctaws, Pawnees, and Navajos. Linkoln: University of Nebraska Press, 1983.

Winner 1958 – Winner T. G. The Oral Art and Literature of the Kazaks of Russian Central Asia. Durham: Duke University Press, 1958.

Wortman 1995–2000 – Wortman R. Scenarios of power: myth and ceremony in Russian monarchy: 2 v. Princeton: Princeton University Press, 1995–2000.

Yaroshevski 1997 – Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917. P. 58–79.

Примечания

1

Программа международных обменов в области образования, начатая в 1946 году по инициативе сенатора У Фулбрайта. – Примеч. пер.

2

РГВИА Ф. 400. On. 1. Д. 211. Л. 1 (Главное управление нерегулярных частей – Главному штабу, 5 января 1870 г.). Название документа: «О научной работе Федченко и др. о Туркестане».

3

Слово «знания» здесь используется в значении, отличном от «информации»: имеется в виду организованный и систематизированный материал, а не данные на первичном уровне концептуального описания. В этом я следую за К. А. Бейли [Bayly 1996].

4

Взаимное (и иногда продуктивное) недопонимание, порождаемое незнанием такого рода в степной дипломатии, описано М. Ходарковским [Khodark-ovsky 1992, 2002].

5

Э. Голдман отвергает постструктуралистские подходы как «ревизионистские», выходящие за рамки традиционной эпистемологии [Goldman 2010:3].

6

В понимании Я. Хакинга Т. Кун, например, выступает как предельный конструктивист во всех трех аспектах.

7

Цивилизаторская миссия (фр.). – Примеч. ред.

8

Невзирая на энергичные возражения А. Халида [Халид 2005], это общепринятое мнение высказывают такие авторы, как Н. Найт [Knight 2000], Д. Схиммельпэннинк ван дер Ойе [Схиммельпэннинк ван дер Ойе 2019], В. Тольц [Тольц 2013].

9

Весьма скептическую трактовку «новой критики» с ее подчеркнутым игнорированием авторской интенции см. в [Иглтон 2010: 70–75; Латур 2013: 69–70].

10

В строгом смысле (лат.). – Примеч. ред.

11

Это выражение (франц, «сноровка», «практическое умение». – Примеч. ред.) в данном контексте было употреблено К. Тайхманном в личной беседе с автором.

12

Об окружных приказах см. [Olcott 1995: 59]. В. Мартин в эмическом анализе земельных отношений в Сибирской степи рассматривает 1822 год как переломный момент с точки зрения царского административного вмешательства в жизнь степи [Martin 2010: 80–83].

13

О неказахских посредниках в степи см. [Sultangalieva 2012].

14

См. [Hillis 2013], превосходный анализ способов, с помощью которых разные локальные образы мышления в одном и том же контексте становились совместимыми с реакционной парадигмой национального государства.

15

Аналогичные рассуждения по поводу Переселенческого управления, подконтрольного ГУЗиЗу после 1905 года, см. в [Holquist 2010]. Более широкий взгляд на институциональные культуры царской России см. в [Rieber 1978].

16

М. Могильнер [Могильнер 2008] рассматривает физическую антропологию царской России в терминах Т. Куна – не как монолитную, а как парадигматическую, то есть характеризующуюся значительным разнообразием мышления в рамках узкого набора научных практик. В данном контексте это определение будет уместным в применении к таким дисциплинам, как этнография и востоковедение. См. также [Кун 2020].

17

Эта характеристика казахского автономизма взята из прекрасной диссертации П. Роттиера «Создание казахской нации: интеллигенция в поисках признания в Российской империи» [Rottier 2005], где излагается в высшей степени конструктивистский взгляд на это движение. Почти столь же конструктивистский подход демонстрирует С. Сейбол, ищущий источники этнической солидарности в доколониальной эпохе [Sabol 2003]; ближе к примордиалистскому подходу стоит работа К. Карпата [Karpat 1993]; Ч. Веллер [Weller 2006], защищая этнонационализм от «западного модернизма», принимает глубоко примордиалистский тон.

18

Всестороннее рассмотрение периода между 1917 и 1920 годами выходит далеко за рамки этой работы. Некоторое представление о сложностях того времени можно получить из воспоминаний А. Букейханова, в частности, из статьи «Мен Кадет партиясынан неге шыцтым?» («Почему я покидаю партию кадетов?»), где он перечисляет свои претензии к конституционно-демократической партии, в основном состоящие в том, что кадеты в первую очередь озабочены проблемами этнических русских и возражают против национальной автономии [Букейханов 1995: 414].

19

О центральной роли наукообразной риторики в другом колониальном контексте см. [Prakash 1999].

20

Классический тезис о сотрудничестве и империализме см. в [Robinson 1972].

21

О России как о европейском, но не западном государстве см. [Tolz 2010]; о непривычности степной среды для наблюдателей, более привыкших к лесистой местности, см. [Moon 2010].

22

См. также пример Франции [Trumbull 2009].

23

Наиболее последовательное сравнительно-историческое исследование в контексте Средней Азии – [Morrison 2008]; работу Моррисона весьма скептически оценил А. Халид [Khalid 2010]. Также примечательна реакция на работу В. Сандерленда [Sunderland 2004], в частности, резкая отповедь И. О. Грачева и П. А. Рыкина [Грачев, Рыкин 2007]. А. Моррисон [Моррисон 2007] защищает Сандерленда, используя примерно ту же аргументацию, что и я в данном разделе.

24

См., например, [Глущенко 2010].

25

Непосредственным методологическим основанием для этого послужил метагеографический подход М. Вассина к истории Сибири [Bassin 1999].

26

В. Сандерленд в другом контексте называл это эпохой «правильной колонизации» [Sunderland 2004: 177].

27

См., например, [Khalid 1998; Martin 2001; Sabol 2003; Sahadeo 2007a; Igmen 2012].

28

В том, что касается биографических данных о Костенко и других военных, я основываюсь на [Басханов 2005].

29

Прошения о подчинении империи породили известный советский миф о «добровольном вхождении» этих земель в состав России; при этом мало внимания уделялось конфликтам, которые эти прошения немедленно вызывали, или сопротивлению, с которым впоследствии столкнулся царский режим (см., например, [Шоинбаев 1982]).

30

О Рычкове см. [Новлянская 1959: 29; Vucinich 1963: 170–171].

31

О возникновении «новой российской территориальности» [Sunderland 2007: 53], воплотившейся в этих экспедициях, а также в работах таких региональных исследователей, как Рычков, см. [Sunderland 2007].

32

О противоречиях между национализмом и научным космополитизмом в российской деятельности Палласа см. [Jones 2011].

33

Говоря о систематизации, я исхожу из предложенного С. Ф. Кэннон понятия «гумбольдтовской», то есть сравнительной и теоретической, науки, которое развил М. Деттельбах [Dettelbach 1996]. Труды, например, шведского академика И. П. Фалька не были переведены на русский язык до 1824 года [Фальк 1824] (Фальк покончил жизнь самоубийством 50 годами ранее).

34

Шангин также составил гербарий и собрал материалы по генеалогии казахских родов, хотя этот материал до сих пор не опубликован [Постников 2007: 160].

35

Е. К. Мейендорф входил в состав посольства в Бухару под руководством А. Ф. Негри; сотрудники посольства составили две примечательные карты [Постников 2007: 161–168].

36

Многие наблюдатели отмечали, что сами казахи не признавали в применении к себе наименования «киргизы»; см., например, [Барданес 2007: 93].

37

Соответствует Старшему, Среднему и Младшему жузам. – Примеч. ред.

38

Одна из гипотез приводится у П. И. Рычкова в «Нижайшем представлении о состоянии киргиз-кайсацких орд и о способах к приведению их к спокойному пребыванию и ко исполнению подданических должностей» [Рычков 2007: 196]. О едином мнении см. [Георги 1799: 120].

39

См. также [Бутанаев, Худяков 2000: 189–192].

40

П. И. Рычков, например, приписывает эту характеристику киргизов Г. Ф. Мюллеру [Рычков 1887:93–95]. О Мюллере см. [Vermeulen 2015:131–218].

41

Ср. Morrison A. Writing the Russian Conquest of Central Asia (неопубликованная статья). Автор благодарен профессору Моррисону за предоставленную рукопись.

42

О многочисленных недопониманиях между русскими и кочевыми народами, с которыми они контактировали в эпоху раннего Нового времени см. [Khodarkovsky 1992].

43

О жалованье см. [Андреев 1998: 42–43], об укреплениях см. [Рычков 1887: 105–106]. Эта формулировка перекликается с аргументами Б. Гранта по поводу завоевания Кавказа [Grant 2009]. Это также оставалось стандартной версией событий более века после Абулхаира [Вельяминов-Зернов 1853].

44

В дневнике миссии Кутлу-Мухаммеда-мурзы Тевкелева в Малую орду в начале 1730-х годов, например, содержатся многочисленные упоминания о чудесном спасении от насильственной смерти [Тевкелев 2005].

45

П. Эврич утверждает, что некоторые казахи входили в «большую, хотя и разношерстную армию» Пугачева [Avrich 1976: 195].

46

Схожую аргументацию см. в [Бланкеннагель 1858: 8–9].

47

П. С. Паллас, в частности, отмечал, что так как казахи не очень искусны в торговле и берут при обмене много плохих товаров и всяких безделиц, русские купцы получают от них большую прибыль [Паллас 1773, 1: 352]. О доходах казны см. [Левшин 2005: 148–149, 157–158]. Рычков утверждает, что к 1754 году в Оренбурге ежегодно собирали более 50 тысяч рублей таможенных пошлин [Рычков 1887: 227].

48

«Записки» Е. Кайдалова – драматичное повествование о нападении хивинских войск на караван. О роли казахских помощников в караване см. [Кайдалов 1827: 45, 115–116]. Об опасениях царских купцов перед путешествиями в степь см. [Там же: 10] и [Руссов 1840: 59а].

49

Об Урале/Яике см. [Фальк 1824: 218], об Иртыше – [Барданес 2007: 95–96].

50

Это искусственное разделение Евразии подверглось самой детальной критике М. Льюисом и К. Вайген [Lewis, Wigen 1997: 27–28].

51

Эта работа, содержавшая в себе попытку применить теории народонаселения Т. Мальтуса, А. Кетле и других к «диким племенам», осталась незавершенной. Основной источник сведений о деятельности Ханыкова [Халфин, Рассадина 1977].

52

Биографические сведения о Гавердовском см. в [Ерофеева 2007, 5: 5-14, 59; Левшин 1832, 1: 14–36].

53

Барданес часто использовал слово «неплодный» [Барданес 1825: 14, 19, 21].

54

Левшин перечисляет несколько речных бассейнов в северной части степи как «удобные для хлебопашества».

55

Барданес отмечал потенциальную полезность степи для казахов [Барданес 2007:119,135], но имел смутное понятие о регионе в целом [Барданес 1825:4], в частности, описывал, как 11 мая он ехал по открытой, в основном глинистой степи, заросшей невысоким тростником и покрытой небольшими скудными участками засоленной почвы и солончаковыми растениями.

56

Ханыков сетовал, что три четверти Оренбургской степи «остаются почти без орошения» [Ханыков 1844: 28].

57

Описание Аральского и Каспийского морей см. [Рычков 1887: 145–152]; о Балхаше см. [Барданес 2007:98-100]; о крупных соленых озерах см. [Рычков 1887: 154–155]. Соленые озера Западно-Сибирской равнины хотя и были известны, но серьезно не изучались почти до конца XIX века [Берг и др. 1899].

58

Фантазии Левшина основывались на неточной или неполной информации: он надеялся, что на реке Сыр в жаркое время не образуется отмелей, которые сделали бы невозможным судоходство и получение выгод для торговли; другие источники в то время сообщали, что «река сия вообще должна быть судоходна» [Левшин 1832, 1: 106].

59

Мейендорф упоминает исключительную, но маловероятную температуру в 49 градусов Реомюра – 61,25 по Цельсию! – летом 1821 года; см. также [Левшин 1832, 1: 6-11; Ханыков 1844: 56–60].

60

Ср. сетования по поводу «весьма нездоровых», «болотистых и соляных» мест в окрестностях «Гурьева городка» (ныне Атырау, Казахстан) [Лепехин 1795:520].

61

Ханыков также был заинтересован в том, чтобы пересмотреть результаты А. фон Гумбольдта, который после своей поездки 1829 года пробовал провести аналогичные вычисления, но, как утверждал Ханыков, выбрал годы с нетипичной температурой [Ханыков 1844: 37].

62

О попытках возделывания культур см. [Рычков 1887: 257], о домыслах см. [Паллас 1773, 1:445–446].

63

30 тыс. на жуз; см. Тевкелев Кутлу-Мухаммед, «Известие о киргиз-кайсацком народе, и как оне в разделении, и о землях, на которых они кочуют, и к каким народам те земли прилежат, и в чем их удобствие и торги состоят» [Ерофеева 2005, 3: 389]; о 20–30 тыс. в «Меньшой орде» пишет П. И. Рычков в «Нижайшем представлении…» [Рычков 2007:200]; около 70 тыс. в Среднем жузе, согласно Андрееву [Андреев 1998: 68]. Оценка общей численности приводится в опубликованной без подписи статье Г. И. Спасского [Спасский 1820: 142]; см. также «Краткое описание о киргис-кайсаках» П. И. Рычкова [Ерофеева 2007, 4: 267].

64

Рычков нигде не пишет, что это числа исключительные. По словам Георги [Георги 1799: 126], даже «самый простой» пастух владел более чем 200 головами скота.

65

Согласно П. С. Палласу [Паллас 1773,1: 568–569], все казахи были «зажиточными» и жили в лучших жилищах, чем сравнимый с ними кочевой народ – калмыки. О признаках бедности и расслоения общества см., например, [Броневский 1830: 219; Мейендорф 1975: 38].

66

Я благодарен М. Хэнкок-Пармеру за высказанное в личной беседе соображение, что царским администраторам казахи представлялись более оседлыми, чем исторически сложилось на самом деле.

67

Рычков дает подробное описание «Меньшой и Средней орд».

68

О традиционных наследственных привязках к зимним лагерям и о порядке сезонных кочевий («никто чужого места не занимает») см. [Броневский 1830: 74–75].

69

Рассуждения о невежестве и естественных законах см. в [Рычков 1896: 268]; об исламе см. [Мейендорф 1975: 41].

70

См. также [Левшин 1832, 3: 170–178].

71

О правовой культуре, возникшей на стыке имперского знания и казахских практик, см. [Martin 2001].

72

Согласно Броневскому, это чаше всего совершалось летом, если верить Ханыкову – осенью.

73

О языке «естественного права» см. также [Георги 1799: х, 125]; ср. [Руссо 1969]; см. также [Riley 2001:19–20]. О другом (отличном от Руссо) понимании естественного состояния и его упадка см. [Pagden 1982].

74

О стратегии «разделяй и властвуй» пишет П. И. Рычков [2007: 205–206]; о регулировании баранты см. «Экстракт бригадира Тевкелева в бытность его в Орской крепости о двух киргис-кайсацких Средней и Меньшей ордах по многим с киргисцами разговорам» [Ерофеева 2005, 3: 311]. О различиях между царским и казахским пониманиями баранты и о приспособлении казахами этого обычая к новому правовому контексту см. [Мартин 2005].

75

Этот взгляд подтверждает наблюдение Р. Вульпиус о том, что к концу XVIII века в русских правящих кругах «развилось чувство цивилизационного превосходства над нерусскими подданными» [Vulpius 2012: 27].

76

Левшин, например, открыто демонстрирует такой образ мысли [Левшин 2005:123–124,136-137]; см. также [Георги 1799: ix-x]. Согласно «исторической картине прогресса человеческого разума» Ж. А. Кондорсе (1743–1794), история делится на десять эпох, среди которых «пастушеское состояние» находится на второй ступени развития [Кондорсе 2019]; о теории Кондорсе см. [Goodell 1994: 209–223].

77

Ср.: «Ни образ жизни, ни нравы, ни религия не позволяют киргизам быть образованными» [Левшин 1832, 3: 132].

78

Левшин нехотя признает полезность некоторых врачебных практик казахов [Левшин 1832, 3: 142]; менее релятивистский (и более распространенный) взгляд см. в [Андреев 1998: 61; Шангин 1820: 155; Ягмин 1845: 63, 68–69].

79

О ритуалах см., например, [Барданес 2007: 179] (хотя Левшин отрицает, что казахи регулярно совершают ритуальное омовение [Левшин 1832, 3: 54]), [Броневский 1830: 196; Георги 1799: 133]; о суевериях см. [Левшин 1832, 3:58–60, 94].

80

О роли «просвещения» (в разном понимании) в создании ранними царскими наблюдателями этнографического Другого см. [Слезкин 2005].

81

О гостеприимстве см. [Паллас 1773: 566–567]; о взаимоотношениях между полами см. [Броневский 1830: 85–86].

82

О равновесии между окружающей средой, климатом, государством и гражданским порядком в жизни населения, см. [Ханыков 1844: 3–4].

83

О маршрутах см. [Левшин 1832: 180–201; Hevia 2012: 73-106].

84

РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 233 (1856). Л. 92 об. – 93. Отчет Оренбургской Пограничной комиссии по управлению зауральскими киргизами Оренбургского ведомства и Школой для киргизских детей за 1857 год.

85

Например, авторы проекта Временного положения об управлении в областях Туркестанского генерал-губернаторства (1867) обосновывали свои решения в основном тем, что новая административная система увеличит налоговые поступления империи. См.: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 101. Л. 163–164. Общее соображение по проекту Положения Туркестанского генерал-губернаторства. Название документа: «Об образовании нового Туркестанского генерал-губернаторства, и о преобразованиях в Западно-Сибирском и Оренбургском военных округах».

86

Подход, который я использую в этой главе, вдохновлен, в частности, А. Моррисоном [Morrison 2009]; другой взгляд на вопрос см. в [Knight 2000].

87

Классическим трудом, посвященным ИРГО, была и остается книга Л. С. Берга [Берг 1946]; см. также [Knight 1995; Bradley 2009: 86-127].

88

Об этой идее на примере Британской империи см. [Driver 2001: 21, 24–48].

89

Основание в С.-Петербурге Русскаго географическаго общества и занятия его с сентября 1845 по май 1846 г. // ЗИРГО. 1846. № 1. С. 25.

90

См., в частности, [Lincoln 1982]. С. М. Бейли в своей диссертации также проводит связь между дореформенными взглядами и исследованиями Центральной Евразии [Bailey 2008: 1–2].

91

РГИА. Ф. 853. Оп. 1. Д. 5. Л. 6-11. Выписка из Журнала Совета Императорского русского географического общества 10 марта 1851 года. Письмо Я. В. Ханыкова В. В. Григорьеву, 17 апреля 1851 г. Название документа: «Переписка Совета Географического об-ва с В. В. Григорьевым по вопросу об издании перевода некоторых частей “Землеведения” (“Географии”)». В числе публикаций [Риттер 1856].

92

См. А. Л. – Главные основания военной статистики и военно-статистические труды Генерального штаба // Военный сборник. 1861. № 1. С. 228–233.

93

Там же. С. 239–241.

94

Об институциональной культуре царского Генштаба см. [Rich 1998; Marshall 2006].

95

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 1 – 1об. Милютин – Валуеву, 13 февраля 1865 г.; 2–2 об. Представление Валуева Государственному совету, февраль 1865 г. Название документа: «По высочайшему повелению. О командировании в Киргизския степи особой комиссии для изучения быта киргизов».

96

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 8 об. – 9. Милютин – Валуеву, 5 апреля 1865 г.

97

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 21. Милютин – Валуеву, 28 апреля 1865 г.

98

Там же. Л. 26. Милютин – Валуеву, 3 мая 1865 г.; Л. 21, Милютин – Валуеву, 28 апреля 1865 г.

99

Там же. Л. 18. Валуев – Милютину, 16 апреля 1865 г.

100

Там же. Л. 43–48 об. Милютин – Александру II, 5 июня 1865 г.

101

Там же. Л. 10. Милютин – Валуеву, 5 апреля 1865 г.

102

Там же. Л. 68. Гире – Валуеву, 17 июля 1865 г.

103

Ср., например, поездку Александра I в Бессарабию с целью поддержать новый устав местной администрации на практически неизвестной новой территории [Кушко, Таки 2012: 70–97]. Другие классические примеры (реформирования существующей территориальной единицы) включают исследования Туркестана Ф. К. Гирсом в 1882 г. и К. К. фон дер Паленом в 1908 г.

104

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а (1865). Л. 66–66 об. Милютин – Валуеву, 23 июня 1865 г.; 67–67 об. Валуев – Милютину, 3 июля 1865 г.

105

Там же. Л. 71–73 об. Гире – Валуеву, 1 февраля 1866 г.

106

Ряд критических замечаний в адрес руководства Туркестанской области, с большим трудом управляемой из Оренбурга, находящегося на расстоянии более тысячи километров, см., например: РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 101. Л. 6-11, 11 апреля 1867 г.

107

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а (1865). Л. 93. Милютин – Валуеву, 3 июня 1867 г.

108

Там же. Л. 94. Милютин в МВД, 23 сентября 1867 г. См. также [Мейер 1865].

109

Там же. Л. 83–84. Крыжановский – Валуеву, 9 марта 1867 г.; 86 об. – 87. Валуев – Милютину, 18 марта 1867 г.

110

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 4. Гире – Милютину, 1 января 1868 г.

111

Д. Ярошевски утверждал, что в эпоху Александра II гражданственность подразумевала гражданский порядок и гражданство как участие в работе реформированных государственных учреждений. Однако О. Джерсилд справедливо отмечает, что для многих имперских чиновников (в рассматриваемом ею случае, в кавказских областях) под ней понимались скорее чувство долга и ответственность перед государством, нежели наличие каких-либо прав. См. [Yaroshevski 1997; Jersild 2001: 58–79, 101–114].

112

О трудностях подсчета и налогообложения кочевников см. [Южаков 1867].

113

О противоречивом отношении царских судов к воровству скота см. [Мартин 2005].

114

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 9 (1858). Л. 6 об. – 7 об. (позднейшее изложение переписки Перовского с чиновниками Министерства иностранных дел К. В. Нессельроде и К. К. Родофиникиным). Название документа: «О развитии землепашества между киргизами Оренбургского ведомства».

115

См., например, критику благих намерений М. М. Сперанского, пытавшегося установить прямое правление, ничего не зная о местных условиях [Гейнс 1897:209].

116

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 9 (1858). Л. 10 об. – 11. Записка Катенина министру иностранных дел А. М. Горчакову, 4 марта 1859 г.

117

Там же. Л. 12–13.

118

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 6 (1859). Л. 73 об. Записка о передаче киргизов Малой Орды в ведомство Министерства внутренних дел, без даты, предположительно март 1859 г. Название документа: «О передаче управления киргизами Малой Орды или степью Зауральских киргизов из ведомства Министерства иностранных дел в Министерство внутренних дел, с переименованием в Область киргизов оренбургских».

119

Биографию Мейера см. в [Сыздыкова 2005: 48].

120

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 23 (1866). Л. 2. Реестр Главной администрации Западной Сибири, 20–21 октября 1866 г. Название документа: «О водворении русских земледельцев в Киргизской степи Сибирского ведомства».

121

Там же. Л. 3–4.

122

ПСЗР. Серия 1. Т. 38 (1822–1823). № 29127. Цифры в скобках относятся к конкретным статьям Положения.

123

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 6 (1847). Л. 33–34. Катенин – министру иностранных дел А. М. Горчакову, 26 января 1859 г. Название документа: «Об изменении порядка суда над киргизами Зауральской орды».

124

Там же. Л. 35–36; см. также отдельную записку, в которой резюмируется процесс реформирования: Л. 93–93 об., 22 апреля 1861 г.

125

Там же. Л. 37–40 об.

126

Там же. Л. 52–52 об. Панин – Горчакову, 1 марта 1859 г.; Л. 53–57. Блудов – Горчакову, 22 марта 1859 г.

127

Там же. Л. 184 об. – 185 об.

128

Там же. Л. 194–201.

129

Там же. Л. 206–206 об. Валуев – Крыжановскому, 21 сентября 1865 г.

130

ЦГА РК. Ф. 345. Оп. 1. Д. 807. Л. 2, 13 мая 1863 г. Название документа: «Дело о преобразовании суда в Казахской степи».

131

См., например: РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 6 (1847). Л. 25–26, заключение собрания биев Кокчетавского уезда, 31 мая 1863 г.

132

По свидетельству самого Валиханова, администрация Западной Сибири знала о его взглядах; см. [Валиханов 1984, 5: 161] (письмо Валиханова К. К. Гутковскому, 3 апреля 1864 г.). В 1860–1861 гг. Валиханов жил в Петербурге, работал в Генеральном штабе и Азиатском департаменте Министерства иностранных дел [Мусина, Тихомиров 2009: 5-11]. Живя в Санкт-Петербурге, он часто посещал собрания ИРГО и Вольного экономического общества [Ивлев 1993].

133

О важности местных условий (со ссылкой на Дж. С. Милля) см. [Валиханов 2007: 122].

134

Одна из попыток описана в [Загряжский 1876].

135

Судя по маргиналиям, краткое изложение переписки Министерства внутренних дел по вопросу о правовой реформе Катенина было направлено председателю Степной комиссии. Ф. Г. Гирсу (РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 6 (1847). Л. 101).

136

О двоеверии и его значимости для интеллектуалов XIX века, которые отстаивали его право на существование, см. [Левин 2004].

137

Касательно этой аргументации прежде всего см. [Crews 2006]. Даже ассимиляция исламских институтов сопровождалась определенной степенью исламофобии или, по крайней мере, сомнениями в лояльности мусульманских подданных в некоторых областях (см., например, [O’Neill 2006: 35–91]).

138

Об этом см., в частности, работы А. Франка, например, [Frank 2001], и П. С. Шаблея [Шаблей 2012].

139

Здесь я исхожу из соображений Б. Латура о том, как писать научные тексты, чтобы они могли выдержать критику [Латур 2013: 83-107].

140

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 594. Л. 31–31 об. Извещение из отчета генерал-адъютанта Крыжановского по управлению Оренбургским краем с февраля 1865 до марта 1866 г. Название документа: «Преобразование магометанских духовных учреждений (Отчет Оренбургского генерал-губернаторства. Меры против распространения исламизма)».

141

Там же. Л. 33 об. – 34 об.

142

Там же. Л. 26 об. Департамент общих вопросов МВД в Департамент по делам религий иностранных вероисповеданий МВД, 22 июля 1866 г.

143

Там же. Л. 43 об. – 46. Управление по общим вопросам МВД – в Управление по делам религий иностранных вероисповеданий МВД; Л. 48–49 об. Крыжановский – Валуеву, 31 января 1867 г.

144

Там же. Л. 48. Управление по общим вопросам МВД – в Управление по делам религий иностранных вероисповеданий МВД.

145

Это усиление антиисламских настроений связано с широкомасштабным переходом Российской империи от династической модели к национальной и, в частности, с Кавказской войной против Шамиля в 1850-х годах. См. [Werth 2002: 181].

146

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 594. Л. 55–63 об. Валуев – Крыжановскому, 22 мая 1867 г.; Л. 94–98. Тимашев – Крыжановскому, 15 июня 1868 г.

147

Валуев пытался узнать мнение генерал-губернатора Новороссийска и Бессарабии П. Е. Коцебу о предложении Крыжановского (РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 594. Л. 53–54).

148

О Валиханове см. ранее; Бабаджанов был награжден серебряной медалью ИРГО и, по всей видимости, стал первым из казахов, удостоенным такой чести. См. [Ивлев 1996].

149

Ср.: «Ислам не может помогать русскому или всякому другому христианскому правительству» [Валиханов 2007: 111].

150

О ходжа см. [Frank 2001: 278–281].

151

Например, статьи о лесном хозяйстве исходили из провала системы, уже существовавшей в европейской части России, см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5 (1865). Л. 111 об. – 112. Объяснительная записка к проекту положения об управлении в Приуральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областей.

152

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 10–10 об.

153

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 71. Л. 2–9 об. Название документа: «Соображения генерал-майора Гутковского и полковника Гейнса по административному устройству киргизской степи», 2 июля 1866 г.

154

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 63. Л. 198–220 об. Название документа: «По отзыву командующего войсками Оренбургского округа о новом положении для Туркестанской области и о назначении помощником военного губернатора Туркестанской области генерал-майора Воронцова-Дашкова». Несмотря на отсутствие даты и подписи, содержание этой записки созвучно другим предложениям Крыжановского, так что, вероятно, авторство записки принадлежит ему.

155

Д. Брауэр приводит доводы в пользу различения между военным режимом «сильной руки» и развитием гражданственности, за которое выступали Гире и другие [Brower 2003: 27–35]. В свете данных, представленных в этой главе, его аргументы кажутся чрезмерным упрощением. Опасения по поводу унификации см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а (1865). Л. 177–178. Свод объяснений на замечания Министерства внутренних дел по проекту Положения об управлении степными областями Оренбургского края и Западной Сибири.

156

Об опасениях чиновников по поводу объединения казахов под единым уставом см. [Martin 2001: 55].

157

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 63. Л. 98 об. – 99 об. Гире – Милютину, 30 января 1867 г.; Д. 77. Л. 10–10 об. Дюгамель – Милютину, 13 сентября 1866 г.

158

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 90 об. – 91.

159

Там же.

160

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 91–93; [Гейнс 1898: 103].

161

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 94 об. – 95.

162

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 96–96 об.; Временное положение об управлении в областях Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской (без даты), 28 (ст. 217).

163

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 104–105.

164

Там же. Л. 103 об.

165

Там же.

166

Там же. Л. 107–107 об.

167

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 104. Эта осторожность перекликается со взглядами чиновников в Западной Сибири, которые предлагали крестьянскую колонизацию в 1866 году.

168

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 182 об. – 183 об. А. А. Зеленой – Милютину, 20 февраля 1868 г.

169

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 42–42 об.

170

Там же. Л. 57–58 об.

171

Там же. Л. 52 об. – 53.

172

Там же. Л. 53.

173

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 304 об. – 305. Бутков – Милютину, 15 марта 1868 г.

174

Там же. Л. 188–188 об. Азиатский департамент МИД – Милютину, 23 февраля 1868 г.

175

Там же. Л. 189.

176

Временное положение, 15 (ст. 94 с примечаниями).

177

Гейнс не упоминает каких-либо разногласий по этому поводу [Гейнс 1897: 211–212].

178

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 118.

179

Там же. Л. 119–120 об.

180

Там же. Л. 124.

181

Там же. Л. 126–131 об.

182

Там же. Л. 133–148.

183

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 141–141 об.

184

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 116–126 об. Хрущов – Милютину, 20 февраля 1868 г.; РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 154, без даты.

185

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 550-550об. Замечания члена Государственного совета Левшина по проекту положения об управлении в степных областях Оренбургского и Западно-Сибирского генерал-губернаторств, 13 июля 1868 г.

186

Там же. Л. 549.

187

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 548–548 об.

188

Там же. Л. 550 об.

189

Там же. Л. 554. Извлечение из письма действительного статского советника Ханыкова, из Парижа, от 30-го июня 1868 г.

190

Там же. Л. 553, 554 об., 555.

191

Там же. Л. 555 об. – 556.

192

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 252 об. – 253. Возражения против замечаний члена Гос. совета Левшина по проекту Положения об управлении в степных областях Оренбургского и Западно-Сибирского генерал-губернаторств. Д. А. Милютин направил копию замечаний А. Е. Тимашову 27 сентября 1868 г. (РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 120. Л. 552 об.), записку эту составили члены Степной комиссии и передали ее начальнику Генштаба. Ф. Л. Гейдену 23 сентября.

193

Там же. Л. 249 об. Возражения против замечаний Левшина.

194

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 248 об.

195

См., например, [Гейнс 1898: 47 (приложение)]; РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с. Л. 63–63 об. Объяснительная записка к положению и штатам Военно-народного управления Семиреченской и Сырдарьинской областей.

196

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а. Л. 220 об. – 221 об. Извлечение из журналов заседаний Комитета министров от 22 октября 1868 г.

197

Заключительная часть РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5а (1865) – богатый источник официальных взглядов на историю этого восстания. См., например, доклады Крыжановского Тимашеву. Л. 379–384.20 августа 1869 г.; 390–396 об. 28 октября 1869 г.

198

См., в частности, трагикомическую историю Сары-Суйского уезда на юге Акмолинской области: РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 6 (1869). Название документа: «Об открытии в Акмолинской области пятого уезда на реке Сары-Су».

199

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 259. Л. 63. Инструкция волостным управителям и аульным старшинам. Из поправок, предложенных для Акмолинской и Семипалатинской областей, 5 марта 1871 г. Название документа: «О рассмотрении проекта положения об управлении областями Акмолинской и Семипалатинской, представленного генерал-губернатором Западной Сибири».

200

Основной англоязычный источник (правда, лишь с одной ссылкой на собрание сочинений Алтынсарина) сведений о жизни Алтынсарина, см. [Kreindler 1983].

201

Такой подход к истории империй см. в [Lambert 2006]; см. также главу, посвященную хакасскому этнографу Н. Катанову, в [Джераси 2013: 377–416].

202

Алтынсарин показан как «классовый враг» в [Асфендиаров 1935] (цит. по: [Tillett 1969: 389–390]); как «демократический просветитель» – в [Бекмаханов 2005: 370], как протонационалист – в [Козыбаев 2000, 3: 535].

203

О меняющихся идеологиях, в которые пытались вписать жизнь Алтынсарина, см. [Косач 1998а].

204

Купер здесь спорит, в частности, с Д. Чакрабарти [Chakrabarty 2000] и У Минь-оло [Mignolo 2000]. Самый влиятельный в современной западной науке анализ репрессивной силы колониального дискурса содержится в работах Ф. Фанона (см., например, [Fanon 1952; Фанон 2020]).

205

Я использую здесь термин «групповое единство (groupness), исходя из утверждения Ф. Купера и Р. Брубейкера о том, что говорить об «идентичности» в ситуации, когда сами границы и существование таковых находятся в постоянном движении и оспариваются, означает уклоняться от сути дела [Cooper 2005: 59–90]. Интересно, например, сравнить лояльное служение Алтынсарина династической империи, сочетающееся с активным участием в проектах этнической и языковой дифференциации, с изложенными К. Филлиу фактами из жизни османского государственного деятеля, фанариота Стефана Вогориде [Philliou 2011].

206

Далее при ссылках на Собрание сочинений И. Алтынсарина (ССИА) указываются том и страницы в скобках.

207

Документы, отражающие этот административный конфликт, касавшийся в основном учебной программы школы и специальностей ее выпускников (местные власти настаивали на большей широте того и другого) см. [Ильминский 1891: 42–43].

208

РГИА. Ф. 1291. Оп. 81. Д. 233 (1856). Л. 74 об. – 75. Список воспитанников Школы киргизских детей, учрежденной при Оренбургской пограничной комиссии, с обозначением числа баллов, полученных каждым из них средним числом, в течении 1856 года. Название документа: «Отчет Оренбургской пограничной комиссии по управлению Зауральскими киргизами Оренбургского ведомства и школой для киргизских детей».

209

О службе Григорьева в регионе см. также [Knight 2000].

210

О деятельности Ильминского см. [Джераси 2013: 68-108; Dowler 2001:41–61].

211

ЦГА PK. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2953. Св. 424. Л. 2–3, 31 мая 1860 г. Название документа: «О назначении заурядхорунжего Алтынсарина переводчиком Оренбургского укрепления». Из-за нехватки персонала Алтынсарин должен был за повышенное жалованье служить в крепости как переводчиком, так и учителем русского языка.

212

Записку В. В. Григорьева А. П. Безаку против татарского языка в школах см. в [Ильминский 1891: 136–137].

213

На это он задним числом жалуется в письме Ильминскому от 16 марта 1864 г. (3:25).

214

ЦГА РК. Ф. 4. Оп. 1. Д. 2953. Св. 424. Л. 21. 14 августа 1861 г.; Л. 25, 23 июля 1862 г.

215

Там же. Л. 51–51 об. Алтынсарин – Ладыженскому, 26 октября 1863 г.

216

Участие Бахтиярова предполагает, что привлечение местных жителей к созданию языковых знаний считалось важным еще до расцвета деятельности Алтынсарина; ср. [Raj 2007: 159–180].

217

Здесь, как и всегда, я исхожу из мнения, что историки должны использовать термин «русификация» с большей историчностью и осторожностью (см., например, [Миллер 2002]). Подробное исследование русификации в отдельно взятом имперском контексте содержится в [Виньковецкий 2015]. Согласно И. Виньковецкому, русификация – это разработанная в западных пограничных районах империи «агрессивная скоординированная политика, имевшая целью культурную трансформацию», в то время как обрусение – это «интерактивный культурный процесс, направленный на то, чтобы сделать [нерусских] более похожими на русских в определенных чертах» [Там же: 150].

218

Сопоставительный подход к такой политике см. [Morrison 2008: 55–58, 84].

219

К вопросу об устройстве училищ для инородческих детей Казанского учебного округа // Журнал Министерства народного просвещения. 1867. № 134. С. 75–96.

220

Там же. С. 89. Промежуточные религиозные формы, описанные в книге В. Рафаэля о проблемах обращения в веру на Филиппинах [Rafael 1988], предполагают, что такие опасения не были полностью беспочвенными; ср. также [Werth 2001].

221

К вопросу об устройстве… С. 91.

222

Там же.

223

В конце имперской эпохи татарское население Оренбурга составляло от 12 до 24 % общей численности населения города; см. [Косач 19986: 42].

224

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с (1865). Л. 118–148.

225

Казахи считались инородцами как официально (категория неассимилированных подданных, не подпадающих под общие законы Российской империи), так и в неофициальном смысле как не исповедующие христианства восточные «другие» (РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 5с (1865). Л. 185). Об изменениях смысла этого понятия см. [Slocum 1998]. Споры об алфавите на рубеже веков см., например, в [Субханбердина 1998].

226

Например, Красовский полагает, что казахское гостеприимство и застолья на свадьбах и похоронах в своем дурном влиянии на скотоводство уступает только взаимным набегам – баранте [Красовский 1868: 60–61]. Другие этнографы стремились, подобно Алтынсарину, не преувеличивать экзотичность наблюдаемых ими обрядов, а понять стоящую за ними логику. См., например, [Харузин 1889: 107–108].

227

На с. 212 также приведен документ, в котором Алтынсарин назван «тургайским уездным судьей».

228

Временное положение об управлении в областях Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской. С. 38.

229

Предложение о курсах для учителей было сделано в 1870 году, а о передвижных школах – в 1871 году.

230

Даже после того, как казахские школы были переданы в ведение Министерства образования, их годовое финансирование осталось на уровне 3465 руб.; сборы с населения Казахстана, составлявшие 7-10 коп. на семью, к концу десятилетия составили общую сумму более 26 тыс. руб.

231

В 1874 году в русско-казахской начальной школе города Тургая насчитывалось всего девять учеников (см. (3: 211). Алтынсарин внес свой вклад в этот отчет).

232

Особые постановления для татарских, башкирских и казахских школ прямо распространили действие этого закона на степные губернии в 1874 году, см. [Dowler 2001: 131].

233

У. Доулер ясно сформулировал этот момент в применении к образованию. Однако деятельность Алтынсарина свидетельствует о связи этого разнообразия со столь же разнообразными взглядами на экономическое развитие и природные условия степей.

234

Ильминский сообщает, что просил у Алтынсарина разрешения рекомендовать его Толстому [Ильминский 1891: 38–39]; Яковлев поддержал эту идею в письме Ильминскому (3: 253–254) от 10 января 1877 г.

235

О втором издании см. [Алтынсарин 1906: iii].

236

См. также (2: 38–39) («О временном положении об управлении в степных областях»). Редакция Собрания сочинений Алтынсарина ошибочно относит этот документ к 1868 году, но он не мог быть написан ранее 1882 года, как свидетельствуют примечания в этом же издании.

237

«Хрестоматия» Паульсона, см. [Паульсон 1872]. О прогрессивных методиках Паульсона в земских школах см. [Eklof 1986: 77]. Об источниках «Хрестоматии» см. (1: 342).

238

Казахский оригинал [Алтынсарин 1906: 10, 39, 49–53]; русский перевод (1:98-102,140,146).

239

В том же документе, «О состоянии учебной части в Тургайской области за 1882 г.», Алтынсарин выступает с предложением разрешить выпускникам двухклассных школ преподавать в аульных школах (по крайней мере, до открытия специальной учительской семинарии для казахов), а также исполнять другие общественные обязанности.

240

Ср. разнообразие местных лексических вариантов, обнаружившееся при создании стандартного туркменского языка на заре существования Туркменской ССР [Edgar 2004].

241

О диалектах см. [Сарыбаев 1996,1:155]. Еще более явную попытку навязать казахскому языку лексическую упорядоченность предпринял малоизвестный воспитанник Туркестанской учительской семинарии Иш-Мухаммед Букин, составивший и опубликовавший обширный «Русско-киргизский и киргизско-русский словарь» (Ташкент, 1883). См. [Sabol 2003: 60].

242

В письме Ильминскому (ок. 1862 г.) Алтынсарин утверждает, что использование татарских (или арабских, или персидских) заимствованных слов не вредно, если в казахском языке нет подходящего эквивалента (1: 23).

243

Сближение неравнозначно слиянию, то есть полному растворению одного народа в другом.

244

Хотя основной задачей Ильминского как миссионера было предотвращение отступничества среди обращенных в православие, в 1869 году он также предложил ввести православное образование для мусульман Средней Азии, что было категорически отвергнуто [Uyama 2007: 30].

245

Т. Уяма переводит это название как «Нормы ислама» («Norms of Islam») [Uyama 2013:101]. Я бы предложил «опора» или «оплот» как другой возможный перевод слова т¥ггща.

246

Очерк «Зекет» (2:118–124) более лаконичен: в нем объясняется, как правильно исполнять важную обязанность.

247

Р. Круз подчеркивает попытки царского правительства отвратить казахов от ислама с помощью местных проводников имперской политики. Скромные успехи Алтынсарина указывают как на разнообразие административных взглядов, так и на возможность разных направлений сотрудничества между царскими чиновниками и казахами. В этом смысле мои данные скорее вписываются в условную модель религиозной терпимости, предложенную в книге П. Верта [Werth 2014].

248

Ср. разногласия Униатской и Католической церквей, описанные Т. Уиксом (см., например, [Weeks 2001,1996]). Дж. Вейдлингер отмечает, что сионизму, напротив, было выгодно относительное невмешательство царских чиновников до принятия в 1907 году программы широких реформ в Российской империи [Veidlinger 2009: 115–118].

249

См. [Khalid 1999: 210–213], где речь идет о создании мусульманами-реформистами учебных материалов на «туркестанском тюркском» в Центральной Азии в начале XX века.

250

Подобное внимание к содержанию, а не форме религиозного обряда присутствует в семиотическом анализе Б. А. Успенским старообрядчества в Московском государстве XVII века [Успенский 1996].

251

В этом документе («Представление попечителю Оренбургского учебного округа об открытии школы в Тургайской области» от 5 октября 1883 г.), поддержанном военным губернатором области, Алтынсарин утверждает, что предоставление выпускникам двухклассных школ права на государственную службу было бы полезно не только для недоукомплектованных кадрами волостных и аульных администраций, но и для повышения интереса местного населения к школам.

252

О строительных материалах см. (2:143–144); Алтынсарин называет наличие хорошей древесины (редкая вещь в степи) в непосредственной близости одним из необходимых условий для строительства школьного здания.

253

Возможно, Алтынсарин имел в виду, что из рациона его учеников была исключена свинина; описанное им ежедневное меню включало в изобилии хлеб, чай и кашу; ничего из этого не было традиционной казахской пищей.

254

В документе «О содержании школы в Илецком уезде» (3: 259) перечислены затраты на шесть дюжин тарелок, 30 ножей, ложек и вилок, скатерть, 50 салфеток и 25 железных каркасов кроватей; о расходах на постельное белье и верхнюю одежду см. «Справку о состоянии училищного фонда в Тургайской области за 1884–1886 гг.» (3: 288).

255

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 498. Л. 19. Совет Главного управления Западной Сибири. «О колонизации в Киргизской степи». 29 ноября 1874 г. Название документа: «О колонизации округов Сибирского и Туркестанского».

256

Там же. Л. 5 об. – 6. Казнаков – А. Е. Тимашеву, 20 января 1876 г.

257

Ср. главу о метисах (гл. 9) в книге Дж. Скотта [Скотт 2005: 496–545].

258

См., например: ЦГА PK. Ф. 393. Оп. 1. Д. 6. Св. 2. Л. 31–32. Рапорт начальника Акмолинского округа военному губернатору М. А. Ливенцову от 2 декабря 1883 г. Название документа: «Рапорты уездных начальников и переписка с канцелярией степного генерал-губернатора об обучении в интернатах казахских мальчиков и девочек ремеслам и сельскому хозяйству».

259

О возможности обучения казахских девушек см. (2: 154); об организации изучения русского языка в двухклассной школе, пока не будет найден постоянный учитель, – (2: 152).

260

См., например, пространные описания изготовления казахскими женщинами войлочных и тростниковых циновок [Маковецкий 1893: 7-10].

261

Аналогичные работы об официальном статусе и профессионализации домоводства обычно сосредоточены на гендерном аспекте, а не этнической принадлежности; см., например, [Downs 1995; Kuxhausen 2006]. Благодарю В. Кивельсон за то, что подсказала мне эти источники.

262

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 28 (1882). Л. 30–34. В. Ильин – министру внутренних дел Д. А. Толстому. Записка об устройстве общественного управления у киргизов, 31 октября 1883 г. Название документа: «По предложениям Тургайского областного начальства об изменениях в действующем Временном Положении 1868 г. об управлении в степных областях».

263

Акыны зар замай еще ждут научного исследования, которое доказало бы, что они представляют собой нечто большее, чем деклассированных носителей идеологии феодализма. См., например, [Дюсенбаев 1979; Winner 1958].

264

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 28 (1882). Л. 40–44. Некоторые строки стихотворения позволяют предполагать, что оно было написано не ранее 1880 года.

265

Там же. Л. 29.

266

Там же. Л. 14. Донесение по предмету рассмотрения проекта положения об управлении Тургайской области, составленного местным Военным губернатором. 2 марта 1883 г.

267

Там же. Л. 54 об. – 55 об. Голицын – Д. А. Толстому. 14 мая 1884 г.

268

Полное собрание законов Российской империи. Сер. 3. Т. 11 (1891). № 7574. Ст. 55–86. Степное положение предусматривало несколько большую гибкость границ аулов и волостей, как рекомендовал Ильин, но сохранило все институты, против которых он выступал.

269

О католицизме см. [Sinel 1973: 50–51].

270

О джадидизме см. [Khalid 1998; Lazzerini 1992].

271

Эти опасения и смутное представление о том, что на самом деле представляет собой джадидизм, были проявлением очередного информационного кризиса в русском востоковедении. См.: ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5620. Св. 357. О прогрессивном движении среди татарского населения России, см., в частности, исполненную паники переписку по этому поводу в 1900–1902 годах. Скорее всего, такие особенности движения джадидов, как связи со Стамбулом, крымско-татарские корни его основателя Исмаил-бека Гаспринского и сохранение арабского языка, напугали бы Ильминского гораздо больше, чем любые предложения Алтынсарина.

272

См.: ЦГА PK. Ф. 15. Оп. 1. Д. 108. Дело об отводе участка земли Долонскому стану Киргизской духовной миссии, о трудностях, с которыми столкнулся миссионер, священник Никольский, получая земельные наделы для своей небольшой группы новообращенных.

273

О пресловутом противомусульманском отделении Казанской духовной академии см. [Джераси 2013: 76–80].

274

Об этом имеется противоречивая информация; А. В. Васильев [Васильев 1896:95–97] пишет, что четыре волостные школы открылись к концу 1887 года, еще одна – в 1888 году и еще две – в 1891 году.

275

См. также: ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Св. 206. Д. 3177. Л. 2–6. Меморандум Барабаша степному генерал-губернатору Таубе от 8 декабря 1894 г. об истории мобильных сельских школ. В деле «Материалы об учреждениях в степных областях аульных киргизских школ» также содержится переписка об использовании таких школ в других степных областях.

276

Я пользовался двуязычным русско-казахским изданием и обращался к тексту на обоих языках. Хотя «Кара сез» написана на казахском языке, я цитирую русский вариант, если не указано другое. «Кара сез» дословно означает «Простое (букв. – черное) слово», хотя переводится обычно как «Книга слов» или «Слова назиданий». О происхождении Абая см. [Касымбаев 2004: 66].

277

Я благодарен Юлии Фейн за напоминание о том, что слово «краеведение» – анахронизм для XIX века. Трактовка КСГ Т. Уямой как издания, предлагавшего диалог и сотрудничество между казахской интеллигенцией и царскими властями, в основном созвучна моей интерпретации. Я также в целом согласен с его мнением о том, что этот официальный орган сыграл важную роль в формировании более широкого осознания казахской общности и места казахов в империи. Мой подход просто отличается: я ухожу от парадигмы, ориентированной на идентичность, чтобы понять, как казахи и власти по-разному понимали пути усовершенствования степи. См. [Uyama 2003].

278

О царской цивилизаторской миссии в степи в сравнительной перспективе см. [Sabol 2012].

279

В единственном серьезном англоязычном исследовании творчества акынов содержатся аналогичные утверждения о том, что они, особенно Шортанбай, искали спасения в «возвращении к племенному патриархальному обществу прошлого». См. [Winner 1958].

280

Пер. с каз. В. Цыбина.

281

Эта тема часто повторялась в КСГ – о невежестве казахов и неспособности открыть русско-казахскую школу см., например: Кушенев. Неудавшаяся попытка открыть школу // КСГ. 1896. 26 мая (а также множество других публикаций).

282

Школа при мечети // КСГ 1895. 19 марта.

283

М. Могильнер выделяет четыре отчетливые парадигмы физической антропологии в царской России: либеральную, с центром в Московском университете, медицинскую, на базе Казанского университета, несостоявшуюся расовую, на базе Киевского университета, и колониальную антропологию Санкт-Петербургского университета. См. [Могильнер 2008].

284

М. Могильнер мимоходом упоминает, что Зеланд принадлежал к петербургской школе (а следовательно, и к парадигме колониальной антропологии) [Могильнер 2008: 134].

285

Без названия, 1 января 1888 г. Для управленцев волостного уровня подписка на газету была обязательной и поэтому предоставлялась по льготной цене.

286

Там же.

287

Там же.

288

См., например: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5378. Л. 1–2 (17 января 1890 г.). Жалоба министра внутренних дел И. Н. Дурново на М. А. Таубе по поводу публикации в КСГ работы известного историка-русофоба А. Вамбери. Название документа: «Письмо МВД по делам печати об издании в Акмолинских областных ведомостях особого назначения на русском и киргизском языках для ознакомления местных киргизов с правительственными распоряжениями».

289

Об возможностях и ограничениях использования КСГ в качестве первичного источника см. [Атабаев 2000: 87–91].

290

О роде деятельности Семипалатинского комитета и о том, чем он занимался в течение отдельно взятого года, см., например: ЦГАРК. Ф. 460. Оп. 1. Д. 54. Св. 4. Л. 2. «Отчет Семипалатинского статистического комитета за 1899 г.», б/д.

291

Издание ПКСО продолжалось, по-видимому, до 1913 года, но развернутые статьи исчезают почти полностью после 1902 года.

292

См. [Берлинских 2003: 32–33] (о влиянии народничества на регионоведение в европейской России); [Evtuhov 2011]. В обзорной статье, посвященной разным традициям регионоведения, С. Смит-Питер говорит о «пересекающихся, иногда вступающих в конфликт цепочках смыслов, которые объединяют и разделяют разные области». См. [Smith-Peter 2011].

293

Самое известное воплощение подобного материализма в литературе – Базаров из романа И. С. Тургенева «Отцы и дети». Выражение «либерализм “малых дел”» позаимствовано из [Fischer 1958: 14–15].

294

О либеральных оправданиях западноевропейского империализма см. [Pitts 2005].

295

Г. Б. Хабижанова и ее соавторы, к сожалению без ссылок на источники, объясняют это недовольство правдивым и объективным освещением Семипалатинским статистическим комитетом ряда экономических и политических проблем степи с позиций интересов коренного населения.

296

ЦГАРК. Ф. 460. Оп. 1. Д. 54. Л. 1.

297

См.: Букейханов А. Из переписки хана Средней киргизской орды Букея и его потомков // ПКСО. 1901. С. 1–17.

298

«Время большой длительности» (франц, longue duree) – термин Ф. Броделя, означающий историческое время, отличающее по онтологическим и эпистемологическим свойствам историческую эпоху или период. – Примеч. ред.

299

О разнообразных дискурсах, связанных с угрозами существованию этих групп, см. [Слезкин 2008].

300

Также см. [Rottier 2005], [Uyama 2003: 247]. Уяма рассматривает местные власти как «общих противников» казахских и русских авторов КСГ.

301

В казахском тексте отсутствуют определения «просвещенных и знатных» [Кунанбаев 1993: 11], они добавлены в русский перевод.

302

О советской историографии нерусских народов в этом ключе см. [Tillett 1969].

303

А Букейханов. Абай Кунанбаев – некролог // ЗСП. 1907. № 3. С. 4.

304

Абай был лично знаком с произволом некоторых чиновников Семипалатинской области: так, в 1877 году он стал фигурантом сфабрикованного дела о взяточничестве (см.: ЦГА PK. Ф. 15. Оп. 1. Д. 2047. Л. 20–25. «Об образовании волостей Семипалатинского уезда»), а в 1903 году был столь же необоснованно обвинен в сотрудничестве и переписке с Ш. Косшыгуловым, антирусски настроенным муллой из Кокчетавского (по некоторым данным, Петропавловского) уезда. Об этом случае см. [Касымбаев 2004: 86–93].

305

Тредголд писал свою работу, не имея доступа к российским архивам, но прекрасно разбирается в правовых аспектах переселенческого движения. Другое важнейшее западное исследование на эту тему, частично опирающееся на центральные архивы, – [Coquin 1969], но в нем не идет речь о Средней Азии или степи. См. также содержательную работу [Stebelsky 1983], где сквозь призму принципов «большой длительности» рассматриваются факторы природной среды.

306

Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях, статья 210. Статья 238 устанавливает то же правило для лесов степных губерний. Об излишках согласно Степному положению см.: ПСЗ. Серия 3. Т. 11 (1891). № 7574. Статья 120 с примечанием. Е. Правилова утверждает, что в пограничных областях Российской империи царские чиновники не считали своим долгом уважать права личной собственности; напротив, их взгляд на собственность был этатистским, исходящим из «интересов государства». См. [Pravilova 2014: 116–125].

307

Конкретные жалобы см., например, в статье о доколониальном рабстве «Освобождение рабов в киргизской степи», подписанной «М. Т.» (12 ноября 1895 г.) и в истории набегов казахов XVIII в. на русскую границу, заимствованной из газеты «Епархиальные ведомости» Тобольской губернии, «Из истории киргизских набегов» (последний материал печатался в КСГ с продолжением с 23 июля 1900 до конца 1901 года).

308

О конокрадстве см., например, докладную записку М. А. Таубе Акмолинскому военному губернатору Н. И. Санникову от 16 июня 1892 года (КСГ. 1892. 3 июля) и заметку Р. Дюсенбаева «Как уничтожить среди киргизов конокрадство» (КСГ. 1896. 20 октября); о коррупции см. Копчик «Материал к характеристике Бийских решений» (КСГ. 1900. 7 мая); «Перед выборами» (КСГ. 1901. 29 апреля).

309

В. Д. Киргизы в царствование Императора Александра II // КСГ. 1898. 30 августа.

310

Здесь я применяю термин Р. Бортмана к конкретным проявлениям глубоко укоренившихся политических нарративов («мифов», по выражению Бортмана) при отдельных правителях. См. [Wortman 1995–2000].

311

В чем вред жизни // КСГ. 1895. 9 апреля. О медицине как о «культурной силе», призванной оказывать «цивилизующее» влияние», см. [Афанасьева 2008:115].

312

А. П – в. Как лечат баксы // КСГ. 1896. 19 мая; Разные известия [б/а] // КСГ. 1899. 18 июля. Ср. [Michaels 2003].

313

Дюсембаев Р. Суеверия у наших киргизов // КСГ. 1896. 14 января.

314

О побеге и физической ликвидации скота как способах уберечься от бедствия см. соответственно [Шорманов 2005: 9-10, 20–21].

315

Gouvernementalite (фр.) – термин, введенный М. Фуко в лекции, впервые прочитанной в рамках курса «Безопасность, территория, население» в Коллеж де Франс 1 февраля 1978 года. На русский переводится по-разному, здесь и далее мы используем перевод И. Окуневой [Фуко 2003]. – Примеч. ред.

316

О ссудных кассах, имеющих одинаковый устав и требующих аккредитации царскими институциями, см., в частности: РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 1 (1873). Название документа: «Об утверждении проекта устава ссудной кассы для киргизов Семипалатинской области»; РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 26 (1879). Название документа: «Об учреждении ссудной кассы для киргизов Акмолинской области».

317

Местные известия // КСГ. 1892. 12 июня.

318

Коневодство и коннозаводство в Тургайской области // КСГ. 1891. 5 июля.

319

О волках см.: Михайлов В. Беседы о скотоводстве (IV) // КСГ. 1894.13 марта.

320

См., например, «Коневодство и коннозаводство…».

321

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 1077. Л. 7–9 (2 мая 1886 года доклад представлен начальнику Главного штаба Н. Н. Обручеву). Название документа: «Всеподданнейший отчет Степного генерал-губернатора о главнейших мероприятиях к благоустроению Степного края». Несколько менее разумными были опасения Колпаковского по поводу того, что спекулянты уже скупают казахских лошадей и продают их австрийской армии. О государственных целях разведения казахских лошадей и о том, как они противоречили местным интересам, см. [Ferret 2009: 211–253].

322

Михайлов В. Беседы о скотоводстве (III) // КСГ. 1894. 6 февраля. О строительстве Транссибирской магистрали см. [Marks 1991].

323

См. также: Сибирская железная дорога // КСГ. 1894.4 декабря. Таубе обычно награждал медалями казахов, регулярно производивших высококачественных лошадей; см.: ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Д. 823. Л. 57. Название документа: «Дело о награждении киргизов медалями за успешное ведение коневодства в Степном крае».

324

Так, впоследствии он будет искать труды А. И. Левшина и востоковеда В. В. Вельяминова-Зернова (1830–1904) для завершения исторического раздела этого второго тома. См. письмо Н. И. Ильминскому от 30 сентября 1884 года [ССИА, 3: 108–109].

325

О заботах местных чиновников см., например, [Субханбердина 1994: 76–77].

Об эквивалентности между цивилизацией, прогрессом и представлением о Европе в другом среднеазиатском владении Российской империи, Туркестане, см. [Sahadeo 2007а].

326

О ревматизме см.: Общеполезные сведения // КСГ. 1891. 11 января; о противопожарной профилактике см.: Огнеупорные постройки // КСГ. 1890. 30 ноября.

327

Найманец. Орошение лугов у бурят // КСГ. 1900. 9 апреля.

328

Новое путешествие Н. М. Пржевальского // КСГ. 1888. 9 сентября; Среднеазиатская экспедиция // КСГ. 1899.19–26 декабря; М. Т. Новый подвиг науки // КСГ. 1897. 13 июля; Редкостное археологическое открытие // КСГ. 1901. 29 апреля; С. Л. Способ кормления скота древесными ветвями // КСГ. 1900. 21 октября.

329

«Айдашинские инородцы», б/а (7 октября 1900 г.).

330

О Гаспринском в его крымском контексте см. [Lazzerini 2001: 169–187], о джадидизме за пределами Крыма см. [Khalid 1998].

331

См., например: Изуверство фанатика // КСГ. 1897.15 июня. Сообщение о том, что десятки женщин в Тегеране оказались похоронены заживо, когда на них обрушилась баня, потому что местный моджахед утверждал, что мужчинам нельзя видеть их обнаженные тела.

332

КСГ. 1891. 12 апреля; Разные известия // КСГ. 1893. 1 января. Перепечатка материала некоего Ахмед-Сафа Сабитова из Казани.

333

Сближение народов // КСГ. 1901. 18 марта; О холере и предохранении от нее // КСГ. 1891. 7-21 августа.

334

14 декабря 1890 г.

335

Дар аль-харб (букв. араб, «территория войны») – территория, которая, в отличие от «Дар аль-Ислам» (букв, «территория мира»), не управляется согласно законам ислама. – Примеч. ред.

336

Это не означает, что в глазах того поколения идеи джадидов были совсем не важны. См., например, [Sabol 2003: 67] (о М. Сералине).

337

ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5620. Св. 357. Название документа: «О прогрессивном движении среди татарского населения России»; ЦГАРК. Ф. 369. Оп. 1. Д. 780. Св. 185. Название документа: «О литературно-общественном и национально-религиозном движении среди казахского населения».

338

ЦГАРК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 3155. Св. 204. Л. 5–7 (епископ Макарий – Таубе, 7 января 1893 г.), об. 2–4 (Карпов – Таубе, 4 марта 1893 г.). Название документа: «Дело по письму епископа Томского и Семипалатинского о воспрещении разъездов по Киргизской степи татарам, бухарцам и туркам, в видах устранения пропаганды ислама».

339

О расследовании этого восстания, его причинах и возможности новых мятежей см.: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 881. Л. 59. Название документа: «Материалы о восстании мусульман в Андижане».

340

ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5578. Св. 355. Л. 8,10–11. Название документа: «Доклад Туркестанского генерал-губернатора Духовского об исламе в Туркестане».

341

Там же. Л. 3 об. – 8.

342

Интересный разбор конкретных примеров влияния современных государственных режимов на кочевое население см. в [Shahrani 1979].

343

Пей-Йи Чу в неопубликованной статье о вечной мерзлоте в Восточной Сибири определяет адаптацию как «сложный, но постоянно существующий и непрерывный процесс реагирования на динамические ограничения, создаваемые окружающей средой», определение, которое я здесь и заимствую. (Chu. Encounters with Permafrost: The Rhetoric of Conquest and Practices of Adaptation in the Soviet Union – рукопись.)

344

Имшенецкий М. Несметное богатство, скрытое в киргизской степи // КСГ. 1891. № 1.4 января. Продолжение материала Имшенецкого печаталось в № 2, 3, 4, 5 и 9 за 1891 год.

345

Там же. 1981. № 5. 1 февраля.

346

Там же. 1981. № 9. 1 марта.

347

Киргизы-земледельцы Тургайской области // КСГ. 1896. 15 декабря.

348

Об открытии складов земледельческих орудий в Петропавловске и Атбасаре // КСГ. 1898. 23 августа.

349

«Белогач (очерк)» [Субханбердина 1994: 54–55].

350

Имшенецкий М. Несметное… // КСГ. 1891. 1 февраля.

351

«О необходимости развития земледелия среди киргизского населения» [Субханбердина 1994: 313–324].

352

Незабытое прошлое и настоящее киргизов – очерки // КСГ. 1892. 17 июля (цит.) – 2 октября. Этот ход мысли во многом перекликается с мифом о деградации природных условий в Магрибе, раскрытым Д. Дэвис [Davis 2007].

353

См., например: Кабеков Т. Корреспонденция из Тарбогатайских гор // КСГ. 1896. 14 апреля; отчет об успехах зерноводства в горной местности вдоль границы с Китаем. В целом КСГ охотно публиковала письма казахов с сообщениями о том, что они успешно посеяли зерновые и собрали урожай.

354

Д. Мун авторитетно разъясняет эволюцию современного почвоведения в свете этой ранее возникшей проблемы в [Moon 2013].

355

О развитии пчеловодства в Степном генерал-губернаторстве // КСГ. 1888. 4 марта.

356

Циркуляр от 8 декабря 1887 г., 5 февраля 1888 г.

357

О сторонниках ирригации см., например, [Яворский 1907:145а-147а; Шкапский 1897]. Лучшей работой, посвященной ирригационным проектам Средней Азии, можно назвать [Peterson 2011].

358

См., например: Курманбаев А. К вопросу о шел-бидае // КСГ. 1894. 5 июня. Об адаптивности «пустынной пшеницы» см. также [Carleton 1920:168]. Шел (на современном узбекском «чол») означает «пустыня», «бесплодное место» – за напоминание я благодарю Майю Петерсон. Менее популярным источником подобных надежд был сорт яровой пшеницы кара-бугдай (букв, «черная пшеница»). См. Яровая пшеница «кара-бугдай» // КСГ. 1892. 28 августа.

359

О приобретении семян см.: КСГ. 1894. 13 марта. О скептицизме «Туркестанских ведомостей» – Курманбаев «К вопросу…».

360

См. статью-описание Я. Нестерова «Как можно добывать воду в безводных степях (устройство снежников)» // КСГ. 1896. 3 ноября; рекламу снежников см.: КСГ. 1896. 10 ноября. Бель-Агачская степь – слегка возвышенный район к северу от Семипалатинска. См.: Бель-Агачская степь // Сибирская советская энциклопедия: 1929. http://45f.ru/sse/bel-agachskaya-step-bel-agach-derevya-na-perevale (в настоящий момент ресурс недоступен).

361

Нестеров Я. «Как можно добывать воду…». Кроме портретов членов императорской семьи и рекламных объявлений, я видел только одну иллюстрированную статью за 15 лет.

362

«Объявления от редакции» (17 ноября 1896 г.); «Как добыть воду в безводной степи» (28 ноября 1899 г.).

363

Другие методы адаптации земледелия к сухой, безлесной степи, которые описывает Д. Мун, в частности весьма трудоемкая система содержания почвы под черным паром [Мун 2018], не упоминаются на страницах КСГ. Вероятно, они еще не были испробованы на местности. К 1910-м годам в пособиях для переселенцев в степь упоминается более широкий спектр адаптивных практик. См., например, [Матвеев 1914: 10–12].

364

Эти соображения об интеллигенции и властях опираются на [Khalid 1998] (где открыто упоминаются идеи П. Бурдье о культурном капитале) и [Rottier 2005].

365

Это основной и, на мой взгляд, точный аргумент П. Роттиера.

366

Краткие биографические данные приведены в [Uyama 2000: 70–99].

367

Копеев Ю. Корреспонденция из Баян-аула // КСГ. 1890. 27 апреля.

368

Самая резкая критика в адрес Копеева прозвучала позднее, в 1890 году. См., например, стихотворение (без названия) М. Ботбаева (КСГ 1890. 3 августа. Приведенное ранее стихотворение Копеева появилось в КСГ от 8 июня 1890 года.

369

Например, К. Жапанов (Кочевые стойбища // КСГ 1895.20 августа) отмечал, что в его родном Павлодарском уезде очень мало подходящих мест для возделывания зерна; М. Тулемысов (5 июня 1894 г.) привел в пользу скотоводства доводы, основанные как на традиции, так и на условиях окружающей среды, и получил ответ от редакции КСГ, что это просто неправда. См.: Еще раз о преимуществах земледельческого хозяйства // КСГ. 1894. 5 июня.

370

X. Земледелие и хлебная промышленность Семипалатинской области // ПКСО. 1898. С. 17.

371

О «дикарях» см. [Коншин 1898: 34]; о неудобствах – [Коншин 1900: 36].

372

Бенкевич (Бенькевич) Вацлав Янович (1863–1928) – ветеринарный врач, впоследствии ветеринарный инспектор Тургайской области. – Примеч. ред.

373

Интересно, что такие аргументы во многом совпадают с главным правительственным документом, содержащим критику массового переселения, – [Пален 1910].

374

См., например, его циркуляр окружным начальникам и ветеринарным врачам по итогам инспекционной поездки по губернии, см. КСГ от 12–19 февраля 1893 года.

375

Разные известия // КСГ. 1893. 19 марта.

376

А. К. О состоянии скотоводства в Акмолинской области // КСГ. 1899. 17 января (материал печатался с продолжением 3 января – 18 апреля 1899 г.).

377

Илья И. Иванов. Корреспонденция // КСГ. 1891. 12 апреля.

378

О важности заведений в киргизских хозяйствах сенокосилок и конных граблей // КСГ. 1900. 6 февраля; [Бенкевич 1903: 24].

379

По поводу поздней весны Ц КСГ. 1898. 22 марта.

380

Копеев Ю. Корреспонденция из Баян-аула // КСГ. 1890. 10 августа.

381

О борьбе с упадком скотоводства // КСГ. 1890. 7 декабря.

382

Об образовании см.: Там же; о ветеринарных инспекторах см.: Хроника // КСГ. 1892.16 октября; об ограничении передвижения см.: Нужно ли заявлять о болезни скота? // КСГ. 1894. 30 октября.

383

Хроника // КСГ. 1892. 16 октября.

384

Это соответствует тому, что Д. Сперр назвал риторикой «апроприации» в колониальном дискурсе. См. [Spurr 1993: 28–42].

385

Овцы в южной полосе России // КСГ. 1888. 2–9 декабря.

386

Дорофеев А. Киргизское скотоводство в Акмолинской области // КСГ. 1902. 24 февраля – 3 марта.

387

Р. Д. Выгодно ли для киргизов скотоводство в том виде, в котором оно находится в настоящее время? // КСГ. 1899. 17 января – 2 мая.

388

Магомет-гали Ибрагимов. Киргизский способ лечения некоторых болезней скота // КСГ. 1890. 21 декабря.

389

Так, в выпусках КСГ 23 декабря 1901 – 13 января 1902 года повторялось объявление степного генерал-губернатора Н. Н. Сухотина о том, что казахам вновь будет разрешено совершать паломничество в Мекку и Медину.

390

Например, «Почтовый ящик» // КСГ. 1901. 7 апреля: «К К. Джапанову: Ваши статьи: 1. О китайской войне; 2. О том, как подавать прошения и 3. О правилах ссудной кассы печататься не будут».

391

Объявление от Канцелярии Степного Генерал-Губернатора // КСГ. 1902. 12 марта.

392

Библиография работ, посвященных Абаю, так обширна, что привести ее в этой книге хотя бы частично не представляется возможным.

393

ЦГА PK. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5658. Л. 10 (телеграмма), 17–19 (петиция). Название документа: «Об агитации среди киргизов Каркаралинского и Павлодарского уездов о посылке в Петербург представителей от киргизского народа для представления царю петиции». Д. А. Аманжолова, авторитетный исследователь движения Алаш, отмечает: «Общественное оживление в [Степном] крае в ходе первой русской революции активизировало казахскую интеллигенцию» [Аманжолова 1994: 20].

394

РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. Д. 23 (1866). Л. 30. Тимашев – Хрущову, 4 февраля 1869 г.

395

См. «О колонизации Тургайской области» (ТСб. Т. 328. С. 137); «Вопрос о заселении степей и приучении кочевников к земледелию» (ТСб. Т. 395. С. 139).

396

Лучшим анализом степи в эпоху переселения можно назвать исчерпывающее исследование С. Н. Малтусынова [Малтусынов 2006а].

397

См. [Davis 2002], где этот голод рассматривается в общемировом контексте.

398

Положительный взгляд на роль крестьянства разделялся не всеми, но служил одним из аргументов в пользу переселения. См. [Sunderland 2000; Ремнев, Суворова 2008]. Стереотипные представления о крестьянстве, бытовавшие в Российской империи, подробно рассматриваются в [Frierson 1993].

399

Об институтах см., в частности, [Куломзин 1896]. Этот критический доклад послужил толчком для создания отдельного Переселенческого управления при Министерстве внутренних дел.

400

РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 205. Л. 9-10. Заключение Совещания 18 марта 1895 года по вопросу об исследовании степных областей. Название документа: «Об организации исследований степных областей Западной Сибири».

401

Там же. Л. 6.

402

Там же. Л. 42–45. Записка в виде проекта о норме киргизского надела. 6 апреля 1895 г.

403

Максимальные нормы земли для крестьян определялись набором местных уложений; площади, превышающие норму, могли быть изъяты как излишки и перераспределены. См. [Зайончковский 1968: 130–131].

404

Идея о взаимосвязанности картографирования, измерений, контроля и вмешательства в жизнь населения входит в концепцию «правительственности» (gouvernementalite) М. Фуко [Фуко 2003]. Наиболее последовательная попытка применить модель Фуко к картографии, статистике и имперской экспансии содержится в [Hannah 2000].

405

Этот факт сильно затрудняет попытки доказать исключительную или уникальную природу российского империализма (см., например, [Глущенко 2010]). О Переселенческом управлении в общемировом контексте см. [Сандерленд 2010]; о межимперских трансферах в более широком смысле см. [Ауст и др. 2010].

406

Кузнецов также редактировал некоторые тома материалов экспедиции Щербины; о его особой роли в создании земельных норм для степи см. далее.

407

По выражению М. Меспуле, земские статистики и чиновники конца XIX века «заключили союз, чтобы руководить» (allies pour gerer) [Mespoulet 2001: 106]. О количественной оценке и авторитете см. [Porter 1996].

408

РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 205. Л. 66–67. Тихеев – Щербине, 18 ноября 1895 г. О Щербине написан основательный биографический труд [Якаев 2004], правда, содержащий относительно мало информации о деятельности Щербины в Казахской степи.

409

Щербина также проявлял тенденцию «округлять» потребности сельского населения при расчете норм питания для русского крестьянства; см. [Щербина 19006].

410

О народничестве см., в частности, [Venturi 1960]. Левые политические взгляды Щербины и его обращение к естественным наукам могут служить подтверждением предположению Л. Манчестер, что в конце XIX века сыновья священников стали видеть перед собой сугубо мирскую миссию, состоявшую в служении народу [Manchester 2008].

411

Т. И. Седельников был уволен за книгу «Борьба за землю в Киргизской степи» (см. далее); см. о нем также [Хабижанова и др. 2003: 79]. О его увольнении см.: Уральская историческая энциклопедия, http:// ural.academic.ru/1760.

412

Полицейские досье на Л. К. Чермака находятся в ЦГА PK. Ф. 369. Оп. 1. Д. 839. См. также [Петрова 1980].

413

РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 290. Л. 23 об. И. Тихеев «Об исследовании степных областей и о расходах потребных на продолжение этого исследования в 1897 году», 26 октября 1896 г. Название документа: «Об организации исследований степных областей в 1897 году».

414

О недостатках скотоводства см. [МпКЗ, 1: 99]; о лени – [МпКЗ, 2: XXI].

415

О примитивности см. [Бирюкович 1903: 28] (речь об Олонецкой губернии на севере империи); о грязи [Там же: 43–44] (в особо мрачных тонах описаны условия жизни в деревнях Тульской губернии); о безнравственности см. [Шидловский 1904: 16, 51). Безнравственность, в глазах внешних наблюдателей, проявлялась, в частности, в неуважении к чужому праву земельной собственности.

416

Здесь я возражаю против интерпретации, предложенной А. Эткиндом [Эткинд 2013], – его аргументы интересны, но едва ли убедительны, когда жертвами изъятия земель и правовой дискриминации оказываются нерусские. Наиболее убедительные доводы против применения колониальной модели, в частности, к степным областям, см. в [Ремнев 2011].

417

О переселении, в частности, см. [Сосновский 1904: 30–31].

418

См. также [Pallot 1998: 5]. Во введении к сборнику Дж. Пэллот цитирует работу [Nadel-Klein 1996], чтобы доказать, что представление о крестьянской отсталости – это конструкт, общий для западных индустриальных обществ.

419

Ретроспективную критику некоторых методов экспедиции см. в [Петрова 1979].

420

О критериях отбора бюджетных домохозяйств и тщательно продуманных, подробных вопросах, которые задавались опрашиваемым семьям, см. [Белецкий 1899–1900, 2: 1–4, 34]. Следующие тома материалов экспедиции, в написании которых Ф. А. Щербина, по-видимому, принимал не столь активное участие, содержат расчеты различных норм, но большинство из них по-прежнему сильно завышены по сравнению с количеством скота, считавшимся действительно необходимым.

421

РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 16. Л. 17 об. Таубе – Кораблеву, руководителю группы землемеров, отвечавших за организацию поселенческих участков в Акмолинской губернии, 14 июня 1897 г.

422

О колебаниях со стороны Таубе и И. Ф. Барабаша, губернатора Тургайской губернии, см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 16 (1897). Л. 15–15 об. Таубе, июнь 1897 г.; 33 об. – 34 (краткое изложение взглядов Барабаша чиновником Министерства внутренних дел Савичем, 6 мая 1898 г.). Название документа: «Проект инструкции заведующим Акмолинскими временными партиями о порядке образования переселенческих участков в Акмолинском и Кокчетавском уездах».

423

РГИА. Ф. 391. Оп. 1. Д. 290. Л. 107 об. – 108. Щербина – Тихееву, 24 июня 1897 г.

424

О составе экспедиции см. [Кауфман 1897: 57–58].

425

Слабость государственного управления, из-за которой проведение колонизаторской политики отставало от намерений, служит центральной темой в книге А. Моррисона [Morrison 2008]; о конфликтах между местной и центральной властью см. также [Ремнев 2005: 163–222].

426

Термин «дисциплинарная матрица» принадлежит Т. Куну [Кун 2020: 245].

427

В этом смысле можно согласиться с историком Г. Кендирбай, подчеркивающей «самоуправство чиновников» во время переселения [Kendirbai 2002:1]. Более интересный вопрос, рассматриваемый далее, заключается в том, как такое самоуправство могло возникнуть в обстоятельствах, когда многие должностные лица придерживались программы, в которой, как провозглашалось, не было места произволу.

428

О топографах см. [Смирнов 1899: 42]; о встрече, которая состоялась в начале 1898 года, и мотивировавших ее факторах см. [Кауфман 1897: 95–96, 102; Смирнов 1899: 18].

429

Проводится навеянная некоторыми критически настроенными казахами аналогия с тюркоязычным башкирским населением Южного Урала, которое вело преимущественно оседлый образ жизни и получило право продавать свою землю, большей частью себе в ущерб. См. [Steinwedel 2007: 94–24].

430

В 1902 году под его редакцией в Петрозаводске вышла книга «Кустарные промыслы крестьян Каргопольского уезда Олонецкой губернии».

431

РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 458. Л. 2 об. – 3. Название документа: «По предоставлению статистических материалов по обследованию киргизского хозяйства и землепользования в Акмолинской области».

432

Там же. Л. 3–3 об.

433

РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 28а. Л. 1. Столыпин – Васильчикову, 10 января 1907 г. Название документа: «Об образовании особого межведомственного совещания для разработки главнейших основ земельного устройства киргизского населения степных областей. Часть 1».

434

См.: Чиркин Г. Ф. Землеотводное дело в Киргизской степи и необходимость землеустройства киргизов // Вопросы колонизации. 1908. № 3. С. 62–66.

435

Согласно РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 28а. Л. 29. «Состав совещания по вопросу о земельном устройстве киргизского населения степных областей», шесть делегатов из четырнадцати прибыли из ГУЗиЗа.

436

Там же. Л. 93. «Журнал совещания о землеустройстве киргизов».

437

Там же. Л. 98–98 об.

438

Там же. Л. 96 об., 97 об. – 98.

439

Там же. Л. 100 об. – 107 об.

440

Некоторые губернаторы степных областей действительно проявляли беспокойство по поводу переселения: так, в мае 1906 года вице-губернатор Акмолинской области А. А. Абаза просил закрыть регион для заселения, так как его земельный фонд был израсходован. Полученный им отказ в очередной раз подтверждает важность, придававшуюся в то время задаче переселения крестьян. См. [Малтусынов 20066: 99-100]. «Сарты» – расплывчатый термин, имевший в научном и бюрократическом жаргоне XIX – начала XX веков разные значения: иногда так называли всех оседлых жителей Туркестана, а иногда исключительно тюркоязычные оседлые народы.

441

См., например, более поздний панегирик П. П. Румянцева «Условия колонизации Семиречья» (Вопросы колонизации. 1911. № 9. С. 191–225).

442

Об этом см.: Трегубов А. Л. Переселенческое дело в Семипалатинской и Семиреченской областях // Вопросы колонизации. 1910. № 6. С. 166–167.

443

Составляя справочник, Велецкий еще до перевода в степь познакомился с некоторыми методами Щербины: в книге воспроизводятся использованные в исследовании материалы опросов и инструкции по составлению анкет и бюджетов [Велецкий 1899–1900, 2: 1-34].

444

Результатом этой работы стали многочисленные публикации, например, «Сборник статистических ведомостей по Уфимской губернии» (Уфа, 1898).

445

См. Отчет Императорского Русского географического общества за 1903 год, Протокол заседания ЗСО (Западно-Сибирского отдела) ИРГО от 13 декабря 1902 года (СПб., 1904. С. 198). В протоколе указано, что на том же заседании Т. И. Седельников выступил с докладом о нормах Щербины, замечания по которому высказали Велецкий и Букейханов, но, к сожалению, мне не удалось найти записи этой дискуссии.

446

О революции 1905 года в Туркестане см., в частности, [Sahadeo 2007а: 108–136].

447

ЦГА PK. Ф. 19. Оп. 1. Д. 41. Св. 5. Л. 20 об. Доклад С. Н. Белецкого генерал-губернатору Туркестана, 24 февраля 1907 г.

448

РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 486. Л. 7 об. «Доклад о нормах обеспечения землей киргизского населения при образовании в Семиреченской области переселенческих участков из государственных земель, состоящих в пользовании кочующих по ним киргизов». Велецкий и Воронков – Гродекову, 5 ноября 1907 г. Название документа: «О временных нормах обеспечения землей киргизов Семиреченской области и о порядке изъятия земли из киргизского пользования, гл. 1».

449

Там же. Л. 9–9 об.

450

Там же. Л. 10–11 об.

451

Там же. Л. 2–2 об. (письмо Белецкого в Переселенческое управление, 5 ноября 1907 года).

452

Там же. Л. 265–267 об.

453

Там же. Л. 268–269 об.

454

ЦГА РК. Ф. 19. Оп. 1. Д. 39. Св. 5. Л. 6 об. Отчет от 29 декабря 1907 г.

455

Там же. Л. 7 об.

456

Там же. Л. 13 об. (2 января 1908 г.).

457

Там же. Л. 11.

458

РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 486. Л. 270–270 об.; об условиях Гродекова см. жалобы Белецкого в Управление по делам переселения: РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 487. Л. 11 об. – 17 об. (21 марта 1908 г.); о временных нормах см.: Там же. Л. 46. А. И. Пильц – в Переселенческое управление (13/15 мая 1908 г.).

459

По словам самого Палена, именно благодаря своим познаниям в сельском хозяйстве он смог поставить под сомнение претензии семиреченских чиновников по переселению. Об этом он говорит в мемуарах, продиктованных им на немецком языке во время пребывания в Финляндии (куда он и его семья бежали после Октябрьской революции) в 1922 году [Pahlen 1964: 203–204]. Хотя воспоминания Палена проникнуты ностальгией и представляют, как и любые мемуары, ретроспективный взгляд на события, их тон менее сдержан, чем в официальном отчете Палена. Таким образом, не являясь надежным источником фактов, мемуары содержат ценные сведения о взглядах самого Палена.

460

Здесь мое толкование расходится с интерпретациями П. Холквиста [Holquist 2010: 152] и А. Моррисона [Morrison 2012а: 10].

461

Quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать. Мемуары К. К. Палена, продиктованные им на немецком языке, вышли в переводе на английский в 1964 году; на русский язык не переводились. Подробно об этом источнике см. [Махмудова 2017]. – Примеч. ред.

462

Похвала Палена относится, в частности, к статистической партии от Переселенческого управления, работавшей в Сырдарьинской губернии; отчеты о работе этой партии находятся в ЦГА PK. Ф. 33. Оп. 1. Д. 9, 28.

463

СОГД. Третий созыв. Сессия 4. Часть I. СПб., 1910. С. 2607–2612. Речь от 7 декабря 1910 года. В данном случае самым яростным критиком Глинки и его ведомства был либеральный политический деятель и историк П. Н. Милюков (Там же. С. 2593–2607).

464

О том, что Велецкий продолжал свою деятельность, свидетельствует хотя бы его статья «Последние события в Приилийском Кульджинском крае» (Вопросы колонизации. 1914. № 15. С. 158–189).

465

О заниженной оценке производительности см. [КХАО, 1: 152; 3: VIII]; о невнимательности к местным условиям – [Там же: 135]; об экономическом разнообразии – [Там же: 126–127]. Что касается экономического разнообразия, здесь напрашивается параллель с тем, что Д. Дэрроу называет «политикой чисел»: в ее основе лежит противоречие между «кадастровой» точкой зрения (которой придерживался Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел), предполагавшей единообразие и неизменность крестьянского хозяйства, и подходом земских статистиков, исходивших из его неоднородности [Darrow 1996: 111–118].

466

РГИА. Ф. 391. Оп. 4. Д. 200. Л. 84 об. – 85. Справка к внесенному на утверждение Совета министров распределению нормы земельного обеспечения киргизов Павлодарского уезда Семипалатинской области, февраль 1912 г. Название документа: «Об утверждении нормы земельного обеспечения киргизов в Акмолинском районе в 1910 г.».

467

РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 171 (1908). Л. 9. А. Тройницкий, секретный доклад степному генерал-губернатору Е. О. Шмиту, 11 сентября 1908 г. Название документа: «По вопросу о необходимости и условиях немедленного заселения Зайсанского и Усть-Каменогорского уездов Полупалатинской области русскими переселенцами».

468

ЦГА PK. Ф. 19. Оп. 1. Д. 623. Св. 79. Л. 162. Свидетельство переселенческого работника Исмагула Табылдина, 23 августа 1916 года. Название документа: «Дело о восстании казахов в 1916 г.».

469

Там же.

470

Кроме этих губерний, полностью исключена была только малонаселенная Якутская область; представительство других регионов, населенных этническими меньшинствами, было сокращено.

471

«Нет налогам без представительства» (англ. «No taxation without representation» – лозунг, использовавшийся британскими колонистами в Северной Америке как главная претензия к королевской власти и колониальной администрации; широко распространился в ходе Американской революции XVIII века. – Примеч. ред.

472

СОГД третьего созыва. Сессия 1. Часть 2. С.-Петербург, 1908. С. 1246. Халил-бек Хас-Мамедов – азербайджанец, член мусульманской фракции, представлявшей несколько кавказских губерний; его оппонент П. В. Березовский – депутат правых взглядов от Волынской губернии.

473

Указ российского императора Николая II «О привлечении мужского инородческого населения империи для работы по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всех необходимых государственных оборонных работ» (см. [Козыбаев 1998: 13–14]).

474

Выступление С. И. Келеповского 2 апреля 1907 г. СОГД второго созыва. Сессия 1. С. 1509.

475

Выступление П. Н. Крупенского, 16 мая 1907 г. СОГД второго созыва. Сессия 2. С. 627.

476

РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 910. Л. 1–3. Телеграмма Кощегулова на имя Николая II, 25 сентября 1908 г. Название документа: «По всеподданнейшей телеграмме киргиза Кощегулова о прекращении русского переселения в степь».

477

Там же. Л. 4–4 об. Доклад Кривошеина Николаю II, 20 октября 1908 г.

478

Там же. Л. 5 об. – 6.

479

Там же. Л. 7 об. Кривошеин губернатору Акмолинской губернии, 25 октября 1908 г.

480

РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 929. Л. 20, 25. «Приложение № 7 к представлению Главноуправляющего землеустройством и земледелием в Совет министров от 23 мая 1909 г. № 17579», первоначально записка Кривошеина Столыпину, 19 октября 1908 г. Название документа: «Переписка о землеустройстве киргизов 1908–1909 гг.».

481

Там же. Л. 25 об. Столыпин – Кривошеину, 1 ноября 1908 г.

482

Правда, Н. Н. Кутлер, энергично отстаивавший кадетскую аграрную программу, высказывал во второй Думе некоторые опасения за интересы «местного» (т. е. казахского) населения. См.: СОГД второго созыва. Сессия 1.С. 732 (19 марта 1907 г.).

483

Кауфман А. А. Киргизы и конституционно-демократическая партия // Речь. 1906. 18 марта. Сейдалин ответил ему в статье «Киргизский вопрос» (Речь. 1906. 3 апреля). Благодарю А. Моррисона за предоставление этих документов.

484

Опасения по поводу того, что поселенцы без дальнейшей помощи потерпят неудачу, см. в [Кокоулин 1907: 220–221]. О. А. Шкапский, разделяя тревогу А. А. Кауфмана, развивает его мысли об орошении в Семиречье [Шкапский 1907:29].

485

Т. И. Седельников, 4 мая 1906 г. СОГД первого созыва. Сессия 1. С. 204; А. Л. Караваев, 19 марта 1907 г. СОГД второго созыва. Сессия 1. С. 717–718.

486

Автором этого раздела был знаменитый климатолог А. И. Воейков. Об оптимизме Воейкова в отношении ирригации в связи с его взглядами на историю мирового климата см. [Coen 2011: 51]. Однако К. К. Пален, например, глубоко скептически относился к недоказанному потенциалу дождевых земель, как, собственно, почти ко всем утверждениям и действиям Переселенческого управления. См.: РГИА. Ф. 391. Оп. 3. Д. 1498. Л. 19. Название документа: «Предварительный отчет о положении переселенческого дела в Семиречье, составленный по данным ревизии сенатора графа Палена».

487

Нападали по-разному: ср. статью Т. Сейдалина «Киргизский вопрос» и речь Б. Б. Каратаева в первой подкомиссии Аграрной комиссии (вторая Государственная дума, 14 апреля 1907 г.) [Малтусынов 20066: 726–728].

488

Подписав Выборгское воззвание после роспуска первой Думы, Букейханов (вместе с 165 другими подписавшими) оказался отстраненным от дальнейшего участия в политике. См. [Sabol 2003: 78] (о подписании Букейхановым воззвания) и [Ascher 2002: 148] (о последствиях для подписавших).

489

Д. Тредголд называет 1906 год началом «переселенческого наводнения» [Treadgold 1957: 235].

490

Об образовании оседлых волостей см., например: ЦГА PK. Ф. 19. Оп. 1. Д. 545. Св. 75. Л. 16–16 об. Документальная запись о киргизском землеустройстве в Семиреченской области, без даты и подписи, вероятно, 1915 год. Название документа: «Документальная запись о землеустройстве казахов, список сел и волостей Семиреченской области»; о несогласии быть включенными в такую волость см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 56 (1915). Л. 1 (прошение на имя министра внутренних дел, 13 февраля 1915 года). Название документа: «По прошению киргизов аула № 1 Архалинской волости, Семипалатинского уезда и обл. Джильбаевых и др., ходатайствующих об обратном перечислении их в кочевое состояние». Это прошение в конечном итоге будет отклонено из-за несоблюдения просителями процедурных правил.

491

О нападениях поселенцев см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 212 (1912). Л. 1–2 об. (прошение на имя министра внутренних дел, 7 июля 1912 года). Название документа: «По жалобе киргиза аула № 4 Черубай-Нуринской вол., Акмолинского уезда Муссы Салыкпаева о вооруженном нападении крестьян на их аул»; о насильственных действиях чиновников по переселению см.: ЦГА РК. Ф. 33. Оп. 1. Д. 40. Св. 1. Л. 1–3 об. (доклад от января 1912 года). Название документа: «Доклад заведующего переселенческим делом в Сырдарьинском районе о газетной заметке в “Русском слове”».

492

Об изъятиях без компенсации см. [Букейханов 1995: 248]; об изъятиях для ненадлежащих целей см. [Субханбердина 1998: 300].

493

О доступе к сельхозугодьям см., например: ЦГА PK. Ф. 15. Оп. 1. Д. 2315. Св. 124. Л. 20 (прошение Чийкебая Мусафирова и Аксы Уздембаева военному губернатору Семипалатинской губернии от 25 апреля 1911 года). Название документа: «О наделении зимовыми стойбищами казахов Коконской волости Семипалатинского уезда». О земельных спорах см., например: ЦГА РК. Ф. 15. Оп. 1. Д. 1549. Св. 80. Л. 79–80 об. (прошение казахов старшинства № 1 Уланского кантона военному губернатору Семипалатинской губернии от 22 июля 1907 года). Название документа: «О земельном споре между казахами Сулусаринской волости первого участка и Себинской второго участка Усть-Каменогорского уезда».

494

Уже в 1914 году один местный губернатор предупреждал, что «беспорядки» в некоторых районах происходят из-за не всегда правильного изъятия у казахов излишков земли. См.: ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 38202. Св. 1819. Л. 9 (доклад семиреченского военного губернатора М. А. Фольбаума туркестанскому генерал-губернатору, 23 июня 1914 г.). Название документа: «По представлению Военного губернатора Туркестанскому генерал-губернатору о киргизском землеустройстве».

495

Например, в 1906 году семиреченский казах Сатыгали Сабатаев служил в статистической партии С. Н. Белецкого. См.: ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 2529. Св. 233. Л. 32 (ходатайство Сабатаева, 25 мая 1906 года); Л. 79 (рекомендация Белецкого, 11 августа 1906 года). Название документа: «О командовании в Семиреченской областной партии по образованию переселенческих участков». Помощники Долгушина тоже были казахами.

496

РГИА. Ф. 391. Оп. 5. Д. 1786. Л. 3. Управляющий переселением Семиречья – в Управление по делам переселения, 3 февраля 1915 г. Название документа: «Организационные вопросы в Семиреченском районе в 1915 г.».

497

Первоначальное предложение см.: ЦГА PK. Ф. 15. Оп. 1. Д. 2294. Л. 116–117 (журнал заседаний, 15 сентября 1911 г.); обсуждение при Временном правительстве см.: Там же. Л. 130–131 (записка Семипалатинской губернской комиссии Исполкому, 31 марта 1917 г.). Название документа: «Дело об изменении границ Семипалатинской области и ее уездов».

498

ПСЗ. Серия 3. Том 27 (1907). № 29240.

499

О содействии Наливкина см. [Арапов 2006: 258].

500

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 621. Л. 32–33 об. (доклад Духовского военному министру, 8 августа 1898 г.). Название документа: «Устройство духовных дел магометан Туркестанского края».

501

Там же. Л. 113–115.

502

Там же. Л. 103–103 об. Из Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий – в Главный штаб, 30 марта 1899 г.

503

Записка С. Ю. Витте по «мусульманскому вопросу», опубликована в [Арапов 2006:244–257].

504

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 621. Л. 59–67. Отчет генерал-лейтенанта Генерального штаба Королькова – Духовскому (5 августа 1898 г.). Название записки: «Отчет по расследованию обстоятельств восстания туземцев Ферганской области в мае 1898 года».

505

ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5578. Св. 355. Л. 32–33 об. Сахаров, в Военное министерство, в МВД, 16 мая 1900 г. Все это позволяет согласиться с утверждением П. Верта о том, что в Российской империи «концепция “веротерпимости” исключала все проявления духовности, которые можно было заподозрить в “политической окраске”» [Werth 2014: 149]. В то же время под вопросом оказывается заявление Е. Кэмпбелл о том, что «светские власти… не рассматривали религиозный вопрос как государственную проблему» [Campbell 2007:342].

506

См., например, опасения по поводу панисламизма и влияния младотурок в Средней Азии, высказанные новым генерал-губернатором Туркестана А. В. Самсоновым в 1909 году: РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 621. Л. 365–367. Самсонов – министру обороны В. А. Сухомлинову, 8 августа 1909 г.

507

ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 881. Св. 59. Л. 239–253. Название документа: «Материалы о восстании мусульман в Андижане».

508

РГИА. Ф. 821. Оп. 8. Д. 621. Л. 48–49, без даты. Название документа: «Список изданий, рекомендуемых для приобретения в библиотеки, управления и канцелярии в качестве справочников по вопросам, связанным с современным положением мусульманства».

509

О получении Таубе «Сборника» см.: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5578. Св. 355. Л. 3; о рассылке см.: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 881. Св. 59. Л. 210–210 об. (1 февраля 1899 г.).

510

Текст петиции см.: в ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5658. Л. 17–19. Название документа: «Об агитации среди киргизов Каркаралинского и Павлодарского уездов о посылке в Петербург депутации для представления петиции царю от киргизского народа».

511

Там же. Л. 1 об. Галкин, 19 июля 1905 г.; Л. 8. Сухотин, 29 июля 1905 г.

512

Здесь прослеживается сильное сходство с процессами, происходившими в том же году среди казанских татар. См. [Noack 2005].

513

ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5832. Л. 61–61 об. (выдержка из семипалатинской газеты «Современное слово», 19 ноября 1909 г.). Название документа: «О выселении и воспрещении жительства в Степном крае казахам Байтурсынову Ахмету, Раимбекову и другим за противоправительственные действия».

514

Согласно К. Э. Пауэрс (личная беседа), в 1872 году Н. А. Крыжановский предлагал сделать то же самое с Внутренней ордой.

515

В июне 1914 года Совет казахов выступил с заявлением в пользу возвращения четырех степных губерний в состав ОМДС и создания отдельного муфтията для Туркестана, включая Семиречье. См. [Субханбердина, ДэуНов 1995:218]. Документ подписали Б. Каратаев, Ж. Сейдалин, С. Лапин, Д. Аманшин и А. Наринбаев. См. также выступление Каратаева на том же совете [Там же: 211–213]. Как отмечает Т. Уяма, среди казахской интеллигенции в конечном счете возобладало секуляристское направление (которое представлял А. Букейханов). См. [Uyama 2013: 112–113].

516

Р. Джераси отметил аналогичное явление в Поволжье: подъем исламского прогрессивного движения вызвал опасения по поводу возможной «ориентализации» в среде царских чиновников; ранее такие же страхи проецировались на консервативное духовенство. См. [Geraci 2001: 138–161].

517

ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 2868. Св. 263. Л. 27–27 об. (реестр Семиреченского областного по делам об обществах присутствия, 11 июля 1908 г.). Название документа: «По ходатайству мусульман г. Копала об утверждении устава мусульманских прогрессистов Копала». Этим просителям в 1910 году было отказано еще дважды, в последний раз с абсурдной мотивацией: такое общество якобы отделяет мусульман от других конфессиональных групп – то есть по причине, прямо противоположной причине первого отказа. См.: ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 3171. Св. 284. Л. 11 об. (реестр губернского правления Семиречья в отношении организаций, 5 января 1910 г.); Л. 28 об – 29 (реестр Семиреченского областного по делам об обществах присутствия 4 июня 1910 г.).

518

ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 2839. Св. 260. Л. 3–4 (прошение Г. А. Богданова, 13 марта 1908 г.); Л. 2 (доклад начальника Пржевальского округа военному губернатору Семиречья, 8 августа 1908 г.). Название документа: «Согласно прошению Верненского мещанина Г. Богданова о том, что Пржевальская мусульманская библиотека читальня служит местом сборища для обсуждения вопросов, не имеющих отношения к библиотеке».

519

ЦГА РК. Ф. 15. Оп. 1. Д. 357. Св. 17. Л. 13 (совершенно секретный доклад начальника Павлодарского уезда, 5 ноября 1914 года). Название документа: «Дело о движении среди мусульманского населения в связи с Первой империалистической войной». Следует отметить, что другие районные начальники были менее обеспокоены и более оптимистичны по поводу увиденного.

520

См. [Арапов 2006: 306]. Харузин выступал против распространения ислама в степи как противоречащего и казахским обычаям, и распространению православия (см. [Харузин 1889: 91-103]). О семье Харузиных, из которой вышло четыре выдающихся этнографа, см. [Knight 2008].

521

Столыпин П. А. О мерах противодействия панисламскому и пантуранскому (пантюркскому) влиянию среди мусульманского населения; см. [Арапов 2006: 318–337].

522

П. Верт особо подчеркивает этот момент [Werth 2014: 235–239]. См. также [Hosking 1973: 74-105].

523

О Шкапском см. [Brower 2003: 136–138].

524

«Шедевром» называет атлас В. Сандерленд [Сандерленд 2010: 142].

525

Дословная цитата из [Тронов 1891: 16], хотя какие-либо ссылки или упоминания источника отсутствуют.

526

ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 2527. Св. 233. Л. 259 (телеграмма из Пишпека военному губернатору Семиречья М. Е., 17 июня 1906 г.). Название документа: «По телеграмме Туркестанского генерал-губернатора о назначении новых выборов в Государственную думу».

527

Там же. Л. 215. Ионов – Лепсинскому уездному начальнику, 8 июня 1906 г.

528

РГИА. Ф. 391. Оп. 5. Д. 1063. Л. 5. Н. А. Маклаков – И. Л. Горемыкину, 7 марта 1914 г. Название документа: «Согласно законодательному положению 38-ми членов Государственной думы о восстановлении представительства в Государственной думе от населения степных областей Туркестанского края».

529

Здесь я согласен с центральным тезисом Роттиера о том, что казахская интеллигенция стремилась к автономии без самоопределения. См. [Rottier 2005].

530

Газета «Казах», например, сообщила о петиции о возобновлении работы Думы, поданной казахами Уральской губернии по случаю трехсотлетия династии Романовых [Субханбердина 1998: 17].

531

О Шокае см. [Есмагамбетов 2008].

532

Вспомним пафос петиции, которую в 1905 году подписали тысячи казахов: «Правда, мы занимаемся скотоводством… но следует ли из этого лишать такого важного драгоценного политического права участвовать в земском соборе?» См.: ЦГА РК. Ф. 64. Оп. 1. Д. 5658. Л. 10.

533

Некоторые советские исследователи, напротив, утверждали, что газета «Казах» выступала за сохранение кочевничества, см. об этом [Rottier 2003: 74–75, 78]. См. также [Kendirbai 1999].

534

О противоречии между вовлеченностью населения и административной стандартизацией, воплощенном в земстве на окраинах империи, см. [Weeks 1996: 131–151].

535

Так подходил к делу Б. Каратаев в Уральской области; см. [2004–2007, 1:89–90].

536

Об этом писал в «Айкапе» М. Дулатов под псевдонимом «Азамат Алашулы», что означает «Гражданин, сын Алаша». Существует мнение, что «Алаш» – имя легендарного первопредка казахов.

537

См. также написанный А. Букейхановым некролог «Константин Антонович Вернер. Статья-некролог» [Букейханов 1995: 419–420].

538

Хотя из-за отсутствия ссылки я не смог найти текст, который цитирует здесь казахский автор, скорее всего, речь идет о киевском профессоре агрономии С. М. Богданове.

539

Характерно, что Букейханов был резок с татарскими журналистами, чьи высказывания по земельному вопросу считал неуместными; см. [Субханбердина 1998: 86–87].

540

Как прямо упоминаемая шестистадиальная модель экономического развития, так и акцент на разных потенциалах разных климатических зон (холодных и теплых широт) заимствованы, скорее всего, из политэкономии Ф. Листа. См. [Субханбердина 1998: 246; Лист 2017].

541

О задержках в землеустройстве оседлых казахов в различных районах см., например: ЦГА РК. Ф. 33. Оп. 1. Д. 47. Св. 5. Л. 3 (отчет от 14 мая 1913 года); и ЦГА РК. Ф. 469. Оп. 1. Д. 526. Св. 76. Л. 147 (ответ на прошение, 30 ноября 1913 года). Названия документов: «Доклады и проекты работ по землеустройству казахов в Аулиеатинском уезде» и «Дело об оседлом устройстве казахов Семипалатинского уезда» соответственно. Представляется, что задержки происходили не по идейным соображениям, а просто из-за хронической нехватки бюрократических кадров.

542

О реформе 1874 года см. [Baumann 2004].

543

В рамках более широкой проблемы взаимосвязи между всеобщей воинской повинностью, национализмом и массовым насилием в Российской империи Дж. Сэнборн отметил, что в самодержавной, династической империи модель военной службы на основе гражданства сталкивается с трудностями [Sanborn 2003]. А. Моррисон удачно обобщает тему сохранения и расширения правовых и административных различий между инородцами Средней Азии и степи и «имперскими гражданами» доминирующей нации, см. [Morrison 2012в].

544

Классический аргумент, рассматривающий военную службу как инструмент культурной гомогенизации, см. в [Weber 1976].

545

Ср. [Субханбердина 1998:145], где анонимный автор разъясняет читателям-казахам их новые обязанности по сравнению с другими регионами, платящими налоги.

546

См. также: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 172 (1915). Л. 1. Управление МВД по воинской повинности – в Земский отдел МВД, 29 сентября 1915 г. Название документа: «О привлечении к отбыванию воинской повинности некоторых частей населения, освобожденных от нее до настоящего времени».

547

ЦГА РК. Ф. 369. Оп. 1. Д. 5845. Св. 659. Л. 8 (доклад семиречейского военного губернатора А. Я. Фриде, 13 января 1883 г.).

548

Биографические данные о Тынышпаеве см. в документах, касающихся его избрания в Думу, ЦГА РК. Ф. 44. Оп. 1. Д. 2663. Л. 185–185 об. (отчет от 5 апреля 1907 года). Название документа: «Дело о выборах в Государственную думу, т. III». См. также [Осадчий 2001].

549

О боязни негативных последствий проявления слабости на окраинах империи см. [Бабаджанов 2014].

550

РГИА Ф. 1291. Оп. 84. Д. 129 (1916). Л. 8 об. – 9 об. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем сенате, 24 декабря 1916 г., № 361. Название документа: «О привлечении инородцев Европейской и Азиатской России к тыловым работам в действующей армии». К сожалению, некоторые заявления действительно подразумевали quid pro quo. Временный совет Букеевской (Внутренней) орды пообещал: «Этим своим участием в войне вы приобретете то внимание со стороны правительства, которым пользуется коренное население обширного нашего отечества» [Козыбаев 1998: 15].

551

РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 129 (1916). Л. 32. «Копия телеграммы из Астрахани на имя Управляющего земским отделом от 26 июля 1916 года». Телеграмма астраханского губернатора И. Н. Соколовского.

552

В ходе расследования в августе 1916 года было отмечено, что редакционная линия газеты «Казах» была «самой правильной». См. [Щэйгелдиев 2004–2007, 1: 172–173].

553

М. Буттино высказывает противоположное мнение. Согласно Буттино, это было организованное и спланированное восстание, масштабы которого лучше всего объясняются сохранением у «инородцев» племенного строя, слабостью местных властей и тенденцией к росту насилия, спровоцированного ухудшением экономических условий в военное время. См. [Буттино 2007: 58–90].

554

Особенно пламенным был призыв А. Байтурсынова, М. Дулатова и других; см. [Субханбердина 1998: 348–349].

555

О наборе новобранцев см. [Субханбердина 1998:341–342]; о продовольствии [Там же: 343–344].

556

ЦГА РК. Ф. 380. Оп. 1. Д. 1. Л. 184 об.

557

Это обращение носило заглавие «К киргизам, свободным гражданам обновленной России». О дальнейшей поддержке участия в военных действиях см.: РГИА. Ф. 1291. Оп. 84. Д. 50 (1917). Л. 4 об. Протокол Тургайского областного киргизского съезда с участием представителей областей Уральской, Акмолинской, Семипалатинской, Сырдарьинской и Букеевской орды, происходившего в г. Оренбурге 2–8 апреля 1917 года. Название документа: «Протоколы и резолюции Киргизских и др. инородческих и мусульманских съездов с 2 апреля по 15 октября 1917 г.».

558

Букейханов был особенно яростным противником большевиков, приравнивая их к реакционным черносотенцам. См. его «Памятку крестьянам, рабочим и солдатам» [Букейханов 1995: 414].

559

О напряженных отношениях между советской властью и среднеазиатской интеллигенцией см. [Khalid 2015].

560

Во время голода в начале 1930-х годов в степи погибло более миллиона человек. Красноречивые личные свидетельства об этой эпохе содержатся в [Шаяхметов 2008]. Превосходную диссертацию о голоде, вызванном оседлостью и коллективизацией казахов, написала С. Кэмерон [Cameron 2010]. Другие серьезные исследования о кампании по борьбе с голодом и оседлостью – [Pianciola 2004; Огайон 2009]. Противоречивость советских программ модернизации, в которых повышение уровня грамотности и снижение детской смертности долгое время сочетались с колоссальным насилием, как культурным, так и физическим, раскрывается, в частности, в [Michaels 2003; Stronski 2010].

561

Письмо В. В. Катаринскому от 27 декабря 1879 года. См. также [Бабаджанов 1996:104–119].

Content

Ян Кэмпбелл
Знание и окраины империи. Казахские посредники и российское управление в степи, 1731-1917

Благодарности

Введение

Власть, знания и российская экспансия

Казахские посредники в историческом контексте

Посредники, их деятельность и власть

Источники

Несколько слов о сравнительном методе

Краткий обзор глав

Глава 1 Благими намерениями близорукого государства Знакомство с Центрально-Евразийской степью, 1731–1840

Агенты, источники, сети: как познать окраину империи

Прошлое

Настоящее: земля

Настоящее: люди

Глава 2 Информацинная революция и административная реформа, ок. 1845–1868 гг

Новые институты и новые отношения

Формирование Степной комиссии

Земля и люди: введение оседлости и цивилизации в степи

Местные институты и цели метрополии

«Истинный ислам» и конфессиональная политика

Временное положение 1868 года: конец или начало?

Глава 3 Имперская биография Ибрай Алтынсарин (1841–1889) как этнограф и просветитель

Годы становления: язык и этнический партикуляризм

Этнография: выработка концепции «казахскости»

Обучение и воспитание: казахская идентичность для империи

Образование, среда и образ жизни

Парадоксы власти

Глава 4 Ключ к мировым сокровищницам «Русская наука», краеведение и цивилизационная миссия в Сибирской степи

Неудачные попытки сближения

Пространства сближения

Переселение и колонизация: новый этап

Отсталость: двустороннее формировании идеи

Каналы перемен

Земледелие и адаптация

Совершенствование скотоводства

Глава 5 Нормирование степи Статистика и политика переселения при царизме, 1896–1917

Первые шаги: предпосылки экспедиции Ф. А. Щербины

Экспедиция Щербины: патернализм или технократия?

Трещины в броне

Новые цели, новые пути

Кризис системы норм и излишков: Семиречье, 1905–1909

Новые нормы для новой эпохи

Глава 6 Двойной провал Эпистемология и кризис колониальной империи поселенцев

Эпистемологические основы переселения, или На минутку ложь стала правдой

Прогресс, гражданственность и «третьеиюньская» система

«Достойны… звания граждан великой России»: адаптация к переселению и бесправию

И пришло разрушение… Война и восстание

Заключение

Источники

Неопубликованные источники (архивные материалы)

Опубликованные источники

Библиография

Примечания