Владимир Солонарь

Очищение нации. Насильственные перемещения населения и этнические чистки в Румынии в период диктатуры Иона Антонеску (1940–1944)

Перевод осуществлен при финансовой поддержке кафедры истории Университета Центральной Флориды

© В. А. Солонарь, 2020

© А. Тулбуре, перевод, 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

Предисловие

Предметом данной книги является политика этнических чисток, проводившаяся румынским правительством с июля 1940 по август 1944 г., в тот период, когда страна была союзницей нацистской Германии. Применяемая в данном контексте синтагма «этническая чистка», вошедшая в обиход после распада Югославии и последовавшей за этим кровавой гражданской войны, может показаться анахронизмом. Тем не менее использование этого термина по отношению к румынской политике начала 1940-х гг. оправдано по той простой причине, что румынские власти регулярно употребляли его применительно к политике в отношении этнических меньшинств страны (в данном случае термины «национальные меньшинства» и «этнические меньшинства» используются как синонимы). Власти применяли термины «purificarea etnică» или «epurarea etnică» – «этническое очищение» или «этническая чистка», что можно перевести на русский как «этническое очищение» или «этническая чистка».

Недавно было выдвинуто предположение, что термин «этническая чистка» может означать не только насильственное выдворение с какой-либо территории лиц другой этнической принадлежности, но также политику добровольной или принудительной культурной и языковой ассимиляции, поскольку такая политика может привести к созданию гомогенной с этнической и культурной точки зрения нации[1]. Если даже это развернутое определение применимо в другом контексте, оно может ввести в заблуждение в случае, описываемом в книге. Румыны никогда не использовали это словосочетание в таком «мягком» смысле, термин «этническая чистка» всегда означал для них физическое выдворение из страны лиц другой этнической принадлежности. Более того, такая политика выглядела оправданной в глазах ее сторонников именно потому, что они воспринимали проводившуюся в межвоенный период политику культурной ассимиляции как неудачную. Таким образом, между терминами «очищение» и «ассимиляция» проводилась четкая грань, они даже считались противоположными.

Румынские лидеры считали, что этническую чистку можно было провести или путем обмена населением с соседними государствами – «внешними родинами» соответствующих меньшинств, – или же путем «одностороннего перемещения» в намеченном государством направлении этнических меньшинств, у которых «не было своей родины», как то евреев и ромов[2]. Насилие было составной частью данного процесса в обоих случаях, но степень его применения была различной: в первом случае меньше, во втором намного больше. Как мы увидим в дальнейшем, в случае евреев из восточных провинций насильственным депортациям предшествовали и сопутствовали массовые экзекуции.

Некоторые события и лица, рассматриваемые в данной книге, многие годы и даже десятилетия были предметом академических исследований. Историография румынского Холокоста, в частности, включает немало основанных на широкой источниковой базе детальных трудов, написанных в основном румынскими экспатриантами, проживающими сейчас на Западе или в Израиле[3]. Эти труды следуют по большей части интерпретации, предложенной Мататиасом Карпом в опубликованном им в 1946 г. сборнике документов[4]. М. Карп был секретарем Вильгельма Фильдермана, который долгое время возглавлял Федерацию союзов еврейских общин (ФСЕО), упраздненную чрезвычайным указом в декабре 1941 г. Как до, так и после роспуска ФАСЕ доктор В. Фильдерман отстаивал интересы своих соплеменников, направляя властям искусно отредактированные информационные меморандумы и мобилизуя против антисемитской политики правительства силы политической оппозиции и румынских интеллектуалов. М. Карп отобрал для публикации важнейшие материалы из архива Фильдермана, снабдив их своими содержательными очерками, которые и заложили основы наиболее влиятельной – и верной в своих основных аспектах – историографической школы румынского Холокоста.

В 1950-1960-х гг. румынские историки хранили почти полное молчание по истории Холокоста, поскольку коммунистический режим практически запретил всякие дискуссии и исследования по данному предмету. Исторические исследования в данной области, вновь появившиеся в Румынии в 1970-х гг., ставили целью отрицание или преуменьшение роли румынского правительства в трагедии еврейской общины страны: вину за это перекладывали главным образом (или исключительно) на нацистов. Румынский коммунизм, вступивший тем временем в свою националистическую фазу, желал приукрасить межвоенную историю Румынии[5]. Даже после падения коммунизма положение некоторое время оставалось неудовлетворительным, поскольку националистический дискурс, отрицавший или минимизировавший румынскую ответственность за судьбу евреев страны, доминировал в публичном пространстве[6]. С недавних пор ситуация стала меняться, во многом благодаря давлению Запада. Поворотным событием в данной ситуации стало создание по инициативе президента Иона Илиеску в октябре 2003 г. Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии под руководством лауреата Нобелевской премии Эли Визеля (Elie Wiesel). Комиссия, составленная из специалистов из Румынии, Европы, Америки и Израиля, представила свой итоговый доклад в 2005 г., и с тех пор стало невозможным категорическое отрицание Холокоста румынских евреев, по крайней мере в респектабельных академических кругах[7]. Вместе с тем, проблемы истории румынской антисемитской политики в современной Румынии продолжают занимать прежде всего румынских историков еврейского происхождения, многие из которых маргинализируются академическим сообществом страны. Большинство румынских историков предпочитает вообще держаться подальше от этого вопроса, сосредоточиваясь на тех аспектах истории страны, в которых румыны выступают в качестве жертв коммунизма, а не соучастников в преступлениях нацистов.

Возможно, вследствие этой ситуации многие работы некоторых специалистов, исследующих Холокост в Румынии, кажутся вторичными тем, кто отрицает или минимизирует эту проблему. Как отметила Ирина Ливезяну в критическом очерке о состоянии историографии румынского Холокоста, серьезные исследователи подчас слишком много сил тратят на то, чтобы доказать – в который раз! – вину румынских властей в этой трагедии, оставляя вопросы «как?» и «почему?» без рассмотрения[8]. Чтобы не попасть в ловушку подобных бесплодных дискуссий, я решил не вступать в спор с националистическим дискурсом: если считается необходимым дальнейшее опровержение националистических аргументов, это должно быть сделано в рамках отдельного проекта; данная же работа будет следовать собственной логике. Как образно выразился Тимоти Снайдер (Timothy Snyder), «можно легко увлечься хореографией созидания и уничтожения мифов, но трудно после этого вернуться в собственный ритм»[9].

Данная книга многим обязана усилиям историков, которые открыли и опубликовали многочисленные первичные источники, связанные с историей румынского Холокоста, преследованиями ромов и планами выдворения других национальных меньшинств. Помимо упомянутого выше сборника, созданного Мататиасом Карпом, достоин внимания сборник документов о Холокосте румынских евреев, опубликованный Жаном Анчелом, а также сборник, опубликованный Лией Бенджамин и другими исследователями в сотрудничестве с Федерацией союзов еврейских общин Румынии[10]. Недавно к этому списку прибавились сборник, опубликованный Международной комиссией по исследованию Холокоста в Румынии, и сборник, опубликованный Германскими национальными архивами[11]. Для исследования темы депортации ромов были использованы две прекрасные коллекции документов, опубликованные Лучианом Настасэ и Андреа Варга, а также Виорелом Акимом[12]. Виорел Аким также опубликовал и блестяще прокомментировал некоторые важные документы, касающиеся планирования послевоенных обменов населением[13]. Среди многочисленных публикаций первоисточников, относящихся к различным аспектам анализируемого в данной книге периода истории Румынии, хочется отметить перепечатку Марчелом Думитру Чукэ и его сотрудниками материалов заседаний Совета министров с 1940 по 1944 г.[14] Ссылки на другие важные публикации читатель найдет в библиографии и конечных примечаниях.

Фокус и архитектура «Очищения нации» отличаются от других исследований румынской политики в отношении национальных меньшинств во время Второй мировой войны. Во-первых, исследование не ограничивается политикой властей по отношению к евреям и ромам, а рассматривает ее в контексте намерения правительства очистить Румынию от всех меньшинств. Безусловно, евреи и ромы подвергались в Румынии периода Второй мировой войны самым варварским формам преследования, и по этой причине любое исследование политики этнических чисток должно ставить эту проблему в центр внимания. Тем не менее, как будет показано ниже, румынская политика в отношении евреев и ромов, ее разработка, эволюция и последствия не могут быть поняты вне более широкого контекста, а именно проекта тотального этнического очищения страны[15]. Следует отметить, что такой поход не нов в постоянно растущей историографии этнических чисток, в которой принято рассматривать Холокост как наиболее варварский и систематический – уникальный в этом смысле – случай этого явления[16].

Во-вторых, поскольку эта работа посвящена политике румынского государства и реакции на нее со стороны различных частей румынского общества, в ней меньше внимания уделяется некоторым кровавым антиеврейским погромам, имевшим место, например, в январе 1941 г. в Бухаресте или в июне того же года в Яссах, которые хотя и являются частью истории румынского Холокоста, однако произошли не по инициативе правительства, которое несет за них лишь косвенную ответственность. Зато кровавые бойни, устроенные на территории Бессарабии и Северной Буковины в июле-августе 1941 г., когда румынская армия, жандармерия и полиция убивали по приказу правительства, анализируются детально.

В-третьих, в отличие от других работ по этой теме, особое внимание уделяется анализу планов этнической чистки. Планы эти, хоть и не были осуществлены на практике, очень важны для понимания того, каким образом власти представляли себе средства реализации этнического очищения.

Целями данной работы является реконструкция идейного, культурного и политического контекста, в котором началось и развернулось преследование евреев и ромов; выявление истоков проекта тотального этнического очищения нации; объяснение того, почему эти идеи оказались столь привлекательными для румынских лидеров и значительной части интеллектуальной элиты Румынии начала 1940-х гг; прослеживание эволюции политики, нацеленной на этнические чистки; и наконец, объяснение причин, по которым правительство реализовало на практике лишь малую часть задуманного.

Хотя исследование сконцентрировано на событиях 1940–1943 гг., первая его часть посвящена преимущественно интеллектуальной истории румынских крайне правых 1930-х гг. Главная цель такого анализа – выявление истоков консенсуса по поводу необходимости и осуществимости тотального этнического очищения, к которому румынские правые круги пришли осенью 1940 г. Я полагаю, что без такого анализа невозможно понять, почему, когда правительство в августе 1940 г. провозгласило такую чистку официальной политикой, значительная часть бюрократов и интеллектуалов выразила желание участвовать в ее реализации. Анализ позволяет также выявить причины того, почему все правительства военного периода целиком посвятили себя этому проекту, вопреки тому факту, что ни один теоретик этнического очищения в их состав не входил. В этой части я также кратко останавливаюсь на публикациях главных действующих лиц – идеологов очищения, относящиеся к периоду Второй мировой войны. Такой подход может показаться несколько проблематичным, коль скоро военный период исследуется во второй части книги. Однако необходимость проследить интеллектуальную траекторию этих лиц в период их наибольшего влияния с лихвой перевешивает структурные недостатки.

Следует уточнить, что я счел необходимым включить этот, пусть краткий, анализ эволюции румынского национализма в 1930-х – начале 1940-х гг. по той простой причине, что она недостаточно исследована в специальной литературе. Известная книга Ирины Ливезяну концентрируется в основном на 1920-х гг. и не рассматривает интеллектуальную историю крайне правых 1930-х гг.[17] Ценное исследование покойного румынского историка Зигу Орнеа (Zigu Ornea) не затрагивает некоторые очень важные для политики этнического очищения аспекты интеллектуальной эволюции, как то евгенику и «научную демографию», поскольку они не входили в круг его особых интересов[18]. С другой стороны, книга Марии Букур (Maria Bucur) о румынской евгенике сосредоточена на межвоенном периоде и не уделяет внимания Второй мировой войне[19]. Ученое сообщество, несмотря на то что история румынского антисемитизма стала предметом некоторых глубоких и замечательных исследований, еще не осознало в полной мере истинные размеры ксенофобии румынских правых, их враждебности к лицам иной этнической принадлежности, степени их одержимости идеей этнической чистоты как единственного «естественного» состояния нации[20].

Следует также прояснить, что судьба депортированных и обращение с ними в круг интересов данной книги не входят. Такое ограничение темы объясняется несколькими соображениями. Депортированные в 19411942 гг. из Румынии лица заключались в гетто и концлагеря на территории Транснистрии – региона на юге Украины, который с сентября 1941 по март 1944 г. был оккупирован и управлялся Румынией. Однако Транснистрия, которая, таким образом, превратилась в место концентрации разного рода «этнически нежелательных» лиц, не была аннексирована Румынией. Предполагалось, что по окончании войны интернированные на ее территорию лица будут депортированы далее на восток, возможно, за Урал. Таким образом, Транснистрия не подвергалась чистке, хотя возможность ее аннексии по окончании войны с последующей этнической чисткой всерьез принималась в расчет. Тем не менее как правовой режим, так и политика по отношению к ее жителям существенно отличались от тех, что существовали в Румынии. Эти темы заслуживают рассмотрения в отдельной книге; в настоящем томе они неуместны[21].

Румынская политика этнической чистки определялась не только идеологией. Румынские лидеры были вынуждены принимать в расчет и многие другие аспекты, важнейшим из которых было международное положение страны. По этой причине в книге уделяется значительное внимание эволюции внешней политики Румынии в конце 1930-х – начале 1940-х гг. и особенно мотивам, которые подвигли румынских лидеров пойти на союз с нацистской Германией. Союз этот неизбежно сказался на внутреннем климате и оказал сильное влияние на многих политиков, бюрократов и интеллектуалов, в основном правого толка. С другой стороны, когда румынские правители пришли к выводу, что Германии не удастся победить своих противников, они возобновили связи с западными союзниками, и эта переориентация повлияла на политику в отношении национальных меньшинств[22]. В данной работе эти аспекты в определенной мере рассмотрены.

Другая тема румынской политической истории, которую я, вопреки моим первоначальным планам, посчитал требующей включения, – это краткий обзор румынской политической элиты. На протяжении 1930-х гг. румынская внутренняя и внешняя политика всё больше зависела от желаний и прихотей монарха и его окружения. С 1938 по 1940 г. в стране существовала королевская, а с 1940 по 1944 г. – военная диктатура. Историки, исследующие политические режимы, при которых широкие властные полномочия сосредоточены в руках одного лица, не могут не изучать самым подробным и внимательным образом личность диктатора и проводимую им политику, как не могут пренебречь институциональным устройством, отношениями между руководящим лицом и его подчиненными, а также в кругу этих последних.

Более того, хотя во время военной диктатуры полицейский надзор стал всеобщим, репрессии против представителей этнического большинства применялись лишь изредка, а общественное мнение до последнего года войны в целом поддерживало режим и его политику союза с нацистской Германией. Насколько румынское общество поддерживало политику этнической чистки и, в частности, жестокое преследование и убийство евреев? Какие круги и по каким причинам сопротивлялись им? Каковы были побудительные мотивы румын, поддерживавших политику этнической чистки, и что двигало теми, кто оказывал ей сопротивление, пусть даже и спорадическое? Вот лишь некоторые из «неудобных вопросов» истории Румынии во Второй мировой войне. Данный том, не претендуя на окончательные ответы, пытается внести свой вклад в их обсуждение.

Я показываю, что политика этнического очищения осуществлялась по приказам самых высокопоставленных официальных правительственных лиц. Тем не менее я не игнорирую роль чиновников среднего и низшего звена, рядовых солдат и жандармов в совершении зверств. Я не считаю этих исполнителей простыми орудиями в руках румынского правительства. Напротив, я обращаю особое внимание на их поведение, пытаюсь обнаружить признаки энтузиазма или, наоборот, колебания и даже сопротивления зверским приказам сверху, а также побудительные мотивы, влиявшие на их поведение. Я также прослеживаю влияние давления снизу на политику властей, т. е. то, как это давление иногда побуждало правительство прибегать к более радикальным и более кровавым, а в другой ситуации и в другом контексте – к более умеренным средствам этнических чисток. Таким образом, книга сочетает в себе подходы, характерные для политической, интеллектуальной и социальной истории. Применяя терминологию немецкой историографии истории нацистского «окончательного решения еврейского вопроса», можно сказать, что в настоящей книге сочетаются интенционалистские и функционалистские перспективы, хотя влияние первых более заметно[23].

Термин «Холокост» неизменно ассоциируется с нацистской политикой физического истребления европейского еврейства, и это вполне справедливо, ибо без Гитлера и нацистской партии, пришедших к власти в Берлине, подобная катастрофа, несомненно, никогда бы не произошла. Тем не менее немцы не были единственными виновниками этих чудовищных преступлений; уничтожению европейского еврейства способствовали правительства, армии и полиции всех пронацистских режимов Европы. Пронацистские режимы и поддерживавшие их элиты преследовали и уничтожали евреев, руководствуясь своими соображениями, которые были аналогичны нацистскому проекту, но не вполне совпадали с ним. Вот почему внимание учєного сообщества к этому классу преступников, их политике, идеологиям и другим мотивационным детерминантам вполне оправдано[24]. Настоящая работа, хотя она и не ограничивается преследованием евреев, вносит вклад в их изучение.

Примечание к русскому изданию

Эта книга была закончена в 2008 г. С тех пор по исследуемым темам появилось много томов и множество статей. Я продолжал свою исследовательскую работу, и при этом некоторые мои взгляды изменились. При подготовке румынского издания я решил внести минимальные изменения, ограничившись исправлением грамматических и фактологических ошибок, которые были замечены мной или моими читателями. Выражаю свою благодарность всем, кто указал мне на них. Перевод на русский язык выполнен с румынского исправленного издания. Я внес лишь незначительные дополнения, направленные на разъяснение некоторых моментов, могущих быть незнакомыми русскому читателю.

Благодарности

Я начал работу над этой книгой в 2003 г., когда проходил стажировку в Центре продвинутых исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне (Федеральный округ Колумбия). Выражаю свою благодарность в первую очередь замечательному персоналу Центра, который создал великолепные условия для успешной исследовательской работы. Выражаю особую благодарность Раду Иоаниду, Полу Шапиро, Питеру Блэку, Венди Лауэр, Мартину Дину, Майклу Гелбу, Вадиму Альтскану и Бентону Арновицу за помощь, оказанную при работе в архивных фондах Центра, за щедрость, с которой они делились со мной своими обширными знаниями и исследовательским опытом. Когда я работал в бухарестских библиотеках, неоценимую помощь мне оказали архивариусы Оана Димитриу, Мариана Економу, Марина Георге, Родика Канае, Ионека Ангел и Юлиан Лупу. Особую благодарность выражаю Марчелу-Думитру Чук, в то время директору Национального архива, который любезно предоставил мне доступ к некоторым ключевым документам. Виорел Аким великодушно поделился своими выдающимися знаниями о румынских архивах и библиотеках. По возвращении в Соединенные Штаты я пользовался поддержкой Университета Центральной Флориды, и в особенности кафедры истории, на которой я занимаю должность ассоциированного профессора (доцента). Мои коллеги Кэрол Адамс, Розалинд Бейлер, Роберт Кассанелло, Ричард Крепо, Конни Лестер, Брюс Поли и Джонатан Скотт Перри помогли мне улучшить различные главы рукописи. Мои исследовательские ассистенты Дэвид Диноколо, Линдсей Мак-Неллис и Даниэль Фандино своей помощью сыграли важную роль в том, что я смог гораздо быстрее продвинуться в своей работе.

Успешному продвижению исследования и улучшению моей рукописи способствовали многие коллеги вне тех учреждений, в которых я работал. Особую благодарность заслуживает Холли Кейс за особый интерес, проявленный к моей работе, и постоянную готовность помочь мне ее улучшить. Ее бесценные советы оказались очень важными для того чтобы данный проект достиг финала. Своей компетентной критикой и поддержкой помогли Карел К. Беркхофф, Георгий Дерлугьян, Майкл Дэвид-Фокс, Ребекка Хейнс, Чарльз Кинг, Ирина Ливезяну, Норман Неймарк, Питер Холквист, Владимир Тисмэняну и Мариус Турда. То же самое сделали и участники сессий Национальных конвентов Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований (ASEEES) и университетских конференций при Университете Уэбстера, Брукса в Оксфорде, Питтсбурге) и Черновицком национальном университете имени Юрия Федьковича. Свои советы по поводу архивных фондов Республики Молдова любезно предоставил Изяслав Левит. Значительный вклад в дело совершенствования рукописи внесли своей уместной критикой рецензенты издательств Центра Вудро Вильсона и Университета Джонса Хопкинса. Тем не менее все ошибки и недостатки принадлежат исключительно мне.

Русское издание этой книги стало возможно благодаря бескорыстной поддержке Алексея Тулбуре и Сергея Эрлиха, за которую я выражаю им свою глубокую признательность.

Последнюю по очереди, но не по значению, я выражаю благодарность моей жене Анастасии и моим детям, Елизавете и Алексею, без которых я жизни себе не представляю. Они оказали мне поддержку в самые трудные моменты на пути к завершению проекта, одаряя меня своим теплом и душевным комфортом.

Замечание об источниках

Львиная доля используемых в данном исследовании архивных документов происходит из фондов микрофильмов Центра продвинутых исследований Холокоста при Мемориальном музее Холокоста. В этих фондах хранятся копии архивных документов из Румынии, России, Молдовы, Украины и других стран. Они включают также и свидетельства выживших. Остальные архивные документы происходят прямо из бухарестских архивов, а именно: Центрального национального исторического архива и Архива Министерства иностранных дел, а также из отдела рукописей Румынской академии наук. Вдобавок я проштудировал трофейные немецкие документы из Мэрилендского национального архива и копии других важных документов, полученных из архива Министерства иностранных дел Германии и архива Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете.

Список сокращений

ГА РФ Государственный архив Российской Федерации

ГСРКИ Государственный субсекретариат по румынизации, колонизации и инвентаризации (Румыния)

ДАОО Государственный архив Одесской области (Украина)

ДА СБУ Государственный архив Службы безопасности Украины

ДАЧО Государственный архив Черновицкой области (Украина)

КББТ Военно-гражданский кабинет администрации Бессарабии, Буковины и Транснистрии

МКИХР Международная комиссия по исследованию Холокоста в Румынии (International Commission on the Holocaust in Romania)

НБР Национальный банк Румынии

НИКООП Национальный институт кооперации (Румыния)

НЛП Национал-либеральная партия (Румыния)

НХП Национальная христианская партия (Румыния)

НЦП Национал-царанистская партия (Румыния)

ОА Особый архив (Российская Федерация)

РЖД Румынские железные дороги

ССИ Специальная служба информации (Румыния)

ФНВ Фронт национального возрождения (Румыния)

ФСЕО Федерация союзов еврейских общин (Румыния)

ЦА ФСБ Центральный архив Федеральной службы безопасности (Россия)

ЦБР Центральное бюро по румынизации

ЦИС Центральный институт статистики (Румыния)

АМАЕ Архив министерства иностранных дел Румынии

AMAN Архив Министерства национальной обороны Румынии

ANI Национальный исторический архив (Arhivele Naționale

Istorice, Румыния)

ANIC Центральный национальный исторический архив (Румыния)

ANI–V Национальные исторические архивы, филиал уезда Вылча (Румыния)

ANRM Национальный архив Республики Молдова

ASIS Архив Службы информации и безопасности (Молдова)

ASRI Архив Румынской Службы информации

BAR-SM Библиотека Румынской академии наук, Отдел рукописей

CISHR Международная комиссия по холокосту в Румынии (рум. Comisia internațională pentru studierea Holocaustului din România)

DGP Генеральный директорат полиции (Румыния)

HIA Архив Гуверовского института войны, революции и мира (США)

ICHR Международная комиссия по исследованию Холокоста в Румынии (англ. International Commission on the Holocaust in Romania)

IGJ Генеральный инспекторат жандармерии (Румыния)

MAD Министерство земледелия и государственных имуществ (Румыния)

MAI Министерство внутренних дел (Румыния)

MO Monitorul oficial (Правительственное издание Румынии, в котором печатаются официальные акты)

NARA Национальные американские архивы (г. Колледж Парк, штат Мэриленд)

PA AA Политический архив, Министерство иностранных дел Германии

RG Регистрационная группа документов в архиве Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне

SSSRCI Государственный субсекретариат по румынизации, колонизации и инвентаризации (Румыния)

USHMM Мемориальный музей Холокоста (США, Вашингтон)

Карта 1. Великая Румыния и ее исторические провинции

Карта 2. Румыния в 1942 г.

Введение

В один из сентябрьских дней 1941 г. румынский диктатор, маршал Ион Антонеску вызвал в бессарабский город Тигину, где в то время находилась его ставка как главнокомандующего румынской армии, директора Центрального института статистики. Сама встреча в официальном журнале приемов диктатора отмечена не была, и беседа не была запротоколирована, но о содержании ее можно судить на основании меморандума, подготовленного вышеупомянутым директором, доктором Сабином Мануилэ, в середине октября[25]. Согласно меморандуму, во время аудиенции диктатор поведал ему о своем «величественном идеале». Мануилэ, хоть и был смущен радикальностью и смелостью взглядов своего шефа, выразил свое согласие с ними и начал разрабатывать план по претворению этой мечты в реальность[26].

«Величественный идеал» Антонеску сводился к воссозданию Великой Румынии в границах 1939 г., при этом «очищенной» с этнической точки зрения. Он предполагал, во-первых, восстановление территориальной целостности Великой Румынии, такой, какой она сложилась после Первой мировой войны и просуществовала до лета 1940 г., когда ее вынудили уступить Бессарабию и Северную Буковину Советскому Союзу, север Трансильвании – Венгрии и юг Добруджи – Болгарии. Когда Антонеску встречался с Мануилэ в Тигине, в только что отвоеванных у Советов Бессарабии и Буковине восстанавливалась румынская администрация; таким образом, Антонеску, несомненно, чувствовал, что судьба благосклонна к нему и его стране. Он, похоже, верил, что вскоре и остальные провинции будут воссоединены с Румынским королевством. В этом отношении Антонеску был не одинок: в то время многие румыны наверняка разделяли его страстное желание вернуть утраченные территории и отомстить за перенесенное страной год назад унижение. Вторая же часть его «идеала», по свидетельству Мануилэ, застала последнего врасплох и поразила его своим радикализмом: это было намерение осуществить – да еще за относительно короткий период – тотальное этническое «очищение» путем обмена населением с соседними странами или «одностороннего перемещения» нерумын, не имеющих «внешних родин», как то евреев и ромов, за пределы страны в еще не определенные регионы[27].

Удивление Мануилэ было вполне обоснованным. Согласно переписи 1930 г., – самой достоверной на тот момент – население Великой Румынии насчитывало 18 057 028 человек, среди которых нерумын было 5 075 028, или 28,1 %. Как разъяснил в своем меморандуме Мануилэ, если бы концепция Антонеску осуществилась, нерумынское население сократилось бы до 1 633 121, среди которых немцы (4,5 % всего населения) представляли больше половины. Другим меньшинством, не подлежавшим немедленной чистке, были «турко-татары» (1,1 % от общего числа), однако ожидалось, что и они добровольно эмигрируют в Турцию на основании специальной румынско-турецкой конвенции 1936 г.[28] Общая численность остальных меньшинств – венгров, украинцев, болгар и сербов, – меньшинств, на протяжении веков проживавших на территории Великой Румынии, должна была сократиться до 618554 человек, что составляло бы лишь 3,4 % от общего числа населения. Это должны были быть преимущественно лица пожилого возраста, неспособные к деторождению. Исключение предполагалось сделать только для «сельских богатеев, максимум один-два процента» от общего количества соответствующего меньшинства, которые считались важными с экономической точки зрения.

Чтобы видение Антонеску стало явью, Румынию должны были покинуть 3 581 618 человек, а из соседних государств переселиться в Румынию 1 602 399 этнических румын[29]. Почти 5200000 человек должны были быть вырваны из привычной им среды и насильственно перемещены в места и страны, о которых большинство из них ничего не знало. И всё это должно было осуществить правительство бедной страны с 18 036 087 жителей – таково было бы население Румынии после завершения обменов. Осуществление этой концепции принесло бы драматические перемены Румынии и ее соседям.

О том, что Мануилэ знал, что стоит за этими цифрами, свидетельствуют его же слова: «Обмен населения требует сверхчеловеческих усилий и причиняет неисчислимые страдания». По мнению Мануилэ, целое поколение румын должно было бы посвятить всю свою жизнь исключительно этой цели. Предупредив своего шефа о трудностях и опасностях, подстерегающих страну на этом пути, Мануилэ тем не менее подтвердил необходимость двигаться в направлении «Румынии завтрашнего дня», которая должна была быть «однородной с этнической точки зрения» нацией, охватывающей внутри своих границ всех этнических румын. Таким должен был быть «величественный идеал», «истинный национальный идеал» всех румын[30]. Как будет показано ниже, эти термины были не случайны. Они были укоренены в румынской политической культуре и недавней политической истории.

Часть I

Национальный идеал

Глава 1

Один идеал или несколько? Краткая история

1.1. Великое объединение

На момент, когда Мануилэ составлял свой меморандум, выражение «национальный идеал» имело долгую историю в румынской политической культуре. Накануне Великой войны эта синтагма означала национальное объединение, т. е. присоединение к румынскому государству всех считающихся румынскими провинций. Современное румынское государство-нация было создано в 1859 г. в результате объединения двух румынских, или Дунайских княжеств, Валахии и Молдовы, которые в то время находились под османским сюзеренитетом (полная независимость была обретена в 1878 г.). Но Румыния в границах 1859 г. (территория, впоследствии известная как Старое Королевство, или Регат) была окружена с востока, севера и запада территориями, на которых этнические румыны составляли или абсолютное, или относительное большинство населения. В средние века некоторые из этих провинций – в частности Бессарабия и Буковина – принадлежали Молдове. Фактически за пределами Румынии проживало больше этнических румын, чем на ее территории, что во времена господства национализма считалось ненормальным и несправедливым положением.

Румынский «национальный идеал» был вариацией на тему, которая для элит вновь созданных балканских государств была наиважнейшей: осуществление национального объединения, которое понималось как максимальное расширение контроля государства над территориями, считавшимися – по разным мотивам – наследием предков. В начале XX в. казалось, что шансы Румынии осуществить свой национальный идеал были даже меньше, чем у других новых государств Юго-Восточной Европы. Ее проблема состояла в том, что румынские «земли предков» находились в составе двух соседних могущественных империй, России и Австро-Венгрии, исчезновение которых считали вероятным лишь очень немногие современники. Руководители двух главных румынских политических партий – либералы и консерваторы – предпочитали не предаваться грезам, а сосредоточиться на неотложных аспектах социально-экономического развития, пытаясь одновременно сохранить равновесие в отношениях с Веной и Санкт-Петер-бургом[31].

Идеал, однако, сохранялся всегда: взлелеянный несколькими поколениями румынских поэтов, писателей и историков, он оказал сильное влияние на румынскую молодежь. Особенно значимой была роль историков, среди которых самым влиятельным и плодовитым в начале ХХ в. был Николае Йорга, прозванный «апостолом нации». Человек колоссальной энергии и амбиций, обладавший невероятной памятью и трудолюбием, он оставил огромное наследие, насчитывающее 1200 книг и брошюр, плюс приблизительно 23 тыс. статей и рецензий[32]. Накануне Великой войны Николае Йорга пользовался особым успехом у публики как оратор и публицист. Его лекции в Бухарестском университете в годы, предшествующие Первой мировой войне, неизменно собирали многочисленную и разнородную аудиторию. Йорга, получивший образование во Франции и Германии, был националистическим историком в духе Леопольда фон Ранке. Он считал, что европейская история неумолимо двигалась к «выделению народов из универсализма священной средневековой империи <…> согласно закону национальной крови». Таким образом, осуществление национального идеала было лишь вопросом времени – иначе просто быть не могло[33].

Трансильвания, одна из оккупированных иностранцами (по мнению румынских националистов) румынских провинций, занимала почетное место в румынском национальном воображении. Такое положение объяснялось двумя факторами. Во-первых, согласно общепринятой в Румынии версии национальной истории, Трансильвания была колыбелью румынского народа. Именно в ее горах укрывались потомки римских колонистов из завоеванной Дакии после ухода римлян на юг от Дуная (270–275 гг. н. э.), в течение девяти веков, вплоть до XII в., когда они вновь появились на исторической сцене и были отмечены в письменных источниках[34]. Именно из Трансильвании румыны продвинулись на юг, вновь заселив земли, оставленные ими после ухода римлян и получившие позднее известность как Валахия и Молдова.

Во-вторых, с конца XIX до начала ХХ в. румынское население Трансильвании испытывало сильное давление со стороны венгерского государства, которое стремилось мадьяризировать все невенгерские национальности страны. В ответ на венгерское ассимиляторское давление румынская элита Трансильвании создала ряд автономных культурных организаций, газет, журналов, банков и фирм, которые обслуживали нужды румынских крестьян. Румынская интеллигенция вела пропагандистскую войну против будапештского правительства, стремясь склонить венский двор к вмешательству во внутренние дела венгерской части дуалистической империи в интересах румын и завоевать европейское общественное мнение (так называемое меморандистское движение 1880-х гг.)[35]. Националистический пыл в Трансильвании был так силен, что переливался через Карпаты и вдохновлял восторженных юношей Бухареста. Среди них был и Никифор Крайник, будущий националистический публицист и поэт. Несколько десятилетий спустя после Великой войны, он напишет: «Трансильвания означала [для нас] национальный идеал!»[36]

Таким образом, мотивом выступления Румынии против Австро-Венгрии на стороне Антанты в августе 1916 г. была Трансильвания. Однако военные действия не оправдали надежд румын. Несмотря на первоначальный энтузиазм, военный вклад Румынии оказался посредственным, и в марте 1918 г. страна была вынуждена заключить сепаратный мир с Центральными державами, которые к тому времени оккупировали большую часть страны, включая и столицу – Бухарест. Однако к осени 1918 г. Центральные державы потерпели поражение на Западном фронте, и 10 ноября 1918 г. Румыния вновь вступила в войну против них. Австро-Венгрия распадалась, и румынские войска быстро оккупировали Трансильванию и Буковину, где политически мобилизованное румынское население устроило демонстрации с требованиями объединения с Румынией. (Бессарабия уже присоединилась к Румынии при схожих обстоятельствах в марте 1918 г., с согласия Германии и Австро-Венгрии, когда Российская империя распадалась в результате большевистской революции.) Политический кризис в Венгрии достиг своей кульминации 21 марта 1919 г., когда коммунист Бела Кун стал премьер-министром и была создана Венгерская советская республика. Это событие дало румынам повод еще дальше проникнуть на венгерскую территорию, и в августе 1919 г. они уже вступили в Будапешт[37]. Такое развитие событий усилило их позиции при переговорах на Парижской мирной конференции.

Румынский успех в Париже был впечатляющим[38]. Не столь важно, был ли он достигнут благодаря присутствию румынских войск в провинциях, на которые румыны претендовали, или вследствие выражения народной поддержки объединению с Румынией со стороны этнических румын в соответствующих провинциях, или твердости и ловким дипломатическим маневрам главы румынской делегации Иона И. К. Брэтиану, или приверженности союзников вильсоновскому принципу раздела территорий «согласно этнографическим и расовым чертам местного населения», или же сочетанию всех этих факторов. Гораздо важнее то, что румыны получили почти всё, что хотели, за двумя исключениями[39].

Во-первых, вопреки бурным протестам румын, западный Банат был отдан сербам: согласно переписи 1910 г., румыны составляли 37,42 % населения всей провинции. Румыны настаивали на том, что Банат был целостной географической единицей, которую нельзя разделять, и требовали присоединения его целиком, но союзники решили по-другому и отвели западную часть, примерно треть, сербам, которые имели там явное большинство; румыны же получили остальное[40]. Во-вторых, Румынию заставили подписать договор, гарантирующий права меньшинств и предусматривающий предоставление избирательных прав евреям, которые на тот момент в подавляющем большинстве были лишены возможности получить румынское гражданство. Этот же договор вводил контроль со стороны Лиги наций над исполнением положений о правах меньшинств. В Румынии этот договор воспринимался как вмешательство во внутренние дела и национальное унижение и на долгое время стал предметом националистических протестов[41].

Так или иначе, невозможно было отрицать, что страна оказалась в громадном выигрыше: с присоединением Бессарабии, Буковины, Трансильвании и большей части Баната, с возвращением юга Добруджи от Болгарии (юг Добруджи был аннексирован Румынией в 1913 г. вследствие Второй Балканской войны, но утрачен в 1918 г. при заключении сепаратного мира с Центральными державами), население и территория Румынии возросли более чем в два раза, с 7750 тыс. до 16 250 тыс. жителей и от 140 тыс. до 290 тыс. кв. км[42]. Мечта о Великой Румынии стала реальностью, и нация, которая всего лишь десятилетие назад была маленькой страной, зажатой в тисках между двумя великими империями, стала важным игроком в Юго-Восточной Европе.

1.2. Национальный идеал в 1920-х – начале 1930-х годов. Развитие и национализм

Осуществление национального идеала в том понимании, которое сложилось перед Первой мировой войной, вызвало эйфорию, но вместе с тем оставило эмоциональную пустоту, породив ощущение утраты смысла жизни. По выражению Н. Крайника, «победа уничтожила веру, поглотив ее, и оставила за собой пустыню»[43]. В стране, в которой романтический национализм был доминирующей формой политического самовыражения, такое ощущение пустоты могло привести к отчуждению многих, особенно из среды образованной молодежи. Румынские политики, осознавая эту опасность, попытались сконцентрироваться на том, чтобы дать новое толкование «национального идеала». Они попытались создать дискурс, который был бы способен направить энергию послевоенного поколения на решение стоявших перед новым государством задач.

В первом десятилетии после Великой войны авторитет победоносных западных демократий был столь велик, что почти всё общество и, несомненно, все влиятельные политики соглашались, что Румынии следовало подражать им во всем[44]. Это означало, во-первых, что страна должна была стать демократической. В 1919 г. было введено всеобщее избирательное право, а в 1923 г. была промульгирована новая демократическая конституция. Во-вторых, страна должны была модернизироваться, развиваться, и прежде всего в экономическом отношении. Такое развитие должно было привести к повышению уровня жизни населения и решению ряда других задач. Императив экономического развития не представлял ничего нового, поскольку еще до Первой мировой войны по этому вопросу существовал консенсус среди элит как Румынии, так и других «отсталых» стран Юго-Восточной Европы. После осуществления Великого объединения румынские политики и публицисты попытались представить его как подлинный «национальный идеал» нового этапа национальной истории. Вот что писал в 1923 г. либеральный экономист и влиятельный общественный деятель того времени Михаил Манойлеску (Mihail Manoilescu):

Наш вчерашний идеал был един, ясен и прост: это был идеал воссоединения <…>

[Сегодня] мы находимся в фазе национальной реконструкции, успех которой обусловливает самое наше существование как государства и как народа[45].

Не было разногласий и по вопросу о том, что должно было послужить главным инструментом развития: это было государство. Правящие элиты не сомневались, что это государство должно быть национальным. Именно так определяла его характер статья 1 новой конституции[46]. И что характерно, хотя оппозиция в лице Национальной партии[47] была возмущена тем, каким способом правящая Национал-либеральная партия приняла конституцию, проигнорировав требования о введении региональной автономии, определение Румынии как национального государства никогда не ставилось под сомнение[48].

Чтобы продемонстрировать, какие изменения претерпело понятие «национального идеала» к началу 1930-х гг., обратимся к брошюре еще одного видного историка-националиста и политика правого толка, одного из главных соперников Н. Йорги, Константина К. Джуреску, изданной в 1932 г. под красноречивым названием «Новый идеал»[49]. Этот текст, быть может, более чем какой-либо другой выражает общее настроение румынских элит 1920-х – начала 1930-х гг. Начав с предпосылки, что каждое общество, как и каждый человек, нуждается в идеале, который придавал бы смысл его существованию, Константин К. Джуреску заключил, что, таким образом, наличие такого идеала является непременным условием плодотворного и гармоничного развития любой нации. Далее Джуреску напомнил своим читателям, скольких свершений добилась румынская нация за сравнительно небольшой период. Всего сто лет назад, говорил Джуреску, румынским эмиссарам в Стамбуле, у трона имперского хозяина страны, не дозволялось даже глядеть в глаза султану, и свои жалобы они обязаны были подавать его министрам, распростершись ниц и целуя полы их одежд. С тех пор румынам удалось осуществить объединение обоих княжеств, обеспечить себе независимость от турок (1878 г.), объединить всех румын в едином государстве (1918 г.), ввести всеобщее избирательное право (1919 г.) и создать национальную буржуазию[50]. Но с достижением всего этого, и прежде всего целостного национального государства, возникал неизбежный вопрос: какова новая цель, новый идеал румынского народа?

Джуреску был уверен, что знает ответ: новый национальный идеал состоял в том, чтобы «обеспечить соответствующему этническому населению оптимальное материальное и моральное развитие, во всяком случае, более высокий уровень развития, чем тот, который был у него при прежних политических формациях, навязанных извне» (выделено в оригинале). По признанию Джуреску, на момент составления этого трактата румынское государство не могло похвастаться успехами на этом пути. И всё же Джуреску стремился быть оптимистом: страна была богата природными ресурсами и ее населял чудесный народ; нужен был лишь «долгосрочный и детальный план работ по всем направлениям и руководители, обладающие высоким моральными качествами и совершенным уважением к закону и государству»[51]^

Румынские элиты, назвав свое государство «национальным», воспринимали его как принадлежащее одной этнонации – сообществу этнических румын. Несмотря на то что в конституции о румынах говорилось как о румынских гражданах, в обиходном повседневном употреблении эта синтагма почти всегда обозначала этнических румын. Например, в 1930 г., когда видный румынский демограф Сабин Мануилэ написал исследование о национальных меньшинствах, он смог привести цитаты из высказываний целого ряда румынских политиков и интеллектуалов, которые по данному вопросу выразили полное согласие. Так, Юлиу Маниу, один из лидеров Национальной, а затем Национал-царанистской (или Крестьянской) партии (НЦП), писал в 1924 г. о том, что национальное государство «является самой совершенной человеческой организацией, поскольку основывается на единстве языка, обычаев, мышления, традиций, стремлений, которые естественным образом характеризуют нацию <…>. В этой грандиозной организации, которая называется Государством, нуждается каждый народ, чтобы в ней и через нее усовершенствовать свои национальные специфические способности, а в случае необходимости выступить в их защиту»[52].

Видный румынский географ, этнограф и антрополог Симион Мехединць настаивал на том, что румыны были единственной «автохтонной» нацией на территории Великой Румынии, поскольку, в отличие от других этнических групп, проживавших на ее территории, но имевших свои прародины в других местах, румыны как нация «зародились» на этой территории, в то время как национальные меньшинства были «внедрены» в румынскую нацию враждебными силами. Румыны как «хозяева» вынуждены были принять «гостей», т. е. меньшинства, но одновременно они должны были остерегаться центробежных тенденций некоторых из них[53]. В концепции Национал-либеральной партии, одной из двух главных партий межвоенной Румынии (другой была Национал-царанистская партия), эта идея также являлась центральной. Так, в 1923 г. Ион Г. Дука, один из ее лидеров и будущий премьер-министр страны, пытаясь сформулировать доктрину партии, подчеркнул, что наряду с другими ценностями она включает и национализм в смысле «средства спасения материальной индивидуальности [румын], предотвращения их порабощения элементами, превосходящими их силой или уровнем организации». Отсылка к опасным элементам была аллюзией на иностранный капитал, который воспринимался как угроза местным предпринимателям, а также на граждан иных национальностей, которые якобы занимали неподобающее им место в румынской экономике и обществе[54].

Поскольку считалось, что миссия «национального государства» состояла в поддержке и продвижении интересов численно доминирующей этнической группы, то меньшинства неизбежно воспринимались как «проблема». Более того, развитие должно быть направлено против них. По этому вопросу также существовал консенсус, хотя мера, в которой интересы «хозяев» и «гостей» были совместимы или исключали друга, являлась предметом серьезных разногласий.

Перед Первой мировой войной большинство румын в королевстве и за его пределами были землепашцами и скотоводами. Немногочисленный правящий класс Старого королевства состоял из интеллигенции (по отношению к ним румыны применяли термин «интеллектуалы»), духовенства, чиновничества и военных, в большинстве своем также этнических румын. При этом этнические румыны были очень слабо представлены в промышленности, ремеслах и коммерции. Румынские предприниматели обычно были евреями, греками или представителями других – по выражению Юрия Слёзкина – «меркурианских» меньшинств, чей традиционный образ жизни лучше подготовил их для достижения успеха в бурно развивающейся капиталистической экономике[55]. Политика ведущей в Румынии в предшествовавшие Первой мировой войне годы Либеральной партии, получившая название «мы сами», была призвана противодействовать ситуации, которая воспринималась как ненормальная, путем согласованной государственной поддержки «национальных» предпринимателей, т. е. этнических румын. Национал-либералы, фактически та же подновленная Либеральная партия, продолжили эту политику в 1920-х гг., когда они обладали едва ли не монополией на власть[56].

С присоединением новых провинций по итогам Первой мировой войны румыны столкнулись с ситуацией, в которой их ощущение отставания в более современных и значимых занятиях лишь усилилось. Города и местечки новых провинций населяли по большей части доминировавшие в прошлом национальности, такие как русские в Бессарабии, немцы в Буковине и венгры в Трансильвании, а также евреи, говорившие либо на идише, либо на языке культуры, преобладавшей в данной местности. Так, согласно переписи 1930 г., в Кишинёве, столице Бессарабии, румыны представляли 42,4 % всего населения, евреи – 35,7 % и русские – 17,1 %. Следует отметить, что границы румынских городов в межвоенный период проводились таким образом, чтобы путем включения в эти административные единицы пригородных сел с этнически румынским населением разбавить нерумынское большинство. В самом Кишинёве процент евреев и русских был еще выше, на что указывает сравнение с переписью 1897 г.: евреи составляли 45,9 % населения, русские – 27 %, а румыны – всего лишь 17 %[57]. В 1930 г. в Черновцах, столице Буковины, румыны представляли 27 % населения, евреи – 37,9 %, и немцы – 14,6 %; когда в 1910 г. австрийские переписчики регистрировали языковую (Umgangssprache), а не этническую принадлежность, 48,4 % населения города выбрали немецкий язык, 17,9 % – «рутенский» (т. е. украинский), 17,4 % – польский и лишь 15,7 % – румынский. В главном городе Трансильвании, Клуже, в 1930 г. румыны составляли 34,6 %, венгры – 47,3 %, евреи – 13 %, в то время как в 1910 г. соотношение было таким: 12,4, 71,7 и 11,6 % соответственно[58].

С точки зрения румынских националистов, это была мрачная статистика, но возможно, румыны чувствовали, что на практике ситуация была еще хуже. Как убедительно утверждает Ирина Ливезяну, «города и местечки новых провинций Румынии <…> вообще не проявляли видимых черт румынского характера». В Черновцах, например, «университет, театр, большинство лицеев и ежедневные издания были немецкими, а присутствие румын <.> за пределами собственно румынской общины не ощущалось»[59].

Румынские политики и интеллектуалы предпочитали объяснять эту ситуацию целенаправленными действиями предыдущих имперских режимов, которые якобы преднамеренно денационализировали румын, чтобы обеспечить себе контроль над румынскими территориями. Так, например, в своем исследовании 1930 г. о национальных меньшинствах Мануилэ, с одобрением процитировав С. Мехединць, который утверждал, что «Румыния – это самая гетерогенная с этнографической точки зрения страна в Европе» и что она – «единственная на Земле страна, чьи города по большей части находятся в руках чужеземцев», прибавил, цитируя Ю. Маниу, что города в Трансильвании «были созданы искусственно как центры мадьяризации» и что «румынское государство должно восстановить то, что разрушили венгры, но не путем разрушения существующих ценностей, а путем создания новых». «Вот и идея на будущее!» – заключил румынский демограф[60].

В этом вопросе Мануилэ был в полном согласии с большинством своих современников из среды румынских интеллектуалов и политиков, среди которых было распространено мнение, что после объединения румынских территорий новый «национальный идеал» включал модернизацию страны, сопоставимую с тем, что происходило как у соседей, так и на Западе, и в то же время – устранение «дыры в середине», т. е. недостаточной представленности этнических румын в большинстве престижных экономических и социальных сфер. Эти политики и интеллектуалы были склонны воспринимать такую ситуацию как нечто невыносимо постыдное, поскольку она наводила на мысль, что румыны были неспособны стать по-настоящему «современными»[61].

Румынские политики сознавали, какая напряженность может возникнуть в связи с реализацией планов руководимого государством развития в сочетании с мерами по устранению из престижных областей занятости национальных меньшинств, которые зачастую обладали навыками, лишь изредка встречавшимися среди этнических румын. Но в 1920-х – начале 1930-х гг. абсолютному большинству румынских элит хотелось верить, что указанные цели были совместимы. С этой точки зрения Румыния была похожа на другие страны Восточной и Юго-Восточной Европы, которые благодаря их союзу с Францией и Великобританией вышли победителями в Первой мировой войне: победа узаконила демократию, и элиты выразили ей свою поддержку, пусть даже их политическая повестка дня была отмечена изрядной дозой этнического национализма[62]. Приверженность демократии, пусть даже и показная, означала, что явно нарушать права меньшинств было нельзя. Государство должно было действовать осторожно, чтобы и статус доминирующей нации повысить, и соблюдение прав меньшинств подтвердить. Чтобы показать, каким образом наиболее либеральные и дальновидные румынские элиты представляли себе решение этой дилеммы, полезно обратиться к личности и высказываниям одного из самых видных их представителей, Юлиу Маниу.

Фото 1.1. Юлиу Маниу.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Фигура Маниу возвышалась над румынской политической сценой большую часть межвоенного периода, а также во время Второй мировой войны, когда он был самым влиятельным лидером прозападной оппозиции. Маниу был одним из лидеров НЦП с момента ее создания в 1926 до 1933 г. и с 1937 вплоть до 1946 г., когда это формирование вместе с остальными оппозиционными партиями было ликвидировано коммунистическими властями, а их лидеры, включая Маниу, арестованы и брошены в тюрьму, где он и скончался 5 февраля 1953 г. Маниу был премьер-министром Румынии с ноября 1928 по октябрь 1930 г. и с октября 1932 по январь 1933 г.

Маниу родился в 1873 г. в Трансильвании в семье румынских дворян, имевшей славу борцов за права румынских крестьян против венгерского гнета. Он с детства воспитывался в духе румынского национализма и в юности поклялся посвятить себя своему народу[63]. Он изучал право в университетах Клужа (венгерское название Коложвар), Будапешта и Вены. В 1906 г. он был избран по списку Национальной румынской партии в венгерский парламент, где вскоре зарекомендовал себя как твердого, осторожного и находчивого политика. К исходу Первой мировой войны Юлиу Маниу стал фактическим лидером своей партии и румынской общины Трансильвании. В Первую мировую войну он был мобилизован в австро-венгерскую армию и воевал на Итальянском фронте, но решительно отверг требования венгерских властей подписать декларацию, осуждающую участие Румынии в войне против Австро-Венгрии. Маниу вернулся в Трансильванию в последние недели войны, когда империя уже испускала последний вздох, и в ноябре 1918 г. организовал фактический захват власти в Трансильвании отрядами румынской «национальной гвардии», действовавшими под защитой войск Старого королевства. Он сыграл ведущую роль в организации стотысячной демонстрации трансильванских румын, на которой 1 декабря 1918 г. в городе Алба-Юлия было провозглашено объединение Трансильвании, Баната и восточной Венгрии с Румынией. Со 2 декабря 1918 по 2 апреля 1920 г. он возглавлял в Трансильвании администрацию переходного периода, которая обеспечила окончательное присоединение провинции к Старому королевству[64].

Таким образом, Маниу был пламенным националистом, но также и демократом, и его преданность демократии была столь же сильна, как и преданность национализму. Однажды в нашумевшем публичном выступлении он даже назвал себя «настоящим фанатиком демократии, <…> фанатичным противником любой диктатуры, под какой бы формой она ни являла себя»[65]. Для Маниу это были не просто слова: он их произнес в мае 1938 г., когда в Румынии была установлена диктатура короля Кароля II. К тому времени Маниу на протяжении нескольких лет оказывал решительное сопротивление авторитарным тенденциям Кароля. После падения королевской диктатуры он неуклонно противостоял диктатуре Иона Антонеску во время войны, а когда в августе 1944 г. Антонеску был устранен в результате государственного переворота и вскоре к власти пришли коммунисты, Маниу мужественно, до конца своей жизни, боролся против их режима.

Приверженность Маниу демократии была тесно связана с его решимостью гарантировать румынским гражданам иных, чем румыны, этнических групп все национальные права, которые он считал неотъемлемыми для их человеческого и национального достоинства. Он посвятил себя «гарантированию свободы для всех и развития всех совместно проживающих народов», включая право каждой нации «обучаться на своем языке, молиться Богу на своем языке и защищать свои права на своем языке». Эти принципы были утверждены в декларации об объединении Трансильвании с Румынским королевством, принятой 1 декабря 1918 г. в Алба-Юлии[66]. Весь межвоенный период они были составной частью платформы НЦП[67].

Свои взгляды на «проблему меньшинств» Маниу наиболее детально изложил в лекции, прочитанной им в мае 1924 г., которая была опубликована отдельной брошюрой. Отметив, что с созданием национального румынского государства национальный идеал еще не достигнут, он заявил, что «следующей целью» румынской нации должно стать развитие, а также завоевание уважения своих соседей и всего «цивилизованного мира». Для этого страна должна была стать демократией, гарантирующей уважение к праву и соблюдение прав человека, включая права меньшинств. Среди последних он упомянул право получать начальное образование на родном языке в публичных школах и право создавать свои собственные образовательные, культурные и религиозные учреждения. Государство должно было прилагать усилия, чтобы в местах, где меньшинства преобладали численно, на различные местные и региональные административные и судебные должности назначались представители меньшинств[68]. По стандартам межвоенной Европы эта программа была действительно весьма великодушной.

И в то же время Маниу считал, что румынская нация обладала «особыми правами» на территории Румынии, поскольку она здесь «сформировалась», и следовательно, сама ее идентичность и ее психология были неразрывно связаны с этой землей. Меньшинства же представлялись ему «островками» иных народов, разбросанными в «великом автохтонном национальном теле»; эти поселенцы имели свои «родины» в другом месте, и их присутствие на национальной территории румын было результатом «инфильтрации»[69]. Хотя пренебрегать правами меньшинств не следовало, государство было ответственно главным образом перед румынской нацией, и его главной задачей было возмещение ущерба, причиненного враждебными силами, которые правили румынами на протяжении веков. А именно, городам необходимо было придать «истинно» румынский характер, их следовало заселить этническими румынами, которых нужно было продвигать в экономике и сфере свободных профессий, где они были слабо представлены. Иначе говоря, «социальная структура румынского народа при отсутствии средней социальной прослойки и национальное производство при отсутствии класса производителей, промышленников и коммерсантов были больны и ущербны»[70]. Маниу считал, что эта цель была вполне совместима с демократической системой и ценностями. Такие действия не должны были «никого задеть», поскольку они сводились к тому, чтобы помочь этническим румынам, пользуясь для этого «покровительством [своего] государства и публичными фондами», достичь такого же уровня развития, которого добились для себя народы других рас, языков и религий[71].

Стремление Маниу уравновесить национализм и демократию было сильным и искренним, но было бы преувеличением сказать, что его публичные действия и высказывания всегда и полностью соответствовали ему. Так, после того как его партия получила на парламентских выборах в декабре 1928 г. 77,8 % голосов избирателей, среди которых было много голосов меньшинств, политика руководимого им кабинета вскоре многих разочаровала. Хотя в период правления НЦП с ноября 1928 по октябрь 1930 г. положение меньшинств в какой-то мере улучшилось, обещанный закон о меньшинствах не был принят, как не был пересмотрен и закон 1925 г. о публичных школах, серьезно ограничивавший право меньшинств добиваться открытия таких школ в местах их компактного проживания[72]. Однако, когда в 1935 г. его старый друг и близкий соратник Александру Вайда-Воевод выступил с идеей законодательно ограничить долю меньшинств в национальной экономике и свободных профессиях, вплоть до того, чтобы прибегнуть для этого к авторитарным мерам, Маниу отверг эти предложения и добился того, что Вайда-Воевод был исключен из партии[73].

Возможно, самым большим провалом в политической карьере Маниу стало заключение в 1937 г. предвыборного пакта «о ненападении» с Корнелиу Зеля Кодряну (Corneliu Zelea-Codreanu), лидером самой сильной и самой агрессивной фашистской и антисемитской партии в Румынии, официально называвшейся в тот момент партией «Всё для Страны!», но более известной как Железная гвардия, или легионеры. Этот пакт был призван предотвратить массовую фальсификацию результатов парламентских выборов в декабре того же года со стороны правительства, которому противостояли как НЦП, так и Железная гвардия. Таким образом, цели пакта были ограниченными. Маниу, однако, публично оправдывая свое соглашение с Кодряну, сделал несколько заявлений, в которых выразил свою симпатию к этому якобы высокоморальному человеку. Он также утверждал, что у него с Кодряну было «идентичное» понимание «национальной идеи», и выразил надежду, что Кодряну в конце концов поймет невозможность проведения антисемитской политики в Румынии[74]. Несмотря на то что одновременно с этим он вновь подтвердил свою приверженность демократии и неприятие насилия, антисемитизма и «любого рода преследований», как и преимущественную ориентацию на западные демократии (официальная политическая позиция партии Кодряну состояла в поддержке фашистской Италии и нацистской Германии), эти заявления вызвали недоумение в рядах сторонников Маниу. Они до сих пор вызывают споры[75].

Как нам показывает пример Маниу, румынский этнический национализм межвоенного периода при всем ксенофобском и антидемократическом потенциале, который был в нем заложен, на практике умерялся преданностью некоторых членов румынской элиты парламентской демократии и принципам правового государства. Хотя бесполезно задаваться вопросом, как сложилась бы судьба Румынии в период Второй мировой войны, если бы у ее кормила находились Маниу и подобные ему умеренные националисты, нет сомнения, что румынское правительство не запятнало бы себя в таком случае многими позорными действиями, изучению которых посвящена настоящая книга. Однако случилось так, что в тот период во главе страны оказались люди более правых взглядов, национализм которых носил совершенно другой характер.

1.3. Радикализация румынских правых в 1930-х годах: программа этнократического государства

Специалисты, изучающие правые движения межвоенного периода, на протяжении многих десятилетий сосредотачивали свое внимание на политике и идеологии двух главных партий фашистского толка – Национал-христианской партии А. К. Кузы («кузисты») и Железной гвардии Корнелиу Зеля Кодряну[76]. Такое внимание вполне объяснимо, поскольку это были массовые партии, которые в конце 1930-х гг. пользовались значительной поддержкой электората и которые, хотя и весьма ограниченный период времени, находились у власти. В декабре 1937 г. кузисты сформировали правительство и оставались у власти до февраля 1938 г. Железная гвардия делила власть с румынским диктатором Ионом Антонеску с сентября 1940 по январь 1941 г. Железная гвардия в большей мере, чем НХП, обладала атрибутами аутентичного социального движения, пользуясь массовой поддержкой в стране и опираясь на большую группу преданных активистов. Железная гвардия также была более умелой и в своей дискурсивной практике: А. К. Куза был примитивным антисемитом и мегаломаном, считавшим, что ему удалось превратить антисемитизм – в сущности, обывательский предрассудок – ни много ни мало в «науку» антисемитизма (А. К. Куза был профессором политической экономии Ясского университета), тогда как его бывший студент Кодряну, начавший свою политическую карьеру в кузистской партии, но позднее разошедшийся с ней, умело совмещал антисемитскую пропаганду с разоблачениями политической коррупции и призывами к моральному возрождению Румынии[77]. Его искренняя религиозность и ловкое манипулирование традиционными образами святости и мученичества принесли Кодряну поддержку и фанатичную преданность многих молодых румын и некоторых из самых блистательных интеллектуалов страны[78].

Однако сосредоточенность на этих двух партиях, их лидерах и сторонниках-интеллектуалах подчас приводит к тому, что другие правоэкстремистские интеллектуалы, сыгравшие важную роль в румынской политической истории, остаются за кадром. В отличие от своих конкурентов на правом фланге, в особенности сторонников Кодряну и Железной гвардии, эти теоретики и публицисты крайне правого национализма были близки к королю Румынии Каролю II. Некоторые их публикации получили широкую известность как в Румынии, так и за ее пределами, и оказали серьезное влияние на правительственную политику в конце 1930-х – начале 1940-х гг. Важной особенностью их взглядов было то, что в качестве смертельных врагов они рассматривали не только евреев, но все меньшинства Румынии и требовали приятия решительных мер против них[79]. С кузистами и легионерами их объединяла враждебность к демократии и симпатия к авторитарным формам правления.

Большинство лиц, чьи взгляды будут проанализированы на следующих страницах, резко сдвинулись вправо в 1930-е гг.; десятилетием ранее они тяготели к политическому центру и к одной из так называемых «исторических» партий – НЛП или НЦП, которые заявляли о своей преданности демократической конституции 1923 г. Их переход вправо можно рассматривать как частный случай той общей радикализации, которая была характерна для межвоенной Европы в период экономических и социальных потрясений, вызванных Великой депрессией, когда поддержка демократии повсеместно ослабела и многие консерваторы переориентировались на более тесное сотрудничество с партиями фашистского толка[80]. В Румынии существовал еще один мотив для поправения части элит: это была личность и политика монарха страны, короля Кароля II, с которым у этих персонажей были разнообразные связи. Многие аспекты их политической эволюции невозможно понять, не обратив более пристальное внимание на этого правителя.

Кароль II (1893–1953) был третьим королем из династии Гогенцоллерн-Зигмарингенов, которая правила Румынией с 1866 г. Один из биографов назвал его «самым коррумпированным венценосцем Европы в ХХ веке». При жизни международная пресса прозвала его «королем-плейбоем»[81]. Скандалами всякого рода, особенно сексуальными и финансовыми, была отмечена вся его жизнь.

Наследник престола по праву рождения, Кароль в декабре 1925 г., находясь в путешествии по Европе, в письме, адресованном своему отцу, королю Фердинанду I, отказался от своих прав на трон, мотивировав свой отказ решением сожительствовать со своей избранницей Еленой Лупеску, происходившей из еврейской семьи римско-католического вероисповедания. Ранее Елена Лупеску была в браке с офицером румынской армии, с которым развелась в 1920 г. До встречи с Каролем в 1925 г. она жила на периферии бухарестского полусвета и слыла женщиной, не отличавшейся излишней разборчивостью[82]. Кароль был женат на греческой принцессе Елене, с которой он, однако, прервал отношения вскоре после венчания. Связь наследного принца с Еленой Лупеску была скандальной и вызвала разрыв его отношений с румынским политическим истэблишментом, который в то время состоял в основном из руководителей и сторонников Национал-либеральной партии. Вследствие своего письма с отречением законом от 4 января 1926 г. Кароль был лишен наследственных прав. Его сын Михай от брака с принцессой Еленой Греческой был провозглашен наследником престола. Было учреждено регентство, а Каролю было воспрещено возвращение в страну. Казалось, Кароль покинул авансцену истории навсегда. Однако вскоре ситуация в Румынии кардинально изменилась, и его акции возросли в цене[83].

В июле 1927 г. скончался король Фердинанд I, и Михай стал королем. Регентский совет контролировали национал-либералы. Эта политическая система могла бы функционировать и дальше, если бы в ноябре того же года внезапно не умер авторитетный лидер Национал-либеральной партии Ион И.К. Брэтиану. Экономическая ситуация в 1930 г. резко ухудшилась, а Регентский совет, который контролировала Национал-либеральная партия, был исключительно непопулярен. Многие румыны считали отрекшегося принца жертвой политических интриг национал-либералов. Кароль понял, что у него есть шанс. НЦП, находившаяся у власти с ноября 1928 г., поддалась влиянию общественного мнения, и сам Маниу дал Каролю себя обмануть расплывчатыми обещаниями, согласно которым по возвращении в Румынию он должен был отказаться от Елены Лупеску и возобновить брачные отношения с принцессой Еленой[84].

7 июня 1930 г. самолет Кароля внезапно приземлился в Клуже, где он был встречен ликующей толпой. На следующий день парламент 495 голосами «за» при 1 «против» отменил закон от 4 января 1926 г. Кароль был возведен на престол, а Михай низведен в положение наследника. В середине августа Елена Лупеску вернулась в Румынию и с комфортом расположилась в королевском дворце. Маниу ушел в отставку, а отношения Кароля с обеими политическими партиями непоправимо ухудшились. Его правление началось со скандала и проходило от одного политического кризиса к другому вплоть до 6 сентября 1940 г., когда он был вынужден повторно отречься и навсегда покинул страну[85]. В течение этого десятилетия политическое влияние Кароля было решающим.

У Кароля были лишь весьма расплывчатые представления о том, что он будет делать после своего восшествия на престол, но он не был полностью лишен политических убеждений. Кароль явно не был приверженцем демократии и не испытывал особого уважения к конституции и вообще к законам. Столь же невысоким было его мнение о румынских политиках и политических партиях[86]. Идеалом для него была королевская диктатура бонапартистско-плебисцитарного толка, в которой ему отводилась главная роль. Кароль иногда с восторгом отзывался о Муссолини, Гитлере и португальском диктаторе Антонио де Оливейра Салазаре. Ему импонировали в них не столько «революционный» характер их режимов, сколько авторитарный стиль правления в сочетании с риторикой «обновления», которая соответствовала его представлению о самом себе[87]. И всё же власть привлекала его не только сама по себе и не только как источник личного обогащения. Он мечтал об успешной модернизации страны и о месте в истории в качестве одного из великих монархов Румынии.

В современной Румынии Кароля не любят. Ни один опрос общественного мнения не зафиксировал включение его имени в список «великих румын», и когда в 2003 г. его останки были перевезены из Португалии, где он скончался и был погребен, их захоронили не внутри Кафедрального собора монастыря Куртя де Арджеш, где покоятся и другие румынские монархи, а во дворе. Поэтому вызывает удивление тот факт, что некоторые его современники, даже после его падения и на фоне враждебности публики к его памяти, давали осторожно-положительные оценки его способностей и намерений. Например, выдающийся социолог Генри Г. Шталь заявил в интервью историку Золтану Рошташу в 1980 г., что король Кароль считал себя «Брынковяну румынской культуры» – Шталь имел в виду выдающегося валашского господаря XVIII в., положившего начало блестящему периоду культурного возрождения. Шталь подчеркнул, что поддержка короля была незаменимой для многих важных культурных достижений, таких как создание Музея румынского села, для которого изо всех уголков страны привезли в Бухарест образцы традиционных деревянных строений. Через носивший его имя фонд Кароль щедро финансировал издание ряда периодических изданий и публикаций по проблемам истории и культуры. «Жаль, – заключил Шталь, – что у этого способного и полного разнообразных достоинств человека были, наряду с ними, большие недостатки»[88].

Один из распространенных мифов о Кароле, бытующий со времен его правления, происходит из окружения Ю. Маниу. Согласно этому мифу, с самого начала своего царствования Кароль последовательно прилагал усилия для свержения демократии и установления королевской диктатуры, и этой цели он в конечном итоге достиг в феврале 1938 г.[89] В действительности, однако, политика Кароля в 1930–1938 гг. ни в коем случае не была последовательной. Действительно, Кароль сотрудничал с румынскими политическими партиями и политиками исключительно на своих условиях, которые предполагали прежде всего защиту его многочисленных финансовых интересов. Злоупотребляя конституционной прерогативой назначения премьер-министров и членов правительства, Кароль неизменно выбирал наиболее податливого к его давлению и манипуляциям кандидата. Одновременно он стремился ослабить, изолировать и по возможности лишить влияния те политические группы, которые, как Маниу и идущая за ним НЦП, сопротивлялись его злоупотреблениям. В этом отношении Кароль порвал с традицией, заложенной двумя предыдущими румынскими монархами из той же династии, которые не вмешивались в персональные разборки в румынских элитах, занимая положение «над схваткой». Как красноречиво выразился один наблюдатель, «из порядочных людей Кароль II всегда выбирал самого гибкого; из остальных самого большого угодника»[90]. «Угодник» (lichea) – самое частое уничижительное прозвище, звучавшее в адрес любимчиков Кароля. К этому прозвищу прибегали как те, кто завидовал получившим доступ к кормушке, так и те, кто испытывал подлинно моральное отвращение к коррумпированному режиму монарха.

Способ взаимодействия Кароля с румынскими политиками часто интерпретируется как сознательная стратегия раздробления политических партий, особенно крупных, как предварительный этап перед их полным устранением[91]. Принять такую интерпретацию – значит приписать Каролю долговременную стратегию и целеустремленность, на которые он не был способен[92]. Недавно опубликованные дневники Кароля вкупе с другими ставшими доступными источниками ясно свидетельствуют, что он был бы рад продолжать «сотрудничество» с румынскими партиями и после 1937 г. в том же духе, что и прежде, если бы это было возможным. Такая возможность исчезла вследствие стечения целого ряда весьма специфических обстоятельств. Когда Кароль убедился, что продолжение прежнего образа действий стало невозможным, он решил отменить конституцию 1923 г. и ввести открытую королевскую диктатуру. В истории правления Кароля примечательно не то, что он отменил демократию в начале 1938 г., – к этому времени практически все соседи Румынии, за единственным исключением Чехословакии, находились под управлением авторитарных режимов различного типа, – а то, что Кароль так долго воздерживался от разрушения демократического фасада вопреки своему глубокому презрению к политическим партиям и электоральной политике, а также низкому уровню поддержки демократии в румынском обществе. За объяснением далеко ходить не надо: Кароль не испытывал недостатка в «гибких» специалистах и некомпетентных «угодниках» среди румынской политической элиты. Поскольку главной его заботой было обеспечение свободы действий в области расхищения общественных средств, а других серьезных разногласий с традиционными политиками у него не возникало, Каролю легко удавалось получать всё, чего он желал, сохраняя видимость «демократии». Следует согласиться с утверждением одного из его бывших союзников, позднее ставшего его обличителем:

Каролю <…> невозможно дать правильную оценку, если одновременно с ним не оценить и румынское общество, которое попеременно хулило его и обольщалось им, неоднократно преувеличивая его провалы и взваливая на него груз собственных грехов (выделено в оригинале. – В. С.)[93].

По мнению одного из румынских историков, Кароль не был тираном, и его легко можно было бы «поставить на место», если бы румынские политики воспротивились его авторитарным поползновениям. Вместо этого «посредственность» и «пагубное политиканство» румынского политического класса фактически обеспечили ему политический триумф[94].

В то время как Кароль манипулировал румынскими политиками в своих личных интересах, некоторые из них пытались использовать его для продвижения собственных интересов и политических амбиций. По большей части это были политики и публицисты правого толка, которые симпатизировали его авторитарным наклонностям и надеялись, что смогут заинтересовать его своими идеями; многие из них были активными карлистами еще до возвращения принца в Румынию, поскольку надеялись, что, взойдя на трон, Кароль вознесет и их на самые вершины власти. Однако вскоре после своего воцарения Кароль разочаровал своих ранних сторонников, забыв их заслуги. Некоторые из них также считали, что король не проявляет достаточной решимости в борьбе против «режима партий», т. е. демократических норм. Это разочарование толкнуло некоторых из них вправо, вплоть до сближения с Железной гвардией, хотя окончательного разрыва с Каролем и его окружением они тщательно старались избежать. Тем временем они развивали и обнародовали свои собственные политические идеи, которые придали румынскому национализму новый, более радикальный эксклюзивистский характер.

Одним из наиболее видных представителей этой группы был Никифор Крайник (настоящая фамилия Добре, которой он сторонился как чересчур славянской). Родившись в крестьянской семье в 1889 г., он в детстве мечтал о карьере православного священника и получил соответствующее образование в Бухарестской семинарии. Однако вскоре после окончания семинарии его планы изменились, и он решил стать журналистом и поэтом. Крайник воевал в Первую мировую, а в 1920–1922 гг. изучал теологию и средневековый мистицизм в Вене, причем сам себя считал первым румыном, открывшим этот феномен[95]. Вскоре после возвращения в Бухарест в 1922 г. Крайник стал популярным поэтом, правым журналистом и публицистом, издателем влиятельного ежемесячника по вопросам культуры националистического направления Gândirea («Мысль», 1922)[96], а затем работал редактором и других правых периодических изданий. Не был он лишен и политических амбиций. В 1927 г. при поддержке НЦП Крайник был избран в палату депутатов, но вскоре после этого покинул партию и превратился в видного «карлиста» – т. е. энергичного сторонника реставрации Кароля II. Однако в окружении Кароля он потерял влияние почти сразу же после реставрации последнего, что толкнуло его еще дальше вправо.

В начале 1930-х гг. он уже посредничал между кузистами и легионерами на предмет их возможного примирения и слияния, но его попытки закончились неудачей и он вызвал недоверие лидеров обеих партий. Потерпев это фиаско, Крайник взялся за осуществление другого проекта: консолидацию кузистов и их превращение в главную правую партию. Крайник сыграл ведущую роль в подготовке слияния кузистов с карликовой Национал-аграрной партией, руководимой трансильванским поэтом-националистом Октавианом Гога. Слияние двух партий произошло в июне 1935 г. Однако немедленно после объединительного съезда Куза и Гога исключили Крайника из новосозданной Национал-христианской партии (НХП) и отвергли написанную им программу. Очевидно, они ему не доверяли и побаивались его политических амбиций. Однако Крайник был непотопляем. Вопреки очередной неудаче он остался влиятельной фигурой румынской правой[97].

Политические воззрения Крайника в основном сформировались еще до его возвращения из Вены, но в 1930-е гг. произошла их радикализация под влиянием прихода к власти нацистов в Германии и их видимых успехов внутри этой страны и на международной арене. Крайник изложил свои политические идеи в опубликованной в 1936 г. книге под названием «Ortodoxie și etnocrație» («Православие и этнократия»), в которую он также включал написанную в 1935 г. для Национал-христианской партии программу.

Кредо Крайника можно свести к двум основным компонентам. Во-первых, истолкование румынского национализма как основанного исключительно на ценностях православия. При этом православие Крайник толковал в узком, ханжеском и авторитарном духе. Это было новое слово в румынском национализме, поскольку до этого благодаря влиянию французской политической мысли он был в основном светским и рационалистическим. Во-вторых, Крайник четко противопоставил национализм демократии, которая, как он утверждал, не смогла гарантировать доминирование этнических румын в их «собственном» государстве и позволила меньшинствам, особенно евреям, играть слишком большую роль. Румынское государство должно было быть преобразовано из демократического в этнократическое, т. е. такое, которое защищало бы интересы исключительно этнических румын, непримиримо противопоставляя их интересам национальных меньшинств.

Следующие черты должны были, по мысли Крайника, отличать истинно националистическое, или этнократическое государство: (1) публичные должности в нем имели право занимать только коренные румыны; (2) всем государственным служащим должно было быть запрещено вступать в брак с нерумынами; (3) православие должно было стать официальной доктриной государства, и духовенство должно было получать жалование от государства; (4) общество должно было быть реорганизовано на корпоративистской основе, и в каждой корпорации квота меньшинств должна была поддерживаться на уровне удельного веса меньшинства в общей численности населения; (5) представители меньшинств, которые считались несущими угрозу национальным интересам, должны были быть лишены румынского гражданства; (6) с целью обеспечения господства над меньшинствами государство должно было проводить меры, направленные на увеличение численности и доли в составе населения этнических румын, которым предстояло отстаивать свои права, опираясь на «силу организованного количества и его качество»[98]. Для достижения данной цели должен был быть также произведен обмен населением с соседними государствами, т. е. члены различных меньшинств должны были быть высланы «в свои государства», откуда взамен им должны были прибыть высланные оттуда этнические румыны. Этнические румыны должны были быть также репатриированы из Америки (Крайник не предложил никакого объяснения того, каким образом можно было бы осуществить это последнее мероприятие). Должна была быть проведена массированная колонизация этническими румынами земель вдоль государственных границ, а также экспроприированных у евреев земель на всей территории страны. И наконец, государство будет поощрять повышение рождаемости среди этнических румын[99].

В 1935 г., когда Крайник составил эту программу, подобные идеи витали в воздухе. Этот год был отмечен активизацией националистической и антисемитской агитации. Идея сокращения доли меньшинств в различных профессиях и сферах экономической деятельности, с помощью ли законодательства или ограничительных квот, введенных ассоциациями лиц свободных профессий и предпринимателей, горячо дискутировалась в парламенте и обществе в целом[100]. Импульс дискуссии непреднамеренно дало правительство Георге Тэтэреску, национал-либерального «угодника» Кароля. В апреле 1934 г. правительство внесло в палату депутатов законопроект, озаглавленный «Об использовании румынского персонала на предприятиях». Законопроект вводил льготы для румын, под которыми правительство понимало граждан Румынии вне зависимости от их этнической принадлежности, за счет иностранцев: румынские граждане должны были составлять не менее 80 % от всего персонала любого предприятия[101]. Сторонники правых сил, однако, потребовали, чтобы термин «румын» подразумевал не всех граждан страны, а только этнических румын. Такая интерпретация вступала в явное противоречие с конституцией 1923 г., но националисты этот факт игнорировали. Правительство, которое не обладало ни твердостью убеждений, ни мужеством в отстаивании конституционных принципов, сделало шаг навстречу националистам и в январе 1935 г. издало декрет, который обязывал каждое предприятие доложить правительству о составе своего персонала по трем категориям: румынские граждане румынского происхождения, румынские граждане нерумынского происхождения и иностранцы. Вследствие данного прецедента в румынских законах и регламентах появилось положение о регистрации этнического происхождения бенефициариев государственных программ и государственных служащих, а также требование предоставлять справку об этническом происхождении от потенциальных бенефициариев и кандидатов на государственные должности. Хотя такие положения формально не узаконивали дискриминацию национальных меньшинств, но неявно подталкивали к ней[102].

В 1934–1935 гг. атаку против этнических меньшинств и духа конституции возглавил бывший румынский премьер-министр в 1919–1920 и в 19321933 гг. и до недавнего времени близкий соратник Маниу, Александру Вайда-Воевод, известный также как Вайда. Он разошелся с Маниу в вопросе о том, стоит НЦП пойти на сотрудничество с Каролем или же встать в непримиримую оппозицию к монарху и его окружению: Вайда выбрал первое, Маниу – второе. Выбор темы, на которой Вайда собирался обосновать свою кампанию, был продиктован политическим оппортунизмом: он считал, что она привлечет к нему избирателей, и это позволит ему создать самостоятельную массовую политическую партию[103]. Вайда назвал принцип пропорционального представительства меньшинств numerus valachiqus; он утверждал, что его реализация привела бы к созданию «справедливого равновесия» между этническими румынами и меньшинствами. Хотя современники высказывали сомнение, был ли Вайда в действительности убежденным крайним националистом, или только прикидывался им, в своем новом амплуа он бессовестно эксплуатировал недовольство румынских средних классов преобладанием меньшинств в прибыльных сферах экономики и престижных профессиях[104].

В 1935 г. инициатива Вайды получила значительную поддержку среди различных сторонников правых, как независимых, так и маргинализированных в собственных партиях. Втайне этот проект поддержал и король, который надеялся, используя Вайду, подорвать позиции Маниу в Трансильвании (эти расчеты не оправдались)[105]. Среди самых значимых участников этой кампании был Михаил Манойлеску, возможно, единственный на тот момент румынский экономист, получивший международную известность. Он родился в Молдове в 1891 г., в дворянской семье, о которой говорили, что она была богата не деньгами, а связями с влиятельными лицами. Манойлеску получил образование дорожного инженера. Он прошел Первую мировую войну в рядах румынских войск. Начиная с 1920 г. он работал в различных экономических министерствах, входивших в состав правительств Национал-либеральной партии. В тот период он позиционировал себя как сторонник экономического и политического либерализма, но уже тогда выделялся своим неукротимым энтузиазмом по поводу способности государства перестроить общество на «принципах научной организации», что не вполне соответствовало программе его партии[106]. В мае 1926 и январе 1927 г., когда в качестве субсекретаря Министерства финансов Манойлеску был в командировках в Италии, он встречался с Муссолини и был им восхищен[107].

В 1928 г., будучи с составе правительственной делегации в Париже, Манойлеску встретился с Каролем и стал «карлистом»[108]. После реставрации в июне 1930 г., в которой он сыграл важную роль, Манойлеску подготовил меморандум для нового короля, рекомендовавший целую программу действий, «предназначенных, – как он напишет в своих мемуарах, – положить конец демократическим фикциям, повсеместно возродить румынизм и его элиту» (выделено в оригинале. – В. С.). Король внимательно изучил и, видимо, остался доволен документом, но не решился немедленного разогнать парламент[109]. В 1930–1931 гг. Манойлеску был влиятельной фигурой в окружении Кароля и занимал министерские посты: в 1930 г. он был министром путей сообщения и общественных работ, а в 1930–1931 гг. – министром торговли и промышленности, также занимал пост управляющего Центральным банком. Но в октябре 1931 г. он разорвал отношения с Каролем вследствие спора о том, должно ли государство спасти обанкротившийся банк «Marmorosch Blank», владелец которого Аристиде Бланк был влиятельным членом узкого круга приближенных короля, так называемой камарильи. Кароль, имевший в банке финансовые интересы, поддержал идею спасения банка за счет государственного бюджета, тогда как Манойлеску, на тот момент управляющий Национальным банком, высказался против[110].

Потеряв влияние в камарилье и оказавшись в изоляции, Манойлеску стал сближаться с правыми и с лагерем критиков короля, что в конечном счете привело его в Железную гвардию, которую он финансировал через компанию, совладельцем которой был вместе со своими братьями. Манойлеску был избран сенатором по спискам партии Кодряну в декабре 1937 г.[111]Две книги, опубликованные на французском, принесли ему европейскую известность. В 1934 г. он опубликовал Век корпоративизма, а в 1937 г. – Единая партия: политическое учреждение новых режимов[112] . Эти книги сразу же были переведены на румынский и другие европейские языки и за очень короткий срок выдержали несколько изданий. Манойлеску стал своего рода звездой в европейских фашистских и национал-социалистских кругах. В Берлине, Риме и Лиссабоне его принимали с распростертыми объятиями, и он встречался с властителями этих трех режимов[113].

Главным аргументом Манойлеску был тезис, который он повторял снова и снова: рыночная экономика и демократия не смогли обеспечить развитие аграрных стран, поскольку они были выгодны лишь промышленно развитым нациям. Но с началом мировой депрессии стало очевидным, что капитализм свободного рынка изжил себя и в промышленно развитых странах.

Следовательно, демократия и рыночная экономика должны быть упразднены и введено новое корпоративное тоталитарное государство. В Румынии такой переворот должен привести к созданию истинного румынского государства, поскольку государство, созданное здесь в середине XIX в. элитой, получившей французское образование, было «заимствованным», не соответствовавшим национальным нуждам страны. Только подобная революция могла «реабилитировать государство и воссоединить его с народной душой» (выделено в оригинале. – В. С.) и таким образом превратить наконец румын в «политический народ»[114].

Одной из главных задач нового, истинно румынского, тоталитарного и корпоративного государства должна была стать румынизация экономики, необходимость которой Манойлеску доказывал следующим нехитрым силлогизмом. Он начинал с постулата, что любая нация, чтобы существовать, должна обладать своим идеалом. Идеалом этим может быть только национализм, т. е. «мощное утверждение своей коллективной личности». Но национальные меньшинства несут угрозу разрушения этой личности самим фактом своего существования. Когда меньшинства доминируют в различных отраслях национальной экономики, теряется национальный характер всей страны:

Итак, если страна, как целостность, хочет защитить свой национальный характер, необходимо, чтобы каждый организм национального коллектива обладал четким национальным характером (выделено в оригинале. – В. С.)[115].

Решить эту задачу, как настаивал автор, могли бы только корпорации, т. е. объединения работодателей и работополучателей по отраслям экономики, поскольку только они находились в положении, позволяющем обеспечить внедрение румынизации и изгнание нерумын из экономики[116].

Манойлеску выступил 3 декабря 1935 г. в Сенате с программной речью по этой теме, которая была, как он впоследствии утверждал в своих воспоминаниях, тепло встречена сторонниками Вайды-Воевода[117]. В том же году Манойлеску был избран президентом Генеральной ассоциации инженеров Румынии и, получив санкцию Ассоциации, незамедлительно инициировал проведение политики румынизации в данной профессии. Это было первое решение такого рода, за которым в скором времени последовали и другие профессиональные организации, среди которых отличилась коллегия адвокатов, наметившая своей целью полное исключение нерумын[118].

Как уже отмечалось выше, в стане румынских правых существовали разногласия относительно того, какие группы должны считаться смертельными врагами румын: только евреи или же все этнические меньшинства. А. К. Куза, одержимый антисемитизмом и мечтавший о всеобщем союзе христиан против евреев, ратовал за первый выбор, в то время как многие другие представители правых, включая Вайду-Воевода, Манойлеску и Крайника, хотя и были антисемитами, выступали за второй вариант, и разработанные ими программы воплощали такой взгляд. Еще один влиятельный правый политик Валер (или Валериу) Поп рассказывал в своих послевоенных мемуарах, как он схлестнулся по данному вопросу с Александру Кузой.

Поп родился в Трансильвании, в семье греко-католического священника. В юности, как и Маниу, он мечтал о политической карьере, но, в отличие от своего великого современника и соперника, не примкнул к Национальной партии и был, похоже, габсбургским лоялистом. В Первую мировую войну он воевал в рядах австро-венгерской армии и сдался в плен итальянцам только в начале 1918 г. Затем он примкнул к отрядам румынских добровольцев и вместе с ними вернулся в Трансильванию, к тому времени уже румынскую провинцию. В начале 1920-х гг., работая юристом в Клуже, Поп пытался организовать различные националистические группы в политическую силу, способную бросить вызов НЦП в Трансильвании. Его эфемерная партия позиционировала себя справа от НЦП, но эти попытки закончились неудачей. В 1923 г., после долгих переговоров по программным и организационным аспектам с партией Кузы, Поп вместе с небольшой группой своих сторонников из Трансильвании примкнул к партии последнего и был избран по ее спискам в мае 1926 г. в палату депутатов. Вскоре после этого, вероятно, в начале 1927 г., он выступил в палате с речью по проблеме румынизации городов, в которой утверждал, что в этом направлении не было достигнуто никакого прогресса, и требовал принять срочные меры. Немедленно после него взял слово Куза и заверил депутатов-венгров, что им нечего опасаться его партии, единственным врагом которой были «жиды». По словам Попа, после заседания многие депутаты и политики, включая видных национал-либералов, приватным образом заверяли его в своей с ним солидарности. Вскоре после этого, в мае 1927 г., Лига Кузы распалась, и Поп был среди тех, кто покинул ее ряды[119].

Несмотря на первую неудачу в политике, Поп вскоре вновь появился на национальной сцене, на этот раз в качестве руководителя организации греко-католиков Трансильвании, чьи интересы оказались под угрозой из-за попыток православного духовенства, поддерживаемого многими политиками Старого королевства, укрепить свои позиции в провинции за счет грекокатолической церкви. В 1931 г. Поп был вновь избран в парламент по спискам весьма неоднородного блока, который создал Николае Йорга, занимавший тогда пост премьер-министра. Вернувшись в парламент, Поп установил близкие отношения с королем, который стал продвигать его на различные государственные должности, самой важной из которых была должность министра юстиции. Поп играл важную роль в интригах Кароля в Трансильвании, которые были направлены на подрыв влияния Маниу и НЦП в провинции. Он был одним из тех, кто в 1935 г. поддержал вайдовскую идею numerus valachiqus, выступив в парламенте с пламенной речью, в которой он вновь подверг критике якобы провалившуюся румынизацию городов[120].

Рассмотренные выше деятели румынской правой, в отличие от членов Железной гвардии или даже кузистов, которые были маргиналами в румынской политической и культурной жизни, принадлежали к респектабельному румынскому мейнстриму. Некоторые из них имели значительный опыт работы во власти, другие обладали репутацией состоявшихся писателей, поэтов и ученых. Многие в тот или иной момент входили в окружение короля Кароля II. Среди них лишь Крайник был крайним националистом и правым экстремистом всю свою публичную жизнь, в то время как другие усвоили жесткий националистический дискурс скорее по расчету, чем по убеждению. Их объединяло убеждение, что восхождение фашизма и национал-социализма было несомненным знаком, что агрессивный национализм владел ключами от будущего, и они с энтузиазмом поставили на него. Они готовы были выбросить за борт якобы устаревшую и неэффективную демократию и сделали выбор в пользу авторитаризма как более подходящей для решения насущных проблем формы правления, к тому же адекватно отражавшей дух времени. Они были убеждены, что Румыния должна наладить более тесные отношения с фашистской Италией и нацистской Германией и не слишком рассчитывать на западные демократии. Независимо от того, были ли они идеологическими фанатиками или циничными оппортунистами, эти писатели, публицисты и политики сделали идеи исключения национальных меньшинств из национальной экономики и их удаления из Румынии политически приемлемыми и даже респектабельными. Несмотря на разницу во взглядах и интенсивное личное соперничество, которые помешали им создать сплоченную политическую группировку, все они были согласны с программой Крайника, предусматривавшей создание этнократического государства.

Глава 2

Колонизация и переселение: первые румынские опыты

Программа Никифора Крайника отражала не только общие взгляды румынских правых, но и накопленный румынским государством опыт в том, что касалось колонизации и переселения. В конце 1930-х гг., как будет показано в данной главе, среди сторонников правых в Румынии стало модным считать этот опыт неопровержимым доказательством того, что применение тех же методов в более широком масштабе способно было в скором времени превратить Румынию в этнически однородную нацию.

Колонизацию как средство изменения демографического характера определенного региона румыны применили после войны за независимость 1877–1878 гг., когда Берлинский конгресс закрепил за Румынией северную часть Добруджи, до этого принадлежавшей Османской империи, взамен юга Бессарабии, уступленного Румынией России[121]. Добруджа для Румынии имела большое стратегическое значение, поскольку обеспечивала более широкий выход к Черному морю, но население в ней было смешанным, причем мусульмане, по большей части турки и татары, в 1879 г. даже составляли относительное большинство – 30 % населения (румыны – 29,2 % и болгары – 26,9 %)[122].

Румынская элита считала изменение этнического состава населения вновь приобретенной провинции необходимым условием закрепления своего контроля над ней. Согласно законам 1880 и 1882 гг., а также последующим поправкам к ним, румынское государство стало значительным обладателем земельной собственности в регионе, включавшей как бывшую собственность Османского государства, так и владения, оставленные эмигрантами, в основном османскими чиновниками. Румыны воспользовались тем, что большая часть земельных участков ранее была взята гражданами провинции в аренду у Османского государства за ежегодную плату (тип земельной собственности, известной в османском праве как мирие). По вновь принятому закону резиденты, желавшие стать полноправными хозяевами участков, должны были выкупить их по рыночной цене; им также было предоставлено право отказаться в пользу государства от трети своей земли взамен закрепления за ними частной собственности на остальную площадь. Государство, таким образом, постепенно стало обладателем 88 тыс. гектаров земельных угодий, которое оно собиралось распределить между этническими румынами[123]. Правительство продавало эту собственность участками двух типов: от 3 до 10 гектаров и от 10 до 100 гектаров. Участки первого типа продавались по цене, определенной соглашением с будущим покупателем, и с рассрочкой на 30 лет; участки второго типа продавались на аукционах. Правом на приобретение земельных участков обоих типов пользовались лишь румынские граждане румынского этнического происхождения, в соответствии со статьей 3 конституции 1866 г., гласившей: «Территория Румынии не может колонизироваться чужеродным населением»[124].

Посредством серии законов 1888, 1903 и 1916 гг. с последующими поправками государство предоставило льготы при наделении земельными участками младшим офицерам запаса с большой выслугой лет в армии и ветеранам войны 1877–1878 гг., «не имевшим земли для пропитания». Дополнительные привилегии включали наделение более крупными участками (до 20 га) вдоль границы с Болгарией, отмену поземельных налогов и разнообразных сборов, а также прямые правительственные субсидии. Колонисты в свою очередь лишались права отчуждать эти участки и были обязаны проживать «в центрах колонизации». Жители подобных центров официально назывались «колонистами»[125].

Несмотря на значительные ресурсы, выделенные правительством под эту программу, многие современники считали, что она провалилась. Колонисты часто сетовали, что климат Добруджи слишком отличался от того, к которому они привыкли, государство не исполняло свои обещания насчет льгот, а обязательство жить в центрах колонизации было слишком обременительным. Во многих случаях колонисты продавали, вопреки запретам, свои земли либо просто-напросто покидали их. Вследствие этого в 1916 г. в Добрудже проживало лишь 4500 колонистов-ветеранов, на поддержку которых правительство затратило 2,5 млн леев, в то время как еще 3017 бывших колонистов были лишены своих земель государством в 1903 г., когда оно конфисковало у них 38 тыс. га заброшенной земли[126]. Как выразился Николае Йорга в 1930 г., «пример старой [т. е. северной] Добруджи показывает, как выглядит дурно проведенная колонизация»[127]

Если колонизация региона ветеранами оказалась неэффективной, то усилия по его развитию, включая строительство моста через Дунай у Чернаводэ (сдан в эксплуатацию в 1895 г.), порта в г. Констанца и железной дороги, связывающей его с остальной Румынией, как и выделение пахотных земель этническим румынам из других частей страны, привели к экспоненциальному росту населения провинции и изменению его этнического состава[128]. Население возросло до 261 490 человек в 1900 г. и 368 189 в 1912 г. Демографическая ситуация также драматически изменилась: в 1912 г. румыны составляли 56,9 % от общего числа населения, болгары 13,4 %, а турки и татары – 10,8 %[129]. В 1930 г. население северной части Добруджи насчитывало уже 437 131 человека, из которых румыны составляли почти 65 %. Характерно, что их доля в городах (67,3 %) была чуть выше, чем в сельской местности (64,3 %). Это указывает на то, что экономическое развитие само по себе было для этих демографических изменений важнее, чем программы распределения земельной собственности[130].

После Второй Балканской войны (1913 г.), в которой Сербия, Греция и Румыния воевали против Болгарии, Румыния аннексировала южную часть Добруджи, отторгнутую от Болгарии по Бухарестскому мирному договору. По своей форме на карте южная Добруджа получила также название Кадрилатер, или Четырехугольник. Площадь Кадрилатера составляла 7695 кв. км, а население насчитывало 281931 человека, из которых румын было всего лишь 2,3 %, а болгар, согласно болгарским данным, 47,6 %, по румынским же 43 % (оба источника указывают один и тот же процент румын). Многие болгары были колонистами, которых поселило там болгарское правительство[131]. Таким образом, у румын был повод утверждать, что сложившаяся там демографическая ситуация незаконна и подлежит изменению мерами законодательного и административного характера. 1 апреля 1914 г. был принят закон об организации Новой Добруджи, который предусматривал конфискацию части наделов, выделенных болгарским колонистам болгарским правительством, в период от образования независимого болгарского государства в 1878 г. и до 1913 г., когда область была аннексирована Румынией. Так как большая часть наделов, которыми владели эти болгарские колонисты, не принадлежала им на правах частной собственности, а была арендована у болгарского государства, закон 1914 г. предоставлял им право выкупить эти наделы у румынского государства по рыночной цене (румынское государство как правопреемник болгарского стало после аннексии собственником всех государственных угодий) или же уступить треть надела государству, получив остальное в частную собственность. Поскольку выкуп своих участков по рыночной цене могли себе позволить лишь немногие арендаторы, это положение закона открывало широкие перспективы для перераспределения земельной собственности в провинции. Важной особенностью новой провинции было то, что правом получения земельных участков в ней могли пользоваться не только этнические румыны, которые были гражданами Румынии, но и граждане других государств румынской национальности, которые желали переселиться в Румынию. В новой провинции этнические румыны могли стать колонистами, даже не будучи румынскими гражданами[132].

Но эти планы были сорваны вспыхнувшей Великой войной. Уже осенью 1916 г. Добруджа – как южная, так и северная – была оккупирована Болгарией; по Бухарестскому миру мая 1918 г. Румыния потеряла всю Добруджу, но вернула ее в ноябре 1918 г. после поражения Центральных держав. Права Румынии на всю Добруджу были закреплены Нёйиским договором Союзных держав с Болгарией, подписанным в ноябре 1919 г.

После войны в повестке дня румынского правительства стоял целый ряд неотложных вопросов, требующих напряжения всех его административных и финансовых ресурсов. Самой важной – с точки зрения долговременных социально-экономических и политических последствий – была аграрная реформа. Принятая законодательно летом 1917 г. как средство предотвращения социальной революции по российскому образцу, она стала осуществляться в декабре 1918 и продолжалась до конца 1920-х гг. Реформа осуществлялась путем экспроприации (за выкуп) крупных землевладений, принадлежавших по большей части румынским помещикам – боярам (официальный титул румынских дворян) и распределения экспроприированных таким образом земель – на довольно уравнительной основе – румынскому крестьянству. Крестьяне должны были заплатить за землю небольшие суммы денег, которые они могли взять в кредит на льготных основаниях у государства[133].

Реформа носила прежде всего социальный характер, однако одновременно имела целью создание привилегированных условий для землепашцев румынского этнического происхождения. Во-первых, при проведении так называемой «внутренней колонизации», т. е. расселении крестьян из малоземельных коммун в менее населенные регионы страны, представители национальных меньшинств подвергались систематической дискриминации. Ссылаясь на статью 3 конституции («Территория Румынии не может колонизироваться чужеродным населением»), закон исключил румынских граждан иного этнического происхождения из этих программ. Следует, однако, иметь в виду, что масштаб этих операций был незначительным: до 1930 г. лишь 33093 колониста получили 256095 га земли – ничтожное количество по сравнению с почти 1479 млн крестьянских хозяйств, которые получили землю во время реформы[134]. Во-вторых, румынское государство попыталось конфисковать земли у недавних колонистов нерумынского происхождения, поселенных во вновь присоединенных провинциях предшествующими государствами. Но эти попытки противоречили положениям договора о национальных меньшинствах, и когда в 1925 г. венгерские колонисты Трансильвании выиграли в Лиге наций дело против румынского государства, Румынии пришлось выплатить компенсации в сумме 709 тыс. леев. Вследствие этого от подобной практики пришлось отказаться[135]. После этого колонизация использовалась спорадически как средство укрепления новых границ путем расселения вдоль них землепашцев румынского этнического происхождения, как это было, например, вдоль границ с Болгарией, Венгрией и Советским Союзом. Например, неизвестное, но, видимо, небольшое количество румынских беженцев из западной части Баната и Венгрии были расселены вдоль соответствующих границ[136].

В 1924 г. румынское правительство вновь обратило внимание на Кадрилатер, решив ускорить румынизацию провинции более жесткими мерами. Принятием поправки к закону 1914 г. болгарские колонисты были лишены права выкупать свои наделы. Бюрократическая процедура признания их прав собственности была усложнена, а срок подачи всех необходимых документов был сокращен до 90 дней. В случае, если болгарские колонисты не успевали представить требуемые документы или их документы аннулировались специально созданной комиссией, их земля подлежала конфискации. Более того, в рамках аграрной реформы правительство экспроприировало пахотные земли сверх «неприкосновенного минимума», установленного для всей Румынии, даже в том случае, если болгарские колонисты владели ими после уступки государству трети своего земельного участка, как предусматривал закон от 1 апреля 1914 г.[137]

Как и следовало предвидеть, последовавшие масштабные конфискации вызвали враждебную реакцию болгарского населения региона. Болгарская пресса вела непрерывную кампанию по разоблачению румынской политики в Кадрилатере, а болгарское правительство обращалось с многочисленными жалобами в Лигу Наций. Банды комитаджей (comitadji), которые действовали с болгарской территории под командованием Военной Добруджской революционной организации (ВДРО) при поддержке местных болгар, нападали на представителей румынских властей в Кадрилатере и убивали их, а также терроризировали румынских колонистов[138].

Помимо непрекращающихся конфискаций земельной собственности у болгарских колонистов, земельные владения румынского государства в южной Добрудже возрастали вследствие интенсивной эмиграции турок и татар из этой провинции. Их эмиграция началась с момента создания Болгарского государства и усилилась после того, как вновь созданная Турецкая Республика стала активно стимулировать их «репатриацию», стремясь заселить ими территории Малой Азии, опустевшие после изгнания во время войны с Грецией 1919–1923 гг. христиан. Процесс ускорился после подписания 4 сентября 1936 г. конвенции между Турцией и Румынией о добровольной эмиграции мусульманского населения как из старой, так и из новой Добруджи[139]. Пользуясь преимущественным правом покупателя при продаже земельной собственности, правительство приобрело от покидавших провинции мусульман громадные площади пахотной земли, которые намеревалось колонизировать этническими румынами. Только за последние 9 месяцев 1936 г. правительство купило у мусульманских эмигрантов 3617,5 га земли и рассчитывало в итоге стать обладателем 120 тыс. га, бывших ранее в собственности турок и татар[140]. Согласно болгарским данным, румынское государство приобрело таким образом или экспроприировало не менее 48 % площадей, которыми ранее владело местное население[141].

В межвоенный период демографическая ситуация в Новой Добрудже постоянно менялась в пользу этнических румын. Если в 1912 г. их было 6 тыс. (2,3 % всего населения), то в 1930 г. уже 69 тыс. (19 %), а в 1940 г. 86 тыс. (21 %), в то время как численность болгар и их удельный вес в местном населении изменились следующим образом: 1912 г. – 122 тыс. (43 %); 1930 г. – 137 тыс. (37 %); 1940 г. – 152 тыс. (37,2 %). Еще более драматически изменилось демографическое положение турок и татар: с 1912 г., когда они составляли 136 тыс. (48 %), до 137 тыс. (40,6 %) в 1928 и до 96 тыс. (26 %) в 1938 г.[142] В массе переселенцев румынского происхождения были две группы колонистов с особым статусом. Рассмотрим эти группы более внимательно, поскольку именно на них чаще всего ссылались румынские националисты, когда говорили о колонизации Кадрилатера как примере для подражания.

Первой группой были военные колонисты. В июне 1922 г. полковник Георге Расовичяну, командир 9-го горнострелкового полка, воевавший в недолгой кампании 1916 г. в Добрудже, послал военному министру меморандум, в котором предложил превратить в колонистов своих демобилизованных солдат и поселить их вдоль границы с Болгарией, на юге Добруджи. В каждой колонии должно было проживать по 50 семей; колонисты должны были жить под руководством одного из бывших офицеров. Расовичяну подкрепил свой план милитаристской и националистической риторикой, выдавая его за прецедент для всей страны, границы которой должны быть укреплены подобными военно-аграрными поселениями[143].

Правительство одобрило это предложение и в том же году издало соответствующий указ, во исполнение которого были сформированы 13 колоний с 453 колонистами. Однако и этот эксперимент завершился провалом. Как установила комиссия военного министерства в 1928 г. (когда у власти было национал-царанистское правительство во главе с Юлиу Маниу), колонисты, чьи права собственности не были четко определены, жили в условиях «неокрепостничества» под контролем своих командиров, и большинство из них так и не закрепилось в военных колониях, разрываясь между селами, откуда они были родом, и военными колониями. На основании собранных комиссией сведений правительство распорядилось прекратить создание военных колоний, освободило колонистов от зависимости по отношению к руководителям колоний, а также лишило некоторых из них звания колониста и соответствующих привилегий. Подтверждение прав собственности получили лишь 55 % из первоначального числа колонистов[144].

С 1925 г. в провинции начался новый эксперимент. На этот раз толчок пришел из-за рубежа. Глубокие изменения, произошедшие на Балканах после Мировой и турецко-греческой войн, привели к резкому ухудшению положения арумын, которые известны также как куцовлахи, а в Греции еще и как влахи. Происхождение данной этнической группы спорно. Их язык весьма близок, но не идентичен румынскому языку. Нет сомнения в том, что они являются потомками древнего романизированного населения, однако неясно, жили ли они изначально на территории к северу от Дуная, и тем самым долгое время входили в то же сообщество, что и предки современных румын, а затем мигрировали в направлении к югу от Дуная, или же они были отдельной этнической группой на юге Балкан с момента ухода оттуда римлян. На протяжении веков арумыны вели полукочевой образ жизни, занимаясь скотоводством, караванной торговлей, ростовщичеством и различными ремеслами. Лишь малая часть арумын занималась земледелием, в отличие от большинства других балканских народов. На Парижской мирной конференции представители арумын оценивали численность своего народа приблизительно в 500 тыс. человек; большинство из них проживало в то время в Греции[145].

Своих «братьев» к югу от Дуная румыны открыли в середине XIX в., и с тех пор различные группы националистов периодически разворачивали кампании в прессе по вопросу о преследованиях, которым якобы подвергаются данные группы населения. Румынские правительства предпочитали занимать более осторожную позицию и воздерживаться от политической эксплуатации этой потенциально взрывоопасной темы. Правительства ограничивались предоставлением финансовой помощи арумынским школам и церквям, преследуя, помимо гуманитарной, цель обозначить свое присутствие на Балканах. В самом арумынском сообществе, однако, прорумынские активисты были в меньшинстве, большинство же арумын поддерживало национальные стремления греков (феномен, известный под названием эллинофилии)[146]. Ситуация резко изменилась после Первой мировой войны вследствие обмена населением между Грецией и Турцией с одной стороны и между Грецией и Болгарией с другой. В 1920–1925 гг., 1,3 млн христиан, изгнанных турками из Малой Азии, въехали в Грецию. В это же время около 90 тыс. болгар и 355 тыс. турок переселились из этой страны на свои «этнические родины»[147]. Как показывают эти цифры, Греция должна была разместить на своей территории гораздо больше переселенцев, чем выехало из нее. Греческое правительство вынуждено было принять меры, серьезно ущемлявшие интересы арумынских общин.

Беженцы-христиане в общем количестве 145127 семей были расселены и получили земельные участки в основном в Македонии, Фракии и Эпире, где проживало арумынское меньшинство. Земли, которые издавна использовались арумынами для выпаса скота, были разбиты на участки и превращены в фермы для колонистов[148]. Вдобавок некоторые малоазийские греки были превосходными коммерсантами и ростовщиками, создавая, таким образом, сильную конкуренцию арумынам в традиционных для них сферах деятельности. Многовековой жизненный уклад арумын близился к исчезновению. Вследствие этого политические предпочтения внутри общины изменились: хотя большинство осталось эллинофильским, прорумынское меньшинство решило эмигрировать в Румынию и попросило у бухарестского правительства содействия в этом вопросе.

Поначалу положительный ответ со стороны Бухареста запаздывал: румынские власти были заняты другими неотложными делами, и взваливать на себя проблемы масс эмигрантов из Греции, хоть они и «братья», они желали меньше всего. Предпочитая «закрыть» вопрос, правительство попросту игнорировало тревожные донесения из Греции[149]. Однако кампания в прессе, развернутая арумынами-иммигрантами в Румынии, вкупе с критикой оппозиции в конце концов подвигла правительство национал-либералов к действию[150]. Декретом от 13 июня 1925 г. арумынам была выделена половина предназначенных для колонизации на юге Добруджи земель. В положении, согласно которому поселенцы вдоль границы с Болгарией должны были получить участок в 15 га, в то время как остальные могли претендовать лишь на 10 га, просматривался военностратегический расчет: жители приграничной полосы должны были быть особенно заинтересованы в сохранении румынского контроля над регионом.

В августе 1925 г. в Констанцу прибыл первый транспорт с арумынами; их иммиграция достигла пика в марте – апреле 1926 г., потом пошла на спад, но продолжалась до 1932 г., когда она практически завершилась. С апреля 1925 до февраля 1932 г. разрешение на колонизацию получили 13 669 колонистов, 4946 из которых были «македонцами», как в Румынии обычно называли арумын, а 9013 были выходцами из Старого королевства и других провинций Румынии, в особенности из Баната (приблизительно 800 человек). С ноября 1933 до середины 1938 г. разрешение на переселение в Кадрилатер в качестве колонистов получили лишь 22 семьи «македонцев»[151].

Появление новоприбывших усилило напряженность в регионе. Этнические болгары, как и местные этнические румыны, новым соседям были не рады. В мае 1925 г., еще до появления первого транспорта с арумынами из Греции, группа местных видных лиц из города Силистра, что на юге Добруджи, среди которых были «бывший полицейский, директор банка, адвокат и бывший субпрефект», обратилась к правительству с меморандумом, в котором потребовали отказаться от завоза арумын в южную Добруджу. У «македонцев», утверждали они, свой язык, свои, чуждые местным, обычаи, и следовательно, они не могли способствовать румынизации провинции.

Человек <…> душевно привязан к месту своего рождения, его родина – это страна, где это место находится; это страна, чьи обычаи он усвоил, на языке которой он говорит и законам которой он подчиняется, культура которой просветила его разум. Румынские македонцы, родившиеся и выросшие в южных краях Балкан, имеющие балканские обычаи, не знающие румынского языка и совершенно отличающиеся по характеру от румын Королевства, будут не в состоянии развить тут деятельность, отвечающую румынским национальным интересам.

Местные румыны явно предпочитали местных болгар так называемым «братьям» из Греции и опасались, что прибытие последних сделает их жизнь невыносимой:

Болгары, люди трудолюбивые, сдержанные и бережливые, законопослушны; они с готовностью исполняют законы и предписания властей, однако они не прощают посягательств на свои права и свое имущество и мстят своим обидчикам.

Арумыны, столько веков прожившие под турецким, а затем греческим и болгарским владычеством, обладают горячим, неприязненным и мстительным характером. Любой трезвомыслящий человек может предвидеть, что произойдет, если поселить эти две национальности вместе, особенно если македонцы поселятся как хозяева, охваченные решимостью уничтожить болгарский элемент[152].

Новоприбывшие в свою очередь чувствовали себя преданными и отчужденными от окружающего населения. Они держались вместе и быстро организовались в группы с целью отстоять то, что они считали своими правами и законными привилегиями. Вот что писал в 1938 г. один из их лидеров, Константин Ное:

Не такими были новоприбывшие.

В Греции они видели, как доминирующие элементы обращались с меньшинствами, и вот они приехали в страну, чтобы самим стать хозяевами.

Они не позволяли, чтобы на их приветствие отвечали или к ним обращались на другом языке, кроме румынского. Они также требовали, чтобы [церковные] службы велись на румынском[153].

Не случайно болгарская террористическая ирредентистская организация (ВДРО) возникла в год начала арумынской колонизации; при поддержке местных болгар банды ВДРО нападали на арумынских колонистов и румынских официальных лиц[154]. Арумыны ответили тем же, устраивая иногда настоящую резню болгар, как это было в селе Кочина весной 1927 г. В ответ на убийство колониста-арумына арумыны из соседних сел ворвались в Кочину огромной толпой, избили и даже убили нескольких местных болгар[155]. Согласно докладу заместителя министра внутренних дел, направленному префекту уезда Дуростор в южной Добрудже, арумыны действовали следующим образом:

Македонцы, при попустительстве [местных] властей, нападают и бьют, убивают и насилуют, как варвары <…>

Говорят, что арумыны подожгли село Яла Ючурман (lala luciurman). <…> Многие сельчане будто бы были убиты или ранены. Во время нападения, когда легкораненые удалялись в направлении [соседнего села] Шабла, македонцы догнали их на машинах и перебили с помощью ножей и пистолетов[156].

Со своей стороны, арумыны считали эти акты проявлением патриотизма и «поддержкой» румынской жандармерии. Ное утверждал, что их кровавый террор способствовал постепенному умиротворению провинции к началу 1930-х гг., но более вероятно, что истинная причина умиротворения состояла в решении правительства НЦП под руководством Маниу, принятом в 1929 г., – приостановить колонизацию Кадрилатера арумынами[157]. В конце 1930-х гг. арумынская община и другие этнические румыны из южной Добруджи стали одним из оплотов Железной гвардии, которая обвиняла власти в предательстве интересов «румынского элемента» в провинции. Особенно отличились своим активным участием в легионерском движении молодые арумыны[158].

Что до румынских националистов, то подобные трагедии в их глазах не имели никакого значения. Слишком сильно хотелось им верить в успешную колонизацию Кадрилатера арумынами, и они требовали, чтобы этот успех сопровождался концентрированными усилиями с целью переселить в страну всех проживающих за ее пределами этнических румын. Таких переселенцев следовало разместить на землях и в хозяйствах членов меньшинств, которых предстояло отправить в те страны, из которых прибыли румыны-переселенцы. Так, 9 марта 1937 г. семь депутатов, представлявших как правившую Национал-либеральную партию, так и оппозицию, внесли на рассмотрение палаты законопроект, который предусматривал экспроприацию (в интересах общества) следующего недвижимого имущества, принадлежавшего представителям меньшинств: (1) всей земельной собственности свыше 25 десятин, приобретенной после 1914 г., если она находилась менее чем в 100 км от границы с Венгрией; (2) всех земель, принадлежавших представителям венгерского меньшинства, и участков свыше 50 десятин, принадлежащих представителям других меньшинств, даже если они владели ими до 1914 г., которые находились в пограничной зоне. На этих землях должны были быть поселены зарубежные румыны[159].

Законопроект от имени подписавших представил историк Константин К. Джуреску, на тот момент депутат и член Национал-либеральной партии «Георге И. Брэтиану» (маленькой группы националистов правого толка, которая из-за личных амбиций своего лидера Георге И. Брэтиану, внука Иона И. К. Брэтиану, в 1930 г. откололась от Национал-либеральной партии большинства). В представлении Джуреску проект прозвучал даже более радикально, чем сам его текст. Докладчик утверждал, что вне границ страны проживало приблизительно 1,9 млн этнических румын, что, несомненно, являлось большим преувеличением. Эти люди, продолжал он, вскоре неизбежно будут ассимилированы местным большинством, по причине ассимиляционного давления, которому они подвергаются. С другой стороны, в Румынии проживают «миллионы чужаков»; и, что еще печальнее, в некоторых регионах своей страны этнические румыны были в меньшинстве, а в городах преобладало население иного этнического происхождения[160].

Решение, по мнению К. К. Джуреску, было очевидным: необходимо разработать долгосрочный план, направленный на изменение этой ситуации. Все будущие правительства, невзирая на их политическую ориентацию, должны были неукоснительно проводить его в жизнь. План должен был предусматривать, во-первых, создание особого фонда в размере не менее 1 млрд леев для приобретения имущества меньшинств, начиная с тех, кто проживал в городах и вдоль границ страны. Румыны из-за рубежа должны были быть возвращены за счет государства. Арумыны, чьи особые способности в сферах коммерции, ростовщичества и ремесла общеизвестны, должны быть «размещены» преимущественно в городах. Этнические чужаки должны быть «обменены» в пользу этнических румын из соседних стран или поощрены к эмиграции, следуя прецеденту, который создала румынско-турецкая конвенция 1936 г. Если Греция и Болгария, которые беднее Румынии, продолжал К. К. Джуреску, смогли принять и расселить сотни тысяч этнических беженцев, то Румыния, более богатая и большая страна, несомненно, была в состоянии осуществить такой план. Если в колонизации арумын и были недостатки, они были вызваны недостаточной поддержкой этого проекта со стороны правительства[161].

Возможно, подозрения К. К. Джуреску о слабом интересе румынских правительств к колонизации Кадрилатера арумынами были небезосновательны. Решение приостановить иммиграцию арумын, принятое по инициативе НЦП в 1929 г., было оставлено неизменным всеми последующими правительствами. Представитель правительства, выступая после К. К. Джуреску, заявил, что приоритетом правительства являлось положение румын, проживавших на территории Румынии, а не за ее пределами, и добавил, что правительство попросту не располагало достаточными средствами для продолжения колонизации арумын в Румынии[162].

Фото 2.1. Константин К. Джуреску, министр и статс-секретарь пропаганды (с листом бумаги в руке). Снимок примерно 1939–1940 гг.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Когда в апреле 1940 г. правительство (в то время уже королевской диктатуры) представило новый проект колонизации, он был еще дальше от проекта Джуреску и других националистов двухлетней давности, чем предшествовавшие законодательные акты. Правительство заявило, что оно не считало колонизацию средством «национализации» пограничных рубежей страны и ее городов; колонизация не была направлена против меньшинств ни в одном регионе, включая Кадрилатер. Ее цели были сугубо экономическими: она должна была облегчить создание крупных и эффективных ферм, которые служили бы примерами для подражания («моделями») для окрестных крестьянских хозяйств, способствуя распространению среди них новых агротехнических знаний и навыков[163]. Однако уже через несколько месяцев положение в Европе и Румынии претерпело глубокие изменения, а вслед за тем изменилось и отношение румынского правительства к идеям колонизации и обмена населением.

Глава 3

В объятия нацистов

В 1939–1940 гг. произошла фундаментальная переориентация румынской внешней политики: из союзника Англии и Франции страна превратилась в сателлита нацистской Германии. Вслед за тем произошел не менее глубокий сдвиг во внутренней политике: новое румынское правительство взяло курс на строительство тоталитарного государства фашистского типа. Эти перемены были произведены королем Каролем II и его приближенными. Следовательно, тот факт, что с февраля 1938 г. в стране существовал режим королевской диктатуры, имел решающее значение для судеб страны во время Второй мировой войны. В руках короля с февраля 1938 г. и до его вынужденного отречения 6 сентября 1940 г. сосредоточились огромные полномочия, а румынская внешняя и внутренняя политика определялась его расчетами относительно того, какой курс давал ему наилучшие шансы на сохранение своей власти и трона. Однако нет оснований утверждать, как это делал Ю. Маниу и его сторонники, что указанная выше переориентация произошла вопреки воле румынской нации. Не приходится сомневаться, что перемену курса поддержала значительная часть румынского политического класса, одни – скрепя сердце, другие – с энтузиазмом. Многие сторонники правых в Румынии считали, что перемены 1938–1940 гг. – сначала установление королевской диктатуры, затем внешнеполитическая переориентация – приведут к взлету их политической карьеры и облегчат реализацию националистических идей.

3.1. Диктатура как последнее средство короля

Почему Кароль решил формально отменить демократию и ввести открытую диктатуру? Как было уже сказано, он желал сохранить видимость демократического порядка до тех пор, пока его личные, большей частью меркантильные, интересы прикрывались политическими «угодниками», из какой бы партии они ни происходили. Не случайно самым долговечным правительством межвоенной Румынии, пробывшим у власти с января 1934 по ноябрь 1937 г., было правительство национал-либерала Георге Тэтэреску, имевшего заслуженную репутацию самого циничного, бесхребетного и коррумпированного румынского политика (после Второй мировой войны он будет так же служить коммунистам, как в 1930-е гг. служил Каролю)[164]. Хотя экономическое положение страны при Тэтэреску несколько улучшилось (не столько благодаря политике правительства, сколько вследствие положительной экономической динамики во всей Юго-Восточной Европе во второй половине 1930-х гг.), личная популярность короля продолжала быстро падать. Румын возмущала чудовищная коррупция в окружении короля, а также нескончаемые скандалы вокруг Елены Лупеску, к которой во всей стране положительно относился лишь один человек, искренне ее любивший, – король[165]. Как женщина низкого социального статуса, воспринимаемая всеми как вульгарная и совершенно недостойная личность, она оскорбляла чувства многих. Как еврейка она являлась «доказательством» самых буйных антисемитских фантазий и отличной мишенью для нападок оппозиции всех мастей[166]. Однако король оставался безразличен к слухам и, похоже, не был осведомлен о быстром падении своей популярности.

Именно этим объясняется ошибка Кароля, приведшая к возникновению кризиса, к которому он оказался совершенно не готов. В декабре 1937 г. должны были состояться очередные парламентские выборы, и правительство Тэтэреску, уважая румынскую традицию, 14 ноября подало в отставку. Согласно принятой практике, монарх должен был назначить новое правительство, как правило, от оппозиционной партии, чтобы обеспечить адекватное чередование элит у власти. Затем новое правительство должно было «организовать» выборы таким образом, чтобы обеспечить себе в новом составе законодательного органа комфортабельное большинство[167]. Но Кароль был настолько очарован Тэтэреску и его командой, что вновь назначил его премьер-министром, вопреки всеобщему мнению, что Тэтэреску слишком «износился» (uzat), чтобы выиграть[168].

В этом контексте становится понятным происхождение «пакта о ненападении» Маниу – Кодряну. Оба лидера, подписав этот пакт, хотели помешать правительству и королю добиться победы на выборах путем массовых фальсификаций. Контроль над голосованием со стороны двух главных оппозиционных партий позволил добиться непосредственной цели пакта: впервые в румынской истории правительство проиграло выборы. Официальные результаты выборов (критики всегда полагали, что они были сфальсифицированы и реальными победителями были легионеры) были таковы: НЛП и ее союзники – 35,9 % голосов; НЦП – 20,4 %; легионеры – 15,6 %; кузисты – 9,15 %; остальные партии – менее 5 % каждая. Это было шоком для всех, в первую очередь для короля[169].

После выборов у Кароля оставалось весьма ограниченное пространство для маневра. Поскольку у национал-либералов практически не было никаких шансов на создание правящей коалиции и Кароль был настроен не допустить Кодряну и Маниу к власти ни при каких обстоятельствах как «неуправляемых», он мог поручить правление либо кузистам, либо любой другой мелкой партии в надежде провести в скором времени досрочные выборы, которые правительство должно было выиграть, или же отбросить конституцию и ввести диктатуру. Этот последний вариант ему старательно нашептывали его клевреты. Кароль всё же склонился в пользу первого варианта, хотя, судя по его дневниковым записям, он рассматривал назначение кузистского правительства как кратковременный маневр, за которым должно было последовать установление королевской диктатуры[170].

Если дела обстояли именно так, то Кароль полностью достиг своей цели. Однако цена, заплаченная за это страной, оказалась ужасной, и первыми жертвами циничного маневра короля стали евреи. 22 января 1938 г. Кароль подписал подготовленный правительством чрезвычайный указ № 169 о пересмотре гражданства евреев. Тем самым король сделал важнейшую уступку антисемитскому лобби, которое годами твердило, что «миллионы» еврейских беженцев «незаконно» получили румынское гражданство. Согласно этому закону, евреи, получившие румынское гражданство после Первой мировой войны (к таковым относилось большинство проживающих в Румынии евреев, поскольку по прежней конституции 1866 г. они были практически лишены права получить гражданство) должны были представить документы для проверки законности его получения в 40-дневный срок. Правительство приняло и другие антисемитские меры, включая и запрет некоторых национальных изданий, которые, как считали антисемиты, контролировались евреями и обслуживали их интересы. Военизированные банды кузистов, так называемые «ланчиеры» («копьеносцы»), и партийные активисты по всей стране нападали на евреев и грабили их имущество. Еврейские предприниматели резко сократили деловую активность, румынские биржевые котировки рухнули, и западные демократические правительства подвергли королевское правительство серьезному дипломатическому давлению. Кароль II решился отменить весь этот маскарад только тогда, когда экономика страны оказалась на краю пропасти, а в обществе широко распространился страх перед неминуемой гражданской войной[171].

Был ли Кароль II антисемитом? Несомненно, нет, но как глубоко аморальный человек он был равнодушен к страданиям других и в какой-то момент решил, что ему выгодно использовать кузистов-антисемитов в своих политических целях[172]. 10 февраля 1938 г. король распустил правительство, отменил уже назначенные выборы и поручил патриарху Румынской православной церкви Мирону (Кристя) сформировать новый кабинет министров. 20 февраля была промульгирована новая конституция, которая запрещала любую независимую политическую деятельность, включая деятельность политических партий, и сосредоточивала всю власть в руках монарха. Диктатура стала реальностью.

Эти новости были встречены с почти всеобщим вздохом облегчения; румынское общественное мнение полагало, что удалось избежать самого худшего. Что же касается «демократии» в том виде, в каком она существовала с 1919 г., то ее судьбу оплакивали очень немногие[173]. Из крупных политических партий только возглавляемые Маниу национал-царанисты заняли решительно отрицательную позицию в отношении совершённого Каролем государственного переворота, но многие видные члены НЦП покинули своих лидеров и перешли на сторону Кароля, в то время как другие искали предлога, чтобы поступить так же. В НЛП ситуация была еще хуже, поскольку ее лидер, пожилой Дину Брэтиану, был против переворота, но практически все соратники его покинули. Не было отмечено ни одного массового протеста[174]. Когда в середине декабря 1938 г. королевским указом был создан Фронт национального возрождения (ФНВ) – единственная официально разрешенная «партия» – и членство в нем стало обязательным для каждого чиновника, большинство бывших «демократических» политиков поспешило присоединиться к нему[175]. Победа Кароля была легкой и бескровной именно потому, что многие его подданные сами желали быть побежденными своим сюзереном.

Фото 3.1. Александру Вайда-Воевод, Константин Арджетояну, маршал Константин Презан, Николае Йорга и Георге Тэтэреску (в мундирах) на стадионе. 1938–1939 гг.

Между ними стоят православные церковные иерархи, личности которых не установлены. Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Диктатура Кароля была скорее мягкой. Политическим преследованиям подвергались лишь легионеры, видные деятели которых во главе с Кодряну были арестованы в апреле 1938 г., осуждены и приговорены к длительным срокам каторжных работ за «измену родине», а в ночь с 29 на 30 ноября 1938 г. расстреляны под предлогом «попытки к бегству». Но даже эти внесудебные расправы вызвали возмущение лишь у некоторых, в то время как большинство осталось безучастным или даже вздохнуло с облегчением[176]. В ответ 21 сентября 1939 г. легионеры убили премьер-министра Арманда Кэлинеску, бывшего национал-цараниста и «угодника» Кароля, в правление которого происходили репрессии, завершившиеся убийством лидеров движения. Это политическое убийство спровоцировало новую волну внесудебных расправ по приказу властей[177]. Вскоре, однако, режим стабилизировался. В конце ноября 1939 г. Кароль вновь назначил Георге Тэтэреску премьер-министром, продержав его у власти до начала июня 1940 г. Король был вполне доволен этим «угодником» при открытой диктатуре, так же как и при фиктивной демократии.

Политика королевской диктатуры по отношению к национальным меньшинствам была неоднозначной. Хотя насильственные антисемитские действия прекратились, «проверка» гражданства евреев продолжалась, вследствие чего 73253 семьи (225220 человек) румынских евреев были его лишены (всего документы на проверку представили 203423 семьи). Евреев не принимали в ФНВ, и правительство продолжало публично настаивать, что евреям необходимо покинуть Румынию. Однако отношение к представителям других национальностей было в целом лучше, чем во времена «демократии».

Фото 3.2. Суррогатный фашизм короля Кароля II. Парад Фронта национального возрождения.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Вступление представителей иных национальных меньшинств в ФНВ поощрялось, а некоторые запреты на культурную и образовательную деятельность членов меньшинств были смягчены, что вызвало протесты Ю. Маниу, утверждавшего, что во время личного правления Кароля меньшинства пользовались большей свободой, чем этнические румыны[178]. В июле 1939 г. Министерство национальной экономики изменило прежнюю интерпретацию Закона 1934 г. об использовании персонала на предприятиях, уточнив, что эти ограничения касаются лишь иностранцев и что термин «румын» следовало понимать «согласно конституционным положениям [как] эквивалентный термину „румынский гражданин”»[179].

Таким образом, политика в отношении меньшинств, проводившаяся различными румынскими правительствами в 1930-е гг., колебалась между относительной терпимостью и открытой враждебностью, и в ее эволюции не прослеживается непрерывная радикализация. Резкий переход к экстремистским формам национализма в 1940 г. не был обусловлен внутриполитическими процессами. Этот переход невозможно понять иначе, как только в контексте фундаментального изменения общеевропейского политического климата и попыток королевского режима к нему приспособиться.

3.2. «Благоприятные исторические условия»[180]

В 1930-х гг. внешняя политика Румынии эволюционировала от союза с Францией к позиции равноудаленности по отношению к западным державам и Германии, а потом ко всё большему сближению с последней, вплоть до лета 1940 г., когда Румыния стала практически сателлитом Берлина. Хотя эти изменения произошли под контролем Кароля, они не были результатом его идеологических предпочтений и тем более его долгосрочной стратегии, как предполагали Ю. Маниу и его соратники[181]. Согласно убедительной трактовке Ребекки Хайнс, постепенно и с колебаниями сближая свою страну с Германией, Кароль руководствовался следующими соображениями. Во-первых, он принимал в расчет важность экономических связей с этой страной для развития Румынии. Во-вторых, он надеялся убедить немцев предоставить Румынии гарантии территориальной целостности, в первую очередь против реваншистских требований венгров в отношении Трансильвании. В-третьих, король надеялся, что немцы смогут защитить страну от нарастающей советской угрозы (здесь главной заботой была Бессарабия, поскольку Советы никогда не признавали ее аннексию Румынией). Внешняя политика Кароля по всем этим аспектам отражала господствующие настроения румынской политической элиты[182].

Если бы Кароль действовал по своему усмотрению, он предпочел бы не сближать Румынию с Германией настолько, насколько это в конце концов произошло летом 1940 г. По этой причине, хотя румынская внешняя политика стала постепенно переориентироваться на Берлин с августа 1936 г., когда Кароль отправил в отставку прозападного министра иностранных дел Николае Титулеску, она скорее плелась в хвосте событий, чем предупреждала или вызывала их своими инициативами. Румыния заключила экономический договор с Германией (которого последняя добивалась годами) лишь 27 марта 1939 г., одновременно запросив у французов и британцев гарантии западных границ Румынии, которые и были ей предоставлены 13 апреля 1939 г.[183]

В конце апреля 1939 г. Кароль выразил свое согласие с мнением своего премьер-министра Арманда Кэлинеску, согласно которому «не может быть никаких сомнений насчет результата будущей войны: победа [западных] союзников. Следовательно, необходимо проводить ту же политику, что и в 1914 году, то есть длительный, насколько возможно, нейтралитет, с конечной целью перехода в определенный момент на сторону союзников». 23 августа того же года, после того как стало известно о советско-нацистском пакте, который опрокинул все их предыдущие расчеты, Кароль и А. Кэлинеску вновь обсудили сложившуюся ситуацию, которая, по их мнению, ухудшалась с каждым днем, и пришли практически к тому же выводу, который они сформулировали в апреле[184]. Даже 20 мая 1940 г., после первых десяти дней германского блицкрига на Западе, Кароль выразил несогласие с мнением Г. Тэтэреску, который считал, что Германия уже практически выиграла войну и что настала пора переориентировать румынскую внешнюю политику на победителя[185].

Только 28 мая 1940 г., узнав о капитуляции бельгийской армии, король прислушался к советам Г. Тэтэреску, министра иностранных дел Григоре Гафенку, а также маршала двора (и «друга» Лупеску) Эрнеста Урдэряну, настаивавших, что переориентация на Германию неизбежна. Но и тогда он всё же не хотел спешить, записав в дневнике:

Опасность оказаться привязанным к Германии велика, но если рок толкает нас в этом направлении, лучше сделать это в 12-м часу.

Хотя Кароль «восхищался немцами и признавал их достоинства», он не выносил их «брутальности»[186].

После отставки Г. Гафенку, который воспринимался как слишком прозападный, чтобы пользоваться доверием при решении новых задач, Кароль назначил на должность министра иностранных дел богатого предпринимателя Иона Джигурту, имевшего обширные деловые интересы в Германии и известного германофила. По прошествии нескольких недель после того как немцы вошли в Париж (14 июня), непосредственно накануне капитуляции Франции, 21 июня, Кароль издал указ о реорганизации Фронта национального возрождения в «Единую и тоталитарную партию Нации», в которую доступ евреям был запрещен внятным образом[187]. Сторонники правых в окружении короля всё же чувствовали, что для того чтобы убедить Гитлера в смене Каролем курса, этих символических действий недостаточно. Валер Поп так писал в своих мемуарах:

Тоталитарная и антисемитская Германия могла полностью доверять только тем государствам, которые руководствовались теми же принципами, что и она сама[188].

Поп, разумеется, имел в виду, что реальную власть следовало передать подобным ему людям, известным своей непримиримой ксенофобией и симпатиями к фашистам и нацистам. Другие сторонники правых, включая Александру Вайду-Воевода, Георге Брэтиану и даже Хорию Симу (новый лидер легионеров, который в 1939 г., когда его партия подвергалась репрессиям, сбежал в Германию, а теперь, вернувшись в Румынию, симулировал «сближение» с королем), давали Каролю те же советы[189].

Однако Кароль продолжал колебаться, и лишь дальнейшее быстрое ухудшение международного положения Румынии заставило его еще сблизиться с Германией. 26 июня 1940 г. Советский Союз ультимативно потребовал от Румынии немедленно уступить Бессарабию и Буковину; отчаянная попытка Румынии получить помощь в Берлине потерпела неудачу, поскольку немцы «посоветовали» пойти на уступки Советам (Берлину всё же удалось убедить Москву ограничить свои требования севером Буковины, оставив южную часть провинции в руках Румынии). Румыны последовали данному совету, но отказом от Бессарабии и северной Буковины их проблемы не закончились. В начале июля Венгрия и Болгария усилили давление на Румынию, требуя вернуть под свой контроль Трансильванию и юг Добруджи соответственно[190].

В новой ситуации Кароль сделал еще один шаг в сторону Германии. 3 июля он сформировал новое правительство, главой которого стал Ион Джигурту. В него входили: Михаил Манойлеску – министр иностранных дел, Хория Сима – министр культуры, Никифор Крайник – министр по связям с общественностью, вместе с другими менее известными лицами, ценными своими связями в Германии и Италии, или же неоднократно и публично выраженными симпатиями к фашизму и нацизму[191]. Первым актом нового кабинета стало декларирование нового кредо внешней политики: «искреннее интегрирование в систему, созданную осью Берлин – Рим». 2 июля Румыния «отказалась» от британских гарантий, а 7 июля без каких-либо объяснений вышла из Лиги наций[192].

К тому моменту Румыния действительно была в очень сложной ситуации. Постоянно циркулировали слухи о передвижении советских войск вдоль Прута, новой советско-румынской границы; эти движения зачастую воспринимались как доказательства скорого советского вторжения. Широкое распространение получили страхи перед возможным нападением на страну со стороны Венгрии и Болгарии при вероятной поддержке со стороны нацистской Германии и Советского Союза. Поскольку Франция, главный союзник Румынии, с военной точки зрения была уничтожена, а Великобритания была изгнана с европейского континента, существовала ли альтернатива попытке заключить альянс с Германией? Ю. Маниу и самый влиятельный эксперт НЦП по вопросам внешней политики, Иоан Худицэ, считали, что существовала. Они опровергали слухи о неизбежном советском нападении, считая их выдумкой правительства, и настаивали, что дальнейшие территориальные уступки невозможны, пусть даже это означало бы оккупацию страны Германией и ее союзниками. Ю. Маниу и И. Худицэ утверждали, что Румыния ни в коем случае не должна отказываться от ориентации на Великобританию. Поскольку они никогда не сомневались в том, что Гитлер в конечном счете войну проиграет, то придерживались мнения, что оккупация Румынии Германией предпочтительней любой политики, которая превратила бы Румынию в ее союзника: временная потеря независимости в войне против Гитлера и его союзников, считали они, гарантировали бы Румынии лучшие позиции на переговорах в конце войны, чем любые временные преимущества, которые мог бы дать союз с фашистскими государствами[193]. Отстаивая такую позицию, эти политики демонстрировали такую способность политического предвидения и твердость убеждений, которыми обладали очень немногие румынские государственные деятели того времени. Хотя неприязнь и недоверие к немцам в румынской элите были сильны (Румыния традиционно была франкофильской страной), ненависть и страх перед Советами были еще сильнее. Стоя перед выбором: немцы или Советы, – большая часть румынской политической элиты сделала выбор в пользу немцев и против Советов. Иными словами, внешняя политика Кароля была ближе к румынскому общественному мнению (или по крайней мере мнению румынских элит), чем политика оппозиции[194].

Непродолжительное правление И. Джигурту было отмечено целым рядом решений, которые заложили основы румынской внутренней политики на годы вперед, пережив не только премьерство И. Джигурту, но и самого короля. Важнейшими из них были два закона от 8 августа 1940 г., направленные против евреев. Автором этих двух законов был министр юстиции и профессор права Бухарестского университета Ион В. Груя. Первый вводил юридическое определение еврея и жестко ограничивал гражданские и политические права лиц, подпадающих под данное определение. Второй закон запрещал браки между «румынами по крови» и евреями. Оба закона сознательно и явно следовали в русле Нюрнбергского антисемитского нацистского законодательства с некоторыми, весьма незначительными, отличиями. Румынский закон предлагал более широкую, чем немецкое законодательство, дефиницию «евреев», включая в эту категорию и лиц «смешанной крови». В отличие от германского варианта, румынский закон делил евреев на три категории, в зависимости от времени получения румынского гражданства. Евреи, которые натурализовались при строгом ограничительном законодательстве в Старом королевстве, в наименьшей мере подвергались дискриминации. Самой обширной дискриминации подвергались евреи, ставшие румынскими гражданами после 1918 г.[195]

В долгосрочной перспективе важными оказались не детали этих законов, а их дух. Как убедительно показала румынский историк Лия Бенджамин, в 1940–1944 гг., т. е. на протяжении всего периода официального преследования евреев, разделение румынского еврейства по категориям оставалось пустым звуком, поскольку после выхода закона Груи ни законодатель, ни администрация, проводя антисемитскую политику, не обращали внимания на такие юридические тонкости[196]. Установив для румынских граждан иного, чем румынское, этнического происхождения неполноценный юридический статус, режим сделал решающий шаг в сторону, противоположную либеральному конституционализму, на котором зиждилась румынская политическая и юридическая система Нового времени, в сторону государства, основанного, по словам Г. Груи, «на <…> биологической концепции Нации». С этого момента, заявил Г. Груя, «Нация <…> стала в меньшей мере юридическим сообществом, или политическим коллективом, [и] в большей – духовным и органическим сообществом, основанным на праве крови, из которого проистекает иерархия политических прав»[197]. Такой язык был чреват самыми дурными последствиями, прежде всего для евреев, а затем и для остальных национальных меньшинств. В этом плане Г. Груя выразил дух новый политической эпохи, зачинавшейся в Бухаресте.

Новое отношение к румынским гражданам иного этнического происхождения со всей очевидностью проявилось в ходе румынско-венгерских переговоров по Трансильвании. Более того, именно в ходе этих переговоров правительство всерьез задумалось о полном «очищении» нации от меньшинств путем обмена населением с соседними странами. По этой причине стоит обратить больше внимания на историю этих переговоров. Вопреки тому факту, что ответ Гитлера на обращение Румынии в начале июля 1940 г. о гарантиях ее территориальной целостности был обескураживающим, многие сторонники правых в Румынии тешили себя надеждой, что мнения германских лидеров по этому поводу разделились и что сам Гитлер не был склонен поддерживать Венгрию в ее территориальных притязаниях. И в самом деле, в 1936–1937 гг. Гитлер отправил несколько посланий бухарестскому правительству, в которых заверял, что Германия никогда не поддержит территориальные требования Венгрии к Румынии. Не исключено также, что среди нацистских руководителей и вправду существовали разногласия по данной теме и что позиция нацистов определилась только к концу переговоров[198]. До лета 1940 г. Кароль с презрением отзывался о заверениях Гитлера насчет добрых намерений в отношении Румынии, теперь же король ухватился за них как за свою единственную надежду.

В конце концов, под давлением Гитлера Кароль 6 июля 1940 г. дал согласие на начало переговоров с Венгрией и Болгарией по территориальному вопросу, но подчеркнул, что в основе урегулирования должен был лежать «этнический принцип». Вопреки семантическому сходству, синтагма «этнический принцип» в 1940 г. понималась румынами весьма отлично от «принципа национальности», сформулированного в 14 пунктах президента США Вудро Вильсона и положенных западными державами в основу определения границ в Центральной и Восточной Европе после Первой мировой войны. Согласно «принципу национальности», как он понимался во время Парижской мирной конференции, простое большинство жителей той или иной этнической группы на данной территории служило достаточным основанием для передачи этой территории соответствующей нации-государству (хотя, разумеется, на практике этнографические данные зачастую дополнялись соображениями безопасности, доступа к путям сообщения и др.).

«Принцип национальности» никогда не означал, что государство, границы которого были основаны на нем, должно было быть «чистым» с этнической точки зрения[199]. В отличие от такого подхода, «этнический принцип», как его понимали румыны в 1940 г., предполагал, что любое территориальное изменение должно сопровождаться обменом населением таким образом, чтобы конечным результатом стало создание «чистых» с этнической точки зрения государств. И наоборот, если территориальные изменения не сопровождались обменом населения и не приводили к этнической «чистоте» вовлеченных государств, то их следовало признать незаконными.

Идея определить стратегию переговоров с Венгрией и Болгарией в таких терминах принадлежала, похоже, министру иностранных дел М. Манойлеску, или же главному переговорщику с Венгрией Валеру Попу, или же обоим одновременно, и была одобрена Каролем 6 июля. Вот как они объясняли свою позицию. Поскольку Гитлер ранее объявил себя сторонником этнического принципа (какое значение он придавал этому термину, М. Манойлеску и В. Поп предпочли не разъяснять) и поскольку он уже «решил» территориальный спор Рейха с Италией по поводу Южного Тироля (так называемое соглашение Гитлер – Муссолини от 23 июня 1939 г.) через «поощрение» немцев, проживавших в этой области, к «возвращению» в Рейх и отказа от претензий на эту область, то если румыны заявят о своей готовности следовать той же логике, Гитлер склонится на их сторону[200]. В действительности тайная надежда М. Манойлеску и В. Попа состояла в том, что им удастся подменить территориальные уступки обменом населением. Они рассчитывали, что, поскольку в Румынии было больше этнических мадьяр, чем этнических румын в Венгрии (особенно если включить секеев в число мадьяр), так же как в Румынии было больше этнических болгар, чем этнических румын в Болгарии, то в случае, если бы соглашение было заключено на основе «этнического принципа», румыны уступили бы только ту часть своей территории, которая была необходима для колонизации на ней «избыточного» числа этнических «чужаков», которых предстояло вывезти из Румынии в соответствующую страну.

Сторонники правых в Румынии и поклонники нацистов, которые на тот момент преобладали в окружении короля, убедили себя, что этот план давал единственную надежду выбраться из международного кризиса с наименьшими территориальными потерями. Вдобавок они считали, что этот план имел и иные преимущества, выходящие за рамки территориального спора с Венгрией и Болгарией, поскольку мог способствовать продвижению страны по пути этнической гомогенизации, которую они считали абсолютно благотворной. В послании, адресованном фюреру 26 июля 1940 г., Кароль объяснял позицию своей страны следующим образом:

Румыния ни на миг не может отойти от этнического принципа, который может быть реализован путем обязательного и систематического обмена населением с целью снизить остроту или даже полностью устранить проблему национальных меньшинств[201].

М. Манойлеску, который редактировал послание короля, выразился на Коронном совете 23 августа, согласно своим мемуарам, еще яснее:

Разумное решение нашего спора с Венгрией путем обмена населением может принести нам некоторые выгоды, ведь как было бы хорошо избавиться от секеев, торчащих, как гвоздь, в сердце страны. Является ли секейский край румынским? – спросил я, и не получил ни одного ответа, ни одного возражения[202] (выделено в оригинале. – В. С.).

Идея сразу же распространилась в более широких политических кругах. 2 августа И. Джигурту и М. Манойлеску организовали встречу с видными представителями трансильванских румын, на которой 7 из 16 присутствующих одобрили как идею переговоров с венграми, так и принцип обмена населением как основу для соглашения с ними, а остальные высказались либо за вооруженное сопротивление (четверо), либо отказались занять определенную позицию. В частности, Секстил Пушкариу (Sextil Pușcariu), знаменитый филолог из Клужского университета, заявил, что, «вырезав сегодня секейский гнойник путем выдворения секеев, мы не уменьшимся».

Среди энтузиастов данной стратегии числились также А. Вайда-Воевод и ректор Клужского университета доктор Юлиу Хацеган, который заявил, что «формула правительства по этнической гомогенизации страны замечательна, и она начинает нравиться широким народным массам» (выделено в оригинале. – В. С.)[203]. План Манойлеску – Поп получил поддержку даже внутри НЦП. Согласно дневниковым записям И. Худицэ, группа лидеров НЦП обсудила 17 августа стратегию правительства и решила поддержать территориальные уступки, если они будут осуществляться на основе этнического принципа и обмена населением. Даже Ю. Маниу, позднее осудивший передачу Венгрии севера Трансильвании и сваливший вину за это на правительство, на том этапе, похоже, считал, что стратегия правительства не совсем лишена логики и что общественное мнение не поймет его партию, если она сразу же ее осудит[204].

26-27 июля И. Джигурту и М. Манойлеску были приняты Гитлером в Зальцбурге и Муссолини в Риме. Во время этих аудиенций они объяснили новым правителям Европы стратегию Румынии. Манойлеску сказал своим собеседникам, что «основой переговоров [должны были быть] обмены населением» с целью достичь такого решения, при котором «ни один венгр не должен остаться под властью румын и ни один румын под властью венгров» (выделено в оригинале. – В. С.). Румыны считали, что оба диктатора согласились с ними. У них даже сложилось мнение, что Гитлеру не только понравилась эта формула как основа для переговоров, но он даже придал ей всеобъемлющий характер как базовому тезису для урегулирования всех подобных споров в будущем: «Этническую субстанцию следует сберечь любой ценой», – якобы заявил он. Муссолини был также воодушевлен: «Нет ничего более ценного для народа, чем национальная гомогенность его территории» (выделено в оригинале. – В. С.)[205].

Воодушевленный этим, казалось бы, неплохим началом, М. Манойлеску проинструктировал Валера Попа вести переговоры на этой основе. Переговоры с Венгрией начались 16 августа в румынском городе Турну-Северин. Румынская тактика состояла в том, чтобы вначале уговорить венгров принять за основу компромисса принцип обмена населением, и лишь после этого раскрыть свои расчеты в отношении уступаемой Венгрии территории, на которой должны быть «размещены» выдворяемые из Трансильвании этнические венгры, для которых не хватило бы свободного пространства в Венгрии после выдворения оттуда этнических румын. (Поскольку, согласно румынским данным, в Румынии имелось около 1475 тыс. этнических мадьяр, и лишь около 45 тыс. этнических румын в Венгрии, число «дополнительных» этнических мадьяр должно было быть воистину огромным; в 1939 г. население Венгрии оценивалось в 8,7 миллионов[206].) Согласно этим расчетам, если страну покидали все этнические мадьяры, Румынии нужно было уступить 10 тыс. кв. км, а если депортации подлежали только этнические мадьяры из сельской местности, то уступить надо было только 7 тыс. кв. км[207]. По сравнению с требованиями венгров – 67 тыс. кв. км, как и с той территорией, которую Гитлер и Муссолини в конце концов отдали 30 августа Венгрии в Вене – 42 243 кв. км – это действительно были незначительные цифры[208].

Но эта тактика желаемых результатов не принесла. Венгры хоть и не отвергли идею обмена населением и «этнической гомогенизации», сразу дали понять, что готовы приступить к «гомогенизации» населения лишь после того, как будут осуществлены территориальные уступки, и ни в коем случае не до того. Что касается «репатриации» секеев, то венгерское правительство ясно указало, «что оно ее не желает, да и не может заставить секеев эмигрировать от своих очагов, никогда и ни при каких условиях»[209].

Венгерский меморандум завел переговоры в тупик. Хотя конференция формально продолжалась, ни малейшего прогресса достигнуто не было.

Гитлер решил разрубить гордиев узел одним ударом и 26 августа пригласил румын и венгров на встречу в Вене, которая должна была состояться 29 августа. В Вене И. Риббентроп и Г. Чиано попросту продиктовали условия соглашения. Они начали с того, что обязали обе стороны принять германоитальянский арбитраж, не поставив их в известность относительно того, каким же будет окончательное решение территориального спора, пригрозив Румынии, что в случае отказа она подвергнется нападению. Риббентроп добавил, что решение по Трансильвании будет основываться не на одном только этническом принципе, а на синтезе территориального и этнического принципов, обмен же населением будет не обязательным, а добровольным[210].

В ночь с 29 на 30 августа Коронный совет 21 голосом «за» и 10 «против» принял решение признать арбитраж[211]. Во второй половине того же дня Риббентроп и Чиано объявили о своем решении подавленным румынам и изумленным венграм: Румыния должна была уступить Венгрии 42 243 кв. км с населением в 2,6 млн человек, среди которых насчитывалось, по румынским данным, 1,3 млн румын (почти 50 % от общего количества) и 975 тыс. мадьяр (37,1 %)[212]. Венский диктат, как его назвали румыны, никого не удовлетворил, но румыны восприняли его как национальную катастрофу.

Историки высказывали различные мнения относительно того, обманывал ли Гитлер румын с самого начала, или же, как считали М. Манойлеску и В. Поп, внезапно пересмотрел свою политику в отношении вопроса о Трансильвании в пользу венгров в августе 1940 г.[213] Хотя этот вопрос имеет первостепенное значение для понимания германской политики на Балканах, он гораздо менее значим для целей данного исследования. Более важен тот факт, что идея массивного обмена населением, изначально задуманная как средство решения частной проблемы – территориального спора с Венгрией, – была немедленно объявлена новым принципом государственного строительства в Румынии. Так, М. Манойлеску, вернувшись 27 июля из Зальцбурга и Рима в Бухарест, в своем радиообращении к нации заявил, что обмен населением с Венгрией и Болгарией, который правительство в то время подготавливало, был лишь частью более широкой концепции этнического очищения. После двадцати лет чрезмерно великодушной политики в отношении меньшинств, продолжал М. Манойлеску, новое правительство решило «приступить более радикальными средствами к окончательному решению проблемы меньшинств, единокровных с нашими соседними народами, посредством мер, соответствующих духу нашего времени».

Среди таких мер обмен населением привел к очень хорошим результатам во всех странах <…>.

Таким путем сохраняется и укрепляется то, что является самым ценным для народа, а именно его этническая субстанция <…>.

Собрать внутри румынского государства всех румын из-за его пределов <…>, не оставляя ни одного румына за рубежом, и сократить, в максимально возможной мере, численность меньшинств в Румынии, – вот те два идеала, для достижения которых любое усилие желательно и любое средство пригодно.

С другой стороны, <…> Румыния не сможет стать совершенно гомогенной, и румыны не смогут добиться выполнения своего страстного желания быть хозяевами в своем доме, если мы не решим проблему еврейского элемента при помощи самых решительных и жестких мер[214].

Выступая по радио 9 августа с обращением к нации, Ион Джигурту высказался в том же ключе:

Правительство полно искренней и твердой решимости приступить к выполнению болезненного, но необходимого плана действий, по завершении которого наша нация укрепится, обретя национальную гомогенность на всей своей территории, обретет добрые отношения со всеми нашими соседями, а также обеспечит себе прочный и достойный мир[215].

Эта программа была одновременно абсолютно новой, в том смысле, что до тех пор ни одно румынское правительство не заявляло ничего подобного по своей дерзости, амбициозности и варварскому характеру задуманного, так и традиционной, поскольку полностью соответствовала давно уже высказывавшимся целям румынских радикальных националистов. Достаточно сравнить заявление М. Манойлеску с программой этнократического государства, изложенной Н. Крайником в 1936 г., чтобы заметить, что никакой существенной разницы между ними не было. Изменилась лишь политическая обстановка: с позиций на периферии румынской политики радикальные националисты переместились на самую вершину власти. Союз с нацистской Германией создавал, как они считали, «благоприятные исторические условия» для осуществления их самых дерзких мечтаний.

Глава 4

Румынская евгеника: «безрасовый» расизм

В 1930-х – начале 1940-х гг. сдвиг вправо произошел не только в рядах румынских политиков, но и в экспертном сообществе. Это обстоятельство имело немалое значение, поскольку именно эксперты были в состоянии предложить интеллектуальные обоснования, разработать планы осуществления и придать престиж программе радикального национализма. Одну из таких экспертных групп составили румынские евгенисты, которые хоть и не были на виду у широкой публики, всё же оказали серьезное влияние на то, как правительство понимало «политику населения» (официальный термин) в первые годы Второй мировой войны. В этой главе предлагается анализ содержания и эволюции их взглядов.

Центром евгенического движения в межвоенной Румынии был трансильванский город Клуж. Такое положение было несколько необычным, поскольку практически во всех остальных сферах интеллектуальной деятельности доминировал Бухарест[216]. Причиной этого исключения был доктор Юлиу Молдован (1882–1966), создатель и глава школы на протяжении всего периода ее существования до ликвидации коммунистами в 1945 г.[217] Сын греко-католического священника из Трансильвании, Молдован обучался медицине в Вене, потом продолжил образование в Праге, Риме, Париже и Неаполе, закончив обучение защитой докторской диссертации по общей патологии в Вене. Во время Первой мировой войны Ю. Молдован служил врачом в рядах австро-венгерской армии и заслужил репутацию специалиста в области эпидемиологии и профилактической медицины. С декабря 1918 по апрель 1920 г. Ю. Молдован занимал во временной трансильванской администрации под руководством Ю. Маниу должность, соответствующую министру здравоохранения. В эти годы Молдован открыл в Клуже медицинское училище и основал Институт гигиены и социальной гигиены. В 1920–1925 гг. он работал генеральным инспектором в Трансильвании по вопросам гигиены, т. е. занимался по сути теми же вопросами, что и при временной администрации под руководством Ю. Маниу.

Участие Ю. Молдована в национальной политике было скорее незначительным. В 1928–1930 гг. при правительстве НЦП он исполнял должность генерального секретаря в министерстве труда, здравоохранения и социальной защиты, а также заместителя министра в том же учреждении. В эти годы он разрабатывал законопроекты по вопросам системы здравоохранения, которые включали евгенические идеи, в частности об обязанности государства «удалять дегенеративные элементы» из национального сообщества, создавать исследовательские центры по изучению биологической наследственности индивидов и способствовать исследованиям в области евгеники[218]. Однако его идеи нашли лишь ограниченную поддержку в парламенте и были включены в окончательный текст закона в весьма расплывчатом виде, а на практике остались без последствий. После ухода Ю. Молдована с государственных постов, о причинах которого я не располагаю сведениями, его отношения с Ю. Маниу охладели, и в 1939 г. он появляется на общественной сцене в качестве члена Верховного совета Фронта национального возрождения, единственной официально разрешенной при диктатуре Кароля «партии», к которой НЦП и Ю. Маниу находились в решительной оппозиции[219].

Влияние Ю. Молдована на общественную жизнь в Трансильвании не исчерпывалось, однако, его деятельностью на государственных постах. Начиная с 1926 г. он играл ведущую роль в Трансильванской ассоциации в поддержку румынской национальной литературы и культуры – объединении ASTRA. Ассоциация была создана в 1861 г. группой румынских интеллектуалов с целью противостоять венгерскому ассимиляторскому давлению. В период до Великого объединения 1918 г. ASTRA играла важнейшую роль в деле национального пробуждения трансильванских румын. После Великого объединения ASTRA, продолжавшая пользоваться значительным моральным авторитетом среди румын Трансильвании, столкнулась с кризисом идентичности. Поддержкой румынской культуры, которая раньше была практически ее монополией, теперь занималось само национальное правительство. К тому же различные культурные фонды из Бухареста составляли серьезную конкуренцию. Чтобы выжить, ASTRA пришлось переопределяться[220]. Молдован дал ассоциации второе дыхание, добившись того, чтобы любезный ему «биолого-национальный принцип» был провозглашен главным направлением ее деятельности. Под его руководством одна из десяти секций ассоциации, названная «медико-биополитической», развернула заметную деятельность как раз тогда, когда остальные секции приходили во всё больший упадок[221].

Фото 4.1. Юлиу Молдован.

Фотография любезно предоставлена Мариусом Турдой

В 1927 г. Молдован основал журнал Евгенический и биополитический бюллетень, ставший главной платформой пропаганды евгенических идей в Румынии. Занимая стратегические позиции в ASTRA, Клужском университете, профессором которого он был, и в Институте гигиены и социальной гигиены, которым он руководил, Молдован обладал значительными возможностями для патронажа начинающих исследователей. В этом ему помогали связи с Фондом Рокфеллера, которые завязались еще в 1920-х гг., когда Фонд принял решение распространить свою филантропическую деятельность в Румынии на сферу здравоохранения. Посетившие в то время Румынию эксперты Фонда идентифицировали Ю. Молдована как одного из своих потенциальных сотрудников, оценив его как «прогрессивного» ученого с медицинским образованием, полученным во всемирно известных учреждениях. Сотрудничество Фонда с Молдованом продолжалось до 1947 г., когда железный занавес отделил Румынию от Запада. Тесное сотрудничество с Фондом дало Ю. Молдовану возможность получать для своих учеников стипендии для обучения в Соединенных Штатах и Европе[222].

В своей недавней книге Мария Букур убедительно показала, что румынских евгеников межвоенного периода невозможно понять, оставаясь в рамках традиционной парадигмы «модернизаторы / западники против традиционалистов / националистов». Согласно Букур, румынские евгеники были одновременно как модернизаторами, так и традиционалистами[223]. Я согласен с этим суждением и даже распространил бы его на большинство румынских интеллектуалов межвоенного периода. Евгеники, в частности, были модернизаторами, потому что верили в науку, прогресс и рациональную организацию общества; они также считали индустриализацию неизбежной и в конечном счете благотворной. В то же время они опасались «биологических» последствий модернизации, потому что считали, как писал в 1926 г. Юлиу Молдован в книге «Биополитика», что «биологическое процветание человеческого капитала непрерывно снижается по мере прогресса цивилизации». В этом смысле они были традиционалистами.

Молдован считал, вслед за многими западными демографами и евгениками межвоенного периода, что индустриализация и урбанизация неизбежно вызывают спад демографического роста и ухудшение общего состояния здоровья населения, а в долгосрочной перспективе ведут к депопуляции, к исчезновению передовых наций и даже самой цивилизации. Он объяснял это двумя причинами: во-первых, горожане имели тенденцию заводить меньше детей, чем жители сельской местности, и во-вторых, смертоносные заразные болезни, особенно венерические заболевания и туберкулез, были более распространены среди городской бедноты, чем среди крестьян. Повторяя вслед за Освальдом Шпенглером – весьма популярным в Румынии 1920-х гг., – что мир находится «в начале заката нашей цивилизации», Ю. Молдован утверждал, что эта тенденция просматривалась не только в передовых странах, но и в Румынии[224].

Избежать такого упадка или хотя бы замедлить его было трудно, но возможно. Чтобы добиться успеха в этом направлении, нужно было полностью реорганизовать государство и перевоспитать румынское общество. Сначала национальные лидеры, а затем и все граждане должны были осознать, какие опасности им грозят в будущем, если немедленно не принять серьезные меры. Затем они должны были разработать соответствующую программу и, наконец, приступить к ее осуществлению. Основой нового государственного уклада должна была стать не определенная идеология, и даже не права и интересы отдельных членов национального сообщества, а правильно понятая «биология». Следовало пересмотреть конституцию страны и включить в нее «основополагающие принципы касательно обеспечения биологического процветания [нации]». Существующий Законодательный совет должен был быть заменен Верховным биологическим советом, состоящим из комиссий, мнение которых относительно конституционности любого закона было необходимо учитывать перед тем, как голосовать за него в парламенте[225]. Правительство должно было профинансировать создание Академии биополитики, члены которой читали бы курсы лекций для молодых политиков и государственных служащих, обязанных получить свидетельство об их окончании для продолжения своей карьеры[226].

Роль нового биополитического государства состояла не только в распространении научной информации о наследственных болезнях и евгенических теориях (Молдован называл такую деятельность «пробуждением расового сознания»), но и в поощрении рождаемости в элитных семьях и ее ограничении в семьях «дегенератов». Следовало подвергать стерилизации лиц, «которые в силу наследственных дефектов были отрицательной ценностью, балластом, и более того: биологической угрозой <…> для нации, как то слепые, глухонемые, имбецилы, психопатические идиоты, преступники и т. п.»[227]. Правительству следовало проводить индустриализацию таким образом, чтобы оставить «крестьянскую прослойку нетронутой», поскольку существование этой прослойки было единственной гарантией непрерывного демографического роста[228].

Концепция Ю. Молдована вступала в конфликт с фундаментальными ценностями демократии – политической доктриной, которая хоть и подверглась нападкам со стороны правых и левых экстремистов, с 1923 г. была включена в конституцию и в 1920-х гг. была признана большинством румынских элит как основа государственного устройства. Эта концепция также грозила конфликтом с церквями, поскольку прославление Ю. Молдованом «естественного отбора» и его высокомерная элитарность противоречили христианским ценностям человеческого достоинства и равенства перед Богом. Молдован признавал возможность таких противоречий, но утверждал, что если верно понимать демократию и христианство, то они совместимы с его программой[229]. Молдован дал инклюзивное определение понятия «человеческий капитал» Румынии, включив в него национальные меньшинства, однако в других частях книги он говорил о нации в этническом смысле и настаивал на необходимости «регламентировать иммиграцию чуждых элементов»[230].

Несмотря на некоторые свои отвратительные положения, книга Ю. Молдована 1926 г. выглядит относительно умеренной, если сравнивать ее с более поздними текстами того же автора и его учеников. Мария Букур, ограничившая изложение взглядов Ю. Молдована этой его книгой, не смогла в достаточной степени оценить глубину его идейной трансформации, на которой мы теперь и сосредоточим внимание[231].

Издание журнала Евгенический и биополитический бюллетень, основанного Ю. Молдованом в 1927 г., было приостановлено в 1930 и возобновилось лишь в 1934 г. Между этими двумя датами произошел переход от относительно умеренной к гораздо более радикальной фазе в идейной эволюции Ю. Молдована и его школы. Уже в речи на общем собрании ASTRA в 1933 г. Молдован однозначно заявил о благотворном воздействии естественного отбора на человеческое общество[232]. С момента возобновления выхода журнала призывы к принятию мер «по защите человеческого капитала», в частности стерилизации «дегенератов», становились всё громче и назойливее. Издание выражало восторг по поводу принятия жестких евгенических программ в других странах, и в первую очередь в нацистской Германии. Молдован и другие члены его школы видели в нацистской политике неопровержимое доказательство правоты своих идей. В 1940 г. Ю. Молдован писал об этом так:

Когда биополитика была включена в программу деятельности ASTRA как главное направление ее деятельности, нас поняли лишь немногие <…> Потребовалось установление нового политического режима в Германии и Италии, чтобы заставить [румын] понять постулаты евгеники[233].

Едва уловимые жестко-националистические ноты в книге Ю. Молдована 1926 г. становились всё более откровенными от номера к номеру возобновленного журнала, статьи в котором подчас содержали лишь слегка завуалированные призывы к насилию. Изданная в 1944 г. книга Ю. Молдована – сборник эссе, впервые опубликованных в 1938–1943 гг., – вполне убедительно отражает эволюцию его мысли ко всё более радикальному этническому национализму.

Начнем с отношения Ю. Молдована к расовой теории. Действительно, как заметила М. Букур, Ю. Молдован твердо высказывался против теории превосходства чистых рас, и в особенности нордической расы. Эту позицию он занял в 1927 г. и вновь вернулся к ней в 1943 г.[234] Но при более внимательном анализе написанного Ю. Молдованом с конца 1930-х до середины 1940-х гг. нельзя не заметить, что мотивы его неизменного отрицания расовой теории и ее применения к румынам проистекали из национальной гордости, а не из гуманистического эгалитаризма. Как человек, много лет проживший и учившийся в немецких землях, в которых нордический расизм был особенно популярен, Ю. Молдован испытал на себе презрение тех, кто считал себя в расовом отношении выше восточных европейцев, включая румын[235].

Более того, отношение Ю. Молдована и его последователей к расовой теории было более двойственным, чем предполагает М. Букур. В конце 1930-х гг. и на первых этапах Второй мировой войны, по мере того как росло преклонение школы Ю. Молдована перед нацистами, ее члены пришли к выводу, что успехи гитлеровской партии были достигнуты благодаря мобилизационному потенциалу расовой идеи[236]. Однако доктрина, ставящая расовую чистоту превыше всего, явно не подходила румынам, которые считали себя потомками дакийских женщин и римских легионеров (иногда признавалось также смешение с другими народами, как то со славянами, татарами и греками) и, таким образом, расово смешанными. Ученики Ю. Молдована взяли на себя задачу переработать расовую теорию таким образом, чтобы сделать ее приемлемой для румын. Их замысел состоял в том, чтобы заменить понятие «расы» понятием этнической нации так, чтобы легитимизировать смешанное происхождение румын как приведшее к не менее «биологически ценному» результату, чем тот, которым обладала «чистая нордическая раса».

Решение этой задачи взял на себя один из учеников Ю. Молдована и член Железной гвардии Овидиу Комшя (Ovidiu Comșia). В течение двух лет, с ноября 1936 по сентябрь 1938 г., Евгенический и биополитический бюллетень опубликовал серию статей, написанных Комшей, в которых последний попытался доказать, что традиционное румынское понятие neam (род) было настолько же подходящим для румын, как «раса» для немцев[237]. О том, что это был программный проект, вдохновленный и поддерживаемый Ю. Молдованом, можно было заключить как из беспрецедентной длительности серии статей, так и из неизменного расположения текстов О. Комши в начале каждого номера. Еще более значимым было то, что в своих эссе, впервые опубликованных в 1938–1943 гг. и переизданных в 1944 г. отдельной книгой, сам Ю. Молдован усердно повторял идеи О. Комши.

Многословие Комши было не в состоянии завуалировать бедность содержания. Помпезный, невнятный и непоследовательный вплоть до противоречивости, О. Комшя не мог преодолеть абсурдность той задачи, которую сам себе поставил: доказать жизненную необходимость сохранения биологической «чистоты» народа, самоопределение которого включало «смешение» как базовый элемент. Комшя начал со следующего постулата: смешение рас, произошедшее в глубокой древности, могло привести к положительному результату, если за ним следовал длительный период изоляции вновь возникшей общности, которая, таким образом, переходила в стадию «биологической стабилизации». Именно так случилось с румынами, которые после ухода римских легионов якобы выжили тысячу лет в изоляции в Карпатских горах, дожидаясь своего часа для выхода на историческую арену. Комшя даже определял этничность – концепт, эквивалентный «роду» (neam), – как «стабилизированную смесь»[238]. Такая стабилизация происходит в определенном пространстве и в органической связи с природным ландшафтом. Смешение же с элементами, происходящими извне рамок «биологического пространства» этноса, опасно и ведет к «социальному дисбалансу». Само собой, все эти построения были чисто дискурсивными или попросту голословными; в их подтверждение Комшя был не в состоянии привести ни одного факта.

С этого момента рассуждения Комши перемещались в область политическую, причем не прослеживается ни малейшей логической связи с предшествующими построениями «биологического» характера. После ряда бессвязных умозаключений он приходил к выводу, что демократия, как правило, есть признак «биологической неуравновешенности» нации, вступившей в начальную фазу биологического упадка. Хотя в странах со «стабильными этносами», таких как Великобритания и скандинавские страны, демократия может быть благотворной, в тех странах, где «гибридизация» возобновилась после стабилизации (Румыния была одной из них), демократия была смертоносной:

По этим причинам режим твердой руки находит себе биологическое оправдание, потому что только он в состоянии усмирить это множество центробежных круговоротов и конденсировать разнонаправленные силы. <…> Позже, когда, после долгих десятилетий внутренней селекции, этничность стабилизируется в своей родовой составляющей, социально-политическая система может стать другой[239].

О. Комшя утверждал, повторяя в этом пункте фантазии теоретиков расизма от Ж. А. Гобино до А. Розенберга, что упадок древних цивилизаций произошел в результате «гибридизации» и что прогресс увеличивал угрозу «биологического упадка». Такая эволюция могла быть остановлена скоординированными усилиями правительств, которые должны были предотвратить избыточное смешение, снизить темпы урбанизации и гарантировать процветание здорового крестьянства, настоящего хранилища этнической чистоты и жизнестойкости[240].

В 1942 г., Ю. Молдован в очерке под красноречивым названием «Neamul» следующим образом синтезировал построения О. Комши:

[К]огда другие (он имел в виду немцев. – В. С.) говорят о расе, мы говорим о роде (neam), или, точнее, об этнобиологическом фонде, и именно потому, что все проявления жизни суть биологические, а потому и духовные[241].

Показательно, что толкование, данное О. Комшей румынскому термину neam («род») весьма походило на итальянский фашистский концепт razza. Ввиду того, что итальянцы, как и румыны, не могли претендовать на «расовую чистоту», они были вынуждены разбавить «чисто биологический» нацистский концепт Rasse и добавить к нему «культурные» и «духовные» элементы. Эти попытки, конечно, вели к алогичным построениям, но зато обладали психологической и политической ценностью, поскольку позволяли одновременно и превозносить собственную «биологию», и отрицать превосходство «чистых арийцев»[242]. Что касается Ю. Молдована и членов его школы, то, судя по хвалебным отзывам об итальянских изысканиях в области расовой теории, они остались ими довольны[243].

Серия статей О. Комши недвусмысленно указала направление, в котором двигалась вся школа, а именно – к концепции общества как основанного на «биологии» замкнутого на себе этнического сообщества, напоминающего монаду Лейбница. Кульминацией этой переориентации стал радикальный пересмотр Ю. Молдованом концепта «биополитическое государство», впервые сформулированного им в 1926 г., в эссе «Этническое государство», опубликованном в 1943 г. Если в 1926 г. он предполагал, что такое государство должно было служить «гражданской нации», то в 1943 г. настаивал, что его миссией было служение кровному сообществу, т. е. исключительно этническим румынам[244]. Если в 1927 г. Ю. Молдован открыто опровергал утверждение, что румыны «были прямыми потомками одной-единственной прародительской семьи», то в 1943 г. он же утверждал, что «нет сегодня ни одной румынской семьи, которая не имела бы когда-то в прошлом общих предков с любой другой румынской семьей»[245]. Другой представитель этой школы и стипендиат Фонда Рокфеллера Петру Рымнянцу выразил ту же идею следующим образом: «Наш народ, может быть, более любого другого представляет собой сообщество, основанное на кровном родстве, которое постепенно становится всё более однородным»[246].

Поскольку чистота крови имела решающее значение, требовалось защитить народ от смешения с другими этническими группами. Как выразился Ю. Молдован,

…отдельные частицы нашего рода (neam) вследствие примеси чужой крови, и в особенности повышенного уровня этой примеси, отличаются от нас духовно. Если эта примесь была добавлена давно и удельный вес [чужой крови] невелик, то со временем это пятно в душе может исчезнуть. Но чем чаще и чем шире происходят эти смешения, тем глубже, шире и безвозвратней будет порча нашего этнического фонда, а с ним и общности традиций, и общности судьбы[247].

В исследовании 1937 г. о смешанных браках в городах Трансильвании П. Рымнянцу, не приведя ни одного доказательства, утверждал, что смешанные семьи угрожают здоровью румынской нации и что их количество в Трансильвании достигло тревожного уровня. Для борьбы с этим феноменом он предложил целый ряд законодательных, административных и образовательных мер, в том числе принятие закона о запрете браков офицеров, унтер-офицеров и государственных служащих с лицами другой национальности, а также запрете на обучение детей смешанных браков в нерумынских школах, увольнение чиновников, служащих в пограничных зонах, чьи супруги были нерумынской национальности, и увеличение доли этнических румын в городах до уровня их доли в сельской местности (не поясняя, как можно было добиться этого последнего результата)[248].

Другим видным последователем Ю. Молдована был Иордаке Фэкэоару, который в своих публикациях проявлял еще большую нетерпимость и радикализм, чем П. Рымнянцу. (В отличие от Ю. Молдовану и П. Рымнянцу, но так же как О. Комшя, И. Фэкэоару был членом Железной гвардии.)[249]В частности, начиная с 1934 г., когда он стал регулярно сотрудничать с журналом Евгенический и биополитический бюллетень, И. Фэкэоару с энтузиазмом пропагандировал германское евгеническое законодательство, предусматривавшее стерилизацию «дегенератов», создание германской по крови и стабильной крестьянской прослойки, сохранение унаследованного немецким народом генетического наследия и воспитание населения в духе евгенической теории[250]. И. Фэкэоару не скрывал своего убеждения, что нацистская политика могла и должна была быть целиком пересажена на румынскую почву. Характерно его славословие по адресу евгенического воспитания германской молодежи:

Новая государственная идеология требует социального воспитания и политики в области образования, направленной на формирование человека нового типа, нового народа <…>

Теоретическая и прикладная биология или философия создания семьи и расы сохраняет национальную специфику и составляет в руках власти рычаг для облагораживания этнического тела[251].

В 1930-1940-х гг. И. Фэкэоару вместе с П. Рымнянцу вели в журнале Евгенический и биополитический бюллетень раздел о достижениях евгеники в иностранных государствах, главным образом европейских и североамериканских, иногда также в Японии (румыны, по-видимому, получали информацию по этим вопросам из специализированных западных изданий, подписка на которые осуществлялась на средства Фонда Рокфеллера)[252]. Это был важный раздел журнала, призванный создать видимость мощного международного движения, одного из признаков духа времени. В разделе постоянно печатались новости из области евгеники, так что читателю сразу же становилось ясно, что авторы были сторонниками самых жестких мер по борьбе с угрозой «дегенерации», якобы вызванной «размножением дегенератов» и тем, что И. Фэкэоару называл «этническим промискуитетом», т. е. распространением этнически смешанных браков. Меры должны были включать насильственную стерилизацию, а также удаление «дисгенических этносов» с территорий соответствующих государств[253]. Так, в начале 1938 г. П. Рымнянцу в материале, озаглавленном «Стерилизация ромов», сообщал следующее:

Национал-социалистская пресса выступает против колонизации цыган. Многочисленные исследования последнего времени доказали, что сделать цыган оседлыми невозможно. Импульс кочевничества регулярно побеждает. Из Польши сообщают о том, что планируется колонизация цыган в Абиссинии[254].

Летом того же года И. Фэкэоару сообщил о начале стерилизации «цыган и татар» в Швеции и разъяснил, что «татарами» в Швеции именовали «полукровок, родившихся от ромов и шведок или ромских женщин и шведов»[255]. В следующем номере И. Фэкэоару писал о расизме в Соединенных Штатах. Из десяти миллионов безработных два миллиона были «негры». «Сенатор Билба (Bilba) предложил переселить два миллиона негров в черное государство Либерия (Африка)»[256].

Звучали также и слегка завуалированные антисемитские ноты. В начале 1938 г. П. Рымнянцу известил своих читателей, что преступность среди евреев Румынии в пять раз выше, чем среди немцев, и что эти данные соответствуют цифрам, содержащихся в аналогичных публикациях в Германии[257]. В том же номере, в котором сообщалось о начале стерилизации «цыган и татар» в Швеции, И. Фэкэоару разместил статью под названием «Франция за спасение расы» о кампании по прекращению иммиграции евреев, проходившей в этой стране. Тот же автор, сообщив об открытии в Кёльне отдельных школ для детей ромов, с явным одобрением добавил: «Таким образом, цыганские дети – как и еврейские – больше не общаются с германской молодежью»[258].

И. Фэкэоару выделялся среди постоянных сотрудников журнала своими грубыми откровенно расистскими диатрибами, подчас содержавшими едва скрытые призывы к насилию против «расово неполноценных». В 1935 г., например, в статье «Увеличение числа дегенератов и издержки, которое общество и государство вынуждены нести [на их содержание]», он подверг грубым нападкам «неэффективные этнические элементы». Особенно ненавистны ему были «неполноценные этносы неевропейского происхождения», такие как цыгане и татары, хотя и евреи в данном контексте тоже иногда упоминались. И. Фэкэоару считал, что все они имели привычку скрывать свое этническое происхождение во время переписей, таким образом, их число было больше, чем считали демографы. Так, согласно переписи 1930 г., число ромов было приблизительно 67 тыс. человек, в действительности же число их в Румынии, считал И. Фэкэоару, было около 400 тыс. человек. Большинство из них были «вредным, паразитическим инородным телом», и лишь немногие могли считаться «полезными» обществу. Они не только представляют угрозу нации сами по себе, но и «метисы», которые происходили от соития этих последних с представителями других этносов, имели более низкую биологическую и социальную ценность. Татары стояли выше ромов в иерархии этносов, но были ниже других народов европейского происхождения[259]. В своей статье 1935 г. Иордаке Фэкэоару прямо-таки стенал по поводу смешения румын и цыган, считая это столь огромной проблемой, «что все остальные соображения <…> отходят на второй план»[260].

Доказательством того, что тексты И. Фэкэоару представляли господствующее течение в школе Ю. Молдована, а не являлись мнением периферийного меньшинства, можно считать тот факт, что в 1942–1943 гг. Юлиу Молдован публично высказывал подобные же идеи, правда, в менее категоричной форме. Он, например, выразил свое безграничное восхищение достижениями нацистского германского государства в области «беспощадной борьбы с еврейством»[261]. От И. Фэкэоару Ю. Молдован публично отмежевался всего один раз. Это случилось в 1943 г., когда И. Фэкэоару опубликовал в журнале статью о «расово-биологической ценности европейских наций и румын [отдельных] провинций [Румынии]», в которой утверждал, что среди 25 европейских наций «с биологической точки зрения» самыми передовыми были англичане, швабы (!) и шведы, в то время как русские, венгры (разумеется!) и ромы находились в нижней части таблицы, а немцы и румыны занимали соответственно, седьмое и четырнадцатое место. Среди этнических румын почетное место занимали жители западных и северных провинций (Буковина, Трансильвания и Банат), в то время как жители восточных провинций (Молдова, Бессарабия и Транснистрия) оказались в середине, а южане (Олтения, Мунтения и Добруджа) плелись в хвосте. В том же номере Ю. Молдован опубликовал редакционную заметку, в которой подчеркнул, что он был с этими заключениями своего ученика не согласен. Очевидно, что они были слишком унизительными для румын и могли внести раздор между жителями различных провинций[262].

Раздел о достижениях евгеники включал также регулярные сообщения о колонизации и обмене населением, в основном между фашистской Италией и нацистской Германией. Сторонники школы Молдована считали, как и их германские менторы, что переселение и колонизация являются мощными средствами для создания здоровой и крепкой с биологической точки зрения национальной общности[263]. В начале 1938 г. журнал Евгенический и биополитический бюллетень впервые рассказал об итальянских планах по колонизации Абиссинии; осенью 1941 г. в журнале рассказывалось о колонизации немецкими крестьянами «инкорпорированных» польских территорий; осенью 1942 г. внимание редакторов привлекла «добровольная» репатриация хорватов из австрийской провинции Штирии и, наконец, весной 1943 г. был опубликован более подробный, чем обычно, материал о колонизации аннексированных польских территорий этническими немцами, которых «репатриировали» из различных стран Центральной и Восточной Европы[264]. Именно И. Фэкэоару еще в 1936 г. предложил в докладе, представленном Клужскому филиалу Румынского антропологического общества, вернуть из-за границы румын, чтобы заменить ими «неполноценные меньшинства» в Румынии[265]. Он считал, что из миллиона проживавших за рубежом этнических румын 500 тыс. желали иммигрировать, но настаивал на том, что не все эти лица должны были быть допущены в Румынию, а лишь те, которые представляли собой высокую «биологическую ценность», которые доказали свои навыки земледельцев и которые владели необходимым для создания жизнеспособных ферм инвентарем:

Население из-за рубежа, желающее переселиться к нам, следует подвергнуть предварительному осмотру и классификации с точки зрения их биологической ценности. <…> Чем строже и тщательнее будет отбор, тем лучше будут результаты. Сентиментальность тут не к месту. <…> Число допущенных иммигрантов должно определяться не средствами, которыми располагает государство [для их расселения], а исключительно качествами просителей[266].

В начале 1942 г. журнал опубликовал настоящий панегирик политике итальянского фашистского режима по мелиорации заболоченных местностей в Италии и их последующей колонизации (bonifica integrale), которая сопровождалась мерами по поощрению репатриации итальянских эмигрантов из-за рубежа. Статья заключалась призывом к румынским элитам учиться на итальянском опыте и без промедления следовать за этим примером[267]. В 1942 г. П. Рымнянцу и Ю. Молдован присоединились к общему хору голосов, которые поддерживали переселение румын из-за границы на родину. И в этом плане они выражали общую позицию школы. Как выразился Ю. Молдован, этническое государство «не достигнет завершенности и не успокоится, пока не соберет всех сыновей своего народа в своих границах»[268].

Были ли румынские евгеники предтечами новых времен или только пытались удобно вписаться в новый европейский и румынский контекст конца 1930-х гг.? Очевидно, что они не были оригинальными мыслителями, хотя и старались приспособить евгенический дискурс, импортированный из-за границы, в основном из Соединенных Штатов, Германии и Италии, к румынским условиям и к тому, что они считали интересами этнических румын. Большинство румынских евгеников, как и многие румынские политики и интеллектуалы, были оппортунистами. Они считали себя демократами, но особого типа, когда демократия казалась единственно возможным выбором, и стали открытыми антидемократами, как только демократия вышла из моды. Они были националистами, но, опять же, их национализм был менее или более ксенофобским в зависимости от того, что считалось нормой в каждый определенный момент. После Второй мировой войны они в своем большинстве успешно приспособились к коммунистическому режиму[269].

До начала войны большинство из них избегало использовать открыто агрессивную лексику в своих публичных выступлениях, чтобы не потерять академическую респектабельность на демократическом Западе. И всё же содержание их публичного кредо было изначально антилиберальным, а со временем становилось всё более ксенофобским и провокационным, пока в начале 1940-х гг. они не стали открытыми пропагандистами национальной исключительности и насилия по отношению к «биологически неполноценным элементам». В этом же направлении эволюционировали многие румынские националисты. Но вклад евгеников, с определенной точки зрения, был уникальным. Они первыми придали понятию «род» (neam), которое на протяжении десятилетий занимало центральное место в румынском националистическом воображении, жесткое «биологическое» содержание, тем самым оттеснив другие символы этничности, такие как культура, язык, и религия, на второй и третий план по сравнению с «биологией». Как выразился Мариус Турда, они создали «биологическую модель идентичности» и подвели «научное» обоснование под эту дискурсивную конструкцию[270].

В начале 1940-х гг. лексика «здоровой биологии» стала одним из главных пунктов официального дискурса румынского государства, и это изменение повлекло за собой незамедлительные и глубокие политические последствия. Конечно, нельзя приписывать это изменение исключительно маленькой группе румынских медиков, называвших себя евгениками. Но вместе с тем нет никаких сомнений, что они сделали всё, что было в их силах, чтобы способствовать этому изменению, облегчить его осуществление и придать ему статус «научности».

Глава 5

Современная наука и национализм: два румынских случая

5.1. Самый эффективный государственный служащий: д-р Сабин Мануилэ

Вначале 1940-х гг. д-р Сабин Мануилэ был тем передаточным звеном, через которого идеи Ю. Молдована поступали на самый верх румынской властной пирамиды. Это был человек многих достоинств. Не будет преувеличением назвать его образцовым государственным служащим. В сегодняшней Румынии он считается создателем «современной» (или «научной») статистики и демографии, и это вполне обоснованно. Человек мощного ума, обладавший способностью кратко и ясно излагать свои мысли, он был умелым и эффективным администратором. В политике он был проницателен и ловок. Его способность выживать при всех режимах и при этом постепенно улучшать свою репутацию и связи в разнообразных кругах была поразительной. В искусстве скрывать свои убеждения, когда это было ему выгодно, он не знал себе равных[271].

Родился С. Мануилэ в 1894 г. в семье греко-католического священника в трансильванском селе Сымбэтень. Оба родителя были националистическими активистами, а знаменитый многолетний лидер ASTRA Василе Голдиш приходился ему родным дядей. Среднее образование Мануилэ получил в венгерском лицее в городе Араде, который он окончил в 1912 г. Подчиненное положение, в котором находились трансильванские румыны, отражалось в статистике учеников лицея и, вполне вероятно, сильно повлияло на внутренний мир юноши. В то время как в Араде, городе с населением 412 тыс. человек по переписи 1910 г., этнические румыны составляли 59,1 %, среди сорока выпускников лицея 1912 г. были лишь два румына[272]. В 1912 г. С. Мануилэ поступил на медицинский факультет Будапештского университета, но в связи с началом Первой мировой войны был вынужден прервать свои занятия, будучи призван в медицинскую службу австро-венгерской армии. Он вернулся на факультет после войны и закончил его в 1919 г. Но даже будучи студентом, С. Мануилэ участвовал в революционных событиях в Трансильвании, служа в румынской национальной гвардии, которая осенью 1918 г. явочным порядком установила контроль над провинцией, и присутствуя

1 декабря 1918 г. на Национальном собрании в Алба-Юлии. После получения университетского диплома С. Мануилэ преподавал в Клужском университете, где специализировался по кафедре общественной гигиены и защитил докторскую диссертацию. В 1925–1928 гг. С. Мануилэ, получив стипендию Фонда Рокфеллера, продолжил образование в школе охраны здоровья и гигиены при Университете Джонса Хопкинса в городе Балтиморе, США. Там он изучал «биостатистику», «биометрию», демографию и управление системой здравоохранения. После возвращения в Румынию Мануилэ недолгое время проработал инспектором здравоохранения в Клужском уезде в Трансильвании, а 1 апреля 1927 г. был назначен генеральным директором министерства труда, здравоохранения и социального обеспечения. Перебравшись в Бухарест, он прожил здесь до своего бегства в Соединенные Штаты в 1948 г., после прихода к власти коммунистов. Когда в 1927 г. в Бухаресте, при поддержке Фонда Рокфеллера, был создан Институт гигиены и публичного здравоохранения, С. Мануилэ был назначен на пост начальника департамента в этом учреждении, который занимал до 1940 г.

Стремительный карьерный рост С. Мануилэ начался в марте 1930 г., когда ему было поручено организовать новую перепись населения. Согласно сообщению Мануилэ (1934 г.), инициатором первой всеобщей переписи населения Великой Румынии выступил Фонд Рокфеллера, и он же предоставил перфорационные машины для обработки данных, а также другое передовое оборудование[273]. Доверительные отношения С. Мануилэ с Фондом Рокфеллера серьезно помогли успеху этого мероприятия[274].

Осуществление переписи 29 декабря 1930 г. было громадной задачей, которую надо было решать в чрезвычайно трудных условиях: хронически недостаточным было финансирование, значительная часть политической и интеллектуальной элиты проявляла равнодушие или даже враждебность к этому мероприятию, а качество персонала оставляло желать лучшего[275]. После сбора данных наступил не менее трудный этап их обработки: для доставки перфорационных машин из США потребовались годы, и даже после их прибытия потребность в современном оборудовании была удовлетворена лишь на 10 %. Неудивительно, что обработка данных затянулась до конца 1930-х гг., когда началась публикация итогов переписи (всего было опубликовано десять томов)[276]. С. Мануилэ упорно и красноречиво отстаивал целесообразность проведения переписи, добивался повышения квалификации персонала, обучая его таким основным навыкам, как табулирование и использование логарифмической линейки, и умело защищал репутацию своего учреждения от нападок критиков. Он особенно гордился тем, что был первым, кто внедрил самые «передовые» методы организации труда, которым он обучился в Соединенных Штатах. Все его сотрудники работали в одном помещении, что облегчало надзор за ними, и за весь рабочий день они располагали лишь двумя перерывами по 15 минут[277].

Одновременно С. Мануилэ расширял свою институциональную базу. Назначенный директором созданного в 1931 г. Демографического бюро, в 1933 г. он стал главой Института демографии и переписи, который был образован в результате слияния Демографического бюро и Директората всеобщей переписи населения. В 1935 г. произошло еще одно слияние, когда Институт демографии и переписи объединился с другими статистическими учреждениями: Государственным институтом общей статистики и Департаментом статистики Министерства сельского хозяйства и государственных имуществ. Новое учреждение получило название Центрального института статистики (ЦИС), а его руководителем королевским указом от 7 февраля 1936 г. был назначен С. Мануилэ. Центральному институту статистики поручалось «исполнение или координация проектов по сбору статистических данных, относящихся к Румынскому королевству». Всем же другим учреждениям запрещалось собирать любые статистические данные без предварительного согласования с ЦИС. Постоянное возвышение С. Мануилэ вызвало недовольство многих его современников. Но ему удалось пережить без потерь многочисленные реорганизации, отчасти вызванные, как кажется, интригами его соперников, стремившихся подорвать его бюрократические позиции. После государственного переворота в начале сентября 1940 г., приведшего к власти Иона Антонеску, восхождение С. Мануилэ продолжилось, достигнув кульминационной точки 1 июня 1941 г., когда в силу королевского указа ЦИС стал «единственным государственным органом статистики». Указ уточнял, «что все статистические единицы, департаменты и их бюджеты, персонал, инвентарь и их архивы включаются в Центральный институт статистики, который входит в аппарат <…> Президиума Совета министров»[278].

Не обязательно полностью соглашаться с мнением Джорджа К. Строуба, директора Международного отдела здравоохранения Фонда Рокфеллера в 1953 г., согласно которому, ЦИС «был создан воображением, знаниями и необыкновенным административным гением Мануилэ. который сумел превратить его в одно из важнейших демографических учреждений Европы», но нельзя не признать, что его роль в преобразовании ЦИС в передовое учреждение, а также в осуществлении переписи 1930 г., давшей современникам и потомкам богатое собрание надежных сведений о межвоенной Румынии, была решающей[279]. И нет сомнений, что Мануилэ двигали не только соображения личного успеха, но также – и прежде всего – искренняя преданность идее всеобъемлющей модернизации Румынии.

С. Мануилэ критически оценивал состояние современной ему Румынии. В исследовании 1934 г., озаглавленном «Роль статистики в реорганизации государства. Некоторые соображения по вопросу о реорганизации нашей страны», которое, насколько можно судить, не предназначалось для печати, он говорил «о всеобщей бесчестности», об отсутствии «духа дисциплины», о «безграмотном крестьянстве» и «малограмотных купцах и промышленниках», наряду с катастрофическим перепроизводством выпускников средней и высшей школы, единственное желание которых состояло в том, чтобы стать чиновниками, вместо того чтобы заняться самостоятельной экономической деятельностью. Что же касается экономики, то ее состояние «можно было выразить одной лапидарной фразой: богатая страна в бедном государстве»[280] (румынская пословица, подчеркивавшая бедность населения на фоне природных богатств страны).

Такое положение могло изменить только государство, продолжал С. Мануилэ, но чтобы преуспеть, необходимо было действовать твердо, на основе долгосрочного научно разработанного плана. В тексте, написанном в 1940 г., С. Мануилэ использовал метафору, которая стоит того, чтобы ее привести целиком:

Дистанция, разделяющая государственных деятелей прежних и нынешних времен, подобна той, что разделяет ямщика прошлых времен, знавшего свой сравнительно короткий маршрут как свои пять пальцев и следовавшего по нему неспешно, с грузом, который не превышал крепости воза и выносливости волов, и железнодорожного инженера, который составляет эшелон, сопоставляя математически, а не на глазок, надежность железнодорожного полотна, грузоподъемность вагонов и другие подобного рода элементы[281].

Такой план можно было разработать только на основе обширных и точных данных, собранных научными методами. Без статистики государство неизбежно блуждает в потемках, чем, собственно, оно до тех пор и занималось, что и объясняет слабость достигнутых на тот момент результатов. Ключом к разрешению проблем страны должны были стать так называемые «объективные», достоверные «научные» статистические данные. Для их систематического сбора само государство должно было быть реорганизовано на «научной основе» таким образом, чтобы каждый из его органов превратился в агентство, и каждый из его чиновников – в агента по сбору данных:

Таким образом, статистика, проникая своими щупальцами до самых мелких клеток общества, вскрывала бы недостатки и указывала бы способы их исправления путем рационализации учреждений. <…> В любой момент деятельность всей страны могла бы быть отражена в цифрах и запечатлена в графиках.

[Таким образом] была бы обеспечена преемственность управления, ведущего страну по пути прогресса <…>

Одним словом, мы были бы в состоянии осуществить нашу мечту об идеальном устройстве нашей страны[282].

Безграничное доверие С. Мануилэ к цифрам и их преобразовательному потенциалу сродни увлеченности количественными исследованиями, характерной для некоторых западных стран в последние десятилетия XIX и в первые десятилетия ХХ в. (в 1960-е гг. она вспыхнула вновь в связи с появлением первых компьютеров и внезапной моды на так называемые «системные исследования»). Как удачно выразился Теодор М. Портер (Theodore M. Porter), чрезмерная «вера в числа» имеет тенденцию «превращать людей в вещи, которыми можно манипулировать»[283]. Эта же тенденция прослеживается в материалах С. Мануилэ, который не обладал интеллектуальной изощренностью, чтобы понять чрезмерность своих ожиданий. Доверительные отношения С. Мануилэ с Каролем II и его преемником в качестве диктатора Ионом Антонеску были обусловлены энтузиазмом, который оба диктатора и главный румынский демограф разделяли по поводу перспектив модернизации, осуществляемой под руководством и контролем авторитарного государства. При Антонеску, которому также импонировали консерватизм и национализм С. Мануилэ, ЦИС достиг вершины могущества и престижа. Он стремительно продвигался по пути превращения в гигантскую бюрократическую машину по сбору информации, щупальца которой потенциально дотягивались до каждого села, если не до каждого крестьянского хозяйства[284].

5.2. Социология как «наука о нации»: Димитрие Густи

Временный успех, достигнутый С. Мануилэ в деле создания собственной бюрократической машины (после прихода к власти коммунистов она была быстро ликвидирована), не был единственным подобным опытом в Румынии 1930-1940-х гг. Не менее поразителен был случай Димитрие Густи, бухарестского профессора социологии, научно-бюрократическое возвышение и внезапное падение которого потрясли современников. Историю Густи и его школы полезно рассмотреть более детально, поскольку оба ученых и их ученики тесно сотрудничали. Когда институциональная база Д. Густи в 1939 г. была подорвана, многие из его сотрудников трудоустроились в ЦИС, где и работали под руководством С. Мануилэ во время Второй мировой войны.

Родившийся в 1880 г. в Яссах, Димитрие Густи в этом же городе закончил лицей и университет, в котором изучал социологию и экономику. С 1899 по 1910 г. он продолжил свое образование в Берлинском и Лейпцигском (где защитил докторскую диссертацию по социологии) университетах, а затем в Париже, где посещал курсы знаменитых немецких и французских социологов, таких как Макс Вебер, Леопольд фон Визе, Георг Зиммель и Эмиль Дюркгейм. В 1910 г. Д. Густи вернулся в Яссы, где стал университетским преподавателем, получив в 1915 г. звание профессора. В 1918 г., когда Яссы стали главным пристанищем беженцев, спасавшихся от наступавших германских и австро-венгерских войск, среди которых были королевская семья, правительство и парламент, Д. Густи создал Ассоциацию за науку и социальную реформу, переименованную в 1921 г. в Румынский социальный институт. Когда в 1920 г. профессорская кафедра Д. Густи была переведена в Бухарестский университет, его ассоциация / институт последовали за ним. Название «институт» может ввести в заблуждение, поскольку у него не было никакой материальной базы, а членство в нем было лишь почетным, не влекущим за собой никаких финансовых преимуществ. Это была скорее платформа для общения членов академического сообщества и политиков. Институту пошел на пользу талант Д. Густи завязывать и поддерживать дружбу с людьми, которых разделяло взаимное соперничество. Путем организации конференций, на которых выступали видные политики и эксперты с лекциями на различные темы, часть из которых позднее была опубликована, Д. Густи удалось наладить контакты с влиятельными лицами, не примыкая, однако, ни к одному политическому лагерю, и таким образом обеспечив себе финансирование при сменявших друг друга правительствах[285].

Фото 5.1. Димитрие Густи на Генеральном конгрессе «Очагов культуры» (Vetrele culturale). Бухарест, 1938 г. «Очагами культуры» назывались клубы, созданные его студентами в сельской местности с целью подъема культурного уровня крестьянства.

Со своими студентами Д. Густи мог быть строгим и требовательным, но, беседуя с дамами из высшего общества, демонстрировал к ним глубокое, доходящее до самоуничижения, почтение. Политическая гибкость Д. Густи помогала ему добиваться поддержки его проектам на самом высоком уровне.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Д. Густи был не только университетским профессором с очень обширными связями, очередным «чистым теоретиком», как многие другие социологи, преподававшие в то время в Центральной и Восточной Европе. Он стремился увязывать социологию с социальной реформой. Густи утверждал, что задачей социологии было проведение «объективных научных» исследований и сбор необходимых данных, на основе которых можно было разработать ви́дение будущего и конкретный план перехода к нему, а также осуществлять контроль над его исполнением. Д. Густи представлял социологию как всеобъемлющую дисциплину, поскольку, с его точки зрения, только она могла познать социальную реальность в ее целостности. Д. Густи считал, что общество было «обусловлено» различными «средами», такими как космологическая (природная) и биологическая, юридическая и политическая, историческая и психологическая, и предметом социологических исследований должны были стать все они в совокупности[286].

По представлению Д. Густи, общество состояло из различных «единиц», которые, объединяясь с другими, составляли более крупные единицы, начиная с семьи, переходя к селу, уезду/муниципалитету, и так до самой нации. «Нация является, – писал румынский социолог, – главнейшим элементом современной социальной жизни»[287] (выделено в оригинале. – В. С.). Таким образом, эмпирическому социологическому исследованию отводилась роль познания нации. Социология была для Д. Густи не чем иным как «наукой о нации», которая была призвана

определить Этику и Политику Нации, посредством которых народ (neamul) найдет свой путь к истинной самореализации[288].

Поскольку Румыния была крестьянской страной, познание крестьянской действительности для румынской социологии было первостепенной задачей. Основной единицей жизни крестьян было село, и поэтому первым этапом румынского эмпирического социального исследования должно было стать изучение села. Исследование подобного рода должно было вестись в форме «социологической монографии», в которой одна «единица», т. е. конкретное село, описывалась до мельчайших подробностей. Выпуск большого количества подобных монографий – в идеале должны были быть исследованы все сёла, порядка 15.000, – явился бы торжеством «науки о нации»[289].

Мысль Д. Густи объединяла социологический дискурс с полевыми эмпирическими исследованиями, проводившимися им совместно со своими студентами. Практика «монографических исследований» даже опережала разработку ее теории. В апреле 1925 г. Д. Густи вместе с десятью студентами посетил село Гойча Маре в уезде Долж (Олтения), где они приобрели опыт «первого контакта с сельским миром», не обладая еще исследовательским планом и ясной методологией. Собранные данные так и не были опубликованы[290]. Через несколько лет Д. Густи уже лучше понимал, к чему он стремился, и яснее наметил, каким образом он будет это осуществлять. Во время последующих экспедиций Д. Густи и его студенты детально изучали местную материальную культуру и социальные нормы и обычаи, а также фольклор и народную музыку, чтобы затем опубликовать собранные данные в виде «социологической монографии». С этого момента такая практика стала известна под названием «монографических кампаний». После 1927 г. монографические кампании студентов Д. Густи стали регулярными событиями, планировавшимися и организовывавшимися профессором и его ассистентами и получившими широкую известность не только в Румынии, но и за рубежом[291]. Д. Густи, пользовавшийся всё большим авторитетом в академических и политических кругах, получил дополнительную поддержку со стороны молодого короля, который считал себя великим реформатором и покровителем наук и искусств[292]. Более того, Д. Густи многие годы сожительствовал с сестрой Елены Лупеску, на которой потом, под давлением Лупеску и Кароля, ему пришлось жениться. Этот брак ввел его в узкий круг ближайших доверенных лиц короля[293].

Государственная поддержка инициатив Д. Густи возрастала с момента реставрации Кароля II на престоле; позиции бухарестского социолога особенно усилились в 1934 г., когда он был назначен директором Королевского фонда культуры «Принц Кароль». С 1934 по 1939 г. число руководимых Д. Густи студенческих групп возросло в десять раз, и акцент сместился с исследовательской деятельности на культуртрегерство, как то: создание крестьянских кооперативов, открытие библиотек, посадку рощ и демонстрацию новых приемов в области агрономии, лесного хозяйства, домоводства и т. д.[294]С 1925 по 1945 г. исследования были проведены в 625 селах[295]. В 1936 г. Д. Густи создал в Бухаресте при поддержке Кароля впечатляющий Музей румынского села, в котором были выставлены аутентичные артефакты материальной культуры из румынских сёл: хижины, водяные и ветряные мельницы и различный сельскохозяйственный инвентарь, а также деревянные церкви. Этот музей стал широко известен и поныне является одной из туристических достопримечательностей румынской столицы.

Летом того же года Д. Густи выдвинул предложение, чтобы участие в студенческих исследовательских проектах стало обязательным для получения университетского диплома, а в октябре 1938 г. (т. е. после установления королевской диктатуры) это требование приобрело силу закона. Согласно принятому закону, создавалось новое учреждение под названием Социальная служба во главе с Д. Густи[296]. Вследствие этого, летом 1939 г. 3201 молодой человек со всей Румынии проходил в 31 центре 30-дневную подготовку ввиду запланированной беспрецедентной по своему размаху монографической кампании, которая должна была состояться осенью того же года (в ней должны были принять участие 132 группы по сравнению с 270 группами за предшествующие пять лет)[297]. Однако этой кампании не суждено было состояться: 13 октября 1939 г. Закон о социальной службе был приостановлен и больше никогда не возобновлялся[298].

Попросту говоря, Д. Густи «не по одежке протянул ножки», чем вызвал сильную неприязнь в самых различных сферах. Многие из студентов, которым предстояло провести осень в отдаленных селах, были выходцами из состоятельных буржуазных семей, и их родители были возмущены тем, как правительство по наущению Д. Густи решило распорядиться их временем. Характерна дневниковая запись Константина Арджетояну, который в качестве премьер-министра издал указ о приостановлении Социальной службы. (Инициатива исходила не от него, но он с ней согласился, поскольку не доверял социологии и считал эксперимент Густи слишком дорогостоящим.) К. Арджетояну был поражен, насколько популярным оказалось это решение:

Приостановление Социальной службы получило чрезвычайный отклик. Будто снова Плевну взяли! Все счастливы! Со всех сторон получаю поздравления. <…> Для всех она была пакостью. <…> Густи сегодня – самый ненавистный человек в Румынии. Социальная служба во всё вмешивалась, всем мешала, вносила сумятицу в действия административных органов. Ее персонал, набранный из самых неподходящих людей, издевался над всеми, угрожая прямыми связями Службы с Королем.

Даже король, который долго не поддавался требованиям распустить Социальную службу и уступил им «со слезами на глазах», успокоился после того, как К. Арджетояну сообщил ему, что «даже за самую крупную [военную] победу [его премьер-министр не] получил бы больше поздравлений, чем он получает за роспуск Социальной службы»[299].

После приостановления Социальной службы, и особенно после оставления Каролем II трона 6 сентября 1940 г., институциональная база Д. Густи рухнула. Ион Антонеску его не поддерживал, поскольку Д. Густи был слишком близок к бывшему королю, да к тому же женат на сестре всеми ненавидимой Е. Лупеску. Зато многих членов его школы трудоустроил в ЦИС Сабин Мануилэ. Поступок С. Мануилэ был вполне естественным, поскольку С. Мануилэ и Д. Густи сотрудничали по крайней мере с 1930 г., когда Д. Густи возглавлял одну из комиссий по проведению переписи населения, руководителем которой был С. Мануилэ, а этот последний, в свою очередь, принимал участие во многих монографических кампаниях Густи[300].

Д. Густи воспитал многих видных социологов, некоторых из которых он поддержал своими рекомендациями и помог им получить стипендии из Фонда Рокфеллера для продолжения образования за рубежом. Как и в своих отношениях с румынскими политиками, Д. Густи и в этой области показал незаурядную способность окружать себя студентами различных политических взглядов, иногда взаимно несовместимых. Некоторые из его учеников стали потом легионерами, как Думитру Христиан Амзэр и Траян Херсени, из которых первый подверг впоследствии своего учителя грубым публичным нападкам, причем не только по политическим причинам. Другие же, как Генри Г. Шталь (Henri H. Stahl) и Октавиан Нямцу (Octavian Neamțu), придерживались умеренно левых взглядов. Были среди них и те, кто, как Антон Голопенция, который во время войны стал заместителем и правой рукой С. Мануилэ, мало интересовались политикой, но разделяли концепцию С. Мануилэ в том, что касалось «национального идеала». (В 1933–1936 гг. А. Голопенция изучал социологию и защитил докторскую диссертацию в Лейпцигском университете при финансовой поддержке Фонда Рокфеллера.)[301]

Истории Д. Густи и С. Мануилэ во многом схожи. Густи, как и Мануилэ, был горячим сторонником применения научных методик, которые он изучал в западных странах, чтобы радикально изменить и улучшить румынское общество. Густи так же использовал государственные ресурсы и политические связи, чтобы создать собственную школу и расширить, даже за пределы разумного, свою институциональную базу, вызвав тем самым неприязнь в различных сферах румынского обществах. В конечном счете оба специалиста-бюрократа потеряли свое влияние и властные позиции вследствие политических изменений, на которые они были не в состоянии повлиять.

Хотя С. Мануилэ и Д. Густи можно считать примерами того, что американец Джеймс Скотт удачно назвал культурой «высокого модернизма» (high modernism), которая делает упор на осуществление глубоких социальных изменений на основе долгосрочного «научно» разработанного плана и при помощи могучих правительственных рычагов, между ними есть и существенные различия, в первую очередь в том, что касается характера их национализма[302]. Попросту говоря, национализм Д. Густи был более умеренным, чем национализм С. Мануилэ. Действительно, Д. Густи, подобно большинству румынских интеллектуалов соответствующего периода, видел предназначение своей дисциплины не столько в получении нового знания, сколько в служении интересам нации, и даже называл членов студенческих групп «общественными служащими», которым «нация доверила свои жизненные интересы»[303]. Его концепция «нации» включала биологический элемент («кровь») и тем самым вычеркивала национальные меньшинства из состава румынского национального сообщества[304]. Не случайно монографические кампании исследовали исключительно села этнических румын, обходя остальные[305]. Показательно также и то, что Д. Густи не поддержал инициативу, с которой выступили Г. Шталь, А. Голопенция и О. Нямцу о сотрудничестве с молодыми социологами из Венгрии, поддавшись, таким образом, напору националистической прессы, политиков и бюрократов, которые оказались против этой инициативы[306].

Но не стоит по этим причинам слишком строго судить Д. Густи. Его социологическая теория была эклектичной, в ней переплетались элементы различных дискурсов, имевших хождение в то время. К ним относились и тропы «раса» и «биология» как составные элементы нации, но Д. Густи, используя их, смягчил их значение, делая упор на культурные и психологические аспекты понятия «нация»[307]. Его нежелание сотрудничать с венграми и выделить средства на исследование национальных меньшинств было скорее следствием его конформизма, чем ксенофобией. Оно было проявлением превентивной стратегии выживания в переменчивой румынской политике. Д. Густи, возможно, был оппортунистом, но радикальным националистом и идеологом этнической исключительности он не был.

5.3. «Научная демография»: снова Сабин Мануилэ

Национализм С. Мануилэ был более жестким и радикальным, чем национализм Д. Густи. Характерен упор, который он делал на роли «биологии» и «крови» в формировании нации или рода, neam (он предпочитал второй термин и, кажется, употреблял его чаще, чем Густи). В этом отношении он был близок к Ю. Молдовану, которого он почитал на протяжении всей своей жизни. В статье от 6 августа 1940 г., например, С. Мануилэ выражал полное согласие с концепцией биополитики, как ее сформулировал «много лет назад» Юлиу Молдован, «отец нашей расовой теории». Во время войны он продолжал представлять идеи Ю. Молдована правительству как основу действий во всех сферах[308]. Под конец своей жизни, в 1962 г. (Мануилэ умер в 1964 г. в США), он посвятил одну из последних своих публикаций Юлиу Молдовану, «выдающемуся ученому [и] последнему президенту „ASTRA”»[309].

Окружающий мир представлялся С. Мануилэ ареной «этнической борьбы». Возможно, эта навязчивая идея глубоко отпечаталась в его воображении еще в дни его юности, которая прошла в венгерской части империи Габсбургов накануне Великой войны, когда проникнутый взаимной ненавистью расистский дискурс глубоко пропитал общественную атмосферу[310]. С. Мануилэ был убежден, что такая война велась на многих фронтах одновременно, включая сферу «развития» в целом, а также области технологии, культуры, экономики и «биологии» в частности. Борьба велась по принципу игры с нулевой суммой, в которой выигрыш одного народа означал проигрыш другого и наоборот. «Отсталые», менее развитые народы должны были позаимствовать технологические и иного рода достижения «цивилизации» от более передовых наций, чтобы выжить и самореализоваться, тем самым доказав свое право на существование. Однако цивилизация несла угрозу, подрывая жизнестойкость наций. Это было следствием понижения уровня рождаемости и повышения смертности по мере роста городского населения. С. Мануилэ даже называл города «кладбищами населения». Города нуждались в непрерывном демографическом обновлении посредством притока населения из сельской местности. Иными словами, «жизненная сила» народа находилась в селе. Парадокс модернизации состоял в том, что в то время как города «порождали цивилизацию», сёла «порождали население» и были «хранителями традиций». Задачей правительства было гарантировать равновесие между ними[311].

В Румынии была еще одна проблема – «дисбаланс» между этническим составом городских центров и сельской местности: в то время как на селе этнические румыны преобладали, в городах они были в меньшинстве по сравнению с «чужаками»; эту ситуацию С. Мануилэ считал итогом десятилетий «мадьяризации», «русификации» и «германизации». Мануилэ считал, что поскольку городское население имело тенденцию к исчезновению в течение несколько поколений, если оно не пополнялось притоком мигрантов из сельской местности, то за несколько десятилетий румынские городские центры спонтанно румынизируются. Мануилэ воспринимал факт более высокой рождаемости у этнических румын по сравнению со многими меньшинствами как «проявление их несравненно большей биологической силы»[312]. Государство должно было эту «силу» беречь, одновременно ведя борьбу с высокой смертностью среди этнических румын, особенно детей, чтобы стимулировать демографический рост.

Тем не менее, несмотря на свои оптимистические взгляды в отношении «биологической силы» румынского народа, С. Мануилэ настаивал на том, что для успешной румынизации городов государство должно было принять дополнительные меры. В частности, оно должно было помешать ассимиляции румынских мигрантов, которые переселялись из сельской местности в практически чужие для них города. Правительство также должно было регулировать переселение сельского населения в города таким образом, чтобы этнические румыны попадали в города, нуждавшиеся в румынизации, в то время как нерумыны следовали в румынские города Старого королевства и там ассимилировались. Само собой, государство должно было пресечь неконтролируемые притоки чужеродного населения из-за рубежа, в особенности лиц, «чье расовое происхождение было сомнительным» (здесь он предложил последовать примеру Соединенных Штатов)[313]. Еще в 1929 г. С. Мануилэ опубликовал в издававшемся Д. Густи журнале статью, отмеченную премией Румынской академии наук, которая сделала его известным, где утверждал, что «патриотическим долгом каждого правительства» является «укрепление румынского элемента на границах [страны] и ослабление элементов с центробежными устремлениями (т. е. национальных меньшинств, среди некоторых из которых, как например среди венгров, были сильны ирредентистские настроения. – В. С.), из этих регионов» путем «обмена населением со странами, где у нас есть оторванные от тела нашего народа единокровные братья.

Они есть во всех граничащих с нами странах»[314]. С. Мануилэ повторил этот призыв в конфиденциальном меморандуме 1932 г. и в выступлении в ноябре 1935 г. на совещании в Министерстве образования, культов и искусств под председательством министра-либерала и националиста доктора Константина Анджелеску[315].

В 1920-х и большую часть 1930-х гг. С. Мануилэ не воспринимал ассимиляцию румынских граждан другой национальности как угрозу румынскому народу. Как руководитель переписи 1930 г., он распорядился включить в анкету наряду с традиционным вопросом о родном языке дополнительный вопрос об этнической принадлежности (neam). Интервьюеры получили строгие инструкции записывать исключительно ответы респондентов и не навязывать им свои взгляды даже в том случае, когда ответ респондента мог показаться бессмысленным, как, например, когда лицо, исповедовавшее ислам, называло себя поляком. Даже в таких случаях они должны были зарегистрировать ответ, если после одной попытки переубедить его или ее респондент продолжал настаивать на своем[316]. Это новшество имело политическую подоплеку. Поскольку в Трансильвании до Первой мировой войны венгерские переписи фиксировали не этническую принадлежность, а лишь родной язык, то многие лингвистически ассимилированные евреи и представители других меньшинств были учтены как венгры, что давало последним статистическое преимущество перед румынами. Позволяя всем лицам указывать наряду с родным языком еще и свою этническую принадлежность, С. Мануилэ надеялся – и в этом он оказался прав – доказать, что численный перевес этнических румын над мадьярами в регионе был больше, чем указывали венгерские переписи[317].

Но такая стратегия вызвала противодействие со стороны многих румынских националистов, которые были убеждены, что правительство должно было более активно вмешиваться в процесс этнического самоопределения граждан, и тоже по «патриотическим» соображениям. Например, многие националисты настаивали, что секеи, хотя и говорили по-венгерски и считали себя мадьярами, «в действительности» были мадьяризированными румынами. Правительству предстояло «разъяснить» секеям, кто они такие, и помочь им вернуться к своим корням, в лоно румынской этнической нации. Аналогичные мнения существовали в националистических кругах относительно украинцев Буковины[318]. В ответ на эту критику С. Мануилэ подчеркнул, что с точки зрения государственных интересов чувство принадлежности к той или иной этнической группе важнее, чем «биология» индивида: если индивид предпочитает писать свою фамилию Bukur (по-венгерски), вместо Bucur (по-румынски) и объявляет себя венгром, то это значит, что он «от нас полностью отчужден»[319].

Не стоит всё же придавать слишком большое значение акценту, сделанному С. Мануилэ на роли психологии по сравнению с «биологией» в самоопределении индивида. Как уже отмечалось, решение С. Мануилэ о включении в анкету переписи вопроса об этнической принадлежности обусловливалось политическим расчетами не в меньшей мере, чем соображения его критиков. К тому же С. Мануилэ считал национальную идентичность жесткой и не допускающей смешения, гибридности. Индивид мог быть румыном или мадьяром, но не тем и другим одновременно. Нельзя было, например, чувствовать себя в культурном отношении мадьяром и быть одновременно лояльным румынским гражданином. Разумеется, нельзя ожидать от румынского демографа 1930-х гг. характерного для постмодернистской эпохи понимания идентичности как обусловленной многими, а не одним лишь только фактором, но важно отметить, что мануиловское понимание этнонациональной идентичности подпитывало нетерпимость и подозрительность ко всем тем, кто не был «вполне румынами» с культурной и языковой точки зрения. И действительно, С. Мануилэ испытывал глубокое недоверие ко всем гражданам страны, которые не принадлежали к румынской национальности. В 1932 г., рекомендуя в своем меморандуме правительству создать государственный субсекретариат по делам меньшинств с широкими полномочиями, он не преминул добавить, что ни в коем случае не следовало допускать назначения его главой представителя какого-либо национального меньшинства:

Те, кто когда-либо занимался политикой меньшинств (здесь Мануилэ намекал на свое участие в румынском национальном движении в Трансильвании во времена Австро-Венгерской империи. – В. С.), очень хорошо знают, чего стоят официальные заявления о лояльности со стороны меньшинств, и в какой мере Государство может доверить свою безопасность представителям меньшинств[320].

Вдобавок предпочтение С. Мануилэ «психологии» перед «биологией» имело свои пределы. Исключение составляли ромы. В интервью, данном в 1934 г., в котором он выражал свои сомнения по поводу понятия «чистой расы», С. Мануилэ в то же время настаивал, что существуют некие «явные расовые черты», реальность которых невозможно отрицать, поскольку они якобы были «научно» установлены. Ромы, например, обладали кровью неевропейского происхождения, предрасполагающей их «зариться на чужое добро». Тот факт, что они «жили в промискуитете», лишь усиливал угрозу, которую они представляли, поскольку это вело к увеличению числа румын с примесью ромской крови[321]. Начиная с 1940 г. С. Мануилэ написал целый ряд текстов (из которых часть была опубликована, другая же носила конфиденциальный характер, будучи предназначенной для высокопоставленных лиц), в которых он в недвусмысленных выражениях призывал к «решению» «цыганского вопроса» радикальным образом. Так, в ноябре 1940 г. он писал: «Примесь цыганской крови является самым серьезным дисгеническим фактором, который негативно воздействует на нашу нацию». В начале 1941 г. он же заявлял: «Главнейшая расовая проблема Румынии – цыганская <…> до сих пор ничего не было сделано для решения этой проблемы». Недатированный документ, написанный, вероятно, в начале 1942 г., содержал следующую загадочную фразу: «Цыгане Румынии (поставить ребром как государственную проблему)». В одном только 1941 г. его институт потратил 1741 человеко-часов на исследование способов «решения» этой задачи[322].

С. Мануилэ долгое время пользовался репутацией юдофила как в Румынии, так и за рубежом[323]. Репутация эта незаслуженная. Хотя С. Мануилэ не был утробным антисемитом-параноиком (его паранойя была направлена против венгров и ромов), но и против антисемитизма он никогда не выступал. Евреи не были его главной заботой, но он считал, что их присутствие в стране препятствует ее процветанию и что их надо «устранить», заставив эмигрировать в Палестину или куда-либо еще – куда именно, для него не представляло интереса. В 1930-х гг. С. Мануилэ регулярно выступал с нападками на беженцев из бывшей Российской империи, среди которых были как евреи, так и русские. Их число было слишком велико, утверждал румынский демограф, что вело к нарушению сложившегося «профессионального баланса», и к тому же они не желали ассимилироваться[324].

Действительно, некоторые правые обвиняли его в юдофильстве и подозревали в недостатке патриотизма. Они были озабочены тем, что статистические исследования С. Мануилэ не подтверждали их панические утверждения о «миллионах» евреев, якобы «заполонивших» Румынию после Первой мировой войны (речь шла о беженцах, спасавшихся от погромов во время Гражданской войны на территории бывшей Российской империи). Официальные цифры переписи 1930 г. – 728115 евреев, или 4 % от общего числа населения, – противоречили их пропаганде[325]. С. Мануилэ стремился оправдаться. В направленном правительству в конце 1938 г. меморандуме он указал на различие между восприятием и реальностью, причину которого он видел в следующем. Евреи были несравненно более урбанизированными, чем этнические румыны (68 % против 16,5 %) и были сконцентрированы в сфере торговли и кредитно-денежных операций (31,3 %), как и в других «прибыльных профессиях». По этим причинам евреи «непрестанно были на виду везде, где циркулировали люди и материальные ценности» и, таким образом, гораздо чаще попадались на глаза, чем представители других этнических групп. Регистрация меньшего числа евреев во время переписи не означала, что еврейского вопроса не существовало. Она лишь проясняла, что этот вопрос носил скорее «качественный», чем «количественный» характер.

Несомненно, что Румыния не может выдержать давление даже 780000 еврейского населения <…>.

В мире нет ни одной другой страны, где еврейский вопрос стоял бы так же остро, как в Румынии, именно по причине качественного еврейского перенаселения в нашей стране <…>.

Считаю, что нет никакой другой демографической проблемы, которая сильнее воздействовала бы на экономическую жизнь нашей страны, чем эта[326].

Идеи С. Мануилэ в некоторой степени радикализировались уже к концу 1930-х гг., но решающий перелом произошел в 1940 г. Несомненно, что его концепция «политики народонаселения», которую он сформулировал в конце 1920-х гг. и которой с тех пор неизменно придерживался, уже содержала в себе значительный потенциал трансформации в отвратительную и агрессивную форму расизма, но потребовались глубокие изменения в международном и внутриполитическом климате, чтобы этот потенциал проявился открыто. Можно даже еще точнее определить переломный момент этой трансформации: лето 1940 г. В конце мая этого года в текстах С. Мануилэ содержалось еще очень мало признаков, которые предвещали бы резкий крен вправо всего через несколько месяцев[327]. Но уже 6 августа 1940 г. он написал о политике народонаселения, направленной на полную «этническую гомогенизацию» страны путем массовых обменов населением с соседними странами, в которых проживали «румыны по крови». Такой обмен был «героическим, болезненным, но необходимым средством для излечения». «Вся деятельность государства должна быть проникнута заботой о демографическом прогрессе страны». Прогресс такого рода был неотделим от «качественного» улучшения нации, что означало, что действия государства должны были направляться концепцией биополитики в том виде, как ее сформулировал Юлиу Молдован[328].

Свою точку зрения С. Мануилэ детально изложил в меморандуме от 19 декабря 1940 г., в котором он высказался за необходимость проведения более систематической «политики народонаселения». Такая политика должна была включать как меры по ускорению количественного роста населения, так и меры по его качественному улучшению путем обмена населением, колонизации и переселения на основе опыта держав Оси и с учетом достигнутых ими успехов в деле «завоевания жизненного пространства»[329]. В статье, опубликованной в январском номере журнала Евгенический и биополитический бюллетень за 1941 г., С. Мануилэ подчеркнул важность учета фактора «биологии» в политике правительства, поддержки социальной прослойки крестьянства и целенаправленной селекции национальной элиты для обеспечения «жизнеспособности» нации[330]. В меморандуме, написанном весной 1941 г., он говорил о «национальном идеале», которым «должно было стать достижение полной этнической однородности в естественных границах румынизма, и в максимально короткие сроки, а вслед за тем установление истинного культурного фундамента для процветания румынизма в условиях конкуренции с другими народами»[331]. Два следующих года С. Мануилэ посвятил служению этому идеалу, наложив сильный отпечаток на образ мыслей и действия румынского правительства того времени. В этом контексте становится ясным, что, когда в августе 1941 г. Ион Антонеску изложил С. Мануилэ свое ви́дєние «национального идеала», он попросту воспроизвел идеи Мануилэ, многократно изложенные ему в меморандумах последнего, как свои собственные.

Начиная с конца 1940 г. лексика, используемая С. Мануилэ против евреев, стала значительно более агрессивной. В том же весеннем меморандуме 1941 г., в котором он выступил с нападками на ромов, назвав их главной расовой проблемой Румынии, С. Мануилэ говорил и о срочной необходимости заставить евреев эмигрировать, добавив, что приоритетной является эмиграция не пожилых и богатых евреев, а бедных и молодых. Поскольку же при обычных обстоятельствах такие люди не эмигрировали, решение «проблемы» не продвигалось. Ссылаясь в завуалированной форме на эволюцию нацистской антисемитской политики, С. Мануилэ угрожающе добавил, что удобная возможность для ее решения могла наступить в любой момент, и эту возможность «нельзя было упустить ни под каким предлогом»[332].

Язык, использовавшийся С. Мануилэ, ясно выдает мотивы, лежавшие в основе этой идеологической трансформации. В сущности, он оставался верен убеждению, что малые нации, в том числе Румыния, должны были развиваться по пути, предначертанному их более сильными и развитыми соседями. «Единственная» разница состояла в том, что на этот раз путь в будущее указывали не западные демократии, как то Франция и Великобритания, а нацистская Германия. Логика С. Мануилэ, как, впрочем, и многих, если не большинства членов румынского политического и интеллектуального классов того времени, была простой. Германия захватила Францию в блицкриге мая – июня 1940 г., обеспечив себе тем самым господство на европейском континенте на многие годы вперед. Следовательно, Германия заняла место Франции как примера для подражания. Тот факт, что расовая «политика народонаселения» была краеугольным камнем внутренней и внешней политики нацистской Германии, был неопровержимым доказательством того, что Румынии следовало пересмотреть свою государственную идеологию и политику соответствующим образом. Вот как в августе 1941 г. объяснил Мануилэ логику своей идейной переориентации:

Управление политикой народонаселения является новейшей главой в современной технике управления. Оно не может осуществляться ни эмпирическим путем [на ощупь], ни экспериментально. Потому что тактическая ошибка может замедлить ритм количественного и качественного прогресса определенного населения, изменяя соотношение сил между народами.

Политика народонаселения должна быть как причиной, так и следствием общей политической стратегии. Она имеет тенденцию превратиться в политический идеал, к которому стремятся все динамичные народы, проявляющие жизнеутверждающую волю к господству[333].

Нет никаких сомнений в отношении того, какие страны имел в виду С. Мануилэ, когда говорил о «динамичных народах». Его слова свидетельствуют, что он воспринимал новую политическую реальность, сложившуюся в Европе в результате гитлеровских побед и в Румынии в результате установления пронацистской диктатуры И. Антонеску, как шанс осуществить свои мечты о «политике народонаселения» и «биополитике» в полной мере, без каких-либо колебаний и компромиссов. Невольно возникает ощущение, что в конце 1940 и в 1941 г. С. Мануилэ, как и его бывший ментор Ю. Молдован и другие евгеники, считал, что успехи Германии оправдывали их собственные убеждения, которые они долгое время не решались высказывать открыто.

Глава 6

Обмен населением с Болгарией: «упущенная возможность»?

6.1. Переговоры об обмене населением

Осенью 1940 г. Румыния впервые в своей истории произвела массовый обмен населением[334]. Политика «этнической гомогенизации» путем обмена населением, впервые официально провозглашенная на переговорах с венграми по Трансильвании, стала частью соглашения с Болгарией по южной Добрудже. Обмен населением с Болгарией был осуществлен новым режимом Иона Антонеску, который на тот момент делил власть с Железной гвардией, но его план был разработан последним карлистским правительством Иона Джигурту и закреплен в соглашении с Болгарией от 7 сентября 1940 г., подписанном с санкции министра иностранных дел Михаила Манойлеску, который был оставлен на этом посту после отставки И. Джигурту на следующие десять дней (до 14 сентября) с целью возложить на него ответственность и за эту территориальную потерю.

Переговоры с Болгарией начались 19 августа в румынском городе Крайова. В их ходе румынские дипломаты находились даже в более затруднительном положении, чем в Турну-Северине и Вене. Гитлер еще 31 июля определил, каким образом должен быть решен территориальный спор между этими двумя странами: Болгарии следовало вернуть весь Кадрилатер, а северная Добруджа должна была остаться в руках румын (напомним, что страны Антанты позволили румынам вновь аннексировать Кадрилатер в качестве наказания Болгарии за ее участие в Первой мировой войне на стороне Центральных держав). Вскоре после этого немцы довели это решение фюрера до сведения как болгар, так и румын. До этого момента румыны тешили себя надеждой, что им удастся удовлетворить болгар и стоявших за ними немцев, уступив Болгарии лишь часть Кадрилатера. Повергнув румын в шок, решение Гитлера не удовлетворило и болгар, которые надеялись аннексировать обе части Добруджи[335].

Румынские права на южную часть Добруджи были значительно более спорными, чем на Трансильванию, поскольку на момент ее аннексии в 1913 г. этнические румыны составляли лишь незначительный процент населения и, вопреки всем усилиям по румынизации, в 1940 г. они еще составляли меньшинство (см. гл. 2). Показательно, что в 1913 г., когда провинция была аннексирована в первый раз, некоторые румынские интеллектуалы, включая Николае Йорга, публично выступили против аннексии, считая ее необоснованной и потенциально вредной для страны, поскольку вследствие нее слишком много лиц нерумынской национальности получили румынское гражданство. Во время переговоров в Крайове болгарские дипломаты, а также пресса в Болгарии часто пользовались цитатами из публичных выступлений этого рода, чтобы подорвать румынские позиции на переговорах[336].

Румынское общественное мнение также не особенно интересовалось судьбой Кадрилатера[337]. На Коронном совете 20 августа, где обсуждалась тактика переговоров в Крайове и Турну-Северине, Н. Йорга еще раз высказался за возвращение юга Добруджи Болгарии, повторив свое саркастическое замечание 1913 г., что у румын нет никаких исторических и этнических прав на регион. И он добавил «Если ценой такой уступки мы приобретем дружбу [с Болгарией], то мы недорого заплатили». А. Вайда-Воевод выступил с подобными же заявлениями, и, хотя голосование не состоялось, нет сомнения, что такая позиция на тот момент выражала точку зрения большинства совета[338]. Лидеры Национал-царанистской партии, которые критиковали принятие Каролем Венского диктата без сопротивления, также полагали, что Кадрилатер не стоит войны и что румынские права на него сомнительны[339].

Вдобавок Германия и Италия не были единственными странами, которые оказывали давление на Румынию, чтобы она уступила Кадрилатер Болгарии: то же самое ранее делали Великобритания и Франция. Лондон еще в мае 1939 г. намекнул, что Бухарест должен принять в расчет такую возможность, чтобы вывести Болгарию из-под германского влияния и побудить ее присоединиться к Балканской Антанте. В тот момент румыны неохотно последовали этому совету, начав переговоры с Болгарией. Но вскоре эти переговоры зашли в тупик, и возможность решить этот спор в более благоприятных для себя условиях, т. е. до капитуляции Франции, румыны упустили[340]. Британский премьер Уинстон Черчилль, выступая 4 сентября 1940 г. в Палате общин, заявил, что он всегда считал, что юг Добруджи нужно вернуть Болгарии, а министр иностранных дел лорд Галифакс приветствовал переговоры Болгарии и Румынии по данной проблеме[341].

Но в августе – сентябре 1940 г. не болгары с румынами, а Гитлер решил, какой у них будет новая граница. В начале сентября он счел, что переговоры слишком затянулись, и 4-го числа того же месяца потребовал их немедленно завершить на условиях, указанных в его телеграммах, направленных в Софию и Бухарест еще 31 июля: юг Добруджи возвращается Болгарии, не больше и не меньше. Договор, оформивший это требование, был подписан уже через три дня[342].

Отсутствие прогресса на переговорах в Крайове в течение августа 1940 г. объяснялось не продолжавшимися тяжбами по размеру территориальных уступок: обе стороны сознавали, что Гитлер уже решил за них эту проблему. Камнем преткновения был обмен населением. Предложение было выдвинуто румынской делегацией, руководимой Александром Крецяну, одним из самых образованных и талантливых румынских дипломатов, который на тот момент занимал пост генерального секретаря министерства иностранных дел Румынии. По румынскому настоянию в Крайовский договор был внесен пункт 3-й, предусматривавший обязательный обмен этнических болгар из северной части Добруджи на этнических румын из южной части этой исторической области, которая уступалась Болгарии[343].

И в этом вопросе бросается в глаза разница в румынской позиции по отношению к Добрудже и Трансильвании. Потеряв север Трансильвании в пользу Венгрии, румыны моментально утратили интерес к обмену населением. Более того, на протяжении Второй мировой войны румынское правительство активно препятствовало эмиграции этнических румын из северной Трансильвании в южную, возможность которой предусматривалась Венским договором с Венгрией. Причиной такой кардинальной смены румынской позиции был политический расчет: памятуя, что численное преобладание этнических румын над этническими мадьярами послужило главным аргументом в пользу аннексии Румынией Трансильвании после Первой мировой войны, румыны считали сохранение такого положения непременным условием для будущего возвращения севера Трансильвании в состав Румынии[344]. Потерю же южной Добруджи правительство и общественное мнение восприняли как окончательную, в отличие от северной Трансильвании, которую румыны были полны решимости вернуть во что бы то ни стало. Поскольку вопрос о возвращении юга Добруджи был фактически снят с повестки дня, выселение тамошних этнических румын не воспринималось как стратегическая потеря, в то время как удаление этнических болгар из северной части провинции и ее заселение румынскими переселенцами с юга должно было укрепить контроль Бухареста над этой территорией. Так политические расчеты примешались к идеологическому импульсу начать наконец работу по полному «этническому очищению» Румынии.

Насколько серьезно румыны рассматривали переговоры в Крайове как удобный момент для начала такого всеобъемлющего «очищения», показывает то обстоятельство, что А. Крецяну первоначально предложил обменять всех этнических болгар Румынии на всех этнических румын Болгарии[345]. Болгарская сторона вначале приняла это предложение, но вскоре обе страны по разным причинам отказались от него. Румыны были обеспокоены несоответствием численности болгар и румын, которых предстояло обменять. По их оценкам, после территориальных потерь лета 1940 г. на территории Румынии проживало приблизительно около 80 тыс. этнических болгар, в то время как, согласно болгарским источникам, по данным переписи 1926 г., на территории Болгарии этнических румын (вместе с арумынами) насчитывалось 69 080[346]. Румыны подозревали, что болгары ведут нечестную игру и что в действительности этнических румын в Болгарии было гораздо больше: 80 тыс. человек, как считал румынский посол в Софии Виктор Кэдере, или даже 300 тыс., как настаивал глава Культурного общества румын Болгарии «Тимок» (с резиденцией в Румынии) Флореску[347]. Однако достоверно установить национальную принадлежность многих тысяч граждан Болгарии представлялось невозможным. Как рапортовал в Бухарест Виктор Кэдере, болгары не позволили бы создать смешанные комиссии для установления истины, в то время как культурные общества румын в Болгарии были слишком слабы, чтобы оказать какую-либо помощь в этом предприятии. Следовательно, можно было действовать только «на основе индивидуальных петиций» добровольных эмигрантов. Однако учитывая, что по причине «неблагоприятных условий» этнические румыны в Болгарии были лишены «чувства этнической солидарности», продолжал В. Кэдере, было весьма вероятно, что не все этнические румыны – граждане Болгарии решатся такие петиции подать. Самые богатые и работоспособные лица, скорее всего, останутся в Болгарии, в то время как бедняки решатся эмигрировать. Эти люди могли бы стать для государства обузой.

Итак, начав за здравие – «идея полного обмена населения является национальным императивом», – В. Кэдере кончил за упокой, заключив, что в данном конкретном случае надо было действовать осторожно. Его предложение состояло в том, чтобы потребовать эмиграции этнических румын из Кадрилатера, да и то не всех, а лишь осевших там после Первой мировой войны колонистов. Старожилы румынского происхождения могли оставаться на юге Добруджи[348]. Предложение В. Кэдере шло вразрез с принципом «полного обмена населением», столь дорогим сердцу М. Манойлеску, поскольку оно предполагало, что обмену подлежали лишь те жители южной Добруджи, которые вынуждены были бы эмигрировать из Болгарии даже и в том случае, если бы обмена не было, в особенности недавние колонисты, расселенные на экспроприированных у местного населения землях. Несомненно, этим лицам угрожали преследования, если бы они остались в Болгарии. Однако А. Крецяну тотчас же согласился с предложением В. Кэдере, и 20 августа его одобрил, с некоторыми оговорками, даже М. Манойлеску. Согласно новой румынской формуле, эмиграция должна была быть обязательной для болгар из Румынии и румын из Кадрилатера «до совпадения численности» высылаемых. Это означало, что, поскольку этнических румын в Кадрилатере было больше, чем болгар в северной Добрудже, Бухарест стремился зарезервировать за собой право выслать дополнительное число этнических болгар из остальной части Румынии для уравнения их числа с количеством перемещаемых из южной Добруджи этнических румын[349].

Однако к этому времени болгары, первоначально согласившиеся с обязательным обменом населением, изменили свою позицию. Члены болгарской делегации Светослав Поменов и Т. Теодоров объяснили А. Крецяну соображения Софии следующим образом. Во-первых, вследствие проигрыша Второй Балканской (1913) и Первой мировой войн Болгария была вынуждена принять множество беженцев с Балкан; был у нее и опыт обмена населением с Грецией[350]. София знала, что массовые перемещения населения неизбежно вели к многочисленным человеческим трагедиям и что последствия обмена населением на практике мало отличались от простого изгнания этнически неугодных. Как заявил Теодоров, когда «обмененные» с Грецией этнические болгары прибыли в Болгарию, они были не в лучшем состоянии, чем беженцы из других районов Балкан. Во-вторых, перемещенное болгарское население сталкивалось с чрезвычайными трудностями при попытках получить компенсацию за оставленное в Греции имущество, хотя она и предусматривалась договором об обмене. В-третьих, у Болгарии не было достаточно территории, чтобы приютить всех болгар из Румынии. Болгарское правительство действительно ожидало, что румынские колонисты покинут юг Добруджи, тем самым освободив значительные земельные угодья, но болгарское государство уже обязалось вернуть эту землю прежним владельцам, так что размер свободных земельных площадей, на которых можно было бы разместить прибывших из Румынии лиц, был бы незначительным. И наконец, болгарское правительство не было заинтересовано в исходе этнических румын из Болгарии, поскольку считало их лояльными гражданами своей страны[351].

Новая позиция болгар состояла в том, чтобы производить все обмены населением на добровольной основе. Это предложение, разумеется, было в их интересах, поскольку румынские колонисты наверняка покинули бы юг Добруджи, а земли были бы возвращены бывшим болгарским хозяевам. С другой стороны, если бы эта идея была принята, Болгария не была бы обязана принять большое количество этнических болгар из Румынии, поскольку многие из этих последних предпочли бы остаться в местах своего постоянного проживания. Столкнувшись с сопротивлением болгар и под сильным давлением со стороны Германии, требовавшей немедленно закончить спор, румыны еще раз изменили свою позицию. А. Крецяну предложил ограничить обязательный обмен только югом и севером Добруджи с оговоркой, что этнические румыны, проживавшие в южной части Добруджи, должны были иметь право остаться там после уступки провинции Болгарии. А. Крецяну также настаивал, чтобы одновременно с основным договором был подписан отдельный пакт касательно защиты меньшинств в обеих странах. С идеей ограничить обмен Добруджей болгары согласились, но отвергли право этнических румын не покидать южную Добруджу, а также отказались подписать договор о защите меньшинств. Они предложили также, чтобы в договоре об обмене населением была предусмотрена возможность проведения в дальнейшем добровольного обмена населением для жителей других провинций обеих стран. М. Манойлеску 26 августа принял это последнее предложение болгар, но продолжал настаивать на одновременном подписании договора о защите меньшинств. Он был настолько рассержен упрямым отказом болгар принять подобный договор (он подозревал, что они хотят «этнически уничтожить» румын – граждан Болгарии), что даже пригрозил прервать переговоры[352]. На самом деле отказ болгар подписать отдельный договор в отношении меньшинств основывался главным образом на их подозрениях по поводу румынских намерений: они опасались, что такой договор предоставил бы Бухаресту законный предлог для вмешательства во внутренние дела Болгарии и даже, кто знает, в определенной ситуации для предъявления претензий на болгарскую территорию, где проживало румынское меньшинство[353].

Но румыны были не в том положении, чтобы угрожать, и вскоре отозвали свое требование. Но когда казалось, что всё уже готово к подписанию договора, болгары вдруг поняли, что А. Крецяну обвел их вокруг пальца: хотя обмен ограничивался Добруджей, его текст не содержал указания на число подлежащих обмену лиц. Как заявил С. Поменов А. Крецяну всего за два часа до церемонии подписания, болгары исходили из того, что число этнических болгар, которые должны будут покинуть север Добруджи, не могло превышать 42 тыс. человек, и сейчас желали бы получить от румын формальное подтверждение их предположения. Болгарские расчеты были разумны: румынская перепись 1930 г. насчитывала на севере Добруджи 39 100 этнических болгар, цифра 42 тыс. человек составляла их приблизительное количество в 1940 г. с учетом средних темпов рождаемости в предыдущее десятилетие[354]. Но А. Крецяну отказался связывать свою страну какими-либо цифрами и ответил сухим отказом, сославшись на то, что этот вопрос никогда ранее не дискутировался и что было уже поздно его обсуждать. И в самом деле было поздно, поскольку Гитлер уже нервничал. Болгары были вынуждены смириться с отказом А. Крецяну обсуждать цифры подлежащих обмену болгар из северной Добруджи (он им сказал всё же, что, по его оценкам, север Добруджи должны были покинуть приблизительно 56 тыс. этнических болгар) и в тот же день подписать договор[355].

Тактика А. Крецяну принесла его стране небольшую дипломатическую победу, предоставив его правительству возможность «освободить» больше сельскохозяйственных угодий для этнических румын из Кадрилатера, которым предстояло перебраться в территориально урезанную Румынию, чем вытекало из данных переписи. Но для того чтобы эта возможность стала реальностью, правительство должно было безжалостно вырвать из мест их проживания не только тех жителей области, которые зарегистрировались как этнические болгары во время переписи 1930 г. (вспомним, что регистраторам было приказано регистрировать самоидентификацию граждан), но и тех, кто идентифицировали себя как румын, однако по каким-либо причинам были «под подозрением» как скрытые болгары. Следует заметить, что такие подозрения возникали вследствие того, что господствовавшее в Румынии националистическое мировосприятие не допускало существования гибридных или двойственных идентичностей, которые часто возникают в местностях со смешанным населением и широко распространенным билингвизмом и особенно характерны для лиц, воспитанных в этнически смешанных семьях. Таких людей наверняка было много в северной Добрудже, и многие из них предпочли регистрироваться как этнические румыны, чтобы избежать повсеместной ксенофобии. И вот осенью 1940 г. властям предстояло решить, кто из этой массы лиц с такой двойственной идентичностью были «на самом деле» болгарами, а не румынами, и насильственно выдворить таковых из страны. Абсурдный и варварский характер всего предприятия должен был быть очевиден для его организаторов и исполнителей, но источники не зафиксировали ни одного протеста с их стороны.

Соглашение об обмене населением было подписано одновременно с договором об уступке Кадрилатера. Соглашение предусматривало создание Смешанной комиссии для наблюдения за выполнением обмена; эта комиссия обладала правом создавать смешанные подкомиссии с юрисдикцией над отдельными уездами, которым она могла делегировать свои полномочия (статья IX). Ответственность за составление списков лиц, которые поддержали обмен, т. е. этнических румын на юге Добруджи и этнических болгар на севере Добруджи, лежала на румынском правительстве. Если болгарские власти после перехода Кадрилатера под их контроль обнаруживали каких-либо жителей, которых они идентифицировали как этнических румын, они могли потребовать отправки их в Румынию (статья VIII). Эти лица могли опротестовать свою идентичность перед Смешанной комиссией или подкомиссиями[356].

Согласно правилам Смешанной комиссии (Приложение С к договору), списки определенных для обмена лиц следовало составлять на основе румынской переписи 1930 г., «скорректированной и дополненной с учетом произошедших позднее изменений» (статья 1). Эти списки должны были быть вывешены во всех населенных пунктах, где проживали предназначенные к обмену граждане; лица, нашедшие себя в этих списках, имели право опротестовать свою идентификацию как этнических румын или болгар перед совместными комиссиями, которые должны были оповещать о своем местопребывании; комиссии имели право заслушать все заинтересованные стороны, т. е. как вовлеченных лиц, так и власти, которые эти списки составляли (статья 5). Подкомиссии имели право, с согласия Смешанной комиссии, исправлять фактические ошибки, допущенные местными властями при составлении списков. Протесты со стороны лиц, которые переписью 1930 г. были зарегистрированы как этнические болгары, и членов их семей подлежали отклонению без права апелляции (статья 4)[357].

Очевидно, что эти правила были противоречивы. В то время как по точному смыслу статьи 1 «эвакуировать» (этот термин применялся в документе вопреки своему первоначальному смыслу, предполагающему перемещение лиц внутрь, а не за пределы страны) из северной Добруджи следовало лишь тех, кто во время переписи 1930 г. идентифицировал себя как этнические болгары, а также членов их семей и их потомков, статья 4 предусматривала, что в списки могут быть включены и другие, не идентифицировавшие себя как этнические болгары лица, которых власти сами и без консультаций с ними идентифицировали как этнических болгар. Если эти люди желали, чтобы их вычеркнули из списков, они должны были доказать с помощью «объективных данных», что не являлись этническими болгарами. Однако ни процедура опротестования, ни основания для пересмотра решения властей не упоминались в правилах, что оставляло решение властей на произвол комиссий. Противоречивый характер этих положений отражал достигнутый обеими сторонами в ходе переговоров компромисс, а отсутствие ясности в ключевых моментах стало поводом для многочисленных споров на протяжении трех месяцев, когда осуществлялся процесс обмена (14 сентября – 14 декабря 1940 г.). Болгары, ссылаясь на статью 1, стремились ограничить число возможных иммигрантов, в то время как румыны настаивали, что эта статья имела ограниченную применяемость, поскольку правила были составлены уже после того, как были созданы списки, и таким образом они были призваны скорее узаконить проделанную работу, чем служить руководством к действию для тех, кто ее выполнил[358].

6.2. Осуществление обмена населением

Поскольку время, в течение которого должен был осуществиться весь процесс, было ограничено – обе стороны стремились завершить перемещение до середины декабря, когда Дунай становится несудоходным, – спешка и произвол при составлении списков были неизбежны. Положение усугублялось тем, что особая роль в идентификации и «эвакуации» этнических болгар была отведена легионерам. Напомню, что основной опорой легионеров в Добрудже были арумынские поселенцы, которые испытывали сильную неприязнь к болгарам. Этнический арумын и легионерский активист Г. Чуметти был назначен 8 сентября 1940 г. на пост генерального комиссара Добруджи, уполномоченного координировать перемещение населения[359]. Военизированные формирования легионеров, имевшие в тот период официальный статус «легионерской полиции», получили указание оказывать поддержку полиции и жандармерии в исполнении их законных обязанностей, включая «эвакуацию» лиц, идентифицированных как этнические болгары[360].

Власти сознавали, что почти никто из болгар, заявил ли он о себе сам или был идентифицирован как таковой властями, не желал эмигрировать, поэтому они были обеспокоены тем, что этнические болгары могут скрыться в других регионах страны, за пределами Добруджи, чтобы избежать «эвакуации». По этой причине были введены временные ограничения на поездки из Добруджи в глубь страны[361]. Из-за отсутствия четких критериев установления этнического происхождения личности любая деталь могла оказаться решающей для судьбы целой семьи: донос соседа, проживание в местности, считающейся «болгарской», наличие в родословной болгарского дедушки, или же подозрения в политической враждебности Железной гвардии.

После завершения процесса перемещения населения, в начале 1941 г. в румынские консульства стал поступать поток заявлений с просьбами разрешить возвращение из Болгарии в Румынию. Эти документы открывают историкам уникальную возможность увидеть, в каких хаотических условиях происходила идентификация будущих «эвакуированных». Например, некто Павел Думитру сообщал, что его дедушка со стороны отца был румынским колонистом родом из Трансильвании, проживавшим в северной части Добруджи. Он женился на местной жительнице болгарского происхождения, и с тех пор их потомки проживали в болгарской части города Тулча. Мать заявителя была арумынкой по происхождению, а его дяди со стороны отца проживали в других регионах страны. Вопреки всему этому и невзирая на то, что на момент подписания Крайовского договора П. Думитру проходил военную службу и был, по его словам, «на хорошем счету» в своей части, что удостоверялось справкой о примерном поведении, он был арестован легионерской полицией «менее чем через 24 часа» после своего возвращения из полка домой, насильно втолкнут в грузовик и выслан за границу. Очевидно, что подкомиссия, в которую он обратился с протестом по поводу своего включения в списки «эвакуируемых», отказалась рассмотреть его случай с должным вниманием[362].

Анжела Георгиу от имени своих двоих «эвакуированных» племянников и племянницы обратилась к властям с просьбой с просьбой разрешить им вернуться в страну. Как она объясняла, их покойный отец был «истинным» румыном (поскольку происхождение матери не указано, можно предположить, что она была болгаркой). На момент составления списков этим лицам на основе показаний свидетелей о румынском происхождении их отца удалось получить в уездном суде справку об их этническом происхождении. Но этот документ был комиссией отвергнут как недостаточно обоснованный без каких-либо разъяснений, какого рода свидетельства удовлетворили бы ее. Заявительница напоминала, что «в румынском законодательстве нет закона или какого-то другого способа, который бы указал, каким образом должен быть оформлен этот документ»[363]. Думитру Г. С. Слэвеску, Ион Г. И. Желеску и Алету Г. И. Желеску утверждали, что вначале им удалось «доказать» (неясно, каким образом) свое румынское происхождение, но потом их «разоблачили» по анонимному письму как болгар, вследствие чего они и были «эвакуированы». В анонимном письме из города Хыршова, уезд Констанца, отправленном в июне 1942 г., имелись намеки на то, что осенью 1940 г. некоторым богачам удалось получить разрешение остаться в Румынии путем подкупа должностных лиц. Следствие, открытое по этому делу, насколько можно судить по отрывочным сведениям в источниках, подтвердило наличие должностной коррупции на момент «эвакуации»[364].

Поскольку Соглашение по обмену населения не включало положений о смешанных семьях, для них не было сделано исключений. Это означало, что если один из супругов идентифицировался как этнический болгарин, депортировалась вся семья. Это обстоятельство приводило иногда к распаду семей. Некоторые «эвакуированные» в Болгарию лица в своих петициях указывали, что они были готовы бросить свои семьи, если это станет условием разрешения на возврат. В августе 1941 г., например, несколько румынок, высланных вместе со своими мужьями в Кадрилатер, написали в заявлении (пытаюсь передать грамматику и пунктуацию оригинала):

Чем же мы провинились, что наши мужья были болгарами, зачем столько страданий для женщин, которые не хотели ничего иного, кроме как быть верными женами и последовали за своими мужьями тогда, когда те были принудительно эвакуированы из Добруджи.

Здесь нас считают чужими, ибо сам Болгарский Премьер-министр заявил в Собрании, что из Румынии прибыли 66 000 болгар, и 5000 полукровок; какой смысл оставаться в Болгарии, когда нас считают чужими.

Сегодня, когда прошел почти год, как мы разлучены с нашей дорогой Родиной, сегодня после года страданий среди чужаков, и всех пролитых слез, и когда нет никого, кто мог бы понять нашу боль <…> Просим вас, разрешите нам вернуться на Родину, чтобы пожертвовать собой ради нее, и, если нельзя вернуться с нашими мужьями, пустите нас одних, потому что хотим жить как Румынки, и умереть за Румынию[365].

Но румынские власти не спешили выдавать разрешения на возвращение, независимо от того, насколько обоснованы были обращения, поскольку понимали, что выдача нескольких подобных пропусков приведет к бурному росту потока просьб о возвращении[366].

Фото 6.1. Этнические румыны переправляются на пароме через Дунай из южной части Добруджи в северную. Осень 1940 г. Для большинства ««эвакуированных» это было второе перемещение, через которое им пришлось пройти.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Не будем забывать, что, подав заявление о возвращении на родину, депортированный рисковал навлечь на себя обвинения в нелояльности со стороны болгарских властей, так что повторная подача заявления предполагала исключительную твердость характера и решительность. Например, в один из дней 1943 г. (дата в документе не указана) Георге Д. Мирча, будучи на приеме у румынского генерального консула в Софии, просил разрешения вернуться на родину. Через три дня он был вызван к начальнику местной полиции, который начал его расспрашивать о цели визита. Объяснения Мирчи вывели болгарского полицейского из себя, и тот начал кричать на него, что он болгарин. На это Мирча, по его словам, ответил следующее:

В душе я чувствую себя румыном, что хотите со мной делайте, но я хочу вернуться на Родину, и он меня спросил, если ты румын, откуда болгарский знаешь, я ответил, что учился грамоте в 1916 году, во время оккупации, но у меня и справка есть, что я румын[367].

Румынские должностные лица, которым осенью 1940 г. было поручено составление списков будущих «эвакуируемых», руководствовались идеей, что «чем больше людей они эвакуируют с севера Добруджи, тем лучше». Румынским властям удалось идентифицировать в северной части Добруджи около 75 тыс. «этнических болгар», т. е. почти вдвое больше, чем было зарегистрировано переписью 1930 г.[368] Парадоксальным образом, хотя идея «очищения нации» основывалась на понимании этнической идентичности как однозначной и неизменной, проповедники и исполнители проекта «очищения» собственными действиями показывали, как можно манипулировать этничностью в политических целях. При определении этнической принадлежности индивида власти принимали во внимание, помимо самоопределения, языка и происхождения, целый ряд привходящих факторов. Но как только они решали, что то или иное лицо «в действительности» принадлежало к той или иной этнической группе, они спешили заявить, что вопрос решен и пересмотру не подлежит.

Первоначально румыны надеялись «эвакуировать» назначенных «болгарами» до начала проверок Смешанной комиссии, и, несомненно, часть населения была выдворена без рассмотрения их жалоб этим органом[369]. Но надежды румын «эвакуировать» все 75 тыс. «болгар» были сорваны решением болгарской стороны допускать пересечение новой границы только при наличии пропуска, выданного Смешанной комиссией. А. Крецяну, не обладавший властными полномочиями после вступления договора в силу, понимал, что на кону его честь и что румыны ведут себя недобросовестно. Он считал, что ни при каких обстоятельствах численность «болгар» не могла превысить цифру в 56 тыс. человек (которую он исчислил на основании данных переписи 1930 г. и темпов естественного прироста, но и она, несомненно, была преувеличена)[370]. Болгары под давлением румын в конце концов уступили и в конце октября согласились принять больше, чем 56 тыс. переселенцев. В ответ румыны были вынуждены согласиться начать переговоры по поводу максимального числа имеющих быть «эвакуированными» лиц. К 25 октября стороны пришли к согласию, установив потолок в 60 тыс. «эвакуированных», но с оговоркой, принятой по требованию румынской стороны, что это число могло быть пересмотрено в сторону повышения по результатам дополнительного соглашения[371].

Соглашение от 25 октября также упростило критерии, по которым определялись лица, подлежащие депортации. Согласно ему, север Добруджи был разделен на две части – южную и северную, по линии железной дороги Констанца – Чернаводэ. Все лица, идентифицированные румынскими властями в южной части как «этнические болгары», должны были быть «эвакуированы»; из сёл, расположенных в северной части, – только лица, по которым был достигнут консенсус в Смешанной комиссии, должны были выехать в Болгарию, в то время как в городах северной части предметом обмена становились лишь лица, зарегистрированные как этнические болгары во время переписи 1930 г.[372] Таким образом, «этничность», вопреки основному принципу национализма, вдруг стала определяться местом жительства индивидуума.

Это соглашение облегчило процедуру, и 2 декабря 1940 г. румынский сопредседатель Смешанной комиссии Николае Диану доложил, что «эвакуация» завершена. К тому времени румыны «эвакуировали» приблизительно 60 тыс. «болгар» (болгары утверждали, что фактически их численность достигала 63 тыс. человек), в ответ приняв 104 тыс. этнических румын из южной части Добруджи. С этого момента болгары практически перестали принимать эвакуированных, хотя на севере Добруджи оставались 6–7 тыс. «болгар», «половина в городах, половина в селах, которым смешанные комиссии выправили документы [о болгарском этническом происхождении]». Тем временем болгарские власти идентифицировали в Кадрилатере 7–8 тыс. человек, которые при переписи 1930 г. были зарегистрированы как этнические румыны, но упрямо отказывались переселяться на север Добруджи. Н. Диану предложил или эвакуировать и тех, и других, или не производить никакого обмена[373].

Согласно болгарским источникам, большинство «этнических румын», которые отказывались покидать юг Добруджи, чтобы переселиться на север, проживали в городе Тутракан (бывший румынский город Туртукая). Они обратились 12 ноября 1940 г. к болгарскому правительству с заявлением, в котором просили исключить их из списков выдворяемых в Румынию, утверждая при этом, что ни один из них не регистрировался когда-либо как этнический румын и что списки переписи 1930 г., по которым они проходили как таковые, были сфальсифицированы румынскими переписчиками. Они утверждали также, что являются этническими болгарами, горячо желавшими остаться в своей стране:

Мы болгары, потому что матери наши вскормили нас болгарским молоком. Мы болгары, потому что первой мы услышали болгарскую речь.

Мы болгары, потому что кровь наша пролилась за освобождение нашей крепости Тутракан…

Кто мы такие?

Спросите нас, и мы ответим.

Эти люди утверждали, что мысль о выдворении в Румынию их настолько ужасала, что они готовы были совершить самоубийство[374]. Но болгарские власти не были этим впечатлены, и в общем понятно, по какой причине: поскольку во время переписи 1930 г. этническая идентификация проводилась, как правило, добровольно и эти люди сделали выбор в пользу румынской идентичности, то, исходя из логики национализма, их лояльность «болгаризму» («българштина») была сомнительной. Более того, у болгар были свои собственные мотивы выдворить как можно больше лиц неболгарской национальности из Кадрилатера: помимо «эвакуированных» с севера Добруджи, в провинцию возвращались и этнические болгары, покинувшие регион в 1918–1940 гг., желавшие вернуть оставленное ими там недвижимое имущество. Болгарские власти попытались даже выдворить евреев в румынскую Добруджу, но румыны отказались их принять[375].

Напряжение между сторонами возросло настолько, что они стали угрожать друг другу новым германским арбитражем. Министр иностранных дел Румынии Михаил Стурдза (Mihail Sturdza) 5 декабря 1940 г. поручил румынскому послу в Берлине проинформировать германское правительство об отказе болгар принять оставшихся на севере Добруджи «этнических болгар, идентифицированных как таковые Смешанной комиссией», и намекнуть, что Бухарест рассматривает возможность просить о новом посредничестве держав Оси. Посол Румынии в Софии Е. Филотти тоже пригрозил болгарам новым арбитражем. Однако болгары не изменили своих позиций: они полагали, что угроза арбитражем была всего лишь блефом, и они сами прибегали к этому средству ранее[376]. В середине декабря болгары усилили давление, приведя на границу с Румынией некоторое количество «этнических румын», предназначенных к выдворению. Румыны ответили тем же, приведя на границу с Болгарией некоторое количество «этнических болгар», подготовленных к «эвакуации». Какое-то время этих людей перемещали в декабрьские холода с места на место, пока правительства не разрешили им разойтись по домам. Оказавшись в тупике, стороны были вынуждены начать переговоры о дополнительном соглашении[377].

Переговоры продолжались до 11 апреля 1941 г. и завершились подписанием протокола. Он предусматривал передачу 4700 этнических румын из Кадрилатера в обмен на 3600 этнических болгар из сельской местности северной части Добруджи. Этничность этих людей должны были перепроверить смешанные комиссии. Если в северной части Добруджи идентифицировалось менее 3600 этнических болгар, недобор должен был быть покрыт за счет горожан, идентифицированных по тем же критериям как лица болгарской идентичности. Важным новшеством являлось исключение смешанных семей из обмена населения. Правительства пришли к согласию, что по завершении этого обмена проблема будет считаться окончательно закрытой[378].

Деятельность подкомиссий продолжалась с 22 апреля по 9 мая 1941 г., а обмен происходил между 15 мая и 10 июня 1941 г. Он прошел при большем порядке и в меньшем напряжении. Из предварительного списка 9820 жителей северной части Добруджи, подлежавших эвакуации, были исключены 3611 членов смешанных семей, 1734 были переквалифицированы как лица неболгарского происхождения, а 1322 оказались «пропавшими без вести, умершими или внесенными в списки повторно». Следовательно, «годными к эвакуации» были признаны лишь 3153 человека. Неясно, воспользовались ли румынские власти упомянутым ранее предложением Н. Диану, чтобы при отборе «болгар» для «эвакуации» приоритетными были такие критерии, как размеры земельной собственности и политическая благонадежность. С болгарской стороны из первоначальной группы в 7–8 тыс. человек, подготовленной к «эвакуации» (румыны жаловались, что они никогда не получали полных списков), лишь 3689 человек были признаны «годными к эвакуации»[379].

Анализируя результаты и опыт обмена, комиссия указала на «многочисленные необоснованные определения относительно этничности отдельных лиц, которые могли быть сделаны по причинам личной вражды, либо исключения под влиянием чувств противоположного характера». Из первого разряда случаев комиссия привела пример двух армянских женщин из Кадрилатера, зарегистрированных болгарами как этнические румынки, подпадающие под «эвакуацию», вопреки их явному армянскому происхождению. Из второго разряда доклад ссылался на многочисленные примеры «этнических болгар» севера Добруджи, которые получили свидетельства о румынском происхождении от некомпетентных в этом вопросе органов, как то: муниципалитетов и адвокатских коллегий. Румынская делегация в Смешанной комиссии была даже вынуждена направить циркуляр, в котором рекомендовала этим органам впредь такие свидетельства не выдавать. Доклад списывал все случаи второго типа на «излишнюю, чисто восточную сентиментальность, которая многих заставляет из милосердия закрывать глаза на очевидные факты». Другими словами, для членов комиссии сочувствие и человечность были признаками «восточной отсталости», в то время как современность требовала жесткости и бескомпромиссности. Доклад заключался следующим выводом:

При обмене населением зачастую требуется исключительная твердость характера, чтобы не впасть в грех чрезмерного великодушия, находясь среди [подлежащего эвакуации] населения и присутствуя при ситуациях, сопутствующих расставанию семей с местами, где у них есть очень глубокие корни, особенно в нашей стране, где жить так хорошо[380].

«Эвакуированные», помимо того, что их разлучили с родственниками и родной землей, потерпели и значительный материальный ущерб. Многие румынские колонисты, покидая Кадрилатер, уничтожали оставленное имущество, как то: дома, хозяйственные постройки, сады. С другой стороны, румынские жандармы на пограничных пропускных пунктах подвергали этнических болгар унизительным досмотрам (все эвакуированные должны были сдать золото официальным представителям Национального банка Румынии). По крайней мере в одном особенно возмутительном случае румынский жандарм вырвал у оторопевшего болгарина золотой зуб. Переселенцы в Кадрилатер жаловались на случаи насилия со стороны жандармов, в том числе по отношению к женщинам. Болгарские власти позднее оценили потери перемещенных в свою страну лиц в огромную сумму в 2 млрд левов и предъявили противной стороне иск о возмещении ущерба, который румыны вполне предсказуемо отказались удовлетворить[381]. Поскольку исход румынского населения из Кадрилатера и «эвакуация» «этнических болгар» на юг Добруджи проходили под контролем румынской армии, полиции и жандармерии, у румын не было серьезных оснований для контрпретензий, однако и они отмечали, что многие беженцы добирались до своих пунктов назначения на севере Добруджи в чрезвычайно тяжелом состоянии, с истощенными от долгого пути животными по причине необеспеченности надлежащим кормом[382]. Румыно-болгарские отношения до самого конца войны отмечались напряженностью и взаимными обвинениями по поводу оставленных наделов, оценок оставленного на полях урожая и покинутых или разрушенных бывшими хозяевами домов. Несмотря на попытки правительств решить эти вопросы на переговорах в апреле и декабре 1943 г., имевших целью погашение всех конфликтов, возникших в ходе реализации Крайовского договора, дипломатические трения сохранялись вплоть до 1944 г. и были прекращены только при установлении новых коммунистических режимов в обеих странах[383].

6.3. Расселение

Помимо «этнических болгар» с севера Добруджи были эвакуированы, согласно румынско-германской конвенции от 22 октября 1940 г., и этнические немцы. (Эта конвенция предусматривала «репатриацию» этнических немцев из Добруджи и с юга Буковины.) Отбор эвакуированных был поручен специальному бюро, созданному под управлением германской дипломатической миссии в Бухаресте, которое называлось Отделом по переселению (Deutsche Abwicklungsstelle fur die Umsiedlung, или DAS) и имело своих представителей в различных уездах Румынии, а также представителя фюрера по вопросам репатриации из Румынии (Beauftragter des Furers fur die Umsiedlungsfragen, или BFU). Хотя у представителя фюрера был коллега в лице главы румынской делегации по этим же вопросам, назначенной румынским правительством, в действительности представитель фюрера принимал решения единолично. Именно BFU и DAS провели идентификацию этнических немцев согласно нацистским расовым критериям, оценили их имущество и организовали транспортировку; для идентифицированных этнических немцев переселение было добровольным лишь на словах, в действительности они были принудительно «эвакуированы». Румынское правительство согласилось выплатить германскому компенсацию за имущество депортированных в размере 2 млрд леев. Эта сумма была выплачена до 20 ноября 1941 г., большей частью в счет поставок Румынией Германии различных товаров, преимущественно нефти. Все этнические немцы севера Добруджи – согласно переписи 1930 г., 12123 человека – были эвакуированы вместе с членами своих семей, за исключением «неарийцев», в ноябре – декабре 1940 и в мае – июле 1941 г.; общее число эвакуированных из обеих провинций было приблизительно 76 500 человек. Этнические немцы оставили после себя на севере Добруджи около 26 100 га земли[384].

После ухода «этнических болгар» на севере Добруджи осталось около 113 600 гектаров пахотной земли, свободной для расселения высланных из Кадрилатера этнических румын. Вместе с бывшими земельными участками немецких колонистов румынское государство приобрело таким путем около 140 000 гектаров на севере Добруджи[385]. По румынским источникам, этнические румыны, эвакуированные с юга Добруджи, оставили в Кадрилатере 227361 га пахотной земли[386]. Следовательно, румынское правительство испытывало дефицит в 90-113 тыс. гектаров пахотной земли, необходимой для компенсаций всем крестьянам из Кадрилатера. Эвакуированные из Кадрилатера румыны оставили там 21 900 хозяйств, в то время как на севере Добруджи было оставлено лишь 14 487 хозяйств, из которых 1100 нуждались в значительном ремонте. По расчетам румын, они были в состоянии «разместить» на севере Добруджи лишь около 12 700 семей из Кадрилатера[387].

Первоначально перемещаемые с юга Добруджи лица перевозились за Дунай, большинство из них в жудец (уезд) Яломица, откуда позднее, после «эвакуации» «болгар» на юг Добруджи и вывоза этнических немцев в Рейх, они переселялись на север Добруджи в места постоянного жительства[388]. 8 сентября 1940 г. правительство создало Генеральный комиссариат Добруджи и 18 сентября того же года Государственный субсекретариат по вопросам колонизации и эвакуированного населения. Одной из главных задач этого субсекретариата было обустройство эвакуированных из Кадрилатера (другие задачи состояли в оказании поддержки беженцам из Северной Трансильвании, Бессарабии и северной Буковины)[389]. Из-за того, что операция проводилась в экстренном режиме и при отсутствии предварительно разработанного плана по ее проведению, наступил хаос. Занимавший пост Генерального комиссара по Добрудже до конца января 1941 г. Чуметти оказывал предпочтение арумынам при устройстве перемещенных лиц. Как установила позднее правительственная комиссия, арумыны получили самые удобные и богатые из хозяйств, оставленных немцами, которые, согласно конвенции, не имели права брать с собой сельскохозяйственный инвентарь и животных[390].

Систематическое предпочтение, оказывавшееся арумынам в ущерб этническим румынам, а также сосредоточение эвакуированных в селах с более благоприятными для сельского хозяйства условиями, привело к росту напряженности между местными румынами и переселенцами из Кадрилатера. Отражая эти всё более усиливавшиеся чувства, жандармский легион из города Тулча докладывал Инспекторату в Констанце следующее:

а) Македонцы люди неразвитые, непокорные, слушаются только своих руководителей, живут в праздности, проводя весь день в кафе.

б) Румыны бедны, постоянно пьянствуют, ссорятся, ленивы[391].

Чтобы исправить ситуацию и «создать самое искреннее и действительное братство македонско-румынского населения с местным населением», правительственная комиссия по изучению положения перемещенных лиц из Кадрилатера, во главе с генеральным инспектором жандармерии, генералом Константином Василиу, в марте 1941 г. предложила новое переселение, чтобы избежать концентрации арумын в отдельные сообщества[392]. Это предложение осталось, насколько можно судить по архивным документам, без последствий. Только 26 августа 1941 г. был принят чрезвычайный указ № 2396, который создал законодательную базу для окончательной передачи земли в частную собственность переселенцам из Кадрилатера. Они должны были получить наделы по 10 га по цене 1940 г. плюс 5 % годовых (что, учитывая галопирующую инфляцию, было значительно ниже рыночной стоимости); эту сумму нужно было выплатить из компенсации, которую каждый эвакуированный должен был получить из Болгарии за оставленное в Кадрилатере имущество. Но поскольку Болгария компенсации не выплатила, это положение так и осталось мертвой буквой.

Власти рассчитывали, что на землях и в хозяйствах, «освободившихся» на севере Добруджи после проведения «эвакуации» немцев и «этнических болгар», могли быть размещены около 12 700 семей, эвакуированных из Кадрилатера. До сентября 1943 г. не менее 11 678 глав таких семейств получили новые наделы, и 1200 других колонистов находились в процессе получения наделов. Но дело шло медленно, и выделение наделов продолжалось до 1947 г.[393] Однако если бы даже все эти 12 700 колонистов были размещены на севере Добруджи, приблизительно 9200 семей, или 44 500 эвакуированных из Кадрилатера остались бы без крова или без стабильного источника существования.

Некоторые высокопоставленные лица в правительстве Иона Антонеску попытались найти решение этой проблемы – одной из многих проблем, связанных с беженцами, ибо в тот момент в Румынии было более ста тысяч беженцев из Бессарабии, севера Буковины и севера Трансильвании – уже осенью 1940 г. Уполномоченный по вопросам территорий и перемещению населения из Добруджи, генерал Григореску (Grigorescu) в адресованном правительству меморандуме от 18 сентября 1940 г. выдвинул предложение, чтобы эвакуированные из Кадрилатера румыны, для которых было недостаточно земли на севере Добруджи, были размещены на экспроприированных у евреев сельскохозяйственных угодьях. Кроме того, продолжал Григореску, поскольку арумыны были известны своей коммерческой хваткой, их следовало «использовать» в качестве замены местных евреев, которые, особенно в Молдове, «монополизировали торговлю». Это последнее предложение подразумевало передачу арумынам коммерческих фондов, экспроприированных у евреев (об этих и другом экспроприированном у евреев имуществе смотри гл. 13)[394]. По сути, идея Григореску состояла в том, чтобы использовать проблему эвакуированного из Кадрилатера румынского населения как средство для ускорения «этнического очищения». Как мы вскоре увидим, это предложение вскоре станет официальной политикой румынского государства.

История обмена населением с Болгарией в 1940 г. – непопулярная в современной Румынии тема. Когда я изучал этот вопрос в архиве румынского Министерства иностранных дел, то в нескольких случаях с удивлением обнаружил, что я был первым специалистом, который работал с некоторыми важными делами. Даже историки, которые исследовали данную проблему, предпочитают трактовать ее в «фактологическом» ключе, избегая моральных оценок. В их представлении она выступает лишь как один из аспектов тех гигантских усилий, которые правительству пришлось приложить для борьбы с трагическими последствиями территориальных потерь лета 1940 г.[395] Однако значение этой истории огромно не только из-за колоссального количества людей, жизнь которых она перевернула, но с точки зрения того глубокого отпечатка, которое эти события оставили в ментальности румынских руководителей и бюрократов. Коварное и жестокое обращение, которому румынское правительство подвергло своих граждан «неправильной» национальности, большинство из которых не совершало ничего противоправного и не хотело ничего иного, кроме возможности жить в стране, в которой они родились и выросли, было беспрецедентным в новейшей румынской истории. С этого момента ранее немыслимая идея, что румынских граждан можно заклеймить как «чужаков» и затем выдворить, вопреки их ясно выраженной воле, за пределы Румынии, заменив другими, воспринимавшимися как часть румынской этнической группы, даже если они никогда в Румынии не жили и не хотели там жить, будучи однажды испытана на практике, стала восприниматься как законный и вполне приемлемый инструмент управления.

Заключение к части I

Летом 1940 г., в последние месяцы диктатуры Кароля II, произошла глубокая переориентация румынской внутренней и внешней политики. На международной арене страна отдалилась от своего традиционного союзника – Великобритании – и переориентировалась на нацистскую Германию. Во внутренней политике король провозгласил создание «тоталитарного» государства, смоделированного по германскому и итальянскому образцам. К власти пришли праворадикальные националисты, до той поры оказывавшие лишь ограниченное влияние на политику страны. Главной их целью внутри страны было «этническое очищение». Эта программа, впервые сформулированная Никифором Крайником в середине 1930-х гг., соединяла в себе главные моменты националистической мысли, которые многие годы циркулировали в различных правых кругах. В практической плоскости их отправной точкой был опыт румынского государства в области колонизации и переселения, который сторонники румынских правых интерпретировали как исключительно положительный, игнорируя огромные издержки таких предприятий – как финансовые, так и человеческие.

Сторонники румынских правых были настроены прогермански, поскольку считали, что в Европе под контролем нацистской Германии их мечта о «чистой» с этнической точки зрения Румынии могла бы, наконец, осуществиться, и при этом за сравнительно короткий срок. Именно это имел в виду С. Мануилэ, когда в середине октября 1941 г., в меморандуме, представленном Иону Антонеску, упомянул о «благоприятных исторических обстоятельствах», в которых якобы находилась страна. Однако, хотя праворадикальные националисты не были ни агентами нацистов, ни их фанатичными сторонниками, у них была своя собственная повестка дня, которая, резонируя с нацистской, не была идентичной ей. В отличие от нацистов, правые радикалы Румынии понимали концепцию нации не в расовых, а в этнонационалистических терминах. В соответствии с этим они склонны были считать, что все национальные меньшинства представляли угрозу для их нации, хотя и рассматривали некоторых из них, прежде всего евреев и ромов, как особенно вредных чужаков.

Часть II

Образцовая провинция

Глава 7

Новый режим

7.1. «Мне пришлось обманывать, лгать и нарушить торжественную клятву»

Кароль II отрекся от престола 6 сентября 1940 г., и в тот же день, второй раз за свою жизнь, королем стал Михай I. Генерал Ион Антонеску, за два дня до этого назначенный Каролем премьер-министром Румынии, стал диктатором и получил громкий титул, беспрецедентный в румынской истории, – «Кондукэтор», аналог немецкого «фюрер» и русского «вождь». С этого момента до конца участия Румынии во Второй мировой войне на стороне нацистской Германии – т. е. до государственного переворота 23 августа 1944 г., когда Ион Антонеску был отстранен от власти и арестован по приказу короля Михая, – Антонеску направлял внутреннюю и внешнюю политику румынского государства. Его полномочия не были ограничены какой-либо конституцией (даже конституция 1938 г. была официально «приостановлена» Каролем 5 сентября 1940 г., и ее действие больше никогда не возобновлялось) или парламентом, выборы в который не проводились. Антонеску менял законы по своему усмотрению, назначал и сменял министров и чиновников как ему заблагорассудится. Настал момент более детально проанализировать эту личность.

Ион Антонеску родился 2 июня 1882 г. в городе Питешти, в семье офицера. В 1904 г. он окончил Бухарестскую кавалерийскую школу. Впервые его имя стало известно широкой публике в 1907 г., когда, в звании капитана, Антонеску участвовал в жестоком подавлении крестьянского восстания в Молдове. Когда по его приказу артиллерийская батарея выстрелила по толпе протестующих в Галаце, жертвами стали 26 человек. Он даже заявил, что намеревался обстрелять шрапнелью восставшие сёла, но в точности неизвестно, прибег ли он к этим мерам, или же только пригрозил, что так поступит[396]. Во всяком случае, именно в этот период он получил прозвище «красная собака», как из-за цвета волос, так и за свой характер: подчиненные побаивались Антонеску, говоря, что он «кусает, когда меньше всего этого ожидаешь», а начальство его уважало[397]. Перед вступлением Румынии в Первую мировую войну в 1916 г. И. Антонеску был начальником штаба у генерала Константина Презана (Constantin Prezan), который командовал Северной армией в Трансильвании; отступление войск К. Презана было более упорядоченным, чем действия других частей в провинции. Когда К. Презана перевели на юг, чтобы организовал оборону против наступавших болгар, И. Антонеску последовал за ним. Роль этих двоих военных вновь была оценена положительно, хотя провинцию пришлось оставить из-за продолжавшегося австро-венгерского наступления на севере. Вследствие этого, в самом конце 1916 г. К. Презан был назначен начальником румынского Генерального штаба, а И. Антонеску стал начальником Оперативного отдела штаба. Согласно мемуарам главного соперника К. Презана генерала Александра Авереску, порой наблюдателям «казалось, что [у Презана] всем командует» Антонеску (Презан и Авереску получили в 1930 г. звания маршалов)[398]. В 1917 г. К. Презан отвечал за разработку оборонительных операций в Молдове, и Антонеску вновь служил под его началом. Эти оборонительные операции, известные как сражения при Мэрэшть, Мэрэшешть и Ойтуз, завершились румынскими победами, поскольку им удалось в процессе предотвратить прорыв фронта противником. В 1919 г. К. Презан и И. Антонеску координировали наступательные действия румынских войск против венгерской Красной армии, завершившиеся в августе того же года вступлением румынских войск в Будапешт. Антонеску закончил Первую мировую войну в звании подполковника с высшей румынской военной наградой и репутацией компетентного и амбициозного офицера.

В качестве члена румынской делегации И. Антонеску принимал участие в Парижской мирной конференции. В 1923 г. он непродолжительное время был военным атташе в Париже, а в 1923–1926 гг. служил в той же должности в Лондоне. По возвращении в Румынию, в 1927 г., он был назначен начальником Высшей военной школы в Бухаресте, а в 1931 г. получил звание бригадного генерала. Какой-то период времени Антонеску был, по-видимому, карлистом, 1 декабря 1933 г., по настоянию самого короля, он был назначен начальником румынского Генерального штаба[399]. И. Антонеску согласился на эту должность при условии, что он получит полную свободу действий в вопросах, связанных с реорганизацией и перевооружением армии. Первоначально король принял условия И. Антонеску, но когда действия этого последнего стали восприниматься как угроза интересам Елены Лупеску, 11 декабря 1934 г. Кароль отправил его в отставку. Отставка И. Антонеску, имевшего репутацию честного и компетентного командующего, отрицательно сказалась на популярности Кароля II и придала генералу в глазах общественности ореол мученика[400].

С этого времени карьера И. Антонеску приостановилась, и до декабря 1937 г. он оставался на должности командира расквартированной в городе Плоешти 3-й пехотной дивизии. Вероятно, именно в этот период у него развилась мания преследования. Антонеску считал, что за ним шпионит Специальная служба информации (ССИ), т. е. политическая полиция, и что по приказу монарха против его второй жены было сфабриковано дело о двоебрачии (он успешно отстоял ее честь в суде)[401]. Возможно, некоторые подозрения не были лишены оснований, поскольку ССИ шпионила за многими, включая министров, а распространение клеветы против оппонентов было чуть ли не нормой политической жизни в Румынии того времени. Но в воображении И. Антонеску всё это приобрело фантастические размеры, он представлял себя жертвой каких-то «оккультных сил», которые он идентифицировал с евреями, «чужаками», масонами и другими «врагами нации»[402].

В этот период он наладил связь с лидером Железной гвардии Корнелиу Зеля Кодряну, которому явно симпатизировал по многим вопросам, за исключением его внешнеполитической программы, поскольку И. Антонеску продолжал придерживаться профранцузской и проанглийской ориентации, а легионеры были открытыми германофилами[403]. Но по вопросам внутренней политики у И. Антонеску уже в то время было много общего с правыми экстремистами, поскольку он и сам был радикальным националистом. Французский военный атташе в Бухаресте Виктор Петэн еще в 1922 г. отмечал в отправленной им в Париж депеше, что, помимо таких качеств, как «весьма натренированный ум, грубость, двуличие, большое честолюбие [и] свирепая воля к достижению успеха», одной из «выдающихся характеристик»[404] И. Антонеску была его «крайняя ксенофобия». Заметим, что В. Петэн счел ксенофобию И. Антонеску крайней, сравнивая ее с мировоззрением других румынских офицеров, которые были кем угодно, но только не космополитами. По своему собственному признанию, И. Антонеску был также непримиримым антисемитом и даже гордился этим, о чем говорит следующий эпизод. Как он поведал на заседании совета министров 3 марта 1942 г., в бытность начальником военной академии в Бухаресте он как-то раз накануне вступительных экзаменов получил записку от своего знакомого. Этот знакомый сообщил Антонеску, что один из офицеров-абитуриентов, хотя и имел румынскую фамилию, на самом деле был евреем. «Что ты делаешь? – писал ему знакомый. – Ты же антисемит, как можешь ты допускать жидов в Школу?» Антонеску решил не ударить в грязь лицом:

Я взял анкету [этого абитуриента] и увидел, что мать его была еврейкой. Тогда я пошел на устный экзамен, на котором я обычно не присутствовал, погонял его часа два и потом спросил: «Ты убедился, что не готов к поступлению в Военную школу?» Он ответил: «Да, я убедился». Он был хорошо подготовлен, но если преподаватель хочет тебя завалить, то завалит[405].

Для того, кто хвастал подобной низостью, считая ее за благородный поступок, долженствовавший быть примером для подражания, симпатизировать румынским радикальным националистам было, несомненно, весьма естественно.

Правые националистические симпатии И. Антонеску подготовили его в дальнейшем к внешнеполитической переориентации. Как выразился Михай Антонеску, его дальний родственник, доверенное лицо, адвокат (он защищал жену Антонеску по делу об обвинении в двоебрачии) и в период его диктатуры ближайший помощник Иона Антонеску, на допросе в апреле 1946 г., Ион Антонеску «был англофилом. Но он был националистом и человеком правых взглядов. Он сблизился с Германией через правые круги»[406].

Несмотря на опалу, в которой оказался И. Антонеску с 1934 г., Кароль всё же принял в конце декабря 1937 г. просьбу Октавиана Гоги, только что назначенного премьером кузистского правительства, о назначении Иона Антонеску министром обороны. Относительно этого решения, которое он принял не без колебаний, Кароль записал в дневнике, что это была «последняя попытка с его стороны [восстановить сотрудничество] с этим амбициозным и неуравновешенным человеком»[407]. И. Антонеску согласился принять этот пост, но с условием, что внешняя политика страны должна была остаться неизменной, т. е. не должно было произойти переориентации на Германию, которой кузисты открыто симпатизировали. Антонеску также получил разрешение короля и премьера на то, чтобы попытаться примирить «националистические силы страны», то есть Национал-христианскую партию О. Гоги – А. К. Кузы и Железную гвардию К. Кодряну.

Фото 7.1. Ион Антонеску (слева) и Корнелиу Зеля Кодряну на горном курорте Предял, недалеко от Бухареста, в декабре 1937 г. Эта встреча должна была состояться в тайне, но фотограф-любитель узнал лыжников, и фотография попала в прессу.

Фотография любезно предоставлена Библиотекой Румынской академии

Однако эта попытка оказалась тщетной, поскольку ни правительство, ни военизированные активисты кузистской партии (ланчиеры, или копьеносцы) не были в ней заинтересованы, а напротив, под прикрытием полиции и жандармерии устроили настоящий разгул насилия, направленный против легионеров. После отставки правительства Гоги – Кузы Кароль включил И. Антонеску в первое правительство королевской диктатуры во главе с патриархом Мироном Кристя (Miron Cristea). И. Антонеску сохранил пост министра обороны, но лишь ненадолго, поскольку по-прежнему выступал против репрессий Железной гвардии, и в марте 1938 г. был отправлен в отставку[408]. В мае 1938 г., при допросе в качестве свидетеля на процессе К. Кодряну он твердо высказался в пользу обвиняемого, а в ноябре 1938 г. выступил против бесчеловечных условий в Кишинёвской тюрьме, где содержались легионеры (в то время он командовал 3-м армейским корпусом, дислоцированным в Бессарабии). Вследствие своего протеста он был уволен в запас[409].

Это увольнение могло бы поставить крест на карьере И. Антонеску, если бы летом 1940 г. не разразился политический кризис. В начале июля уволенный генерал отправил монарху меморандум, в котором выразил свое несогласие с его решением об оставлении без боя Бессарабии и Северной Буковины и представил это унижение как результат длинного ряда совершённых королем ошибок. Этот документ получил широкую известность в Бухаресте, по всей видимости, с согласия автора, который его распространил, несмотря на его конфиденциальный характер. Меморандум содержал много резкой критики в адрес предшествовавших правительств, но, кроме призыва «поменять и систему, и людей», не говорил ничего внятного относительно того, что конкретно следовало делать в сложившейся ситуации[410]. Кароль, который 1 июля принял И. Антонеску, после его ухода записал в дневнике, что единственная идея, которую он смог обнаружить у генерала, состояла в том, чтобы создать новое правительство с его собственным участием[411].

Пытаясь восстановить отношения с обескураженным королем, Антонеску одновременно вел интенсивные переговоры с различными политическими лидерами, в том числе с легионерами. Вскоре после несанкционированной встречи с новым лидером Железной гвардии Хорией Симой он был посажен под домашний арест, а затем интернирован в монастырь Бистрица (Валахия)[412]. Этот маневр Кароля вызвал сильное недовольство в германских дипломатических кругах, влияние которых резко возросло после падения Франции и которые считали генерала полезным для продвижения своих интересов в Румынии[413]. Германский посол в Бухаресте Вильгельм Фабрициуc посетил 9 июля вновь назначенного премьер-министра Иона Джигурту и заявил ему, что арест Антонеску «может произвести очень плохое впечатление в Берлине»[414].

На тот момент взгляды И. Антонеску на международные интересы Румынии претерпели глубокую трансформацию. Под впечатлением поражения Франции он пришел к выводу о непобедимости Германии, которая, как считал он, фактически уже выиграла войну. Как он объяснил И. Худицэ, который 22 сентября 1940 г. посетил его на вилле в Предяле, чтобы вручить ему меморандум от имени своей партии, в котором выражалось несогласие с И. Антонеску по всем главным вопросам внутренней и внешней политики, Антонеску оставался франкофилом. Поражение Франции, которое Антонеску приписывал вредному воздействию «рака коммунизма», причиняло ему громадную боль. «Если бы Франция выстояла и боролась бы дальше, мне как румыну было бы абсолютно невозможно воевать против нее на стороне Германии». Что же касалось Великобритании, то к ней у него не было такой привязанности. Более того, продолжал генерал, Великобритания доживала последние дни, не имея ни малейших шансов противостоять неизбежному наступлению лучшей военной машины мира, которая работала, по выражению И. Антонеску, «как часы». Следовательно, у Румынии не было другого пути, кроме как сблизиться как можно больше с Германией в надежде на то, что эта последняя, оценив лояльность Бухареста, предпочтет Румынию ее соперникам по региону. В конце концов, если единственный шанс Франции состоял в том, чтобы «вписаться в новый порядок, который Гитлер создает в Европе» (так И. Антонеску суммировал стратегию коллаборационистского правительства Виши), какой другой выбор могла сделать Румыния?

Я убежден, что наша страна не может выжить иначе, как только шагая рядом с Гитлером и Муссолини, совершенными хозяевами Европы. С их помощью я надеюсь освободить Бессарабию и северную Буковину, и даже, если Бог даст, и Северную Трансильванию[415].

Надо отдать должное И. Антонеску: с момента, когда он пришел к этому выводу, и до самого горького конца своего правления он оставался верен своему новому внешнеполитическому кредо.

И всё же не следует приписывать обращение И. Антонеску в поборника союза с Германией исключительно тому выводу, к которому он пришел в результате переоценки военной ситуации в Европе после поражения Франции. Как радикальный националист, И. Антонеску глубоко сочувствовал нацистскому этосу и нацистским целям. В этом он признался шестнадцать месяцев спустя в беседе с Николае Лупу (Nicolae Lupu), одним из лидеров Национал-царанистской партии[416]. Вновь подтвердив свою уверенность в скорой победе Германии и с презрением отозвавшись о военном потенциале только что вступивших в войну Соединенных Штатов, которым якобы понадобились бы годы, чтобы сравняться с германской военной машиной, И. Антонеску заметил, что он не только не верил в способность «англоамериканских демократий» добиться победы, но и не желал этого. «Должна же Европа, – сказал генерал, – раз и навсегда избавиться от господства франкмасонов и евреев»[417]. Таким образом, по мнению И. Антонеску, новая Европа под властью нацистов была предпочтительнее той, в которой доминировали бы демократии.

Вот почему, когда заинтересовавшиеся им немцы связались с интернированным в Бистрице И. Антонеску (скорее всего, через Михая Антонеску и атташе германских военно-воздушных сил полковника Альфреда Герстенберга) и прямо спросили его о том, готов ли он сотрудничать с Берлином, то получили твердый и искренний положительный ответ[418]. Германское давление имело решающее значение для освобождения И. Антонеску, что еще больше укрепило его во вновь обретенных прогерманских симпатиях. Сразу же после своего освобождения 1 сентября И. Антонеску стал центром интриг, которые плели германское посольство и некоторые влиятельные германофилы, такие как Валер Поп и Веттурия Гога, вдова недавно умершего Октавиана Гоги и подруга Марии Антонеску, жены генерала. Валер Поп, пользовавшийся доверием у короля, генерала Антонеску и В. Фабрициуса, сыграл, кажется, важную роль в устранении последних сомнений немецкого посла, который 4 сентября еще задавался вопросом, будет ли И. Антонеску лояльно выполнять условия Венского диктата[419].

В начале сентября 1940 г. многие факторы были в пользу И. Антонеску: его репутация борца со злоупотреблениями короля и его камарильи, продолжительная и успешная военная карьера, доверие со стороны легионеров и других радикальных националистов, влияние которых на короля резко возросло, а также резко улучшившиеся отношения с немцами. Другими факторами, игравшими на руку И. Антонеску, были: резкое падение популярности Кароля II, которого все ненавидели за унизительные территориальные уступки, растущее недовольство армии и, наконец, митинги и демонстрации, отчасти спонтанные, отчасти же организованные легионерами и Национал-царанистской партией, которые требовали отречения короля. В этой ситуации король согласился с предложением Валера Попа немедленно назначить И. Антонеску премьер-министром как с единственным способом восстановить контроль над ситуацией в стране, и 4 сентября издал соответствующий указ[420]. Но уже на следующий день король столкнулся с беспрецедентным требованием со стороны нового премьер-министра – о немедленном наделении его диктаторскими полномочиями. В противном случае, сказал генерал, он не мог гарантировать сохранения престола и династии. В страхе за свою жизнь Кароль согласился, издав указ о передаче всех полномочий Иону Антонеску и приостановке действия конституции 1938 г., но лишь для того, чтобы выслушать новое требование – его незамедлительное отречение и эмиграция навсегда. В последний момент Кароль попытался переиграть ситуацию в свою пользу, приказав арестовать И. Антонеску, но тот уже обладал полным контролем над армией. Итак, 6 сентября Кароль II отрекся от трона и вместе с Еленой Лупеску, несколькими своими клевретами и множеством украденных у страны ценностей навсегда покинул страну на специальном поезде, предоставленном ему И. Антонеску[421].

В своем коммюнике от 13 сентября 1940 г. Кондукэтор утверждал, что после получения от короля мандата на формирование нового правительства он проконсультировался с различными политическими лидерами, которые обещали присоединиться к новому правительству только после отречения Кароля[422]. Долгое время историки были склонны принять такую версию событий, но недавние публикации выявили, что это была изобретенная И. Антонеску ложь[423]. На самом деле после своего назначения он ни с кем не консультировался, за исключением Хории Симы, нового лидера легионеров, которого сам же подталкивал к продолжению антикарлистских манифестаций. С другой стороны, И. Антонеску приказал армии и полиции не применять оружия против протестующих. Всё это было сделано, чтобы усилить давление на Кароля с целью побудить его принять беспрецедентные требования генерала[424].

Показательно, что за четыре дня до того, как И. Антонеску впервые обнародовал процитированную выше версию прихода к власти, он же, обращаясь к нации по радио, утверждал: «Впервые в жизни мне пришлось обманывать, лгать и нарушить торжественную клятву, требуя отречения Короля, которому я присягнул на верность»[425]. Это утверждение ближе к истине, но и оно лживо в одном важном аспекте: И. Антонеску солгал по крайней мере один раз еще до того, как потребовал для себя диктаторские полномочия на переговорах с Каролем. Это произошло 2 сентября, на проведенной по его инициативе встрече с Ю. Маниу и И. Худицэ, когда он выразил полное согласие с их мнением, что после отречения Кароля должно было быть сформировано правительство национального единства, составленное из представителей НЦП и НЛП: Ю. Маниу – премьер-министр, Дину Брэтиану – министр иностранных дел, И. Антонеску – министр обороны. Это правительство должно было отказаться от выполнения Венского диктата[426]. В действительности же уже на тот момент И. Антонеску был полностью на стороне немцев, которым он обещал мирно уступить венграм север Трансильвании. При встрече с И. Худицэ 22 сентября он признался, что нарушил данное Ю. Маниу обещание, и объяснил свое решение сохранить всю полноту власти в своих руках, основываясь на своей убежденности, что сможет послужить нации лучше любого профессионального политика[427]. Таким образом, новая диктатура в Румынии была установлена в обстановке глубокого политического кризиса, при бесцеремонном вмешательстве немецкого посольства, путем запугивания непопулярного и недальновидного короля, а также в результате интриг и лжи жаждавшего власти генерала.

7.2. Национальное легионерское государство и его падение

Одним из условий, на которые должен был согласиться И. Антонеску, добиваясь немецкой поддержки в начале сентября 1940 г., наряду с выполнением Венского диктата, было включение в новое правительство представителей Железной гвардии[428]. Вскоре после отречения Кароля И. Антонеску выполнил это обещание, заключив соглашение с Железной гвардией. Установленный в результате этого 14 сентября 1940 г. режим получил название Национального легионерского государства, выражая, таким образом, компромисс между желанием Железной гвардии создать чисто «легионерское государство» и решением И. Антонеску не уступать своим партнерам слишком много полномочий. Железная гвардия была провозглашена «единственным признанным в новом государстве движением», однако ее цель была ограничена обеспечением «морального и материального подъема румынского народа и развития его творческих сил»[429]. Выступая на одном из первых заседаний нового Совета министров, сам И. Антонеску так описал разделение полномочий между собой и Железной гвардией: «Вся политическая часть находится в ведении движения, но в управление партия не вмешивается»[430]. Гвардия, иными словами, должна была быть пропагандистской машиной, работающей для обоснования принятых без ее участия решений.

И. Антонеску сделал себя председателем своего первого Совета министров, а своим заместителем назначил Хорию Симу, который при этом не получил ни одного министерского портфеля. Легионерам были переданы пять министерств (из девятнадцати): иностранных дел (Михаил Стурдза), внутренних дел (генерал Константин Петровическу), образования, культуры и искусств (Траян Брэиляну), прессы и пропаганды (Александру Констант) и труда, здравоохранения и социальной защиты (Василе Ясински). Как глава правительства, И. Антонеску сохранял всю полноту законодательной и исполнительной власти[431]. Все остальные должности получили армейские генералы и офицеры, а также так называемые «технические специалисты», среди которых были и некоторые видные члены политических партий, действовавших до 1938 г. Вскоре после объявления состава Совета министров по Бухаресту поползли слухи, что «между Антонеску и легионерами заключен пакт, который ни одна из сторон не намерена искренне соблюдать», и что каждая из сторон надеялась сокрушить соперника с помощью немцев[432].

Действительно, хотя в 1930-е гг. И. Антонеску сблизился с Железной гвардией, они всё же принадлежали к разным мирам. Антонеску, несмотря на его конфликты с Каролем и манию преследования со стороны королевской камарильи, происходил из традиционной румынской элиты. Ничто из его прошлого не указывало на то, что он одобрял идею устранения от власти румынского правящего класса или насильственной революции против него. Как человек, сформировавшийся в обстановке почитания дисциплины и порядка, он ненавидел всё, что напоминало беззаконие и анархию, которая была для него синонимом коммунизма. Большинство членов Железной гвардии, напротив, были выходцами из низших классов и в основном принадлежали к молодому поколению, чьи шансы на успешную карьеру в межвоенном румынском обществе блокировались традиционными элитами. Горя желанием отомстить тем, кого они считали членами или сторонниками подлого и коррумпированного политического истэблишмента, они воспринимали государственный переворот 4–6 сентября как начало, а не конец их «революции».

Вдобавок после прихода Железной гвардии к власти число ее членов возросло, так как многие румыны считали, что членство в этом движении предоставляло хорошие шансы для карьерного роста. Общее число членов гвардии, по оценкам Хории Симы, осенью 1940 г. составляло около 500 тыс. человек[433]. Как утверждал впоследствии один из лидеров Гвардии, находившийся в оппозиции Х. Симе, Штефан Палагица, тот был одержим ростом численности рядов Железной гвардии, так что осенью 1940 г. в движение мог вступить кто угодно, и даже сразу же получить зеленую рубашку, в то время как при К. Кодряну это был знак высшего статуса ее носителя, который было нелегко заслужить[434]. Руководство движения было разделено: в то время как большинство поддерживали Хорию Симу (симисты), меньшинство сплотилось вокруг Иона Зеля Кодряну, отца Корнелиу Зеля Кодряну («кодренисты»). Кодренисты всеми силами противостояли Симе, считая его провокатором. В отличие от Х. Симы, который выступал за немедленное создание «чистого» легионерского режима, кодренисты считали, что для захвата власти необходим подготовительный период, на протяжении которого нужно делить власть с И. Антонеску. В группу сторонников Х. Симы входили относительно молодые люди, не имевшие опыта. Самому Симе в 1941 г. было 35 лет, и единственным местом его работы до той поры была должность преподавателя румынского языка в гимназии маленького городка Карансебеш в Банате. В списке вероятных преемников К. Кодряну Х. Сима занимал восемнадцатое место; первые тринадцать членов были к тому времени убиты в ходе карлистских репрессий 1938–1939 гг. Второй эшелон легионерских лидеров едва достигал 30-летнего возраста[435].

Фото 7.2. Генерал Ион Антонеску и лидер Железной гвардии Хория Сима приветствуют легионеров, стоя на трибуне под свастикой и огромным портретом К. З. Кодряну.

Бухарест, осень 1940 г.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Неудивительно, что при таких условиях Х. Сима и его сторонники с первых же дней установления режима начали утрачивать контроль над своим движением. По причине ли отсутствия опыта или из желания не потерять популярность среди рядовых членов в то время, когда столкновение с Антонеску становилось всё вероятнее, Х. Сима и руководство легионеров в целом не желали принимать дисциплинарных мер для наказания наиболее крайних элементов[436]. Эти радикалы действовали всё более и более агрессивно против любого, кого считали виновным в репрессиях против Железной гвардии во времена Кароля.

Агрессивное поведение боевиков-легионеров стало известно в политических кругах Бухареста с самого момента их прихода к власти[437]. До конца ноября их удерживали от убийств своих политических противников, обещая, что правительство отдаст под суд всех виновных в незаконном насилии против легионеров во время правления Кароля[438]. И действительно, И. Антонеску отдал приказ возбудить уголовные дела, арестовать и приступить к допросам подозреваемых[439]. В тюрьме Жилава, недалеко от Бухареста, были заключены и ожидали суда 64 человека, обвиненных в злоупотреблении властью против легионеров. Среди них были бывшие премьер-министр, министр юстиции и шеф Специальной службы информации во времена Кароля. Но ярость легионеров, тлевшая в течение двух месяцев, прорвалась в ночь с 26 на 27 ноября 1940 г., когда группа боевиков, которые за день до этого присутствовали при эксгумации останков К. Кодряну, захороненных на тюремном кладбище, ворвалась в камеры, где находились бывшие карлистские функционеры, и убила их. В тот же день легионеры схватили историка Николае Йорга и экономиста Вирджила Маджару, генерального секретаря Национал-царанистской партии, вывезли в поле вблизи озера Снагов, что возле Бухареста, и после чудовищных пыток зверски убили[440]. Несмотря на то что при жизни Н. Йорга и В. Маджару были не согласны по большинству вопросов, которые волновали их как ученых и политиков, их объединяло публичное неприятие Железной гвардии.

Эти одиозные преступления шокировали румынское общество. И. Антонеску потребовал немедленного роспуска легионерской полиции – военизированных формирований, созданных под предлогом оказания поддержки полиции, но на самом деле действовавших по своему собственному усмотрению. На этот раз Х. Сима должен был подчиниться и издать приказ об исполнении требования И. Антонеску, но террор против политических противников Железной гвардии, хоть и в меньших масштабах, продолжался и позже. В конце 1940 г. румынская полиция получила информацию, согласно которой по всей стране готовилась «Варфоломеевская ночь», во время которой все политические оппоненты Железной гвардии и все евреи должны были быть вырезаны. Правительство приказало всем префектам принять необходимые меры предосторожности для обеспечения безопасности граждан. То ли благодаря принятым мерам, то ли потому, что информация оказалась неверной, но тогда ничего экстраординарного не случилось[441].

В начале января 1941 г. ситуация вновь ухудшилась[442]. Насилие стало повсеместным, и никто не чувствовал себя в безопасности. На всех главных дорогах, по словам Константина Михэеску, владельца фирмы по ремонту автомобилей и друга И. Худицэ, легионеры останавливали транспорт, обыскивали и грабили проезжающих[443]. Циркулировали самые невероятные панические слухи. В Крайове, например, поговаривали, что легионеры планируют отравить воду в городе, чтобы уничтожить всех жителей[444].

Согласно официальным данным, до 21 января 1941 г., когда начался легионерский мятеж, по всей стране 450 человек подверглись «истязаниям», 323 человека были незаконно задержаны, 9 убито, в 88 жилищ легионеры ворвались силой[445]. Эти цифры были неполны и намеренно скрывали одержимость Железной гвардии «чужаками», и в первую очередь евреями. Железногвардейцы были первыми, кто начал политику «румынизации», имевшую целью лишение всех нерумын, и в первую очередь евреев, их предприятий и другой собственности, а также вытеснение их из всех сфер экономической деятельности и замену их этническими румынами. Во времена Национального легионерского государства эта политика осуществлялась теми же легионерами, зачастую с применением насилия и пренебрежением к закону.

Согласно чрезвычайному указу № 3361 от 4 октября 1940 г. Министерство экономики получило право «каждый раз, когда возникнет необходимость, назначать, без объяснения причин, при каждом предприятии комиссара по румынизации»[446]. Удивительно, что чрезвычайный указ не уточнял роль и полномочия комиссара, за исключением требования обеспечить, чтобы все держатели акций на предъявителя этой фирмы трансформировали их в номинальные акции и зарегистрировали их в соответствующих органах; после регистрации любая сделка с этими акциями могла производиться лишь при наличии разрешения комиссара по румынизации. Но чрезвычайный указ ничего не говорил о том, на основании каких критериев комиссар по румынизации должен были выдавать эти разрешения или отказывать в их выдаче. Статья 7 устанавливала, что такие же требования по регистрации акций распространялись и на предприятия, владельцами которых были этнические венгры, куда «контрольные инспекторы уже были или еще будут назначены».

Архивные документы помогают нам понять загадочную логику этого чрезвычайного указа. В меморандуме, направленном министру национальной экономики (написанном, вероятно, осенью 1940 г.), предлагалось в качестве ответных репрессивных мер за преследование этнических румын севера Трансильвании ввести строгий контроль на предприятиях румын мадьярского этнического происхождения. В этом плане должны были быть назначены «контрольные инспекторы». В меморандуме указывалось, что таких предприятий в Румынии около шести тысяч, и 97 % из них находилось в Трансильвании[447]. Автор предлагал назначить на эти должности беженцев с уступленных территорий, в основном так называемых «интеллектуалов», т. е. бывших государственных служащих и преподавателей, адвокатов и священников[448].

Эта последняя рекомендация была узаконена чрезвычайным указом № 3280 от 28 сентября 1940 г., который был, однако, применен к предприятиям, владельцами которых были не только этнические венгры, но также евреи и лица других национальностей, кроме румынской, включая граждан иностранных государств[449].

Поскольку указы не разъясняли, чем именно должны были заниматься «контрольные инспекторы» и «комиссары по румынизации», и поскольку многие из них, если не большинство, были легионерами или пламенными националистами, они часто старались ускорить «румынизацию» любыми доступными им способами[450]. Некоторые из них просто наживались за счет предприятий, которые они должны были «контролировать» или «румынизировать». Как жаловался, например, в марте 1941 г. директор одной из текстильных фабрик, на которую был назначен «контрольный инспектор», этот последний, по имени Еуджен Бырсан, был легионером. «[П]ри своем назначении на должность он немедленно потребовал увольнения всех 104 сотрудников-евреев» (из общего числа 986 работников), хотя директор, который сам был, по его собственным словам, «важным националистом», настаивал, чтобы увольнения проводились постепенно, «чтобы производство не страдало». Вопреки мнению директора, Е. Бырсан самовольно уволил 66 сотрудников, большинство из которых были евреи, а остальные – чехи и немцы (неясно, были ли это румынские граждане или нет). Когда директор запротестовал, его вызвали в местный полицейский участок (контролируемый, вероятно, легионерами), где его допрашивали четыре часа. Хотя руководство фирмы продолжало настаивать, что среди беженцев из северной Трансильвании не было лиц, которых можно было бы устроить на работу хотя бы даже в качестве неквалифицированных рабочих, Е. Бырсан добился назначения его друзей из числа беженцев и назначения им «не издевательски низкого» жалования. После легионерского путча (о нем см. ниже) Е. Бырсан скрылся вместе с ключом от сейфа, в котором хранились средства предприятия[451].

Комиссары стали настолько одиозными, что их должность была упразднена И. Антонеску 14 января 1941 г.; контролеры продержались чуть дольше, и их должность была отменена 1 июня 1941 г.[452] Так как Министерство внутренних дел находилось в руках легионерского генерала К. Петровическу, и все префекты также были легионерами, неудивительно, что государственная полиция сотрудничала с легионерами при совершении злоупотреблений, вместо того чтобы препятствовать им[453].

По всей стране легионеры похищали и лишали свободы владельцев предприятий нерумынского этнического происхождения, в первую очередь евреев, с помощью угроз и пыток заставляя их подписывать фальшивые документы о «продаже» их имущества по смехотворно низким ценам лицам румынского этнического происхождения, зачастую также легионерам, или легионерскому движению в целом, или же близким к нему организациям. В городе Фэгэраш, например, члены местной легионерской организации обязали всех местных коммерсантов-евреев, после того как избили их, «передать» свой бизнес легионерскому движению и заставили подписать незаполненные бланки на передачу[454]. Поскольку в числе жертв легионеров оказались и иностранные граждане, проживавшие на румынской территории, посольства Аргентины, Бразилии, Великобритании, Франции, Греции, Советского Союза, Соединенных Штатов и Турции заявили протесты, когда их граждане пострадали от подобного обращения[455].

Все имеющиеся свидетельства указывают на то, что евреи были главной целью легионерского террора. Например, согласно данным Апелляционной палаты Констанцы (под юрисдикцию которой подпадала вся северная Добруджа), собранным вскоре после подавления легионерского путча, уездные трибуналы получили жалобы на 61 случай насилия в отношении некоторых лиц, нанесения материального ущерба, незаконного присвоения, насильственной продажи, конфискации и незаконного захвата имущества легионерами. Из этого списка 39 случаев касались евреев (63,9 % от общего числа), остальные пострадавшие были христианами различного этнического происхождения[456]. Надо отметить, что, согласно переписи 1930 г., евреи составляли лишь 0,7 % всего населения северной части Добруджи, т. е. значительно меньше, чем в среднем по стране (4 %)[457]. Таким образом, возможно, в провинциях с большим удельным весом еврейского населения, как, например, в Молдове, число евреев среди жертв легионеров было еще выше. Следом за евреями среди жертв легионерского насилия шли этнические греки. Причиной здесь было то, что многие арумынские лидеры Железной гвардии считали этнических греков ответственными за якобы совершённые греческими властями зверства против их соплеменников во Фракии; в ноябре 1940 г. группа молодых арумынских легионеров похитила нескольких этнических греков, в числе которых были и двое греческих граждан, и разграбила их имущество[458].

Проводимая таким образом «румынизация» стала изрядной проблемой для режима, и раздражение Кондукэтора возрастало с каждым днем. С самого начала он выражал недоверие по отношению к лицам, выдвинутым легионерами на различные государственные должности, считая их некомпетентными авантюристами, которые своими поспешными и непродуманными действиями могли нанести стране непоправимый ущерб. На заседании Совета министров 21 сентября 1940 г. он дал ясно понять, что, хотя он и поддерживал румынизацию, но считал, что она должна была проводиться «постепенно, без насилия, чтобы не создавать мне трудностей». Быстрые изменения были просто невозможны, продолжал Кондукэтор, поскольку в стране не было достаточного количества подготовленных этнических румын, которые смогли бы заменить всех «чужаков»[459]. Через несколько дней, рассуждая о «еврейском вопросе», И. Антонеску заявил, что он обязался «выгнать их отовсюду», но тут же добавил, что страна была не готова сделать это не сегодня-завтра[460]. Приблизительно через месяц он заявил, что «румынизация порождает пустоту, которую мы не можем заполнить»[461].

В середине сентября Х. Сима инициировал переписку с Кондукэтором об экономической ситуации. Он приписал все возрастающие трудности господству старых карлистских кадров и потребовал ускоренного перехода к тому, что он называл «управляемой экономикой», в которой приоритет должны были получить политические назначенцы, а не «технические специалисты». В ответ И. Антонеску обвинил во всем легионерских боевиков и потребовал переподчинения себе Железной гвардии:

Не могут два дирижера одновременно управлять одним и тем же оркестром. <…> Нужно, чтобы как правительство, так и партия располагали полным доверием и подчинялись бы одному и тому же руководителю[462].

И. Антонеску уже 1 ноября размышлял вслух о том, что если легионеры не прекратят свои злоупотребления, он «избавится от них», но в конце декабря он еще колебался, поскольку, как он выражался, «он должен был считаться с их политическими покровителями», т. е. с немцами[463]. К счастью для И. Антонеску, отношение нацистского руководства к нему быстро менялось к лучшему. Во время своего визита в Берлин 21–23 ноября 1940 г. Кондукэтору удалось произвести благоприятное впечатление на Гитлера, которому он прямо и откровенно изложил румынскую позицию по трансильванскому вопросу. С этого момента фюрер стал почитателем Антонеску[464]. Во время встречи с Гитлером в Зальцбурге 14 января 1941 г. (куда Х. Сима также был приглашен, но отказался приехать, способствуя, таким образом, падению доверия к себе со стороны фюрера), ему удалось вырвать у Гитлера устное заверение, что Германия не считает нахождение Железной гвардии у власти непременным условием сохранения хороших отношений с Румынией. Вслед за тем Гитлер добавил, что И. Антонеску был единственным подходящим для руководства своей страной человеком[465].

С начала января стали появляться признаки того, что обе стороны – как легионеры, так и И. Антонеску – готовятся к вооруженному столкновению[466]. Легионеры, по всей видимости, уже потеряли популярность в румынском обществе, и армия их ненавидела[467]. С другой стороны, они имели некоторую поддержку среди полицейских и рассчитывали (ошибочно), что в случае столкновения некоторые армейские части их поддержат[468]. Поводом к началу мятежа послужило убийство в ночь c 18 на 19 января 1941 г. в Бухаресте секретным агентом греческой и британской разведок немецкого майора Дёринга[469]. И. Антонеску отреагировал на это 20 января, отправив в отставку легионерского министра внутренних дел К. Петровическу, обвинив его в том, что тот не сумел гарантировать безопасность немецких воинских частей в Румынии. Это решение подтолкнуло легионеров к открытому выступлению, которое началось на следующий день и продолжалось до полудня 23 января.

Первоначально легионеры добились некоторых успехов, заняв несколько важных общественных зданий в Бухаресте и в других населенных пунктах страны, но армия и большинство полицейских сил остались верны И. Антонеску. Кондукэтор быстро заменил всех префектов-легионеров на преданных себе армейских офицеров, а сам забаррикадировался в здании Совета министров. Хотя у него было подавляющее военное преимущество, он не хотел кровопролития и приказал солдатам открывать огонь только в случае нападения. Переговоры, начатые по инициативе группы умеренных легионеров, закончились неудачей, поскольку требования Х. Симы – отставка И. Антонеску с поста председателя Совета министров, назначение Х. Симы на эту должность, создание «чистого» легионерского правительства – были для Кондукэтора неприемлемы[470].

В конечном итоге германское вмешательство положило конец путчу. Гитлер издал 21 января 1941 г. «Директиву относительно поведения немецких воинских частей в Румынии», в которой приказывал командирам «в своих официальных и неофициальных заявлениях о кризисе» встать явным образом на сторону И. Антонеску; в случае необходимости или по просьбе Антонеску они должны были оказать ему военную поддержку. Гитлер также позвонил И. Антонеску и сказал, что ему нужна «здоровая румынская армия, а не фанатики». Гитлер не упомянул о других своих приоритетах: обеспечение бесперебойных поставок румынской нефти, а также сохранение спокойствия на Балканах, которые находились в стороне от направления следующего главного удара вермахта – на восток. В этом контексте понятно, почему для Гитлера военная диктатура И. Антонеску была предпочтительнее кровавых эксцессов легионеров. На следующее утро дислоцированные в Бухаресте немецкие войска промаршировали по городу, тем самым продемонстрировав свою поддержку «порядку»[471]. В тот же день бесчинства легионеров достигли кульминации, и некоторые наблюдатели даже стали склоняться к выводу, что вследствие нерешительности И. Антонеску легионеры выиграют. На следующий вечер в Бухаресте произошли ужасные антисемитские погромы, в основном в кварталах Липскань и Дудешть. Легионеры грабили, пытали, увечили, обезглавливали и насиловали своих жертв, оскверняли и поджигали синагоги[472].

Фото 7.3. Ион Антонеску (слева) беседует с Адольфом Гитлером в присутствии нацистских функционеров. Точная дата и место встречи неизвестны. 1940–1944 гг.

Фотография любезно предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

В ту же ночь «специальный германский посол по экономическим вопросам» (Sondergestandte fur Wirtschaftsfragen) в Бухаресте Герман Нойбахер пригласил к себе в частную резиденцию Хорию Симу и других легионерских лидеров и заявил им без обиняков, что «руководство Рейха видит в лице генерала Антонеску самую надежную гарантию (zuverlassigte) порядка в стране, которая имеет особое значение для военной экономики Германии»[473]. Г. Нойбахер сказал, что у легионеров нет другого выбора, кроме как сложить оружие. Х. Сима согласился и подписал капитуляцию. Но поскольку он не успел передать приказ всем своим сторонникам, некоторые из них продолжали оказывать сопротивление. На рассвете 23 января армия начала действовать, и после нескольких стычек положила конец мятежу[474].

Согласно официальному докладу от 13 февраля, во время мятежа был убит 21 солдат и ранено 53. Среди гражданских лиц было 374 погибших, включая 118 евреев в одном лишь Бухаресте, и 281 раненый. Но реальные цифры были, несомненно, выше. Еврейская федерация насчитала 630 погибших и 400 пропавших без вести евреев и еще больше тяжелораненых, а также сотни тех, чье имущество было разграблено или уничтожено. Георге Барбул (Gheorghe Barbul), секретарь и переводчик Антонеску, писал после войны, что «со стороны румын итогом тех критических дней были две тысячи убитых, большинство из них были евреями». Антисемитский бунт затронул непосредственным образом по меньшей мере 1360 евреев. После подавления мятежа было обнаружено двести легионерских грузовиков с награбленными драгоценностями и наличностью[475].

Х. Сима и немцы считали, что после капитуляции последует амнистия и возобновление переговоров с И. Антонеску, но у Кондукэтора были на легионеров совершенно другие виды. До 25 февраля были арестованы и отправлены в военные трибуналы 5714 железногвардейцев. Семь участников бойни в Жилаве были приговорены к смерти и казнены; другие получили тюремные сроки, которые варьировали от нескольких месяцев до пожизненного заключения. С этого момента все бывшие легионеры находились под постоянным наблюдением полиции вплоть до падения режима И. Антонеску, и малейшие проявления легионерской активности подавлялись властями. Но большинство их лидеров в количестве около 300 человек было переправлено немцами в Рейх, с негласного согласия И. Антонеску, не желавшего отдавать под суд людей, с которыми всего лишь за два месяца до того он делил власть. Эти последние провели годы войны в Германии, где жили под полицейским надзором в ожидании момента, когда немцы снова посчитали бы их нужными для своих интересов[476].

Согласно указу № 314 от 14 февраля 1941 г., Национальное легионерское государство было упразднено, и страна стала военной диктатурой[477]. За две недели до этого, 27 января, было сформировано новое правительство, в котором все должности занимали люди И. Антонеску, в большинстве своем армейские офицеры, а также некоторые бывшие политики из действовавших до 1938 г. партий и профессиональные государственные служащие, успешно продвигавшиеся по службе еще во времена Кароля[478].

7.3. Взгляды и политический стиль Кондукэтора

В своем противостоянии с Железной гвардией И. Антонеску представлял себя как защитника законности, справедливости и гуманности, и вполне возможно, что он верил в этот свой образ[479]. Время от времени он повторял, что в справедливости нельзя отказывать никому, даже евреям, с которыми также нужно обращаться гуманно[480]. Но не стоит полностью доверять этим декларациям. Как показали последующие действия И. Антонеску, он был в состоянии отдавать приказы об арестах и содержании в концентрационных лагерях без суда и следствия; приостанавливать действие законов в некоторых регионах страны и отдавать приказы о казнях, депортациях и чудовищных расправах над тысячами и тысячами гражданских лиц без суда и следствия. К концу своего правления он был виновен в массовых преступлениях против человечества.

Большая часть того, что он говорил во время своего конфликта с легионерами, проистекала, похоже, скорее из логики противостояния, чем из его внутренней убежденности. Борьба за власть заставила его формулировать свои разногласия с Железной гвардией так, как будто они были глубже, чем оказалось в действительности. С другой стороны, во время конфликта с легионерами он был склонен не выпячивать те элементы своего миропонимания, которые были идентичны легионерскому кредо. Таким элементом была его преданность идее тотального этнического очищения страны.

Пока И. Антонеску делил власть с легионерами, он говорил о своей решимости осуществить этническое очищение Румынии лишь от случая к случаю. Во время представления программы своего вновь сформированного правительства, 18 сентября 1940 г., он сказал: «Нужно очистить эту страну от всех чуждых элементов»[481]. В том же году, 27 сентября, он со страстью поддержал румынизацию:

Выгоним их (т. е. евреев. – В. С.) отовсюду, оставим их без средств к существованию, выгоним их из школ, лишим их социального статуса, прогоним из свободных профессий <…> Мы отдадим распоряжения, посредством которых проникнем в экономическую жизнь. Все еврейские магазины, вся промышленность должны будут принять румынские элементы[482].

Но, сказав это, он сразу же оговорился, что страна не готова к действиям подобного рода. В целом, хотя на первом этапе своего правления он поддерживал румынизацию и этническое очищение, главным своим приоритетом он считал недопущение того, чтобы своими авантюристскими действиями легионеры нанесли непоправимый ущерб экономике, внутренней стабильности и международному престижу страны.

Однако вскоре после устранения своих соперников от власти И. Антонеску вновь подтвердил свою приверженность концепции этнически чистой нации и описал более точно, каким образом он намеревался достичь этой цели. Он хотел быть одновременно и радикальным, и прагматичным:

В программе генерала Антонеску <…> этот замысел светит как путеводный маяк, а именно достигнуть того, чтобы Государство стало румынским государством, а его жизнь управлялась румынами. Мы проникнем в торговлю и промышленность, но постепенно, шаг за шагом, разумными, а не варварскими методами. Мы проникнем во все сферы промышленной деятельности, но только по мере того, как у нас появятся подготовленные элементы, и мы сможем организовать [дела] таким образом, чтобы [экономический] оборот приносил пользу румынской нации[483].

Он предложил начать «с верхов», т. е. с банков, и гарантировать, чтобы с этого момента они предоставляли кредиты только этническим румынам. Затем правительству следовало румынизировать все фабрики, заставляя их сменить персонал иного этнического происхождения на этнических румын; затем должна была последовать торговля, начиная с оптовой и кончая розничной. Поскольку «чужаки» будут уволены со всех постов, «не будет больше смешения между румынами и жидами, [как и остальными чужаками]»[484]. Для евреев Бухареста и других крупных городов должны были быть созданы гетто, им следовало запретить проживать в селах и местечках. Ромы также должны были быть собраны вместе и обязаны проживать в резервации в дельте Дуная (регионе, известном своим нездоровым климатом, способствующим распространению малярии). Мадьяры также подлежали высылке из Бухареста (не было никаких указаний насчет пункта их вероятного назначения)[485]. Такое размещение считалось временным, приемлемым только в том случае, если не было других способов решения проблемы. Как только настанут «спокойные времена», «мы отправим их за границу, в регионы, которые будут определены в дальнейшем»[486].

«Времена», однако, продолжали меняться, и по мере их изменения взгляды И. Антонеску также становились всё более радикальными. 15 февраля 1941 г. его тон был уже тверже, чем за неделю до этого:

В принципе, мы должны воспользоваться этим моментом, чтобы очистить страну от всего чуждого. Нет больше британского давления (ссылка на договоры о защите национальных меньшинств. – В.С.), как нет и других давлений. Очистим страну от чужаков[487].

Инструкции по составлению подробных планов по высылке «чужаков» из румынской столицы И. Антонеску направил министру внутренних дел генералу Думитру Попеску 14 апреля 1941 г.[488]

С началом войны против Советского Союза он стал еще радикальнее.

6 октября 1941 г. он был решителен как нельзя более:

Я полон решимости провести политику очищения румынской расы и не отступлю ни перед каким препятствием, чтобы осуществить это историческое чаяние румынского народа. Если мы не используем ситуацию, сложившуюся в международном и европейском плане, для очищения Румынского Народа, мы упустим последнюю возможность, которую нам предоставляет история. И я не хочу ее упустить, потому что, если я ее упущу, будущие поколения, конечно же, осудят меня. Я могу вернуть Бессарабию и Трансильванию, но если не очищу Румынский народ, то ничего не сделано, потому что сила народа не в границах, а в его расовой чистоте и однородности. Вот этого я добиваюсь в первую очередь[489].

И всё же, вопреки этим и другим подобным декларациям, с этого момента и до конца своего режима И. Антонеску никогда полностью не отказывался от своего убеждения, что слишком быстрое осуществление румынизации и «очищения» могло бы привести к катастрофическим экономическим и политическим последствиям для страны. Например, во время конференции с представителями румынской промышленности, торговли и банков, прошедшей 6 декабря 1941 г., И. Антонеску дал положительный ответ на просьбу предпринимателей о продлении крайнего срока увольнения всех евреев с предприятий, который должен был истечь 31 декабря того же года, поскольку румынские предприятия «еще нуждались» в специалистах-евреях: «Румынизацию нужно проводить, но она не должна привести к экономической катастрофе румынского народа. Нужно проводить ее со всей необходимой осторожностью и разумностью»[490].

И. Антонеску должен был учитывать и возможные международные последствия своей политики, направленной против меньшинств. Хотя ему и приятно было считать, что никакого значительного внешнего давления на Румынию с тем, чтобы заставить ее исполнять свои обязательства в отношении меньшинств, больше не оказывалось, он хорошо знал, что дела обстояли не совсем так. Во-первых, были меньшинства, которые Румыния как союзница Германии и ее сателлитов не могла подвергнуть дискриминации и насилию. Таковыми были немцы, итальянцы, венгры и даже болгары[491]. Во-вторых, став с июля 1940 г. поклонником германской военной мощи и твердо веря в германскую победу, И. Антонеску никогда не предполагал, что после войны все противники Германии попросту исчезнут со сцены. Он был склонен считать, что война завершится мирной конференцией, на которой Германия и ее союзники с одной стороны и западные державы и их союзники с другой стороны будут договариваться о новом международном порядке. Он был озабочен тем, чтобы на такой конференции Румыния выступала с сильных позиций. С этой точки зрения плохое отношение к меньшинствам могло обернуться неприемлемо высокими политическими потерями. Например, 26 февраля 1942 г., на заседании Совета министров, он заявил следующее:

Чтобы не ухудшить наши позиции на Западе, <…> нужно быть терпимыми, потому что, если мы будем поступать таким образом (т. е. будем вести себя по-варварски по отношению к меньшинствам. – В. С.), когда придем к Всеобщему Миру, придут венгры и скажут, что и мы поступали так же с другими (как поступают сами венгры с румынами в Трансильвании. – В. C)[492].

В том же году, 27 марта, он вспомнил о зверствах румынской армии в Бессарабии, когда в 1919 г. «кавалерийская дивизия в Бельцах <…> разрушила около семи сёл и убила множество людей [в качестве карательных мер за убийство трех солдат из состава дивизии]». Этот случай чуть не привел к тому, что «Парижская мирная конференция [пересмотрела] решение об отдаче нам Бессарабии, потому что мы, дескать, – варварская страна. <…> Это мелочи (sic!), но они могут очень дорого стоить»[493].

Таким образом, политика И. Антонеску в отношении национальных меньшинств Румынии определялась двумя одинаково сильными, но противоречивыми факторами: его убежденностью, что очищение страны от других национальностей является абсолютным благом и приоритетом, и твердой решимостью не допустить, чтобы страна слишком дорого за это заплатила. Напряжение между этими двумя императивами было очень сильным, поскольку это были его глубокие убеждения, составлявшие самое ядро его мировоззрения.

Надо отметить, что мнение И. Антонеску о состоянии румынской нации было весьма нелестным. Он даже называл ее «Абиссинией Европы» – выражение, необычное для человека, который сам о себе заявлял как о националисте, и обнажающее, можно сказать, глубокий комплекс неполноценности[494]. В том, что касается причин подобного положения, у него никаких сомнений не было: это результат вредоносных действий «чужаков». Последовательное проникновение «чужаков» и слишком великодушное отношение к ним со стороны предшествующих правительств, заявил он однажды, «всё ослабляли и ослабляли [Румынию] изнутри <…>. В этом причина всех [наших] внутренних слабостей»[495]. Проблема «пришельцев» (синоним «чужаков»), заявил он по другому случаю, «очень серьезна, [поскольку] ведет румынскую нацию к гибели, как мясник ведет скотину на бойню»[496]. «Чужаки» безжалостно эксплуатировали румын на протяжении веков:

Мы трудимся, как рабы, а они наживаются. Всегда так было с этой нацией: мы работали как рабы на чужаков, потому что мы дезорганизованы, потому что не было согласия между руководящими элементами; потому что мы не работали в единстве и согласии, позволив таким образом проникнуть в нашу среду всем этим чужакам-захватчикам, которые всегда спекулировали за наш счет и обессиливали эту нацию[497].

В воображении И. Антонеску образы дегенерации неразрывно увязывались с идеей распространения зловредной деятельности «чужаков»: путем простого проникновения их в торговлю они коррумпировали румын и вели нацию к деградации, приговорив ее, таким образом, к вечному отставанию, к роли «Абиссинии Европы».

Антонеску был одержим чистотой. Для него она была признаком как физического, так и духовного здоровья:

У кого грязно во дворе, тот приносит грязь и болезнь в дом; а у кого грязно в доме, значит, и душа его не чиста. Все эти вещи связаны между собой. Вы не встретите в чистоплотном человеке вора. Его не существует, потому что он и душой чист[498].

Кондукэтор считал «чужаков» паразитами, и как таковые они представляли собой и симптом, и причину вырождения нации[499]. Следовательно, было «логично» считать, что они распространяли различные болезни, либо потому, что сами были заражены и не соблюдали гигиену, либо потому, что хотели уничтожить румын[500]. Простой факт того, что «чужаки» проживали рядом с румынами, для Антонеску был не чем иным, как «нестерпимым и аморальным смешением»[501].

Если Румыния была «Абиссинией Европы», то Антонеску был ее «спасителем». Его деятельность у кормила государства должна была привести не больше и не меньше как к восстановлению исторической справедливости, в которой нации столь долго отказывали ее враги:

Румынский народ должен в первую очередь быть сильным через себя самого <…> Постепенно следует исправить то, что было совершено в прошлом, – по ошибке, по легкомыслию, из личного интереса или по недобросовестности. <…> Мой долг состоит в том, чтобы исправить то, что было сделано. Это исправление дается мне с огромным трудом. Оно стоит мне много борьбы, много нервов, стоит мне очень большого терпения, очень большого такта. Но я должен это сделать. И вот так, постепенно, я хочу восстановить румынский народ в его правах[502].

16 ноября 1943 г. он говорил так, как будто уже обеспечил себе место в истории: «В нескольких случаях я уже единолично спасал эту нацию. Я спасу ее и сейчас»[503].

Напрасно, однако, искали бы мы в многочисленных выступлениях И. Антонеску в Совете министров или перед другими аудиториями указаний на то, что именно надо было сделать, чтобы исправить ту глубоко неудовлетворительную ситуацию, в которой И. Антонеску застал нацию в сентябре 1940 г., и исполнить ее судьбу. Кондукэтору не хватало идей. Хотя ему нравилось считать себя великим реформатором и даже революционером, историк не может не заметить многочисленные сходства между эпохами Антонеску и Кароля, особенно последними месяцами правления бывшего короля[504]. При И. Антонеску не было проведено значительных изменений ни в институциональной структуре центрального правительства, ни в области местного самоуправления, ни в экономической политике (за исключением того, что диктовалось нуждами войны). И даже переориентацию на державы Оси осуществил Кароль.

Однако существовала область, в которой концепция и политика И. Антонеску были иными, чем у Кароля: твердая решимость Кондукэтора осуществить полную этническую чистку страны. Хотя Каролю можно поставить в вину, что он привел к власти в стране радикальных националистов, сам он таковым не был. Антонеску же воспринимал этническую гомогенизацию как личный крестовый поход, торжественную клятву, принесенную им румынской нации и истории. В конечном счете, с его точки зрения, «спасение нации» сводилось для него к двум главным задачам: воссозданию Великой Румынии и очищению ее от всех «чужаков»[505].

Глава 8

Проект «образцовая провинция»

8.1. Дух времени

Идея этнического очищения как национального приоритета объединяла И. Антонеску с румынскими правонационалистическими кругами. По этой причине у Кондукэтора никогда не было недостатка в желающих работать под его началом, и более того, он был в состоянии выбирать тех кандидатов, которых считал наиболее подходящими по тем или иным причинам. Например, хотя И. Антонеску унаследовал от правительства И. Джигурту главные установки в области внутренней и внешней политики и выполнил положения Венского и Крайовского договоров о территориальных уступках, он держал всех его членов вдали от власти, стремясь тем самым подчеркнуть, что не несет ответственности за их непопулярные решения[506]. Преследуя легионеров, И. Антонеску допустил лишь ограниченное сближение с их соперниками-кузистами, которые не играли заметной роли в его кабинетах.

Правительство И. Антонеску состояло в первую очередь из военных чинов, к которым добавлялись личные друзья диктатора (среди них выделялся Михай Антонеску), а также так называемые «технические специалисты», которые называли себя политически «нейтральными», хотя в прошлом часто принадлежали к различным партиям. На деле они были циничными карьеристами, готовыми служить под командой кого угодно до тех пор, пока получали приличное жалование и щедрые бонусы. Членов партий или правительств эпохи до 1938 г., а также широко известных личностей с устоявшимся политическим профилем было немного. Список этот ограничивается, вероятно, следующими тремя лицами. Первым был Мирча Вулкэнеску, социолог и член школы Д. Густи, пользовавшийся хорошей репутацией в академических и право-интеллектуальных кругах, симпатизировавший Железной гвардии. Во время легионерского мятежа в январе 1941 г. М. Вулкэнеску воздержался от его поддержки, за что уже 27 января 1941 г. был награжден должностью государственного субсекретаря в министерстве финансов, которую и занимал до падения режима 23 августа 1944 г. Вторым был Константин Дэнулеску, один из бывших лидеров Национал-христианской партии, который служил в должности субсекретаря министерства труда, здравоохранения и социальной защиты с 12 июля 1941 до 10 мая 1943 г. Наконец, известный национал-либерал Александру Оттулеску был директором Национального банка. Второстепенные посты в администрации занимали члены оппозиционных НЛП и НЦП (хотя эти партии были запрещены, их члены репрессиям не подвергались)[507].

Несмотря на то что как намерения И. Антонеску «очистить» страну от «чужаков», так и его готовность применить самые жесткие меры для достижения этих целей были вполне ясны с самого начала его правления, и несмотря на то что варварские приказы о массовых убийствах были объявлены на заседаниях Совета министров, не было зафиксировано ни одной отставки в знак протеста против такого рода решений и ни один член Совета ни разу не поставил под сомнение их приемлемость[508]. Все члены правительств Антонеску (после мятежа легионеров их было два, одно из них было приведено к присяге 27 января 1941 г., а другое – 1 января 1943 г.; кроме того, имели место многочисленные перестановки) стали, таким образом, соучастниками преступлений режима. Хотя лишь немногие из них участвовали в принятии и реализации преступных мер, все они дали на них свое молчаливое согласие[509].

В какой мере румынское общество поддерживало такую политику? Хотя окончательный ответ на этот вопрос не входит в задачи настоящей работы, можно с уверенностью утверждать, что в конце 1940 и в 1941 г., а возможно, и позднее, до середины 1942 г., политика И. Антонеску, нацеленная на союз с Гитлером и Муссолини, пользовалась широкой поддержкой в румынском обществе. При этом многие образованные люди осознавали, что подобный альянс оказывает серьезное влияние на идеологию правительства, конституционное устройство и политику в отношении евреев и других национальных меньшинств, и были готовы принять это как данность без всяких протестов.

Многие румыны осенью 1940 г. были убеждены, что, учитывая положение страны, у правительства было только два выбора: союз с Советским Союзом или с Германией, и большинство предпочитало гитлеровскую Германию сталинскому Советскому Союзу. Когда И. Антонеску 27 февраля 1941 г., в ответ на один из меморандумов Ю. Маниу, который выражал несогласие с его внешней политикой, написал, что альянс с Советским Союзом являлся «моральной и фактической невозможностью», Кондукэтор, несомненно, выражал мнение нации[510]. Более того, многие румыны весной 1941 г. с нетерпением ожидали войны с Советским Союзом, чтобы отомстить за унижение лета 1940 г. и вернуть Бессарабию и северную Буковину. Как сказал Иону Худицэ Гицэ Поп, племянник и один из ближайших сотрудников Ю. Маниу, 15 марта 1941 г., НЦП могла столкнуться с большими трудностями, если бы не поддержала приближавшуюся войну с Советами[511]. И в самый канун войны И. Худицэ отметил позицию другого уважаемого румынского интеллектуала, фольклориста Георге Кириляну, который,

как очень многие румыны, настолько ненавидит большевизм и русский империализм, что готов отвергнуть любой политический довод [против союза с Германией]. «Сначала надо вызволить Бессарабию и север Буковины, – (сказал Кириляну Худицэ. – В. С.) – а там посмотрим, что нам делать. Свинье надо дать по морде всем, что попадется под руку, и сегодня мы должны воспользоваться нападением Гитлера, без которого не сможем восстановить наши права»[512].

Георге И. Дука, дипломат и сын премьер-министра от НЛП, убитого легионерами 29 декабря 1933 г., убежденный англофил и германофоб, 21 июня 1941 г., накануне нападения на Советский Союз, записал в своем дневнике следующее:

Румыны будут сотрудничать [с немцами] при оккупации Бессарабии и Буковины, а может быть, и позже. Предчувствуя радость избавления от советского чудовища, я, как румын и европеец, с нетерпением жду братства по оружию с немцами и впервые буду с жадностью следить за германскими победами[513].

Только некоторые выдающиеся румыны, и среди них Ю. Маниу, И. Худицэ и, возможно, еще несколько лидеров НЦП были невосприимчивы к подобного рода аргументам и эмоциям. Как и при правлении Кароля, которого они (необоснованно) подозревали в германофильстве, они заняли враждебную позицию в отношении союза Антонеску с Гитлером, выдвигая в качестве обоснования своей позиции следующие соображения. Во-первых, Гитлер неизбежно проиграет войну, поскольку у Великобритании и ее союзников (к которым вскоре присоединятся США, как считали они еще до Пёрл-Хар-бора) несравненно больше ресурсов, чем у держав Оси. Однако этот аргумент, столь очевидно справедливый для послевоенных поколений, вовсе не казался таковым для громадной массы их соотечественников, находившихся, подобно И. Антонеску, под сильным впечатлением от эффективности германской военной машины[514]. Во-вторых, Ю. Маниу и И. Худицэ утверждали, что победа Германии была гораздо опасней для Румынии, чем победа советская, поскольку Румынии как независимой стране, а возможно, и румынской нации как таковой не будет места в Европе под господством Рейха. И. Худицэ даже как-то заметил, что «при большевиках мы теряем, самое большее, правящий класс – десять-пятнадцать тысяч человек, а под немцами мы потеряем всю нацию»[515]. К несчастью для Ю. Маниу и его сторонников, подобные утверждения, возможно, правильные, были недоступны проверке в тот момент, поскольку информация о нацистских планах по расовому переустройству Европы, обнаруженная после войны, была строго охраняемой тайной Берлина[516]. Дину Брэтиану стоял на тех же позициях по всем аспектам внешней политики, что и Ю. Маниу с И. Худицэ, но в партии, которой он формально управлял, он был в полной изоляции[517].

Сторонники И. Антонеску и его политики союза с Гитлером лишь изредка высказывались о влиянии их выбора на внутреннюю политику Румынии, но иногда это случалось. Например, 5 мая 1941 г. И. Худицэ встретился с Михаилом Гелмеджяну и Михаилом Раля, бывшими членами НЦП, которые покинули партию в 1938 г., чтобы примкнуть к правительству королевской диктатуры[518]. Как и многие другие бывшие карлисты, эти двое были в то время горячими сторонниками И. Антонеску и поклонниками Гитлера. «Большевистскому террору, – сказал М. Раля, – я сто раз предпочту диктатуру Гитлера и Муссолини, которые представляют триумф цивилизации над преступным большевистским обскурантизмом». М. Гелмеджяну выразился еще яснее:

Бесполезно настаивать на прошлом <…> сегодня мы должны быть реалистами и понимать, что покойницу не воскресить и что демократия усопла на веки вечные[519].

Именно «реализма», по мнению политических оппортунистов всех мастей, не хватало людям Ю. Маниу, зато у них самих он был в избытке. Заметим, что сам Ион Антонеску придерживался такого же мнения: он был реалистом, а оппозиция жила в мире грез. Реализм для него означал готовность приспособиться к Новой Европе под властью нацистов[520]. Как он выразился в одном заявлении для прессы в конце января 1941 г., он решил приспособить румынскую нацию к новому духу времени и к новой форме Юго-Восточной Европы.

Вся борьба и победа германской национал-социалистической революции, а также фашистские достижения послужат нам опытным фундаментом, на котором мы привьем к румынской душе и к румынским нуждам плоды этих национальных установлений, основ нового мира[521].

Самым большим энтузиастом и энергичным пропагандистом нового порядка стал Михай Антонеску. Он родился в 1904 г. в селе Нучет (Валахия). В 1922–1926 гг. он изучал право в Бухарестском университете, где защитил докторскую диссертацию. Некоторое время Михай Антонеску успешно практиковал и преподавал право, сначала в Академии высших коммерческих и промышленных курсов, а в дальнейшем в Бухарестском университете, где в 1936 г. он стал профессором. В 1935 г. он защищал в суде жену И. Антонеску, которую обвинили в двоебрачии, и выиграл процесс[522]. Михай Антонеску занимался и политикой, став в ноябре 1938 г. членом Национал-либеральной партии Георге Брэтиану и решительным антикарлистом[523]. После процесса о двоебрачии Михай Антонеску завоевал доверие генерала И. Антонеску, и возможно, через него сблизился с легионерами. Это сближение, однако, было неполным, поскольку легионеры не доверяли ему вследствие его «буржуазного» стиля жизни[524]. В июле – сентябре 1940 г. Михай Антонеску сыграл важную роль посредника между Ионом Антонеску и германским посольством[525].

После государственного переворота 4–6 сентября 1940 г. Кондукэтор назначил его министром юстиции, а после подавления легионерского мятежа продвинул на пост министра-госсекретаря. Эта необычная для румынской системы управления должность была, вероятно, создана для того, чтобы сделать Михая Антонеску заместителем Кондукэтора, не называя его таковым напрямую. С апреля 1941 г. Михай Антонеску регулярно проводил заседания правительства, вместо часто отсутствовавшего Кондукэтора. Перед самой войной с СССР Ион Антонеску резко расширил полномочия Михая и повысил его статус. 27 мая 1941 г. Михай Антонеску сменил Никифора Крайника на посту министра национальной пропаганды, 21 июня 1941 г. он стал вице-председателем Совета министров, а 29 июня был назначен министром иностранных дел[526].

Фото 8.1. Никифор Крайник читает лекцию на тему «Румыния и Новая Европа», Берлин, июль 1944 г.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Эти должности он будет занимать до конца диктатуры Иона Антонеску[527]. Сотрудничество между Ионом и Михаем Антонеску было настолько тесным, что порой напоминало дуумвират. В Президиуме Совета министров, органе, который был признан координировать работу министерств, были созданы два кабинета – военный и гражданский, руководимые соответственно Ионом и Михаем Антонеску. Судя по архивным материалам, разделение ответственности между ними не было четким; военный кабинет имел больше полномочий, но и гражданский кабинет выполнял функции надзора за некоторыми значительными сферами публичной администрации. После подавления легионерского мятежа Михай Антонеску, по выражению Н. Крайника, стал в правительстве фактотумом[528].

Внешнеполитическая ориентация Михая Антонеску претерпела типичную для многих румынских интеллектуалов эволюцию. В 1920-1930-х гг. он был франкофилом, и главная его книга была панегириком Лиге Наций и ее роли в сохранении международного мира. В то время он был убежденным сторонником сохранения системы международных договоров, возникшей после Первой мировой войны, включая и договоры о меньшинствах. Эти последние он поддерживал не столько за их содержание, сколько как элемент международной системы, которую, как он считал, следовало сохранять целиком[529]. В вопросах внутренней политики, по крайней мере с конца 1938 г., он стал ориентироваться на правых, о чем свидетельствует его комментарий к румынской конституции 1938 г., в котором он подчеркнул важность этничности как определяющего элемента полноценной принадлежности к нации[530].

Падение Франции полностью изменило его мировоззрение. Осенью 1940 г. и в начале 1941 г. Михай Антонеску уже восторгался немецкой военной мощью и полностью разделял уверенность Кондукэтора, что Германия войну выиграет и что место Румынии рядом с ней[531]. В отличие от своего шефа, Михай Антонеску приложил усилия для более близкого ознакомления с нацистской идеологией, о которой он поначалу не был осведомлен (препятствием служило незнание немецкого языка). Как показывает его замечание на межведомственной конференции в октябре 1942 г., он читал (вероятно, после 1940 г.) некоторых немецких теоретиков расовых войн (очевидно, в переводе служащих своего министерства) и был под сильным впечатлением от радикализма их взглядов и практических рекомендаций[532].

Не позднее апреля 1941 г. он стал публичным поклонником Гитлера и национал-социализма, что ясно доказывает его выступление по радио по случаю дня рождения Гитлера. Для фюрера, объяснял Михай Антонеску, быть националистом значило утверждать «идею расовой гордости и борьбы за суверенные права расы». Заслуга Гитлера состояла в «углублении национализма путем его опоры на биологическую и расовую основу»[533]. Михай Антонеску уже страстно уверовал в эту концепцию; с этого момента и до появления у него сомнений в исходе войны «расы» и «биологии» были лейтмотивом его политического дискурса и в публичных выступлениях, и во время выступлений в Совете министров. Когда он сменил Н. Крайника в министерстве национальной пропаганды, эта перемена сразу же отразилась в румынской прессе, которая в одночасье стала более воинственно-националистической и расистской[534].

Из многочисленных отталкивающих личностей, которые находились на вершине румынского политического Олимпа во время Второй мировой войны, Михай Антонеску был, возможно, самым отвратительным. По воспоминаниям Н. Крайника, «у него были апокалиптические амбиции и безудержное тщеславие», он также был циничным, мстительным, злым, жестоким и многословным и, как многие другие мегаломаны, страдал глубоким комплексом неполноценности[535]. Попав по протекции своего друга на самый верх правящей пирамиды, в первые дни войны против Советского Союза он возомнил себя демиургом нового мира, который он собирался построить по лекалам радикального национализма, пересмотренным под воздействием германского национал-социализма и расизма. Именно Михай Антонеску сформулировал стратегическую концепцию режима и способствовал проведению в жизнь некоторых наиболее варварских аспектов его политики.

8.2. «Исторический момент»

В то время как многие румыны желали войны с Советским Союзом, Ион Антонеску ждал ее с вожделением. Уже при первой встрече с Гитлером в Берлине, 23 ноября 1940 г., он дал понять, что готов не только присоединиться к Тройственному пакту (который он подписал на следующий день), но и «воевать рядом с державами Оси ради победы цивилизации»[536]. Гитлер, в свою очередь, намекнул, что отношения между Берлином и Москвой ухудшаются, тем самым дав представление о вероятности войны между двумя странами. И. Антонеску вернулся в Румынию в убеждении, что война неизбежна, и вскоре отдал приказ о реорганизации армии ввиду подготовки к грядущей войне[537]. В январе 1941 г. он созвал межведомственный Комитет по производству вооружений, на заседании которого заявил, что Германия в скором времени нападет на Советский Союз и что Румыния должна быть готова к такому развитию событий. В феврале 1941 г. он отдал приказ о всеобщей мобилизации[538].

На встрече в Мюнхене 12 июня 1941 г. Гитлер ясно заявил И. Антонеску, что он принял решение напасть на Советский Союз. Он дал понять, что Германия не очень заинтересована в участии румынских войск в операциях против Красной армии, поскольку располагала достаточными силами, чтобы разгромить ее сама, а затем спросил Антонеску, предпочитает он принять участие в войне или остаться нейтральным. Антонеску ответил, что хочет участвовать с первого дня: «Румыния никогда не простит Антонеску, если он отдаст армии приказ „вольно”, в то время как немецкие войска наступают на русских»[539]. Антонеску сказал Гитлеру, что его мнение о неизбежной кампании «очень положительное». Румын оказался даже оптимистичнее немца: в то время как Гитлер считал, что война продлится приблизительно 22 недели, Антонеску был уверен, что она завершится к осени 1941 г.[540]

Как отмечал в своем дневнике румынский посол в Берлине Рауль Босси, 11 июня 1941 г. И. Антонеску уже мечтал об аннексии некоторых территорий советской Украины, о выдворении славян и евреев с соответствующих территорий и переселении на них этнических румын[541]. Когда Гитлер проинформировал Кондукэтора о своем намерении назначить его командующим смешанной немецко-румынской группировки войск, развернутой вдоль советско-румынской границы, создав с этой целью особую «группу армий Антонеску», И. Антонеску был «явно польщен»[542].

Когда 22 июня началась война и румынские войска стали действовать совместно с немецкими, оба Антонеску были в состоянии эйфории. Это отразилось в речи вице-председателя Совета министров, адресованной нации. Михай Антонеску начал с декларации, что война – это средство национального очищения и высшая форма борьбы за выживание, в которой победа является единственным критерием жизнеспособности нации. Война также способствовала национальному единению. Вслед за этим Михай Антонеску заговорил о «биологии», которая вместе с «волей и борьбой, религией и <…> имманентной справедливостью и стремлением победить» должна была определить, какие нации выживут, а какие «сгинут». После того, как он рассказал о восстановлении исторической справедливости, которое должно было реализоваться с возвратом восточных территорий, он продолжил, заявив, что «румынские права» ждут армию на территории «за Днестром и всюду, где бьются румынские сердца». С точки зрения Михая Антонеску, начавшаяся война была одновременно расовой, направленной против «славянской массы с ее деградирующей социальной аморфностью», и идеологической, направленной против большевизма, поскольку они, т. е. раса и большевизм, «стремились разрушить жизнь старых европейских рас <.> опрокинуть самую основу нашей древней цивилизации»[543]. Необходимым условием победы являлся союз с Германией и руководство «великого фюрера», который «сегодня сокрушает крепость социальной анархии в мире (т. е. коммунизм. – В. С.)», как вчера он «сжег крепость иудео-капиталистических предрассудков и лицемерия»[544].

Итак, обновленная после вступления в войну против СССР программа режима Антонеску сводилась к следующему: расовая и идеологическая война, совместно с Германией, на востоке; идеологическое и расовое или «биологическое» очищение румынской нации; восстановление Великой Румынии, расширение ее границ и, таким образом, обеспечение стране важного места в новой Европе и в новом мире, подконтрольном нацистской Германии.

Михай Антонеску на заседаниях Совета министров, на которых он теперь часто председательствовал, испытывая терпение министров своим многословием, выражался еще более определенно. На заседании Совета, состоявшемся за пять дней до начала войны, он выступил с заявлением, в котором связывал политику в восточных провинциях, которые вскоре должны были вернуться под контроль Румынии, с видением послевоенной Румынии. Заявление выдавало его возбуждение уникальностью переживаемого страной момента и необходимостью действовать без промедления:

Румынский народ, встретив этот исторический момент, впервые за не знаю сколько столетий, должен использовать его, чтобы осуществить очищение населения[545].

Иными словами, расовая война за пределами страны должна была сопровождаться интенсивными усилиями по «очищению» ее внутри. Затем он перешел к политике в восточных провинциях:

Поэтому [наша политика в] Бессарабии и Буковине будет сродни политике [римского императора] Тита, в том, что касается населения определенного этнического происхождения, – и я вас уверяю, что не только евреев, но и всех национальностей, – мы дойдем до проведения политики жестокого и тотального устранения чуждых элементов[546].

<…> Не только с румынской точки зрения, с точки зрения этнической и расовой безопасности румынского народа, но и с высшей точки зрения цивилизации, объединения европейской цивилизации, мы должны пойти на применение суровых методов против славян. Они должны будут войти в нашу сферу влияния, и на новообретенных территориях мы должны будем организовать борьбу и средства обеспечения этой борьбы против славян.

Следовательно, в том, что касается Бессарабии, Буковины и заднестровских территорий, которые будут инкорпорированы в сферу румынского суверенитета, мы должны будем применить политику очищения и объединения, и объединения расового, через феномен эмиграции[547].

Карта 3. Бессарабия и Буковина в 1941–1944 гг.

Хотя общий смысл этого отвратительного текста вполне понятен, удивляет постоянный переход от абстрактных, обобщающих деклараций к обсуждению политики в одной отдельно взятой части румынской территории. Объяснение данного парадокса находится в упоминании Михаем Антонеску о том, что Бессарабия и Буковина «должны были стать ячейками опыта, на котором следовало построить новый административный и экономический порядок, чтобы затем распространить его на остальную территорию страны»[548]. Итак, логику вице-председателя Совета министров можно реконструировать следующим образом: целью режима была реконструкция всей страны, этническое очищение было составной частью этой реконструкции. «Освобождение» Бессарабии и Буковины, а также возможная аннексия некоторых территорий за Днестром давали режиму возможность провести эксперимент по этнической чистке и административной реорганизации. Этот опыт должен был быть использован при последующем проведении этой политики в остальной части Румынии.

8.3. Концепция «образцовой провинции»

Михай Антонеску развивал эту тему в своих выступлениях 2 и 3 июля перед представителями беженцев из Бессарабии, Буковины и с территории к востоку от реки Днестр (румыны называли эту территорию Транснистрией; некоторые этнические румыны бежали оттуда в Румынию во время Гражданской войны, последовавшей за распадом Российской империи, и в период сталинских репрессий) и будущими чиновниками, которым вскоре предстояло отправиться в эти провинции. Он начал с утверждения, что политика предшествующих румынских правительств в Бессарабии и Буковине была глубоко ошибочной, поскольку сводилась к эксплуатации этих провинций в пользу бухарестских политиков и бюрократов[549]. Возврата к прошлому не будет, заявил Михай Антонеску. Вместо этого в провинциях должен быть установлен совершенно новый административный режим под личным присмотром Иона Антонеску. Первым принципом этой новой программы должна была стать «радикальная чистка». Новый режим в равной мере должен был быть и административным, и военным, и притом «очень строгим». Вокруг провинций следовало создать «непроницаемую стену», перемещение людей и ценностей между ними и остальной страной должно было строго контролироваться, и национальные законы первоначально должны были лишь ограниченно применяться на этих территориях. Целью было создание новых провинций с очищенным и перевоспитанным населением, с эффективной, но чисто «национальной» экономикой. Напомнив будущим администраторам, что генерал Антонеску решил радикально реорганизовать государство «на новых основах, на здоровых основах, на основах крепких и окончательных», вице-председатель призвал свою аудиторию помнить, что они были «созидателями нового Государства, нового Народа». Бессарабия и Буковина должны были стать «не только основами новой жизни, но и примерами переустройства нашего Государства»[550].

Тот факт, что эти высокопарные слова отражали ви́дение самого диктатора, следует из заявлений этого последнего во время заседания Совета министров 6 октября 1941 г., которые по всем составным пунктам были практически идентичны процитированным выше тезисам Михая Антонеску: необходимость радикальной трансформации и этнического очищения страны и решимость использовать Бессарабию и Буковину как испытательный полигон по тестированию данной концепции, начиная с их «очищения» от всех «чуждых элементов». На этом заседании диктатор впервые назвал Бессарабию «образцовой провинцией» для всей Румынии[551].

Попытаемся более внимательно проанализировать логику обоих Антонеску и вытекавшие из нее следствия. Первым делом следует выяснить происхождение самой идеи превращения определенной социальной единицы в «образцовую». Сделать это несложно, поскольку это понятие было хорошо известно в межвоенной Румынии. По всей видимости, идея образцовых социально-экономических единиц берет начало в эпоху аграрной реформы, проведенной после Первой мировой войны, одним из непреднамеренных последствий которой стало дробление крупных земледельческих хозяйств, которые, как правило, были лучше организованы, технически оснащены и более эффективны, чем мелкие крестьянские хозяйства. Национал-либеральное правительство осознавало, что реформа была чревата снижением производительности и доходности сельского хозяйства Румынии, и предусмотрело создание резервов пахотной земли в разных регионах страны общей площадью в 30 тыс. га, предназначенной для продажи «умелым землепашцам» наделами от 10 до 15 га, что значительно превышало стандартные участки в 3–7 га. Покупатели обязывались создать на них, опираясь на помощь правительства, «образцовые фермы, которые должны были демонстрировать передовые методы ведения хозяйства»[552]. Похоже, что этот эксперимент имел лишь ограниченный успех, поскольку в стране было широко распространено мнение, что реформа привела к «распылению» земельной собственности, которое действительно создало серьезные проблемы в румынском сельском хозяйстве[553]. НЦП, однако, продолжала требовать оказания «образцовым фермам» (или «фермам-моделям») государственной поддержки как средству экономического возрождения[554].

Каролю II, верившему в организаторскую и культуртрегерскую роль государства, нравилось создавать такие образцовые единицы, и одной из многочисленных целей деятельности Социальной службы было содействие в создании «образцовых центров» в городах и селах, влияние которых можно было бы «распространять на всю округу». Служба даже намеревалась перейти к созданию «„образцовых санитарных волостей” (в оригинале пласа (plasa) – административно-территориальная единица, аналогичная российской волости. – Прим. пер.), [которые] могли бы быть превращены в „образцовые социальные волости”»[555]. В какой-то момент Кароль даже приказал Д. Густи создать «образцовое село» на месте разрушенного землетрясением населенного пункта Диошь (Dioși)[556]. Таким образом, намерение И. Антонеску создать еще одну «образцовую» административную единицу не было чем-то уж совсем из ряда вон выходящим, и его подчиненные привыкли к такого рода лексике и подходу. Разница, однако, состояла в том, что на этот раз речь шла не о предприятии или селе, а о целых провинциях, которым предстояло стать «образцовыми» без учета мнения сотен тысяч их жителей. Уникальным было и то, что проект предусматривал приостановление действия законов на данных территориях и применение массового незаконного насилия с санкции правительства. Однако всё это соответствовало и духу времени, и мегаломании И. Антонеску.

Проект предусматривал проведение в провинциях целой серии экспериментов. На первых порах здесь следовало протестировать реформу местной администрации, основные идеи которой были сформулированы немецким советником Карлом Пфлаумером. Этот член НСДАП с начала 1920-х гг. и СС с 1931 г. имел ограниченный опыт работы в местной администрации в рейхе, в частности в аннексированном Эльзасе в 1940 г. В Румынии он служил советником по реформе местной администрации и одновременно офицером связи при Кондукэторе. Оба Антонеску ценили К. Пфлаумера как «эксперта» в этой области, а также в вопросах перемещения населения, колонизации и интернирования евреев в концентрационные лагеря[557]. К. Пфлаумер находился в Румынии с марта 1941 г. Изучив административную систему страны, он решил, что она была слишком централизована, что препятствовало принятию решений на местном уровне. Он предложил реформировать румынскую администрацию по немецким принципам. Его проект предусматривал создание провинций как административных единиц, руководимых губернаторами, наделенными широкими полномочиями, и передачи большой части полномочий и ответственности с административного уровня уезда во главе с префектом на уровень волости во главе с претором. Полномочия коммун (сёл и городов) следовало ограничить. Все местные официальные лица должны были стать профессиональными государственными служащими и находиться в должности неограниченный срок, как судьи[558]. Михай Антонеску вначале одобрил эту концепцию и в дальнейшем попытался разработать детальные планы реформы местной администрации как части фундаментальной реорганизации государства[559]. Но из всего этого ничего не вышло, за исключением специфической структуры администрации в Бессарабии и Буковине, которая так и осталась исключением в румынской государственной административной системе вплоть до самого конца румынского контроля над этими территориями в 1944 г.

Тот же К. Пфлаумер предложил превратить Бессарабию и Буковину в полигон для тестирования административной реформы и убедил Иона Антонеску отказаться от своего первоначального плана установить в провинциях военную администрацию. Вместо этого, согласно предложениям К. Пфлаумера, должна была быть создана провинциальная администрация особого типа. Начать с того, что Румыния не знала провинций как административных единиц, в то время как Бессарабия и Буковина превращались в таковые. В каждой из них Кондукэтор должен был назначить губернаторов с очень широкими полномочиями, которые напрямую подчинялись ему и были практически независимыми от министерского контроля[560]. В течение последующих полутора лет диктатор твердо поддерживал принцип неподконтрольности провинций министерствам, несмотря на многочисленные протесты последних[561]. И. Антонеску стремился сохранить за собой единоличное управление провинциями через своих полномочных представителей – губернаторов (guvernatori), на пути которых не должно быть никаких бюрократических или юридических формальностей и никакого контроля со стороны Бухареста[562]. Как заявил сам диктатор, губернаторы в провинциях должны быть «суверенными»[563].

Эти принципы были зафиксированы в чрезвычайном законе-указе № 790 от 3 сентября 1941 г., который фактически аннулировал правовое государство в провинциях, изолировав их от остальной страны[564]. Согласно статье 25 закона-указа, законы страны имели в провинциях ограниченное применение, и действие любого закона могло быть приостановлено губернатором, если диктатор давал на это согласие[565]. Ион Антонеску вначале даже разрешал губернаторам нарушать закон, если этого требовали «национальные интересы»[566]. Министерства растеряли почти все свои прерогативы в пользу созданных в провинциях директоратов (финансы, национальная экономика, образование и т. п.), директоры которых подчинялись лишь губернатору. Министерствам было запрещено даже принимать жалобы из провинций[567].

Переписка между центральными властями и директориями провинций должна была осуществляться через «специальную службу связи» между Бухарестом с одной стороны, Кишинёвом и Черновцами с другой, которая называлась Военно-гражданским кабинетом по управлению Бессарабией, Буковиной и Транснистрией (КББТ), под руководством секретаря управления Совета министров Овидиу Влэдеску (Ovidiu Vlădescu); каждое министерство должно было направить своего представителя в качестве члена Кабинета и офицера связи[568]. Ион Антонеску 13 ноября 1941 г. проинструктировал новоназначенных губернаторов в том смысле, что они должны игнорировать все указания из Бухареста: «Прошу вас, господа губернаторы, взять на заметку то, что я Вам сейчас скажу: рвите всё, что приходит к вам от [бухарестских] властей, и в разорванном виде пересылайте эти бумаги обратно»[569]. И. Антонеску распорядился, чтобы бухарестские департаменты отобрали и послали в эти провинции лучшие кадры; эти функционеры должны были получить 30 % надбавки к своей зарплате и другие льготы[570].

Фото 8.2. Михай Антонеску (справа) беседует с немецким генералом Герстенбергом, 1941–1944 гг.

Фотография любезно предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США

Бухарестские бюрократы предсказуемо сопротивлялись этим экстравагантным новшествам, которые порывали как с институциональными традициями Румынии, так и с устоявшимся привычками и навыками самих бюрократов[571]. Но всё же проект имел свою, хотя бы и извращенную, логику. Утопическое ви́дение этнически очищенной и радикально переустроенной Румынии невозможно было воплотить в реальность законными средствами, и возможно, что в глубине души Кондукэтор это сознавал. Достижение идеала требовало отмены правового или «нормативного» государства и замены его «государством прерогатив», в котором вместо закона правил бы административный произвол[572]. Отменить главенство закона на всей территории Румынии диктатор не решился, опасаясь социально-экономических последствий подобного рода мер. Но то, что невозможно было осуществить в масштабах всей страны, показалось ему вполне реализуемым в двух восточных провинциях, которые, как ему было известно, потерпели огромный ущерб от советской оккупации и военных действий и которые в любом случае нуждались в радикальным мерах, чтобы «стереть следы большевизма»[573]. Вот так и случилось, что диктатор, который выступал против бесчинств легионеров с позиций защитника законности, поощрял в собственных «образцовых провинциях» беззаконие как принцип управления.

8.4. Армия: «использовать закономерное антисемитское течение»

Первой задачей, которую надо было решить для превращения Бессарабии и Буковины в «образцовые» провинции, было «очищение» их от евреев. Почему евреев, а не всех меньшинств, как того желал И. Антонеску, согласно его же собственным заявлениям?[574] Этому, кажется, были две главные причины. Первая причина была внешнеполитического характера, вторая внутреннего. В Европе, контролируемой нацистской Германией, евреи преследовались повсеместно, и, с точки зрения Гитлера, антиеврейские действия его союзников должны были только приветствоваться. Есть основания полагать, что И. Антонеску узнал об этом от самого Гитлера. Во время их встречи в Мюнхене 11 июня 1941 г. Гитлер, вероятно, проинформировал И. Антонеску о своем решении подвергнуть евреев Советского Союза «особому обращению», хотя точно неизвестно, насколько подробно Гитлер изложил свое ви́дение Антонеску[575]. Следует отметить в этой связи, что к тому времени руководство СС и вермахта уже выработало общие принципы своей «войны на уничтожение» на востоке, важной составной частью которых было истребление носителей враждебного мировоззрения, т. е. коммунизма, среди которых, согласно нацистским расовым фантазиям, евреи занимали почетное место. Чудовищные директивы о поведении немецких войск на востоке (Rechtlinien) были доведены до уровня командования дивизий, а 6 июня генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, главнокомандующий вермахта, подписал не менее чудовищный «приказ о комиссарах» (Kommissarbefehl). Документы эти, хотя в принципе и не предусматривали уничтожения всех евреев на подлежащих оккупации территориях, устанавливали принцип безнаказанности участников преступлений по отношению к евреям и другому местному населению оккупированных территорий, если оно будет заподозрено во враждебности к оккупантам. Накануне нападения на СССР командование СС создало четыре айнзатцгруппы (Einsatzgruppen) под командованием офицеров СС, целью которых было «умиротворение» оккупированных территорий, в том числе методами борьбы с «расовыми врагами». Айнзатц-группа D была направлена на румынский участок фронта[576]. Если Гитлер решил массово уничтожать евреев на востоке, разве мог И. Антонеску остаться в стороне? Фюрер, ставший к тому времени гуру для Антонеску, дал ему понять, что он намерен был сделать с евреями на востоке, и румынский диктатор был полон решимости оказаться на высоте в глазах своего идола[577].

Внутренняя же причина того, что евреи Бессарабии и Буковины были предназначены к закланию с самого начала кампании по этническому очищению Бессарабии и Буковины, состояла в глубоко укоренившемся антисемитизме румынской армии, подпитываемом широко распространенными представлениями о массовом предательстве евреев в момент отступления румын с этой территории после советского ультиматума от 26 июня 1940 г.[578]Не вдаваясь в подробности событий, происшедших в провинциях в конце июня – начале июля 1940 г., попытаемся провести краткий анализ тех аспектов, которые напрямую связаны с обсуждаемой проблематикой.

Румынские власти собирали данные об обстоятельствах оставления ими Бессарабии и северной Буковины по крайней мере три раза: немедленно вслед за отступлением 1940 г.; после «освобождения» провинций в 1941 г.; и в 1944 г., согласно приказу И. Антонеску, в рамках мероприятий по подготовке документации к мирной конференции[579]. Изучение этих материалов приводит к следующему выводу: чем старше собранные данные и чем ниже должность докладчика, чем ближе он был к реальным событиям на местах, тем более детальными, нюансированными и заслуживающими доверия являются его свидетельства. Старшие же офицеры, составлявшие обобщающие доклады на основании докладных записок своих подчиненных, подбивали сведения под привычную схему: поведение жителей провинций определяла их этническая принадлежность. Но если сосредоточиться на докладах младших офицеров, то встречается такое широкое разнообразие наблюдений, что любая попытка разделить реакции жителей по этническим категориям становится невозможной.

Начнем с того, что, хотя инструкции младшим офицерам требовали от них различать поведение отдельных этнических групп по отношению к выводу румынских и вступлению советских войск, они иногда избегали делать это, предпочитая говорить о «местном населении» в целом[580]. Например, в одном из докладов 1940 г., который описывал обстоятельства эвакуации жандармов с юга Бессарабии, говорилось следующее:

В Вилково население предалось разнузданному грабежу. <…> В городе Измаиле произошли большие беспорядки. Население разграбило магазины. <…> Население препятствовало вывозу автонасосов мэрии. Командующий офицер был убит. Население, в состоянии опьянения, издевалось над беженцами и пыталось их линчевать[581].

Согласно одному из докладов 1940 г., относящемуся к эвакуации села Гринэуцы (на севере Бессарабии), когда поезд прибыл на вокзал расположенного неподалеку города Бельцы, «[местное] гражданское население стало разворовывать погружаемые ценности, ругая всё румынское, всех румын из Старого королевства, говоря, что имущество мы нажили за их счет и поэтому оно должно остаться у них»[582]. Командир жандармского легиона из Четатя Албэ (ныне город Белгород-Днестровский Одесской области Украины. – Прим. перев.) сделал вывод, что во всех трех южных уездах Бессарабии как этнические румыны, так и представители этнических меньшинств были «сильно настроены против отъезжающих румын, и особенно против армии, включая жандармов и сборщиков налогов. <…> В селах и коммунах, где были разграблены армейские колонны и жандармы, бессарабские румыны и остальные меньшинства действовали плечом к плечу»[583]. В других же местностях жители не проявляли таких сильных антирумынских настроений. Так было, например, в селе Рэуцел, откуда докладывали, что как этнические румыны, так и члены меньшинств сохраняли спокойствие, хотя были опечалены развитием событий, или в селе Нэпэдень, тоже на севере Бессарабии, где румыны были «беспокойны и озабочены», в то время как евреи себя «никак не проявили»[584].

С другой стороны, были записки, в которых докладчики указывали на евреев как на проявивших особую враждебность к румынам, как это случилось в селе Чулень, где было отмечено, что евреи остановили отступающих жандармов, радовались их уходу, но никаких злоупотреблений против них не совершили, или в селе Паркова, где евреи не прибегли к насилию, хотя и носили нарукавные красные повязки (север Бессарабии)[585]. Но жандармы видели и этнических румын (называвшихся в таком контексте молдаванами), грозивших кулаками отступающим румынам и радовавшихся их уходу[586]. В немногих случаях докладывалось об агрессивных действиях со стороны «банд евреев», как например, вблизи города Бельцы, где «банда во главе с евреем Фуксом (Fux), владельцем трех машин на рынке», атаковала и разоружила отступающих жандармов, а другая «банда евреев во главе с доктором Вайсом (из коммуны Голдень того же уезда)» проявила себя подобным же образом[587]. Что же касается нападений на жандармов в населенном пункте Сынжерей, то они были разоружены «населением и судьей Агинией (Aghiniei) (этническим румыном. – В. С.), как и другими румынскими функционерами, среди которых был и Некулай Мокану (также этнический румын. – В. С.) и бессарабские адвокаты»[588].

В целом члены местной элиты (в основном этнические румыны), решившие остаться под советской оккупацией, были первыми, кто проявил лояльность новым хозяевам, возможно, потому что чувствовали, что Советы будут с большей враждебностью относиться к ним, чем к менее заметным членам местного сообщества. Кароль II записал 30 июня в своем дневнике, что все его самые мрачные предчувствия насчет Фронта национального возрождения подтвердились известиями из Бессарабии, где «многие местные члены [Фронта] проявили себя полностью большевизированными, оказавшись первыми среди тех, кто встречал советские войска с красными флагами и цветами»[589].

Несмотря на это, обобщающие доклады делили местное население на три различные группы: этнические румыны, опечаленные уходом румынских властей; предатели-евреи, которые на них нападали, унижали, избивали, убивали и грабили; и остальные меньшинства, которым мало что можно было предъявить, но которые тоже были недоброжелательно настроены к отступающим румынам. Например, командир жандармского легиона из Бельц, Ловин Скарлат (Lovin Scarlat), подчиненные которого доложили обо всех процитированных выше случаях, зарегистрированных на севере Бессарабии, вопреки их запискам сделал вывод, что «состояние духа румынского населения было очень озабоченным, зато члены меньшинств, и особенно евреи, были очень довольны новой ситуацией».[590]

Антисемитская румынская пресса сразу же обвинила евреев во всех проблемах, с которыми столкнулись румынские военные и жандармы при отступлении. Отличилось издание Николае Йорга Neamul românesc, которое 6 июля опубликовало статью знаменитого историка под заголовком «Откуда столько ненависти?», где содержались такие слова:

Множатся и растут на глазах документы и материалы, официальные акты и показания, данные под присягой.

Высокие судьи и храбрые офицеры, которые рисковали жизнью, чтобы защитить как могли отступление и исход румын, своими глазами видели бесчисленные акты жестокости, убийства невинных, забрасывание их камнями под улюлюканье [толпы].

Все эти гнусные и преступные действия совершило неистовое еврейство, чьи волны ненависти разбушевались, как будто по невидимой команде.

Откуда столько ненависти?[591]

Знаменательно, что, когда Н. Йорга писал эту статью, армия уже собирала документы, которые опровергали обобщения наподобие вышеприведенных.

Согласно докладу румынского Генерального штаба, например, от июля 1940 г., во время эвакуации потери румын составили пять офицеров, из которых двое застрелились, двоих застрелили русские, одного застрелили жандармы, «когда он бежал» (другие обстоятельства не указывались)[592]. Но отчеты прессы, подобные тому, что процитирован выше, уже создавали в стране «сильное антисемитское течение», как утверждал И. Худицэ, проехавший на поезде от Бухареста до Констанцы и слышавший разговоры пассажиров, которые обсуждали события в восточных провинциях. Во всем происходящем там они все как один обвиняли евреев[593].

И всё же нельзя отрицать, что накануне занятия регионов Советами многие евреи Бессарабии (и, возможно, Буковины) были настроены прокоммунистически и были счастливы увидеть Красную армию, вступающую на территории провинций[594]. Но выражение – зачастую вместе с другими местными жителями – просоветских симпатий в июне 1940 г. – это не то же самое, что нападения на отступающих румын, в которых обычно обвиняли евреев. Таких нападений или не было вовсе, или же было гораздо меньше, и уж конечно, отдельные случаи никак не могли оправдать антисемитскую истерию.

Несколько психологических факторов объясняют тенденцию румынской армии преувеличивать участие евреев в антирумынских манифестациях и актах насилия по отношению к отступающим войскам. Во-первых, это убеждение, что евреи были враждебными элементами, постоянно плетущими заговоры против Румынии: эта тенденция соответствовала глубоко укоренившемуся в войсках антисемитизму. Во-вторых, возмущение по поводу того, что евреи вдруг появлялись «везде и всюду», а не сидели по домам, как им полагалось согласно общественным нормам межвоенной Румынии. В-третьих, это была необходимость объяснить тот невыносимый факт, что бессарабское население, если не всё, то значительная его часть, радовалось уходу румынских войск и властей, а не сожалело об этом[595]. Следующий пример в достаточной мере иллюстрирует это последнее предположение. Командир 6-го кавалерийского полка, полковник К. Берлеску, доложил следующее:

За всё время, когда мы прошли Бессарабию от Бричан и до Прута, все сельчане вышли на обочину дороги или к опушке леса и затаились, ожидая, как хищные звери, чтобы подъехали советские танки и разоружили наши части, раздавая им все материалы, какие у нас имелись. <…> Отношение крестьян, в основном румын, оставило у нас печальную память. Они были первыми, кто, при поддержке советских танков, забрали у нас часть материалов, лошадей и багажа.

Однако немедленно вслед за этими констатациями К. Берлеску попытался свалить вину на «еврейских эмиссаров», которые якобы возбудили антирумынские чувства среди местных жителей[596]. Очевидно, что полковник К. Берлеску стал свидетелем такой реальности, которую он находил невозможной и невыносимой. Вместо того, чтобы сожалеть об уходе румынской армии и румынских властей (а в их числе и самого Берлеску), бессарабские румынские крестьяне думали о том, как поживиться за их счет, пользуясь их беспомощностью. Чтобы объяснить эту реальность, он предложил простую причину: это евреи склоняли крестьян к предательству. Майор Н. Кристеску из того же полка засвидетельствовал, что бессарабское румынское население после двадцатилетнего проживания в составе Великой Румынии при выводе румынских войск проявило полное отсутствие какого-либо национального румынского чувства и бессовестно грабило отступающие румынские войска, радуясь их унижению.

Всюду раздавались крики: «Долой цыганскую армию, долой регэцян (то есть выходцев из Регата, или Старого Королевства. – Прим. перев.), двадцать два года сосавших нашу кровь».

И всё же майор Н. Кристеску, как это позже сделает и его командир, добавил, что причиной всего этого постыдного поведения было подстрекательство со стороны евреев[597].

Тотчас же после завершения оставления Бессарабии и северной Буковины некоторые румынские офицеры выразили в своих рапортах желание отомстить евреям. Младший лейтенант Влад Чобану из 6-го кавалерийского полка после замечания, что «евреи местечка Бричаны (на севере Бессарабии) очень дерзко и даже непростительно обращались с нами» (не сообщая при этом подробностей), добавил:

Поэтому мы, которые прошли по этой дороге и испытали то, что испытали, настоятельно требуем в случае возможных действий в Бессарабии направить нас наступать в этом же направлении, чтобы мы смогли стереть с лица земли гадюк нашего народа, которые продали страну[598].

Некоторые из румынских старших офицеров даже сочли события, происшедшие во время вывода румынских войск из Бессарабии и северной Буковины в 1940 г., великолепной возможностью для укрепления среди своих солдат антисемитской ненависти, которую они считали неотъемлемой частью румынского патриотизма. Так, командир 2-й кавалерийской дивизии, генерал Михаил Раковицэ в начале июля 1940 г. докладывал, что он и другие командиры с нетерпением желают использовать «<…> закономерное антисемитское течение <…>, чтобы воспитать ожесточенность против советской армии, которая допустила иудейский разврат»[599]. Доклады о подобного рода настроениях в армии, вероятно, укрепили решимость Иона Антонеску приступить к реализации своей мечты об этнически «чистой» Румынии путем «очищения» Бессарабии и Буковины от евреев.

8.5. Ясский погром: часть «генерального плана»?

Накануне нашествия на Советский Союз антисемитская истерия в румынской армии была на подъеме. Генерал-майор Михаил Раковицэ, на тот момент командующий кавалерией, подчиненной XI немецкой армии, выступил 17 июня с протестом против решения освободить некоторые категории евреев (ветеранов армии, инвалидов и награжденных боевыми наградами лиц) от предписания сдать властям радиоприемники. Напомнив пример с евреем, который якобы перерезал телефонные провода и был за это расстрелян на месте, он сделал вывод: «Сколько прав ни предоставляй евреям, они будут продолжать свою деятельность по подрыву государственных интересов»[600]. Ион Антонеску, чье богатое антисемитское воображение подпитывало его нарастающие страхи по поводу якобы вездесущей разрушительной деятельности евреев, сам способствовал такой атмосфере. 20 июня 1941 г. он приказал всем префектам уездов Молдовы, северной Добруджи и двух уездов соседней Валахии, в интересах борьбы с советскими агентами-террористами и шпионами, поддерживаемыми «иудео-коммунистическим» населением, сконцентрировать в городах всех евреев от 18 до 60 лет, заперев их в «еврейских кварталах». Власти были обязаны взять заложников среди сконцентрированных таким образом евреев, которые «подлежали расстрелу в случае совершения террористического акта или мятежа»[601]. 22 июня И. Антонеску отдал приказ «эвакуировать» (по сути депортировать) всех евреев из сёл Молдовы в концентрационный лагерь в Тыргу-Жиу (уезд Горж, Валахия) или в города Молдовы[602].

Фото 8.3. Евреи, отобранные румынскими полицейскими для депортации, собранные перед железнодорожным вокзалом в Яссах, 28–29 июня 1941 г.

Фотография любезно предоставлена Домом бойцов гетто в Акко

Сразу же после начала войны армия потребовала и других антисемитских мер. Командующий IV армией корпусной генерал Николае Чуперкэ 27 июня потребовал «эвакуации» евреев из городов Васлуй, Хуши и Бырлад (Молдова). Он утверждал: «Присутствие этих элементов в гарнизонах и оперативной зоне представляет угрозу в связи с тем, что они демаскируют все передвижения и места дислокации подчиненных мне частей». Удаление евреев, продолжал генерал, «облегчит выявление всех евреев-шпионов, парашютистов и т. д., прибывших из Советской России, поскольку в этих местах дислокации не останется ни одного работоспособного [еврея] мужчины»[603]. Очевидно, в воображении генерала все советские парашютисты и шпионы были евреями. Действуя, видимо, на основе подобных требований, Ион Антонеску в тот же день приказал начальнику Ясского гарнизона полковнику Константину Лупу принять меры по «эвакуации еврейского населения города Яссы, [которая должна была быть] проведена полностью»[604].

Когда 26 июня Яссы подверглись налету советской авиации, среди местного населения поднялась паника. На рассвете 27 июня румынские солдаты, действуя якобы по собственной инициативе, но совместно с немецкими солдатами, начали проводить несанкционированные обыски в еврейских кварталах, разыскивая таинственных сигнальщиков, которые будто бы направляли советские самолеты. В тот же день раздались ружейные выстрелы, источник которых так и не был установлен. Затем последовал хаос, который ночью усилился. Румынская армия и полиция открыли огонь в разных направлениях, и обе стороны обвинили в этих перестрелках евреев[605]. Начался погром, во время которого гражданские жители вместе с полицией и армией, как румынской, так и немецкой, нападали на евреев и убивали их тысячами. В 23 часа 28 июня Ион Антонеску позвонил полковнику К. Лупу и, спросив, почему до сих пор не восстановлен порядок в городе, приказал срочно эвакуировать всех евреев, т. е. 45 тыс. человек. Евреев следовало доставить в концентрационный лагерь Тыргу-Жиу[606]. Тысячи евреев были собраны во дворе полицейского управления города, где многие были варварским образом убиты, либо дубинами и другими «подручными средствами», либо расстреляны в упор. В истреблении евреев принимали участие как гражданские лица, так и солдаты, и полицейские. На другой день тысячи евреев были пригнаны на вокзал, загнаны и заперты в товарных вагонах. Во время эвакуации они были лишены воды, пищи и даже свежего воздуха, поскольку окна в вагонах были задраены. Один из «поездов смерти», как их позднее назвали, передвигался от станции к станции, пока не прибыл, семь дней спустя, в город Калараш. Второй поезд добирался восемь часов до станции Подул Илоаей, что в 15 километрах от Ясс. В Калараше и Поду Илоаей евреям разрешили наконец выйти. Приблизительно две тысячи пассажиров к тому времени умерли. Этот чудовищный погром и «поезда смерти» унесли жизни от 8 до 15 тыс. человек[607].

Главные детали этого события были известны на протяжении многих десятилетий, но историки всё еще продолжают спорить о его причинах. В 1946 г. Мататиас Карп опубликовал свою знаменитую «Черную книгу», в которой были документированы преследования румынских евреев во время Второй мировой войны. В ней он выдвинул версию, что румынские секретные службы подготовили погром до мельчайших деталей, и с тех пор эта версия остается наиболее распространенной[608]. Недавно Жан Анчел сделал еще один шаг в этом направлении, предположив, что Ион Антонеску сам координировал весь погром, который был, по утверждению Ж. Анчела, частью «большого плана» по уничтожению евреев в Румынии, началом «окончательного решения еврейского вопроса» в румынском стиле[609].

Но аргументы Ж. Анчела слабы, а источники ненадежны[610]. Более того, подобная интерпретация противоречит некоторым хорошо известным фактам, которые Ж. Анчел предпочел не замечать. Его концепция не может, например, объяснить, почему Ион Антонеску первоначально принял версию армии по поводу этих событий («евреи стреляли в войска, а значит, заслужили те меры возмездия, которые применили к ним немцы»), и не поверил генеральному директору полиции генералу Еманоилу Леовяну, доложившему, что погром был спровоцирован группой местных легионеров, а также местными преступными группировками с целью нажиться в ходе беспорядков, – и изменил свою позицию через несколько дней. В приказе по армии от 4 июля 1941 г. он оценил события в Яссах как «беспорядки, [которые] выставили армию и власти в совершенно невыгодном свете». Подтвердив свое решение очистить нацию от евреев, он подчеркнул, что случившееся в Яссах было огромным позором для армии, которая не может допускать, чтобы «солдаты по собственной инициативе, и часто только с целью грабежа или избиения, нападали на еврейское население и убивали кого попало». Прерогативами применять и контролировать все репрессивные меры обладало правительство, и только правительство, и любой, кто нарушит эту норму, будет строго наказан, предупредил он[611]. Кондукэтор также приказал начать новое расследование, на этот раз Специальной службы информации, которая пришла к тем же выводам, что и генерал Е. Леовяну[612].

Если И. Антонеску был «автором» погрома, то почему он осудил его как национальный позор, а также приказал провести новое расследование его причин вместо того, чтобы придерживаться первоначальной версии, более выгодной с пропагандистской точки зрения? В целом версия, которая подчеркивает хаос, взрыв насилия со стороны обезумевшей от страха и ненависти толпы, а также утрату контроля над городом со стороны властей, которые оказались не в состоянии правильно оценить обстановку, воспринимая ее через призму собственной антисемитской пропаганды, кажется более близкой к истине, чем та, согласно которой погром был совершен по предварительному плану, разработанному секретными службами и правительством в целом[613].

Глава 9

Очистка территории (I): массовые убийства

9.1. Логистика массовых преступлений: армия

В Яссах И. Антонеску положил конец антисемитской резне, хотя и слишком поздно для слишком многих, но массовые убийства в Бессарабии и северной Буковине были подготовлены и проведены по его приказу. Настоящая глава посвящена подготовке и проведению этих операций. Согласно планам вермахта, наступление на советско-румынском участке фронта должно было начаться 2 июля, после прорыва советской обороны к северу от румынской границы, в Галиции. Ударной силой наступления на советско-румынском фронте должна была стать XI немецкая армия под командованием генерал-полковника Ойгена Риттера фон Шоберта, дислоцированная на севере Бессарабии, румынским же войскам отводилась вспомогательная роль. До 2 июля румыны должны были оказывать давление на советские войска и попытаться захватить плацдармы на восточном берегу Прута[614].

За эти две недели до прорыва XI немецкой армии румынские войска запятнали себя первой антисемитской резней, уничтожив евреев Скулян. После войны это событие было детально расследовано как в Румынии, так и в Советском Союзе, так что его можно восстановить с достаточно большой точностью[615].

Скуляны, городок на левом, советском берегу пограничной реки Прут, были заняты в первый день войны 6-м румынским пехотным полком и 305-м немецким полком. В последующие два дня им удалось расширить плацдарм вокруг этого населенного пункта, но под возрастающим давлением советских войск немцы и румыны были вынуждены оставить плацдарм. Согласно показаниям по крайней мере одного очевидца, в румынских войсках началась паника, и в этот момент было принято решение эвакуировать гражданское население на правый, т. е. румынский берег реки[616].

Фото 9.1. Ион Антонеску на Восточном фронте, предположительно 1941 г. Точное местоположение неизвестно.

Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Бывшие легионеры, капитан Ион Стихь и сублокотенент (младший лейтенант) Еуджен Михэйлеску распространили слух, что полк атакован с тыла и что все евреи из села участвовали в этой атаке. Эти два офицера предложили выявить всех евреев в Скулянах и расстрелять их в порядке «репрессалий». Командир полка Эмиль Матиеш и командир 14-й пехотной дивизии генерал Георге Ставреску дали свое согласие. Очевидно, эти командиры действовали в духе приказа Иона Антонеску, изданного 30 июня 1941 г. от имени Генерального штаба. Начав с утверждения, что «вражеские агенты работают в тылу фронта, пытаясь совершить акты саботажа, передавая врагу сигналы и информацию и даже переходя к нападениям на румынских воинов» и что «еврейское население принимает в этом участие», Кондукэтор приказал, чтобы войска расстреливали на месте «виновных в саботаже, шпионаже, беспорядках, а также любых других актах, направленных против армии и безопасности государства»[617]. Несомненно, однако, и то, что вышеупомянутые офицеры были рады представившейся возможности применить этот приказ на практике во всей его чудовищности.

Как только население было переправлено через Прут, была создана отборочная комиссия из жителей Скулян, придерживавшихся экстремистских взглядов, в прошлом членов кузистской партии. Один из бывших примаров Скулян, член Железной гвардии, Георге Чимпоеш (Gheorghe Cimpoieș), служивший в 27-м артиллерийском полку, получил отпуск у командира полка, чтобы принять участие в работе отборочной комиссии. Комиссия выявила среди эвакуированных жителей лиц, сотрудничавших с советской властью и сочувствовавших ей, как евреев, так и неевреев. 27 июня 1941 г. румынские солдаты при поддержке добровольцев из числа жителей Скулян расстреляли из пулеметов возле румынского села Стынка-Розновану 311 евреев – мужчин, женщин и детей. После расстрела они обыскали трупы на предмет обнаружения ценных вещей и приказали местным крестьянам захоронить их. Некоторые члены комиссии потребовали казни и просоветских неевреев. Румынские офицеры, однако, колебались, не будучи уверенными в том, как отнесется вышестоящее начальство к расстрелу и этой группы лиц. Они послали эмиссара к начальству в Яссы за инструкциями. Он вернулся с приказом отпустить неевреев, что и было сделано. Приблизительно через две недели, когда румыны уже контролировали большую часть Бессарабии, эвакуированные неевреи вернулись в Скуляны. Советские активисты были арестованы и преданы суду военного трибунала по обвинению в измене родине (т. е. Румынии), который приговорил их к различным тюремным срокам, но смертная казнь не была применена ни к одному из них[618].

Во многих отношениях бойня у села Стынка-Розновану, также известная как Скулянская резня, определила параметры многочисленных массовых расстрелов в Бессарабии и, в меньшей мере, в северной Буковине. Эти параметры были следующими. Во-первых, массовые убийства совершались румынской армией и подчиненной ей на время боевых действий жандармерией при участии местных экстремистов и оппортунистов. Во-вторых, местные жители играли решающую роль в выявлении, сборе и конвоировании евреев до места казни; иногда они принимали участие в казнях и (или) добивали раненых, а также мародерствовали, грабя трупы казненных. В-третьих, советские активисты-неевреи выявлялись и арестовывались вместе с евреями, а местные жители, которые участвовали в этих операциях, часто требовали их казни, но румыны обычно, хотя и не всегда, подобные требования отвергали. Позднее военные трибуналы приговаривали этих советских активистов-неевреев к различным тюремным срокам, но никогда к смертной казни. После бойни у Стынка-Розновану больше не было нужды ни в получении каждый раз согласия свыше для расстрела евреев, ни в том, чтобы просить инструкций, как поступать с просоветски настроенными неевреями. По всей видимости, к моменту вступления румынских войск в Бессарабию и северную Буковину офицеры уже получили инструкции относительно политики чисток и не нуждались в дополнительных разъяснениях. Приведем лишь один пример, иллюстрирующий этот тезис. 8 июля 1941 г. румынский 13-й полк горных егерей вступил в село Купка в северной части Буковины. Командир полка полковник Юстин Мариною приказал немедленно арестовать и расстрелять всех евреев. Та же участь, по настоянию полковника, постигла и евреев соседних сел Серата, Адынката и Кельменцы. На послевоенном процессе подчиненный Ю. Мариною полковник Эрнест Албустин показал, что у Мариною не было приказа поступать таким образом и что он действовал по собственной инициативе. Очевидно, однако, что, если Ю. Мариною и действовал по своей инициативе, он всё же был убежден, что его преступления останутся безнаказанными и что он оставался в рамках полученных инструкций. Всюду евреев расстреливали под предлогом, что они стреляли по румынским войскам, а иногда и вообще безо всякого предлога, просто потому, что они были евреями[619].

Хотя инициативы военных чинов в совершении массовых убийств и внесли важный вклад в «операции по очищению», всё же выполнение основной части грязной работы досталось специально созданным с этой целью расстрельным командам. Опубликованные недавно архивные документы позволяют проследить, каким образом применялся этот механизм систематических массовых убийств в одной конкретной воинской части, а именно в 7-м кавалерийском полку 5-й кавалерийской дивизии, которая участвовала в боевых действиях на севере Бессарабии в июне – июле 1941 г.[620] В июне 1941 г. полк был дислоцирован на севере Молдовы, недалеко от реки Прут. 21 июня командир полка, полковник Георге Карп был вызван на командный пункт 5-й кавалерийской дивизии. Возвратившись в расположение полка, он созвал офицеров и сообщил им, что война начнется завтра. Вслед за тем он добавил, что при вхождении в Бессарабию войскам следует отомстить евреям за те унижения, которым они подверглись с их стороны при отступлении из Бессарабии в прошлом году[621]. Когда в начале июля полк без потерь переправился через Прут, Карп вновь собрал офицеров вплоть до командиров взводов в пограничном селе Куконешты и приказал им создать расстрельные команды во главе с унтер-офицерами. Этим командам предстояло «очистить от евреев и коммунистов все населенные пункты», через которые должен был пройти полк, убивая всех подряд, «от новорожденных детей в пеленках до седовласых старцев»[622].

Батальон вспомогательных получил приказ обеспечить личный состав для выполнения этих целей. Командир батальона капитан Леон Островски обратился к своим подчиненным с теми же словами, которые услышал от своего начальника полковника Карпа, а затем предложил, чтобы «самые достойные, смелые и решительные воины» сделали шаг вперед. Из взвода саперов добровольцами вызвались восемь унтер-офицеров, а от взвода связи вызвался всего один. Вспыливший капитан Островски сделал выговор личному составу взвода связи, заявив, что ему стыдно за них. Несмотря на это, новых добровольцев не нашлось. Тогда Л. Островски приказал лейтенанту Александру Чобану и младшему лейтенанту Георге Георгиу назначить палачей из своего взвода, что они тотчас и исполнили[623].

Последовавшие затем события удивительным образом напоминают историю 101-го Резервного батальона германской полиции, внесшего значительный «вклад» в истребление евреев на территории Польши, о котором рассказал в своей знаменитой книге американский историк Кристофер Браунинг[624]. Обычные люди, низшие чины румынской армии, в большинстве своем вчерашние крестьяне, реже ремесленники или рабочие, с тремя-четырьмя классами образования, вне зависимости от того, вызвались ли они сами участвовать в расстрелах или были назначены для выполнения этой миссии, во мгновение ока стали дисциплинированными и надежными убийцами, которые, исполняя свой «долг», стреляли на поражение по безоружным мужчинам, женщинам и детям. На допросах после войны многие из них говорили, что они убивали не по своей воле, что их принудили, но это малоубедительно, поскольку нет свидетельств того, что кто-либо был наказан за отказ от участия в расстрелах[625].

Внесудебные расправы с гражданским населением иногда всё же вызывали осуждение со стороны некоторых румынских солдат. Во время допроса в 1950 г. сержант Александру Арборе свидетельствовал, что после расстрела группы евреев в Единцах, в котором, по приказу своего командира, участвовал и он (Арборе не состоял в расстрельных командах), Леон Бран, заместитель командира батальона, сказал им, что «то, что мы сотворили, нехорошее дело, которое до добра нас не доведет». Другой очевидец рассказывал, что «в полку было очень много разговоров вокруг этих людей [членов расстрельных команд], которых явным образом осуждали»[626].

Расстрельные команды 7-го кавалерийского полка добились впечатляющих «результатов». В одной только Бессарабии они уничтожили сотни, а может быть, и тысячи гражданских лиц, в своем большинстве евреев, но и иногда и неевреев, которые в 1940–1941 гг. сотрудничали с советскими властями. В последних случаях расстрелы ограничивались самими коллаборантами, семьи же их щадили. В отношении евреев такой разборчивости не проявляли. Расстрельные команды 7-го кавалерийского полка продолжали подобного рода действия и за Днестром. Во многих румынских крупных воинских соединениях ситуация была аналогичной. Жан Анчел детально проследил преступления «очень небольшой группы солдат» под командованием майора Георге Вартика, заместителя командира 7-й пехотной дивизии генерала Олимпиу Ставрата. Эта дивизия наступала из района Герца на север Буковины и в соседние северные районы Бессарабии. Г. Вартик был претором (военным прокурором) дивизии, в его обязанности входило также обеспечение безопасности тыла[627]. В качестве претора Вартик подчинялся главному претору румынской армии, генералу Иоану Топору, одной из ключевых фигур в операциях по очищению. Везде, где проходила его дивизия, расстрельные команды Вартика оставляли горы трупов, убивая произвольно, по обвинению в нападениях на румынские войска, а то и безо всякого обвинения, мужчин, женщин и детей, в большинстве своем евреев. Г. Вартик не пользовался популярностью среди румынских солдат, которые считали его «чрезмерно жестоким человеком, обходившемся грубо со всеми», и даже генерал О. Ставрат, который обычно его поддерживал, как-то попенял ему, что тот пятнает его репутацию: «Посмотрите, что натворил мне Вартик, будто мы мясники какие-то», – будто бы сказал однажды О. Ставрат, бросив взгляд на гору трупов[628].

Возможности армии были, однако, ограничены, поскольку наступление развивалось слишком быстро, а число солдат, занятых массовыми убийствами, не могло быть велико. Некоторые командиры не желали, чтобы слишком многие из их подчиненных участвовали в массовых преступлениях, опасаясь деморализации личного состава и падения дисциплины. В некоторых случаях они даже отдали приказы о прекращении массовых убийств и ограничении участия армии сбором и передачей евреев жандармам, предпочитая таким образом спихнуть им «грязное дело». Такой приказ издал, например, командир 5-й кавалерийской дивизии полковник Мэйнеску в июле 1941 г.[629]

9.2. Логистика массовых убийств: жандармерия

Румынская жандармерия сыграла еще большую роль в этническом «очищении» Бессарабии и Буковины, чем действующие войска. Жандармы были членами военизированной полиции, задачей которых в мирное время было обеспечение порядка в сельской местности. Основной единицей жандармерии был жандармский пост, возглавлявшийся младшим командным чином (обычно капралом), в подчинении которого находилось несколько солдат срочной службы, точное число которых зависело от обстоятельств. Пост нес ответственность за ситуацию в селе или в нескольких окрестных селах, объединенных в административную единицу, называвшуюся коммуной. Помимо гражданской жандармерии существовала еще жандармерия полевая (военная), которая должна была обеспечивать безопасность тыла фронта.

Накануне войны против Советского Союза были созданы дополнительные жандармские части, предназначенные для выполнения полицейских функций в тылу войск, действовавших на территории Бессарабии и северной Буковины. Предполагалось, что по освобождении этих территорий полевые жандармы будут преобразованы в регулярную жандармерию и оставлены для службы в этих провинциях. Ими руководили те же офицеры и унтер-офицеры, которые работали на этих территориях до июня 1940 г. Во время военных действий в Бессарабии и северной Буковине летом 1941 г. эти жандармские подразделения подчинялись армии, точнее, главному претору генералу Иоану Топору, который ранее занимал пост заместителя генерального инспектора (начальника) жандармерии страны (он вернется на эту должность осенью 1941 г., когда пост главного претора будет упразднен). Тотчас после «освобождения» провинций, когда фронт передвинулся на восток, жандармерия Бессарабии и Буковины вернулась под начало генерального инспектора жандармерии, генерала Константина Василиу, больше известного как Пикки Василиу, который сыграл центральную роль в логистической подготовке массовых убийств[630].

Возможно, именно К. Василиу пришла в голову мысль вернуть во вновь приобретенные провинции, на старое место службы тех, кто служил там до июня 1940 г. (После вывода с этих территорий румынской администрации служивших там жандармов перевели в другие подразделения, разбросанные по всей стране.) Целью этого шага было облегчение этнической и политической чистки, поскольку считалось, что эти люди смогут быстрее выявить евреев и «предателей» среди местных жителей[631]. Надо отметить тот факт, что корпус жандармов в межвоенной Румынии был одним из главных инструментов правительства в деле надзора и манипулировании населением. В нем господствовала культура административного самовластия и неуважения к закону. Используя остроумное выражение американского социолога Майкла Манна, можно сказать, что жандармские офицеры и унтер-офицеры были проникнуты этосом «закрытого» учреждения, который требовал беспрекословного подчинения начальству и рутинного применения насилия против гражданских лиц[632]. Антисемитизм был также частью этой культуры, поскольку в межвоенной Румынии евреи считались агентами коммунизма и врагами государства, и жандармы считали такое мнение само собой разумеющейся истиной[633].

Вдобавок К. Василиу решил прибегнуть к услугам бывших членов запрещенных экстремистских партий, чьи антисемитские убеждения и готовность применить насилие против евреев были общеизвестны. Так, накануне вступления румынской армии и жандармерии в Бессарабию лейтенант запаса Константин Попою, который с 1929 по 1940 г. был руководителем кузистской партии в Хотинском уезде, был назначен заместителем начальника жандармского легиона в нем. К. Попою пробыл в этой должности до конца 1941 г., т. е. в самый разгар этнических чисток. Его подчиненным было известно, что у него была особая миссия, а именно поощрять антисемитизм среди румынских жандармов и жестоко преследовать евреев и коммунистов[634].

В промежуток времени между 2 и 6 июля 1941 г. генерал К. Василиу собрал жандармских офицеров, которые в скором времени должны были вступить в Бессарабию, в следующих населенных пунктах: те, кому предстояло отправиться на юг Бессарабии, были собраны в дунайском портовом городе Галаце; те, кого отправляли в центр и на север Бессарабии, были вызваны в Роман, город в центре Молдовы, и наконец, в городке Фэлтичени (Fălticeni) на юге Буковины, собрались те, кого направляли в северную Буковину и в ту часть северной Бессарабии, которую правительство включило в состав расширенной провинции Буковина (Хотинский уезд). То, что происходило на этих собраниях, можно реконструировать на основе многих свидетельств очевидцев, содержащихся в делах послевоенных процессов. Особенно много свидетельств имеется о собраниях в Галаце и Романе, и меньше – относящихся к собранию в Фэлтичени.

В собрании в Романе участвовал и генерал Иоан Топор, но во всех трех населенных пунктах первой скрипкой был генерал К. Василиу. Генералы ознакомили офицеров с новой организацией провинций, которые в скором времени должны были быть «освобождены». Они подчеркнули, что приоритетом жандармерии являлось «очищение территории» от коммунистов, «подозрительных» и евреев. После войны, в ходе допросов на следствиях по военным преступлениям жандармские офицеры давали различные показания по поводу того, насколько ясными и однозначными были инструкции К. Василиу и И. Топора относительно того, что следовало понимать под «очищением». Одни очевидцы заявляли, что Василиу и Топор ясно дали понять, что жандармы должны были убивать на месте евреев и других подозрительных, тогда как другие настаивали, что генералы приказали лишь собрать евреев и подозрительных, интернировать их в концентрационные лагеря и гетто или отправить в военный трибунал для проведения новых следственных действий[635]. Капитан Лауренциу Стино (Laurențiu Stino), который дал самые подробные показания о том, что происходило в Романе, заявил, что К. Василиу и И. Топор подстрекали жандармов «отомстить» «своим врагам», причем И. Топор ясно указал на евреев как на таких врагов. Когда генералы покинули собрание, полковник Теодор Мекулеску, инспектор жандармерии по провинции Бессарабия, приказал жандармам «кроваво отомстить тем, кто в момент эвакуации Бессарабии был против нас, быть беспощадными со всеми, и особенно с евреями, от детей до стариков»[636]. Вероятно, К. Василиу и И. Топор стремились к тому, чтобы в первые дни и недели после «освобождения» было убито как можно больше евреев и других подозрительных, но сами воздержались отдавать такой незаконный приказ. В этих условиях успех операции по «очищению провинций» зависел от добровольного участия в ней офицеров среднего и низшего звена.

Бессарабский инспектор жандармерии полковник Теодор Мекулеску бескомпромиссно выполнял приказы К. Василиу. Много раз он выступал с речами перед своими подчиненными, призывая их убивать всех евреев. Он даже распространил среди них отпечатанный на шапирографе приказ об убийстве всех евреев и подозрительных, который он, однако, после окончания операций приказал изъять и уничтожить[637]. Именно благодаря его усилиям кровавая зачистка Бессарабии удалась в полной мере.

На послевоенных процессах многие из его бывших подчиненных заявляли, что Т. Мекулеску постоянно оказывал на них давление, требуя убивать и угрожая суровыми карами – вплоть до расстрела – тем, кто посмеет ослушаться. Во время одной из инспекций по Измаильскому уезду, на юге Бессарабии, Т. Мекулеску спросил, сколько «подозрительных» было там казнено, и получив ответ: «двенадцать», – пробормотал: «[Слишком] мало»[638]. Известен лишь один случай попытки спасения со стороны жандарма. Жандарм Стоенеску, получивший приказ расстрелять еврея, попытался его спрятать, за это был отдан под трибунал и получил три месяца тюрьмы[639]. Этот пример ставит под сомнение попытки бывших жандармов самооправдаться ссылками на угрозы расстрелом.

Старания Т. Мекулеску не были напрасными: примерно два месяца – с начала июля до конца августа, – его подчиненные систематически убивали евреев. Массовые убийства, которые начитывали более ста жертв в каждом отдельном случае, были совершены жандармами в следующих населенных пунктах: на юге Бессарабии – Татарбунары (от 120 до 140 человек); в центре Бессарабии – Тэтэрешты, 500; Калараш, 130; Хынчешты, 100; Бравичены, 260; Слободзея, от 250 до 300; Цыганешты, 100; Марианэука де Сус (Верхняя Марьяновка), от 120 до 130; на севере провинции – Пепены, 300; Теленешты, 150; Херешены, 100; Инешты, 250; и Волчинец, 200[640]. Эти массовые убийства задокументированы, но возможно, что были и другие, о которых не сохранилось письменных свидетельств. Вдобавок одиночки и мелкие группы евреев, которые пытались спрятаться за пределами населенных пунктов, расстреливались на месте без свидетелей.

В сельской местности Буковины всё прошло не так «гладко», как в Бессарабии. Этому было несколько причин, главная из которых состоит в отказе коллеги Т. Мекулеску в данной провинции, жандармского инспектора полковника Иона Мынекуцэ, исполнять «приказ о чистке» так же тщательно и беспощадно, как это сделал первый в Бессарабии. И. Мынекуцэ, который не присутствовал на встрече в Фэлтиченах, получил соответствующий приказ от генерала И. Топора. В отличие от Т. Мекулеску, И. Мынекуцэ ограничился тем, что передал содержание приказа на уездный уровень командирам жандармских легионов, которые затем сообщили их шефам жандармских постов[641]. Однако И. Мынекуцэ не проявил особого рвения в исполнении приказа и даже дистанцировался от него[642]. Согласно свидетельству очевидца, он посоветовал жандармам поступать так, «как им подсказывает совесть и в рамках закона», что фактически означало совет воздержаться от исполнения приказа[643].

Это привело к тому, что ситуация разнилась от уезда к уезду и даже от одного населенного пункта к другому, в зависимости от моральных убеждений отдельного жандармского офицера. Так, командиры жандармских легионов в Хотинском и Сторожинецком уездах майоры Траян Дрэгулеску и Георге Берзеску по-разному отреагировали на получение этого приказа. После войны находившийся под следствием Т. Дрэгулеску написал подробное обращение к суду, по которому можно составить представление о его характере, образе и мотивах поведения, избранного летом 1941 г. Т. Дрэгулеску не был антисемитом, он был женат на еврейке и уверял, что был счастлив в этом браке. Однако Т. Дрэгулеску был оппортунистом и лицемером[644]. Он боялся потерять свою должность, пропустить повышение по службе, или, того хуже, быть отправленным на фронт. Ввиду всего этого он решил поступить так же, как И. Мынекуцэ, т. е. спустить приказ дальше вниз по иерархической лестнице, но воздержаться от надзора, оставляя его исполнение на усмотрение своих подчиненных, которые были вольны поступать, как им совесть подсказывает[645]. Вследствие этого доклады жандармерии из Хотинского уезда показывают неоднородное исполнение приказа: в то время как в одних селах евреи подвергались расстрелам, в других их «лишь» арестовывали и интернировали в лагеря[646].

Майор Георге Берзеску, так же как и Т. Дрэгулеску, получил через полковника И. Мынекуцэ приказ генерала И. Топора об очистке территории, но, в отличие от Т. Дрэгулеску, он не спустил его вниз по иерархической лестнице своим подчиненным. В результате на подконтрольной ему территории этот приказ не имел никаких последствий. По имеющимся данным, ни один жандармский пост под его началом не участвовал в расстрелах евреев в июле – августе 1941 г., хотя жандармы арестовывали и избивали советских активистов[647]. Своим поведением жандармы Г. Берзеску отличались не только от подчиненных Т. Дрэгулеску, но и от жандармов соседнего Черновицкого уезда, где командиром легиона был майор Константин Чикендел. Документы советской Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию военных преступлений нацистов и их приспешников (ЧГК) указывают на то, что подчиненные Чикендела в июле – августе 1941 г. убили десятки, а может быть, даже сотни евреев и многих советских активистов, хотя самые большие массовые убийства в этом уезде были совершены румынской и немецкой армиями[648].

Существенные различия между ходом и результатами операций по зачистке от евреев Бессарабии и северной Буковины, а также между разными уездами северной Буковины указывают на то, что хотя инициатива и приказ исходили сверху, масштаб и интенсивность операции зависели от готовности офицеров среднего звена ревностно его исполнить.

9.3. Север Буковины: румыны, украинцы, немцы – и евреи

Румыны не были единственной силой, участвовавшей в очищении провинций от евреев летом 1941 г. В северной Буковине, где существовало сильное и хорошо организованное украинское националистическое движение, они соперничали с Организацией украинских националистов (ОУН)[649]. По утверждению немецкой исследовательницы Марианы Хаусляйтнер, румынские власти в межвоенной Буковине относились к украинцам со стойким подозрением и держали их под жестким полицейским и жандармским контролем. Дело было в том, что украинские националисты считали Буковину составной частью «украинских территорий» и в конце 1918 г. попытались присоединить северную часть Буковины, где украинцы составляли большинство, к независимой Украине, зажатой как в тисках между красными и белыми в ходе Гражданской войны на территории бывшей Российской империи. Только введение регулярных войск в Буковину позволило румынам подавить украинское националистическое движение в провинции[650]. Хотя украинцы Буковины в 1920-е гг. поддерживали румынские умеренные и демократические силы, например Социал-демократическую партию, в конце 1930-х гг. они оказались под сильным влиянием украинского национализма. Это было особенно характерно для молодого поколения, активисты которого действовали в тесном сотрудничестве с националистическими украинскими лидерами соседней Галиции[651]. По недавнему утверждению Джона-Пола Химки (John-Paul Himka), в конце 1930-х гг. украинское националистическое движение в Галиции претерпело сильную радикализацию, перейдя на позиции национальной исключительности в господствовавшем на тот момент в Центральной Европе духе:

Лексика [галицийских националистов] стала более агрессивной, идеология стала более агрессивной, более агрессивной стала политическая практика. Многие импульсы, подталкивавшие украинских националистов в межвоенной Галиции, были теми, которыми руководствовались члены Железной гвардии в Румынии и усташи в Югославии[652].

Идеологическая трансформация произошла и в рядах украинских националистов Буковины, которые с конца 1930-х гг. посвятили себя идеалу Украины как этнически чистого государства[653].

К концу 1930-х гг. Организация украинских националистов создала на Буковине сеть ячеек, которые пользовались широкой поддержкой местных украинцев, особенно в самом северном, граничащем с Галицией, Сторожинецком уезде. Многие из этих людей успешно пережили советскую оккупацию 1940–1941 гг. и даже интегрировались в советские государственные структуры; им также удалось спрятать от бдительного ока органов советской государственной безопасности большие запасы оружия[654]. В 1941 г. эти сторонники ОУН по приказу Национального Украинского комитета в Люблине создали отряды украинской национальной гвардии и организовали органы местной власти, которые фактически контролировали ситуацию с момента ухода советских и до прибытия румынских войск. Как рапортовал Иону Антонеску губернатор Буковины в сентябре и октябре 1941 г., во многих населенных пунктах Черновицкого и Сторожинецкого уездов первым был вывешен украинский флаг. Боевики ОУН даже устраивали засады, из которых обстреливали отступавшие части Красной армии[655]. По данным советских, румынских и еврейских источников, с установлением контроля над этими населенными пунктами формирования ОУН стали проводить их чистку от евреев.

События, произошедшие в селе Стэнештий де Жос (Нижние Становцы), расследовались после войны советской и румынской сторонами. Похоже, что они развивались по общему для всех населенных пунктов, где власть временно захватили ОУНовцы, сценарию[656]. В начале июля 1941 г., после отступления советских войск и перед приходом румынских, национальный украинский комитет, действовавший до тех пор подпольно, установил контроль над селом. Его члены и активисты немедленно приступили к арестам местных евреев, которых в дальнейшем содержали в кабинете мэра и на территории местной лесопилки. По показаниям одного из обвиняемых, члены комитета получили приказ арестовать всех евреев и передать их румынским войскам по их прибытии[657].

Независимо от того, содержал ли приказ указание об убийстве евреев или нет, украинские националисты начали их убивать еще до вступления в контакт с румынской армией. Когда пришли румынские войска, начался погром, и число арестов и убийств возросло. Преступления продолжались до прибытия жандармов майора Г. Берзеску, который немедленно отдал приказ о прекращении убийств[658]. Всего было убито от 80 до 130 местных жителей, большинство из них – евреи из села, но среди жертв были и жители ближайших сёл. Некоторые преступления совершались с исключительной жестокостью. Помимо села Нижние Становцы отряды украинских националистов арестовали, подвергли истязаниям и убили евреев и в Милие Рэстоаче, и очень возможно, что и в других населенных пунктах[659].

Помимо румынских и украинских националистов, евреев на севере Буковины уничтожала и немецкая айнзатцгруппа D (Eg D) под командованием группенфюрера СС Отто Олендорфа (Otto Olehndorf), которая состояла в основном из членов подразделений Ваффен СС, к которым были добавлены несколько полицейских из 9-го Резервного полицейского батальона Берлин – Шпандау. На тот период Eg D насчитывала, по-видимому, менее 1 тыс. человек и была разделена на следующие мобильные группы, которые должны были действовать автономно в тылу фронта: четыре зондеркоманды (Sk 10a, Sk 10b, Sk 11a, Sk 11b) и айнзатцкоманда (Einsatzkommando, Ek) 12[660]. Вместе с другими айнзатцгруппами (A, B и C), которые действовали на других участках фронта, севернее Eg D, эта часть была сформирована и подготовлена весной – в начале лета 1941 г. в городе Претцш, в Пруссии. Eg D покинула этот город в конце июня 1941 г., чтобы тремя днями позже прибыть в город Пятра Нямц, в румынской провинции Молдова, где была подчинена XI немецкой армии[661].

На тот момент Eg D, как и другие айнзатцгруппы, имела целью «захват [Erfassung] политических материалов противника и опасных с политической точки зрения лиц (евреев, эмигрантов, террористов, политических и церковных активистов); <…> [а также] гарантирование политической безопасности оккупированных территорий; надо было действовать таким образом, чтобы заложить основы окончательного устранения большевизма.»[662]Рейнхард Гейдрих, шеф айнзатцгрупп, в своих контактах с руководителями этих групп иногда давал еще более жесткие инструкции. Например, на совещании в Берлине 17 июня 1941 г., после того как он сослался на «особую опасность еврейства» как носителя враждебного мировоззрения, Р. Гейдрих подчеркнул, что в кампании против Советского Союза к евреям следовало применять «более жесткое обращение», чем то, что применялось к ним в Польше[663]. И всё же в то время, до начала войны, ни Р. Гейдрих, ни кто-либо еще из нацистских лидеров не отдавал приказа о полном уничтожении евреев; более того, в тот период Р. Гейдрих продолжал считать, что хотя экзекуции были необходимы и неизбежны, их следовало проводить с осторожностью, чтобы не нанести массивного ущерба местной экономике и социальной инфраструктуре (особенно системе здравоохранения), разрушение которых могло создать серьезные трудности для оккупационных властей[664]. Коротко говоря, в то время нацистские руководители исходили из того, что евреи были неумолимыми и опасными врагами, против которых при первых же признаках сопротивления должны были применяться жесткие меры, включая массовые экзекуции. Однако они еще не приняли и не доводили до сведения айнзатцгрупп решения о тотальном уничтожении евреев (оно будет принято позднее, осенью или зимой 1941 г.). Эти установки и отразились в действиях айнзатцгруппы D на территориях северной Буковины и Бессарабии в первые недели войны[665].

В отличие от румынской жандармерии, чья зона ответственности распространялась на сельскую местность, части Ek и Sk действовали, как правило, в городах. Румынская 3-я армия вошла в Черновцы 5 июля, а Ek 10b (командир Алоиз Перстерер, бывший шеф СД в Зальцбурге) – на следующий день[666]. А. Перстерер сразу же созвал на совещание своих подчиненных и сообщил, что они должны ликвидировать «потенциальных врагов», включая «например, именитых евреев из религиозной и экономической сфер, коммунистов, комиссаров и возможно (glaublich), – как свидетельствовал очевидец, – цыган»[667]. Между тем румынские солдаты уже проводили обыски в домах местных евреев, подвергая их аресту – иногда с помощью местных христиан – и убивая их неорганизованным, хаотическим образом, кого попало. После трехдневных зверств румынских солдат по всему городу было собрано около шестисот трупов; многие из них были изуродованы взрывами гранат[668].

Ek 10b действовала более методично: она провела 7 июля обыски в еврейских кварталах, в ходе которых были задержаны сотни «подозрительных» евреев, которых подвергли допросам. Хотя «полезная с политической точки зрения информация» так и не была собрана, команда Ek 10b задержала 101 мужчину, в основном из среды еврейской интеллектуальной элиты, которых мелкими группами расстреляли на окраине города и захоронили в общей могиле[669]. Одновременно румынские полиция и армия проводили собственные аресты и обыски, выискивая евреев, которые не могли привести доказательств того, что они проживали в городе до 28 июня 1940 г., а также всех «подозрительных» по любому поводу, включая и лидерство в религиозных общинах. Арестованные лица были заключены в бывшем Национальном еврейском доме, куда команда Ek 10b, которая в тот же день покинула Черновцы, отправляясь дальше на восток, привела и других заключенных евреев. Таким образом, в Национальном еврейском доме оказалось около 2 тыс. евреев[670]. Румыны отобрали 500 человек, которых затем расстреляли 9 июля в пойме реки Прут, где и захоронили в общей могиле[671]. Остальным заключенным объявили об их освобождении, но при выходе из здания румыны открыли по ним огонь из пулемета, а многие из тех, кто сумел под огнем выбраться в город, были убиты румынскими солдатами на улицах поодиночке[672]. Выжившие евреи подсчитали, что в первые три дня после «освобождения» города Черновцы были убиты 1400–2000 евреев (к прибытию румын в городе проживало около 50 тыс. евреев)[673].

Хотя евреев арестовывали, избивали и убивали румыны, украинцы и немцы, цели у них не были идентичными. Решительность, с которой действовали украинцы, беспокоила румын. Убийство евреев украинскими националистами было частью их кампании по закладке основ чисто украинского государства, так что преступные действия ОУН были направлены на захват Буковины. Румынские власти отдавали себе отчет, что украинское антисемитское насилие переплеталось с антирумынскими намерениями украинцев. На послевоенных допросах майор Г. Берзеску, командир Сторожинецкого жандармского легиона, показал, что при исполнении своих обязанностей в уезде у него не было «других неприятностей, кроме как с украинскими националистами», и представил свои попытки приструнить их как призванные защитить евреев[674].

Немцы, которые в то время рассматривали ОУН как своего союзника в борьбе с русскими и коммунистами, с удивлением обнаружили, что румыны считают украинских националистов на Буковине своими «национальными врагами» и даже большей угрозой своим интересам там, чем евреев. В одном из докладов на имя Р. Гейдриха от середины июня 1941 г. команда Ek 10b утверждала, что румынские власти пытались использовать обстановку войны, чтобы устранить украинских лидеров. К этому времени Ek 10b получила инструкции попытаться переориентировать внимание румын с «украинской угрозы» на борьбу с «еврейской угрозой». В частности, Ek 10b должны была убедить румын действовать более решительно в «еврейском вопросе». Ek должна была «совершать рейды на собрания евреев с целью выявления их заговоров», а также «защитить представлявших ценность украинцев, в основном лидеров ОУН, включая организацию их обмена на румынских коммунистов»[675].

Во исполнение этих инструкций Ek 10b 6 июля подожгла Черновицкую синагогу, чтобы «доказать» румынам, насколько распространенными в городе были антисемитские настроения. Вдобавок немцам удалось добиться освобождения из концлагеря в Садагуре 216 украинских активистов. Тем не менее, похоже, что им не удалось сильно повлиять на румынскую политику по отношению к евреям. После трех дней антисемитских расправ и массовых убийств румынские власти в Черновцах распорядились их прекратить, тогда как аресты украинских лидеров продолжались. Поэтому Ek 10b была разочарована тем, что она считала успокоением румынской антисемитской ярости[676]. Парадоксально, но некоторые офицеры румынской полиции также считали, что слишком много евреев выжило в Черновцах после первой волны экзекуций, но сваливали вину на Ek, антисемитское рвение которой якобы ослабело после первых массовых экзекуций[677].

Хотя немцы предпочитали, чтобы их антисемитские союзники пришли к компромиссу, они быстро сделали вывод, что такой исход невозможен. Согласно донесениям Ek 10b, после 10 июля румыны начали арестовывать украинцев, занимавшихся политической деятельностью, причем некоторых из них жандармы просто расстреливали на месте. При таких обстоятельствах, докладывала Ek 10b, следовало ожидать скорого (unmittelbar) кризиса, а в долгосрочной перспективе ситуация представлялась еще более пессимистической:

Или Буковина будет поделена по национальным критериям [между румынами и украинцами], или украинцы будут выселены [румынами]. В противном случае дойдет до долговременного конфликта между Украиной и Румынией[678].

Вместе с тем летом и осенью 1941 г. немецкие официальные лица в Черновцах – сначала Ek 10b, затем СД (т. е. СС и разведывательная служба нацистской партии) и германское консульство – покровительствовали украинским националистам и даже позволили их лидерам разместить свое руководящее бюро в отведенных немцам зданиях[679]. В сентябре 1941 г. украинские интеллигенты-националисты составили и отправили германскому посольству в Бухаресте меморандум, в котором просили поддержать передачу севера Буковины будущему свободному украинскому государству. Требование основывалось на утверждении, что этнические украинцы были самым древним населением региона и, следовательно, обладали исключительными правами на него[680]. Когда румынская секретная полиция добыла копию этого меморандума, между немцами и румынами разразился серьезный скандал. Губернатор Буковины Корнелиу Калотеску писал 7 октября 1941 г. Иону Антонеску: «…пока украинское движение будет – тем или иным способом – подпитываться германскими властями, оно не прекратится, а напротив, достигнет тревожных размеров»[681].

Тем временем отношения между украинскими националистами и нацистами резко испортились, поскольку одна из фракций ОУН – бандеровская (т. е. сторонники Степана Бандеры) – заняла открыто антигерманскую позицию. Начиная с сентября 1941 г. немцы стали жестоко преследовать ОУН[682]. Румыны усилили дипломатическое давление и в феврале 1942 г. добились закрытия бюро ОУН в Черновцах, а немцы прекратили сотрудничество с украинцами в провинции. Одновременно румыны усилили репрессии против украинских активистов. Военным трибуналом 8-й румынской дивизии, дислоцированной в регионе, до 12 января 1942 г. 334 украинца были приговорены к выдворению из страны за такие преступления, как нелегальный переход границы, оскорбление нации и распространение лживой информации. Румынские власти попытались выдворить их на территорию генерал-губернаторства (оккупированной Польши) и германского рейхскомиссариата Украина (оккупированная Украина), но поскольку немцы были против этого, румынам удалось выдворить лишь часть этих лиц; оставшихся же (точное число неизвестно) по приказу Иона Антонеску от 22 апреля 1942 г. отправили в концентрационный лагерь[683].

Хотя украинская националистическая деятельность была пресечена, румынские официальные лица продолжали размышлять о долгосрочной стратегии в отношении «украинской проблемы» в северной части Буковины. Одни из них предлагали избрать более умеренный курс, другие же, напротив, настаивали на радикальных антиукраинских мерах. Например, генерал Корнелиу Дрэгэлина, ставший губернатором провинции в марте 1943 г., настаивал, что репрессивные меры против украинцев необходимы и неизбежны, но одновременно считал желательными некоторые уступки в сфере культуры, образования и языка, а также отправления религиозного культа в местных церквях[684]. С другой стороны, Сабин Мануилэ был беспощаден. В меморандуме на имя Иона Антонеску, составленном по поручению последнего в ноябре 1941 г., он писал о Буковине как об «одном из самых характерных регионов этнической борьбы, денационализации и ренационализации» (выделено в оригинале. – В. С.). С. Мануилэ заключил меморандум следующей рекомендацией:

Окончательное решение невозможно осуществить иначе, как только путем эвакуации украинцев из Буковины и Бессарабии, по возможности одновременно с репатриаций румын из-за Днестра. Только такими мерами возможно положить конец украинскому ирредентистскому движению, которое не прекращается в течение 20 послевоенных лет и активно действует и сегодня[685].

Как мы увидим в дальнейшем, эта рекомендация была взята за основу при долгосрочном планировании реконструкции обеих провинций.

9.4. Прочие массовые убийства

12 июля 1941 г. Михай Антонеску отправил две идентичные телеграммы полковнику Александру Риошану и генералу Константину Войкулеску, которые на тот момент были полномочными представителями Кондукэтора в Буковине и Бессарабии. В этих телеграммах содержались инструкции по взаимодействию военных и гражданских властей в решении неотложных задач в провинциях[686]. С юридической точки зрения констатировалось, что эти территории всё еще находятся под режимом occupatio bellica (военной оккупации), т. е. гражданские власти подчинялись военным властям. Это была уловка, призванная облегчить преследование евреев и других «нежелательных» лиц под предлогом военной необходимости. Первая задача была сформулирована следующим образом:

Очищение территории от коммунистов, устранение большевиков, ненадежных элементов и евреев-провокаторов с территории, устранение евреев из сёл[687].

Эвфемизм «устранение» в большинстве случаев понимался как истребление. Эта формулировка предполагала, что с евреями в сельской местности и в городах следовало поступать по-разному: в то время как в сельской местности следовало истребить всех евреев, в городских центрах «устранению» подлежали «лишь» те, которые считались опасными «провокаторами». И в самом деле, поведение румын в большинстве городов, кажется, соответствовало данной инструкции. В первые три дня после прибытия «освободителей» еврейские кварталы подверглись ограблению, евреев избивали, а иногда убивали тех, кто под руку попадется. Одновременно и чуть позже власти старались идентифицировать и расстрелять «подозрительных» евреев, иногда и неевреев. Для идентификации «подозрительных элементов» могли использоваться документы, найденные в помещениях НКВД. Если же таких документов не обнаруживалось, просто убивали лидеров еврейских религиозных общин, как это случилось в Хотине, где были казнены местные раввины. Оставшихся евреев заключали в местную тюрьму или в импровизированное гетто. Если происходил какой-то инцидент вроде большого шума в ночное время, особенно вблизи немецкой или румынской казармы, это использовалось как повод для массовых экзекуций евреев.

Фото 9.2. Лидеры еврейской общины города Бельцы за час до их казни немецкими войсками.

Фотография любезно предоставлена институтом Яд Вашем

Вот как разворачивались события в городе Кишинёве, столице Бессарабии. Немецкие и румынские войска вошли в город 16 июля, на второй день прибыла команда Ek 11a (под командованием Пауля Цаппа (Paul Zapp), бывшего начальника отделения СД в Касселе и немецкого писателя-националиста). Город был пустынным. Дымились руины общественных зданий и предприятий: в этом населенном пункте НКВД удалось более эффективно, чем в других городах Бессарабии и Буковины, осуществить советскую политику выжженной земли[688]. Из сорока с лишним тысяч еврейского населения, которые насчитывались в 1930 г., в июле 1941 г. осталось приблизительно 9 тыс. человек, большинство из них пожилые и больные люди, иногда поддерживаемые членами семьи, которые не пожелали оставить их одних, остальные либо эвакуировались вглубь СССР или попрятались по близлежащим селам, где многие были расстреляны[689]. Оставшиеся в Кишинёве евреи подверглись нападению немецких и румынских войск, которые беспорядочно грабили и убивали. Команде Ek 11a повезло в том смысле, что ей удалось обнаружить документы НКВД, которые свидетельствовали о попытках создать подпольную организацию саботажников и террористов накануне сдачи города. Члены Ek 11а, действуя совместно с румынской полицией, немедленно приступили к арестам и казням всех лиц, заподозренных в связях с НКВД. Вследствие этого до 24 июля было казнено, согласно немецким данным, 77 коммунистических «политических руководителей» и 68 мужчин-евреев[690].

Для полковника Думитру Тудосе (Dumitru Tudose), румынского военного коменданта города, эти экзекуции были всего лишь началом «окончательного решения проблемы евреев в Кишинёве»[691]. Одним из первых действий Д. Тудосе, который был назначен на должность 18 июля, было создание в городе еврейского гетто, в котором он собрал всех евреев Кишинёва и окрестностей[692]. Общее число лиц, находившихся в гетто в конце июля 1941 г., доходило до 10 500[693]. В конце июля, в одну из ночей, возле городского угольного склада раздалось несколько выстрелов. Цапп решил использовать это как повод для антисемитской «акции». Д. Тудосе с этим согласился[694]. Цапп отобрал 551 жертву. Первыми были расстреляны женщины и дети, потом мужчины, которых предварительно заставили столкнуть трупы в ров[695]. Несколько пожилых евреев пощадили, им приказали засыпать трупы землей, потом вернуться в гетто и передать остальным, что их братья убиты, потому что были коммунистами. Остальным следовало запомнить, что «если евреи будут и в дальнейшем вступать в сговор с врагом, их ждет та же участь»[696].

Фото 9.3. Еврейки под румынской военной охраной, собранные на. улице в Кишинёве. Июль 1941 г.

Фотография любезно предоставлена Исследовательским институтом идиша, Нью-Йорк

Другое массовое убийство произошло уже после ухода Ек 11а на восток. В конце августа многие евреи из гетто были направлены на работу на железнодорожную станцию Гидигич, отстоявшую на несколько километров к западу от Кишинёва. 28 августа на станцию прибыл эшелон с румынскими солдатами, которые отправлялись на фронт. Во время стоянки солдаты сошли с поезда и начали словесно задирать евреев, затем забросали их камнями; вследствие этого двенадцать евреев получили тяжелые ранения и были отправлены в кишинёвский госпиталь[697]. Кишинёвским властям была подана жалоба от пострадавших, и они распорядились начать расследование. Комиссия под руководством генерала Панициу, вопреки всем доказательствам, сделала вывод, что солдаты были вынуждены дать отпор еврейским провокациям. Хотя эта версия была совершенно неправдоподобна, Д. Тудосе решил действовать, руководствуясь именно ею. 29 августа он доложил вышестоящему начальству об инциденте, выводах комиссии и о своем решении «принять меры»[698]. В результате все 350 евреев, бывших жертвами и свидетелями инцидента, были расстреляны солдатами 2-й роты 10-го дивизионного пулеметного батальона под командованием подполковника Николае Деляну и майора Еуджена Бэлэчяну. Солдаты открыли огонь по приказу Н. Деляну: «Дай им воды»[699].

Вполне вероятно, в Кишинёве имели место и другие широкомасштабные массовые экзекуции. Советская Чрезвычайная комиссия обнаружила в верхней части города общее захоронение, не упоминаемое в других источниках. Согласно свидетельству очевидца, в конце июля 1941 г. в этом месте было казнено около четырехсот евреев[700].

С начала августа 1941 г. «обращение» с евреями со стороны частей Eg D еще ужесточилось, вероятно, вследствие устного приказа Г. Гиммлера, переданного через Р. Гейдриха, «впредь казнить всех евреев, собранных по расовым мотивам»[701]. Евреи самого восточного бессарабского города Тигина (Бендеры) были в числе первых жертв этой новой политики. Большинство евреев бежало из Тигины на восток, некоторые были избиты или убиты румынскими солдатами вскоре после занятия города, но к моменту прибытия Eg 11b (под командой Бруно Мюллера, который в 1939 г. участвовал в операциях по обеспечению безопасности тыловых частей в Польше в составе айнзатц-группы I) в гетто еще были евреи. В августе Мюллер приказал своим подчиненным уничтожить всех евреев – 155 человек разного возраста и обоих полов – что и было сделано за один день[702].

Фото 9.4. Евреи, собранные на принудительные работы в Кишинёве. Лето или осень 1941 г.

Фотография любезно предоставлена Исследовательским институтом идиша, Нью-Йорк

Другое массовое убийство было совершено 9 августа 1941 г. жандармами легиона Килия по подстрекательству унтерштурмфюрера СС Генриха Фрёлиха из Ek 11b в селе Тэтэрешты, на юге Бессарабии. В тот день Г. Фрёлих передал заместителю начальника жандармского легиона Килия, капитану Георге Вету (Gheorghe Vetu) письменный приказ Иона Антонеску, в котором отражено соглашение Кондукэтора с офицерами СД, находившимися в то время в Кишинёве. Согласно позднейшим показаниям Г. Вету, И. Антонеску отдал приказ об экзекуции 451 еврея, находящегося в лагере Тэтэрешты (видимо, румыны привели их из соседних сёл). Этих людей расстреляли в тот же день, когда Г. Вету получил этот приказ. Позднее его подчиненные дали показания, что он обыскал трупы и присвоил найденные им ценные вещи расстрелянных. В 1943 г. он был обвинен в коррупции и признан виновным. Во время этих расследований он раскрыл обстоятельства, при которых ему передали приказ И. Антонеску[703]. Военный трибунал признал его виновным в коррупции. Но этот суд не изучал ни законность, ни даже сам факт этого расстрела и приказа по его исполнению.

Есть основания считать, что соглашение, на которое ссылался Г. Фрёлих в своем сообщении Г. Вету, предусматривало экзекуцию всех евреев, находившихся в лагерях на юге Бессарабии. В самом деле, румынская армия почти одновременно совершила беспрецедентные по своему масштабу массовые убийства в Четатя Албэ (город Белгород-Днестровский в Одесской области современной Украины). Здесь, как и в других местах, на евреев нападали, грабили и убивали прибывшие румынские солдаты. Выживших евреев из города и окрестных сёл собрали и заперли в местных синагогах, всего 2500–3500 человек; вместе с ними были заперты и 12 неевреев – советских активистов. В августе в город прибыл полковник Марчел Петалэ (Marcel Petală), претор III румынской армии, который отдал офицерам гарнизона устный приказ (автор приказа не был упомянут) о казни всех евреев, находящихся в синагогах. В последовавшей вслед за тем экзекуции главные роли сыграли майор Специальной службы информации Хория Олтяну (Horia Olteanu), командир роты охраны крепости капитан Александру Окишор (Alexandru Ochișor) и комендант городского рынка майор Вирджил Дрэган (Virgil Drăgan). Расстрельной командой командовал А. Окишор. Все евреи были вывезены ночью на грузовиках в карьер за городом и там расстреляны[704].

Нужно всё же отметить, что в некоторых местностях Бессарабии заключенные в лагеря евреи не были подвергнуты массовым экзекуциям. Во многих, если не во всех концентрационных лагерях и гетто Бессарабии и Буковины евреев морили голодом, избивали, грабили, иногда «в наказание» расстреливали, но не было зафиксировано случаев тотальной «ликвидации» всех заключенных. В чем причина такой разницы в политике властей по отношению к евреям в различных частях Бессарабии? Доступные источники окончательного ответа на этот вопрос не дают, но можно предположить, что он связан с демографией. Плотность населения на юге Бессарабии была гораздо ниже, чем в остальных регионах провинций. Процент евреев в местном населении был также значительно ниже, чем по всей Бессарабии в целом. Согласно данным переписи 1939 г., доля евреев в населении уезда Четатя Албэ составляла 3,3 %, а в Измаильском уезде – 2,8 %, в отличие от 7,2 % по всей провинции в целом[705]. Поскольку румынские войска прибыли на юг позже, чем в центр или на север, у местных евреев было больше времени бежать на восток. Румыны, таким образом, могли ликвидировать еврейское население в этой части провинции быстро и без излишней огласки, что было невозможно сделать в других местностях, где еврейское население было более многочисленным. Поэтому власти решили депортировать, а не уничтожить евреев, заключенных в гигантских лагерях на севере и в крупных городах, таких как Черновцы и Кишинёв. Убийство всех неизбежно стало бы широко известным, поэтому такое решение было исключено.

9.5. Гекатомбы на Днестре

Когда Гитлер и Антонеску 11 июня обсуждали в Мюнхене политику против евреев на востоке, им не удалось согласовать немецкие и румынские действия. Антонеску, который, как уже было отмечено, показал себя большим оптимистом, чем Гитлер, в том, что касалось вероятной длительности войны на востоке, решил, что фюрер был согласен начать депортации в ходе военных действий, что позволило бы немедленно после окончания войны «перебросить евреев за Урал»[706]. Однако последующие события показали, что либо Антонеску не понял Гитлера, приписав ему согласие со своим предложением, которого Гитлер не дал, либо, если соглашение было достигнуто, Гитлер не оповестил о нем свое военное командование. Эта неразбериха стоила многих тысяч невинных жизней.

Военная жандармерия, в соответствии с инструкциями И. Антонеску, в июле 1941 г. приступила к конвоированию колонн евреев, выживших после первой волны массовых экзекуций, на восток, с целью их переброски через Днестр[707]. Но ситуация в эти дни, когда продолжались бои с отступавшими советскими войсками, была настолько хаотичной, что некоторые жандармские чины вели колонны евреев из Бессарабии и Буковины не на восток, а на запад, за Прут, в Румынию. Главный претор армии, генерал И. Топор дважды – 9 и 17 июля – издавал приказы немедленно прекратить подобную практику и направить евреев в противоположном направлении[708]. По немецким данным, на конец августа на восточном берегу Днестра, в районе Могилёва-Подольского, скопилось не менее 27 тыс. евреев. Помимо евреев румыны также выслали из Кишинёва к Днестру неизвестное число украинцев и представителей других «нежелательных» национальностей, главным образом тех, кто прибыл в провинции после 28 июня 1940 г.[709]

Румынская политика депортации евреев на восток во время военных действий причиняла неудобства командованию XI немецкой армии, на тылы которой напирали все эти люди. С точки зрения немецкой армии, снабжение передовых частей было важнее этнической чистки. Немцы недвусмысленно потребовали от румын прекращения такой практики. Поскольку румыны эти требования проигнорировали, немцы заблокировали депортацию евреев за Днестр и начали высылать их обратно, в Бессарабию и Буковину[710].

16 августа 1941 г. Ион Антонеску пожаловался германскому посольству в Бухаресте, что действия немецкой армии противоречат его соглашению с Гитлером в Мюнхене относительно «обращения» с евреями на востоке[711]. Михай Антонеску передал эту жалобу советнику Пфлаумеру через Константина Войкулеску. Эта жалоба является неопровержимым доказательством того, что политика по отношению к евреям обсуждалась с Пфлаумером, а также того, что очищение провинций от евреев рассматривалось румынским правительством как часть более обширного плана по перемещению лиц, в котором предполагалось использовать немецкий опыт[712].

Румыны тем временем решили заблокировать возвращение евреев обратно в провинции и снова отправить на восток, за Днестр, тех евреев, которые вернулись обратно[713]. В ответ немецкое командование поручило зондеркомандам Sk 10b и Sk 11a силой вытеснить бессарабских и буковинских евреев обратно в провинции, несмотря на упорное сопротивление румын. Немцы собирались скрытно переправить евреев в Бессарабию. Их вели, особенно по ночам, от моста к мосту; тех, кто обессилел и по состоянию здоровья не мог ходить, а таких были сотни человек, – расстреливали. Немцам в последние десять дней августа удалось силой переправить колонну евреев обратно в Бессарабию через мост у Ямполя, и другую колонну, поменьше, через мост у Каратина[714]. Некоторые из депортированных евреев, которых румыны категорически отказывались принимать на свою территорию, были расстреляны румынскими и немецкими солдатами. По оценке Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии, число убитых колеблется от восьми до десяти тысяч человек[715]. Румыны, несомненно, знали про эти экзекуции, поскольку Еуджен Кристеску, глава румынской Специальной службы информации, упоминал об этой трагедии в своем письменном заявлении во время следствия в Москве в июне 1945 г.[716] Румынское правительство, однако, не потребовало от своих нацистских союзников никаких объяснений и не заявило никакого протеста; в конце концов немцы сделали то, чего хотели румыны, и последние могли быть им признательны за то, что они выполнили всю грязную работу.

9.6. Резня евреев и местное христианское население

Задержание, арест и убийство евреев в городах оказались относительно простым делом. В первые дни после советского отступления румынские и немецкие войска находились в городах в большом количестве и могли массово использоваться в этих целях. Более того, евреи часто жили в отдельных кварталах, их было легко разыскать, выгнать из домов и привести на сборный пункт. Поддержка местных жителей для успешного проведения этой операции была не особенно важна, и по этой причине о ней лишь изредка упоминается в источниках[717]. В сельской же местности, куда зачастую посылались небольшие группы жандармов, которые должны были обследовать сёла, расстреливать или конвоировать евреев на большие расстояния в лагеря, ситуация была иной. В подобных обстоятельствах поддержка и активное участие местных христиан были очень важны для румынской армии и жандармерии.

В первой половине июля 1941 г. начальник Второго отдела (разведка) румынского Генерального штаба (начальником Генерального штаба на тот момент был бригадный генерал Александру Иоанициу) отправил телефонограмму начальнику Второго отдела IV румынской армии (армией на тот момент командовал корпусной генерал Николае Чуперкэ), подполковнику Александру Ионеску с приказом принять меры «по устранению иудейского элемента с бессарабской территории (Буковину к тому времени уже „освободили”. – В. С.) через организацию и задействование групп, действующих впереди наступающих румынских войск». А. Ионеску в ответ доложил 13 июля, что он уже одобрил план действий в этом отношении, который начиная с 9 июля введен в действие. Созданные с этой целью группы имели задание «создавать в селах неблагоприятную для иудейских элементов обстановку таким образом, чтобы население само искало, как их устранить самыми подходящими и сообразными обстоятельствам средствами. К моменту прихода румынских войск обстановка должна быть создана и действия начаты». Группы должны были быть составлены из «элементов <…> из освобожденного от советского господства бессарабского населения, с проверенными убеждениями», предпочтительно из таких семей, которые «пострадали от гонений советских властей». Этим людям следовало распространять – через родных, знакомых, антисоветских элементов – «идею коллективной защиты от иудейской угрозы» (выделено в оригинале. – В. С.). Вербовку среди них надо было проводить, взывая к их «патриотическим чувствам», а также «удовлетворяя их некоторые легкоисполнимые неотложные желания (очевидно, меркантильного свойства. – В. С.)». Одновременно им можно было «сделать предложения, [касающиеся] предоставления [в будущем] моральных и материальных компенсаций за развернутую на национальном поприще деятельность»[718].

В самом деле, еще до издания процитированного выше приказа второго отдела Генерального штаба румынская армия уже действовала в этом духе; многие источники указывают на то, что прибытию румынской армии в города и села провинции предшествовали слухи о том, что румыны желали, чтобы местные христиане устроили еврейские погромы. Местным жителям было сообщено, что в течение ближайших трех дней им дозволяется совершать любые насильственные действия против своих соседей-евреев. Практически каждый выживший еврей из сельской местности провинций упоминал впоследствии о погромах в первые три дня после прихода румын; организованные задержания и казни совершались одновременно с погромом или сразу после него[719]. Из этого правила известно лишь одно исключение. Согласно свидетельству Хаима Шамиса из села Выртекауцы в северной Буковине, немедленно после своего прибытия румыны арестовали местных евреев, всего 12 семей, и отконвоировали их к месту расстрела на окраину села. Но сельчане, узнав о намерениях румын, собрались и перегородили им дорогу. Упав на колени, они умоляли их освободить свои жертвы. Румыны повиновались и освободили евреев[720].

«Погром» – этим русским словом евреи Румынии назвали антисемитские акты насилия, совершённые толпами местных жителей в селах и городах Бессарабии и северной Буковины в 1941 г.[721] Действительно, во всех населенных пунктах провинций были отмечены действия, которые, как правило, ассоциируются с этим понятием: коллапс порядка, массовое разграбление имущества, беспричинные избиения и унижение жертв, а иногда и их убийства бесчинствующими толпами местных жителей[722]. Но за термином «погром» скрываются серьезные различия в формах и методах массового насилия: в то время как в одних местах погромщики предавались преимущественно грабежу и избиению своих жертв, не совершая систематических убийств, в других евреев убивали преднамеренно и систематически.

Примером первого типа был погром, зафиксированный в городе Сокиряны, который в 1941–1944 гг. входил в состав провинции Буковина, хотя он принадлежит к исторической Бессарабии[723]. Румынская полевая разведка вступила в город 8 или 9 июля 1941 г., и командовавший офицер, взобравшись на танкетку, на которой они прибыли в город, выступил со страстной речью против большевиков и евреев. За ним последовал местный православный священник, который благословил румынскую армию, и медбрат Крох-малюк, который говорил в том же духе, что и румынский офицер. Вслед за этим жандармы, которые, видимо, тем временем вступили в село, объявили, что разрешен погром евреев. Последовали грабежи и насилия, которые продолжались три-четыре дня – несколько дольше, чем в других населенных пунктах[724].

Жертвы погрома из числа евреев вспоминали об этих днях в июне 1945 г. как о пребывании в аду. Например, доктор Ланда, врач местной больницы, с изумлением и горечью рассказывал, как те же люди, которым он никогда не отказывал в медицинской помощи, хотя они часто были не в состоянии оплатить врачебные услуги, ворвались в его дом, ограбили его семью, отобрали все имущество, оставив их практически в чем мать родила, и выгнали на улицу. Никто не протянул ему руку помощи; никто не приютил ни его, ни его семью. Местные не только лишили евреев всего имущества, включая их золотые зубы, но и насиловали евреек, причем в этих актах участвовали как местные мужчины, так и румынские солдаты.

На фоне всеобщего озверения поражает относительно небольшое число убийств. Всего было убито 30 человек из общего числа около 1200 евреев, проживающих на тот момент в Сокирянах[725]. Очевидно, этот погром был направлен на грабеж и личное обогащение, а не на систематическое убийство.

Погром другого типа произошел в украинском селе Неполоковцы на севере Буковины (Черновицкая область Украины)[726]. Как и в Нижних Становцах (см. выше), погром и убийства евреев начались еще до прихода румын. Погром организовали двое местных украинцев, которые, по свидетельству одного из обвиняемых, «создали группу для убийства евреев»[727]. Этот момент насторожил советских следователей, и они попытались расследовать обстоятельства погрома более подробно, подозревая, что у группы могли быть и другие цели помимо убийства евреев и что на самом деле она являлась ядром украинской националистической организации. Следователи затрагивали эту проблему при допросе каждого обвиняемого и каждого свидетеля, но неизменно получали отрицательный ответ. В конце концов следователям пришлось отказаться от поисков следов украинской националистической организации, хотя вполне возможно, что на самом деле сельчане ввели их в заблуждение.

Но вернемся к самому погрому. Криками: «Евреи и большевики идут убивать христиан!» – подстрекатели вызвали панику среди сельчан. Погром начался: неевреи врывались в дома евреев, грабя их имущество и безжалостно их избивая. Некоторое число арестованных евреев вывели на мост через реку Черемош и там, толкая их вилами и клиньями, сбросили в реку, в которой большинство из них утонуло. На второй день прибыли румыны, и аресты и убийства продолжались. Жандармы, похоже, действовали по плану: они убивали всех мужчин-евреев, а женщин и детей арестовывали и отправляли в лагерь. Всего было убито около 40 евреев; скольких из них убили местные украинцы на мосту, а скольких позднее расстреляли румынские жандармы, остается неизвестным[728]. Но выжившие евреи, похоже, испытывали чувство, что каждый местный нееврей был их потенциальным убийцей[729].

Таким образом, два момента отличают кровавые события в селах Неполоковцы и Нижние Становцы от событий в Сокирянах: присутствие известной группы зачинщиков, которым удалось спровоцировать антисемитские насильственные действия до прибытия румынских войск, и идеологически мотивированное решение организаторов и сельчан убивать евреев, а не только пользоваться их имуществом. Двое свидетелей погрома утверждают, что один из лидеров погрома в Неполоковцах, Андрей Варзар (Andrei Varzar) крикнул одной еврейке: «Ты хотела Советов… Нет здесь больше Советов <…> румыны и немцы пришли, уничтожат всех евреев.»[730] Несомненно, что в Нижних Становцах группа убийц была сформирована из членов ОУН, и возможно, такая же ситуация была и в Неполоковцах.

Подобный же случай широкомасштабных народных антисемитских насильственных действий, руководимых группой идеологически мотивированных убийц, был зарегистрирован в центре Бессарабии, в селе Гирова. В отличие от буковинских сёл, ядро преступников в Гирова составляли не украинские националисты, а бывшие члены кузистской партии. 27 июня, т. е. еще до перехода немецко-румынских войск через Прут, бывшие кузисты сформировали то, что советские следователи назовут позднее «временным комитетом румынской власти». Этот комитет послал своих эмиссаров через линию фронта, чтобы установить связь с румынскими войсками; они вернулись с приказом арестовать всех евреев и коммунистов и объявили, что получено разрешение на еврейский погром. Погром последовал незамедлительно, и комитет начал аресты. К 30 июня большинство евреев и местных советских активистов уже находилось под арестом. Немцы и румыны вошли в село 2 или 3 июля, и к тому времени все евреи и советские активисты были задержаны. На следующий день все 72 еврея, среди которых было десять местных семей и неустановленное число евреев из других сёл, а также пять советских активистов, по приказу шефа жандармского поста Голгожана были расстреляны[731].

Согласно показаниям очевидцев, в течение шести дней между арестом и казнью евреев сторожили всем селом: «сегодня одна улица, завтра другая»[732]. Местные жители были также мобилизованы на рытье могилы, а некоторые из них участвовали в экзекуции. Перед казнью евреев раздели, и сельчане забрали их одежду. Не было ни одной попытки спасти жизнь евреям или протеста против этой бойни[733]. Очевидцы вспоминали случаи крайней жестокости против евреев; например, один из очевидцев вспоминал, с каким хладнокровием некто Василе Матееску добил еврейского ребенка, выжившего после первого залпа расстрельной команды[734].

В большинстве бессарабских сёл арест и экзекуция евреев происходили уже после прибытия румынских жандармов[735]. Жандармы, как правило, набирали для этих целей небольшую группу из местных добровольцев, остальным же отводилась роль пассивных зрителей. Эти местные добровольцы были движимы, как кажется, одним из трех упомянутых ниже мотивов или же их комбинацией. Во-первых, они могли быть мотивированы идеологически, т. е. твердо убеждены, что евреи – смертельные враги румын (или христиан вообще) и что они несут ответственность за все те проблемы, которые создала населению провинции советская оккупация.

В этом контексте следует подчеркнуть тот факт, что советские власти действительно причинили огромные страдания населению Бессарабии и северной Буковины, которому пришлось пережить аресты, депортации и конфискации имущества, а также казни политических противников нового режима. Глубоко травмировали местных жителей депортации 12–13 июня 1941 г. По оценкам историков, советские органы за эти два дня депортировали из Бессарабии и северной Буковины приблизительно 30 тыс. человек[736]. Список категорий лиц, подлежавших депортации по решению советских органов, был крайне расплывчат, а период между принятием решения в Москве (середина мая 1941 г.) депортировать тысячи людей и самим арестом и депортацией был чрезвычайно кратким, что поощряло произвол местных властей, которым было поручено составление списков лиц, отобранных для депортации[737].

Это обстоятельство объясняет, почему местные христиане так жестоко нападали на мелких советских чиновников, не успевших отступить вместе с советскими войсками. Однако, как указывают источники, евреи относительно редко выполняли подобные функции при Советах, поскольку власти отдавали себе отчет в том, насколько глубоки были антисемитские настроения среди местного населения. Жандармы часто, хотя и не всегда, препятствовали расправам местного населения с советскими активистами из не-евреев, следуя политике центральных властей. Одновременно жандармы твердили местным жителям, что во всех бедах и ужасах советской власти виноваты все евреи, включая стариков и детей. Трудно представить, что были люди, готовые поверить в такие нелепости, за исключением тех, кто и без того был уже убежденным антисемитом.

Во-вторых, немаловажным мотивом был банальный оппортунизм, желание выслужиться перед вернувшимися румынскими властями и быть ими отмеченным. Румынские военные или жандармы, войдя в село, назначали мэра (примара), иногда и вице-мэров. Немедленно после их назначения румыны приказывали им организовать сбор всех евреев в определенном месте, обычно в клубе, школе или в подвалах этих зданий, и держать их взаперти до дальнейших распоряжений. Для вновь назначенных мэров и их заместителей это было первое поручение от новых властей, и они были полны решимости не ударить в грязь лицом. Через день-два мэр и его заместители получали приказ организовать рытье могилы и конвоирование евреев к месту казни. После экзекуции трупы захоронялись, а новоназначенные мэр и его заместители должны были организовать и эту акцию[738].

Мэры были обязаны набрать себе группу помощников для быстрого и эффективного выполнения этих и других поручений. Предполагалось, что часть из этих последних получит постоянную должность в новой сельской администрации. Обычно это была должность общественного охранника, или «гардиста», в обязанности которых входило поддержание общественного порядка, надзор за сельчанами, арест советских парашютистов и партизан и задержание подозрительных лиц из чужаков, а также принуждение сельчан к выполнению различных общественных работ, таких как ремонт или строительство дорог и общественных зданий – крайне непопулярная трудовая повинность. За свою службу гардисты получали мизерное жалование, дополнявшееся иногда некоторыми льготами от жандармов (например, меньше тяжелых трудовых повинностей и т. п.)[739].

Все эти должности, даже самые незначительные, были желанны для местных жителей. Хотя многие мэры будут вскоре смещены румынами и не всем убийцам удастся стать гардистами или мелкими функционерами низшего ранга, в июле 1941 г. те, кто получал какую-либо властную должность, стремились продемонстрировать свою готовность служить новой власти. Убийство евреев считалось тестом на лояльность, который они были готовы пройти.

В-третьих, еще одним мотивом была коррупция. С точки зрения румынских жандармов, которым была поставлена задача убить как можно большее число евреев в максимально короткий срок, активное участие местного населения было решающим фактором. С целью привлечь местных жителей к выполнению этой задачи румыны прибегли к самому простому и испытанному средству – подкупу. Перспектива легкого и скорого обогащения особенно привлекала самых развращенных людей, отбросы местного общества, к участию в массовых казнях. Показательно, что в случаях, когда коррупция выступала главным мотивом участия в казнях, преступниками оказывались самые бедные и наименее образованные крестьяне (бедняк, неграмотный и малограмотный по советской терминологии), иногда откровенно презираемые своими односельчанами[740]. Эти опустившиеся личности сыграли видную роль в некоторых из самых ужасных и варварских массовых убийств в Бессарабии и северной Буковине летом 1941 г.

Хотя лишь немногие местные христиане добровольно участвовали в антисемитских «акциях», большинство нееврейского населения осталось безучастным к судьбе евреев. В первоисточниках редко описываются попытки спасения жизни евреев путем их укрытия или выражения протеста против их убийств. Помимо вышеупомянутого протеста в селе Выртекауцы против массового расстрела местных евреев румынскими войсками, можно еще упомянуть случай в селе Бырнова (Bârnova), где, согласно показаниям сержанта Константина Теодореску, члена расстрельного взвода, служившего в 7-м кавалерийском полку, взвод с помощью местного жителя арестовал группу евреев и запер их в подвале одного из домов. Среди арестованных были старик, мальчик, женщина и две девушки, у одной из которых на руках был маленький ребенок. Увидев происходящее, группа местных жительниц подошла к румынскому командиру и попросила отпустить девушку с ребенком. Женщины сказали, что «девушка-еврейка с ребенком на руках была горемыкой, которая всё время работала на всех жителей села»[741]. Заступничество сельчанок привело в итоге к освобождению молодой женщины с ребенком. Показательно, однако, что эти женщины не заступились за других арестованных евреев. Можно упомянуть еще несколько случаев, когда местные христиане прятали своих соседей-евреев в те решающие несколько дней необузданного насилия, которые последовали за приходом румын[742].

После падения Советского Союза Иерусалимский институт Яд Вашем активизировал свои поиски христиан, спасавших евреев из бывших советских республик. До недавнего времени в Молдове были установлены 12 таких случаев, из которых четыре в Бессарабии и шесть на восточном берегу Днестра. Одним из самых впечатляющих является случай Парамона Лозана (Paramon Lozan) из города Ниспорены (Nisporeni) в центре Бессарабии. В июле 1941 г. он был директором местной школы, в которой были заключены евреи. Узнав, какая судьба их ждет, он накануне казни открыл двери и выпустил их. Через несколько дней он был расстрелян, но остается невыясненным, расстреляли ли его за то, что он освободил евреев, или за то, что был советским активистом: большинство директоров школ были таковыми. В этом последнем случае освобождение евреев послужило, вероятно, отягчающим обстоятельством[743].

Исключительная редкость таких случаев подтверждает тот факт, что безразличие местных христиан к судьбе их соседей-евреев было важным фактором, который способствовал успеху политики этнической чистки. Румыны, в отличие от немцев в соседней Украине и в других частях Советского Союза, возвращались, как они считали, на свою национальную территорию. Они восстанавливали на ней свою законную власть. Другими словами, в отличие от немцев, они не считали себя оккупантами и не были готовы пренебречь мнением местного христианского населения, тем более тех, кого считали этническими румынами. Если бы эти люди – пусть не большинство, но в значительном числе – протестовали против преследования и убийства своих соседей-евреев, массовые казни не смогли бы состояться. Поскольку же протесты были очень редки, руки преступников были развязаны.

Глава 10

Очистка территории (ii): депортация

10.1. Гетто и временные концентрационные лагеря

Еще в середине июля 1941 г. И. Антонеску отдал приказ о создании гетто и лагерей в Бессарабии и Буковине, но способ и скорость, с которыми этот приказ приводился в жизнь, зависели от среднего звена[744]. Так, в то время как в Кишинёве гетто было создано по приказу военного коменданта полковника Думитру Тудосе уже 22 июля 1941 г., в Черновцах гетто было организовано со значительным опозданием[745]. Согласно заявлению Траяна Поповича, мэра этого города с августа 1941 по май 1942 г., причиной тому было его саботирование этого варварского приказа и проволочки полномочного представителя Антонеску в провинции полковника Александру Риошану[746]. Антисемитские меры усилились после скоропостижной смерти А. Риошану в результате неудачной операции 30 августа 1941 г. и прибытия вновь назначенного губернатора генерала Корнелиу Калотеску. Гетто было создано только 11 октября.

Первые временные лагеря создавались жандармами в городках или больших селах со значительным еврейским населением, в которых не все евреи были убиты в первые три кровавых дня нового режима. По показаниям капитана Лауренциу Стино из жандармского легиона города Бельцы, в каждом жандармском легионе создавались по одному-два лагеря[747]. 24 июля губернатор Бессарабии генерал Константин Войкулеску приказал префектам создать лагеря для евреев. Последовала кампания слияния небольших лагерей с более крупными, и уже истощенных евреев повели колоннами на расстояния в десятки километров[748].

Лагеря первоначально задумывались как временная мера перед отправкой евреев «на восток». Однако отказ немецкой армии разрешить размещение евреев в своем тылу задержал депортацию. Румынские власти были захвачены этой ситуацией врасплох. Главный претор румынской армии генерал Иоан Топор, обеспокоенный этими обстоятельствами, еще 17 июля отправил телеграмму Второму отделу Генерального штаба, которому было поручено заниматься еврейским вопросом. Согласно данным И. Топора, 8-я дивизия уже препроводила в лагеря, расположенные на севере Бессарабии, 3500 евреев и, по его сведениям, еще 5 тыс. евреев были в пути. Топор добавил: «Их некому охранять. Некому кормить. Просим приказать, что с ними делать»[749].

Поскольку ни одна гражданская или военная инстанция не хотела брать на себя ответственность за судьбу заключенных в лагерь евреев, они умирали каждый день десятками. По показаниям капитана Лауренциу Стино, данным после войны, в концентрационных лагерях Бельцкого уезда, расположенных в селах Рэуцел и Лимбены, «очень многие евреи умерли от крайне бедственного положения, поскольку, пока выясняли, кто их должен кормить – префектура, призывной центр или жандармский легион, – никто их не кормил»[750]. Согласно устным указаниям Иона Антонеску официальным лицам Бельцкого уезда, последовавшим 17 июля, все евреи должны были быть использованы при ремонте и расчистке зданий, пострадавших от бомбардировок, без оплаты их труда[751]. И хотя министр внутренних дел Попеску десять дней спустя издал приказ, по которому все евреи должны были получать оплату «в зависимости от выполненной работы <…>, как и все работники», в Бессарабии и северной Буковине этот приказ практически не исполнялся[752]. Как следует из доклада Кишинёвского регионального инспектората полиции, под юрисдикцией которого находились на тот момент некоторые из бессарабских гетто и лагерей, в начале сентября евреи действительно «использовались» на различных работах, но не получили при этом никакой оплаты, поскольку, по словам инспектора, у властей «не было фондов». В результате евреям приходилось продавать свои пожитки, принесенные ими в лагеря, чтобы хоть как-то содержать себя[753].

Поскольку состояние здоровья интернированных день ото дня ухудшалось, концентрационные лагеря становились очагами эпидемий, которые представляли реальную угрозу как для местного христианского населения, так и для дислоцированных поблизости румынских войск. Вот что писал губернатору К. Войкулеску комендант Вертюжанского лагеря, вероятно, в начале сентября 1941 г.:

По причине большой скученности, по причине нехватки мыла и керосина, всё это население полностью инфицировано паразитами <…> воды недостаточно, нет и возможности запастись всем необходимым при таком большом скоплении народа. Совершенно отсутствует пища, положение отчаянное. С санитарной точки зрения у нас нет лекарств, нет камер дезинфекции, нет средств депаразитации, нет необходимого мыла и керосина, следовательно, последствия неизбежны[754].

И действительно, вспыхнувшая вскоре эпидемия тифа грозила перекинуться на соседние населенные пункты. 16 сентября губернатор К. Войкулеску направил районным властям циркулярное письмо, в котором указывал:

Евреи, не имея продуктов, выменивают у жителей соседних сел необходимые съестные припасы на свои вещи, как то: ковры, одеяла, подушки, пододеяльники и т. п. <…> [Поскольку] вещи, вымениваемые жителями, грязны и полны паразитов, это может привести к распространению болезней среди населения.

Исходя из этого, К. Войкулеску приказал «воспрепятствовать указанным обменам любыми способами»[755]. Показательно, что приказ К. Войкулеску не содержал указаний на меры, которые следовало приять для улучшения положения интернированных. Массовая гибель заключенных в лагеря евреев не представляла для К. Войкулеску проблемы до тех пор, пока они не заражали соседнее нееврейское население. Вполне возможно, власти смотрели на быстрое сокращение еврейского населения как на положительное явление, которое «естественным» образом облегчало задачу «очищения» провинции от евреев. Согласно свидетельству выжившего в Кишинёвском гетто еврея, К. Войкулеску завел привычку каждое утро спрашивать своего адъютанта: «Сколько жидов умерло сегодня в „гетто”? – Семь, господин губернатор. – Как? Всего лишь? – отвечал Войкулеску»[756]. Хотя проверить это свидетельство не представляется возможным, оно верно передает дух румынской политики.

Согласно данным, собранным Комиссией по расследованию нарушений в Кишинёвском гетто, в декабре 1941 г. (эта комиссия известна и как комиссия Никулеску, по имени ее председателя, генерала Константина Никулеску), осенью 1941 г. в лагерях и гетто Бессарабии и северной Буковины находилось около 70–80 тыс. евреев[757]. Некоторые лагеря и гетто были гигантскими. В Вертюжанах, где вместимость лагеря оценивалась его комендантом в 15 тыс. человек, число заключенных приближалось к 23 тыс., в Маркулештах было не менее 9 тыс. заключенных, а возможно, и больше, в Единцах – приблизительно 11 тыс. человек, в Сокирянах – порядка 10 тыс.

В Кишинёвском гетто численность заключенных была свыше 11 тыс. человек[758]. Но были места с меньшим количеством заключенных, как Сороки с 3500 человек, Бельцы с 2500 человек, Кагул с 500, Оргеев с 300 и Вилково с 35 заключенными[759]. Неудивительно, что больше всего данных имеется о крупных лагерях и гетто, но можно предположить, что основная логика и динамика была повсеместно одна и та же, даже если какие-то местные детали и различались.

Только к середине сентября власти наконец приняли меры, чтобы обеспечить заключенных продуктами питания. По крайней мере в некоторых местах евреи стали получать плату (35 леев в день) за тяжелую работу, например ремонт дорог. Но пищи по-прежнему недоставало, и оплата труда не достигала прожиточного минимума. В Единцах, например, префектура выдавала лишь по 300–400 граммов хлеба в день на человека. Лишь половина выпечки выдавалась тем, кто не имел средств к существованию, вторую же половину власти попытались продать заключенным по 10 леев за килограмм. Когда попытка провалилась из-за отсутствия денег у многих евреев, а хлеб начал портиться, власти обвинили заключенных, утверждая, что у них были деньги, но они не покупали хлеб, надеясь, что его распределят бесплатно. В Секурянах, где положение было, видимо, несколько лучше, власти распределяли бесплатно лишь 200 кг хлеба на 10 000 человек, а остальной продавали по 13 леев за килограмм – это означало, что за целый день тяжелого труда заключенный мог купить менее трех буханок хлеба[760].

Помимо того, что попытка заставить обедневших людей покупать хлеб по вздутым ценам была совершенно иррациональна, она может также рассматриваться как своего рода официальная коррупция, поскольку ее целью было решение финансовых проблем местных властей. Но были и хорошо документированные случаи коррупции частной, когда официальные лица пытались нажиться на страданиях евреев. Наиболее вопиющим был случай коменданта Вертюжанского концлагеря подполковника Василе Агапие и его заместителя капитана Севера Будэреску. Используя конфискованный у евреев масляный пресс, они наладили производство 2 тыс. кг мыла, из которого заключенным не досталось даже самой малой части, поскольку всё было продано местным жителям, а большую часть прибыли В. Агапие и С. Бэдэреску положили себе в карман. Они также ввели незаконную таксу за право обменивать вещи на продукты, которую они взимали в равной мере как с заключенных, так и с местных жителей, а затем присвоили ее[761].

Установить точно, сколько евреев погибло в гетто и временных концентрационных лагерях от голода, истощения и болезней, невозможно, но, вне всякого сомнения, уровень смертности был очень высок. Так, только в Кишинёвском гетто с 15 августа по 25 октября 1941 г., по данным полиции (возможно, заниженным), умерло приблизительно 800 евреев[762]. Полиция зарегистрировала там 10 октября смерть 18 евреев; 12 октября – еще 18 смертельных исходов, и 13 октября – 10 смертей, в среднем по 5-10 смертей в день[763]. Следователи советской Чрезвычайной государственной комиссии обнаружили на кладбище в Вертюжанах 150 общих захоронений, в которых были погребены заключенные местного лагеря. Три из этих могил были раскопаны, и в каждой было обнаружено «в среднем по 72 трупа»[764]. В Единецком лагере, по свидетельствам очевидцев, зарегистрированным той же комиссией, ежедневно умирало 10–15 человек, а всего умерло 304 человека, чьи трупы были захоронены в общих могилах в 400 метрах от лагеря[765].

10.2. Депортация

Хотя попытка румынских властей удалить евреев с «освобожденных» территорий сразу же после вступления туда армии не удалась по причине сопротивления немецкой армии, они не отказались от идеи очистить эти территории от евреев. Поскольку советское сопротивление усиливалось, и война продолжалось дольше, чем первоначально надеялся И. Антонеску, ему пришлось договариваться с немцами о временных мерах. 31 августа 1941 г. в городе Тигина (Бендеры) на юго-востоке Бессарабии, генералы Гауффе и Тэтэрану подписали от имени немецкой и, соответственно, румынской армии соглашение под названием «Договоренности об обеспечении безопасности, администрации и экономической эксплуатации территорий между Днестром и Бугом (Транснистрия) и Бугом – Днепром (область Буг – Днепр)» (этот документ стал известен как Тигинская конвенция)[766]. Конвенция стала следствием предварительной договоренности между Антонеску и Гитлером, достигнутой в результате обмена письмами 14 и 17 августа[767]. Гитлер, по сути, предложил румынам установить свою администрацию на территории между Днестром и Днепром, но И. Антонеску, сославшись на нехватку административных ресурсов, решил ограничиться меньшей частью территории, а именно междуречьем Днестра и Южного Буга, которая и была названа Транснистрией, что по-румынски означает «Заднестровье». Тигинская конвенция заложила юридические основы румынской администрации в Транснистрии. Область Буг – Днепр отошла немцам, хотя румыны были ответственны за обеспечение в ней безопасности.

Статья 7 Тигинской конвенции предусматривала следующее:

Эвакуация евреев за Буг в настоящее время невозможна. Вследствие этого они подлежат сосредоточению в трудовых лагерях и использованию на работах [в Транснистрии] до окончания операций, когда станет возможной их эвакуация на Восток.

Это положение выражало точку зрения немецкой армии, которую она упорно отстаивала в спорах с румынами в предшествующие два месяца, но в то же время оно предоставляло властям И. Антонеску возможность выдворить евреев из Бессарабии и Буковины в Транснистрию, где им предстояло дожидаться депортации дальше на восток по окончании боевых действий. Согласно послевоенным показаниям Георге Алексиану, который был губернатором Транснистрии с августа 1941 по январь 1944 г., в сентябре 1941 г. его резиденцию в Тирасполе посетили два офицера румынского Генерального штаба, имена которых он запамятовал, и проинформировали его о приказе Иона Антонеску (разумеется, устном), согласно которому он должен был организовать прием всех евреев из Буковины и Бессарабии. Г. Алексиану также показал, что на тот момент И. Антонеску еще верил, что евреи пробудут в Транснистрии недолго и вскоре будут депортированы дальше на восток[768]. Г. Алексиану вовсе не был в восторге от такого задания и просил должностных лиц в Бухаресте проводить депортацию «постепенно», чтобы не перенапрягать его ограниченные ресурсы[769].

Приблизительно в то же время Ион Антонеску, находясь в Тигине, отдал К. Войкулеску устный приказ начать депортацию. Генерал И. Топор 7 сентября издал инструкции, согласно которым «эвакуация» должна была начаться 10 сентября с лагеря в Вертюжанах[770]. Эти инструкции содержали, среди прочих, следующую загадочную формулу: «Способ обращения с теми, кто не подчиняется? (Алексиану)». Ее смысл раскрыл командир 60-й полицейской роты, лейтенант Августин Рошка, в своем заявлении комиссии Никулеску в декабре 1941 г.[771] Он состоял в том, что евреи, «от бессилия или по болезни» отстающие от колонны, должны были быть расстреляны на месте, и что фраза «пусть будет Алексиану» означала именно их ликвидацию. А. Рошка, которому поручили конвоировать евреев из Секурянского лагеря, получил приказ за два-три дня до выхода конвоя отправить в лежащие по маршруту населенные пункты своего подчиненного с заданием подготовить места для казней. Он должен был мобилизовать сельских допризывников на рытье могил, каждая примерно на сто трупов. Эти могилы должны были быть вырыты на расстоянии десяти километров одна от другой, достаточно далеко от сёл, чтобы их жители «не слышали ружейные выстрелы и крики».

А. Рошка дал подробное описание того, каким образом ему объяснили значение кодового слова «Алексиану». Первым его вызвал подполковник из Генерального штаба Ион Паладе, который сообщил А. Рошке о неизбежной депортации, но был осторожен и ничего внятного не сказал про экзекуции, но зато упомянул о «специальном сигнале», который А. Рошка получит по другим каналам. В то же время непосредственный начальник лейтенанта майор Дрэгулеску устно объяснил Рошке значение этого «сигнала», но отказался дать письменный приказ, несмотря на настояния А. Рошки и других офицеров роты. Показательно, что поднаторевший в бюрократических уловках бессарабский жандармский инспектор Т. Мекулеску вовсе не упомянул «Алексиану» в письменных инструкциях по поводу депортаций, которые он разработал, следуя приказу И. Топора; он сослался лишь «на действующие законы, постановления и чрезвычайные указы» как на руководство к действию в отношении недисциплинированных евреев[772].

Такое трусливое поведение румынских функционеров фактически вынуждало младших офицеров совершать преступления, в то время как их начальники прятались за стеной анонимности. Такое отношение было характерно для всех должностных лиц, занимавшихся еврейским вопросом в провинциях, причем моду эту завел сам Ион Антонеску. Намерения диктатора устроить геноцид прорывались только при приступах ярости, как это случилось, например, на заседании Совета министров 16 декабря 1941 г., когда он приказал депортировать евреев из Одессы – административного центра Транснистрии – в выражениях, не оставляющих сомнения в его намерениях:

Загони их в катакомбы, сбрось в Черное море, но удали их из Одессы. Ничего не хочу знать. Может погибнуть сто, может погибнуть тысяча, могут погибнуть все, но не желаю, чтобы погиб хотя бы один румынский служащий или офицер[773].

Это «ничего не хочу знать» – своего рода lapsus linguae, оговорка по Фрейду: И. Антонеску «ничего не хотел знать» про массовые убийства; евреи должны были просто «исчезнуть», как будто их никогда и не было. Непосредственные подчиненные Кондукэтора в своих сношениях с нижними чинами следовали его примеру.

А. Рошка признался, что он в точности выполнил приказ, вследствие чего по пути из Сокирян в Атаки, город на берегу Днестра, откуда евреи были переправлены на восточный берег реки в Транснистрию, было расстреляно около 500 евреев. Комиссия сочла, что то же случилось с отстававшими от конвоя евреями, которых депортировали из Единецкого лагеря (операция проводилась под руководством заместителя А. Рошки, лейтенанта Виктора Поповича)[774]. Хотя в румынских источниках нет сведений о том, что случилось с депортированными из других лагерей евреями, выжившие евреи из Маркулештского и Вертюжанского лагерей, а также из Сорокского гетто упоминают о расстрелах по дороге в Резину, откуда их переправляли за Днестр в Транснистрию. Особенно часто они упоминают Косэуцкий лес, в котором, согласно многим свидетельствам, половина колонны из Вертюжанского лагеря была расстреляна или погребена заживо[775]. Гораздо меньше известно о депортациях из небольших лагерей на юге Бессарабии, но имеющиеся свидетельства указывают на то, что и здесь «метод Алексиану» применялся беспощадно[776].

Евреи из Кишинёвского гетто в большинстве своем были депортированы между 8 и 30 октября, в условиях, резко ограничивших их шансы на выживание. Им выделили недостаточное количество конных подвод (одна подвода на 70 человек), им разрешили взять с собой только «крайне необходимые вещи» (большую часть которых потом отняли жандармы), и они вынуждены были делать длительные переходы (80 километров за четыре дня и 46 километров за три дня) при плохой погоде, необычайно дождливой и холодной осенью[777]. По некоторым сведениям, исходящим от немногочисленных выживших бывших заключенных гетто, первый конвой численностью в 1500 человек был расстрелян у села Пересечина, между Кишинёвом и Оргеевом, жандармами Лапушнянского легиона под началом полковника Николае Каракаша (Nicolae Caracaș), и последний конвой из 180 человек не избежал той же участи в неизвестном месте, однако эти утверждения не удалось подтвердить из других источников[778].

Число евреев, умерших по «естественным причинам» во время депортаций, не поддается подсчетам, но, несомненно, оно исчислялось тысячами[779]. Согласно данным Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии, число уничтоженных за первые шесть месяцев после «освобождения» провинций евреев можно оценить в 45–60 тыс. человек[780]. По данным румынского правительства, собранным в начале сентября 1942 г., в конце 1941 г. из Буковины было депортировано почти 86 тыс. евреев, а из Бессарабии – около 56 тыс.[781]

Фото 10.1. Кишинёвские евреи, депортированные в Транснистрию под охраной румынских солдат. Поздняя осень 1941 г.

Фотография любезно предоставлена Корпоративным архивом Вестерманн, коллекция Рейнхольда Штерца, Брауншвейг

Перед тем как попасть в Транснистрию, бессарабские евреи были лишены всего, что они пытались взять с собой: румынских леев, валюты, золота, драгоценностей. Первым, кто 21 августа поднял вопрос о том, нужно ли позволять евреям менять рубли на леи, как это делали остальные жители провинций, был губернатор К. Войкулеску. В ответ И. Антонеску приказал, чтобы Национальный банк Румынии (НБР) не обменивал больше рубли евреям. Затем 5 октября он добавил, что все имевшиеся у евреев леи должны быть обменены на RKSS (Reichskassenscheinen, или кредитные сертификаты рейха, выпускаемые немцами квазиденьги, циркулировавшие на оккупированной советской территории, включая Транснистрию), а все драгоценные металлы и ювелирные изделия – на RKSS или рубли, но «ни в коем случае не на леи». Во исполнение данного решения НБР установил для евреев специальный обменный курс – 40 рублей за лей (для остального населения обмен первоначально был один к одному) и принял решение, что все драгоценные металлы и ювелирные изделия в собственности евреев подлежали обмену по официальному курсу золота, который составлял 20 % от его рыночной стоимости. Следовательно, евреи должны были получить одну сотую от их рыночной стоимости[782]. На границе с Транснистрией у евреев просто отнимали их ценности[783]. Не только драгоценные металлы и ювелирные изделия подверглись такому «обмену», но и вся найденная у евреев валюта[784]. Жандармы и представители НБР, которые обыскивали евреев перед депортацией или сразу же после перехода через Днестр, очень часто действовали жадно и жестоко[785].

Во время нахождения евреев в лагерях и гетто и особенно во время их депортаций на имя властей разного уровня от местных жителей, военных, жандармских и гражданских чиновников поступило бесчисленное количество доносов по поводу различных злоупотреблений в отношении этой массы обездоленных, униженных и поставленных вне закона людей. Солдаты, офицеры, чиновники и просто прохожие торопились продать евреям продовольствие и различные вещи по вздутым ценам, разграбить оставленные дома, присвоить себе имущество, эксплуатировать за мизерную цену или задаром их рабочую силу. Многочисленным жандармам и представителям НБР было впоследствии предъявлено обвинение в незаконном присвоении отнятых у евреев ценностей. Когда эти доносы дошли до Иона Антонеску, тот разгневался не на шутку. На состоявшейся 4 декабря 1941 г. в Бухаресте «дискуссии» о нарушениях в гетто Кишинёва, на которой участвовали губернаторы провинций, руководители Национального банка Румынии, некоторые министры и другие высокопоставленные лица, он высказался по поводу «случившегося» в провинциях (кажется, он верил всем обвинениям еще до их проверки), как о «самом большом разочаровании <…> в своей карьере», разъяснив свою позицию следующим образом:

Когда я принял меры против евреев, я принял их не против индивидуума, а против сообщества, которое ограбило Румынскую Нацию. Я защищаю Нацию. Еврейское сообщество должно заплатить, и заплатить в организованном порядке.

С точки зрения И. Антонеску, заставить еврейское сообщество «заплатить» румынской нации было «моральным» актом восстановления справедливости. Но если какой-либо румын обогащался за счет еврейских страданий в индивидуальном порядке, то он тем самым совершал позорный поступок, который «пятнал режим» и играл на руку врагам нации[786].

Диктатор отказывался понимать, что его политика возбуждала самые низменные инстинкты его сограждан, доводя их до звериного состояния. Доклад комиссии Никулеску ясно указал на связь между государственной политикой и ее деморализующими последствиями:

Распространившееся мнение, что они [евреи] были лишены защиты законов, приводило к тому, что должностные лица даже самого низкого уровня безмерно увеличивали свою власть над ними и поощряли произвол. Особенно во время эвакуации, как перед выходом, так и по пути следования, когда марширующие в колоннах евреи низводились до безличных и безликих анонимных толп, жизнь которых не заслуживала ни малейшей защиты, интенсивность атмосферы злоупотреблений возросла, заразив, как эпидемия, сознание почти всех вовлеченных, прямо или косвенно, в эти операции лиц[787].

Хотя комиссия Никулеску постаралась оградить армию от обвинений в злоупотреблениях во время операций «очищения от евреев» («в целом поведение офицеров и солдат по отношению к евреям определялось принципами человечности и вежливости»), она не смягчала выражения, когда описывала поведение местных жителей. Ее доклад упоминал «крестьян и бездельников», которые нападали на колонны, чтобы грабить несчастные жертвы, возчиков, требующих всё больше денег с еврейских женщин и детей, грозя в противном случае сбросить их по пути следования с телег, и группы местных жителей, затаившихся в кукурузных полях, чтобы наброситься на одиночного отставшего от конвоя еврея с целью убийства и грабежа[788]. Лейтенант Августин Рошка утверждал: «На дороге стояли крестьяне, как вороньё, ожидая свою добычу. Я видел, как один крестьянин стянул галошу с мертвого еврея, лежавшего на подводе»[789].

В начале 1990-х гг. еврейская община в Черновцах собрала свидетельства у живших в ту пору в городе евреев, которые пострадали в годы Холокоста. Многие их них были родом из Бессарабии и северной Буковины и прошли через депортации осени 1941 г. Рассказывая о поведении жителей сёл и местечек Бессарабии и Буковины, они лишь изредка упоминали об оказанной им помощи или выражении сочувствия с их стороны. Чаще всего они говорили о жестокости, насилии и грабежах и считали местных жителей угрозой для себя и своих близких[790]. Напрашивается вывод, что моральная деградация местного населения Бессарабии и Буковины, на которую указывают все существующие источники, была еще одним трагическим следствием политики этнического очищения.

10.3. Черновцы как исключение?

Губернатор К. Войкулеску был полон решимости депортировать из Бессарабии всех евреев. Как он сообщил находившимся на территории провинции полиции, жандармерии и воинским частям в циркуляре от 10 октября 1941 г., по завершении мероприятий по «очищению» «на территории [Бессарабии] не должно было остаться ни одного еврея, на каком бы то ни было основании»[791]. Жандармский инспектор полковник Микулеску разделял его мнение: за день до этого циркуляра он издал приказ, установивший, что «крещеные евреи считаются евреями и подлежат интернированию и депортации»[792]. Однако 22 октября, когда большинство евреев было уже депортировано, К. Войкулеску получил из Бухареста телеграмму, которая доводила до его сведения приказ И. Антонеску, изданный по просьбе группы мужчин-христиан из Бессарабии, женатых на еврейках, которые просили сделать исключение для их жен: «Молим Ваше превосходительство не разрушать наши семейные очаги, сложившиеся за многие годы, и не депортировать наших спутниц жизни…» И. Антонеску позволил еврейкам, «которые находились в этом положении, равно как и давно крещеным евреям, или тем, кто на практике проявили себя хорошими румынами», остаться в Бессарабии[793]. Решение Антонеску и визит комиссии Никулеску в Кишинёв несколько поумерили пыл «очистителей», так что немногочисленная группа евреев осталась в Кишинёвском гетто после того, как 13 ноября И. Антонеску приказал приостановить депортации в связи с наступлением зимних холодов[794]. В начале января в гетто оставалось приблизительно 300 евреев. Но депортации возобновились в мае 1942 г., и к концу июля был депортирован 231 еврей. В начале августа 1942 г. в Кишинёве оставались 183 еврея, из которых разрешение на проживание в провинции получили 175 человек, а еще пять человек ожидали депортации; в других населенных пунктах провинции оставались еще 125 евреев, все с разрешениями[795].

В Буковине, однако, ситуация развивалась иначе. К 7 сентября 1942 г. в провинции еще проживали 19080 евреев; из этого числа губернатор намеревался в скором времени депортировать 6826 человек[796]. Поскольку 13 октября того же года все депортации были «приостановлены» (фактически прекращены), «лишь» часть этих людей была депортирована до 10 сентября, а на 1 октября в провинции еще оставалось 17963 еврея[797]. Чтобы понять такую разницу по сравнению с процессом в Бессарабии, необходим тщательный анализ ситуации в городе Черновцы.

Фото 10.2. «Праведник мира» Траян Попович.

Фотография любезно предоставлена институтом Яд Вашем

История о том, каким образом значительному числу черновицких евреев удалось избежать депортации, известна в основном по опубликованным в 1945 г. воспоминаниям Траяна Поповича, мэра города Черновцы с августа 1941 по июнь 1942 г. Роль Т. Поповича в спасении евреев города была в 1969 г. признана Иерусалимским институтом Яд Вашем, присвоившим ему звание «Праведник мира». Т. Попович родился в 1892 г. в семье православного священника на юге Буковины, в селе Руший Мэнэстиоарей. Как и многие молодые румыны того времени, Т. Попович был пламенным националистом. Окончив гимназию в г. Сучава, он поступил на юридический факультет Черновицкого университета. С началом Первой мировой войны он бежал в Румынию и воевал в рядах румынской армии до окончания войны. Позже он стал адвокатом и практиковал в Черновцах. В 1940 г., спасаясь от советской оккупации, Т. Попович бежал в Бухарест. В 1941 г. он был сторонником И. Антонеску, которому, как и многие румыны, был признателен за подавление легионерского мятежа. После отвоевания города в июле 1941 г. он, по предложению И. Антонеску, сопровождал его полномочного представителя полковника А. Риошану в инспекционной поездке по Буковине, имевшей целью определение путей скорейшего восстановления провинции. 1 августа 1941 г. А. Риошану назначил Т. Поповича мэром города, хотя тот, по его собственному признанию, к этому посту не стремился. В скором времени Ион Антонеску утвердил это назначение[798].

С момента своего вступления в должность мэра Т. Попович выступил против политики стигматизации и изоляции евреев, в чем, как он писал в своих мемуарах, ему оказывал поддержку «весь чиновничий аппарат мэрии». Т. Попович считал, что А. Риошану не был антисемитом и сопротивлялся этой варварской политике. Но после его внезапной смерти 30 августа 1941 г. антисемитское давление со стороны многих военных и гражданских властных структур возросло, так что единственной защитой для евреев города осталась мэрия[799].

10 октября 1941 г. вновь назначенный губернатор генерал К. Калотеску в присутствии генерала И. Топора, подполковника Георге Петреску из Генерального штаба и начальника военного кабинета губернатора, майора Стелиана Маринеску известил Т. Поповича о решении Иона Антонеску интернировать всех горожан-евреев в гетто[800]. Попович бурно запротестовал. Он говорил о «грузе личной ответственности перед историей», о «трудностях, с которыми столкнутся [румыны] на мирной конференции [по окончании войны]», «о гуманизме и человечности, о традиционной кротости румына, о варварстве, жестокости, преступности и позоре». Т. Попович ссылался на «добродетели предков» и клеймил расовый садизм. Он взывал к чувству чести своих слушателей:

Господин губернатор, французская революция, которая дала человечеству справедливость и свободу, стоила всего лишь 11 800 жертв, тогда как Вы хотите послать на смерть, на пороге зимы, свыше 50 000 душ. <…> Как вы хотите войти в историю – рядом с Робеспьером?

По завершении речи Т. Поповича К. Калотеску заколебался: «То же самое и я говорил господам, это и меня беспокоит, но господа посланы именно для того, чтобы проследить за выполнением приказа; я еще подумаю». Затем вмешался подполковник Г. Петреску: «Кто будет писать историю, господин мэр, жиды? Я пришел очистить Ваш огород от сорняков, а Вы противитесь?» Т. Попович парировал: «Господин полковник, свой огород я очищу сам, а что касается истории, то ее напишут не только жиды, потому что мир не только их, напишут историки всех народов. Боюсь, что Вы еще успеете прочитать историю, в которую хотите внести свой вклад»[801].

Эта потрясающая сцена свидетельствует о твердости духа Т. Поповича и его непоколебимой преданности гуманистическому пониманию румынской национальной идентичности. Взгляды Т. Поповича на румынизм не исключали, а, напротив, подразумевали гуманистические ценности и высокие моральные принципы. С его точки зрения, достоинства румынской нации включали сострадание, терпимость и доброту, и его понимание национализма отвергало варварство и жестокость. С его точки зрения, депортация была не только бесчеловечным, но и антирумынским, непатриотическим действием. Его речь должна была произвести сильное впечатление, особенно если принять во внимание, что говорил он на прекрасном, слегка архаичном, румынском языке, напоминающем язык воскресных проповедей православных священников.

Т. Поповича поддержал военный комендант провинции генерал Василе Ионеску, который в то время был командующим дислоцированных в провинции войск. В. Ионеску зашел в помещение под конец разговора, «грустный, с потемневшим лицом, душевно надломленный», и бросил К. Калотеску следующие слова: «Я говорю, не делайте этого, господин генерал. То, что мы должны сделать, это свинство. Это грех, большой грех. Лучше было бы мне не приезжать в Буковину, чтобы не присутствовать при такой дикости»[802].

Т. Попович всё же согласился принять участие в открытии гетто, надеясь, что по ходу дела ему удастся облегчить страдания евреев и даже помешать их депортации. Но уже на следующем заседании в кабинете губернатора 12 октября, в котором участвовали начальники различных департаментов провинциальной администрации, председатель апелляционной палаты и прокурор провинции, а также командующий дислоцированными в провинции войсками, К. Калотеску объявил о своем решении депортировать всех евреев из города. Депортация должна была начаться 14 октября. На этом заседании Т. Попович был единственным, кто выступил в защиту евреев. Оба магистрата, сославшись на независимость юстиции и невмешательство в принятие административных решений, покинули заседание, остальные, включая генерала В. Ионеску, промолчали. Единственной уступкой, которой Т. Поповичу удалось добиться у вышестоящих начальников, было освобождение от депортации крещеных евреев и евреев, имеющих особые заслуги перед нацией (всего 100–120 человек)[803].

В тот момент казалось, что судьба черновицких евреев была решена, но 15 октября у К. Калотеску состоялся телефонный разговор с Ионом Антонеску, в котором тот объявил о своем решении освободить от депортации 15–20 тыс. евреев города, у которых были «заслуги <…> в развитии экономики страны». Т. Попович, видимо, считал, что к такому резкому повороту привели его действия, но в своих мемуарах он воздержался – по невыясненным мотивам – от объяснения, «какими средствами и с помощью кого я пытался повлиять на волю Маршала»[804]. Архивные документы позволяют нам выяснить эту тайну с высокой степенью вероятности.

15 октября губернатор К. Калотеску дал аудиенцию германскому консулу в Черновцах Фрицу Гебхарду Шельгорну (Fritz Gebhard Schelhorn).

На следующий день Ф. Шельгорн послал губернатору меморандум, в котором изложил свою позицию, высказанную им за день до этого[805]. В сущности, Шельгорн выступил против решения о депортации всех евреев, поскольку многие из них были якобы совершенно незаменимы для «восстановления экономической жизни в Черновцах», и особенно в деревообрабатывающей промышленности, которая была важнейшей отраслью местной экономики. Поскольку значительная часть продукции в этой сфере направлялась для нужд вермахта, депортация могла оказать серьезное негативное влияние на немецкие военные усилия. Ф. Шельгорн предложил отобрать «[экономически] полезных» евреев («разумеется, только строго по необходимости») и временно освободить их от депортации. Отобранные евреи должны были оставаться в городе столько времени, сколько потребуется для замены их местными неевреями.

Исходя из реальной ситуации, представляется, что наилучшим наставником в деле обучения необходимым производственным навыкам является сам еврей, и я уверен, что самые лучшие результаты даст система, при которой при каждом работнике-еврее будет находиться дублер-нееврей, которого еврей будет обязан как можно лучше обучить профессиональным навыкам. Как только этот заместитель будет, по мнению экспертов, в состоянии полностью перенять работу еврея, последнего можно будет исключить из экономической жизни. Всё это должно быть выполнено без единого исключения. Таким образом, можно будет воспитать преемников, которые своей старательностью и способностями рано или поздно будут в состоянии заменить всех занятых в экономической жизни города Черновцы евреев и сделать их ненужными[806].

Каковы были мотивы вмешательства Ф. Шельгорна? В своих мемуарах он утверждал, что им двигали соображения гуманности и отвращение к преследованию невинных людей. Он настаивал, что аргумент об экономической незаменимости евреев был придуман им как предлог, чтобы предотвратить депортацию как можно большего количества евреев. Сам же он не был убежден в том, действительно ли присутствие евреев в Черновцах было необходимо для восстановления местной экономики[807]. Независимо от того, соответствует ли объяснение Ф. Шельгорна истине или нет, несомненно, именно его инициатива и его аргументация убедили И. Антонеску пересмотреть свой первоначальный приказ[808].

К. Калотеску поручил Ф. Шельгорну, В. Ионеску и Т. Поповичу заняться отбором еврейских работников – специалистов, необходимых промышленным предприятиям, но немецкий консул уклонился под предлогом невмешательства во внутренние дела Румынии[809]. Т. Попович созвал лидеров еврейской общины и поручил им составить список освобожденных от депортации лиц и их семей, предоставив для этого самое большое помещение в своей резиденции. Весть о том, что определенные категории евреев останутся в городе, оказала мобилизующее воздействие на антисемитов, которые попытались добиться сокращения их числа. В то же время Т. Попович и узкий круг близких ему по духу румын пытались спасти от депортации как можно больше евреев. Некоторые предприниматели, среди работников которых были евреи, также подавали прошения, чтобы им разрешили остаться[810]. Когда на рассмотрение К. Калотеску представили 180 списков, он потребовал, чтобы число освобожденных евреев было существенно сокращено: например, список из 48 архитекторов следовало сократить наполовину, а список из 246 медиков – на треть[811]. Работа по «проверке» и «перепроверке» проводилась комиссией из функционеров примэрии во главе с Т. Поповичем и В. Ионеску, которые подвергались непрестанному давлению со стороны Департамента румынизации провинциальной администрации, а также органов полиции, разведки и контрразведки и других движимых рьяным антисемитизмом ведомств[812].

Поскольку критерии «экономической необходимости» не были установлены, а сроки для завершения отбора были нереально коротки, комиссия работала с крайним напряжением. Против ее членов выдвигались многочисленные обвинения в коррупции и пристрастности. Специальная служба информации докладывала 29 декабря 1941 г. о слухах про взятки за справки об освобождении от депортации, на основании которых евреев якобы выпускали из гетто; согласно другим слухам, евреи в гетто собирали ценные вещи для «господина мэра»[813]. Специальная служба информации была убеждена, что все официальные лица из команды мэра, начиная с самого Т. Поповича, были «подкуплены евреями». Подобные обвинения привели к созданию Комиссии по расследованию нарушений в гетто города Черновцы (Комиссия Симинела), которая представила свой доклад в конце 1941 г.[814] Комиссии не удалось доказать истинность обвинений, хотя она установила, что «системы» выдачи (или аннулирования, что стало распространенной практикой в дальнейшем) справок действительно не существовало, и рекомендовала, чтобы группа чиновников, главным образом из примэрии, начиная с Т. Поповича и В. Ионеску, задействованных в процессе отбора и проверки списков, была допрошена прокурорами военного трибунала. Имели ли рекомендации комиссии какие-либо последствия и привели ли они к принятию каких-либо мер, неизвестно[815].

Что касается обвинений в коррупции, то сам Т. Попович стоит вне подозрений, чего нельзя с уверенностью сказать об остальных участниках процесса «отбора, проверки и перепроверки». Очевидно, например, что, когда начальник Департамента румынизации Еуджен Павлеску, известный своей крайней продажностью и утробным антисемитизмом, предложил, чтобы 550 евреев были признаны незаменимыми для местного производства, он сделал это не без личной «заинтересованности»[816]. Но не нужно забывать, что многие сотрудники Специальной службы информации были непримиримыми антисемитами, которые не замедлили бы использовать самое верное средство – обвинение в коррупции – для дискредитации тех, кого они считали семитофилами. Таким образом, не следует доверять слухам, что все или даже большинство румын, участвовавших в процессе «отбора, проверки и перепроверки», руководствовались исключительно меркантильными соображениями.

Известно, что достаточно большое число буковинских румын, которые не были вовлечены в этот процесс напрямую, протестовали против планируемых депортаций, включая и бывшего министра от Буковины в бухарестском правительстве и главу провинциальной организации Национал-царанист-ской партии Теофила Саучук-Сэвяну, и советника королевского двора Германа[817]. Другие тоже пытались спасти некоторых евреев от ужасов депортации. Известно, например, что православный митрополит города Черновцы Тит Симедря (Tit Simedrea) и его советник Георге Русу (Gheorghe Rusu) спасли по крайней мере одну еврейскую семью[818]. Установлено, что в канун 1943 г. по приказу митрополита все священнослужители города прочитали проповедь против антисемитской ненависти, назвав ее «антихристианской» и напомнив, что «евреи – это человеческие существа, созданные Господом»[819]. Выжившие черновицкие евреи также упоминают – по сравнению с Бессарабией, поразительно часто – поддержку со стороны горожан, иногда подчеркивая, что, помогая им, они подвергали себя значительному риску[820]. Эти факты подтверждают репутацию города Черновцы как оазиса терпимости в Центральной и Восточной Европе. Эта репутация сложилась еще в австрийскую эпоху, хотя в период Великой Румынии политическая культура города заметно деградировала [821].

Если евреев признавали «экономически бесполезными», их заносили в списки на депортацию. Черновицкие евреи были отправлены поездом, в вагонах для скота, в Могилёв-Подольский, на восточный берег Днестра. Из Могилёва большинство должно было проследовать пешком дальше на восток. Перед отправкой из Черновцов представители НБР подвергли их тщательному обыску на предмет обнаружения ценных вещей, которые, как и в соседней провинции, евреи были обязаны «обменять» по курсу в несколько раз ниже рыночной стоимости[822].

Одновременно с Черновцами отбор «пригодных к использованию» евреев и депортация остальных проходили и в других городах и местечках Буковины. Критерии отбора были те же, что и в Черновцах: индивидуальная полезность евреев для местной экономики. И в этих населенных пунктах решение зависело от отношения отдельных чиновников к евреям, и в особенности от их антисемитских убеждений. В Хотинском уезде, например, губернатор предложил освободить от депортации 50 ремесленников, но префект В[иктор?] Попович решил сократить их число до 40 (вместе с членами семейств их численность достигала 126 человек). С другой стороны, в уезде Дорохой (этот уезд исторически был частью Молдовы, но в 1940 г. был включен в расширенную провинцию Буковина) префект Иоан Баркан решил оставить на месте относительно большое число евреев (2316 человек), и это решение спровоцировало скандал. Инспектор Департамента румынизации Ал. Адам пожаловался на этого префекта в министерство труда, обвиняя его в том, что он покрывал евреев, чем вредил процессу румынизации местной экономики[823].

В феврале 1942 г. в Черновцах было свыше 21 тыс. евреев, из которых 16931 имел справки об освобождении от депортации, выданные Комиссией по отбору, и примерно 5 тыс. считались «непригодными к использованию», но не были депортированы до 13 ноября, когда И. Антонеску приказал приостановить депортации. Лицам последней категории перед их уходом из гетто Траян Попович подписал и выдал разрешения на проживание в городе от своего имени[824]. Выдача этих разрешений, видимо, и послужила главным обвинением против мэра, поскольку, поступая таким образом, он явно превысил свои полномочия. В противостоянии Т. Поповича с антисемитами из Черновцов, у которых были крепкие связи в армии, тайной полиции, провинциальной администрации, в Палате труда и в Торгово-промышленной палате города, обвинения, с молчаливого согласия губернатора выдвигал и поддерживал начальник его кабинета майор Маринеску. В конечном итоге, в июне 1942 г. Маринеску добился своего: министр внутренних дел генерал Жак Попеску освободил Т. Поповича от должности мэра и назначил на нее ярого антисемита Димитрие Галеша[825].

Депортации возобновились в начале июня 1942 г. Первыми кандидатами на депортацию стали евреи, которые уже были внесены в списки, но избежали ее осенью 1941 г., когда Кондукэтор ее приостановил. Единственное исключение для евреев этой категории было сделано губернатором для лиц, перешагнувших 70-летний рубеж. Первый состав в Транснистрию отправился 8 июня 1942 г. В нем были 1781 еврей из Черновцов и 76 из остальной провинции. 11 июня та же участь постигла 308 евреев из уезда Дорохой. Третий транспорт был отправлен 15 июня из Черновцов. В нем были 1139 черновицких евреев и 12 евреев из других уездов провинции. Для включения в четвертый транспорт были предназначены евреи, которые избежали двух предыдущих депортаций в июне; «подозрительные» с политической точки зрения евреи; евреи, уклонившиеся от трудовой повинности, и те, кого «удалили с производств и публичных должностей <…> за ненадобностью». Однако очень многие евреи из этих категорий были вовремя осведомлены о неминуемой депортации и сумели спастись, укрывшись в потаенных местах.

Не имея возможности достичь запланированных квот, власти стали задерживать всех попадавшихся под руку евреев[826]. Они устраивали настоящие облавы в еврейских кварталах и публичных местах и не пощадили даже обитателей лечебницы для душевнобольных[827]. Четвертый транспорт отправился 26 июня, увозя 1110 евреев из г. Черновцов и 52 еврея из уезда Дорохой[828].

Независимо от числа отправленных последним транспортом евреев, признанных «бесполезными для экономики», тот простой факт, что власти перешли к депортации евреев, первоначально признанных «временно полезными», означал, что с точки зрения властей переходный период, предусмотренный меморандумом Ф. Шельгорна, подошел к концу и настало наконец время тотального «очищения». Антисемитское давление постоянно нарастало. Палата труда города Черновцы 15 июля и Торгово-промышленная палата того же города 8 августа представили губернатору докладные записки о роли евреев в торговле и промышленности города. Согласно докладу Палаты труда, из 1891 еврея, занятого в промышленности, ремесленных мастерских и местной администрации, 888 человек были неквалифицированными рабочими или не были зарегистрированы как ремесленники, хотя и представлялись таковыми; вследствие этого Палата труда (или же референт из Военного кабинета губернатора на основании доклада Палаты труда) потребовала их депортации. Согласно докладу Торгово-промышленной палаты, из 580 евреев, занятых в коммерческих фирмах, 323 человека на самом деле были «экономическими паразитами». Более того, эта Палата утверждала, что практика, при которой некоторым фирмам позволялось продолжать использовать сотрудников-евреев, в то время как другим в этой «привилегии отказывалось», «создавала ситуацию нелояльной конкуренции, опасную для остальных предприятий, <…> руководимых настоящими румынскими коммерсантами, с чисто румынскими идеалами». Вследствие этого Палата труда предлагала не только депортировать этих 323 неквалифицированных евреев, но и подвергнуть проверке остальных, с тем чтобы лишь в исключительных случаях позволить некоторым из них остаться в городе еще на три месяца, в течение которых они должны были подготовить себе замену. По истечении этих трех месяцев евреи подлежали депортации «без колебаний». «Великая национальная задача – полная румынизация торговли, – настаивала Палата, – будет реализована только после полного, без всякого исключения, очищения города от евреев»[829]. Публичные функционеры, которые надеялись вселиться в квартиры будущих депортируемых, также протестовали против приостановки депортаций евреев в ноябре 1941 г. Неевреи, занятые на предприятиях, где всё еще оставались сотрудники-евреи, считали себя задетыми тем, что они называли «привилегированным положением» своих коллег-евреев. Несколько самозваных «патриотов» создали комитет поддержки быстрого и полного «освобождения» страны от евреев, названных ими «самыми опасными существами и главными факторами в этой войне»[830].

15 августа 1942 г. губернатор К. Кал отеску подписал постановление, по которому вводились новые, более строгие правила трудоустройства евреев. Оно ограничивало число евреев, которое могли принимать на работу малые предприятия, а также максимальный срок трудоустройства евреев. Для малых предприятий, занимающихся розничной и оптовой торговлей, этот период составлял три месяца, и ни один еврей ни при каких обстоятельствах не мог быть трудоустроен после 1 ноября 1942 г. На промышленных предприятиях максимальный срок трудоустройства составлял от четырех до шести месяцев, в зависимости от должности и квалификации еврея. Все предприятия, нанимавшие еврейскую рабочую силу, должны были обеспечить дублирование числа сотрудников-евреев этническими румынами, которые должны были сменить своих наставников после их увольнения по истечении указанного срока[831].

Даже после приостановления депортаций 13 октября 1942 г. «окончательные сроки» для увольнения сотрудников еврейской национальности официально оставались в силе. Хотя эти сроки постоянно продлевались, власти продолжали оказывать давление на руководство буковинских предприятий на предмет увольнения евреев и их замещения этническими румынами. Уволенных евреев больше не отправляли в Транснистрию, а передавали под юрисдикцию армии, которая «использовала» их на трудовых повинностях для выполнения различных работ. Они могли также быть депортированы за различные административные нарушения (например, за неношение «звезды Давида» или нарушение комендантского часа и т. п.) в расположенные по соседству концентрационные лагеря, как то в Садагуре, Единцах, Влашке и Хотине[832].

В конце 1942 – начале 1943 г. присутствие евреев в Буковине считалось временным, до возобновления депортаций. Армия, заинтересованная в продолжении процесса румынизации экономики, поскольку это автоматически увеличивало находящуюся в ее распоряжении рабочую силу, выражала недовольство слишком медленным ходом «очищения» Буковины. Отвечая на обвинения в семитофильстве, 2 ноября 1942 г. губернатор докладывал Генеральному штабу, что он более года не покладая рук трудился, чтобы заменить евреев в местных фирмах, и что он уже «эвакуировал» 90 тыс. евреев из Буковины в Транснистрию, и, следовательно, был «первым сторонником того, чтобы эта операция завершилась полным успехом». Но ситуация в провинции была «совершенно особой», и то обстоятельство, что евреи всё еще работали в некоторых фирмах, объяснялось не тем, что власти учитывали их интересы, а интересами национальной экономики[833]. Подчас ситуация доходила до комического. 29 декабря 1942 г. губернатор К. Калотеску дал согласие на просьбу Директората по румынизации (!) устроить на работу 11 еврейских специалистов сроком на три месяца, с тем чтобы за это время они подготовили себе на смену этнических румын. Еще 18 марта 1943 г. один румынский коммерсант, сославшись на «крайний окончательный срок» 1 апреля 1943 г., просил разрешения на продление срока трудоустройства одного еврея[834].

Изменения в политике провинциальных властей произошли только после снятия с поста, в середине марта 1943 г., губернатора К. Калотеску. Новый губернатор генерал Корнелиу Дрэгэлина ослабил давление на евреев. Хотя «окончательные сроки» для трудоустройства евреев формально оставались в силе, все заявления об их продлении удовлетворялись без промедления[835]. Жизни евреев, остававшихся на тот момент в городе, уже ничего не угрожало.

У депортированных из Бессарабии и Буковины (включая район Херца и уезд Дорохой, которые исторически были частью Молдовы, но включены в провинцию Буковина в сентябре 1941 г.) в Транснистрию евреев, даже если им посчастливилось пережить чудовищные мучения во время депортации и заключения в лагеря и гетто и избежать массовых казней, были лишь незначительные шансы вернуться в родные края до отвоевания провинций Красной армией (Транснистрия, север Буковины и север Бессарабии вернулись под советский контроль в середине апреля; остальная Бессарабия была отвоевана в августе 1944 г.). Ион Антонеску 8 июля 1943 г. утвердил решение о возвращении из Транснистрии в Румынию определенных категорий евреев, как то: инвалидов войны, вдов и сирот ветеранов армии, «родителей павших на поле брани» воинов, бывших солдат румынской армии, евреев, крещенных до 1920 г., и лиц старше 70 лет. 12 ноября того же года И. Антонеску отдал приказ о начале возвращения евреев в Бессарабию и Буковину, начиная с вышеназванных категорий и «необходимых стране профессиональных специалистов»[836]. В декабре из Транснистрии в Румынию вернулись 7 тыс. евреев, главным образом в уезд Дорохой. Вскоре после этого власти попытались поспособствовать эмиграции 5 тыс. еврейских детей-сирот из Транснистрии в Палестину[837].

Глава 11

Цена утопии

Если Бессарабия и Буковина были в глазах И. Антонеску и его наместников испытательным полигоном по тотальной этнической чистке Румынии, то экономические последствия этого эксперимента должны были бы их ужаснуть. Буковина и Бессарабия (в таком порядке) были провинциями, в экономике которых евреи играли самую значительную, по сравнению с другими провинциями страны, роль. Согласно данным Центрального института статистики, в 1930 г. евреи контролировали в Буковине 79,3 % торговли, 66,4 % финансов и 35,3 % промышленных предприятий. В Бессарабии они контролировали 77,4 % торговли, 54,8 % финансов и 42,3 % промышленных предприятий[838]. Массовые убийства и изгнание евреев привели к экономической катастрофе, особенно в Бессарабии, где «очищение» было практически полным.

Первой пострадала торговля. Например, полиция уезда Сучава (юг Буковины) докладывала в ноябре 1941 г., что одним из последствий депортации евреев было то, что «почти вся экономическая жизнь города внезапно прекратилась, что ударило в первую очередь по горожанам-румынам, которые, по причине своего шаткого материального положения, не имели достаточно припасов на более продолжительное время»[839]. В декабре 1941 г. полиция Сучавы оценивала обстановку как «напряженную» и явно отнесла это на счет «эвакуации евреев»[840]. В донесениях из провинций в Бухарест постоянно говорилось о разрушении торговли, хотя провинциальные власти предпочитали не объяснять причин этой катастрофы[841]. Первой реакцией правительства было поручение Национальному институту кооперации (НИКООП) открыть в провинциях магазины, но результаты оказались неудовлетворительными. Как докладывал в конце 1941 г. командир хотинского жандармского легиона майор Дрэгулеску, в магазинах НИКООП было так мало товаров, что они «ничего не значили для большой массы крестьянского населения».

Жандармы считали, что местное население было в отчаянии, на чем «спекулировали враги страны»[842].

Ситуация стала настолько тревожной, что Генеральный штаб обсуждал ее в декабре 1941 г. на одном из заседаний под председательством самого Кондукэтора. На этом заседании было признано, что «с эвакуацией евреев из Бессарабии и Буковины торговля и кустарная промышленность были полностью дезорганизованы. Потрясения, причиненные этим экономической жизни, были наиболее ощутимы в сельской местности». На заседании рассматривался ряд мер, впоследствии утвержденных И. Антонеску, которые были призваны исправить ситуацию, как то: обращение к этническим румынам, особенно молодым, с призывом перебираться в села провинций, чтобы заполнить образовавшиеся пустоты в торговле и ремеслах; предоставление льготных государственных кредитов подобного рода добровольцам; указания местным властям «поддерживать создание и развитие кооперативов на коммунальном и уездном уровнях». Наряду с этими мерами, однако, подчеркивалась необходимость сделать всё необходимое, чтобы не допустить «проникновения национальных меньшинств в экономическую жизнь освобожденных провинций»[843].

По многим причинам, в том числе вследствие традиционного отсутствия у румын интереса к торговле и ремеслу; неготовности предприятий из других регионов Румынии инвестировать в провинции в условиях характерной для военного времени нестабильности; а также противоречивых приоритетов властей разного уровня и сферы компетенции, – эта программа экономического оздоровления была реализована лишь в малой мере. Как следует из красноречивого признания, включенного в меморандум государственного Субсекретариата румынизации, колонизации и инвентаризации, подготовленный по просьбе германско-румынской торговой палаты в Бухаресте в феврале 1943 г., торговля в сельской местности так и не восстановилась:

Все бессарабские, буковинские и молдавские рынки и торговые местечки, расположенные вдоль дорог с оживленным движением, на перекрестке путей, по которым до этого провозились все производимые в стране продукты и которые в прошлом играли существенную роль в развитии торговли в этих провинциях, сегодня, с уходом занимавших их евреев, парализованы[844].

Единственным реальным успехом, который бессарабская администрация могла отнести на свой счет, было «приведение в действие» большинства местных предприятий. Но этот успех был достигнут вопреки ясно выраженному намерению бухарестского правительства не допустить огосударствления бывших еврейских предприятий. Как утверждал Михай Антонеску, испытывавший отвращение ко всякого рода этатизации, движение в этом направлении неизбежно привело бы к перенапряжению административных ресурсов и падению производительности соответствующих предприятий[845]. Тем не менее в Бессарабии губернатору пришлось прибегнуть к именно такому способу управления бывшими еврейскими производственными активами как к единственному способу их эксплуатации[846]. Даже сдача в аренду, не говоря уже о продаже, бывших еврейских предприятий этническим румынам оказалась нерешаемой проблемой. Согласно данным бессарабского губернатора, в декабре 1942 г. из общего количества 1050 промышленных предприятий провинции только восемь были сданы в аренду частным предпринимателям, и относительно лишь еще 43 предприятий велись переговоры о сдаче в аренду[847].

В Буковине, одной из самых богатых провинций Великой Румынии, которая в меньшей мере, чем Бессарабия, пострадала от советской политики выжженной земли в 1941 г., сложилась несколько иная, чем в Бессарабии, ситуация. Провинция, в особенности Черновцы, стала точкой притяжения для разного рода любителей легкой наживы, в результате чего она была прозвана «румынской Калифорнией». Как писал в 1945 г. румынский журналист еврейского происхождения Мариус Мирку:

Солидные люди забросили свои честные предприятия, профессии и выгодные ремесла; офицеры увольнялись из армии и отправлялись в Черновцы, чтобы разбогатеть грабежом. [Любой этнический румын за незначительную цену мог арендовать бывшую еврейскую фабрику или магазин] <…> Подобно калифорнийским золотоискателям, которые, намыв некоторое количество золота, бросали всё и уходили без оглядки, черновицкие калифорнийцы, после переработки всех значительных запасов сырья [оставшихся от прежних владельцев на полученных ими фабриках] или после продажи огромного запаса товаров из арендованной лавки, возвращались домой, в свой город с накопленным имуществом, оставляя всё на произвол судьбы[848].

Румынизация сопровождалась коррупцией на всей территории Румынии, но особенно в Буковине. Главой Департамента румынизации в Буковине был известный коррупционер профессор Еуджен Павлеску. Он распродавал бывшее еврейское имущество по смехотворным ценам своим родственникам и друзьям, не удосужившись зарегистрировать запасы сырья соответствующих предприятий. По приказу И. Антонеску Е. Павлеску был снят с должности в феврале 1942 г. и подвергнут уголовному преследованию вместе с другими официальными лицами[849]. К марту 1942 г. уже было открыто 69 уголовных дел на официальных лиц из одних только Черновцов, которые потом были дополнены еще двумя делами. Однако расследования затягивались и часто закрывались под разными предлогами. Из всей массы открытых дел к апрелю 1943 г. в суды были переданы лишь четыре, а 14 дел были прекращены. Даже когда вина чиновников была доказана, они получали смехотворно мягкие приговоры, обычно от одного до двух месяцев тюрьмы[850].

Неудивительно, что бюджеты провинций имели огромные дефициты и нуждались в постоянных дотациях со стороны центрального правительства. Доходы бессарабского бюджета, например, составляли на конец ноября 1942 г. 1902446902 лея, из которых 1602 500 тыс. леев были дотациями из Бухареста[851]. Ситуация оставалась практически неизменной до конца румынского правления[852]. В Буковине положение с бюджетом было настолько катастрофическим, что Министерство финансов отказалось одобрить бюджет провинции, вследствие чего губернатору пришлось осуществлять, по сути, незаконные платежи. Когда в конце сентября 1942 г. финансовое положение в провинциях было представлено Совету министров, Михай Антонеску изложил пораженным губернаторам точку зрения бюрократов из Бухареста следующим образом:

Вы – Бессарабия и Буковина – взяли у государства огромные деньги. <…> Когда же зашла речь о том, чтобы приносить доходы государству, вы получили целый ряд льгот. Следовательно, Государству и центральной власти приходится создавать внутри того же государства привилегированный режим для определенных провинций и заставить население остальной части страны нести дополнительное бремя, чтобы компенсировать данные вам в Бессарабии и Буковине права[853].

Как видно, эксперимент Кондукэтора создавал проблемы для всей страны.

Еще одним непредвиденным следствием уничтожения евреев в провинциях было полное разрушение системы медицинских услуг и общественного здравоохранения. Немедленно вслед за массовыми убийствами и интернированием выживших евреев в лагеря и гетто местные власти были наводнены потоком жалоб на отсутствие медиков и фармацевтов. Попытки улучшить положение принесли лишь частичное облегчение[854]. В июле 1943 г. министерство здравоохранения вынуждено было признать, что из медиков, направленных из Румынии в Бессарабию, лишь треть прибывает к месту назначения и что властям не удается полностью справиться с эпидемией тифа, распространявшейся в провинции[855]. Реальные масштабы катастрофы стали очевидны в конце войны, когда, несмотря на усилия советских органов помешать распространению болезни, от тифа умерли тысячи людей[856].

Но в конце 1941 – первой половине 1942 г. Иону Антонеску очень хотелось верить в то, что в восточных провинциях наблюдается триумф его концепции. В течение по крайней мере двенадцати месяцев, с июня 1941 до апреля 1942 г., а возможно, и позже, Бессарабия и Буковина были для диктатора в некотором роде приоритетом. Несмотря на проблемы военного времени и многочисленные обязанности, он находил время для посещения провинций, вникая в самые мелкие детали, давая при этом многочисленные «административные рекомендации» своим подчиненным на местах, а затем делился своими наблюдениями с изумленными министрами.

После посещения Бессарабии и Буковины весной 1942 г. он вернулся в Бухарест полным воодушевления от увиденного или от того, что ему показалось. Он был уверен, что дела идут в правильном направлении. В конце апреля он сказал своим министрам:

Могу сказать, что в Бессарабии администрация идет почти идеальным путем. Всюду я находил образцовые мэрии, образцовые жандармские посты, образцовые школы, образцовые претуры (т. е. администрации на уровне плас. – В.С.) <…> Для тех, кто приезжает и видит всё это, это настоящая революция.

В Буковине, добавил Антонеску, он также видел «чрезвычайно интересные вещи: все дела налажены, толковая работа, сделанная с душой, патриотично. <…> Все больницы я застал в хорошем состоянии <…>. [Некоторые из них мы] можем доставить в середину Европы, и сказать: Пожалуйста, попытайтесь сравнить эти учреждения с вашими, и ни одно из них не даст повода для критики». И такое отрадное положение, поспешил он добавить, сильно контрастировало с совершенно неудовлетворительным состоянием дел в Старом королевстве. Однако не сразу дело делается, успокоил он слушателей:

Есть у меня пожелание и амбиция для Румынского Народа: показать и стране, и иностранцам, что этот народ способен к другому управлению, к другой морали, другому духу жертвенности. И доказательством, в частности, является то, что в [освобожденных провинциях и в Транснистрии] нам удалось навести <…> порядок, и порядок образцовый. <…> Доказательство того, что румын ничем не хуже, что он не только не абиссинец Европы – но он немец и француз Европы, доказательство этому – налицо[857].

Разумеется, всё это были чистой воды фантазии, как позже утверждал сам губернатор К. Войкулеску. Вот некоторые замечания К. Войкулеску, сделанные им во время посещения нескольких коммун Бессарабии в ноябре 1942 г. В селе Пересечина Оргеевского уезда он продиктовал секретарю: «Администрация коммуны совсем не озаботилась вопросами строительства и ремонта». В детском саду «состояние дел вызывает тревогу и не может длиться больше ни минуты». Школьная столовая не отвечала своему назначению. В начальной школе № 2 города Оргеева «всюду грязь и беспорядок, классы не убраны и неухожены, <…> дети грязные; учет посещаемости школьниками занятий не ведется, посещаемость неизвестна»[858]. Не очень-то похоже на образцовое учреждение.

И всё же Ион Антонеску продолжал до поры до времени твердо отстаивать автономию провинций во всех отношениях, включая и финансовые, против нападок со стороны бухарестской бюрократии, которая не могла смириться с утратой контроля над частью национальной территории[859]. Но начиная с лета 1942 г. Кондукэтор стал заметно терять интерес к проекту «образцовые провинции», а бухарестские бюрократы воспользовались этой возможностью для возобновления наступления на особые права губернаторов. В этом их поддержал Михай Антонеску. Серией чрезвычайных указов прерогативы губернаторов были урезаны, тогда как министерства расширили свой контроль над некоторыми административными структурами провинции[860]. Бессарабский губернатор генерал Константин Войкулеску обратился 30 января 1943 г. к правительству с заявлением, в котором потребовал отмены чрезвычайного указа за № 18 от 13 января 1943 г. в связи с тем, что он уничтожает саму концепцию автономии, как ее замыслил И. Антонеску.

Эта концепция, как подчеркнул губернатор, предусматривала превращение провинций «в опытное поле, в рабочую площадку, в ударную стройку для созидания, с тем чтобы показать народу, чего можно было добиться в прошлом и чего добиться не удалось». Губернатор, несомненно, был прав в том смысле, что принятие чрезвычайного указа означало не что иное, как отмену первоначальной концепции, но его заявление было отвергнуто по чисто техническим причинам[861].

Вскоре после этого, в марте 1943 г., генерал Константин Войкулеску и его коллега из Буковины, генерал Корнелиу Калотеску, были обвинены в халатности и сняты с губернаторских должностей. Им вменялось в вину, что они допустили серьезную порчу и разбазаривание бывшего имущества евреев, немцев и лиц, покинувших свою собственность при начале боевых действий, которые предназначались для распределения колонистам из Старого королевства и ветеранам войны[862]. Тем самым был положен конец проекту «образцовая провинция». В дальнейшем никаких мероприятий по «очищению» и реконструкции в провинциях не проводилось, хотя официального заявления об отказе от первоначального плана так сделано и не было.

Парадоксально, но почти полное исчезновение евреев с территории Бессарабии не означало «решения еврейского вопроса» в провинции. Местные «бдительные граждане» усердно наводняли властные инстанции доносами на тех немногих евреев, которым было разрешено остаться в провинции, неоднократно обвиняя их в невообразимых беззакониях. Кишинёвская газета Raza, например, опубликовала 12 июля 1942 г. статью с доносом на две еврейские семьи, проживающие в центре города. Нарушения их состояли в том, что они покупали продукты на местном рынке, носили хорошую одежду и позволяли своим детям играть с собаками и смеяться, когда собаки облаивали прохожих. В этом последнем факте автор статьи усмотрел самый верный признак того, что евреи по-прежнему ненавидят румын, и требовал их депортации. Полицейское расследование, проведенное по данному факту, не обнаружило никаких доказательств в поддержку этого утверждения[863].

Бессарабские власти, узнав в июне 1942 г., что из Бухареста прибывает группа еврейских экспертов, чтобы провести подсчет жителей Бессарабии еврейского происхождения в рамках национальной переписи «жителей, имеющих еврейскую кровь», ударились в панику[864]. Комиссар полиции Ион Г. Филимон, начальник отряда полиции на железнодорожной станции Унгены, докладывая губернатору о прибытии группы переписчиков, дал понять, что, хотя он не мог помешать их проникновению в провинцию, поскольку у них были сопроводительные бумаги, выданные Генеральным штабом, он не мог примириться с потерей бдительности со стороны армии, которая позволяла «этим элементам, способным на шпионаж и даже покушения и т. д.», путешествовать по железной дороге стратегической важности[865]. Губернатор К. Войкулеску с ним согласился: он обратился к Иону Антонеску с просьбой сделать для Бессарабии исключение и разрешить проведение переписи исключительно ресурсами местной администрации. Одновременно, и даже не дожидаясь ответа Кондукэтора, он приказал, чтобы еврейские эксперты были отправлены обратно за Прут[866].

В марте 1943 г. Кишинёвский региональный инспекторат полиции получил от одного из информаторов полиции Бельцкого уезда донос. Согласно данным информатора, евреи, занятые в составе рабочей бригады на дорожноремонтных работах в городе Фалешты (они были посланы из Старого королевства по требованию дислоцированных поблизости войск, которым требовалось множество рабочих рук), находились вне должного надзора. Они имели доступ к конфиденциальным и даже секретным документам и вообще вели себя подозрительно. При последующих расследованиях официальные лица из Кишинёва пришли к выводу, что все обвинения были лишены основания, и посчитали эту ситуацию смешным фарсом. Демонстрируя утомление от антисемитской истерии, они рекомендовали полиции Бельц впредь отправлять в Кишинёв лишь «профессионально проверенную информацию <…> в противном случае мы превратимся в рабов бесполезной переписки»[867].

Параноидальный страх перед еврейскими кознями стал еще одним парадоксальным последствием эксперимента И. Антонеску: этническая чистка вместо избавления от фобий на деле привела к их усилению.

Глава 12

Что они знали? что они сделали?

После очищения провинций от евреев власти первым делом постарались забыть сами и заставить забыть других о том, что произошло с их жертвами. С этой целью в официальных заявлениях они регулярно прибегали к использованию эвфемизмов вроде: «в настоящее время в селах не имеется ни одного еврея», или: «после освобождения не было найдено большей части евреев, которые ушли [на восток] вместе со своими товарищами по грабежу, убийствам и порабощению мира», или: «еврейский вопрос» нашел свое «спонтанное и естественное решение» «вследствие отступления вместе с большевистскими войсками большинства еврейского населения», или просто: «евреи ушли»[868]. Власти продолжали использовать эту лживую лексику в стиле, который вполне можно назвать оруэлловским, даже после того, как сам И. Антонеску в октябре 1941 г. опубликовал свой ответ на меморандум бывшего председателя Федерации союзов еврейских общин Вильгельма Фильдермана, протестовавшего против депортации евреев из провинций. В нем Кондукэтор раскрыл румынской публике тот факт, что евреи из этих двух провинций были «переведены в гетто, подготовленные для них на Буге»[869].

Фото 12.1. Иоан Худицэ, год неизвестен.

Фотография любезно предоставлена Даном Бериндеем

Ошеломляющее сообщение И. Антонеску относилось к депортациям. В том же, что касается кампании массовых убийств в июле – августе 1941 г., молчание прессы и властей было полным. Но даже в этих условиях многие в Бухаресте получали информацию непосредственно от солдат и жандармов или других лиц, посещавших провинции. И вряд ли могло быть иначе, если принять во внимание масштабы «операций», число исполнителей и очевидцев. Так, живший в Бухаресте румынский писатель, ассимилированный еврей Михаил Себастьян записал в своем дневнике 21 и 22 августа 1941 г. историю о том, как его знакомый, лейтенант кавалерии Викки Гиллард, прибывший в Бухарест в краткосрочный отпуск, рассказывал о массовых убийствах евреев в Бессарабии и за Днестром: «Многие сотни, тысячи расстрелянных евреев. Он, простой лейтенант, мог убить или приказать убить сколько угодно евреев. Шофер, который привез его из Ясс, расстрелял четверых»[870]. Другой румынский писатель еврейского происхождения, Эмиль Дориан чуть позже, в конце ноября – начале декабря того же года, записал свои беседы с Георге Брэтиану и Михаем Раля, которые говорили о массовых убийствах евреев в Бессарабии и Буковине как о чем-то общеизвестном[871]. Раля, в частности, «рассказывал о подробностях убийств в Бессарабии и Буковине, настолько ужасных, – писал Дориан, – что, когда это слышишь, тебя охватывает дрожь»[872].

Лидеры Национал-царанистской партии были осведомлены о массовых убийствах в Бессарабии и Буковине не позднее начала осени 1941 г., поскольку 10 сентября, на организационном заседании партии в Бухаресте, этот вопрос уже рассматривался. Но при всем этом члены руководства, поднявшие вопрос «о массовых убийствах еврейского населения, совершённых румынско-немецкими войсками», настаивали на том, что «евреи сами признают, что ужасы, совершенные в Яссах и Кишинёве, – дело рук только немецких войск и что румынские войска в них не участвовали». Вопреки очевидной противоречивости данных заявлений, собравшиеся склонны были верить в невиновность румынских войск, как это делали лидеры партии за два месяца до того, когда они предпочли свалить вину за Ясский погром на немецких солдат[873]. Когда позже в том же году партия получила информацию о депортациях евреев из Бессарабии и Буковины в Транснистрию, бюро единогласно заняло позицию осуждения этой политики, но некоторые из его членов выражали сомнения – в частности вице-председатель Ион Михалаке, который вскоре отправился добровольцем на фронт[874]. Хотя другие вице-председатели, Иоан Худицэ и Николае Лупу, твердо осудили депортации и преследования евреев вообще, личный друг И. Худицэ, предприниматель Константин Михэеску, который оказывал НЦП финансовую поддержку, выразился в том смысле, что «„в определенной мере” эти репрессии объяснимы»[875]. В партийных организациях Бессарабии и Буковины мнения также разделились: некоторые лидеры также проявили больше сострадания к евреям, чем другие[876].

Поэтому неудивительно, что 19 января 1942 г. партия вместе с лидером Национально-либеральной партии Дину Брэтиану протестовала перед Ионом Антонеску против «достойных осуждения эксцессов против евреев», но сделано это было несколько двусмысленно, с оговоркой, что эти эксцессы «были совершены или, возможно, инспирированы немцами»[877]. Нам ничего не остается, кроме как сделать вывод, что при слабом сопротивлении со стороны неопределившейся политической оппозиции И. Антонеску было легко продолжать свой чудовищный эксперимент в восточных провинциях. Хотя оппозиция могла легко получить достоверную информацию о том, что там происходило, она предпочитала этого не делать, чтобы не оказаться уж слишком тесно вовлеченной в защиту изолированного и непопулярного меньшинства.

* * *

Установленный в начале сентября 1940 г. режим стремился стать прямой противоположностью идеологии и практике диктатуры Кароля II, но в действительности он продолжил стратегию своего ближайшего предшественника, последнего карлистского правительства Иона Джигурту. В области внешней политики он ориентировался на нацистскую Германию и фашистскую Италию, а в области внутренней политики отличался авторитаризмом и решимостью осуществить этническую гомогенизацию. Хотя между двумя столпами Национального легионерского государства – генералом Ионом Антонеску и Железной гвардией – и существовали некоторые различия, обе стороны были полны решимости вести страну по намеченному пути. Отстранение Железной гвардии от власти и ее подавление в январе 1941 г. имело непосредственным следствием некоторое смягчение средств, которыми правительство собиралось осуществить этническую гомогенизацию страны. Ион Антонеску был предан идее этнической чистки не меньше легионеров, но он не желал нарушать внутренний порядок в стране, навредить ее репутации на международной арене и причинить недопустимый ущерб национальной экономике. В силу этого он считал, что выдворение национальных меньшинств должно было проводиться «упорядоченно», под эффективным контролем государственной власти.

С момента вступления Румынии 22 июня 1941 г. во Вторую мировую войну политика И. Антонеску претерпела резкую радикализацию. Состояние эйфории, в котором пребывали в первые месяцы войны диктатор и его самый доверенный помощник Михай Антонеску, нашло свое выражение в их готовности использовать против евреев из двух восточных провинций – Бессарабии и Буковины – беспрецедентные по своей жестокости средства. Массовые убийства евреев Бессарабии и Буковины румынской армией и румынской жандармерией в сотрудничестве с немцами и при участии экстремистских украинских националистов с последующей депортацией выживших евреев в Транснистрию были частью плана превращения этих двух провинций в «образцы» для остальной Румынии. В преддверии этнической гомогенизации послевоенной Румынии Бессарабия и Буковина должны были стать живым доказательством того, что румыны могли процветать в стране, очищенной от национальных меньшинств. В соответствии с первоначальным планом все национальные меньшинства двух восточных провинций должны были вскоре последовать за евреями. И новый административный порядок, который диктатор намеревался установить в Бессарабии и Буковине, должен был послужить в конечном итоге примером для применения после войны по всей Румынии.

Хотя концепция И. Антонеску была осуществлена только частично, человеческая цена этой социальной инженерии была страшной. Жестокость румын по отношению к евреям впечатлила даже Гитлера, который ставил их в пример своим нацистским функционерам. На протяжении всего этого времени румынские власти коррумпировали и деморализовывали местных христиан. Нанесенный экономике провинций ущерб был громадным и, по меньшей мере в сжатые сроки, невосполнимым. Но на последующих этапах войны, к неудовольствию Берлина, румынская политика постепенно становилась более умеренной. Двумя последствиями этой перемены были отказ от чудовищного эксперимента в восточных провинциях и прекращение депортаций. Ответ на вопрос, как и почему состоялась эта трансформация, составляет одну из главных тем третьей части настоящей книги.

Часть III

Между мечтой и реальностью

Глава 13

Румынизация

13.1. Средство для достижения цели

Румынизация была политикой вытеснения «чужаков», и в первую очередь евреев, из национальной экономики и замены их этническими румынами. Начатая по инициативе Железной гвардии, она была продолжена и после ее ликвидации в январе 1941 г., хотя и не столь лихорадочными темпами, более организованно и с претензией на законность. Как будет видно из далее изложенного, к моменту начала войны против СССР главные учреждения, которым было поручено заниматься этой политикой, были уже созданы и юридические акты, регламентирующие их деятельность, были уже изданы. Но в первые два месяца войны, когда румынская армия и жандармерия обрушили свой кровавый террор на евреев Бессарабии и Буковины, политика режима настолько резко радикализировалась, что, казалось, последует полный отказ от концепции постепенного выдворения евреев и что «на восток» последуют все румынские евреи, а не только те, кто проживал в восточных провинциях.

Такое восприятие возникало вследствие некоторых заявлений Кондукэтора, как публичных, так и сделанных им в кругу приближенных. Взятые в целом, они свидетельствуют о том, что в первые месяцы войны И. Антонеску серьезно думал о распространении мер по «очищению», с размахом примененных в восточных провинциях, на остальную часть Румынии. Напомним, что 22 июня И. Антонеску приказал депортировать в Мунтению, в концлагерь Тыргу-Жиу, всех евреев в возрасте от 18 до 60 лет, проживающих на территории провинции Молдова, от границы с СССР по реке Прут и на запад вплоть до реки Сирет, остальных же евреев провинции сконцентрировать в соответствующих уездных центрах. Хотя эти меры были предприняты по требованию армии об удалении евреев из прифронтовой зоны, сам Ион Антонеску придавал им более широкий смысл, связывая их со своей концепцией этнического «очищения»[878]. Свои намерения он раскрыл в выдержанной в самых угрожающих тонах телеграмме, направленной им на имя Михая Антонеску 3 сентября 1941 г. из своей ставки, находившейся тогда в Бендерах (Тигине), откуда он руководил осадой Одессы. Кондукэтор был рассержен информацией, согласно которой некоторые из интернированных в лагеря евреев Молдовы освобождались из них по просьбе менеджеров предприятий, которые не могли найти им замену. Это была грубая ошибка, писал он. Евреи, указывал Кондукэтор, это самые опасные и неумолимые враги румын. Именно служившие в Красной армии комиссары-евреи «с дьявольским упорством толкают русских в спину револьверами, заставляя их до последнего умирать на позициях».

Всем должно быть понятно, что эта борьба не со славянами, а с евреями. Это борьба не на жизни, а на смерть.

Или победим мы, и мир очистится, или победят они, и мы станем их рабами.

Следовательно, подытожил Кондукэтор, все евреи «должны быть возвращены в лагеря, предпочтительно в Бессарабию, потому что оттуда я вытолкну их в Транснистрию, как только освобожусь от текущих забот. <…> В данный момент на первом месте стоит не экономика, а само выживание нации»[879].

Приблизительно через полтора месяца И. Антонеску выбрал время и написал ответ, который по его указанию был опубликован, на меморандум доктора В. Фильдермана, в котором еврейский лидер протестовал против депортации евреев из Бессарабии и Буковины. И. Антонеску оправдывал свои приказы, ссылаясь на якобы совершённые евреями в 1940 г. беззакония против румынских солдат и на советские зверства против румынских военнопленных, которые он опять же поставил в вину евреям. И. Антонеску с насмешкой отверг утверждение В. Фильдермана о том, что румынские евреи не могут считаться ответственными за то, что совершили «русские (т. е. бессарабские. – В. С.) евреи», поскольку, согласно его словам, «их [бессарабских евреев] ненависть присуща всем [евреям]»[880]. Поскольку все евреи в равной мере враждебны румынам, относиться к ним всем также следует одинаково, приходил к выводу Кондукэтор. Ответ И. Антонеску был подхвачен большей частью прессы, представившей его как акт огромной смелости и государственной мудрости. Так вся глубина антисемитских убеждений Кондукэтора была выставлена напоказ всему миру[881].

Неудивительно, что осенью 1941 г. в Румынии было широко распространено ощущение, что, как писала одна из влиятельных антисемитских газет, приближается день «решения еврейского вопроса». Бухарестские евреи жили под страхом депортации и в предчувствии ужасного конца. Михаил Себастьян писал в своем дневнике 20 октября 1941 г.:

Это антисемитское безумие, которое ничто не может остановить. Нет никаких пределов, никакого смысла. <…> Абсолютно бесконтрольное, бесстыдное, бессознательное зверство, бессмысленное и бесцельное. Абсолютно всё, всё что угодно возможно[882].

Но время шло, и худшего не случилось. Помимо всё больших осложнений на фронте и всё более распространявшегося представления, что война может продлиться дольше, чем ожидалось, еще один фактор, похоже, поумерил пыл Кондукэтора: неожиданно сильные протесты со стороны различных кругов против «непредвиденных» экономических последствий внезапного удаления евреев из сёл и городов Молдовы. Оказалось, что многих «удаленных» евреев-специалистов попросту некем было заменить, так что многие предприятия оказались на грани банкротства. Их владельцы и менеджеры буквально завалили министерство внутренних дел ходатайствами о возвращении своих еврейских сотрудников, ссылаясь на невозможность замены их на специалистов румынского происхождения. В качестве типичного примера можно привести случай винокуренного завода в селе Гидижены, уезда Тутова (Молдова), который потребовал освободить из гетто «мастера фабричного производства» Исидора Кранца, без которого фабрика была бы вынуждена прекратить производство спирта. Такая ситуация, по утверждению дирекции фабрики, отрицательно сказалась бы на нуждах национальной обороны и на сборе налогов. За И. Кранца администрация была готова внести залог[883].

Еще 24 июня 1941 г. министерство внутренних дел издало инструкцию, согласно которой от депортации освобождался «еврейский управленческий персонал промышленных предприятий, работающих на национальную экономику… [этот персонал следовало] в дальнейшем оставить [на своих должностях]». Также «должны были остаться на своих местах еврейские медики и фармацевты, эвакуация которых оставила бы сёла без медицинского обслуживания»[884]. Эти исключения всё же не смогли решить все проблемы, спровоцированные поспешной «эвакуацией» евреев и их мобилизацией на различные общественные работы. Красноречивым свидетельством сказанного является поданная в министерство внутренних дел петиция руководства Румынских железных дорог от 1 июля. Ссылаясь на невозможность замещения «еврейских специалистов, как то инженеров, архитекторов, техников, младших инженеров, технических управленцев, архитекторов-руководителей, чертежников и т. д.», РЖД настаивала, чтобы всем им разрешили остаться на своих рабочих местах, в противном случае могли пострадать «не терпящие отлагательств нужды»[885].

Отвечая на эти запросы, Министерство внутренних дел освободило «незаменимых» евреев из лагерей и гетто. Известие об этом и вызвало гнев Иона Антонеску, отправившего 3 сентября процитированную выше телеграмму Михаю Антонеску с требованием прекратить эту практику. Но менее чем через неделю, выступая на заседании Совета министров, Кондукэтор согласился с политикой освобождения от депортаций и интернирования «полезных для национальной экономики евреев». Ссылаясь на исходящие из неустановленных кругов советы, он сказал, что следовало проводить различие между «полезными и бесполезными» евреями. Кондукэтор поручил своим министрам национальной экономики и финансов создать комиссию по отбору «полезных евреев», чтобы гарантировать, что будут освобождены только действительно «полезные» евреи; остальные же будут либо «эвакуированы», либо «использованы» на принудительных работах[886].

На следующий день, выступая перед той же аудиторией, Михай Антонеску продолжал объяснять суть разрабатывающейся стратегии. Он начал с того, что еще раз подчеркнул: «мы не можем удалить евреев за одну ночь» – такая попытка привела бы просто-напросто к параличу экономики. Во избежание катастрофы румынизацию нужно было проводить постепенно, но неуклонно; евреев нужно было принудить работать в «обязательном сотрудничестве» с этническими румынами, отбор которых должны были осуществлять местные торговые палаты. В течение длительного «сотрудничества» с евреями румыны должны были приобрести от них необходимые навыки, создав, таким образом, условия для их окончательной «замены». С выполнением этой задачи и с нахождением «международного решения» для «еврейского вопроса» путем их «репатриации» правительство перешло бы к «удалению» евреев из страны[887].

Так политика режима И. Антонеску в отношении евреев Румынии (за исключением Бессарабии и Буковины) приобрела свой законченный вид, который она сохранит без серьезных изменений до самого конца режима. Конечной целью была «репатриация» (что могло означать как депортацию «на восток», так и эмиграцию в Палестину) всех евреев с румынской территории, но ее осуществление было отложено до момента, когда румынские лидеры сочтут, что внешние (нахождение путей «международного решения еврейского вопроса») и внутренние условия (тотальная румынизация экономики) благоприятны для нанесения последнего, решающего удара.

Таким образом, румынизацию не следует понимать лишь как организованное разграбление имущества евреев или попытку улучшить положение служащих, ремесленников и предпринимателей-румын за счет их еврейских коллег. Румынизацию следует рассматривать как ряд промежуточных мер, которые должны были создать условия для не слишком затратного экономически и вполне логистически осуществимого выдворения из страны евреев. Как выразился Ион Антонеску 7 мая 1943 г. в своей инструкции, до конца войны румынизация должна была стать «тотальной»[888]. Конечным итогом этого процесса должна была стать Румыния без евреев, в лишенной евреев Европе под нацистским господством.

13.2. Румынизация еврейской собственности

В этой политике выделялись два основных аспекта: румынизация еврейской собственности и румынизация персонала предприятий. Румынизация еврейской собственности была поручена Государственному субсекретариату румынизации, колонизации и инвентаризации (ГСРКИ), который был создан чрезвычайным указом № 1219 от 2 мая 1941 г. на базе Государственного субсекретариата колонизации и эвакуированного населения. Этот орган возглавлял высокопоставленный чиновник в ранге министра. В конце 1942 г. персонал ГСРКИ состоял из министра, двух генеральных секретарей, двух генеральных инспекторов, двух комиссаров и множества чиновников среднего звена, всего 192 служащих. Общее число сотрудников достигало 469 человек, из которых 257 человек работали на полную ставку и 212 человек на полставки или с почасовой оплатой. Бюджет ГСРКИ на 1942 г. составлял 269,6 млн леев[889]. Помимо румынизации еврейской собственности, ГСРКИ занимался и другими важными делами, включая распределение фондов, выделенных правительством для оказания помощи беженцам из северной Трансильвании, обустройство эвакуированных и беженцев с юга Добруджи в бывших еврейских, немецких и других имеющихся в наличии хозяйствах; а также планирование масштабных операций по перемещению и колонизации, которые правительство намеревалось осуществить по окончании войны.

Несмотря на высокий статус и огромный бюрократический аппарат, успехи ГСРКИ были скромными. Румынизация была проведена быстро и успешно в относительно небольшом количестве отраслей, а именно в сельском хозяйстве и в пищевой промышленности, лесном хозяйстве и производстве пиломатериалов, на водном транспорте и в городском жилищном фонде. Ряд законов 1940–1941 гг. предусматривал полную экспроприацию еврейской собственности в этих отраслях в обмен на правительственную ренту, составлявшую приблизительно 10–15 % реальной стоимости, которая в действительности никогда не выплачивалась[890]. К началу осени 1943 г. правительство экспроприировало у евреев 45 035 га пахотной земли, 47 455 га лесов, а также значительное число лесопилок, мельниц и маслобоен. Кроме того, было экспроприировано недвижимое имущество в городах в количестве 75 385 квартир и 146 речных и морских судов[891].

До экспроприации имущества евреи владели очень малой долей от общей площади пахотной земли и лесных угодий, значительно меньшей, чем их доля в общем населении страны (2,7 % без учета утраченных территорий), – но значительной долей пищевой промышленности (всего 16,4 %, из которых 15,2 % в сельской местности) и деревообрабатывающей промышленности (всего 13 %, из которых 8,4 % в сельской местности)[892]. Эти отрасли были отобраны для необычайно быстрой румынизации, видимо, по той причине, что они занимали центральное место в румынском националистическом воображении, предполагавшем мистическую связь между румынской нацией, землей и лесом. Еврейское присутствие в сельском хозяйстве и деревообрабатывающей промышленности особенно раздражало румынских националистов. Следуя этой же логике, суда, плавающие под румынским флагом, но принадлежащие «иноплеменникам», считались нестерпимой аномалией. Что касается квартир в городских центрах, их экспроприация оказалась относительно простым, безопасным и прибыльным делом. Эта мера была очень популярна среди румынских горожан, которые надеялись переехать в конфискованные у евреев квартиры, и некоторые из них действительно туда перебрались за весьма незначительную плату[893].

Но во всех остальных сферах правительство предпочитало действовать осторожно, опасаясь возможной дезорганизации экономики, которую могла вызвать ускоренная румынизация. Как высказался Михай Антонеску 21 марта 1941 г.:

Городской фонд [недвижимости] – вещь статическая. Его легко передать. Коммерческий и промышленный фонд – это живое существо, это живой организм, который нельзя просто перебросить из рук в руки, не соблюдая органических правил жизни[894].

Румынизация, продолжал он, должна проводиться постепенно, по мере того как румынские предприниматели, администраторы и потенциальные эффективные хозяева будут подготовлены к принятию контроля от «чужаков»[895].

У созданного ГСРКИ было много задач в сфере румынизации имущества. В первую очередь, он должен был управлять, сдавать в арену и в конечном счете ликвидировать (т. е. распродавать) экспроприированное имущество, действуя через специально созданный и подчиненный ему Национальный центр румынизации, или НЦР[896].

Ответственным за скромные успехи ГСРКИ, достигнутые при выполнении этих задач, был Титус Драгош, бывший член НЦП, который руководил ГСРКИ с 5 декабря 1941 по 4 ноября 1943 г. Т. Драгоша выдвинул на эту должность Михай Антонеску с целью навести мало-мальский порядок в том хаосе, который возник при его предшественнике, генерале Еуджене Звиденеке. Т. Драгош до своего назначения служил генеральным секретарем в министерстве финансов, а до этого возглавлял бюро жалоб министерства культуры[897]. Т. Драгош был националистом и поддерживал румынизацию, но он не был фанатиком. Он был больше заинтересован в том, чтобы поспешная румынизация не нанесла ущерба экономике, чем в румынизации как таковой[898].

Второй сферой ответственности ГСРКИ было установление контроля над иностранным капиталом в стране – иностранным как в том смысле, что он принадлежал иностранным гражданам, так и в том, что его владельцами были граждане Румынии нерумынского этнического происхождения, особенно евреи. Конечной целью этого контроля была передача такого капитала в собственность этнических румын. Таким образом, НЦР и ГСРКИ приняли на себя обязанности комиссаров по румынизации и контрольных инспекторов, которые были учреждены под давлением легионеров осенью 1940 г. и которые своей алчностью и некомпетентностью усугубили экономические трудности в стране[899]. Ожидалось, что новые агентства будут работать легально и открыто, во избежание возможных обвинений в том, что процесс румынизации коррумпирован и сопровождается незаконным обогащением властей предержащих.

Самым важным инструментом контроля над иностранным капиталом было обязательное требование перевести акции всех акционерных обществ из ординарных в номинальные (процедура получила название «номинализации») и зарегистрировать их в контрольных органах – первоначально в министерстве национальной экономики, а затем в ГСРКИ. Это обязательство впервые было введено для ординарных акций в нефтяной промышленности в середине июля 1940 г. с целью помешать западным акционерам, особенно англичанам, вывезти свой капитал из страны. С момента введения 5 октября 1940 г. должностей контрольных инспекторов все предприятия, на которые были назначены инспекторы, должны были пройти процесс номинализации. Чрезвычайный указ № 529 от 3 марта 1941 г. распространил это требование на все акции иностранных акционеров, и в конечном итоге чрезвычайным указом № 811 от 25 марта 1942 г. это требование было распространено на все акционерные общества. Ординарные неноминализированные акции подлежали конфискации государством. Согласно официальным данным, до августа 1943 г. около 80 % акционерных обществ это требование выполнили, а государство в результате конфискаций стало обладателем почти 433 тыс. акций общей стоимостью около 191 млн леев[900].

Номинализация и регистрация акций задумывались как предпосылки установления эффективного контроля над имуществом иностранных граждан-евреев и, по мере возможности, румынских граждан – представителей других национальных меньшинств. Чрезвычайный указ № 529 от 3 марта 1941 г. запретил иностранным гражданам распоряжаться своим имуществом без разрешения министерства национальной экономики (а после создания ГСРКИ – разрешения этого последнего). Это положение касалось как акционерных обществ, так и всего остального имущества иностранных граждан, находящегося в стране. Чрезвычайный указ № 351 от 1 мая 1942 г. распространил эти положения на всё еврейское имущество в Румынии. Хотя подобный запрет никогда не распространялся на имущество всех румынских граждан-неевреев, многие из этих объектов собственности подвергались на практике такому же контролю. Так, согласно чрезвычайному указу № 533 от 3 марта 1941 г., такого же типа запреты применялись и к предприятиям, на которых ранее действовали комиссары по румынизации или контрольные инспекторы, а министерство национальной экономики и позднее ГСРКИ получили право по любым мотивам распространять эти запреты на другие предприятия. Более того, Закон № 51 от 20 января 1942 г. предоставлял правительству право принять «меры по консервации» любого предприятия, подпадающего под контроль в соответствии с чрезвычайным указом № 533. Согласно этому решению Совета министров, ГСРКИ должен был назначить на указанные предприятия инспекторов или администраторов с расширенными полномочиями. До конца 1942 г. ГСРКИ назначил 176 инспекторов и администраторов, которые наблюдали за деятельностью предприятий стоимостью в 15 млрд леев. Главные задачи этих администраторов и контролеров состояли в проведении румынизации персонала, а также в том, чтобы заставить предприятие сотрудничать главным образом с предприятиями, подконтрольными этническим румынам[901]. Комментируя эти законодательные акты, Титус Драгош отмечал, что «румынизация стремится поставить своего наблюдателя на каждом нерумынском предприятии»[902].

Главной целью этих мер контроля было блокирование перевода капитала за рубеж и (или) к «иностранцам», под которыми подразумевались как иностранные граждане, так и румынские граждане нерумынского происхождения, а также поощрение перевода капитала этническим румынам. Поскольку на каждую транзакцию требовалось разрешение со стороны ГСРКИ, это агентство могло влиять на движение капитала посредством предоставления или отказа в выдаче разрешений на транзакции. Представление о том, как на практике действовал этот механизм, дает следующая статистика: в бюджетном году 6 декабря 1940 – 6 декабря 1941 г. ГСРКИ получил от иностранных граждан 315 заявлений на разрешение приобрести недвижимое имущество, из которых было утверждено 271; 48 заявлений на приобретение акций, из которых было утверждено 45; и 94 заявления на приобретение коммерческих и промышленных предприятий, из которых было утверждено 91. За тот же период ГСРКИ получил от иностранцев 181 заявление на разрешение продажи недвижимого имущества, из которых 105 было утверждено; 17 заявлений о продаже акций – утверждено 14; и 9 заявлений о продаже коммерческих и промышленных предприятий – все были утверждены. Что касается обращений со стороны евреев на приобретение недвижимого имущества, то не было получено ни одного; на приобретение акций – 2, оба утверждены; и 161 обращение по поводу приобретения коммерческих и промышленных предприятий, 158 из которых были утверждены. Было подано 42 заявления о разрешении на продажу евреями недвижимого имущества, из которых утверждено 39. Все 19 заявлений о продаже акций евреям были утверждены, как и два заявления о продаже коммерческих и промышленных предприятий. В этой статистике удивляет несомненное преобладание разрешений над отказами. Это ясно указывает на то, что политика не достигла ожидаемого успеха. На деле она была даже менее эффективной, чем предполагают эти цифры, поскольку все сделки на Бухарестской бирже (не включенные в представленную выше статистику), в которых участвовали главным образом евреи, практически единственные игроки на рынке, были утверждены ГСРКИ[903]. Более того, отказ в выдаче разрешения на какую-то сделку не означал, что соответствующий капитал передавался от своего владельца к этническому румыну или румынскому государству, представленному НЦР; единственным следствием отказа было сохранение фактического положения. В августе 1943 г. ГСРКИ доложил о следующих скромных результатах более чем двухлетней деятельности: этническими румынами было куплено «у разных иностранцев» 525 объектов недвижимого имущества, 147 коммерческих и промышленных предприятий и 72 пакета акций[904].

Другая сфера, в которой ГСРКИ развернул бурную деятельность, но не добился какого-либо заметного успеха, была так называемая «борьба против сокрытия еврейских интересов». Правительство подозревало, что некоторые владельцы-евреи, напуганные перспективой возможной экспроприации и «эффективной румынизации», устраивали фиктивную продажу своей собственности этническим румынам, с которыми вступали в тайный сговор, согласно которому за определенное вознаграждение бывшие владельцы продолжали на практике контролировать свою собственность и получать причитающуюся прибыль. Вследствие этого 12 марта 1942 г. был принят Закон № 196, по которому все евреи, а также все экономические агенты, в которых евреям принадлежало 25 % и более активов, при отчуждении любым способом недвижимого имущества, промышленных предприятий, коммерческих фондов, акций и т. д., так же как и все физические и юридические лица, которые приобрели у них соответствующую собственность после 6 сентября 1940 г., должны были представить формальные декларации в специальную комиссию ГСРКИ, которая удостоверила бы подлинность заключенного контракта. Если обе стороны или участвовавший в сделке еврей заявляли, что сделка фиктивная, собственность должна была быть возвращена реальному владельцу, т. е. еврею. Но если обе стороны утверждали, что сделка подлинная, а комиссия устанавливала обратное, или если еврей настаивал на подлинности сделки, а покупатель утверждал обратное, и комиссия подтверждала правоту покупателя, имущество подлежало конфискации государством. Закон предусматривал суровые наказания для укрывателей еврейских интересов[905].

Целью закона было обеспечение более широкого контроля государства над еврейской собственностью. Закон поощрял честное участие евреев в процессе верификации: заявляя о фиктивности сделки, еврей мог получить обратно свое имущество, за исключением тех случаев, когда оно входило в категории, подлежащие конфискации по положениям других законов о румынизации имуществ, как, например, городские жилища. С другой стороны, закон угрожал евреям конфискацией «утаенного» имущества, если они скрывали фиктивность сделки, а комиссии удавалось доказать ее фиктивный характер. Но в том случае, когда обе стороны продолжали настаивать на подлинности сделки, проверка обычно прекращалась, поскольку доказать обратное было очень трудно. В одном из таких исключительных случаев, который произошел в ноябре 1943 г., комиссия ГСРКИ распорядилась конфисковать предприятие скобяных изделий на том основании, что его новый хозяин, румын по происхождению, в управлении предприятием фактически не участвовал и не мог ответить на простые вопросы относительно его функционирования[906]. В большинстве же случаев – свыше 90 %, – когда сделка объявлялась недействительной, решение основывалось на заявлениях вовлеченных сторон, и таким образом не приводило к конфискации соответствующего имущества. До августа 1943 г. специальные комиссии ГСРКИ провели проверку 57502 транзакций, которые привели к конфискации девяти зданий, 23 коммерческих предприятий (по сути мелких лавок), семи грузовиков и пакета биржевых акций[907]. Очевидно, что прогресс румынизации был не слишком впечатляющим.

Многие этнические румыны, в большинстве своем ремесленники и владельцы магазинов, которые рассчитывали поживиться в результате антисемитских экспроприаций и конфискаций, были разочарованы. В своих обращениях в ГСРКИ они требовали, чтобы различные еврейские предприятия были проданы им по ценам ниже рыночных или же предоставлены в аренду на льготных условиях. В одном из таких случаев румынский владелец типографии Михаил Велчану из города Бокша-Монтана в Банате просил, чтобы ему «передали» наборную машину из соседней еврейской типографии, поскольку он был не в состоянии себе таковую приобрести. В ответ, как и во всех подобных случаях, ГСРКИ объяснил, что нет никаких законных оснований для удовлетворения его просьбы, и посоветовал автору обращения заключить с еврейскими владельцами контракт о покупке[908]. В 1942 г., как бы отвечая на обвинения в недостатке воли при проведении румынизации, Т. Драгош признал в своей брошюре, что «в целом радикальных мер в области экономики до сих пор не было принято». Как бы оправдываясь, он добавил, что «экономические законы» требовали сохранения «стабильности и непрерывности» и что нельзя было не учитывать «требования производства для нужд войны». Но правительство, уверял он своих читателей, примет своевременное решение «об углублении румынизации» в подходящий момент[909].

Однако по поводу того, как определить наступление такого «подходящего момента», в правительстве не было единого мнения. По свидетельству Т. Драгоша от октября 1944 г. (т. е. высказанному уже после падения диктатуры), министерство национальной экономики в июне и декабре 1942 г. выдвинуло законопроект, предусматривавший конфискацию промышленных предприятий, которыми владели евреи, однако он твердо выступил против этого предложения, мотивируя это тем, что такие меры, вне всяких сомнений, привели бы к экономической катастрофе, и проект был отклонен[910]. Хотя мне не удалось обнаружить документального подтверждения этой истории, вполне возможно, что версия Т. Драгоша справедлива. Число жалоб в правительство, обвинявших Т. Драгоша в том, что он тихо саботировал румынизацию, постепенно росло, и 4 ноября 1943 г. Ион Антонеску снял его с должности, решив, что Драгош «покровительствовал еврейским интересам»[911]. Т. Драгоша заменил Овидиу Влэдеску, доверенное лицо Иона Антонеску, который до этого назначения был начальником Кабинета по связям с Бессарабией, Буковиной и Транснистрией. Однако эта замена не привела к изменению положения, и вплоть до самого падения режима никаких новых мер по румынизации собственности не предпринималось.

13.3. Замена евреев этническими румынами на рабочих местах

Помимо румынизации собственности, режим добивался также румынизации персонала предприятий, которую правительство понимало как удаление всех рабочих и служащих нерумынского этнического происхождения, и в первую очередь евреев, и замену их этническими румынами. По принятому 12 ноября 1940 г. чрезвычайному указу № 3825 все румынские фирмы должны были до 31 декабря 1941 г. уволить всех сотрудников-евреев. Контроль над исполнением этого закона возлагался на министерство труда, здравоохранения и социальной защиты (далее – министерство труда). Если министерство приходило к выводу, что какое-то предприятие саботировало исполнение закона, оно должно было передать это дело на рассмотрение специальной юридической комиссии, созданной при министерстве юстиции, с участием представителей министерства труда и министерства национальной экономики. Если комиссия подтверждала вывод министерства труда, оно могло наложить секвестр или ликвидировать фирму. Министерство было вправе в случае «абсолютной необходимости» предоставить отсрочку максимум на полгода. Министерство труда также было вправе, согласно чрезвычайному указу, приказать предприятию принять на работу этнических румын, которые, работая рядом с евреями вплоть до их увольнения, должны были обучиться у них необходимым навыкам. Эти румынские «элементы» (известные в дальнейшем как «дублеры» [dublanti]), должны были получать вознаграждение, равное сначала 50 %, а затем 75 % от заработка своего еврейского учителя. Чрезвычайный указ № 4117 от 19 декабря 1941 г. предусматривал открытие кредитной линии в размере 50 млн леев для выплаты вознаграждения этническим румынам-дублерам[912].

Во исполнение этого чрезвычайного указа 21 декабря 1941 г. министерство труда издало приказ, согласно которому создавалась новая бюрократическая единица – Центральное бюро румынизации (ЦБР), которое подчинялось министерству[913]. ЦБР стало вторым после министерства национальной экономики и впоследствии ГСРКИ важнейшим учреждением, занимающимся румынизацией. В середине 1942 г. в нем насчитывалось 90 инспекторов в Бухаресте и 55 в провинциях[914]. По своему юридическому статусу ЦБР было ниже ГСРКИ, но даже те полномочия, которыми ЦБР обладало по закону, а именно секвестрировать или ликвидировать предприятия, которые по той или иной причине провалили румынизацию своего персонала, оно на практике не применяло. Закон № 576 от 31 августа 1943 г. отменил это право ЦБР, ссылаясь на «чрезвычайные условия военной экономики», но даже до этого изменения столь важное положение первоначального чрезвычайного указа оставалось мертвой буквой[915].

Многие румынские националисты считали достижения ЦБР совершенно неудовлетворительными. Генеральный инспектор министерства труда еще в июле 1941 г. отмечал, что отсутствие прогресса в румынизации персонала фирм «создало огромное число недовольных» среди молодых румын, которые хотели заменить евреев на столь желанных местах. ЦБР не удалось оказать достаточную поддержку «молодым румынским элементам» в их «напряженной борьбе» против «еврейских патронов и сотрудников, которые прилагали все усилия и шли на все жертвы, чтобы сохранить свое господство в коммерции и промышленности страны». По причине несовершенства закона, институциональной беспомощности и некомпетентности ЦБР, продолжал генеральный инспектор, спустя восемь месяцев после принятия закона ситуация осталась прежней, а немногие успехи в деле румынизации касались исключительно «ничего не значащих постов»[916].

Генеральный инспектор предложил для исправления положения целый ряд мер, включая изменение закона, которое предоставило бы ЦБР дополнительные полномочия, а также ужесточило бы наказания для не подчинившихся и т. д. Но эти предложения не возымели последствий, так что отчет о деятельности ЦБР в начале марта 1942 г. включал тот же список ранее отмеченных генеральным инспектором проблем. Министр труда доложил 1 августа 1942 г. правительству, что вследствие принятых его министерством мер число еврейских сотрудников на предприятиях на всей территории Румынии снизилось с 28225 на 16 ноября 1940 г. до 17 134 в декабре 1941 г., что в процентном выражении означало снижение доли евреев в рабочей силе с 11,8 до 7,13 %. Работодатели 16292 из общего числа в 17 134 трудоустроенных евреев просили разрешения оставить их на рабочих местах и после истечения крайнего срока (31 декабря 1941 г.); министерство выдало 14 356 разрешений. Хотя эти цифры можно было бы оценить как свидетельствующие о реальных «достижениях» министерства, сам министр труда вынужден был признать, что в действительности большинство уволенных были почасовиками, в то время как постоянный персонал – главная мишень румынизации – был практически не затронут увольнениями. Министр еще раз предложил принять новый закон, который наделил бы его министерство дополнительными полномочиями, и снова по его предложению не было принято никаких мер[917].

Румынизация персонала продвигалась медленно по многим причинам. Во-первых, недоставало профессионально подготовленных этнических румын для замены работников-евреев. С целью решения этой проблемы министерство труда предоставило учащимся румынского происхождения в различных коммерческих и промышленных училищах разнообразные виды помощи (согласно чрезвычайному указу № 3825 от 12 ноября 1940 г., евреи были лишены права поступать в подобные учебные заведения)[918]. Но предприниматели и менеджеры считали, что выпускники румынского происхождения гораздо слабее евреев. В деловой среде было распространено мнение, что этих выпускников вообще не прельщала карьера в частном секторе и что они стремились получить дипломы, чтобы затем трудоустроиться в государственной администрации. Вот что писали, например, министру Т. Драгошу руководители Торгово-промышленной палаты города Тыргу-Мэгуреле в январе 1942 г.:

Следует отметить, что элементы с дипломами ремесленных училищ, гимназий, коммерческих лицеев и коммерческих академий в профессиональном отношении недостаточно подготовлены, в интеллектуальном же отношении обладают богатыми знаниями, но не умеют применить их на практике.

У всех подготовленных в этих школах элементов отсутствует убежденность в важности профессии коммерсанта <…>

Предприятия избегают брать их на практику ввиду недостаточной сознательности, поскольку учащиеся отлынивают от труда и руководствуются на практике убеждением, что свидетельство об образовании – это своего рода талисман, благодаря которому они смогут получить места в государственных учреждениях[919].

При таком положении дел не было ничего удивительного в том, что предприятия избегали принимать на работу румын и предпочитали сохранять у себя еврейский персонал, как показывает пример бухарестской текстильной фабрики «Цесэторииле уните» («Объединенные ткацкие мануфактуры»). В июне 1942 г. ЦБР получило жалобу от Георге Г. Николеску, ранее рекомендованного ЦБР на трудоустройство в качестве дублера еврейского специалиста на данной фабрике. Как писал Г. Г. Николеску, по его прибытии на фабрику директор Кутцоника отказался принять его на работу. Кутцоника прямо заявил Г. Г. Николеску и сопровождавшему его инспектору ЦБР: «Мне всё равно, занимает ли этот пост господин Николеску или Розенталь» (так звали еврея, которого должен был «дублировать» Николеску). Вопреки давлению со стороны ЦБР, Кутцоника упрямо отказывался принять Г. Г. Николеску в качестве дублера, прибегая к различным уловкам[920]. Эта жалоба вызвала всплеск активности в ЦБР, которое направило на фабрику целый ряд инспекций. Как указывается в итоговом (недатированном) докладе, включенном в это дело, к моменту появления Г. Г. Николеску у ворот фабрики ее администрация имела уже отрицательный опыт с назначаемыми ЦБР «дублерами». В частности, с 8 августа 1941 по 2 апреля 1942 г. фабрика, в которой 23 сотрудника-еврея были уже «продублированы», получила от ЦБР еще 12 рекомендаций на «дублирование». Из них семеро не явилось на работу, а остальные покинули фабрику примерно через месяц, предварительно получив причитавшееся им вознаграждение[921].

В августе 1943 г. председатель ЦБР Штефан Петреску, отвечая на им же поставленный вопрос о том, достигнуты ли цели чрезвычайного указа от 15 ноября 1940 г. о румынизации персонала предприятий, смог дать лишь один «насколько категорический, настолько и болезненный ответ: Нет!». На этот раз Ш. Петреску указал на еще одно важное препятствие, стоявшее на пути румынизации: из-за ускорявшейся инфляции предприятия, чтобы избежать уплаты налогов, занижали в официальных отчетах зарплаты своих сотрудников. Поскольку дублеры получали от государства 75 % от «официальных» зарплат еврейских сотрудников, они всё меньше были заинтересованы в занятии рабочих мест, не обеспечивавших им даже прожиточного минимума. Для решения этой проблемы Ш. Петреску предложил целый ряд мер – и вновь безрезультатно[922].

При всем том официальные лица, ответственные за проведение румынизации, в своих публичных декларациях пытались представить дело в более оптимистическом духе. Согласно данным, предоставленным изданию Тимпул министром труда Константином Дэнулеску в июне 1943 г., из общего числа в 28 225 еврейских работников (21394 на полной ставке и 6831 на почасовой оплате) на румынских предприятиях на 16 ноября 1940 г., до 1 марта 1943 г. остались 6503 еврея (5199 на полной ставке и 1307 на почасовой оплате), т. е. 21 718 евреев были уволены.

Никакого объяснения этому расхождению в цифрах публичных заявлений и конфиденциальных докладов обнаружить не удалось, но можно предположить, что последние – более надежный источник информации, нежели первые. Но вне зависимости от того, что думали о ходе румынизации правительственные чиновники, эта политика причинила тяжкие материальные лишения и ввергла в глубокое отчаяние тысячи румынских евреев и их семьи[923]. Оказавшись уволенными вследствие одного лишь своего происхождения, будучи лишены всяких шансов трудоустроиться, эти люди не могли рассчитывать даже на денежные компенсации при увольнении, на которые имели право другие сотрудники, ибо закон устанавливал очень низкий уровень выплат, которые работодатели могли, но не были обязаны предоставить увольняемым евреям. Оказавшись без всяких средств для содержания семей, эти люди очень быстро были превращены из самодостаточных граждан в обузу для еврейской общины, которая должна была оказывать им поддержку, и, в конечном счете, для всей страны. Единственным выходом из этой самонавязанной дилеммы, с точки зрения правительства, могло быть срочное удаление евреев из Румынии. Таким образом, румынизация не только подготавливала условия для «очищения» Румынии, но и превращала его в неизбежность в том случае, если бы она была доведена до своего логического завершения.

13.4. Другие этнические «чужаки»

Евреи были главной, но не единственной мишенью румынизации. Идеалом румынизации было удаление из румынской экономики всех, кто не принадлежал к румынской этнической нации. Но, в отличие от евреев, все остальные этнические меньшинства, или большинство из них, были под покровительством «своих» государств. Немецкое и итальянское меньшинства были практически неприкосновенными. Венгры и болгары, чьи страны были союзницами Германии, находились в менее выгодном положении, но всё же им покровительствовали страны Оси. Даже этнические греки, сербы, хорваты, русские и другие национальности, «родины» которых воевали со странами Оси, не были столь уязвимыми, как евреи, поскольку правительство считало, что после войны эти страны, даже потерпев поражение, смогут сказать свое слово на международной арене. Практическое решение состояло в том, чтобы, открыто проводя румынизацию еврейского имущества и еврейских рабочих мест, одновременно тайно дискриминировать и выдавливать из всех сфер занятости представителей всех остальных этнических меньшинств с помощью административных инструкций и конфиденциальных приказов.

В одном из информационных докладов директора Департамента профессиональных организаций работников торговли и промышленности министерства национальной экономики от июля 1942 г. было высказано мнение, что, несмотря на то что после создания ГСРКИ миссия по осуществлению румынизации была передана от министерства национальной экономики новому учреждению, министерство не могло остаться в стороне от «исторической борьбы» за восстановление национальных прав румын[924]. Взяв за юридическую основу Закон № 125 от 24 февраля 1941 г., министерство выработало и утвердило 17 марта 1941 г. инструкции, согласно которым все заявления относительно создания новых коммерческих и промышленных предприятий, расширения или изменения сферы их деятельности, перемены местонахождения и т. д. со стороны румынских граждан еврейского, венгерского, русского, болгарского, армянского, турецкого, греческого и «югославского» этнического происхождения должны были отклоняться. Директор утверждал, что эта политика осуществлялась «основательно», и подробно описал, каким образом власти заставляли «инородных» владельцев предприятий подписывать соглашения об ассоциации с этническими румынами, а пересмотренные уставы предприятий не регистрировались до тех пор, пока этническим румынам не предоставлялись преимущественные права в управлении, владении и особенно в наследовании последних. В докладе утверждалось, что о происходящем в этой чувствительной сфере не было опубликовано ни одного документа, и рекомендовалось, чтобы секретность неукоснительно сохранялась и в дальнейшем. Директор заключил доклад утверждением, что таким образом министерство

неуклонно проводило румынизацию экономической жизни при сохранении необходимого экономического равновесия, спокойно и скромно, [министерство] не <…> ограничилось введением определенных процентов или категорий для иностранных [граждан], но даже ввело ограничения в отношении определенных категорий меньшинств[925].

Деятельность, которую директор назвал «спокойной и скромной», с бóльшим основанием можно бы назвать «подлой и бесстыдной», поскольку она предполагала постоянный и систематический обман как румынской публики, так и иностранных правительств. И действительно, в то время, когда составлялся этот доклад, министерство иностранных дел отрицало все обвинения со стороны иностранных дипломатических миссий, согласно которым румынские граждане соответствующего этнического происхождения подвергались систематической дискриминации при подаче заявлений на получение разрешений для осуществления различных видов экономической деятельности. Министерство отвечало, что подобная дискриминация существует, но только в отношении евреев, в то время как отношение румынского государства к остальным гражданам было равным, и закон не допускал против них никаких дискриминационных мер[926].

ГСРКИ двигался в том же направлении, хотя и медленнее, чем министерство экономики. Во исполнение рекомендации Национального банка Румынии отклонять все заявления со стороны иностранцев на выдачу разрешений на покупку акций ГСРКИ стал действовать соответствующим образом. ГСРКИ отклонял подобные заявления со стороны всех этнических венгров и болгар (хотя заявления немцев и итальянцев удовлетворялись) и дискриминировал граждан армянского происхождения, которые считались принадлежащими к враждебной нации[927]. Вскоре после назначения Т. Драгоша руководителем ГСРКИ субсекретариат стал собирать данные об этническом происхождении всех владельцев коммерческих и промышленных предприятий в стране (до тех пор ГСРКИ собирал данные только о гражданстве владельцев)[928]. В августе 1942 г. в отчете о своей деятельности Т. Драгош сослался на статистические данные об этническом происхождении владельцев коммерческих и промышленных предприятий страны. Эти данные, пояснил он, были «уже весьма полезны для действий, которые мы уже предпринимаем и которые намереваемся предпринять в будущем», но содержание которых еще нельзя было раскрыть[929].

Сбор этих данных закончился в августе 1943 г. Согласно этой статистике, общая стоимость коммерческих и промышленных предприятий Румынии на тот момент составляла 76 521557 414 леев, из которых 37 401565 462 лея, т. е. меньше половины, принадлежали этническим румынам[930]. Легко себе представить, какое разочарование должны были чувствовать румынские националисты при оглашении этих цифр, после трех лет диктаторского режима, объявившего тотальную румынизацию национальной экономики своим приоритетом, и это в чрезвычайно благоприятном, по их собственному признанию, международном климате. На тот момент цель была столь же далека, как и в момент провозглашения «очищения» главным приоритетом внутренней политики.

Попытки вывести румынизацию за рамки «еврейского вопроса» и распространить ее на всех румынских граждан иного этнического происхождения создали новую проблему для румынских политических руководителей: надо было установить критерии определения румынской этничности. Срочности проблеме добавляло то обстоятельство, что экспроприированное у евреев имущество (недвижимость в сельской местности и в городах, предприятия по переработке пищевых продуктов и деревообрабатывающей промышленности и др.) следовало передать в управление и собственность исключительно этнических румын[931]. И действительно, все участники публичных аукционов по распродаже этих имуществ были обязаны представить выданную местными властями справку об этническом происхождении. Парадокс же состоял в том, что ни органы, уполномоченные выдавать такие документы, ни критерии определения этничности не были законодательно определены[932].

Хотя министерство юстиции еще 20 марта 1941 г. докладывало, что разрабатывает законопроект, который должен был содержать ясные критерии румынской этничности, оно столкнулось с непреодолимыми препятствиями[933]. Изданная в 1941 г. брошюра Еуджена Димитрие Петита, советника Высшей апелляционной палаты в Бухаресте, возможно, причастного к редактированию данного законопроекта, озаглавленная «Этническое происхождение», дает ясное представление о том, с какого рода трудностями пришлось встретиться румынским юристам, занимавшимся данной проблемой. Е. Д. Петит начал с утверждения, что отныне этническое происхождение будет лейтмотивом румынского законодательства и что этничность была «физиологической реальностью». Однако вслед за тем он признал, что проблема, которая первоначально казалась ему очень простой, на деле оказалась очень сложной[934]. Во-первых, румыны не были «чистой расой», а скорее смесью даков, римлян и славян (в подтверждение этого тезиса Е. Д. Петит процитировал историка Константина К. Джуреску). Следовательно, «лицом румынского этнического происхождения является тот, в жилах которого течет смесь дако-римско-славянской крови, с преобладанием первых двух»[935]. Ввиду сказанного, индивид, один из родителей которого был этническим румыном, а другой, скажем, французом (как, похоже, обстояло дело с самим Е. Д. Петитом, если судить по его фамилии) или итальянцем, был этническим румыном, поскольку как французы, так и итальянцы были потомками римлян. Аналогичным образом лицо, рожденное от брака этнического славянина и этнического румына, было тоже румынского происхождения. Даже примесь татарской или греческой крови не лишала индивида статуса этнического румына, поскольку многие румынские бояре имели татарские или греческие корни, что не мешало им способствовать прогрессу румынской нации. Единственными румынскими гражданами иного этнического происхождения были те, у кого была примесь еврейской и венгерской крови. Но как можно было обнаружить подобную примесь? Фамилии не очень в этом помогали, поскольку многие румыны иного этнического происхождения сменили свои фамилии, а многие этнические румыны носили фамилии нерумынского звучания. Вдобавок систематическая запись актов гражданского состояния началась в Румынии лишь в 1865 г., что практически исключало возможность составления пространных генеалогий. Хотя Е. Д. Петит и пытался утверждать, что проблема всё же была разрешима, на практике он ограничивался рекомендацией, чтобы лицу, настаивавшему на своем румынском происхождении, предоставлялась возможность предъявить «все доказательства» такового, и чтобы одновременно прокуроры были обязаны «рассматривать все доносы» на лиц, подозревавшихся в подделке справок о румынской этнической принадлежности путем фальсификаций[936]. Очевидно, что такие рекомендации ни в малейшей мере не проясняли критериев этнического происхождения.

Примерно в то же время, когда румынские юристы обсуждали эти вопросы, румынские антропологи пришли к выводу, что в крови не содержится никакого ответа на вопрос о разнице между «этнической субстанцией» румын и их соседей. В частности, Александру Мануилэ, сын Сабина Мануилэ, впервые провел серологические исследования в Румынии, после того как освоил эту методологию в Женеве под руководством мировой знаменитости, антрополога Эжена Питтара, проводившего в начале ХХ в. расовые исследования в Румынии[937]. Открытия Александру Мануилэ глубоко разочаровали румынских евгеников и националистов, поскольку он пришел к выводу, что нет никакого различия между составом крови этнических румын и балканских соседей Румынии. Подобно всем остальным балканским народам, румыны происходили от пеласгов (догреческого населения полуострова), фракийцев и иллирийцев, примесь же римской крови в их жилах была незначительной. Александру Мануилэ заключил, что различия между румынами и их соседями были не биологическими, а культурными[938]. Эта точка зрения подверглась резкой критике со стороны правых интеллектуалов, издававших в 19411944 гг. журнал Geopolitica și geoistoria. «Как это так? – возмущенно вопрошал один из критиков, подписавшийся И. К. (вероятно, член издательского совета Ион Коня) у молодого исследователя, – духовно мы латиняне, а соматически балканцы? Тело остается неизменным, а дух (непрестанно) меняется через заимствование?»[939] Однако отвержение результатов исследований Александра Мануилэ не способствовало разрешению практических проблем определения и удостоверения этничности индивидов.

Вдобавок имелись и политические трудности. Когда Ион Антонеску понял, что Берлин может истолковать принятие закона об этничности румын как попытку лишить румынских граждан немецкого происхождения равенства перед законом, понизив их статус по сравнению с этническими румынами, он приказал приостановить работу над законопроектом. «Мне не нужно ссор с Берлином», – сказал он[940] [941]. Итак, выдача справок об этнической принадлежности осталась полностью на усмотрении функционеров нижнего звена, которые не руководствовались никакими юридическими нормами. В этих условиях произвол был неизбежен. Иногда простой недостаток вежливости мог стать дополнительным поводом к исключению какого-либо этнически «чуждого» лица из национальной экономики, как это случилось с владельцем магазина в Бухаресте греческого происхождения. Согласно докладу инспектора по румынизации от февраля 1942 г., он вел себя невежливо во время визита инспектора в свой магазин. В ответной резолюции Т. Драгош рекомендовал немедленное «удаление» данного лица из его сферы деятельности64]. Иными словами, Т. Драгош был согласен со своим инспектором и считал неуважительное отношение к государственному функционеру отягчающим обстоятельством изначального «правонарушения», состоявшего в том, что данное лицо занималось мелкой торговлей, не будучи при этом этническим румыном.

13.5. Румынизация в «образцовых провинциях»

В Бессарабии и Буковине румынизация протекала по отличному от остальной Румынии сценарию. Напомним, что до массовых убийств и депортаций евреев еще одно этническое меньшинство было эвакуировано из провинций, а именно этнические немцы. За два месяца до «репатриации», согласно германо-румынской конвенции (см. гл. 6), этнических немцев с юга Буковины осенью 1940 г., 93 500 этнических немцев из Бессарабии и 42 тыс. из северной части Буковины были «репатриированы» в Рейх, согласно специальному советско-германскому соглашению[942]. С эвакуацией этнических немцев и насильственным «выдворением» евреев, т. е. удалением двух самых динамичных и развитых с экономической точки зрения этнических групп, создалась – так, по крайней мере, считали власти – идеальная ситуация для румынизации местной экономики. В Бессарабии, например, процент этнических румын среди владельцев коммерческих предприятий и персонала возрос с 16 % в 1940 г. до 91,55 % в феврале 1942 г. Этот рост указывал на то, что к февралю 1942 г. из торговли и промышленности провинции были исключены не только немцы и евреи, но и большинство представителей других меньшинств: украинцы, русские, болгары и гагаузы, которые составляли, согласно переписи, проведенной Центральным институтом статистики в августе 1941 г., 31,3 % от общей численности населения провинции[943]. Однако губернаторство было всё же недовольно таким чрезвычайным «прогрессом» и добивалось полного устранения румынских граждан иной национальности[944].

В 1942 г. губернаторство инициировало законодательство, долженствовавшее открыто запретить деятельность румынских граждан иного этнического происхождения в торговле и промышленности провинций. Хотя этот законопроект был поддержан министерством труда, он так и не был принят правительством[945]. Но даже при отсутствии законодательной базы власти провинций продолжали двигаться к цели полной румынизации, используя административные распоряжения и устные приказы. Среди первых мер генерала К. Войкулеску после его назначения на должность губернатора было издание распоряжения № 9, по которому все лицензии на деятельность в сферах торговли и промышленности, выданные до 28 июня 1940 г., объявлялись недействительными. Вскоре губернатор аннулировал все лицензии, выданные до 31 декабря 1941 г., и началась выдача новых лицензий. На каждом из этих этапов румынские граждане иной национальности подвергались дискриминации, даже если в опубликованных регламентах румынское этническое происхождение не указывалось как условие для получения лицензий[946]. В результате неустанных усилий бессарабской администрации к августу 1943 г. процент этнических румын среди владельцев и персонала коммерческих и промышленных предприятий достиг исторического максимума в 99,01 %[947]. Особенно трудным было достижение такого «прогресса» на юге Бессарабии, где во многих селах лицами румынского происхождения были лишь нотариусы и учителя, которые, в силу своего статуса государственных служащих, не имели права заниматься торговлей. Но вместо того чтобы допустить исключения для таких сёл и разрешить местным жителям нерумынского происхождения заниматься торговлей, бессарабская администрация предложила, в порядке исключения, разрешить тамошним нотариусам и учителям совмещать занятия торговлей со своими основными обязанностями[948].

Хотя мне не удалось обнаружить сопоставимые статистические данные по Буковине, несомненно, что и там проводилась та же политика систематического вытеснения из местной экономики жителей иного этнического происхождения, в первую очередь украинцев, – по крайней мере до назначения губернатором генерала Александру Дрэгэлина в марте 1943 г. Эта политика была поводом для многочисленных жалоб немецким властям со стороны местных украинцев. В ответ на эти жалобы губернатор К. Калотеску 24 октября 1941 г. пояснял, что «устранение украинцев из торговли и промышленности и т. д. не представляет собой гонений на них <…>, но если проводить румынизацию, то вполне естественно, что ее необходимо проводить в первую очередь для румын»[949].

Бывшее имущество евреев и немцев в провинциях, как и в остальной Румынии, предоставлялось в пользование только этническим румынам – путем либо распродажи, либо сдачи в аренду на публичных аукционах, либо, чаще всего, решением местной администрации. Претенденты на такое имущество в Бессарабии должны были представить справку из полиции о поведении во время советской оккупации и о политической благонадежности в целом. Достаточно было туманного, не подающегося проверке подозрения со стороны полицейского, согласно которому, хотя «не было установлено, <…> что [данное лицо] открыто проявляло свою враждебность к румынскому государству, но, по имеющейся информации, оно может питать коммунистические идеи», или что «румынские чувства [данного претендента] оставляют желать лучшего», чтобы лишиться права на получение части трофеев, которое имели лишь лояльные этнические румыны[950].

Сдача в концессию этого имущества не принесла ожидаемых поступлений в провинциальные бюджеты, поскольку власти постоянно сталкивались с трудностями сбора причитающихся за концессию платежей[951]. Даже конфискация имущества депортированных за Днестр евреев не дала ожидаемого результата. Как пояснил в своем докладе от конца ноября 1941 г. младший лейтенант Иоан Смегнер, ответственный за инвентаризацию конфискованных у евреев ценностей на контрольном пункте Атаки, все эти ценности – «несколько десятков вагонов» – хранились «в ненадлежащих для их сохранности условиях», в результате чего они отсырели, «сгнили и испортились»[952]. Когда в декабре 1943 г. администрация Буковины представила доклад о состоянии «оставшихся от евреев» ценностей, она использовала такие же и даже более жесткие выражения: ценности «на миллиардные суммы были разграблены, недвижимость разрушена», сданное в аренду имущество «приведено в состояние негодности» и т. д.[953]

Фанатичная решимость полностью румынизировать торговлю и промышленность Бессарабии стала серьезным препятствием на пути экономического возрождения провинции. Как обычно, не хватало этнических румын с необходимыми знаниями и навыками, и все попытки обучить молодежь не привели к желаемым результатам. Так, хотя правительство поручило НИКООП открыть в провинции коммерческие училища для этнических румын, до августа 1943 г. в них записалось лишь 423 учащихся – слишком мало для всей Бессарабии. Попытки привлечь коммерсантов, ремесленников и предпринимателей из остальной части страны в Бессарабию тоже оказались не слишком результативными[954]. Политика выдачи в концессию промышленных предприятий – бывшей еврейской и немецкой собственности – этническим румынам привела к разочарованию: в августе 1943 г. в Бессарабии было 614 работающих промышленных предприятий, 263 из которых были выставлены на концессии через публичные аукционы, но только 125 из них были эффективно концессированы, что означало, что большинство промышленных предприятий управлялось местными властями – ситуация, которой правительство отчаянно пыталось избежать[955]. Румынские банки, включая специализированные, созданные для финансирования румынизации, учреждения, очень неохотно выдавали кредиты концессионерам бывшей еврейской и немецкой собственности, потому что эта собственность из-за непроясненности своего юридического статуса не могла служить ипотечным залогом. Вопреки настойчивым призывам Кондукэтора увеличить выдачу кредитов для бессарабских предприятий, провинция продолжала отставать по части получения кредитов на румынизацию от остальных территорий Румынии[956].

К грандиозным потерям привела политика в отношении бывшей еврейской и немецкой недвижимости в сельской местности, т. е. пахотных земель, выпасов и прилегающих к ним домовладений. Власти обычно учитывали это имущество вместе с имуществом жителей провинции, депортированных советскими органами накануне немецко-румынского нападения. Число депортированных из Бессарабии составляло от 17 до 22 тыс. такого рода жертв советских репрессий, а в северной части Буковины – от 3600 до 6 тыс. человек. По причине того, что были депортированы целые семейства, их имущество оставалось бесхозным[957]. На конец 1942 г. в сельской местности Буковины было 35 185 га «свободной» пахотной земли и 11 759 необитаемых домов[958]. В Бессарабии примерно в тот же период было 399677,5 га «свободной» пахотной земли и 61030 необитаемых домов[959].

Колонизация этих имуществ румынскими крестьянами, которые испытывали острый земельный голод, не должна была бы представлять каких-либо трудностей. Напомним к тому же, что в этот период в Румынии было примерно 12500 семей этнических румын с юга Добруджи, которых оказалось невозможно разместить в северной части провинции из-за нехватки там пахотной земли, и еще 140 тыс. трансильванских беженцев, в своем большинстве фермеров. Многие из них хотели бы получить землю в Бессарабии и Буковине, чтобы осесть навсегда[960]. Однако правительство долгое время сопротивлялось просьбам приступить к колонизации провинций, а когда наконец дало свое согласие, было уже слишком поздно.

25 июня 1941 г. Михай Антонеску поручил ГСРКИ разработать планы колонизации Бессарабии и Буковины беженцами с юга Добруджи и севера Трансильвании, но Ион Антонеску 5 сентября 1941 г. отменил это решение и отложил колонизацию на неопределенный срок. Причин для отмены было две: во-первых, Кондукэтор уже обещал награжденным в текущей войне солдатам наделение большими земельными участками в Бессарабии и Буковине, и, поскольку он не знал, сколько продлится война и сколько солдат будет награждено до ее окончания, то решил отложить распределение до окончания боевых действий. Во-вторых, он намеревался депортировать – опять-таки, вероятно, в конце войны – все национальные меньшинства из Бессарабии и Буковины, и может быть, в отдаленном будущем из Транснистрии, чтобы превратить эти провинции в «абсолютно однородное румынское целое». Полномасштабная колонизация провинций должна была начаться только по завершении этих операций[961].

В марте 1942 г. Ион Антонеску, видимо, под воздействием потока требований со стороны безземельных румын с юга Добруджи, всё же дал указание начать колонизацию провинций, но в мае 1942 г. он вновь ее остановил, и в дальнейшем никаких колонизаций в Бессарабии и Буковине не происходило[962]. В Буковине в августе 1943 г. было 543 колониста-крестьянина и 125 колонистов-коммерсантов, которые прибыли туда вместе со своими семьями с юга Добруджи, а на юге Бессарабии было 1235 семей крестьян-колонистов. Эти люди были переселены туда властями; вдобавок «многие хлебопашцы» прибыли совсем без разрешения или по фальшивым разрешениям. К августу 1942 г. 172 такие семьи поселились в Бессарабии. Всем этим людям, вне зависимости от того, привезли их власти или они прибыли по своей инициативе, было отдано в аренду бывшее имущество евреев и немцев[963].

Решение о приостановке колонизации на бывших еврейских и немецких землях имело пагубные последствия. Неохраняемое имущество было разграблено местными крестьянами. В октябре 1942 г. правительственная комиссия, проинспектировавшая состояние хозяйств на юге Бессарабии, обнаружила, что только 15 % из них были в пригодном для использования состоянии, и определила, что понадобится около 10 тыс. вагонов различных материалов для восстановления всего остального имущества. Хотя члены комиссии списали все эти разрушения на Красную армию и «евреев», они, несомненно, знали правду. Среди предложенных решений было создание корпуса надзирателей за сохранностью имущества и даже введение смертной казни за его разграбление[964]. Первое предложение было осуществлено на практике с такими затратами, которые существенно увеличили дефицит бюджета провинции, на покрытие которого понадобились дополнительные субсидии из Бухареста. Что еще хуже, это не привело к существенному улучшению положения[965]. В конце марта 1943 г. Кондукэтор сместил губернаторов Буковины и Бессарабии, генералов К. Калотеску и К. Войкулеску, со своих постов по обвинению в халатном распоряжении «свободным» имуществом. 13 мая того же года, когда на заседании Совета министров обсуждалось предложение вновь назначенных губернаторов снова существенно увеличить число охранников этих имуществ, Антонеску пробормотал, что за полицией тоже надзор нужен: «Вспомните, что случилось при Войкулеску и Калотеску: сторожа и воровали»[966].

Инвентаризация «свободных» имуществ проводилась с целью обеспечить их справедливое распределение среди будущих колонистов. Одновременно с этим вырабатывались планы «эвакуации» из провинций всех остальных меньшинств. Центральный институт статистики еще в августе 1941 г. провел детальное обследование Бессарабии и Буковины, уделяя особое внимание меньшинствам и их собственности. Характер собранных данных не оставлял сомнений по поводу их связи с намеченной «чисткой» территории[967]. В конце апреля или начале мая, а затем и в ноябре 1942 г. диктатор поставил министерству внутренних дел и ГСРКИ задачу составить план по эвакуации нерумын с юга Бессарабии и реколонизации региона «румынскими элементами»[968]. Т. Драгош представил 2 декабря 1942 г. развернутый план колонизации этих двух провинций наиболее надежными этническими румынами, по преимуществу отмеченными наградами ветеранами войны (более подробный анализ этого плана буден предложен в гл. 17)[969]. Румынское правительство еще в ноябре 1941 г. прощупывало настроения Берлина по поводу массовой высылки украинцев из своих восточных провинций в германскую зону оккупации, и 16 декабря 1941 г. Михай Антонеску сообщил министрам, что после бесед с Гитлером он пришел к выводу, что «румынское государство ничем не ограничено в том, что касается политики, которую оно желает проводить с инородными элементами на своей территории» (он имел в виду главным образом украинцев)[970]. То, что готовятся новые депортации всех оставшихся в провинциях этнических меньшинств, ни для кого секретом не было. В июне 1942 г., например, командование пограничных войск докладывало, что на севере Буковины украинцы ожидали своей депортации из провинции, а тайная полиция сообщала о подобных же слухах, циркулировавших среди этнических меньшинств Бессарабии[971]. Директор Департамента по румынизации в Кишинёве отмечал в декабре 1942 г., что «после решения еврейского вопроса <…> остается решить вопрос с остальными меньшинствами»[972].

С группой лиц славянского происхождения, примерно с 10 тыс. семей украинских и польских крестьян, большинство из которых происходило из Восточной Галиции (ныне западная Украина), а меньшинство из восточной и южной Украины, румынские власти обошлись с особой жестокостью. В начале 1941 г. советские власти расселили их на юге Бессарабии, на бывших землях немецких колонистов[973]. После возвращения румын они сразу же выразили желание вернуться на родину. Осенью 1941 г. некоторые из них прибыли в Транснистрию, но немцы не разрешили им вернуться ни в Рейхскомиссариат Украину, ни в Генерал-губернаторство (оккупированную нацистской Германией Польшу, в которую они включили Восточную Галицию), подозревая, что они «не заслуживают доверия с политической точки зрения» (politisch unverlăsslich, как цитировалось по-немецки в докладной записке президиума Совета министров). Поскольку все последующие попытки румын, запретивших этим несчастным людям вернуться в Бессарабию, получить у немцев разрешение для их возвращения на родину потерпели неудачу, они жили «в самой неприглядной нищете»[974]. Весной 1942 г. администрация Бессарабии обратилась в Бухарест за разрешением «эвакуировать» поляков и украинцев в Транснистрию, интернировать их в гетто и концлагеря и затем использовать на принудительных работах[975]. В сентябре 1942 г. руководство провинции докладывало, что «колонисты <.>, расселенные Советами <.>, частью отошли с большевиками, а те, кто остались, были отправлены в Транснистрию, к своим родным местам»[976]. Информация была, однако, не совсем верной, поскольку в феврале 1943 г. около 10 тыс. поляков всё еще находились в Бессарабии. Бессарабское руководство в то время докладывало в Бухарест, что «поляки, распродав всё, что имели», живут «совершенно небрежно с гигиенической точки зрения, будучи совсем лишены продуктов питания и предметов первой необходимости»[977]. Лишь в марте 1943 г. Антонеску разрешил им остаться в Бессарабии и приказал «дать им возможность жить <…> в человеческих условиях»[978].

Нетрудно установить причину, по которой план депортации из Бессарабии и Буковины всех представителей иных, кроме евреев, этнических меньшинств не осуществился на практике. Как выразился сам И. Антонеску 6 сентября 1941 г., депортация украинцев из Бессарабии и Буковины – «это вопрос благоприятной политической возможности, и до сих пор мы не достигли такой ситуации»[979]. К счастью для потенциальных жертв, ожидаемый им момент так и не наступил, и его слова остались лишь напоминанием о трагедиях, которые могли бы случиться, но, к счастью, не произошли.

Глава 14

Депортация ромов

14.1. Ром как другой румын[980]

Еще одним меньшинством, частично подвергшимся чистке в Румынии времен Иона Антонеску, кроме болгар и евреев, были ромы. Это может показаться неожиданным, поскольку, в отличие от многих других меньшинств, и особенно евреев, ромы не считались «более развитыми», чем этнические румыны. Если одним из соображений, стоящим за идеей тотальной этнической чистки Румынии, было удаление эксплуатирующих румынскую нацию «чужаков», которые будто бы препятствовали прогрессу этнических румын в профессиях и национальной экономике в целом, то в отношении ромов, т. е. самой обездоленной и наиболее презираемой группы румынского общества, это соображение не имело силы. Присутствие ромов на территории Румынии также не представляло никакой угрозы для безопасности страны: у них не было «внешней родины»[981], которая могла бы воспользоваться их присутствием как поводом для предъявления Румынии территориальных претензий.

Более того, как отмечает Виорел Аким (Viorel Achim), румынский историк, недавно исследовавший историю ромов на территории Румынии, в межвоенный период ромы не были предметом систематических нападок со стороны националистической прессы или партий и не привлекали внимания правительств Румынии того времени[982]. И действительно, в межвоенной Румынии ромы были малозаметны, но отношение к ним было всё же отрицательным.

Корни широко распространенных предубеждений против ромов уходят далеко в историю. Следует отметить, что со времени своего появления на румынских землях в конце XIV и до середины XIX в. ромы были рабами государства, монастырей или румынских бояр[983]. Даже после своего освобождения (без предоставления, как бывшим крепостным, земли или иного имущества), они фактически не стали полноправными гражданами, а считались терпимым доброжелательной румынской нацией инородным телом[984]. После Первой мировой войны, во время аграрной реформы их наделяли землей лишь в редких случаях, поскольку лишь немногие из них были зарегистрированы как члены сельских сообществ (такая регистрация была непременным условием для получения земли)[985]. Даже получившие землю ромы во многих случаях ее быстро продавали, поскольку, как пишет В. Аким, «обработка земли не была их предпочтительным занятием»[986]. В начале Второй мировой войны ромы проживали в цыганских кварталах городов или на окраинах румынских сёл. Средства к существованию они обычно добывали, оказывая ценные для традиционной аграрной экономики услуги, особенно в изолированных населенных пунктах, отдаленных от рынков, где крестьяне могли бы найти более дешевые и качественные товары. Крестьяне, не имевшие доступа на такие рынки, могли положиться на ромов, производивших деревянные ложки и миски, железные земледельческие орудия и другие изделия из железа, характерные для доиндустриальной эпохи, в своих передвижных мастерских. Иногда они занимались розничной торговлей и некоторыми ремеслами, которые не считались «типично цыганскими», как, например, разведением свиней в трансильванском селе Шанц[987]. Женщины предлагали свои услуги румынским домохозяйкам в качестве помощниц и считались дешевой рабочей силой, особенно во время празднеств или на поминках. Широко распространенными были и другие занятия, как то гадание, попрошайничество и воровство; последнее, по представлениям традиционной ромской культуры, не является грехом, если совершается ради содержания семьи и без излишней жадности[988].

Постепенная ассимиляция общин оседлых ромов в господствующую румынскую культуру была нередким явлением. Согласно переписи 1930 г., только 37,2 % зарегистрированных ромов указали «цыганский язык» как родной, а почти две трети говорили на румынском, венгерском (в тех населенных пунктах, где данная национальность преобладала) или другом языке[989]. Согласно социологу Аурелу Бойе, который обработал исследования студентов Д. Густи, проведенные в селе Шанц, после эмансипации некоторые ромы обзавелись скромным имуществом, отказались от некоторых черт своей традиционной культуры и даже от своей идентичности, порвав всякие связи с родительской общиной, и утверждали, что они румыны. Были отмечены и случаи межэтнических браков, облегченных отсутствием религиозных различий между ромами и этническим большинством общества, в котором они проживали; дети от этих браков, как правило, считались членами этнического большинства.

А. Бойя с похвалой отозвался об ассимиляции ромов и считал ее проявлением модернизации страны в целом, и в особенности ромского сообщества. Но то, что А. Бойя и другие либерально настроенные румыны воспринимали как признак прогресса, для румынских националистов было проклятьем. Долгие века рабства ромов способствовали формированию в народной психологии отрицательного стереотипа рома как низшего существа, от которого следовало держаться подальше и которого необходимо было держать под строгим контролем. Этот стереотип преобладал в среде румынских крестьян, о чем ясно свидетельствует анализ румынского фольклора[990], проведенный австралийским антропологом Шеннон Вудкок. Многие образованные румыны также считали пространственную и культурную близость к ромам признаком низкого социального статуса. По мнению румынского историка Сорина Миту, в Трансильвании с конца XVIII в., когда румыны стали воспринимать себя отдельной этнической нацией, они жили в страхе, что их соседи считали их ниже себя по уровню культуры и статусу[991]. Исключительное беспокойство румына по поводу своего неполноценного статуса нашло отражение в подчеркивании различий между ним и «цыганом», «неевропейским» и «нецивилизованным» чужаком. Румыны считали невыносимым то, что иностранцы не желали замечать пропасть между ними и ромами.

Приведем пример румынского историка Джордже Потры, который опубликовал в 1939 г. первую и чрезвычайно ценную монографию по истории ромов в Румынии. Рассказывая о мнении итальянца, посетившего румынские княжества в 1815 г., согласно которому ромы составляли значительную часть населения Валахии и Молдовы, Дж. Потра поспешил возразить ему, объясняя, что на самом деле процент ромов в общей численности населения был очень мал. Не являясь ни националистом, ни ромофобом, Дж. Потра объяснил ошибку итальянца тем, что он мог принять за ромов румынских крестьян, задавленных нуждой и истощенных трудом. Другими словами, Дж. Потра давал понять, что не задавленных нищетой и не истощенных трудом румын спутать с ромами было невозможно[992].

Неудивительно, что соседи Румынии использовали этноним «цыган» как оскорбление в отношении румын. Например, когда в конце июня 1940 г. капитан 12-й дивизии Андрей Н. Ифрим докладывал об обстоятельствах вывода румынских войск из Бессарабии, он особо отметил, что в одном населенном пункте, через который его часть проходила, «жиды» оскорбляли румынских солдат криками: «Долой цыган!»[993] На одном из заседаний Совета министров Ион Антонеску отметил, что этнические румыны новых провинций, которых он подозревал в нелояльности, не оценили должным образом вклад жителей Старого королевства в осуществление великого объединения 1918 г. Для этих румын, продолжал он, «мы (т. е. выходцы из Старого королевства. – В. С.) были цыганами, годными только для того, чтобы проливать кровь [в Великой войне] и отдавать свое золото [на поддержку их организаций]»[994]. На послевоенном допросе Ион Антонеску утверждал, что в межвоенный период Венгрии удалось убедить Европу, будто бы Румыния была «страной цыган, людей, не умеющих управлять своей страной»[995].

Антиромские стереотипы были настолько сильны, что даже самые просвещенные представители румынской элиты считали естественным употреблять прозвища «цыган» и «цыганщина» в отношении того, что считалось предосудительным, – например, недостойного политического поведения, убогого помещения или вульгарных выражений. Достаточно двух примеров, чтобы проиллюстрировать это утверждение. Иоан Худицэ, один из самых проницательных и образованных румынских политиков того времени, рутинно использовал в своем дневнике ромофобские выражения. Особое удовольствие доставляло И. Худицэ обзывать «цыганами» своих политических оппонентов, «объясняя» таким способом их аморальное поведение. По мнению И. Худицэ, «цыганами» были Никифор Крайник, французский лидер-коллаборационист Пьер Лаваль, публицист-антисемит Памфил Шейкару, его сосед и фанатичный легионер Сфат, а также Михаил Гелмеджяну, перебежавший в свое время к Каролю из НЦП[996]. Румынский медик и писатель еврейского происхождения Эмиль Дориан, жалуясь в своем дневнике на антисемитизм бухарестских пригородов, где «из окон постоянно слышалась вульгарная [антисемитская] брань», меланхолически добавлял, что всё это лишний раз подтверждало, что «бухарестская окраина во многих отношениях… по-прежнему оставалась цыганщиной»[997]. Как будет указано далее, когда Э. Дориан писал эти строки (апрель 1943 г.), значительная, если не большая, часть бухарестских ромов была уже депортирована в Транснистрию. Упоминая в данном контексте ромов, Э. Дориан не обязательно давал понять, что в пригородах жило слишком много ромов, а лишь указывал на то, что нравы тамошних жителей оставались еще чересчур «цыганскими». Он не улавливал иронию в том, что, жалуясь на низость расизма, сам одновременно прибегал к расистским стереотипам.

14.2. Защита «чистоты расы»: идеология

В такой атмосфере ромы, хотя и не были непосредственной заботой националистических политиков правого толка и прессы, находились под постоянной угрозой[998]. В 1930-х гг. и во время войны нападками на них отличались румынские евгеники школы Юлиу Молдована, в особенности Иордаке Фэкэоару и Петру Рымнянцу, как уже было отмечено в гл. 4. Каналом, по которому их истерические крики доходили до руководящих верхов Румынии, служил Сабин Мануилэ, к мнению которого во всем, что касалось политики народонаселения, включая и «цыганский вопрос», прислушивался И. Антонеску. Возможно, С. Мануилэ был автором меморандума, в соответствии с которым предлагалось создать Национальный совет по политике населения. И. Антонеску принял меморандум с восторгом, утвердив это предложение 23 мая 1941 г.[999]

Фото 14.1. Эти «типичные» образы румынских расовых врагов – еврей, «азиат», славянин и ром – были включены в опубликованный в 1942 г. Бессарабским губернаторством том под названием «Освобожденная Бессарабия». Под подборкой надпись «Типы из большевистского рая»

Хотя в своей резолюции на полях документа И. Антонеску не сделал никаких ссылок на «цыганский вопрос», сам текст меморандума определял его как «важнейшую расовую проблему румын». Согласно меморандуму, «ромы составляли вторую по численности после румын этническую группу, являясь элементом половой распущенности и дегенеративности в нашей стране. До сих пор ничего не было сделано для решения цыганского вопроса»[1000].

Утверждение С. Мануилэ о том, что ромы были самым многочисленным этническим меньшинством в Румынии, противоречило данным переписи 1930 г., но это не было непреднамеренной ошибкой. По крайней мере в двух других случаях С. Мануилэ повторил это утверждение, объяснив, почему, по его мнению, в стране было гораздо больше ромов, чем указывали данные переписи 1930 г.[1001] Во-первых, писал главный румынский демограф, многие ромы отказывались «раскрывать» свою «истинную» идентичность и «энергично протестовали», если их таковыми называли[1002]. Во-вторых, многие этнические румыны, понимая негативную коннотацию термина «цыган», когда говорили о своих соседях-ромах, использовали его «сдержанно и с колебаниями», особенно если в культурном отношении они смешались с этим меньшинством.

Такое чрезмерно терпимое отношение к ромам выдавало, считал С. Мануилэ, отсутствие «этнического сознания» у румын, что способствовало усилиям ромов по «растворению в массе этнического большинства». Подобное несло, по его мнению, серьезную угрозу румынской нации, поскольку ромы представляли собой «расовую опасность [для сохранения] чистоты биологической субстанции и [достижения] возвышенного румынского идеала человечности». Очевидно, что С. Мануилэ склонялся к выводу (который почти никогда открыто не высказывал), что этнические румыны должны были сегрегировать ромов, а еще лучше – выдворить их из Румынии. С целью идентификации и последующей изоляции ромов С. Мануилэ предложил провести «целую серию трудоемких антропологических и серологических исследований» (тут же пессимистически заметив, что, «выражаясь практически, [подобное исследование] почти невыполнимо»)[1003].

Румынские ромофобы были убеждены, что страна полна ими. Если С. Мануилэ от оценки «реального» числа ромов воздержался, другие публицисты выражались более определенно. По мнению Иордаке Фэкэоару, в Румынии было 400 тыс. ромов, а его брат Георге Фэкэоару считал, что ромов в Румынии было даже 600 тыс. человек[1004]. Знаменитый румынский социолог Ион Келча, руководитель департамента этнографии в институте С. Мануилэ во время Второй мировой войны, в своей опубликованной в 1944 г. под эгидой института книге утверждал, что число ромов доходило до 525 тыс. человек, т. е. было вдвое больше, чем указывала перепись 1930 г. (262051)[1005]. Любопытно, что ни один из этих авторов не привел цифр, подтверждающих произвольное утверждение С. Мануилэ о том, что «ромы были самой многочисленной этнической группой в Румынии», поскольку, согласно переписи 1930 г., в Румынии проживало 1 425 507 мадьяр, 745 421 немец и т. д. и таким образом даже самые высокие из процитированных чисел не давали оснований считать ромов вторым по численности меньшинством[1006].

Хотя лексика, используемая П. Рымнянцу, И. Фэкэоару и С. Мануилэ, была чрезвычайно агрессивной, эти трое воздержались от предложений о том, как именно должен был быть решен «цыганский вопрос». Только Георге Фэкэоару еще в 1940 г. предложил всех кочевых и «полукочевых» ромов интернировать в трудовые лагеря для каторжных работ, где их должны были «стерилизовать [так, чтобы по смерти уже] первого поколения мы бы от них избавились» (выделено в оригинале. – В. С.). Оседлых ромов тоже следовало стерилизовать. Их места должны были занять «элементы нации, будь то из страны или из-за рубежа», в последнем случае в основном арумыны[1007]. Ион Келча в монографии 1944 г. утверждал, что судьба румынской нации зависит от мер, которое предпримет государство против ромов. Он предложил решение, почти полностью повторявшее рекомендации Георге Фэкэоару[1008]. И. Келча, разделявший все основные идеи группы Ю. Молдована, часто с одобрением цитировавший в своей книге его самого, П. Рымнянцу и Иордаке Фэкэоару, расходился с Георге Фэкэоару только по одному вопросу: он предложил исключить применение этих мер против рударей (группа оседлых ромов), поскольку считал, что с этнической точки зрения они не ромы, каковыми их считают ошибочно. И. Келча считал, что рудари могли быть потомками дороманского населения страны, возможно, даков[1009]. Как мы покажем ниже, политика И. Антонеску следовала рекомендациям Фэкэоару и Келчи с удивительной точностью, за исключением особого статуса, которым Келча предложил наделить рударей и которым Кондукэтор никогда не интересовался.

14.3. Антонеску и ромы: роковое решение

Ион Антонеску впервые озаботился «цыганским вопросом» в феврале 1941 г., когда на одном из заседаний Совета министров он попытался сформулировать свою программу этнического очищения страны. Он выразил обеспокоенность тем обстоятельством, что ромы и другие «слабые элементы» якобы зарабатывали себе на жизнь, не трудясь. Кондукэтор заявил, что все ромы должны быть «удалены» из Бухареста и расселены в ромских селах, в которых их следовало «занять» (он не пояснил, каким образом) рыболовством. Их можно было также «разместить» неподалеку, на крупных землевладениях в области Бэрэган, находящейся в степной зоне на юго-востоке Румынии. Там их следовало заключить в колонии принудительного труда, находившиеся под полицейской охраной, чтобы они «не смогли уйти»[1010]. И. Антонеску вернулся к этому вопросу на заседании Совета министров 4 апреля 1941 г., на котором он поделился своими впечатлениями от «проникновения» ромов в Бухарест. Начав с создания в одном из пригородов своего «большого центра», фантазировал диктатор, ромы каждое утро отправлялись

к площади Победы, [что в центре города], как идут солдаты на поле брани, россыпью, вместе с детьми, и когда доходят до площади Победы, – я их вижу, – то одни дальше идут по Бульвару, другие по Каля Викторией (проспекту Победы. – В. С.) и т. д., автоматически разделяются, и вот так они проникают в Бухарест и наводняют все рынки[1011].

Использование диктатором военной лексики и образов указывает на то, что он считал ромов врагами, которые сознательно вели расовую войну против румынской нации. Следовательно, румынское государство должно было поступать по отношению к ним как к врагам. Надо было выявить всех ромов в Бухаресте и подготовить их депортацию. Их следовало переселить в близлежащий уезд Яломица и разместить в заранее построенных для них землянках, а потом заставить работать в крупных земледельческих хозяйствах. Эти поселения ромов должны были находиться под охраной. Вслед за Бухарестом должна была наступить очередь других румынских городов, из которых ромы также должны были быть «удалены», поскольку они являлись разносчиками сифилиса и других заразных болезней[1012].

Неоднократно повторенное утверждение, что ромы являлись носителями различных болезней, указывает на то, что Кондукэтор находился под влиянием румынских медиков, озабоченных угрозой эпидемий. И в самом деле, приблизительно в тот же период, когда Кондукэтор выступил с этими заявлениями перед своими министрами, эксперты министерства здравоохранения в своих докладных записках указывали на ромов как на угрозу общественному здоровью. В первые месяцы 1941 г. медик Н. Кэдере получил от министерства поручение исследовать пути распространения тифа в уездах Сучава и Яссы. Его выводы, изложенные в докладе министерству, не оставляли никаких сомнений в том, что главными источниками этой эпидемии были зоны обитания ромов в румынских селах. Причины тифа среди ромов лежали в их образе жизни, нищете и пренебрежительном отношении к нормам гигиены, которое они демонстрировали, игнорируя требования властей. Вдобавок ромы, жившие в этих селах, были полукочевыми: весной они покидали свои дома и добывали средства к существованию в окрестных лесах, изготавливая деревянные ложки, собирая лесные ягоды и фрукты на продажу, а также заготовляя дрова на зиму по заказу местных крестьян. Во время продажи своих товаров этническим румынам ромы распространяли среди них свои болезни. Н. Кэдере был настроен скептически по поводу перспектив добиться перемены образа жизни ромов путем убеждения и рекомендовал насильственно поселить их в трудовых колониях, где

можно было бы установить, какие из этих элементов, после упорядочения и организации их жизни, могут стать хорошими земледельцами, и только их привязать к земле, которую следует передать им во владение, а остальных подвергнуть подробному обследованию с целью выявить их навыки и способности, а затем направить их в те сферы занятости, к которым у них есть особые склонности и навыки.

Останется еще некоторое число элементов, не способных ни к какому виду труда.

В их отношении надо будет найти решение, пусть даже оно показалось бы слишком дерзким, но всё же необходимо освободить общество от бесполезного и даже угнетающего балласта, от которого исходит в первую очередь угроза общественному здоровью[1013].

Хотя Н. Кэдере воздержался от объяснения того, каким ему виделся способ избавления от этого «балласта», очевидно, что его предложение включало «удаление» значительной части ромов с территории Румынии[1014]. Некоторые высокопоставленные румынские бюрократы были согласны с идеями Н. Кэдере и сразу же по установлении румынского контроля над Транснистрией предложили превратить эту область в мусорную свалку для этнически нежелательных элементов, и в первую очередь ромов. В новых условиях эти бюрократы вернулись к предложениям Н. Кэдере, придав им более радикальный характер. Особую роль среди них сыграл Овидиу Влэдеску, генеральный секретарь Президиума Совета министров – фактически личной администрации Иона Антонеску, которая подразделялась на военный кабинет, подчинявшийся напрямую Кондукэтору, и гражданский кабинет во главе с Михаем Антонеску. 5 октября 1941 г. он направил резюме доклада Н. Кэдере в министерство внутренних дел и запросил мнение министра относительно своевременности депортации за Днестр не только тех ромов, которые были предметом рекомендаций Н. Кэдере, но и «остальных цыган, поскольку большинство из них представляет постоянную опасность для общественного здоровья, а с точки зрения национальной экономики является бедствием». Попросту говоря, О. Влэдеску добивался депортации всех ромов из Румынии. Однако Кондукэтор еще не был готов действовать и постановил, что «этот вопрос будет решен позже»[1015]. 28 мая 1942 г. министерство юстиции потребовало «удаления цыган из городов и изоляции их в трудовых лагерях на принудительных работах по причине многочисленных случаев совершаемых ими краж». На этот раз И. Антонеску с предложением согласился, хотя, как мы увидим далее, оно не было исполнено в полном объеме[1016]. Процитированные документы опровергают утверждение Виорела Акима о том, что за депортацию ромов исключительную ответственность несет один И. Антонеску, каприз которого якобы решил их судьбу. На самом деле на различных уровнях бюрократической пирамиды и среди экспертов румынского правительства было множество энтузиастов мер против ромов, и И. Антонеску не был самым радикальным среди них[1017].

В мае 1942 г. окончательно были определены сферы и формы антиромской политики. 1 мая 1942 г. Кондукэтор приказал министерству внутренних дел подготовить план по депортации кочевых ромов[1018]. Менее чем через две недели, 13 мая, он решил расширить сферу операции. В ответ на телеграмму губернатора Г. Алексиану, который жаловался на нехватку рабочей силы в Транснистрии, он приказал, чтобы все бродяги и ромы, не знающие никакого ремесла, безземельные крестьяне и безработные, а также беженцы из Трансильвании и Добруджи были отправлены в Транснистрию. Согласно тому же приказу, лица первых двух категорий должны были быть отправлены в Транснистрию в обязательном порядке, а лица третьей категории, т. е. беженцы, – лишь в том случае, если они выражали свое добровольное согласие[1019]. В действительности же эти меры были применены только против ромов.

Решение ограничиться депортацией ромов было принято между 14 и 17 мая, поскольку 17 мая министерство внутренних дел приказало генеральному директорату полиции и генеральной инспекции жандармерии провести «абсолютно точную» перепись всех ромов следующих двух категорий:

1. Цыгане кочевые <…>. 2. Цыгане оседлые (а именно лишь те, которые, хотя они и оседлые, имеют судимость, являются рецидивистами или не имеют средств к существованию, или определенного занятия, доходами с которого можно жить честным трудом, и следовательно, являются обузой и угрозой общественному порядку).

Всех ромов этих двух категорий предстояло зарегистрировать вместе с членами их семей, т. е. женами, несовершеннолетними и взрослыми детьми, если последние проживали совместно с родителями[1020]. Как будет показано ниже, именно те категории ромов, которые были предназначены к регистрации приказом министра внутренних дел от 17 мая 1942 г., были впоследствии депортированы в Транснистрию. С этого момента и вплоть до приостановления депортаций 13 октября 1942 г. никаких фундаментальных изменений в политике по отношению к ромам не произошло.

Таким образом, решения, касающиеся тысяч людей, принимались в спешке и при отсутствии точных данных об их численности, в течение двух-трех недель в конце апреля и в мае 1942 г., хотя основные принципы антиромских мер обсуждались в правительстве за год с лишним до этого. Это наблюдение заставляет нас задаться вопросом, какие именно соображения побудили диктатора поспешить с мерами, которые он неоднократно до этого откладывал. Поскольку отсутствуют документы, излагающие мотивы диктатора, историку не остается ничего иного, кроме как попытаться понять логику его действий исходя из их контекста. Первое, что следует отметить, – что к концу апреля 1942 г. в руководящих кругах Румынии сложился консенсус насчет того, что «надо что-то делать» по «цыганскому вопросу». Хотя решение принималось самим И. Антонеску, у него были все основания полагать, что оно будет с энтузиазмом поддержано официальными государственными лицами различного уровня. Во-вторых, решение Кондукэтора совпадало с оптимистическим настроением того периода. Весной 1942 г. Кондукэтор уже полностью оправился от шока, вызванного поражением вермахта под Москвой в декабре 1941 г., и вновь был оптимистически настроен относительно вероятности скорого окончания войны[1021]. Можно предположить, что такой настрой укрепил решимость И. Антонеску возобновить наступление на этнических «чужаков» в Румынии. В-третьих, есть основания полагать, что в этом отношении на диктатора повлиял нацистский пример. Так, начиная с октября 1941 г. румынские солдаты принимали участие в военных операциях на Крымском полуострове, где айнзатцгруппа D систематически истребляла местных ромов[1022]. Возможно, румынские солдаты иногда принимали участие в немецких акциях по истреблению ромов, поскольку один из выживших местных ромов дал советской Чрезвычайной государственной комиссии показания, что в декабре 1941 г. румынские солдаты транспортировали группу ромов к месту казни, где их расстреляли немцы[1023]. Независимо от того, давал ли И. Антонеску согласие на подобное участие (до сих пор не выявлены документы, которые позволили бы ответить на этот вопрос), можно предположить, что он был в курсе направленных против ромов мер. Показательно также, что все такие действия нацистов – как внутри, так и за пределами рейха, – как и румынские депортации 1942 г., касались преимущественно кочевых ромов, хотя это и не вытекало из заявлений И. Антонеску, сделанных им в Совете министров за год до этого, зимой и весной 1941 г. Таким образом, не будет преувеличением предположить, что диктатор разработал румынскую политику против ромов по германскому образцу[1024].

14.4. «Отлов и свежевание бродячих псов»

С момента издания приказа министерства внутренних дел от 17 мая политика «очищения» страны от «опасных» ромов вступила в этап практического осуществления. Как часто случалось в Румынии, полиции и жандармерии дали нереально сжатые сроки для завершения переписи: ее следовало завершить к 31 мая, а к 10 июня министерство должно было получить все списки. С момента регистрации занесенные в списки ромы не имели права покидать населенные пункты, в которых они были зарегистрированы[1025]. Ион Антонеску 22 мая отдал приказ о начале депортации двух категорий ромов – кочевых и оседлых с судимостью, однако без указания конкретных дат[1026].

В конце мая Ион Антонеску, находившийся тогда на своей вилле в Предяле у подножия Карпат, послал шифрованную телеграмму с приказом о начале депортации кочевых ромов как «первом действии… в рамках целого ряда общих мер по удалению паразитических и смутьянских элементов». Депортация должна была быть проведена в абсолютной тайне, «так, чтобы ни [ромские] таборы, ни жандармы не знали конечной цели [перемещения]»[1027]. Депортация началась 1 июня, т. е. еще до того, как данные переписи были обработаны и правительство получило представление о ситуации. Единственное объяснение неурядице можно найти во внезапном ухудшении состояния здоровья И. Антонеску в мае; с того момента Кондукэтор оставался в своей резиденции до конца осени 1942 г.[1028] Из-за этой спешки всё логистическое обеспечение депортации – установление маршрутов, числа ромов в каждом железнодорожном составе, станций их погрузки и способов снабжения продовольствием во время следования, – должно было производиться одновременно с самой депортацией. Путаница в действиях властей и противоречивые интерпретации изданных приказов различными органами власти усугубили беспорядок[1029].

Руководить операцией был назначен генерал Константин «Пикки» Василиу, который с января 1942 г. занимал пост государственного секретаря министерства внутренних дел. Ему напрямую подчинялась как жандармерия, обеспечивавшая порядок в сельской местности, так и городская полиция. К. Василиу намеревался депортировать как можно больше ромов, поскольку считал их всех преступниками. По этому случаю, как и летом 1941 г., когда он подготавливал операции по «чистке» в Бессарабии и в северной части Буковины, он проявил свойственные ему грубость и коварство. О депортации ромов он говорил как об «отлове и свежевании бродячих псов»[1030]. Его желание депортировать как можно больше ромов было настолько велико, что он иногда спорил с остальными департаментами по поводу точного значения приказов Кондукэтора, которым он придавал расширительный смысл, и даже искажал в том же направлении получаемые от вышестоящих начальников инструкции.

Первый раз это случилось во время депортации кочевых ромов. Так, в одном из писем, направленном региональным инспекторатам, К. Василиу поставил в известность полицию и жандармерию, что эвакуация кочевых ромов «полностью закончена». Вопреки этому заявлению, он объявил пятнадцатидневную «отсрочку», в течение которой все жандармские части были обязаны проверить, не находилась ли на подконтрольной им территории «какая-либо неэвакуированная кибитка кочевых цыган»[1031]. Потом эта «отсрочка» неоднократно продлевалась, так что эвакуация кочевых ромов продолжалась до 2 октября. Всего было депортировано 11 474 кочевых рома, на 2286 человек больше, чем было зарегистрировано жандармской переписью от 25 мая 1942 г.[1032]

Еще большей изобретательностью отличился К. Василиу на следующем этапе депортаций, когда были депортированы ромы второй категории. Первый территориальный армейский корпус докладывал 20 июля верховному командованию, что солдаты-ромы получили известия о депортации их семей в Транснистрию. Командование корпуса запрашивало инструкции, какую политику вести в отношении солдат-ромов[1033]. Министр внутренних дел получил, видимо, этот протест, поскольку 22 июля он приказал К. Василиу приступить к проверке результатов майской переписи и разделить всех зарегистрированных по второй категории в две группы – на тех, кто «были или могли быть мобилизованы, как и их родители, жены и дети», и тех, кто под это определение не подпадал. Первую группу следовало от депортации освободить и интернировать в трудовые лагеря на территории Румынии, вторая группа подлежала депортации[1034]. Тем не менее К. Василиу, отдавая 25 июля своим подчиненным приказ о начале проверки, ограничил первую группу женами и несовершеннолетними детьми[1035]. В отличие от него, генеральный директор полиции полковник Н. Давидеску (Nicolae Davidescu) (подчинявшийся как министру, так и К. Василиу), оставил приказ в первоначальной, более широкой редакции, которая включала в семьи ромов «родителей, жен и детей»[1036].

Майская перепись выявила 31 438 ромов из второй категории, но после проверки для депортации были отобраны 12 497 человек[1037]. Таким образом, больше половины (56,5 %) из всех мужчин ромов и членов их семей, первоначально отобранных для депортации, были освобождены от нее, поскольку армия нуждалась в них как солдатах на фронте. Жандармы отобрали для депортации 62,7 % от всего числа ромов, зарегистрированных майской переписью по второй категории, а полиция отобрала лишь 27,4 %[1038]. Разница составляет человеческую цену одержимости К. Василиу «цыганской угрозой». Вдобавок К. Василиу и его заместитель полковник Константин Тобеску (Constantin Tobescu), который 26 августа издал инструкции касательно проведения депортаций, объявили предоставленные «мобилизованным и годным к мобилизации» ромам освобождения временными, считая этих лиц «предназначенными для эвакуации в последующие периоды»[1039].

Некоторые подчиненные К. Василиу разделяли его энтузиазм насчет «полицейской чистки». Когда в начале августа официальные лица в Бухаресте получили списки отобранных для депортации по всей стране ромов, то обнаружили, что семь жандармских легионов (из 62, или 11,3 % от общего числа) доложили о существенном росте цифр по сравнению с зарегистрированными при майской переписи. В ответ на требование К. Василиу дать объяснения командиры легионов переложили вину на подчиненных, обвинив начальников жандармских постов в утрате бдительности при проведении майской переписи, либо сослались на «объективные трудности», такие как отсутствие ромов в момент проведения переписи на подконтрольной им территории[1040]. Командиры настаивали на том, что следовало использовать новые списки, а не старые, обнаруживая тем самым образ мыслей, подобный философии самого К. Василиу. Так, начальник легиона Вылча объяснял, что «причина, по которой [они] занесли в формуляры <…> большее число цыган, [чем было зарегистрировано в мае], состоит в том, что все они склонны к совершению преступлений, и мы сочли, что настал момент избавиться от этих возмутителей общественного спокойствия и порядка». Командир легиона Ковурлуй просто заявил, что вновь идентифицированные ромы подлежали депортации, поскольку у них «не было никаких средств к существованию»[1041].

Депортацию второй категории И. Антонеску приказал начать 25 августа[1042]. В действительности депортации начались 2 сентября и продолжались до 16 сентября. В отличие от кочевых ромов, которых жандармы «перегоняли» от одного легиона к другому, пока они не добрались до Транснистрии, оседлые ромы были перевезены девятью эшелонами[1043]. Первоначально И. Антонеску хотел отправить их как по железной дороге, так и водным транспортом по Дунаю и Черному морю, но К. Василиу выступил против этой идеи и настоял на своем, хотя генеральный директор полиции ее поддержал. Ромы колоннами были отконвоированы жандармскими и полицейскими частями к железнодорожным станциям, где им приказали погрузиться в эшелоны[1044]. Повсюду царил хаос: составы зачастую насчитывали меньше вагонов, чем было первоначально предусмотрено, но депортированных втискивали в них в любом случае, поскольку жандармы боялись понести наказание за опоздание. В пути составы часто простаивали, пропуская эшелоны с войсками и боеприпасами. В Бессарабии, например, расстояние в 200 километров между Унгенами и Бендерами поезд преодолевал не за одни, а за трое суток. Из-за того, что депортированным выделили пропитание (полторы буханки хлеба в сутки) исходя из первоначальных расчетов времени в пути, и поскольку из-за простоев оно затянулось в два-три раза, многие депортированные голодали. Хотя жандармы и пытались приобрести дополнительные продукты, состояние депортированных ухудшилось настолько, что жандармы, охранявшие поезд, следовавший из Олтении, закрывали вагоны на станциях, чтобы ромы в поисках пищи не «разоряли» местные сады. Часть депортированных, в том числе дети, умерли в пути[1045].

Нехватка вагонов послужила К. Василиу подходящим поводом ограничить количество багажа, который каждый ром имел право взять с собой, тем объемом, который каждый депортированный мог унести на себе[1046]. Во время процесса в мае 1946 г. К. Василиу утверждал, что был вынужден ввести это ограничение по причине технических трудностей, испытываемых Румынскими железными дорогами. Но он «забыл» при этом добавить, что именно он воспротивился идее использовать в качестве дополнительного средства передвижения водный транспорт[1047]. Похоже, что Василиу преднамеренно добивался ухудшения условий депортации ромов, чтобы тем самым усугубить их страдания. Скудное имущество депортированных ромов было инвентаризировано местными властями, а затем передано Национальному центру румынизации[1048].

10 сентября 1942 г. К. Василиу разрешил своим подчиненным депортировать больше ромов, чем их было зарегистрировано при переписи в августе[1049]. Вследствие этого общее число оседлых ромов, депортированных до 9 октября 1942 г., достигло 13245 человек, что на 748 человек больше, чем число «подлежащих депортации» ромов из второй категории, зарегистрированных по августовской переписи[1050]. Жандармы объяснили это несоответствие тем, что некоторые ромы, не желая расставаться со своими родственниками, добровольно присоединились к конвоям, которые отправились на местные железнодорожные станции. Так среди депортированных оказались и мобилизованные или годные к мобилизации мужчины-ромы[1051].

Действительно, некоторые ромы ходатайствовали о предоставлении им разрешения последовать за своими родственниками в Транснистрию, но были и другие причины превышения лимита на депортацию[1052]. Одну из них назвал К. Василиу, в своем докладе об итогах второй фазы операции сообщивший о «циркулировавшем среди цыган слухе, что в Транснистрии они будут наделены землей»[1053]. Безличный оборот, использованный здесь К. Василиу (слух «циркулировал» как бы сам по себе), был призван скрыть тот факт, что источником слуха были сами жандармы, которые таким образом обманывали ромов, чтобы облегчить себе задачу их депортации. Например, группа ромов из села Берзунци в Молдове просила, чтобы их освободили от депортации, вопреки, как написали они в своей петиции, обещанию местных жандармских чинов, «что в тех краях их наделят землей»[1054]. По свидетельству одного из выживших ромов, именно «власти» вели пропаганду под лозунгом: «В прекрасном краю за Днестром дадим мы вам землю и дом»[1055].

О том, насколько произвольными были решения жандармов о том, кто подлежал депортации, а кто нет, свидетельствуют следующие факты.

В некоторых уездах жандармы, узнав накануне депортации, что отдельным ромам удалось ускользнуть из-под надзора, и будучи уверены, что при депортации большего, чем было указано в августовских списках, числа ромов им не придется отвечать за небрежность, но они будут наказаны, если не выберут квоты, просто заменили укрывшихся ромов другими. Эти последние, как утверждали жандармы в рапорте, «оказались, между тем, из той же категории, то есть они не годны к мобилизации и опасны для общественного порядка»[1056]. Жандармы, скорее всего, арестовали и депортировали первых попавшихся ромов.

Следует, однако, признать, что задача жандармов и в самом деле была нелегкой, поскольку критерии отбора, которые К. Василиу считал «точными», были на самом деле весьма расплывчатыми[1057]. Во-первых, разница между кочевыми ромами (которые, повторяем, все, за исключением мобилизованных и годных к мобилизации мужчин, должны были быть депортированы) и оседлыми ромами была не столь очевидна, как это представлялось бухарестским бюрократам[1058]. Некоторые ромы проживали в холодный период времени в населенных пунктах, где у них было свое жилье, а в летние месяцы колесили по всей стране в поисках сезонных заработков. Если жандармы задерживали их в селах и городах, не являющихся местом их постоянного проживания, то их, как правило, немедленно арестовывали и депортировали. Некоего Кедоркана Миклеску, кирпичника, например, задержали по пути на кирпичный завод, расположенный в уезде Путна (Молдова), куда он следовал вместе с другими кирпичниками и сезонными рабочими на том же заводе. Жандармы, арестовавшие эту группу, отконвоировали колонну кочевых ромов в Транснистрию. По словам К. Миклеску, жандармы просто приказали им присоединиться к колонне депортируемых ромов и перегнали их в Транснистрию без проведения какого-либо расследования или даже регистрации[1059]. Инвалид войны Иона Д. Пэун из села Милошешть в Валахии подал на имя министра внутренних дел жалобу, в которой изложил просьбу разрешить членам его семьи вернуться из Транснистрии, объяснив, что их арестовали и приказали присоединиться к группе депортируемых, когда они возвращались домой из соседнего села, где были на полевых работах[1060].

Более того, вопреки предположениям бюрократов из Бухареста, не так легко было отличить рома от этнического румына. Если все кочующие лица автоматически считались кочующими ромами и, таким образом, подвергались депортациям, то оседлые ромы очень часто вели схожий со своими соседями – этническими румынами образ жизни и в повседневном обиходе использовали румынский язык. В такой ситуации жандармы часто применяли самый простой критерий: цвет кожи. Так, мэр города Тырговиште жаловался в конце сентября 1942 г. министру внутренних дел, что городская полиция зарегистрировала «цыган» (закавычено в оригинале) согласно «порочному критерию, потому что, во-первых, нет точного основания для различия, кроме цвета [кожи], и отсюда [проистекает] целый ряд злоупотреблений». Особое недовольство мэра вызвало то обстоятельство, что после депортаций экономическая жизнь города остановилась, поскольку не только ромы, но и те, которые «из-за цвета [кожи] попали под подозрение [как ромы]», каждый день ожидали новых депортаций[1061].

Неудивительно, что многие люди потребовали освобождения от депортации по причине того, что они не ромы, а этнические румыны, даже если цвет кожи у них был более темным, чем у «типичного» румына. Например, группа граждан из молдавского города Хуши потребовала, чтобы их исключили из списка «подозреваемых цыган», поскольку они были этническими румынами. Заявители писали, что списки полны ошибок, потому что «при проведении переписи [жандармы] смотрели не на документы, а на лицо, кто более смуглый, того считали за цыгана». Как благонамеренные румыны, писали далее заявители, они приветствовали депортацию «цыган» и выдворение «жидов», но их поверг в прострацию тот факт, что теперь те же «жиды» прилюдно над их горем смеялись[1062].

Используемая многими заявителями лексика кажется извлеченной из пособия по постмодернистской антропологии, настолько креативными были эти, как правило, полуграмотные люди в поисках средств выражения своей комплексной идентичности. Например, солдат, который просил о возвращении своей семьи из Транснистрии, куда она была депортирована, поскольку он был «по происхождению цыган», определял себя следующим образом: «Я румын и желаю умереть румыном»[1063]. Другие писали о себе как о «цыганах румынского племени, румынизированных, а не кочевого племени»[1064]. Еще один заявитель совсем обошел тернистый вопрос об этничности и просто описал несправедливость, совершённую в отношении его семьи, которую депортировали, «в то время как я воевал на фронте, чтобы защитить народ и страну, частью которых были моя жена и детишки»[1065]. Очевидно, что для всех этих людей «быть цыганского этнического происхождения» не было несовместимым с тем, чтобы быть румыном, принадлежать к румынской нации – идея, которая казалась абсурдной румынским бюрократам и интеллектуалам-националистам.

После того как выявили «цыган» и провели различие между «кочевыми цыганами» и «цыганами оседлыми», жандармы и полицейские должны были отобрать среди последних тех, кто, цитируя приказ К. Василиу от 22 июля, были «судимыми, рецидивистами либо не имели средств к существованию или конкретного занятия, позволяющего вести честный образ жизни»[1066]. И, как будто бы эта формулировка не была достаточно расплывчатой, в бюрократической переписке лиц, ответственных за депортацию, ее часто использовали в весьма различных вариантах. Так, заместитель К. Василиу, полковник К. Тобеску в своем приказе жандармским инспекторатам и легионам от 25 июля указал, что депортацию оседлых ромов следовало «начать (sic!) с тех, кто был осужден за преступления и различные правонарушения, рецидивистов, карманников, воров, промышляющих в поездах, базарных воров, барахольщиков, а также всех тех, на которых есть данные, что они живут воровством»[1067]. Нижестоящие офицерские чины спускали своим подчиненным эту формулировку в еще более расплывчатых терминах[1068]. Нечеткость формулировки, как и ее небрежная и неточная передача при бюрократической переписке, приводила к тому, что у полицейских появилось большое поле для определения того, кто подлежал депортации и насколько жесткими были количественные квоты на депортацию. Включенные в списки на депортацию ромы были лишены права на апелляцию. Повсюду царил произвол.

В сложившейся ситуации отдельные полицейские и жандармские подразделения проявили себя по-разному. Большинство из них рассматривало депортацию как возможность провести «отлов и свежевание бродячих псов», и лишь немногие проявили сдержанность или даже воспользовались невнятностью инструкций, чтобы избавить от этих страданий как можно больше ромов. Так, в уезде Телеорман после завершения переписи жандармы обнаружили еще 21 «подозрительного» рома, которые, как они считали, «занимались исключительно воровством, не практикуя никакого ремесла и живя только за счет совершаемых краж». Поскольку эти ромы «представляли угрозу для общества», начальник легиона просил разрешения депортировать их, «дабы разгрузить уезд от подобных цыган»[1069]. Жандармы легиона Констанца проявили особую жестокость, набрав при отборе кандидатов на депортацию один из самых высоких процентных показателей от населения переписи 1930 г. – 497 человек из 2049 (24 %)[1070]. Среди них находились «мобилизованные и годные к мобилизации» мужчины или их жены, которых легион с разрешения Бухареста депортировал как лиц, попросивших об «эвакуации» вместе со своими родственниками[1071]. (Напомним, что эти же жандармы осенью 1940 г. осуществили депортацию этнических болгар и всех «заподозренных» в том, что они были болгарами). Хотя мы не можем установить, действительно ли жены ромов-солдат ходатайствовали о разрешении последовать за своими родственниками в Транснистрию, известно, что в декабре 1942 г. многие депортированные просили разрешения вернуться в родные края на том основании, что сами они или же их мужья были «годны к мобилизации». К. Василиу отправил эти заявления командиру легиона, запросив его мнение относительно правдивости этой информации. Командир дал по всем случаям отрицательный ответ, используя стереотипное клише: «занимаются исключительно попрошайничеством, колдовством и воровством»[1072]. Похоже, что точка зрения командира легиона возобладала.

С другой стороны, легион Тимиш-Торонталь (Банат) в августе 1942 г. зарегистрировал 346 ромов как относящихся ко второй категории, но командир легиона майор Иоан Пешкир использовал любую возможность, чтобы избавить большинство из них от мук депортации, вследствие чего было депортировано лишь 78 ромов. И. Пешкир освободил 76 ромов как «годных к мобилизации», 14 удалось получить справки от местных трибуналов о том, «что они не были судимы, а значит, все неясные подозрения и бездоказательные обвинения, которыми руководствовались начальники постов, представившие их к депортации, были опровергнуты», писал Пешкир; шестеро смогли доказать, что владеют собственностью, и двое – что оказывали различные «услуги в коммуне», как «собаколов», например. Во всех этих случаях члены семей также были освобождены. И наконец, 163 человека «исчезли или отсутствовали по месту жительства»[1073], каковой факт И. Пешкир истолковал как свидетельство того, что «они разошлись во все стороны по различным своим ремесленным и торговым делам». Неизвестно, был ли наказан майор И. Пешкир за пренебрежение своими обязанностями, но его подчиненным пришлось отвечать за «халатность»[1074]. В другом схожем случае начальник жандармского поста Петре Костя из села Пряжба в Валахии позволил сначала четырем ромам избавиться от депортации, доставив их к поезду уже после его отхода, а в дальнейшем, когда ему приказали арестовать их и отправить в Транснистрию с другим конвоем, сослался на то, что их не сыскать, хотя в действительности они скрывались в том же селе. К. Василиу применил к П. Косте строгие дисциплинарные меры[1075].

Когда К. Василиу докладывал 21 сентября Генеральному штабу о результатах депортации, то выразил твердую уверенность, что этим закончился лишь первый этап операции и что в скором времени последуют новые депортации.

В тот же день он приказал Генеральному директорату полиции начать проверку «цыган, проходивших по уголовным делам, оправданных или осужденных, которые до весны 1943 года будут эвакуированы из страны в Транснистрию»[1076]. Хотя подобный приказ жандармским подразделениям пока не обнаружен, похоже, что он был отдан, поскольку некоторые подразделения отрапортовали о результатах новой переписи[1077]. В приказе К. Василиу, который подчеркивал, что отдает его, следуя указаниям Кондукэтора, удивительным образом отсутствуют ссылки на освобождение от депортации мобилизованных и годных к мобилизации ромов и их семей[1078]. Это означало, что на следующем этапе предполагалось отправить солдат-ромов с фронта прямиком в Транснистрию. Поразительно, что Генеральный штаб выразил согласие с этим намерением[1079]. В докладе министерству внутренних дел от 9 октября 1942 г. К. Василиу предложил, чтобы все неэвакуированные до того момента ромы из второй категории, всего 18 262 человека, были депортированы еще до весны 1943 г.[1080]

Новую перепись (третью по счету) нужно было завершить к 1 ноября[1081]. Ее проведение вызвало среди ромов настоящую панику. Вести об ужасных условиях в Транснистрии к этому времени уже распространились по всей стране, и никто не питал иллюзий по поводу получения в «прекрасной Транснистрии» обещанных «земли и дома». Люди стремились узнать, зарегистрированы ли они в списках как «опасные цыгане», и если выясняли, что это так, подавали прошения об исключении их имен. В качестве аргументов в поддержку своих просьб они приводили свою «правильную», т. е. румынскую, а не ромскую этничность, примерное поведение, отсутствие судимостей, наличие недвижимого имущества, владение некоторыми полезными навыками и участие в войнах в составе румынских вооруженных сил. Иногда им удавалось убедить этнических румын выступить в их поддержку от своего имени и засвидетельствовать их положительное поведение и полезные услуги, которые они оказывали обществу[1082].

Ион Антонеску 2 октября 1942 г. принял решение о приостановке до весны 1943 г. депортаций ромов, а 13 октября Михай Антонеску заявил на заседании Совета министров о приостановке всех депортаций на неопределенный срок[1083]. (Более подробно об этом заявлении будет сказано в следующей главе). Таким образом, третья массовая депортация ромов не состоялась, но менее масштабные депортации продолжались до конца января 1944 г. К. Василиу, разъясняя Генеральному инспекторату жандармерии 14 октября 1942 г. новую политику, уточнил, что с того момента «более не подлежала выселению ни одна категория цыган», но если подразделения жандармерии считали, что определенные «неэвакуированные цыгане своим присутствием представляют угрозу для общественного порядка», они должны были запросить разрешение на их депортацию. Подразумевалось, что каждое заявление со стороны жандармских частей об «эвакуации» отдельных ромов будет одобрено, как это и происходило на практике[1084]. Несколько архивных фондов содержат материалы, касающиеся депортации многочисленных небольших групп ромов, отобранных за совершение различных доказанных или недоказанных правонарушений[1085]. В одном особенно показательном случае К. Василиу разъяснил, что если суд посчитает недоказанной вину группы ромов и освободит их (правонарушение не указывалось), то они должны были быть отправлены в Транснистрию. По точному смыслу приказа получалось, что если ромы будут признаны виновными, то они должны были сначала отбыть наказание, а затем депортироваться[1086]. В некоторых случаях депортировались вместе со своими семьями даже годные к мобилизации ромы, в других же ромы такого статуса освобождались от депортации. Похоже, что в этот период какие-либо правила в этом вопросе отсутствовали[1087]. Нет возможности установить общее число депортированных ромов с конца 1942 до 1944 г.

14.5. Срыв репатриации депортированных ромов

Если многие полицейские чины и жандармы в Румынии воспринимали депортацию ромов как возможность избавить страну от «напасти», то для властей Транснистрии депортация была сущим проклятием. Столкнувшись с массой обнищавших и оголодавших людей и не располагая достаточными материальными, финансовыми и административными ресурсами, власти Транснистрии не желали брать на себя ответственность за их судьбы; они хотели, чтобы как можно больше депортированных ромов вернулось в Румынию. Префект Очаковского уезда полковник В. Горски в отправленной 28 октября 1942 г. Иону Антонеску телеграмме информировал его:

Среди этих почти 14 000 эвакуированных в этот уезд цыган есть очень много таких, которые, не будучи кочевниками и не имея судимостей, не подлежали эвакуации. Среди них находятся инвалиды войны и вдовы, воины текущей войны, награжденные медалью «Воинская доблесть», жены и дети воюющих на фронте мужей и отцов, родители воюющих на фронте сыновей и зятьев, владельцы недвижимости, квалифицированные ремесленники, городские торговцы с благополучным материальным состоянием…

Далее В. Горски утверждал, что он мог обеспечить этих людей пропитанием лишь на протяжении очень ограниченного срока, так что в этих условиях ежедневно умирало 10–20 из них[1088]. Прочитав этот документ примерно 20 ноября, И. Антонеску пришел в ярость: «Это дурная работа жандармерии, бестолково исполнившей мой приказ»[1089]. К этому времени он успел уже забыть и содержание собственного приказа, и данное им согласие на предложение К. Василиу о продолжении депортации ромов, включая и «мобилизованных и годных к мобилизации» мужчин и их семей. И. Антонеску приказал министру внутренних дел, который был по рангу выше К. Василиу, провести расследование сложившейся ситуации, обойдя таким образом К. Василиу и выразив ему свое недоверие.

Проблема была серьезной, и К. Василиу пришлось отвечать. В конце декабря до него дошли слухи, согласно которым губернатор Транснистрии создал несколько комиссий, сформированных из жандармских офицеров провинции (которые находились в двойном подчинении губернатору и бухарестскому министерству) для расследования положения депортированных оседлых ромов, а также для составления списков депортированных, которые были ветеранами и инвалидами Первой мировой войны, вдовами и членами семей погибших или воевавших в текущей войне и демобилизованных, членов семей воюющих на фронте солдат, а также этнических румын и турок, ошибочно депортированных как ромов. К. Василиу воспринял это как попытку дискредитировать депортацию ромов и подорвать его репутацию. Если бы Г. Алексиану дали волю, большинство депортированных ромов вернулось бы в Румынию[1090]. Чтобы отразить эту атаку, К. Василиу создал три комиссии из подчиненных ему жандармских офицеров, которые должны были расследовать «правильность» депортации оседлых ромов «для того чтобы положить конец неисчислимым жалобам насчет неправильно проведенных эвакуаций, которые в большинстве случаев являются совершенно необоснованными». Комиссии должны были составить списки подлежащих освобождению от депортации ромов по категориям, как то: инвалиды Великой войны и текущей войны, «мобилизованные и годные к мобилизации» мужчины, этнические румыны, ошибочно депортированные как ромы, и наконец те, которые не принадлежали ни к одной из вышеперечисленных категорий, но которые могли привести другие обоснованные доводы в пользу своего освобождения. Ромы должны были представить документы, подтверждающие правдивость их жалоб[1091]. При сравнении инструкций Г. Алексиану и К. Василиу становится ясным, что последний строго ограничил мотивы, по которым депортированный ром мог просить об освобождении, и более того, обусловив освобождение от депортации предоставлением необходимых документов, которых у многих депортированных могло не быть, урезал их шансы на положительный ответ на петиции. Таким образом, целью К. Василиу было сохранить результаты первоначальной политики.

Согласно резюме докладов созданных К. Василиу комиссий, которое было подготовлено персоналом Генерального инспектората жандармерии в январе 1943 г., 7341 человек подал прошение о репатриации, из которых 3941 человек смог представить документы в поддержку своих заявлений, а 3433 человека таких документов при себе не имели. Среди ромов, имеющих при себе подтверждающие документы, 2272 человека были из категории «мобилизованных и годных к мобилизации и членов их семей» – достаточно много для того, чтобы обвинить К. Василиу и его подчиненных в служебной халатности[1092]. Тем не менее К. Василиу удалось пережить этот скандал и даже помешать депортированным ромам вернуться на родину, пока Транснистрия была под властью Румынии. Своим успехом он был обязан поддержке со стороны румынского Генерального штаба, который не встал на сторону депортированных, хотя многие фронтовые офицеры поддержали требования солдат-ромов разрешить их семьям вернуться на родину. 31 октября 1943 г. Генеральный штаб постановил вычеркнуть из армейских списков всех депортированных и демобилизовать их. (Этот приказ, однако, не помешал тому же органу предложить 13 августа 1944 г. мобилизацию бывших депортированных, которые на тот момент возвращались в Румынию из потерянной Транснистрии, уже занятой советскими войсками)[1093].

Еще до того, как эти три комиссии завершили свою работу, К. Василиу приказал жандармским и полицейским подразделениям провести проверку подлинности многочисленных жалоб из Транснистрии, поступивших в адрес его кабинета и других правительственных учреждений, и представить свои соображения по поводу целесообразности возвращения жалобщиков[1094]. На самом деле этот приказ давал возможность отклонить жалобы даже тех ромов, которые проходили по категории «мобилизованные, годные к мобилизации и члены их семей», если жандармы или полицейские чины считали их возвращение «несвоевременным». Жандармы и полицейские чины к тому времени, несомненно, понимали, чего добивался от них К. Василиу, но если кто-то этого еще не понял, тот немедля и внятно им объяснял. 1 февраля 1943 г., например, К. Василиу жестко отчитал Генеральный директорат полиции за то, что полицейские подразделения давали слишком много положительных заключений на просьбы о возвращении. Министерство, указал К. Василиу, должно было отклонить «почти единогласно [очевидно, он хотел сказать: все без исключения] эти мнения, поскольку, если министерство одобрит эти предложения, то необходимо будет вернуть всех [ромов] обратно»[1095]. 5 февраля 1943 г. К. Тобеску представил резюме докладов жандармских и полицейских подразделений, которое выглядело следующим образом: из 1623 глав семейств, положение которых подвергалось проверкам, 1312 главам семейств было отказано, и лишь 311 человек получили положительное заключение о репатриации. Все 1312 человек, получившие отказ, были объявлены нежелательными под различными предлогами, как то: воровство, колдовство, нищета и т. д. Претензии на румынское этническое происхождение зачастую опровергались с помощью выданных местными властями по требованию жандармов справок об «истинно цыганской» этнической принадлежности[1096]. Наличие сына на фронте тоже не помогало, потому что, как выразился жандармский легион уезда Долж (Валахия), родители солдата-рома «не имели ничего общего со своим сыном, поскольку он совершеннолетний»[1097].

Но даже получившие разрешение на репатриацию не могли сразу же вернуться, поскольку, как им напомнил К. Тобеску 23 января 1943 г., министерство внутренних дел запретило возвращение депортированных ромов из Транснистрии до мая 1943 г.[1098] При вынесении данного решения министерство приняло к сведению доклад министерства труда, согласно которому ромы, возвращавшиеся из Транснистрии, были разносчиками тифа[1099]. В итоге лишь немногим ромам удалось вернуться в Румынию до отступления румын из Транснистрии. Среди счастливчиков оказался Золтан Стойка, которому удалось привлечь внимание королевы-матери Елены (бывшей жены Кароля и матери короля Михая, которой было разрешено вернуться после отречения и бегства Кароля), посетившей госпиталь, в котором он находился после ампутации конечности. З. Стойка рассказал свою историю королеве, которая обратилась за помощью к Михаю Антонеску. Тот приказал немедленно вернуть его семью из Транснистрии, чтобы, как высокопарно выразился вицепредседатель Совета министров, «солдат, исполнивший свой долг на фронте, знал, как уважаются его семья и его права»[1100].

Сделав практически невозможным законное возвращение депортированных ромов, К. Василиу и его люди приложили все усилия, чтобы пресечь их нелегальное проникновение в Румынию. Не позднее начала февраля 1943 г., а возможно, и ранее К. Василиу приказал, чтобы все ромы, нелегально возвращавшиеся из Транснистрии, арестовывались и возвращались обратно[1101]. К. Василиу не желал допустить пребывания в стране даже семей «годных к мобилизации» ромов. 27 февраля 1943 г. он приказал, чтобы возвращавшимся «годным к мобилизации» и их семьям разрешалось оставаться в Румынии лишь в том случае, если они были призваны до 13 апреля, в противном случае они должны были быть депортированы, поскольку, разъяснил К. Василиу, «при необходимости их [и] оттуда их можно призвать повесткой в свои части, а их семьи оставить там, в Транснистрии»[1102]. Похоже, что эта директива систематически применялась до января 1944 г., когда К. Василиу решил, чтобы ромы, находившиеся в Румынии в подобном положении, больше в Транснистрию не отправлялись[1103]. Михай Антонеску 13 марта 1944 г. приказал Одесскому отделению жандармского инспектората принять меры по эвакуации всех румынских граждан из провинции, независимо от их этнического происхождения[1104]. Однако К. Тобеску, обращаясь к своим подчиненным 4 апреля 1944 г., объяснил им: «Ввиду текущих событий транспортировка людей из Транснистрии невозможна»[1105]. И правда, Красная армия, стремительно форсировав Южный Буг, продвигалась к Одессе, которую освободила 9 апреля.

Несмотря на то что весной 1944 г. депортированным было разрешено вернуться на родину, встречены они были не с распростертыми объятиями. 19 апреля 1944 г. К. Тобеску издал приказ, по которому все ромы – беженцы из Транснистрии должны были быть задержаны и привлечены к труду[1106]. Спустя девять дней Генеральный инспекторат жандармерии издал более подробные инструкции, которые предусматривали размещение прибывших в земледельческих хозяйствах, содержание в строгом режиме и использование на тяжелых работах и с жесткими ограничениями в передвижении и контактах с местным населением, а также жестокие физические наказания для тех, «кто попытается избежать исполнения возложенных на них обязанностей»[1107]. Когда в июне 1944 г. жандармский легион в Галаце доложил К. Василиу о группе вернувшихся в страну ромов, которые буквально умирали от голода из-за того, что большинство из них «были дети или беспомощные старики», шеф жандармов ответил, что он не может требовать у правительства пищи для ленивых и не намерен кормить трутней. К. Василиу добавил: «Кто хочет трудиться – выживет, а кто нет – тому следовало бы остаться в Транснистрии, где их содержала администрация»[1108]. Даже после 23 августа 1944 г., когда в результате государственного переворота был смещен И. Антонеску и к власти пришло правительство, в котором участвовали (вместе с коммунистами) демократические партии, вернувшиеся в страну ромы содержались в концентрационных лагерях более двух недель, вплоть до 16 сентября 1944 г., когда они были наконец освобождены приказом министра внутренних дел, постановившего «оставить их при своих занятиях и направить на различные работы»[1109].

Ужасные условия жизни ромов в Транснистрии привели к чудовищной смертности среди них. Были также случаи расстрела ромов немцами, а по некоторым, не вполне достоверным утверждениям современников, и румынами[1110]. Сколько ромов погибло в Транснистрии? По мнению Виорела Акима – приблизительно половина из 25 тыс. депортированных ромов[1111]. Некоторые опубликованные документы позволяют сделать вывод, что реальные цифры были гораздо больше, но мы, вероятно, никогда не узнаем точного ответа[1112].

14.6. Раса, преступность и румынское общественное мнение

Была ли депортация значительного процента румынских ромов частью кампании по этническому «очищению» Румынии, или же ее истоки находились в озабоченности режима вопросами правопорядка и предотвращения преступности? В. Аким считает, что оба предположения верны, но полагает, что последние соображения сыграли бóльшую роль в решении правительства, чем первые[1113]. Некоторые факты вроде бы говорят в пользу подобной интерпретации. Главным образом это использовавшаяся И. Антонеску и его подручными лексика, которую они применяли по отношению к этой кампании. Так, в приказе от конца мая 1942 г. о начале депортации кочевых ромов диктатор указал, что эта мера была частью «общих мер по удалению элементов паразитизма и беспорядка»[1114]. 10 сентября того же года министр внутренних дел обратил внимание генерального комиссара полиции на растущий уровень преступности и приказал «немедленно арестовать злоумышленников, и после проведения расследования, если их вина подтвердится, депортировать в Транснистрию, в цыганские лагеря»[1115].

Но помимо этих и подобных деклараций, можно процитировать и другие документы, которые указывают на то, что для И. Антонеску удаление «опасных цыган» было частью «этнического очищения» страны. Этот взгляд нашел отражение в его инструкциях от 22 мая 1942 г.[1116] Кроме того, не следует забывать, что с точки зрения И. Антонеску все «чужаки» были «паразитами», в долгосрочной перспективе подлежавшими удалению из страны. Ромы оказались вторым после евреев национальным меньшинством, к которому правительство И. Антонеску применило депортацию по причине того, что И. Антонеску подражал нацистской политике и считал, что раздражающее присутствие ромов в румынском общественном пространстве обезображивает румынскую нацию, подтверждая, таким образом, оскорбительные мнения иностранцев, согласно которым Румыния была «страной цыган»[1117]. Показательно, что, хотя правительство первоначально предусматривало депортацию в Транснистрию вместе с ромами «паразитов» румынского этнического происхождения, эта идея не была осуществлена на практике. Более того, если власти устанавливали, что некто был лицом румынского, а не ромского происхождения, его не подвергали депортации[1118]. Таким образом, этнический национализм и расовая антропология были решающими факторами, которые повлияли на отношение румынского правительства к ромам в период 1942–1944 гг.

Каким было отношение рядовых этнических румын к преследованию ромов? В этом смысле у В. Акима сомнений нет: «Депортация ромов, – утверждает он, – не была популярной мерой»[1119]. «Заключительный доклад» Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии (МКИХР) повторяет этот тезис[1120]. Как В. Аким, так и МКИХР приводят в поддержку этого утверждения цитаты из многочисленных петиций отдельных румын об освобождении некоторых ромов от депортации, поскольку они-де оказывали полезные услуги или были хорошим работниками и добрыми соседями и т. д. Но ни В. Аким, ни МКИХР не приняли во внимание тот факт, что большинство таких заявлений было написано после того, как в сентябре 1942 г. депортация оседлых ромов с судимостью была завершена, и во время или сразу же после третьей переписи ромов. Проведение этой переписи убедило многих ромов в том, что на этот раз депортация коснется всех, даже ассимилированных ромов. Поскольку все уже знали по предыдущему опыту, что перепись предшествовала новым депортациям, многие ромы попытались и смогли убедить своих соседей – этнических румын – написать от своего имени заявления в поддержку их просьб об освобождении от грядущей депортации. В этих обращениях румыны использовали аргументы, которые, как они считали, были убедительными для властей.

На этом фоне бросается в глаза отсутствие протестов против депортации кочевых и «опасных» оседлых ромов. Утверждать, как это делается в «Заключительном докладе», что королева-мать и Генеральный штаб воспротивились этим мерам, в лучшем случае – ошибочная интерпретация, а худшем – намеренная подтасовка фактов. Верно, что знаменитый композитор Джордже Энеску бурно протестовал против депортации ромов-музыкантов, но этот благородный поступок не может рассматриваться как защита ромов в целом[1121]. В защиту ромов был поднят голос одного лишь Константина Брэтиану, председателя Национал-либеральной партии. Однако его смелый и красноречивый меморандум, поданный И. Антонеску 16 сентября 1942 г., был подписан им исключительно от своего имени, а не от имени партии, в которой он к тому времени потерял всякое влияние[1122]. Национал-царанистская партия также воздержалась от выражения протеста против антиромской политики. Хотя Специальная служба информации докладывала Кондукэтору 23 октября 1942 г., что лидеры НЦП выразили свою поддержку позиции Константина Брэтиану, нет доказательств, что они передали И. Антонеску письменный протест по этому поводу, как они это сделали в январе 1942 г. по поводу преследований евреев[1123].

В целом румынское общество осталось безразличным к страданиям депортированных в Транснистрию ромов. Как вспоминал в 2002 г. один переживший депортацию ром, когда весной или летом 1944 г. ему с товарищем удалось пробраться из Транснистрии обратно в Румынию, то они оба пытались скрыть свою этническую идентичность по той причине, что когда этнические румыны «слышали, что мы из Транснистрии, и что мы цыгане, они даже не смотрели в нашу сторону: „Эй, пошли отсюда!”»[1124]. Нельзя согласиться и с тезисом В. Акима, повторенным и в «Заключительном докладе» МКХИР, согласно которому в прекращении депортаций существенную роль сыграли протесты этнических румын против преследования ромов. Когда Михай Антонеску 13 октября 1942 г. объявил о приостановке всех депортаций, это решение было принято из соображений высокой политики, а не вследствие народных протестов, и имело весьма отдаленное отношение к ромской «проблеме».

Глава 15

Прекращение депортаций и смена курса

В своем продолжительном и несколько сумбурном выступлении на заседании Совета министров 13 октября 1942 г. Михай Антонеску выразил озабоченность в связи с отсутствием координации между различными правительственными органами, занимавшимися депортациями, и обещал создать межведомственную комиссию по упорядочению ситуации. До принятия новых решений депортации производиться не будут, добавил он[1125].

Заявление Михая Антонеску застало современников врасплох, вступив в противоречие со всем, что правительство публично заявляло и делало до тех пор на протяжении полугода. Весной и летом 1942 г., помимо ромов из всей страны и евреев из Буковины в Транснистрию были депортированы различные группы евреев из остальной части страны, и власти готовились депортировать гораздо больше. С конца зимы и до конца лета 1942 г. Ион Антонеску принял ряд решений, предусматривавших арест, интернирование и депортацию различных категорий евреев. Так, 19 февраля он приказал депортировать евреев – «активных коммунистов», а также тех, кто поселился в Бухаресте, не имея на то официального разрешения. 2 мая он добавил в этот список всех евреев из Венгрии, перешедших румынскую границу. Министерство внутренних дел получило 10 июля приказ рассмотреть возможность депортации евреев с юга Трансильвании, за исключением «необходимых для наших нужд интеллектуалов (медики, инженеры и т. п.) и необходимых промышленников для руководства различными предприятиями» (курсив в оригинале. – В. С.), чтобы освободить место беженцам из уступленной венграм северной Трансильвании. 8 августа он приказал депортировать в Транснистрию всех «выявленных евреев-коммунистов» из концентрационного лагеря Тыргу-Жиу, в котором содержались все «подозреваемые в коммунистической деятельности или сочувствующие коммунистам». И наконец 31 августа в приписке на полях представленных ему статистических данных об этническом составе румынских городов он вновь подтвердил свою решимость «пройти через всё, через любую трудность, чтобы полностью очистить нацию от этих плевел (т. е. от тех, кто был иного, нерумынского этнического происхождения. – В. С.)».

На этот раз для депортаций были отобраны не только национальные, но и религиозные меньшинства. В мае и июле И. Антонеску отдал приказ о депортации членов некоторых неопротестантских сект (эти приказы, по всей вероятности, по неясным причинам исполнены не были)[1126]. Выявить какую-либо систему в этих бессвязных, отчасти повторяющихся декларациях и решениях невозможно. Единственное объяснение – это навязчивая идея избавить страну от всех и всяческих «чужаков», которая продолжала преследовать Кондукэтора в период его затянувшегося выздоровления от обострения малярии.

Генеральный штаб, который занимался вопросом принудительного труда евреев, издал 27 июня 1942 г. общие инструкции, касающиеся организации этого труда, предусматривавшие депортацию в Транснистрию всех уклоняющихся от таких работ мужчин-евреев вместе с семьями[1127]. Генеральный штаб был настолько воодушевлен идеей депортации «еврейских правонарушителей», что уже к 1 августа составил списки, включавшие около 12 500 подлежащих депортации таковых вместе с их семьями[1128].

Не все эти лица были депортированы. Есть свидетельства о депортации в начале сентября 598 евреев, задержанных по всей территории Румынии, «подозреваемых» в коммунизме или подавших в 1940 г. заявления о репатриации в СССР, а также о 160 евреях, арестованных армией за нарушение режима принудительного труда, которые были депортированы из Бухареста 22 сентября[1129]. На состоявшемся 13 октября 1942 г. заседании Совета министров генерал К. Василиу отметил, что 1538 евреев, «которые участвовали в коммунистическом движении, и те, которые еще раньше подали заявления на репатриацию <…> в Россию, были переправлены через Днестр» (самое вероятное, летом-осенью 1942 г.)[1130]. Несколько сотен евреев – «нарушителей» режима принудительного труда, отобранные Генеральным штабом для депортации, согласно информации К. Василиу, были заключены в помещениях двух еврейских школ Бухареста и ожидали депортации[1131].

Но главная опасность в 1942 г. подстерегала евреев Румынии не со стороны румынского правительства, а со стороны нацистской Германии[1132]. Состоявшаяся 20 января 1942 г. конференция в Ванзее, в которой участвовали нацистские официальные лица среднего руководящего звена, утвердила план «работ» по ликвидации всех евреев на территориях, находившихся под прямым или косвенным германским контролем. Согласно этому плану, евреи Румынии подлежали уничтожению в лагерях смерти. Нацисты к тому времени уже оказывали давление на румынское правительство с целью побудить его активнее участвовать в осуществлении этого плана. Румынское правительство еще 16 декабря, действуя по предложению гауптштурмфюрера СС Густава Рихтера, «советника по еврейскому вопросу при германской миссии в Бухаресте» (Berater fùr die Judenfragen bei der Deutschen Gesandtshaft Bukarest), входившего в состав персонала германского посольства с апреля 1941 г., распустило Федерацию союзов еврейских общин, заменив ее Центральным еврейским учреждением, или Централью, румынским аналогом германского Юденрата[1133]. Руководство Централи было назначено правительством, и главной его задачей было проведение переписи «жителей, имеющих еврейскую кровь»[1134]. В феврале 1942 г., на встрече с группой ветеранов-националистов (по сути кузистов), Михай Антонеску определил роль Г. Рихтера в Румынии следующим образом:

Мы должны действовать не только во внутреннем плане, но и на международной арене, и в Румынии находится доктор Рихтер, германский специалист, который в сотрудничестве с правительством рейха устанавливает, по соглашению со мной, основы некоторых международных решений, которые могут создать перспективы для ликвидации еврейского вопроса навсегда[1135].

Перепись «жителей, имеющих еврейскую кровь», была проведена 20 мая 1942 г., и выбранный момент подсказывает, что это, на первый взгляд, бесполезное мероприятие (последняя перепись населения страны, в ходе которой евреям было уделено особое внимание, проводилась в апреле 1941 г. Центральным институтом статистики), было связано с грядущей депортацией[1136].

Первая ссылка на согласие высокопоставленных румынских официальных лиц с германским планом о депортации всех румынских евреев в лагеря смерти датируется 22 июля 1942 г. В этот день Михай Антонеску, как видно из доклада германского посла барона Манфреда фон Киллингера в Берлин от 12 августа, в личном письме, адресованном Густаву Рихтеру, выразил свое согласие с планами депортации румынских евреев. Депортация должна была начаться с юга Трансильвании. Михай Антонеску уточнил, утверждал М. Киллингер, что этот план отвечал желаниям Кондукэтора[1137]. Переговоры проходили в большой тайне, так что в них принимали участие лишь М. Киллингер, Кондукэтор, его офицер связи в отношениях с Берлином по этому вопросу (вероятнее всего, Раду Лекка, назначенный в феврале 1942 г. «полномочным представителем правительства по регламентации режима евреев»), и «кто-то из германской секретной службы» (вероятно, Рихтер)[1138]. Румыны, видимо, хотели оставить как можно меньше следов в документах, и возможно, как полагает Ж. Анчел, они уничтожили часть важных компрометирующих документов по приказу Михая Антонеску[1139].

Поэтому почти вся информация по этой важнейшей теме исходит из германских архивов. Тот факт, что историки в большой мере зависят от германских документов, создает для них серьезную проблему, поскольку немцы не меньше, чем румыны, были удивлены заявлением Михая Антонеску о приостановке депортаций, сделанном 13 октября. Получается, что либо румынские лидеры намеренно ввели немцев в заблуждение, либо немцы сами обманулись насчет румынских намерений. В любом случае немецкие документы не могут рассматриваться как вполне отражающие румынскую позицию. Возможно, румыны воспринимали немецкую идею депортации скорее «в теоретическом» плане: депортацию предстояло осуществить в подходящий, но еще не определенный момент, в то время как немцы намеревались действовать немедленно. Немцы поняли эту разницу во взглядах, только когда Михай Антонеску сделал заявление о приостановке всех депортаций. Другое возможное объяснение состоит в том, что румыны вначале дали согласие на депортацию, а потом его отозвали. Наиболее вероятной представляется версия, включающая элементы обеих изложенных, а именно: поспешив дать в июле 1942 г. согласие на депортацию, румыны не вполне сознавали масштабы и последствия операции. Очень скоро они стали испытывать сомнения, но оттягивали объяснение с немцами, опасаясь гнева своего могущественного союзника. В конце концов они отказались от этой идеи и вынуждены были пойти на объяснение с немцами. Выяснение причин, которые вызвали это изменение курса, затруднено вследствие недостаточности и ненадежности источников. Попытаемся, тем не менее, восстановить, насколько это возможно, как и почему эволюционировала румынская политика в данной области.

Получив не позднее 22 июля согласие румын на депортацию евреев, немцы приступили к действиям. 26 июля шеф гестапо и IV отдела Главного управления безопасности рейха Генрих Мюллер отправил письмо заместителю секретаря министерства иностранных дел Мартину Лютеру, в котором извещал, что подготовка к депортации румынских евреев может начаться 10 сентября. Для этого Г. Мюллер просил содействия министерства, которое дало свое согласие[1140]. Немцы хотели депортировать румынских евреев в лагерь уничтожения Белжец вблизи Люблина, который к тому времени был обновлен, а его «пропускная способность» увеличена[1141]. Но настало 10 сентября, и ничего не произошло. Немцы еще раз попытались побудить румын к действию, и в середине сентября начальник железнодорожного управления Ост-Берлин пригласил своего партнера из ведомства Румынских железных дорог (РЖД) в германскую столицу для участия в конференции «по поводу установления графика движения особых поездов с евреями из Румынии». Генеральный директор РЖД генерал Т. К. Орезяну (T.C. Orezeanu), который антисемитом не был, был озадачен. Он попросил разъяснений у Раду Лекка, который в ответе от 24 сентября 1942 г. процитировал приказ Иона Антонеску министерству внутренних дел, согласно которому «эвакуация евреев из страны подготавливается до самых мельчайших подробностей Министерством внутренних дел на основе указаний господина Михая Антонеску»[1142]. В конце концов РЖД решила в берлинской конференции участия не принимать[1143].

Объяснение отказа РЖД от участия в конференции находится в той части приказа Иона Антонеску, о которой Раду Лекка в своем ответе Т. К. Орезяну умолчал. Полный текст этого приказа был передан М. Киллингером своему вышестоящему начальству в Берлине 26 ноября 1942 г. В этом докладе М. Киллингер изложил беседу советника германского посольства Герхарда Стельцера с Михаем Антонеску, состоявшуюся 22 октября. На тот момент немцы уже знали, что румынская политика в отношении евреев эволюционировала в неожиданном направлении и что депортации приостановлены на неограниченный срок. Они потребовали объяснений. Михай Антонеску поначалу отказывался их дать, «прибегая к разным уловкам» (Spitzfindigkeit), но в конце концов снял с себя ответственность, просто предъявив Г. Рихтеру фотокопию приказа Иона Антонеску (без даты):

Эвакуация находится лишь в стадии изучения. Выполнение откладывается. Начнется в подходящий момент. До тех пор будет подготовлена до мельчайших деталей Министерством внутренних дел, на основе инструкций, разработанных г-ном Михаем Антонеску[1144] (подчеркнуто в оригинале. – В. С.).

Практически полное сходство (небольшое отличие может быть следствием перевода с румынского на немецкий) большей части последнего предложения с текстом, который процитировал Р. Лекка, может рассматриваться как доказательство того, что этот приказ был отдан до 24 сентября и что, когда Т. К. Орезяну обратился за дополнительными разъяснениями в министерство, вследствие полученного от Р. Лекка ответа ему было предоставлено достаточно информации, чтобы сделать вывод о том, что участие РЖД в конференции считается несвоевременным.

Есть косвенные свидетельства того, что румыны начали испытывать колебания задолго до этого. Как сообщил в том же послании М. Киллингер, советник посольства Г. Стельцер вручил Михаю Антонеску записку, в которой просил разъяснить позицию правительства в вопросе о депортации. Не получив ответа, 9 октября Г. Стельцер вновь потребовал объяснений у Михая Антонеску. Вице-председатель Совета министров никакого конкретного ответа не дал, но попытался создать впечатление, что позиция Румынии осталась неизменной. Уклончивое поведение Михая Антонеску, несомненно, было признаком того, что к тому моменту политика была в процессе пересмотра[1145].

Можно утверждать, что немцы сами способствовали провалу своих усилий. 8 августа Г. Рихтер, пытаясь, видимо, оказать дополнительное давление на румынское правительство, опубликовал в официальном бюллетене германского посольства в Бухаресте, Bukarester Tageblatt, статью, в которой ясно описал детали неизбежной «полной чистки (die vollstandige Sauberung) Румынии от евреев». Согласно этой статье, к концу «операции», которой предстояло завершиться осенью 1943 г., в стране должно было остаться приблизительно 17 тыс. «полезных с экономической точки зрения» евреев[1146]. Статья взволновала еврейскую общину и привела к активизации ее представителей в попытке помешать осуществлению чудовищного плана[1147]. Все влиятельные евреи, несмотря на свои личные и политические разногласия, как то доктор В. Фильдерман, сторонник культурной ассимиляции евреев в румынском обществе, главный раввин Александр Шафран, сионистские лидеры Мишу Бенвенисти и Авраам Лейба Зиссу, предприняли многочисленные попытки наладить контакты с румынской политической оппозицией, деятелями церкви, папским нунцием Андреа Кассуло и швейцарским послом Рене де Векком, чтобы убедить их выступить в защиту евреев. Некоторые из этих лиц, включая Константина Брэтиану, Юлиу Маниу, митрополита православной церкви Трансильвании Николае Балана и обоих упомянутых выше дипломатов, направили меморандумы правительству, в которых выразили свой протест против планов депортации. Королева-мать Елена также недвусмысленно выразила свое возмущение подобного рода планами, а группа румынских интеллектуалов (личности которых невозможно установить, поскольку доклад ССИ, сообщавший об этом событии, не содержит имен, а оригинал меморандума не найден) просила короля Михая остановить депортации[1148].

13 сентября государственный секретарь США Корделл Хэлл сделал заявление о солидарности американской нации с еврейским народом, и приблизительно в тот же период швейцарское посольство передало румынскому правительству ноту протеста из Вашингтона с угрозами, что в случае депортации румынских евреев в Транснистрию федеральное правительство может принять репрессивные меры против румын в Соединенных Штатах.

Хотя в этой ноте протеста упоминались лишь депортации в Транснистрию, в Бухаресте ее интерпретировали в контексте приготовлений к депортациям в Белжец[1149]. Возможно, это давление и оказалось пресловутой последней каплей, которая переполнила чашу сомнений румынских лидеров, и Ион Антонеску решился в конце концов отклонить германское предложение об отправке евреев в Польшу в 1942 г. и приостановить все другие депортации. Вероятно, мы никогда не узнаем точной даты этого решения, но, возможно, оно было принято между 8 августа и 24 сентября, и скорее всего в сентябре[1150].

Хотя решение было уже принято, оно не было известно Р. Лекке и Г. Рихтеру, которые продолжали работать над планами депортации. Р. Лекка представил 11 сентября И. Антонеску свой план «эвакуации» евреев с юга Трансильвании. В плане не указывались ни время проведения депортаций, ни места назначения депортируемых; в нем подчеркивалось, что остающиеся после депортаций «вакантные места в экономической жизни» будут заняты румынскими беженцами с севера Трансильвании. Р. Лекка предусматривал и несколько исключений для евреев, из которых самой важной была категория «полезных в экономической и профессиональной жизни». Эта категория включала евреев, которые могли представить документ об освобождении от принудительного труда (фактически – справку о временном найме на различных предприятиях), выданный министерством труда, а также «медиков, фармацевтов, инженеров и химиков». К другим категориям освобожденных относились евреи, состоящие в браке с лицами нееврейской национальности, евреи, принявшие крещение до 9 августа 1940 г., евреи-иностранцы, а также вдовы, инвалиды, сироты прежних румынских войн, евреи – бывшие члены румынской Национальной гвардии в Трансильвании (которая взяла под контроль провинцию в период подготовки Великого объединения 1918 г.) и отмеченные наградами ветераны. Это были те же критерии, которые применялись и в Буковине при выдаче свидетельств освобожденным от депортаций. Г. Рихтер подготовил 15 сентября собственную докладную записку о необходимых для подготовки предстоящих депортаций мерах, которая включала несколько более ограничительные критерии по части исключений (названные временными – важная деталь, которая отсутствовала в плане Р. Лекки). Согласно этому плану, депортации подлежали евреи со всей территории Румынии, а не только с юга Трансильвании. Как и в плане Р. Лекки, в документе не было ссылок на какой-либо временной интервал, за который должна была проводиться эта операция, но указывалось, что евреи фигурировали в списках на депортацию в Генерал-Губернаторство, то есть в оккупированную Польшу[1151]. 30 сентября 1942 г., отвечая на вопрос Т. Драгоша о планах «эвакуации» евреев из Бухареста (Драгоша интересовало главным образом, сколько домовладений останутся незанятыми после такой «эвакуации»), Р. Лекка объяснил, что «наша программа состоит в том, чтобы эвакуировать в Польшу всех ненужных для национальной экономики евреев»[1152].

Депортации в Транснистрию, как было отмечено ранее, продолжались вплоть до 13 октября. Следовательно, сделанное Михаем Антонеску в этот день заявление свидетельствовало об эволюции правительственной политики, но не было кардинальным поворотным пунктом, поскольку оно относилось лишь к депортациям в Транснистрию, в то время как решение отказаться от планов депортации в Польшу было принято несколькими неделями ранее. Возможно также, что в тот момент правительство еще рассматривало возможность возобновления политики депортаций в случае, если чаша весов войны склонится в пользу Германии и ее союзников.

Эти перемены в политике по отношению к евреям и по умолчанию к ромам и другим меньшинствам, стали возможны в контексте переосмысления лидерами Румынии ее международного положения. Этот тезис был недавно подробно и убедительно развит немецким историком Себастьяном Балтой в монографии о внешней политике Бухареста в годы Второй мировой войны. Как показал С. Балта, румынские лидеры и в частности министр иностранных дел Михай Антонеску уже с весны 1942 г. придерживались взглядов на вероятный исход войны, весьма отличных от немецких. Хотя в то время румыны еще продолжали считать вполне возможной победу немцев на востоке, они полагали, что в любом случае война завершится мирной конференцией, на которой Германии и ее союзнице, Румынии, придется вести переговоры с Великобританией и Соединенными Штатами. Другими словами, они уже не верили в безоговорочную победу держав Оси над союзниками по антигитлеровской коалиции. С. Балта датирует первые попытки контактов румын с англичанами и американцами концом весны 1942 г., когда румыны уже мечтали о заключении державами Оси сепаратного мира с западными державами. Такой мир, как надеялись румыны, позволил бы создать антисоветскую коалицию, в которой участвовали бы западные державы и Германия с ее союзниками. Хотя эти надежды и были совершенно наивными, поскольку зиждились на неверном понимании масштабов вовлеченности западных держав в войну на уничтожение с гитлеровской Германии и ее союзниками, они привели к глубоким изменениям в большой стратегии Румынии[1153].

Самым зримым признаком стратегической переориентации Бухареста было создание Михаем Антонеску комиссии по подготовке документов для использования на мирной конференции. Вице-председатель Совета министров и министр иностранных дел объявил о создании этой комиссии, ставшей впоследствии известной как Бюро по вопросам мира, на специально подготовленной встрече представителей правительства и экспертов министерства иностранных дел из академических кругов, состоявшейся 16 июня 1942 г. Правительство поручило бюро подготовить различные материалы – статистические, исторические, пропагандистские и т. п., – которые могли бы быть использованы на таком форуме и вокруг него для обоснования территориальных требований румын. Михай Антонеску мыслил в терминах опыта переговоров после Первой мировой войны и желал избежать повторения того, что он считал слабым местом Румынии в Версале. По окончании Второй мировой войны, настаивал он, его страна будет намного лучше подготовлена к ведению переговоров[1154].

На момент проведения этой встречи немецкое наступление на Восточном фронте развивалось стремительно, и настроение румын было оптимистическим, но к сентябрю 1942 г. ситуация изменилась. Всё больше проблем появлялось в торговых отношениях двух стран. Германии не удалось выполнить свои обязательства по поставкам промышленных товаров, и особенно военного снаряжения, которые она взяла на себя в отношении Румынии в обмен на бесперебойные поставки нефти и продовольствия. Румынские офицеры часто чувствовали себя оскорбленными грубым отношением к ним со стороны немецких коллег и считали, что последние использовали их и их солдат в качестве пушечного мяса, посылая их на самые опасные участки фронта без обеспечения необходимыми боеприпасами, транспортом и даже продовольствием. На Сталинградском фронте, куда румынские 3-я и 4-я армии прибыли в начале осени 1942 г., они были развернуты на флангах наступающей 6-й германской армии в таком плачевном состоянии, что их командование пришло к выводу, что против возможного контрнаступления русских им не устоять. Однако все попытки румын убедить немецкое командование укрепить их участки фронта дополнительными силами или передислоцировать румынские войска разбивались о высокомерную самоуверенность немцев, подозревавших своих союзников в нежелании воевать[1155].

Непрерывно накапливающиеся проблемы обсуждались на двух встречах лидеров обеих стран, которые с румынской точки зрения закончились неудовлетворительно. 22 сентября 1942 г. Михай Антонеску встретился с министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом. Он безуспешно убеждал последнего заключить формальный договор о союзе Германии и Румынии (с момента вступления в войну против СССР румыны рассматривали свою войну как «параллельную» немецкой). И. Риббентроп отклонил это предложение и взамен попытался убедить своего румынского коллегу, что ситуация под Сталинградом развивается как нельзя лучше и сопротивление русских будет сломлено в течение 48 часов. Как показал на послевоенных допросах (в декабре 1945 г.) Георге Давидеску (Gheorghe Davidescu), который в 1942 г. был генеральным секретарем министерства иностранных дел и в этом качестве присутствовал на переговорах, сразу после окончания беседы с И. Риббентропом он спросил Михая Антонеску, верит ли он оценкам немцев, на что последний ответил, что не верит и что, «вероятно, события примут совершенно иной оборот»[1156].

Согласно свидетельствам Георге Барбула, секретаря и переводчика Иона Антонеску, 10 октября в главной ставке германского командования в Восточной Пруссии состоялась встреча Кондукэтора, здоровье которого к тому времени поправилось, с Гитлером. Беседы протекали еще сложнее, чем при встрече Михая Антонеску с Риббентропом, и все попытки И. Антонеску убедить фюрера в недопустимо тяжелом положении румынских войск под Сталинградом закончились неудачей. Гитлер просто-напросто отказался верить румынскому лидеру. Как писал в своих мемуарах Г. Барбул, И. Антонеску был настолько разочарован и расстроен этой беседой, что на обратном пути в Румынию он сказал своему секретарю: «Германия проиграла войну <…>. Теперь нам нужно сконцентрироваться на том, чтобы не проиграть свою»[1157].

Согласно С. Балте, разнообразные попытки внутри и вне Румынии убедить румынское правительство прекратить депортации евреев оказались успешными лишь благодаря тому, что осенью 1942 г. Ион Антонеску уже испытывал серьезные сомнения относительно способности Германии добиться победы в войне[1158]. Не следует полагать, что Кондукэтор допускал полный крах нацистской Германии – до позднего лета 1944 г. он упрямо отказывался верить в подобный исход. Скорее всего, он и Михай Антонеску рассчитывали, что война закончится своего рода ничьей, в которой ослабевшая, но не сломленная Германия будет всё еще в состоянии оказывать влияние на послевоенное устройство мира. Как сказал Ион Антонеску в августе 1941 г. одному из лидеров Национал-царанистской партии, Николае Лупу, «даже побежденная, Германия останется достаточно сильной, чтобы суметь защитить своих европейских союзников»[1159]. В интересах Румынии всё же было вновь хотя бы отчасти вернуть доверие англо-американцев, оставаясь при этом союзником нацистов[1160]. Оба Антонеску сочли, что в новой ситуации дальнейшие зверства против румынских евреев были противопоказаны, поскольку их соплеменники в Великобритании и США попытаются использовать свое влияние на правительства этих стран, чтобы наказать Румынию после окончания войны. Как выразился Кондукэтор на заседании Совета министров 16 декабря 1941 г., в момент советского контрнаступления под Москвой и момент своих первых сомнений в способности Германии победить, одним из возможных сценариев окончания войны было согласование «компромиссного мира за зеленым столом, за которым или позади которого будет стоять жид»[1161]. Как выразился М. Киллингер в своем донесении в Берлин от 13 марта 1943 г., маршал изменил свою позицию в отношении «окончательного решения еврейского вопроса» по немецкому образцу не из экономических или гуманитарных соображений, а с целью не «настраивать против себя западные демократии»[1162].

С определенной точки зрения И. Антонеску отличался постоянством: хотя он желал очистить страну от всех меньшинств, он всегда полагал, что его конкретные действия должны учитывать международное положение Румынии. В 1941 г., будучи уверен, что немцы выйдут из войны победителями, он считал евреев совершенно беззащитными и не замедлил принять против них самые жестокие меры. Но как только он стал сомневаться в способности Германии победить и начал думать о переговорах за «зеленым столом», где решающее слово будет принадлежать англичанам и американцам, он перестал считать евреев беззащитными. Это привело его к выводу, что политика по отношению к евреям должны быть смягчена. Это соображение спасло евреев Старого королевства и юга Трансильвании, а тем самым и ромов, от депортации в нацистские концлагеря Польши или в Транснистрию осенью 1942 г. Ромы оказались бенефициарами этого поворота в политике по умолчанию, хотя, как мы видели в предыдущей главе, жандармерия продолжала депортировать мелкие группы ромов в течение еще одного года. Ни Кондукэтор, ни Михай Антонеску не придавали судьбе ромов значения и смотрели сквозь пальцы на столь «мелкое» нарушение их приказов.

Тем не менее отказ следовать нацистской политике физического уничтожения евреев не привел к отказу от идеи очистить Румынию от этого меньшинства: цель оставалась прежней и в новом контексте, хотя средства ее достижения изменились. Правительство решило облегчить эмиграцию евреев в Палестину, которая на тот момент была единственным доступным направлением для желающих покинуть страну евреев. Хотя такая эмиграция и считалась «добровольной», на самом деле она была, конечно, вынужденной. Эмиграция также была крайне опасным и дорогостоящим предприятием. Поскольку правительство берегло надежные суда для военных нужд, эмигрантов перевозили на небольших, плохо оснащенных суденышках. Британцы не разрешали евреям возвращаться в Палестину в большом количестве и оказывали давление на Турцию, требуя отказать евреям-эмигрантам в транзитных визах. И все-таки вопреки этим, казалось бы, непреодолимым препятствиям евреи эмигрировали малыми группами (большей частью нелегально) в 1940–1941 гг. Эмиграция почти прекратилась после 24 февраля 1942 г., когда небольшое румынское судно Struma с приблизительно 760 еврейскими беженцами на борту, которому турки отказали в разрешении войти в свои территориальные воды, было торпедировано (вероятно, по ошибке) и потоплено советской подводной лодкой недалеко от Стамбула; при этом спаслись только два пассажира[1163].

В конце 1941 – начале 1942 г., когда антисемитская политика румынского правительства достигла своего апогея, эмиграция евреев была почти невозможной. 19 декабря 1941 г. Михай Антонеску заверил немецкого посла М. Киллингера, что с этого момента эмиграция евреев в Палестину будет запрещена[1164]. Но обещания своего он не сдержал, и Struma вышла в море с разрешения румынского правительства. В последующие месяцы, еще до принятия решения о приостановке депортаций, правительство не отказывалось от идеи возобновления и ускорения эмиграции евреев. Как выразился Михай Антонеску на заседании Совета министров 30 июня 1942 г., у него не было возражений, если бы «румынское государство смогло проводить политику эмиграции, чтобы вывести из страны как можно больше чужеродных элементов»[1165]. Когда правительство отказалось от депортаций, поощрение эмиграции оставалось единственным способом «решения еврейского вопроса». В октябре 1942 г. была создана межведомственная комиссия для изучения данного вопроса с участием К. Василиу, Т. Драгоша и других сановников; в правительственных кругах обсуждались различные проекты облегчения эмиграции (при этом приоритетными являлись темы, касающиеся способов лишения отъезжающих евреев их капиталов)[1166]. Немцы, узнав о возобновившемся интересе румын к эмиграции евреев, запротестовали и оказали давление на Болгарию, чтобы она отказалась выдавать транзитные визы румынским евреям[1167]. Однако румыны остались непреклонны. В меморандуме от 13 марта 1943 г., составленном в ответ на немецкие протесты, правительство заявило: «По нашему мнению, для решения еврейского вопроса в Румынии существует единственный выход: эмиграция»[1168].

В начале 1943 г. доктор В. Фильдерман направил правительству петицию с просьбой разрешить ему организовать эмиграцию 5 тыс. еврейских детей-сирот из Транснистрии, и правительство дало согласие. Возникли задержки вследствие германского давления на Болгарию с требованием не выдавать транзитные визы эмигрантам-евреям, а также нежелания румынского правительства выделить государственные суда для этой операции. Транспортировка началась только 24 марта 1944 г., и до 15 мая Румынию покинули всего лишь около 1 тыс. еврейских сирот на пяти судах малого размера. Всего во время войны из Румынии в Палестину удалось эмигрировать лишь примерно 5 тыс. евреям[1169].

В целом чем меньше оставалось шансов на победу Германии и ее союзников, тем более умеренной становилась румынская политика в отношении евреев. Еще 20 марта 1943 г., выступая на заседании Бюро по вопросам мира, Михай Антонеску выразил свою озабоченность тем, что Европа воспринимала румын – «самый терпимый, христианский по своему духу народ» – как гонителей евреев[1170]. Ион Антонеску также был озабочен тем, чтобы его не сочли ответственным за судьбу евреев на оккупированных территориях Советского Союза[1171]. В конце 1943 г. румынское министерство иностранных дел разослало всем своим консульствам за рубежом инструкции предоставить въездные визы всем румынским евреям, проживающим за рубежом и желающим вернуться в Румынию. Таким образом, министерство пересмотрело свою прежнюю политику, позволявшую немцам применять к румынским евреям, проживающим вне Румынии, ту же политику «депортации на восток» (бюрократический эвфемизм, означавший с начала 1942 г. их уничтожение), которую они применяли к собственному еврейскому населению и евреям – гражданам оккупированных ими стран[1172].

И тем не менее даже после отказа от политики депортаций Ион Антонеску не допускал возвращения к положению, существовавшему до введения осенью 1940 г. антисемитских мер. Еще 18 августа 1944 г., т. е. уже после высадки союзников в Нормандии и разгрома Красной армией немецкой группы армий «Центр» в Белоруссии и восточной Польше, и всего лишь за несколько дней до нового советского наступления в Бессарабии и Молдове, которое вскоре приведет к падению его режима, Кондукэтор запретил эвакуировать евреев из городов в провинцию (такие эвакуации производились для уменьшения потерь от воздушных бомбардировок). Согласно его приказу, «в будущем ни одному еврею ни под каким предлогом не будет позволено проживать ни в селах, ни в долине Праховы»[1173]. Ион Антонеску попросту не мог видеть разрушения всех своих «достижений» в столь дорогом его сердцу деле «очищения» страны от «чужаков».

Глава 16

«Добровольный» обмен населением с болгарией

В то время как Румыния «очищалась» от евреев и ромов уже описанным образом, правительство планировало провести обмен других национальных меньшинств с соседними странами. В 1942–1943 гг. оно было близко к осуществлению такого обмена с Болгарией. Хотя в конечном итоге этому плану суждено было сбыться лишь в весьма незначительной мере, он заслуживает более подробного анализа, ибо в его ходе вышли на первый план те препятствия, которые стояли на пути подобных затей не только в этом, но и во многих других, если не во всех случаях.

Напомним, что подписанный 7 сентября 1940 г. Крайовский договор по обмену населением предусматривал, помимо обязательного обмена между южной и северной Добруджей, возможность осуществления по взаимному согласию сторон добровольного обмена населением, проживавшим на остальной части их территорий, в течение года после подписания договора[1174]. Летом 1941 г. румынские власти проявили интерес к проведению подобного обмена и провели предварительную подготовку к нему. В начале июня 1941 г. румынский сопредседатель Смешанной румынско-болгарской комиссии генерал Х. Григореску направил запрос в Генеральный инспекторат жандармерии с предложением установить действительную численность этнических болгар, проживающих в сельской местности вблизи от Бухареста. Х. Григореску объяснял, что подобная перепись понадобится в случае возможного обмена населением с Болгарией и ввиду того, что «[этнические] болгары обычно не хотят покидать нашу страну и прибегают с этой целью к различным средствам, чтобы уклониться от установления их этнического происхождения». Х. Григореску подчеркнул, что этим вопросом интересуется лично Ион Антонеску и что перепись должна была быть проведена как можно скорее и тщательнее.

Но когда К. Василиу сообщил результаты проведенной жандармами переписи, Х. Григореску был разочарован. В новом письме к К. Василиу от 28 июня он выразил мнение, что перепись была проведена небрежно и вследствие этого многие этнические болгары не учтены. Х. Григореску, например, считал, что почти все жители села Кяжна, общим числом около одной тысячи семейств, были по происхождению этническими болгарами, но в полученных от жандармерии списках в данном селе были зарегистрированы лишь девять этнических болгар. Он потребовал провести новую перепись и настаивал на том, чтобы все регистрируемые лица были разделены на три категории: лица, нежелательные с точки зрения государственной безопасности, лица несомненно болгарского происхождения и лица «сомнительного этнического происхождения и требующие дальнейших расследований». Генерал К. Василиу с этим предложением согласился и приказал провести новую перепись. Согласно новому докладу, представленному жандармским легионом в начале июля, из 4354 жителей Кяжны 1090 человек были идентифицированы как этнические болгары, предки которых были расселены там за 500 лет до этого женой одного из ворников (ворник – боярский чин при княжеском дворе в средневековых Валахии и Молдове. – Прим. пер.), от имени которой село получило свое название. За прошедшие с момента переселения 500 лет потомки этих болгар ассимилировались до такой степени, что на время проведения переписи почти никто «не знал болгарского языка, за исключением незначительной части стариков, да и те лишь в малой степени». Доклад включал новые списки, «из которых 9 несомненно являлись болгарами, а в отношении остальных [еще] предстояло принять решение». Ни одно из этих лиц не хотело покидать страну. Подобная же ситуация наблюдалась и в селе Кондураке, в котором проживало 452 семьи, главы которых были зарегистрированы как этнические болгары. Так как они не желали покидать страну и были напуганы слухами о предстоящей депортации, то попытались получить свидетельства о своем румынском этническом происхождении, в чем их поддержал примар села, полковник запаса Зота[1175].

Как видно из этой абсурдной переписки, румынские центральные власти действовали исходя из убеждения, что болгарские власти будут оказывать давление на своих граждан румынского происхождения, чтобы заставить их сделать «выбор» в пользу «добровольной эмиграции»[1176]. Согласно статье 1 договора об обмене населением, Румыния не имела права просто отклонить заявления об иммиграции этнических румын из Болгарии, но могла «эвакуировать» равное число этнических болгар со своей территории, чтобы освободить места для расселения «добровольных иммигрантов» из Болгарии. Вот почему власти считали необходимым заблаговременно подготовить списки возможных кандидатов на «эвакуацию» из Румынии. При составлении этих списков политические соображения и приписанная «этничность» были гораздо важнее, чем самоидентификация кандидатов, не говоря уже об их предпочтении остаться в стране или эмигрировать. Ясно, что при таких методах «добровольность» обмена превращалась в простую фикцию. Однако в 1941 г. никакого обмена с Болгарией не произошло. Болгары, несмотря на оказываемое на них со стороны румын давление, отказались от его проведения.

В 1942 г., однако, их позиция изменилась, и они предложили возобновить переговоры. Начиная с июля 1942 г. болгарские дипломаты посещали общины этнических болгар на юге Бессарабии и пытались убедить их подать заявления с просьбой позволить им репатриироваться в Болгарию. Согласно докладам румынской полиции из этого региона, некоторые этнические болгары приступили к распродаже своего имущества, готовясь к «эвакуации», другие же отчаянно пытались избежать возможной депортации, меняя фамилии на более созвучные румынским и выправляя себе у местных властей свидетельства о «правильной» этничности[1177].

Михай Антонеску, курировавший данный вопрос в своем двойном качестве министра иностранных дел и вице-председателя Совета министров, первоначально склонялся к согласию с болгарами. Но, собрав 26 июля 1942 г. представителей различных ведомств для рассмотрения этого вопроса, он, к своему удивлению, обнаружил, что большинство из них выступало против этой идеи. Для этих чиновников тот простой факт, что болгары выступили за возобновление переговоров об обмене, был доказательством того, что такой обмен противоречил интересам Румынии. В мире игры с нулевой суммой, как его представляли себе эти публичные функционеры, никакое изменение status quo не могло оказаться выгодным одновременно и Болгарии, и Румынии.

По мнению критиков идеи такого обмена, он неизбежно принес бы болгарам существенные выгоды. Критики напомнили, что Болгария в качестве союзника Германии оккупировала югославскую Македонию и западную часть греческой Фракии[1178]. Этнические болгары из Румынии, утверждали они, были бы размещены в этих регионах, укрепляя, таким образом, претензии Болгарии на соответствующие территории на послевоенных мирных переговорах. (Этот аргумент Михай Антонеску отверг, утверждая, что Крайовский договор не распространялся на эти территории и что намечавшийся договор о новом обмене содержал бы аналогичные ограничения.) Более того, критики считали, что на территории Болгарии, главным образом по линии западной границы, проживали около 300 тыс. этнических румын (совершенно необоснованное преувеличение), а это была именно та зона, которая могла бы стать предметом претензий со стороны румын. Таким образом, было бы опрометчиво одобрить действия, которые могли ослабить возможные румынские шансы аннексировать соответствующие регионы[1179].

Михай Антонеску на это ответил, что никто даже не думал об этих огромных цифрах потенциальных «эвакуированных», что он исходил из того, что в итоге набралось бы порядка 15–20 тыс. человек с обеих сторон, и что обмен должен был производиться мелкими группами, чтобы в любом случае гарантировать равное количество переселенцев из одной страны в другую. Государственный секретарь министерства финансов Мирча Вулкэнеску возразил, что обмен мелкими группами опасен тем, что предоставляет болгарам возможность выдворить самых активных с политической точки зрения и самых этнически сознательных румын, облегчая, таким образом, ассимиляцию остальной «аморфной массы»[1180]. Михай Антонеску закрыл совещание, заявив, что он не мог отклонить предложение болгарской стороны, поскольку в таком случае болгары могли бы запросить новый арбитраж у немцев и итальянцев[1181].

После долгих проволочек новое соглашение было подписано 1 апреля 1943 г. В соответствии с ним, срок добровольного обмена населением продлевался до 1 ноября того же года. Добровольцы должны были лично подать заявления до 31 мая 1943 г. в подкомиссии, расположенные в Софии и Бухаресте. Жены будущих эмигрантов иного, чем их мужья, этнического происхождения имели право отказаться следовать за своими супругами[1182]. Но было уже слишком поздно. Нарастающая неуверенность в завтрашнем дне, связанная с меняющимся ходом войны, убеждала оставаться дома даже тех, кто в противном случае мог бы предпочесть эмиграцию. Посетивший в мае 1943 г. румынские села в Болгарии в качестве главы румынской делегации в Смешанной комиссии генерал Х. Григореску обнаружил, что, вопреки усилиям властей убедить людей собрать свои вещи и уехать, очень немногие были готовы это сделать[1183]. В то же время ССИ докладывала, что этнические болгары из румынского Баната и с юга Бессарабии, несмотря на сильное давление со стороны болгарских дипломатов, не желали выезжать в Болгарию[1184].

Болгарское правительство, обеспокоенное тем, что запланированный добровольный обмен не даст ожидаемого результата, вновь изменило свою позицию и в мае 1943 г. предложило отсрочить обмен, на что Михай Антонеску немедленно дал свое согласие. Вспомнив, что ему говорили эксперты летом 1942 г., он заключил, что «[первоначальные] предложения болгар превратили бы факультативный (то же, что добровольный. – В. С.) обмен в катастрофу для румын с Балкан»[1185]. Таким образом, он перешел на позицию тех, кто с самого начала критиковал предложения болгар, считая их уловкой. Смешанная комиссия, выполняя инструкции обоих правительств, объявила 22 мая о решении прекратить прием заявлений на эмиграцию[1186]. До 1 ноября 1943 г. из Болгарии в Румынию переселились 226 этнических румын (94 семьи), а из Румынии в Болгарию 158 этнических болгар (62 семьи)[1187]. Так завершились провозглашенные с такой помпой в начале осени 1940 г. планы удалить всех болгар с румынской земли.

Глава 17

Подготовка к Европе под нацистским господством: планирование обменов населением

17.1. Безопасность границ и этническая гомогенизация: министерство иностранных дел (I)

Как видно из примера неудачного «добровольного» обмена населением с Болгарией, главным фактором, помешавшим таким обменам во время войны, была неопределенность послевоенных границ и опасения, что обмены могли ослабить румынские претензии на аннексию соседних территорий. Чиновники министерства иностранных дел были весьма восприимчивы к подобным соображениям. Территориальная безопасность государства и его – по мере возможности – территориальное расширение были для них важнее «этнического очищения», хотя они никогда не отказывались от него. Правительственные эксперты, изучавшие возможные сценарии послевоенного мира, увязывали территориальные проблемы с вариантами этнического «очищения» путем обмена населением.

Государственные служащие и эксперты, занимавшиеся планированием послевоенных обменов населением, должны были учитывать тот факт, что все границы Румынии и окружающих ее стран могли измениться. Приоритетом правительства было возвращение севера Трансильвании, и ни один чиновник или эксперт не был готов принять в расчет саму возможность окончательной потери региона. В 1941–1942 гг. реальными казались шансы территориального расширения на восток, т. е. не только сохранения Бессарабии и северной части Буковины, но и аннексии Транснистрии, а возможно и других, расположенных восточнее территорий. Ситуация оставалась неопределенной на юге и на западе: Югославии больше не существовало, а Венгрия оккупировала бывшие югославские территории Бачку и Баранью и планировала их аннексию вместе с западным Банатом. Болгария занимала большую часть югославской Македонии, как и большую часть греческой Западной Фракии. Как и во многих других регионах Европы, ничто не казалось невозможным.

Ситуация, сложившаяся на Балканах после разгрома вермахтом в апреле 1941 г. югославского и греческого государств, вызывала особую озабоченность румынских лидеров. Первоначально им казалось, что нацистская агрессия против Югославии предоставит Румынии шанс присоединить западный Банат[1188]. В начале апреля 1941 г. Ион Антонеску серьезно рассматривал возможность присоединения Румынии к немецко-итальянской агрессии против Югославии, но незаинтересованность Гитлера в участии румынских войск в этой войне и энергичные протесты партии Юлиу Маниу против этих планов заставили его отказаться от них[1189]. Узнав непосредственно накануне вторжения стран Оси в Югославию, что Венгрия собирается оккупировать западную часть Баната, Кондукэтор дал понять немцам, что прикажет румынским войскам воспротивиться венграм, даже если это приведет к войне с этой страной. В ответ на давление со стороны Румынии немцы приказали венграм не вступать в эту провинцию и позднее сами ее заняли[1190].

Румын раздражал тот факт, что Болгария и Венгрия, их региональные соперники, после разгрома югославского и греческого государств получили от немцев разрешение оккупировать лакомые территории этих стран. С румынской точки зрения, соответствующая ситуация могла привести к нарушению того, что они называли «балканским равновесием», не в их пользу. Эта озабоченность была выражена Михаем Антонеску в направленном немецким и итальянским министрам иностранных дел 23 апреля 1941 г. меморандуме. Главным его аргументом было то, что новый порядок в регионе нарушал «расовое равновесие, усиливая славян»[1191]. Румынский министр иностранных дел выразил убеждение, что новая ситуация на Балканах требовала «пересмотра всех границ на юго-востоке Европы в отношении всех стран в этом регионе» и еще раз подтвердил претензии Румынии на западную часть Баната. В меморандуме излагались три варианта территориального урегулирования к югу от Дуная: свободная Македония, квазинезави-симое государство на востоке Македонии, в котором главную роль играло бы румынское меньшинство, и «кондоминиум», т. е. совместный немецко-румынско-итальянский (а возможно, и болгарский) суверенитет над этой же территорией[1192].

Большинство (кроме первого) из представленных решений исходило из предположения о существовании многочисленных румынских общин в западном Банате и в области Вардар в Македонии, в основном в крайней южной ее части, а также в долинах рек Тимока и Моравы. Действительно, румынские общины существовали на этих землях, численность этнических румын там являлась предметом нескончаемых ожесточенных споров.

Бухарест утверждал, что их численность в несколько раз больше, чем указывалось в официальных статистических справочниках соответствующих стран. Трудности достижения согласия в отношении «реальной» статистики частично проистекали из гибридного характера этнических идентичностей многих групп на Балканах. Как выразился весной 1941 г. в своей докладной записке пресс-секретарь румынского посольства в Болгарии Вангеле С. Хришку, «лишь около 5 % македонских румын являются активными националистами, подавляющее же большинство остальных или проявляют осторожность [в этом вопросе], или и вовсе настроены не по-румынски»[1193]. По мнению дипломата Василе Стойки, 50 тыс. из 160 тыс. этнических румын югославской Македонии «хотя и говорят в семьях по-румынски, чувствуют и считают себя греками»[1194].

Хотя националисты призывали правительство использовать присутствие этих общин как повод для выдвижения территориальных претензий на Балканах, некоторые чиновники румынского министерства иностранных дел выражали сомнение в том, соответствовали ли попытки играть более активную роль в напряженной ситуации на Балканах интересам их страны. Генеральный секретарь министерства иностранных дел Александру Крецяну, в частности, в меморандуме, направленном Кондукэтору 6 мая, подверг меморандум Михая Антонеску от 23 апреля лишь слегка завуалированной критике. Выразив согласие с тем, что Румыния должна прилагать усилия, чтобы воспрепятствовать нарушению «Балканского равновесия», А. Крецяну настаивал на более осторожном и менее провокационном подходе к территориальным спорам на Балканах и допускал возможность аннексии лишь небольшой части западной оконечности Баната с последующим трехсторонним обменом населения с имеющим быть воссозданным после войны югославским государством и с Болгарией[1195]. Три месяца спустя А. Крецяну пришел к выводу, что участие в войне против Советского Союза приведет Румынию к конфликту с Великобританией и США, и принял решение подать в отставку в знак протеста против вступления Румынии в войну. Но прежде чем подать заявление с прошением об отставке, А. Крецяну направил в конце сентября и в начале октября 1941 г. два жестких меморандума Михаю и Иону Антонеску. В них он подверг критике как ведение войны в целом, так и планы территориальной экспансии на юг и на восток.

Несмотря на конфликт с А. Крецяну, Михай Антонеску частично воспринял его более осторожный подход к политике на Балканах. Выступая в конце мая 1942 г. на административном совещании, посвященном вопросу о беженцах из Трансильвании, Михай Антонеску заявил, что он никогда не стремился «сделать Румынию балканской державой»[1196]. Именно в этом смысле следовало понимать и его меморандум от 23 апреля 1941 г. Этот меморандум, продолжал румынский министр иностранных дел, преследовал ограниченную цель попытаться «использовать балканский вопрос, в который Румыния могла вмешаться в связи с наличием многочисленных румын на Балканах, ради получения возможных компенсаций или в интересах политики равновесия, которую нам следует проводить». Румыния воздержится от «определения своей позиции политического или территориального характера до того момента, пока не прояснятся условия мирного урегулирования и территориальный порядок в регионе»[1197].

Таким образом, к концу весны 1942 г. в руководящих кругах румынской внешней политики сложился консенсус, согласно которому до окончания войны и установления послевоенных границ на Балканах этнические румыны должны оставаться в местах своего проживания на момент начала войны. Их продолжающееся присутствие в традиционных местах расселения должно было послужить дополнительным аргументом в пользу возможных территориальных требований Румынии на мирной конференции и против требований Болгарии и Венгрии. А после установления послевоенных территориальных соглашений эту массу этнических румын можно было использовать для этнической гомогенизации Румынии. Эта логика нашла отражение в пространном плане по обмену населением, составленном функционером министерства иностранных дел Василе Стойкой.

Василе Стойка родился в 1889 г. в румынском селе Авриг в Трансильвании, в крестьянской семье. Начав образование в венгерской школе и продолжив его в румынской гимназии, он затем поступил в Будапештский университет на отделение современных языков и литературы, которое успешно окончил. В 1913 г. он был назначен преподавателем литературы в одну из румынских гимназий. В 1914 г. он покинул Австро-Венгрию и перебрался в Румынию. После вступления Румынии в Великую войну В. Стойка отправился добровольцем на фронт, где был дважды ранен. Когда в январе 1918 г. начались переговоры о заключении сепаратного мира с державами Центрального блока, он отправился в Соединенные Штаты, чтобы организовать легион из румынских добровольцев для участия в войне против Австро-Венгрии на стороне Антанты, но не добился в этом деле успеха, поскольку лишь немногие румынские иммигранты в США откликнулись на его призыв. В. Стойка в качестве эксперта участвовал в Парижской мирной конференции и вскоре после этого пополнил ряды румынских дипломатов, начав успешную карьеру. После работы чиновником консульского отдела в Соединенных Штатах В. Стойка был назначен послом в Албании (1930–1932 гг.), Болгарии (1932–1936 гг.), Литве и Латвии (1936–1939 гг.), а затем Турции (1939–1940 гг.). В 1940 г. непродолжительное время он был генеральным секретарем министерства национальной пропаганды (под руководством Константина К. Джуреску) и в начале 1941 г. вернулся в министерство иностранных дел, где продолжал работать и во время войны в дипломатическом ранге полномочного посла[1198].

Фото 17.1. Василе Стойка (справа) и король Михай. 1940–1947 гг. Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии

Мнение В. Стойки по поводу международной ситуации по многим важным пунктам было близко к мнению А. Крецяну. В. Стойка, как и А. Крецяну, никогда не верил в полную победу Германии и еще в январе 1941 г. выразил уверенность, что война завершится компромиссным миром между Германией и «англосаксонским блоком». Из этого следовало, что сотрудничество с Германией должно было быть уравновешено постепенным улучшением отношений с Великобританией и США[1199]. В. Стойка повторил эту точку зрения летом 1941 г. во время аудиенции у Михая Антонеску и добавил, что Соединенные Штаты сыграют очень важную роль на будущей мирной конференции[1200]. В августе 1943 г. он пришел к выводу, что Германия войну проиграет, и в меморандуме на имя своего министра рекомендовал, чтобы Румыния как можно скорее разорвала союз с Германией[1201]. В. Стойка, как и А. Крецяну, не разделял интерес Михая Антонеску к территориальной экспансии на Балканах и призывал к осторожности в этом вопросе[1202]. И наконец, как и А. Крецяну, В. Стойка верил, что обмен населением мог принести существенную пользу делу установления длительного мира в Юго-Восточной Европе[1203].

Начиная с лета 1941 г. В. Стойка настаивал перед Михаем Антонеску, что правительство должно начать подготовку пропагандистских материалов для отстаивания национальных интересов Румынии в отношениях с обеими воюющими сторонами. 25 марта 1942 г. В. Стойка направил министру иностранных дел меморандум, в котором предложил создать «Центр исследований и документации». Таким образом, В. Стойка оказался одним из инициаторов Бюро по вопросам мира, созданного Михаем Антонеску 16 июня 1942 г.[1204] В. Стойка надеялся стать во главе нового учреждения, но Михай Антонеску, которому В. Стойка со своими амбициями поднадоел, отказал ему; взамен он назначил В. Стойку руководителем Исследовательского бюро при Бюро по вопросам мира. Эта структура была наделена неясными, скорее техническими функциями. Позднее Стойка жаловался, что Бюро по вопросам мира не имело «тесно сплоченного руководства», что, по его мнению, отразилось на неудовлетворительных результатах его деятельности[1205].

Тем не менее В. Стойка играл важную роль в Бюро по вопросам мира и был источником вдохновения, особенно в его «этническом, биологическом и статистическом отделении». Это было самое активное отделение Бюро, на одном (по крайней мере) заседании которого он председательствовал[1206]. В составе этого Бюро В. Стойка в сотрудничестве с Сабином Мануилэ и его заместителем Антоном Голопенцией и при содействии Мирчи Вулкэнеску и Валера Попа, которые были членами Комиссии по этничности и статистике, составил план обширного обмена населением[1207].

План, озаглавленный «Проблема румынско-венгерской границы», был представлен Михаю Антонеску 1 мая 1942 г. Он предусматривал обмены населением со всеми соседями Румынии, но уделял особое внимание Трансильвании. Похоже, авторы плана видели своей главной целью облегчить возвращение этой провинции в состав Румынии и последующее закрепление румынского контроля над ней. В отличие от плана С. Мануилэ от октября 1941 г., план В. Стойки исходил не из согласия венгров на возврат к состоянию на 1939 г., а из их простого согласия на начало дискуссий по поводу пересмотра территориальных соглашений после Венского диктата на основе взаимных уступок и с последующим обменом населением. Еще одно важное отличие плана В. Стойки состояло в идее предоставить Венгрии компенсации за территориальные уступки в пользу Румынии за счет тех стран, которые – по мнению румынского дипломата – должны были оказаться в рядах побежденных, т. е. Югославии и Украины. Стойка, таким образом, предложил, чтобы Венгрия аннексировала не только Бачку и Баранью бывшей Югославии, но и самую большую часть западного Баната (за исключением крайней западной его оконечности – региона Торонталь), плюс области западной Украины, на которые претендовали венгры, но на которые и Румыния имела некоторые виды, т. е. на всю современную территорию Закарпатья и западные части Львовской и Ивано-Франковской областей Украины.

После аннексии Венгрией все эти регионы должны были быть очищены от славян и заселены этническими мадьярами, переселенными из Трансильвании. На место же выселенных из Трансильвании венгров должны были быть переселены этнические румыны из других мест Трансильвании, которые Румыния должна была уступить Венгрии, а также этнические румыны с Балкан. Вдобавок все лица иной, помимо румынской, национальности из Бессарабии и Буковины должны были быть выселены в Транснистрию или даже дальше на восток от Южного Буга, а вместо них следовало ввезти в Бессарабию и Буковину всех этнических румын с Украины и Северного Кавказа. Юг Добруджи должен был отойти к Румынии, очищен от местных славян и заселен этническими румынами с Балкан, а Болгария должна была получить компенсацию за счет Югославии, присоединив область Вардар в Македонии, и Греции, от которой ей должна была перейти большая часть Западной Фракии. И наконец, поскольку после проведения этих обменов число выселенных из Румынии и Венгрии членов меньшинств было бы больше переселенных в эти страны, то образовавшийся вследствие этого «излишек населения» (Стойка этот термин не использовал) следовало выдворить в Транснистрию или на территорию остальной Украины и в Сербию. План рассчитывался исходя из шести гипотез, которые лишь несущественно различались между собой в отношении взаимных территориальных уступок с последующими обменами, однако «излишек населения» оставался неизменным во всех случаях. По расчетам автора, он составлял около 1 млн человек, из которых порядка 200 тыс. должны были быть отправлены в Сербию, а остальные – в Транснистрию или в остальную Украину. В самом конце этого 60-страничного текста В. Стойка упомянул предположение (без указания на то, чье же оно), согласно которому в послевоенной Румынии должно было остаться не более 50 тыс. евреев. Из этого вытекало, добавлял Стойка, что 664 400 евреев «в подавляющем своем большинстве будут также принуждены покинуть страну», не указывая, в каком направлении[1208]. Таким образом, хотя план В. Стойки, как и план С. Мануилэ, оперировал исключительно понятиями переселения жителей, он также учитывал итоги «очищения» Румынии от евреев методами, относительно которых эксперты предпочитали хранить молчание.

Масштабы предложенной операции были колоссальными. Всего планировалось переместить 5 млн человек, а именно: 2383 тыс. «чужаков» должны были покинуть Румынию, и на их место должны были прибыть 2070 тыс. этнических румын; эти цифры не включали тех 664 400 евреев, о судьбе которых В. Стойка лишь глухо упомянул. Вследствие территориальных уступок, которые румынам следовало сделать венграм, Румыния, несмотря на повторную аннексию южной части Добруджи, должна была сократиться до 290 тыс. кв. км при 16076 тыс. жителей – соответственно на 5 тыс. кв. км. и 1981 тыс. человек меньше по сравнению с Великой Румынией на 1930 г. Финансовые затраты на осуществление операции должны были быть столь велики, что В. Стойка предложил заключить специальные международные договоры о займах на ее осуществление. И тем не менее он выразил уверенность, что игра стоила свеч, поскольку по завершении обменов Румыния стала бы этнически однородной страной: этнические румыны составляли бы 91,56 % населения по сравнению с 78,89 % в 1930 г. Таким образом, «полностью лишенная парализующего инородного балласта» нация «зависела бы почти исключительно от наших расовых способностей, от наших труда и дисциплины». И В. Стойка заключил:

Монарх и государственный муж, которые осуществят это судьбоносное для нас дело, станут величайшими благодетелями румынского народа[1209].

Если В. Стойка хотел показать себя более сведущим и реалистичным, чем С. Мануилэ в октябре 1941 г., то своей цели он достиг лишь отчасти. Весь его план, подкрепленный картами и тщательными статистическими выкладками, основывался на сомнительном предположении, что Венгрия и Болгария согласятся вернуть Румынии аннексированные ими в 1940 г. территории в обмен на компенсации за счет бывших Югославии и Украины. Но с чего бы они это сделали? Не было никаких признаков, что болгары или венгры согласились бы на такие уступки, как не было и доказательств того, что после окончания войны Германия поддержит Румынию в ее территориальных спорах с Болгарией и Венгрией. Вдобавок все стороны должны были прийти к согласию в отношении демографической статистики, что, как мы уже видели, было практически недостижимо. В свете сказанного план В. Стойки выглядит не более чем игрой воображения, тщательно прокладывавшего маршрут к миражу этнически «чистой» Румынии.

17.2. Перепись румын на востоке

Ответственные за планирование обменов населения эксперты оперировали с официальными статистическими данными из соседних стран, весьма ненадежными, как они считали, относительно количества проживавших там этнических румын. Румыны были уверены, что эти данные были занижены в политических целях и что в действительности этнических румын было гораздо больше, чем признавали соседние правительства. Кроме того, вызывал беспокойство и уровень ассимиляции этнических румын в доминирующую культуру. С оккупацией советской Украины у румын впервые появилась возможность найти надежные ответы на эти вопросы относительно проживавших там этнических румын.

В межвоенный период небольшая группа политических беженцев из-за Днестра румынского этнического происхождения поддерживала интерес к «проблеме» этого населения, распространяя преувеличенные данные о численности, древности и благосостоянии тамошних румынских поселений[1210]. В 1941 г. их голос стал чаще звучать в бухарестской подцензурной прессе, а после оккупации Транснистрии некоторые из них были назначены на посты в различных культурных учреждениях Транснистрии и в бухарестских бюрократических агентствах, занимающихся восточными провинциями[1211]. Ион Антонеску позаимствовал у этих деятелей идею, что к востоку от Днестра «проживало очень много румын»[1212]. В июле 1941 г. Кондукэтор приказал ЦИС провести перепись этнических румын на оккупированных территориях восточнее Днестра, но поскольку военные действия в Транснистрии продолжались до конца октября, он был вынужден отдать повторный приказ в ноябре, и работа началась только в начале декабря[1213]. Когда 13 ноября 1941 г. Ион Антонеску заявил в Совете министров о намерении «привести» этнических румын из-за Буга в Транснистрию, то уточнил, что, прежде чем осуществить эту идею, он желал бы знать как количество, так и «качество» этих «элементов»[1214].

Сабин Мануилэ создал две группы переписчиков, одну для Транснистрии, во главе с Генри Г. Шталем, а другую для территорий к востоку от Буга, во главе с Антоном Голопенцией. Первая завершила свою работу в декабре 1941 – январе 1942 г., а второй пришлось до июня 1942 г. ждать разрешения из Берлина на пересечение демаркационной линии, отделявшей румынскую и немецкую зоны оккупации, так что ее работа была завершена лишь в конце лета – начале осени 1942 г.[1215]

Ограниченное время, которым располагали переписчики, так же как и то обстоятельство, что им пришлось работать в непривычной для них культурной среде, вынудили их использовать упрощенные и сомнительные с профессиональной точки зрения методы идентификации этнических румын, известных в регионе под именем молдаван. Переписчики опрашивали не всех жителей региона, а лишь тех, которые сами заявили о себе как о молдаванах и откликались на призыв пройти регистрацию; реже опрашивали тех, которые были идентифицированы как таковые информаторами. Чтобы побудить молдаван регистрироваться, переписчики получили в свое распоряжение 35 тыс. «подарочных пакетов» от возглавлявшейся женой Кондукэтора Марией Антонеску благотворительной организации «Попечительский совет социального действия». Пакет содержал два килограмма соли, один килограмм мыла, десять коробок спичек, и три пачки табака, к которым прибавлялось полкилограмма сахара для семей с малолетними детьми – все эти товары представляли большую ценность в разрушенном войной регионе. Однако не все лица, заявившие о своей молдавской идентичности, зарегистрировались как таковые, а лишь те, кто либо владел молдавским языком (по сути диалектом румынского с многочисленными славянскими заимствованиями), либо имел созвучные румынским, пусть и славянизированные, фамилии. В особой графе отмечался уровень владения молдавским языком. Вместе с пакетом каждый зарегистрированный молдаванин получал пропагандистскую листовку за подписью Иона Антонеску и короля Михая на румынском языке, но на привычном для местных молдаван кириллическом алфавите. В Транснистрии переписчики должны были информировать регистрировавшихся о том, что регистрация проводится с конечной целью их «репатриации», но на территории восточнее Южного Буга такое информирование было запрещено. Переписчики также должны были докладывать властям о «политических настроениях» в тех населенных пунктах, где были зарегистрированы молдаване[1216].

Хотя позднее сотрудники Мануилэ настаивали на том, что перепись носила чисто «научный» и «объективный» характер, распространение подарков и материалов пропагандистского толка тесно увязало это мероприятие с политикой и целями властей. Более того, принявшие подарки местные жители автоматически становились подозрительными в глазах советских властей и их агентов на оккупированных территориях – очевидный, казалось бы, факт для Г. Шталя, А. Голопенции и их сотрудников, который они предпочли проигнорировать[1217].

Данные, собранные в ходе этих исследований, должно быть, разочаровали И. Антонеску и других националистов. Во-первых, на восточных территориях было обнаружено существенно меньше молдаван, чем рассчитывали найти румыны: около 200 тыс. человек в Транснистрии и 120 тыс. человек восточнее Буга вместо 1,2 млн, как утверждали беженцы из-за Днестра. Эти выводы практически подтвердили правильность советской переписи 1926 г.[1218]

Во-вторых, уровень «национального самосознания» большинства восточных румын был настолько низок, что их не интересовала собственная этничность, а идея, что румыны были их «братьями», и вообще была им чужда. Красноречивыми были выводы, сделанные студентами Д. Густи в молдавском заднестровском селе Валя-Хоцулуй (ныне Долинское, Ананьевского района Одесской области). Следует заметить, что они выбрали для монографического исследования именно это село вследствие его «чисто молдавского» (т. е. без примеси жителей иной национальности) характера: это давало основания предполагать, что уровень национального самосознания тамошних молдаван был выше, чем у жителей других населенных пунктов. Суммируя их наблюдения, социолог П. Михэйлеску писал:

Молдаванин из Валя-Хоцулуй – это «молдаванин из Валя-Хоцулуй», а не «молдаванин из Транснистрии», и даже не «молдаванин», и тем более не «румын». <…> Единственная этническая группа, отдельность которой люди из Валя-Хоцулуй живо себе представляют, – это евреи. Эту этническую группу они недолюбливают за определенные качества, которые они приписывают этой нации. <…> Помимо этой этнической группы, четко и ясно отраженной в сознании людей, любое основанное на этничности различие воспринимается как нечто сугубо внешнее.

Затем П. Михэйлеску процитировал 19-летнего учителя местной молдавской школы: «Мы не думаем о нации, [поскольку] люди различаются не по нации, а по тому, какие они есть. Мы так [всегда] считали, и я не знаю, как можно это изменить»[1219]. Константин Георге Павел, исследовавший румынские этнические группы в Крыму, выразился еще резче: «Тоска по родине заботит их только в меру возможностей получить [хорошую] работу и заработок»[1220].

В-третьих, результаты антропологических исследований в молдавских селах левобережья Днестра (т. е. в западной части Транснистрии), которые провели Иордаке Фэкэоару и Александру Мануилэ, противоречили глубоко внедрившимся в сознание румынских националистов стереотипам. И. Фэкэоару пришел к выводу, что «биологическая ценность» этнических румын из Транснистрии была ниже, чем у румын Трансильвании, но выше, чем у румын из остальной Румынии[1221]. Александру Мануилэ утверждал, что кровь этих людей была не менее «европейской», чем у румын из Румынии[1222].

Пытаясь суммировать противоречащие друг другу мнения, Антон Голопенция утверждал, что, хотя у заднестровских румын было весьма смутное представление о своей этничности, их латентный румынизм «можно было полностью актуализировать» в течение 20–30 лет, для чего их следовало «пересадить» в румынскую среду и проявить «особую заботу» об их перевоспитании. В своем меморандуме, представленном в мае 1943 г., А. Голопенция предложил начать немедленную «репатриацию» восточных румын, а чтобы освободить для них место, выслать равное число славян из Бессарабии, Буковины и дельты Дуная. Однако Ион Антонеску был настроен скептически. Он заявил, что у восточных румын был слишком низкий уровень «национального чувства», чтобы им можно было доверять[1223]. Эти же соображения он повторил в ноябре 1943 г., отклонив поддерживаемый Михаем Антонеску план обмена населением в восточных провинциях.

17.3. Безопасность восточных границ: министерство иностранных дел (II)

В замечательном по глубине и утонченности своего анализа меморандуме А. Крецяну от 23 июля 1941 г. содержалось еще одно предложение, которое Михай Антонеску удержал в своей памяти даже после отставки генерального секретаря руководимого им министерства иностранных дел. А именно: провести обмен этнических украинцев северной части Буковины и севера Бессарабии на этнических румын из Украины. Предложение преследовало две взаимосвязанные цели: во-первых, подсказать правительству способ укрепить контроль Румынии над Бессарабией и Буковиной; во-вторых, предостеречь его от преследования экспансионистских планов на территории к востоку от Днестра. А. Крецяну утверждал, что, какими бы ни были итоги войны, было чрезвычайно маловероятно, чтобы военная и политическая мощь России ослабла на продолжительное время. Чтобы экспансионизм России больше не угрожал ее западным соседям, в интересах Румынии было всеми силами поддержать создание независимой Украины. Румыния была заинтересована в налаживании добрососедских отношений с будущим украинским государством и, следовательно, должна была воздержаться от любых действий, которые могли быть интерпретированы этой страной как враждебные. Предложенный А. Крецяну ограниченный обмен населением с Украиной был призван минимизировать возможные разногласия и взаимные территориальные споры с этим будущим соседом; обмен должен был совершиться после войны по соглашению с Украиной (А. Крецяну рекомендовал обусловить дипломатическое признание Румынией независимой Украины ее согласием с этим планом)[1224].

В июле 1941 г. Михай Антонеску отверг аргументы А. Крецяну, указав, что он не верит в жизнеспособность независимой Украины, которая, по его мнению, неизбежно будет тяготеть к России. Сказав, что Румыния не будет аннексировать Транснистрию, пока не обеспечит себе возврат севера Трансильвании, он не исключил возможность аннексий на востоке в будущем[1225]. До той поры, пока румынские лидеры сохраняли надежду аннексировать Транснистрию, они считали неразумным «использовать» этнических румын из-за Днестра для изменения состава населения Бессарабии и Буковины: эти люди нужны были для румынизации Транснистрии после ее аннексии. Но к середине лета 1943 г. оценка стратегического положения страны со стороны румынских официальных лиц существенно изменилась, и идеи, изложенные А. Крецяну в меморандуме от 23 июля 1941 г., теперь воспринимались ими иначе.

8 июля 1943 г. румынский дипломат в ранге секретаря посольства Титу Рэдулеску-Погоняну, работавший в то время в Бухаресте при министерстве (нам не удалось найти о его деятельности более подробную информацию), представил документ, озаглавленный «Укрепление восточных и северных рубежей румынского этнического пространства». 26 июля того же года генеральный секретарь министерства иностранных дел Георге Давидеску утвердил этот документ и, возможно, переправил его Михаю Антонеску[1226]. Всё это происходило на фоне судьбоносных событий на восточном фронте. 5 июля немецкая армия начала свое последнее крупное наступление под Курском, которое поначалу развивалось относительно успешно для немцев. Однако 12 июля советские войска перешли в контрнаступление. Оно привело к тому, что уже 17 июля началось отступление немецких войск с территории Украины. Шансы на аннексию Транснистрии таяли с каждым днем.

Тем временем на правительство со всех сторон оказывали давление, чтобы оно организовало перемещение беженцев румынского происхождения с территорий к востоку от Буга на подконтрольную румынам территорию или же по крайней мере разрешило им туда переселиться. Некоторые из этих людей пытались спастись от отправки на принудительные работы в Германию, где на тот момент ощущалась нехватка рабочей силы[1227]. Другие бежали от предполагаемых репрессий со стороны советских органов госбезопасности, поскольку считали себя скомпрометированными в их глазах сотрудничеством с оккупационными властями[1228]. Некоторые румынские военные власти по собственной инициативе подталкивали этих людей к бегству на запад или даже организовывали их передвижение в этом направлении. Военный министр генерал Кристя Пантази, например, в ноябре 1942 г., во время визита на Северный Кавказ посетил село Молдаванское, население которого говорило по-румынски, и «инициировал перемещение» его жителей на запад, по всей видимости, без их согласия[1229]. Губернатор Транснистрии Георге Алексиану в июне или в начале июля 1943 г. предложил «возвратить» всех украинцев из Бессарабии и Буковины на Украину и на их место переселить молдаван, живших восточнее Буга[1230]. К середине 1943 г. ГСРКИ создал три комиссии по отбору молдаван из числа прочих беженцев, двигавшихся в сторону Румынии; отобранных молдаван временно «разместили» в Транснистрии в ожидании разрешения двинуться дальше на запад[1231].

Согласно оценке Т. Рэдулеску-Погоняну, политическая конъюнктура на тот момент не благоприятствовала Румынии[1232]. В том, что касалось восточных границ страны, позиция румын была ослаблена тем обстоятельством, что на севере Буковины, а также на севере и юге Бессарабии проживало значительное количество лиц нерумынской национальности, большинство которых составляли славяне. Чтобы укрепить позиции Румынии на предстоящих мирных переговорах по окончании войны, Т. Рэдулеску-Погоняну рекомендовал изменить демографическую ситуацию в этих регионах. Славян (украинцев, русских и болгар) нужно было «эвакуировать» из Бессарабии, Буковины и дельты Дуная в Транснистрию. Их место должны были занять этнические румыны с территорий к востоку от Днестра и ветераны войны. Всего с румынской территории следовало выдворить 1394 тыс. человек, среди которых было 297 тыс. евреев, включая как «эвакуированных» в 1941 г., так и тех, которые еще проживали в Буковине. Вместо всего этого населения должны были быть ввезены 1097 тыс. этнических румын, среди которых 647 тыс. человек были ветеранами войны, 450 тыс. были этническими румынами с Украины и Северного Кавказа (число последних – 130 тыс. человек – вновь было преувеличено по сравнению с данными групп С. Мануилэ, о работах которых Т. Рэдулеску-Погоняну знал и ссылался на них в своем меморандуме).

В отличие от А. Крецяну в 1941 г., Т. Рэдулеску-Погоняну считал, что обмен следовало произвести немедленно, не дожидаясь окончания войны и достижения соглашения с Украиной или Советским Союзом. Он признавал, что подобные действия противоречили международному праву, которое запрещало оккупанту изменять законные установления на соответствующей территории до ее формальной аннексии по условиям мирного договора[1233]. Заранее отвечая на возможные возражения такого рода, Т. Рэдулеску-Погоняну заявил, что нормы международного права применимы к странам, принадлежащим к «одному и тому же цивилизованному сообществу», и таким образом, на отношения с Советами не распространяются. И кроме того, прецедент был уже создан «эвакуацией евреев и кочевых цыган», добавил он в саморазоблачающем примечании[1234].

28 августа 1943 г. Василе Стойка направил еще один меморандум Михаю Антонеску, в котором он повторил точку зрения и доводы, изложенные в документе Т. Рэдулеску-Погоняну, не упомянув его явно, и настойчиво предложил немедленно приступить к осуществлению плана[1235]. Однако Михай Антонеску всё еще колебался. Он решился действовать только после капитуляции Италии 8 сентября 1943 г., когда Красная армия уже значительно продвинулась по украинской территории на запад. В это время правительство налаживало отношения с оппозицией для совместных действий на международной арене, и 15 сентября А. Крецяну отправился в Анкару в качестве нового румынского посла с тайной миссией начать переговоры с союзниками на предмет выхода Румынии из войны на стороне Германии[1236]. 20 сентября Михай Антонеску созвал межведомственную комиссию по вопросу об обмене населением, которая, возможно, существовала с 1942 г., но до той поры бездействовала[1237]. В состав комиссии входили губернатор Буковины генерал А. Дрэгэлина (председатель), Василе Стойка, Мирча Вулкэнеску, Сабин Мануилэ, Антон Голопенция, а также представители Генерального штаба, ГСРКИ, бухарестских министерств и ведомств, а также губернаторств Бессарабии и Буковины. 25 сентября комиссия утвердила план обмена населением, разработанный на основе документа Т. Рэдулеску-Погоняну[1238].

Единственное существенное различие между первоначальными предложениями Т. Рэдулеску-Погоняну и утвержденным комиссией планом состояло в исключении этнических болгар с юга Бессарабии из предполагавшегося обмена. Эта поправка отражала, по-видимому, стремление румынских властей избежать недовольства Болгарии в момент, когда румынское правительство искало союзников для осуществления стратегии по выходу из блока Оси. Вследствие этого итоговое число подлежащих депортации из Румынии лиц сократилось до 930 тыс. по сравнению с первоначальной цифрой в 1087 тыс. человек по документу Т. Рэдулеску-Погоняну. Поскольку план предусматривал перемещение 450 тыс. этнических румын, получался излишек в 480 тыс. человек. Этих лиц следовало выдворить на оккупированную Украину без обеспечения для них там какого-либо имущества или жилья. Комиссия рекомендовала начать обмен незамедлительно.

Спешка была оправдана, поскольку ситуация на фронте ухудшалась день ото дня. 23 октября 1943 г. Красная армия начала наступление под Мелитополем, на юго-востоке Украины, и в скором времени заперла немецкие и румынские войска в Крыму. С этого времени главной заботой румынского военного командования стало обеспечение своевременного отвода румынских войск с полуострова во избежание катастрофы, подобной той, которую они пережили под Сталинградом.

Казалось бы, поток румынских беженцев с востока предоставил румынскому правительству идеальную возможность заполнить пустоту, образовавшуюся после депортации этнических немцев и «очищения» Бессарабии и Буковины от евреев. Однако при обсуждении проекта комиссии на заседании Совета министров 16–17 ноября 1943 г. Ион Антонеску отверг его. Главный его аргумент состоял в том, что восточные румыны не заслуживали доверия. Они прожили двадцать лет при коммунизме, и была вероятность, что среди них немало советских шпионов. Позволить этому «потоку», как называл И. Антонеску беженцев, проникнуть в Румынию – означало подорвать общественный порядок. Вдобавок, напомнил Кондукэтор, в начале войны он обещал ветеранам, что наделит их землей в восточных провинциях, и он не мог нарушить свое слово. При всем том Кондукэтор пошел на некоторые уступки, согласившись, чтобы молдаване, проживавшие восточнее Буга, переселились в Транснистрию – «по крайней мере с целью изменить этнический аспект» провинции, – а небольшое число молдаван из Транснистрии – приблизительно около 15 тыс. – поселились бы в Бессарабии и Буковине. И. Антонеску разрешил использовать для обустройства этих небольших групп «бесхозное» немецкое и еврейское имущество. Еще лучше было бы, сказал он, разделить населяемые «чужаками» сёла на две части, в одну из которых поселить вновь прибывших, а другую оставить прежним жителям. Но все эти перемещения должны были быть временными: «Мы перемещаем их в Бессарабию на время и не забиваем им голову [идеей] колонизации и наделения имуществом <…> мы не передаем <…> землю в их собственность»[1239].

Это решение положило конец всем планам массового организованного перемещения населения на востоке Румынии. Согласно румынским данным, с ноября 1943 по март 1944 г. разрешение перейти Буг и обосноваться в Транснистрии получили от 1 до 2 тыс. молдаван и 2 тыс. русских и украинцев[1240]. Одновременно молдаване из села Молдаванское, вывезенные по приказу генерала К. Пантази, в ноябре 1942 г. с Северного Кавказа на север Транснистрии, были переведены на юг Бессарабии[1241]. К началу весны 1944 г. Красная армия освободила бóльшую часть севера Буковины, включая город Черновцы, и часть севера Бессарабии. 18 марта 1944 г. румыны передали Транснистрию под контроль германской военной администрации, которая потеряла ее через несколько недель, отступив под натиском Красной армии. Затем фронт стабилизировался по Днестру до 20 августа 1944 г., когда началось новое советское наступление[1242]. Летом 1944 г. в Бессарабии проживало около 1500 перемещенных с востока молдаван – цифра незначительная, если сравнить ее с грандиозными планами, которые занимали румынских политиков и чиновников три предыдущих года[1243].

17.4. «Несокрушимая стена» на востоке: взгляд Иона Антонеску

Упрямое нежелание Иона Антонеску допустить восточных молдаван в Бессарабию и Буковину исходило, помимо недоверия к ним, из его идеи превратить эти провинции в «неприступную стену» против того, что он считал вечной угрозой славянского нашествия с востока. Михай Антонеску поначалу разделял и активно поддерживал эту идею, но в дальнейшем от нее отказался. Кондукэтор же оставался верен ей до конца. Многочисленные заявления двух румынских лидеров на данную тему, сделанные ими в 1941 и в начале 1942 г., можно обобщить следующим образом. Для того чтобы Бессарабия и Буковина могли выполнить свою миссию бастиона против восточных славян, они должны быть очищены этнически и заселены наиболее лояльными румынскими элементами, предпочтительно выходцами из Старого королевства, поскольку трансильванские румыны и арумыны доверия не заслуживали. Было бы еще лучше, если бы такие переселенцы были предварительно испытаны на поле брани, т. е. были ветеранами войны, в особенности кавалерами воинских орденов, предпочтительно высшего ордена Михая Храброго. Они должны были получить неотчуждаемые земельные наделы значительно больше нормы (25 гектаров на юге Бессарабии, 15 гектаров в центре Бессарабии и 10 гектаров на севере Бессарабии и в Буковине, в зависимости от качества почвы), чтобы таким образом сформировать привилегированное сословие фермеров-воинов, стоявшее щитом на самых опасных рубежах страны[1244]. План имел и экономическую составляющую, поскольку был задуман как способ ослабить земельный голод в стране, страдавшей от аграрного перенаселения, и при этом избежать «ошибок», совершённых в ходе аграрной реформы после Первой мировой войны, в результате которой были созданы слишком мелкие, и вследствие этого нежизнеспособные фермы. По заключению Михая Антонеску, правительство намеревалось провести новую «аграрную реформу с национальным характером, которая создала бы военизированное население на границе»[1245].

Объявляя об «освобождении» Бессарабии и севера Буковины 16 июля 1941 г., Ион Антонеску пообещал румынским крестьянам в солдатских шинелях, что отличившиеся на войне получат по ее окончании землю на освобожденных территориях, если пожелают там обосноваться[1246]. На заседании Совета министров 9 сентября 1941 г., еще веря в скорую победу, Кондукэтор объявил о намерении начать колонизацию Бессарабии и Буковины летом следующего года. Но поскольку война затягивалась, уже 6 декабря того же года он был вынужден отменить этот приказ[1247]. В начале 1942 г. Генеральный штаб подготовил доклад по вопросу о колонизации, в котором рекомендовал не начинать операцию до окончания войны, поскольку до тех пор невозможно было точно установить ни численность будущих бенефициариев, ни наличность необходимых для колонизации земель ввиду того, что «окончательные границы страны <…> могут расшириться на восток или на запад». И. Антонеску с этими выводами согласился и направил текст Титусу Драгошу с поручением «изучить вопрос»[1248].

Таким образом, колонизация была отложена до окончания военных действий. Но в конце апреля или в начале мая 1942 г. И. Антонеску вновь передумал. Поводом послужил, как кажется, доклад о деятельности болгарских общин – переселенцев с юга Бессарабии и из России, проживавших в Болгарии, который по невыясненным причинам (документ еще не выявлен) вызвал его гнев. Кондукэтор приказал ГСРКИ, который до этого разрабатывал лишь планы размещения будущих колонистов на «освободившейся» германской и еврейской собственности, подготовить совместно с министерством внутренних дел план «эвакуации» с юга Бессарабии всех жителей нерумынской национальности и их замены этническими румынами. Текст приказа был столь невнятным (еще один признак тяжелого состояния здоровья Кондукэтора в тот период), что Т. Драгош и другие сановники вступили в спор по поводу того, как его следует понимать[1249].

Планирование медленно продвигалось до конца сентября 1942 г., когда И. Антонеску созвал совещание с участием Михая Антонеску, Т. Драгоша, министра земледелия и государственных земель, министра внутренних дел (которого сопровождал К. Василиу), министра национальной экономики и губернатора К. Войкулеску, чтобы обсудить планы перемещения населения и колонизации. Как подсказывает составленная Кондукэтором повестка дня совещания, он был обеспокоен самовольными захватами земельных участков Бессарабии и Буковины «проникавшими» туда из других регионов страны переселенцами, в основном арумынами. К тому же армия уже настаивала на разрешении начать расселение на «освобожденных» землях демобилизованных солдат, а «брошенное» на этих землях имущество немцев и евреев разрушалось[1250]. Вероятно, в рамках этой конференции, стенограмма которой не велась, было принято решение ускорить приготовления к переселению.

Осенью 1942 г. Ион Антонеску продолжал демонстрировать заинтересованность проектом. Ознакомившись 6 ноября 1942 г. с докладом ГСРКИ о ходе подготовки операции, он приказал ускорить «теоретическую работу» и включить в круг рассматриваемых вопросов переселение населения не только из Бессарабии и Буковины, но также из Транснистрии, добавив:

В Бессарабии имуществом будут наделены бессарабцы и воины.

В Транснистрии – румыны, проживающие к востоку от Буга, и воины[1251].

Одиннадцать дней спустя Ион Антонеску прочел брошюру профессора агрономии Бухарестского университета Агриколы Кардаша под названием «Румынская колонизация», на полях которой вписал ряд комментариев, и направил ее Т. Драгошу, приказав завершить работу.

Очевидно, идеи А. Кардаша понравились Кондукэтору. 2 декабря 1942 г. Т. Драгош, представляя ему разработанные его ведомством документы, подчеркнул, что А. Кардаш, как и другие известные румынские специалисты в области сельского хозяйства, входил в команду, занимавшуюся разработкой планов[1252]. Хотя до сих пор не найден экземпляр брошюры А. Кардаша с комментариями И. Антонеску, сохранились другие экземпляры этой брошюры, и нетрудно увидеть, что именно вызвало энтузиазм Кондукэтора. А. Кардаш мыслил широко. Он увязывал воедино колонизацию и этническую гомогенизацию, выдворение этнических меньшинств и замещение их представителями доминирующей нации, проживавшими за рубежом, а также укрепление класса крестьян как «незаменимого источника нации». А. Кардаш был убежден, что самые передовые и руководимые наиболее способными лидерами нации, такие как фашистская Италия и нацистская Германия, уже твердо и успешно осуществляли такого рода политику и что все остальные европейские страны также вскоре приступят к ее реализации. А. Кардаш с энтузиазмом рассказывал, как его впечатлила поездка в итальянскую колонию Ливию в 1939 г., в ходе которой он познакомился с результатами политики выселения коренных жителей и колонизации «освобожденных» таким образом земель. Еще большее впечатление произвело на него организованное германским правительством переселение этнических немцев на территории, аннексированные Гитлером в 1939 г. в Польше:

С помощью продуманных экспроприаций без потрясения экономики страны десятки тысяч гектаров были предоставлены в распоряжение немецких колонистов, доставленных в блистательный Рейх, который под гениальным руководством великого фюрера сумел собрать в однородную массу всех сынов германского отечества[1253].

Хотя А. Кардаш не упоминал о деталях будущей колонизации румынских территорий, он указал, что меньшинства должны быть выдворены из Бессарабии и Буковины, а на «брошенной» ими недвижимости поселены ветераны войны, безземельные крестьяне со всей страны, а также этнические румыны из-за рубежа[1254].

А. Кардаш не объяснил, при каких обстоятельствах он посетил Ливию, но путешествовавший в составе той же делегации Аурел Талашеску, бывший в то время генеральным инспектором министерства земледелия, а позднее ставший функционером ГСРКИ, оставил подробное описание поездки. Она была организована итальянским правительством в марте 1939 г., и в ней участвовали, как писал А. Талашеску, представители «почти всех стран мира, даже из Норвегии». Брошюра А. Талашеску, опубликованная в Бухаресте на французском языке в 1941 г., была горячим панегириком итальянскому режиму и его «достижениям», включая «освобождение» территории от местных племен с целью расселения итальянских фермеров. Имела она и ясный политический подтекст – призыв к румынскому правительству учиться у итальянцев, как правильно проводить колонизацию[1255]. А. Талашеску, однако, не повезло: в конце 1941 или в начале 1942 г. он был уволен со своей должности в ГСРКИ, а к ноябрю 1942 г. находился под следствием за расхищение денежных средств. Поэтому его имя не упоминалось в брошюре А. Кардаша, и Т. Драгош не включил его в группу, разработавшую план колонизации[1256]. Так или иначе, тексты А. Кардаша и А. Талашеску свидетельствуют, что румынские эксперты были близко знакомы с опытом итальянских фашистов и немецких национал-социалистов по насильственному перемещению и колонизации и были полны решимости учесть его при разработке планов румынского правительства в аналогичной области.

Пакет Т. Драгоша включал законопроект «О колонизации» и объяснительный меморандум, который детализировал законодательные, административные и финансовые меры, необходимые для осуществления колонизации и перемещения населения в поистине гигантских масштабах[1257]. Вместо обсуждения деталей гипотетических послевоенных территориальных соглашений Т. Драгош предпочел сосредоточиться на том, что он считал неотложными и достижимыми в краткосрочной перспективе задачами. По сути, он предлагал: (1) очистить Бессарабию и Буковину от всех этнически «чуждых» жителей и заселить эти территории румынскими колонистами; (2) удалить всех нерумын, проживающих в 60-километровой зоне вдоль румынской границы, и переместить на их место этнических румын (территории, подпадающие под пункты 1 и 2, должны быть объявлены «регионами колонизации»); и (3) «заменить» всех нерумын этническими румынами в торговых местечках в сельской местности. Последнее предложение относилось к румынизации мелких ремесленных, промышленных и торговых предприятий. Эта проблема отличалась от двух предыдущих в том смысле, что не имела отношения к проблеме безопасности. Проект Т. Драгоша подробно не останавливался на колонизации других регионов, но вовсе не потому, что остальная часть страны должна была остаться нерумынизированной навсегда. Напротив, в проекте указывалось, что «в дальнейшем правительство будет иметь право <…> определять новые регионы или отдельные центры колонизации там, где этого потребуют интересы румынизации и экономики»[1258].

Радикальный и утопический характер концепции Т. Драгоша – и И. Антонеску – ясно выявлялся при описании логистики колонизации и организации будущих поселений. Свой подход Т. Драгош называл «научным» и сравнивал с перемещениями населения в межвоенной Румынии, которые он считал незначительными и любительскими. Ссылаясь на то, что он называл «совершенно поучительными примерами» колонизации, осуществленными итальянскими фашистами и германскими национал-социалистами, Т. Драгош утверждал, что румынская колонизация имела «национальные» и экономические цели. Ее конечным итогом должно было стать создание здорового и стабильного сельского населения, сформированного из истинных румын и патриотов, способных «к производительному труду, который позволил бы обеспечить удовлетворительный уровень жизни»[1259]. Колонистам следовало выделить достаточно большие земельные участки, которые, с учетом качества почвы, климата и других местных особенностей, могли бы обеспечить эффективную семейную ферму (в одной из заметок на полях И. Антонеску указал, что в Бессарабии наделы должны были быть в 10 га на севере и 15–16 га на юге). Вдобавок колонистам, которые были готовы заключить с государством контракты на выращивание определенных культур, могли выделяться наделы до ста гектаров. Следует заметить, что выделение столь больших наделов создало бы в стране, где крестьянство испытывало хронический земельный голод, группу привилегированных фермеров. Тем лицам, главным средством существования которых были ремесло или торговля, следовало выделить мелкие наделы в 2–3 гектара[1260].

Колонисты должны были жить в закрытых сообществах, их наделы – оставаться неделимыми. Они могли быть отчуждены или переданы по наследству лишь другим колонистам. При наделении земельными участками приоритетом должны были пользоваться ветераны текущей войны, начиная с получивших воинские отличия. Все заявители должны были соответствовать определенным условиям, включая наличие медицинской справки о том, что ни глава, ни члены семьи не болели туберкулезом или сифилисом. Только состоявшие в браке или вдовые мужчины с детьми могли стать собственниками наделов; неженатые и бездетные мужчины могли получить землю лишь во временное пользование с тем, чтобы стать ее владельцами после вступления в брак и рождения детей. Этнические румыны, не имевшие гражданства, могли стать колонистами после натурализации. Первоначально земля должна была распределяться на определенный период, и только те из поселенцев, кто на деле доказал бы, что являются «трудолюбивыми и дисциплинированными элементами», могли стать полноправными собственниками по окончании испытательного срока[1261].

Легко заметить, что пакет Т. Драгоша обобщал различные аспекты румынской националистической мысли. Его целью было не только решение некоей осязаемой проблемы, например социальной – удовлетворение земельного голода румынских крестьян-ветеранов – или же проблемы безопасности – устранение ирредентистской угрозы со стороны определенных меньшинств. Т. Драгош и его сотрудники были нацелены на создание привилегированного сообщества воинов-земледельцев, биологически сильного и плодовитого, идеологически выдержанного и патриотически настроенного. Именно оно должно было стать краеугольным камнем будущей очищенной и перестроенной Румынии. Чтобы уберечь проект от дестабилизирующего политического влияния, авторы предложили создать Бюро по колонизации с расширенными полномочиями, включая и право «обеспечивать распределение населения на территории страны, сообразуясь с интересами экономики, культуры и безопасности». Бюро должно было быть финансово независимым и располагать значительным кредитом Национального банка сроком на 30 лет под 1 % годовых. Эти фонды следовало использовать для финансирования операций по колонизации и выдачи обязательных к возвращению кредитов отдельным колонистам[1262].

План Т. Драгоша оказался единственным, о котором доподлинно известно, что он был утвержден Кондукэтором. В декабре 1942 г. Ион Антонеску направил его в различные министерства и ведомства для изучения, имея в виду подготовку окончательного закона[1263]. В то же время И. Антонеску отклонил альтернативный, менее амбициозный проект, подготовленный министерством национальной обороны и отражавший интересы нижних чинов румынской армии. Этот план предусматривал увеличение числа земельных наделов для солдат, даже если это вело к уменьшению участков. В своем комментарии на полях И. Антонеску уточнил, что он не желал жертвовать экономической эффективностью ради социальной справедливости, и напомнил министерству, что если Румыния выиграет войну, то правительство проведет «эвакуацию <…> всех чужаков» из Бессарабии, Буковины и Транснистрии, что освободило бы до 700800 тыс. гектаров (в этих двух провинциях) плюс 3 млн гектаров в Транснистрии. Эти земли были предназначены для колонизации[1264]. В случае же, если войну не удастся выиграть, развивал свою мысль И. Антонеску, правительство организует обширную программу общественных работ для борьбы с безработицей.

Таким образом, выбор Кондукэтором плана ГСРКИ не был случайным, но вытекал из его к тому времени уже сложившихся представлений относительно целей и способов колонизации. Заметки И. Антонеску на полях проекта доказывают, что в конце 1942 г. он всё еще цеплялся за свою мечту об этнически чистой и перестроенной на основе радикальных националистических идей Румынии. Обращает на себя внимание тот факт, что план Т. Драгоша хранил молчание по вопросу о том, куда должны были отбыть этнически «нежелательные» лица (только из Бессарабии и Буковины «переводу» подлежало свыше 1 млн человек), однако он совершенно ясно исходил из того, что их предстояло попросту изгнать из своих домов и земельной собственности[1265]. Более того, одобрение им плана «колонизация» этническими румынами сельских центров ремесла и торговли, особенно в восточной части Молдовы, означало, что проживавшие там евреи также подлежали «эвакуации»[1266]. Напомним, что эти записи И. Антонеску сделал через полтора месяца после приостановки депортаций, что может означать только то, что на тот момент он всё еще надеялся возобновить их в будущем.

Подобно другим планам этнической чистки, разработанным в период диктатуры И. Антонеску, план ГСРКИ так и не был осуществлен. Хотя в конце февраля 1943 г. под давлением армии И. Антонеску утвердил немедленное (т. е. не дожидаясь «эвакуации» всех этнических меньшинств) расселение 15720 ветеранов войны на «освобожденных» 315 152 га в Бессарабии и назначил начало операции на 1 апреля 1943 г., похоже, приказ был в скором времени отозван, поскольку архивы не сохранили свидетельств принятых в этом направлении мер (документы, проясняющие непосредственные причины такого решения, также не найдены).

Что касается перемещения этнических румын, проживавших к востоку от Днестра, в Бессарабию и в Буковину, то очевидно, что Ион Антонеску прочел отчеты румынских исследователей, отмечавших низкий уровень национального самосознания у восточных румын, и согласился с ними. Он почти дословно повторил их выводы, когда отклонил предложение Антона Голопенции от мая 1943 г. о немедленной «репатриации» восточных румын. Те же самые аргументы Кондукэтор привел на заседании Совета министров 16–17 ноября, когда отклонил план обмена населением, поддержанный возглавляемой Михаем Антонеску межведомственной комиссией. По иронии судьбы, в этом случае упрямство и подозрительность Кондукэтора уберегли сотни тысяч людей от напрасных страданий.

Глава 18

Пусть уезжают, но не возвращаются

Выступая на заседании Совета министров 26 февраля 1942 г., Ион Антонеску сказал: «В моих интересах и интересах страны позволить всем, кто хочет, уехать, потому что я хочу воссоздать чистоту массы Румынского Народа и частым гребнем вычесать всех чужаков из Румынского Государства»[1267]. Хотя это было сказано в связи с частной ситуацией «эвакуации» расселенных советскими властями в Бессарабии поляков и украинцев, эта декларация – более общий аспект «политики населения» режима, который состоял в том, чтобы облегчить выезд из Румынии «этнических чужаков» с последующим запретом на их возвращение. Эта политика проводилась скрытно, поспешно, административными методами при отсутствии законодательной базы, т. е. была, как показало исследование ГСРКИ от 1 августа 1942 г., незаконной[1268]. Тем не менее она проводилась неустанно даже в тех случаях, когда ее мелочная подлость становилась смешной. Ее преимущество было в том, что она не требовала длительных и сложных переговоров и, поскольку проводилась втайне, не навлекала на Румынию обвинений в варварском обращении с меньшинствами. Рассмотрим вкратце, как эта политика проводилась на практике.

Получив 17 февраля 1942 г. донесение, что группа молодых мадьяр из румынской части Трансильвании, уклоняясь от призыва в румынскую армию, нелегально перешла границу с Венгрией, Ион Антонеску наложил следующую резолюцию: «Оставьте их в покое. Кто уходит, тот больше не вернется. Если вернутся, обращаться по закону [как с дезертирами]». И несколькими днями позже, на докладе о том, что мадьярские ирредентисты начали подговаривать молодых этнических венгров бежать в Венгрию, он написал: «Очень хорошо»[1269]. Те же слова были написаны на донесении ССИ от 23 марта 1943 г. о побеге группы болгарских студентов в Болгарию, с добавлением: «Обратно, однако, не принимать»[1270]. Молодым украинцам из северной Буковины и с севера Бессарабии, желающим примкнуть к боевым отрядам ОУНовцев, разрешалось беспрепятственно перейти границу в Галицию, где немцы собирались их использовать против советских войск и партизан; при этом они лишались румынского гражданства[1271]. Этническим румынам из Бессарабии и северной Буковины, которые во время советской оккупации добровольно (в поисках работы) или принудительно покинули провинции и перебрались в глубь советской территории, либо, будучи призваны в ряды Красной армии, дезертировали или попали в плен, было разрешено, хоть и после тщательного отбора, вернуться на родину, но этой возможности были лишены румынские граждане нерумынской национальности с этих территорий, оказавшиеся в аналогичной ситуации. Эти люди были лишены румынского гражданства и отправлены в Транснистрию, где проживали под жандармским надзором[1272]. Этническим немцам, эвакуированным осенью 1940 г., изъявившим желание вернуться, за малыми исключениями также было отказано в разрешении, а этническим украинцам, ушедшим вместе с немцами в 1940 г. из-за страха перед советскими репрессиями, было запрещено возвращаться безо всяких исключений[1273].

Начавшееся после Сталинградской битвы отступление немцев и румын на запад, которое закончилось советским вторжением в Румынию в августе 1944 г., привело к бегству десятков тысяч людей на запад. Многие из этих беженцев, во время оккупации сотрудничавших с оккупантами из стран Оси, сейчас отчаянно пытались спастись от сталинского НКВД. Некоторые из румынских лидеров, включая, например, военного министра генерала К. Пантази, считали, что Румыния морально обязана оказать помощь и предоставить убежище этим несчастным и обездоленным, но Кондукэтор остался непреклонным. Он приказал запретить всем румынским гражданам иной, чем румынская, национальности, независимо от того, насколько велика была вероятность того, что они подвергнутся наказанию со стороны советских властей за сотрудничество с румынами, переходить на румынскую территорию[1274]. Русские квалифицированные рабочие, которые в феврале 1944 г. были привезены на румынскую территорию, видимо, немцами для отправки в Германию, должны были находиться под строгим надзором, чтобы ни один из них не остался в стране[1275]. Даже 19 мая 1944 г. И. Антонеску приказал подвергнуть проверке всех беженцев из Бессарабии и отправить тех, кто «не признан [этническими] румынами <…>, в Германию» (хотя на этот раз он разрешил оставить «необходимых [румынской экономике] специалистов»)[1276]. Даже этническим украинцам – беженцам из северной части Буковины (занятой Красной армией в конце марта – начале апреля 1944 г.) в южную – было запрещено укрыться в остальной части страны. Михай Антонеску, издавший этот приказ 12 января 1944 г., добавил: «В первую очередь нужно воссоздать румынский блок в исторических и тысячелетних рамках»[1277].

Эффективность этих мер не поддается количественному измерению, но, вне всяких сомнений, она была весьма низкой. Единственной ее «пользой», возможно, было чувство удовлетворенности, которое И. Антонеску и другие подчиненные ему «очистители», похоже, испытывали, применяя эти меры. «По крайней мере, – думали они, – мы делаем кое-что, чтобы приблизиться к нашему идеалу, даже если ситуация не позволяет нам сделать нечто по-настоящему значимое».

Как было показано в этой части книги, мечта о создании под прикрытием нацистской Германии «чистой» с этнической точки зрения Румынии была разбита реалиями изменчивого международного контекста, ходом военных действий и нуждами национальной экономики. Мечта уходила корнями во внеисторическое видение прошлого Румынии как земли, принадлежавшей румынской этнической нации «от начала времен». Присутствие какой-либо другой этнической группы на территории страны считалось аномалией, возникшей в результате махинаций враждебных внешних сил, желавших удержать румын в подневольном и отсталом состоянии. Из этого румынские националисты делали вывод, что для создания необходимых для развития нации предпосылок нужно было удалить все национальные меньшинства. В период впечатляющих успехов Германии, в первые месяцы войны и позднее, весной и летом 1942 г., когда судьба вновь склонилась на сторону нацистов, Иону Антонеску и его подчиненным казалось, что страна входит в беспрецедентно благоприятный период, который позволит ей воссоздать свою столь желанную этническую однородность. Многие из действий правительства против евреев, ромов и других национальных меньшинств в 19411942 гг., как и планы правительства по «очищению» в ближайшем будущем, проистекали из подобного представления.

Однако по мере того как приходило понимание, что ход войны принимал неблагоприятный для стран Оси оборот, и что Румыния может пострадать, если ее политика против евреев и других национальных меньшинств будет воспринята вероятными победителями как варварская, румынские лидеры умерили свой пыл, приостановили, а в дальнейшем и вовсе отказались от своих самых радикальных планов. Наиболее практически значимым решением явился отказ от депортаций евреев в лагеря смерти, но изменения отразились и на других областях, как, например, приостановка депортации ромов, смягчение форм и замедление темпов румынизации. В случае с румынизацией, однако, наиболее важным сдерживающим фактором было опасение нанести недопустимый ущерб национальной экономике, если слишком быстро устранить евреев и другие национальные меньшинства. Это опасение оказывало сильное влияние на румынских лидеров с самого начала войны.

Однако режим так и не отказался от своего «великого идеала» и не подверг сомнению его основные идейные предпосылки, даже если приспосабливал методы его достижения к меняющейся ситуации. После отказа от депортации евреев правительство решило упростить их эмиграцию в Палестину, которая во многом была вынужденной и сопровождалась высоким риском для жизни эмигрантов. Отказавшись от планов обмена населением с Болгарией и Венгрией, правительство продолжало изучать возможность полного «очищения» восточных провинций и укрепления восточных границ вплоть до конца 1943 г. Причинами того, что, несмотря на поддержку Кондукэтора, этим планам не суждено было сбыться, был разнобой в приоритетах различных ведомств, сомнения по поводу надежности восточных этнических «братьев», а также меняющиеся оценки и разногласия относительно ближайших военных и политических перспектив. Как в своей готовности адаптироваться к меняющейся международной обстановке, так и в своей преданности идеалу этнически чистой Румынии режим пользовался пониманием и поддержкой значительной части политической и интеллектуальной элиты нации.

Заключение

После государственного переворота 23 августа 1944 г., устранившего режим И. Антонеску и восстановившего на короткое время конституцию 1923 г., Василе Стойка еще около двух лет проработал в Министерстве иностранных дел[1278]. В течение этих своих последних лет на дипломатической службе В. Стойка продолжал дело, которым занимался почти всю жизнь: размышлял и писал меморандумы о том, как наилучшим образом отстаивать территориальные требования страны на международных форумах. На этот раз его предложения кардинально отличались от того, что он предлагал в 1940–1943 гг. В докладе, представленном им в феврале 1946 г., обобщавшем деятельность Бюро по вопросам мира, он упомянул исследование, которое содержало различные сценарии обменов населения, но утверждал, что при новых обстоятельствах оно утратило свое значение[1279]. В остальных материалах, написанных и собранных им для Парижской мирной конференции, он пытался доказать, что отношение румынского государства к национальным меньшинствам в межвоенный период было безупречным. Это отношение доказывает, утверждал он, что Румынии как цивилизованной стране следовало отдать всю Трансильванию, не уступая Венгрии ни единой ее части[1280]. Такой взгляд для В. Стойки был не в новинку; подобные же материалы он писал и для Парижской мирной конференции в 1919–1920 гг., чтобы отстоять репутацию своей страны, когда ее обвинили в этнической нетерпимости и агрессивном антисемитизме[1281].

Столь резкое и полное изменение взглядов можно рассматривать как доказательство двуличности и цинизма В. Стойки. Наблюдатель может задаться вопросом, когда же он был искренним – тогда, когда продвигал этническую чистку в качестве эффективного и законного способа укрепления государства, утверждая, что только чистые с этнической точки зрения страны имеют будущее, или тогда, когда, настаивая на природной доброте и терпимости румын, доказывал, что многонациональный состав населения страны – это правило, а не исключение? Возможно, однако, что сам В. Стойка не видел никакого противоречия между тем, что он говорил до и после Второй мировой войны с одной стороны и своими предложениями 1940–1943 гг. с другой. Своим критикам он мог бы возразить, что в обоих случаях он делал одно и то же дело: отстаивал высшие интересы румынской нации. Изменился не В. Стойка, изменилась международная ситуация, он лишь приспособил свою систему доводов к новым обстоятельствам.

В такой перспективе ключевым фактором является то, что В. Стойка как в демократический, так и в пронацистский период своей деятельности представлял себе румынскую нацию как этническую, как основанное на общности «крови» сообщество, из которого исключались все лица иной, кроме румынской, этничности, даже если они родились и всю свою жизнь прожили на румынской территории и были гражданами румынского государства. Отсюда вытекало, что и сама Румыния, и ее государственность в конечном счете принадлежала румынской этнической нации. Миссия правительства состояла в защите интересов этой нации, а не интересов национальных меньшинств, чье присутствие на румынской национальной территории, и тем более лояльность государству были проблематичными. Государство относилось к этим меньшинствам терпимо, предоставляло их членам равные права (на самом деле делало вид, что предоставляет) или же, в иной ситуации, подготавливало их изгнание во имя достижения «этнической чистоты» страны. В мире, которым управляли демократии, на повестке дня была толерантность; следовательно, румыны должны были быть представлены добрыми и терпимыми по природе; в мире же, которым управляли фашисты и национал-социалисты, признаками внушающей уважение «витальности» были дисциплина, жестокость и радикальный национализм. И тогда, когда он работал в духе первого варианта, и тогда, когда разрабатывал планы в духе второго, В. Стойка служил своей нации, и это единственное, что имело для него значение.

Не будем забывать, что хотя не все румыны разделяли подход В. Стойки к проблемам в области внешней политики и многие не обязательно согласились бы с его идеей достижения этнической чистоты путем массивного обмена населением, подавляющее большинство разделяло его идеи о том, что собой представляла румынская нация и каким образом эта «нация» была связана со «страной» и «государством». Приведем один пример для иллюстрации этого тезиса. 24 мая 1944 г. Иоан Худицэ встретил знаменитого литературного критика, историка и члена Румынской академии Джордже Кэлинеску. К тому времени уже было известно, что Германия войну проиграла, и многие румынские интеллектуалы желали привлечь симпатии тех лиц, которые, как им верилось, в один прекрасный день должны были стать руководителями страны. Популярность НЦП достигла, казалось, своего пика, так что многие искали дружбы с И. Худицэ, считавшимся тогда вторым человеком в руководстве партии после Ю. Маниу. Встретив И. Худицэ, Дж. Кэлинеску поспешил признаться ему в своем неизменном восхищении им и его партией; хотя Дж. Кэлинеску никогда формально в партии не состоял, он постоянно за нее голосовал, поскольку был за демократию внутри страны и за союз с западными демократиями на международной арене. Такое отношение, продолжал Дж. Кэлинеску, было для него естественным, потому что он всегда ненавидел диктатуру, будь она левая или правая. Он, конечно, презирал Гитлера, хотя всё же, признался знаменитый критик оторопевшему от его нежданной исповеди И. Худицэ, нельзя было не согласиться с некоторыми аспектами его политики, как например «исключение иностранцев или лиц инородного происхождения из тела германской нации: [Кэлинеску] сделал бы то же самое [и в Румынии, то есть сделал бы так], чтобы лица, ставшие румынскими гражданами, получили бы все гражданские права не ранее чем через три поколения, то есть только после того, как пройдет минимально необходимое время, чтобы мало-мальски пустить корни в тело [румынского] народа». Удивительно, что И. Худицэ не только не возразил против этой непрошеной исповеди, но и выразил свое согласие с Дж. Кэлинеску: «[Его] идеи, – записал он в дневнике сразу же после состоявшейся беседы, – и его свободная манера держаться произвели на меня очень хорошее впечатление»[1282]. Напомним еще раз, что И. Худицэ был одним из самых просвещенных и дальновидных румынских политиков. Это был выдающийся член Национал-царанистской партии, с самого начала находившейся в оппозиции к режиму Антонеску и его политике союза с Гитлером, партии, которая всегда считала, что место Румынии на стороне западных демократий, которая протестовала против преследования евреев и против расширения границ страны за пределы Великой Румынии. Чего же тогда следовало ожидать от менее образованных и информированных «рядовых» румын, к какому бы классу общества они ни принадлежали?

Политический язык, ставивший знак равенства между этническим сообществом и политической нацией, был едва ли не единственным политическим языком, доступным всем участникам политического процесса как до, так и во время Второй мировой войны. В этих терминах воспринимали реальность и свою миссию не только И. Антонеску и его команда, но и находившиеся в оппозиции к его режиму политики и интеллектуалы, даже когда они протестовали против самых чудовищных аспектов политики режима. Так, когда национал-царанисты выступали против преследования евреев, они аргументировали свою позицию тем, что такие действия будут иметь отрицательные для румынской нации последствия после войны. Очевидный, казалось бы, аргумент, что евреи как граждане страны имеют такое же право на защиту со стороны румынского государства, как и граждане румынской национальности, использован ими не был. Сказанное верно и в отношении аргументации, которую применял в своих меморандумах против преследования евреев доктор В. Фильдерман: он действовал в той единственной семиотической системе, которая была знакома большинству его современников в Румынии.

Ситуация и не могла быть иной. Когда после Первой мировой войны победоносные западные державы определяли границы Великой Румынии, они провели их в соответствии с данными этнической демографии. Так Великая Румыния стала воплощением этнического государства, неопровержимым доказательством этничности как определяющего фактора политической реальности. Какой же другой политический язык, кроме языка этнического национализма, мог быть значимым для поколения, пережившего Первую мировую войну, в которую Румыния вступила для приобретения «своих» провинций, и последовавшие за ней чрезвычайные перемены? Как было не согласиться с «истиной», что этническая самоидентификация не была и не должна была быть частным, личным выбором, а являлась первостепенной заботой государственной политики? Если границы государства зависели от этнической демографии, то не было ли естественным и логичным считать, что этническую демографию нельзя было пустить на самотек, что она должна была быть проблемой высокой политики, пользуясь постоянным вниманием государства и числясь главным приоритетом всех правительств?

Психологически вполне понятно, что для большинства румын рассматриваемого периода такая, пусть и не вполне безупречная, логика казалась вполне убедительной. Но это не значит, что все они непременно воспринимали тотальную этническую чистку как непреложный «национальный идеал» и что все те, кто согласился бы с таким «идеалом» на «теоретическом» уровне, считали его практически выполнимым и тем более приоритетным. И, разумеется, не все те, кто готов был согласиться с этим последним выбором, приняли бы как неизбежно вытекающее из него следствие допустимость массовых убийств гражданских лиц «неправильной национальности», не говоря уже о готовности самим участвовать в подобных зверствах. Однако вполне вероятно, что многие румыны морально деградировали шаг за шагом, от одной ступени к другой. На первом этапе они молчаливо соглашались с официальной политикой дискриминации граждан иной, нерумынской национальности; на втором они принимали массовый насильственный обмен населением как способ сведения к минимуму территориальных потерь; отсюда было уже недалеко до концепции тотальной этнической чистки как болезненного, но благотворного в долгосрочной перспективе средства для укрепления безопасности страны. На последнем же этапе они просто игнорировали информацию о массовых убийствах евреев на восточных территориях как нечто, не имеющее конкретно к ним отношения. На каждом из этих этапов уже пройденный путь погружения в безумие выступал в качестве причины согласиться с еще одним шагом в том же направлении.

Рядовой румын периода 1940–1943 гг. мог бы рассуждать об этих вопросах примерно в таком ключе: «Не является ли защита рубежей страны долгом каждого добропорядочного румына, включая и меня? Разве не угрожают этим рубежам наши соседи? Разве не правда, что меньшинства, имеющие свои „родины” в соседних странах, не заслуживают доверия и являются потенциальными предателями? И разве мир не предпочтительнее войны, на которой меня могут убить вместе с другими добропорядочными гражданами? Почему тогда мне не принять обязательный обмен населения как средство избежать войны, избавиться от опасных меньшинств и укрепить раз и навсегда безопасность моей страны? И если однажды уже был произведен обмен представителей одного меньшинства, которое проживало в одном из регионов, на этнических румын с уступленной территории, почему не проделать то же самое со всеми меньшинствами по всей стране? И если возможно и желательно очистить Румынию путем обмена населения с соседними странами, имеющими своих соплеменников в Румынии, почему мы должны терпеть постоянное присутствие тех меньшинств, которые не имеют „внешних родин”? Нельзя ли найти такое международное „решение” их „вопроса”, согласно которому их вывезли бы из Европы в том или ином направлении? И, наконец, если я согласен со всем вышеизложенным, могу ли я / должен ли я / следует ли мне протестовать, если некоторые представители этих опасных меньшинств в ходе исполнения этих мер подвергаются жестокому обращению и даже гибнут? Разве не является моим долгом как добропорядочного румына в первую очередь думать об интересах моей нации, а уж потом обо всем остальном и лишь тогда, когда у меня будет достаточно времени и желания подумать об этих вещах?»

Массовое убийство евреев в Бессарабии и на севере Буковины – первое преступление против человечества, за которое румынское государство, вне всяких сомнений, несло прямую ответственность и за которым последовало массовое убийство евреев в Транснистрии, – никогда не было официально признано режимом Антонеску. Даже в общении между собой лидеры режима старались избегать четких и ясных выражений, за исключением первых эйфорических недель войны против Советского Союза, когда они не стеснялись открыто говорить о применении пулеметов для того, чтобы добиться «исчезновения» из провинций еврейского населения. Таким образом, режим – сознательно или нет – способствовал преднамеренному «незнанию» рядового румынского гражданина о массовых преступлениях против человечества, в которых участвовали сотни, если не тысячи его соплеменников по наущению и по приказанию собственного правительства. Не знать и, сославшись на незнание, отрицать ответственность за совершившееся было легко, если уж даже бюрократические доклады из Бессарабии и Буковины списывали «исчезновение» евреев на их «исход» на восток вместе с Красной армией, а проведенные по приказу правительства депортации вообще не упоминались в открытых документах правительства. И это не говоря о массовых убийствах, о которых не существовало ни единого свидетельства на бумаге.

Называть режим Антонеску «фашистским» не вполне правильно, хотя историки довольно часто используют этот термин, когда говорят о нем[1283]. Следует помнить, что начиная с января 1941 г. в Румынии не допускалось ни одной массовой партии или движения фашистского толка, а члены Железной гвардии подверглись преследованиям даже более суровым, чем любая другая политическая группировка, включая коммунистов. При режиме Антонеску фашистские политики межвоенного периода не играли существенной роли, и диктатор управлял главным образом через своих доверенных генералов; гражданские лица, сыгравшие сколь-нибудь заметную роль в его администрации, были преимущественно бывшими карлистами, лишенными каких-либо убеждений, включая нескольких перебежчиков из исторических партий – НЦП и НЛП. Не было в Румынии и партийных военизированных формирований, подобно СА или СС в нацистской Германии. Совершённые этим режимом преступления против человечества планировались, утверждались и осуществлялись «обычными» гражданскими функционерами, а также армией, жандармерией и полицией. Это не означает, что все служащие в публичной администрации, армии, полиции и жандармерии были преступниками; только малая их часть запятнала себя кровью невинных людей, но большинство молчаливо согласилось и в конечном счете как-то смирилось с «необходимостью» и «справедливостью» подобных действий. Немало было также и добровольных убийц, хотя большинство преступников «всего лишь» исполняло приказы. И лишь очень немногие боролись со злом.

Современным румынам нравится считать себя жертвами коммунизма, бесчеловечного и преступного режима, который был навязан им извне Советами и установлен при активном участии чужаков и очень небольшого числа этнических румын, при соучастии западных демократий, которые согласились оставить Румынию в советской зоне влияния. Нельзя не согласиться, что такая точка зрения содержит в себе большую часть правды. Коммунистический режим действительно был репрессивным, бесчеловечным и преступным; он был навязан извне; на его первом – решающем этапе он пользовался бóльшей поддержкой со стороны этнических меньшинств, чем этнических румын (хотя не следует забывать и о поддержке этого режима со стороны части этнического большинства, когда он вступил в свою националистическую фазу); и западные демократии не начали войну с Советами за освобождение Восточной Европы, что позволило коммунизму в Румынии просуществовать так же долго, как в Советском Союзе[1284].

Верно также, что, когда в 1940 г. Румынии пришлось выбирать между нацистской Германией и Советской Россией, бóльшая часть нации предпочла первую в ущерб второй из-за страха перед коммунизмом и традиционным российским экспансионизмом, который представлял собой более близкую и более очевидную угрозу, чем германский национал-социализм. Румыны, оправдывая в то время свой выбор, часто ссылались на румынскую поговорку: «хоть с чертом побрататься, лишь бы через мосток перебраться»[1285]. Но зачастую в этих самооправданиях отсутствует признание того факта, что союз Румынии с Гитлером с энтузиазмом приветствовался большинством румынских элит в ожидании скорой победы в войне против Советов и с осознанием того, что после войны Румыния останется в германской сфере влияния. Подобные оценки влекли за собой целый ряд важных последствий, среди которых и согласие, что Румыния должна приспособиться к будущему миру, в котором нацистская Германия будет играть ведущую роль, и решимость искать расположения нацистских лидеров, чтобы обеспечить стране наиболее благоприятный статус в послевоенной Европе. Используя удачное выражение английского историка Яна Кершоу, можно сказать, что, подобно многим нацистским деятелям среднего звена, которые «прокладывали себе путь к фюреру», стараясь предугадать его желания, так же поступали и многие румынские политики и интеллектуалы[1286]. Они «прокладывали путь» к сердцу фюрера Германии, полагая, что мир под господством этой державы будет состоять из «дисциплинированных», этнически «чистых» государств, основанных на «здоровой биологии» их населения.

Румынские лидеры того периода не «только» имитировали нацистские методы и политику, они творчески интерпретировали нацистские доктрины, стремясь адаптировать их к интересам Румынии, как они их понимали. И действительно, между румынами и нацистами возникали трения по различным поводам, как, например, в отношении дележа отнятого у румынских евреев имущества: в то время как румынское правительство хотело оставить всю добычу за этническими румынами, этнические немцы Румынии, при поддержке Берлина, требовали себе свою долю. Румыны никогда не разделяли нацистскую расовую теорию полностью, поскольку понимали, что из нее вытекало отрицание «расовой полноценности» румын. Программа, которой следовали румыны, диктовалась в большей мере румынским радикальным национализмом, нежели самой нацистской доктриной. Однако в конкретных условиях начала 1940-х гг. румынские лидеры и многие члены политической и интеллектуальной элиты считали, что в будущем их страна еще долгое время останется сателлитом Германии, и прилагали все усилия, чтобы убедить Гитлера предоставить Румынии статус самого привилегированного союзника в Восточной Европе.

Неуверенность в исходе войны, которую румыны стали испытывать уже к концу 1941 г., а затем и коренные изменения на ее фронтах помешали румынским лидерам полностью осуществить свой первоначальный проект, но и малой части того, что им удалось сделать, достаточно, чтобы повергнуть нас в ужас. И чем больше мы узнаём о том, какой им представлялась Румыния в послевоенной Европе под нацистским господством, и о том, как они намеревались этого достичь, тем меньше есть у нас причин сожалеть по поводу того, что им не удалось осуществить свои планы.

Библиография

Первоисточники

Архивные материалы

Архив Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне (USHMM)

В этом архиве хранятся копии дел из следующих архивных фондов:

Румыния

Национальный Центральный исторический архив: Бюро Председателя Совета министров, Военный кабинет RG-25.012M, RG-25.0013M, RG-25.19M; Министерство внутренних дел, RG-25.002M; Генеральный инспекторат жандармерии, RG-25.010M; Министерство труда, здравоохранения и социального обеспечения, Центральное бюро румынизации, RG-25.024M

Архив Министерства обороны, RG-25.003M

Архив Министерства иностранных дел, RG-25.006M

Архив Службы информации (бывшая Секуритате), RG-25.004M

Центральное бюро румынизации, RG-25.024M

Архив уезда Вылча, содержащий документы губернаторств Бессарабии и Буковины, RG-25.19M

Республика Молдова

Коллекции из Национального архива: 701 – Бюро связи Бессарабии, Буковины и Транснистрии, RG-54.001 M и RG-54.002M; 666, 679, 694, 696, 1026, 1607, 1608 – полиция провинции; 1026 – документы советской Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию нацистских преступлений, 1026 RG-54,003M

Архив Службы информации и безопасности (СИБ, бывшего КГБ), RG-54.003M

Украина

Коллекции из Государственного архива Черновицкой области (ДАЧО): 15, 30, 38 и 307 – губернаторство, полиция и другие административные органы в Буковине, RG-31.001M

Архив Службы безопасности Украины (СБУ) (бывший КГБ), RG-31.018M

Российская Федерация

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), фонд 7021, материалы советской Чрезвычайной государственной комиссии, Черновицкий и Измаильский уезды, RG-22.002M

Центральный архив Федеральной службы безопасности (ЦА ФСБ) (бывший КГБ), RG-06.025M

Особый архив, собрание трофейных румынских документов, RG-25.007M Свидетельства некоторых выживших евреев из Бессарабии, Буковины и Транснистрии, 1995, доп. 1029

Центральный Национальный исторический архив Румынии (ANIC)

Ведомственные архивные материалы

764 Бюро Председателя Совета министров, Военный кабинет

2241 Бюро Председателя Совета министров, Гражданский кабинет

1474 Генеральный инспекторат жандармерии

2350 Генеральный директорат полиции

1175 Государственный субсекретариат румынизации, колонизации и инвентаризации

721 Министерство сельского хозяйства и государственных имуществ, Служба колонизации

Личные архивные фонды

614 Сабин Мануилэ

1637 Юлиу Маниу

2107 Александру Вайда-Воевод

1771 Василе Стойка

1216 Ион Антонеску

Архив Министерства иностранных дел Румынии

Архивные фонды по Болгарии, Югославии и Второй мировой войне

Библиотека Румынской академии наук

Отдел рукописей, Материалы Константина Анджелеску

Национальные американские архивы, г. Колледж Парк, штат Мэриленд (NARA)

Архивные фонды Т-312 и Т-314, содержащие трофейные документы 11-й немецкой армии

Т-175, доклады о текущих действиях Einsatzgruppe D

Архив Гуверовского института войны, революции и мира (HIA)

Документы Димитрие Г. Попеску

Политический архив Министерства иностранных дел Германии (PA AA)

Материалы из личного архива Фрица Гебхарда Шельгорна (Fritz Gebhard Schell-horn), германского консула в Черновцах

Опубликованные материалы

Сборники документов

Березняков, Николай Васильевич и др. (ред.) Хотинское восстание (Сборник документов и материалов). Кишинёв: Штиинца, 1976.

Общи резултати от преброяване на населението в Царство България на 31 декември 1926 год. Т. 1. София: Държавна печатница, 1931.

Осачук Сергій, ред. Буковина 1918-1940рр.: зовнішні впливи та внутрішній розвіток: матеріали і документи. Чернівці: Зелена Буковина, 2005.

Пасат, Валерий Иванович, ред. Трудные страницы истории Молдовы, 19401950 гг. Москва: Терра, 1994.

Преброяване на населението на 31 декември 1934: общи резултати. Т. 1. София: Главна дирекция на статистиката, 1938.

Тодоров, Петър, Косо Пенчиков, Марин Цуцов, Стела Изворска и Антонина Кузманова, ред. Извори за историята на Добруджа 1919–1941. Т. 2. София: Издателство на Българската академия на науките, 1993.

Тройницкий, Н. А., ред. Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Т. 3. Бессарабская губерния. Санкт-Петербург: Издательство Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, 1905.

Царан, Анатолий Михайлович, ред. Голод в Молдове, 1946–1947: сборник документов. Chișinău: Editura Știința, 1993.

Achim, Viorel, ed. Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria. 2 vol. București: Editura Enciclopedică, 2004.

Ancel, Jean, ed. Documents Concerning the Fate of Romanian Jewry during the Holocaust. 10 vol. New York: Beate Klarsfeld Foundation, 1986.

Ardeleanu, Ion și Vasile Arimia, eds. Citiți, judecați, cutremurați-vă. București: Editura Tinerama, 1991.

Arimia, Vasile, Ion Ardeleanu și Alexandru Cebuc, eds. Istoria Partidului Național Țărănesc. Documente, 1926–1947. 4 vol. București: Editura Arc, 2000.

Arimia, Vasile, Ion Ardeleanu и Ștefan Lache, eds. Antonescu – Hitler. Corespondență și întâlniri inedite (1940–1944). 2 vol. București: Editura Cozia, 1991.

Benjamin, Lya și Sergiu Stanciu, eds. Legislația antievreească. Vol. 1 din Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România (serie specială). București: Editura Hasefer, 1993.

Benjamin, Lya, ed. Problema evreească în stenogramele Consiliului de Miniștri. Vol. 2 din Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România (serie specială). București: Editura Hasefer, 1996.

Brezeanu, Stelian și Gheorghe Zbuchea, eds. Românii de la sud de Dunăre. Documente. București: Editura ARC, 1997.

Calafeteanu, Ion, ed. luliu Maniu – Ion Antonescu. Opinii și confruntări politice, 19401944. Cluj-Napoca: Editura Dacia, 1994.

Carp, Matatias, ed. Cartea neagră. Suferințele evreilor din România. 3 vol. București: Editura Diogene, 1996 [1946].

Cătănuș, Dan, ed. Cadrilaterul. Ideologie cominternistă și iredentism bulgar, 19191940. București: Institutul național pentru studiul totalitarismului, 2001.

Ciucă, Marcel-Dumitru, Aurelian Teodorescu & Bogdan Florin Popovici, eds. Stenogramele ședințelor Consiliului de Miniștri. Guvernarea Ion Antonescu. 9 vol. București: Arhivele Naționale ale României, 1997–2006.

Ciucă, Marcel-Dumitru, ed. Procesul Mareșalului Antonescu. Documente. 3 vol. București: Editura Saeculum, 1995–1998.

Comisia Internațională pentru Studierea Holocaustului în România. Documente. Ed. de Lya Benjamin. Iași: Editura Polirom, 2005.

Cracă, Ioana, ed. Procesul lui Antonescu. București: Editura Eminescu, 1995 (Procesul marii Trădări naționale. București: Editura Eminescu, 1946).

Dan, Petre, ed. Doctrinele partidelor politice. București: Cultura Națională, 1923.

Dobre, Florica, Vasilica Manea & Lenuța Nicolescu, eds. Anul 1940. Armata română de la ultimatum la dictat. Documente. 3 vol. București: Editura Europa Nova, 2000.

Documents on German Foreign Policy, 1918–1945, seria D, vol. 11–13. Washington, DC: US Government Printing Office, 1963.

Ghyka, Matilda C., Fernand Gabriel Renier & Anne Cliff, eds. A Documented Chronology of Roumanian History from Prehistoric Times to the Present Day. Oxford: B. H. Blackwell, 1941.

Golopenția, Sanda, ed. Anton Golopenția. Românii de la est de Bug. 2 vol. București: Editura Enciclopedică, 2006.

Hillgruber, Andres, ed. Staatsmănner und Diplomaten bei Hitler: Vertrauliche Aufzei-chnungen ùber die Unterredung mit Vertretern des Auslandes 1939–1941. 2 Bde. Frankfurt: Bernard u. Graefe, 1967.

Isac, Victor, ed. luliu Maniu. Testament moral politic. București: Editura Gândirea românească, 1991.

Kruger-Bulcke, Ingrid, & Hans Georg Lehmann, eds. Akten zur deutschen auswertigen Politik, 1918–1945. Seria E, 1941–1945, vols. 3–5. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1978–1979.

Nastasă, Lucian, & Andrea Varga, eds., Minorități etnoculturale. Mărturii documentare. Țiganii din România (1919–1944). Cluj: Centrul de resurse pentru diversitate etno-culturală, 2001.

Pe marginea prăpastiei. 21–23 ianuarie 1941. 2 vols. București: Editura Scripta, 1992 (Monitorul Oficial și Imprimeriile Statului, Imprimeria Centrală, 1941).

Poștarencu, Dinu, ed. Chișinăul în 1941. Chișinău: Editura Museum, 1996.

Research Committee of the Ukrainian Nationalist Movement during the Second World War. На зов Києва: Український націоналізм у ІІ світовій віїні: збірник статтей, спогадів і документів. New York: Новий Шлях, 1985.

Scurtu, Ioan, Constantin Mocanu și Doina Smârcea, eds. Documente privind istoria României între anii 1918–1944. București: Editura didactică și pedagogică, 1995.

Scurtu, Ioan, ed. Ideologie și formațiunile de dreapta în România 7 iulie 1934 – 30 martie 1938. Vol. 4. București: Institutul național pentru studiul totalitarismului, 2003.

Scurtu, Ioan, Natalia Tâmpa, Cristian Troncotă și Dana Beldima, eds. Totalitarismul de dreapta în România, vol. 1, 2 și 4 (после 2-го тома заголовок: Ideologie și formațiuni de dreapta în România). București: Institutul național pentru studiul totalitarismului, 2000.

Șerbănescu, Ion, ed. 1940–1942. Perioada unei mari restriști. Părțile I și a II-a. Vol. 3 din Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România (serie specială). București: Editura Hasefer, 1997.

Șerbănescu, Ion, ed. 1943–1944. Bilanțul tragediei – renașterea speranței. Vol. 4 din Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România (serie specială). București: Editura Hasefer, 1998.

Trașcă, Ottmar și Dennis Deletant, eds. Al III-lea Reich și Holocaustul din România, 1940–1941. Documenete din arhivele germane. București: Editura Institutului Național pentru Studierea Holocaustului din România „Elie Wiesel”, 2007.

Периодические издания

Arhiva pentru știința și reforma socială

Buletin eugenic și biopolitic

Comptes rendus des séances de l’Academie des Sciences de Roumanie

Geopolitica și geoistoria

Monitorul oficial

Porunca vremii

Rural Sociology

Sociologie românească

Мемуары и дневники

Дуда, Андрій, Володімір Старік. Буковинський курін в боях за українську державність: 1918-1941-1944. Чернівці: Український Народний Дім в Чернівцях, 1995.

Argetoianu, Constantin. Însemnări zilnice. Ed. de Stelian Neagoe. 7 vol. București: Editura Machiavelli, 1998–2003.

Barbul, Gheorghe. Memorial Antonescu. Al treilea om al axei. Traducere de Sandra-Maria Ardeleanu și Mihail-Constantin Ardeleanu. Iași: Editura Institutul European, 1992.

Bossy, Raoul V. Jurnal. 2 noiembrie 1940 – 9 iulie 1969. Ed. de Ion Mamina. București: Editura enciclopedică, 2001.

Carol al II-lea, Între datorie și pasiune. Însemnări zilnice. 3 vols. Ed. de Marcel-Dumi-tru Ciucă și Narcis Dorin Ion. București: Editura Silex, 1995.

Crainic, Nichifor. Zile albe, zile negre. Ed. de Nedic Lemnaru. București: Gândirea, 1991.

Cretzianu, Alexandru. Relapse into Bondage: Politicul Memoirs of a Romanian Diplomat, 1918–1947. Ed. de Sherman David Specter. Iași: Center for Romanian Studies, 1998.

Dorian, Emil. Jurnal din vremea de prigoană. Ed. de Marguerite Dorian. București: Editura Hasefer, 1996.

Duca, George I. Cronica unui român in veacul XX. 3 vols. Munchen: Jon Dumitru Verlag, 1984.

Gafencu, Grigore. Însemnări politice 1929–1939. Ed. de Stelian Neagoe. București: Editura Humanitas, 1991.

Goebbels, Joseph. Tagebhcher 1924–1945. Vol. 4. Munchen: Piper, 1992.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. 1 ianuarie – 15 septembrie 1938. Începuturile dictaturii regale. Ed. de Dan Berindei. București: Editura Fundației PRO, 2002.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. 1 ianuarie – 24 august 1944. Ed. de Dan Berindei. București: Editura Roza Vânturilor, 1997.

Hudița, Ioan.Jurnal politic. 16 septembrie 1938 – 30 aprilie 1939. Ed. de Dan Berindei. București: Editura Fundației PRO, 2003.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. 1939. Ed. de Dan Berindei. București: Editura Fundației PRO, 2003.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. 22 iunie 1941 – 28 februarie 1942. Ed. de Dan Berindei. București: Editura Lucman, 2005.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. 9 februarie – 21 iunie 1941. Ed. de Dan Berindei. Iași: Editura Institutul European, 1998.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. Ianuarie 1940 – 6 septembrie 1940. Ed. de Dan Berindei. Iași: Editura Institutul European, 1998.

Hudița, Ioan. Jurnal politic. Septembrie 1940 – 8februarie 1941. Ed. de Dan Berindei. Iași: Editura Institutul European, 1998.

Iorga, Nicolae. O viață de om așa cum a fost. 3 vols. Chișinău: Editura Universitas, 1991 (O viață de om. Așa cum a fost [Orizonturile mele]. București: Editura N. Stroilă, 1934).

Manoilescu, Mihail. Dictatul de la Viena. Memorii, iulie-august 1940. Ed. de Valeriu Dinu. București: Editura Enciclopedică, 1991.

Manoilescu, Mihail. Memorii. 3 vols. București: Editura Enciclopedică, 1993.

Manuilă, Sabin. Aniversarea Centenarului „Astrei”. New York: Iuliu Maniu Foundation, 1962.

Neamțu, Octavian. „Serviciul Social”, în Sociologia Militans, vol. 3, ed. de Pompiliu Caraioan. București: Editura științifică, 1971. P 156–165.

Palaghița, Ștefan. Istoria Mișcării legionare scrisă de un legionar. Garda de Fier spre Reînvierea României. Editat de Alexandru V. Duță. București: Editura Roza vânturilor, 1993.

Palty, Sonia. Evrei, treceți Nistrul! Însemnări din deportare. București: Editura Cartea Românească, 1992.

Paraschiv, Niculae și Gabriel Țepelea, eds. Iuliu Maniu în fața istoriei. București: Editura Gândirea Românească, 1993.

Pop, Valer. Bătălia pentru Ardeal. Colecția „Mărturii, evocări, memorii”. Ed. de Nicolae Mareș. N. p.: Editura Colosseum, 1990.

Pop, Valeriu. Amintiri politice. Ed. de Sanda Pop. București: Editura Vestala, 1999.

Schmidt, Paul. Hitler’s Interpreter. Ed. de R. H. C. Steed. New York: Macmillan, 1951.

Sebastian, Mihail. Jurnal. 1935–1944. Ed. de Gabriela Omat și Leon Volovici. București: Editura Humanitas, 1996.

Sima, Horia. Era libertății. Statul național-legionar. 2 vols. Madrid: Editura Mișcării legionare, 1982.

Stahl, Henri H. Amintiri și gânduri. Din vechea școală a „monografiilor sociologice”. București: Editura Minerva, 1981.

Vaida-Voevod, Alexandru. Memorii. 2 vols. Cluj-Napoca: Editura Dacia, 1995.

Книги и брошюры

Academia Română. Dobrogea. Studii românești 4. București: Academia Română, 1940. Alimănișteanu, Alexandru. Ridicarea agriculturii românești. București: f. e., 1942.

Altinoff, Ivan. Réponse du Gouvernement et demande reconventionelle bulgare. 2 vols. Sofia: Imprimerie de l’Etat, 1942.

Amzăr, Dumitru Cristian. Știința națiunii. Reflecții și îndoieli asupra noilor inițiative ale Profesorului D. Gusti. Cernăuți: Tipografia Mitropolitului Silvestru, 1937.

Antonescu, Ion. Către români…: Chemări – cuvântări – documente. La o răscruce a istoriei. Ed. de Dan Zaharia. București: Editura Socec & Co.; SAR, 1941.

Antonescu, Mihai. „Dacă vrei să câștigi războiul, trebuie să pregătești pacea”. Discursul ținut la 16 iunie 1942 de Mihai Antonescu pentru constituirea Biroului Păcii. Cluj-Napoca: Muzeul Etnografic al Transilvaniei, 1991.

Antonescu, Mihai. Ce este și ce poate fi revizuirea tratatelor internaționale? (Revizionismul juridic). București: N. p., 1937.

Antonescu, Mihai. Cuvântarea de Domnul Profesor Mihai Antonescu Vicepreședintele Consiliului de Miniștri (făcută în față Comisiei pentru reforma administrativă în zilele de 5 și 18 decembrie 1941). București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1942.

Antonescu, Mihai. Nation et Nationalité dans la nouvelle Constitution Roumaine. Extrait du Bulletin 1939 de la Societé de Legislation Comparée Roumaine. București: Curierul Judiciar, 1939.

Antonescu, Mihai. Organizarea păcii și societatea națiunilor. 3 vols. București: Tipografia Școalelor Militare de Geniu, 1929–1932.

Antonescu, Mihai. Pro Germania. București: f. e., 1941.

Antonescu, Mihai. Sfintele noastre drepturi. Din cuvântările Domnului Prof. Mihai A. Antonescu, Vicepreședintele Consiliului de Miniștri. N. p., 1941.

Cardaș, Agricola. Colonizare românească. Academia de științe din România. Seria conferințelor de documentare. Problemele războiului și știința 1941–1942 V. [București]: Editura Cartea românească, [1942].

Chelcea, Ion. Țiganii din România. Monografie etnografică. București: Editura Institutului Central de Statistică, 1944.

Ciobanu, Ștefan. Basarabia. Monographie. Chișinău: Imprimeriile Statului, 1925.

Clab, Heinrich. Wider den Strom: vom Werden und Wachsen der nationalen Opposition im alten Reich. Leipzig: K. F Koehler, 1932.

Clab, Heinrich. Zum deutschen Kriegsziel: eine Flugschrift. Munchen: J. F Lehmann, 1917.

Codreanu, Corneliu Zelea. Circulari și Manifeste. [Madrid]: N. p., 1951.

Codreanu, Corneliu Zelea. Circulările Căpitanului. N. p., 1937.

Codreanu, Corneliu Zelea. Pentru legionari. Vol. 1. Sibiu: Totul pentru Țară, 1936.

Colonizarea în Cadrilater. Memoriu adresat Guvernului și tuturor factorilor răspunzători. Silistra: Tipografia Ion p. Davidescu, 1926.

Colonizarea și organizarea frontierelor României-Mari. București: Tipografia Ministerului de Război, 1925.

Crainic, Nichifor. Ortodoxie și etnocrație. Cu o anexă: Programul statului etnocratic. București: Editura Albatros, 1997 (Editura Cugetare, 1936).

Dragoș, Titus. Românizarea. Înfăptuiri. 6 decembrie 1941 – 6 decembrie 1942. București: Curierul judiciar, [1942].

Făcăoaru, Gheorghe. Câteva date în jurul familiei și statului biopolitic. București: Tipografia „Bucovina” I. E. Torouțiu, n. d.

Făcăoaru, I. Antropologia în stat ca știință și ca obiect de învățământ. Cjuj: f. e., f. d.

Gherasim, Arcadie. Schimbul de populații între state. București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1943.

Giurescu, Constantin C. Colonizarea românilor de peste hotare. Interpelare desvoltată în camera deputaților în ședințele din 25 februarie și 4 martie 1937. București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1937.

Giurescu, Constantin C. Un nou ideal. Turnu-Severin: f. e., 1932.

Golopenția, Anton. Opere complete. Editat de Sanda Golopenția. 2 vols. București: Editura Enciclopedică, 2002.

Grintzesco, Ernest. Leproblème du redressement agricole en Roumanie. București: Im-premerie de la cour royale, 1931.

Guști, Dimitrie. Elemente de sociologie, cu aplicări la cunoașterea țării și a neamului nostru. Chișinău: f. e., 1991 (București: Editura autorilor asociați, 1936).

Guvernământul Basarabiei. Basarabia desrobită. Drepturi istorice, nelegiuiri bolșevice, înfăptuiri românești. F. e.: Institutul de arte grafice „Mârvan” SAR, 1942.

lavorschi, Ioan. Colonizarea în România. Teză pentru doctorat în științele economice prezentată și susținută în octombrie 1937. Iași: Institutul de arte grafice „Brawo”, 1937.

Ionescu-Șișești, G. Colonizarea. Discursuri ținute în ședința de la 2 aprilie a Senatului și în ședința de la 15 aprilie 1940 a Adunării Deputaților, cu prilejul discuției proiectelor de lege al colonizării de G. Ionescu-Șișești, Ministrul Agriculturii și Domeniilor. București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1940.

Iorga, Nicolae. A History of Roumania: Land, People, Civilization. London: T. F. Unwin Ltd., 1925.

Maniu, Iuliu. Problema minorităților. Conferința ținută la fundația universitară Carol I în ziua de 11 maiu 1924. Extras din volumul „Politica externă a României”. N. p.: Cultura națională, n. d.

Manoilesco, Mihail. Le siècle du corporatism: Doctrine du corporatisme intégral et pur. Paris: Librairie Felix Alean, 1934.

Manoilesco, Mihail. Théorie du protectionisme et de l’échange international. Paris: M. Giard, 1929.

Manuilă, Alexandru. „Evoluția demografică a orașelor și minorităților etnice din Transilvania”, Arhiva pentru știința și reforma socială, 8 (1929).

Manuilă, Alexandru. Originea neamului românesc în interpretarea sa biologică. Extras din „Preocupări universitare”. [București]: Imprimeria Institutului Statistic, 1943.

Manuilă, Sabin & W. Filderman, Regional Development of the Jewish Population in România. Hallandale, FL: Romanian Historical Studies, 1957.

Manuilă, Sabin. Studiu etnografic asupra populației României. București: Editura Institutului Central de Statistică, 1940.

Marin, Vasile. Crez de generație. Cuvânt înainte de Corneliu Zelea Codreanu și prefață de Nae Ionescu, ediția a II-a. București: Tipografia „Bucovina” I. E. Torouțiu, 1937.

Mehedinți, Simion. Politica de vorbe și omul politic. București: Tipografia „Convorbiri literare”, 1920.

Moldovan, Iuliu. Biopolitica. Cluj: Institutul de igienă și igienă socială din Cluj, 1926.

Moldovan, Iuliu. Introducerea în Etnobiologie și Biopolitică. Sibiu: N. p., 1944.

Necrasov, Olga C. Recherches antropologiques dans le Nord-Est de la Roumanie. Teze prezentate la facultatea de științe din Iași pentru a obține gradul de doctor în științe naturale. Iași: Tipografia „Presa bună”, 1940.

Petit, Eugen Dimitrie. Originea etnică. București: Editura ziarului „Universul”, 1941. Popovici, Traian. Spovedania/ Testimony. Traducere de Viviane Prager. N. p.: Fundația Dr. W. Filderman, n. d.

Potra, George. Contribuțiuni la istoricul țiganilor din România. București: Editura Curtea veche, 2001 (1939).

Râmneanțu P și V. Luștrea. Contribuțiuni noi la studiu seroetnic al populației din România. Sibiu: Institutul de arte grafice „Dacia Traiană”, 1942.

Râmneanțu, Petru. Cercetări asupra originii etnice a populației din Sud-Estul Transilvaniei pe baza compoziției serologice a sângelui. Cluj: Institutul de arte grafice „Ardealul”, 1935.

Râmneanțu, Petru. Problemele etno-biologice ale Transilvaniei. Sibiu: Institutul de arte grafice „Dacia Traiană” SA, 1943.

Râmneanțu, Petru. Sânge și glie. Sibiu: Tipografia „Cartea românească din Cluj”, 1943.

Talasesco, Aurel. L’agriculture et la colonisation italienne en Lybie. [București]: f. e., 1941.

Trei ani de guvernare. 6 Septemvrie 1940 – 6 Septemvrie 1943. [București]: Monitorul oficial și imprimeriile statului, „Imprimeria Națională”, 1943.

Vaida-Voevod, Alexandru. Cuvântare către Națiunea Română. Cluj: Editura Ofensiva Română, n. d.

Исследовательская литература

Барболов, Георги. «Политика на Букарещ в Македония по Арумунския вопрос през 1878–1913 година», Исторически Преглед (България), 49, № 1 (1993), сс. 148–163.

Вачков, Даниел. «Проблемът на българските бежанци пред обществото на народите (1923–1925 г.)», Македонски Преглед, 21, № 3 (1998), сс. 21–40.

Жуковський, Аркадій. Історія Буковини. Ч. І и ІІ. Чернівці: Редакційно-видавничій відділ Облполіграфвидаву, 1991–1993.

Попов, Жеко. Българите в Северна Добруджа 1878–1913. София: Иван Вазов, 1991.

Рихло, Петро. «Міжкультурни відносини у Буковині 1918–1919 pp.», Сергій Осачук, ред. Буковина 1918–1940 рр.: зовнішні впливи та внутрішний розвіток: матеріали і документи. Чернівці: Зелена Буковина, 2005. Сс. 119–140.

Трифонов, Стайко. «Судбата на българите в Тракия (1919–1925)», Известия на Института за история, № 25 (1981), сс. 195–229.

Шорников, Пётр Михайлович. Цена войны: кризис системы здравоохранения и демографические потери Молдавии в период Великой Отечественной войны. Chișinău: Ассоциация медицинских работников им. Н. И. Пирогова, 1994.

Achim, Viorel. The Roma in Romanian History. Traducere de Richard Davies. Budapest: Central European University, 1998.

Achim, Viorel. „Atitudinea contemporanilor față de deportarea țiganilor în Transnistria”, în România și Transnistria. Problema Holocaustului, ed. de Viorel Achim și Constantin Iordachi. București: Editura Curtea Veche, 2004. Pp. 201–236.

Achim, Viorel. „Deportarea țiganilor în Transnistria”, Anuarul român de istorie recentă, 1 (2002), pp. 127–141.

Achim, Viorel. „Proiectul guvernului de la București vizând schimbul de populație ro-mâno-ruso-ucrainean (1943)”, Revista istorică, 11 (2000), pp. 395–421.

Achim, Viorel. „Schimbul de populație în viziunea lui Sabin Manuilă”, Revista istorică, 13, nr. 5–6 (2002), pp. 133–150.

Achim, Viorel. „The Romanian Population Exchange Project Elaborated by Sabin Manuilă in October 1941”, Annali dell’Instituto storico italo-germanico in Trento, 27 (2001), pp. 609–617.

Ali, Gotz. „Final Solution”: Nazi Population Policy and the Murder of the EuropeanJews. Traducere de Belinda Cooper și Allison Brown. New York: Oxford University Press, 1999.

Ancel, Jean. „Plans for Deportation of the Rumanian Jews and Their Discontinuation in Light of Documentary Evidence (July-October 1942)”, Yad Vashem Studies, 16 (1984), pp. 381–420.

Ancel, Jean. „The German-Romanian Relationship and the Final Solution”, Holocaust and Genocide Studies, 19, 3 (2005), pp. 255–256.

Ancel, Jean. „The Romanian Way of Solving the «Jewish Problem»”, Yad Vashem Studies, 19 (1988), pp. 187–232.

Ancel, Jean. Contribuții la istoria României. Problema evreească. 2 vols. București: Editura Hasefer, 2001–2002.

Ancel, Jean. Transnistria, 1941–1942: The Romanian Mass Murder Campaigns. Traducere de Rachel Garfinkel și Karen Gold. Vol. 1. Tel Aviv: Goldstein-Goren Research Center, Tel Aviv University, 2003.

Angrick, Andrej. „Im Wechspiel der Krafte. Impressionen zur deutschen Einfluss-nahmene bei der Volstumspolitk in Czernowitz vor «Barbarossa» und nach Beginn des Uberfalls auf die Sowjetunion”, NS-Gewaltherrschaft: Beitrăge zur historischen Forschung und juristischen Aufarbeitung. Publikation der Gedenk-und Bildungsstătte Haus der Wannsee-Konferenz, ed. de Alfred Gottwald, Norbert Kampe și Peter Klein, vol. 11. Berlin: Edition Heintrich, 2005. Pp. 318358

Angrick, Andrej. Besatzungspolitik undMassenmord: Die Einsatzgruppe D in der sùdli-chen Sowjetunion 1941–1943. Hamburg: Hamburg Edition, 2003.

Armstrong, John Alexander. Ukrainian Nationalism. Englewood, CO: Ukrainian Academic Press, 1990 (New York: Columbia University Press, 1955).

Axenciuc, Victor. Evoluția economică a României. Cercetări statistico-istorice. 18591947. 2 vols. București: Editura Academiei, 1996.

Balta, Sebastian. Rumănien und die Groflmăchte in der Ăra Antonescu, 1940–1944. Stuttgart: F. Steiner, 2005.

Bancoș, Dorel. Social și național în politica guvernului Antonescu. București: Editura Eminescu, 2000.

Barbolov, Georgi, „La question aroumaine et la politique balkanique de la Rouma-nie durant les annés 1859–1885”, Bulgarian Historical Review, 19, nr. 2 (1991), pp. 61–74.

Bautz, Traugott, ed… Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon. Vol. 27. Nor-dhausen: Bautz, 2007. URL: http://www.bautz.de/bbkl.

Benjamin, Lya. Prigoană și rezistență în istoria evreilor din România 1940–1944. Studii. București: Editura Hasefer, 2001.

Berkhoff, Karel C. & Marco Carynnyk. „The Organization of Ukrainian Nationalists and Its Attitude toward Germans and Jews: Iaroslav Stets’ko’s 1941 Zhyttiepys”, Harvard Ukrainian Studies, 23, nr. 3–4, (1999), pp. 149–184.

Berkhoff, Karel C. Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule. Cambridge, MA: Belknap Press, 2004.

Blinkhorn, Martin, ed. Fascists and Conservatives: The Radical Right and the Establishment in Twentieth-Century Europe. London: Unwin Hyman, 1990.

Boia, Aurel „Integrarea țiganilor din Șanț (Năsăud) în comunitatea românească a satului”, Sociologie românească, 3, nr. 7–8 (1938), pp. 351–365.

Boia, Lucian, History and Myth in Romanian Consciousness. Budapest: Central European University Press, 2001.

Bolovan, Sorina și Ioan Bolovan, eds. Sabin Manuilă. Istorie și demografie. Studii privind societatea românească între secolele XVI–XX. Cluj-Napoca: Centrul de Studii Trnasilvane, 1995.

Bordeiu, Puiu Dumitru. Mișcarea Legionară în Dobrogea între 1933–1941. Constanța: Editura Ex Ponto, 2003.

Braham, Randolph L., ed. The Tragedy of Romanian Jewry. New York: Rosenthal Institute for Holocaust Studies, 1994.

Braham, Randolph L. The Politics of Genocide: The Holocaust in Hungary. 2 vols. New York: Columbia University Press, 1981.

Breitman, Richard. The Architect of Genocide: Himmler and the Final Solution. Hanover, NH: Brandeis University Press, 1991.

Browning, Christopher R., cu contribuții de Jurgen Matthaus. The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939 – March 1942. Lincoln: University of Nebraska Press, 2004.

Browning, Christopher R. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York: Harper Collins, 1992.

Brubaker, Rogers. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. New York: Cambridge University Press, 1996.

Bruchis, Mikhail. Nations – Nationalities – People: A Study of the Nationalities Policy of the Communist Party in Soviet Moldavia. Boulder, CO: East European Monographs, 1984.

Bucur, Maria. „From Private Philanthropy to Public Institutions: The Rockefeller Foundation and Public Health in Inter-War Romania”, Romanian Civilization, 4, nr. 2 (1995), pp. 47–60.

Bucur, Maria. Eugenics and Modernization in Inter-War Romania. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002.

Burleigh, Michael & Wolfgang Wippermann. The Racial State: Germany 1933–1945. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Burleigh, Michael. Germany Turns Eastwards: A Study of Ostforschung in the Third Reich. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Calafeteanu, Ion. „Regimul antonescian și emigrarea populației evreiești” (I), Revista istorică, 3, nr. 3–4 (1992), pp. 378–382; (II), 5, nr. 5–6 (1994), pp. 463478.

Caraioan, Pompiliu, ed. Sociologia militans. Școala sociologică de la București. Vol. 3–4. București: Editura științifică, 1971.

Case, Holly. „Territorial Division and the Holocaust: Hungary and Slovakia during World War II”, Doris L. Bergen, ed., Lessons and Legacies, VIII: From Generation to Generation. Chicago: Northwestern University Press, 2009. Pp. 222–244.

Case, Holly. Between States: The Transylvanian Question and the European Idea during World War II. Stanford, CA: Stanford University Press, 2009.

Centre d’Étude des Civilisations de l’Europe Centrale et du Sud-Est, Les Aroumains. Cahier nr. 8. Paris: INALCO, 1989.

Crampton, R.J. Bulgaria. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Csatâri, Daniel. Dans la tournemente. Les relations hungaro-roumaines de 1940 à 1945.

Budapest: Akadémiai Kiadó, 1974.

Deletant, Dennis. Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and His Regime, Romania 1940–1944. New York: Palgrave Macmillan, 2006.

Dulie, Tomislav. „Mass Killing in the Independent State of Croatia, 1941–1945: A Case for Comparative Research”, Journal of Genocide Studies, 8, nr. 3 (2006), pp. 255–281.

Dungaciu, Dan. Elita interbelică. Sociologia românească în context european. Contribuții la o sociologie a sociologiei. București: Editura Mica Valahie, 2003.

Durandin, Catherine. „La Russie, la Roumanie et les nouvelles frontières dans les Balkans: le cas de Dobrogea”, Cahiers du Monde russe et sovietique, 20, nr. 1 (1917), pp. 61–77.

Duțu, Alesandru și Mihai Retegan. Război și societate. România: 1941–1945. Vol. 1, De la Prut în Crimeea (22 iunie – 8 noiembrie 1941). București: Editura RAO, 2000.

Enciclopedia României: Cugetarea: material românesc, oameni si înfăptuiri. Ed. de Lucian Predescu. București: Editura Saeculum, I.O., 1999 (Cugetarea, 1940).

Enescu, C. „Semnificația alegerilor din decemvrie 1937”, Sociologie românească, 2 (1937), nr. 11–12, pp. 512–526.

Frantz, Douglas & Catherine Collins. Death on the Black Sea: The Untold Story of the Struma and World War II’s Holocaust at Sea. New York: Harper Collins, 2003.

Gane, Constantin. P. P. Carp și locul său în istoria politică a țării. 2 vols. București: Editura Ziarului, 1936.

Gangloff, Sylvie. „Les Gagaouzes: état des recherches et bibliographie”, Turcica (Belgia), nr. 30 (1998), pp. 13–61.

Gerlach, Christian. „The Wannsee Conference, the Fate of German Jews, and Hitler’s Decision in Principie to Exterminate all European Jews”, Journal of Modern History, 70, nr. 4 (1998), pp. 759–812.

Gillette, Aaron. „Guido Landra and the Office of Racial Studies in Fascist Italy”, Holocaust and Genocide Studies, 16, nr. 3 (2002), pp. 357–375.

Golopenția, Sanda. „Cronologie”, în Anton Golopenția, Opere complete. Vol. 1. București: Editura Enciclopedică, 2002.

Graber, Doris Appel. The Development of the Law of Belligerent Occupation, 18631914: A Historical Survey. New York: AMS Press, 1968 (Columbia University Press, 1949).

Greenfeld, Liah. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Gross, Jan. „The Jewish Community in the Soviet-Annexed Territories on the Eve of the Holocaust: A Social Scientist’s View”, The Holocaust in the Soviet Union: Studies and Sources on the Destruction of the Jews in the Nazi-Occupied Territories of the USSR, 1941–1945, ed. by Lucjan Dobroszycki and Jeffrey S. Gurock, pp. 155–172. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993.

Hausleitner, Mariana & Harald Roth, eds. Der Einfluss von Faschismus und National-sozialismus auf Minderheiten in Ostmittel– undSùdosteuropa. Munchen: IKGS, Institut fur Deutsche Kultur und Geschichte Sudosteuropas, 2006.

Hausleitner, Mariana, Brigitte Mihok & Juliane Wetzel, eds. Rumănien und der Holocaust: zu den Massenverbrechen in Transnistrien 1941–1944. Berlin: Metropol, 2001.

Hausleitner, Mariana. Deutsche und Juden in Bessarabien 1814–1941: Zur minderheiten politik Russlands und Grossrumăniens. Munchen: IKGS Verlag, 2005.

Hausleitner, Mariana. Die Rumănisierung in der Bukowina: die Durchsetzung des Na-tionalstaatlichen Anspruchs Grossrumăniens, 1918–1944. Munchen: Oldenbourg, 2001.

Haynes, Rebecca. „Germany and the Establishment of the Romanian National Legionary State, September 1940”, Slavonic and East European Review, 77, nr. 4 (1999), pp. 700–725.

Haynes, Rebecca. „Reluctant Allies? luliu Maniu and Corneliu Zelea Codreanu against King Carol II of Romania”, Slavonic and East European Review, 85, nr. 1 (2007), pp. 104–134.

Haynes, Rebecca. Romanian Policy towards Germany, 1936–1940. New York: St. Martin’s Press, 2000.

Heinen, Armin. Die Legion „Erzengel Michael" in Rumănien: Soziale Bewegung und politisch Organisation: Ein Beitrag zum problem des internationalen Faschismus. Munchen: R. Oldenburg Verlag, 1986.

Himka, John-Paul. „The Basic Historical Identity Formation in Ukraine: A Typology”, presented for 37th National Convention of American Association for the Advancement of Slavic Studies. Salt Lake City, UT, November 2005.

Hitchins, Keith. Rumania, 1866–1947. Oxford: Clarendon Press, 1994.

Iancu, Carol. Jews in Romania, 1866–1919: From Exclusion to Emancipation. Trad. by Carvel de Bussy. Boulder, CO: East European Monographs, 1996.

Iancu, Carol. Les Juifs en Roumanie (1919–1938): De Emancipation à la marginalization. Paris: Peteers, 1996.

Ilincioiu, Ion, ed. Doctrina liberală în România. Antologie de texte cu studiu introductiv de Ion Ilincioiu. București: Editura Institutului de Teorie Socială, 1999.

International Commission on the Holocaust in Romania. Final Report. Iași: Editura Polirom, 2005.

Ioanid, Radu. The Holocaust in Romania: The Destruction of Jews and Gypsies under the Antonescu regime, 1940–1944. Chicago: Ivan R. Dee, 2000.

Ioanid, Radu. The Sword of the Archangel: Fascist Ideology in Romania. Trad. by Peter Heinegg. Boulder, CO: East European Monographs, 1990.

Iordachi, Constantin. Charisma, Politics and Violence: The Legion of the „Archangel Michael" in Inter-War România. Trondheim Studies on East European Cultures and Societies. S. l.: s. ed., 2004.

Iordachi, Constantin. Citizenship, Nation– and State-Building: The Integration of Northern Dobrogea into Romania, 1878–1913. The Cari Beck Papers in Russian and East European Studies. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002.

Ipsen, Cari. Dictating Demography: The Problem of Population in Fascist Italy. Cambridge Studies in Population, Economy and Society in Past Times 28. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Jelavich, Barbara. History of the Balkans: Twentieth Century. 2 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Jelavich, Charles & Barbara Jelavich. The Establishment of the Balkan National States. Seattle: University of Washington Press, 1977.

Jowitt, Kenneth, ed. Social Change in Romania, 1860–1940: A Debate on Development in a European Nation. Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1978.

Kershaw, Ian. Hitler, 1936–1945: Nemesis. New York: W. W. Norton, 2000.

King, Charles. The Black Sea: A History. Oxford: Oxford University Press, 2004.

Klier, John & Shlomo Lambroza, eds. Pogroms: Anti-Jewish Violence in Modern Russian History. New York: Cambridge University Press, 1992.

Korman, Sharon. The Right of Conquest: The Acquisition of Territory by Force in International Law and Practice. New York: Oxford University Press, 1996.

Kotzageorgi-Zymari, Xanthippi. „Education as a Means for Nationalist Propaganda: The Bulgarian Policy of Assimilation in Eastern Macedonia and Thrace, 1941–1944”, Balkan Studies: Biannual Publication of the Institute for Balkan Studies, 42, nr. 1 (2001), pp. 115–124.

Kuhl, Stefan. The Nazi Connection: Eugenics, American Racism, and German National Socialism. New York: Oxford University Press, 1994.

Ladas, Stephen R. The Exchange of Minorities: Bulgaria, Greece and Turkey. New York: Macmillan, 1932.

Laitin, David. Ethnic Cleansing, Liberal Style. MacArthur Foundation Program in Transnational Security Working Paper Series, nr. 4. Cambridge: Massachusetts Institute of Technology, 1995.

Lampe, John R. & Mark Mazower, eds. Ideologies and National Identities: The Case of Twentieth-Century Southeastern Europe. New York: Central European University Press, 2004.

Latour, C.F „Germany, Italy and South Tyrol, 1938-45”, Historical Journal, 8, nr. 1 (1965), pp. 95-111.

Levene, Mark. Genocide in the Age of the Nation State. Vol. 1, The Meaning of Genocide. Vol. 2, The Rise of the West and the Coming of Genocide. New York: I. B. Tauris, 2005.

Lewy, Guenter. The Nazi Persecution of the Gypsies. New York: Oxford University Press, 2000.

Lieberman, Benjamin. Terrible Fate: Ethnic Cleansing in the Making of Modern Europe. Chicago: Ivan R. Dee, 2006.

Linke, Uli. Blood and Nation: The European Aesthetics of Race. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999.

Livezeanu, Irina. „The Romanian Holocaust: Family Quarrels”, East European Politics and Societies, 16, nr. 3 (2002), pp. 934–947.

Livezeanu, Irina. Cultural Politics in Greater Romania: Regionalism, Nation Building and Ethnic Struggle, 1918–1930. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995.

Mann, Michael. Fascists. New York: Cambridge University Press, 2004.

Mann, Michael. The Dark Side of Democracy: Explaining Ethnic Cleansing. New York: Cambridge University Press, 2005.

Martin, Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

Matei, Pamfil. „Asociațunea transilvăneană pentru literatura română și cultura poporului român” (ASTRA) și rolul ei în cultura națională (1861–1950). Cluj-Napoca: Editura Dacia, 1986.

Mazower, Mark. Dark Continent: Europe’s Twentieth Century. New York: A. A. Knopf, 1999.

Michelson, Paul E. Romanian politics, 1859–1871: From Prince Cuza to Prince Carol. Portland, OR: Center for Romanian Studies, 1998.

Midlarsky, Manus I. The Killing Trap: Genocide in the Twentieth Century. New York: Cambridge University Press, 2005.

Mircu, Marius. Ce s-a întâmplat cu evreii în și din România. 3 vols. Bat Yam: Editura Glob, 1996–1997.

Mitu, Sorin. National Identity of Romanians in Transylvania. Trad. by Sorana Cor-neanu. Budapest: Central European University, 2001.

Molnar, Judit, ed. The Holocaust in Hungary: A European Perspective. Budapest: Ba-lassi Kiado, 2005.

Mosley, Philip E. „A New Rumanian Journal of Rural Sociology”, Rural Sociology, 2 (1937), pp. 457–465.

Muller, Florin. Metamorfoze ale politicului românesc. București: Editura Universiății din București, 2005.

Nagy-Talavera, Nicholas M. Nicolae lorga: A Biography. Portland, OR: Center for Romanian Studies, 1998.

Nagy-Talavera, Nicholas M. The Green Shirts and the Others: A History of Fascism in Hungary and Rumania. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1970.

Naimark, Norman M. Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

Nistor, Ion. Românii și rutenii din Bucovina. Iași: Editura Do-MinoR, 2001 (1915).

Nouzille, Jean. „La frontière bulgaro-roumaine en Dobroudja”, Revue Roumaine dHis-toire, 35, nr. 1–2 (1996), pp. 27–42.

Oișteanu, Andrei. Imaginea evreului în cultura română. Studiu de imagologie în context est-central-european. București: Editura Humanitas, 2001.

Oldson, William O. A Providential Anti-Semitism: Nationalism and Polity in Nineteenth Century Romania. Philadelphia: American Philosophical Society, 1991.

Ornea, Zigu. Anii treizeci. Extrema dreapta românească. București: Editura Fundației culturale române, 1995.

Ornea, Zigu. Junimea și junimismul. 2 vols. București: Editura Minerva, 1998.

Ornea, Zigu. Sămănătorismul. București: Editura Minerva, 1970.

Ornea, Zigu. Tradiționalism și modernitate în deceniul al treilea. București: Editura Eminescu, 1980.

Ornea, Zigu. Viața lui Stere. 2 vols. București: Editura Cartea Românească, 1989–1991.

Păcurariu, Mircea. Dicționarul teologilor români, ed. a II-a, revăzută și adăugită. București: Editura Enciclopedică, 2002. URL: http://www.teologiromani.org.

Paxton, Robert O. The Anatomy of Fascism. New York: Alfred A. Knopf, 2004.

Petrencu, Anatol. Basarabia în al doilea război mondial, 1940–1944. Chișinău: Editura Lyceum, 1997.

Petrencu, Anatol. România și Basarabia în anii celui de-al doilea război mondial. Chișinău: Editura Epigraf, 1999.

Petreu, Marta. An Infamous Past: E.M. Cioran and the Rise of Fascism in Romania. Trad. by Bogdan Aldea. Chicago: Ivan R. Dee, 2005.

Porter, Theodore M. Trust in Numbers: The Pursuit of Objectivity in Science and Public Life. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

Puig, Lluis Maria de. Aromanians. Consiliul Europei, Adunarea Parlamentară, Raport doc. 7728. Strasbourg: Consiliul Europei, 1997.

Quinlan, Paul D. The Playboy King. Westport, CT: Greenwood Press, 1995.

Ricketts, McLinscott. The Romanian Years. New York: Columbia University Press, 1998.

Roberts, Henry L. Rumania: Political Problems of an Agrarian State. New Haven, CT: Yale University Press, 1951.

Rostâs, Zoltân. „Participarea satelor la organizarea țării”, Sociologie românească, 3, nr. 3–4 (1938), pp. 103–104.

Rostâs, Zoltân. „The Gusti Empire”, Martor: The Museum of the Romanian Peasant Anthropology Review, nr. 3 (1998), pp. 10–27.

Rostâs, Zoltân. O istorie orală a școlii sociologice de la București. București: Editura Printech, 2001.

Rotaru, Jipa, Leonida Moise, Vladimir Zodian și Teofil Oroian. Hitler, Antonescu, Ca-ucazul și Crimeea. Sânge românesc pe frontul de est. București: Editura Paideia, 1999.

Sandache, Cristian. „Unele considerațiuni privind temele discursului oficial în regimul Antonescu”, Romania and World War II / România și cel de-al doilea război mondial, ed. de Kurt W. Treptow. Iași: Centrul de Studii Românești, 1996. Pp. 207–218.

Șandru, Dumitru. Mișcări de populație în România (1940–1948). București: Editura Enciclopedică, 2003.

Schmitter, Philippe C. „Reflections on Manoilescu and the Political Consequences of Delayed Development on the Periphery of Western Europe”, Social Change in Romania: A Debate on Development in a European Nation, ed. by Kenneth Jowitt. Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1978. Pp. 117–139.

Scott, James. Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Scurtu, Ioan și Constantin Hlihor. Anul 1940. Drama românilor de peste Nistru. București: Editura Academiei de Înalte Studii Militare, 1992.

Scurtu, Ioan și Constantin Hlihor. Complot împotriva României. Basarabia, nordul Bucovinei și ținutul Herța în vâltoarea celui de-al doilea război mondial. București: Editura Academiei de înalte Studii Militare, 1994.

Seton-Watson, Hugh. Eastern Europe between the Wars, 1918–1941. Hamden, CT: Archon Books, 1962.

Shapiro, Paul. „Prelude to Dictatorship in Romania: National Christian Party in Power, December 1937 – February 1938”, Canadian-American Slavic Studies, 8, nr. 1 (1974), pp. 45–88.

Simion, Aurica. Regimul politic din România în perioada septembrie 1940 – ianuarie 1941. Cluj-Napoca: Editura Dacia, 1976.

Slezkine, Yuri. The Jewish Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Snyder, Timothy. „The Causes of Ukrainian-Polish Ethnic Cleansing 1943”, Past & Present, nr. 179 (2003), pp. 197–234.

Snyder, Timothy. Sketches from a Civil War: A Polish Artist’s Mission to Liberate Soviet Ukraine. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Snyder, Timothy. The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Belarus, 1569–1999. New Haven, CT: Yale, 2003.

Solonari, Vladimir. „«Model Province»: Explaining the Holocaust of Bessarabian and Bukovinian Jewry”, Nationalities Papers, 34, nr. 4 (2006), pp. 471–500.

Solonari, Vladimir. „An Important New Document on Romanian Policy of Ethnic Cleansing during World War II”, Holocaust and Genocide Studies, 21, nr. 2 (2007), pp. 268–297.

Solonari, Vladimir. „From Silence to Justification? Moldovan Historians on the Holocaust of Bessarabian and Transnistrian Jews”, Nationalities Papers, 30, nr. 3 (2002), pp. 436–457.

Solonari, Vladimir. „Patterns of Violence: Local Populations and the Mass Murder of Jews in Bessarabia and Northern Bukovina, July-August 1941”, Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 8, nr. 4 (2007), pp. 749–787.

Sorokina, Marina. „People and Procedures: Toward a History of the Investigation of Nazi Crimes in the USSR”, Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 6, nr. 4 (2005), pp. 797–831.

Spector, Sherman David. Rumania at the Paris Peace Conference: A Study of the Diplomacy of loan I. Brătianu. New York: Bookman Associates, Inc., 1962.

Stampacchia, Mauro. Ruralizzare l’Italia!: agricoltura e bonifiche tra Mussolini e Ser-pieri, 1928–1943. Milano: F. Angeli, 2000.

Stan, Apostol. Ion C. Brătianu. Un promotor al liberalismului în România. București: Editura Globus, 1993.

Stan, Apostol. Iuliu Maniu. Naționalism și democrație. Biografia unui mare român. București: Editura Saeculum I. O., 1997.

Stavilă, Veaceslav. De la Basarabia românească la Basarabia sovietică 1939–1945. Chișinău: Tipografia Centrală, 2000.

Tismăneanu, Vladimir. Stalinism for All Seasons: A Political History of Romanian Communism. Berkeley: University of California Press, 2003.

Todorov, Tzvetan, ed. The Fragility of Goodness: Why Bulgaria’s Jews Survived the Holocaust: A Collection of Texts with Commentary. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Trașcă, Ottmar. „Relațiile româno-germane și chesiunea evreiască”, România și Transnistria. Problema Holocaustului, ed. de Viorel Achim și Constantin Iordachi. București: Editura Curtea Veche, 2004. Pp. 252–330.

Trebici, Vladimir. „Dr. Sabin Manuilă, organizatorul statisticii științifice în România”, Sabin Manuilă. Istorie și demografie. Studii privind societatea românească între secoleXVI–XX, ed. de Sorina Bolovan și Ioan Bolovan. Cluj-Napoca: Fundația Culturală Română, 1995. Pp. 7-25.

Trubeta, Sevasti. „«Gypsiness», Racial Discourse and Persecution: Balkan Roma during the Second World War”, Nationalities Papers, 31, nr. 4 (2003), pp. 495514.

Turda, Marius & Paul J. Weindling, eds. „Blood and Homeland”: Eugenics and Racial Nationalism in Central and Southeast Europe, 1900–1940. New York: Central European University Press, 2007.

Turda, Marius. „The Nation as Object: Race, Blood, and Biopolitics in Interwar Romania”, Slavic Review, 66, nr. 3 (2007), pp. 413–442.

Turda, Marius. The Idea of National Superiority in Central Europe, 1880–1918. Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2004.

Tyaglyy, Mikahil. „Were the Chingene Victims of the Holocaust? Nazi Policy toward the Roma in the Crimea, 1941–1944”, Holocaust and Genocide Studies, 3 (2009), pp. 26–53.

Veiga, Francisco. Istoria gărzii defier. 1919–1941. Mistica ultranaționalismului. Traducere de Marian Ștefănescu. București: Editura Humanitas, 1993.

Verdery, Katherine. National Ideology under Socialism: Identity and Cultural Politics in Ceaușescu’s Romania. Berkeley: University of California Press, 1995.

Verdery, Katherine. Transylvanian Villagers: Three Centuries of Political, Economic, and Ethnic Change. Berkeley: University of California Press, 1983.

Verdery, Katherine. What Was Socialism, and What Comes Next? Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Vlasidis, Vlasis. „Consequences of the Demographic and Social Re-Arrangements on the Vlach-Speaking Element in Greek Macedonia (1923–1926)”, Revue des Études Sud-Est Européennes, 36, nr. 1 (1998), pp. 155–161.

Volkl, Ekkehard. Transnistrien und Odessa (1941–1944). Schriftenreihe des Osteu-ropainstituts Regensburg-Passau, Vol. 14. Kallmunz, Germania: Lassleben, 1996.

Volovici, Leon. Nationalist Ideology and Antisemitism: The Case of Romanian Intellectuals in the 1930s. Trad. by Charles Kormos. New York: Hebrew University of Jerusalem by Pergamon Press, 1991.

Watts, Larry. Romanian Cassandra: Ion Antonescu and the Struggle for Reform, 19161941. Boulder, CO: East European Monographs, 1993.

Weber, Eugen. „România”, in The European Right: A Historical Profile, ed. by Hans Rogger and Eugen Weber. London: Weidenfeld & Nicholson, 1965. Pp. 501–574.

Weiner, Amir, ed. Landscaping the Human Garden: Twentieth-Century Population Management in a Comparative Framework. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.

Winnifrith, Tom. The Vlachs: The History of the Balkan People. New York: St. Martin’s Press, 1987.

Woodcock, Shannon. „«The Rom is Not a Man»: The Rom Other as a Catalyst for Romanian National Identity”, teză de doctorat. University of Sydney, 2005.

Znamierowska-Rakk, Elzbieta. „Proces debulgaryzacji Tracji zahodniej po I wojne swiatowej”, Dzieje Najnowsze, 19, nr. 3 (1987), pp. 3-22.

Список иллюстраций

Карта 1 (с. 21). Великая Румыния и ее исторические провинции

Карта 2 (с. 22). Румыния в 1942 г.

Карта 3 (с. 195). Бессарабия и Буковина в 1941–1944 гг.

Фото 1.1 (с. 40). Юлиу Маниу. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 2.1 (с. 73). Константин К. Джуреску, министр и статс-секретарь пропаганды (с листом бумаги в руке). Снимок примерно 1939–1940 гг. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 3.1 (с. 79). Александру Вайда-Воевод, Константин Арджетояну, маршал Константин Презан, Николае Йорга и Георге Тэтэреску (в мундирах) на стадионе. 1938–1939 гг. Между ними стоят православные церковные иерархи, личности которых не установлены. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 3.2 (с. 80). Суррогатный фашизм короля Кароля II. Парад Фронта национального возрождения. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 4.1 (с. 94). Юлиу Молдован. (Фотография любезно предоставлена Мариусом Турдой)

Фото 5.1 (с. 114). Димитрие Густи на Генеральном конгрессе «Очагов культуры» (Vetrele culturale). Бухарест, 1938 г. «Очагами культуры» назывались клубы, созданные его студентами в сельской местности с целью подъема культурного уровня крестьянства. Со своими студентами Д. Густи мог быть строгим и требовательным, но, беседуя с дамами из высшего общества, демонстрировал к ним глубокое, доходящее до самоуничижения, почтение. Политическая гибкость Д. Густи помогала ему добиваться поддержки его проектам на самом высоком уровне. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 6.1 (с. 140). Этнические румыны переправляются на пароме через Дунай из южной части Добруджи в северную. Осень 1940 г. Для большинства «эвакуированных» это было второе перемещение, через которое им пришлось пройти. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 7.1 (с. 157). Ион Антонеску (слева) и Корнелиу Зеля Кодряну на горном курорте Предял, недалеко от Бухареста, в декабре 1937 г. Эта встреча должна была состояться в тайне, но фотограф-любитель узнал лыжников, и фотография попала в прессу. (Фотография любезно предоставлена Библиотекой Румынской академии)

Фото 7.2 (с. 165). Генерал Ион Антонеску и лидер Железной гвардии Хория Сима приветствуют легионеров, стоя на трибуне под свастикой и огромным портретом К. З. Кодряну. Бухарест, осень 1940 г. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 7.3 (с. 174). Ион Антонеску (слева) беседует с Адольфом Гитлером в присутствии нацистских функционеров. Точная дата и место встречи неизвестны. 1940–1944 гг. (Фотография любезно предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США)

Фото 8.1 (с. 189). Никифор Крайник читает лекцию на тему «Румыния и Новая Европа», Берлин, июль 1944 г. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 8.2 (с. 201). Михай Антонеску (справа) беседует с немецким генералом Герстенбергом, 1941–1944 гг. (Фотография любезно предоставлена Мемориальным музеем Холокоста США)

Фото 8.3 (с. 211). Евреи, отобранные румынскими полицейскими для депортации, собранные перед железнодорожным вокзалом в Яссах, 28–29 июня 1941 г. (Фотография любезно предоставлена Домом бойцов гетто в Акко)

Фото 9.1 (с. 216). Ион Антонеску на Восточном фронте, предположительно 1941 г. Точное местоположение неизвестно. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Фото 9.2 (с. 237). Лидеры еврейской общины города Бельцы за час до их казни немецкими войсками. (Фотография любезно предоставлена институтом Яд Вашем)

Фото 9.3 (с. 239). Еврейки под румынской военной охраной, собранные на улице в Кишинёве. Июль 1941 г. (Фотография любезно предоставлена Исследовательским институтом идиша, Нью-Йорк)

Фото 9.4 (с. 241). Евреи, собранные на принудительные работы в Кишинёве. Лето или осень 1941 г. (Фотография любезно предоставлена Исследовательским институтом идиша, Нью-Йорк)

Фото 10.1 (с. 263). Кишинёвские евреи, депортированные в Транснистрию под охраной румынских солдат. Поздняя осень 1941 г. (Фотография любезно предоставлена Корпоративным архивом Вестерманн, коллекция Рейнхольда Штерца, Браун швейг)

Фото 10.2 (с. 268). «Праведник мира» Траян Попович. (Фотография любезно предоставлена институтом Яд Вашем)

Фото 12.1 (с. 289). Иоан Худицэ, год неизвестен. (Фотография любезно предоставлена Даном Бериндеем)

Фото 14.1 (с. 329). Эти «типичные» образы румынских расовых врагов – еврей, «азиат», славянин и ром – были включены в опубликованный в 1942 г. Бессарабским губернаторством том под названием «Освобожденная Бессарабия». Под подборкой надпись «Типы из большевистского рая»

Фото 17.1 (с. 380). Василе Стойка (справа) и король Михай. 1940–1947 гг. (Фотография любезно предоставлена Национальным архивом Румынии)

Примечания

1

См.: Michael Mann, The Dark Side of Democracy Explaining Ethnic Cleansing (New York: Cambridge University Press, 2005). Литература по проблеме этнических чисток в современном мире весьма обширна, и подвергнуть ее здесь детальному анализу не представляется возможным. Из недавно изданных трудов по этой теме, помимо важного вклада М. Манна, следует назвать и другие работы: Norman M. Naimark, Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe (Cambridge MA: Harvard University Press, 2001); Benjamin Lieberman, Terrible Fate: Ethnic Cleansing in the Making of Modern Europe (Chicago: Ivan R. Dee, 2006); Mark Levene, Genocide in the Age of the Nation State: In 2 vols, vol. I: The Meaning of Genocide, vol. II The Rise of the West and the Coming of Genocide (New York: I.B. Tauris, 2005); Manus I. Midlarsky, The Killing Trap: Genocide in the Twentieth Century (New York: Cambridge University Press, 2005).

2

Понятие «внешняя родина» заимствовано у Роджерса Брубейкера (Rogers Brubaker): Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe (New York: Cambridge University Press, 1996), ch. 4: „Nationalizing States in the Old «New Europe» and the New”, p. 79–103.

3

Важнейшие из недавно изданных работ: Radu Ioanid, The Holocaust in Romania: The Destruction of Jews and Gypsies under the Antonescu Regime, 1940-1944 (Chicago: Ivan R. Dee, 2000); Jean Ancel, Transnistria, 1941–1942: The Romanian Mass Murder Campaign, Goldstein-Goren Diaspora Research Center, vol. 1, transl. Rachel Garfinkel, Karen Gold (Tel Aviv: Tel Aviv University, 2003) (2-й и 3-й тома содержат первоисточники); idem, Contributii la istoria Romaniei. Problema evreiasca, vols. 1–2 (каждый том состоит из двух частей) (Bucuresti: Hasefer, 2001).

4

Matatias Carp, ed., Cartea neagră. Suferintele evreilor din Romania, 3 vols. (Bucuresti: Diogene, 1996 [Atelierele Grafice Socec, 1946]).

5

См.: Victor Eskenasy, „The Holocaust and Romanian Historiography: Communist and Neo-Communist Revisionism”, Randolph L. Braham, ed., The Tragedy of Romanian Jewry (New York: Rosenthal Institute for Holocaust Studies, 1994), pp. 79-194.

6

Для ознакомления с анализом дискурса тех, кто отрицает и преуменьшает Холокост см.: Comisia Internationala pentru Studierea Holocaustului in Romania, Documente. Ed. de Lya Benjamin (Iasi: Polirom, 2005), pp. 333–380. Некоторые из этих аспектов я исследовал в „From Silence to Justification? Moldovan Historians on the Holocaust of Bessarabian and Teansnistrian Jews”, Nationalities Papers, 30, nr. 3 (2002), pp. 436–457.

7

ICHR. Final Report.

8

Irina Livezeanu, „The Romanian Holocaust: Family Quarrels”, East European Politics and Societies., 16, nr. 3 (2002), pp. 934–947, особенно p. 941.

9

Timothy Snyder, The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Belarus, 1569–1999 (New Haven, CT: Yale University Press, 2003), p. 10.

10

Jean Ancel, ed., Documents Concerning the Romanian Jewry during the Holocaust. 10 vols. New York: Beate Klarsfeld Foundation, 1986; Evreii din Romania intre anii 1940–1944. Izvoare si marturisiri referitoare la evreii din Romania (serie speciala), включая: Lya Benjamin, Sergiu Stanciu, eds., vol. I, Legislatia antievreiasca (Bucuresti: Hasefer, 1993); Lya Benjamin, ed., vol. II, Problema evreiasca in stenogramele Consiliului de Ministri (Bucuresti: Hasefer, 1996); Ion Serbanescu, ed., vol. III, partile I–II, 1940–1942: Perioada unei mari retristi (Bucuresti: Hasefer, 1997); Ion Serbanescu, ed., vol. IV, 1943–1944: Bilantul tragediei – renasterea sperantei (Bucuresti: Hasefer, 1998).

11

CISHR. Documente, ed., de Lya Benjamin (Iasi: Polirom, 2005); Ottmar Trasca, Dennis Deletant, eds., Al III Reich si Holocaustul din Romania, 1940–1944. Documente din arhivelee germane (Bucuresti: Editura Institutuiui National pentru Studierea Holocaustului din Romania „Elie Wiesel”, 2007).

12

Lucian Nastasă, Andrea Varga, eds., Minoritati etnoculturale. Marturii documentare. Tiganii din Romania (1919–1944) (Cluj-Napoca: Centrul de resurse pentru diversitate etnoculturala, 2001); Viorel Achim, ed., Documente privind deportarea tiganilor in Transnistria, 2 vols. (Bucuresti: Editura Enciclopedica, 2004).

13

Viorel Achim, „Proiectul guvernului de la Bucuresti privind schimbul de populatie romano-ruso-ucrainean (1943)”, Revista istorica, 11, 9 (2000), pp. 395–421; „The Romanian Population Exchange Project elaborated by Sabin Manuila in October 1941”, Annali dell’ Instituto storico italo-germanico in Trento, 27 (2001), pp. 593–617; „Schimbul de populatie in viziunea lui Sabin Manuila”, Revista istorica, 13, 5–6 (2002), pp. 133–150.

14

Marcel-Dumitru Ciuca, Aurelian Teodorescu, Bogdan Florin Popovici, eds., Stenogramele sedintelor Consiliului de Ministri. Guvernarea Ion Antonescu, 9 vols. (București: Arhivele Nationale ale Romaniei, 1997–2006).

15

В своей недавней новаторской работе о румынской политике в провинции Буковина Мариана Хаусляйтнер (Mariana Hausleitner) cосредоточилась на отношении ко всем меньшинствам этой провинции в межвоенный и военный периоды. См.: Die Rumanisierung der Bukowina: Die Durchsetzung des Nationalstaatlichen Anspruchs Grossrumăniens 1918–1944 (Munchen: Oldenbourg, 2001).

16

Подход тот же, что и в работах, указанных в сноске 1.

17

Irina Livezeanu, Cultural Politics in Greater Romania: Regionalism, Nation Building and Ethnic Struggle, 1918–1930 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1995).

18

Zigu Ornea, Anii treizeci. Extrema dreapta romaneasca (București: Editura Fundației Culturale Romane, 1995); вариант на английском языке: The Romanian Extreme Right: The Nineteen Thirties, trad. de Maria Popescu (Boulder, CO: East European Monographs, 1999). Перевод, к сожалению, настолько несовершенен, что им практически невозможно пользоваться.

19

Maria Bucur, Eugenics and Modernization in Interwar Romania (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2002). См. также: Marius Turda, „The Nation as Object: Race, Blood, and Biopolitics in Interwar Romania”, Slavic Review, 66, nr. 3 (2007), pp. 413442.

20

Самые значительные труды по румынскому антисемитизму представлены следующими авторами: William O. Oldson, A Providential Anti-Semitism: Nationalism and Polity in Nineteenth Century Romania (Philadelphia, PA: American Philosophical Society, 1991); Leon Volovici, Nationalist Ideology and Anti-Semitism: The Case of Romanian Intellectuals in the 1930s, trad. de Charles Kormos (New York: Hebrew University of Jerusalem and Pergamon Press, 1991); Andrei Oisteanu, Imaginea evreului in cultura romana. Studiu de imagologie in context est-central-european, ed. IlI-a, revazuta, adaugata si ilustrata (Iasi: Polirom, 2012).

21

Румынская политика в Транснистрии стала предметом новых исследований на западноевропейских языках: Ancel, Transnistria; Ekkehard Volkl, Transnistrien und Odessa (1941–1944), Schriftenreihe des Osteuropainstituts Regensburg-Passau, Bd. 14 (Kalmunz: Lassleben, 1996); Mariana Hausleitner, Brigitte Mihok, Juliane Wetzel, eds., Rumanien und der Holocaust: zu den Massenverbrechen in Transnistrien 1941–1944, Nationalsozialistische Besatzungspolitik in Europa 1939–1945. Bd. 10. Berlin: Metropol, 2001.

22

Политическую эволюцию румынской внешней политики с конца 1930-х до августа 1944 г. исследовали также многие историки. Одна из опубликованных недавно на эту тему книг была написана Себастианом Балтой: Rumănien und die Grofimăchte in derĂra Antonescu (Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2005). Эта книга верно отражает как ранее накопленные знания, так и обилие архивных свидетельств, опубликованных после распада Советского Союза.

23

Более существенный обзор интенционалистских и функционалистских дебатов см.: Ian Kershaw, The Nazi Dictatorship: Problems and Perspectives of Interpretation, 4th ed. (London: Arnold, 2000), pp. 93-160.

24

Лучше всего исследован случай Венгрии. См. особенно: Randolph L. Braham, The Politics of Genocide: The Holocaust in Hungary, 2 vols. (New York: Columbia University Press, 1981); Judit Molnar, ed., The Holocaust in Hungary: A European Perspective (Budapest: Balassi Klado, 2005), особенно статью Кристиана Унгвари (Krisztian Ungvary), „Deportation, Population Exchange and Certain Aspects of the Holocaust”, pp. 86-102. О Словакии см.: Walter Brandmuller, Holocaust in der Slowakei und katolische Kirche (Neustadt an der Aisch: Ph. C. W Schmidt, 2003); и Holly Case, „Territorial Division and the Holocaust: Hungary and Slovakia during World War II”, Doris L. Bergen, ed., Lessons and Legacies, VIII from Generation to Generation (Chicago: Northwestern University Press, 2009), pp. 222–224. О Хорватии см.: Tomislav Dulie, „Mass Killing in the Independent State of Croatia, 1941–1945: A Case for Comparative Research”, Journal of Genocide Studies, 8, nr. 3 (2006), pp. 255–281. О Болгарии см.: Tzvetan Todorov, ed., The Fragility of Goodness: Why Bulgaria’s Jews Survived the Holocaust: A Collection of Texts with Commentary (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001).

25

Журнал посещений Антонеску за 1941 г. в: Arhivele Naționale Istorice, București, România (далее – ANI), Biroul Președintelui, Consiliul de Miniștri, Cabinetul Militar, Ion Antonescu, 608/1941. См. меморандум Мануилэ: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/211. Документ опубликовал Виорел Аким в статье „The Romanian Population Exchange Project Elaborated by Sabin Manuilă in October 1941”, Annali dell’Instituto storico itàlo-germanico in Trento, 27 (2001), pp. 593–617. См. также: Achim, „Schimbul de populație în versiunea lui Sabin Manuilă” Revista istorică, 13, nr. 5–6 (2002), pp. 133–150.

26

ANI, Fond Sabin Manuilă, ff. 1 и след.

27

Синтагма «одностороннее перемещение» используется Мануилэ: ibid. f. 9. Он не объяснил, что означает это выражение, но смысл понятен из контекста. См. Achim, „Schimbul de populație în versiunea lui Sabin Manuilă”, p. 144. Меморандум Мануилэ не вносит ясности по вопросу о том, куда следовало переместить такие не имеющие «внешних родин» меньшинства, но содержит обещание, что будет подготовлен специальный документ с разъяснениями. Такой документ, однако, не был найден.

28

О румынско-турецкой конвенции 1936 г., предусматривающей добровольную эмиграцию в Турцию тюркоязычных румынских мусульман, см. гл. 2.

29

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/211, ff. 1–2, 9-10. Эти цифры представляют естественный прирост населения, которое в 1930 г. насчитывало, по мнению Мануилэ, около 2 млн человек.

30

Ibid., ff. 1–2.

31

См.: Charles и Barbara Jelavich, The Establishment of the Balkan National States (Seattle: University of Washington Press, 1977), pp. 178–182, 246–247.

32

О Йорге см.: Nicholas M. Nagy-Talavera, Nicolae Iorga: A Biography (Portland, OR: Center for Romanian Studies, 1998).

33

Выражение принадлежит Никифору Крайнику, в то время поклоннику Николае Йорга. См.: Crainic, Zile albe, zile negre, ed. Nedic Lemnaru (București, Casa Editorială „Gândirea”, 1991), pp. 105–106.

34

О том, как румынские историки обычно представляют это малоизвестное время своей национальной истории, см., например: Nicolae lorga, A History of Roumania: Land, People, Civilization (London: T. F. Unwin Ltd., 1925), pp. 11–79. С убедительным критическим текстом можно ознакомиться у Лучиана Бойя: Lucian Boia, History and Myth in Romanian Consciousness (Budapest: Central European University Press, 2001), pp. 83-128.

35

См.: Hitchins, Rumania, 1866–1947 (Oxford: Clarendon Press, 1994), pp. 202–230.

36

Crainic, Zile albe zile negre, p. 77.

37

Hitchins, Rumania, 1866–1947, pp. 279–287.

38

Лучшая книга на английском языке по данной теме написана Шерманом Дэвидом Спектором (Sherman David Spector), Rumania at the Paris Peace Conference: A Study of the Diplomacy of Ioan I. Brătianu (New York: Bookman Associates, 1962). Румынская историография очень обширна. См., например: Gheorghe Brătianu, Acțiunea politică și militară a României în 1919, ed. Șerban Papacostea (București: Corint, 2001; Cartea românească, 1940), дополнительную библиографию – см.: Hitchins, Rumania, 1866–1947, p. 562. О значении этнографии при установлении границ Румынии см.: Jacques Bariety „Le comite d’ etudies du quai d’ Orsay et les frontieres de la Grande Roumanie, 1918–1919” Revue roumaine d’ histoire, 35, nr. 1 (1996), pp. 43–51.

39

Процитированные слова были обращены президентом Вудро Вильсоном к Иону И. К. Брэтиану на пленарном заседании Верховного совета (глав государств и правительств Америки, Великобритании, Франции, Италии) от 29 мая 1919 г. (цит. по: Spector, Rumania at the Paris Peace Conference, p. 140).

40

Spector, Rumania at the Paris Peace Conference, pp. 123–126; 220–221. В то время как Банат разделили по этнографическим критериям, в Буковине, где в северной части преобладали украинцы, дела обстояли иначе. Вопреки протестам украинских лидеров, вся провинция отошла к Румынии. См. Hausleitner, Die Rumânisierung in der Bukowina, pp. 38–39, 102–107, 126–127, 195, 221–222.

41

См.: Spector, Rumania at the Paris Peace Conference, pp. 205–208, 213–219; Hitchins, Rumania, 1866–1947, pp. 286–291.

42

Ibid., p. 290.

43

Crainic, Zile albe, zile negre, p. 147.

44

Националистическое, крайне антисемитское и экстремистское, сопровождавшееся глубокими антидемократическими проявлениями движение всё же существовало, но в 1920-х гг. оно ограничивалось по большей части этнически румынскими лицеистами и студентами. Лучшая работа по этой теме – книга Ливезяну, Cultural Politics in Greater Rumania, особенно pp. 211–296.

45

Mihail Manoilescu, „Neolliberalismul”, Petre Dan, ed., Doctrinele partidelor politice (București: Cultura Națională, 1923), pp. 226–227. В оригинале предложения расположены в обратном порядке.

46

„The Kingdom of Romania is a national, unitary, and indivisible state”, Ioan Scurtu, Constantin Mocanu și Doina Smarcea, eds., Documente privind istoria României între anii 1918–1944 (București: Editura Didactică și Pedagogică, 1995), doc. 17, 54.

47

В 1926 г. трансильванская Национальная румынская партия объединилась с Крестьянской партией из Старого Королевства, образовав Национал-царанистскую (национально-крестьянскую) партию (НЦП). – Прим. ред.

48

О дебатах по поводу принятия конституции 1923 г. см.: Hitchins, Rumania, 18661947, pp. 409–410; о критике НЦП по поводу по конституции см.: Apostol Stan, luliu Maniu: naționalism și democrație. Biografia unui mare român (București: Saeculum I.O., 1997), pp. 143-145

49

Constantin C. Giurescu, Un nou ideal (Turnu-Severin: f. e., 1932). Константин К. Джуреску был сыном историка Константина Джуреску и отцом Дину Джуреску, видного историка коммунистической и современной Румынии.

50

Ibid., pp. 1–2. Данные в скобках приведены мной.

51

Ibid., pp. 2–3.

52

luliu Maniu, Problema minorităților. Conferința ținută la fundația universitară Carol I în ziua de 11 maiu 1924 (f. l.: Cultura națională, f.d.), pp. 1–2. Текст Мануилэ неточен, но он верно ухватил сущность определения Маниу. См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/77bis, ff. 2–3.

53

Мануилэ обобщил рассуждения Мехединць так, как показано в Politica de vorbe și omul politic (București: Tipografia „Convorbiri literare”, 1920), pp. 162–177. Подробнее о Мехединць и его всё более ксенофобских и националистических взглядах см.: Livezeanu. Cultural Politics in Greater Romania, pp. 192, 204–205.

54

I. G. Duc, „Doctrina Liberală”, Petre Dan, ed. Doctrinele partidelor politice, pp. 145, 147. Дука был премьер-министром с 14 ноября по 30 декабря 1933 г., когда Железная гвардия совершила на него покушение.

55

См.: Yuri Slezkine. The Jewish Century (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004), pp. 4-39.

56

Доктрина «мы сами» была разработана во второй половине XIX в. Ионом И. К. Брэтиану (1821–1891), основателем Либеральной партии и отцом Иона (Ионела) И. К. Брэтиану (1864–1927), Винтилэ Брэтиану (1867–1930) и Константином И. К. Брэтиану (1866–1951), которые руководили партией в 1909–1927, 1927–1930 и в 1933–1947 гг. соответственно, иными словами, до запрета партии коммунистическими властями. Доктрина с самого начала была направлена против проникновения иностранного капитала и доминирования в экономике страны румынских граждан иной национальности. См. Apostol Stan, Ion C. Brătianu. Un promotor al liberalismului în România (București: Globus, 1993), pp. 374–394. О применении доктрины в межвоенной Румынии см.: Henry L. Roberts. Rumania: Political Problems of an Agrarian State (New Haven, CT: Yale University Press, 1951), pp. 94-129, 187–205.

57

См.: Sabin Manuilă, Studiu etnografic asupra populației României (București: Editura Institutului Central de Statistică, 1940), p. 50; Тройницкий Н.А., ред., Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года, т. III (Санкт-Петербург: Издательство Центрального статистического комитета Министерства внутренних дел, 1905), сс. 226–227. В отличие от румын в 1930 г., российские переписчики регистрировали не национальность, а язык. В межвоенной Румынии с юридической точки зрения не было провинций, как не было и провинциальных столиц, но румыны продолжали широко употреблять понятия, унаследованные со времен Первой мировой войны.

58

Manuilă, Studiu etnografic, p. 51; Manuilă, „Evoluția demografică a orașelor și minorităților etnice din Transilvania”, Arhiva pentru știința și reforma socială, 8 (1929), p. 133. Данные австрийской переписи 1910 г. по Черновцам см.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 39–40. Ливезяну на основе различных австрийских источников пришла к тем же выводам – 15 % румын. См.: Livezeanu, Cultural Politics in Greater Romania, p. 17.

59

Livezeanu, Cultural Politics in Greater Romania, p. 17.

60

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/77bis, ff. 3–4. Румынский термин «чужак» (străin) использовался как в отношении иностранцев, так и в отншении румынских граждан нерумынского происхождения. Такое обращение было вообще присуще всей Юго-Восточной Европе того времени. См. Barbara Jelavich, History of the Balkans: Twentieth Century, vol. II (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), pp. 135136.

61

Выражение Терри Мартина (Terry Martin) «дыра в середине» относится к положению восточных советских республик. Эта формула указывает на то, что советская политика создала прослойку партийных аппаратчиков из представителей местного «коренного населения», но ей не удалось «создать корпус высших технических и интеллектуальных функционеров, который бы позволил установить… полный контроль коренных над восточными республиками» (Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939 (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001), p. 179). Здесь я следую интерпретации Лии Гринфельд (Liah Greenfeld), рассматривающей национализм как зависть (ressentiment). См.: Greenfeld, Nationalism: Five Roads to Modernity (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992).

62

О межвоенном восточноевропейском национализме см. особенно Brubaker, Nationalism Reframed, ch. 4, pp. 79-106.

63

См.: Matei Boilă, „Mărturii privind atitudinea lui luliu Maniu în anii 1943–1946”, Ni-culae Paraschiv și Gabriel Țepelea, eds. luliu Maniu în fața istoriei (București: Gândirea Românească, 1993), pp. 86–87.

64

О первых годах румынской администрации в Трансильвании см.: Livezeanu, Cultural Politics in Greater Romania, pp. 132–135.

65

Paraschiv, Țepelea, eds. Iuliu Maniu în fața istoriei, p. 277.

66

Victor Isac, ed. Iuliu Maniu. Testament moral politic (București: Gândirea Românească, 1991), pp. 2–3.

67

Декларацию в Алба-Юлии см. в: Scurtu et al., ed. Documente privind istoria României, doc. 5, pp. 10–11. В октябре 1944 г. партия в своем программном манифесте сослалась на декларацию 1918 г. в Алба-Юлии как на всё еще определяющую ее политику в отношении национальных меньшинств. См.: Vasile Arimia, Ion Ardeleanu și Alexandru Cebuc, eds. Istoria Partidului Național-Țărănesc. Documente, 1926–1947 (București: Arc, 2000), p. 242.

68

Maniu, Problema minorităților, pp. 14–21.

69

Ibid., pp. 2–4.

70

Ibid., p. 13.

71

Ibid., pp. 12–13.

72

См.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 225–226; Аркадий Жуковский, История Буковини, ч. II (Черновцы, Редакцийно-видавничий виддил облполиграфвидаву, 1991–1993), с. 120.

73

О разногласиях между Маниу и Вайдой-Воеводом см.: Stan, IuliuManiu. Naționalism și democrație, pp. 251, 266–267; Grigore Gafencu, Însemnări politice, 1929–1939, ed. Stelian Neagoe (București: Humanitas, 1991), pp. 328–329; Vasile Marin, „Democrația, dușmanul naționalismului”, Marin, Crez de generație (București: Tipografia „Bucovina” I.E. Torouțiu, 1937), pp. 35–37.

74

Текст пакта см.: Ioan Scurtu, ed. Ideologie și formațiunile de dreapta în România 7 iulie 1934 – 30 martie 1938 (București: Institutul Național pentru Studiul Totalitarismului, 2003), vol. IV, pp. 356–357.

75

См.: Paraschiv, Țepelea, eds. Iuliu Maniu în fața istoriei, pp. 277–279; Rebecca Ann Haynes, „Reluctant Allies? Iuliu Maniu and Corneliu Zelea Codreanu against King Carol II of Romania”, Slavonic and East European Review, 85, nr. 1 (2007), pp. 104–134.

76

Многие десятилетия специалисты ведут спор о том, что такое фашистские или фашистского типа партии и движения. Из недавних и самых полезных см.: Robert O. Paxton, The Anatomy of Fascism (New York: Alfred A. Knopf, 2004), pp. 206–220; Michael Mann, Fascists (Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2004), особенно pp. 353–376.

77

Литература о партии Кодряну значительная и среди многих изданий следует отметить Eugen Weber, „Romania”, The European Right: A Historical Profile, ed. Hans Rogger și Eugen Weber (Londra: Weidenfeld & Nicholson, 1965), pp. 501–574; Nicholas M. Nagy-Talavera, The Green Shirts and the Others: A History of Fascism in Hungary and Rumania (Stanford, CA: Hoover Institution Press and 318 NOTE Stanford University, 1970), pp. 246–344; Radu Ioanid, The Sword of the Archangel: Fascist Ideology in Romania, trad. de Peter Heinegg (Boulder, CO: East European Monographs, 1990); Francisco Veiga, La mistica del ultranacionalismo: historia de la Guardia de Hierro, Rumania, 1919–1941 (Bellaterra: Publicaciones de la Universidad Autonoma de Barcelona, 1989) [trad. în limba română: Francisco Veiga, Istoria Gărzii de Fier, 19191941. Mistica ultranaționalismului (București: Humanitas, 1995)]; Armin Heinen, Die Legion „Erzengel Michael” in Rumănien: soziale Bewegung und politische Organisation: ein Beitrag zum Problem des internationalen Faschismus (Munchen: Oldenbourg, 1986) [trad. în limba română: Armin Heinen, Legiunea „Arhanghelul Mihail” – mișcare socială și organizație politică. O contribuție la problema fascismului internațional (București: Humanitas, 1999)]; Constantin lordachi, Charisma, Politics and Violence: The Legion of the „Archangel Michael” in Inter-War Romania, Trodheim Studies on East European Cultures and Societies (f. l.: f. e, 2004). О кузистах см.: Paul Shapiro, „Prelude to Dictatorship in Romania: National Christian Party în Power, December 1937 – February 1938”, Canadian-American Slavic Studies, 8, nr. 1 (primăvara 1974), pp. 45–88.

78

О сторонниках Железной гвардии в среде правых интеллектуалов, ставших впоследствии международными знаменитостями, как будущий профессор Чикагского университета, историк религий Мирча Элиаде или послевоенный французский писатель и этик Эмиль Чоран, см.: Volovici, Nationalist Ideology and Antisemitism. О Мирче Элиаде см. также: McLinscott Ricketts, The Romanian Years (New York: Columbia University Press, 1998); об Эмиле Чоране см. Marta Petreu, An Infamous Past: E.M. Cioran and the Rise of Fascism in Romania, trad. de Bogdan Aldea (Chicago: Ivan R. Dee, 2005) [ed. rom.: Cioran sau un trecut deocheat (ed. a III-a revăzută și adăugită), Iași: Polirom, 2011].

79

Атаки Кодряну без разбору на всех «чужаков» (или даже в целом на «чужесть») могут быть найдены в: Corneliu Zelea Codreanu, Pentru legionari, vol. I, (Sibiu: Totul pentru Țară, 1936), pp. 78, 92–93, 312, 383, и в Codreanu, Circulări și manifeste ([Madrid]: f. p., 1951), pp. 6, 9. В обеих книгах практически каждая страница пропитана ненавистью к «евреям». Риторика легионеров, похоже, была направлена против того этнически «другого», который был самым видимым и самым нежелательным элементом в определенном регионе. Например, в Добрудже целью их атак в большинстве случаев были этнические болгары. См. Puiu Dumitru Bordeiu, Mișcarea Legionară în Dobrogea între 1933–1941 (Constanța: Ex Ponto, 2003), p. 100. Мирча Элиаде, возможно, самый блистательный румынский интеллектуал правых взглядов межвоенного периода и пламенный сторонник Железной гвардии в середине 1930-х гг., поддержал введение самых суровых мер против всех меньшинств в Румынии в своей знаменитой статье «Слепые пилоты», опубликованной в сентябре 1937 г… См. Scurtu, ed. Ideologie și formațiuni de dreapta, vol. IV, pp. 342346.

80

См.: Mark Mazower, Dark Continent: Europe’s Twentieth Century (New York: A. A. Knopf, 1999), pp. 12–31; Martin Blinkhorn, ed. Fascists and Conservatives: The Radical Right and the Establishment in Twentieth-Century Europe (Londra: Unwin Hyman, 1990).

81

О Кароле II как о самом коррумпированном монархе Европы см: Nagy-Talavera, The Green Shirts and the Others, p. 275. О Кароле как о короле-плейбое см.: Paul D. Quinlan, The Playboy King (Westport, CT: Greenwood Press, 1995). Большинство используемых в данной работе биографических данных о Кароле почерпнуты из последней из указанных книг.

82

Quinlan, The Playboy King, pp. 65–67.

83

Ibid., pp. 74–80.

84

Ibid., pp. 97–98.

85

Ibid., pp. 98-114.

86

Quinlan, The Playboy King, p. 116.

87

См.: Heinen, Die Legion „Erzengel Michael”in Rumanien, pp. 240–241; о Салазаре см.: Constantin Argetoianu, Însemnări zilnice, ed. Stelian Neagoe (București: Machiavelli, 1998–2003), vol. 3, p. 143.

88

Zoltân Rostâs, O istorie orală a școlii sociologice de la București (București: Printech, 2001), pp. 73–75.

89

См., например, заявление Юлиу Маниу перед группой журналистов, в конце 1938 – начале 1939 г., в котором он утверждал, что король с момента своей реставрации систематически преследовал цель разрушения демократического режима. Paraschiv și Țepelea, eds., luliu Maniu în fața istoriei, p. 362.

90

Mihail Manoilescu, Memorii (București: Editura Enciclopedică, 1993), vol. 2, p. 266; Vezi și Stan, luliu Maniu, pp. 218–223.

91

На это нам указывает язык, используемый Кейтом Хитчинсом (Keith Hitchins) в своей книге, которая всё еще остается одной из самых читаемых по современной румынской истории. См. Hitchins, Rumania, 1866–1918, pp. 378–379, 416.

92

Замечание Г. Гафенку, который в то время был видным членом партии Маниу, но в дальнейшем покинул его и примкнул к королевской диктатуре, чтобы занять в правительстве пост министра иностранных дел: «И если бы мы, по крайней мере, были бы перед лицом всесильной воли решительного, энергичного и величественного тирана <…> Но нет! „Тираном” был колеблющийся, симпатичный молодой человек с благими намерениями. [Он] пользовался всеобщим угодничеством не для того, чтобы провести радикальные реформы или совершить великие деяния, а всего лишь для удовлетворения мелких капризов, которые подчас были даже не его, а его друзей» (Gafencu, Însemnări politice 1929–1939, p. 42).

93

Mihail Manoilescu, Memorii, vol. 1, pp. 95–96.

94

Stan, luliu Maniu, p. 221; George I. Duca, Cronica unui român în veacul XX (Munchen: Jon Dumitru Verlag, 1984), vol. 2, pp. 282–283.

95

Crainic, Zile albe, zile negre, pp. 179–185.

96

Подробнее о Крайнике см.: Zigu Ornea, Tradiționalism și modernitatea în deceniul al treilea (București: Eminescu, 1980), pp. 133–135, 284; Ornea, Anii treizeci, pp. 100129, 241–264.

97

Ornea, Anii treizeci. Extrema dreaptă românească, p. 250. В 1940 г. Крайник еще раз перешел на сторону короля и стал министром национальной пропаганды в последнем правительстве Кароля, в июле 1940 г. При совместном правлении легионеров и Иона Антонеску с сентября 1940 по январь 1941 г. он исполнял должность генерального секретаря в министерстве культуры, а при режиме Иона Антонеску был министром пропаганды с января по апрель 1941 г., когда из-за участия его дочери в легионерской демонстрации был отправлен в отставку. См. Crainic, Zile albe, zile negre, p. 350. В июне 1945 г., при коммунистическом режиме, Крайник был заочно осужден на пожизненное заключение, когда скрывался в одном из карпатских монастырей. В мае 1947 г. он сдался коммунистическим властям и провел в заключении пятнадцать лет – до апреля 1962 г., когда был освобожден с обязательством не заниматься «недозволенной» деятельностью. Крайник скончался в августе 1972 г. Статьи о Крайнике см. в Enciclopedia cugetare și Mircea Păcurariu, Dicționarul teologilor români (București: Editura Enciclopedică, 2002), доступно в http://biserica.org/WhosWho/DTR/ClNichiforCrainic. html (дата обращения: 13.07.2008).

98

Nichifor Crainic, Ortodoxie și etnocrație, cu o anexă. Programul statului etnocratic (București: Albatros, 1997; Cugetare, 1936), pp. 245–256.

99

Ibid., pp. 250–251.

100

См., например, мемуары правого румынского политика и карлиста Константина Арджетояну, который не был ни националистом, ни антисемитом. Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 1, p. 181.

101

Текст закона см.: Scurtu, ed. Ideologie și formațiuni de dreapta, vol. 4, pp. 58–60. Даже в такой форме по этому закону дискриминации подвергались приблизительно 80 тыс. румынских евреев, которые по различным причинам не могли воспользоваться положениями договора 1919 г. в отношении национальных меньшинств, обязавшего Румынию предоставить гражданство всем жителям Старого королевства и новых провинций. См. Carol lancu, Les Juifs en Roumanie (1919–1938): De l’émancipation à la marginalization (Paris: Peteers, 1996), pp. 91-117. Проблема натурализации евреев в Румынии имела долгую и трудную историю. Конституция 1866 г. предусматривала, что правом натурализации могут пользоваться только постоянные жители страны христианского вероисповедания. Берлинский конгресс 1878 г. сделал одним из предварительных условий признания независимости Румынии от Османской империи отмену этого ограничительного положения. Однако румынский парламент отказался выполнить свое обязательство, и большая часть евреев осталась иностранцами или лицами без гражданства в своей стране. Лишь некоторые евреи получали гражданство в индивидуальном порядке, по специальному решению парламента. См. lancu, Jews in Romania 1866–1919: From Exclusion to Emancipation, trad. de Carvel de Bussy (Boulder, CO: East European Monographs, 1996), pp. 37–67, 90-109.

102

См.: lancu, Les Juifs en Roumanie (1919–1938), pp. 280–287, 299–303.

103

См. пересказ Константина Арджетояну беседы Вайды с журналистом левоцентристских взглядов Теодореску-Браниште (Teodorescu-Braniște), состоявшейся в мае 1937 г. Ее содержание было пересказано мемуаристу другим журналистом, который при этой беседе присутствовал, см.: Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 2, pp. 231–232.

104

См. сборник речей и произведений Вайды-Воевод, Cuvântare către Națiunea Română (Cluj: Ofensiva Română, f. d.).

105

См. Valeriu Pop, Amintiri politice (București: Editura Vestala, 1999), pp. 86 и далее.

106

Цит. по: Roberts, Rumania: Political Problems of an Agrarian State, p. 194. Это цитата из брошюры Манойлеску 1922 г., направленной против Национал-царанистской партии и ее доктрины «царанизма».

107

Биографические данные Манойлеску см. в: Memorii, vol. 1, pp. 19–80. Про его аудиенцию у Муссолини см.: Ibid., pp. 63–65. Подробнее о Манойлеску и его экономических идеях, см.: Philippe C. Schmitter, „Reflections on Manoilescu and the Political Consequences of Delayed Development on the Periphery of Western Europe”, Social Change in Romania: A Debate on Development in a European Nation, ed. Kenneth Jowitt (Berkeley: Institute of International Studies, University of California, 1978), pp. 117–139.

108

Об отношениях Манойлеску и Кароля см.: Manoilescu, Memorii, vol. 1, pp. 104 и далее.

109

Manoilescu, Memorii, vol. 2, p. 223.

110

Ibid., pp. 268–303.

111

Ornea, Anii treizeci, pp. 265–279; Bordeiu, Mișcarea Legionară în Dobrogea, p. 75. Услуга, оказанная Манойлеску Железной гвардии, состояла в оказании финансовой поддержки газете Buna Vestire, которая была фактически печатным органом Железной гвардии. См.: Horia Sima, Era libertății. Statul național-legionar (Madrid: Mișcării legionare, 1982), pp. 21–22. Манойлеску всё же проявлял осторожность и никогда окончательно не порывал с Каролем. См., например, его статью от 26 марта 1937 г., в которой он выступал как за Румынию под управлением Железной гвардии, так и за Румынию Кароля II (Scurtu, ed. Ideologie și formațiunile de dreapta, p. 322).

112

Первая книга была издана в F. Alcan и вторая в Les reuvres franșaises.

113

Manoilescu, Memorii, vol. 2, pp. 313 и далее.

114

Ibid., p. 378.

115

Mihail Manoilescu, Le siècle du corporatism: Doctrine du corporatisme intégral et pur (Paris: Librairie Félix Alcan, 1934), pp. 39, 178–180.

116

См.: Z. Ornea, Anii treizeci, p. 274.

117

Manoilescu, Memorii, vol. 2, p. 375.

118

Ibid., pp. 372–373. О положении в коллегии адвокатов см.: lancu, Les Juifs en Roumanie (1919–1938), pp. 290–295.

119

Pop, Amintiri politice, pp. 166–191. О разрыве с LANC см. также: Codreanu, Pentru legionari, pp. 280–291.

120

Ibid., pp. 190 и далее.

121

О дипломатической истории аннексии Добруджи см.: Catherine Durandin, „La Russie, la Roumanie et les nouvelles frontières dans les Balkans: le cas de Dobrogea”, Cahiers du Monde russe et sovietique, 20, nr. 1 (janvier-mars 1979), pp. 61–65.

122

См.: Constantin lordachi, „Citizenship, Nation– and State-Building: The Integration of Northern Dobrogea into Romania, 1878–1913”, The Carl Beck Papers în Russian & East European Studies (Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2002), p. 8. Демографические данные по Северной Добрудже на момент ее аннексии всегда были очень спорными. Современные болгарские историки утверждают, что этнические болгары составляли приблизительно половину от общей численности населения, оцениваемой в 100 тыс. человек, в котором румыны составляли меньшинство. См.: Жеко Попов, Българите в Северна Добруджа 1878–1913 (София: Иван Вазов, 1991), с. 81 и след.

123

lordachi, Citizenship, Nation– and State-Building, pp. 28–31.

124

Ioan lavorschi, Colonizarea în România: Teză pentru doctorat în științele economice prezentată și susținută în octombrie 1937 (Iași: Institutul de arte grafice „Brawo”, 1937), pp. 44–45; lordachi, Citizenship, Nation– and State-Building, pp. 27–38. Как разъясняет Яворски, изначально под «чужеродным населением» понимались кандидаты на колонизацию из-за границы, которые не были этническими румынами. После присоединения Добруджи запрет был распространен на граждан страны – неэтнических румын. В конституции 1923 г. ст. 3 сохранилась в редакции конституции 1866 г.; ее исходный смысл был иным, чем тот, который ему придавали позднейшие интерпретации. См.: lavorschi, Colonizarea în România, pp. 18–20.

125

Ibid., p. 46.

126

lavorschi, Colonizarea în România, pp. 147–151; см. также: lordachi, Citizenship, Nation– and State-Building, p. 32.

127

Цит. по: lavorschi, Colonizarea în România, p. 52.

128

Об усилиях правительства по развитию Добруджи см.: lordachi, Citizenship, Nation-and State-Building, pp. 43–46; Durandin, „La Russie, la Roumanie et les nouvel – les frontières dans les Balkans”, pp. 66–67.

129

lordachi, Citizenship, Nation– and State-Building, p. 36. Болгарские источники, как легко было предвидеть, продолжали подвергать сомнению истинность этих данных и настаивали на том, что этнические болгары составляли большинство населения провинции даже в 1912 г., но в данном случае их аргументы кажутся преувеличенными. См.: Попов, Българите…, с. 85–105.

130

Расчеты произведены по книге Мануилэ: Studiu etnografic, pp. 34–47. Иордаки излагает историю об интегрировании провинции в румынское государство и нацию, включая ее колонизацию и национализацию ее населения. Мое мнение отличается от его точки зрения лишь акцентами: в то время, как Иордаке приписывает успехи румын в данной области целенаправленным действиям государства (см. особенно lordachi, Citizenship, Nation– and State-Building, pp. 2, 36), я считаю, что решающее значение имело спонтанное движение населения и новые экономические возможности.

131

Jean Nouzille, „La frontière bulgaro-roumaine en Dobroudja”, Revue Roumaine d’Histoire, 35, nr. 1–2 (1996), pp. 36–37.

132

См.: lavorschi, Colonizarea în România, pp. 45, 130–131; Constantin Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, Sociologie românească, 3, nr. 4–6 (1938), pp. 120–121.

133

Roberts, Rumania: Political Problems of an Agrarian State, pp. 22–39; Katherine Ver-dery, Transylvanian Villagers: Three Centuries of Political, Economic, and Ethnic Change (Berkeley: University of California Press, 1983), pp. 278–280.

134

lavorschi, Colonizarea în România, p. 73; Victor Axenciuc, Evoluția economică a României. Cercetări statistico-istorice. 1859–1947, vol. 2, Agricultura (București: Editura Academiei, 1996), p. 107

135

lavorschi, Colonizarea în România, pp. 66, 153. В этом частном случае венгерские фермеры, расселенные на основании венгерского закона 1881 г., обнаружили, что часть их земли оказалась лишней по сравнению с установленным для экспроприированной области максимумом.

136

Ibid., p. 68.

137

Ibid., pp. 131–133; Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, pp. 121–123. Для ознакомления с современным болгарским анализом см.: „Становище на Комисията за проучване на спорни въпроси между България и Румуния относно аграрния режим и поданство на българите в Добруджа”, Петър Тодоров, Косо Пенчиков, Марин Цуцов, Стела Изворска, Антонина Кузманова, ред. Извори за историята на Добруджа 1919–1941 (София: Издателство на Българската академия на науките, 1993), т. 2, с. 264–266.

138

О ВДРО и ее сложных отношениях с болгарским и международным коммунистическим движением, которое пыталось подчинить ее своему контролю, но преуспело в этом лишь отчасти, см.: Ibid., особенно сс. 75-192. См. также румынские документы в: Dan Cătănuș, ed., Cadrilaterul. Ideologie cominternistă și iredentism bulgar, 1919–1940 (București: Institutul Național pentru Studiul totalitarismului, 2001). О ВРОМ см.: Hugh Poulton, Who Are the Macedonians? (Bloomington: Indiana University Press, 1995), pp. 92–99.

139

Об этой беседе см. Arcadie Gherasim, Schimbul de populații între state (București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1943), pp. 69–72. Турки ожидали, что эмигрируют 170 тыс. мусульман, но выехали лишь 70 тыс. человек.

140

lavorschi, Colonizarea în România, p. 135.

141

См.: Todorov et al., eds., Izvori za istoriata na Dobrugia, p. 464.

142

См.: Sabin Manuilă, „The Population of Dobrogea”, „Dobrogea”, Studii romanești, 4 (București: Academia Romană, 1940), pp. 187–188; Anton Golopenția, „Populația teritoriilor românești desprinse în 1940”, idem, Opere complete, vol. 2, Statistică, demografie și geopolitică, ed. Sanda Golopenția (București: Editura Enciclopedică, 2002), p. 550.

143

См.: Colonizarea și organizarea frontierelor României Mari (București: Tipografia Ministerului de Război, 1925).

144

Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, p. 123; lavorschi, Colonizarea în România, pp. 122–123.

145

Об арумынах см.: Tom Winnifrith, The Vlachs: The History of the Balkan People (New York: St. Martin’s Press, 1987); Centre d’étude des civilisations de l’Europe centrale et du sud-est, Les Aroumains, cahier nr. 8 (Paris: INALCO, 1989).

146

См.: Jelavich, P. Jelavich, The Establishment of the Balkan National States, p. 210; Georgi Barbolov, „Politika na Bukaresht v Makedoniia po Arumunskiia vopros prez 18781913 godina”, Istoricheski Pregled (Bulgaria), 49, nr. 1 (1993), pp. 148–163.

147

См.: Stephen Ladas, The Exchange of Minorities: Bulgaria, Greece and Turkey (New York: Macmillan, 1932); Charles King, The Black Sea: A History (Oxford: Oxford University Press, 2004), pp. 122–123, 439, 644–660.

148

О колонизации греческих беженцев и ее воздействии на местных арумын см.: Elizabeth Kontogiorgi, Population Exchange in Greek Macedonia: The Rural Settlement of Refugees, 1922–1930 (Oxford: Clarendon Press, 2006), pp. 97-162, 236–240.

149

Vlasis Vlasidis, „Consequences of the Demographic and Social Re-Arrangements on the Vlach-Speaking Element în Greek Macedonia (1923–1926)”, Revue des Etudes Sud-Est Eu-ropéennes, 36, nr. 1 (1998), pp. 161–163; Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, pp. 123–128.

150

Vlasidis, „Consequences”, pp. 164–167; Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, pp. 128134.

151

Статистические данные приведены по: Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, p. 154. Ошибка – общее количество колонистов ниже суммы их числа по двум категориям – принадлежит источнику. Об изменениях названия Управления колонизации и его обязанностях см.: lavorschi, Colonizarea în România, pp. 76–79.

152

Colonizarea în Cadrilater: Memoriu Adresat Guvernului și tuturor factorilor răspunzători (Silistra: Tip. Ion P. Davidescu, 1926), pp. 5–6, 12.

153

Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, p. 151; также см. ibid., pp. 150–153.

154

Тот факт, что ВДРО сформировалось в сентябре 1925 г., всего через месяц после прибытия первого транспорта с македонцами, едва ли можно считать простым совпадением; см.: Тодоров и др., ред. Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2 (София: Издателство на Българската академия на науките, 1993), с. 75–79.

155

Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, pp. 153–154. Позднейшие болгарские источники ссылаются на случай в Кочине как на типичный пример румынских зверств. См.: Тодоров и др., ред. Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2, с. 464.

156

Ibid., pp. 108–109. Доклад болгарского посольства в Бухаресте по поводу зверств арумын в сентябре 1928 г. см.: ibid., p. 122.

157

Об изменениях в румынской политике в конце 1930-х гг. см.: Vlasidis, „Consequences”, p. 170; Kontogiorgi, Population Exchange in Greek Macedonia, p. 240; Noe, „Colonizarea Cadrilaterului”, pp. 153–154.

158

См.: Bordeiu, Mișcarea Legionară în Dobrogea, pp. 96–97, 117–118, 151, 175–176, 209, 223, 281.

159

„Desbaterile Adunării Deputaților”, MO, nr. 33, 9 martie 1937.

160

Constantin C. Giurescu, Colonizarea Românilor de peste hotare. Interpelare desvoltată în camera deputaților în ședințele din 25 februarie și 4 martie 1937 (București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1937), pp. 4-18.

161

Ibid., pp. 34 и далее.

162

Ibid., p. 30.

163

G. lonescu-Sisești, Colonizarea. Discursuri ținute în ședința de la 2 aprilie a Senatului și în ședința de la 15 aprilie 1940 a Adunării Deputaților, cu prilejul discuției proiectelor de lege al colonizării de G. lonescu-Sisești, Ministrul Agriculturii și Domeniilor (București: Monitorul Oficial și Imprimeriile Statului, 1940), особенно сс. 9-10, 12.

164

Как сказал Кароль II К. Арджетояну, единственное достоинство Тэтэреску состояло в том, что он «умеет слушаться» (Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 3, p. 215).

165

Об улучшении состояния национальной и региональной экономики Румынии во второй половине 1930-х гг. см.: Rumania: Political Problems of an Agrarian State, pp. 198–205; Mazower, Dark Continent, pp. 128–132.

166

О ненависти румынского общественного мнения по отношению к Е. Лупеску см., например: Gafencu, Însemnări politice, 1929–1939, pp. 21–22.

167

Традиция эта зародилась еще в Старом королевстве перед Первой мировой войной, когда правом голоса обладало незначительное меньшинство мужчин, владевших недвижимой собственностью, а избирательный процесс был опорочен широко распространенным подкупом избирателей и насилием со стороны «местных агентов власти», т. е. со стороны префектов и полицейских чинов. Правящие партии время от времени сменяли друг друга по решению Короны, а не избирателей. Эта практика, несмотря на предоставление в 1919 г. избирательного права всем мужчинам, просуществовала до 1937 г.; все назначенные накануне выборов правительственные команды неизменно выигрывали выборы. Хотя возможности подкупа избирателей со стороны правительства сократились в связи с резким ростом количества имеющих право голоса, применение насилия и запугивания властями предержащими даже расширилось. Одним из новшеств, введенных в 1926 г. Национал-либеральной партией в ответ на возросшую численность избирателей, был закон, который предоставлял партии, набравшей свыше 40 % голосов, абсолютное большинство в Палате депутатов. См.: Hitchins, Rumania, 1866–1947, pp. 90-136, особенно p. 94, и pp. 378–386, особенно p. 384.

168

Перед тем как вновь назначить 17 ноября Тэтэреску на должность, Кароль спросил у Иона Михалаке, одного из лидеров Национал-царанистской партии, который, в отличие от Маниу, считал возможным сотрудничество с королем при формировании правительства, не желает ли он занять этот пост. Непременным условием Кароля было введение в состав такого правительства Михалаке и Вайды-Воевода и невключение Маниу. Если бы Михалаке согласился, он был бы исключен из НЦП и превратился в безгласное орудие Кароля. См.: Haynes, „Reluctant Allies?”, p. 115. О восприятии Тэтэреску как «изношенного» см.: Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 3, pp. 218, 227.

169

О результатах выборов см.: C. Enescu, „Semnificația alegerilor din decemvrie 1937”, Sociologie românească, 2 (1937), nr. 11–12, pp. 512–526, особенно p. 521.

170

См.: Carol al Il-lea, Între datorie și pasiune. Însemnări zilnice, ed. Marcel-Dumitru Ciu-că, Narcis Dorin Ion (București: Silex, 1995), vol. 2, pp. 230–234. Во время недолгого правления кузистов Кароль выступил с рядом заявлений, в которых выражал твердую поддержку их политике, включая и антисемитские меры. Argetoianu, Însemnări zilnice, pp. 4, 35, 51–53, 82. Эти заявления следует, вероятно, воспринимать как еще один признак неспособности Кароля проводить какую-либо последовательную политику.

171

Текст чрезвычайного указа см.: Scurtu, ed. Ideologie și formațiuni de dreapta, vol. 4, pp. 394–398. О правительстве НХП см.: Shapiro, „Prelude to Dictatorship in Romania”, pp. 45–88; ICHR, Final Report (Iași: Polirom, 2005), pp. 40–43; Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 4, pp. 49–50, 57–60, 65, 70, 73, 83, 92, 101–115.

172

31 октября 1939 г. Кароль записал в своем дневнике содержание беседы с А. К. Кузой и добавил: «…я опроверг [его] антисемитские теории как форму». Хотя смысл этого «как форму» столь же темен в румынском оригинале, как и в русском переводе, это замечание, несомненно, указывает на то, что король Кароль презирал Кузу и был сыт по горло последствиями применения кузистских «теорий» на практике. О решении Кароля использовать кузистский антисемитизм против антисемитизма железногвардейцев см.: Nagy-Talavera, The Green Shirts and the Others, p. 294; Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 1, partea I, pp. 65–66.

173

См.: Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 4, pp. 143, 154; и Duca, Cronica unui român în veacul XX, vol. 2, pp. 216, 218.

174

О положении в НЦП см.: Ioan Hudița, Jurnal politic, 16 septembrie 1938 – 30 aprilie 1939, ed. Dan Berendei (București: Editura Fundației PRO, 2003), pp. 24, 90, 253–254. (Здесь и далее дневники Худицэ отмечены как Hudița, Jurnal politic, с последующим указанием годов в квадратных скобках) Hudița, Jurnal politic, [1939], pp. 67, 71, 110, 116–117, 190, 220; Hudița, Jurnal politic, [1940], pp. 83–85. С конца 1940 г. Худицэ был заместителем генерального секретаря НЦП, близким другом и доверенным лицом Юлиу Маниу. Его очень подробные дневники, охватывающие период после 1938 г., являются бесценным источником по социальной и политической истории Румынии того периода.

175

Даже Ион Михалаке, заместитель Ю. Маниу, согласился на некоторое время принять звание королевского советника, что предполагало ношение особой формы и присоединение к Фронту. См.: Hudița, Jurnal politic, [1940], p. 84.

176

О первых реакциях на убийство Кодряну и других видных легионеров см.: Hudița, Jurnal politic, [1938–1939], pp. 117–119; Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 5, pp. 241243; Alexandru Cretzianu, Relapse into Bondage: Political Memoirs of a Romanian Diplomat, 1918–1947, ed. Sherman David Specter (Iași: Center for Romanian Studies, 1998), p. 103; Duca, Cronica unui român în veacul XX, vol. 2, p. 237. Крецяну напомнил следующие слова Виктора Антонеску, бывшего политического деятеля НЦП, на тот момент министра иностранных дел и будущего королевского советника: «По крайней мере, теперь мы можем быть уверены, что [Кароль] в один прекрасный день не выпустит Кодряну из тюрьмы и не назначит премьер-министром».

177

См.: Heinen, Die Legion „Erzengel Michael”, pp. 375–379.

178

См.: ICHR, Final Report, pp. 41, 50–53. О политике в отношении нееврейских этнических меньшинств см.: Mariana Hausleitner, Deutsche und Juden in Bessarabien 1814–1941: Zur minderheiten Politik Russlands und Grossrumăniens (Munchen: IKGS Verlag, 2005), pp. 111–112; Hausleitner, Die Rumănisierung der Bukowina, pp. 306307; Arkadii Jukovskii, Istoria Bukovini, partea a II-a (Cernauți: Vidavnicia spilka „Chas”, 1993), pp. 142–145. О протестах Ю. Маниу против того, что он считал привилегиями меньшинств, см.: „Domnul luliu Maniu despre situația și parlamentul FNR, 30 iulie 39”, Paraschiv, Țepelea, eds., Iuliu Maniu în fața istoriei, p. 403.

179

См. примечание в: Lya Benjamin, Sergiu Stanciu, ed. Evreii din România între anii 1940–1944, vol. 1, Legislația antievreească (București: Hasefer, 1993), p. 76 (далее: Benjamin, Stanciu, ed. Legislația antievreească).

180

Название цитирует меморандум С. Мануилэ, представленный Иону Антонеску в октябре 1941 г.: ANI, Fond Sabin Manuilă, f. XII/211, f. 2.

181

Об отношении Национал-царанистской партии к внешней политике Кароля см.: Hudița, Jurnal politic, [1938–1939], pp. 19–24; [1940–1940], p. 85; [1941–1942], pp. 23–24, 62, 217, 362, 382.

182

См.: Rebecca Haynes, Romanian Policy towards Germany, 1936–1940 (New York: St. Martin’s Press, 2000), особенно pp. 167–169, 177.

183

Ibid., pp. 67-101; Balta, Rumănien und die Grofimăchte, in der Ara Antonescu, 19401944 (Stuttgart: F. Steiner, 2005), pp. 60–63.

184

Carol al Il-lea, Între datorie și pasiune, vol. 1, pp. 305, 329, 338, 409 (цитата на p. 338).

185

Ibid., vol. 2, p. 171.

186

Ibid., vol. 2, pp. 171, 176–179 (цитата на p. 177).

187

Указ о преобразовании ФНВ в Партию нации был опубликован на следующий день после подписания капитуляции Франции в Monitorul Oficial (см. MO, nr. 2056). Указ опубликован также и в Scurtu et al., eds., Documente privind istoria României, p. 474.

188

Valer Pop, Bătălia pentru Ardeal, Colecția „Mărturii, evocări, memorii”, ed. Nicolae Mareș (N. p.: Colosseum, 1990), p. 30.

189

О Вайде смотри его меморандум королю от 9 июля 1940 г. в: ANI, Fond Alexandru Vaida-Voevod, f. 265. О Георге Брэтиану см.: Hudița, Jurnal politic, [1938–1939], p. 333; Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, p. 232. О Хории Симе см.: ibid., pp. 191–192, 235; Bordeiu, Mișcarea Legionară în Dobrogea, p. 211.

190

Об обстоятельствах уступки Бессарабии и северной Буковины и последующих событиях см.: Ioan Scurtu, Constantin Hlihor, Complot împotriva României. Basarabia, nordul Bucovinei și ținutul Herța în vâltoarea celui de-al doilea război mondial (București: Editura Academiei de înalte studii militare, 1994), pp. 7-31. О заседании Коронного совета, на котором было принято решение об уступке территорий, см.: Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, pp. 198–205,

191

См.: Hudița, Jurnal politic, [1940], pp. 227–288.

192

Valer Pop, Bătălia pentru Ardeal, pp. 31–35; Hitchins, Rumania, 1866–1947, pp. 445447; Mihail Manoilescu, Dictatul de la Viena. Memorii iulie-august 1940, ed. Valeriu Dinu (București: Editura enciclopedică, 1991), pp. 46–49.

193

См., например: Hudița, Jurnal politic, [1940], p. 202, запись от 22 июня 1940 г.

194

См.: Ibid., [1938–1939], pp. 19, 24, 67, 93, 343; [1939], pp. 131, 171, 190, 238; [1940], pp. 14, 84–85, 91, 202, 205, 237, 265, 279–280, 304. Весьма проамерикански и профранцузски настроенный Георге И. Дука (George I. Duca) в тот момент также чувствовал, как явствует из его дневниковой записи от 7 июня 1940 г., что у короля не было иного выбора. См.: Duca, Cronica unui român în veacul XX, vol. 2, pp. 269–270.

195

Тексты законов вместе с пояснениями министра Груя см.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 37–51.

196

Lya Benjamin, „Studiu introductiv”, Ibid., pp. xxx и след.

197

Ibid., pp. 39, 51. Чрезвычайный указ о преобразовании ФНВ в Партию нации опубликован в Scurtu et al., eds. Documente privind istoria României, doc. 125, p. 474.

198

См.: Haynes, Romanian Policy towards Germany, pp. 23, 154–156; Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 1, pp. 17–20, 96–97, și ibid., vol. 2, pp. 291, 364.

199

Очень полезную дискуссию о присущих «принципу национальностей» рисках см.: David Laitin, „Ethnic Cleansing, Liberal Style, MacArthur Foundation Program”, Transnational Security Working Paper Series, nr. 4 (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology, 1995).

200

О соглашении Гитлера – Муссолини и перемещении немцев из Тироля, которое во всех отношениях было очень похоже на принудительный обмен, см.: C. F. Latour, „Germany, Italy and South Tyrol, 1938-45”, HistoricalJournal, 8, nr. 1 (1965), pp. 95-111.

201

Manoilescu, Dictatul de la Viena, pp. 79–80.

202

Ibid., p. 170.

203

Ibid., pp. 146–147.

204

Ibid., pp. 279–281. В переписке с Валером Попом в июне – июле 1942 г. Ю. Маниу обвинил последнего в утрате севера Трансильвании. Он также утверждал, что сам факт обсуждения этого вопроса с венграми являлся «предательством». С копиями этих писем можно ознакомиться в AIH, Dimitri G. Popescu papers, box 2.

205

Manoilescu, Dictatul de la Viena, pp. 105–124, mai ales pp. 118–119, 124.

206

См.: Manuilă, Studiu etnografic, p. 34; ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/211/1941, f. 10.

207

Manoilescu, Dctatul de la Viena, p. 194.

208

См.: Pop, Bătălia pentru Ardeal, p. 96; Hitchins, Rumania, 1866–1947, p. 450.

209

Венгерский меморандум от 24 августа 1940 г. цит. по: Pop, Bătălia pentru Ardeal, pp. 130–131.

210

Pop, Bătălia pentru Ardeal, pp. 171–172.

211

Среди тех, кто выступил и проголосовал «против», числились Дину Брэтиану, два лидера НЦП – Михай Попович и Ион Михалаке (Маниу отсутствовал, поскольку ему не удалось вовремя вернуться из Трансильвании) и Хория Сима. Н. Йорга, К. Арджетояну, все члены правительства и даже два легионера высказались «за». См.: Carol al Il-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, p. 249; Hudița, Jurnal politic, [1940], p. 299; Pop, Bătălia pentru Ardeal, pp. 181–184.

212

Pop, Bătălia pentru Ardeal, p. 190; Golopenția, „Populația teritoriilor”, Opere complete, vol. 2, pp. 551–556. Венгры провели в 1941 г. свою перепись на данной территории, и данные их переписи очень отличались от данных румынской: 1343 тыс. мадьяр и 1069 тыс. румын. Эта разница могла возникнуть вследствие перемещения беженцев. См.: Daniel Csatâri, Dans la tournemente: Les relations hungaro-roumaines de 1940 à 1945 (Budapesta: Akadémiai Kiadó, 1974), p. 39, Nr. 1.

213

Для плодотворной дискуссии см.: Haynes, Romanian Policy towards Germany, pp. 154–159.

214

См., Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România (serie specială), vol. 2: Lya Benjamin, ed., Problema evreească în stenogramele Consiliului de Miniștri (București: Hasefer, 1996), pp. 52–53.

215

AMAE, E.9/71, vol. 234, f. 98.

216

Наиболее полный обзор евгенического движения в Румынии можно найти в: Bucur, Eugenics and Modernization, pp. 46–77.

217

Биографические данные о Юлиу Молдоване даны по: ibid., pp. 26–36.

218

См.: I. Făcăoaru, „Privire critică asupra legii finlandeze de sterilizare în comparație cu legea germană”, Buletin eugenic și biopolitic, 8, nr. 10–12 (1937), p. 341.

219

О структуре и членах ФНВ см.: Florin Muller, Metamorfoze ale politicului românesc (București: Editura Universității din București, 2005), pp. 211–245.

220

См.: Pamfil Matei, „Asociațiunea transilvăneană pentru literatura română și cultura poporului român” (ASTRA) și rolul ei în cultura națională (1861–1950) (Cluj-Napoca: Dacia, 1986), pp. 48-100.

221

Ibid., pp. 101–102; Bucur, Eugenics and Modernization, p. 33.

222

См.: Maria Bucur, „From Private Philanthropy to Public Institutions: The Rockefeller Foundation and Public Health in Inter-War Romania”, Romanian Civilization, 4, nr. 2 (1995), pp. 47–60, особенно 50–52, 57; Bucur, Eugenics and Modernization, p. 61.

223

Bucur, Eugenics and Modernization, pp. 10–13.

224

Iuliu Moldovan, Biopolitica (Cluj: Institutul de igienă și igienă socială din Cluj, 1926), pp. 10–15, 42–43.

225

Ibid., pp. 71–72.

226

Ibid., pp. 90–92.

227

luliu Moldovan, Biopolitica, p. 67.

228

Ibid., pp. 42–50.

229

Ibid., pp. 39–41, 73–86.

230

Ibid., pp. 68–69, 72.

231

См.: ibid., pp. 46-121, особенно pp. 32–36, 106–110.

232

Matei, „Asociatiunea transilvană”, p. 102.

233

Ibid.

234

Iuliu Moldovan, „Eugenia – igiena națiunei, III”, Buletin eugenic și biopolitic, 1, nr. 3 (1927), p. 61; и замечание редакции в Buletin eugenic și biopolitic, 14, nr. 9-10 (1943), p. 352.

235

По мнению Ю. Молдована, «расовая теория представляет собственную расу как самую выдающуюся в мире, в данном случае это нордическая раса, высокорослая, долихоцефальная, которая воплощает в себе в самых идеальных пропорциях самые избранные качества человеческого естества, презрительно дистанцируясь от остальных низших рас или народов». Цитируется по: Matei, „Asociațiunea transilvană”, p. 104. Цитата из выступления Ю. Молдована в 1934 г. в Тыргу-Муреш, при открытии генерального собрания ASTRA.

236

О хвалебном мнении Ю. Молдована в отношении нацистских достижений и его вере в мобилизующий потенциал расистской идеи см.: Matei, „Asociațiunea transilvană”, p. 104; luliu Moldovan, Introducere în etnobiologie și biopolitică (Sibiu: Editura subsecției eugenice și biopolitice a Astrei, 1944), pp. 169–170.

237

Этот термин сближается с немецким „Volk”. См.: Katherine Verdery, What Was Socialism, and What Comes Next? (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996), p. 329, n. 60. В декабре 1940 г., когда легионеры были у власти, Центральный комитет ASTRA решил кооптировать в свои члены О. Комшю вместе с Хорией Симой и другими лидерами Железной гвардии. См.: Matei, „Asociațiunea transilvană”, pp. 110–111.

238

Dr. Ovidiu Comșia, „Spațiul biologic (partea I)”, Buletin eugenic și biopolitic, 7, nr. 1112 (noiembrie-decembrie 1936), p. 328.

239

Ibid., p. 332.

240

См.: Comșia, „Spațiul biologic (partea II)”, Buletin eugenic și biopolitic, 8, nr. 6–7 (1937), pp. 183–190; Comșia, „Neamul regenerat”, Buletin eugenic și biopolitic, 8, nr. 10–12 (1937), pp. 304–316; Comșia, „Destinul în perspectivele istoriei și a biologiei”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 1–2 (1938), pp. 3-12; Comșia, „Biologie și istorie”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 5–6 (1938), pp. 165–182; Comșia, „Biologia în interpretarea istoriei”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 9-10 (1938), pp. 257–264.

241

Moldovan, Introducere, p. 21.

242

О развитии и изменениях концепции razza в фашистской Италии см.: Aaron Gillette, „Guido Landra and the Office of Racial Studies in Fascist Italy”, Holocaust and Genocide Studies, 16, nr. 3 (2002), pp. 357–375.

243

Gheorghe Vornica, „Concepția de rasă în Italia fascistă”, Buletin eugenic și biopolitic, 12, nr. 9-12 (1941), pp. 179–186, и рецензия на итальянские исследования в: Buletin eugenic și biopolitic, 10, nr. 7–9 (1939), p. 250.

244

Moldovan, Introducere, p. 146.

245

Ср. Moldovan, „Eugenia – Igiena Națiunii”, Buletin biologic și biopolitic, vol. 1, nr. 3 (1927), p. 61; Moldovan, Introducere, p. 14.

246

Râmneanțu, „Înrudire de sânge”, Buletin eugenic și biopolitic, 14, nr. 7–8 (1943), p. 236.

О стипендии Рымнянцу в Соединенных Штатах см.: Vladimir Trebici, „Dr. Sabin Manuilă, organizatorul statisticii științifice în România”, Sabin Manuilă. Istorie și demografie. Studii privind societatea românească între secolele XVI–XX, eds. Sorina Bolovan și Ioan Bolovan (Cluj-Napoca: Centrul de Studii Transilvane, 1995), p. 13. Как отметил Мариус Турда, Рымнянцу разработал «биологическую модель идентичности, основанную на научно измеряемых свойствах крови». См.: Turda, „The Nation as Object”, p. 435.

247

Moldovan, Introducere, p. 21.

248

Petru Râmneanțu, „Problema căsătoriilor mixte din Transilvania în perioada dela 1920–1937”, Buletin eugenic și biopolitic, 8, nr. 10–11 (1937), pp. 336–337.

249

См.: Bucur, Eugenics and Modernization, p. 112; Turda, „The Nation as Object”, 422, p. 439.

250

См.: I(ordache) Făcăoaru, „Legiuirile recente pentru sterilizarea eugenica”, Buletin eugenic și biopolitic, 8, nr. 8-10 (1934), pp. 231–239; Făcăoaru, „Legea germană privitoare la moșia succesorală (Reichserbhofgesetz)”, Buletin eugenic și biopolitic, 6, nr. 1–3 (1935), pp. 76–83; Făcăoaru, „Legea pentru apărarea sănătății ereditare a poporului german (Ehegesundheitsgesetz)”, Buletin eugenic și biopolitic, 7, nr. 1–2 (1936), pp. 4953; Făcăoaru, „Introducerea eugeniei în învățământul german de toate gradele”, Buletin eugenic și biopolitic, 7, nr. 8-10 (1936), pp. 266–277; Făcăoaru, „Privire critică asupra legii finlandeze”, pp. 339354.

251

Făcăoaru, „Introducerea eugeniei”, p. 276.

252

Bucur, „From Private Philanthropy to Public Institutions”, pp. 50, 57, n. 30.

253

См.: „Privire critică asupra legii finlandeze”, p. 339. И. Фэкэоару сокрушался по поводу «этнического промискуитета» в Соединенных Штатах.

254

Buletin biologic și biopolitic, 9, nr. 1–2 (1938), p. 58.

255

„Cronica”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 5–6 (1938), pp. 191–192. В данной работе я использую термин «цыган» только при прямом цитировании, в остальных случаях использую термин «ром».

256

„Cronica”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 7–8 (1938), p. 256.

257

„Cronica”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 1–2 (1938), p. 58.

258

I(ordache) Făcăoaru, „Înmulțirea disgenicilor și costul lor pentru societate și stat”, Buletin eugenic și biopolitic, 7, nr. 4–6 (1935), pp. 182–183. Подобные антицыганские высказывания Иордаке Фэкэоару цитируются в: Bucur, Eugenics and Modernization, p. 111, и в: ICHR, Final Report (Iași: Polirom, 2004), p. 224.

259

Buletin eugenic și biopolitic, 10, nr. 3–4 (1939), p. 127.

260

См.: Făcăoaru, „Amestecul rasial și etnic în România”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 9-10 (1938), p. 285.

261

Moldovan, Introducere, pp. 32 и 170 соответственно.

262

I. Făcăoaru, „Valoarea biorasială a națiunilor europene și a provinciilor românești. O primă încercare de ierarhizare etnică”, Buletin eugenic și biopolitic, 14, nr. 9-10 (1943), pp. 279–310, особенно pp. 287, 306. Эта статья была подвергнута критике в редакционной заметке в том же номере журнала Buletin eugenic și biopolitic (с. 352) – беспрецедентный случай в практике издателей данного журнала.

263

О нацистской политике колонизации и перемещения как части общего плана расового улучшения см.: Michael Burleigh, Germany Turns Eastwards: A Study of Ostforsc-hung in the Third Reich (Cambridge: Cambridge University Press, 1988), pp. 155–235; Burleigh și Wolfgang Wippermann, The Racial State: Germany 1933–1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 1991), pp. 280–283.

264

„Cronica”, Buletin eugenic și biopolitic, 9, nr. 1–2 (1938), p. 58; Buletin eugenic și biopolitic, 12, nr. 9-12 (1941), p. 194; Buletin eugenic și biopolitic, 13, nr. 5–8 (1942), p. 276; Buletin eugenic și biopolitic, 14, nr. 3–4 (1943), p. 133.

265

I. Făcăoaru, Antropologia în stat ca știință și ca obiect de învățământ (Cluj: N.p., n.d.), p. 42–43. На цитируемых страницах И. Фэкэоару в действительности говорит «о меньшинствах второй категории». Тщетно искал я тех, кто составляли «первую категорию», или более внятное объяснение того, что представляла из себя вторая категория. Полагаю, что «низшие меньшинства» – наиболее вероятная интерпретация.

266

Ibid, pp. 45–46.

267

C. Radu, „Politica demografică în Italia”, Buletin eugenic și biopolitic, 13, nr. 1–4 (1942), pp. 36–63. О политике рурализаии Муссолини см, Carl Ipsen, Dictating Demography: The Problem of Popuation in Fascist Italy, Cambridge Studies în Population, Economy and Society in Past Times, 28 (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1996), pp. 94-117; Mauro Starnpacchia, Ruralizzare l’Italia! Agricoltura e bonifiche tra Mussolini e Serpieri, 1928–1943 (Milano: F Angeli, 2000), особенно pp. 207 и след.

268

Moldovan, Introducere, p. 166; Petru Râmneanțu, Problemele etno-biologice ale Transilvaniei (Sibiu: Institutul de arte grafice „Dacia Traiana” S. A., 1943), p. 23. В других местах и приблизительно в тот же период Рымнянцу утверждал, что все будущие колонисты должны будут подвергнуться отбору по биологическим критериям. См., Râmneanțu, „Sânge și glie” (Sibiu: Tipografia „Cartea românească din Cluj”, 1943), pp. 20–22.

269

Bucur, Eugenics and Modernization, pp. 36–41.

270

См.: Turda, „The Nation as Object”, p. 435.

271

Десятилетия спустя после его смерти (в 1964 г. в США) Мануилэ продолжают чествовать в Румынии и даже на Западе и в Израиле как героя, и лишь недавно специалисты начали раскрывать менее благородные стороны его личности. См. панегирик Сабину Мануилэ в: Vladimir Trebici, „Dr. Sabin Manuilă”, pp. 7-25, а также Sorina și Ioan Bolovan, „Introduction”, Sabin Manuilă: Studies on the Historical Ethnography of Romania, ed. S. și I. Bolovan (Cluj-Napoca: Center for Transylvanian Studies, 1992), pp. 7-18. О меняющемся восприятии на Западе см.: Bucur, Eugenics and Modernization, pp. 147, 256, n. 65. Десятилетиями длился спор вокруг книги, выпущенной в 1950 г. С. Мануилэ совместно с Вильгельмом Фильдерманом, бывшим лидером Федерации союзов еврейских общин, под названием «Региональное развитие еврейского населения Румынии» (Regional Development of the Jewish Population in Romania (Hallandale, FL: Romanian Historical Studies, 1956). В этой книге преуменьшается количество жертв преследования евреев в Румынии в период войны. См. об этом споре: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 393–402.

272

Trebici, „Dr. Sabin Manuilă”, p. 8. Биографические данные С. Мануилэ взяты из: Trebici, S. și I. Bolovan, „Introduction”.

273

См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XIl/95/1934, ff. 1–2; XII/165/1939, f. 2.

274

Цит. по: Bucur, „From Private Philanthropy to Public Institutions”, p. 55.

275

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/95/1934, ff. 2 и след. См. жалобы Александра Вайды-Воевода на румынских политиков, медливших с выделением фондов на проведение переписи в: Alexandru Vaida-Voevod, Memorii, vol. 2 (Cluj-Napoca: Dacia, 1995), f. 268.

276

Recensământul general al populației României din 29 decemvrie 1930, vol. 1-10 (București: Editura Institutului central de statistică, 1938–1940).

277

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/95/1934, ff. 3–5. Его заметки по курсу лекций о биометрии 1928–1929 гг. см.: ibid., XII/30/1928 и XII/29. См. также: Trebici, „Dr. Sabin Manuilă”, pp. 20–22.

278

См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/165/1939; Trebici, „Dr. Sabin Manuilă”, pp. 13–17.

279

Штробе цит. по: Sorina și Ioan Bolovan, „Introduction”, pp. 11–12.

280

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/97, ff. 1–2.

281

Ibid., XII/195/1940, f. 1.

282

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/195/1940, f. 4.

283

Theodore M. Porter, Trust in Numbers: The Pursuit of Objectivity в Science and Public Life (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995), p. 77.

284

См. воспоминания социолога Генри Шталя, который на тот момент был заместителем С. Мануилэ в ЦИС: Stahl, Amintiri și gânduri. Din Vechea școală a „monografiilor sociologice” (București: Minerva, 1981), pp. 405–408. В 1942 г. Мануилэ представляет более амбициозный проект по созданию государственного субсекретариата (фактически отдельного министерства) статистики и инвентаризации. Никаких действий по осуществлению данной инициативы не было, как кажется, предпринято. См.: ANI, PCM-CC, 20/1942. Оба документа не датированы.

285

Библиография о Д. Густи и его воспитанниках весьма основательна. Довольно хорошее представление о Д. Густи и его школе можно получить из энциклопедической статьи в: Traugott Bautz, ed. Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon, vol. 27 (Nordhausen: Bautz, 2007), доступном на сайте Lexikon: http://www.bautz.de/bbkl, последний просмотр 17 июля 2009 г. Этот портал предоставляет очень хороший синтез взглядов Густи и его деятельности как социального реформатора и бюрократа. Самая лучшая книга о Д. Густи на румынском языке – Rostas, O istorie orală. См. также: Zoltan Rostas, „The Gusti Empire”, Martor: The Museum of the Romanian Peasant Anthropology Review, 3 (1998), pp. 10–27.

286

См., например: Dimitrie Guști, Elemente de sociologie. Cu aplicări la cunoașterea țării și a neamului nostru (Chișinău: N.p., 1991 [București: Editura autorilor asociați, 1936]), pp. 45 și urm.

287

Ibid., pp. 83, 120.

288

Dimitrie Guști, „Știința națiunii”, Sociologie românească, 2, nr. 2–3 (1937), p. 59.

289

См.: Guști, Elemente de sociologie, p. 84; и статья о Густи в: Bautz, ed. Biographisch-Bibliographisches Kirchenlexikon, vol. 27.

290

Rostâs, „The Gusti Empire”, p. 16.

291

По утверждению З. Рошташа, действия Д. Густи «были подобны действиям агента по связям с общественностью» (Rostas, „The Gusti Empire”, p. 14). Об откликах на кампанию Густи за рубежом см.: Philip E. Mosley, „A New Rumanian Journal of Rural Sociology”, Rural Sociology, 2 (1937), pp. 457–465, и библиографию западных публикаций о школе Густи в: „Lucrări apărute în limbi străine referitoare la Școala sociologică de la București”, Sociologia militans. Școala sociologică de la București, vol. 4, ed. Pompiliu Caraioan (București: Editura științifică, 1971), pp. 210–214.

292

См. Rostas, O istorie orală, pp. 49, 71–75, 103–104.

293

См. Hudița, Jurnal Politic, [1938–1939] (Iași: Institutul European, 1998), p. 235.

294

См. Rostas, „The Gusti Empire”, pp. 20–26, и взглядах Густи см.: Dimitrie Guști, „Participarea satelor la organizarea țării”, Sociologie românească, 3, nr. 3–4 (1938), pp. 103–104.

295

Информация о Густи в: Bautz, ed., Biographisch-Bibliographisch Kirchenlexikon, vol. 27.

296

Rostâs, O istorie orală, pp. 56–57.

297

См.: Octavian Neamțu, „Serviciul Social”, Sociologia militans. Școala sociologică de la București, vol. 3, ed. Pompiliu Caraioan (București: Editura științifică, 1971), pp. 156165.

298

Carol al II-lea, Între datorie și pasiune. Însemnări zilnice, vol. 2, p. 19.

299

Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 7, pp. 184–188.

300

Argetoianu, Însemnări zilnice, vol. 7, pp. 112–113.

301

См.: Rostas, O istorie orală, pp. 107, 143, 144; Stahl, Amintiri și gânduri, p. 399. О стипендии Голопенции в Германии см.: Sanda Golopenția, „Cronologie”, Anton Golopenția, Opere complete, vol. 1, ed. S. Golopenția, pp. lx-lxxiv. О деятельности А. Голопенции по осуществлению «национального идеала» в понимании С. Мануилэ см. гл. 17 данного тома.

302

О «высоком модернизме» см.: James Scott, Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed (New Haven, CT: Yale University Press, 1998); Arnir Weiner, ed., Landscaping the Human Garden: Twentieth-Century Population Management in a Comparative Framework (Stanford, CA: Stanford University Press, 2003).

303

Цит. по: Rostâs, O istorie orală, p. 56.

304

См.: Guști, Elemente de sociologie, pp. 125–129, 279–283.

305

См.: Anton Golopenția, „«Naționalismul» sociologiei românești și «empirismul» ei”, idem, Opere complete, vol. 1, pp. 85–88.

306

Rostâs, O istorie orală, pp. 106–107.

307

Guști, Elemente de sociologie, pp. 125–129, 279–283.

308

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/95/1940, f. 7.

309

Sabin Manuilă, Aniversarea Centenarului „Astrei” (New York: Iuliu Maniu Foundation, 1962), p. 3.

310

Синтагма «этническая борьба» была использовала С. Мануилэ в ноябре 1941 г. в меморандуме по украинскому вопросу в Буковине. См.: AS, 492/1/11, vol. 3, f. 23; USHMM, RG-25.007M, катушка 1. В процитированной выше статье от 6 августа 1941 г. С. Мануилэ использовал выражение «борьба между народами». См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/195/1940, f. 1. О тропе этнической (или расовой) борьбы в Венгрии конца XIX – начала ХХ в. см.: Marius Turda, The Idea of National Superiority in Central Europe, 1880–1918 (Lewiston, NY: Edwin Mellen Press, 2004).

311

Данный параграф является компендиумом выдержек из многочисленных работ С. Мануилэ. См., например: Sabin Manuilă, „Evoluția demografică”, pp. 91-212, особенно pp. 96, 100–101, 105–107, 169 (по поводу отзывов о городах как о «кладбищах населения», см.: p. 169); Manuilă, „Le developpement des centres urbains en Transylvanie”, Manuilă, Studii privind societatea românească între secolele XVI–XX, ed. Sorina și Ioan Bolovan (Cluj Napoca: Centrul de Studii Transilvane, 1995), pp. 49–64, особенно pp. 53–54 (это текст 1934 г.). Должен подчеркнуть, что первым исследователем, подвергшим анализу эволюцию идей С. Мануилэ, в частности по вопросу обмена населения, является Виорел Аким. См., например, его статью „Schimbul de populație în viziunea lui Sabin Manuilă”, Revista istorică, 13, nr. 5–6 (2002), pp. 133150. Вместе с тем, с учетом того же архивного личного фонда С. Мануилэ, что и в анализе В. Акима, моя интерпретация по некоторым важным пунктам отличается от анализа, представленного известным румынским историком.

312

Sabin Manuilă, „Structure et évolution de la population rurale”, Manuilă, Studii privind societatea românească între secolele XVI–XX, p. 65. Это исследование 1940 г.

313

См.: меморандум Мануилэ 1932 г. в: ANI, Fond Sabin Manuilă, X/95bis, 1932, pp. 9-16.

314

Manuilă, „Evoluția demografică a orașelor și minorităților etnice din Transilvania”, p. 211. О премии, полученной автором от Румынской академии за эту работу, см.: Sorina și Ioan Bolovan, „Introduction”, p. 10.

315

ANI, Fond Sabin Manuilă, X/95bis, ff. 7, 22; BAR-SM, Arhiva A. C. Angelescu, II MSS 8, f. 7. Постоянный интерес С. Мануилэ к обмену населения впервые отметил В. Аким в „Schimbul de populație în viziunea lui Sabin Manuilă”, p. 137.

316

См.: статью С. Мануилэ „What Is an Ethnic Origin?”, ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/48.

317

См.: Manuilă, „Structure et évolution de la population rurale”, pp. 85–87, 107–109.

318

О Буковине см.: Hausleitner, Die Rumanisierung in der Bukowina, pp. 144–173.

319

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/263, f. 3. Интервью 1934 г.

320

Ibid., X/95bis, f. 19.

321

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/263, f. 1–2.

322

См. его статью „Problema rasială în România”, România Nouă, 7, nr. 41 (22 noiembrie 1940), p. 5, цит. по: Bucur, Eugenics and Modernization, p. 147; ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/213/1941, f. 1; XII/208, f. 67. Последний текст является докладом о деятельности за 1941 г.

323

Его фамилия даже была отмечена в заключительном докладе Международной комиссии по исследованию Холокоста в Румынии, в разделе с заголовком «Действия солидарности со стороны некоторых румынских интеллектуалов и творческих деятелей». Здесь комиссия ссылается на тот факт, что ему удалось во время Второй мировой войны убедить Генеральный штаб освободить от принудительных работ «некоторое число, приблизительно 2300 евреев», профессионалов с высшим образованием, обеспечив им, таким образом, гораздо лучшие условия, чем были у тех, кто работал в отрядах принудительного труда: ICHR, Final Report, p. 296. Имеются также сведения, что в 1942 г. он помогал родственникам евреев, интернированных в гетто и концентрационные лагеря Транснистрии, отправлять посылки с ценными вещами и письмами своим близким в Транснистрии. См.: Sanda Golopenția, „Cronologie”, Golopenția, Opere complete, vol. 1, Sociologie, pp. c-ci. Автор ссылается на показания свидетельницы Сони Палтри (Sonia Paltry), которая на тот момент находилась в числе узников в Транснистрии.

324

ANI, Fond Sabin Manuilă, X/95bis, f. 9 (1932); Manuilă, „Structure et évolution de la population rurale”, p. 116.

325

См.: Manuilă, Studiu etnografic, pp. 14, 46.

326

ANI, Fond Sabin Manuilă, X/136, ff. 20–21. Документ задумывался как меморандум, направленный Министерству экономики.

327

См. его исследование от 15 мая 1940 г. в: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/178/1940.

328

Ibid., XII/195, f. 7.

329

Ibid., XII/204/1940, ff. 1–5. Цитата с f. 1.

330

Buletin eugenic și biolopolitic, 12, nr. 1–4 (1941), pp. 1–4.

331

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/213/1941, f. 2.

332

Ibid., f. 1.

333

ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/195/1940, f. 2.

334

«Упущенный исторический момент» – так выразился С. Мануилэ по поводу обмена весной 1941 г. При этом С. Мануилэ имел в виду, что первоначально этот обмен задумывался как полное «очищение» Румынии от всех этнических болгар и замена их «румынами по крови» из Болгарии, но эта цель не была достигнута. См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/213/1941, f. 1. Выражение «румыны по крови» (români de sânge) было использовано румынским статистиком в августе 1940 г. в одной из его работ, озаглавленной „Politica de populație”. См.: ibid., XII/195/1940, f. 6.

335

См.: Manoilescu, Dictatul de la Viena, pp. 136–137.

336

См.: AMAE, E.9/71, vol. 235, f. 32.

337

Как язвительно отметили болгары, даже используемое румынами название провинции – Кадрилатер – происходит из геометрии, что указывает на отсутствие какой-либо эмоциональной привязанности к региону в коллективной румынской ментальности. См.: Alexandru Cretzianu, Relapse into Bondage: Political Memoirs of a Romanian Diplomat, 1918–1947, ed. Sherman David Specter (Iași: Center for Romanian Studies, 1998), p. 202. (Собственно, «четырехугольником» в XIX в. называлась система османских крепостей, прикрывавших путь на Балканы со стороны Добруджи. «Углы» этого четырехугольника составляли крепости Силистрия (Силистра), Варна, Шумла (Шумен) и Рущук (Русе). Часть этой территории в 1913 г. вошла в румынский Кадрилатер. – Прим. ред.).

338

Manoilescu, DHctatul de la Viena, pp. 164–171.

339

Hudița, Jurnal politic, [1939], p. 50; [1940], pp. 253, 279.

340

См.: Manoilescu, Dictatul de la Viena, pp. 171–174; Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 1, pp. 338, 430, 433; vol. 2, pp. 65–66, 94, 101, 212; Cretzianu, Relapse into Bondage, pp. 130, 162–163; Hudița, Jurnal politic, [1939], pp. 50, 81. По поводу британской точки зрения на возможный возврат Кадрилатера Болгарии см. британские документы ноября 1938 – октября 1939 г. в: Петър Тодоров, Косо Пенчиков, Марин Цуцов, Стела Изворска, Антонина Кузманова (ред.), Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2 (София: Издателство на Българската академия на науките, 1993), с. 354–355, 358, 364–368. О позиции Франции, также благоприятной для Болгарии, см. письменный отчет болгарского посла во Франции Н. Балабанова о состоявшейся 1 мая 1940 г. беседе с генеральным секретарем французского министерства иностранных дел в: ibid., pp. 381–382.

341

См.: Cretzianu, Relapse into Bondage, p. 203.

342

См. ноту Риббентропа германскому послу в Бухаресте Вильгельму Фабрициусу от 4 сентября 1940 г., в которой тот сообщал о решении Гитлера и требовал немедленного подписания договора, в: Тодоров и др. (ред.), Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2, с. 400–401.

343

Текст договора см.: MO (Partea I), nr. 212 (1940) (цитата из ст. 1, § 1). Болгарскую версию см.: Тодоров и др. (ред.), Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2, с. 402–404. О румынской инициативе по введению данного положения см: Cretzianu, Relapse into Bondage, p. 210.

344

Ясное заявление в этом смысле от 29 мая 1942 г. со стороны Михая Антонеску, на тот момент второго лица в правительстве Иона Антонеску, министра-госсекретаря, см.: ANI, PCM-CM, 515/1942, f. 16.

345

См.: Cretzianu, Relapse into Bondage, p. 204. В своих послевоенных мемуарах А. Крецяну, к выгоде для себя, забыл отметить этот факт.

346

См. оценки Субсекретариата по колонизации эвакуированного населения при румынском правительстве от конца декабря 1940 г.: PCM-CM, 31/1940, f. 7; Общи резултати от преброяване на населението в Царство България на 31 декември 1926 год, т. 1 (София: Държавна печатница, 1931), р. 16. При проведении болгарской переписи 1926 г. 83746 человек назвали своим родным языком румынский (материн язик – рум. limba mamei) (ibid., p. 190). Болгарская перепись 1934 г. не включала вопроса об этническом происхождении (народност), а только о местном обиходном языке (говорим язик). На этот раз 16405 человек указали в качестве разговорного румынский язык. См.: Преброяване на населението на 31 декември 1934: общи резултати, т. 1 (София: Главна дирекция на статистиката, 1938), p. 22. Статья в болгарском журнале «Мир» от 14 августа 1940 г. указывала цифру в 55 276 этнических румын, плюс неустановленное количество арумын. Статья ссылалась на болгарскую перепись, не указывая никаких деталей. Мне не удалось установить, о какой переписи идет речь. См.: AMAE, E. 9, problema 71, vol. 235, pp. 63–68.

347

Ibid., vol. 234, pp. 160 и, соответственно, 212–214.

348

См.: телеграммы В. Кэдере от 8 и 14 августа 1940 г.: ibid., pp. 27–34, 159–170.

349

Ibid., vol. 235, f. 126.

350

О беженцах из Болгарии после Первой мировой войны и обмене населением с Грецией см.: Даниел Вачков, „Проблемът на българските бежанци пред обществото на народите (1923–1925 г.)”, Македонски Преглед, 21, № 3 (1998), с. 21–40; Elzbieta Znamierowska-Rakk, „Proces debulgarizacji Tracji Zahodniej po I wojne swiatowej”, Dzieje Najnowsze, 19, nr. 3 (1987), pp. 3-22; Стайко Трифонов, „Судбата на българите в Тракия (1919–1925)”, Известия на Института за история, 25 (1981), pp. 195229.

351

AMAE, E.9/71, vol. 235, pp. 118, 140–141, 166; ibid., vol. 236, pp. 25–28.

352

См. телеграмму А. Крецяну по поводу объяснения С. Поменовым мотивов болгар: ibid., vol. 236, p. 26. Ответ М. Манойлеску см.: ibid., pp. 39–41. Об оценке болгарским премьер-министром Б. Филовым согласия Болгарии на обязательный обмен населением как уступки, см. румынский перевод его обращения к болгарскому парламенту (Собранию), от 21 сентября 1940 г.: ibid., vol. 239, f. 27.

353

Ibid., vol. 235, ff. 336–337; vol. 236, ff. 39–41; vol. 237, ff. 70–71.

354

См.: Manuilă, Studiu etnografic, p. 36.

355

См.: AMAE, E. 9/7l, vol. 237, ff. 69–74, 91.

356

MO (partea I), nr. 212 (1940). Болгарскую версию см.: Тодоров и др. (ред.), Извори за историята на Добруджа 1919–1941, т. 2, с. 404–408.

357

См.: AMAE, E.9/71, vol. 239, f. 8, статьи 1, 4–5. Мне удалось найти только французский текст этих правил.

358

Ibid., ff. 97–98 (меморандум Николае Диану, сопредседателя Смешанной комиссии при Министерстве иностранных дел, написанный 6 ноября 1940 г.).

359

О роли Чуметти см.: ANI, SSSRCI Direcția lichidării externe, I/1940, ff. 39–41.

360

О кратковременном совместном правлении Иона Антонеску и легионеров, как и о легионерской полиции, см. ниже, гл. 7. О деятельности легионеров в Добрудже в сентябре 1940 – январе 1941 г. см.: Bordeiu, Mișcarea Legionară în Dobrogea. О жестоком обращении легионерской полиции с этническими болгарами см. доклад от 15 ноября 1940 г. генерала Георге Потопяну, возглавлявшего румынскую военную делегацию, которая наблюдала за передачей территорий: ANI, PCM-CM, 186/1940, f. 52.

361

См., например, два представленных Иону Антонеску доклада без даты и подписи, вероятно, начала или середины сентября 1940 г., о ходе «эвакуации»: ibid., 8/1940, pp. 33, 35–37.

362

AMAE, E. 9, 71/1939, vol. 242, ff. 131–133.

363

Ibid., f. 161.

364

Ibid., ff. 148, 155–156.

365

Ibid., f. 254.

366

См. обобщающий меморандум от 5 августа 1942 г., написанный Хорией Григореску, королевским резидентом (фактически губернатором) провинции Море. В обязанности Григореску входило обеспечение планомерной передачи территорий и населения, см.: AMAE, E. 9, 71/1939, vol. 242, pp. 166–170. В 1942–1943 гг. румынские власти получили 108 заявлений о репатриации, из которых были удовлетворены лишь 17.

367

AMAE, E. 9, 71/1939, vol. 242, f. 196.

368

См.: ANI, SSSRCI, Direcția lichidării externe, I/1940, pp. 39–41. Чуметти нес ответственность за выявление такого преувеличенного числа «этнических болгар». О принятии румынским правительством цифр Чуметти см.: Михаил Стурдза (Mihail Sturdza), Министр иностранных дел (легионер), румынскому послу в Софии Еуджену Филотти 23 октября 1940 г., AMAE, E. 9, 71/1939, vol. 239, f. 65.

369

О планах румын «эвакуировать» идентифицированных «этнических болгар» еще до прибытия совместных подкомиссий см. письменный доклад генерала Траяна Григореску от 18 сентября 1940 г.: ANI, PCM-CM, 8/1940, pp. 54–55. Центральная комиссия не принимала в расчет ни одной жалобы от лиц, зарегистрированных для «эвакуации», вплоть до 13 октября, за неделю до начала «эвакуации». См.: ANI, SSSRCI, Direcția lichidării externe, I/1940, f. 85v.

370

Ibid., vol. 239, pp. 37–38; нота Крецяну от 7 октября 1940 г.

371

Ibid., ff. 64–75.

372

ANI, SSSRCI, Direcția lichidării externe, I/1940, ff. 90–92.

373

Ibid., f. 269.

374

См.: Тодоров и др. (ред.), Извори за историята на Добруджа, с. 431–434, особенно с. 432, 434.

375

О попытке болгар «эвакуировать» евреев из Кадрилатера и об отказе румын их принять см. отчет Потопяну от 15 октября 1940 г.: AMAE, E. 9, problema 71, vol. 239, ff. 56-56v.

376

Об угрозах румын см.: ibid., ff. 274–276; vol. 240, ff. 36–43; об угрозах болгар см.: ibid., vol. 239, ff. 66–68.

377

Ibid., ff. 274–421.

378

Французскую версию протокола можно найти в: ibid., vol. 240, ff. 142–144. См. также румынские приказы местным властям и румынским делегатам в подкомиссиях по данному аспекту: ibid, ff. 156–157.

379

См.: AMAE, E. 9, problema 71, vol. 240, ff. 110–113, 202–203.

380

См.: ibid., ff. 110–113, 202–203.

381

Болгарские требования о возмещении ущерба были синтезированы в: Ivan Altin-off, Réponse du Gouvernement et demande reconventionelle bulgare (Sofia: Imprimerie de l’État, 1942), 2 vols.; см. особенно: ibid., vol. 1, с. 24, сс. 190 и след.; а также ANI, PCM-CM, 512/1942, f. 293; Dorel Bancoș, Social și național în politica guvernului Ion Antonescu (București: Editura Eminescu, 2000), p. 101.

382

См., например: AMAE, E. 9, problema 71, vol. 240, ff. 204–205.

383

См.: Bancoș, Social și național, pp. 104–107; Георги Панайотов, „Основни аспекти на приложението на крайовския договор (1940–1944 гг.)”, В 50 години от възврийщането на Южна Добруджа към България: сборник с изследования (Силистра: б. и., 1990), с. 142–143.

384

См.: Bancoș, Social și național, pp. 107–118; Gherasim, Schimbul de populații între state, pp. 81–86. О «репатриации» этнических немцев с юга Буковины см.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 370–374. О месте репатриации этнических немцев из Восточной Европы в германской стратегии расового переустройства Европы см.: Gotz Ali, „Final Solution”: Nazi Population Policy and the Murder of the European Jews, transl. Belinda Cooper, Allison Brown (New York: Arnold, 1999), pp. 108 и след.

385

См.: Trei ani de guvernare: 6 septembrie 1940 – 6 septembrie 1943 ([București]: Monitorul oficial și imprimeriile statului, „Imprimeria Națională”, 1943), pp. 149–150; Românizarea. Înfăptuiri. 6 decembrie 1941 – 6 decembrie 1941 ([București]: Monitorul oficial și imprimeriile statului, „Imprimeria Națională”, [1943]), p. 67.

386

См.: Trei ani de guvernare, p. 149; Тодоров и др. (ред.), Извори за историята на Добруджа, с. 460.

387

См.: ANI, IGJ, 108/1941, ff. 3–5, 27 martie 1941.

388

См. доклады различных правительственных ведомств, которым поручили перемещение и «размещение» беженцев в сентябре – октябре 1940 г.: ANI, Fond Subsecretariatul de Stat al Românizării, Colonizării și Inventarului (SSSRCI), Direcția lichidării externe, I/1940, pp. 101–102, 111, 160.

389

См.: Bancoș, Social și național, p. 99.

390

См.: ANI, IGJ, 108/1941, ff. 3–5, 27 martie 1941.

391

См.: ibid., f. 15v, 22 februarie 1941. Здесь, как и почти во всех румынских документах того времени, арумыны именовались македонцами; для ясности я перевел эту слово как «арумыны».

392

ANI, IGJ, 108/1941, pp. 4–5.

393

См.: Trei ani de guvernare, pp. 149–150; Bancoș, Social și național, p. 97.

394

См.: ANI, SSSRCI, Direcția lichidării externe, 1/1940, f. 166.

395

Помимо Bancoș, Social și național, можем сослаться на: Dumitru Șandru, Mișcări de populație în România (1940–1948) (București: Editura Enciclopedică, 2003).

396

Армия действительно подвергла сёла артиллерийскому обстрелу, что привело к гибели около 11 тыс. человек. См. Hitchins, Rumania, pp. 114–115, 176–178. Апологетический биограф Антонеску отрицал, что тот приказал обстрелять сёла, но признал его ответственность за расстрел двадцати шести протестующих в Галаце. См.: Gheorghe Barbul, Memorial Antonescu. Al treilea om al axei, trad. de Sandra-Maria Ardeleanu și Mihail-Constantin Ardeleanu (Iași: Institutul European, 1992), p. 4. В 1940–1944 гг. автор был секретарем И. Антонеску и написал его биографию, живя за пределами Румынии. Оригинал был опубликован в 1950 г. на французском языке.

397

Barbul, Memorial Antonescu, p. 3.

398

Ibid., p. 4.

399

Самым красноречивым доказательством ранней склонности И. Антонеску к карлизму является его встреча с лишенным трона принцем в период пребывания последнего за границей, когда правительство наложило запрет на подобного рода контакты. Об этой встрече см.: Marcel Dumitru Ciucă (ed.), Procesul Mareșalului Antonescu. Documente (București: Saeculum, 1998), vol. 3, p. 304.

400

См.: ANI, PCM-CM, 35/1940. См. также: Larry Watts, Romanian Cassandra: Ion Antonescu and the Struggle for Reform, 1916–1941 (Boulder, CO: East European Monographs, 1993), pp. 87–98.

401

Ibid., pp. 180–182.

402

«Я далек от мысли брать под защиту этих господ, с которыми я нахожусь в борьбе и жертвой которых был всю жизнь» (Marcel-Dumitru Ciucă, Aurelian Teodorescu & Bogdan Florin Popovici, eds. Stenogramele ședințelor Consiliului de Miniștri. Guvernarea Ion Antonescu (București: Arhivele Naționale ale României, 1997–2006), vol. 1, p. 143, 3 octombrie 1940).

403

Говорят, что на приеме перед своим отъездом он заявил: «Великобритания должна побеждать всегда <…> потому что цивилизация должна всегда побеждать варварство» (Barbul, Memorial Antonescu, p. 40). См. также: Watts, Romanian Cassandra, pp. 187–191.

404

Документ опубликован в: Valeriu Florin Dobrinescu, «Чрезвычайно трудолюбив, большого военного дарования», Dosarele istoriei, 7, nr. 6 (2002), p. 18.

405

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 230, 3 martie 1942.

406

Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 72.

407

Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 1, p. 234. О колебаниях Кароля см.: Watts, Romanian Cassandra, pp. 163–166.

408

См. набросок письма И. Антонеску Каролю от 29 июня 1940 г., в котором тот напоминал королю о своих условиях 1937 г., в: Ion Ardeleanu și Vasile Arimia, eds., Citiți, judecați, cutremurațivă (București: Tinerama, 1991), p. 47. См. также: Armand Călinescu, Însemnări politice, ed. Al.Gh. Savu (București: Humanitas, 1990), pp. 364366, 374. Арманд Кэлинеску, на тот момент министр внутренних дел и открытый враг Железной гвардии, считал, что достиг успеха в своих усилиях, вопреки тому, что подконтрольная Антонеску армия «саботировала» их (ibid., p. 388). См. также показания Антонеску в: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 320–321.

409

См.: Watts, Romanian Cassandra, pp. 174–176; Pop, Amintiri politice, 1936–1945, p. 103; Pe marginea prăpastiei: 21–23 ianuarie 1941 (București: Scripta, 1992), vol. 1, p. 131; Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 321. См. также: Wikipedia (информация, несомненно, легионерского происхождения), http://ro. wikipedia. org wiki/Cronologia_Mi%C5%9Fc%C4%83rii_Legionare#1938 (дата обращения 17 июня 2009 г.). Первый том издания Pe marginea prăpastiei был подготовлен румынским правительством после подавления легионерского бунта 21–22 января 1941 г. и был опубликован весной или в начале лета того же года с целью дискредитации Железной гвардии и прославления достоинств Иона Антонеску. Эта публикация содержит как нарратив, так и первоисточники. Несмотря на свою очевидную пристрастность, она остается важным источником для исследования Национального легионерского государства и легионерского выступления.

410

Ardeleanu și Arimia, eds., Citiți, judecați, cutremurați-vă, pp. 51–54 (процитированный текст на p. 53). О циркуляции письма см.: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 328.

411

См.: Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, pp. 208–209. Cр. сообщение И. Антонеску об этой аудиенции в: Pe margineaprăpastiei, vol. 1, pp. 42–44.

412

Pe marginea prăpastiei, vol. 1, p. 44; см. также: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 325–330.

413

О роли нацистской Германии в государственном перевороте начала сентября 1940 г. см.: Rebecca Haynes, „Germany and the Establishment of the Romanian National Legionary State, September 1940”, Slavonic and East European Review, 77, nr. 4 (1999), pp. 700–725.

414

Цит. по: Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 78.

415

Hudița,Jurnal politic, [1939], p. 220; [1940], p. 309; [1940–1941], pp. 55–56.

416

Н. Лупу попросил тогда аудиенции, чтобы проинформировать диктатора о протесте своей партии против решения правительства продолжить участие Румынии в войне против Советского Союза после отвоевания Бессарабии и Северной Буковины.

417

Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], p. 268, запись от 8 декабря 1941 г.

418

См.: особенно Pop, Amintiri politice, pp. 103, 119, особенно примечание на этой странице; Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 79.

419

На тот момент немцы не были уверены, осуществима ли уступка севера Трансильвании без больших потрясений в Румынии, чего они хотели избежать, чтобы не нарушить поставки нефти, имевшие для них большое стратегическое значение. См.: Pop, Amintiri politice, p. 116.

420

О колебаниях Кароля и маневрах Валера Попа см.: Carol al Il-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, pp. 252–253.

421

Ibid., pp. 255 и след.; Nagy-Talavera, The Green Shirts and the Others, p. 308.

422

Цит. по: Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 83.

423

См.: Hitchins, Rumania 1866–1947, p. 454, как пример принятия версии И. Антонеску.

424

См.: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 83–85; Pop, Amintiri politice, pp. 119–120.

425

Ion Antonescu, Către români… Chemări – cuvântări – documente. La o răscruce a istoriei, ed. Dan Zaharia (București: Socec & Co., SAR, 1941), p. 26. Валер Поп в своих мемуарах представил нам очень хорошее резюме этой речи, которую он слушал по радио (Amintiripolitice, pp. 119–120).

426

Hudița,Jurnalpolitic, [1940], pp. 308–309.

427

Ibid., [1940–1941], pp. 53, 206.

428

В. Фабрициус прямо сказал 4 сентября Валеру Попу: «Румыния должна, однако, понять, что легионерский фактор, пожертвовавший неисчислимыми жизнями ради националистической идеи и сближения с Германией, не только не безразличен Германии, но составляет самую твердую гарантию искренности ориентации Румынии на Ось…» (подчеркнуто в оригинале. – В. С.): Amintiri politice, pp. 116117.

429

Создание Национального легионерского государства было провозглашено чрезвычайным указом № 3151 от 14 сентября 1940 г.: MO, Partea I, nr. 214 bis. Опубликовано также в: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 61–62.

430

Ciucă et al. (eds.), Stenogramele, vol. 1, p. 71, 21 septembrie 1940.

431

См. список членов правительства в: Benjamin и Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 397–398; Horia Sima, Era libertății. Statul național-legionar (Madrid: Editura Mișcării legionare, 1982), vol. 1, pp. 39–40. Легионеры получили вдобавок посты статс-секретарей (заместителей министров) в некоторых министерствах. См.: Aurica Simion, Regimul politic din România în perioada septembrie 1940 – ianuarie 1941 (Cluj-Napoca: Dacia, 1976), pp. 41–46.

432

Hudița, Jurnal politic, [1940–1941], pp. 39–40. Это было мнение, которое Николае Лупу и его брат Константин передали И. Худицэ еще 15 сентября.

433

См.: Sima, Era libertății, vol. 1, p. 583. Подробнее об изменении социальной структуры Железной гвардии и отсутствии опыта у ее лидеров см.: Heinen, Die Legion „ErzengelMichael”, pp. 453–458.

434

См.: Ștefan Palaghița, Istoria Mișcării legionare scrisă de un legionar: Preot Ștefan Pala-ghița, Garda de Fier spre Reînvierea României, ed. Alexandru V. Duță (București: Roza vânturilor, 1993), p. 144.

435

См.: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 88–89; Heinen, Die Legion „Erzengel Michael”, p. 458. См. также: Sima, Era libertății, vol. 1, p. 584.

436

Иногда они всё же пытались это делать. См., например, приказ Х. Симы от 2 ноября 1940 г., который ограничивал свободу действий так называемой «легионерской полиции», ответственной за многие тяжкие злоупотребления. См. также приказ министра внутренних дел генерала К. Петровическу (легионера) от 30 ноября 1940 г., согласно которому эта полиция распускалась. См.: Pe marginea prăpastiei, vol. 2, pp. 107–108. Позднее люди Антонеску всё же утверждали, что на самом деле эти полицейские не были разоружены и продолжали совершать беззакония. См.: ibid., pp. 84–85. В своих мемуарах Х. Сима косвенно признал, что он не хотел наказывать виновных легионеров за их действия: Era Libertății, vol. 1, pp. 584–585.

437

В состоявшейся 15 сентября 1940 г. беседе (см. выше, прим. 37) Николае Лупу передал И. Худицэ бухарестские слухи о том, что легионеры планировали уничтожить 10 тыс. членов румынской политической элиты, чтобы «окончательно расчистить себе путь во власть».

438

В октябре покончил с собой румынский социолог из Ясс Петру Андрей, ожидавший неминуемого ареста легионерской полицией. Он был в прошлом членом НЦП, а затем министром образования в правительствах Кароля II 1938–1939 гг. См.: Simion, Regimul politic, p. 102.

439

См. Sima, Era libertății, vol. 1, pp. 163–167.

440

См.: доклады полиции в: Pe marginea prăpastiei, vol. 1, pp. 181–188; Nagy-Talavera, Nicoolae lorga, pp. 481–503. Легионеры на тот момент арестовали также других членов карлистской элиты и всерьез рассматривали возможность расправиться с ними, но воздержались от этого. См.: Simion, Regimul politic, pp. 102–108.

441

Х. Сима утверждал, что эта информация была ложной, и отменил адресованный префектам приказ. См.: Pe margineaprăpastiei, vol. 1, pp. 111–112; Sima, Era libertății, vol. 2, pp. 278–281.

442

На этот раз политический террор казался направленным прежде всего против бывших кузистов. См.: Pe marginea prăpastiei, vol. 1, pp. 174–180; ibid., vol. 2, p. 114.

443

Hudița,Jurnal politic, [1940–1941], p. 209.

444

См. письмо жителя города по имени Дем. Радулян (Dem. Radulian), отправленное И. Антонеску 17 февраля, в котором тот описывал террор в Крайове в дни, предшествующие выступлению легионеров: Pe margineaprăpastiei, vol. 2, pp. 195–197.

445

Pe marginea prăpastiei, vol. 1, p. 106.

446

См. MO, nr. 233, 5 octombrie 1940 (partea I). Выдержки из этого документа были опубликованы в: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 68–69.

447

ANI, SSSRCI, Direcția controlului, 1/1940, ff. 1–2. О преследовании румынского меньшинства в северной Трансильвании и о стратегии «взаимности», принятой румынским правительством, см.: Holly Case, Between States: The Transylvanian Question and the European Idea during World War II (Stanford, CA: Stanford University Press, 2009), chapter 2.

448

Показательно, что дело 1/1940 из фонда ANI, SSSRCI, Direcția controlului содержит документы как о бывших функционерах, так и о других лицах.

449

Текст чрезвычайного указа см.: MO, nr. 228 от 30 сентября 1940 г. (часть I). Среди беженцев-«интеллектуалов» за короткое время зародилась надежда, что их «устроят» на таких предприятиях, на которые, как они считали, они имели право. См., например, в этом смысле заявления беженцев из Трансильвании за март 1941 г.: ibid., pp. 33–55.

450

И. Антонеску считал многих комиссаров легионерами. См, например: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 1, p. 523, 13 decembrie 1940.

451

ANI, SSSRCI, Direcția controlului, 1/1940, ff. 19–24.

452

См… Subsecretariatul de Stat al Românizării, Colonizării și Inventarului. Oficiul de Studii, Documentare și Îndrumare, Românizare. Înfăptuiri. 6 decembrie 1941 – 6 decembrie 1942 (București: Tipografia Curierul Judiciar, [f. d.]), p. 9.

453

См. приказы К. Петровическу полицейским частям сотрудничать с легионерским движением и выполнять все приказы префектов под угрозой увольнения (Pe marginea prăpastiei, vol. 2, pp. 103–104). Вторым лицом в иерархии министерства внутренних дел был статс-секретарь, курировавший полицию и службу безопасности, полковник Александру Риошану, человек И. Антонеску, который пытался ограничить преступления легионеров, но ему это не всегда удавалось.

454

См. заявления со стороны Еврейской федерации на имя директора Сигуранцы от 3 декабря 1940 г/Jean Ancel, ed., Documents Concerning the Fate of Romanian Jewry during the Holocaust (New York: Beate Klarsfeld. Foundation, 1986), vol. 2, nr. 25, 67, 35, 185. Подробное описание антисемитского террора легионеров в период пребывания их у власти см.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 1, partea I, pp. 301–372. Самые важные документы по данному субъекту были опубликованы в: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 1, pp. 55-180. См. также другие документы: Ancel, ed., Documents, vol. 2, doc. 1-59.

455

См.: Pe marginea prăpastiei, vol. 1, p. 112. См. также протесты французского, испанского, швейцарского и венгерского посольств против назначения «комиссаров по румынизации» на предприятиях, полностью или частично принадлежащих гражданам соответствующих стран: AMAE, 71/1939, E. 9, vol. 115, ff. 1-35v.

456

Документ был опубликован в: Bordeiu, Mișcarea Legionară in Dobrogea, pp. 387396. Этническое происхождение в документе не указано, но принадлежность к иудейской религии легко устанавливается по именам.

457

Процент евреев северной Добруджи по отношению к общей численности населения Румынии в 1930 г. рассчитан на основе работы С. Мануилэ: Manuilă, Studiu etnografic, pp. 34–35, 46. Приток беженцев румынского происхождения из Кадрилатера на север Добруджи осенью 1940 г., возможно, слегка снизил процент евреев.

458

См.: Pe margineaprăpastiei, vol. 1, pp. 112, 140–141.

459

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 1, pp. 73–77.

460

Ibid., p. 106, 27 septembrie 1940.

461

Ibid., pp. 300–301, 17 octombrie.

462

Pe margineaprăpastiei, vol. I, pp. 115–123, 122.

463

По словам Иона Михалаке, который доложил лидерам Национал-царанистской партии о своих беседах с Михаем Антонеску. См.: Hudița, Jurnal politic, [19401941], pp. 104, 203–204.

464

См.: Paul Schmidt, Hitler’s Interpreter, ed. R. H. C. Steed (New York: Macmillan, 1951), pp. 205–206. По словам П. Шмидта, И. Антонеску «было суждено стать впоследствии одним из самых доверенных лиц Гитлера, который стал доверять ему даже больше, чем Муссолини. Это был единственный иностранец, у которого Гитлер спрашивал совета по военным вопросам, когда оказывался в затруднении».

465

См. записи встреч Антонеску и Гитлера 22 ноября и 14 января в: DPEG, seria D, vol. 11, doc. 381, а также: ibid., doc. 652. См.: Barbul, Memorial Antonescu, pp. 35–36. См. также: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 105–112, 147–149. Согласно Барбулу, во время встречи между Гитлером и Антонеску в Берхтесгадене, в середине декабря 1941 г., Гитлер прямо сказал Антонеску, что ему тоже пришлось «избавиться от фанатиков», имея в виду Э. Рема.

466

Ср. Pe marginea prăpastiei, vol. 2, pp. 81-150; Hudița, Jurnal politic, [1940–1941], pp. 201, 209, 222–233.

467

Общественное мнение в странах с авторитарными режимами с трудом поддается изучению. Несомненно, однако, что сам И. Антонеску был твердо убежден, что оно было на его стороне. См., например, его беседу с Гитлером: DPEG, seria D, vol. 11, doc. 652, ff. 1088–1089. Эта убежденность основывалась, вероятно, на регулярном чтении отчетов полиции и спецслужб, в которых анализировались «настроения» публики. В январе 1941 г. на стороне Антонеску в его столкновении с легионерами были даже лидеры НЦП. См.: Hudița, Jurnal politic, [1940–1941], p. 228. Мощная волна поддержки Антонеску, выраженная приветственными телеграммами со всех концов страны после подавления выступления легионеров, была, скорее всего, искренней. См.: Ibid., pp. 243 и след. О готовности армии в случае столкновения потопить мятеж Железной гвардии в крови см. мнение командующего немецкими войсками в Румынии, генерала Эрика Ханзена, цит. по: Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 146.

468

О пролегионерских симпатиях в рядах бухарестской полиции и напрасных надеждах легионеров, что некоторые армейские части окажут им поддержку, см.: Hudița, Jurnal politic, [1940–1941], pp. 234, 236; Pe marginea prăpastiei, vol. 2, p. 154.

469

О личности убийцы см.: Veiga, Istoria Gărzii de Fier, p. 298.

470

Об этих переговорах см.: Pe marginea prăpastiei, vol. 2, pp. 162–164, 202–214.

471

О директиве Гитлера см.: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 152–153. В первый раз немецкие войска были приглашены в Румынию Каролем II в начале июля 1940 г. И. Антонеску 5 сентября обновил это приглашение. Немецкие войска должны были гарантировать румынские границы и способствовать реорганизации румынской армии. Войска начали прибывать в середине октября и к середине декабря насчитывали чуть более 40 тыс. человек. См.: ibid., pp. 101–104. О беседе Гитлера с Антонеску см.: Barbul, Memorial Antonescu, p. 53.

472

Подробное описание этих ужасов см.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea I, pp. 407–436.

473

Цит. по: Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 155. Балта цитирует доклад Нойбахера (Neubacher) от конца 1941 или начала 1942 г., что объясняет анахронизм Нойбахера, назвавшего И. Антонеску «маршалом»: на тот момент Кондукэтор был еще генералом, и маршалом ему предстояло стать 21 августа 1941 г. См. сообщение Х. Симы: Sima, Era libertății, vol. 2, pp. 351–356.

474

Ibid., pp. 155–156; Heinen, Die Legion „ErzengelMichael”, pp. 452–453, 460.

475

См.: Nagy-Talavera, The Green Shirts and the Others, p. 327; Ion Șerbănescu, ed., Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România, vol. 3: 1940–1942: Perioada unei mari restriști (далее – Șerbănescu, ed., 1940–1942: Perioada unei mari restriști, partea I), pp. 171–172. Apud Barbul, Memorial Ion Antonescu, p. 54. См. также: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 1, pp. 181, 188, 203–227; Ancel, ed., Documents, vol. 2, doc. 76, pp. 211–253.

476

См.: Bahn, Rumănien und Grofimăchte, pp. 162–163; Ștefan Palaghița, preot, Istoria Mișcării legionare scrisă de un legionar, pp. 162–173. Хотя немцы некоторое время настаивали, чтобы И. Антонеску возродил Железную гвардию и стал ее лидером, Кондукэтор отказался рассматривать такой вариант, и немцам в конечном счете пришлось уступить. См.: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 163–168. Те, которым было позволено эмигрировать в Германию, жили там комфортно, но под неусыпным наблюдением полиции, ожидая момента, когда немцы их используют в качестве «запасного правительства», в случае если ситуация в Румынии ухудшится. Этот момент настал 23 августа 1944 г., когда король Михай возглавил государственный переворот и устранил от власти И. Антонеску, а Румыния перешла в лагерь союзников, объявив войну Германии. В ответ немцы создали альтернативное румынское правительство во главе с Х. Симой. После войны лидеру легионеров удалось скрыться из Германии. См.: Ștefan Palaghița, preot, Istoria Mișcării legionare scrisă de un legionar, pp. 174 и след.

477

Чрезвычайный указ см.: MO, partea I, nr. 39, 15 februarie 1941.

478

О членах правительства см.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 398399.

479

См., в частности, его письмо, озаглавленное «Основные принципы, которыми должны руководствоваться все иерархические ступени публичной администрации, в исполнении своих полномочий», n. d., в: Pe marginea prăpastiei, vol. 2, pp. 101–102.

480

Ср., например: ibid., vol. 1, pp. 125, 160; Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 1, p. 416, 7 noiembrie 1940.

481

Ibid., vol. 1, p. 32, 18 septembrie 1940.

482

Ibid., p. 106.

483

Ibid., vol. 2, p. 327, 3 februarie 1941.

484

Первоначально румынизация замышлялась как политика, направленная против всех «чужаков», но в скором времени она сосредоточилась почти исключительно на евреях, отсюда и двойственность лексики И. Антонеску. Об этом см. подробнее в гл. 13.

485

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 2, pp. 168–170, 180–181, 6 și 7 februarie 1941.

486

Ibid., p. 180.

487

Ibid., vol. 2, p. 276, 15 februarie 1941.

488

Подобные инструкции были выработаны ранее, и так называемые планы (которые, однако, не были обнаружены) были составлены еще до этой даты (ibid., vol. 3, p. 94).

489

Ibid., vol. 5, p. 8, 6 octombrie 1941.

490

Ibid., vol. 2, p. 397.

491

На заседании Совета министров 4 декабря 1941 г., например, он сказал, что в то время как он мог «применить хирургическое вмешательство по отношению к евреям, с немцами можно было дойти до политического конфликта»: Ibid., vol. 5, p. 314. О других «привилегированных» меньшинствах см.: ibid., vol. 4, pp. 260–261, 3 июля 1941 г. О нацистской Германии как покровителе румынского меньшинства в Венгрии и венгерского меньшинства в Румынии см.: Case, Between States, гл. 4.

492

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 214.

493

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 386. И. Антонеску сослался на румынского генерала Давидоглу, который в январе 1919 г. подавил восстание бессарабских крестьян, в основном этнических украинцев, в Хотинском уезде, предав пламени множество сёл и расстреляв большое количество гражданских лиц. Об этих событиях см.: Н. В. Березняков и др. (ред.), Хотинское восстание: [Сборник документов и материалов] (Кишинёв: Штиинца, 1976), док. 47, 116, 243, сс. 55, 108–112, 283–284.

494

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 1, p. 149, 3 octombrie 1940. Выражение о Румынии как об «Абиссинии Европы» в дальнейшем вновь появилось в лексиконе И. Антонеску в апреле 1942 г. Ср.: ibid., vol. 6, p. 458, 17 aprilie 1942; ANI, PCM-CM, 9/1942, 9 aprilie 1942, f. 67.

495

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 515, 24 aprilie 1942.

496

Benjamin, ed., Problema evreească, p. 210, 14 martie 1941. Эти слова сказаны во время «Встречи лидера государства с главами больших промышленных предприятий».

497

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 1, p. 184, 10 octombrie 1940.

498

Ibid., vol. 6, p. 506, 25 aprilie 1942.

499

Ссылки на «чужаков» как на паразитов встречаются в: ibid., vol. 2 și 3, 9 ianuarie 1941; vol. 5, p. 174, 19 noiembrie 1941.

500

Так, И. Антонеску считал, что ромы заражали весь Бухарест различными болезнями (ibid., vol. 3, pp. 94–95, 4 aprilie 1941) и что врачи-евреи умышленно убивали румынских крестьянок во время родов. Более того, он утверждал, что военные врачи-евреи умышленно умерщвляли румынских солдат: Ibid., vol. 1, p. 311, 22 octombrie 1940.

501

Ibid., vol. 2, p. 180, 7 februarie 1941.

502

Ibid., vol. 6, p. 516, 24 aprilie 1942.

503

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, p. 545.

504

Cр.: «Мы находимся при революционном режиме»: Ibid., vol. 6, p. 393, 23 martie 1942.

505

Осенью 1940 г. И. Антонеску сказал Х. Симе «Я создал Великую Румынию [и я] воссоздам ее в старых ее границах». См.: Sima, Era libertății, vol. 1, p. 92. Ранее, по собственному признанию, он сказал как К. Кодряну, так и Каролю II: «Предпочитаю сгинуть в болоте в Румынии великой, [чем жить] в раю в Румынии малой». См.: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 323.

506

Ом., например, заявление Михая Антонеску о Валере Попе в: ANI, PCM-CM, 514/1942, f. 70. Х. Сима, однако, выдвигает другое объяснение причин, по которым Ион Антонеску отказался предоставить посты в своем правительстве М. Манойлеску (причиной стало неприязненное отношение к Манойлеску бывших либералов, к мнению которых И. Антонеску обычно прислушивался) и Георге Брэтиану (тот потребовал четыре важных министерства для себя и своих друзей, но Антонеску посчитал цену слишком высокой). См.: Sima, Era libertății, vol. 1, pp. 227 и соответственно 41–42.

507

Ср. жалобы кузистов на то, что И. Антонеску не желает назначать их на посты, хотя членам НЛП он разрешил взять под свой контроль Национальный банк и Румынский кредитный банк, а Национальным сельскохозяйственным кредитом руководит представитель НЦП: ANI, PCM-CC, 401/1942, ff. 154–156. Ю. Маниу пытался уговорить двух видных членов НЦП отказаться от подобных назначений, но они уклонились под тем предлогом, что эти должности являются чисто «техническими», и Ю. Маниу вынужден был с ними согласиться. См.: Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], pp. 25, 28, 41, 43, 90, 295, 370. См. также показания Михая Антонеску в апреле 1946 г., касающиеся разных представителей НЛП и НЦП в правительствах Антонеску: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 127–139.

508

Вечером, 22 октября 1941 г., в Одессе прогрел взрыв – взлетело на воздух здание, в котором находилась румынская военная комендатура, что привело к гибели 135 офицеров и солдат. И. Антонеску приказал «за каждого убитого расстрелять 200 евреев, а за каждого раненого расстрелять 100 евреев» и на заседании Совета министров 18 ноября 1941 г. сослался на этот приказ, спросив, приведен ли он в исполнение. В том же году, 13 декабря, он приказал, чтобы все оставшиеся евреи были «удалены» из Одессы, используя такую лексику, которая подразумевала массовое убийство: «Загони их в катакомбы, сбрось в Черное море, но удали их из Одессы. Ничего не хочу знать. Может погибнуть сто, может погибнуть тысяча, могут погибнуть все, но не желаю, чтобы погиб хотя бы один румынский служащий или офицер». См.: Ciucă, ed., Stenogramele, vol. 5, pp. 120, 463. Подробнее о казнях и депортациях из Одессы см.: Ancel, Transnistria, 1941–1942, vol. 1, pp. 182–191. О заявлении Михая Антонеску по поводу массового уничтожения евреев Бессарабии и Буковины см. ниже.

509

Во время предварительного следствия, в апреле 1946 г., как Ион, так и Михай Антонеску в своих показаниях особо подчеркивали, что при осуществлении своей политики они не встречали сопротивления со стороны своих министров. См.: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 37, 41, 398–399.

510

См.: Ion Calafeteanu, ed., luliu Maniu – Ion Antonescu. Opinii și confruntări politice. 1940–1944 (Cluj-Napoca: Dacia, 1994), p. 65.

511

Hudița,Jurnal politic, [1941], p. 63.

512

Ibid., p. 198 (20 iunie 1941).

513

Duca, Cronica unui român în veacul XX, vol. 2, p. 306.

514

Это было главной темой дневника И. Худицэ. Он был экспертом НЦП по внешней политике, и главной его обязанностью, судя по его дневнику, было поддерживать высокий моральный дух партии и продолжать искать аргументы в пользу занятой Ю. Маниу прозападной позиции. См., например: Hudița, Jurnal politic, [19401941], p. 285; [1941], pp. 29, 40, 61, 67, 73, 90, 92.

515

Ibid., [1940–1941], pp. 49–50, 122, 148–150, особенно p. 149; [1941], pp. 188, 196; [1941–1942], pp. 69, 101, 312. Цитата на последней странице.

516

Об этих планах см., например: Ali, „Final Solution”.

517

Hudița,Jurnal politic, [1940–1941], p. 110; [1941], p. 61.

518

М. Гелмеджяну сравнительно недолго, с 1938 по 1940 г., занимал пост министра внутренних дел, а М. Раля – пост министра труда. До ухода из НЦП они пользовались репутацией левых. Позже как М. Раля, так и М. Гелмеджяну попытались приспособиться к коммунистическому правлению, причем первый преуспел в этом больше, чем второй. После изгнания коммунистами короля Михая из страны М. Раля был назначен румынским министром (послом) в США, а в 1957 г. был избран членом Румынской академии. Мне не удалось найти информацию о М. Гелмеджяну, кроме того факта, что он был одним из лидеров прокоммунистической политической организации „Frontul plugarilor” (Фронт пахарей), которая до своего самороспуска в 1953 г. делила власть с коммунистами, и был членом румынской делегации в Москве в 1948 г.

519

Hudița,Jurnalpolitic, [1941], p. 138.

520

Ibid., [1940–1941], pp. 131, 146–147; [1941], pp. 90–91, 192.

521

Цит. по: Lya Benjamin, „Legiferarea românizării și a stării de drept a evreilor. 19401944”, idem., ed., Prigoană și rezistență în istoria evreilor din România 1940–1944. Studii (București: Hasefer, 2001), p. 5.

522

См. показания Михая Антонеску и Иона Антонеску на допросах в апреле 1946 г.: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 25, 312–313.

523

См.: Hudița, Jurnal politic, [1938–1939], p. 97; Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 78, nr. 280. Георге Брэтиану и небольшая группа его сторонников покинули «историческую» Национал-либеральную партию в 1930 г. из-за несогласия с проводимой руководством партии политики отказа от сотрудничества с Каролем. Вследствие этого разрыва Георге Брэтиану создал собственную крошечную партию, названную «Национал-либеральная партия (Георге Брэтиану)», которая слилась с «исторической» Национал-либеральной партией в 1938 г., когда он воспротивился государственному перевороту Кароля. См.: Nagy-Talavera, Nicolae Iorga, p. 372; Haynes, „Reluctant Allies”, pp. 115–116, 123.

524

См. о нем библиографическую заметку, подготовленную легионерами в начале 1941 г. и опубликованную в: Anatol Petrencu, Basarabia în al doilea război mondial, 1940–1944 (Chișinău: Lyceum, 1997), p. 250.

525

Позднее Михай Антонеску хвастался, что его роль в государственном перевороте была решающей, сравнимой с ролью Иона Антонеску. Он даже вступил в смехотворную полемику с Валером Попом, который, видимо, считал, что ему принадлежала первая скрипка в этой опере. В полемику вмешался Ион Антонеску, сухо посоветовав Попу заткнуться. Обиженный Поп подал в отставку, вышел из правительства и написал об этих событиях разоблачительные мемуары. См.: Pop, Amintiri politice, pp. 145–165. См. эти и другие связанные с этой ссорой документы: AIH, documentele Dimitri G. Popescu, box 2.

526

См.: Ciucă, „Introducere”, idem. et al., eds., Stenogramele, vol. 3, pp. v-vi, „Lista miniștrilor guvernului Ion Antonescu în perioada 1 aprilie – 25 iunie 1941”, ibid., p. xxi. О замене Крайника см.: Crainic, Zile albe, zile negre, pp. 340–350, и показания Михая Антонеску на допросе, в апреле 1946 г., в Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 106.

527

Между ними были всё же периоды охлаждения, в начале и в конце 1942 и в начале 1943 г., когда Ион Антонеску неожиданно решил урезать прерогативы Михая в правительстве. См. показания Михая: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, pp. 28, 37, 7071.

528

Crainic, Zile albe, zile negre, pp. 335, 340.

529

См.: Mihai Antonescu, Organizarea păcii și societatea națiunilor, 3 vols. (București: Tipografia Școalelor Militare de Geniu, 1929–1932); Idem., Ce este și ce poate fi revizuirea tratatelor internaționale? (Revizionismul juridic) (București: N.p., 1937).

530

Mihai Antonescu, Nation et Nationalité dans la nouvelle Constitution Roumaine. Extrait du Bulletin 1939 de la Société de Legislation Comparée Roumaine (București: Curierul Judiciar, 1939). В партии Георге Брэтиану Михай Антонеску отвечал за молодежную организацию.

531

См.: Hudița, Jurnal politic, [1940–1941], pp. 104, 115, 258. И. Худицэ был однокашником Михая Антонеску по Академии высших коммерческих и промышленных исследований, они обращались друг к другу по-свойски, на «ты». И. Худицэ и М. Антонеску, несмотря на всё большее расхождение своих политических взглядов, довольно часто встречались, чтобы поговорить о политике.

532

Поскольку стенограф допустил очевидную ошибку, связанную с годом издания и, возможно, с именем автора, очень трудно установить, на какую книгу ссылался Михай Антонеску. Вот цитата в том виде, как она была записана: «Когда я читал доктрину Клаусса (Klauss), который в 1842 году написал книгу о насильственных эмиграциях населения, это казалось мне каким-то апокалиптическим воображением. Он видел великий план для Германии. Германия должна была оттеснить на восток низшие расы <…> Мне казалось, что это что-то апокалиптическое и лишенное реализма. Так вот, сейчас мы стали свидетелями насильственных эмиграций, радикальных трансформаций, и вся основа Государства есть основа биологическая» (ANI, PCM-CM, 522/1942, f. 30). Полагаю, что Михай Антонеску имел в виду следующую книгу: Heinrich ClauB, Zum deutschen Kriegsziel: eine Flugschrift (Munchen: J. F. Lehmann, 1917).

533

См.: Mihai Antonescu, Pro Germania (București: N. p., 1941), pp. 13, 15.

534

См.: Cristian Sandache, „Unele considerațiuni privind temele discursului oficial în regimul Antonescu”, Romania and World War II / România și cel de-al doilea război mondial, ed. Kurt W. Treptow (Iași: Centrul de Studii Românești, 1996), pp. 207–218.

535

Crainic, Zile albe, zile negre, p. 340. Ср. психологический портрет Михая: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, p. 13–14. Карп, который должен был знать Михая Антонеску лично, поскольку он сам занимался адвокатурой и был членом той же коллегии адвокатов в уезде Илфов, в которую входил и М. Антонеску, писал: «Быть может, и верно его признание, <…> что он никогда не был антисемитом. Тем гнуснее выглядит и тяжелее давит на память его поведение в первой половине войны, когда он был одним из главных действующих лиц, развязавших лютую убийственную ненависть, послужившую источником и толчком к тогдашним кровавым расправам». В бухарестских политических кругах Михая Антонеску часто презирали как легковеса и мегаломана. См., например: Duca, Cronica unui român în veacul XX, vol. 2, pp. 319, 340.

536

DPEG, seria D, vol. 11, doc. 381, 665.

537

Возможно, что записи этих встреч, сделанные Паулем Шмидтом, переводчиком Гитлера, были неполными. См.: обсуждение этого предмета в: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 109–110. См. также протокол допроса Михая Антонеску в Москве в июне 1945 г.: ЦА ФСБ, H-18767, т. 1, сс. 137–138.

538

См. протокол допроса Пантази в Москве, май 1945 г.: ibid., pp. 137–138.

539

Andres Hillgruber, ed., Staatsmănner und Diplomaten bei Hitler: Vertrauliche Auf-zeichnungen ùber die Unterredung mit Vertretern des Auslandes 1939–1941 (Frankfurt: Bernard u. Graefe, 1967), vol. 1, pp. 591–592.

540

См.: ibid., p. 594; см. также BaltH, Rumănien und Grofimăchte, pp. 187–188.

541

Raoul V. Bossy, Jurnal. 2 noiembrie 1940 – 9 iulie 1969, ed. Ion Mamina (București: Editura enciclopedică, 2001), p. 52.

542

См.: Hillgruber, ed., Staatsmănner und Diplomaten bei Hitler, p. 592; Balta, Rumănien und Grofimăchte, p. 188. Это решение, разумеется, носило чисто формальный характер. Руководство оставалось в руках немецкого генерала Эриха фон Шоберта (Erik von Schobert).

543

Фантазии Михая Антонеску на тему расовой войны против славян были сформулированы и изложены им в письменном меморандуме, который Ион Антонеску передал Гитлеру накануне их встречи 11 июня в Мюнхене. См.: Arimia et al., eds., Antonescu – Hitler, vol. 1, doc. 14, pp. 89–93. О том, как Михай Антонеску хвастал, что якобы написал ему, см.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 570.

544

ANI, PCM CC 321/1940-19, ff. 80–84, USHMM RG 25.012, катушка 1.

545

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 570.

546

Здесь очевидно, что Михай Антонеску говорит о римском императоре Тите Флавии Цезаре Веспасиане Августе, известном как Тит (79–81 гг. н. э.), которому приписывают изгнание евреев из Иудеи после взятия мятежного Иерусалима и разрушения Второго храма, но это ошибка. На самом деле это решение было принято императором Адрианом, или Публием Элием Адрианом Августом (117–138 гг. н. э.).

547

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, pp. 570–571.

548

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 570.

549

ANI, PCM-MC, 483/1941, f. 13, USHMM, RG-25.0013, катушка 19.

550

Ibid., pp. 2, 12, 19–22.

551

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, pp. 6–8; синтагма «образцовая провинция» появляется на p. 7.

552

ANI, Fond Vasile Stoica, I/160, ff. 3-3v. Это цитата из статьи: Vasile Stoica, „The Agrarian Reform în Romania”, august 1922.

553

См.: например, Ernest Grintzesco, Le problème du redressement agricole en Roumanie (București: Imprimerie de la cour royale, 1931), особенно pp. 77–95; Alexandru Alimănișteanu, Ridicarea agriculturii românești (București: N. p., 1942), особенно p. 8.

554

О принятой в 1926 г. программе см.: Arimia et al., eds., Istoria Partidului Național Țărănesc. Documente 1926–1947, p. 24. Об аграрной программе НЦП для послевоенного мира, включая тезис об образцовых фермах, см.: Hudița, Jurnal politic, [1941], p. 178, запись от 6 июня 1941 г.

555

Henri H. Stahl, Amintiri și gânduri, pp. 392, 397.

556

См.: Zoltân Rostâs, O istorie orală, p. 63.

557

О К. Пфлаумере см.: Benjamin, ed., Problema evreească, p. 269, примечание на этой странице. О его роли при И. Антонеску в Бессарабии и Буковине см.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, pp. 56, 203–204, 244–248, 8 и 25 июля, 1 августа 1941 г.

558

К. Пфлаумер развил эти идеи в конце июня – начале июля 1941 г., в меморандуме, посланном губернатору Бессарабии и представленном Иону и Михаю Антонеску, а также в своей речи перед новоназначенными деятелями Бессарабии и Буковины, 25 июля 1941 г. См.: ANI, PCM-CM, 559/1941, pp. 56–59, 121–129.

559

См. Mihai Antonescu, Cuvântarea de Domnul Profesor Mihai Antonescu Vice-Președintele Consiliului de Miniștri (făcută în fața Comisiei pentru reforma administrativă în zilele de 5 și 18 decembrie 1941) (București: Monitorul oficial și imprimeriile statului, 1942).

560

См.: Mihai Antonescu, Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, p. 246.

561

Ibid.

562

См.: «Временные инструкции по администрированию и управлению Бессарабией» Ионз Антонеску от 23 июля и его телеграммы в Президиум Совета министров от 1 августа 1941 г., опубликованные в: Anatol Petrencu, România și Basarabia în anii celui de-al doilea război mondial (Chișinău: Epigraf, 1999), pp. 61, 68–69; а также телеграмма к Михаю Антонеску от 19 августа 1941 г.: ANI, PCM-CC, 365, ff. 1–3.

563

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 444, 16 decembrie 1941.

564

MO, nr. 209, 4 septembrie 1941, опубликован также: Petrencu, Basarabia în al doilea război mondial, pp. 269–279.

565

См.: ibid., p. 275.

566

Ср. обращение Иона Антонеску к губернаторам провинций на сессии Совета министров 16 декабря 1941 г.: «Что бы ни говорил Закон, вы там суверенны». Это прозвучало в ответ на заявление губернатора Буковины Корнелиу Калотеску: «Вы руководитель, а я ваш управляющий имением». Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, pp. 442, 444.

567

Статья 8, см.: Petrencu, Basarabia în al doilea război mondial, p. 271. Ион Антонеску строго запретил бухарестским властям вмешиваться в административные дела провинции еще до издания чрезвычайного указа. См. документы из приведенного выше прим. 57.

568

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, pp. 202–203, 25 iulie 1941.

569

Ibid., vol. 5, p. 111.

570

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 645, 25 iunie 1941; vol. 4, p. 566, 5 septembrie 1941; pp. 601, 607, 6 septembrie 1941; pp. 6, 456, 17 aprilie 1942.

571

Это стало предметом повторных дискуссий в Военно-гражданском кабинете по управлению Бессарабией, Буковиной и Транснистрией. См., например, дискуссии 14 и 17 января 1942 г.: ANRM, 706/1/572, vol. 1, ff. 55–56, 17 ianuarie; ibid., ff. 74–78, USHMM, RG-54.002M, катушка 12.

572

Весьма полезное обсуждение понятия фашистского «дуального государства» см. в: Paxton, The Anatomy of Fascism, pp. 119–171. Здесь я пользуюсь терминологией Пакстона.

573

Ср. обращение Иона Антонеску к Бессарабии и Буковине (дата не указана, вероятно, это конец июля – начало августа 1941 г.): «Нужно стереть все следы предателей и уничтожить все их орудия. <…> Я сам буду руководить организацией Бессарабии и Буковины и преобразую все учреждения»: ANI, PCM-CM, 121/1941, ff. 185–186, USHMM, RG-25.013M, катушка 11) и его слова на заседании Совета министров 6 октября 1941 г.: «Мы застали там, особенно в Бессарабии, разруху. В этом регионе жизнь надо начинать сначала. Мы абсолютно ни на что не можем рассчитывать», Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 4. Ср.: Михай Антонеску в своем обращении к беженцам из Бессарабии, Буковины и Транснистрии заявил: «Нужно будет действовать энергично, <…> чтобы быстро стереть у всех из памяти несчастные следы большевизма и коммунистической организации»: ANI, PCM-CM, 483/1941, f. 14, USHMM, 25.013M, катушка 19.

574

Ср. Ион Антонеску в Совете министров 5 сентября 1941 г.: «Я проделаю работу по тотальному очищению и от евреев, и от всех тех, кто пробрался к нам. Я имею в виду украинцев, греков, гагаузов, евреев, которых мало-помалу надо всех эвакуировать»: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, p. 554. Это относилось к Бессарабии, но речь была достаточно расплывчатой, чтобы отнести ее ко всей стране. Гагаузы – небольшой тюркоязычный народ, в своем большинстве исповедующий православие, проживающий в основном на территории Болгарии и на юге Бессарабии.

575

Запись беседы Гитлера и Антонеску, состоявшейся 11 июня 1941 г., сделанная Паулем Шмидтом, не содержит никакого указания насчет «отношения к евреям на востоке», но 16 августа 1941 г. Ион Антонеску пожаловался германскому послу в Бухаресте Манфреду фон Киллингеру и командующему 11-й немецкой армией, которая действовала на румынском участке фронта, генералу Ойгену Эриху Риттеру фон Шоберту, что отказ немецких войск разрешить румынам депортировать евреев из Бессарабии и Буковины на восток противоречит «путеводным линиям, начертанным фюрером <…> в Мюнхене». Спустя одиннадцать дней посол по особым поручениям германского министерства иностранных дел Карл Риттер проинформировал Генеральный штаб вермахта, что хотя ему не удалось найти в министерстве иностранных дел какого-либо упоминания об этой беседе, похоже, что Гитлер и Антонеску говорили и при других случаях и что, «вполне возможно, вопрос о восточных евреях обсуждался при такой беседе. Во всяком случае, нет никаких причин сомневаться в точности утверждений генерала Антонеску». См.: DPEG, 19181945, vol. 12, nr. 614, pp. 996-1006; vol. 13, nr. 207, pp. 318–319. См. информативное обсуждение этой темы в: Jean Ancel, „The German-Romanian Relationship and the Final Solution”, Holocaust and Genocide Studies, 19, nr. 3 (2005), pp. 255–256. Именно Ж. Анчел впервые обратил внимание на эти важные документы. См. также: Andrej Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord: Die Einsatzgruppe D in der sùdlichen Sowjetunion 1941–1943 (Hamburg: Hamburg Edition, 2003), pp. 197–198.

576

См.: Christopher R. Browning, при участии Jurgen Matthaus, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939 – March 1942 (Lincoln: University of Nebraska Press, 2004), pp. 211 и далее.

577

И сумел вызвать восхищение фюрера своим утробным антисемитизмом летом и осенью 1941 г., о чем свидетельствует запись из дневника Геббельса от 19 августа 1941 г. См.: Joseph Goebbels, Tagebùcher 1924–1945, Bd. 4 (Munchen: Piper, 1992), S. 1659–1660.

578

Нужно помнить, что в румынской армии были сильны антисемитские традиции, и она была известна своей склонностью к участию в антисемитских беспорядках, особенно в периоды социальных потрясений. О преследовании евреев офицерами и солдатами румынской армии во время Первой мировой войны см.: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 10–12; Mariana Hausleitner, Die Rumanisieningin der Bukowina, pp. 9899, 117; Carol Iancu,Jews in Romania 1866–1919, p.178. См. также наблюдения румынского писателя и мемуариста-еврея М. Себастьяна о преобладании антисемитских чувств в румынской армии в январе 1940 г.: Mihail SebastianJurnal: 1935–1944, editat de Gabriela Omăt și Leon Volovici (București: Humanitas, 1996), p. 257.

579

Накануне отступления в армии, как и в жандармерии, с солдат были взяты показания, из которых позднее составили сводки для представления вышестоящему начальству. Документы, относящиеся к армии, см.: AMAN, dosarele 1691 și 1723, USHMM, RG-25.003M, катушка 390; Florica Dobre, Vasilica Manea, Lenuța Nicolescu, eds., Anul 1940. Armata română de la ultimatum la dictat. Documente, vol. 1 (București: Europa Nova, 2000). Документы, относящиеся к жандармерии, см.: ANI, 639, USHMM, RG-25.019M, катушка 20, и 670, 707, 740, катушка 21. Во второй половине 1941 и в 1942 г. бессарабская администрация проводила подобного рода расследования. См. ANRM, 706/1/11, vol. 2, ff. 296 и след., USHMM, RG-54.002M, катушка 3. Материалы, подготовленные в 1944 г., см. в: ОА, 491/1/1-2, USHMM, RG-25.007M, ролик 1.

580

См.: приказы командира армейского корпуса жандармерии, генерала Иоана Бенглиу, содержащиеся в докладе об обстоятельствах отступления, датированном 19 июля 1940 г.: ANI, 740, pp. 134–135, USHMM, RG-25.019M, катушка 21.

581

Ibid., f. 19.

582

USHMM, RG-25.019M, 639, f. 66v.

583

Ibid., 707, f. 25.

584

Ibid., 639, ff. 42-42v, 14-14v.

585

Ibid., 639, ff. 13-13v, 55-55v.

586

Ibid., 707, f. 74, в селе Бэнешты, на севере Бессарабии.

587

Ibid., f. 125.

588

Ibid., 639, f. 6v.

589

Carol al II-lea, Între datorie și pasiune, vol. 2, p. 208. Как написал в своем меморандуме осенью 1941 г. Владимир Кристи, бывший примар Кишинёва, генеральный секретарь местной муниципальной администрации Алексей Друган организовал 27 июня 1940 г. комитет из гражданских служащих, чтобы помешать эвакуации коммунального имущества. См.: ANRI, 706/1/10, vol. 1, p. 16, USHMM, RG-54.002M, катушка 2.

590

Ibid., ANI, 639, f. 4, USHMM, RG-25.019M, катушка 20.

591

Опубликован в: Ioan Scurtu și Constantin Hlihor, Anul 1940. Drama românilor între Prut și Nistru (București: Editura Academiei de Înalte Studii Militare, 1992), p. 150.

592

См.: Dobre et al., eds., Anul 1940. Armata română, vol. 1, doc. 106, p. 265. Новейшие исследования о судьбах предполагаемых жертв направленного против евреев насилия подтверждают эти сведения. См.: Mihail Pelin, Legendă și adevăr (București: Edart, 1994).

593

Hudița, Jurnal politic, [1940], p. 231. И. Худицэ попытался изменить мнение своих собеседников, которое считал ошибочным, но напрасно: они не захотели его слушать.

594

О подпольном коммунистическом движении в Бессарабии и роли в нем евреев см.: Mikhail Bruchis, Nations – Nationalities – People: A Study of the Nationalities Policy of the Communist Party in Soviet Moldavia (Boulder, CO: East European Monographs, 1984), pp. 140–184. В очень интересной работе, „Dreams of Revolution: Transnationalist and National Sentiment in Interwar Jewish Bessarabia”, представленной на 40-й Национальной конвенции Американской ассоциации по продвижению славянских исследований (Филадельфия, 22 ноября 2008 г.), Дмитрий Тартаковский продемонстрировал, насколько распространенными были просоветские симпатии среди бессарабского еврейства в межвоенный период.

595

В какой-то мере сходное объяснение неверного восприятия польскими офицерами и солдатами состояния духа и поведения евреев на востоке Польши в момент советского завоевания, в сентябре 1939 г., предложил Ян Гросс. См.: Jan Tomasz Gross, „The Jewish Community in the Soviet-Annexed Territories on the Eve of the Holocaust: A Social Scientist’s View”, The Holocaust in the Soviet Union: Studies and Sources on the Destruction of the Jews in the Nazi-Occupied Territories of the USSR, 1941–1945, ed. Lucjan Dobroszycki și Jeffrey S. Gurock (Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1993), pp. 160–161.

596

AMAN, dosar 1723, f. 7, USHMM, RG-25.003M, катушка 390.

597

Ibid., n. p., кадры 004568-004571.

598

USHMM, RG-25.003M, n. p., кадр 464.

599

Dobre et al., eds., Anul 1940. Armata română, vol. 1, doc. 58, p. 159.

600

AMAN, 781, n.p., USHMM, RG-25.003M, катушка 11, cadrele 0076–0077.

601

Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, partea I, pp. 217–218.

602

Идея насчет Тыргу-Жиу сразу же была отклонена, и евреи были депортированы из сёл в города Молдовы. См.: ibid., pp. 218–220.

603

AMAN, dosar 781 n.p., USHMM, RG-25.003M, катушка 11, cadrul 0054.

604

Приказ цитируется по: Jean Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, p. 85. 1.

605

См. особенно заявление подполковника полиции К. Д. Кириловича (C. D. Chirilo-vici) от 2 июля 1940 г., опубликованное в: Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, partea I, pp. 240–243, особенно p. 240, doc. 167.

606

Этот приказ был записан К. Лупу, его показания опубликовал Ж. Анчел. См.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 84–85. Этот приказ был подтвержден через несколько часов Михаем Антонеску, министерством внутренних дел и армией, для полиции и частей в городе. См.: док. 156–166 в: Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, partea I, pp. 227–239. И. Антонеску издал 30 июня новый приказ, требуя, чтобы «все евреи-коммунисты из Ясс, как и те, при которых будут найдены красные флаги и оружие, были казнены этой же ночью» (ibid., p. 228).

607

Ср. Carp, ed., Cartea neagră, vol. 2, p. 13; Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 80–90; ICHR, Final Report, pp. 123–124.

608

См.: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 2, pp. 15–20; doc. 1-15, pp. 40–67. Интерпретация Иоанида следует построениям Карпа. См.: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 63–70.

609

См.: Jean Ancel, „The Jassy Pogrom – June 29, 1941”, Rumănien und der Holocaust: Zu den Massenverbrechen in Transnistrien 1941–1944, Nationalsozialistische Besatzungs-politik in Europa 1939–1945, vol. 10, ed. Marina Hausleitner, Brigitte Mihok și Julia-ne Wetzel (Berlin: Metropol, 2001), pp. 53–69; Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, p. 86; CISHR, Documente, ed. Lya Benjamin (Iași: Polirom, 2005), pp. 120–121.

610

Как, например, телефонограмма префекта Ясс, полковника Каптариу (или Каптару), которую Ж. Анчел неточно цитирует и придает ей большее значение, чем она имела в действительности. См.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, p. 120.

611

Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, partea I, pp. 243–249, 256–257.

612

Показания 1945 г. Еуджена Кристеску (Eugen Cristescu), в то время главы румынских спецслужб, см.: ibid., p. 247.

613

Более убедительные интерпретации можно обнаружить, например, в: Ottmar Trașcă, „Relațiile româno-germane și chestiunea evreiască”, România și Transnistria. Problema Holocaustului, ed. Viorel Achim și Constantin lordachi (București: Curtea Veche, 2004), pp. 319–328; Dennis Deletant, Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and His Regime, Romania 1941–1944 (New York: Palgrave Macmillan, 2006), pp. 130–140.

614

См.: Balta, Rumănien und Grofimăchte, pp. 189–190, 197.

615

ASRI, 40010, vol. 119, и 108233, vol. 25, USHMM, RG-25.004M, катушки 46, 48; ASIS, 3090; дело без номера, архивный номер 6224; 1385, Evtodii A. et al., USHMM, RG-54.003M.

616

О панике см. особенно Carp, Cartea neagră, vol. 2, doc. 23, pp. 74–75, свидетельство лейтенанта Петре Гуруша (Petre Guruș).

617

Matatias Carp, ed., Cartea neagra, vol. 3, p. 46.

618

ASIS, 1385, ff. 99v, 106v; 3090, f. 31, дело не пронумеровано, архивный № 6224, ff. 39-39v, 44v, 55-55v; USHMM, RG-53.003M.

619

ЦА ФСБ, 1083, лл. 283–285, 314; USHMM RG-06.025.06.

620

ASRI, 64472, vol. 1–2; USHMM, RG-25.004M, катушка 128.

621

См. особенно: ibid., vol. 2, f. 137.

622

Ibid., vol. 1, ff. 107, 114, 117, 142, vol. 2, ff. 4, 137, 154, 403. Точные цитаты приведены по ibid., vol. 1, pp. 4 и 137, они происходят из реферата, подготовленного отделом расследований Ясского регионального управления безопасности от 11 января 1951 г. и представляют собой показания очевидца.

623

Ibid., vol. 1, ff. 107, 159–160, vol. 2, ff. 137, 149–150, 154, 198–199, 215, 234. Существуют некоторые различия в показаниях. Этот обзор включает свидетельства, подтвержденные независимыми источниками, которые кажутся более правдоподобными.

624

Christopher R. Browning, Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland (New York: Harper Collins, 1992).

625

ASRI, 64472, vol. l, f. 160; vol. 2, ff. 137, 179–180, 201, 215, 260-260v, 317-317v.

626

ASRI, 64472, vol. l, vol. 1, f. 21, vol. 2, ff. 263–264.

627

См.: Jean Ancel, „The Romanian Way of Solving the «Jewish Problem»”, Yad Vashem Studies, 19 (1988), pp. 199–207. Евреи Герцы в 1941–1944 гг. разделили судьбу своих собратьев из Бессарабии и севера Буковины.

628

ASRI, 20521, vol. 4/1948, ff. 92, 293, USHMM, 25.004, катушка 23. О поддержке Ставратом Вартика см.: ibid., ff. 325, 329; ibid., 20512, vol. 17, f. 34.

629

Ibid., 64472, vol. 2, ff. 7, 138.

630

См. свидетельство жандармского генерала Константина Тобеску, который, работая в Бухаресте, находился в прямом подчинении К. Василиу (ЦАФСБ, H-16767, т. 1, лл. 279–312).

631

ASRI, 20725, vol. 9, f. 82; USHMM RG-25.004M, катушка 25 (показания жандармского майора Траяна Дрэгулеску, командира части из Хотина, провинции Буковина).

632

Mann, The Dark Side of Democracy, passim.

633

См. показания Траяна Дрэгулеску, который дает живое описание взглядов на мир и действий румынских жандармов в межвоенный период, в: ASRI, 20725, vol. 9, f. 82.

634

Ibid., 22539, vol. 42, f. 368, vol. 45, ff. 156–161, USHMM RG-25.004M, катушка 17, резюме и обвинительный акт группы жандармов, 1950 г.

635

Свидетельства в поддержку первой интерпретации см.: ibid., 18424, vol. 2, f. 192, катушка 17; 582, vol. 2, ff. 234-234v, 257; в поддержку второй см.: ibid., 40015, vol. 3, f. 266v, катушка 65. Многие свидетели заявили, что синтагма «чистка территории» использовалась К. Василиу, Т. Мекулеску и подчиненными последнего в приказах нижестоящим чинам, зачастую с уточнением, что это были «приказы сверху». Независимо от того, использовалась эта синтагма или нет, свидетели склонны согласиться с тем, что приказ был достаточно ясен. См.: ibid., 18424, vol. 2, ff. 182, 192, катушка 17; 20521, vol. 2, f. 443, vol. 10, f. 249, катушка 23; 20725, vol. 1, f. 13, катушка 24; 40015, vol. 3, f. 266v, катушка 65; 18209, vol. 2, f. 485v, катушка 78; 582, vol. 2, ff. 234-234v, 257, катушка 119; 18621, vol. 1, ff. 4–5, катушка 120; 64472, vol. 1, ff. 20, 107, vol. 2, ff. 414–415, катушка 128.

636

Ibid., 18209, vol. 2, f. 485v, катушка 78.

637

Ibid., 22539, vol. 12, f. 358, катушка 16; 20725, vol. 5, ff. 242–243, катушка 24.

638

ASRI, 22539, vol. 12, ff. 228–230, 358–361, 391, USHMM, RG-25.004, катушка 16; 22539, vol. 45, ff. 14, 57–58, катушка 17; 20725, vol. 4, f. 247, vol. 5, ff. 154, 243–244, 249, 256, катушка 24; 18209, vol. 2, ff. 485-485v, катушка 78.

639

См.: ibid., 20725, vol. 5, f. 244, катушка 24.

640

О Татарбунарах см.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия (ЧГК), Измаильский уезд, Украина, ГА РФ, P-7021/63/315, л. 21; USHMM, RG-22.002M, катушка 26; о Тэтэрештах см.: ASRI, 18424, vol. 1, V–VII; USHMM RG-25.004M, катушка 17; о Калараше см.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия; ANARM, 1026/2/24, f. 20; USHMM, RG-54.002M, катушка 5; о Хынчештах: ibid., 22, f. 121, катушка 4; о Брэвиченах: ibid., 25, f. 6, катушка 5; Слободзее: ibid., 25, ff. 178–179; о Цыганештах см.: ASIS, 4741, ff. 160–165; USHMM, RG-54.003M; о Верхней Марьяновке: ibid., 1256, f. 171; о Пепенах: ibid., 1588, f. 11; 1846, f. 2; о Теленештах: Советская Чрезвычайная государственная комиссия; ANARM/ l026/2/25, ff. 119-119v, катушка 5; о Херешенах см.: ibid., f. 156; о Инештах, см.: ASIS, 4023, ff. 56–57; USHMM, RG-54.003M; о Волочинце см.: ASRI, 18621, vol. 1, ff. 22–23; USHMM, RG-25.004M, катушка 17, 120.

641

На процессе 1946 г. Т. Мекулеску был приговорен к 15 годам строгого режима и 10 годам поражения в гражданских правах, а И. Мынекуцэ был приговорен к 5 годам исправительной тюрьмы и 5 годам поражения в гражданских правах (Ibid., dosar 22539, vol. 12, ff. 456, 459). Различия в их роли в чистке провинции, как будет указано ниже, вполне оправдывают такую разницу в наказаниях.

642

Согласно показаниям начальника жандармской части Хотинского уезда, майора Траяна Дрэгулеску, в июле или в начале августа 1941 г. И. Мынекуцэ заставил его отдать приказ своим подчиненным шефам жандармских постов, хотя сам, как бы демонстрируя свое отрицательное отношение к приказу, остался вне зала во время его оглашения. См.: ibid., 20725, vol. 9, f. 82, катушка 25; vol. 14, f. 1, катушка 26.

643

Ibid., vol. 9, f. 199, катушка 25.

644

О мнении И. Мынекуцэ о Т. Дрэгулеску см.: ANI, IGJ, 79/1941, f. 227; USHMM, RG-25.010M, катушка 4.

645

См. его показания в: ASRI, 20725, vol. 9, f. 82; USHMM, RG-25.004M, roh 25. Т. Дрэгулеску умер в тюрьме во время следствия, но после его смерти жена привела многих евреев, которые свидетельствовали о помощи и поддержке, оказанной им Дрэгулеску в 1941 г. (ibid., vol. 5, ff. 252–299; vol. 10, ff. 65, 67, 320, катушка 23).

646

Согласно советским источникам, в конце июля 1941 г. в селе Климэуцы румынскими солдатами и шефом жандармского поста Ионом Дарынгэ (Ion Darângă) были расстреляны 540 человек. Меньшие по масштабам казни, организованные шефами жандармских постов, произошли в городе Отачь (Атаки) – шеф поста Думитриевич (Dumitrievici); и в селах Берлинцы и Мындыкэуць, как и в других девяти селах, названия которых были установлены румынским трибуналом в 1946 г. О Климэуцах, Отачь и Берлинцах см.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия ANARM, 1026/2/27, ff. 19–21; USHMM, RG-54.002 M, катушка 5; Мендекэуцы – Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ГА РФ, 7021/79, Сокирянский район, лл. 103–103 об.; USHMM, RG-25.002M, катушка 4. О других селах: ГА РФ, л. 15; ASRI 22539/12, f. 221; USHMM RG-25.004M, катушка 16. Но в городе Липканы и в селах Тецканы и Тринка евреи были арестованы и депортированы жандармами в концентрационные лагеря, но не расстреляны – в отличие от соседней Бессарабии, где евреи в сельской местности почти никогда не избегали смерти, если попадали в руки жандармов. О Липканах см.: ASIS, 2084, особенно f. 17; о Тецканах, ibid., 5201, особенно ff. 127 об. – 128; о Тринке – ibid., 2877, особенно f. 23; USHMM, RG-54.003M. Копии последних дел находятся на микрокарточках и организованы согласно нумерации дел.

647

В подобном случае в селе Верхний Луковец говорят о том, что многие люди погибли от избиения жандармами. См. Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ГА РФ, 7021/79, Выжницкий район, лл. 14–16; USHMM, 25.002M, катушка 15.

648

См.: USHMM, 25.002M, Герцевский, Заставновский, Кицманский, Садгорский районы и Черновцы, катушки 14–15.

649

См. про ОУН: John Alexander Armstrong, Ukrainian Nationalism (Englewood, CO: Ukrainian Academic Press, 1990); Snyder, The Reconstruction of Nations, pp. 143168; Idem., Sketches from a Civil War to Liberate Soviet Ukraine (New Haven, CT: Yale University Press, 2005), pp. 75–78, 157–158, 166–167, 186–189.

650

О событиях конца 1918 г. в Буковине см.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 93-102; Jukovskii, Istoria Bukovini, p. II, pp. 93-115. Согласно переписи 1930 г., румыны составляли 44,5 % и украинцы 27,7 % населения провинции. См.: Sabin Manuilă, Studiu etnografic asupra populației României (București: Editura Institutului Central de Statistică, 1940), p. 46. В 1940–1941 гг., по разным источникам, украинцы составляли от 51,2 до 71 % населения северной части Буковины. См.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, p. 354, и данные румынской инвентаризации в августе 1941 г., по северной Буковине, в ОА, 492/1/12, л. 31; USHMM, RG-25.007M, катушка 1. Об украинцах как самом угнетенном меньшинстве в Буковине в межвоенный период см.: Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 180–181.

651

Ibid., pp. 232, 254, 266–275.

652

John-Paul Himka, „The Basic Historical Identity Formation in Ukraine: A Typology” (выступление на 37-й национальной конвенции Американской ассоциации по продвижению славянских исследований, Солт-Лейк-Сити, ноябрь 2005), р. 10. Благодарю Джона-Пола Химку за разрешение цитировать его работу. О сильной антисемитской тенденции в украинском националистическом движении периода Второй мировой войны см.: Karel C. Berkhoff & Marco Carynnyk, „The Organization of Ukrainian Nationalists and Its Attitude toward German and Jews: laroslav Stets’ko’s 1941 Zhyttiepys”, Harvard Ukrainian Studies, 22, nr. 3–4 (1999), pp. 149–184. См. также: Timothy Snyder, „The Causes of Ukranian-Polish Ethnic Cleansing 1943”, Past & Present, 179 (mai 2003), pp. 203–208.

653

Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 274–275.

654

Оружие приобреталось, возможно, у польских солдат, бежавших от нацистских и советских войск в 1939 г. См.: ibid., p. 317.

655

Аркадій Жуковський, Історія Буковини: [у 2 ч.] Чернівці: РВВ облполіграфвидаву, 1991–1993. Ч. 2, pp. 145–146; Василь Верига, «Буковиньский куринь 19411944» в: Кость Мельник и др., ред., На зов Києва. Український націоналізм у ІІ світовій війні (Торонто: „Новий Шлях”, 1985), сс. 109–110; Андрий Дуда, Володимир Старик, Буковинський Курінь в боях за українську державність: 1918-1941-1944 (Київ-Чернівці: Товариство «Український Народний Дім в Чернівцях», 1995), сс. 55–59, 182–184; Hausleitner, Die Rumănisierung in der Bukowina, pp. 313–318. См. меморандумы губернатора Буковины Корнелиу Калотеску на имя Иона Антонеску от 20 сентября и 29 октября 1941 г. в: AS, 492/1/12, ff. 100–105, 120–129; и информацию тайной полиции от 31 октября 1941 г. в: ibid., 492/1/10, n. p.; USHMM, RG-25.007M, катушка l.

656

См.: ГАСБУ, 2615; USHMM, RG-31.018M, катушка 21; ГА РФ, 7021/79/125, лл. 5, 40–42 об.; USHMM, RG-22.002M, катушка 14; ASRI, 18621, vol. 2, ff. 36-44v, USHMM, RG-25.004M; брошюру о журналистском расследовании, написанную в 1945 г.: Marius Mircu, Ce s-a întâmplat cu evreii în și din România (Bat Yam: GLOB, 1996), vol. 2, pp. 71–76. О Советской Чрезвычайной государственной комиссии см.: Marina Sorokina, „People and Procedures: Toward a History of the Investigation of Nazi Crimes in the USSR”, Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 6, nr. 4 (fall 2005), pp. 797–831.

657

ГАСБУ, 2615, 180; USHMM, RG-31.006M, катушка 21. Думаю, что приказ исходил из Люблина, с территории оккупированной нацистами Польши, или из Львова в Галиции, от Украинского комитета, с которым у украинских националистов в Бутвине были тесные связи.

658

Marius Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 73, 75. М. Мирку утверждает даже, что жандармы пытались освободить некоторых арестованных, но украинцы им помешали.

659

См.: Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 46–48; ГА РФ, 7021/79, Вижницкий район, 1, л. 109; RG-22.002M, катушка 14. См.: Andrej Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 157. А. Ангрик цитирует послевоенные свидетельства выживших евреев. В некоторых случаях существующие источники не дают ясного представления, было ли антисемитское насилие местных украинцев организовано активистами украинского националистического подполья или же оно было «стихийным».

660

См. Angrick, Besatzungspolitik undMassenmord, pp. 95–98. Как объясняет А. Ангрик на примере айнзатцгруппы D, если часть действовала в тылу фронта (Armeegebiet), использовался термин „Sonderkommando”, но если она действовала вдали от линии фронта, но в зоне ответственности военной администрации (rùckwartiges Heeresgebiet), то называлась „Einsatzkommando”. См.: ibid., p. 95, fn. 200.

661

Ibid., pp. 98, 112.

662

Это цитата из заметок одного из участников совещания немецких офицеров 5–6 июня 1941 г. в Берлине, где обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, начальник РСХА, которому подчинялись айнзатцгруппы, инструктировал немецких военных в отношении задач этих частей. См.: ibid., p. 105.

663

Ibid., pp. 108–109.

664

Ibid., pp. 106–107.

665

Специалисты еще не пришли к единому мнению относительно точной даты принятия решения об уничтожении европейских евреев. Мнения по этому вопросу варьируются от весны 1941 до начала 1942 г. См., например, в: Browning, The Origins of the Final Solution; Christian Gerlach, „The Wannsee Conference, the Fate of German Jews, and Hitler’s Decision in Principle to Exterminate all European Jews”, Journal of Modern History, 70, nr. 4 (1998), pp. 759–812; Richard Breitman, The Architect of Genocide: Himmler and the Final Solution (Hanover, NH: Brandeis University Press, 1991). Для целей данного исследования эти разногласия всё же не столь важны, поскольку даже Р. Брайтман, который считает, что Гитлер принял это решение весной 1941 г., впоследствии указывает, что до осени того же года фюрер никого не посвящал в этот план, кроме нескольких лиц из своего окружения.

666

Alesandru Duțu și Mihai Retegan, Război și societate. România. 1941–1945, vol. 1, De la Prut în Crimeea (22 iunie – 8 noiembrie 1941) (București: Editura, 2000), pp. 97–98; Angrick, Besatzungspolitik undMassenmord, pp. 95, 146, 148.

667

Эта неясное слово было использовано, возможно, ошибочно, при протоколировании допроса Феликса Рюля (Felix Ruhl), член Ek, состоявшегося в марте 1968 г. См.: Angrick, Besatzungspolitik undMassenmord, p. 149.

668

См.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ГА РФ, 7021/79, особенно лл. 1–7, 9-10, 13–14, 23–25 об., 28–30 об., 35–35 об., 39–39 об., 45–45 об., 54–60, USHMM, RG-22.002M, катушка 14; ДАЧО, 653/1/103; USHMM, RG-31.006M, катушка 21. По приказу инспектора полиции Телегуцэ (Teleguță) трупы были собраны и захоронены на еврейском кладбище. Работники кладбища подсчитали тела.

669

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 151–153.

670

Ibid., pp. 154–155; Советская Чрезвычайная государственная комиссия, ГА РФ, 7021/79, лл. 5–7, 13–14, 19–20 об., 38–38 об.

671

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 154–155; Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ДАЧО, 653/l/l03, арк. 22; USHMM, RG-31.006M, катушка 21. Ср… Ereignismeldungen UdSSR (резюме подготовленного для Гейдриха доклада на основе донесений Eg 1 от 1 августа 1941 г.); NARA, RG-242M, T-175, катушка 233, f. 20. В Черновцах «в ходе сотрудничества с румынской полицией» были расстреляны 682 еврея.

672

О расстреле евреев после «освобождения» из Дворца см.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ГА РФ, 7021/79, лл. 3–4, 20; Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 1, partea a II-a, p. 234.

673

Свидетельства Боруха Шибера и Ефима Гурмана, певчих синагоги. См.: Советская Чрезвычайная государственная комиссия, Черновицкая область, Украина, ГА РФ, 7021/79, Черновицкий район, лл. 17 об., 55.

674

ASRI, 18621, vol. 1, f. 41v; USHMM, RG-25.004M, катушка 120.

675

Ereignismeldungen UdSSR, 16 июля 1941 г., см. в: NARA, RG-242M, T-175, катушка 233, f. 3.

676

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 149, 155–156. Об освобождении из концентрационных лагерей украинских активистов см. доклад губернатора Калотеску от 29 октября в: ОА, 492/1/12, f. 105; USHMM, RG-25.007M, катушка 1.

677

См.: доклад инспектора полиции Буковины и квестора полиции города Черновцы от 17 августа 1941 г. на имя Михая Антонеску в: ANI, PCM-CC, 425/1940, f. 24. Авторы доклада также жаловались, что «освободительные войска обошли Черновцы и только в малой мере действовали истребительно». Следовательно, были убиты «лишь» 2500 евреев, однако неясно, ссылались авторы только на евреев из Черновцов или также с соседних территорий.

678

Ereignismeldungen UdSSR, 1 августа 1941 г., NARA, RG-242M, T-175, катушка 233, ff. 21–22.

679

См.: Andrej Angrick, „Im Wechspiel der Krâfte. Impressionen zur deutschen Einflus-snahmene bei der Volstumspolitk in Czernowitz vor «Barbarossa» und nach Beginn des Uberfalls auf die Sowjetunion”, NS – Gewaltherrschaft: Beitrage zur historischen Forschung und juristischen Aufarbeitung. Publikation der Gedenk– und Bildungsstătte Haus der Wannsee-Konferez, ed. Alfred Gottwald, Norbert Kampe и Peter Klein, vol. 11 (Berlin: Edition Heintrich, 2005), pp. 326–327, 339–340, 346–347.

680

Перевод на румынский язык см. в: ОА, 492/1/12, ff. 9-17; USHMM, RG-25.007M, катушка 1.

681

Ibid., vol. 11, f. 98.

682

См.: Armstrong, Ukrainian Nationalism, pp. 59, 67–69.

683

Angrick, „Im Wechspiel der Krafte”, pp. 348–349; ANRM, 706/1/11, ff. 512–535; USHMM, RG-54.002M, катушка 3.

684

См. заявления губернатора К. Дрэгэлина в Совете министров от 16 октября 1943 года, в: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, pp. 545–547.

685

См.: ОА, 491/1/12, ff. 19, 25; USHMM, RG-25.007M, катушка 1; цитаты находятся на pp. 23 и 25. Я по умолчанию исправил очевидные опечатки из этой цитаты. Отметим, что С. Мануилэ предлагал «эвакуацию» всех украинцев из Бессарабии и Буковины, хотя в Бессарабии никакого украинского националистического и тем более ирредентистского движения не было.

686

См.: ANI, PCN CM, 559, ff. 60–63.

687

См.: ibid., f. 62.

688

Собранные румынами свидетельства огромного ущерба, причиненного НКВД городу перед советским отступлением, см. в: Dinu Poștarencu, ed., Chișinăul în 1941 (Chișinău: Museum, 1996). О численности евреев в Кишинёве в 1931 г. см.: Manuilă, Studiu etnografic, pp. 42–43.

689

О численности евреев в Кишинёве в июле 1941 г., к приходу немцев и румын, см.: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 178. Выживший свидетель Мандель Комаровский из Кишинёва в июле 2003 г., в ходе телефонного интервью с автором, рассказал о многочисленных попытках евреев бежать из города на восток, чтобы спастись от немецкой и румынской оккупации.

690

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 178. Вероятно, жертвы из первой и второй групп были расстреляны и захоронены на еврейском кладбище Кишинёва, где советские органы обнаружили одиннадцать общих захоронений, из которых вскрыли лишь четыре. Всего было обнаружено 37 трупов. См. информативную справку Советской Чрезвычайной государственной комиссии по Кишинёву в: ANRM, 1026/1/331, f. 116.

691

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 179, 180.

692

См. доклад Д. Тудосе от 1 августа 1941 г. о своей деятельности на посту военного коменданта в: ASRI, 40010/114, f. 195; USHMM, RG 25.004M, катушка 35. Губернатор К. Войкулеску в своем докладе Антонеску в конце года приписал эту заслугу себе, цитируя свой приказ от 24 июля 1941 г.: ANRM, 706/1/22, f. 4; USHMM, RG-54.002M, катушка 1. Но к этой дате евреи уже находились в гетто. См.: ANRM, 1026/1/325 1, f. 135; USHMM, RG-54.002M, катушка 112.

693

См. свидетельство Сарры Ландау, вдовы доктора Ландау, председателя еврейского комитета гетто, который покончил с собой накануне депортации в Транснистрию. Сарра Ландау назвала результаты переписи, проведенной ее покойным мужем в гетто (ANRM, 1026/1/325 1, f. 137, USHMM, RG 54.002M, катушка 112). Эти цифры соответствуют немецким данным, согласно которым в гетто было около 10 тыс. евреев. См.: Angrick, Besatzungspolitik undMassenmord, p. 180.

694

См. ibid., pp. 180, 181, доклад Д. Тудосе от 3 июля 1941 г. своему вышестоящему начальству (не указано), в: ASRI, 20725/1, f. 400. См. приговор трибунала Д. Тудосе от 8 января 1949 г. в: ibid., 20725/5, ff. 113v, 114v, катушка 24; и показания свидетелей-очевидцев в: ibid., 40015/2, катушка 65.

695

Об описаниях очевидцев см.: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 184; ANRM, 1026/1/332, ff. 9, 9v, USHMM, RG-54.002M, катушка 113. В делах советской Чрезвычайной государственной комиссии эта экзекуция известна как состоявшаяся «на шоссе в сторону Оргеева, возле конного завода».

696

Свидетельство Александру Геровича, бывшего узника Кишинёвского гетто, сентябрь 1948 г., в: ASRI, 40015/2, f. 273; USHMM, RG-25.004M, катушка 65. Согласно показаниям этого очевидца, были расстреляны 412 евреев.

697

Лечил их доктор Александру Герович, ставший одним из главных свидетелей обвинения на процессе в январе 1949 г.

698

См.: свидетельство А. Геровича в: ASRI, 40015/2, f. 274; доклад Д. Тудосе в: ibid., 20725/7, f. 401; USHMM, RG-25.004M, катушка 25.

699

См. описание этой сцены в записях суда в: ibid., 40015/2, ff. 132, 133; USHMM, RG-25.004M, катушка 65. Вероятно, жертвы этих казней отмечены в делах советской Чрезвычайной государственной комиссии как те, которые были захоронены вдоль шоссе на Страшены, где были обнаружены одиннадцать общих захоронений. См.: ANRM, 1026/1/21, ff. 63, 63v; USHMM, RG-54.002M, катушка 4; ibid., 1026/1/325 I, f. 2; 352 II, ff. 175, 175v, катушка 112. Если это правда, тогда на этом же месте впоследствии хоронили парашютистов и бойцов советского Сопротивления.

700

См. ANRM, 1026/1, 325/I, f. 2; USHMM, RG-54.002M, катушка 112; ibid., 332, ff. 6–7, 74–77, 84-84v, катушка 113.

701

См.: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 181.

702

См.: ibid., ff. 95, 186–189; ANRM, 1026/1/33, ff. 88 и след.; USHMM, RG-54.002M, катушка 6. Советская сторона была уверена, что было убито по меньшей мере 58 жителей, и считала, что жертв, возможно, было больше. Согласно проведенной А. Ангриком реконструкции событий, до того как добраться до Тигины, Ek 11b остановилась в городе Болграде, где были задержаны почти 400 евреев. Несколькими днями позже, вероятно, в конце июля, эти евреи были вывезены за город и расстреляны командой Ek 11b возле села Табаки: Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 189. Советские источники, однако, не оставляют никаких сомнений в том, что были рaсстреляны лишь мужчины, в то время как женщины и дети были позднее депортированы в Транснистрию. См.: ГА РФ, P-7021/63/315, лл. 17–18; USHMM, RG-22.0022M, катушка 26. Нужно отметить, что А. Ангрик воссоздал обстоятельства Болградской бойни на основе воспоминаний преступников, собранных в начале 1970-х гг., и к тому времени, наверное, их память ухудшилась.

703

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 187; ASRI, 18424, vol. 1, f. vii; vol. 2, pp. 147, 168; USHMM, RG-25.002M, катушка 17; 20725/5, ff. 150, 153–154, 168; vol. 7, f. 192; USHMM, RG-25.002M, катушка 24; 40010/96, катушка 46. См. также: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, doc. 30, 76. Советская Чрезвычайная государственная комиссия отмечает эту трагедию как Татарбунарскую экзекуцию (Украина). См.: ГА РФ, P-7021/63/315, лл. 21–22; USHMM, RG-22.0022M, катушка 26.

704

См. обвинительный акт с поименованными свидетелями, февраль 1946 г., в: ASRI, 22539/12, ff. 232–237; и данные советской Чрезвычайной комиссии, которые очень близки к выводам румынских следователей, в: ASFR, P-7021/63/315, ff. 32–74; USHMM, RG-22.0022M, катушка 26.

705

Manuilă, Studiu etnografic, p. 46.

706

Эти слова И. Антонеску произнес на заседании Совета министров 6 октября 1941 г. См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 5.

707

Многие выжившие евреи из этих городов упоминают о такой депортации в своих свидетельствах, хранящихся в: USHMM, acc. nr. 1029. См., например, док. 8, 9, 141, 147, 148, 153, 190, 249, 279, 331, 348, 624, 629, 671, 684, 762, 777.

708

ASRI, 20725, vol. 6, f. 296; 20725, vol. 5, f. 90; USHMM, RG-25.004M, катушка 25.

709

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, p. 196.

710

См.: ibid., pp. 196–197.

711

См.: гл. 8, прим. 70.

712

См.: ANI, PCM CC, 425/1940, f. 27. См. также документы 45–51 в: Ancel, ed., Documents, vol. 5, pp. 49–51.

713

См. в этом смысле приказ К. Войкулеску от 16 августа, отданный Т. Мекулеску, в: ASRI, 29725, vol. 7, f. 253.

714

Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 200–203.

715

См.: ICHR, Final Report (Iași: Polirom, 2005), p. 134. Подробнее о неудавшихся депортациях см.: ibid., pp. 134–136;Jean Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 1, partea a II a, pp. 146–158; Angrick, Besatzungspolitik und Massenmord, pp. 198–205.

716

См.: ЦА ФСБ, H-18767, кн. 2, л. 28; USHMM, RG-06.025M, катушка 43.

717

Такой случай, произошедший в Черновцах, был зафиксирован советской Чрезвычайной государственной комиссией. См.: ГА РФ, 7021/79, дело Черновицкая область, лл. 45–45 об.; USHMM, RG-22.002M, катушка 14.

718

AMAN, 781, n. p.; USHMM, RG-25.003M, катушка 11, cadrele 143–148.

719

См., например: Mircu, Ce s a întâmplat, vol. 2, pp. 32, 67. Многие выжившие евреи упоминают и этот приказ. О Черновцах см., например: ГА РФ, 7021/79, д. Черновицкая область, лл. 54–55 об.; USHMM, RG-22.002M, катушка 14; и о Сокирянах: ibid., д. 80, лл. 42–45.

720

См.: USHMM, описание №. 1029, свидетельство № 196. Подтвердить это описание по другим источникам не удалось.

721

См., например, книги Мариуса Мирку, Pogromurile din Bucovina și din Dorohoi (1945) и Pogromurile din Basarabia și Transnistria (1947), перепечатанные в: Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 49-120, 296–347.

722

Весьма полезное обсуждение «парадигмы погрома» см. в: John D. Klier, „The Pogrom Paradigm in Russian History”, Klier și Shlomo Lambroza, eds., Pogroms: Anti Jewish Violence in Modern Russian History (New York: Cambridge University Press, 1992), pp. 13–38. См. также: Hans Rogger, „Conclusions and Overview”, ibid., pp. 314–372.

723

В царской империи Сокиряны были частью Бессарабской губернии и упоминались как принадлежащие к этой исторической провинции во время румынского правления, в 1918–1940 гг. После прихода советской власти в 1940 г. весь Хотинский уезд (и Сокиряны вместе с ним) был изъят из состава Бессарабии и присоединен к северной части Буковины, став частью Черновицкой области Украины. По возвращении в 1941 г. румыны оставили Хотинский уезд в составе воссозданной провинции Буковина.

724

ГА РФ, ф. 702, ед. хр. 79, 80; USHMM, RG-22.002M, катушка 14, ff. 41–65.

725

30 убитых при погроме евреев – эту цифру указали четверо свидетелей-очевидцев (ibid., ff. 30, 59, 61–62). Только один из свидетелей упомянул 150 трупов (ibid., f. 43), а другой – 15 (ibid., f. 46).

726

См.: ГАСБУ, 7833; USHMM, RG-31-018M, катушка 21; ГА РФ, 7021/79/ (номер дела не читается), лл. 5, 46–50; USHMM, RG-22.002M, катушка 14.

727

Ibid., ff. 10, 78.

728

Оценки варьируют между 33 и 50; цифра «40» появляется в обвинительном акте (Ibid., f. 10).

729

См. особенно: ibid., f. 118.

730

Ibid., ff. 18-18v, 93.

731

ASIS, 259, дело с архивным номером 4832; USHMM, RG-54.003M.

732

Ibid., дело с архивным номером 4832, f. 32; USHMM, RG-54.003M.

733

В то же время, когда новоприбывший учитель русского языка, по фамилии Ивашку (по фамилии – славянин и, очевидно, христианин) был расстрелян неким Иларионом Гицу, последний подвергся критике со стороны односельчан, которые уважали Ивашку (ibid., f. 38v).

734

Ibid., f. 32v.

735

Материал, который следует до конца этого подраздела, является сокращенной версией моей статьи „Patterns of Violence: Local Population and the Mass Murder of Jews in Bessarabia and Northern Bukovina, July August 1941”, Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 8, nr. 4 (2007), pp. 749–787.

736

О цифрах см. документы, опубликованные в: Пасат В. И. (ред.), Трудные страницы истории Молдовы: 1940-1950-е гг. (Москва: Терра, 1994), сс. 161, 164–165.

737

См. Список категорий депортированных в меморандуме Народного комиссара внутренних дел (НКВД) Молдавской ССР Николая Сазыкина, отправленном в адрес Народного комиссара внутренних дел СССР Всеволода Меркулова 19 июня 1941 г.: Там же, сс. 166–167. Молдавская ССР включала самую большую часть Бессарабии и небольшую полосу земли вдоль восточного берега Днестра. Юг Бессарабии был включен в состав Украинской ССР (Измаильская область, с 1954 г. – часть Одесской области). Север Бессарабии и север Буковины составили Черновицкую область Украины. Нет документов касательно депортаций из двух упомянутых частей Украины, однако можно предположить, что ситуация была схожа с ситуацией в Молдавской ССР.

738

В межвоенной Румынии примары избирались; в 1939–1944 гг. они назначались на должности.

739

См. детальное описание обязанностей гардистов в селе в: ASIS, 3733, ff. 15v, 18-18v, 41, 66; USHMM, RG-54.003M.

740

Ом., например, свидетельства бывшей жены и дочери Василе Подоляна. Подолян убил многих евреев в селах Инешты и Вережены на севере Бессарабии и позволил себе в качестве компенсации забрать их вещи. Бывшая жена и дочь были первыми, которые донесли на него советским следователям: ASIS, 4023, ff. 31v-32, 61v-62. В селе Скэены на севере Бессарабии Ефим Страту вызвался добровольцем расстреливать евреев, которые в октябре 1941 г. колоннами эскортировались в Транснистрию (к этому времени старых, ослабленных и больных евреев, как правило, расстреливали в пути), за что получил обычную плату – одежду, подушку и т. п. Страту был кузистом в период между двумя войнами и советским информатором в 1940–1941 гг. (согласно односельчанам, он способствовал депортации некоторых из их родственников); при румынской администрации он имел обыкновение кутить с жандармами. Сельчане его презирали (ibid., 17069, ff. 12, 28, 29v, 34v, 65).

741

ASRI, 64472, vol. 2, f. 194; USHMM, RG-25.004M, катушка 128.

742

См., например, свидетельство Марии Гурвиц о таком человеке, который помогал в селе Белявинцы на севере Бессарабии, в: USHMM, acc. 1029, свидетельство nr. 842. Подобным же образом Санду Гольдштейн проинформировал меня в интервью в июле 2003 г. о том, что местные жители помогли его семье спастись из оккупированного Кишинёва, проведя их через сельские местности Бессарабии за Днестр, в сторону Одессы, в июле-августе 1941 г. еще находившейся под советским контролем.

743

См. Solidaritate și salvare. Românii printre „cei drepți între popoare”, доступно на сайте Yad Vashem, http://www.yadvashem.org/ (дата обращения 17 июля 2009 г.).

744

Ср. устные указания Кондукэтора, переданные 17 июля 1941 г. префекту, мэру и жандармам Бельцкого уезда Бессарабии: «Ни одного еврея не должно остаться в селах или городах, все должны быть интернированы в лагеря». Документ опубликован в: Petrencu, Basarabia în al doilea război mondial, pp. 164–165; цитата на р. 165. В эти дни Кондукэтор инспектировал провинции и раздавал различные устные инструкции своим подчиненным. В Бельцах его подчиненные, проявляя чрезмерное усердие и не поняв, что такого рода приказы предназначались не для будущих поколений, записали их.

745

См. ANRM, 706/1/69, f. 9.

746

См. Traian Popovici, Spovedania/Testimony, trad. de Viviane Prager (N. p.: Fundația Dr. W. Filderman, n. d.), pp. 16–18.

747

ASRI, 18209, vol. 2, p. 485v; USHMM, RG-25.004M, катушка 78.

748

ASRI, 20725, vol. 10, p. 59; USHMM, RG-25.004M, катушка 25. В некоторых регионах «сбор» евреев продолжался до 3 августа (например, в уезде Сорока, см.: ASRI, 20725, vol. 5, f. 91).

749

ASRI, 40010, vol. 114, f. 210; USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

750

ASRI, 18209, vol. 2, f. 485v; USHMM, RG-25.004M, катушка 78.

751

Petrencu, Basarabia în al doilea război mondial, 1940–1944, p. 165.

752

ASRI, 40010, vol. 89, f. 81; USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

753

ASRI, 40010, vol. 114, ff. 69–70; USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

754

ASRI, 22539, vol. 12, f. 208; USHMM, RG-25.004M, катушка 16.

755

ASRI, 20725, vol. 7, f. 259; USHMM, RG-25.004M, катушка 25.

756

ASRI, 40010, vol. 114, f. 5; USHMM, RG-25.004M, катушка 35. На показаниях этого выжившего свидетеля нет ни одной подписи.

757

См. Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, doc. 19, p. 65.

758

О Вертюжанах см.: ibid., doc. 71, p. 118; ASRI, 40010, vol. 114, p. 82; USHMM, RG-25.004M, катушка 35. В созданном в конце сентября лагере в Маркулештах содержались евреи, ранее интернированные в три лагеря уезда Бельцы – Лимбены, Рэуцел и Рышканы. См.: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, pp. 91, 119. О Единцах и Сокирянах см.: ibid., doc. 72, pp. 114–115; о Кишинёвском гетто см.: ibid., doc. 19, pp. 65–69. Все эти лагеря находились в исторической Бессарабии, но Единцы и Сокиряны в 1941 г. принадлежали к уезду Хотин, входившему тогда в состав Буковины. См. также: ANRM, 706/1/69, p. 10.

759

См. отчет, составленный Кишинёвским региональным инспекторатом полиции, в: ASRI, 40010, vol. 114, ff. 69–70; USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

760

См. Carp (ed.), Cartea neagră, vol. 3, doc. 72, pp. 119–121.

761

См. материалы в: ASRI, 40013, vol. 1; Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, doc. 78, pp. 125127.

762

ASRI, 10010, vol. 114, f. 86. Неясно, включены ли в число 800 евреев и те, которые были расстреляны в Гидигиче. То, что в отчетах указывались цифры ниже действительных, определяется статистикой депортированных и оставшихся в гетто заключенных на 25 октября, которую мы находим в том же отчете. Общая цифра, вместе с 800 убитыми, составляла 10 650 человек. Даже если добавить к этому числу 350 расстрелянных в Гидигиче, мы всё равно получим на 380 человек меньше, чем 11380 узников гетто, содержавшихся там 29 сентября, согласно отчету Кишинёвской полиции (от 29 сентября). См. ANRM, 680/1/4230, f. 226; USHMM, 54.001M, катушка 17.

763

См. ASRI, 20725, vol. 1, ff. 277 и след.; USHMM, RG-25.004M, катушка 25.

764

См. ANRM, 1026/1/26, ff. 10–12; USHMM, 54.002M, катушка 5.

765

См.: ibid., 1026/1/2, ff. 2-2v, катушка 2. Из текста всё же неясно, были ли эксгумированы тела и каким именно образом комиссия выявила это точное число.

766

См. Ancel, ed., Documents, vol. 5, pp. 59–63 (немецкий вариант); vol. 9, pp. 188–189 (румынский вариант).

767

См. Documents on German Foreign Policy, 1918–1945, seria D, vol. 13 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1963), doc. 204, 210, 316–317, 324–325.

768

См. показания Г. Алексиану, апрель 1946 г. в: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 450. О дне назначения Алексиану губернатором см.: ASRI, 40010, vol. 4, f. 211v; USHMM, RG-25.004M, катушка 16.

769

Г. Алексиану думал, что достиг соглашения с властями различных уровней касательно «норм» депортации, но это соглашение было нарушено последними. См. его отчет по этому поводу, датированный, вероятно, ноябрем 1941 г. в: ДАЧО, 307/3/4, арк. 65–66; USHMM, RG-31.006M, катушка 37.

770

Послевоенный обвинительный акт против К. Войкулеску содержит информацию о том, что Войкулеску упоминал этот устный приказ; см.: ASRI, 22539/12, f. 209; USHMM, RG-25.004M, катушка 16. Насколько щепетильным в тот момент был этот вопрос, можно понять по тому обстоятельству, что в отчете о своей деятельности, посланном К. Войкулеску в адрес И. Антонеску в конце 1941 г., этот приказ в качестве основания для депортации не упоминался. См.: ANRM, 706/1/22, f. 6; USHMM, RG-54.001M, катушка 1. Инструкции генерала Топора см.: ibid., 43.

771

Полный текст см.: ASRI, 21227/2, ff. 6–7. Одна выдержка была опубликована в CISHR, Documente, doc. 145, p. 320.

772

См., ANRM, 706/1/22, f. 59; USHMM, RG-54.001M, катушка 1. И. Топор был столь же предусмотрителен и запретил записывать его устные приказы в подобных ситуациях. См. приговор И. Топору в: ASRI, 21227, vol. 1, f. 285v; USHMM, RG-25.004M, катушка 123.

773

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 463.

774

См.: CISHR, Documente, p. 320. Во время расследования и судебного процесса в 1953 г. В. Попович утверждал, что получал этот приказ, но проигнорировал его, и как следствие евреи не были расстреляны. Хотя суд и принял эту версию и освободил его, приговорив А. Рошку к шести годам тюрьмы строгого режима, доказательства Поповича кажутся не очень убедительными. См.: ASRI, 21227, vol. 1. Следует учитывать, что этот процесс проходил в период, когда антисемитизм в советском блоке набирал обороты.

775

См.: USHMM, acc. 1029, doc. 85, 129, 148, 331, 353, 354, 629, 644, 691, 732, 851, 880. Колонны из Маркулешт и Вертюжан проходили через Косэуцкий лес. О маршруте, утвержденном Т. Мекулеску, см.: ANRM, 706/1/22, f. 48.

776

Как докладывал шеф полиции г. Кагул 19 октября Кишинёвскому инспекторату, конвоиры, эскортировавшие евреев из этого города (общим числом 495 человек), получили приказ «немедленно закапывать умерших в дороге» и «применять самые жесткие меры, предусмотренные действующими законами и постановлениями в отношении тех, кто не подчиняется принятым мерам», повторив тем самым в слегка измененной форме оборот, использованный Т. Мекулеску для «метода Алексиану». См.: ANRM, 680/1/4230, ff. 371–372; USHMM, RG-54.001M, катушка 17.

777

См. различные приказы по этой операции в: ANRM, 706/1/22, р. 76–77. Для более детальных сообщений об этой операции см.: Sarra Landau, ANRM, 1026/1/325, partea I, ff. 138–139; USHMM, RG-54.002, катушка 112; dr. Alex. Gherovici, ASRI, 40015/12, ff. 272–275; USHMM, RG-25.004M, катушка 65.

778

Среди немногих евреев, которым разрешили остаться в Кишинёве после депортации, существовало широко распространенное убеждение, согласно которому все евреи из первого конвоя были расстреляны. См. ANRM, 1026/1/325, partea I, passim. Эта версия была отвергнута как необоснованная во время процесса 1948 г. над жандармскими офицерами, которые эскортировали евреев. Вывод следствия, однако, основывался исключительно на показаниях жандармов. См.: ASRI, 582, vol. 1, в особенности ff. 308v-309; vol. 2, в частности f. 540.

779

Комиссия Никулеску определила число бессарабских евреев, умерших с момента их интернирования в лагеря и гетто до перехода через реку Днестр, в 25 тыс. Но, возможно, эти расчеты основывались на ошибке: Комиссия считала, что лагеря Единцы и Секуряны были в Бессарабии, однако в 1941 г. уезд Хотин, часть исторической Бессарабии, был включен в провинцию Буковина. См.: CISHR, Documente, doc. 145, р. 317.

780

ICHR, Final Report, p. 176.

781

См.: AMAE, problema 33, дело не пронумеровано, ff. 148–150; USHMM, RG-25.006M, катушка 10. Поскольку часть севера Бессарабии (уезд Хотин) была включена в восстановленную провинцию Буковина и поскольку многие бессарабские евреи были временно интернированы в концентрационные лагеря, расположенные на территории реконструированной таким образом провинции, они считались евреями, депортированными из северной Буковины. Эти цифры сомнительны и с другой точки зрения: неясно, были ли учтены евреи, депортированные в июле 1941 г. К тому же число депортированных, названное Г. Алексиану, было значительно меньше числа, заявленного министерством. См.: ibid., ff. 150–151.

782

См. соответствующие документы в: ANRM, 706/1/22, pp. 97-105; USHMM, RG-54.001M, катушка 1, и обновленную ноту министра финансов в: ibid., f. 586, vol. 1, RG-54.002M, катушка 13.

783

См. показания одного из представителей НБР, Иоана Михэеску, который руководил «обменом» в лагерях Маркулешты и Вертюжаны. Он утверждал, что получил в этом смысле устный приказ от своего начальства. ASRI, 40013, vol. 1, f. 13; USHMM, RG-25.004M, катушка 28; ibid., 40013, vol. 6, f. 221, 1/x, катушка 29.

784

См. Меморандум НБР, врученный государственным обвинителям, вероятно, в 1946 г., в: ASRI, 40010/90, ff. 103–104; USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

785

См. материалы о Маркулештах в: Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, doc. 82, pp. 131133, и о лагерях Маркулешты и Вертюжаны в: ASRI, 40013, vol. 1, особенно ff. 1517, 53, 81, 111, 179, 125; USHMM, RG-25.004M, катушка 28.

786

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, pp. 318–319.

787

ANRM, 706/1/69, 44.

788

Ibid., ff. 45, 25, 35–37.

789

ASRI, 21227, vol. 2, f. 7; USHMM, RG-25.004M, катушка 123.

790

Соотношение между теми, кто высказались положительно о местном населении Бессарабии и Буковины и теми, кто говорил о них плохо, в этой коллекции составило 5 к 24. Ситуация существенно менялась, когда евреи говорили о своем положении в Транснистрии. В этом случае 33 выживших говорили о помощи, иногда, несомненно, жизненно важной, со стороны местных христиан, часто идентифицируемых как украинцы; трое говорили о плохом отношении; два свидетельства могут быть охарактеризованы как предлагающие неоднозначную оценку. См.: USHMM, 1995, acc. 1029.

791

ANRM, 706/1/22, f. 29; USHMM, RG-54.001M, катушка 1.

792

ASRI, 20725, vol. 5, f. 92; USHMM, RG-25.004M, катушка 24.

793

Ibid., 20725, vol. 7, f. 323, катушка 25.

794

Решение о временном приостановлении депортаций было объявлено И. Антонеску в Совете министров 13 ноября 1941 г. См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 153. Всего за неделю до этого К. Войкулеску сказал Кондукэтору: «В Бессарабии еврейская проблема решена. Всего 118 евреев остаются в Кишинёвском гетто, из которых 53 больных находятся в больницах. Скоро и эти будут переправлены через Днестр». Цитата из обвинительного акта К. Войкулеску. См. ASRI, 20725/7, f. 359; USHMM RG-25.004, катушка 25. Об улучшении отношения к интернированным в гетто после его посещения комиссией Никулеску см.: ANRM, 1026/1/325, vol. 1, ff. 109-109v; USHMM, RG-54.002M, катушка 112.

795

См. доклад секретной полиции губернатору от 4 августа 1942 г. в: ANRM, 680/1/447, vol. 4, pp. 448-448v; USHMM, RG-54.001M, катушка 12. Вероятно, эти пять вышеназванных евреев действительно были депортированы, поскольку в октябре 1943 г. в городе оставалось всего 177 евреев. См.: ibid., 679/1/7219, f. 380, катушка 16.

796

AMAE, problema 33, дело не пронумеровано, ff. 150–151; USHMM, RG-25.006M, катушка 10.

797

Последняя депортация 500 евреев из Черновцов 10 сентября упомянута в: Marius Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, p. 112. Евреи из других буковинских населенных пунктов были, вероятно, также депортированы с этой оказией. О количестве евреев в Буковине к 1 октября 1943 г. см.: ДАЧО, 30/4/50; USHMM, RG-31.006M, катушка 14. Разница между количеством евреев в сентябре 1942 и в октябре 1943 г. не может быть полностью объяснена продолжающейся депортацией. Некоторые из них могли убыть в другие регионы страны или в Палестину после октября 1942 г., когда политика режима в отношении евреев постепенно смягчалась. См. далее, гл. 15.

798

Удивительно, как мало известно об этом замечательном человеке, именем которого в 2003 г. была названа улица в Бухаресте. Немногочисленные ценные сведения о нем, которые мне удалось обнаружить, можно найти на http://en.wikipedia.org/ wiki/Traian_Popovici (дата обращения: 17 июля 2007 г.) и в его воспоминаниях. В последних Т. Попович очень коротко описывает свою жизнь до назначения мэром Черновцов (Popovici, Spovedania/Testimony, pp. 7-15).

799

См. ibid., pp. 19, 23–24.

800

Ibid., p. 29. Георге Петреску был начальником II отдела Генерального штаба, и «еврейский вопрос» входил в круг его обязанностей. См. его показания в апреле 1953 г. в: ASRI, 21227, vol. 1, f. 104; USHMM, RG-25.004M, катушка 123. О личности Стелиана Маринеску см.: ibid., 2868, vol. 207, f. 83, катушка 135. Приказ был передан К. Калотеску военному коменданту провинции в тот же день. См.: ДАЧО, 307/1/10, f. 202; USHMM, RG-31.006M, катушка 5.

801

Popovici, Spovedania/Testimony, pp. 29–30.

802

Popovici, Spovedania/Testimony, pp. 30–31.

803

Ibid., pp. 36–37.

804

См.: ibid., p. 37–38.

805

См.: Неопубликованные мемуары Фрица Гебхарда Шельгорна, Aufzeichnung uber die Ereignisse wahrend meiner Tatigkeit als Leiter des Deutschen Konsulats in Chernowitz, in Jassy, wieder in Czernowitz und der Konsularabteilung der Gesend-schaft in Bukarest (далее – Schelhorn, Aufzeichnung), AP MAEG, pp. 59–60. Мемуары, похоже, были написаны в 1960-е гг. Телефонный приказ Иона Антонеску в адрес К. Калотеску, давший возможность оставить в Черновцах 15–20 тыс. евреев, «необходимых промышленным предприятиям», был упомянут в докладе Комитета по расследованию нарушений в Черновицком гетто (далее – Комиссия Симинела, по имени его председателя, подполковника Виктора Симинела) от 2 февраля 1942 г. См.: ASRI, 2868, vol. 207, f. 86; USHMM, RG-25.004M, катушка 135. Румынский перевод меморандума Шельгорна доступен в: ДАЧО, 307/1/10, арк. 210–213; USHMM, RG-31.006M, катушка 5. Отчеты Шельгорна своему начальству в немецком посольстве в Бухаресте и в Берлине этого периода подтверждают версию, которую он высказал в своих мемуарах. См.: Ottrnar Trașcă și Dennis Deletant, eds., Al III-lea Reich și Holocaustul din România, 19401941. pp. 316–319.

806

ДАЧО, 307/1/10, арк. 213; USHMM, RG-31.006M, ролик 5.

807

Ф. Шельгорн явно был обижен отсутствием благодарности со стороны евреев из Черновцов за роль, которую он сыграл в их спасении, и за их подозрения, что ему была дана взятка за заступничество. См. Schelhorn, Aufzeichnung, pp. 84–86. Это подозрение, похоже, резонирует с нежеланием Т. Поповича раскрыть «средства», при помощи которых он пытался влиять на И. Антонеску.

808

По причинам, остающимся неизвестными, хотя Ф. Шельгорн просил только о евреях Черновцов, И. Антонеску распространил его предложение и на более мелкие буковинские города, в которых очень небольшому числу евреев, «необходимых промышленным предприятиям», разрешили временно остаться. Таким образом, общее количество в 15–20 тыс. относилось ко всей провинции.

809

Эта информация основывается по большей части на воспоминаниях Т. Поповича (Spovedania/Testimony, pp. 39–46) и на отчетах секретной румынской полиции, а также Комиссии Симинела (ASRI, 2868, vol. 207; USHMM, RG-25.004M, катушка 135).

810

ASRI, 2868, vol. 207, f. 106; USHMM, RG-25.004M, катушка 135.

811

Ibid., ff. 89, 92.

812

Ibid., ff. 108–109, 114, 117.

813

Ibid., f. 33.

814

Цитата из: ibid., f. 27.

815

Ibid., ff. 136–144.

816

Ibid., ff. 105, 108, 140. См. также материалы из расследований трибунала, касающихся хищений Е. Павлеску огромных сумм, в: ANI–V, Fondul Parchetulului General al Curții de Apel Cernăuți, 106/1942; USHMM, RG-25.019M, катушка 59.

817

Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, p. 104.

818

Mircu, „Oameni de omenie în vreme de neomenie”, ibid., vol. 3, pp. 95–97.

819

См. Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 212b, p. 408.

820

В коллекции свидетельств из Черновцов восемь выживших отмечают поддержку со стороны нееврейских жителей Черновцов, и только один упоминает преследования (doc. 10, 11, 59, 255, 272, 307, 556, 596 и, соответственно, 4 в: USHMM, 1995, acc. 1029).

821

О традиции толерантности в Черновцах в австрийскую эру см., например: Hausleitner, Die Rumănisierung in derBukowina, pp. 29–82; Петро Рихло, „Міжкультурні відносіні у Буковині 1918–1919 рр.”, Сергіі Осачук, ред., Буковина 19181940 рр.: зовнішні впливи та внутришній розвиток: матеріали і документи (Чернівці: Зелена Буковина, 2005), особенно с. 119.

822

См. Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 105–106.

823

См. ДАЧО, 307/1/10, арк. 240–256, 280–281; USHMM, RG-31.006M, катушка 5.

824

См. Отчеты Комиссии Симинела в: ASRI, 2868, vol. 207, ff. 117–118; USHMM, RG-25.004M, катушка 135; Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 108–109.

825

См.: ibid.

826

ASRI, 307/1/246, f. 3; USHMM, RG-31006, катушка 9.

827

Этот факт отмечен в Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, pp. 110–111.

828

См. Отчет кабинета губернатора от 1 июля 1942 г. в: ДАЧО, 307/1/244; USHMM, RG-31.006M, катушка 9.

829

ДАЧО, 307/3/16, арк. 3–5; USHMM, RG-31.006M, катушка 28.

830

См. листовку, которая была выпущена от имени «группы румын-инвалидов» („unui grup de români din țară invalizi”): ibid., fond 38/6/193, 743, iulie 1942; USHMM, RG-31.006M, катушка 19; «информационный отчет» полиции Черновцов от 28 октября 1941 г.: ibid., 307/3/3, (страница неразборчива, примерно f. 15); USHMM, RG-31.006M, катушка 37; а также различные документы (жалобы, заявления и т. д.) в: ibid., 38/4/18; USHMM, RG-31.006M, катушка 23.

831

См.: ibid., 307/3/ilizibil, ff. 367–370; USHMM, RG-31.006M, катушка 29. Такие правила впервые были сформулированы в Распоряжении (Ordonanța) № 5000/1941 от 15 декабря 1941 г., а потом развиты в инструкциях, касающихся его внедрения, выпущенных в марте 1942 г. Предприятия, которые требовали такие разрешения, должны были указать дату, до которой они просили разрешение на найм.

832

См. ДАЧО, 307/3/246.

833

ДАЧО, 307/3/17, арк. 293–295; USHMM, 35.006M, катушка 28.

834

ДАЧО, 307/3/16, арк. 894; 307/3/20, арк. 382; USHMM, RG-31.006M, катушка 29; RG-3L006M, катушка 32.

835

О смене политики найма евреев см. следующие материалы в этом же досье. Об отставке К. Калотеску и Войкулеску см. отчеты Совета министров в: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, p. 222. Мирку полагал, что К. Дрэгэлина был исключением среди румынских военных офицеров, поскольку он не был антисемитом и отвечал на жалобы евреев, принимая меры к их удовлетворению. См. „Oameni de omenie”, pp. 93–95. Это мнение подтверждается характеристикой, которую дал К. Дрэгэлине Ф. Шельгорн: Schelhorn, Aufzeichnung, pp. 65–66.

836

Решения опубликованы в Evreii din România între anii 1940–1944. Izvoare și mărturisiri referitoare la evreii din România, vol. 4: Ion Șerbănescu, ed., 1943–1944. Bilanțul tragediei – renașterea speranței (București: Hasefer, 1998), doc. 270, 274, pp. 303, 309310.

837

См. Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 343–345; Carp, ed., Cartea neagră, vol. 3, pp. 422–425, 473–478.

838

См.: ANI, PCM-CM, 397, 20, 35; USHMM, RG-25.0.12M, катушка 1.

839

ДАЧО, 307/3/2, арк. 122; USHMM, RG-31.006M, катушка 37.

840

ANRM, 706/1/10, vol. 1, ff. 178–179; USHMM, RG-54.002M, катушка 2.

841

См. донесения из Черновицкого, Хотинского, Кымпулунгского, Дорохойского уездов в: ANI, IGJ, 79/141, ff. 168, 173–175, 182, 185; Сорокский уезд в: ibid., 140/1941, ff. 129, 135, 141; Измаильский уезд в: ibid., 149/1941, f. 17; USHMM, RG-25.010M, катушки 4, 11, 12.

842

Ibid., 79/1941, ff. 173–182, катушка 4.

843

ANRM, 706/1/10, vol. 3, f. 713; USHMM, RG-54.002M, катушка 2.

844

ANI-MAD, ONC, ff. 26, 73v.

845

Ср. Михай Антонеску на заседании Совета министров 4 февраля 1942 г.: «Я против вмешательства государства в частные предприятия экономического порядка. Считаю, что здоровое государство, которое подменяет собой частные интересы, становится больным государством, если даже изначально оно было здоровым». Цит. по: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 84.

846

См.: Guvernământul Basarabiei, Basarabia desrobită. Dreptur iistorice, nelegiuiri bolșevice, înfăptuiri româneșt (Б/м.: Institutul de arte grafice „Mârvan” SAR, 1942), pp. 164–168, и доклады о деятельности губернатора в 1941 и 1942 гг. в: ANRM, 706/1/509, vol. 2, ff. 206–207, 226; USHMM, RG-54.002M, катушка 10; а также: ANRM, 706/1/483, vol. 1, f. 74; USHMM, RG-54.002M, катушка 8.

847

См.: ibid., p. 171; 706/1/519, vol. 1, f. 206; USHMM, RG-54.002M, катушки 8 и, соответственно, 10.

848

Mircu, Ce s-a întâmplat, vol. 2, p. 115.

849

См. дело Павлеску в: ANI–V, 106/942; USHMM, RG-25.019M, катушка 59.

850

Ibid., A17/943.

851

AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul Militar, pp. 10, 68; USHMM, RG-25.003M, катушка 124.

852

См. отчет губернаторства о двухлетней работе румын в Бессарабии, озаглавленный „Doi ani de muncă românească în Basarabia desrobită”, в: AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul Militar, ff. 19, 21–22; USHMM, RG-25.003M, катушка 125.

853

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, p. 202.

854

Ср. подобные же жалобы осени 1941 г. в: ANI, IGJ, 140/1949, ff. 129, 150v, SHMM, RG-25.010M, катушка 11; ANRM, 706/1/518, vol. 2, f. 8, USHMM, RG-54.002M, катушка 9, с признанием администрации Бессарабии, в апреле 1943 г., в: ANRM, 706/1/19, vol. 2, f. 326, катушка 7.

855

См.: ibid., 582, vol. 2, f. 315, катушка 13.

856

См.: Петр Михайлович Шорников, Цена войны: кризис системы здравоохранения и демографические потери Молдовы в период Великой Отечественной войны (Chișinău: Ассоциация медицинских работников им. Н. И. Пирогова, 1994).

857

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, pp. 439–458, 30 aprilie 1942.

858

AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul militar, ff. 7, 273–281; USHMM, 25.003M, катушка 124.

859

См., например, его заметки на полях по поводу предложения министерства финансов ограничить финансовую автономию провинций по причине избыточных затрат в: ANI, PCM-CC, 453/1942, f. 9-10.

860

Как доказывает стенограмма жесткого обмена репликами между губернаторами, министрами и Михаем Антонеску на заседании Совета министров 29 сентября 1942 г., на тот момент министерство финансов, как и Национальный центр румынизации, при поддержке Михая Антонеску, уже вернули себе свои прерогативы в провинциях в соответствующих сферах. См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, pp. 197–203.

861

ANRM, 706/1/1123, ff. 283–294; USHMM, RG-54.002M, катушка 17.

862

См. приказ Антонеску от 12 апреля 2943 г., касающийся доклада Комиссии по расследованию ситуации брошенного имущества в провинциях, в: DANTC, PCM-CM 174/1940, f. 437; USHMM, RG-25.013M, катушка 6.

863

ANRM, 679/1/6923, ff. 311, 388–389; USHMM, RG-54.001M, катушка 8.

864

Эта перепись была проведена Центральным еврейским бюро, своего рода Юденратом на румынский манер, которому вменялись в обязанность главным образом учет евреев и обеспечение выполнения ими всех распоряжений властей. Еврейское бюро было создано чрезвычайным указом № 3415 от 16 декабря 1941 г., этим же указом была распущена Федерация союзов еврейских общин. См.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, p. 178.

865

ANRM, 680/1/4474, partea I, f. 155; USHMM, RG-54.001M, катушка 11.

866

См.: ANRM, 680/1/4474, partea I, ff. 220, 225, 270, 292, 351; ibid., 696/1/84, ff. 93, 104, 126, катушка 5; 679/1/6591, f. 289, катушка 7; 680/1/4474, partea a IlI-a, f. 469, катушка 12; 694/3/211, f. 679, катушка 20. И. Антонеску утвердил заявление К. Войкулеску 6 июля 1942 г. См.: ibid., 680/1/4474, partea I, f. 351.

867

Ibid. 694/3/211, f. 757, катушка 20; 694/3/274, f. 46, катушка 21.

868

См.: Отчет К. Войкулеску от 17 августа 1941 г. в: ANRM, 706/1/519, vol. 1, f. 2; USHMM, RG-54.002M, катушка 9; Guvernământul Basarabiei, Basarabia desrobită, p. 167; „Doi ani de muncă în Basarabia desrobită”, AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul militar, ff. 19, 65; USHMM, RG-25.003M, катушка 125; и другие документы, изданные администрацией Бессарабии, в: ANRM, 706/1/483, vol. 3, ff. 611–612; ANI, PCM-CM, 174/1940, f. 436; 510/1942, ff. 533–534; USHMM, RG-25.013M, катушки 5 и 30.

869

См. меморандум Фильдермана и ответ И. Антонеску на него в: Ancel, ed., Documents, vol. 3, pp. 257–262. II отдел румынского Генерального штаба, который занимался «еврейским вопросом», был настолько встревожен этим заявлением Кондукэтора, что даже написал специальный документ, в котором выражал свою позицию по этому вопросу, настаивая на том, что Румыния должна следовать примеру Германии в этой области: «Германия никогда не позволяла себе появления в прессе информации о репрессивных мерах против евреев, за исключением тех случаев, когда это было оправданно и касалось материальной стороны дела или чисто формальных аспектов. Жесткие репрессивные действия никогда не предавались гласности. Напротив, они всегда опровергались, когда такая информация публиковалась в зарубежной прессе». См.: ANI, PCM-CM, 87/1941, f. 241; USHMM, RG-225.13M, катушка 8.

870

Mihail Sebastian, Jurnal. 1935–1944, pp. 374–375.

871

Георге Брэтиану в какой-то период времени в 1941 г. был на фронте добровольцем и присутствовал как минимум при одном массовом убийстве на севере Буковины. См.: ASRI, 20551, vol. 4, ff. 325, 327; ibid., vol. 11, f. 237; USHMM, RG-25.004M, катушка 23. М. Раля был родом из Ясс и мог напрямую получать информацию из первоисточников о массовых убийствах в соседней Бессарабии.

872

Emil Dorian,Jurnal din vremuri de prigoană, ed. Marguerite Dorian (București: Hasefer, 1996), pp. 186–189.

873

См.: Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], pp. 42, 119.

874

Ibid., p. 188.

875

Ibid., pp. 130–131, 200, 209.

876

Ibid., pp. 135–137, 200.

877

Calafeteanu, ed., luliu Maniu – Ion Antonescu, p. 116.

878

Об этом приказе и требованиях армии, лежащих в его основе, см. гл. 8.

879

Опубликован в: CISHR, Documente, p. 241.

880

Документ, датированный 18 октября 1941 г., опубликован в: Ancel, ed., Documents, vol. 3, pp. 259–262; цитата на p. 262.

881

См.: „Unirea”, 30 octombrie 1941, статья перепечатана в: Ancel, ed., Documents, vol. 3, p. 318. См. подобные статьи того же периода, перепечатанные в ibid., pp. 304–307, 315–317, 323–325, 328; vol. 5, pp. 115–130, 178, октябрь-ноябрь 1941 г.

882

Sebastian, Jurnal. 1935–1944, p. 405; см. также: ibid., pp. 401, 408–409; Emil Dorian, Jurnal din vremea de prigoană, pp. 182, 191.

883

См.: ANI, MAI, 481/1941, f. 106; USHMM, RG-25.002M, катушка 2. См. многочисленные подобные заявления в: ibid., 544–545, 546, катушки 2–3.

884

Ibid., 544, катушка 1. Другие категории включали евреев, находящихся в браке с христианами, и жен лиц, мобилизованных в армию как на принудительные работы (в основном медиков, которых стране недоставало).

885

Документ опубликован в: Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, vol. 3, partea I, pp. 292–293.

886

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, p. 648.

887

Ibid., pp. 689–690.

888

ANI, PCM-CM, 174/1940, f. 435; USHMM, RG-25.013M, катушка 6.

889

См.: ANI, PC–CC, Mihai Antonescu, 33/1941, n. p.; Titus Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri: 6 decembrie 1941 – 6 decembrie 1942 (București: Curierul judiciar, [1942]), pp. 121–122.

890

Чрезвычайные указы от 4 октября 1940 г. (№ 3347), 12 ноября 1940 г. (№ 3810) и 2 мая 1941 г. (№ 1120) (Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 65–68, 81–84, 145–147) предусматривали экспроприацию еврейского сельского имущества, включая леса и лесопилки; чрезвычайный указ от 27 марта 1941 г. (№ 842) (ibid., pp. 126–131) предусматривал экспроприацию принадлежащих евреям зданий в городских центрах; чрезвычайный указ от 10 ноября (№ 3968) (ibid., pp. 9394) запрещал евреям владеть судами. Суда, находившиеся в их собственности, подлежали экспроприации. О ренте см. меморандум Еврейского Генерального совета, направленный Совету министров в сентябре 1944 г., в: ibid., p. 344.

891

Trei ani de guvernare, pp. 144–146.

892

См. меморандум Еврейского Генерального совета, сентябрь 1944 г., р. 344; ANI, PCM-CM, 1397/1940, р. 20, RG-25.012M, катушка 1.

893

См. меморандум Еврейского Генерального совета, сентябрь 1944 г., р. 345.

894

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 2, p. 692.

895

См.: особенно ibid., vol. 2, pp. 618, 624, 12 марта и 25 июня 1941 г.

896

См.: Benjamin, Stanciu, eds., Evreii din România, vol. 2, pp. 133–143.

897

См.: Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, p. 9.

898

См. объяснение Михая Антонеску на встрече с группой бывших кузистов, 16 января 1942 г., в: ANI, PCM-CC, 401/1942, ff. 124–125.

899

Это утверждение было сделано Драгошем в меморандуме, посланном новым властям, пришедшим на смену Антонеску, в октябре 1944 г.: Ancel, ed., Documents, vol. 6, doc. 1, pp. 1-24 (далее – Dragoș, „Memorandum”).

900

См.: Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, pp. 12–13; Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 114–119; Trei ani de guvernare, p. 147.

901

Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, pp. 13, 20–24 и приложение 5.

902

Ibid., p. 24.

903

Ibid., pp. 12–13 и приложения 1 и 2.

904

Trei ani de guvernare, p. 147.

905

Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 195–202.

906

ANI, SSSRCI, 491, ff. 87-89v. ’

907

Trei ani de guvernare, p. 147.

908

ANI, SSSRCI, 2/1940-1942, особенно ff. 25–26.

909

Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, p. 25.

910

Dragoș, „Memorandum”, p. 13.

911

См. приказ Антонеску в: ANI, PCM, 174/1940, f. 70, 2 июня 1944 г.; USHMM, RG-25.013, катушка 5.

912

См.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 74–79; MO, nr. 270, 16 noiembrie 1940, pp. 2133–2139.

913

См. доклад за июль 1941 г. в: ANI-MMSOS-OCR, 2527/693, ff. 3-4v; USHMM, RG-25.024, катушка 3.

914

Ibid., 753, ff. 32 и след., катушка 14.

915

См.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, p. 79, nr. 3.

916

ANI, MMSOS-OCR, 693, ff. 3-4v; USHMM, RG-25.00, катушка 3.

917

Документ опубликован в: Benjamin, Stanciu, eds., Evreii din România, vol. 2, pp. 422427.

918

См. доклад Министра труда 1 августа 1942 г. в: Benjamin, Stanciu, eds., Evreii din

Romania, vol. 2, pp. 424–425.

919

ANI, SSSRCI, 38/1942, ff. 3–6.

920

ANI, MMSOS-OCR, 2527/689, ff. 81–82; USHMM, RG-25.024M, катушка 3.

921

Ibid., ff. 206–209.

922

Ibid., 2527/693, ff. 86–89.

923

Цитата из меморандума еврейских лидеров, октябрь 1944 г., в: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 363–367.

924

Этот директор (фамилия неразборчива) выступал за более твердые действия.

В июле 1941 г. он предложил конкретный план по высылке всех нерумын в три этапа. На первом этапе следовало провести инвентаризацию всех предприятий, владельцами или руководителями которых были румынские граждане иной национальности. На втором этапе нужно было принять закон, который обязал бы румынских граждан иного этнического происхождения продать свои предприятия этническим румынам, и при этом предоставить им строго ограниченный срок на совершение этой сделки, после чего их предприятия подлежали конфискации государством. И наконец, после исполнения этого закона румынизированные предприятия подлежали очищению от сотрудников – румынских граждан иного этнического происхождения. См.: ANI, MMSOS-OCR, 35/1942-1943, ff. 47-50v. Доказательств, что этот план был когда-либо утвержден или принимался в расчет властями, не обнаружено.

925

ANI, SSSRCI, 5/1941, ff. 105–117; цитата на ff. 111–112. Цитата выделена в оригинале.

926

См., например, переписку с болгарским посольством по данному предмету, октябрь 1941 г., в: AMAE, 242, ff. 110–113.

927

См.: ANI, SSSRCI, 3/1941, особенно ff. 1–2, 7 и след.

928

См. доклад директора Департамента по румынизации, март 1942 г., SSSRCI, ibid., 19/1941-1942, ff. 12–13.

929

Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, p. 34.

930

Trei ani de guvernare, p. 147.

931

Согласно положениям чрезвычайного указа № 396 от 26 мая 1942 г. «относительно управления и ликвидации принадлежащих Национальному центру румынизации имуществ», право на участие в аукционах по съему бывшего еврейского имущества имели только этнические румыны. См.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, pp. 206–217.

932

См. дискуссию по этим темам в Совете министров в: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 2, p. 672, 20 марта, 1941 г.; vol. 5, pp. 465–466, 16 декабря 1941 г.; vol. 6, p. 195, 26 февраля 1942 г.

933

См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 2, p. 672.

934

Eugen Dimitrie Petit, Originea etnică (București: Editura ziarului „Universul”, 1941), pp. 9, 19–20.

935

Ibid., p. 43.

936

Petit, Originea etnică, p. 60.

937

Э. Питтар опубликовал множество работ по балканской физической антропологии, особенно румынской. О значении этих исследований см.: Turda, „The Nation as Object”, pp. 419–420; Olga C. Necrasov, Recherches antropologiques dans le Nord-Est de la Roumanie. Teze prezentate la facultatea de științe din Iași pentru a obține gradul de doctor în științe naturale (Iași: Tipografia „Presa bună”, 1940), pp. 10–13; библиография, p. 173.

938

См.: Alexandru Manuilă, Originea neamului românesc în interpretarea sa biologică. Extras din „Preocupări universitare” ([București]: Imprimeria Institutului Statistic, 1943). См. также отрывок из его исследования в: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/249. (В описи этот текст ошибочно приписан Сабину Мануилэ.)

939

Geopolitica și geoistoria, 3, nr. 1 (1940), p. 141.

940

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 466.

941

ANI, SSSRCI, 38/1942, pp. 16–18.

942

Bancoș, Social și național, pp. 108–110. На этих страницах содержатся ссылки на другие работы по этой проблематике. Важные советские документы, относящиеся к «репатриации» немцев из Бессарабии и севера Буковины, были опубликованы в: Пасат, Трудные страницы истории Молдовы, сс. 65-130.

943

Расчет произведен на основе абсолютных цифр, собранных губернаторством в: ANRM, 706/555, vol. 1, p. 28; USHMM, RG-54.002M, катушка 10. См. о гагаузах: Sylvie Gangloff, „Les Gagaouzes: état des recherché et bibliographie”, Turcica (Belgia), 30 (1998), pp. 13–61.

944

См., например, переписку между кабинетом губернатора и Советом министров по данному предмету начиная с июля-августа 1942 г., в: ANRM, 706/1/945, ff. 5081; USHMM, RG-54.002M, катушка 16.

945

См. доклады о деятельности в апреле 1942 г. в: ANRM, ANI, 706/1/483, vol. 2, f. 276; USHMM, RG-54.002M, катушка 8, и в августе 1942 г. – в: ibid., f. 467, катушка 9. См. законопроект и пояснительные меморандумы в: ANI, MMSOS-OCR, 2527/693, ff. 45–59.

946

См.: ANRM, 706/1/518, vol. 2, ff. 58–62; USHMM, RG-54.002M, катушка 9; ibid., 520, vol. 1, f. 33a, катушка 10.

947

См. доклад о деятельности губернаторства за период с августа 1941 по август 1943 г.: ibid., 520, vol. 1, f. 11; USHMM, RG-54.002, катушка 10.

948

См. предложение губернатора, направленное в кабинет председателя Совета министров 22 июля 1942 г.: ANRM, 945, f. 224; USHMM, RG-54.001M, катушка 16.

949

ОА, 492/1112, л. 105; USHMM, RG-25.007M, катушка 1. См. также доклад пограничной стражи о «состоянии духа» украинского меньшинства в Буковине, июнь 1943 г., в: ANRM, 706/1/16, vol. 2, ff. 329–331; USHMM, RG-54.002M, катушка 6.

950

См. дело со ссылками на подобные случаи в городе Бельцы в: ANRM, 694/3/108, особенно ff. 502, 827, USHMM, RG-54.001M, катушка 3.

951

О борьбе за часть бывшего еврейского имущества в Хотинском уезде осенью 1941 г. см.: ANI, IGJ, 79/141, ff. 213–214, 227–228; USHMM, RG-25.010M, катушка 4. О сдаче в аренду бывшего еврейского движимого и недвижимого имущества в селе Выртекауцы того же уезда см.: ANI–V, дело не пронумеровано, 1941; USHMM, 25.019M, катушка 36, cadrele 575–613, 900, 910. («Движимое» – юридический термин.)

952

ANI, IGJ, 141/1941, p. 291; USHMM, RG-25.010M, катушка 11.

953

ANI–V, дело не пронумеровано, 1941; USHMM, 25.019M, катушка 36, cadrul 909.

954

См.: ANRM, 706/1/520, vol. 1, f. 8; USHMM, RG-54.002M, катушка 10.

955

Ibid., f. 88v.

956

См. статистику в: Trei ani de guvernare, pp. 148–149. Ситуация в Буковине была лучше: «нужным евреям» разрешили там остаться. О рекомендациях Иона Антонеску банкам см.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, pp. 181–187, 26 февраля 1942 г.

957

Пасат, Трудные страницы истории Молдовы, сс. 26, 161, 164–165.

958

ANI–V, A17/943, ff. 18–21, катушка 31.

959

ANRM, 706/1/483, vol. 3, f. 673; USHMM, RG-54.002M, катушка 9.

960

Это официальные цифры за 1941 и 1942 гг. См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 632; Dragoș, Românizarea. Înfăptuiri, pp. 69–72; ANI, MAD-ONC, 39, 50.

961

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 3, p. 632; vol. 4, pp. 554–556.

962

См. документы в: ANI, MAD-ONC, 39, 17, 194 и след. Заявления эвакуированных с юга Добруджи можно видеть в: ibid., f. 23.

963

Trei ani de guvernare, p. 150; ANI, MAD-ONC, 39, 143.

964

См, ANRM, 706/I/1123, vol. 2, ff. 398-403v; USHMM, RG-54.002M, катушка 17.

965

См., например, доклад о деятельности администрации Бессарабии с 15 августа 1941 по 15 августа 1943 г. в: ibid., 520, vol. 1, ff. 79–81; USHMM, RG-54.002M, катушка 10; различные данные об организации этого корпуса в Буковине в апреле 1943 г.: ANI–V, дело не пронумеровано, 1941, cadrul 547, катушка 8; A17/943, f. 614, катушка 31. Об обмене репликами между Михаем Антонеску и губернатором Буковины генералом Корнелиу Калотеску по поводу субсидирования провинций из национального бюджета см.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, pp. 199, 202, 29 septembrie 1941.

966

ANI, PCM-CM, 375/1943, f. 256–257; USHMM, RG-25.013M, катушка 34.

967

Результаты этой огромной по объему работы в Бессарабии находятся в: ANRM, 706/1/555, vol. 1–2; USHMM, RG-54.002M, катушка 10. Данные той же переписи по Буковине см.: ОА, 492/1/12, лл. 25–39; USHMM, RG-25.007M, катушка 1.

968

ANRM, 706/1/14, vol. 2, ff. 437–438; USHMM, RG-54.002M, катушка 5; ANRM, 706/1/1123, vol. 2, f. 442; USHMM, RG-54.002M, катушка 17. Для выполнения приказа ГСРКИ потребовал в конце апреля или в начале мая 1942 г. от администраций провинций провести подробное анкетирование демографических характеристик каждого населенного пункта и собрать все данные обо всех видах собственности, которой владеют представители иных национальностей. См.: ANI, MAD-ONC, 39, ff. 22–24.

969

ANRM, 706/1/1123, vol. 2, ff. 374-392v; USHMM, RG-54.002M, катушка 17.

970

См. диктовку Михая Антонеску о своей аудиенции у Гитлера в Берлине 27 ноября 1941 г., опубликованную в: Florin Constantiniu et al., eds., Antonescu – Hitler. Corespondență și întâlniri inedite (București: Cozia, 1991), vol. 2, pp. 147–153; Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 471.

971

ANRM, 706/1/16, vol. 2, f. 339; USHMM, RG-54.002M, катушка 6; AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul militar, 10, f. 14; USHMM, RG-25.003M, катушка 124.

972

См.: AMAN, Fond Guvernământul Basarabiei. Cabinetul militar, 7, (f. неразборчиво, после 260); USHMM, RG-25.003M, катушка 124.

973

См.: Veaceslav Stavilă, De la Basarabia românească la Basarabia sovietică 1939–1945 (Chișinău: Tipografia Centrală, 2000), p. 40.

974

См. переписку румынских военных властей в Транснистрии с министерствами в Бухаресте, в которой находится и телеграмма от группы колонистов: ANRM, 706/1/14, vol. 2, f. 361; USHMM, RG-54.002M, катушка 5; цитата, сентябрь 1941 г.

975

Ibid., 706/1/18, vol. 1, f. 121, катушка 6.

976

Ibid., 706/1/483, vol. 3, f. 552, катушка 9.

977

Ibid., 706/1/582, vol. 1, f. 124, катушка 13.

978

Заседание Совета министров от 17 марта 1943 г., в: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, p. 148.

979

Ibid., vol. 4, p. 603.

980

Термин «другой» используется здесь в том смысле, в котором он употребляется в англоязычной социологии и антропологии, т. е. как одна из конститутивных частей бинарной оппозиции «я – другой». Такая оппозиция считается фундаментом, на котором строится групповая идентичность. См., например, J. Mitchell Miller, „Otherness”, Lisa M. Given, ed., The SAGE Encyclopedia of Qualitative Research Methods (Thousand Oaks: Sage Publications, 2012), pp. 588–590 (https://dx.doi. org/10.4135/9781412963909.n304 (дата обращения 18 августа 2019 г.)).

981

Термин external motherland (внешняя родина) был введен Роджерсом Брубейкером: Rogers Brubaker, Nationalism reframed.

982

Viorel Achim, The Roma in Romanian History, trad. de Richard Davies (Budapesta: Central European University, 1998), pp. 163–167. Хотя это замечание по большей части верно, заключения, сделанные В. Акимом, не убеждают. Я вернусь к этому вопросу ниже в настоящей главе.

983

Achim, The Roma in Romanian History, pp. 29–30; Shannon Woodcock, „The Țigan is Not a Man”: The Rom Other as a Catalyst for Romanian National Identity (teză de doctorat, University of Sidney, 2005), pp. 62–63.

984

Этот убедительный аргумент был выдвинут Ш. Вудкок (Woodcock). См. „The Țigan is Not a Man”, pp. 90–98.

985

Ion Chelcea, Țiganii din Romania. Monografie etnografică (București: Editura Institutului Central de Statistică București, 1944), pp. 120–124.

986

Achim, The Roma in Romanian History, p. 150.

987

См. Aurel Boia, „Integrarea țiganilor din Șanț (Năsăud) în comunitatea românească a satului”, Sociologie românească, 3, nr. 7–8 (1938), pp. 351–365, в особенности p. 357.

988

См. Chelcea, Țiganii din România, pp. 22–62. О приемлемости воровства и других не очень похвальных обычаев в традиционной цыганской культуре см.: Guenter Lewy, The Nazi Persecution of the Gypsies (New York: Oxford University Press, 2009), pp. 11–14.

989

Achim, The Roma in Romanian History, p. 146.

990

Woodcock, „The Țigan is Not a Man”, pp. 108–156. Типично, что студенты Д. Густи во время исследований в селе Корнова в Бессарабии в 1931 г., которое они выбрали, потому что ожидали, что как менее развитое экономически оно должно было сохранить больше черт традиционного уклада, обнаружили, что жители-румыны, которые помнили, что они происходили из особой категории крестьян, владевших местными ромами, стремились дистанцироваться как можно больше от потомков этих рабов: Domnică I. Păun, „Țiganii în viata satului Cornova”, Arhiva pentru știința și reforma socială, 10, nr. 1–4 (1932), pp. 521–527.

991

См. Sorin Mitu, National Identity of Romanians in Transylvania, trad. de Sorana Corneanu (Budapesta: Central European University, 2001), pp. 34–39.

992

George Potrà, Contribuțiuni la istoricul țiganilor din România (București: Curtea veche, 2001 [1939]), p. 96.

993

AS, 491/1/2, f. 6, USHMM, RG-25.007M, катушка 1.

994

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 393, 27 martie 1942.

995

Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 3, p. 309.

996

См. Hudița, Jurnal politic, [1940], pp. 228, 242, 266; [1940–1941], p. 222; [1941–1942], p. 144.

997

Dorian, Jurnal din vremea de prigoană, p. 287.

998

По мнению Раду Иоанида, «еще до начала войны идеологи легионеров, такие как Константин Папаначе и Траян Херсени, поддерживали идею избавления не только от евреев, но и от ромов и даже греков». Р. Иоанид ссылается на статью, написанную Т. Херсени 16 января 1941 г.: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 225, 329, nr. 1. Об антиромской пропаганде со стороны румынских евгеников см.: Turda, „The Nation as Object”, passim.

999

Вот как обобщил диктатор его содержание: «Проблема хорошо поставлена. <…> капитальная проблема [на]рода (neamului): раса – ее спасение, укрепление, развитие, гомогенизация и группирование». См.: ANI, PCM-CM, 174/1940, f. 410, USHMM, RG-25.013M, катушка 6. Архивное дело, которое содержит этот приказ, не включает в себя текст меморандума, но персональная коллекция Сабина Мануилэ содержит набросок работы под названием «Политика населения»: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/213/1941. Хотя текст не датирован, можно быть уверенным, что он был написан весной 1941 г. Тот факт, что и С. Мануилэ в своем наброске, и И. Антонеску в своем приказе использовали редко встречающуюся форму «rassă» вместо более распространенной «rasă», делает вполне вероятным, что И. Антонеску написал свой приказ после прочтения этого меморандума.

1000

Ibid., 1.

1001

См. его меморандумы от июля и сентября 1942 г., опубликованные в: Viorel Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 32, 104, pp. 5355, 162–177.

1002

Надо уточнить, что неожиданное откровение С. Мануилэ в его тексте июля 1942 г., согласно которому во время переписи 1930 г. «инструкции, [выданные переписчикам], обязывали производить точную регистрацию цыган» при поддержке местных властей (ibid., p. 54), противоречит сохранившемуся тексту инструкций переписчикам от 1930 г., которые обязывали их регистрировать этничность индивидов согласно их заявлениям. См.: ANI, Fond Sabin Manuilă, XII/48. Это дает основание предположить, что помимо общих инструкций существовали инструкции дополнительные, которые касались некоторых щепетильных вопросов.

1003

Ibid., особенно pp. 54, 165, 172.

1004

См. Achim, Roma in Romanian History, p. 146. Согласно Мариусу Турде, которому я весьма благодарен за предоставление этой информации, Георге Фэкэоару был адвокатом из г. Крайова в Олтении, где он был известен своей исключительной ромофобией.

1005

Chelcea, Țiganii din România, pp. 63–88. Больше об этом авторе см.: Turda, „The Nation as Object”, pp. 420–421.

1006

Manuilă, Studiu etnografic, p. 14.

1007

Gheorghe Făcăoaru, Câteva date în jurul familiei și statului biopolitic (București: Tipografia „Bucovina” I. E. Torouțiu, n.d.), p. 17.

1008

Chelcea, Țiganii din România, p. 85.

1009

Chelcea, Țiganii din România, pp. 23–62, 85-101.

1010

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 2, p. 181.

1011

Ibid., vol. 3, p. 94.

1012

Ibid., pp. 94–95.

1013

ANRM, 706/1/10, vol. 2, ff. 441–447, USHMM, RG-54.002M, катушка 2. Эти листы содержат только информацию, касающуюся проблемы ромов.

1014

Доклад Н. Кэдере был созвучен традиционному мнению руководителей сферы здравоохранения межвоенной Румынии, которые считали ромов носителями различных болезней и периодически рекомендовали введение запретительных мер против их передвижения по стране. Однако этот доклад был явно более расистским и угрожающим по сравнению с языком его межвоенных предшественников. См. в: Lucian Nastas, Andrea Varga, eds., Minorități etnoculturale. Mărturii documentare. Țiganii din România (1919–1944) (Cluj-Napoca: Centrul de resurse pentru diversitate etnoculturală, 2001), doc. 10, 12, 142, anii 1922, 1924, 1940, pp. 87–88, 259–262.

1015

ANRM, 706/1/10, vol. 2, ff. 392, 440.

1016

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 11, pp. 1516.

1017

См. Achim, The Roma in Romanian History, pp. 163, 167, 174.

1018

См. Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 1, p. 3.

1019

См. ANRM, 706/14/1, f. 226, USHMM, RG-54.002M, катушка 5. Во время процесса в мае 1946 г. И. Антонеску привел эту телеграмму от Г. Алексиану в качестве причины своего решения о депортации ромов. См.: Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, vol. 1, p. 246.

1020

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 3, pp. 5–6.

1021

Ср. Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], pp. 289, 305, 366, записи от 14 и 22 декабря 1941 и 15 февраля 1942 г.

1022

Об участии румынских войск в захвате Крыма см.: Jipa Rotaru, Leonida Moise, Vladimir Zodian și Teofil Oroian, Hitler, Antonescu, Caucazulși Crimeea. Sânge românesc pe frontul de Est (București: Paideia, 1999), pp. 29–34.

1023

См. ГА РФ, 7021/9/38, лл. 212–213. Приношу свою благодарность Михаилу Тяглому за то, что он прислал мне этот важный документ, и за возможность ознакомиться со своей очень информативной статьей о преследовании евреев Крыма: „Were the Chingené Victims of the Holocaust? Nazi Policy toward the Roma in the Crimea, 1941–1944”, Holocaust and Genocide Studies, 23, nr. 1 (2009), pp. 26–53.

1024

Об антиромской нацистской политике см.: Lewy, The Nazi Persecution of the Gypsies, особенно pp. 65-132.

1025

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 3, pp. 5–6.

1026

Ibid., doc. 6, pp. 9-10.

1027

Ibid., doc. 15, pp. 22–23.

1028

См.: Ciucă, „Introducere”, Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 7, p. iii; idem, „Introducere”, в ibid., vol. 8, p. iii.

1029

См. Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 1633, pp. 23–56.

1030

См. приказы К. Василиу Генеральному директору полиции, в которых он протестовал против «либеральной» политики последнего в отношении ромов, от 1 февраля 1943 г.: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor in Transnistria, vol. 2, doc. 303, p. 104. Точное выражение, которое они использовал, было „ecarisaj polițienesc”.

1031

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 52, pp. 81–82.

1032

Ср. ibid., doc. 34, p. 57; doc. 194, p. 293.

1033

Ibid., vol. 1, doc. 40, pp. 64–65. См. также запрос Генерального штаба, адресованный министерству внутренних дел, в том же номере от августа 1942 г. (точная дата не указана), в: ibid., doc. 55, pp. 84–85.

1034

Ibid., doc. 42, pp. 66–67.

1035

Ibid., doc. 47, pp. 74–75.

1036

Ibid., doc. 48, pp. 75–76.

1037

Ibid., doc. 84, pp. 130–132. Результаты майской переписи см.: ibid., doc. 16, pp. 2328.

1038

Ср.: ibid., doc. 84 и 85, pp. 132, 135.

1039

Ibid., doc. 76, p. 117; doc. 86, p. 136.

1040

О требованиях объяснений со стороны К. Василиу см.: ibid., doc. 60, pp. 93–93, а также doc. 64, pp. 101–102.

1041

ANI, IGJ, 201/1942, 48, 189, USHMM, RG-25.0IOM, катушка 23.

1042

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 74, p. 115.

1043

Ibid., doc. 179, pp. 268–270.

1044

Ibid., doc. 6, 79, 96, 97, 100, 179, pp. 9-10, 123–124, 150–153, 157–158 и, соответственно, 268–271.

1045

См.: ANI, IGJ, 127/1942, ff. 429-429v, 492, 544-544v, 138-138v, 355 (В этом деле листы не пронумерованы по порядку), USHMM, RG-25.010M, катушка 18. О смертях в поездах, следующих в Транснистрию, см.: ibid., 126/1942, f. 340, USHMM, RG-25.010M, катушка 18, а также свидетельство одного из выживших в: Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, p. 606.

1046

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 81, 92, pp. 126–127 и, соответственно, 143–145.

1047

См. Ciucă, ed., Procesul Mareșalului Antonescu, p. 137.

1048

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 97, 103, pp. 152–153 и, соответственно, 161–162.

1049

Ibid., doc. 115, pp. 190–191.

1050

Ibid., doc. 179, pp. 268–271. О политике депортации любого рома, освобожденного из заключения, см.: ibid., doc. 147, pp. 228–229.

1051

См. рапорт К. Василиу И. Антонеску: ibid., doc. 135, pp. 211–212.

1052

О таких заявлениях со стороны отдельных ромов см.: ibid., doc. 117, 123, 131, 137138, pp. 192, 200, 207–208 и, соответственно, 213–216.

1053

Ibid., doc. 207, p. 311.

1054

Ibid., doc. 71, pp. 111–112.

1055

Интервью с Константином Ионом, зарегистрированное и хранящееся в Arhiva Centrului de Resurse pentru Diversitate Etnoculturală в Клуж-Напоке, цитированное в: Andrea Varga, „În loc de concluzii”, Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, p. 637.

1056

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 207, p. 311. Рапорт К. Василиу от 25 октября 1942 г.

1057

Ibid., doc. 203, p. 303.

1058

Письмо Генерального штаба в адрес Генерального инспектората жандармерии, см. в: ibid., doc. 215, pp. 324–325.

1059

Ibid., doc. 58, 61, 73, 107, pp. 89–90, 94–95, 114 и, соответственно, 180–181.

1060

Ibid., vol. 2, doc. 314, pp. 116–117.

1061

Ibid., vol. 1, doc. 155, 188, pp. 238–239 и, соответственно, 284–285.

1062

Ibid., doc. 149, pp. 231–233.

1063

Ibid., doc. 198, pp. 296–297.

1064

Ibid., doc. 234, pp. 348–349.

1065

Ibid., vol. 2, doc. 320, pp. 123–124.

1066

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor in Transnistria, vol. 1, doc. 42, p. 66.

1067

Ibid., doc. 47, pp. 74–75.

1068

См., например, отчет префектуры полиции Бухареста от 12 сентября: ibid., doc. 125, pp. 201–202.

1069

ANI, IGJ, 203/1942, f. 10, USHMM, RG-25.010M, катушка 23.

1070

См.: Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, doc. 198, 207, pp. 317 и, соответственно, 378. Данные о численности депортированных по легионам еще не обнаружены.

1071

ANI, IGJ, 127/1942, f. 361, USHMM, RG-25.010M, катушка 18.

1072

Ibid., 43/1943, ff. 80-81v, USHMM, RG-25.010M, катушка 24.

1073

Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, doc. 234, pp. 436–438.

1074

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 139, p. 219.

1075

Ibid., doc. 223, 231, pp. 334–336 и, соответственно, 345–346.

1076

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 140, 142, pp. 219–221 и, соответственно, 223–224.

1077

Ibid., doc. 148, pp. 230–231.

1078

Точнее, он отметил, что этот приказ был издан как «следствие конференции по обеспечению порядка, прошедшей под руководством господина маршала Антонеску». См.: ibid., doc. 142, p. 223.

1079

См. документ Генерального штаба от 30 сентября: ibid., doc. 161, pp. 244–246.

1080

Ibid., doc. 179, p. 270.

1081

Ibid., doc. 161, pp. 244–246.

1082

Ibid., doc. 147, 149, 153, 157, 160, 167, 169, 182, 184, 186, 190, pp. 228–229, 231–233, 236–237, 240–241, 243–244, 273, 277, 279 и соответственно 287–288.

1083

Приказ о приостановке депортаций до весны 1943 г. упомянут в: ibid., doc. 179, p. 270. Этот текст, подписанный К. Василиу, ссылается на приказ министра внутренних дел, но совершенно точно, что такого рода решения находились в ведении Кондукэтора. Уведомление Михая Антонеску об этой отсрочке на неопределенное время см. в: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, p. 382.

1084

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 189, pp. 289–290.

1085

Множество подобных случаев упоминается в: ANI, Fond IGJ, 130/1942, vol. 1–2, USHMM, RG-25.010M, катушка 19, passim; другие были опубликованы в: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 219, pp. 329–330; vol. 2, doc. 355–356, 358, 369, 562, 573, pp. 162–164, 166, 179–180, 404–405 и соответственно 420.

1086

ANI, Fond IGJ, 130/1942, vol. 2, f. 83, USHMM, RG-25.010M, катушка 19.

1087

Ср., например: ANI, Fond IGJ, 130/1942, vol. 1, документ находится на ff. 230–240.

1088

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 212, pp. 320–321; ANI, IGJ, 43/1943, vol. 2, f. 77, USHMM, RG-25.010M, катушка 25. И в оригинале, и в книге В. Акима имеется очевидная ошибка, поскольку документ датирован 28 ноября.

1089

Ibid., p. 78. Этот документ был зарегистрирован в Генеральном инспекторате жандармерии 20 ноября.

1090

См. его письмо, адресованное Г. Алексиану, в котором он противится этой акции, от 11 декабря 1943 г. в: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 256, pp. 98-100.

1091

Ibid., doc. 253, pp. 33–35.

1092

Отчеты комиссии см. в: ibid., doc. 267, 269–270, pp. 51–54 и соответственно 56–64; резюме см.: ibid., doc. 278, pp. 73–77.

1093

О поддержке отдельными армейскими подразделениями просьб солдат-ромов о возвращении их семей см. в: ibid., vol. 1, doc. 40, 55, 174, 64–65, 84–85, 263; vol. 2, doc. 433, pp. 261–263. О позиции Генерального штаба см.: ibid., vol. 1, doc. 161, 215, pp. 244–246 и соответственно 324–325; vol. 2, doc. 525, 632, pp. 362 и соответственно 486.

1094

Сам приказ не был найден, но был упомянут в ответах жандармов, которые содержатся в: ANI, IGJ, 43/1943, vol. 1–2, USHMM, RG-25.010M, катушки 24–25.

1095

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 303, p. 104.

1096

См.: ANI, IGJ, 43/1943, vol. 1, ff. 65–66; vol. 2, ff. 64–65, USHMM, RG-25.010M, катушки 24–25. Последний документ был опубликован в: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 306, pp. 107–108.

1097

ANI, IGJ, 43/1943, vol. 1, f. 25v, USHMM, RG-25.010M, катушка 24.

1098

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 306, pp. 107–108.

1099

Ibid., doc. 291, pp. 90–91.

1100

Ibid., vol. 1, doc. 235, pp. 349–350.

1101

ANI, IGJ, 130/1942, vol. 1, f. 92, USHMM, RG-25.010M, катушка 19.

1102

Ibid., f. 281.

1103

См, например: ibid., vol. 2, f. 240, 321, 9 июля и 22 сентября 1943 г. О решении К. Василиу не позволять бежавшим из Транснистрии депортированным проникать обратно на территорию этой провинции см.: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 577, pp. 424–425.

1104

Ibid., vol. 2, doc. 608, pp. 457–458.

1105

ANI, IGJ, 86/1944, f. 41, USHMM, RG-25.010M, катушка 29.

1106

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 613, pp. 462–463.

1107

Ibid., doc. 618, pp. 467–469.

1108

См. ANI, IGJ, 86/1944, ff. 93–97. Ответ К. Василиу опубликован в: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 627, pp. 480–481.

1109

Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, doc. 364–365, p. 590. См. также свидетельства одного из выживших: ibid., pp. 624–625.

1110

Свидетельства очевидцев, давших показания в этом смысле, упомянуты в: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 235–236.

1111

Achim, The Roma in Romanian History, p. 179.

1112

Например, согласно рапорту претора района Ландау, уезда Берёзовка, Транснистрия, от 7 февраля 1944 г., из 7500 ромов, которые находились там в декабре 1942 г., к этому времени в живых оставались 1800–2000 человек, остальные умерли от тифа. См.: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 2, doc. 590, p. 437.

1113

Achim, The Roma in Romanian History, pp. 169–170, 180–185.

1114

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 15, pp. 22–23.

1115

Ibid., doc. 116, pp. 191–192. Приказ был передан жандармским подразделениям

21 сентября. См.: ibid., doc. 141, pp. 221–222.

1116

Ibid., doc. 6, p. 9.

1117

Отсюда настойчивость И. Антонеску в том, чтобы «удаление» оседлых ромов было начато с городских центров. См. в особенности ibid., p. 10.

1118

О подобном случае, касающемся трех женщин из уезда Арджеш (Валахия), см.: ANI, IGJ, 127/1942, ff. 239–240; ibid., 130/1942, vol. 2, p. 254, USHMM, RG-25.010M, катушки 18 и 19.

1119

Achim, The Roma in Romanian History, p. 174. См. также: Achim, „Atitudinea contemporanilor față de deportarea țiganilor în Transnistria”, România și Transnistria. Problema Holocaustului, eds. Viorel Achim și Constantin lordachi (București: Curtea Veche, 2004), pp. 201–236.

1120

ICHR, Final Report, pp. 242–243.

1121

Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 220, pp. 330–331.

1122

О его меморандуме см.: CISHR, Documente, doc. 202, p. 432. О его позиции в партии и об отношении общественного мнения к нему см.: Hudița, Jurnal politic, [19401941], p. 110; [1941], p. 61; [1941–1942], p. 165.

1123

Отчет полиции см.: Achim, ed., Documente privind deportarea țiganilor în Transnistria, vol. 1, doc. 202, pp. 301–302. См. Меморандум Национал-царанистской партии от 16 января 1941 г.: Calafeteanu, ed., Iuliu Maniu – Ion Antonescu, p. 116.

1124

Iona Marin, Nastasă și Varga, eds., Minorități etnoculturale, p. 615.

1125

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, pp. 377–386.

1126

Эти приказы перечислены, процитированы и некоторые опубликованы целиком в: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 162–174.

1127

Опубликовано в: Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 21, pp. 32–44.

1128

См. документы Генерального штаба от 17 сентября в: Șerbănescu, ed., 1940–1942. Perioada unei mari restriști, partea a II-a, doc. 590, pp. 332–334; см. также общие инструкции Генерального штаба, касающиеся принудительного труда евреев, от 27 июля 1942 г.: ibid., pp. 316–323. Генеральный штаб утверждал, что действовал на основании приказа И. Антонеску от 6 августа, по которому в Транснистрию высылались евреи – «преступники (те, которые не выполняют сознательно работу и отлынивают от нее любыми способами)», как предусматривали его инструкции от 27 июля 1942 г. Однако неясно, представлял ли себе И. Антонеску масштаб запланированной Генеральным штабом операции. Тот факт, что Михай Антонеску позже получил формальный приказ от Кондукэтора о запрете на будущее любого вмешательства Генерального штаба во внутреннюю политику страны, указывает на то, что И. Антонеску был недоволен его рвением.

1129

Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, part a II-a, pp. 174–179. Соня Палти, выжившая жертва последней депортации, оставила живые описания личного опыта. См.: Palty, Evrei, treceți Nistrul! Însemnări din deportare (București: Cartea Românească, 1992).

1130

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, p. 379. Общее число «евреев, которые действовали в коммунистическом движении, и тех, которые еще раньше подавали заявления об экспатриации в Россию», зарегистрированных для депортации, было 2161 человек. См. ANI, IGJ, 126/1942, f. 86, USHMM, RG-25.010M, катушка 18.

1131

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, p. 380; Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, p. 178.

1132

Следующее сообщение основывается на детальных анализах, представленных в: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 238–248; Jean Ancel, „Plans for Deportation of the Rumanian Jews and Their Discontinuation in Light of Documentary Evidence (July-October 1942)”, Yad Vashem Studies, nr. 16 (1984), pp. 381–420; Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 128-1274; ICHR, Final Report, pp. 64–67, 167–171; Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 290–297. Необходимо, однако, отметить, что принятую Ж. Анчелом гипотезу о том, что до утверждения немецких планов о депортации евреев в Белжец Ион Антонеску был решительно настроен депортировать их к Бугу, нельзя принять из-за отсутствия веских доказательств.

1133

О роли Г. Рихтера в роспуске ФСЕО и создании Централи (Centrala) евреев (Генерального еврейского совета) см.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 140–145. Утверждения Ж. Анчела на этих страницах, согласно которым еще с марта 1941 г. Г. Рихтер обсуждал с Михаем Антонеску планы отправки румынских евреев в лагеря смерти в Польше, нельзя принять в силу отсутствия убедительных доказательств.

1134

Касательно текстов соответствующих законов см.: Benjamin, Stanciu, eds., Legislația antievreească, doc. 53, 54, pp. 178–180. Больше информации о Генеральном еврейском совете см.: ICHR, Final Report, p. 215.

1135

ANI, PCM-CC, 401/1942, f. 124.

1136

Данные обеих переписей см.: Benjamin, Stanciu, eds., Evreii din România, vol. 2, doc. 28–30, pp. 84-105.

1137

См. письмо М. Киллингера от 12 августа, адресованное Министерству внутренних дел: CISHR, Documente, doc. 188, p. 395. Текст письма Михая Антонеску не был найден, но он сам признал его существование (и назвал его «тремя строчками весьма общего характера») на заседании Совета министров от 29 сентября 1942 г. См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 8, p. 193.

1138

О секретности, в которой проходили эти переговоры, см. декларацию Михая Антонеску, на которую дана ссылка в предыдущем примечании. Р. Лекка был авантюристом и нацистским агентом со старыми связями в Румынии, одним из связных между Ионом Антонеску и германским посольством во время государственного переворота в сентябре 1940 г. См.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 139–140, 182, 188. См. также запись допросов Р. Лекка в Москве: ЦА ФСБ, H-18767, т. 2, лл. 408–490; USHMM, RG-06.025M, катушка 43.

1139

Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, parteaa II-a, pp. 270–275.

1140

См.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, parteaa II-a, pp. 270–275. Письмо Г. Мюллера и ответ М. Лютера опубликованы в: Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 41 и 56, pp. 78 и соответственно 104–115.

1141

Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, parteaa II-a, p. 179.

1142

См.: Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 117, 119, 250, 252. Текст приглашения на немецком языке не был найден. Об Орезяну см.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 194–195.

1143

См. версию протокола на румынском языке в: Ancel, ed., Documents, vol. 10, doc. 97, pp. 237–238.

1144

Ibid., vol. 4, doc. 186, pp. 363–365.

1145

См. отчеты М. Киллингера на эту же тему от 17 августа 1942 г.: Ancel, Contribuții la istoria Romanici, vol. 2, partea a II-a, doc. 75, 103, pp. 136–138 и соответственно 224. На самом деле еще с 27 августа М. Киллингер подозревал, что прийти к соглашению с румынами по депортациям не удалось.

1146

См. копию: ibid., doc. 49, pp. 93–94.

1147

О восприятии этой статьи и об ожиданиях неизбежной депортации еврейской общины из Бухареста см.: Dorian, Jurnal din vremea de prigoană, pp. 237–250; Sebastian, Jurnal. 1935–1944, pp. 464–477.

1148

Среди историков не прекращается дискуссия о том, кто и что сделал во время этой кампании, а разногласия порой очень велики. См. Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, pp. 259–261, в особенности примечание издателя, p. 259.

1149

См.: Balta, Rumănien und die Grofimăchte, p. 294

1150

Этот анализ наталкивает на мысль, что и 13 октября 1942 г., когда Михай Антонеску объявил в Совете министров о приостановке всех депортаций, он в первую очередь имел в виду депортацию в Транснистрию евреев, заклейменных Генеральным штабом как «нарушители», уклоняющиеся от принудительного труда. И действительно, стенограмма заседания, похоже, это подтверждает.

1151

См. Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 85, pp. 165–167; doc. 96–97, pp. 190–202.

1152

Ibid., doc. 138, p. 276.

1153

И. Худицэ был среди немногочисленных румынских политиков, которые с самого начала понимали, что эта стратегия лишена реализма. См., например: Jurnal politic [1941–1942], pp. 265–266, 8 decembrie 1941; Jurnal politic, [1944], pp. 57–58, 84–85.

1154

Выступления Михая Антонеску на этой встрече, где он представлял задачи нового органа, опубликованы в: Antonescu, „Dacă vrei să câștigi războiul, trebuie să pregătești pacea”. Discursul ținut la 16 iunie 1942 de Mihai Antonescu pentru constituirea Biroului Păcii (Cluj-Napoca: Muzeul Etnografic al Transilvaniei, 1991).

1155

Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 247–269.

1156

ГА РФ, 40010, т. 9, л. 10. Протоколы немецких выступлений на этих дискуссиях см.: ADAP, seria E, vol. 3, doc. 311, pp. 538–548. Эти протоколы всё же не содержат запись бесед о ситуации на фронте под Сталинградом. Согласно Давидеску, разговор имел место за ужином.

1157

Barbul, Memorial Antonescu, pp. 79–85; цитата на p. 85. См. также: Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 255–257. Официальной записи этой беседы не было найдено. Ж. Анчел отрицает факт такой встречи, но не объясняет, почему он так считает. См.: Ancel, Contribuții la istoria României, vol. 2, partea a II-a, p. 227.

1158

Balta, Rumănien und die Grofimăchte, p. 296.

1159

Ioan Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], p. 101.

1160

См., например: Barbul, Memorial Antonescu, pp. 95–98. Даже 10 февраля 1944 г. Кондукэтор всё еще заявил И. Худицэ, что просто не видит, «как может быть побеждена германская армия»: Hudița, Jurnal politic, [1944], p. 99. Михай Антонеску сказал И. Худицэ практически то же самое 5 июля 1944 г.: Ibid., p. 346.

1161

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 501. Кондукэтор был под влиянием дискуссии о целесообразности подготовки и утверждения нового закона, который бы позволял государству распоряжаться имуществом евреев. Такого рода закон был нецелесообразен, решил он, поскольку мог создать сложности на международной арене для румынского государства.

1162

ADAP, seria E, vol. 5, doc. 268, p. 514.

1163

О трагедии судна Struma см.: Douglas Frantz, Catherine Collins, Death on the Black Sea: The Untold Story of the Struma and World War II’s Holocaust at Sea (New York: Harper Collins, 2003).

1164

См.: Ancel, ed., Documents, vol. 3, doc. 310, p. 494.

1165

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 7, p. 451.

1166

См.: Ion Calafeteanu, „Regimul antonescian și emigrarea populației evreiești” (I), Revista istorică, 3, nr. 3–4 (1992), pp. 378–382.

1167

См.: Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 338–339.

1168

Ancel, ed., Documents, vol. 4, doc. 285, pp. 524–525.

1169

Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 342–344; Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 250–258.

1170

ANI, PCM-CM, 380/1943, f. 95.

1171

См., например, объяснение, данное им на заседании Совета министров 17 ноября 1943 г. относительно того, почему немцам не следовало позволять убивать евреев в Транснистрии: «Потому что в последней инстанции я понесу ответственность за эти ужасные убийства»: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, p. 566.

1172

См.: Ioanid, The Holocaust in Romania, pp. 263–270; Balta, Rumănien und die Grofi-măchte, p. 341.

1173

ASRI, 40010, vol. 89, f. 442, USHMM, RG-25.004M, катушка 35.

1174

Ст. 1; см. MO, 12 septembrie 1940, 5360.

1175

ANI, IGJ, 29/1941.

1176

См. отчет, составленный главой румынского посольства в Софии Мареш, от 3 июня 1941 г., в: AMAE, E. 9, vol. 241, ff. 204–205.

1177

См.: ASRI, 4904, ff. 197–214, USHMM, RG-25.004M, катушка 147.

1178

Об оккупации этих территорий болгарскими войсками и о болгарской администрации на этих территориях во время войны см.: R.J. Crampton, Bulgaria (Oxford: Oxford University Press, 2007), pp. 258–262; Xanthippi Kotzageorgi-Zymari, „Education as a Means for Nationalist Propaganda: The Bulgarian Policy of Assimilation in Eastern Macedonia and Thrace, 1941–1944”, Balkan Studies: Biannual Publication of the Institute for Balkan Studies, 42, nr. 1 (2001), pp. 115–124.

1179

Генерал Х. Григореску, который был самым горячим сторонником этой точки зрения, впервые детализировал ее в своем меморандуме, адресованном министру иностранных дел 6 августа 1941 г. См.: AMAE, E. 9, vol. 234, ff. 395–406.

1180

ANI, PCM-CM, 512/1942, ff. 316–341. Выступление М. Вулкэнеску находится на f. 330.

1181

Ibid., f. 334.

1182

См. текст заявления., сделанного правительством, в: AMAE, E. 9, vol. 241, f. 394.

1183

Ibid., vol. 234, ff. 436–440.

1184

О румынском Банате см.: ibid., vol. 241, ff. 413–415, 446–449. О юге Бессарабии см.: ASRI, 4904, ff. 216 и след.

1185

Ibid., ff. 412-412v.

1186

Ibid., ff. 417–419.

1187

Ibid., ff. 466-466v.

1188

О разделе Баната в 1920 г. см.: Hitchins, Rumania, 1866–1947, p. 289. О румынской политике см. документ, направленный Центральным институтом статистики в министерство иностранных дел, разумеется, по требованию последнего, в котором были изложены демографические аргументы в пользу аннексии западного Баната с последующим обменом населением, и который ясно ссылался на возможное расчленение Югославии державами Оси, в: ANI, Fond Vasile Stoica, I/155, pp. 8795. Работа датирована от руки «октябрь 1940», что, вероятно, является ошибкой: она не могла быть написана до начала военных действий против Югославии.

1189

См.: Balta, Rumănien und die Grofimăchte, p. 176; Hudița, Jurnal politic, [1941], pp. 8491, 100.

1190

Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 175–178.

1191

ANI, Fond Vasile Stoica, I/95, ff. 24–29; цитата на f. 26.

1192

Ibid., f. 28.

1193

ANI, Fond Vasile Stoica, I/156/1941, ff. 3–4.

1194

Ibid., I/158/1941, f. 12.

1195

См.: ibid., I/156/1941, ff. 11–21; Alexandru Cretzianu, Relapse into Bondage, pp. 237238.

1196

ANI, PCM-CM, 515/1942, f. 26, заседание Совета по вопросу о трансильванских беженцах от 29 мая 1942 г.

1197

Ibid., 515/1942, ff. 26–28.

1198

Биографические данные Василе Стойки находятся в ANI, в инвентаре его личного фонда, ff. 1–2.

1199

ANI, Fond Vasile Stoica, I/11/1931-1948, pp. 105–107. Это фрагмент недатированного документа с изложением Стойкой своей позиции, время написания которого я установил исходя из его содержания.

1200

Ibid., I/142/1941-1944, pp. 1–5.

1201

Ibid., I/12, ff. 52 и след.

1202

См. его меморандум, озаглавленный „Românii macedoneni”, 1941; хотя он не датирован, но написан, вероятно, весной 1941 г. Ibid., I/158/1941.

1203

См.: ibid., I/51, ff. 180–187, 205 (документ весны 1941 г.), и I/11/1931-1948, ff. 3335, меморандум, датируемый 1 мая 1942 г.

1204

Ibid., I/142, ff. 1-10; I/97/1942, ff. 14–25.

1205

См. переписку на повышенных тонах по этой теме между В. Стойкой и Михаем Антонеску, вероятно, начала 1944 г. в: ibid., I/99/1938-1944. Обвинение В. Стойки состояло в том, что подготовленные материалы были слишком объемны, написаны непрофессионально, и в конечном итоге неприменимы для тех целей, для которых они предназначались.

1206

См.: ANI, PCM-CM, 512/1942, f. 74.

1207

См. о вкладе С. Мануилэ и др.: ANI, Fond Vasile Stoica, I/98, f. 16; I/104/1945, f. 13.

1208

ANI, Fond Vasile Stoica, I/157, ff. 146–215, особенно ff. 210–215; цитата на f. 214.

1209

Ibid., ff. 214–215.

1210

См., например, работу Александру Смокинэ по этому предмету, написанную весной 1941 г., в: Sanda Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 2 (București: Enciclopedică, 2006), pp. 545–556; ссылки на межвоенные румынские публикации находятся на pp. 791–792.

1211

Например, Штефан Булат из Транснистрии, бывший в 1918 г. националистическим активистом, стал главой Румынского института культуры в Одессе при покровительстве Алексиану. См.: Transnistria (газета), 28 мая 1941 г., в: ANI, Fond Vasile Stoica, I/338; подробнее об этом институте см.: Volkl, Transnistrien und Odessa, pp. 61–62. Другой борец, Н. Смокинэ (N. Smochină), был членом комитета по связям между Бессарабией, Буковиной и Транснистрией (ANRM, 706/1/559, f. 307, USHMM, RG-54.001M, катушка 1) и Комиссии по этничности и статистике в Бюро мира (ANI, Fond Vasile Stoica, I/98, f. 16).

1212

Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], pp. 64–66; цитата на p. 65.

1213

См. показания А. Голопенции, данные им в 1950 г., в: Sanda Golopenția, ed., Anton Golopenția. România de la est de Bug, vol. 1, pp. 107, 109, а также статью, написанную одним из его подчиненных в декабре 1943 г.: ibid., p. 100.

1214

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 5, p. 131.

1215

Подробнее о румынской политике в отношении этнических румын в Транснистрии и восточнее Буга см.: Volkl, Transnistrien und Odessa, pp. 67–71.

1216

Golopenția, ed., Anton Golopenția. România de la est de Bug, vol. 1, pp. 100–113, 115123.

1217

Уже в ноябре 1943 г. румыны получали известия из Донецкой области, согласно которым местные молдаване подвергались преследованию со стороны НКВД, поскольку вступали в контакты с исследователями ЦИС и принимали их подарки. См.: ANI, PCM-CM, 599/1942, f. 13.

1218

Ср. оценку А. Голопенции 1950 г., откуда взяты приведенные цифры (точных цифр нет, поскольку исходный материал никогда не подвергался обработке), и оценку Александру Смокинэ весной 1941 г. в: Sanda Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 1, pp. 108 и соответственно vol. 2, p. 556.

1219

Ibid., pp. 360–361.

1220

ANI, PCM-CM, 140/1943, f. 46.

1221

ДАОО, 2242/1/1214, особенно арк. 23; USHMM, RG-31.004M, катушка 2.

1222

См.: Alexandru Manuilă & Mircea Vlad, „Recherches sur les groups sanguins des rou-mains d’au delà du Nistrou”, Comptes rendus des séances de l’Academie des Sciences de Roumanie, 6, nr. 1–4 (1942), pp. 271–281.

1223

См. документы, опубликованные в Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 1, pp. 60-100; решение И. Антонеску цитируется на p. 78.

1224

Документ был опубликован в: Magazin istoric, 30, nr. 6 (1996), pp. 8-12. А. Крецяну, размышляя над этим меморандумом в своих мемуарах, не упоминает своего предложения насчет обмена населения. См.: Cretzianu, Relapse into Bondage, p. 247. Важно, что на тот момент И. Худицэ поддерживал идею обмена населения (вероятно, он пришел к этому выводу независимо от А. Крецяну) как средства укрепления восточных границ Румынии: это было для него альтернативой территориальной экспансии на восток. См.: Hudița, Jurnal politic, [1941–1942], pp. 64–65, записи от 27 и 28 июля 1941 г. Далее я реконструирую происхождение этого плана и анализирую его содержание, основываясь главным образом на материалах фонда Василе Стойки, хранящегося в Национальном историческом архиве Румынии. Виорел Аким проделал такую же работу десятью годами ранее в: „Proiectul guvernului de la București, vizând schimbul de populație româno-ruso-ucrainean (1943)”, Revista istorică, 11 (2000), pp. 395–421. Наши взгляды и выводы по некоторым важным пунктам различаются.

1225

См.: Magazin istoric, 30, nr. 6 (1996), p. 8. Поскольку восточные границы Транснистрии не были еще установлены, не исключено, что Михай Антонеску имел в виду большие территории, которые в конечном итоге получили это название после заключения Тигинской конвенции.

1226

См. копию текста в: ANI, Fond Vasile Stoica, 1/241. Одна из копий, подписанная

Г. Давидеску, от 26 июля 1943 г., находится в: HIA, Dimitri G. Popescu Papers, box 2.

1227

О депортации немцами местных жителей на работу в Германию и об отношении местного населения к такой политике см.: Karel C. Berkhoff, Harvest of Despair: Life and Death in Ukraine under Nazi Rule (Cambridge, MA: Belknap Press, 2004), pp. 253274.

1228

О причинах бегства этнических румын на запад см. показания сотрудников ЦИС, работавших на территории восточнее Днестра в 1941–1943 гг., в: Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 2, pp. 262, 379; а также меморандум Т. Рэдулеску-Погоняну от 8 июля 1943 г. в: HIA, Dimitri G. Popescu Papers, box 2, 5, 7.

1229

Эти 8 тыс. молдаван были переселены в апреле 1943 г. на север Транснистрии, в сёла, население которых было депортировано в бывшие немецкие поселения на юго-западной окраине Транснистрии. См.: ANI, IGJ, 78/1943, ff. 30 и след., USHMM, RG-25.010M, катушка 25, а также показания Антона Голопенция, данные в 1950 г., в: Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 1, pp. 106–107, 114.

1230

Неясно, имел ли он в виду молдаван из Транснистрии. См.: ANRM, 706/I/582, vol. 2, f. 312, USHMM, RG-54.002M, катушка 13.

1231

См. доклады о деятельности администраций Бессарабии, Буковины и Транснистрии от 15 июня 1943 г.: ANRM, 706/I/19, vol. 2, ff. 320–321, USHMM, RG-54.002M, катушка 7.

1232

HIA, документы Dimitrie G. Popescu, box 2, ff. 2–3.

1233

О нормах международного права по данному вопросу см.: Doris Appel Graber, The Development of the Law of Belligerent Occupation, 1863–1914: A Historical Survey (New York: AMS Press, 1968; Columbia University Press, 1949), особенно pp. 192256, 298–301; Sharon Korman, The Right of Conquest: The Acquisition of Territory by Force in International Law and Practice (New York: Oxford University Press, 1996).

1234

См.: ANI, Fond Vasile Stoica, I/203; HIA, Dimitri G. Popescu Papers, box 2, 5–6.

1235

ANI, Fond Vasile Stoica, I/12, ff. 52-121. Цитата на f. 73.

1236

Balta, Rumănien und die Grofimăchte, pp. 324–326, 347 и след.; Cretzianu, Relapse into Bondage, pp. 264 и след.

1237

В. Аким утверждает, что эта комиссия была создана в 1942 г., но никаких других подтверждений не приводит. См.: Achim, „Proiectul guvernului de la București vizând schimbul de populație româno-ruso-ucrainean (1943)”, Revista istorică, 11 (2000), pp. 405–406. Мне не удалось найти ни одного упоминания о деятельности этой комиссии ранее 20 сентября 1943 г.

1238

План и самые важные вспомогательные материалы опубликованы в: ibid., pp. 409421; а также: Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 2, pp. 650665.

1239

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, pp. 543–545, 560; цитата на p. 560.

1240

См.: Golopenția, ed., Anton Golopenția. Românii de la est de Bug, vol. 1, pp. 106, 108109. Другие материалы о деятельности этих комиссий см. в: ibid., pp. 211–218; vol. 2, pp. 290, 371–373. Антон Голопенция был обязан отделить молдаван от немолдован (Ион Антонеску разрешил войти в Транснистрию лишь очень небольшому числу немолдован, которые скомпрометировали себя сотрудничеством с румынами), и беженцев, создающих политические проблемы, от беженцев, безопасных с этой точки зрения.

1241

См. отчет официального представителя, ответственного за репатриацию данных лиц, от 10 марта 1944 г., в: ibid., vol. 1, pp. 216–218.

1242

См.: Balta, Rumănien und die Grofimăchte, p. 366.

1243

См.: Veaceslav Stavilă, De la Basarabia românească la Basarabia sovietică 1939–1945 (Chișinău: Tipografia Centrală, 2000), p. 53.

1244

См.: Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 320.

1245

Ibid., vol. 3, pp. 607–608, 17 iunie 1941. О других соответствующих заявлениях двух этих лидеров см.: ibid., vol. 3; vol. 4, pp. 554, 648; vol. 5, p. 459; vol. 6, pp. 205, 399.

1246

Это заявление отмечено в: AMAN, 1978, f. 169, USHMM, RG-25.003M, катушка 134.

1247

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 4, p. 648; vol. 5, p. 459.

1248

AMAN, 1978, ff. 164, 171, USHMM, RG-25.003M, катушка 134.

1249

См.: ANRM, 706/1/14, vol. 2, ff. 424–437, USHMM, RG-54.002M, катушка 5.

1250

Ibid., 1123, vol. 2, f. 447, катушка 17.

1251

Ibid., f. 443.

1252

См.: ibid., ff. 374-392v. Цитата на f. 374.

1253

Agricola Cardaș, Colonizare românească. Academia de științe din România. Seria conferințelor de documentare: Problemele războiului și știința 1941–1942 V ([București]: Cartea românească, [1942]), p. 3. А. Кардаш цитирует Г. Фэкэоару по тексту лекции, прочитанной этим последним в Румынской академии 11 декабря 1941 г. Цитата на р. 10.

1254

Ibid., pp. 8–9.

1255

Aurel Talasesco, L’agriculture et la colonisation italienne en Lybie ([București]: N. p., 1941).

1256

См. мнение Т. Драгоша по этому предмету в: ANI, PCM-CM, 521/1942, f. 9.

1257

ANRM, 706/1123, vol. 2, ff. 375–385, 386-394v; USHMM, RG-54.002M.

1258

Ibid., f. 376.

1259

ANRM, 706/1123, vol. 2, ff. 389-390v.

1260

Ibid., ff. 377v-378; заметки И. Антонеску на полях находятся на ff. 395–396.

1261

Ibid., ff. 379-381v, 391.

1262

Ibid., ff. 375-375v, 384-384v.

1263

Ibid., ff. 405-406v, 421–441, особенно ff. 438, 441. Единственным аспектом, вызывавшим у И. Антонеску сомнения, была финансовая самостоятельность данного Бюро.

1264

Ibid., ff. 394–397. Декларация по Транснистрии шокирует, поскольку ее реализация привела бы к опустошению региона, где молдаване (которых румыны считали своими соплеменниками) составляли меньшинство, насчитывавшее приблизительно 300 тыс. человек из населения численностью 2,5 млн человек. См.: Ancel, Transnistria, 1941–1942, The Romanian Mass Murder Campaigns, traducere de Rachel Garfinkel și Karen Gold (Tel Aviv: Goldstein-Goren Research Center, Tel Aviv University, 2003), vol. 1, pp. 17–18.

1265

См. особенно: ANRM, 706/1123, vol. 2, f. 388.

1266

См. статистические данные в: Benjamin, ed., Problema evreească, pp. 67-125, особенно pp. 76–79.

1267

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 6, p. 198.

1268

ANRM, 706/1/1123, vol. 2, ff. 503, 523–538; USHMM, RG-54.002M, катушка 17.

1269

ANI, PCM-CM, 344/942, ff. 216–217, 325.

1270

ГА РФ, 4904, л. 218; USHMM, RG-25.004M, катушка 147.

1271

См.: ОА, 492/1/12, лл. 128–129; USHMM, RG-25.007M, катушка 1; ANI, IGJ, 140/1941, f. 150; USHMM, RG-25.010M, катушка 11; ibid., 159/1941, а. 11, катушка 12; ANRM, 706/1/8, f. 141; USHMM, RG-54.002M, катушка 1; ibid, 706/1/11, vol. 3, f. 521, катушка 3.

1272

См.: ANI, IGJ, 114/1941; USHMM, RG-25.101M, катушка 6.

1273

Ciucă et al., eds., Stenogramele, vol. 9, pp. 150–151.

1274

См. особенно инструкции Иона Антонеску, данные им на заседании Совета министров от 12 января 1944 г., в: ANI, PCM-CM, 228/1944, ff. 843–846.

1275

См. инструкции Иона Антонеску от 24 февраля 1944 г.: ibid., 230/1944, f. 46.

1276

Ibid., f. 127.

1277

Ibid., 273/1944, f. 199.

1278

В 1945 г. В. Стойка непродолжительное время был генеральным секретарем министерства, а в 1946 г. в качестве члена румынской делегации принимал участие в работе Парижской мирной конференции. В 1947 г. он был арестован и провел более десяти лет в одной из коммунистических тюрем, рядом с большинством представителей межвоенной румынской политической элиты.

1279

ANI, Fond Vasile Stoica, I/104.

1280

Ibid., I/165, I/168, I/258.

1281

Ibid., I/118, I//134, I/149, I/160.

1282

Hudița, Jurnal politic, [1944], pp. 275–276. В оригинале чаще упоминается термин «идея», чем «впечатление». Возможно, это ошибка.

1283

См., например: ICHR, Final Report, passim. Познавательную дискуссию на тему сходства и различий режимов «фашистского типа» см. в: Paxton, The Anatomy of Fascism, pp. 206–220.

1284

Об истории румынского коммунизма в подполье и во власти см.: Vladimir Tismăneanu, Stalinism for All Seasons: A Political History of Romanian Communism (Berkeley: University of California Press, 2003).

1285

Ср.: Cretzianu, Relapse into Bondage, p. 244. А. Крецяну утверждает, что тогдашний американский посол в Бухаресте М. Гюнтер (Mott Gunther), сочувствовавший румынам, «всякий раз повторял эту поговорку, когда речь заходила о положении (Румынии) в отношениях с Германией».

1286

См.: Ian Kershaw, Hitler, 1936–1945: Nemesis (New York: W. W. Norton, 2000).

Content

Владимир Солонарь
Очищение нации. Насильственные перемещения населения и этнические чистки в Румынии в период диктатуры Иона Антонеску (1940–1944)

Предисловие

Примечание к русскому изданию

Благодарности

Замечание об источниках

Список сокращений

Введение

Часть I Национальный идеал

Глава 1 Один идеал или несколько? Краткая история

1.1. Великое объединение

1.2. Национальный идеал в 1920-х – начале 1930-х годов. Развитие и национализм

1.3. Радикализация румынских правых в 1930-х годах: программа этнократического государства

Глава 2 Колонизация и переселение: первые румынские опыты

Глава 3 В объятия нацистов

3.1. Диктатура как последнее средство короля

3.2. «Благоприятные исторические условия»

Глава 4 Румынская евгеника: «безрасовый» расизм

Глава 5 Современная наука и национализм: два румынских случая

5.1. Самый эффективный государственный служащий: д-р Сабин Мануилэ

5.2. Социология как «наука о нации»: Димитрие Густи

5.3. «Научная демография»: снова Сабин Мануилэ

Глава 6 Обмен населением с Болгарией: «упущенная возможность»?

6.1. Переговоры об обмене населением

6.2. Осуществление обмена населением

6.3. Расселение

Заключение к части I

Часть II Образцовая провинция

Глава 7 Новый режим

7.1. «Мне пришлось обманывать, лгать и нарушить торжественную клятву»

7.2. Национальное легионерское государство и его падение

7.3. Взгляды и политический стиль Кондукэтора

Глава 8 Проект «образцовая провинция»

8.1. Дух времени

8.2. «Исторический момент»

8.3. Концепция «образцовой провинции»

8.4. Армия: «использовать закономерное антисемитское течение»

8.5. Ясский погром: часть «генерального плана»?

Глава 9 Очистка территории (I): массовые убийства

9.1. Логистика массовых преступлений: армия

9.2. Логистика массовых убийств: жандармерия

9.3. Север Буковины: румыны, украинцы, немцы – и евреи

9.4. Прочие массовые убийства

9.5. Гекатомбы на Днестре

9.6. Резня евреев и местное христианское население

Глава 10 Очистка территории (ii): депортация

10.1. Гетто и временные концентрационные лагеря

10.2. Депортация

10.3. Черновцы как исключение?

Глава 11 Цена утопии

Глава 12 Что они знали? что они сделали?

Часть III Между мечтой и реальностью

Глава 13 Румынизация

13.1. Средство для достижения цели

13.2. Румынизация еврейской собственности

13.3. Замена евреев этническими румынами на рабочих местах

13.4. Другие этнические «чужаки»

13.5. Румынизация в «образцовых провинциях»

Глава 14 Депортация ромов

14.1. Ром как другой румын

14.2. Защита «чистоты расы»: идеология

14.3. Антонеску и ромы: роковое решение

14.4. «Отлов и свежевание бродячих псов»

14.5. Срыв репатриации депортированных ромов

14.6. Раса, преступность и румынское общественное мнение

Глава 15 Прекращение депортаций и смена курса

Глава 16 «Добровольный» обмен населением с болгарией

Глава 17 Подготовка к Европе под нацистским господством: планирование обменов населением

17.1. Безопасность границ и этническая гомогенизация: министерство иностранных дел (I)

17.2. Перепись румын на востоке

17.3. Безопасность восточных границ: министерство иностранных дел (II)

17.4. «Несокрушимая стена» на востоке: взгляд Иона Антонеску

Глава 18 Пусть уезжают, но не возвращаются

Заключение

Библиография

Первоисточники

Архивные материалы

Опубликованные материалы

Сборники документов

Периодические издания

Мемуары и дневники

Книги и брошюры

Исследовательская литература

Список иллюстраций

Примечания