Родриго Рохас

Нас не поставить на колени

Свидетельства узника чилийской хунты

Настоящий коммунист

В ваших руках, читатель, книга, чем-то напоминающая «Репортаж с петлей на шее».

Конечно, Юлиус Фучик и Родриго Рохас — разные люди и различны современная обстановка в Чили и положение в Чехословакии времен гитлеровской оккупации. Но этих людей роднит и сближает то, что оба они — коммунисты, оба попали в лапы фашистов и оба, несмотря на пытки и страдания, проявили себя стойкими, несгибаемыми революционерами.

Фучик героически погиб. Рохас героически выжил. Оба рассказали о пережитом. Жизнь первого оборвала смерть. Второй был на краю гибели — два раза его водили на расстрел. Оба без страха смотрели в глаза неминуемой смерти. И рассказали об этом без пессимизма, без дрожи. Написанное ими проникнуто надеждой и верой в грядущую победу. Оба они призывают свой народ, народы мира не забывать о фашистской угрозе. Прощальный призыв Фучика: «Люди, будьте бдительны!» — перекликается с призывом к борьбе у Рохаса. Оба они сумели в темноте жестокой ночи почувствовать приближение зари, оба думали о будущем.

Мировая революционная литература знает немало волнующих политических произведений, созданных в моменты смертельной опасности. Борьба против фашизма, которую вели Советский Союз, другие страны, воодушевила многих на героические поступки; огромное множество коммунистов на собственном примере показали, каких высот могут достичь мужество, ответственность и воля человека. Под глухими и разящими ударами в камерах пыток и концлагерях чилийцы тоже создали немало волнующих страниц, в особенности в трагический период, начавшийся мрачным днем 11 сентября 1973 года.

Так, Луис Корвалан, которому запрещено писать, рассказывает журналистам или представителям международных комиссий об издевательствах и мучениях, которым подвергли его и других руководителей партий Народного единства в концлагере на острове Досон, недалеко от Южного полярного круга. Их принуждали, помимо исполнения других работ, еще и чистить по утрам замерзшие каналы, кишащие крысами, причем психопаты-стражники держали их под прицелами своих винтовок. Это рассказ очевидца, рассказ человека, который в самых тяжелых испытаниях не позволяет попирать свое достоинство революционера и с гордым сердцем развертывает знамя разоблачения и борьбы.

Корвалан и Рохас, как и бесчисленное множество их соратников, не сломленных неслыханными преследованиями фашистской хунты, получили закалку в школе Ленина, в школе коммунистической стойкости.

Родриго Рохас родился в 1930 году на острове Чилоэ, на юге страны. В коммунистическую партию вступил 25 лет назад. Еще юношей стал активистом Федерации профсоюзов горнорудной промышленности. С тех пор и начинается его знакомство с капиталистическими тюрьмами. В 1957 году, будучи журналистом, редактором «Эль Деспертар де лос Трабахадорес», самой старой пролетарской газеты, созданной еще Луисом Эмилио Рекабарреном, основоположником современного рабочего движения в Чили, Рохас был арестован и сослан в Курепто. Затем работал при Секретариате ЦК Компартии Чили, был редактором «Эль Сигло», главным редактором политико-идеологической газеты «Ориентасьон».

Рохас несколько раз бывал в Советском Союзе. С 1961 по 1969 год Родриго Рохас работает в «Принсипиос», теоретическом органе ЦК, и в Комиссии по международным связям Компартии Чили. В 1968 году его назначают главным редактором «Эль Сигло», центрального органа партии. На XIV съезде КПЧ был выбран в Центральный Комитет и Политическую комиссию ЦК. Входил в делегацию, возглавляемую Луисом Корваланом, на международном Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве. С сентября 1972 года по 11 сентября 1973 года — советник президента С. Альенде по пропаганде.

Все, что вы прочтете в этой книге, — это действительность, голая правда, причем в ней идет речь не о драме одиночки, а об огромной трагедии всего народа. Перед вами возникнет злобная, остервеневшая морда фашизма. Того самого фашизма, что день за днем совершает преступления и вот сейчас, именно в этот момент, пытает и убивает в Чили и настороженно, угрожающе затаился в других странах капитала. Здесь, читая описание его деяний, вы увидите фашизм как он есть.

Родриго Рохас рассказывает обо всем просто, именно так, как происходили события, в их страшной последовательности. Он прошел голгофу Национального стадиона, ставшего ареной пыток и расстрелов. На папке с его делом стоит в красном кружке синяя буква «Р», указатель смертной участи… Мы как бы видим длинные вереницы мужчин и женщин, истинных патриотов, — «военнопленных», захваченных в ходе чудовищной и бесчеловечной инсценировки «внутренней войны» — войны против народа… Людей подвергают неслыханным пыткам и садистским издевательствам, они постоянно пребывают в печальном ожидании худшего. «Там, — говорит Рохас, — тысячи сынов и дочерей нашего народа впервые увидели жестокое и антигуманное лицо фашизма». Там применяется кошмарный набор пыток, средневековых тисков, электрических разрядов — у хунты не один советник из состава военных преступников-гитлеровцев. Позорный список массовых преступлений увеличивается еще и за счет применения в варварских целях достижений научно-технической революции, запатентованных обезумевшими империалистическими заплечных дел мастерами, экспертами ЦРУ и бразильскими специалистами дубинки.

Но даже в обстановке изоляции и ненависти палачей настоящий борец никогда не чувствует себя одиноким. Несмотря на расстояния, он слышит голос пролетарского интернационализма. «Мы знали, — вспоминает Рохас, — что благодаря московскому радио чилийцы узнавали правду об истинном смысле происходящего в их стране». Задавленные, ввергнутые во тьму, они ощущали свет и дыхание международной солидарности. Как гимн Жизни и Революции из застенков слышались строфы «Интернационала» и других боевых песен пролетариата.

Благодаря этой могучей силе солидарности удалось добиться освобождения Родриго Рохаса. Затем, воспользовавшись правом убежища, он бежал, обманув хунту, одержимую жаждой преследований.

Сейчас, в изгнании, он продолжает борьбу. Она трудна, но, прочтя эту книгу, читатель безусловно поймет, что людей такой закалки, народы, у которых тысячи таких сынов, победить нельзя.

Луис Корвалан никогда не отступал перед врагом.

Родриго Рохас никогда не стоял на коленях.

Гордый народ Чили кует звенья антифашистского фронта.

Хунта оказалась в изоляции не только в Чили, но и во всем мире.

Свидетельства, представленные Родриго Рохасом, помогают народу познавать самого себя, лучше видеть своих друзей и врагов.

Преступление, безумие и смерть не в состоянии взять верх над правдой, достоинством, разумом и жизнью.

Мы победим!

В. ТЕЙТЕЛЬБОЙМ

— Не волнуйтесь, сеньора. Сотрудники военной разведки хотят побеседовать с этим сеньором. Речь идет о простой формальности. Ему ничего не грозит. Через несколько часов он вернется.

Сказав это, офицер, командовавший вооруженным до зубов патрулем, который ворвался в начале октября в квартиру, где я скрывался после фашистского переворота 11 сентября 1973 года, простился с хозяйкой дома. Было 3 часа ночи. А тем временем два унтер-офицера вывели меня на улицу и втолкнули в армейскую машину, где в ожидании завершения операции сидели восемь солдат.

Офицер отказался сообщить хозяевам дома, куда меня повезут. Я тоже пребывал в полном неведении до тех пор, пока мы не подъехали к казармам полка «Буин».

Открылись ворота, джип въехал во двор и затормозил у караульного помещения. Меня вывели из машины, и… началась совсем другая музыка.

— Как тебя зовут, сволочь? — заорал капрал с опухшей физиономией.

— Мы тебя расстреляем, продажный коммунист! — рявкнул какой-то безусый лейтенантик, стоявший чуть поодаль.

— Хотели прикончить нас, предатели? Сволочи! — выкрикивали наперебой солдаты.

Появившийся офицер навел порядок.

— Дежурный капрал, проводите арестованного в мой кабинет, — приказал он.

Меня сопровождали двое солдат с автоматами, не спускавшие глаз со своего безоружного пленника в наручниках. В кабинете офицера состоялся первый допрос — несложный, касавшийся в основном анкетных данных: имя, фамилия, род занятий и т. п. По окончании этой военно-полицейской процедуры лейтенант, который присутствовал на допросе, но не принимал в нем участия, открыл дверь кабинета и крикнул:

— Капрал, выстройте «почетный караул» для встречи арестованного!

О каком «почетном карауле» может идти речь? Я подумал, что меня тут же расстреляют. Однако ошибся.

Во дворе, у входа в казарму, в две шеренги выстроилось человек 20–30 солдат.

«Почести» состояли в том, что арестованный должен был пройти по коридору, образованному шеренгами солдат, а те со всего маху били его ногами и прикладами. Очнулся я в одиночной камере — весь в кровоподтеках, тело ломило от боли. Двое солдат отвели меня в туалет, чтобы я умылся и принял более сносный вид.

Около полудня меня допрашивал какой-то штатский, задававший мне примерно те же вопросы, что и первый следователь. А спустя каких-нибудь три часа меня повели на новый допрос — на этот раз к капитану из управления военной разведки (так, по крайней мере, он мне представился).

Около пяти часов дня за мной пришел младший лейтенант в сопровождении четырех солдат.

Молодой офицер держал в руках папку, по всей вероятности мое «дело». Он приказал надеть на меня наручники и, разглядывая мое удостоверение личности, сказал:

— Сеньор, лично я ничего против вас не имею. Но мне приказано доставить вас к месту назначения живым или мертвым. Мертвым мне доставить вас легче. Поэтому советую вам не делать лишних движений, так как солдаты получили приказ открывать огонь без предупреждения. Они пристрелят вас, как только вы попытаетесь приподнять голову.

После столь «обнадеживающего» напутствия меня швырнули лицом вниз в кузов пикапа небесно-голубого цвета марки «форд». Четверо солдат уселись вдоль боковых бортов, поставив свои ноги мне на шею и на икры ног. Дула их винтовок щекотали мой затылок. Казалось, меня нарочно хотят заставить пошевелиться. Но я твердо решил сделать все от меня зависящее, чтобы не дать расправиться со мной под предлогом «попытки к бегству».

Узник на стадионе

Минут через 20–30 мы прибыли туда, куда меня должны были доставить «живым или мертвым»: на Национальный стадион.

Марширующие солдаты, отрывистые команды, бегущие люди, крики. Как раз в это время к стадиону подъехало несколько автобусов, переполненных «военнопленными». Женщин, мужчин, подростков выгоняли наружу ударами прикладов и заставляли бежать по направлению к внутренним сооружениям стадиона по узкому коридору, образованному шеренгами карабинеров с автоматами в руках. Лица солдат были искажены поистине звериной злобой, и от них несло тяжелым запахом винного перегара.

Меня не прогнали по этому коридору. Видимо, лейтенант, получивший приказ «доставить меня живым или мертвым», решил, что для одного дня вполне достаточно тех «почестей», какие оказали мне «доблестные» воины полка «Буин».

Меня провели в помещение, расположенное под президентской ложей в той части стадиона, что выходит на Греческий проспект. Там регистрировали арестованных. Лейтенант из полка «Буин» передал меня офицеру, который руководил приемкой «новых гостей» Пиночета, и вручил ему донесение, составленное капитаном разведки. Мне удалось прочесть то, что было на этом листе: мое имя, адрес, приметы. В графе «Обвинение» было напечатано прописными буквами: «ОПАСНЫЙ ЭКСТРЕМИСТ, СОВЕТСКИЙ ШПИОН, КОММУНИСТИЧЕСКИЙ АКТИВИСТ, ВЫСТУПАВШИЙ В ПЕЧАТИ И ПЫТАВШИЙСЯ ВЕСТИ ПРОПАГАНДУ В ВООРУЖЕННЫХ СИЛАХ».

Держа в руках столь привлекательное «рекомендательное письмо», офицер сказал мне:

— Долго вы скрывались от нас. Мы разыскивали вас начиная с 11 сентября. Нам будет очень интересно побеседовать с вами. Но вы не беспокойтесь. Вас допросят, и, если ваше участие в преступлениях, совершенных Альенде, не подтвердится, вас отпустят домой.

Я не проронил ни слова. Офицер по-прежнему держал в руках донесение, и мне удалось разглядеть в его верхнем правом углу букву «Р», выведенную синими чернилами и обведенную жирным красным кружком.

Позже мне представилась возможность проникнуть в зловещий смысл этого условного обозначения. Это был приговор — приговор, вынесенный без суда и следствия: я приговаривался к расстрелу. Но об этом я узнал лишь после того, как пробыл несколько месяцев в «лагере задержанных лиц» на Национальном стадионе и в тюрьме.

По окончании процедуры регистрации меня и некоторых других арестованных передали в распоряжение унтер-офицера и повели к месту заключения. Было 17 часов 30 минут, когда наша группа вступила на гаревую дорожку стадиона.

Я никогда не был поклонником футбола и поэтому редко бывал на стадионе, да и то лишь в дни проведения там политических митингов, массовых собраний, созываемых Коммунистической партией Чили или блоком Народного единства. Теперь я получил возможность подробнейшим образом познакомиться со стадионом, но, к несчастью, не как со спортивным сооружением, а как с лагерем пыток и смерти. Меня ждало знакомство с камерами пыток, созданными на велодроме. Я стал свидетелем многих преступлений, которые совершили изменники, узурпировавшие власть после убийства конституционного президента Чили.

…Наша группа шла по гаревой дорожке по направлению к Марафонским воротам, а вокруг нас были трибуны, до отказа заполненные арестованными патриотами — представителями рабочего класса, народными борцами, которые попали в лапы предателей-генералов.

Сколько их там было… Я не берусь назвать точную цифру, но наверняка здесь находились многие тысячи сынов и дочерей нашего народа. Вооруженные до зубов военные охраняли узников, которые сидели на трибунах, греясь под теплыми лучами солнца, в то время как их одежда сушилась на проволочной сетке, что отделяет футбольное поле от мест для зрителей. Но даже и после стирки на одежде многих заключенных остались кровавые пятна.

Держа руки за головой, мы приближались к Марафонским воротам, конвоируемые с обеих сторон солдатами с автоматами. Постепенно я стал различать вокруг знакомые лица, увидел друзей и слышал, как меня несколько раз окликнули по имени.

Наконец прибыли на место — в раздевалку № 9 юго-восточного сектора, расположенную под Марафонскими воротами. В этой тесной раздевалке с холодными кафельными плитами вместе со мной содержалось 124 человека.

В разговорах вначале ощущалась настороженность. Мы не знали друг друга. В душе каждого из нас возникали сомнения, подозрения: может быть, среди арестованных есть доносчики, те, кто состоял на службе у фашистской камарильи? Как узнать их?..

Первая ночь, проведенная на стадионе, была, конечно, очень тяжелой. Мы думали о родственниках и близких, которые не знали, где мы находимся, о товарищах, преследуемых ищейками фашистской хунты.

Спали на кафельном полу, без одеял, тесно прижавшись друг к другу. Дверь в раздевалку была заперта, и, кроме того, снаружи к ней была приделана толстая цепь с внушительным замком. Но тюремщикам и этого казалось мало: сквозь дверную щель на нас в упор смотрело черное дуло пулемета тридцатого калибра. Мы видели и солдат в широких накидках, которые курили и болтали между собой, не обращая на нас никакого внимания. Однако они были готовы обрушить на нас огонь своего пулемета при малейшей попытке к бегству. Правда, никто из нас и не помышлял о бегстве, которое в этих условиях могло окончиться лишь бесполезной и бессмысленной гибелью.

В 7.30 утра дверь раздевалки открылась и унтер-офицер специальных войск объявил, что мы можем подняться на трибуны, чтобы погреться на солнце. Нас выстроили в колонну по два и несколько раз пересчитали. Затем наша группа в составе 124 «новичков» под конвоем солдат, вооруженных автоматами и винтовками, двинулась к трибунам стадиона.

Постепенно трибуны заполнялись арестованными, которых держали в различных раздевалках и прочих подсобных помещениях стадиона. Слышались произнесенные вполголоса приветствия: люди узнавали в своих соседях из ближайшего сектора друзей и товарищей. Примерно к девяти часам начали заполняться места на трибуне под навесом, потом — на северной трибуне, потом — на южной, под табло. Арестованные заполнили весь стадион. А на футбольном поле вблизи ворот, а также на гаревой дорожке напротив трибуны с навесом и Марафонских ворот были установлены тяжелые пулеметы. Вооруженные солдаты прогуливались по верхним рядам трибун, оцепив по периметру весь стадион.

И вот первое «организационное мероприятие»: был избран староста нашей камеры. Ему надо было достать у военных одеяла, принадлежности для умывания, лекарства и… еду.

В одиннадцатом часу утра нашей группе было приказано построиться для получения завтрака. Мы вышли с трибун, построившись в колонну по два, и направились в сторону галереи, опоясывающей спортивные сооружения. Вдали виднелись решетчатые ворота, выходившие на проспект Педро-де-Вальдивиа. На галерее были установлены два тяжелых танка, минометы, безоткатные орудия и крупнокалиберные пулеметы. Все они были направлены в сторону проспекта. «Это чтобы вас защищать», — язвительно сказал унтер-офицер.

Наша группа получала завтрак рядом с походной кухней интендантской службы. Вначале нам выдали пластмассовые кружки с каким-то пойлом, лишь отдаленно напоминавшим кофе. Хлеб мы получили из рук других арестованных, которые в тот день дежурили на кухне. Мы стоя выпили отвратительное пойло и с жадностью съели хлеб. Потом вымыли кружки и двинулись в обратный путь, на трибуны стадиона сектора Марафонских ворот. Хлеб и теплое питье все же приободрили нас, придали немного сил.

Беседы с товарищами из других камер, которые находились в том же секторе, стали более оживленными. Мы знакомились с теми, с кем свела нас судьба.

— Оставьте мне коротенькую, товарищ, — послышался вежливый голос за моей спиной. Я понял, что меня просили оставить часть сигареты.

Заядлым курильщикам приходилось очень трудно. Одну сигарету курили сразу 8—10 человек. Лишь те, кто сумел припрятать немного денег от алчного взгляда тюремщиков, могли позволить себе роскошь доставать сигареты на черном рынке, бесперебойно действовавшем благодаря «доблестным» солдатам чилийской армии. Цены на этом рынке раз в 50 превышали официальную стоимость продуктов.

К полудню на стадионе заработали громкоговорители. Стоя перед микрофоном на президентской трибуне, дамы из Красного Креста выкликали арестованных, которые получили посылки от своих родственников или друзей. Впрочем, все посылки были вскрыты, и арестованным доставалась лишь какая-то часть того, что им посылали.

Громкоговорители разносили голоса то представителей чилийского Красного Креста, то агентов хунты. Последние чаще всего называли имена арестованных, которым надлежало прибыть к черному диску, расположенному на гаревой дорожке напротив президентской трибуны. Черный диск стал для нас символом чего-то неизвестного и рокового. Те, кого вызывали туда, возвращались избитыми и изуродованными, а порой и вовсе не возвращались. Агенты Пиночета жестоко расправлялись с «опасными экстремистами».

Между четырьмя и пятью часами дня раздавали «обед», последнюю еду дня: кружку с бурдой и ломоть хлеба. Узники стадиона голодали. Чтобы хоть как-то обмануть свои желудки, мы подбирали апельсинные корки, разбросанные нашими тюремщиками, и, помыв их, с наслаждением медленно жевали. Мы старались как можно дольше продлить это удовольствие.

Около шести часов вечера по радио был зачитан список арестованных, которые на следующий день вызывались на допрос.

В 19.30 заключенные должны были построиться, сделать перекличку и отправиться в тесноту и мрак импровизированных камер.

Дни тянулись медленно. Голодные, полностью лишенные связи с внешним миром арестованные ждали своей участи.

Домино, карты, дискуссии…

Ожидание, которое для многих растянулось на месяцы, заполнялось повседневными заботами: стиркой одежды, поисками пищи, лечением ран. Мы вели беседы с членами различных политических группировок. По мере того как арестованные знакомились, проникались доверием друг к другу, становились известными все новые факты и эпизоды зверских репрессий против народа, развернутых военщиной во главе с Пиночетом. Но мы не только беседовали: организовывались лекции, велись обсуждения и даже дискуссии по многим проблемам нашей революции. При этом, естественно, сталкивались самые различные точки зрения, звучали взаимные обвинения, однако всех нас объединяло одно: решимость продолжать борьбу (если, конечно, удастся вырваться отсюда живыми), крепить единство народных рядов, взять твердый курс на новую и на этот раз окончательную победу.

Все эти дискуссии и беседы нужно было проводить так, чтобы не вызывать подозрений у тюремщиков. И это нам удавалось: один из нас сделал домино из палочек от мороженого, собранных в мусорных урнах, другой — карты из обрывков картонных коробок. И — «играли». Наверное, никогда еще игра в домино и карты не приобретала такого революционного значения, как здесь, на трибунах Национального стадиона.

Ночью дело обстояло проще. В наши камеры вооруженные тюремщики не заходили. Конечно, среди нас мог оказаться доносчик, но мы имели возможность изолировать подозрительную личность, будь то шпик или военный, скрывавшийся под маской арестанта.

Однако ночи часто бывали неспокойными. Солдаты, дежурившие у дверей камер, делали все для того, чтобы не дать арестованным уснуть: они пели, кричали, бегали по коридорам, колотили в двери прикладами винтовок. Кроме того, всю ночь слыщались пулеметные очереди — то очень близкие, то отдаленные. Первые свидетельствовали о новых расстрелах, вторые — о продолжающихся зловещих операциях карателей.

Часто на рассвете в раздевалку входил офицер с солдатами. Они уводили кого-нибудь из арестованных. Как правило, о дальнейшей судьбе несчастного мы больше ничего не знали и могли лишь догадываться, что с ним произошло…

В концлагере, устроенном военной хунтой на Национальном стадионе, тысячи сынов и дочерей нашего народа впервые увидели жестокое и антигуманное лицо фашизма. Попав во власть озверевшей солдатни, они поняли глубочайший смысл призыва к единству рабочего класса и всего трудового народа.

Для тысяч заключенных Национального стадиона стало ясно, что одним из основных факторов, предопределивших успех фашистского переворота 11 сентября, а быть может, даже главным фактором, было то обстоятельство, что врагу удалось постепенно изолировать рабочий класс, практически лишить его союзников в непролетарских слоях чилийского общества.

В эти дни заключенные постепенно убеждались в том, что политика коммунистической партии была реалистична, справедлива и научно обоснована.

Многие из тех, кто в недавнем прошлом обрушивались с нападками на коммунистов, поняли и, как честные революционеры, открыто признали, что их действия были продиктованы духом сектантства и в немалой степени узкопартийными интересами.

…и песни

Само собой разумеется, политические беседы и дискуссии по идеологическим вопросам не были единственным занятием узников Национального стадиона.

В камерах организовались неплохие хоры. Источником бодрости, душой борьбы за поднятие боевого духа был молодой коммунист, работавший ранее в медной промышленности, по имени Пейнета Гонсалес. Он стал активным организатором и руководителем хоров. И когда нужно было приободрить узников какого-нибудь сектора, раздавался жизнерадостный голос Пейнеты: «Эй, как там у вас дела?» И сектор сразу же дружно откликался на его вопрос.

С неустанной энергией, воодушевляя всех, дирижировал своим замечательным хором один из руководителей МАПУ Висенте Сота; в качестве дирижерской палочки он использовал палку, на которую опирался во время ходьбы, поскольку одна нога была у него в гипсе.

Из разных уголков огромного стадиона доносились громкие боевые песни. Не успевали в одном секторе смолкнуть последние строки ставшей бессмертной «Венсеремос!» («Мы победим!»), как с противоположной трибуны раздавалась песня испанских революционеров «Четыре генерала», в текст которой заключенные внесли свои изменения.

Все эти боевые песни, которые народ совсем недавно распевал в полный голос на своей родной земле, на всех дорогах Чили, разносились сейчас над стадионом, звуча в ушах наших тюремщиков как выражение непреклонного боевого духа и твердости всех, кто томился в застенках Пиночета.

Каждый день выпускали на свободу иногда небольшую, иногда довольно многочисленную группу арестованных. Но в то же время каждый день, каждую ночь прибывали новые пленники, чтобы занять место тех, кто был выпущен на свободу — условно или без права покидать свой дом. Освобожденные могли через несколько дней вновь подвергнуться аресту, пыткам или встретить свою смерть.

…Офицер подходил к микрофону и объявлял: «Лица, чьи имена будут перечислены ниже, должны немедленно прибыть к черному диску, откуда они будут отправлены по своим домам».

На трибунах без конца аплодировали, а когда получавшие свободу люди выстраивались в шеренгу, тысячеголосый хор запевал: «Уж час настал, чтобы сказать «прощай»…»

Иногда то, что группу заключенных временно отпускали на свободу, использовалось прислужниками Пиночета для того, чтобы устроить вокруг этого рекламную шумиху с привлечением телевизионных камер и своры репортеров из «Меркурио».

Первый допрос

Постепенно и те из нас, кто до сих пор еще не подвергался допросу, познакомились со зверскими методами, применяемыми к патриотам в камерах пыток, которые располагались в верхних этажах стадиона и на соседнем велодроме. Мы имели возможность также познакомиться и с «командами умиротворения», как иносказательно называл этих заплечных дел мастеров некий унтер-офицер, которого я знал еще раньше по Училищу специальных войск в Колина. Здесь он «командовал» одной из групп заключенных.

Наконец, после недельного пребывания на стадионе в качестве «военнопленного» мне было объявлено, что на следующий день в 6.30 утра меня поведут на допрос.

К тому времени я уже довольно близко познакомился со многими товарищами по камере и знал, к какому политическому течению принадлежит каждый из них. Здесь были коммунисты, представители МИР и радикалы, социалисты и члены МАПУ, социал-демократы и христианские демократы, члены партии левых христианских демократов и независимые, а также беспартийные. В каждую камеру, разумеется, были подсажены и доносчики, агенты разведывательной службы. Но мы всех их уже знали.

Был еще полумрак, когда в камеру вошел унтер-офицер в сопровождении двух солдат. Они пришли за мной.

— Захватите одеяло, оно вам понадобится, — сказал мне унтер-офицер.

Товарищи по камере пожелали мне удачи, и я отправился по гаревой дорожке к черному диску, расположенному напротив президентской трибуны.

Там уже находилось сотни две заключенных, которых тоже собирались допрашивать в этот день. Нас выстроили, сделали перекличку и приказали ждать, пока из камер, расположенных в помещениях плавательного бассейна, приведут женщин, которые вместе с нами отправятся на допрос.

Женщины, в большинстве своем работницы здравоохранения и текстильной промышленности, стали во главе нашей длинной колонны, которую с обеих сторон конвоировали солдаты с автоматами. Мы прошагали по гаревой дорожке и, дойдя до Марафонских ворот, свернули во внутренние садики и миновали зеленые шатры походного госпиталя. Наконец дошли до велодрома, расположенного вблизи проспекта Педро-де-Вальдивиа, в каких-нибудь 600 метрах от собственно стадиона.

Его стены из тесаного камня напомнили нам теперь Дорогу Наций в Бухенвальде — зловещем лагере смерти, созданном гитлеровским фашизмом.

— Пошевеливайтесь… вашу мать!

Приказ, отданный в столь любезной форме, сопровождался пинками и ударами прикладов.

— Лейтенант Лев, срочно зайдите в комендатуру.

— Лев-2, распределите пленных по трибунам.

— Лев-3, подойдите со своей группой к центральному газону велодрома.

Команды раздавались из динамиков, и военные, носившие эти зашифрованные клички, сразу же бросались выполнять их.

— Все пленные должны покрыть головы одеялами.

Головы всех арестованных мужчин и женщин, сидевших на трибунах и на траве или маршировавших вдоль внешней кирпичной стены, отделявшей велодром от улицы, были закутаны одеялами. Теперь мы могли только слышать слова команд, шаги бегущих людей да звяканье затворов.

Через полчаса арестованных начали делить на группы по 10 человек для «команд умиротворения».

Приблизительно в 9.30 я услышал по радио свое имя, произнесенное вслед за именем артиста Анхеля Парры.

— Лев-5, этих десятерых проводите в помещение номер один и передайте Пуме-4.

Снова грубые окрики, удары прикладов. Наша группа двинулась по направлению к помещению номер один. Наши головы были закутаны одеялами, а правая рука каждого лежала на плече товарища, идущего впереди. Однако мы не дошли до места назначения. Нас подвели к кирпичной стене, выходящей на проспект Педро-де-Вальдивиа, выстроили лицом к ней на расстоянии пяти шагов друг от друга и приказали поднять руки вверх. Сзади в наши ребра уперлись дула автоматических винтовок.

Октябрьское солнце припекало довольно сильно, и мы начали покрываться испариной под одеялами. Становилось трудно дышать, плечи совершенно затекли от того, что мы стояли с поднятыми руками.

После того как мы около семи часов пробыли в таком положении без еды и питья, стоявший позади меня солдат окликнул меня по имени и добавил:

— Пошли, вонючий коммунист!

Мы вошли в административный корпус велодрома. Меня заставили снять очки, а какой-то человек, которого я не видел, так как мне к тому времени уже надели на глаза повязку, выхватил их и раздавил каблуком. Затем он сунул мне обломки со словами:

— Тебе уже больше не придется читать, сволочь. Возьми эти осколки, или мы сами отошлем их твоим детям после того, как тебя расстреляем.

Взяв обломки очков, я спрятал их в карман. Пинками меня втолкнули в одно из внутренних помещений. Там и начался «допрос».

— Раздеться, живо! — прорычал кто-то у меня над ухом. Резкий удар свалил меня на пол.

После того как я разделся, меня поставили лицом к стене и заставили упереться в нее руками и широко расставить ноги.

Стоя в этом положении, я глубоко прочувствовал точный смысл народного выражения «Болит, как от удара в пах». Следователи, которые до этого не задали ни единого вопроса, не спросили даже, как меня зовут, с воодушевлением принялись упражняться на мне, нанося один за другим точные удары ногами в пах. Я падал на пол, терял сознание от невыносимой боли и снова приходил в себя от новой порции ударов, на этот раз по ребрам и почкам. Одновременно один из следователей бил меня по голове, словно задался целью раскроить череп.

Не знаю, сколько времени продолжалось все это. Я был раздет, на глазах у меня была повязка, так что я ничего не видел, а только вдыхал запах собственной крови. Я чувствовал, как кровь струится по моим ногам. Кто-то вылил на меня ведро воды. Затем мне связали веревкой запястья и щиколотки. Я услышал характерный скрип блока и повис над полом, раскачиваясь на веревке, которой были стянуты за спиной мои руки и ноги.

Теперь пошли в ход «технические средства»: на смену ударам пришла пытка электрическим током, который подключали мне к языку, половым органам, векам, ушам, вискам и прямой кишке. И вновь ни одного вопроса, только ругательства:

— Коммунист вонючий! Предатель! Изменник родины! Русский агент!

— Это ты составлял «План Z»?[1]

Спустя некоторое время — не могу сказать, когда именно, — меня бросили на пол, развязали руки и приказали одеться. Наполовину лишившись рассудка, обливаясь кровью, я все еще с завязанными глазами нашарил руками одежду и кое-как натянул ее на себя.

И только тогда начался допрос.

Имя, фамилия, возраст, профессия, домашний адрес, причина ареста, место ареста, партийность — вопросы следовали один за другим.

Все это продолжалось буквально считанные минуты, после чего, изрыгая проклятия, следователь дал мне понять, что допрос закончен.

Без повязки на глазах, но с одеялом на голове меня отвели на трибуну велодрома, где уже находились десятки других заключенных, дожидавшихся, когда их отведут обратно на стадион. Их тоже уже «допросили».

Это были те же товарищи, с которыми утром я покинул стадион. Однако их лица были теперь искажены гримасой боли и страдания, носили следы пыток.

Среди «недопрошенных»

Посчитав, что их работа на этот день выполнена, палачи включили динамики, установленные в окнах комендатуры. Вновь раздались слова команд:

— Автобус должен покинуть территорию велодрома через пятнадцать минут.

— Лейтенант Лев, явитесь в комендатуру для получения инструкций относительно пленных.

— Вниманию карабинеров: старшему по званию установить посты на всей территории велодрома.

— Строго следить за тем, чтобы никто не отходил поодиночке.

— Лев-2, все пленные должны оставаться на трибунах, там где они находятся сейчас.

Тем временем мы гадали о том, что нас ждет впереди. Через несколько минут из комендатуры вернулся офицер, которого называли лейтенантом Лев, с объемистой папкой под мышкой. В ней находились «дела» заключенных, допрошенных в тот день.

По мере того как назывались имена, арестованные делились на группы: на допрошенных и на тех, кого «не успели допросить».

В группе прошедших допрос должен был находиться и я, однако мое имя назвали лишь в конце списка — оно фигурировало в графе «недопрошенных». Была еще и категория — «изолированные», у которых все время была повязка на глазах. Каждого из них конвоировали два солдата.

Я взывал к лейтенанту Льву, ко всем остальным Львам, но безуспешно. Никто не обратил на меня никакого внимания. Несмотря на то что меня уже подвергли допросу, я продолжал фигурировать в разделе «недопрошенных». Лишь позднее я узнал почему.

Длинная колонна заключенных медленно побрела в обратном направлении. Ее возглавляли женщины, которых пытали с особым зверством и садизмом. За ними шли «допрошенные» мужчины, затем, в отдельном строю, «те, кого не успели допросить», и, наконец, замыкали шествие «изолированные». Таких в тот день было не более десятка.

В результате усилий «команд умиротворения» некоторые заключенные не могли идти сами, их несли на руках товарищи. Часть арестованных, в том числе и меня, отвели в полевой госпиталь, чтобы оказать элементарную медицинскую помощь. Там мы познакомились с чудесами военной медицины: в паху у меня образовалась большая кровоточащая рана, все тело было покрыто кровоподтеками, голова гудела, словно пчелиный улей, но для облегчения моих страданий миловидная медсестра выдала мне… две таблетки витамина С!

По прибытии на стадион все заключенные были выстроены на гаревой дорожке напротив зловещего черного диска. Нас распределили по различным камерам, а женщин повели на старое место — в раздевалки бассейна.

Меня поместили в новую камеру, сказав на прощание, что на следующий день снова поведут на велодром для допроса.

— Не хватает одного заключительного штриха, — улыбаясь, сказал мне лейтенант Лев.

Я провел тяжелую ночь, тем более что камера была переполнена. Правда, я испытал радость от встречи со своими знакомыми, товарищами по работе, по партии. Это кажется парадоксом, но я еще был в состоянии испытывать радость, когда встречал среди заключенных своих друзей. Ведь находясь в заключении на стадионе, мы часто говорили о наших товарищах, считая их погибшими. Обменивались сведениями об общих знакомых, подбадривали тех, кто пал духом, вспоминали совместную борьбу, беспокоились за судьбу друзей, близких. Однако ведущей нотой в наших беседах были оптимизм, вера в подпольное руководство партии, в силу рабочего класса и всех народных сил. Находясь в застенках, мы ощущали братскую солидарность международного пролетариата, чувствовали мощную, энергичную, принципиальную, глубоко ленинскую поддержку со стороны Советского Союза.

Было трудно заснуть. Кафельные плиты не могли заменить матраца, каждое прикосновение к их твердой холодной поверхности отдавалось в нас болью и ежеминутно напоминало о часах, проведенных на велодроме, и о том, что завтра предстоит новый допрос. Ночь казалась бесконечной. Нас мучили чувство физической боли, холод и голод.

В шесть часов утра удары прикладов в дверь камеры напомнили нам о том, что наступила пора собираться и вновь идти на велодром.

— В колонну по четыре, сукины дети!

— Я к тебе обращаюсь, вонючий убийца!

— Не притворяйся больным, коммунист паршивый!

Колонна заключенных построилась и направилась к Марафонским воротам. Мы остановились напротив трибуны под навесом. Из различных секторов к нам направлялись другие колонны Еще не рассвело. Прожекторы освещали футбольное поле. В их лучах поблескивали дула пулеметов, установленных на самом поле, на трибунах и галереях, над табло, на козырьке навеса. Эти дула были направлены на заключенных, которые строились на гаревой дорожке.

Процедура длилась долго. Более часа нас считали, пересчитывали, снова считали. В восьмом часу утра к нам присоединилась группа женщин.

Наконец около восьми часов колонна двинулась по направлению к велодрому. Там заключенных разместили на трибунах, где они стали ждать вызова на допрос.

Лейтенант Лев, как видно, сменил свою гриву на перья, потому что сегодня он именовался Орлом. А Лев-1 и Лев-2 превратились соответственно в Орла-1 и Орла-2.

Это «зоологическое» превращение преследовало, по-видимому, цель скрыть подлинные имена тюремщиков…

Около полудня из динамиков донеслось мое имя. Я поднял руку, чтобы указать палачам место, где находилась их жертва.

Из репродуктора раздалось распоряжение:

— Орел-4, проводите арестованного в южную Раковину и сдайте его Чаго-1.

«Интенсивная обработка»

Так называемые Раковины — южная и северная — были просто отдельными помещениями велодрома, переоборудованными в «залы интенсивной обработки», как их называли палачи.

Я имел возможность убедиться, что здесь действительно применялись самые изощренные, самые бесчеловечные пытки.

Все палачи — в большинстве своем военнослужащие ВВС — были зверями, потерявшими всякий человеческий облик… если они когда-нибудь его имели.

Наемные убийцы генерала Ли были извращенными чудовищами, сексуальными маньяками, носителями самых низменных животных инстинктов.

— Ты попал в Раковину… твою мать! Здесь-то ты заговоришь! Раздевайся, сволочь, сейчас мы тебя изнасилуем.

Они не привели своей угрозы в исполнение, но сеанс «интенсивной обработки» продолжался около семи часов. Любой ценой у меня хотели вырвать признание в том, что я «советский шпион», что Луис Корвалан тоже «советский шпион». Но, разумеется, они ничего не добились. В тот день мне так досталось, что я не смог вернуться на стадион с остальными товарищами и провел ночь в полевом госпитале, раскинувшем свои палатки между велодромом и стадионом.

Палачи доказали, что хорошо владеют своим позорным ремеслом. Пытка электрическим током, подведенным к прямой кишке, половым органам, ушам, языку и векам, пинки и удары в пах, живот, по голове, по почкам и печени, подвешивание на веревке — все это привело к тяжелым последствиям. Я мочился с кровью, у меня начались внутренние кровоизлияния, кровохарканье. Кровь текла из носа и ушей, а пах представлял собой разбухшую кровоточащую массу. То и дело я терял сознание.

Я не мог не только ходить, но даже держаться на ногах. Уже после того как мои товарищи покинули велодром, двое солдат бросили меня на носилки, швырнули поверх мою одежду и обувь, и вот в таком виде — весь в крови, голый — я предстал перед дежурным врачом полевого госпиталя.

Здесь, впервые после моего ареста солдатами полка «Буин», я убедился, что есть у нас люди в военной форме, которых фашизм не смог превратить в зверей. Будучи почти в бессознательном состоянии, я слышал, как военный врач выговаривал солдатам:

— Убийцы… Когда вы перестанете пачкать нашу форму… Мы не будем больше принимать людей в таком состоянии… Ведь этот несчастный может умереть у нас в любую минуту, и мы не собираемся нести ответственность. Передайте мясникам с велодрома, что мы будем жаловаться на их действия.

Я не знаю, выражали ли эти слова молодого врача его подлинные чувства. Так или иначе, я получил квалифицированную медицинскую помощь.

Я пролежал в полевом госпитале три дня. Медицинский персонал был обеспокоен моим состоянием. Похоже что мои дела были плохи. В результате пыток у меня были серьезно повреждены половые органы. Были задеты также многие жизненно важные центры. Не прекращалось кровотечение, что вынуждало делать мне постоянные переливания крови. Но на четвертый день я вновь был переведен на стадион — поскольку уже мог передвигаться самостоятельно — и помещен в старую камеру. Я продолжал числиться в списке «недопрошенных», несмотря на то, что все мое тело было испещрено следами «вопросов» следователей-палачей.

Я увидел радость на лицах товарищей, сидевших на трибунах, когда они убедились в том, что меня не замучили во время допросов, как об этом ходили слухи, что я еще жив.

— Мы тоже страдали, старина, — сказал мне один из них.

— Верно, — подтвердил старый рабочий-коммунист.

— Большое спасибо вам, товарищи. Знаю, что вы переживали. Но ведь в пах-то били меня, — отвечал я им улыбаясь, и мы закурили одну сигарету на четверых.

Все заключенные уже знали из рассказов товарищей, которые находились вместе со мной в Раковине, что я не сказал ни слова, никого не выдал и не подвел. Друзья по заключению гордились моим поведением и считали, что иначе и быть не могло. Но больше всех гордился я сам. Гордился сознанием того, что сумел все выдержать потому, что являюсь коммунистом, членом нашей тысячу раз славной Коммунистической партии Чили.

Вечером меня уведомили, что завтра снова предстоит допрос.

Про себя я подумал, что это, наверное, будет последний допрос в моей жизни. Ослабевшему организму не выдержать еще одного сеанса «интенсивной обработки». А когда я умру под пыткой, мое имя будет занесено в официальный список «без вести пропавших», а позднее — в почетный список жертв фашистской диктатуры.

В ту ночь я спал мало. Думал о семье, о детях, о судьбе которых не знал ничего. Вспомнил, как несколько месяцев назад меня пригласили на собрание ячейки коммунистической молодежи лицея, в котором учились две мои старшие дочери. По счастливому совпадению ячейка заседала в доме у одного товарища, с которым ранее я состоял в одной партийной организации. Мне никогда не забыть этого собрания. Там мне выпала честь вручить комсомольский билет моим дочерям. Это, безусловно, был один из самых счастливых дней в моей жизни. В ту ночь я думал и о том, какая у меня добрая и самоотверженная жена. Вспоминал, как нежно она заботилась обо мне и какой была твердой революционеркой. Думал о партии, о Луисе Корвалане. Я был уверен, что Генерального секретаря нашей партии подвергают самым жестоким пыткам. Я думал о наших дорогих товарищах, о своих коллегах из «Эль Сигло» — обо всех. Я вспоминал, как на Национальном стадионе патриоты собирались на митинги, организованные партиями Народного единства, на празднества, посвященные 50-й годовщине нашей партии и VII съезду Коммунистической молодежи.

По правде сказать, я не ощущал страха перед смертью, которую считал неминуемой. Вот злости у меня было хоть отбавляй: горько было сознавать, что можешь умереть, не причинив больше вреда нашим врагам — врагам своего народа. Но в то же время на душе у меня было светло, ибо я верил в окончательную победу народа Чили.

Мне вспомнилось, как однажды, когда я заболел, одна из моих дочерей, Анна-Мария, сказала:

— Папочка, когда ты умрешь, тебе поставят памятник. Будут роскошные похороны, как у дяди Астудильо, а надгробные речи произнесут Корвалан и Альенде.

В разговор вмешалась Сесилия, моя старшая дочь:

— Да, да. Тебе поставят памятник, а нас будут показывать по телевидению в комсомольских рубашках.

И пока моя жена Илия любовно увещевала их, детей, для которых смерть была совершенно отвлеченным понятием, младшая дочь, Марселита, повисла у меня на шее и, насупив бровки, заявила:

— Нет, папочка не умрет.

Мне довелось убедиться, что Марселита была права. Я подумал об этом, когда на следующее утро снова попал к своим мучителям.

К моему удивлению, все происходило не так, как я предполагал. Пытки не шли в сравнение с теми, что применялись ко мне раньше, и были короче. Допрашивающие хотели только знать… был ли «План Z» одобрен Сальвадором Альенде.

На этот раз меня пытали электричеством и избивали менее двух часов, и я смог вернуться на стадион вместе со своими товарищами, в сплоченных и молчаливых рядах мужчин и женщин, которых звери в военной форме тоже подвергали пыткам. Как всегда, я оказался в группе «недопрошенных».

Торжественный день

Следующий день был не обычным. Это было 11 октября. Исполнялся месяц с момента путча, поднятого генералами-предателями. Исполнялся месяц с момента убийства президента Сальвадора Альенде. Исполнялся месяц траура и страданий нашего народа.

В каждой раздевалке, в каждом закоулке — везде, где заключенных Национального стадиона не могли слышать тюремщики или доносчики, узники сговаривались о том, как отметить это печальное событие.

11 октября я не смог принять участие в торжественной минуте молчания, которой узники почтили тот самый момент, когда погиб Сальвадор Альенде. Меня — это стало уже обычным — допрашивали на велодроме.

Внезапно вблизи стадиона возникла перестрелка и длилась довольно долго. Мы слышали, как забегали солдаты, а офицеры раздраженно отдавали приказы.

Все находившиеся в этот момент в камерах пыток были подвергнуты особенно яростной «обработке». Перестрелка привела истязателей в бешенство.

— Это твои приятели… сволочь!

— Мы вас всех передавим!

— Генерал Ли прав. Ни одного коммуниста нельзя оставлять в живых.

— Это же не чилийцы, это дерьмо.

Истерические выкрики истязателей сопровождались новыми и новыми ударами, сильными разрядами тока, потрясавшими мое тело.

Пальба внезапно стихла, и… «допрос» вскоре окончился. Под усиленным конвоем нас снова повели на стадион, осыпая бранью и угрозами.

Мы сразу заметили перемены: количество солдат удвоилось, вместо двух танков в воротах стадиона стояли четыре, а крупнокалиберные пулеметы были расположены по всему периметру спортивного поля. Солдаты нервничали. Было включено все освещение. Перекличка узников, возвратившихся с велодрома, прошла быстро, и меня поместили не с «недопрошенными», а вместе с другими товарищами в той же раздевалке, где я провел прошлую ночь.

Все мы строили различные догадки по поводу перестрелки. Одни говорили, что это члены Левого революционного движения (МИР) напали на стадион, чтобы освободить нас. Другие утверждали, что речь идет о побеге группы заключенных, а некоторые, дав волю своему воображению, предполагали, что произошла стычка между солдатами и карабинерами. Обладатели еще более богатой фантазии были уверены, что Пиночет свергнут генералом Ли и Сантьяго окружен войсками ВВС. Впоследствии мы узнали, что все эти предположения были ошибочны. Просто солдаты предприняли вылазку против работников одного предприятия, расположенного неподалеку, а те, видимо, оказали сопротивление. Вечером во всех камерах узники почтили память убитого президента и павших товарищей и вновь подтвердили клятву верности своему народу. В эту ночь мы спали спокойнее, ощутив новый прилив сил, уверенности и оптимизма.

Расстрел на рассвете

Начинался следующий день. Было три часа утра 12 октября. Мы проснулись от грохота отодвигаемых засовов и открываемых замков. Все сразу ощутили: надвигается что-то страшное. И не ошиблись. Всякий раз, когда наши тюремщики, приходили на рассвете за кем-либо из заключенных, мы знали, что товарищ уже не вернется и труп его будет найден либо где-нибудь на улице, либо в реке Мапочо. На сей раз вместо одного капрала и трех солдат, как бывало, в нашу камеру вошли капитан, три капрала и 15 солдат. Вошли молча. Мелькнула мысль: может быть, предстоит массовый перевод узников в другое место или внеочередная перекличка заключенных. Прошло две или три минуты, может быть меньше, может быть больше. Во всяком случае, молчание и ожидание казались нескончаемыми.

— Рохас, отправляйтесь с нами, — наконец приказал капитан.

Заметно было, как напряглись лица моих товарищей, они смотрели на меня, как бы пытаясь поддержать и выразить свою солидарность.

Я медленно оделся. Накинул на плечи одеяло и посмотрел в глаза каждому из товарищей. Прощание было безмолвным, но красноречивым. Они, как и я, были уверены, что больше нам не суждено увидеться.

Когда дверь раздевалки закрылась за моими конвоирами, двое солдат надели на меня наручники, а на щиколотках укрепили короткую цепь. И под их звон мы медленно прошли по внутренним коридорам стадиона, а потом двинулись к садикам, которые окружают спортивное поле.

Солдаты шли молча. Впереди, метрах в трех от меня, вышагивал капитан. Двое солдат шли по бокам, а спиной я ощущал ледяные дула автоматов тех, кто был сзади. Я слышал, как они мерно стучали сапогами. Поскольку повязку на глаза мне не надели, я смог различить при свете звезд группу военных, поджидавших нас. Форма, которую они носили, отличалась от армейцев, исполнявших роль тюремщиков на стадионе. Это были солдаты и офицеры военно-воздушных сил.

Через несколько секунд все прояснилось. Зажгли автомобильные фары, послышались приказы… Солдаты стали перестраиваться. Конечно, вся эта суета была не ради того, чтобы отдать почести стоявшему перед ними в наручниках и кандалах человеку. Ко мне подошел армейский капитан, и впервые с момента ареста я услышал обращение «сеньор».

— Сеньор Рохас, решением Военного совета вы приговорены к смерти за измену родине и за то, что находились на службе у враждебной Чили иностранной державы. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. У вас есть какие-нибудь пожелания?

— Да, я хочу умереть стоя, без повязки на глазах, без наручников и кандалов, лицом к солдатам, которым приказано казнить меня.

— Это невозможно. Вы осуждены за измену, а изменников расстреливают в спину. Таков кодекс воинской чести. У вас есть еще пожелания?

— Я никогда не изменял ни своей родине, ни своим убеждениям. Я считаю, что у меня есть право на последнее желание, и прошу вас, капитан, официально передать мою просьбу вашему командованию.

— Ну хорошо, сеньор… Допустим, это ваше право… Чего вы хотите?

— У меня есть только одно желание. Пусть Пиночет, Ли, Мерино и Мендоса будут расстреляны в спину. Это они предатели!

Капитан со злобой ударил меня в лицо.

Солдатам пришлось поднимать меня с земли: бравый капитан армии Пиночета бил крепко, а перед ним был ослабевший, закованный в наручники и кандалы человек, который к тому же готовился предстать перед казнью.

Мне завязали глаза, подтащили к ближайшему дереву и прикрутили к нему веревкой. Я услышал зловещие слова команды, лязг затворов и почувствовал, как на лбу, на руках и на спине у меня выступил холодный пот. Зубы стиснуты, тело напряглось. Я подумал обо всех, кого любил: о своей матери, о жене и детях. Я подумал о Корвалане, и передо мной за одно мгновение пролетела вся моя жизнь в партии… Я ожидал залпа. И долго ждать не пришлось.

— Внимание… Целься… Пли!

Мне не забыть голос офицера, который отдал этот приказ. Не забыть раздавшегося залпа. Но я был жив. Ни одна пуля не коснулась меня.

— Не стрелять! Приговор изменен.

Я был жив.

Меня не расстреляли.

Только тогда я почувствовал страх. Только тогда я в полной мере ощутил, на что способны те, кто захватил власть. Это был страх за все и за всех. Люди, которые могут инсценировать расстрел над беззащитным заключенным, подвергать его столь изощренной психологической и моральной пытке, несомненно, способны на любое преступление.

Повязка с глаз снята, и я вижу, как солдаты ВВС, которые меня «расстреливали», садятся в голубой грузовик и покидают стадион. Остаются только армейцы. Капитан, который меня ударил, исчез. Теперь солдатами командует другой офицер. Он подходит ко мне, приказывает, чтобы с меня сняли наручники и кандалы, и сердечным тоном говорит:

— Поздравляю вас, сеньор Рохас, не только с тем, что вы остались в живых, но главным образом с тем, что на вашем примере мы убедились, что и среди вас есть настоящие мужчины. Хотите закурить?

— Да.

— Угощайтесь, — сказал он и вынул пачку сигарет из внутреннего кармана френча.

Я с трудом вытащил сигарету из пачки, руки у меня дрожали. Он поднес огонь, и я сделал глубокую, очень глубокую затяжку. Внезапно я ощутил озноб: утро было свежее и ясное. К тому же мне никогда раньше не доводилось стоять перед взводом солдат, собирающихся меня убить.

Офицер взял меня под локоть и отвел на несколько шагов.

— Возьмите, это вас ободрит, — сказал он и протянул мне флягу.

Я осушил ее залпом, полагая, что это кофе, но там оказалась водка. И я обрадовался этому, тотчас ощутив бодрящее действие алкоголя. И, возвратив флягу офицеру, поблагодарил его:

— Спасибо, сеньор.

Отдавая мне пачку сигарет, он сказал, пристально глядя мне в глаза:

— Не благодарите, сеньор Рохас. Я только прошу вас запомнить меня… Запомните, что не все, кто носит военную форму, похожи на тех. Такое не может долго продолжаться. Вспомните обо мне, когда придет время «перевернуть яичницу».

И, снова приняв грозный вид, он крикнул:

— Капрал, отведите заключенного в камеру!

Светало.

Когда я вошел, мои товарищи, слышавшие выстрелы, поначалу решили, что перед ними привидение. Все поднялись и молча обняли меня. Слова были ни к чему. У многих по щекам текли слезы. Я завернулся в одеяло, рухнул на пол и то ли вследствие пережитого, то ли от выпитой водки, а скорее, от всего, вместе взятого, заснул мертвым сном.

А утром, как всегда, повторилась обычная процедура. Снова нас отвели на велодром и снова пытали. Как будто ночью ничего не произошло и меня не водили на расстрел всего несколько часов тому назад.

Пытки и надежда

В тот день был подвергнут зверским пыткам юноша-коммунист, агроном, который только начал работать после института. Истязатели перестарались. Он потерял сознание, и товарищи принесли его на стадион на руках. Долгое время он лежал на куче одеял на беговой дорожке напротив главной трибуны, и заключенные заботливо ухаживали за ним. Некоторые офицеры подходили посмотреть на него ради любопытства, а один молодой солдат тайком сунул ему апельсин.

Судя по всему, стойкость и мужество молодого коммуниста произвели впечатление на тюремщиков.

Среди тех, кого содержали на стадионе, многие знали этого юношу чуть ли не с пеленок и говорили между собой, что в этом случае вполне оправдалась поговорка: «У тигра и дети полосатые». Юноша оказался достоин своего отца. Молодого коммуниста Альберто Корвалана подвергли жестоким пыткам лишь за то, что был сыном Генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Корвалана.

Его молодая супруга Рут, тоже арестованная хунтой, была подвергнута «интенсивной обработке» за то, что она дочь Педро Вусковича, социалиста, министра народного правительства.

Коменданту лагеря был заявлен протест по поводу зверского обращения с сыном Корвалана. Такой же протест был заявлен отцу Хуану Сковронеку, негодяю, который выступал в роли католического священника, а на деле был прислужником наших тюремщиков и истязателей. Этот «отец Хуан» приходил каждый день на стадион и подбрасывал нам через решетку по сигаретке. Так в зоосаде дети бросают орешки обезьянам.

Раз в неделю, чаще всего по субботам, Сковронек с главной трибуны отправлял мессу. На стадионе было много католиков. Некоторые из них принимали причастие, остальные относились с уважением к церковному ритуалу. Конечно, это было уважение не к священнику — прислужнику палачей, а к религиозным убеждениям наших товарищей.

«Отец Хуан» был польским фашистом, который — и это симптоматично — состоял капелланом военного завода и городской тюрьмы Сантьяго. Произнося проповедь перед тысячами жертв фашистской хунты, он имел наглость просить у бога благословения «новым правителям Чили», людям, которых он, по его словам, знал как «добрых христиан, патриотов и ревнителей справедливости».

…По тайным каналам до нас долетали кое-как вести с воли. Мы знали, что во всем мире развернулась широчайшая кампания солидарности с чилийским народом.

У нас не было радио, мы не получали газет. Но солидарность между революционерами не знает непреодолимых преград. Мы, узники стадиона, гордились Луисом Корваланом. До нас дошли слова, сказанные им иностранным журналистам в одной из камер военной школы. Нас вдохновил оптимизм самого важного узника фашистов.

«Я люблю свободу и жизнь, — сказал Генеральный секретарь Коммунистической партии Чили, — но не боюсь смерти, если нужно будет погибнуть во имя справедливого дела».

Нас вдохновила решительная и принципиальная позиция Советского Союза и других социалистических стран, коммунистических партий, демократов различных убеждений на всех континентах, которые в самой разнообразной форме выражали свое осуждение чилийскому фашизму и заявляли о твердой и непреклонной солидарности с нашим народом, о своей вере в грядущую победу чилийских патриотов.

Голос московского радио

Но один голос звучал для нас особенно громко и волнующе. Мы знали, что московское радио в своих передачах на испанском языке посвятило специальную программу нашему народу. Мы знали, что эта программа начиналась и заканчивалась звуками нашего гимна единства и победы, дорогими нашему сердцу и мужественными аккордами песни «Венсеремос!». Мы знали, что благодаря московскому радио чилийцы узнавали правду об истинном смысле происходящего в их стране.

Мы представляли себе, какими могли быть эти передачи, и слова ободрения чилийцам, доносящиеся из столицы победившего социализма, ассоциировались у нас с передачами того же радио в те черные годы, когда фашизм нес смерть и разорение Европе. Эти передачи на разных языках доходили до угнетенных народов стран, оккупированных гитлеровскими ордами. Мы вспоминали, что в самые торжественные моменты истории, когда передавались особо важные сообщения, звучал хорошо известный всем советским людям, полный сдержанной силы и чистоты голос диктора Ю. Левитана.

Однажды, еще на воле, нам удалось прослушать магнитофонную запись голоса этого диктора, сообщавшего советскому народу и всему миру в мае 1945 года о падении Берлина и победе над фашизмом.

Со слезами на глазах мы вспоминали, как в Москве 12 апреля 1961 года мы слушали Левитана, когда он звенящим от гордости голосом объявлял, что первым человеком, покинувшим нашу планету на космическом корабле, стал советский человек, коммунист майор Юрий Гагарин.

Конечно, Левитан не говорит по-испански. В передачах московского радио на Чили звучат сейчас голоса других советских дикторов и голоса чилийцев, которых приняла родина Ленина и оказала им широкую, братскую помощь. И каждый вечер доносится до Чили голос человека, выступления которого мы слушали в свое время каждый день на волне нашей радиостанции «Магальянес», — голос выразительный и глубокий, бичующий предателей и полный сердечности и глубокой солидарности по отношению к преследуемым, угнетенным и униженным. Это голос нашей коммунистической партии, звучащий в мудрых и страстных словах Володи Тейтельбойма.

Мы шли на пытки мужественно и твердо, потому что были уверены, что мы не одни, что мир знает о трагедий нашего народа и мы никогда не будем в изоляции.

Сквозь стены тюрем мы ощущали горячее дыхание солидарности, братскую руку антифашистов всего мира. Эта солидарность придавала мужества тем, кого вели на казнь.

Журналист-коммунист

Однажды на стадион приехал личный представитель министра внутренних дел генерала Оскара Бонильи. Он заявил, что генерал Бонилья поручил ему «заняться» положением арестованных журналистов. Под постоянным давлением родных и близких тех работников печати и радио, что оказались в застенках Пиночета, Коллегия журналистов Чили заявила хунте о своей «озабоченности» нашей судьбой.

Демарш Коллегии журналистов тоже был вызван мощной волной международной солидарности. Международная организация журналистов, журналистские организации многих стран мира буквально завалили руководителей чилийской коллегии запросами о судьбе своих арестованных коллег.

Руководство Коллегии журналистов Чили вынуждено было обратиться устно и письменно к Бонилье с просьбой предоставить сведения о журналистах, находящихся в заключении. В связи с этим в коллегию был направлен список «пропавших без вести», где, несомненно, фигурировала и моя фамилия. Советники коллегии, и среди них вице-президент Международной организации журналистов Альфредо Оливарес, сделали все возможное, чтобы спасти жизнь бывшего главного редактора «Сигло». Однако в списке, с которым прибыл на стадион личный представитель министра внутренних дел, фигурировали все заключенные журналисты, кроме Родриго Рохаса. Только после протеста со стороны моих товарищей включили в список и меня. Личный представитель министра внутренних дел был проинформирован о том положении, в котором я нахожусь, о том, что меня подвергали пыткам, о том, что именно в данный момент меня снова пытают на велодроме.

Но все было напрасно Меня держали в заключении не потому, что я журналист. Агентов Пиночета мало интересовал бывший главный редактор «Эль Сигло». У них не было особого интереса к бывшему советнику по пропаганде при президенте Альенде. Их интересовал прежде всего и больше всего коммунист, член Политической комиссии ЦК Коммунистической партии Чили. Их интересовал «советский шпион». Они были заинтересованы в том, чтобы расправиться с чилийским коммунистом, который по случаю 50-й годовщины основания партии Рекабаррена вместе с другими членами Политической комиссии получил по решению Верховного Совета СССР из рук товарища Андрея Кириленко Юбилейную медаль в ознаменование 100-й годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина.

Обо всем этом прекрасно знали Бонилья и его личный представитель. Об этом знали и мои истязатели, и поэтому, естественно, меня не оказалось в списке «арестованных или пропавших без вести журналистов».

Надо сказать, что хунта не была заинтересована в разгоне Коллегии журналистов. В какой-то мере ей удалось использовать эту организацию в своих интересах. Президент коллегии христианский демократ Карлос Сепульведа получил в свое ведение один из органов печати. Большинство в руководстве коллегии составили журналисты из газеты «Меркурио» и правые христианские демократы. Они вошли в состав так называемого органа профсоюзной власти, который способствовал успеху путчистов.

Их мало беспокоило то обстоятельство, что хунта закрыла ряд газет в Сантьяго, что закрыты многие органы печати в провинциях, что замолчали десятки радиостанций, а сотни журналистов уволены с работы, брошены в тюрьмы, подвергаются пыткам или убиты, как коммунист Карлос Бергер Гуральник, бывший адвокат, который во имя служения своей партии и революции перешел в траншеи боевой журналистики.

Их не волновала ни цензура, ни ограничение свободы мысли, ни то, что попиралось право народа на правдивую и своевременную информацию, о чем говорили чилийские журналисты разных политических убеждений на своем конгрессе, состоявшемся в 1968 году в Арике.

Правым руководителям коллегии важно было заявить только формальный протест, не больше. Их не волновала судьба коммуниста Родриго Рохаса. А убийцы, действующие под началом Пиночета и камарильи, были как раз заинтересованы в уничтожении Родриго Рохаса как коммунистического руководителя, но при этом хотели прикрыться хотя бы видимостью закона или каких-то юридических норм. Они хотели расправиться с ним по приговору трибунала, представив его «изменником родины». И с этой целью выдвинули нелепое обвинение, будто Рохас — «красный шпион».

Однако их ждало полное разочарование.

Убийцы не смогли доказать ни одного из своих чудовищных обвинений. И по весьма очевидной причине: эти обвинения не имели ничего общего с действительным положением вещей, они существовали лишь в воспаленном воображении идеологов хунты.

Но, несмотря на это, меня не выпускали на свободу. Им нужно было устроить надо мной судилище, состряпать хоть какое-нибудь обвинение. И был найден довольно любопытный «состав преступления»: активная пропаганда коммунизма через печать. И все последующие допросы сконцентрировались на этом. Такое обвинение было для меня большой честью. Здесь я чувствовал себя в своей стихии. Я сразу же заявил, что если под формулой «активная пропаганда коммунизма через печать» подразумевается использование этого средства массового общения для правдивой информации народа о политике Коммунистической партии Чили и о международном коммунистическом движении, то я признаю правильность обвинения, признаю, что был активным пропагандистом коммунизма через печать, или, точнее говоря, пытался в меру своих возможностей быть таковым.

Это было единственное признание, которое у меня вырвали, и единственное «заявление», которое я подписал в камере пыток на велодроме Национального стадиона.

Допросы с соответствующей дозой пыток продолжались 15, 16, 17 и 18 октября. Каждое утро меня с другими узниками отводили со стадиона на велодром, и там мы, накрыв голову одеялом, ожидали вызова на допрос.

И снова все шло своим чередом: нас раздевали догола, часами держали с завязанными глазами, пытали. А вечером пленники хунты, ослабевшие, избитые, с кровоточащими ранами, снова возвращались на стадион. Агентам Пиночета так и не удалось сломить нашей стойкости и уверенности в правоте нашего дела.

Меня все также числили среди «недопрошенных», и, следовательно, каждую ночь я должен был проводить в другой раздевалке.

Второй расстрел

В ночь с 18 на 19 октября, а точнее, на рассвете 19 октября за мной пришла большая группа солдат.

Я тотчас вспомнил, как меня расстреливали на рассвете 12 октября.

И действительно, меня вновь повели на казнь. На этот раз я был уверен, что речь идет не об инсценировке, а о настоящем расстреле. И мысленно попрощался со своими родными и товарищами. Но мужество не покидало меня, я даже испытывал какое-то удовлетворение. Разумеется, я не хотел умирать. Но поскольку это казалось неотвратимо, я сохранял спокойствие, совесть у меня чиста: я не дрогнул перед истязателями, и, если меня расстреляют, партия не отвернется от меня, а мои дочери наряду с чувством печали будут испытывать гордость за своего отца, который умер, как подобает коммунисту, борясь с фашизмом, не став на колени, не согнувшись, гордый тем, что отдал жизнь во имя самого благородного дела.

Как и в то незабываемое утро 12 октября, все было подготовлено. Явно без претензии на оригинальность офицер почти дословно произнес ту же фразу, что и тот другой, командовавший моим первым расстрелом.

И все произошло так же, как 12 октября. Снова выстрелы в воздух, слова об «изменении приговора» и… возвращение в камеру.

Через несколько часов меня снова отвели на велодром, и опять начались нескончаемые допросы. Удары, провокационные вопросы, пытки электрическим током и снова возвращение в ряды «недопрошенных» на стадион.

«Уголовник» Рикельме

20 октября меня не повели на велодром, и я смог поговорить с товарищами по заключению и попытаться установить связь с Самуэлем Рикельме, членом ЦК компартии и заместителем начальника Управления расследований. Он был доставлен на стадион несколько дней спустя после того, как карабинеры задержали его у входа в аргентинское посольство, где он пытался найти убежище. После пыток карабинеры передали Рикельме сотрудникам ВВС. На военно-воздушной базе в Колина бандиты генерала Ли подвергли его зверским пыткам. В течение 16 дней его держали с завязанными глазами, не давали спать и пытали самым жестоким образом. Когда его доставили на стадион, мы не могли сдержать возмущения и гнева. Рикельме, совсем недавно крепкий, здоровый мужчина, был похож на привидение. Он страшно похудел, с трудом передвигался, на его теле были видны следы пыток и избиений. В первые дни пребывания на стадионе он едва мог говорить.

Но, разумеется, верный сын партии держался мужественно и не терял присутствия духа.

Наши тюремщики не довольствовались физическими пытками. Они хотели сломить наш дух, волю. В частности, в отношении Самуэля Рикельме они попытались организовать чудовищную и преступную провокацию.

На стадионе помимо политических деятелей и профсоюзных руководителей содержалось также несколько уголовников. И вот человека, который в последний год деятельности правительства Народного единства занимал второй по значимости пост в гражданской полиции, изолировали от других политических узников, товарищей и поместили в камеру, в которой сидели торговцы наркотиками. Верховодил у них некий Каррера, известный в преступном мире Сантьяго как опасный буян, скупщик краденого и контрабандист.

Чего добивались палачи? Это был поистине дьявольский расчет: либо бандиты убьют Рикельме, либо коммунистического деятеля можно будет как-то припутать к грязной торговле наркотиками. Скорее всего, речь шла о втором варианте. Замечу, что через некоторое время «сотоварищи» Рикельме по 16-й раздевалке были переданы в руки американской полиции.

Мы все заботились о здоровье Самуэля, о его питании. Врачи, которые находились среди заключенных, потребовали, чтобы их допустили к больному. Им разрешили. По всем раздевалкам и трибунам стадиона мы старались раздобыть хоть немного фруктов, кусочек шоколада, ломоть хлеба — в общем все, что могло способствовать восстановлению подорванного пытками здоровья Рикельме.

Но уже на второй день необходимость в этом отпала. «Сотоварищи» Рикельме по камере, которые, несомненно, подкупали своих тюремщиков и получали с воли обильные продуктовые посылки, стали делиться едой с бывшим руководителем полиции. Преступники поняли, что перед ними не профессиональный полицейский, а политический деятель, рабочий-коммунист, и прониклись к нему уважением. Возможно, они испытывали к нему нечто вроде чувства солидарности как к человеку, которого хотя и по иным причинам, но тоже преследует фашистская хунта.

Самоубийцы и освобожденные

Один день сменял другой с угнетающей и страшной монотонностью. Допросы, пытки… Снова допросы и снова пытки.

Иногда эта монотонность нарушалась самым трагическим образом: заключенные, доведенные до отчаяния пытками на велодроме, искали выход в самоубийстве.

Не могу сказать точно, сколько сыновей нашего народа предпочли самоубийство, уход из жизни продолжению ужасных пыток, которым их подвергали чилийские солдаты, ставшие по воле фашистской камарильи зверями в человеческом облике.

Одни вешались в туалете на брючном ремне. Другие бросались вниз с высоких трибун стадиона. И тех и других было немало.

Эти самоубийства удручали нас, пожалуй, больше, чем расстрелы. И еще больнее становилось, когда офицеры, обнаружив очередной труп отчаявшейся жертвы Пиночета, говорили:

— У этого мерзавца, видно, совесть была нечиста. Он нам сэкономил несколько пуль.

Так глумились эти звери в военной форме над трупом человека, которого избиение и пытки довели до отчаяния.

Но наша монотонная жизнь нарушалась не только трагическими событиями.

Случались также мгновения надежды и радости. Наступало время, и по стадиону, усиленный громкоговорителями, разносился голос офицера:

— Лица, чьи имена будут названы, должны тотчас выстроиться на гаревой дорожке напротив черного диска для отправки домой.

Свобода! Долгожданная свобода хоть кому-то из узников Пиночета!

По мере того как офицер зачитывал фамилии, из разных уголков стадиона на гаревую дорожку выходили те, кому предстояло в тот день вернуться домой. Слезы радости текли у них по щекам. И мы, остававшиеся в лапах фашистских палачей, тоже радовались за этих людей.

Объятия, поручения, советы:

— Будь осторожен, товарищ!

— Эти собаки будут следить за тобой…

— Скажи моим старикам, что мы здесь держимся стойко…

— Не забудь поговорить с…

— Позвони моей жене… Скажи ей, что я жив. Пусть не беспокоится.

«Свободен… как солнце на рассвете…»

Эта песня возникала внезапно, неслась со всех сторон, поднималась над стенами стадиона и звенела в вышине, как гимн мятежа и светлой надежды. Но самой заветной была для сердца тех, кто стал жертвою пыток, другая песня. Тихо, без какого-либо сигнала губы всех начинали слитно повторять пламенные слова, и над стадионом, словно шелест бури, ширилась мёлодия!

«Это есть наш последний и решительный бой…»

И, как бы сливаясь в братском объятии с ней, вспыхивала и другая песня узников-революционеров:

«К оружию, граждане!»

И голоса тех, кто пел «Интернационал», и тех, кто исполнял «Марсельезу», сливались воедино, когда гремело: «Мы победим!»

Иногда уходивших на свободу патриотов было немного, иной раз — сотни.

Белые платки, словно порхающие голуби, реяли над всем стадионом. Люди поднимали сжатые кулаки. Те, кто оставался на трибунах, долго вспоминали счастливые улыбки, выражение надежды и решимости на лицах тех, кто уходил из концентрационного лагеря.

Но спустя несколько дней мы с горечью убеждались, что недаром предостерегали тех, кого выпускали из-под стражи: — Будь осторожен, товарищ!

Многие из них… снова возвращались на стадион. Некоторые даже не доходили до дома. Солдаты хунты хватали их на улицах, прилегающих к стадиону. Иногда это происходило и на Греческом проспекте, если карабинерам удавалось очистить эту улицу от наших родных и близких, которые постоянно дежурили у главных ворот стадиона. И снова допросы и пытки. И опять они шагали в рядах «недопрошенных».

Некоторых узников стадиона «выпускали на свободу» по три-четыре раза и вновь хватали, целыми днями подвергая «интенсивной обработке» в камерах пыток на велодроме.

К концу моего пребывания на Национальном стадионе наши тюремщики перебрали, казалось, уже все возможные варианты размещения и перетасовки узников. При этом они действовали по какой-то совершенно непонятной логике. Скажем, сначала людей распределяли по одному принципу. На следующий день кому-либо из начальников лагеря приходило в голову, что группы арестованных следует формировать иначе. А вскоре шел в ход еще какой-нибудь вариант.

Для регистрации и перерегистрации мы со своим убогим скарбом (убогим потому, что многие посылки с одеждой, сигаретами и продуктами, которые нам посылали родственники и, в знак солидарности, люди со всех концов нашей страны, прилипали к рукам «благодетельных дам» из чилийского Красного Креста, которые сотрудничали с тюремщиками на стадионе) выстраивались на гаревой дорожке и часами выслушивали вновь измененный перечень наших фамилий, который зачитывал в микрофон офицер, стоявший на главной трибуне под навесом.

Эта процедура длилась часами, так как узников было несколько тысяч.

Нас начинали выстраивать на гаревой дорожке часов в шесть утра. К 7.30 мы уже все стояли там, целиком заполняя поле, которое раньше служило ареной для легкоатлетических соревнований. Затем в течение нескольких часов нас перетасовывали и разводили по новым местам заточения — раздевалкам и трибунам.

Эти постоянные перемещения были тягостны еще и потому, что тюремщики «забывали» о нашей пище, и хоть немного утолить голод удавалось лишь в обед, который раздавали около четырех часов дня.

Цель этих постоянных перетасовок мы истолковывали по-разному. Если нас распределяли строго по алфавиту, то серьезных опасений не возникало — речь обычно шла об элементарном «упорядочении». Но если перемещение производилось по «принципу лотереи», догадки строились самые разные, в особенности если в одной и той же раздевалке или в одном и том же секторе рядом с известными лицами оказывались люди, не игравшие никакой значительной роли ни в правительстве, ни в партиях Народного единства.

— Люди из этой раздевалки будут освобождены условно, а из этой выпустят всех, но под домашний арест, — строил догадки один.

— Всех из этой камеры будет судить военный трибунал, — высказывал предположение другой.

— Нет, нет. Их освободят, но не разрешат уезжать из Сантьяго дальше чем на 30 километров, — возражал третий.

— Нет, — замечал еще один, — им разрешат свободное передвижение, но об отъезде они должны будут информировать полицейские или военные власти по месту жительства, а по прибытии на место — представляться начальнику местного гарнизона.

Мы пытались прояснить ситуацию у военных, однако ответ неизменно был один:

— Сами не знаем. Здесь никто ничего не знает. Здесь надо только подчиняться.

Непонятная суматоха, однако, все усиливалась. Заключенных тасовали и перетасовывали. Ясно было одно: скоро Национальный стадион должны освободить для проведения спортивных состязаний.

Начали красить стены и трибуны, мыли служебные помещения. Однажды приехали с «проверкой» представители ФИФА и футбольной ассоциации Чили.

Стало очевидно, что со стадиона нас эвакуируют, но куда — неизвестно. По этому поводу заключенные также строили самые различные догадки:

— Новый концлагерь создан в Ла-Ринконада-де-Майпу.

— Да, но только для иностранцев.

— Вероятнее, нас переведут на селитряные рудники в Чакабуко…

Как считали многие, кого-то выпустят на свободу, а других распихают по тюрьмам и казармам в Сантьяго.

Первое письмо

28 октября я испытал большую радость — ко мне пришел представитель Международного Красного Креста. Его сопровождали офицер, сержант и два солдата.

Это был швейцарский гражданин. Его провели к Марафонским воротам, где я находился, и в присутствии военных мы поговорили несколько минут через решетку.

— Вы журналист?

— Да. Вернее, был им. Теперь я «военнопленный».

— Вы работали в газете «Эль Сигло»?

— Да.

— Вы знаете, что ваша газета больше не выходит?

— Да. Но будет выходить.

— Надеюсь.

— Спасибо.

— У меня для вас письмо, — и, улыбаясь, он передал мне листок бумаги.

Когда я взглянул на почерк, сердце мое дрогнуло — письмо было от жены! Это была первая весточка от нее и от дочерей.

Прощаясь, швейцарец сказал:

— Послезавтра я вернусь за ответом. Но имейте в виду, что военные прочтут ваше письмо, прежде чем оно попадет к адресату.

Записка от Илии была короткой, очень короткой. Я никогда не забуду этих строк: «Очень обеспокоены твоим положением. Все мы гордимся тобой. У нас никаких осложнений не возникало. Мы любим тебя все больше и больше. Целуем, обнимаем. И.».

Больше ничего. Однако эти короткие фразы означали многое. Особенно меня обрадовало то, что слова «все мы» были подчеркнуты. Речь шла не только о чувствах жены и дочерей; это означало, что моим товарищам известно о том, как я держался перед палачами, и что друзья гордятся мною. Строчка же «никаких осложнений у нас не возникало» совсем успокоила меня, — значит, жена и дочери не были арестованы, не испытали на себе зверского обращения пиночетовской солдатни.

Ночью я спал мертвым сном. Вероятность новых пыток меня нисколько не волновала. Я был совершенно спокоен.

Но новых пыток уже не было, как не было и новых допросов на велодроме.

В тюрьме «Пенитенсиария»

30 октября, около трех часов дня, нас (более 260 человек) втолкнули в автобусы, заставили сесть на пол и накрыться с головой одеялами, чтобы мы ничего не видели и чтобы нас не увидели снаружи. Под охраной вооруженных до зубов карабинеров мы выехали со стадиона. Куда нас везут, мы не знали.

Все прояснилось в 5 часов пополудни: за нами закрылись ворота столичной тюрьмы «Пенитенсиария».

Переступая порог главной тюрьмы страны, я вспомнил, что впервые побывал здесь в 1957 году, когда навещал руководителей профсоюза селитряной промышленности, брошенных сюда по приказу правительства Ибаньеса. Тогда все было по-другому, я шел на свидание к политзаключенным. Теперь я сам попал сюда как политический заключенный и даже как «пленный», захваченный на войне, объявленной моему народу генералами-предателями.

Большинство в нашей группе составляли рабочие меднодобывающей промышленности. Остальные представляли самые различные профессии: строительные рабочие, врачи, правительственные служащие и преподаватели, архитекторы и инженеры, артисты и агрономы, студенты и пенсионеры.

«Пенитенсиария», или, как ее называют сокращенно в народе, Пени, построена в XIX веке. Это огромное сооружение овальной формы с радиально расположенными корпусами и галереями.

В конце узких проходов, называемых «улицами», находятся зловонные, грязнейшие уборные. По обеим сторонам «улицы» расположены кирпичные камеры с железными дверьми и маленькими зарешеченными окошками под потолком. Площадь камеры — восемь квадратных метров. В каждой, как минимум, шесть заключенных.

По старым законам, попранным хунтой, политзаключенных в Чили нельзя было содержать вместе с уголовными преступниками. И тем не менее нас, «военнопленных», отправили в Пени — тюрьму, специально предназначенную для уголовников, осужденных на длительные сроки. Тут же имелось и печально знаменитое место, где приводят в исполнение смертные приговоры.

Для фашистской хунты никаких законов не существует. С угодливого благословения Верховного суда «улицы» и галереи, отведенные для «военнопленных», были объявлены «военной территорией», а их обитателей отделили от всех остальных и предельно ограничили связь с внешним миром.

По прибытии мы были подвергнуты обыску и получили от дежурного начальника внутренней охраны перовые инструкции относительно тюремного распорядка.

Все мы подлежали строгой изоляции. Было сообщено, что нас будут судить трибуналы военного времени (в моем случае этого не произошло, что и явилось решающим обстоятельством моего освобождения. Об этом я еще расскажу далее). Нам сказали также, что о любом нарушении тюремного распорядка будет немедленно сообщаться в министерство обороны, где действует недавно созданный «национальный секретариат по делам задержанных». Свидания нам запрещались, и только раз в неделю родственники могли передать посылку с одеждой или продуктами. Запрещалось переписываться с близкими, слушать радио, читать газеты. Таковы были, в общих чертах, изложенные начальником внутренней охраны «нормы», которыми мы должны были руководствоваться.

2-я и 10-я «улицы» были превращены в место заключения 266 «военнопленных», переведенных сюда с Национального стадиона.

На каждой «улице» располагалось 16 камер. В камерах для уголовников сидело не более чем по три человека. Нас же запихивали по шесть — восемь человек в одно небольшое помещение. Меня бросили в камеру № 21 по 10-й «улице», однако полчаса спустя меня и пятерых моих соседей — рабочих медных рудников перевели в камеру № 52 на 2-й «улице». Причина была проста — в 21-й камере оказались неисправными замки.

В этот же день мы получили первые доказательства того, как отнеслись к нам уголовные преступники. Поскольку мы прибыли в тюрьму после семнадцати часов, когда административные службы уже закончили работу, официальная регистрация нашего прибытия могла быть произведена только на следующий день, что лишало нас права получить хлеб, полагающийся на ужин.

Узнав об этом, уголовники отказались от своих порций хлеба и прислали его нам вместе с сигаретами, спичками и свечами.

Первую ночь мы провели в «Пенитенсиарии» без сна. Никаких постельных принадлежностей нам не дали, пол, на котором мы лежали, был покрыт мусором и нечистотами. Клопы, полчищами ползавшие по стенам, набрасывались на нас с неимоверной жадностью. Огарок свечи быстро догорел, и темнота еще больше затруднила нам борьбу с паразитами.

В 7.30 распахнулись двери камер и 116 заключенных 2-й «улицы» построились на перекличку. Естественно, все были в наличии. Потом мы, насколько возможно, привели себя в порядок и принялись в ожидании завтрака обследовать другие камеры на нашей «улице». Это ведь был теперь наш мир — мир людей, полностью отрезанных от внешнего мира.

Наше внимание привлекли камеры № 69, 70 и 71. Они отличались от остальных натертыми деревянными полами и веселой окраской стен. Объяснение было налицо: на дверях изнутри были написаны имена их недавних обитателей: X. Мельгоса, Р. Вио и Р. Искьердо — имена убийц генерала Рене Шнейдера, главнокомандующего чилийской армией.

Для трех убийц были также приведены в порядок уборные; как мы увидели, преступники могли мыться горячей водой. В центре «улицы», напротив моей, 52-й камеры, Вио разбил цветник с маргаритками и геранью.

Прибывшие с Национального стадиона не были первыми «военнопленными», занявшими камеры по 2-й «улице». Здесь уже находились осужденные на большие сроки военным трибуналом Каламы пятеро служащих с медных рудников Чукикаматы с директором коммунистом Давидом Сильберманом во главе.

После 9.30 принесли завтрак. Это была огромная алюминиевая лохань, наполненная мутной жидкостью, выдаваемой за чай. Старший охранник, ответственный за нашу «улицу», назначил двух заключенных для раздачи, однако возникло затруднение: кроме упомянутой лохани и большой поварешки, у нас не было никакой посуды. Сильберман и другие товарищи из Чукикаматы дали несколько чашек. Постепенно все смогли позавтракать. Пойло из теплой воды без сахара все же подкрепило нас.

Около одиннадцати часов залился трелью свисток старшего охранника, приказывая построиться в две шеренги. Прибыли начальник тюрьмы, начальник внутренней охраны и начальник тюремного госпиталя. Просьбы, заявления, жалобы — все, что может волновать заключенных со строгой изоляцией, было высказано тюремному начальству при этой встрече. Мы требовали свиданий с родственниками и адвокатами, газет и радио, средств для дезинфекции и борьбы с насекомыми, матрацев и одеял, посуды и электрического освещения, немедленной медицинской помощи раненым, возможности писать и читать в тюрьме.

Постепенно администрация начала выполнять некоторые из наших требований. В тот же день санитар с аппаратом для окуривания хорошо обработал камеры. Разрешили получать на всю «улицу» один экземпляр газеты «Меркурио». Дали по одному матрацу на шесть человек, по одной чашке на пять человек, по одной тарелке на четыре человека и по одной ложке на десятерых.

Нам сообщили, что для сведения наших родственников на дверях тюрьмы вывешены списки с именами «военнопленных», размещенных на 2-й и 10-й «улицах». В них указывалось также, что мы содержимся без права переписки и подлежим суду военного трибунала; что нам можно передавать пластмассовую (никоим образом не металлическую) посуду, постельные принадлежности и носильные вещи, предметы гигиены (кроме лосьонов из-за содержащегося в них спирта); продукты нельзя было приносить ни в стеклянной, ни в металлической посуде; запрещалось также передавать лимоны, апельсины, виноград и другие фрукты. Передачи для заключенных 2-й «улицы» принимались по понедельникам, а для 10-й — по средам.

Лечение

В тот же день раненых заключенных отвели в тюремный госпиталь. Некоторых госпитализировали немедленно. Меня, как и других, тщательно обследовали. Зашили разрыв на левой стороне мошонки. Выяснилось, что у меня сломано семь ребер, вдавлена грудина в нижней части, смещены второй шейный и пятый поясничный позвонки, а также копчик, вывихнуты правое плечо, лопатка, локоть и бедро, наблюдаются гематомы на спине, животе и в области крестца, кровотечение из правого уха и внутрикишечное, затяжная гематурия плюс общее истощение — в сентябре я весил 98 килограммов, а теперь только 67, и это при росте 183 сантиметра.

Начальник госпиталя полагал, что при таких повреждениях меня необходимо перевести в лечебное заведение с клиническим оборудованием. К счастью, мне предоставили возможность выбрать из трех вариантов: продолжать лечение в тюрьме или быть переведенным в госпиталь карабинеров или военный госпиталь.

Без колебаний я выбрал первое — лучше рискнуть остаться без достаточного медицинского внимания (риск, кстати, не оправдался), чем наверняка превратиться в жертву мясников из военных госпиталей.

Другие товарищи находились в еще худшем, чем я, положении: одни были ранены автоматной очередью, у других пули застряли в костях и т. п.

Благодаря медицинскому персоналу мы в сравнительно короткий срок смогли подлечиться.

Режим в «Пенитенсиарии» был строгий. В 7.30 нас выпускали из камер, а в 17.30 запирали снова. Жара в помещениях стояла адская. В разгар лета маленькая кирпичная каморка напоминала котел. Мы вынуждены были раздеваться почти догола, но в длиннейшие часы пребывания под замком это помогало мало. Положение становилось особенно тяжким в те ночи, когда всех нас донимало расстройство желудка, что случалось часто, а выйти из запертых камер мы не могли…

Дни тянулись однообразно: открывают двери камер, перекличка, приводим себя в порядок, прибираем камеры и «улицу», дежурные разносят завтрак, затем обед, и в 17.30 снова под замок. В двадцать часов или в 20.30 внутренняя охрана иногда открывала камеры на 10 минут, чтобы заключенные могли справить нужду…

Однообразие нарушается лишь появлением фельдшера, разносящего утром лекарство для тех, кому оно прописано.

Жизнь тюремная

Раз или два в неделю тюремный капеллан служил на нашей «улице» мессу. Он тоже поляк, но не фашист, как «отец Хуан», который приходил к нам на Национальный стадион. На нашей «улице» было несколько католиков (среди них — племянник Радомиро Томича, демохристианского кандидата в президенты на выборах 1970 года). Они устроили маленький алтарь в честь непорочного зачатия и, украсив его свечами и цветами, возносили по вечерам молитву святой деве Марии, напевая наивные гимны, знакомые нам по уже далекому детству.

Один или несколько раз в день нас навещал «парень» — уборщик, выносивший мусор с нашей «улицы».

По тюремной традиции «парнями» называют тех, кого администрация назначает для выполнения несложных работ. Обычно это осужденные на большие сроки, не имеющие никакой специальности. Чаще всего они неграмотны, родственников у них нет, и, наконец, им вообще не разрешены свидания.

Нашему «парню» лет 40–45. Крестьянин из глубинки, неграмотный, он был осужден на 20 лет за убийство в пьяной драке и 14 из них уже отбыл.

Это было исключительно обходительное существо. Он оказывал нам множество мелких услуг: добывал, например, старый ящик или несколько ржавых гвоздей, которые мы потом превращали соответственно в стол или вешалку, делал для нас маленькие покупки в тюремной кооперативной лавчонке, поскольку мы не могли покидать нашу «улицу».

В первые недели мы собирали между собой немного денег и отдавали их нашему «парню». Позже он очень вежливо попросил нас не давать ему больше денег, а по возможности заменить их продуктами. Так и сделали. По камерам раз в неделю собирали подарки для «парня». Они были скромными, ведь заключенные сами имели мало, однако кое-что удавалось наскрести — немного риса, вермишели, сахара, растительного масла, помидоров, лука, сигарет. Гонсалес — так звали «парня» — принимал наше подношение с тихой радостью.

Он рассказывал нам, что заключенные с его «улицы» не поверили, услышав, что «господа со 2-й «улицы» сидят по шесть человек в камере». Конечно, им было трудно поверить, ведь у них в таких же камерах, как наши, сидело зачастую по одному человеку.

Услуги нашего «парня» не ограничивались теми, что я перечислил. На его «улице» отбывали срок несколько «холодных» сапожников. Гонсалес относил им в починку нашу изношенную обувь, и не было случая, чтобы эти преступники брали с нас деньги за ремонт. Среди них, вероятно, были не только совершившие случайное убийство в пьяной драке, но и закоренелые убийцы, насильники и воры, однако каждый из них, несомненно, был в тысячу раз человечнее, чем звери в военной форме, что пытали нас на велодроме Национального стадиона.

Пища в Пени была малосъедобна и отчаянно однообразна: свекла, сваренная на бульоне из конских или говяжьих костей, свекла с мизерными кусочками курятины или баранины, свекла с капустой, свекла с фасолью, свекла с рисом, и так день за днем. Протестовать было бесполезно. Узурпаторы власти не увеличили скудный бюджет тюрьмы, хотя ее «население» росло постоянно.

Начальник тюрьмы добился получения порошкового молока и яиц через Международный Красный Крест и Чилийский комитет церквей за мир. Вместе с тем, что присылали нам родственники, это заметно улучшило нашу пищу, позволив в некоторые дни обходиться без свеклы.

По понедельникам и по вторникам, а иногда и средам никто на нашей «улице» не ел тюремную баланду, поскольку в понедельник мы получали передачи от родных. Но с четверга по воскресенье приходилось вновь кормиться тюремными харчами.

«Психологическая война»

В первые дни пребывания в «Пенитенсиарии» тюремные власти разрешили сотрудникам службы социального обеспечения посетить нас. От них мы получили известия о своих семьях. Но вскоре все это было запрещено военными властями. Назначенная так называемым «национальным секретариатом по делам задержанных» группа армейских офицеров объявила, что, поскольку мы «военнопленные», на нас не распространяются привилегии, установленные для уголовных заключенных, и что все наши дела должны решаться в военных инстанциях, так как тюремная администрация приняла нас не как обычных заключенных, а только «под охрану».

Под давлением министерства обороны и в особенности военного судьи Сантьяго в тюрьму были введены военные патрули. Предлог — усилить охрану тюрьмы и исключить возможность побега. В действительности же начинался новый этап «психологической войны» против «военнопленных». По ночам с галереи, огибавшей овальную часть тюрьмы, солдаты стреляли из пулеметов по «улицам» и галереям, на которых были расположены наши камеры.

«Пенитенсиария» была раньше тюрьмой спокойной. Уголовные преступники либо работали на тюремных предприятиях (типография, мебельная мастерская, пекарня), либо в камерах — сапожничали, делали гитары, настольные лампы, бусы, кольца, пояса, щетки и т. п. Ночью обычно бывало тихо. Пулеметный огонь, который открывали солдаты по ночам, чтобы устрашить «военнопленных», волновал в основном уголовных преступников. И они не обрели спокойствия до тех пор, пока военные не покинули тюрьму.

Однажды нас посетил Арансибия (генеральный директор тюрем), отставной полковник корпуса карабинеров, заменивший на этом посту убитого коммуниста Литре Кирогу. Он вошел на 2-ю «улицу» подпрыгивая, как входит на ринг боксер-любитель. Спросил, нет ли у нас жалоб на тюремную администрацию. Мы ответили отрицательно, но заявили, что имеем претензии к военному персоналу и к военному суду, которые содержат нас в изоляции и не разбирают наших дел. Арансибия заявил, что мы должны ждать и быть счастливы тем, что «военные избавили нас от опасности быть убитыми коммунистами». Единственное, чего мы добились от этого идиота, было разрешение иметь керосинки и кастрюли для приготовления пищи.

В конце ноября прибыла новая партия «военнопленных». Это были те, кого после окончательной эвакуации Национального стадиона перевели на некоторое время на Стадион Чили. Для них отвели дополнительно 8-ю «улицу» и 6-ю галерею. Обитателям «улиц» запрещалось общаться между собой; решетчатые двери на входах в «улицы» и галереи были обиты листами оцинкованного железа.

В те же дни начали вызывать первых «военнопленных» на допрос в прокуратуры корпуса карабинеров, армии и ВВС. В процессе допросов многим разрешили свидания с близкими и адвокатами.

Небольшая часть «военнопленных» осталась в распоряжении прокуратуры ВВС. Дела же подавляющего большинства подлежали разбору во втором военном трибунале Сантьяго, которому, поскольку нас было много, подчинили дополнительно 16 прокуратур.

Так как некоторым «пленным» были разрешены свидания, администрация тюрьмы оказалась в затруднении: их нельзя было содержать вместе с теми, кто подлежал изоляции. Поэтому последним были отведены 2, 8 и 10-я «улицы».

Случалось, что после допроса в прокуратуре некоторых отпускали на свободу. Об этом узнавала вся тюрьма, и остающиеся добрыми напутствиями и песнями провожали освобожденных.

Политическая работа

Несмотря на рутину и однообразие, тюремная жизнь была наполнена — да иначе и быть не могло — политической деятельностью. Мы учились, спорили, обменивались информацией, обсуждали прочитанное в газетах и жили заботой не столько о своем освобождении, сколько о судьбе товарищей, которые в подполье организовывали народ на борьбу против фашизма. Поскольку политическая литература была строжайше запрещена, мы учились, так сказать, на память. Мораль и революционный настрой «военнопленных» всегда были на очень высоком уровне. Если же кто-нибудь становился тихим, молчаливым, пытался уйти в себя со своими мыслями и воспоминаниями о близких, все остальные старались всячески ободрить его.

Оставшиеся после всего этого часы мы заполняли стиркой, приготовлением пищи, игрой в шахматы и шашки.

Самым тягостным было время после того, как запирали камеры. В них было жарко и тесно. Тем, кто хотел читать по ночам, приходилось держать запас свечей, так как электричество отключали.

Хотя все мы прибыли с Национального стадиона, многие познакомились только здесь. Нам было известно, что на каждой «улице» имелся по меньшей мере один агент военной разведки — СИМ. Кто он? Надо было все время быть настороже, чтобы не вызвать подозрений неопознанного доносчика.

Во всей этой сложной обстановке поистине поразительными были единство, братство и солидарность между коммунистами и социалистами, между членами всех партий Народного единства и членами МИР, между всеми нами и беспартийными, между всеми борцами за народное дело, попавшими в лапы фашистов и ожидавшими суда.

В военной прокуратуре

Дни шли…

5 декабря я предстал перед прокурором и судебным секретарем, заседавшими в одном из тюремных помещений.

Прокурор был штатским юристом из Главного управления корпуса карабинеров, а точнее, из аудиторской службы, приписанной ко второму военному суду города Сантьяго. Секретарем был молоденький армейский юрист. В первый момент я не осознал, какое значение может иметь для меня то обстоятельство, что моим делом будет заниматься прокуратура, а не военный трибунал. А это означало, что меня будут судить по тем статьям военного кодекса, которые относятся к преступлениям, совершенным в мирное время, и дело будет разбираться в обычном военном суде, состоящем из профессиональных юристов, а не в карательном судилище, составленном из офицеров, которые, совершенно забыв, а может быть и не зная, правовых норм, лишь выполняют приказ, объявляя вынесенные заранее приговоры, или дают волю своим кровожадным инстинктам. В обычных же военных судах, даже при фашистской диктатуре, условия несколько иные, и некоторые судьи и штатские адвокаты, практикующие при этих судах, похоже, хотели бы показать, что они уважают право и не являются сторонниками безудержной жестокости трибуналов военного времени.

Мне зачитали обвинение. В нем не было ни слова о том, что я «советский шпион, предатель родины, агент международного коммунизма» и т. п.

Теперь официальное обвинение военной юстиции звучало так: «Член Политкомиссии Компартии Чили, бывший главный редактор «Эль Сигло», главный редактор журнала «Принсипиос», теоретического и политического органа ЦК КП Чили, коммунист, активно выступал в печати за коммунизм, платный пропагандист правительства Альенде с момента занятия последним поста президента республики».

Изменения были разительными! Теперь мне уже не предъявляли клеветнических и фальшивых «обвинений». Да, я коммунист. Членство в партии Рекабаррена и Неруды — смысл и дело моей жизни, и если именно в этом меня обвиняют, если в этом мое преступление, то я горжусь таким преступлением.

Пока секретарь зачитывал формулу обвинения, мне вспомнилось, что через месяц, 5 января, исполнится 25 лет с тех пор, как я вступил в партию. Я почти не слушал многочисленных ссылок на статьи и дополнения, которыми было напичкано обвинение, а думал о том огромном значении, которое имели эти годы для меня и для партии, для ее славной и героической деятельности.

Прокурор, по-видимому, заметил, что подсудимый невнимателен. Он сделал мне замечание и приказал секретарю начать сначала. Ну, конечно, ведь «справедливость» требует, чтобы чудовищные фарсы военных судебных процессов проводились с выполнением всех формальностей, создающих видимость «соблюдения правопорядка».

Папка с надписью «Армия Чили против Рохаса Андраде Родриго» была объемистой. Приобретенная за долгие годы работы в газете привычка читать перевернутый текст помогла мне разобрать, что дело начиналось донесением, полученным из полка «Буин». В нем перечислялись основные моменты моей биографии и обстоятельства задержания. Выделялась заключительная строка, написанная красными чернилами: «ОПАСНЫЙ ЭКСТРЕМИСТ!» И ниже мелкими буквами: «Предать военному суду».

Как только секретарь закончил чтение обвинительного заключения, прокурор приступил к допросу. Начал он с рекомендации не тратить денег на адвоката, так как «всем вам назначат официальных защитников». При этом он пространно восхищался беспристрастностью военных судов.

Я поблагодарил его за заботу и заявил, что имею иное мнение относительно «беспристрастности» военных судов, способностей официальных защитников и вообще деятельности военных трибуналов против коммунистов и других патриотов.

Это очень рассердило прокурора, но еще больше — секретаря. Посыпались грубые оскорбления, которых я не слышал с тех пор, как меня пытали на велодроме Национального стадиона.

Понемногу прокурор и его секретарь успокоились и принялись допрашивать меня «с соблюдением правопорядка».

Я стал доказывать и защищать свое право состоять в компартии, объяснял политику нашей партии и со всей энергией и силой убеждения, на которые только был способен, отверг чудовищное клеветническое обвинение в том, что коммунисты были якобы авторами «Плана Z» и собирались перебить офицеров вооруженных сил вместе с их семьями.

Пока я говорил, излагая мои идеи и отвергая одно за другим все обвинения против моей партии, прокурор и секретарь притворялись, что слушают меня, а в действительности просматривали какие-то бумаги.

Я говорил чуть ли не целый час. Внезапно прокурор оборвал меня:

— Хватит! Хватит коммунистической пропаганды! Допрос окончен!

Он вызвал жандарма и приказал:

— Отведи заключенного в его камеру, пусть сидит на прежних условиях.

— Вы хотите сказать, что я по-прежнему буду содержаться в изоляции?

— Да.

— Мне кажется, что шестьдесят пять дней изоляции уже достаточно. Я дал показания и полагаю, что мне можно теперь разрешить свидания.

— Это не вам решать. Посмотрим.

Обратившись к жандарму, он повторил:

— Уведи его в камеру и приведи мне следующего мерзавца. — И передал ему карточку с именем другого заключенного.

Прежде чем выйти, я снова обратился к прокурору:

— Я имею право на то, чтобы в отношении меня отменили режим изоляции и позволили свидания.

— Это решать мне, но я еще не решил. Проваливай, коммунистическое дерьмо!

На 2-й «улице» меня с нетерпением ждали товарищи. Им хотелось узнать, о чем меня допрашивали, и особенно — отменена ли изоляция и разрешены ли мне свидания.

Незадолго до того, как нас заперли, я попросил капрала, охранявшего нас, узнать, что решил прокурор относительно моей просьбы об отмене изоляции. Капрал понес сводку в комендатуру внутренней охраны, и в этот день мы его больше не видели.

Визит адвоката

Через день, 7 декабря, за мной пришел сержант:

— К вам пришел адвокат, Рохас.

— Значит, мне разрешили свидания?

— Ну да, со дня допроса, разве вам не сказали?

— Нет, сержант.

— Что делать! Бывает…

— Как зовут адвоката?

— Профессор Хулио Сентено, директор Института уголовного права. Вы его знаете?

— Нет, сержант, не знаю.

— Не беспокойтесь, я вам его представлю.

Пока мы шли в приемную, я волновался. Адвоката я не знал. Может быть, это «мумия», или фашист, или агент хунты или СИМа? А может быть, его наняла Илия? Или партия? Может, его послал мой племянник Педро, тоже адвокат? Эти и подобные им вопросы вертелись в голове, пока я шел на свидание.

Сержант представил мне пожилого, низенького, лысого человека, не возбудившего во мне, как ни странно, неприязни.

Сентено сразу взял с места в карьер. Он крепко обнял меня и сказал:

— Хоть вы и не поверите, дон Родриго, но я знаю о вас больше, чем вы думаете.

— Господин Сентено, вы полицейский?

— Я знал, что ваша реакция будет такой. Меня предупредили ваша жена и племянник, Педро Медрано, мой ученик по юридическому факультету. Ваше недоверие понятно. Вы больше двух месяцев в изоляции, ничего не знаете о происходящем, и вдруг приходит какой-то человек и заявляет, что он ваш защитник. Не волнуйтесь, я не полицейский, я юрист. Мы знаем обо всем, что с вами делали на велодроме, и — поверьте, я говорю это совершенно искренне, — восхищаемся вами.

— Благодарю вас. Но почему вы говорите о себе во множественном числе? Что значит это «мы»?

— Вы правы, я еще не все объяснил. Дело в том, что я не единственный ваш защитник. Я только помогаю коллеге, которому поручено защищать вас. Он не смог прийти сегодня и направил меня для предварительного разговора. Эухенио просил передать вам привет и сказать, что, несмотря на препятствия, чинимые военными судами, вы можете быть спокойны. Нам удалось познакомиться с вашим делом. Мы много говорили с вашей женой и полностью уверены, что добьемся вашего освобождения.

— Я — на свободе? Вы шутите, господин Сентено. Ищейки Пиночета просто так меня не выпустят.

— Это еще посмотрим. Самое главное, что им не удалось инкриминировать вам никакого уголовного преступления. Обвинения против вас носят политический характер. Я не стал бы принимать участия в вашей защите, если бы вы совершили уголовное преступление. Но, повторяю, вам предъявлены политические обвинения: член Политкомиссии ЦК компартии, бывший главный редактор «Эль Сигло», главный редактор теоретического журнала «Принсипиос», ваша служба в президентском дворце… Вы никого не убили и ничего не украли. Я повторяю, я человек права.

— И «правый»?

— Конечно. Я «мумия», но не фашист.

— Хорошо, господин Сентено, но вы еще не все сказали. Кто он, этот мой защитник, передавший с вами привет?

— Разве я не сказал? Простите, это моя оплошность. Вас защищает профессор Эухенио Веласко Летельер, я с ним работаю.

— Как, Эухенио Веласко, декан юридического факультета, посол в Алжире при Фрее?[2]

— Он самый.

— Не могу прийти в себя от изумления!

— Эухенио предупреждал меня, что вы удивитесь, узнав, что он взялся защищать вас.

— Еще бы! Когда я был главным редактором «Сигло», мы начали широкую кампанию в защиту тех, кто выступал за университетскую реформу, и, следовательно, против Эухенио Веласко, представителя самых консервативных сил в Чилийском университете. И это было совсем недавно.

— Да, дон Родриго, Эухенио так и сказал вашей жене: парадоксально, что человек, подвергавшийся самым серьезным атакам со стороны коммунистической газеты, берется защищать главного редактора этой газеты, но он делает это, потому что убежден, что против вас можно выдвинуть только политические обвинения. Могу сообщить вам, для вашего успокоения, что профессор Веласко, говоря с вашей женой, пошутил: «Ваш муж называл меня агентом ЦРУ, теперь же, когда я собираюсь защищать его, многие назовут меня агентом Москвы. Меня не волнует ни первое, ни второе. Я повторяю, уверен, что ваш муж не преступник. Единственные обвинения против него связаны с тем, что он занимал руководящий пост в партии». Думать, господин Рохас, исповедовать какую-либо идеологию не составляло преступления в нашей стране.

— Правильно, господин Сентено. Думать — это не значит совершать преступление. Но не забывайте, что узурпировавшие власть фашисты уничтожили тысячи патриотов только лишь за то, что они исповедовали определенную идеологию. Вы человек права, господин Сентено, но в нашей стране право растоптано. Пиночет и его камарилья превратили Чили в полицейское государство. Процессы в военных трибуналах — это циничные фарсы, юридическая ширма для оправдания убийств.

— Видите ли, дон Родриго, вы можете как угодно квалифицировать теперешних руководителей Чили. Это ваше право. Вы — политик. А я не должен и не хочу заниматься политическими оценками. Я не политик. Я адвокат, выполняющий долг по оказанию клиенту юридической помощи. И будьте уверены, мы добьемся вашего освобождения.

— В мои намерения не входит обсуждать ваши или профессора Веласко высокие профессиональные качества, но, повторяю, я абсолютно не доверяю военным трибуналам. По-моему, хотя это и покажется вам, как юристу, чудовищным, приговоры военных трибуналов выносятся еще до начала судебного разбирательства.

— Дон Родриго, я повторяю, что не могу обсуждать с вами политические вопросы.

— Возможно, Пиночету и Арельяно выгодно, чтобы военные трибуналы выпускали на свободу того или иного руководителя левых, создавая таким образом видимость справедливого разбирательства. Но, честно говоря, дон Хулио, я не верю в такую возможность для себя. Меня ведь пытали на велодроме и посадили в «Пенитенсиарию» потому, что я один из руководителей компартии. Против меня возбужден процесс не уголовный, а чисто политический.

— Да, господин Рохас, вас будут судить за политическую деятельность при правительстве Альенде.

— Господин Сентено, мне неизвестно, о чем моя жена договорилась с профессором Веласко, но, если эта договоренность выходит за рамки обычного соглашения о найме адвоката, я заранее отказываюсь от такой защиты.

— Договоренности, которой вы опасаетесь, нет и не могло быть. Профессор Веласко нанят в качестве адвоката женой обвиняемого. И естественно, это не означает, что от вас ждут каких-либо политических уступок сейчас или в будущем.

— Если это так, то я удовлетворен. Я не принимаю и не приму никакого помилования или амнистии от убийц президента Альенде и тысяч моих товарищей!

— Можете не волноваться. Ни профессору Веласко, ни мне даже не приходила в голову мысль об этом. Мы защитим вас, не прибегая к этому средству.

— Хорошо. Но имейте в виду, господин Сентено, что то, в чем меня обвиняют, имело место. Я действительно деятель компартии, журналист-коммунист, или, как сказано в обвинении, активный пропагандист коммунизма через печать.

— Да, господин Рохас, мы об этом знаем, нам известны обвинения против вас.

— Я, возможно, окажусь для вас очень нелегким клиентом, но, предупреждаю уже сейчас, несу и готов нести ответственность не только за то, что вменяется в вину лично мне, но и за соответствующую часть всей политической деятельности моей партии.

— Но ведь это может усложнить ваше положение.

— Повторяю, я нахожусь здесь именно потому, что имею честь быть деятелем Коммунистической партии Чили. Сам по себе я ничего не стою. Судят не меня, судят мою партию, и пусть об этом ни на секунду не забывают мои защитники.

— Хорошо, господин Рохас. Ваша супруга объяснила профессору Веласко практически то же самое, что вы сейчас говорите мне.

— Ну что же, я очень рад. Значит, между обвиняемым и его защитниками не будет недомолвок.

— Я в этом уверен. Можете на нас положиться, особенно на Эухенио. Он взялся за это дело с большим интересом. Ваша супруга обладает большим даром убеждения. Ведь это ж надо! Убедить Эухенио защищать редактора газеты, которая больше всех на него нападала! И еще одно: вы, вероятно, не знаете, но Эухенио Веласко не проиграл ни одного процесса.

— Тем лучше. Но он специалист по гражданскому праву, а с ним мой процесс имеет мало общего.

— Не беспокойтесь! Черт, как летит время! Уже поздно, а мне еще надо кое-куда заехать. У вас есть конкретные претензии?

— Да. Похоже, тюремные власти не знают, что мне разрешены свидания, и продолжают держать меня в изоляции на 2-й «улице». Меня должны перевести в 6-ю галерею, где содержатся заключенные, с которых снят режим изоляции. Я бы мог иметь, по крайней мере раз в неделю, свидание с родными.

— Не волнуйтесь, я это улажу. Прежде чем уйти, я переговорю с начальником тюрьмы или с начальником внутренней охраны.

— Благодарю вас, господин Сентено. Расскажите, пожалуйста, о нашем разговоре господину Веласко.

— Безусловно. Я хотя и стар, но склерозом не страдаю и помню слово в слово все, что вы сказали.

— И еще вопрос, господин Сентено. Жена знает, что мера изоляции в отношении меня изменена?

— Сейчас, вероятно, уже знает: ей собирался звонить Эухенио. Я тоже позвоню ей.

— Спасибо!

— Ваша жена очень смелая женщина, дон Родриго. Надеюсь, она сама расскажет обо всем, что сделано ею в эти месяцы ради вашего спасения и освобождения. Ну, ну, что вы! Не надо расстраиваться!

— Простите! Просто я подумал о жене и дочках…

— Я понимаю. И будьте уверены, скоро вы возвратитесь к жене и снова будете вкушать семейное счастье.

— У людей Чили не будет полного семейного счастья, пока фашизм в стране проливает кровь и сеет скорбь!

— Все проходит.

— Никто не может победить наш народ!

— Любой народ непобедим, дон Родриго.

— Ну что ж, господин Сентено, спасибо за все. Жду новостей от вас или от господина Веласко.

— До скорой встречи!

После свидания с Сентено меня снова отвели на 2-ю «улицу» — похоже, несмотря на визит адвоката, тюремные власти продолжали считать меня подлежащим изоляции.

Не прошло и двух часов после ухода Сентено, как за мной явился лейтенант Идальго, начальник внутренней охраны:

— Вас ждет адвокат, Рохас.

— Как, снова? Я же только недавно беседовал в приемной с адвокатом!

— Это другой, — объяснил он улыбаясь.

Илия, моя жена

Действительно, это был другой адвокат — Педро Медрано, племянник, а вместе с ним неожиданная гостья — моя жена Илия. Мы не виделись с ней с того зловещего дня 11 сентября, когда я ушел на подпольную квартиру.

Она заметно похудела, но одновременно в ней ощущалась большая внутренняя сила, взгляд стал решительным: она полностью осознала свою ответственность бойца-коммуниста, бойца-антифашиста.

Мы расцеловались, и она с обычной нежностью рассказала прежде всего о дочерях. Затем разговор перешел на наших друзей и соратников. Незнакомые мне металлические нотки зазвучали в ее голосе, когда она стала рассказывать о погибших товарищах.

Взгляд Илии становился озабоченным, когда она смотрела на меня, постаревшего и худого. Хорошо еще, что меня подлечили в тюрьме. Если бы она увидела, каким я был в последние дни своего пребывания на стадионе, причин для беспокойства у нее было бы значительно больше. Впрочем, и сейчас у жены были серьезные основания тревожиться…

В тот первый визит Илии я понял, что остался в живых благодаря и ее неустанной борьбе за мою жизнь.

Разговор наш был долгим. О том, что меня взяли, жена узнала сразу же, но, где меня содержат, оставалось неизвестным. Можно было строить самые страшные догадки. Трупы арестованных все чаще находили в глухих переулках или в мутных водах Мапочо. Ни одна семья не была уверена в том, что увидит живыми своих родственников, попавших в руки военных.

Илия действовала быстро и решительно. Она стучалась во все двери. Сообщила о моем аресте и исчезновении руководству Коллегии журналистов Чили, а также иностранным корреспондентам, аккредитованным в Сантьяго. Говорила с бывшим вице-президентом республики Бернардо Лейтоном и другими демохристианскими деятелями. Получила аудиенцию у кардинала Сильвы Энрикеса, главы католической церкви Чили. Обегала в поисках моего тела все больницы и морги. Перевернула, как говорится, небо и землю.

Две недели спустя после моего ареста она получила официальную справку о том, что я жив и меня содержат на Национальном стадионе. Тогда она начала второй этап борьбы — за мое освобождение.

Это были тяжелые дни для жены и наших дочек. Все четверо дрожали при мысли, что в любой момент может раздаться телефонный звонок или появится сообщение в газете, разрушит их надежды и сделает бесполезными дальнейшие усилия. Они боялись (и не без оснований), что меня могут убить ищейки хунты.

Илия считала, что в первую очередь надо мобилизовать журналистов. Она предприняла немало в этом направлении. Целые дни она проводила в коллегии, побуждая правых деятелей принять меры, действовать. Не довольствуясь этим, звонила им днем и ночью — на работу и домой. Наконец, при неоценимой поддержке журналистов (коммунистов, социалистов и левых независимых), она добилась, что национальный совет коллегии официально поставил перед министерством внутренних дел и другими властями вопрос об исчезнувших и арестованных журналистах.

Жена знала, что меня держат на Национальном стадионе, но не имела ни малейшего представления о пытках, которым меня подвергали. Однажды, когда Илия находилась в помещении коллегии журналистов, Карлос Сепульведа, президент национального совета, рассказал о журналистах, содержащихся на Национальном стадионе, в частности об Оскаре Вайсе, редакторе газеты «Насьон», Альберто Гамбоа, редакторе газеты «Кларин», Мануэле Кабьесес, редакторе журнала «Пунто Финал», Роландо Карраско, директоре радиостанций «Луис Эмилио Рекабаррен», Франклине Кеведо, директоре радиостанции Государственного технического университета, Рамиро Сепульведе, репортере радиостанции «Магальянес», Гильермо Торресе, репортере из «Эль Сигло», и других. Очень подробно Сепульведа рассказал обо мне, о положении, в котором находился «коллега, подвергшийся наибольшим пыткам», о мучениях, выпавших на мою долю. Но он не знал, что его слышит жена этого «коллеги, подвергшегося наибольшим пыткам».

Так из случайно услышанного разговора жена узнала о моем положении. И среагировала быстро: она потребовала от Сепульведы, Марии Эухении Ойярсун, Хуана Габриеля Бустоса и других правых руководителей коллегии немедленных действий ради моего освобождения.

Со своей стороны, ссылаясь на сообщение самого Сепульведы и сведения, полученные из других источников, жена направила отчаянное письмо о моем положении Сепульведе, как президенту национального совета Коллегии журналистов и главному редактору официоза «Пренса», назначенному хунтой. Копии этого письма были разосланы во все органы печати в Сантьяго, всем иностранным корреспондентам, аккредитованным в столице, военным властям и главам религиозных общин.

Одновременно были приняты меры, чтобы взять защитника, причем такого, чтобы его профессиональный престиж был гарантией надежной защиты на процессе в военном трибунале.

«Военнопленных» не могли защищать адвокаты из компартии или других партий, входивших в блок Народного единства, — так постановил Генеральный совет Коллегии адвокатов. Даже если не принимать во внимание этого нелепого решения, выступление левого адвоката не имело бы успеха: трибунал либо отвел бы его, либо, что самое вероятное, как случалось не раз, арестовал бы его и подверг участи подзащитного.

Было и другое затруднение: с началом «внутренней войны» правые адвокаты принялись обогащаться и требовали баснословных гонораров.

Илия преодолела все эти трудности и нашла нужного защитника, возможно даже лучшего.

Конечно, во всех перипетиях этой благородной и самоотверженной борьбы за мою жизнь Илия не была одинока. Она всегда чувствовала братскую руку партии, помощь ее руководства, ушедшего в подполье. Благородную и щедрую помощь оказывали журналисты из «Эль Сигло», особенно молодые репортеры, которым я помог найти свое место в газете. Искренне помогали соседи по кварталу, где мы жили.

Были, конечно, и непонимание со стороны одних, страх со стороны других, нерешительность третьих и лицемерие четвертых.

По щекам жены текли слезы, когда она рассказывала мне на этом первом свидании в тюрьме, что дети некоторых соседей по кварталу отказываются играть, как прежде, с нашими дочерьми, потому что их родители — коммунисты. Вот до какой степени фашисты своим террором и запугиванием смогли отравить умы и сердца некоторых простых людей из моего народа. Это первое свидание было долгим. Говорили обо всем, вернее, я слушал, а она рассказывала о товарищах, о трудностях подпольной работы, о твердости тысяч и тысяч народных борцов, о школьных успехах дочерей, об участи многих друзей, о растущих в стране экономических затруднениях.

Никогда я еще не был так восхищен моей подругой. Дочь коммунистов, она, едва достигнув шести лет, должна была нянчить младших братьев, ибо ее мать, самоотверженная партийная активистка, была брошена в тюрьму при диктатуре Виделы. Еще в те годы Илия стала закаленным коммунистом, и она доказала это своим героизмом, твердостью, стойкостью и самоотверженностью в то трудное время, когда я находился в заключении.

Прежде чем расстаться, мы обсудили вопрос деликатного свойства — целесообразно ли привести ко мне на свидание дочерей? Решили, что да. Договорились, что сначала придут старшие, Сесилия и Анна-Мария (14 и 13 лет), а потом приведут и младшую, шестилетнюю Марселиту.

Я вернулся на 2-ю «улицу» успокоенным, в бодром настроении: ведь за мою свободу боролось много людей в Чили… и во всем мире.

Это последнее обстоятельство я смог оценить в полной мере значительно позже, когда обрел свободу. Как извне, так и внутри Чили на хунту оказывался большой нажим по самым различным каналам. Мне стало известно, что в мою защиту выступили многие коллеги-журналисты, среди них даже «мумии», которые руководствовались профессиональной солидарностью, личными привязанностями и просто соображениями гуманности. Сыграли, очевидно, свою роль и разногласия между главарями хунты. Впоследствии стало известно, что в нашу защиту выступили журналистские организации многих стран, многие организации и политические деятели Латинской Америки и Европы. Все это, вместе взятое, а также действенная юридическая защита решающим образом повлияли на исход моего дела.

Конец изоляции

11 декабря 1973 года меня наконец перевели в 6-ю галерею, где содержались «пленные», в отношении которых был отменен режим изоляции, а также уже осужденные военными трибуналами.

Здесь, в соответствии с традициями тюремного быта, товарищи организовали «упряжки». «Упряжкой» называется группа из 6—10 человек, объединившихся по взаимной симпатии, владеющая керосинкой, на которой каждый готовит, по очереди, еду на всех.

Дежурили ежедневно по двое. Смены соревновались между собой, стараясь приготовить что-нибудь повкуснее или пообильнее. По понедельникам дежурным было легче: они почти ничего не готовили, так как в этот день родственники приносили передачи.

Галерея располагалась на втором этаже, под крышей. Солнце сюда никогда не проникало. Камеры были маленькими и, несмотря на все наши старания, оставались рассадниками клопов.

В истории «Пенитенсиарии» наша галерея занимала особое место. Именно отсюда совершил свой знаменитый побег уругвайский убийца Хулио Скарпиццо. Схваченный позднее, он был отправлен в Италию, которая потребовала его выдачи за ранее совершенные грабежи и нападения.

Никто из нас не думал повторить этот побег. С тех пор в тюрьме была значительно усилена охрана, а после прибытия «военнопленных» режим еще более ужесточился.

В середине декабря количество «военнопленных» в тюрьме резко возросло в связи с поступлением осужденных провинциальными военными трибуналами. Сроки им давались огромные: два или три человека были осуждены пожизненно, а большинство — на 20–30 лет. Наиболее многочисленная группа прибыла из провинции Аконкагуа, их судил трибунал в Сан-Фелипе. Это были руководители сельских общин, шахтеры, инженеры и техники и практически все члены комитета социалистической партии этой зоны.

В 6-й галерее разместили также четверых заключенных особого рода. Их главарь, по прозвищу Татарин, был хорошо известен в «Пенитенсиарии». Прежде рабочий, он давно ступил на преступный путь и был уже несколько раз осужден на небольшие сроки за кражи. Сейчас же, когда было объявлено состояние «внутренней войны», ему не повезло — он и три его дружка, новички, впервые вышедшие «на дело», были схвачены военным патрулем после комендантского часа и осуждены на 20 лет военным судом.

Мы довольно близко сошлись с Татарином. Несмотря на свое уголовное прошлое, он мыслил политически верно. Он вырос в пролетарской семье, отец его был профсоюзным руководителем на одном из крупных заводов стройматериалов. Он не забывал о своей классовой принадлежности и, пока мы сидели с ним вместе, проявлял по отношению к нам самую искреннюю симпатию.

Татарин знал всех охранников, знал, кому можно доверять, а кому нельзя, и познакомил нас с тысячью уловок, облегчающих жизнь заключенного.

Мы всегда относились к нему и его сотоварищам уважительно, но, несмотря на это, он чувствовал себя среди нас неловко. Как мы узнали, он просил, чтобы его перевели к коллегам-уголовникам.

— Всяк сверчок должен знать свой шесток, — говорил Татарин. — Мои товарищи там, внизу. Вы очень добры ко мне, но среди вас я, как цыпленок в чужом курятнике…

Впрочем, его многочисленные просьбы о переводе были безрезультатны.

Во второй половине декабря допросы участились. По мере судебного разбирательства многих «военнопленных» освобождали.

В то же время тюрьма пополнялась новыми узниками, захваченными в оперативных облавах, проводимых в поселках и на заводах в Сантьяго, а также осужденными из провинций. Так, из Икике прибыло несколько товарищей, осужденных на пожизненное заключение и на сроки до 30 лет, а вместе с вновь прибывшими из Сан-Фелипе представители провинции Аконкагуа составили большинство населения тюрьмы, относившегося к «военнопленным».

20 декабря лейтенант Идальго пришел за мной в 6-ю галерею.

— У вас свидание, Рохас, разрешенное Главным управлением, не больше чем на пять минут. Вас ждут у меня в кабинете.

Свидание продлилось значительно дольше. В кабинете начальника охраны меня ждали Илия, сестра Мария, племянник Педро и… Сесилия и Анна-Мария, мои старшие дочери.

Они заметно подросли, повзрослели. Я почувствовал, какой радостью для них было видеть своего отца.

Прощаясь, мы договорились, что завтра, в очередной день свиданий, ко мне приведут Марселиту, младшенькую. Состоялась и эта встреча.

Все были настроены оптимистично. Все верили, что меня скоро освободят.

Новогодний праздник

День 31 декабря 1973 года был особенным. В эту ночь было нарушено томительное однообразие тюремного бытия. Таких праздников, как Новый год, уголовники в тюрьме не отмечают. Камеры заперли, как обычно, в 17.30. Предварительно мы нашли возможность договориться с другими заключенными о том, как будем встречать 1974 год. И на всех «улицах» и галереях, где мы находились, все было проделано точно и в согласованное время.

В момент, когда сирены «Пенитенсиарии», гудки заводов и колокола близлежащих церквей зазвучали, знаменуя уход 1973 и рождение Нового года, во всех наших камерах наступила напряженная и волнующая минута молчания в память президента Альенде и других погибших товарищей. Затем из сотен перехваченных волнением глоток, но торжественнее, чем когда-либо, вырвались слова «Интернационала». Затем спели «Марсельезу», песню «Мы победим!» и Национальный гимн Чили. Прозвучали здравицы в честь наших партий, в честь Народного единства и международной солидарности, прозвучали проклятия фашизму и генералам-предателям. Потом мы отдались воспоминаниям о наших семьях, товарищах, друзьях. Потом пришла пора спать и… плакать. Так встретили Новый год пленники Пиночета, заключенные в государственную уголовную тюрьму.

2 января 1974 года мы провели митинг по случаю 52-й годовщины создания Коммунистической партии Чили, на котором выступили делегаты от всех политических сил, представленных в тюрьме. Все выступавшие, будь то социалисты, члены МАПУ или МИР, независимые и католики, единодушно отмечали справедливость, реалистичность и принципиальную твердость политики коммунистов.

В первую неделю января нас перевели с 6-й галереи на 10-ю, а оттуда — на 2-ю «улицу». Эти перемещения были обусловлены тем, что все большее количество товарищей освобождалось от режима изоляции, а также новыми поступлениями «военнопленных».

На 8-й «улице» в изоляции находился Самуэль Рикельме. Он уже оправился от пыток, но товарищи по заключению продолжали относиться к нему с особенным вниманием. Несмотря на то что его изолировали от всех, мне удалось поговорить с ним три раза: воспользовавшись перемещениями, мы оба добровольно вызвались помочь товарищам перенести вещи. Кроме того, он руководил ремонтом пола на «улице» и каждый день провозил тележку с кирпичом и цементом мимо обитой железом двери, ведущей на 2-ю «улицу», и мы могли перекинуться через щель короткими фразами, пока его товарищи отвлекали охранников. Илия поддерживала постоянный контакт с Пабло, старшим сыном Самуэля, и в дни свиданий я передавал сыну поручения отца и получал ответы сына.

Ход дела

При очередном свидании адвокаты Веласко, Сентено и Медрано выглядели значительно бодрее, чем раньше. Они имели для этого довольно реальные основания — им удалось вырвать у чрезвычайного трибунала «дело 728-73», озаглавленное «Армия Чили против Рохаса Андраде Родриго», и добиться, чтобы оно рассматривалось обычным военным судом на основании статей военного кодекса о преступлениях, совершенных в мирное время. Неопровержимыми показаниями свидетелей, которых нельзя заподозрить ни в малейшей склонности к коммунизму, было доказано мое безупречное поведение в прошлом. С помощью бесчисленных номеров «Эль Сигло» за период, когда я был ее главным редактором, было установлено, что обвиняемый в принципе отвергает терроризм и политические убийства, что он ярый противник разрешения политических споров между чилийцами с помощью оружия. Другие свидетели, равно как и донесения полицейских служб, показали, что с 11 сентября я не выходил из квартиры, где меня арестовали. Многочисленные партийные документы, в особенности отчеты пленумов ЦК и заявления Политической комиссии, включая то, что было опубликовано 11 сентября на первой полосе «Эль Сигло», а накануне вечером зачитано членом Политкомиссии Центрального Комитета Коммунистической партии Чили сенатором товарищем Хульеттой Кампусано по национальному радио, — все это являлось свидетельством истинной позиции коммунистов и, следовательно, самого обвиняемого.

5 февраля, как обычно, на свидание со мной пришли жена с дочерьми и многие друзья и товарищи. Среди них был и ветеран-коммунист Теофилио Моралес, который приходил подбодрить заключенных во все дни свиданий. Он был уже стар, давно на пенсии, но по-прежнему оставался веселым и бодрым, таким, каким мы знали его еще лет 20 назад, когда он был швейцаром в «Эль Сигло». С широкой и доброй улыбкой он говорил, обнимая меня:

— Вот видишь, тощенький, мы, старики, и то не сдаемся. Не меняемся. А вся эта чехарда, как ты говоришь, скоро кончится!

Своим весельем и оптимизмом Теофилио заражал и заключенных, и навещавших их родственников.

В этот день, как обычно, все заключенные получили от родных и друзей подарки и лакомства. Для многих, а для меня в особенности, этот день незабываем.

Рохас, в комендатуру!

Нас заперли, как всегда, в 17.30. Чуть позже во всех камерах 2-й «улицы» начались разговоры, оживленные обсуждения новостей, услышанных на свидании, пили кофе и поглощали полученные утром лакомства. Был жаркий летний день. Около семи вечера резкие удары в железную дверь и громкий голос охранника заставили вздрогнуть всех обитателей камеры.

— Эй, Рохас, в комендатуру!

Мы озабоченно переглянулись. Как правило, если заключенного вызывали в такое время, он возвращался только через несколько дней, и к тому же прямо в тюремный госпиталь, — таковы были последствия «допросов», которым его подвергали в подземельях министерства обороны. А некоторые не возвращались вообще…

По дороге я спросил унтер-офицера, куда он меня ведет.

— Не волнуйтесь, в комендатуре вас ждет секретарь прокуратуры.

— Меня отправят в министерство обороны?

— Да нет, Рохас, поздравляю, вас освобождают!

— Не дразните меня, сержант. Вы же знаете, этим шутить нельзя.

— Я и не дразню, а говорю вам серьезно — вы освобождены.

В комендатуре, опершись на барьер, стоял молодой человек в штатском. На этом же барьере перед ним лежала уже знакомая мне толстая папка за № 728-73.

— Я пришел сообщить вам о решении. Оно вынесено 30 января и утверждено вчера моим начальником генералом Арельяно, военным судьей Сантьяго. Дело прекращено. Вы свободны.

Он протянул мне папку. Я перелистал ее и расписался на постановлении о прекращении дела, внимательно прочтя его.

— Когда я могу покинуть тюрьму?

— Это зависит от этих господ, — ответил мне человек в штатском, указывая на тюремных чиновников.

— Вы можете уйти немедленно, — добавил сидевший за соседним столом писарь, — я пишу вам разрешение на выход.

Чиновник ушел, а трое или четверо тюремных служащих взволнованно обняли меня.

Сопровождавший меня сержант, улыбаясь, последовал их примеру и сказал, не скрывая слез:

— Ну, убедились теперь, что я вас не дразнил? Я сейчас отведу вас назад. Соберите свои вещи. Казенное оставьте старосте «улицы». Поскольку никого из начальства сейчас нет, загляните в другие камеры и проститесь со своими товарищами. Они вас очень любят… да и мы тоже. Минут через двадцать я за вами зайду.

Прежде чем вернуться — в последний раз! — на 2-ю «улицу», я попросил у писаря разрешения позвонить домой. Разговор был очень коротким:

— Приезжайте за мной, я освобожден.

— Не может быть!

— Да, да, я свободен!

— Жди нас там, сейчас приедем с доном Эухенио.

Прощание

Когда я вернулся на 2-ю «улицу», мои товарищи не поверили в мое освобождение. Решили, что я шучу. Убедившись, что все правда, они помогли мне собрать вещи и сами открыли остальные камеры. Я ведь был, по их словам, самым важным заключенным на всей «улице», и уж если мне, руководящему деятелю компартии, удалось выйти на свободу, то для остальных перспективы открывались самые ободряющие.

Я обошел камеру за камерой, прощаясь со всеми и каждым из моих товарищей по заключению. Прежде чем вернуться в свои камеры за несколько минут до прихода сержанта, товарищи построились в две шеренги, как они делали это на вечерней и утренней поверке, и пока я шел к выходу, к свободе, торжественно и взволнованно пели «Интернационал». Я шел медленно, пел и плакал вместе с ними. Многие из остающихся были осуждены на долгие годы заключения, дела других еще разбирались, но для всех свобода коммуниста становилась их свободой.

Заканчивая в тюремном управлении последние административные формальности, я увидел сквозь главную решетку тюрьмы жену, трех дочерей и Эухенио Веласко, моего защитника.

В 19.30, когда еще ярко светило солнце, тюремные ворота захлопнулись за мной. Домой! Туда, откуда я вынужден был уйти 11 сентября. Радость соседей, визиты друзей, ожидание связного.

Я должен уехать из страны и работать для партии за рубежом — так решило ее руководство. Такого решения я не ожидал. Я просил разрешения остаться и работать в подполье. Товарищи сочли это невозможным: я слишком заметен и известен полиции и мой уход в подполье мог повредить безопасности партии, ее подпольного руководства.

Вот так, с большим сожалением, лишь выполняя указание, данное мне партией, я укрылся в одном из иностранных посольств. После долгого ожидания я наконец получил разрешение покинуть страну. Так начался для меня новый этап — этап борьбы в эмиграции против чилийского фашизма. Мощные силы пролетарского интернационализма проявили себя еще раз.

Борьба трудна и будет трудной, но мы победим!

Родриго Рохас — член Политкомиссии ЦК Коммунистической партии Чили, бывший главный редактор газеты «Эль Сигло». Он был схвачен ищейками фашистской хунты вскоре после путча и брошен в концлагерь на Национальном стадионе в Сантьяго. Палачи пытались сломить волю Родриго Рохаса пытками, издевательствами, дважды имитировали его расстрел. Мужественный чилийский коммунист с честью прошел сквозь суровые испытания. В конце концов ему удалось вырваться из застенков хунты. «Борьба трудна и будет трудной, — пишет Родриго Рохас, — но мы победим!»

Примечания

1

«План Z», якобы составленный левыми силами и имевший целью, по словам главарей путча, уничтожение высшего военного руководства, никогда не существовал. Тем не менее подобные измышления хунта использовала как повод для проведения зверских репрессий против чилийских патриотов. (Ред.)

2

Эдуардо Фрей — президент Чили в 1964–1970 годах. (Ред.)

Content

Родриго Рохас
Нас не поставить на колени
Свидетельства узника чилийской хунты

Настоящий коммунист

Узник на стадионе

Домино, карты, дискуссии…

…и песни

Первый допрос

Среди «недопрошенных»

«Интенсивная обработка»

Торжественный день

Расстрел на рассвете

Пытки и надежда

Голос московского радио

Журналист-коммунист

Второй расстрел

«Уголовник» Рикельме

Самоубийцы и освобожденные

Первое письмо

В тюрьме «Пенитенсиария»

Лечение

Жизнь тюремная

«Психологическая война»

Политическая работа

В военной прокуратуре

Визит адвоката

Илия, моя жена

Конец изоляции

Новогодний праздник

Ход дела

Рохас, в комендатуру!

Прощание

Примечания