Лев Наумов

Homo cinematographicus, modus visualis

© Лев Наумов, 2022

© Выргород, оформление, 2022

«Время Луны» или Артодоксальный взгляд на кино[1]

«Чем тщательнее скрыты взгляды автора, тем лучше это для произведения искусства», – сказал как-то Фридрих Энгельс. Двадцатый век воспринял как руководство к действию многие мысли этого немецкого философа, и данный тезис не стал исключением, тем паче, что, будучи вырванным из контекста, он допускает множество трактовок.

Вряд ли Энгельс мог предположить, сколь благодатным окажется проецирование этой мысли на неведомый ему тогда вид искусства – кино. Многие режиссеры – и работники идеологической сферы «важнейшего из искусств», и высоколобые творцы арт-хауса, и создатели ширпотреба – могли бы объединиться под сенью этих слов.

Интересно, что в своих выступлениях упомянутое высказывание неоднократно приводил Андрей Тарковский. Более того, в лекции о сценарном ремесле он трактовал его: «В моем понимании… речь идет о необходимости спрятать идею, авторский замысел, настолько глубоко, чтобы произведение приобрело живую, человеческую, образную форму, художественный смысл, в котором преобладает художественный образ, маскирующий смысловой тезис».

Как возникает кинообраз? Какова его природа? Многие теоретики и практики кино задавались и задаются этим вопросом, солидаризируясь разве в том, что генезис кинообраза иррационален, вероятно, непознаваем и не формализуем. Большинство такой ответ вполне устраивает.

При том, что попытки объяснения природы всего сущего умещаются между Сциллой креационистского взгляда и Харибдой эволюционного, казалось бы, создание кинореальности – сугубо креационистский процесс. Традиционное, классическое (или ортодоксальное, в свете названия настоящей статьи) воззрение на него состоит в том, что кино почитается композитным творчеством, союзом иных видов искусства. Под «союзом» имеется в виду, скорее всего, триумвират визуального, звукового и литературного начал.

Принято считать, что кино, в первую очередь, – искусство визуальное. Его предтечи, живопись и фотография, внесли посильный как эстетический, так и технологический вклад в формирование кинематографа еще в момент его зачатия.

В период «совершеннолетия» на авансцену вышел второй компонент – звук, как правило, – музыкальное сопровождение фильма. Впрочем, сопровождение ли? «Бедствием немого кино были ненужные надписи, бедствием нынешнего – ненужные диалоги», – заявил как-то создатель жанра музыкального фильма французский режиссер Рене Клер.

Однако, с точки зрения генезиса, первейшим «союзником» кино, казалось бы, является все-таки литература. Кинокартина берет свое начало в сценарии, то есть в тексте, в литературном произведении. По крайней мере, фильм начинается с идеи, с задумки, которая даже в голове автора, как правило, формируется и предстает в виде высказывания на неком языке. «Язык так же древен, как и сознание», – писал все тот же Энгельс, правда, на этот раз вместе с Марксом.

Однако соль в том, что эти родственные связи между разными видами искусства не просто условны, а скорее даже эфемерны. Критерии качества литературы или музыки не стоит проецировать на литературные и музыкальные составляющие кинокартины.

«Полет Валькирий», прослушиваемый в концертном зале или дома, создает совершенно иную эстетическую картину, чем он же в качестве сопровождения летящей эскадрильи подполковника Килгора из «Апокалипсиса сегодня». Этот совершенный кинообраз слился в такой монолит, что уже давно существует отдельно от фамилии Вагнер. Кроме того, нередко фильмы требуют музыкального оформления, которое, будучи воспринимаемым без визуального ряда, сошло бы скорее за казус или какофонию.

Что до литературной компоненты, то еще в 1940 году великий Орсон Уэллс чуть было не пустил под нож один из самых удивительных кинообразов в истории кино – «розовый бутон», таинственный гештальт гражданина Кейна. Прочтя сценарий, предложенный его соавтором, Германом Манкевичем, Уэллс категорично отреагировал на эту помесь пошлости и фрейдизма. На бумаге, возможно, так бутон и выглядел, особенно если принять во внимание, что Уильям Рэндольф Херст, прототип Кейна, именовал так прелести своей любовницы, дивы немого кино Мэрион Дэвис. Однако представьте, что было бы с картиной, многократно признававшейся лучшим фильмом всех времен и народов, если бы здравый литературный взгляд взял верх?

Другой пример. Флобер так заканчивает «Искушение святого Антония»: «…День, наконец, настает, и, как подъемлемые завесы шатра, золотые облака, свиваясь широкими складками, открывают небо. В самой его середине, в солнечном диске, сияет лучами лик Иисуса Христа. Антоний осеняет себя крестным знамением и становится на молитву». Достаточно конкретный и представимый финал, все понятно.

Нужно сказать, что Андрей Тарковский собирался поставить одноименный фильм. Этому проекту (как, к несчастью, и многим другим задумкам Андрея Арсеньевича) не суждено было осуществиться, однако в его дневнике остались наброски: «Финал – неудержимые рыдания (от невозможности гармонии внутри себя) Антония, которые постепенно переходят лишь в судорожные вздохи, всхлипывания, постепенное успокоение, в то время как взгляд его впитывает секунда за секундой расцветающую красоту мира: рассвет, замершая природа, вздрагивающие деревья, гаснущие звезды и свет с Востока, освещающий эту красоту жизни».

Попытка формализовать кинообраз на языке литературы выливается в стенограмму комплексного переходного процесса с казуальными связями, подчас ведомыми лишь автору. Вы могли бы представить и главное – показать неудержимые рыдания от невозможности гармонии, переходящие в судорожные вздохи и успокоение, а также расцветающую красоту мира, которую при этом секунда за секундой впитывает взгляд?

Такой текст допускает бессчетное множество не только трактовок, но и представлений порождаемых в сознании образов. И только автор прочтет здесь между строк довольно банальные, казалось бы, вещи: какой должен быть свет, какой план, какие декорации и кто мог бы сыграть святого Антония. В этом смысле «читатель» литературного сценария находится в вызывающем сочувствие положении слепца, которого ведет по музею торопливый, чрезвычайно занятый своими мыслями экскурсовод, лишь походя упоминающий остающиеся позади картины.

У кино свой собственный язык. Киноязык, как средство выражения определенной художественной реальности, – это язык кинообразов. Он довольно молод и очень стремительно развивался. Те преобразования, которые претерпели его словарь, грамматика и синтаксис за 116 лет существования, происходили с вербальными языками за многие века и даже тысячелетия. Французский мыслитель Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер был, бесспорно, прав, утверждая, что «языки обогащались необходимыми словами лишь настолько, насколько обогащались они идеями». Очевидно, что в «важнейшем из искусств» приток идей когда-то был неимоверен.

История киноязыка знала периоды расцвета, словоблудия, упадка и косноязычия. Формировались диалекты, аналитики пытались систематизировать уже сделанные высказывания, спрогнозировать те, которые напрашивались… История кино уже подошла к удивительному, таинственному, впервые возникшему моменту, когда багаж созданных образов и освоенных жанров стал таким грандиозным, что молодое искусство может себе позволить долго вариться в собственном соку. За любым «новым» киновысказыванием силами авторов, критиков или зрителей нетрудно выстроить шлейф предтеч. А киноведы и историки уже сейчас не могут справиться с созданием некой антологической системы, претендующей на полноту. То ли еще будет.

Что уж говорить о вызывающих извечные споры для всех видов искусства критериях качества? Герой книги Роберта Пирсига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» Федр сломал множество копий, пытаясь понять, что такое «качество» само по себе. Хотя, абстрагируясь от этого вопроса, и мы, и он можем легко сравнивать два близких по назначению и воплощению объекта, после чего выбрать более «качественный». Тем не менее принято считать (и снова – ортодоксальный взгляд), что дуалистическая, техническая «качественность» объективна, в то время как творческая – субъективна, хотя, например, для классической живописи консенсус, казалось бы, достигнут.

Киновед Сергей Филиппов резюмирует в своем труде «Два аспекта киноязыка и два направления развития кинематографа»: «Невозможность объяснить, почему очевидно великий фильм является великим – далеко не единственная методологическая трудность, возникающая у историков… Не менее серьезная проблема состоит, например, в невозможности отделить фильмы хорошие, но не имеющие значения для развития кино, от принципиально важных для последнего фильмов. Все эти осложнения имеют не только историко-теоретический характер, но также распространяются и на прикладную сферу: отсутствие единой концепции истории кино приводит к тому, что в среде кинематографистов и в обществе в целом практически отсутствует культурная иерархия различных видов кинематографа».

Да и какое может быть согласие в эпоху, когда все, казалось бы, изменилось и происходит не так, как раньше. Один из самых «классических» с точки зрения драматургии фильмов последнего времени – картина Ларса фон Триера «Меланхолия» – воспринимается зрителями очень неоднозначно. Создается впечатление, будто типовые приемы перестают работать. «Большое кино» погрязло в сиквелах и ремейках, предпочитая иметь дело с историями, проверенными временем (впрочем, тут причины довольно очевидны). Виртуозные сценарные идеи и сюжеты возникают нынче в сериалах, жанре, который еще двадцать лет назад считался низшим. Колоссальным оплотом оригинальной мысли является незаслуженно малоизвестная на Западе японская анимация.

Отсутствует единый взгляд почти на все. До сих пор нет согласия, например, в том, фильм какой длительности следует считать короткометражным, а какой – полнометражным. «Среднеметражную» категорию выделяют только в отдельных странах.

Что же остается неизменным? Говоря о ядре сюжета, инвариантные свойства сформулировал режиссер-новатор Сесиль Блаунт Де Милль: «Людям нужны секс, кровь и Библия». Впрочем, особой оригинальности в этой мысли нет, на две трети, в части «первичных влечений» к Эросу и Танатосу, она принадлежит Зигмунду Фрейду и имеет существенно более общий смысл. Но, что касается кино, так было всегда и, скорее всего, так и будет, несмотря ни на какие внутривидовые или межжанровые перипетии.

Нельзя сказать, что в наши дни наблюдается период застоя. Вовсе нет. Напротив, кино идет в разные стороны одновременно, правда, к сожалению, в основном – по уже давно проторенным дорожкам. И, да, несомненно, самая поверхностная, видимая его часть вприпрыжку скачет по шоссе сугубо развлекательного жанра, но сейчас речь не о том, хотя именно в данном факте многие находят признаки «нового времени» в истории обсуждаемого искусства. Новое время, несомненно, наступило, причем уже довольно давно. Новое время требует новых действий, о которых речь пойдет далее. А его приход обусловлен двумя следующими обстоятельствами.

Во-первых, акт творческого созидания – действие, в котором Автор создает мир или универсум сообразно своим замыслам. Факт «богоподобия» Автора в этом процессе нередко обсуждался философами, а также теоретиками и практиками искусства. Однако из всех разновидностей творческой деятельности именно литература и кино наиболее близки к тому, чтобы создавать полноценную реальность. И если возможности литературы на этом поприще не менялись с момента ее возникновения, то кино за последние десятилетия сделало огромный скачок в сторону расширения и совершенствования своих средств. Более того, современное кино (в отличие от того, которое было, скажем, полвека назад) способно демонстрировать миры, сколь угодно отстоящие от действительности, населять их произвольными существами, давая Автору практически безграничные возможности Создателя.

Кроме того, литература полагается во многом на изобразительные свойства фантазии читателя, делая его сотворцом художественной вселенной, по крайней мере, в деталях. Кино же – цельный мир, создаваемый исключительно по воле и представлениям Автора. Иными словами, прочтя книгу, каждый «увидит» свое. При просмотре фильма все видят одно и то же, что, конечно, не исключает возможной разности трактовок.

Второй признак «нового времени», который необходимо отметить, заключается в том, что еще недавно кино было недоступным «волшебным миром», вход в который осуществлялся строго по пропускам. Однако технический прогресс практически аннулировал этот ценз. Еще в 1995 году Ларс фон Триер и Томас Винтерберг опубликовали манифест «Догма 95». Эстетика этого проекта может вызывать вопросы и неприятие, как и многие принципы. Однако иные тезисы неоспоримы: «Сегодняшнее буйство технологического натиска приведет к экстремальной демократизации кино. Впервые кино может делать любой». Этот манифест – один маленький шаг для двух европейских режиссеров и гигантский прыжок для большого искусства в сторону независимых фильммейкеров.

В 2000 году Джордж Лукас, представитель кардинально другой эстетики, выступил с заявлением, что готов снимать вторую часть «Звездных войн» на цифровую камеру высокой четкости, если она будет способна запечатлеть 24 кадра в секунду в прогрессивной развертке. Для его нужд незамедлительно сделали аппарат Sony HDW-F90 °CineAlta. Разумеется, он стоил и стоит на порядки дороже бытовых «мыльниц», однако это было начало. На подобные камеры потом снимали Фрэнсис Форд Коппола, Джеймс Кэмерон, Квентин Тарантино, Роберт Родригес и многие другие.

В свете этого вернемся к разговору о киноязыке и языке вообще. Трудно спорить с Блезом Паскалем: «Мысль меняется в зависимости от слов, которые ее выражают». Тютчев формулировал еще категоричнее: «Мысль изреченная есть ложь». Несмотря на то, что это утверждение отказывает в истинности и себе, понятно, что именно автор имел в виду. Возникает вопрос: большое ли благо в том, что богатство технических возможностей дает шанс «изречь свою мысль» всем подряд?

При взгляде из настоящего времени на технологию кинопроизводства прошлого века становится не по себе: вопреки всем сложностям, проблемам, рискам, трудоемкости и необходимости огромных временных затрат, в свет выходило множество шедевров. Как известно, например, на фильм «Сталкер» существенно повлияли технологические проблемы с первым негативом, снятым оператором Георгием Рербергом. Однако то, что раньше требовало нескольких недель работы целой лаборатории, сейчас можно сделать в цифровой студии за минуты.

Но почему же тогда количество картин такого уровня в наши дни не просто не увеличилось, а скорее наоборот? И это во времена, когда технология, казалось бы, аннулировала столь многие препятствия для их создания… Зачастую причины находят в мощном потоке вторичных произведений, мешающих рассмотреть стоящие.

Американская писательница Сьюзан Зонтаг сказала, что «кинокамера всех нас превращает в туристов, глазеющих на чужую жизнь или на свою собственную». Теперь в этом тезисе «кино-» можно заменить на «видео-», что увеличивает множество туристов и сложность их маршрутов в разы.

Андрей Тарковский: «Если бы мы могли совершенно не принимать в расчет все правила и общепринятые способы, которыми делаются фильмы, книги и прочее, какие бы замечательные вещи можно было бы создавать! Мы совершенно разучились наблюдать. Наблюдение мы заменили деланием по шаблону…» С годами это утверждение только набирает актуальность. И если ортодоксия – «правильное учение», то нам бы хотелось ввести термин «артодоксия» – учение (если к подобной конструкции применим данный термин), в котором, как пел Борис Гребенщиков в песне «Время Луны», нет правил. Главным мерилом может быть разве сила производимого картиной впечатления, но, хвала небесам, для точного измерения этой силы динамометра пока не придумали.

Антон Павлович Чехов 25 ноября 1892 года писал Алексею Сергеевичу Суворину: «…Писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же, и Вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель, как у тени отца Гамлета, которая недаром приходила и тревожила воображение. У одних, смотря по калибру, цели ближайшие – крепостное право, освобождение родины, политика, красота…, у других цели отдаленные – бог, загробная жизнь, счастье человечества и тому подобное. Лучшие из них реальны и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого, что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием цели, Вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет Вас». Это актуально вовсе не только для писательского ремесла. От жизни, какая она есть, от документальной ее составляющей, до жизни, какой она должна быть, осмысленной художественно, от «док» до «арт» или от «арт» до «док» – вот диапазон при артодоксальном взгляде на произведение искусства.

Александр Кайдановский и семья его керосинщика[2]

В череде незаслуженно забытых деятелей искусств Александр Кайдановский занимает необычное место. Нельзя сказать, что его не помнят совсем. Разумеется, фамилия Кайдановский навсегда связана с образами Сталкера из картины Андрея Тарковского, а также ротмистра Лемке из фильма Никиты Михалкова. Существенно реже, но все же иногда в людской памяти всплывают его актерские работы в таких фильмах как «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Пропавшая экспедиция», «Кто поедет в Трускавец», «Десять негритят», «Жизнь Бетховена» – последнюю Кайдановский сам ценил особенно высоко. Но дело в том, что эти списки сыгранных ролей умалчивают о главном. О главном, в том числе и для него самого.

Порой создается впечатление, что Кайдановского-сценариста и Кайдановского-режиссера попросту не существовало, тогда как последние десять лет жизни Александр занимался, главным образом, написанием сценариев и созданием собственных фильмов, в то время как актерское ремесло служило лишь источником их финансирования.

Кайдановский родился 23 июля 1946 года в Ростове-на-Дону и писать начал еще в юности, когда учился в местном театральном училище. Он был чрезвычайно начитанным, с одной стороны, и обладал несомненным литературным талантом с другой. Как эрудиция, так и писательские навыки многократно приумножались с годами, пока не вылились в его философские и фантасмагорические, ни на что не похожие сценарии. В этом смысле, путь становления Кайдановского-сценариста достаточно прозрачен. Куда сложнее вопрос о том, что привело его в режиссуру.

К тому моменту, как в 1983 году он поставил свой первый фильм, за его плечами было уже более сорока ролей в кино. При этом за оставшиеся двенадцать лет жизни Александр снимется еще только восемь раз, и то, чаще нехотя, вынужденно. Если, упростив ситуацию, попытаться назвать главную причину метаморфозы – превращения артиста в режиссера – то это, конечно, встреча с Андреем Тарковским.

Многие люди в своих воспоминаниях пишут о том, что знакомство с мастером стало поворотным моментом их жизни, едва ли не главным событием биографии. Сравнивают эту встречу со столкновением с метеоритом. Актеры, снимавшиеся у Андрея, находили родственные души в других людях, обожженных той же звездой. Иногда так возникали семьи – одним из примеров может служить брак Натальи Бондарчук и Николая Бурляева. Тарковский перевернул жизни Анатолия Солоницына, Николая Гринько и многих других. Впрочем, это касается не только артистов.

На Александра Андрей обратил внимание еще в начале семидесятых – тогда он прочил Кайдановского на роль Парфена Рогожина в несостоявшейся экранизации «Идиота» Достоевского. На поверку Александр снимался у Тарковского лишь единожды, зато в главной роли, и эта работа, сыграла с ним злую шутку. Сталкером Кайдановский сам для себя установил столь высокую планку, что соответствовать ей в будущем не было ни практической, ни даже чисто теоретической возможности. Более сценариев и режиссеров такого уровня не предвиделось. Евгений Цымбал, ассистент Тарковского на «Сталкере», рассказывал[3], что, когда возникла угроза закрытия фильма, Александр практически на ровном месте взорвался и ударил Евгения по лицу. Потом извинился: «Прости меня… Понимаешь, если картину закроют, такого больше не будет никогда… Никогда не будет такой роли, а я не могу сниматься у режиссеров глупее меня».

Невозможно представить себе, как после подобной роли, которую нередко сопоставляют с образом Христа, продолжать играть белых офицеров, обаятельных мерзавцев и рыцарей, иными словами, те типажи, что составляли амплуа Кайдановского. Артист Евгений Миронов, отказавшийся однажды от исполнения роли Иешуа Га-Ноцри, так комментировал[4] свое решение: «Если зритель увидит актера в образе Христа, он, разумеется, будет сравнивать эту роль с ролью предыдущей, а потом – с последующей. Это сразу снижает образ Христа до уровня какого-то обычного персонажа… Но это не значит, что Его нужно играть, всегда ощущая нимб над головой… Я убежден в том, что это должен быть не артист… Либо актер, который решится сыграть Христа, должен сделать эту роль последней в своей жизни». Роль Сталкера и стала последней для Кайдановского-артиста. В дальнейшем под этой фамилией снимался Кайдановский-режиссер.

Миронов совершенно верно локализует проблему – все последующие работы будут сравнивать с этой. Причем делать это будут вовсе не только зрители. Сравнивать будет и сам исполнитель, что в случае Александра окажется особенно невыносимым. Сравнивать будут и другие режиссеры, предлагая внешне похожие образы «спасителей», не имея при этом мощи образного мышления Тарковского.

Евгений заканчивает свое рассуждение так: «Хотя, преувеличивать здесь не стоит. Иисус Христос – не самая сложная роль. Гамлета, например, сыграть сложнее – там больше страстей человеческих, а значит, больше метаний». И эти слова проясняют, почему роль Сталкера тоже оказывается сложнее с исполнительской точки зрения.

Здесь необходимо отметить, что Тарковский невольно создал перед Кайдановским не только описанную «проблему», но два пути ее решения. Первый состоял в том, что Андрей прочил Александра на главную роль в другом своем фильме – в «Ностальгии». Сыграй Кайдановский у маэстро не только Сталкера, но и Горчакова, его актерская судьба могла бы пойти дальше по иной траектории. Отметим, что в списке претендентов на эту роль Кайдановский значился вторым. Первым, разумеется, шел главный артист режиссера – Анатолий Солоницын, но он уже тяжело болел. Казалось бы, вопрос об участии Александра был уже решенным, но внезапно он оказался невыездным. На съемки в Италию Кайдановского не выпустили по формальным причинам – из-за юношеской судимости и недавнего развода. Последнее обстоятельство значило, что в СССР у него нет семьи, а, следовательно, по мнению соответствующих органов, он мог остаться за границей. В результате, из списка, насчитывающего более десятка кандидатов от Алексея Петренко до Марчелло Мастрояни, был выбран Олег Янковский, но это совсем другая история.

Второй путь выхода из сложившейся ситуации состоял в том, чтобы заняться режиссурой, следуя школе Тарковского. Андрей давно и регулярно преподавал на Высших курсах сценаристов и режиссеров. Как правило, он читал общие лекции целому потоку студентов. На уговоры руководства Курсов набрать мастерскую Тарковский не поддавался. Несмотря на серьезную склонность к преподавательской деятельности, в качестве основной причины режиссер называл то, что со дня на день ожидает отъезда в Италию для работы над «Ностальгией» – доучить студентов все равно не получится. Как известно, ожидание сильно затянулось, но маэстро все отнекивался.

Согласился он только, когда в 1982 году его попросил об этом сам Кайдановский. И тогда на Курсах совершенно официально открылась «мастерская Тарковского», в которую, впрочем, никого, кроме Александра, маэстро не взял. А ведь просились очень многие, тот же Евгений Цымбал. По воспоминаниям последнего, Андрей отвечал, что все равно скоро уедет, Кайдановскому же отказать не может, потому что перед ним у режиссера, дескать, есть обязательства. Природа этих обязательств, очевидно, связана именно с тем эффектом, который роль Сталкера оказала на жизнь артиста.

В действительности Тарковский не успел даже толком начать обучение, поскольку 7 марта 1982 года улетел в Рим и больше в СССР не возвращался. Формально Кайдановского тогда перевели в мастерскую Сергея Соловьева. Важно отметить, что как таковой педагог уже не был нужен Александру, эрудиту и обладателю безупречного вкуса. Тогда как место его учителя было навсегда занято Тарковским.

В этом смысле интересно вот что: фильмы Андрея всколыхнули мощнейшую волну подражания. Тысячи режиссеров по всему миру пытаются соответствовать поэтическому кинематографу Тарковского, косвенно или непосредственно цитируя его картины. Большинство этих авторов, очевидно, лично с режиссером знакомы не были. Можно представить, во сколько крат это тотальное влияние мастера усиливалось при прямом контакте. Тем удивительнее, что Кайдановский – один из нескольких людей, которых можно назвать непосредственными учениками Тарковского – пошел в кино своей собственной дорогой и никогда учителю не подражал.

В то же самое время, похоже, что и у Александра были обязательства перед Андреем. И одно из них – не забывать мечты покинувшего страну учителя. Уже первая картина Кайдановского «Иона, или художник за работой» (1983) будто бы воплощает одну из неосуществленных затей Тарковского – экранизировать Альбера Камю. Аналогично, с 1974 года Андрей собирался поставить повесть Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича» – он много рассуждает о ней на страницах дневника, использует как учебный пример в книге «Запечатленное время». В результате именно Александр снимает экранизацию этой повести – фильм получит название «Простая смерть» (1985). Тарковский обращает внимание[5] на рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Три версии предательства Иуды». В картине Кайдановского «Гость» (1987) эта новелла занимает первые десять минут экранного времени. И вообще, Александр экранизировал больше рассказов Борхеса, чем какой бы то ни было другой режиссер – в его фильмах нашли отражение целых три новеллы: две легли в основу «Гостя», а одна превратилась в картину «Сад» (1983).

Кинематограф и сценарии Кайдановского заслуживают отдельной книги. «Прозеванный гений», – так Георгий Шенгели называл писателя Сигизмунда Кржижановского, незамеченного, недооцененного ярчайшего русского писателя и мыслителя XX века. То же самое следует сказать об Александре в его режиссерской ипостаси.

Пятая картина Кайдановского «Жена керосинщика» (1988) отличалась от остальных уже тем, что ее сюжет не коренился в «большой литературе». Она была снята по оригинальному сценарию, написанному Александром. Но это не единственная причина ее уникальности. Казалось бы, этим фильмом режиссер предложил новую самобытную траекторию развития отечественного кино, необычную не то, что в национальном, но в мировом масштабе. Сам автор называл выбранный им жанр «мистическим реализмом»[6]. В числе родственных ему кинохудожников можно вспомнить таких мастеров, как Алехандро Ходоровски с одной стороны и Бела Тарр с другой. Блистательная компания! Однако продолжить почин Кайдановского в России никто не смог. Сам он тоже больше ничего не снял, хотя написал еще множество сценариев. Вскоре начались «лихие девяностые» и бюджет его следующего фильма «Восхождение к Экхарту» пропадал трижды. Третий же инфаркт прервал и жизнь Александра в 1995 году.

Именно о фильме «Жена керосинщика», забытом шедевре отечественного кино, и пойдет разговор в настоящей статье. Сейчас об этой картине вспоминают крайне редко, а когда все-таки вспоминают, то чаще всего это связано с тем, что в нем дебютировал упоминавшийся выше Евгений Миронов.

Картина озадачивала публику с самого начала. Сергей Соловьев, прочтя сценарий, по его собственным словам[7], ничего не понял: «Саша, наверное, история хорошая, но про что она? Ты ее как-то прояснить можешь? А куски там есть очаровательные, такие смешные». Кайдановский тогда даже обиделся на своего педагога. Впрочем, не всерьез, иначе обижаться пришлось бы на многих старых друзей и коллег. Однокашник Кайдановского Владимир Качан рассказывал[8]: «У меня возникало ощущение, что Саша тонко издевается над самим собой и над всеми будущими зрителями этой картины. Очень элегантно и изощренно… Мне показалось, что он сделал „Жену керосинщика“, чтобы потом все спрашивали: „Что он этим хотел сказать? А про что это он сделал?“ Чтобы это подвергалось анализу и взаимоисключающим толкованиям. „А вот так, сделал и все!“ Конечно, в этом был весь Кайдановский». В одном трудно не согласиться с Владимиром: «весь Кайдановский» или, по крайней мере, его часть была в этой картине. Недаром еще с юных лет будущий режиссер носил прозвище Каин, которое в свете этого фильма обретает дополнительный смысл, ведь картина со столь простым и «романтичным» названием разворачивается в библейскую сагу о двух братьях.

C 1988 года, когда «Жена керосинщика» вышла на экраны, минуло уже слишком много времени для того, чтобы сейчас пытаться привлечь к фильму внимание рецензией. Напротив, ее кажущаяся энигматичность делает значительно более актуальной задачу интерпретации, разбора отдельных сцен не с позиций философа или киноведа, но с позиции зрителя. Этим мы и займемся.

Здесь следует настоятельно порекомендовать читателю посмотреть фильм, прежде чем двинуться дальше, хотя бы потому, что последующий текст рассчитан, в том числе, и на тех, кто картину не видел и не увидит. Потому в дальнейшем мы будем пускаться во множественные экскурсы в ее сюжет, в результате чего знакомство с фильмом после прочтения будет лишено множества прекрасных неожиданностей.

Хоть явно этого и не говорится, действие фильма, по всей видимости, начинается незадолго до 5 марта 1953 года. Впрочем, сезоны в картине меняются стремительно. Место – реальный советский город Калининград, который в картине мистическим образом носит имя Бонявск. Да и флаги на улицах развиваются черно-красно-черные, будто алое знамя в тисках мрака.

В этой двойственности состоит главное качество виртуозно разработанного режиссером мира, продиктованное принципом мистического реализма: решительно все болезненно реально, но в то же самое время несет отпечаток вневременного фантазма, отсылку к некому религиозному, философскому или мифологическому образу. Этот мистический контекст становится неотъемлемым атрибутом реальности. Потому на бонявских кухнях над прокопченной посудой висят засаленные ангелы. Потому кличка вора, одного из самых запоминающихся персонажей фильма, не Копченый, а Гермес (Сергей Векслер). Потому герой по прозвищу Чапаевец (Николай Исполатов), разбивающий окно горсовета, смиренно и с достоинством принимает кару за совершенный по зову совести подвиг. Можно сказать, что он проявляет смелость, сравнимую с отвагой Давида, бившегося с Голиафом, но это будет неверно. Отчего же «сравнимую»? Человек с авоськой, похожей на пращу, проявляет именно ту самую отвагу Давида. Не суррогат, не копию, а оригинал, мифический первоисточник.

Горожане нередко вспоминают своего земляка Иммануила Канта, чья связь с городом не менее двойственна, чем все остальное. Можно ли считать его земляком? Да, казалось бы, он родился и умер здесь, но ведь в ином государстве. С другой стороны, благодаря родоначальнику классической немецкой философии все люди, несущие, по мере своих слабых сил, нравственный закон внутри себя, если не братья, то уж как минимум – «земляки», имеющие, впрочем, общей не землю, а звездное небо над головой.

Полифонию чрезвычайно колоритных героев собирает воедино одно: надежда на перемены к лучшему, что, исходя из плачевности их текущего положения, следует рассматривать не иначе, как надежду на чудо. Каждый персонаж предпринимает естественные шаги к воплощению своего чуда, достижению цели, к тому, чтобы приблизить свою маленькую победу. При этом большинство здесь знает наверняка, что «победа – это истина подлецов».

Такими словами городской священник Владимир Степанович Рожин (Станислав Чуркин) напутствует следователя Юргиса Казимировича Петравичуса (Витаутас Паукште), прибывшего в город для расследования дела о коррупции в горсовете. Отметим, что в сценарии фильма следователь носил другое имя – Илья Данилович Глазырин. И важна здесь не столько «говорящая фамилия», обращающая внимание на свойства личности и наводящая мосты с Рожиным, сколько то, что, видимо, участие литовского артиста не предполагалось с самого начала. А ведь если кого-то и можно назвать любимым актером Кайдановского, то это именно Паукште, снимавшегося в трех из пяти его художественных фильмах. К числу «любимцев» еще относится разве что Николай Исполатов, сыгравший упоминавшегося Чапаевца в «Жене керосинщика», а также главную роль в картине «Гость».

Сама мысль – «победа есть истина подлецов» – квинтэссенция двойственности. Даже больше – квинтэссенция естественной двойственности бытия, если принять во внимание ее генезис. Священник говорит, что эти слова принадлежат его наставнику. Кто-то из киноведов соотносит ее с Евангелием. Похожие фразы приписываются Платону, Шопенгауэру и другим философам-идеалистам. Мысль – будто ничья, и принадлежащая всем одновременно. Каждый из упомянутых людей мог бы ее высказать.

Некогда священник был солдатом. Будучи на фронте, в вещевом мешке он неожиданно для себя нашел нательный крест. Не зная, откуда он взялся, Владимир Степанович переложил крест в нагрудный карман гимнастерки, и тот спас ему жизнь под обстрелом. Не бог весть, какой оригинальный повод для того, чтобы уверовать.

Священник ищет своей победы – искоренения вопиющей несправедливости – вне религии и чуждыми ей методами: он пишет донос на председателя горсовета. Надежды на иные средства, такие, как божественное участие, нет даже у него. Уходя, Рожин жалуется следователю, тем самым обнажая проблему: «Мы живем здесь без ангелов-хранителей, у нас нет даже храма, мы ютимся в сарае, наши молитвы не доходят».

Коррумпированного председателя горсовета зовут Сергей Иванович Удальцов. У него есть брат-близнец по имени Павел (обоих играет Александр Балуев). В недавнем прошлом они были хирургами, более одаренный Павел даже заведовал отделением. Павел заведовал, Сергей завидовал.

Однажды – в любом эпическом сюжете завязка коренится в прошлом – братья вместе делали операцию ребенку. Внезапно понадобилось переливание крови. Сергей подал склянку, Павел, не посмотрев, воткнул в нее капельницу. Кровь оказалось не той группы, пациент умер, а Павел на год сел в тюрьму за преступную халатность. Выйдя из заключения, он становится развозчиком керосина, в то время как Сергей уже возглавляет горсовет и собирает мзду со всех организаций города, включая церковь.

Как и в библейской истории, причина поступка кроется в зависти нечестивого к добродетельному, зависти тотальной, поводом для которой служат талант (то есть, божий дар), должность и Ольга – медсестра и будущая жена керосинщика. Однако, поскольку в данном случае выживают и Каин, и Авель, у автора есть возможность поставить вопросы, которые в священном писании возникнуть не могли. Например, почему Павел не выдал Сергея? В конце фильма ответ звучит из уст самого героя: «Я полагал, что говорить должен был он. А потом при Оле обвинять родного брата… увольте». И эта первая «победа» Павла, заключающаяся в том, что он уберег Сергея от тюрьмы. Но этим же он дал брату возможность самому решать, признаваться или нет. Этим он дал ему шанс поддаться соблазну и стать молчаливым подлецом, в чем спаситель видит свою огромную вину. Заметим, что именно данное обстоятельство лишает смысла размышления о том, насколько умышленным был поступок Сергея – не перепутал ли он группу крови случайно.

Себя же Павел винит и в том, что не проверил склянку. По канонам архаического мифического пространства, здесь нет центральных персонажей с неочевидным психологическим портретом: хороший хорош вплоть до святости, тогда как плохой совершает все мыслимые грехи. Потому поступок в операционной и поза бесчестия завладевают Сергеем безраздельно, как Павлом завладевает безумие на почве чувства вины.

Кайдановский нигде не нарушает смысловую полифонию: каждый кадр, каждый образ подогнан идеально, и это совершенство фильма завораживает само по себе, безотносительно движения сюжета. После непредумышленного убийства Павел сунул свои руки в печь, что в реальном пласте фильма не более чем акт самобичевания, тогда как в мистическом – это языческий ритуал. Будто Павел сам рефлексирует выход их с братом истории из христианской мифологии.

Сергей больше не называет Павла братом, но говорит о нем, как о «городском сумасшедшем». Ничто, кроме внешности, не выдает в них родства. Именно происшествие в больнице стало началом эволюции Удальцовых в противоположных направлениях. Значит то, что было в операционной до начала переливания крови, соответствует времени, когда эволюция еще не началась, когда персонажи действовали животными инстинктами. Режиссер очень вычурно показывает это: порой помутнение рассудка братьев выражается в том, что они начинают ползать, словно рептилии и рычать стенограмму той самой операции в соответствующих медицинских терминах.

Разбитая банка с кровью оставила следы на обоих близнецах, осколки удалось собрать, но они все еще встречаются в щелях паркета, по которому ходят Удальцовы. «Стеклянные обломки преследуют меня с того самого дня, когда он швырнул пузырек в операционной и выбежал вон», – говорит председатель горсовета. Заметим, что ключевым моментом Сергей называет не тот, когда он сам задумал злодеяние, а тот, когда брат убегает, не обвинив его в халатности. Сергей будто соглашается: виноват Павел и никто другой.

Председатель горсовета потерял сон, он не может обходиться без снотворного и пистолета под подушкой. Пистолет, очевидно, не против брата. Раздувающееся мертвецкое лицо спящего Сергея нередко рассматривается зрителями, как комический эпизод (вспомним слова Соловьева), но скорее это наталкивает на мысль о том, что во сне и только во сне мздоимец переживает содеянное и оттого переполняем эмоциями.

Чрезвычайно интересна сцена, в которой Сергея награждают за труды, пока Павел находится в местах не столь отдаленных. Лицо будущего главы горсовета изображает искреннюю звериную радость победителя, и это единственное, что в данной сцене подлинное, – все остальное фальшивка, элемент ритуала. Лауреат держится за медаль, как суррогат собственного сердца, в качестве антуража – дворец культуры, аккомпанирует военный духовой оркестр, а на заднем плане висит рекурсивная картина, изображающая такое же «награждение» такого же «героя», вероятно, за такие же «подвиги».

Здесь же из уст Ольги звучит библейский вопрос, обращенный к лауреату: «Где твой брат Авель?» Можно было ожидать ответа: «Разве я сторож брату моему?» – но вместо этого Сергей произносит: «Где? Где? В тюрьме». Разрывающими шаблон словами и он, в свою очередь, отталкивает прочь библейские коннотации, открещиваясь от каиновой кары, настаивая на своей победе. Произнося их, он даже не меняется в лице, только сердце под медалью начинает кровоточить.

То, насколько похожи имена «Павел» и «Авель», подчеркивает – Удальцов-керосинщик в большей степени пребывает в канве библейской истории, он хрестоматийный праведник, перешагнувший барьер безумия, тогда как его брат – человек XX века, идущий дальше Каина. В отличие от последнего Сергей имеет постоянный шанс на искупление, он в любой момент может взять вину на себя, признаться, восстановить справедливость. И шансом этим он не пользуется. Потому его грех не локализован в одном акте, в одном моменте, но растянут на годы, на всю жизнь.

Существенно раньше, когда Сергей доносил на брата, развозящего по городу огнеопасный керосин, он произнес «правильный» ответ: «Я не сторож». Вот только вопроса тогда никто не задавал. Разве что, он отвечал себе, как самопровозглашенному бонявскому божку. Впрочем, ложь давно не является грехом для Каина, да и мздоимство теряется на фоне остальных его деяний. И что вызывает оторопь, так это его безнаказанность, ведь решительно некому призвать его к ответу за все, поскольку следователь Петравичус приехал в город разбираться только со взяточничеством.

Вор Гермес (Сергей Векслер), он же – Виктор Павлович Поддубный, получил свое прозвище, надо полагать, за ловкость и неуловимость. Персонаж весьма притягателен и ярок. Отличает его, в первую очередь то, что он действует здесь и сейчас, тогда как иные герои живут прошлым или будущим.

Изначально роль Гермеса должен был исполнять Константин Райкин. Более того, было отснято немало материала с Константином, но работа над картиной затягивалась, и у Райкина просто не было времени ее закончить. Тем не менее в итоговый фильм вошло несколько кадров, на которых в роли вора не Сергей, а Константин.

То, как Гермес владеет лезвием бритвы, находится между профессиональным мастерством и волшебством. Следователь, сталкивавшийся с ним еще до описываемых событий, произносит его имя необычайно интеллигентно: «Гэрмэс». Стоит Петравичусу окликнуть его, как тот возвращает украденное. Это еще надежнее вписывает героя в мифологическое пространство, правда уже не греческое, а скорее скандинавское – знание настоящего имени дает власть. То, что названо во всеуслышание, перестает выполнять свои функции. Вор перестает быть вором.

«Ты зачем пробки выкрутил?!» – недоумевающе спрашивает Гермеса следователь, когда тот пришел поджечь квартиру Петравичуса по приказу Сергея Удальцова. Юргис Казимирович не может допустить, что вор явился убивать, потому старик даже не волнуется. Но вор, переставший быть вором, вполне может оказаться убийцей, ведь Петравичус не единственный, кто знает его имя.

Каин завербовал Гермеса много лет назад, когда спас вора от разъяренных мужиков, устроивших засаду в квартире одного из зажиточных горожан. Соответствующая ретроспективная сцена показывает тривиальность устройства провинциального общества, все социальные слои играют в определенные игры: взрослые мужики – в «справедливость», женщины – в «милосердие», дети – «кувышибалку». «Справедливость» и «милосердие» оказываются взаимоисключающими, потому игроки друг другом страшно недовольны. Приехавшие на место происшествия милиционеры обращаются к полумертвому Гермесу на удивление дружелюбно – «друг», «приятель» – тема некрофилии одна из ключевых в картине.

По собственному признанию Сергея, особое впечатление на него произвело то, что Гермес во время этой экзекуции сохранял безразличный взгляд. Ему было все равно, «прибьют его или жить оставят… Перешел грань страха». Эта способность становится предметом зависти Каина, он подобный навык так и не приобрел. Недаром из двух братьев сед именно Сергей, недаром по ночам его голова готова лопнуть от переживаний.

Глава горсовета забавно «играет мышцами» перед своим новым слугой, говоря самодовольно, что «бараки [возле которых Гермеса избили] уже сносят». Тем самым он, в который раз, очерчивает границы своего всемогущества.

Жена керосинщика Ольга (Анна Мясоедова) – женщина, нуждающаяся, главным образом, в романтических чувствах, иллюзию которых, по мере сил, ей помогает создавать юный флейтист Гриша (Евгений Миронов), играющий на инструменте оригинальным бесконтактным способом так, что поток воздуха из его рта в дульце флейты никогда не попадает. Если бы попадал, это давало бы Григорию совершенно неуместную свободу сфальшивить, сыграть не то, что нужно, а Ольга – едва ли не сильнейший персонаж фильма, недаром название апеллирует именно к ней – допустить подобного не может. Гриша, предмет обожания, должен быть юн, красив, чуть дураковат, что, конечно, неприятно, но открывает его покровительнице фронт работ. Главное, ему следует самозабвенно служить прекрасному, а не пахнущему гарью богу огня.

С огнем связано все негативно-мужское, бездуховное, чуждое Ольге. Тот факт, что ее муж развозит именно керосин – потенциальный огонь, могущий вспыхнуть в любой момент – вызывает беспокойство по поводу их брака.

Ольга работала медсестрой в городской больнице и, надо полагать, познакомилась с обоими братьями одновременно. Они оба влюбились в Ольгу, но кого же любит она? В мире, представляющем собой поле огненной битвы сильного зла со слабым добром, жена керосинщика олицетворяет третью сторону, враждебную этой войне, как таковой. В подвластной Ольге сфере правит красота: упавший на пол, то есть буквально взятый с потолка Гриша непременно оказывается лежащим в такой нефизиологической позе, в которой он мог бы существовать, скорее, на гобелене викторианской эпохи, а не в бонявских реалиях. И сама Ольга, прогнавшая мужа с ложа любви, принимает позу Данаи. Высокое искусство чуждо благородному, но довольно простому керосинщику и, отвергнутый, он воет: «Where is my mother? Who is my mother?[9] Мамочка моя родненькая…» Материнская любовь безусловна, жена же все время ставит условия, выдвигает требования.

Концепция того, что красота чужда этике, существуя вне добра и зла, уходит корнями в позднее Возрождение, а уж самое активное развитие она получила на стыке XIX–XX веков. Казалось бы, так устроен и мир Кайдановского, являющего зрителю триумвират Сергей-Ольга-Павел, но только ведь режиссер исповедует классические ценности, потому жена керосинщика даже теоретически не могла бы оказаться супругой председателя горсовета. И выбор за нее сделал сам Сергей, когда подменил склянку, а не Павел, когда бросил ее на пол.

Вопрос о том, может ли Ольга, как воплощенная красота, спасти мир потертых ангелов, остается открытым. Своим воображением она, несомненно, привносит в него прекрасное, но радует ли это кого-то кроме нее? В отличие от братьев, жене керосинщика чужды сомнения, она точно знает, что делать ей, а также окружающим: «А теперь, Григорий Александрович, Вы сыграете Шуберта», – говорит она Грише. «Ну, нет», – раздается в ответ. «Нет, Вы сыграете, сыграете, не упорствуйте, пожалуйста». Шуберт, исполняемый на флейте, вскоре начинает звучать хоралом. Это чудо прерывает только храп мужа.

Жена много рассуждает, озвучивает вечно актуальную мысль о том, что «дома пришли в упадок», тоскует о прошлом, вспоминает детство: «По вечерам мы играли в ручеек, простую детскую игру, но сколько тайного смысла было в ней…» Хочется согласиться, смысла было больше, чем в вышибалке, занимающей теперешних детей. Рассуждает она и о будущем. Не интересно ей лишь настоящее, воспринимаемое как неловкая данность, неизбежная тяжелая ноша.

Гриша пытается с ней спорить по поводу прошлого – места ее рождения, маршрута движения повозки, того, где бил фонтан, но это совершенно бессмысленно, поскольку, по хотению Ольги, факты, которые она озвучивает, немедленно находят подтверждение. Прошлое – сфера ее влияния. И вот на месте мусорной кучи возникает фонтан, на бортике сидит «принц» – тот же Гриша, только в военном кителе. И в этом бесспорная правота женщин: фонтан, как ни крути, лучше помойки.

Отметим, раз уж зашла речь, что возле солдата на бортике лежит тот самый портсигар, который священник забывает у следователя. Но фонтан – это сцена из прошлого, из детства Ольги. Тогда, принимая во внимание военную историю священника, уж не он ли этот солдат?

Жена мгновенно перестает быть романтичной особой, когда муж попадает в опасность: Сергей вновь донес на Павла, его пытаются задержать на улице и отнять дело его новой жизни – бочку с керосином. По национальной традиции, это делает именно тот человек, который некогда подписывал Павлу разрешение на развоз горючей жидкости – начальник пожарной команды. В такой ситуации Ольга не чурается рукоприкладства, скандального крика, грубых выражений, ведь это – во спасение того, кому она отдана. На вопрос: «Гражданка, кто вы такая?» – она отвечает кратко: «Я – жена». В этом статусе нет гордости, скорее – проклятье. Вот и получается, что из двух братьев Удальцовых для нее оба хуже.

Связь с Павлом, с керосинщиком, с керосином, с огнем, поглощающим красоту – ее беда, несчастье. Она хорошо себе представляет безжалостность пламени, поскольку один из посещающих ее фантазмов – сцена того, как муж сжигает Гришу во время концерта. Это, пожалуй, самый известный и запоминающийся эпизод фильма. Горящий Григорий выглядит предельно наивно с технической точки зрения, но пусть это не застит глаза – стоит обратить внимание на идейную перфектность. Жена, также сидевшая на сцене, покидает место этой своеобразной дуэли, поскольку, по правилам рыцарских поединков, дама должна показательно удалиться с поля брани и наблюдать со стороны, едва заметно и нехотя призывая к примирению. Тем не менее Гриша обращается в пепел. Павел же неожиданно выходит на аплодисменты, будто вся сцена была частью партитуры романтической трагедии, написанной Ольгой. Искусство, знаете ли, требует жертв!

Чудом Ольги, ее «победой», мог бы стать мир с юной влюбленностью, фонтанами и «принцами» в кителях. На худой конец – с крепкой семьей, гобеленом и хирургом, но никак не с брачным долгом, мусорными кучами и керосинщиком. Однако приходится признать, что описанная победа пока еще в ее силах – она привлекательная женщина, может уйти от Павла. Но это будет подло, ведь брат отправил его в тюрьму отчасти из-за нее, из-за ревности к ней. Более того, на ней есть и вина в смерти ребенка, поскольку Ольга тоже находилась в операционной, могла бы сама проверить склянку. «Истина подлецов» – это принцип, не знающий исключений.

В реальном, нефантастическом сюжете фильма Гриша, казалось бы, гибнет от рук другого Удальцова, поскольку становится невольным свидетелем покаяния Сергея перед Павлом. На месте смерти флейтиста, как и в операционной, находят разбитую склянку в крови – своеобразный автограф.

Впрочем, вскоре выясняется, что Гриша застал братьев за разговором, компрометирующим главу горсовета еще сильнее: Сергей просил Павла пойти вместо него за подставной взяткой, умышленно шагнуть в сеть, расставленную Петравичусом. Каин просил Авеля взять один из его грехов на себя.

Стремления Сергея максимально приземлены. Его победа не то, что достижима, она уже достигнута: в его карман стекаются все мыслимые материальные блага. Гроши, которые несут, например, из цирка лилипутов, утонут в накопленном богатстве, но не брать их невозможно.

В то же время победа Павла за пределами достижимого – брата не изменить, время не повернуть вспять. Именно поэтому керосинщик обречен неукоснительно выполнять каждую его отчаянную просьбу, движимый чувством вины. Ведь посмотри он тогда на склянку, Сергей мог бы стать другим.

Подмена явившегося за взяткой становится неожиданностью для следователя, руководствовавшегося здравым смыслом. Жутковатое впечатление производит брат-мздоимец, который, получив гонорар, говорит сгорбленному церковному служке Дмитрию (Олег Шапко), являющемуся по совместительству ангелом: «Живи спокойно». Кто еще, как не бог, пусть и самозванный, может обращать такие речи к ангелу? Однако, как всем станет ясно впоследствии, эту фразу произносит не Сергей, а Павел. В отличие от брата, он, подобно Гермесу, достиг безразличности к собственной жизни, что дает возможность мимикрировать.

Авель арестован, он не выдает себя, но внезапно появившийся Каин разъясняет ситуацию грубо: «Я – дерьмо последнее, а он – святой». Расставив точки над «i», Сергей вцепляется зубами в лицо Павла, который, как обычно, даже не пытается сопротивляться. Главу горсовета хватают, служка Дмитрий командует: «Держите его, черта». Обратить внимание стоит на последнее слово. Именно Дмитрий, церковный уборщик, начинает наводить порядок в теософской иерархии мира Бонявска.

Оказавшись в ситуации того, кто берет вину на себя, председатель горсовета сходит с ума. Потому в этой сцене Ольга неотрывно смотрит не на мужа, а на него – Каин теперь юродивый.

Название фильма обозначает для зрителя ключевого персонажа, который, формально, не является главным. Братьям Удальцовым, да и следователю уделено намного больше экранного времени, тогда как Ольга находится где-то на одном уровне с Гермесом. Тем не менее именно она играет важнейшую роль: в условиях взаимопроникновения добра и зла безошибочно различать Сергея и Павла может только жена керосинщика. А когда не справляется и она, Петравичусь отделяет одного от другого с помощью металлической расчески.

Несколькими мгновениями раньше, когда разум еще не покинул Сергея, можно было говорить о мотиве его поступка. Жалоба священника на то, что «молитвы не доходят», – это ведь только одна сторона медали. Каин ведь тоже остается без кары. Земляк Канта лишен категорического императива. Продолжать существовать в этой пустоте невозможно, пучина порока засасывает все глубже, впрочем, в отсутствие ориентиров не всегда даже ясно, где дно, а где поверхность. Надежна разве что гравитация, и Сергей со словами «да здравствует марксизм-ленинизм» делает шаг в реку и погибает, лишая, тем самым, смысла все страдания, которые Павел перенес ради него. Однако, пребывая в иллюзии того, что бог здесь он, Каин вынужден и наказать себя самостоятельно.

Павел остался один, потому в финальном монологе он выступает за обе стороны – Каин и Авель едины в одном человеке. Зло повержено, но оно живет в добре, как истина подлецов – в победе. Добро восторжествовало, но оно – вперемежку со злом. Такой конец в виде неразрубаемого гордиева узла в кино встречается в последнее время все чаще, поскольку веры ему куда больше, чем хэппи-эндам или мрачным трагическим развязкам. Но одно дело сейчас, а другое – в 1988 году.

После описанных выше событий выясняется, что Гришу убил дворник. В результате возникает дилемма: произошло ли это по указке Сергея или же по собственной инициативе? Больше ни в чем нельзя быть уверенным, у всего есть оборотная сторона.

Справедливость невозможна. В своем рапорте прокурору республики Петравичус вынужден написать, что «доводы, изложенные в жалобе, не подтвердились. Факты получения взяток не установлены». Благодаря такому заключению мир выглядит чуть лучше, чем он есть на самом деле. Сергей же все равно мертв, а того Каина, что жив в Павле, не отделишь и в клетку не посадишь.

Эволюция личности следователя заслуживает отдельного разговора, поскольку он меняется сильнее других. Эти изменения касаются его отношения к людям и к профессии. В конце фильма он выказывает полное безразличие к криминальным происшествиям. Теперь он не сомневается, что Гермес приходил его убивать, но Петравичус даже не бежит за ним, когда тот крадет у человека последние деньги и документы. В то же самое время, когда Юргис Казимирович видит старика, катающегося на катке с развязанным шнурком, следователь искренне хочет помочь, но не может докричаться, поскольку тот глух. Осознание тотального бессилия – это не обесчеловечивание следователя, это его воцерковление в мире, в котором молитвы тщетны. Как докричаться до адресата молитв, если тебя не слышит даже старик на катке.

Начальник следственного отдела говорил Петравичусу, что «город маленький, все как на ладони», но стоило приехать чужаку, как на этой ладони проявились линии нескольких жизней и переплелись в кружево непреходящей притчи.

Следователь избегает признания собственной победы, тем самым уберегая себя от ее оборотной стороны. Как он ее добился? Засадой? Подставной взяткой? Чем это лучше того, что устроили Гермесу местные мужики? Следователь засчитывает ничью или даже собственное поражение.

Церковный служка Дмитрий прячет свои ангельские крылья под видом горба. После смерти Сергея Удальцова он отправляется в психбольницу, где содержится Чапаевец – в миру Василий Петрович Добрынин – с письмом следующего содержания: «Главврачу психбольницы Марцу Михаилу Аркадьевичу. Убедительно прошу Вас, уважаемый Михаил Аркадиевич, выпустить на свободу незаконно посаженного мною тов. Добрынина В. П. Заранее благодарю, председатель горсовета Удальцов». Перед словом «незаконно» – зачеркнутое начало слова «случайно». В мире без справедливости эти слова, по сути, – синонимы.

Письмо, разумеется, написано самим ангелом. И хоть он тоже прибегает к подлогу, тем не менее Дмитрий опровергает то, что говорил священник: ангелы-хранители существуют! Проблема куда фундаментальнее: они то ли не нужны, то ли бессильны. Вот и Чапаевец отказывается выходить во внешний мир из сумасшедшего дома, в котором, помимо прочего, ему обещали, что повезут пациентов на дачу в сказочные Семикаракоры. Стоящий перед пациентами Василий Петрович, который своим спокойным вкрадчивым голосом повторяет: «Мы поедем в Семикаракоры», – выглядит как меланхоличный политик, сулящий очередную синекуру. Но что же это за пункт назначения?

Приставку «семи» – «полу» можно трактовать, как знак некой неполноценности места, куда собираются вывезти душевнобольных. На самом деле это название – из детства Кайдановского. В силу семейных обстоятельств маленький Саша долго жил у своей тетки – тети Зины. Той нередко приходилось топить рождавшихся в ее доме котят и щенков. Когда, недосчитавшись кого-то из них, Саша прибегал к ней и спрашивал о судьбе малышей, тетя отвечала, что они «уехали в Семикаракоры». Дальнейших вопросов не возникало, поскольку Семикаракорск – город в Ростовской области, районный центр, возникший возле городища Семикаракоры, уничтоженного еще в X веке. Памятуя об этой истории, впоследствии в честь тетки Кайдановский назовет Зиной свою любимую собаку.

Фильм «Жена керосинщика» развивает простой библейский сюжет до комплексной диалектической картины, в которой легче сомневаться, чем существовать. В искусстве нередко того или иного персонажа делают проводником некой философской доктрины. Кайдановский идет дальше, и весь его мир – это Кант и Гегель во плоти, со всеми их недомолвками, разочарованиями, противоречиями.

В заключительных кадрах фильма Каинавель сидит на развалинах и взрывает пистоны под смесь звона курантов и романтической музыкальной темы. В руинах виден светлый туннель. Картина о вере и любви четко показывает зрителю место для надежды. Надежды на спасительное чудо.

Речь обобщенного Удальцова посвящена тому, что в своей исторической политико-индустриально-меркантильно-военной гонке люди утратили тот орган, который отвечает за эту самую надежду на чудо. Высказанная мысль – своего рода наследие «Сталкера». Сам Кайдановский в финале картины Тарковского произносил такие слова: «Они же не верят ни во что… У них же орган этот, которым верят, атрофировался за ненадобностью». Похоже, да не то же. В своей режиссерской работе Кайдановский говорит уже не о вере, а о надежде. Разница принципиальная – надежда куда универсальнее, потому и слова вложены в уста не однозначно «юродивому»[10], которого, как правило, трактуют с позиций религиозного дискурса, а двуединому персонажу, в котором слились свет и мрак. Да и сама мысль сложнее. Удальцов поясняет: наполнив страну памятниками участникам и средствам этого спурта, люди добились бессмертия идеи, но не души. Лозунги заменяют мораль, в результате предыдущим поколениям не докричаться до последующих. Памятник победе и мощи, обобщенному «защитнику», обобщенному «танкисту», просто танку, смертоносной машине атрофирует конкретную личность. Идея и цель выступают в роли Иуды.

Добрынин – первый из героев, появляющихся на экране. В разговоре со следователем священник недаром называет его ключом ко всему. Чапаевец перестал петь в церковном хоре из-за того, что ему приходилось носить взятки от имени всего прихода. Это лишало смысла исполняемые песни, и хор, а за ним и приход, и город, но смысл постепенно обретали Семикаракоры.

Священник поет на улице о том, что он «любуется родиной и не скрывает слез»[11], аккомпанируя себе на аккордеоне. В следующей сцене кричащий по-немецки ангел привлекает внимание Дмитрия и тот предлагает Рожину ретироваться: «Может, уйдем, Владимир Степаныч? Слышишь, он ругается». «Стой, Дмитрий, куда нам деваться», – отвечает священник с богатырской добротой. Здесь расставляются точки в теологии данного мира: кто может быть авторитетом для ангелов?

Неслучайно действие этой сцены разворачивается в сознании прозревающего Юргиса Казимировича Петравичуса, единственного пришлого на этих обетованных небесах. Впрочем, есть еще один заезжий гость – это вы, дорогой зритель.

Кроме того, стоит обратить внимание на место действия. Данная живописная сцена разворачивается в каркасе готического храма, будто напоминая о финальном эпизоде «Ностальгии» Тарковского, который тоже трагическим образом связан с возвращением на родину. Сняться в этом фильме Кайдановскому было не суждено, потому он взаимодействует с «Ностальгией» не как артист, а как режиссер.

Удивительное свойство фильма «Жена керосинщика» состоит в том, что он может притворяться, производить впечатление сюрреального, граничащего с абсурдом повествования, хотя на деле он представляется абсолютно четкой философской фантасмагорией.

На широкие экраны картина не выходила, ее показали в нескольких кинотеатрах Москвы, что, признаться, удивительно. Как бы там ни было, но конец восьмидесятых стал благословенным временем для многих выдающихся советских режиссеров, поскольку цензура уже рухнула, а инфраструктура проката еще существовала. В 1990 году за операторскую работу премию «Ника» получил Алексей Родионов, создавший визуальный ряд этого незаурядного желто-оранжевого Бонявска. Тогда же, будто бы в насмешку, Кайдановскому дали приз XVII фестиваля молодых кинематографистов киностудии «Мосфильм». На этом признание на родине закончилось. За границей картина была обречена на успех, вот только отправили ее лишь на один достаточно периферийный фестиваль. Так в послужном списке «Жены керосинщика» появился гран-при в номинации «странные фильмы» Международного кинофестиваля фантастического кино и фильмов ужасов во французском Авориазе.

После этого фильма Кайдановский сделал еще немало: написал несколько прекрасных сценариев, снял клипы для групп «Аквариум» и «Alphaville», а также документальный фильм «Маэстро» – интервью с уже тяжело больным Сергеем Параджановым. Преподавал. В 1994 году Александра пригласили в жюри Каннского кинофестиваля. Но ни одного художественного фильма, развивающего эстетику мистического реализма, Кайдановский больше не снял.

Как мы уже сказали, бюджет его следующей картины «Восхождение к Экхарту» испарялся трижды. Совсем уж фантастическая история связана с четвертым источником финансирования. Во Франции был учрежден конкурс в поддержку нового советского кино. Александр отправил на него свой сценарий еще в 1993-м и, конечно, незамедлительно об этом забыл. Телеграмма о том, что художественный фонд при участии министерства культуры Франции готов финансировать создание картины, пришла 4 декабря 1995 года – на следующий день после смерти режиссера.

Важнейшее из искусств

Введение в историю итальянского кино

Прежде чем двинуться дальше вслед за Тарковским, задержимся ненадолго в мире итальянского национального кино, чтобы осмотреться. Подобное введение важно для дальнейшего повествования, но подкованный читатель может смело пропустить настоящую главу.

Не так просто назвать другую страну, в которой кино имело бы такое значение. Напитанная всеми традиционными видами искусств, Италия незамедлительно присягнула и новомодному изобретению братьев Люмьер. Первый синематограф был открыт в Риме 12 марта 1896 года, то есть спустя всего семьдесят пять дней после исторического сеанса на бульваре Глава из книги «Итальянские маршруты Андрея Тарковского» (готовится к публикации).

Капуцинок. Хотя еще в 1895 году местный пионер кинематографии Филотео Альберини предложил собственную технологию, запатентовав кинетоскоп, который постигла та же судьба, что и хронофотограф Жоржа Демени, витаскоп Томаса Эдисона, театрограф Уильяма Пола, биоскоп Макса Складановского и многие другие аппараты – все они не получили сопоставимого развития и распространения. Тем не менее уже в 1895 году были сняты первые итальянские документальные ленты, включая «Прибытие поезда на Миланский вокзал» Итало Паккьони.

Первые стационарные кинотеатры в Риме и Флоренции открылись в 1899-м и 1900 годах, соответственно. Сначала репертуар состоял из французских лент, однако уже в 1905-м Альберини вместе с другим мечтателем Данте Сантони основал киностудию, на которой сам Филотео сразу снял картину «Взятие Рима» (1905). 1 апреля 1906 года студия получила имя «Cines», ставшее впоследствии легендарным, а также логотип, на котором красуется капитолийская волчица.

Через десять лет после возникновения синематографа говорить о национальном киноискусстве конкретных стран было еще сложно. Фильмы Франции, Дании, Германии, Великобритании отличались, главным образом, декорациями, местами съемок, а главное – уровнем технического несовершенства. Но само название ленты Альберини указывает, что Италия сразу делала ставку на эпический размах.

Это был низкий старт. Уже в 1913 году в стране насчитывалось двести киностудий, совокупно выпускавших по три картины в день. Промышленные магнаты, которых в небогатом государстве имелось негусто, охотно вкладывались в производство фильмов, поскольку оно становилось не чем иным, как предметом национальной гордости. Италия не желала жить исключительно своим давним прошлым, а экономическая ситуация не позволяла предложить миру что-то другое. И вновь произошло непостижимое: государство начало работать ради чего-то, находящегося в сфере эстетического. Пока в британских лентах констебли гонялись за нерасторопными жуликами, во французских Макс Линдер демонстрировал свою забавную походку, пока датчане задумывались о насущной несправедливости, Италия нашла свое кинематографическое предназначение в пеплумах.

Этот жанр получил название в честь древнегреческой легкой накидки, являвшейся костюмом большинства персонажей. Англоязычная пресса прозвала его «swords and sandals» – «мечи и сандалии» – хотя фамильярное именование не соответствовало размаху сюжетов фильмов-легенд. «Освобожденный Иерусалим» (1911), «Падение Трои» (1911) «Камо грядеши?» (1913), «Последние дни Помпеи» (1913) – образцы жанра.

Примечательно, что к помпейскому сюжету итальянский кинематограф обращался и в 1908 году. А «Освобожденный Иерусалим» сам режиссер фильма Энрико Гуаццони переснимал еще дважды – в 1913-м и 1918-м. Дело тут вовсе не в том, что на свете не хватало масштабных историй, и даже не в погоне за неуловимым совершенством, просто проекционное оборудование начала XX века существенно портило пленку, а копировальная техника значительно ухудшала качество. Проще было снять заново. Однако из всех пеплумов особняком стоит история девочки по имени Кабирия, после выхода которой в 1914 году более чем на полвека в голливудский обиход вошло устойчивое выражение «движущийся план „Кабирии“».

Ключевыми переломными событиями истории кино прошлого столетия стали те же катастрофы, изменившие жизнь всего человечества, – две мировые войны. Последствия их фундаментальны и требуют отдельного разговора, но, не претендуя на полноту, отметим, что, помимо прочего, они привнесли в фильмы этическое и экзистенциальное измерение.

Блистательной итальянской кинопромышленности пришлось сокращать расходы задолго до того, как в 1915-м страна начала воевать, но сам постановочный процесс было уже не остановить. Ключевым событием того года стала лента «Ассунта Спина». Картина, как и «Кабирия», названная в честь главной героини, снималась непосредственно на улицах Неаполя, достоверно воспроизводя атмосферу городской жизни, акцентируя внимание не только на действиях, но и на чувствах персонажей. Неореализмом подобный жанр назовут потом, уже после Второй мировой войны, а пока это стало лишь удачным открытием: оказывается, простых людей, измученных невзгодами и нищетой, больше интересует жизнь таких же, как они. Показана эта жизнь должна быть обязательно без прикрас, чтобы не подрывать доверия. А раз так, то и сюжет следует делать печальным, ведь бытие на пороге войны трагично и несправедливо.

«Ассунта Спина» состоит из двуплановых сцен. Основные персонажи, включая главную героиню, взаимодействуют на переднем рубеже, тогда как сзади находится группа постоянно наблюдающих за ними людей. Это удивительная идея двойной экспозиции: на героев смотрят как из зрительного зала, так и с другой стороны. Как изнутри сюжета, так и извне. Причем надо полагать, что находящимся по ту сторону экрана наблюдать позволительно, тогда как пришедшие в кинотеатр будто бы подсматривают через замочную скважину.

Как принято в немом кино, сцены фильма «Ассунта Спина» массивны и длинны, ведь когда действие переносит зрителя в новое место, нужно дать ему осмотреться, тщательно все показать и только потом перейти к действию согласно сюжету. Персонажи картины очень много разговаривают. В звуковом кино эта болтовня стала бы невыносимой, но в данном случае мы не слышим все реплики, а интертитры приводят лишь мизерную толику речи, обозначающую пунктиром общую канву. В подобной недосказанности, в перекладывании части творческой работы на зрителя состоит удивительное доверие со стороны авторов. Это создает магию немого кино.

Вот мать Микеле ругается с Ассунтой. Микеле – жених девушки, которого сажают в тюрьму за то, что в порыве ревности он ранит невесту ножом, оставляя страшный шрам на ее лице. Мы не слышим ответов матери, но нетрудно догадаться что она могла бы сказать. А что предлагает Ассунте секретарь суда? Суть его похотливых речей ясна, но какими словами? Как именно возникает у героини любовь к этому человеку, и что она говорит ему в свою очередь? Зрители становятся свидетелями неких реплик, разжигающих страсть, вопреки морали. Все происходит на наших глазах, это не волшебство, такие слова существуют. А чрезвычайно длинный разговор Ассунты с Микеле в самом конце картины – здесь нетрудно без звука «услышать», как факт за фактом она излагает жениху, что происходило, пока он сидел в тюрьме. Казалось бы, в фильме, лишенном человеческого голоса, говорить должно действие, но убийство занимает лишь мгновение, смертельный удар вообще наносится за кадром, тогда как беседы героев длятся по несколько минут и от них невозможно оторваться.

Прежняя любовь умирает в сердце девушки – это очень важная тема в кинематографе страстной Италии. «Ассунта Спина» затронула ее едва ли не первой. Она будет подхвачена Антониони в картине «Ночь» (1961) существенно позже, а пока несчастная героиня в сочельник бродит по городу-муравейнику, не менее одинокая и не более счастливая, чем другие муравьи. Каждый из них мог бы рассказать свою историю с печальным концом, но камеры и взгляды направлены на Ассунту. В фильме нет ни намека на счастливый конец или формальную справедливость итога. Это золотое правило подлинного художественного кино усвоило великое множество мастеров и национальных школ.

Главную роль исполнила звезда итальянского театра Франческа Бертини, потрясшая неискушенных еще зрителей интимно-реалистической манерой игры. Ее основная конкурентка – дива Лида Борелли – выбрала другой метод, изображая на экране оперные страсти, что более соответствовало образу примадонны. В качестве примера можно привести фильм Кармине Галлоне «Маломбра» (1917). Благодаря Лиде в итальянском языке появилось новое слово «бореллизм».

После Первой мировой войны салонные мелодрамы и авантюрно-романтические истории стали публике нужнее, чем экранные-колоссы. В итальянский прокат проникало все больше иностранных картин, и когда на «Cines» в 1923 году пересняли «Камо грядеши?», студию ждал оглушительный провал.

Фашистский режим, установившийся с 1922 года, сказался на итальянской кинематографии не столь губительно, как можно было ожидать. Муссолини сразу заявил, что кино является самым сильным оружием государства, но это вовсе не вылилось в тотальную переориентацию отрасли исключительно на идеологическую пропаганду. Примечательно, что и Ленин озвучил сходную по смыслу и ставшую впоследствии крылатой фразу именно в феврале 1922-го. Все-таки что-то витало в воздухе.

По личному приказу дуче в 1932 году был учрежден главный киносмотр страны – Венецианский фестиваль. А в 1937-м построили государственную киностудию «Cinecittà»[12], ставшую одной из крупнейших в Европе. Появилось и множество более мелких производственных комплексов. «Cines» оказалась национализированной, но итальянский фашизм отличался от иных подобных режимов нетипичной пропорцией радикализма и консерватизма. Да, с одной стороны, государство решило использовать фильмы для насаждения национальной идеи. В частности, это привело к обильному появлению картин о величии Древнего Рима – сравните, например, ленту «Сципион Африканский» (1937) с упоминавшимися выше ранними пеплумами. Однако, с другой стороны, все-таки фундаментальной переменой в истории итальянского кино тридцатых годов стало вовсе не вовлечение идеологии, а возникновение звука.

Так сложилось, что на Апеннинском полуострове техническую новинку освоили заметно позже многих других европейских стран. Первым звуковым фильмом стала «Песнь любви» (1931) Дженнаро Ригелли. Вскоре после этого жанры музыкальных картин и незатейливые комедии стремительно подняли головы. Настоящим же новшеством оказались ленты с сюжетами из жизни высших слоев общества, которые в народе получили ироничное название «фильмы с белыми телефонами».

Правительство Муссолини во главу угла ставило максимизацию производительности индустрии, а это, разумеется, не могло быть достигнуто при условии жесткой цензуры, потому сфера кино оставалась весьма либеральной. Те, кто составит славу итальянского кинематографа XX века, пришли в «волшебный мир» с самых разных сторон. Так Роберто Росселлини сделал свою первую полнометражную картину «Белый корабль» (1941) по непосредственному заказу министерства обороны. В то же самое время Алессандро Блазетти, снявший «Четыре шага в облаках» (1942), Лукино Висконти с фильмом «Одержимость» (1942), Витторио Де Сика с лентой «Дети смотрят на нас» (1943), Джузеппе Де Сантис и его «Трагическая охота» (1947), напротив, раскачивали лодку диктатуры и критически осмысляли происходящее. Удивительно, но между этими людьми будто не было противоречий, и после войны они не просто оказались все вместе, но стали единым идейным целым, поднявшим флаги неореализма и создавшим эстетически многогранный портрет страны и эпохи. Опять в Италии искусство оказалось важнее всего остального.

Как художественное течение, неореализм проявился не только в кино, но и в литературе, музыке, живописи, театре. Младшая муза, традиционно, подключилась с заметным опозданием, однако именно в кинематографе данное направление проявило себя наиболее ярко, как полноценный художественный стиль. Отказ от условности в пользу правдоподобия, уход от нарочитого приукрашивания, от напыщенных, соблазнительных или избитых штампов, строгий лаконизм – все это от века объединяет «новые», «революционные», «авангардные» инициативы в самых разных видах искусства. В кино же подобные интенции можно встретить и в декларациях о намерениях режиссеров многочисленных «новых волн», и в манифесте «Догма 95». Но так вышло, что итальянский неореализм оказался масштабным и эстетически-зрелым явлением, сохраняющим свою влиятельность уже больше полувека.

Его методическая и кадровая база, как и в случае французской новой волны, возникла в среде, сформировавшейся вокруг кинопрессы. В данном случае осевую роль сыграл журнал «Cinema», главным редактором которого был Витторио Муссолини – второй сын дуче. Перечислять режиссеров, подхвативших этот вирус, дело неблагодарное. Не будет большим преувеличением сказать, что хотя бы одна неореалистическая картина найдется в фильмографии каждого итальянского кинематографиста, снимавшего игровые ленты в период с 1945-го по 1965 год. Некоторые же из них связали с этим жанром все свое творчество.

Дойдя в настоящем историческом экскурсе до ключевой художественной метаморфозы, изменим угол зрения и далее будем говорить о конкретных именах и фильмах, всякий раз стараясь отмечать те черты, которые имеют отношение к последующим рассуждениям о Тарковском.

Латентной темой итальянского кино, а также категорией, чрезвычайно важной для Андрея, становится красота. Страна, привыкшая к созданию и созерцанию прекрасного, одной из первых ринулась примерять образцы традиционных искусств к пропорциям кадра. Снимая в Италии, так легко в результате получить «туристическую открытку». Многие поддавались подобному соблазну. Но, с другой стороны, где еще снимать местным режиссерам, как не на родине?

То, как итальянские кинематографисты запечатлевали на пленке свою страну, вызывает особый интерес в свете того, что Тарковскому, сделавшему то же самое, как отмечалось выше, удалось визуализировать ее дух – нечто, не имеющее видимого воплощения. Заметим, что в рамках национального кино делались множественные попытки – как художественные, так и документальные – добиться того же. Из недавних в памяти всплывает, например, картина «Другое пространство» (2018), снятая специально к XVII архитектурной Бьеннале в Венеции, которую резонно сравнивать не столько с «Ностальгией», сколько со «Временем путешествия». Но обо всем по порядку.

Фильмом, провозгласившим неореализм, стал «Рим – открытый город» (1945) Роберто Росселлини. Патриотическая трагедия о героизме итальянского народа, проявленном во времена фашистской оккупации, буквально соткана из реальности. Действие происходит в 1944 году, работа над сценарием, к коему, кстати, приложил руку и юный Федерико Феллини, началась в еще оккупированном Риме, роль которого сыграл город только что освобожденный. Строительства декораций для изображения военной разрухи не требовалось. Красота на экране изувечена. В картине участвовало множество непрофессиональных артистов, роли немецких офицеров исполнили пленные немцы, тем пронзительнее звучат слова одного из них: «В жилах рабов течет та же кровь, что в жилах господ, и какой тогда смысл в этой войне?»

Все казалось столь непривычно правдоподобным, что прокатчики сначала отказывались от ленты, заявляя, будто ее невозможно назвать фильмом. Особую достоверность придавало то обстоятельство, что режиссер оставлял сегодняшнего зрителя в статусе очевидца страшной трагедии, свершившейся и не закончившейся хэппи-эндом. Надежда на будущее не перекрывала и не искупала испуг, ведь на экране являлась подлинная действительность, не позволившая выжить героическим и прекрасным персонажам-патриотам. Однако стремительное мировое признание, начавшееся с Гран-при в Каннах, расставило все по своим местам. Все-таки за пределами Италии в картине на первый план выходило не национальное горе, а мастерство Росселлини и зачатки нового жанра.

Настоящим пиром неореализма, принесшим ему культовый статус, стал фильм «Похитители велосипедов» (1948) Витторио Де Сики. История безработного отца и его сынишки, пропитанная столь востребованным публикой антибуржуазным духом, до сих пор вызывает бесконечное сочувствие к неудачливому герою. Необходимо предупредить, что те, кто увидит Энцо Стайолу в роли упомянутого мальчика, скорее всего больше не смогут восхищаться Мишей Филипчуком из фильма Павла Чухрая «Вор» (1997).

Изображая быт и спектр проблем персонажей, Де Сика эксплуатирует внешние обстоятельства жизни современной Италии. Вокруг героев нищета и безработица, но сколько удивительных штрихов добавляют небольшие детали и выхваченные боковым зрением сцены: игра в выши-балку, дети-аккордеонисты на теплых улицах, очереди в общественный транспорт, шумная реакция тех, кому не удалось влезть. Подробно демонстрируется устройство рыночной торговли, улыбку вызывает привычка персонажей во весь голос орать: «Не шумите!» Провозглашаемый громогласно принцип: «Мы можем делать все, что угодно, потому что мы мужчины», – лишний раз убеждает в одном: в Италии вовсе не патриархат.

Простая жизнь, простые люди, простое название, сразу выдающее ́большую часть сюжета. В фильме нет романской красоты, зритель созерцает заплеванную и потрепанную невзгодами рыночную страну. В конечном итоге, картина и объясняет, почему Италия такова. Аргументирует, отчего иначе произойти не могло, а стало быть, почему все правильно. Своеобразное «Преступление и наказание» по-итальянски не имеет тени экзистенциальной трагедии. Напротив, здесь неоткуда взяться беде. Даже более того: тут не может не быть счастья.

О том, что действие происходит в Риме, зрители узнают лишь ближе к концу. Это произносится вслух явно, поскольку иначе догадаться невозможно. Фильм, если не отталкивает, то, по крайней мере, отворачивается от естественной красоты среды. Де Сика иронизирует, вкладывая в уста гадалки беззлобные слова, сказанные эпизодическому персонажу: «Дорогой мальчик, ты очень некрасив».

Нарушая хронологический порядок, необходимо все же отметить, что обсуждавшаяся ранее лента «Семейная хроника» в каком-то смысле – антипод «Похитителей велосипедов». Дзурлини выворачивает наизнанку понятия «итальянская семья», «благополучная судьба», «любовь». Но в то же время сходным образом (не) использует красоту среды. Персонажи ходят по задворкам великолепной Флоренции, хотя город не появляется в фильме. Зрители ни разу не видят ни соборную площадь, ни другие достопримечательности, которые позволили бы безошибочно опознать колыбель Возрождения. Для главного героя Лоренцо (заметьте, как имя созвучно названию города), Флоренция – там, где его семья. Присутствие родных куда важнее окружающего великолепия, но жену и ребенка он больше никогда не увидит. Если Антонио Риччи из картины Де Сики, узнав, что для устройства на работу необходим велосипед, начинает бороться, то Лоренцо, выходец из зажиточной семьи, сразу опускает руки и идет умирать.

Но вернемся назад, в пятидесятые. Удивительно созвучной неореализму оказалась русская классическая литература в той части, которая касается судьбы «маленького человека». И первейшее произведение жанра – «Шинель» Гоголя – обернулось одним из базовых фильмов обсуждаемого направления. За экранизацию взялся Альберто Латтуада. Впоследствии он снимет пушкинскую «Капитанскую дочку» (картина будет называться «Буря» (1958), что отражает суть взгляда на произведение), чеховскую «Степь» (1962), булгаковское «Собачье сердце» (1974), став в итоге признанным специалистом по адаптации русской литературы, но и он «вышел» из гоголевской «Шинели» (1952). Акакий Акакиевич у Латтуады превращается в Кармине де Кармине, Петербург – в Павию, шинель – в пальто, а в остальном можно только диву даваться, насколько гоголевский мир сохраняет свою гармонию и естественность при переносе на две с половиной тысячи километров. Еще поразительнее тот факт, что этот фильм вполне подошел бы на роль манифеста неореализма, поскольку тональность писателя полностью совпала с партитурой послевоенного кино Италии. Собственно, многие критики именно таким образом и рассматривали картину: через четыре года после того, как у Де Сики воровали велосипеды, Латтуада, снявший кражу пальто, довел принципы неореализма до образцового совершенства.

Вскоре Росселлини возвращает внимание зрителей к другой неотъемлемой части итальянской жизни – к вере. Картинами «Франциск, менестрель божий» (1950) и «Стромболи, земля божья» (1950) он будто вновь вводит в кинематографический обиход отложенные на время религиозные мотивы, и многие мастера, включая Тарковского, с готовностью это подхватывают.

Рассуждая о том, как уроженцы Апеннинского полуострова показывали на экране свою страну, нельзя не вспомнить другой фильм Росселлини – «Путешествие в Италию» (1954). Как и настоящая книга, эта работа несет явный отпечаток путеводителя, в котором раскопки в Помпеях – ключевой аттрактор. Режиссер помещает себя на место экскурсовода, вдохновенно демонстрирующего несовершенные и хрупкие любовные отношения героев на фоне абсолютной, пережившей века красоты. В данном случае все события картины происходят именно на фоне… Неаполитанец удивлен, что, завидев его, окружающие приветственно поднимают шляпы. Позже становится ясно: он просто расположился перед одной из многочисленных уличных Мадонн.

В этой ленте нет особого авторского взгляда на страну. Италия демонстрируется по законам документального, а не художественного кино. Красота фигурирует в качестве априорного атрибута. С некоторыми допущениями события фильма могли бы разворачиваться в живописных местах хоть Франции, хоть Норвегии… Могли бы, если бы не заключительный эпизод, в котором проступает сугубо национальный колорит, а на передний план вновь выходит религиозный вопрос. Сцена начинается с того, что супруги пытаются проехать на автомобиле через толпу итальянцев, несущих фигуру Мадонны, очень похожую на ту, которая позже появится в «Ностальгии». В этом эпизоде на передний план выходит конфликт чувственной традиционности местных и нарочитой «современности» заезжих главных героев.

Но ведь итальянцы тоже становятся такими, и на долгие годы эта тема занимает место лейтмотива национального кино. Простак больше не годится на роль протагониста. Быстро набирающее обороты капиталистическое общество, иллюзия достатка и уже отнюдь не умозрительная мечта о «dolce vita»[13] выводят на авансцену бесконечно одинокого человека, в костюме или вечернем платье. Об этом Микеланджело Антониони снял свою не менее чем легендарную черно-белую трилогию отчуждения: «Приключение» (1960) – «Ночь» (1961) – «Затмение» (1962). Впрочем, уместнее рассматривать эти три фильма в рамках пенталогии, начинающейся с «Крика» (1957) и заканчивающейся цветной «Красной пустыней» (1964).

В «Приключении» нет монументальных красот открыточной рукотворной Италии, но даже пустынный остров состоит из груд сугубо местных черно-белых камней, которые, будто камертон, задают обманчивую тональность дальнейших событий. Антониони любуется малым: вензелями на мебели, оконными ручками… Но это не сладострастный взгляд: так смотрит грустный и опытный, давно разочаровавшийся гурман. Он отдает себе отчет, что красота к чему-то обязывает, однако отчаялся угадать к чему. Он понимает, что ей надо как-то соответствовать, но уже смирился с тем, что не сможет.

Состоятельным и успешным персонажам не удается сделать ничего путного. Они не могут строить отношения, верность хранят лишь от скуки, изменяют по тем же причинам. Героине приходится выдумывать и изображать, что на нее напала акула. Впрочем, глагол «приходится» латентно указывает, будто ей известна цель, а это не так. Казалось бы, происходящее ни к чему не обязывает даже режиссера и авторов сценария. Удивительно другое: то, что вызывало у зрителей недоумение и возмущение, на поверку стало рождением нового кино.

Французский философ Ролан Барт назвал «Приключение» первым «открытым» фильмом, то есть лентой без развязки. Но в картине нет не только ее. Антониони отказывается от логики сюжетного повествования, занимаясь исследованием внутреннего мира героев, психологического и эмоционального ландшафта, тоже открывая невидимое через видимое.

Персонажи бегут от филигранной городской красоты к дикой природе. Только покинув вечно прекрасный Рим, лишь прибыв на остров, представляющий собой грубую груду камней, они начинают восхищаться тем, что их окружает. «Как красиво!» – слышим мы. Пресытившемуся человеку не нужно великолепия классического порядка, ему нужен хаос. Когда главная героиня по имени Анна исчезает, многие отвлекаются от ее поисков, обращая внимание на черепки античной амфоры. В такой древности таинственность, загадочная жестокость разбившего ее поступка, превалирует над красотой. «Это изображение парня, который построил эту виллу, – говорит охранник, указывая на романский бюст. – Он, наверное, не мог и представить, как она будет использоваться…» Любые мыслимые ожидания обмануты. В особенности, ожидания предков.

Фильм «Приключение» – это путешествие по Италии вслед за Анной, которая безвозвратно пропадает в самом начале. В своей погоне герои посещают пустынные поселения, кладбища, городок под названием Notte[14]… Наконец, персонаж по имени Сандро раскрывает карты, сообщая: «Кому сегодня нужна красота? Сколько она простоит? Раньше человек мог рассчитывать на века, теперь же на десять, максимум – двадцать лет. А что дальше?» Так вот с чем связан дискомфорт, вызываемый прекрасным – это страх! Напоминание о смерти! От ужаса, ревности и злобы Сандро опрокидывает чернильницу на рисунок молодого студента-архитектора. Он не замечает, что в финале припадает к груди блудницы точно так же, как персонаж старинной картины, возле которой находился десять минут экранного времени назад. Он одинок и заперт, чувствуя непреодолимые стены, будучи не в состоянии признать, что в жизни есть место той же красоте.

Здесь стоит сделать небольшое отступление. Когда через много лет соавтор сценария этого фильма Тонино Гуэрра задаст Тарковскому вопрос о том, кого из режиссеров он ценит более всего, Андрей начнет[15] с Довженко, делавшего поэтические чудеса, такие как лента «Земля» (1930). Действительно, в раннем советском, достаточно идеологическом кино мало кто погружался в сферу духовного столь глубоко, умея превратить неказистый лозунг: «Будем здоровы с машинами», – в элемент искусства. Картина «Земля» принадлежит к сонму произведений о столкновении старого и нового времени, но Довженко совершает чудо. Фильм, состоящий из грубо нарезанных пейзажей и портретов крупным планом, начинает звучать, будто стихи. Точнее не так: лента в первую очередь производит впечатление поэтического произведения, и только потом внимательный зритель заметит, из каких простейших элементов она собрана. Ее можно сравнить с прекрасным стихотворением, завораживающим каждого читателя, но особое восхищение испытает тот, кто заметит, что оно написано с помощью лишь десяти букв алфавита.

Мир, подчиняющийся законам поэтического искусства, гармоничен, совершенен, априорно прекрасен, справедлив и наделен множеством иных добродетелей. Создавая такими средствами историю о коммунистической молодежи, Довженко возводит Васыля в ранг эпических, прекрасных героев, а идеологию – в разряд эталонов справедливости. С точки же зрения сюжета «Земля» – это вывернутая наизнанку «Смерть Ивана Ильича», а экранизация упомянутой повести Толстого долгое время будет заветной идеей Тарковского.

В том разговоре с Гуэррой режиссер назовет и Робера Брессона, достигшего, по его словам, удивительного сочетания простоты и глубины, подобно тому, как Бах сделал это в музыке, Леонардо – в живописи, а Толстой – в литературе. Тарковский отметит пышное и ясное барокко Федерико Феллини, упомянет Жана Виго, назвав его отцом французского кино, дальше которого никто не смог продвинуться во владении киноязыком. Не забудет он и о своем друге, удивительном, парадоксальном, поэтичном Сергее Параджанове, а также скажет, что вспоминает уроки Ингмара Бергмана всякий раз, когда принимается за новую картину.

Подобные перечни любимых режиссеров Тарковский будет озвучивать и записывать многократно. Частенько в них будут появляться имена Луиса Бунюэля, Кэндзи Мидзогути, чуть реже – Акиры Куросавы. Скажем, Эрманно Ольми Андрей вспомнит лишь единожды, а вот Альбера Ламориса не уважит ни разу, хотя его влияние на кинематограф Тарковского трудно не заметить, не говоря уж о том, что про увлечение Тарковского фильмами француза вспоминают многие его друзья. Здесь кроется примечательное свойство характера Андрея: чем ближе он подходил к почерку того или иного коллеги, тем меньше потом говорил о нем публично, будто опасаясь упреков в подражании.

Заметим, что отечественных кинематографистов в числе «авторитетов» Тарковский почти не называл. Более того, когда встал вопрос о публикации его книги «Запечатленное время», одной из непреодолимых претензий редакторов стало именно то, что автор, обильно рассуждая о западных режиссерах, совершенно не упоминает советский кинематограф, за исключением «Земли».

Упомянутые списки «фаворитов» Тарковского заметно менялись со временем, и, отчасти, были подвержены влиянию личных, не кинематографических факторов, но Микеланджело Антониони оставался одним из их завсегдатаев. Особенно часто Андрей вспоминал именно «Приключение», уточняя, что на примере этого фильма он сам понял, каких пределов условности может достигать действие в кино. Эта картина повлияла, а то и определила визуальный язык Тарковского, он не забывал об этом всю жизнь. Так, на римской встрече со зрителями в сентябре 1982 года режиссер скажет: «Говорят, что кино быстро стареет. Это неправда. Стареют только плохие картины. Я недавно пересмотрел один фильм… Это фильм Микеланджело Антониони „Приключение“. Он сделан достаточно давно, просто очень давно, но такое впечатление, что он сделан сегодня. Там нет ни грана фальши, ни грана того, что могло бы устареть. Черно-белый фильм, даже серый местами, но он не устарел».

Впрочем, влияние упомянутой ленты имело тотальный характер и достигло планетарного масштаба, определив то явление, которое принято называть артхаусом. Не будет большим преувеличением сказать, что Гуэрра и Антониони заложили основы интеллектуального, а в особенности – русского интеллектуального кино. Последнее обстоятельство обусловлено, в частности, упоминавшейся теплотой отношений между СССР и Италией, вследствие чего работы Микеланджело, хоть и с массой оговорок, но проникали в советский прокат[16].

«Ночь» и «Затмение» привнесли дополнительные черты, также ставшие системообразующими. В первую очередь, это построение кадра по принципам классической живописи, обильные заимствования из последней. Во-вторых, типаж главного героя-интеллигента. Желательно, чтобы он был представителем творческой профессии. В идеале, чтобы переживал кризис. По наследству от былых времен новому кино досталась вера в то, что лишь «поэту» под силу говорить о мире, но ничто не характеризует современность так, как его немощь и пустота строк.

В-третьих, между делом должны проскальзывать экзистенциальные диалоги. И, наконец, кульминационным событием следует делать не масштабный кроваво-любовный акт, но чтение каких-то текстов: потерянных писем, случайных книг, долгожданных статей, древних скрижалей. В словоцентричной России эта идея тоже упала на чрезвычайно благодатную почву.

Как и у Ассунты Спины, прежняя любовь умирает в сердце героини «Ночи». Фильм рисует перед зрителями атмосферу отношений. Страна мелькает походя, как бы случайно. Метафорические реплики об ушедшем времени, казалось бы, нарочито скользят мимо потрескавшейся романской архитектуры, но она все равно настолько пропитывает картину, что после просмотра создается ощущение, будто мы вернулись с прогулки по римскому району piazza Bocca della Verita. Как раз «Ночь» – фильм и об Италии, но фокус в том, что тело стриптизерши демонстрируется намного педантичнее, чем архитектура. Как у Борхеса, единственное слово, которое недопустимо в шараде с разгадкой «шахматы» – это «шахматы».

Есть чрезвычайно малый набор картин, которые, по словам Тарковского, он пересматривал перед началом работы над каждой следующей своей лентой. Это уже не список фаворитов и авторитетов, но скорее – перечень камертонов, в который входили «Семь самураев» (1954) Акиры Куросавы, «Назарин» (1958) Луиса Бунюэля и «Ночь» Антониони.

В «Затмении» можно обнаружить похожие сюжетные черты. Вновь прошедшая женская любовь… Но все же ночь и затмение – это две принципиально разные темноты. Ситуация, общество, люди, диалоги в третьем фильме порой болезненно противоестественны. Настоящая жизнь, полная чувств, страстей и эмоций, происходит только на бирже. Внезапная смерть делает мир торгов похожим на действительность. Впрочем, где здесь действительность?

Хоть Италия и попадает тут в кадр даже чаще, чем в «Ночи», персонажи больше рассуждают о Кении и том, сколь она прекрасна, разнообразна и полна чудес. Они отторгают антично-романское не потому, что не нуждаются, но как бы даже не догадываются о нем. Зевс в фильме – лишь кличка собаки. Впрочем, Риму от их отношения ни жарко ни холодно – он расстилается до горизонта, когда героиня летит на самолете. Люди замирают, словно куклы. Биржевой катаклизм страшен, как солнечное затмение для неандертальцев. Собственно, эта картина как раз про атомный палеолит.

Отдельно следует отметить финал фильма, в котором Виттория в исполнении Моники Витти будто бы покидает фильм, выходит за пределы кадра и более не появляется. Одна сцена сменяет другую. Через несколько видов нарочитой пугающей урбанистической пустоты Антониони дает зрителю надежду, возникает спина женщины, похожей на Витти, но… нет, это не она, ее мы больше не увидим.

Лента «Крик» оказывается чрезвычайно уместным «затактом» для рассмотренной последовательности «картин отчуждения», хоть и принципиально отличается от них[17]. В самом начале героиня Ирма узнает, что ее муж умер и, значит, она наконец может выйти за своего любовника Альдо. Казалось, они ждали этого семь лет, но как только новость приходит, женщина разрывает их отношения. Такому поступку можно найти массу объяснений, примечательно другое: именно Альдо становится главным героем, странником с личной драмой несоответствия между тем, кого он любит и тем, кто любит его. Впрочем, о том, что центральным персонажем будет именно он, можно было догадаться сразу, увидев, что его играет Стив Кокран – американскую звезду такой величины не пригласили бы на второстепенную роль.

Альдо не похож на других протагонистов Антониони. Во-первых, он не писатель, не переводчик, не творческий работник, не светский прожигатель жизни, а работяга. Во-вторых, он не совсем одинок, у него имеется дочь Розита, связь с которой, впрочем, носит почти условный характер. По крайней мере, ее существование не удерживает отца от последнего шага. В-третьих, у него есть качество, делающее Альдо едва ли не мифическим героем, своего рода дар, который оборачивается наказанием. Подобно Дон Жуану или Казанове он дьявольски привлекателен для женщин, но нужна ему только Ирма. Наконец, особо важно, что иные герои Антониони могут выживать в своей отчужденности, тогда как этот человек, завершив собственную «Одиссею», сводит счеты с жизнью. И тот крик, который дал название картине – это крик Ирмы.

В середине XX века эстетические масштабы итальянского кинематографа достигли такого размаха, что он все чаше стал обращаться к крупной литературе как первоисточнику. В числе признанных национальных мастеров этого жанра следует непременно назвать Пьера Паоло Пазолини и Лукино Висконти.

Висконти – это фундамент, один самых знаковых режиссеров итальянского кино. Есть мнение, будто неореализм берет начало вовсе не с фильма «Рим – открытый город», но с его картины «Одержимость» (1943), снятой двумя годами ранее. Одно из двух: он выступил либо родоначальником, либо предтечей.

Эта лента Висконти поражает воображение по многим причинам. Первейшая в том, что зрелость и совершенство формы, а также темп и лаконизм содержания мешают поверить, что это дебютная работа. Недаром многие критики называют «Одержимость» лучшим «первым фильмом» в истории кино. Частенько можно услышать и мнение, будто это вообще самая лучшая картина Висконти.

В основе сюжета лежит классика американской литературы, культовый и чрезвычайно кинематографичный роман Джеймса Кейна «Почтальон всегда звонит дважды». Идею поставить это произведение режиссеру подал его наставник, классик французского кино Жан Ренуар.

Когда говорят об экранизации книги Кейна, обычно вспоминают только два фильма – классическую ленту Тэя Гаррнета 1946 года, ставшую одним из образцов американского нуара, а также картину Боба Рейфелсона 1981-го с Джеком Николсоном в главной роли. Обе работы имеют то же название, что и роман, но по иронии судьбы эти ключевые фигуранты истории американского кино, снятые по выдающемуся произведению американской литературы, появились после того, как текст Кейна был основательно осмыслен режиссерами из Европы.

Первая его экранизация вышла во Франции под названием «Последний поворот» (1939). Ее автором стал Пьер Шеналь, заявивший о себе фильмом по роману «Преступление и наказание» (1934). Картина по книге Кейна знаменовала пик карьеры и середину творческого пути Шеналя. Иными словами, это был далеко не дебют и вовсе не итоговая работа. Ренуар видел ленту Пьера и подметил неиспользованные кинематографические перспективы, которые предоставлял первоисточник.

Подобно Джеймсу Джойсу в литературе, фильмом «Одержимость» Висконти нанесет сокрушительный удар по жанровым условностям. «Нанесет» именно в будущем времени, поскольку ясно это станет существенно позже. Несмотря на то, что картина снята сообразно принципам неореализма, итальянское кино в ней не выдает практически ничего. Фильм Висконти вполне может сойти за классику американского нуара, если закрыть глаза на имена героев и топонимов, а также изрядное количество солнечных сцен с виноградниками. Это впечатление многократно усиливается музыкой Джузеппе Розати, которая под стать «черному жанру».

Вдруг сцена головокружительного бегства героя по черепичным крышам настолько итальянская, насколько это вообще возможно. Зрители в мгновение ока переносятся на Апеннинский полуостров. Это простой и очень наглядный пример киноволшебства, которое ввел в обиход Висконти.

В «Одержимости» есть значительные удачи, выгодно выделяющие картину на фоне других экранизаций романа. Это и решение образа девушки-балерины, и пронзительный финал, да и само название. Здесь опять все тот же прием шарады: автор романа использовал понятие, которого нет в тексте. Никакой человек «с толстой сумкой на ремне» у Кейна не появляется. «Как и почтальон, провидение всегда звонит дважды», – поясняет писатель свою идею, которая прекрасно работает в книге, но не в кино. Даже название «Последний поворот» оказывается более оправданным, чем перенос слов с обложки на экран.

Далее Висконти ставит, в частности, «Белые ночи» (1957) Достоевского, а в 1960 году снимает одну из главных своих работ – фильм «Рокко и его братья», монумент итальянского реализма. Не «нео…», но действительности в значительно более широком смысле.

Принято думать, будто в основу картины лег роман Джованни Тестори «Мост через Гизольфу», однако литературный фундамент ленты куда обширнее: в него входят и другие произведения итальянских писателей, а также – сам Висконти это неизменно подчеркивал – романы «Идиот» и, как нетрудно догадаться, «Иосиф и его братья» Томаса Манна. Стоит отметить, что об экранизации этих двух книг мечтал и Тарковский.

Картина Висконти, как и многие другие итальянские фильмы периода резкого ускорения истории, касается различий между южанами и северянами, между простыми традиционалистами и теми, кто делает ставку на деньги. Однако это лишь одна из затрагиваемых тем. Другая – укоренившееся, архаичное устройство семьи, как социальной структуры.

Именно роман Томаса Манна сыграл определяющую роль для характера одного из главных героев – Рокко Паронди, потому что все-таки он больше Иосиф Прекрасный, чем князь Мышкин, хотя и нотами последнего пренебрегать не стоит. Эту роль исполняет Ален Делон. Семья Паронди – мать и четверо сыновей – переехала в Милан, где уже поселился пятый брат. Один лишь Рокко считает, что они погнались за иллюзией, ведь вслед за Иосифом он обладает даром предвидения: «Именно там, на юге, жизнь у нас должна быть лучше… Мне не удастся найти свое место в городе». Он говорит это несмотря на то, что если кто-то из братьев Паронди и добивается успеха, то именно Рокко. Удача сопутствует ему решительно во всем. Почему? Потому что он прекрасен. В этом важная нить книги Манна: никакие злоключения не берут Иосифа, он может смело падать, закрыв глаза, поскольку неведомые руки непременно подхватят его и спасут.

Рокко бросается исправлять любые пороки и ошибки своих братьев, он винит себя решительно во всем, и вот здесь в нем проступает князь Мышкин. Не имевший собственных амбиций герой оставляет все свои дела, чтобы каждый вечер водить непутевого Симоне (в котором, к слову, проступают определенные черты Парфена Рогожина) на занятия по боксу, ведь тренер сказал, будто у того есть способности. Рокко возвращает украденное братом, хранит его тайну. За всю семью он отдает долг родине, отправляясь служить в армии. Он мирит мать с другим сыном, Винченсо, а также с его женой. Наде, возлюбленной Симоне, герой озвучивает свои жизненные принципы, будто позаимствованные у Иосифа: к миру нужно испытывать доверие, а не страх.

Увлекшийся этой девушкой, а также выпивкой и курением, непутевый брат саботирует боксерский поединок, и тогда Рокко, чтобы спасти его от позора, выходит на ринг. Тут-то и выясняется, что если у Симоне имелись способности, то у прекрасного Паронди – не меньше, чем божий дар. Он боксирует феноменально, но ему не нравится этот спорт, поскольку такой человек, разумеется, против насилия. Когда на бой выходил Симоне, зрители его ненавидели, освистывали, даже если он побеждал, Рокко же вызывает безоговорочное обожание публики.

В важном поединке тренер настойчиво убеждает его бить противника в больной глаз. Почти святому боксеру немыслимо тяжело причинять боль, но он следует совету наставника, и здесь важно понять почему. Причина в том, что семья превыше всего, а значит, необходимо побеждать за брата. Чем лучше он будет драться, тем нужнее окажется тренеру и наверняка сможет заставить того взять спивающегося Симоне обратно в секцию. Впрочем, ничто не идет по плану. Ближе к финалу Рокко подписывает долгосрочный контракт, чтобы выплатить баснословные долги брата и тем самым привязывает себя к ненавистному спорту навсегда.

Он преуспевает не только в боксе… Если, конечно, описанную выше ситуацию можно назвать успехом. Надя, расставшись с Симоне, влюбляется в него. Стоит ли, в свою очередь, расценивать это как благо? Тоже вряд ли, ведь в результате падший брат решает, что «святоша» отнял у него все. Ничто не вызывает такую зависть, как божье благоволение. Симоне насилует Надю на глазах Рокко и избивает его самого. Казалось бы, это конец, но настоящий праведник не отвернется от брата. «Только человек, доведенный до отчаяния, мог сделать то, что сделал он», – объясняет прекрасный Паронди девушке. «Только трусливый и жестокий человек», – парирует она, и в этом видится больше правды. Потом Надя добавляет важные слова: «То, что вчера было красивым и правильным, сегодня стало виной». Праведный до юродивости герой считает, что она должна вернуться к Симоне, поскольку падший брат нуждается в ней больше. Икона святого Рокко висит у матери Паронди в комнате, но такой же чистый человек есть у нее в семье. Заметим, что в фильмографии Тарковского тоже встречаются подобные персонажи.

Безусловно, предложение выглядит патологией, но девушка любит Рокко, потому поступает так, как он сказал. Однако план праведника вновь не выдерживает проверки жизнью. Изнасилование нельзя сбросить со счетов, и все идет к катастрофе. Симоне падает ниже и ниже, Надя значительно ускоряет этот процесс и, по сути, губит ненавистного Паронди, а потом еще и гибнет от его рук.

Дистанция между братьями на тот момент уже такова, что они находятся будто на разных полюсах бытия и не могут взаимодействовать. Никакого триумфа Рокко Прекрасного нет, он абсолютно бессилен. Порядок в семье пытается навести младший брат Чиро, чьими устами говорит сам Висконти: позиция Симоне порочна, но и модус поведения праведника ненормален.

Реализм в этом фильме достигает эпического, библейского размаха, что стало для многих зрителей шокирующим откровением. Картина подверглась жестокой цензуре и была сокращена более чем на четверть. Особенно оскорбились миланцы, которые восприняли происходящее на свой счет и бойкотировали ленту.

Тем не менее после этого нашумевшего фильма среди зрителей был проведен опрос о том, экранизацию какого романа в постановке Висконти они хотели бы увидеть. С большим отрывом победили две тематически близких книги: «Будденброки» Томаса Манна и «Леопард» Джузеппе Томази ди Лампедузы. Трудно описать, насколько автор этих строк сожалеет о том, что режиссер так и не снял «Будденброков». Произведение Манна экранизировалось пять раз – четыре в Германии и один в СССР. Отголоски этого текста, имеющего подзаголовок «История гибели одной семьи», можно услышать в другом шедевре маэстро – «Гибели богов» (1969), но, выбрав «Леопарда» (1963), он не прогадал и создал картину, которая многими изданиями включается в сотню лучших фильмов всех времен и народов. Эта работа принесла Лукино его единственную «Золотую пальмовую ветвь».

Зрительский интерес к ленте подогревался еще и происхождением режиссера, а также автора романа. Висконти был потомственным герцогом, а ди Лампедуза – князем, и то, как один аристократ экранизирует другого, вызывало базарный ажиотаж.

Картина представляет собой отчаянную попытку легендарной римской студии «Titanus» сделать блокбастер с голливудским размахом и ворваться, наконец, на американский кинорынок. Попытка провалилась бы полностью, если бы затею не поддержала компания «Fox». Исполнителем главной роли благородного сицилийского аристократа, прозванного Леопардом, Висконти видел Лоуренса Оливье. Этому не суждено было случиться, и тогда возникла совершенно фантастическая идея, что играть князя Салину будет Николай Черкасов, знакомый великому итальянцу по его любимым фильмам Эйзенштейна. Однако «Fox» обеспечила участие Берта Ланкастера, и вопрос с выбором исполнителя был закрыт.

В Америке картина позиционировалась в качестве «сицилийского вестерна» и совершенно не была воспринята, поскольку не вписывалась ни в заявленные жанровые рамки, ни в представления местных зрителей об исторической саге. Сюжет про уход патриархальной, традиционной Италии в небытие, про то, что на смену благородному аристократу приходят проворные и вульгарные буржуа-временщики, не находил отклика в американский сердцах. Это была беда Старого Света.

Начиная с «Леопарда», Висконти взял курс на эстетизацию декаданса и угасания, что вовсе нельзя назвать уходом одного из отцов-основателей неореализма от действительности, поскольку ничего более насущного не существовало. В событиях Рисорджименто вековой давности, происходящих в фильме, явно возникала та же эйфория на фоне полнейшей политической нестабильности и слышалась узнаваемая поступь предыдущего «нового человека». Князь Салина заявляет: «Мы были леопардами и львами. Нам на смену придут шакалы и овцы. И все мы: леопарды, львы, шакалы и овцы продолжим считать себя солью земли». Это почти чеховское перечисление (а Висконти неоднократно ставил Чехова в театре) помогает посмотреть на картину, как на своего рода аналог монументальной «Жизни животных» Брема. Главный герой – статный, красивый и царственный – действительно похож на леопарда. Шевалье – обаятельный увалень-коала. Отец Анжелики – довольно бледный попугай. Сама Анжелика – павлин, обладающий выдающимся оперением, но рот ей лучше не открывать. Танкреди – яркая и красивая рыбка, которую беспрестанно мотает течением. В батальных сценах солдаты напоминают муравьев. На балу дамы ведут себя, как мартышки. Этот фильм – атлас-определитель представителей новой фауны.

Главная сцена – это бал в финале, во время которого князь Салина обращает внимание на картину, изображающую человека на смертном одре. Вновь живопись используется в качестве эстетического сигнала. Леопард покидает торжество. Он не умирает в кадре, но лишь удаляется по пустынной улице. И, видит бог, ничего более трагичного на Сицилии произойти не могло. Князь Салина – это сам Висконти, последний представитель классической европейской культуры в кино.

Одним из наиболее значительных поздних фильмов режиссера стала лента «Семейный портрет в интерьере» (1974), которую он снимал, будучи уже тяжело больным. На площадке маэстро находился в инвалидном кресле и часто прерывал работу. Об этом фильме невозможно не упомянуть в настоящей книге, поскольку, загадочным образом, он чрезвычайно похож на «Ностальгию», разве что ускоренную в три раза. Обстоятельства создания же роднят ее с «Жертвоприношением».

Аналогии с предпоследним фильмом Тарковского касаются вовсе не сюжета, хотя и здесь есть о чем поговорить. Но если сравнивать эти работы с точки зрения пластики и кадра, его композиции, использования лестниц, дверей и переходов между помещениями, привлечения языка и образцов живописи, флешбэков, если вспомнить сцену с разрушающимся потолком[18], то само собой напрашивается предположение о влиянии «Семейного портрета в интерьере» на «Ностальгию». Впрочем, слишком уж эффектно маскируется это разницей в темпе, действии и цветности, ведь едкая палитра Лукино слишком радикально отличается от аскетичной гаммы и низкого контраста, которые предпочитал Тарковский. Тем не менее тот факт, что Андрей впоследствии будет награжден за «Ностальгию» премией Висконти, приобретает едва ли не мистический оттенок.

В центре «Семейного портрета в интерьере» – сугубо частная история, одиночество старого профессора, которого играет тот же Берт Ланкастер. В данном случае она не обобщается до таких масштабов, как в «Леопарде». В «башню из слоновой кости», которую герой избрал местом своего добровольного заточения, врываются внешние обстоятельства в лице маркизы Брумонти и ее свиты. Ситуация на грани невыносимости: в убежище аскета возникает очаг витальности и порока – того самого, от чего он пытался скрыться. Положение главного героя «Ностальгии», оказавшегося на чужбине Горчакова, весьма похоже по градусу конфронтации внешнего и внутреннего. Обоих снедает тоска, хоть и разной природы. Русский гость находит родственную душу в Доменико, профессор – в любовнике маркизы Конраде Хюбеле. Все четыре героя погибают, хоть с персонажем Ланкастера это происходит сразу после титров. Сопоставление фильмов можно продолжать, но оставим это читателю.

Кинокритик Михаил Трофименков метко окрестил Висконти «утомленным могильщиком европейской культуры». На следующем витке истории кино то же можно сказать о Тарковском.

В качестве соавтора сценариев и ассистента на площадке Лукино начинал еще один основоположник неореализма – Джузеппе Де Сантис. Об этом режиссере вспоминают значительно реже, чем он того заслуживает, а ведь, например, Жан-Люк Годар отмечал: «Де Сантис открыл для нас новые возможности киноязыка, но сам замолчал. Как Прометей, он дал нам огонь, и свет этого огня озарил нашу дорогу». Действительно, за последние двадцать пять лет жизни Джузеппе не снял ни одной картины, тогда как в начале пути выпустил целых двенадцать за четверть века.

Выбирая произведения из его фильмографии, в первую очередь хочется поговорить о ленте «Люди и волки» (1956), как о забытой жемчужине итальянского кино, имеющей, помимо прочего, отношение и к нашей истории. Эта работа стала полнометражным дебютом для начинающего сценариста Тонино Гуэрры. Фильм цветной, очень яркий, что характерно для той поры – уж если использовать цвет, то на всю катушку. Впрочем, подобное колористическое решение имело и другие причины – создание смыслового контраста: бушующе свежий визуальный ряд складывается в весьма архаичную историю. Действие происходит в конце XIX-го – начале XX века в регионе Абруццо, то есть в центре Апеннинского полуострова. Хотя место, вокруг которого разворачиваются события – городок Вискьо, – вымышленное. Его название переводится, как «омела» – вечнозеленое растение-паразит, развивающееся за счет других, чаще всего – более крупных деревьев, сосущее из них воду и соки. Именно так позиционирует человека в природе режиссер. Заметим, что другое значение этого слова – «приманка».

Итальянские кинематографисты не так часто используют вымышленные топонимы. Вероятно, Антониони через Гуэрру подхватил эту идею именно у Де Сантиса.

Жители Вискьо очень страдают от нападений волков. Особенно много несчастий звери приносят в зимнее время, когда свирепеют от голода. Из фильма зрители узнают, что тогда была особая профессия – волчатник, наемный охотник. Это ремесло уходит в далекую древность, настоящий реликт. Ни один из современных итальянцев, с кем автору этих строк довелось беседовать на данную тему, даже не подозревал о его существовании.

Бывает, что волчатников нанимает кто-то из богачей для охраны собственного стада. А случается, что его приглашает целый город, лишь бы избавиться от третирующего людей зверя. В случае удачи труп волка выставляется напоказ, и тогда жители несут охотнику дары в качестве платы. «Волчье вымогательство», – так называют эту процедуру местные скупердяи. Но вот в чем штука, настоящие волчатники оказываются похожими на зверей в большей степени, чем на людей. Среди них есть те, кто лишь сравнивает себя с волками, и те, кто ими является. Встречаются благородные свободолюбивые мастера, дикие скитальцы, занимающиеся ремеслом из восхищения природой, а бывают обаятельные проходимцы, желающие нажиться на чужой беде.

В картине переплетаются человеческие и волчьи жизни и семьи. Кажется, будто Де Сантис видел свою задачу в том, чтобы продемонстрировать их видовые особенности. Это классическая драма с элементами трагедии. Особо достоверно удается представить несчастье нищеты. Простой и поразительно складный фильм. На глазах зрителей традиция начинает гибнуть, кто-то их местных уже отказывается участвовать в «волчьем вымогательстве», поскольку собирается переезжать в Америку. Какое ему, в сущности, дело до зверей и даже до земли предков? Ясно, что вскоре волчатники «вымрут», как вымрут и волки в центре Италии.

Де Сантис поставил картину при участии режиссера Леопольдо Савоны, но уж об этом соавторе вспоминают еще реже. Более того, эта лента совместного итало-французского производства. В создании «Ностальгии» также будет участвовать Франция. Вдобавок, фильм Тарковского мог иметь ту же структуру – итальянское «тело» и французскую «голову», ключевую звезду. В «Людях и волках» такой «головой» стал Ив Монтан, чрезвычайно уместный в роли бесчестного, нокатегорически неотразимого волчатника, который по ходу сюжета становится благородным волком.

О Де Сантисе нельзя не вспомнить в настоящей книге еще по одной причине: он снял картину «Они шли на восток» (1964), ставшую первой в истории итало-советской лентой. Эта работа проторит дорогу и «Красной палатке» (1969) Михаила Колотозова, и «Ватерлоо» (1970) Сергея Бондарчука, а также многим другим, включая Тарковского. Да и сам по себе фильм примечателен, поскольку рассказывает о событиях Второй мировой войны с позиций итальянской армии. Иными словами, совместно с СССР была снята картина о солдатах, сражавшихся на стороне гитлеровской Германии.

Обойти вниманием и такую фигуру, как Пьер Паоло Пазолини совершенно невозможно. Режиссер, а также писатель и поэт… Впрочем, скорее наоборот: поэт, писатель и режиссер, хотя дискуссии о том, что первично в его творчестве, все не утихают.

Он дебютировал в кино чрезвычайно поздно, в тридцать девять лет, будучи уже состоявшимся литератором, сочинившим, помимо прочего, множество сценариев. Хотя стоит подчеркнуть, что большинство из них, во-первых, создавалось в соавторстве, а во-вторых, представляло собой инсценировки и адаптации чужих произведений. В частности, Пазолини сотрудничал с Феллини. В коллективе из четырех коллег они сначала работали над либретто «Ночей Кабирии» (1957) по роману Марии Молинари, а потом впятером над «Сладкой жизнью» (1960).

На режиссерский путь Пьер Паоло ступил с фильмом «Аккаттоне» (1961), снятом по оригинальному сценарию, хотя в нем угадываются черты его собственных романов «Жестокая жизнь», «Лихие ребята», а также других литературных произведений. Соавтором выступил Серджо Читти, немало поработавший с Пазолини и Этторе Сколой.

Тарковский редко упоминал Пьера Паоло, но когда все-таки говорил о нем, то называл в числе обязательных к просмотру картин именно эту, наряду с «Евангелием от Матфея» (1964), о котором речь пойдет далее.

Уже в «Аккаттоне» режиссер создает четкое эпическое измерение, хотя сюжет и не имеет конкретной мифической или фольклорной первоосновы. По большому счету, история зиждется на простых криминальных эпизодах, а массивное размашистое название в духе греческой трагедии переводится с итальянского как «нищий» и является, при всей благозвучности, довольно уничижительным прозвищем главного героя, сыгранного Франко Читти – одним из любимых актеров Пазолини и братом Серджио.

Аккаттоне – писаный красавец, будто ожившая римская статуя. Заметим, что этот момент роднит обсуждаемый фильм с «Криком» Антониони, а также, отчасти, с «Рокко и его братьями» Висконти. Но три режиссера из сходной отправной точки движутся совсем в разные стороны.

Девушка Аккаттоне торгует собой для того, чтобы содержать его. В этом нет решительно никакого трагизма, которым неизбежно наполнил бы подобную ситуацию русский автор. Напротив, возникает абсолютное смирение. А что ей делать, если ее мужчина – красавец, с лицом, словно высеченным из камня?!

Так во всем. Голод в картине присутствует вовсе не в местечковом смысле некой «темной полосы», но в первобытном понимании, а потому он становится непоколебимой судьбой. Если речь идет о любви, то она предстает в форме хтонической стихии, не знающей рамок нравственности, и Аккаттоне ворует медальон у собственного маленького сынишки лишь для того, чтобы подарить туфли понравившейся девушке. Эта барышня отличается от остальных не столько внешностью, сколько тем, что называет «нищего» его настоящим именем Витторио, а в мифах, как известно, знание подлинного имени дает реальную власть.

Ощущение эпичности сюжета многократно усиливается тем, что фильм построен на крупных планах, созданных по образцам тосканской литургической живописи, а также монументальной музыкой Баха. Быть может, именно благодаря «Аккатоне» Тарковский когда-то оценил ее кинематографический потенциал. Но особое значение работе Пазолини придают фантастические сцены предчувствия смерти и самой смерти главного героя – образцы воплощения перехода в иной мир на экране.

По мнению многих киноведов, эта картина положила конец неореализму, тогда как расшатывать его начала еще лента Федерико Феллини «Дорога» (1954). Впрочем, связывать купирование жанра только с этими двумя произведениями было бы слишком наивно. Тем не менее доля правды здесь есть, недаром Феллини и Пазолини включили в «Сладкую жизнь» игривый вопрос, задаваемый американской кинозвезде: «Скажите, жив еще итальянский неореализм?»

Совершенно очевидно противопоставление «Сладкой жизни» и «Жестокой жизни» – романа Пьера Паоло, который, отчасти, лег в основу «Аккаттоне». Но все-таки лишь от очень малой части. При этом буквально в то же самое время была сделана одноименная экранизация книги Пазолини, главную роль в которой тоже сыграл Франко Читти. Режиссерами «Жестокой жизни» (1962) выступили Паоло Хеуш и Брунелло Ронди.

Так или иначе, многих в итальянском обществе удивил и озадачил переход Пьера Паоло – одного из самых тонких и мастеровитых поэтов и писателей своего времени – из словесности в кино. Однако он и здесь оказался новатором, став не столько продолжателем национальных традиций, сколько основателем собственной ветви киноискусства, развивающейся до сих пор. На самом деле, литературу он не бросил, потому для многих последующих фильмов обращался к книгам. Как правило, к широко известным текстам – мифам, эпосам, религиозным сочинениям, канонической классике. Это создавало дополнительное свойство, способ восприятия, угол взгляда на его картины: порой зрителя увлекал не сюжет, который образованному человеку был известен заранее, а наблюдения за бурными метаморфозами первоисточника.

Третья лента Пазолини стала чрезвычайно амбициозным шагом. О фильме «Евангелие от Матфея» он сам писал[19]: «Я читаю Евангелие как марксист… Фарисеи – это представители правящего класса того времени, проповедь Христа я воспринимаю как революцию, которая в те времена могла быть осуществлена единственным возможным способом – посредством слова, без помощи пушек». Таким образом, в этой ленте Пьер Паоло соотносил коммунистические принципы с христианской доктриной. Впрочем, этим его теорема о тотальном уравновешивании не ограничивалась. Если принимать во внимание базовые законы иконописи, то «Евангелие от Матфея» также примиряет старое и новое, живопись и кино, причем, давая каждому своеобразное преимущество над «противником»: изобразительное искусство обладает цветом (картина Пазолини черно-белая), тогда как кино – движением.

Поражает и мастерство режиссера в выборе исполнителей. Пьер Паоло нередко привлекал непрофессиональных артистов, он снимал лица, а не навыки. Кстати сказать, этот принцип был известен Тарковскому, и на главную роль в своем студенческом фильме «Сегодня увольнения не будет» (1959), которую в итоге исполнил Олег Борисов, он хотел пригласить человека «с улицы», мотивируя это тем, что так «снимают итальянцы».

В ленте Пазолини персонажи Нового Завета, вопреки канонам иконографии, несут на себе печать несовершенства. Изображенные без прикрас, они неожиданно вызывают больше доверия и восторга. Если религиозный зритель представляет себе тексты проповедей и проговаривает их про себя вместе с героями – эффект присутствия усиливается многократно. Мы попадаем в царские покои Ирода, с берега Иордана наблюдаем за Иоанном Крестителем. По секрету нам показывают даже божественные чудеса, совершаемые Христом. Текст Евангелия описывает их читателю, но у очевидца масса преимуществ.

Существует хрестоматийная история о том, что на роль Иисуса режиссер хотел пригласить Евгения Евтушенко. Идея выглядит фантастической, с оттенком безумия, но насколько Пазолини должен был чувствовать специфику личности советского поэта, пишущего на неизвестном ему языке, чтобы тогда, в шестидесятые годы, ему пришла в голову подобная мысль… По слухам, Евтушенко не выпустили на съемки в Италию.

Теория перцепции сюжетных историй уделяет особое внимание ассоциированию зрителя с кем-то из действующих лиц. При просмотре «Евангелия от Матфея» очевидец оказывается в самой гуще событий, но он, конечно, не персонаж. Он – безымянный, не называемый авторами член паствы, стоящий на площади или у Голгофы. Удивительный эффект присутствия, возникающий в этом фильме, абсолютно недоступен новаторским технологиям виртуальной реальности.

Но есть один момент, делающий эту картину особенной именно для Тарковского. Дело в том, что в сценах казни Христа роль Девы Марии сыграла Сузанна Пазолини, мать режиссера. Кто знает, может отчасти здесь коренится идея Андрея о том, чтобы снять свою маму Марию Вишнякову в «Зеркале».

Отдельно следует упомянуть чрезвычайно эклектичное музыкальное оформление фильма. Пьер Паоло использовал произведения Баха и Моцарта, фольклор Конго и Бразилии, блюзы дельты Миссисипи, звучит также негритянский спиричуэлс «Sometimes I Feel Like a Motherless Child»[20] в исполнении легендарной Одетты. Особенно много русских композиций: от православных хоровых песнопений и народной баллады «Ах ты, степь широкая» до революционного реквиема на слова Архангельского «Вы жертвою пали в борьбе роковой», а также двух произведений, написанных Прокофьевым для картины Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) – «Русь под игом монгольским» и «Крестоносцы во Пскове». Так вся мировая культура у Пазолини адсорбируется религиозным сюжетом. В каком-то смысле, этот художественный процесс – обратный по отношению к историческому.

Поворотной работой в фильмографии режиссера стала лента «Птицы большие и малые» (1966), в которой критике подвергаются не только католичество и коммунизм, но и идеи, как таковые. Удивительная притча о путешествующих отце и сыне – а какие еще существуют надежные связи между людьми? – которые постоянно оказываются в опасных ситуациях, участвуют в конфронтациях с внешним миром, сталкиваются с огромным множеством проблем, за исключением единственной – конфликта отцов и детей. Они никогда не ссорятся между собой, и именно это помогает им преодолевать препятствия.

Действие фильма, казалось бы, начинается в настоящем, но Пазолини остается верен своему пристрастию к мифу, и вот герои получают задание от самого Франциска Ассизского – донести слово Божье до птиц небесных, больших и малых. Не будем раскрывать, как это происходит, отметим лишь, что идея общения с воробьями головокружительна. Вообще, лента блещет россыпью оригинальных сюжетных, стилистических и технических ходов, которые могли прийти в голову только такому мастеру, как Пазолини, начавшему свой путь в кино уже зрелым автором, а потому имевшему существенно более широкое и менее зашоренное мышление. Чего стоят одни начальные титры, реализованные в виде песни! Парафраз русской «Катюши», который написал композитор Эннио Морриконе, забыть вообще невозможно!

Акцентирование отношений отца и сына, личность святого Франциска – все это тесно связывает фильм «Птицы большие и малые» с творчеством Тарковского, но не менее примечательны параллели и со следующей работой Пазолини – картиной «Теорема» (1968). В ней появляется то, что Андрей впоследствии будет называть «микропейзажем». Еще герой читает повесть «Смерть Ивана Ильича» Толстого, об экранизации которой Тарковский размышлял долгие годы. Более того, в каком-то смысле «Теорема» – это «мостик» от кинематографа Андрея к кинематографу столь любимого им Довженко.

В этом фильме, то бессловесном, то, наоборот, крайне многословном, но неизменно наполненном фоновыми звуками, Пазолини будто бы ищет свой язык и находит его. Отъезд одного персонажа принципиально меняет мир для многих, и некогда цельная история разваливается на совокупность независимых, сугубо индивидуальных сюжетов. Их объединяет то, что чудеса и страсти в религиозном смысле становятся элементами повседневности. Колебания пафоса происходящего подчеркиваются музыкой – звучит то мелодический авангард Морриконе, то литургическая классика.

В этом немудрено увидеть окончательный переход режиссера к магическому реализму, но из головы не выходит название: в чем же, собственно, теорема? По признанию самого автора, своим фильмом он, действительно, хотел представить едва ли не математическое доказательство тождественности марксизма и религиозной мифопоэтики. Необходимо отметить, что через призму этой задачи часто смотрят и на другие ленты Пазолини, из-за чего возникает слишком однобокая картина.

Внимательный зритель наверняка отметит, что сцена с Эмилией снималась в том же месте, что и эпизод с сыном Аккатоне, но на этот раз та же локация предстает в цвете. Так Пьер Паоло «обживает» Италию, преобразуя ее в собственную кинематографическую реальность.

После просмотра фильма «Медея» (1969) с оперной дивой Марией Каллас в главной роли, кажется, будто лента довольно серьезно отличается от одноименной трагедии Еврипида и прочих изложений жития колхидской царевны-колдуньи. Но ведь миф – на то и миф, у него может не быть первоисточника, и произведение Пазолини просто становится с классиками в один ряд.

Помимо сюжетных новаций, созданная Пьером Паоло костюмированная картина несет печать просвещенного и трезвого взгляда XX века, проводником которого становится Хирон – кентавр-воспитатель Ясона – исполненный блистательным французским артистом русского происхождения Лораном Терзиеффом.

Этот персонаж разъясняет все! Создается впечатление, будто он ведет не только Ясона, не только зрителей, но и самого режиссера. Нет-нет, да заявит кентавр, существо из древнегреческого мифа, что никаких богов на самом деле не существует. Или сообщит, что в этой истории «слишком много деяний, но нет мыслей». Обладая даром предвидения, Хирон определяет и сюжет, предупреждая своего подопечного, что дядя отправит его за чем-то «вроде золотого руна». Может быть, весь древний мир, это не более чем иссиня-черный сон мудрого кентавра?

Неожиданная находка Пазолини, связанная с этим персонажем, заключается в том, что он появляется то в обличии получеловека-полуконя, то в виде обычного мужчины. Именно так, надо полагать, его воспринимал Ясон. Зрители же, видящие Хирона подобным образом, по аналогии становятся его подопечными, которых он научит понимать происходящее.

Всю трагедию Медеи кентавр объясняет в двух предложениях: «Женщина из античного мира попала в мир новый, не признающий ее ценностей. Ее просто занесло не туда». Но ведь тот, кого «занесло не туда», не обязательно будет немощным на новом месте. Напротив, он может оказаться слишком могущественным, и это ничуть не меньшая трагедия.

Отделение античности от основного времени повествования – одна из важных черт этого фильма. Произведение излагает не конкретную древнюю протоисторию: за сюжетом проступает колоссальное пространство забытых и величественных событий, в которых вполне могла бы участвовать Медея, но ее «занесло не туда».

Амбивалентность – важнейшая отличительная черта почерка Пазолини, и именно эта картина полнится подтверждениями тому. Одно из ключевых связано с финалом. Зрителю представляется несколько трагических версий развития событий, каждая из которых может на деле оказаться лишь сном колхидской царевны. Подобного рода игра со временем стала основой плетения кинематографического полотна для многих режиссеров, в том числе и для Тарковского в «Жертвоприношении». Она сформировала базу для отдельной ветви киноведения – психоанализа кино. Пьер Паоло же использует этот прием походя, наряду со множеством других находок, не заостряя на нем внимания, будто здесь вообще нет ничего особенного. Примерно так же он относится и к пространству, ведь существенная часть сцен снималась на соборной площади в Пизе, но известная башня ни разу не попала в кадр. Ни к чему.

Заканчивая разговор о Пазолини, следует вспомнить и его так называемую «трилогию жизни», которую составляют фильмы «Декамерон» (1971), «Кентерберийские рассказы» (1972) и «Цветок тысяча и одной ночи» (1974). Уже само название триумвирата, в купе с выбором легших в основу произведений, вызывают вопросы. Почему «трилогия жизни» – набор экранизаций? Почему картины сняты именно по сборникам «сказок», устных по происхождению, разношерстных по сюжету и порой сомнительных с точки зрения морали?

Подобно крупнейшему писателю-реалисту Бальзаку, Пазолини исходил из невозможности прямого выражения, непосредственного предъявления «истины», «действительности», «жизни». Для того чтобы прикоснуться к подлинному бытию в его завораживающей сложности и удивительном многообразии, французскому писателю потребовалось создать более ста тридцати романов, повестей и трактатов, составляющих «Человеческую комедию». Аналогично, Пьер Паоло использовал семь новелл итальянского Ренессанса, восемь среднеанглийских поэтических сюжетов из незавершенной книги, сдобренных множеством признанных образцов арабской фольклорной экзотики. Заметим, что у Бальзака и Пазолини в историях проступает некое единообразие. Так может быть в том, что у них повторяется, и заключена инвариантная суть жизни?

Многие итальянцы брались экранизировать «Декамерон». Еще до ленты Пьера Паоло вышел альманах «Боккаччо-70» (1962), в котором Марио Моничелли, Федерико Феллини, Лукино Висконти и Витторио де Сика представляли современную интерпретацию классических сюжетов земляка. После Пазолини это делали Паоло и Витторио Тавиани. Их «Декамерон» (2015) существенно более академичен. Впрочем, нужно понимать, что братья снимали свою картину, будучи почти вдвое старше.

В череде экранизаций одного их важнейших текстов Возрождения работа Пьера Паоло занимает особое место. Именно потому в Италии фильм Тавиани вышел в прокат под названием «Чудесный Боккаччо», а для самой постановки режиссеры не взяли ни одной из тех новелл, которые использовал Пазолини. Название «Декамерон» в итальянском кино навсегда закреплено именно за ним.

Итак, каждый из литературных первоисточников «трилогии жизни» представляет собой сборник историй, объединенных некой сюжетной оболочкой, предлагающей читателю объяснение того, почему герои начали рассказывать друг другу эти сюжеты. Нужно сказать, что с оболочками Пьер Паоло поступает ничуть не менее вольно, чем с основным содержанием. Так жизнелюбивый и оптимистичный «Декамерон» Пазолини лишен чумного трагизма, который толкает трех юношей и семь девушек на краю бездны повествовать друг другу о любви. Люди с красивыми телами и ужасными зубами существуют в сюжете без причины, они могли пригрезиться в любой исторический момент при произвольных обстоятельствах. Именно пригрезиться! В каждом фильме трилогии имеется ключевая мысль: то ли эпиграф (хоть и озвучиваемый чаще в конце), то ли манифест. В финале «Декамерона» ее произносит живописец, которого играет сам режиссер: «Зачем создавать произведения, если так приятно просто мечтать о них».

В «Кентерберийских рассказах» Пазолини оригинальной оболочкой не пренебрегает: история о паломниках, держащих путь в Кентербери и встретившихся в трактире, по крайней мере, озвучивается. Но буйство сюжетных переходов в картине куда пышнее, чем в книге. Не говоря уж о том, что Пьер Паоло, исполняющий роль Чосера, сам придумывает один из сюжетов.

В отличие от предыдущей ленты, отдельные «Кентерберийские рассказы» не чужды мистики. Она с необходимостью возникает в «трилогии жизни». Наиболее ярким примером истории, в которой латентно участвуют неведомые силы, является новелла о смерти под деревом. Следующий фильм пойдет еще дальше в этом направлении.

Дотошный зритель может заметить совершенно немыслимые для Средневековья цвета костюмов или то, что герои играют с современным мячом, куда более прыгучим, чем древний аналог. Но вопрос об исторической или какой-нибудь иной достоверности вряд ли уместен. Пазолини, не дрогнув, жертвует чем угодно ради своего божества – красоты, достигая апогея ее воинственности в монументальной заключительной сцене, представляющей собой будто бы кинематографическое воплощение образов Босха. Фраза-манифест, которая вновь звучит в последнем кадре, это подтверждает: «На этом я завершаю „Кентерберийские рассказы“, цель которых лишь в удовольствии рассказывать».

В фильме «Цветок тысяча и одной ночи» эпиграф звучит уже в самом начале, впрочем, дабы не выбиваться из трилогии, он повторяется и в конце: «Полнота истины не в одном сне, а в сплетении нескольких снов». Эта фраза, как уже отмечалось, объясняет задачи всех трех картин.

Арабско-персидские сюжеты режиссер снимал в Эфиопии. Эбеновые тела персонажей вкупе с более аскетичными колористическими решениями позволили достигнуть нового уровня визуального эстетизма при тех же принципах построения ленты и довольно близких сюжетах. А откуда взяться другим историям, если жизнь, проблемы и желания везде одинаковы и нет под Солнцем места, где люди были бы лучше, чем в иных землях?

Для любимых актеров-итальянцев также нашлись роли в картине. Выбор исполнителей – еще одно средство создания содержания Пазолини, способ прочерчивания неожиданных параллелей. Разве Азиз в «Цветке тысяча и одной ночи», исходя из характера и обстоятельств судьбы, не сродни Андреуччо из Перуджи в «Декамероне»? Более того, первый является развитием последнего, потому их обоих играет Нинетто Даволи – один из главных артистов Пьера Паоло, снимавшийся в восьми его фильмах[21]. Это не единственный пример подобного «сквозного кастинга» в рамках «трилогии жизни».

При просмотре картины сначала складывается ошибочное впечатление, будто, наконец, «оболочка» четко артикулирована, но это не так. Открывающая ленту история об умной и острой на язык рабыне Зуммуруд не имеет отношения к Шахерезаде и царю Шахрияру. Новелла о Зуммуруд не рамочная, а стержневая. Напоминающая роман Томаса Манна «Иосиф и его братья» в миниатюре, она рассказывается на протяжении всего фильма и завершается счастливо – победой любви.

Кинематограф и трагическая судьба Пазолини оказали тотальное влияние на национальную и мировую культуру. Потому нет ничего удивительного в том, что волна его подражателей и последователей включает множество выдающихся мастеров, одним из которых является самый «неитальянский» итальянский режиссер Бернардо Бертолуччи.

Родившийся в ортодоксально-католической стране, он, называвший себя «буддистом-любителем», с самого начала творческого пути обладал совершенным и универсальным талантом, не столько отражающим местную специфику, сколько определяющим, каким будет кино на планете. Подобный мастер мог появиться на свет в любом уголке мира, однако исторический опыт показывает, что в каждом поколении таких – не больше десятка человек.

Уже первые картины Бертолуччи отличались, если не «всемирностью», то транснациональностью. Например, фильм «Партнер» (1968) не выглядит итальянским, несмотря на то что в кадр иногда попадают наиболее знаковые достопримечательности Вечного города. Пропитанный Антоненом Арто, Жаном-Люком Годаром и Жаном-Полем Сартром, он кажется скорее французским произведением. Собственно, куда еще были обращены все взгляды в 1968-м, как не на страну, где вспыхнул «красный май»?

Сами многомиллионные забастовки и студенческие волнения в ленте отсутствуют, хотя среди многих других звучит и известный по тогдашним событиям лозунг: «Запрещается запрещать». На самом деле, действие картины происходит девятью годами раньше, но протест и экстремизм уже витают в воздухе и проявляются во всем. Рим обклеен флагами Вьетнама и требованиями дать свободу этой стране. Герой сооружает гильотину, а потом изготавливает зажигательную смесь с водкой «Маяковский» – другая, надо полагать, не подошла бы.

В «Партнере» много отсылок к русской культуре. Собственно, в основу сюжета лег рассказ Достоевского «Двойник», проинтерпретированный режиссером достаточно педантично. Нетрудно уловить игру с названием.

С точки зрения упомянутого временного зазора особое значение приобретает разговор о цветном телевидении и созерцании в цвете. Опуская подробности, обратим внимание, что действие происходит в 1959 году, цветным итальянское телевещание стало в 1966-м, а фильм (цветной!) снят в 1968-м. Таким образом, Бертолуччи однозначно помещает зрителей в число персонажей. Нельзя быть уверенным, что подобный поворот обрадует аудиторию, но это сделано крайне удачно.

В этой картине режиссер ставит множество опытов с разными видами искусства. В сфере кино он исследует возможности, играя с пространством. Пробы, связанные с театром, продиктованы самим сюжетом. Эксперимент в области литературы заключается в определении предела податливости и ломкости текста XIX века. Однако этапной лентой в последовательности работ Бертолуччи представляется фильм «Конформист» (1970), в котором режиссер исследует генезис фашизма в отдельно взятом человеке.

Казалось бы, в силу исторических событий эта тема – одна из магистральных для итальянского кино. О какой же «неитальянскости» тогда можно говорить? Удивительно, но даже несмотря на то что в кадре периодически появляются бюсты Муссолини, автор рассуждает именно об универсальной, обобщенной «коричневой чуме». Диктатор может выглядеть как угодно. Главный герой, Марчело Клеричи, многократно повторяет, что он итальянец и становится ясно: Клеричи столь настойчив именно потому, что это не имеет никакого значения. Куда важнее такие его особенности, как эдипов комплекс, острое чувство вины, а тажке уверенность, будто мир провинился перед ним…

«Конформист» снят по одноименному роману известного итальянского писателя-коммуниста Альберто Моравиа, вот только книга вышла в 1947 году. Бертолуччи обратился к теме фашизма через двадцать три года, когда его коллеги-земляки давно перевели фокус на другие вопросы. В результате на экране разворачивается не история из прошлого страны, а непреходящий миф, в котором действуют не люди, а архетипы и функторы. В своем интервью[22], рассуждая о «Конформисте», режиссер повторяет фразу Сартра, прозвучавшую ранее в его картине «Стратегия паука» (1970), экранизации рассказа Борхеса «Тема предателя и героя»: «Человек состоит из всех людей. Он равен им всем, и все они равны ему». Что же это, как не декларация всеобъемлющей универсальности на уровне замысла?

В другой своем известном интервью с эпатажным названием[23] Бертолуччи вспоминает, как предупреждал Моравиа: «Для того, чтобы быть верным вашей книге, мне придется предать ее». Писатель согласился, ведь предательство, которого невозможно избежать – одна из важнейших тем романа. Фильм «Конформист» показал, что кино может говорить об обобщенных событиях, как философских категориях, оставаясь при этом максимально конкретным. Подтвердил, что строгая структура, выстроенная сквозными образами, укрепляет сюжет. И в конечном итоге, сделал очевидным тот факт, что кино – это форма жизни. Точнее, что картина может оказываться жизненнее преходящей истории.

Оператором «Конформиста» выступал Витторио Стораро, которого после выхода ленты на экран критики окрестили ни много ни мало «богом светотени». Стораро снимал с Бертолуччи многие его последующие шедевры, а также работал с такими мастерами, как Карлос Саура, Уоррен Битти и Фрэнсис Форд Коппола. Под руководством последнего он снял, например, «Апокалипсис сегодня» (1979).

Главную роль в «Конформисте» исполнил не менее блестящий Жан-Луи Трентиньян. Образ Марчело Клеричи хорошо вписывается в его амплуа, но все равно в изображении психологического портрета персонажа актер нечасто достигал подобных высот. Точнее – глубин. Дело в том, что во время съемок он узнал о гибели своей девятимесячной дочери Полин. Девочка задохнулась во сне. Сколь бы страшно это ни прозвучало, но режиссер не преминул воспользоваться чудовищной трагедией. Разрушая Жана-Луи, на площадке он создавал Клеричи. Забегая вперед, отметим, что Тарковский будет рассматривать и Стораро, и Трентиньяна для совместной работы над «Ностальгией».

В упомянутом выше интервью Бертолуччи рассказывает и о своем увлечении фрейдизмом, который сыграл системообразующую роль во многих его работах, и особенно в «Конформисте»: «Изучая психоанализ, я осознал, что создание фильмов – это мой способ отцеубийства. В каком-то смысле, я делаю картины, чтобы ощутить – как бы это сказать – удовольствие от чувства вины. Мне пришлось отдать себе в этом отчет в какой-то момент. Мой отец тоже был вынужден принять, что его убивают в каждой картине. Он как-то сказал мне смешную штуку: „Умно ты придумал, ты прикончил меня столько раз и тебя за это не посадили!“»

Но «Конформист» оказался расправой не только над биологическим отцом – поэтом, кинокритиком и профессором истории искусств Аттилио Бертолуччи, но еще и над одним из отцов-учителей. В данном случае речь идет не о Пазолини, которому Бернардо оставался верен всю жизнь. После того, как лента вышла на экраны, некоторые зрители обратили внимание, что адрес парижской квартиры профессора Квадри – персонажа, которого должен убить Клеричи, – указывает на реальное место жительства Жана-Люка Годара. Жену профессора зовут Анна, а невестой Годара в те времена была актриса Анна Карина. Более того, в речи Квадри внезапно возникают фразы из фильмов французского режиссера. Бертолуччи поясняет[24]: «„Конформист“ – это рассказ обо мне и Годаре. Марчело – это я, снимающий фашистские[25] фильмы, и я хочу убить Годара, революционера и своего гуру». Бернардо был убежден, что его работа понравится учителю. Тем более, что легендарное «Презрение» (1963) последний тоже снял по роману Моравиа[26] и отдавал в этом фильме дань уважения, например, «Путешествию в Италию» Росселлини.

Бертолуччи трепетал, пока Годар сидел в зрительном зале. Включили свет. Француз подошел к итальянцу и, протянув ему бумажку, молча вышел из зала. Растерянный, Бернардо развернул послание. Это была фотография Мао Цзэдуна, на которой «отец» написал: «Ты должен бороться против индивидуализма и капитализма». А что еще сказать, если тебя только что убили?

Герой Алена Делона, конформист Танкреди из «Леопарда», вполне мог бы оказаться на месте Клеричи, родись он веком позже. Как уже отмечалось выше, фильм Висконти задумывался в качестве полномочного представителя итальянского кинематографа в мире, а главным образом – в США. Этому не суждено было сбыться. Парадоксально, но подобная удивительная судьба ждала картину, цель которой состояла лишь в том, чтобы убить двух человек – итальянского поэта и французского режиссера. Впоследствии Фрэнсис Форд Коппола, Мартин Скорсезе, Стивен Спилберг и многие другие будут говорить о «Конформисте», как о первом фильме, оказавшем на них влияние. Хотя на деле работа Бертолуччи не повлияла, но переопределила западное кино, с его фанатичной увлеченностью психоанализом, четкой структурой, погонями, сексом, флешбэками в строгой последовательности, отчего даже комплексный сюжет остается совершенно внятным. Вероятно, именно эта лента – наиболее непосредственный и неоспоримый вклад Италии в мировое кино, позволяющий задуматься о том, что колыбель классических искусств может претендовать на звание основоположницы и в сфере новейших. После эпохи доминирования неореализма, в ходе которой «красота» скорее дискредитировала картину, Бертолуччи вновь вернул ее на экраны.

Однако двинемся дальше. Возвращаясь к тем случаям, в которых режиссеры-итальянцы апеллировали к духовному миру национальных локусов, следует упомянуть работу Антонио Пьетранджели «Призраки Рима» (1961). Сразу отметим, что этот фильм имеет мало общего с «Ностальгией», поскольку спиритуальная сторона жизни страны предстает здесь в чрезвычайно детерминированном и комедийном ключе. Марчелло Мастроянни в главной роли (точнее – в трех ролях), а также музыка Нино Рота навевают ассоциации скорее с кинематографом Феллини, что небезосновательно, хотя на его фоне работа Пьетранджели отличается конкретностью и, в хорошем смысле, приземленностью.

В центре сюжета старый дом – палаццо Ровиано, в котором, помимо пожилого владельца – дона Аннибале, обитают четыре призрака. Впрочем, и сам Аннибале еще при жизни будто бы примкнул к стану потусторонних созданий. Он кажется нереальным. Ну где в Риме встретишь честного, благородного итальянца, ценящего традиции и историю больше денег? Именно этот трагический вопрос занимает автора фильма, как и многих других режиссеров-земляков. «Ностальгия по соотечественнику», жизнерадостному, честному, не меркантильному, – одна из лейттем итальянского национального кино вплоть до наших дней. Особая ирония состоит в том, что роль дона Аннибале исполнил Эдуардо де Филиппо – настоящая легендаэкрана из прошлого.

Любое общество тщится быть современнее, но именно в Италии подобная тенденция становится особенно болезненной в своей неизбежности. Порой тут действительно кажется, будто «современнее» значит «хуже». Недаром один из призраков, ознакомившись с актуальной криминальной хроникой, был поражен: в какое сравнение нынешние козни и семейные убийства могут идти с его миролюбивым веком ядов и отравлений, с теми временами, когда он обладал плотью?!

И вот, после смерти благородного дона Аннибале, у палаццо Ровиано появляется новый хозяин, который готов продать уникальное здание, где уже несколько веков стоит «папское кресло» – то самое, на которое неизменно присаживался понтифик, заходя в гости. Кстати, из фильма зритель узнает актуальную цену этой недвижимости – в шестидесятые годы она составляла двести миллионов лир. Это интересно в свете того, какие дома будет рассматривать для покупки Тарковский двадцать лет спустя. В дневнике режиссера множество выкладок с указанием стоимости заинтересовавших его жилищ[27].

Итак, палаццо грозит продажа и снос, с чем призраки категорически не готовы смириться. Пусть смерть им и не страшна, но вечное скитание без дома, будучи оторванными от корней, пугает изрядно. Режиссер иронично показывает, что упомянутые корни значат для фантомов куда больше, чем для многих живых итальянцев. Однако возникает проблема: бесплотные существа ничего не могут сделать. Им под силу сбить прическу, подбросить монету, подставить подножку, но привидениям нечего противопоставить наступающей власти «золотого идола», который требует алтаря – на месте палаццо Ровиано планируется строительство крупнейшего супермаркета в оќруге.

Впрочем, средство удается найти. В сообществе римских призраков живет дух вымышленного художника Джованни Баттиста Виллари, известного под прозвищем Капарра. Когда это необходимо, он рисует в домах, предназначенных под снос, картины, делающие здания памятниками старины. Еще при жизни, оставшейся за рамками фильма, Виллари страдал от сравнений с Караваджо. После смерти многие его работы приписали более известному современнику. Так случается и на этот раз, хотя призракам приходится использовать актуальное средство – взятку. Разумеется, после экспертного заключения, признавшего руку Караваджо, о сносе не может быть и речи. Новый хозяин, наследник дона Аннибале, незамедлительно проникается любовью к своим корням, начинает ценить старину, правда, папское кресло гибнет, когда он выгоняет из дома свою меркантильную невесту.

В своеобразном хэппи-энде, пожалуй, и заключается наиболее глубокий момент фильма Пьетранджели. Ведь на самом деле фреска не принадлежит кисти Караваджо, это подделка. Культуру, искусство, историю, воплощенные в этом здании, спасают ложь, подлог и взяточничество, сопряженное с воровством. Пусть призраки предельно обаятельны, но все обстоит именно так. Это очень точно отражает положение дел – белые перчатки сняты, шелуха иллюзий отброшена – не «чистые» или «грязные» средства отличают добро от зла. В этой войне честно воевать уже невозможно. И благость, а то и святость намерений подтверждается лишь тем, ради чего совершается неблаговидный поступок.

Неоднократное упоминание Паоло и Витторио Тавиани обязывает остановиться на этих режиссерах подробнее, тем паче, что с ними связана важная страница истории итальянского кино. Случай творческого тандема двух братьев-ровесников – Витторио старше всего на два года – интересен сам по себе. Не говоря уже о том, что у них есть и третий брат-режиссер Фрако, который родился на десятилетие позже и, как представитель другого поколения, предпочитает работать отдельно. Впрочем, начинал он на площадке у старших в качестве редактора и ассистента.

Следует отметить, что, кроме упоминавшегося «Декамерона», в фильмографии Паоло и Витторио имелась и другая точка соприкосновения с Пазолини (а также с Бертольдом Брехтом и Жаном-Люком Годаром) – картина «Под знаком Скорпиона»[28] (1969), принесшая им первую порцию славы.

В отличие от Пазолини, авторы проникают в эпическое измерение кино не через парадные и пышные литературные врата, но через интимно-фольклорный и аскетичный лаз. Недаром одним из ключевых способов взаимодействия героев ленты, помимо рукоприкладства, становятся изустные пересказы выдуманных событий.

В фильме Тавиани выбранная эстетика и стилистика монтажа не только соответствуют происходящему на экране, но многократно усиливают его. Пусть в шутку, но монтаж картины хочется назвать «античным» – в этом найдется доля правды. После того, как персонажи заявляют о своих намерениях, делается склейка, и в следующем кадре сказанное претворяется в жизнь. Или, например, возле лодки горит костер – склейка – пламя принялось за такелаж – склейка – все тушат полыхающее суденышко. Ничего лишнего, наоборот, современному зрителю не хватает подробностей. Нарочито «древняя» сборка подчеркивает: описываемые события вне времени. Действительно, трагическая притча об одиночестве и культивации страха о том, что все люди почти идентичны и отличаются лишь внешние обстоятельства, выпавшие на их долю, вряд ли может иметь срок давности и период актуальности.

Позже в фильмографии братьев последовало немало чрезвычайно успешных работ. Был каннский триумфатор «Отец мой, пастырь мой» (1977), были экранизации «большой литературы» – три фильма по Льву Толстому («У святого Михаила был петух» (1971), «И свет во тьме светит» (1990) и «Воскресение» (2001)), два по Луиджи Пиранделло («Хаос» (1984) и «Ты смеешься» (1998)), один по Иоганну Вольфгангу Гете («Избирательное сродство» (1996)) и один по Александру Дюма («Луиза Санфеличе» (2004)), были картины поэтические и нарочито реалистические, были ленты, сделанные специально для широкого международного проката, а также масштабные телевизионные проекты. Такое впечатление, будто объединение братьев в монолитную творческую единицу умножило их силы не вдвое, а в куда большее число раз. Но удивительнее всего то, что им стало доступно множество стилей и почерков, потому их работы так непохожи друг на друга.

Трудно умолчать и о Франческо Рози – одном из самых значительных и обласканных фестивалями мастеров Италии. Как режиссер он вырос на съемочных площадках Висконти и Антониони. Важно, что поработав у них ассистентом, многому научившись, много усвоив, Рози не стал подражателем мощнейших талантов патриархов национального кино, а решил встать рядом с ними на собственное место. Отличительная черта Франческо – тяга не столько к реалистичности, сколько к документальности. Особо примечательны в его творчестве фильмы-расследования или, точнее, исследования. Необычный жанр, продиктованный обостренным чувством справедливости.

Одной из важнейших его работ стала картина «Сальваторе Джулиано» (1962). Как и другие ленты режиссера, она основана на подлинных событиях. Джулиано – знаковый персонаж в истории Сицилии, бандит и убийца. Его судьба напоминает о такой странице российской истории, как Смутное время, когда «на царство» были выдвинуты не самые бесспорные кандидаты. В середине XX века сторонники независимости острова пригласили возглавить сепаратистское движение людей вроде Сальваторе. В результате он стал едва ли не мифическим народным героем. И, собственно, фильм Рози – одно из средств формирования и распространения этой мифологии.

По задумке режиссера на экране Джулиано даже не появляется. Зритель только слышит его голос, доносящийся откуда-то. Как и положено персонажу мифа, он все время за пределами – за пределами кадра, за пределами жизни. Последнее особенно актуально, ведь в центре картины расследование его смерти. Иными словами, Рози фокусирует внимание как раз на том моменте, когда рождалась легенда о благородном бандите.

Упомянутая страница политической истории Италии интересна сама по себе. Жители Сицилии давно жаждали независимости. Лента очень хорошо иллюстрирует тотальную невозможность взаимопонимания между северянами, римлянами и южанами. Южанин не похож на обычного итальянца, это практически другой биологический вид. Юг живет иначе, здесь время будто остановилось: приказ правительства должен доводить до сведения граждан глашатай, выходящий на центральную улицу с трубой, как в Средние века. Если подобный ритуал не выполнен, быть беде. Режиссер демонстрирует последовательность таких эпизодов, после которых претензии Сицилии на независимость выглядят вполне обоснованными. Но как этого добиться?

Для активных действий островитяне выбрали тот момент, когда на материке шла Вторая мировая война. Они рассудили, что основным военным силам государства будет не до них. При этом собственной армии у сепаратистов практически не было, потому они решили привлечь к политической игре тридцать семь банд легендарной местной мафии. Как исторический прецедент, это крайне любопытно, но фильму Рози такое обстоятельство оказало медвежью услугу. Очень необычная картина про организованную преступность плавно перетекла в достаточно традиционную ленту о тотальной коррупции, которая повязала всех и вся.

А вот красотой среды Рози не соблазняется. В отличие от многих итальянских режиссеров, использующих ее в качестве контрапункта, антуража или персонажа, он предпочитает аскетичные пейзажи Сицилии. Не пышная городская площадь Палермо, а пустынный холмистый ландшафт становится ареной для коммунистического собрания. Зачем? Чтобы лишний раз подчеркнуть отличия южан от северян. Но невзирая на филигранную операторскую работу Джанни ди Венанцо, снимавшего также шедевры Федерико Феллини и Микеланджело Антониони, следует иметь в виду, что черно-белое изображение, так удачно порой подчеркивающее рукотворную красоту, создает превратное представление о красоте природной. Впрочем, эта «превратность» также работает на содержание ленты.

Личность Джулиано проникла в итальянскую культуру основательно. Чего стоит один тот факт, что он стал протагонистом романа Марио Пьюзо «Сицилиец», который считается продолжением легендарного «Крестного отца». Книга впервые была опубликована в 1984 году, но уже через три года режиссер Майкл Чимино снял по ней одноименную картину. Роль Джулиано в ней исполнил «горец» Кристофер Ламберт, что вовсе не случайно с точки зрения типажа, поскольку он предстает в образе своеобразного Робин Гуда. Нищему югу был нужен такой народный герой.

Еще один примечательный фильм-расследование Рози – лента «Дело Маттеи» (1972), в центре которой оказывается магнат – глава национальной нефтяной компании и одна из ключевых фигур становления экономики страны Энрико Маттеи. «Самый важный итальянец, начиная с Юлия Цезаря», – говорит герой картины сам о себе. Тут проявляется документальная основательность режиссера: Маттеи, действительно, любил повторять эту фразу, что подтверждается публикациями. Само «дело» состоит в изучении обстоятельств трагической гибели магната, чей частный самолет разбился, вылетев из аэропорта Катании. Сюжет вновь сицилийский.

Смерть Энрико была выгодна слишком многим, чтобы в ней можно было легко разобраться, но в 1962 году никакого расследования катастрофы не производили вообще, все списали на технические неполадки. В фильме Рози обнажает и педалирует нестыковки официальной истории. Забегая вперед, скажем, что в 1995-м тело Маттеи эксгумируют для возобновления следствия с использованием технологий, изобретенных за прошедшие тридцать лет. В результате будет установлено, что в самолет подложили взрывное устройство.

Сама личность магната более чем неоднозначна. Казалось, он всей душой любил Италию, однако именно усилия Энрико привели к тому, что его не так давно объединившаяся родина разделилась вновь. На этот раз – на богатый север и бедный юг. Одним из самых немыслимых прожектов Маттеи было всестороннее потворство браку между итальянской принцессой Марией Габриэллой Савойской и иранским шахом Мохаммедом Резой Пехлеви. Жажда добраться до нефти последнего была столь велика, что магнату даже удалось убедить иезуитов поддержать этот союз. Но римский папа, разумеется, не мог допустить марьяж католической принцессы и мусульманского шаха.

Что толкало Энрико к подобным действиям? Банальная алчность? Тщеславие? Чистосердечное желание экономического процветания родины? Биография Маттеи способна подсказать точный ответ, но Рози понимает, что зрителю не нужно его знать. На экране герой, который, с одной стороны, собирается выдать принцессу за шаха, а с другой, рассказывает журналисту: «Нефть – это мое хобби. Моя настоящая работа – это рыбалка». Политическая игра в каждой реплике! Но важнее, что этот человек – воплощенная итальянская мечта: выходец из простой семьи (его отец был карабинером), ставший крайне богатым и могущественным, покупающий самолеты, способный отнять служебные машины у всех чиновников государственной корпорации и заставить их использовать личные.

«Дело Маттеи» – итальянский «Гражданин Кейн» (1941) со всеми поправками, которых требует разница во времени и пространстве. Роль «розового бутона»[29] играет здесь несчастный маленький котенок, которого убивает немецкая (а не какая-нибудь!) овчарка на глазах у юного Энрико. А котенок-то всего лишь хотел поесть. Этот трогательный и предельно прямолинейный образ с антифашистским подтекстом становится для будущего магната императивом.

Жизнь Маттеи Рози показывает не в действиях, но в речах – монологах и диалогах. Это довольно редкий и неожиданный ход для кино. Перед зрителем одна за другой мелькают встречи с журналистами и партнерами, программные выступления и телефонные разговоры. При этом само повествование имеет довольно непростую структуру. В фильме присутствуют сугубо хроникальные составляющие, хотя ́большая часть картины постановочная – актеры разыгрывают сцены из жизни героя. В то же время есть и третий уровень, в котором режиссер разоблачает ту реальность, которую строит: вдруг в кадре появляется сам Рози и рассказывает о подборе актеров и своем замысле. При всей тяге к документальности, автор предупреждает нас: перед вами домыслы! Впрочем, следствие 1995 года показало, что они были вовсе не безосновательными, и, по всей видимости, Маттеи взорвали сицилийские мафиози.

Роль магната исполнил Джан Мария Волонте – один из наиболее прославленных артистов Италии, удостоившийся наград всех трех крупнейших европейских кинофестивалей – Каннского, Венецианского и Берлинского.

Как «Дело Матеи», так и следующий фильм – «Сиятельные трупы» (1976) – Рози снимал по сценарию Тонино Гуэрры. Вместе они сделали одиннадцать картин. Гуэрре была чрезвычайно близка педантичность режиссера, он даже сказал как-то: «Когда-нибудь мы будем изучать историю страны по фильмам Рози». Это вполне возможно, но только штудии окажутся довольно безрадостными, поскольку Франческо фокусировал свое внимание на проблемах и недостатках итальянского общества.

«Сиятельные трупы» – это тоже расследование, и оно тоже связано с коррупцией. Однако в данном случае его ведет не режиссер, а вымышленный детектив Рогас в исполнении Лино Вентуры. Хоть в фильме и использованы кадры хроники – неотъемлемая черта Рози – жертвы и преступники тоже вымышленные, но удивительно, что от этого история не теряет, а, наоборот, прибавляет достоверности и трагической безвыходности.

Рогас расследует массовое убийство судей, участвовавших в одном давнем процессе и осудивших невиновного. Незатейливый сюжет начинает приобретать неожиданные грани, когда, оказавшись дома у главного подозреваемого, детектив видит, что тот вырезал свое лицо на всех фотографиях. Если «Дело Матеи» – итальянский «Гражданин Кейн», то «Сиятельные трупы» – это местный вариант «Сердца Ангела» (1987) Алана Паркера. Вот только последний был снят на одиннадцать лет позже.

Начиная с упомянутого момента, зрителю трудно отделаться от мысли, будто Рогас преследует сам себя. Когда в полиции озвучивают словесный портрет подозреваемого, уверенность прирастает, хотя определенные события заставляют усомниться в этой гипотезе. В конце детектива, попавшего в масштабную паутину коррупции, а также круговой поруки, убивают и обвиняют в одном из убийств. Очевидно, что позже на него без труда можно будет «повесить» и остальные. Он оказался тем, кого искал, хоть и не был ни в чем виноват. В каком-то смысле эта концепция интереснее, чем та, которую реализовал Паркер в упомянутой картине.

Коррупция в «Сиятельных трупах» даже не персонаж, а, скорее, природа, атмосфера, среда обитания героев. После того, как судья-атеист в исполнении Макса фон Сюдова рассказывает, что, когда он выносит приговор, в его руках сосредотачивается «Закон Божий», становится ясно – выхода быть не может. Потому трагический финал предопределен, остается лишь досмотреть до конца, чтобы понять некоторые детали. Однако Рози все-таки оптимист, и последние слова, которые слышит зритель, внушают надежду, пусть и совершенно безосновательную: «Разоблачение неминуемо, но не сейчас».

Сколь глубоко и детально мы бы ни погружались в историю, следует признать, что для большинства не самых искушенных зрителей понятие «итальянское кино» вызывает в памяти имя лишь одного человека, и это – Федерико Феллини. Буйный талант режиссера пышет с экрана жизнью, что, в свою очередь, соответствует стереотипным представлениям о темпераменте обитателей Апеннинского полуострова. На поверку же Феллини, кажущийся со стороны самым «итальянским» итальянским режиссером, интересен в том числе и тем, насколько далеко он уходит от генеральной линии национального кино. Так часто случается: радикальный новатор издалека выглядит ретроградом.

Уже первым своим фильмом – картиной «Дорога» (1954) – Федерико посягнул на «святую корову» местного кино, ударив в солнечное сплетение неореализма, у истоков которого когда-то стоял сам. Каждую ленту Феллини следует рассматривать, как отдельное историческое событие. Потому, не претендуя на подробный разговор, остановимся лишь на одной его работе, о которой, несмотря на ее важность, речь заходит не так часто.

Фильм «Рим» (1972) был снят маэстро между «Сатириконом» (1969) и «Амар-кордом», а потому – обладает чертами и качествами обеих этих картин, знаменуя переходный период в творчестве режиссера. От первой в нем форма и масштаб горького эпоса. Второй он передаст личные воспоминания, как средство построения произведения.

Рим – это город, где прошлое и настоящее сплетены неразрывно. Потому у Феллини события текущего момента сразу сопрягаются с мифом. Идущие по улице гуси воспринимаются не иначе, как те самые, которые некогда спасли Вечный город. Капитолийской волчицей выглядит во вспышках сварочного аппарата бродячая собака. И как только зритель погружается в этот завораживающий мир, режиссер выливает на него ушат холодной воды: прогулки по узнаваемым улочкам сменяются, например, видами платной автострады и другими универсальными сценами, которые могли происходить, где угодно, в которых нет Рима, хотя они снимались именно там.

В картине возникает множество подобных контрапунктов. Немало и цитат. Пусть ссылки на чужие работы режиссер использовал не так часто, в сцене с автобусом фанатов неаполитанской футбольной команды явно имеется аллюзия к ленте «Рим – открытый город». Впрочем, последняя для Феллини вовсе не чужая.

Фильм не искрит оптимизмом, автор в нем тоскует. Это не ностальгия в понимании Тарковского, но именно тоска. Грусть по прошлому, по доброму немеркантильному итальянцу, которого сейчас не встретишь на улочках Рима. У старого, традиционного нет средств противостоять наступающему будущему. Наиболее наглядный образ возникает в сцене с фресками, найденными в метро. Современные метростроевцы опасливо предохраняются от древностей масками, тогда как изображения двухтысячелетней давности совершенно беззащитны и тают на глазах изумленных людей.

Однако апогеем тоски по духу итальянцев является эпизод с приемом у княгини, в котором режиссер осуществляет важный переход от реализма к легкому сюрреализму. Ключевое значение здесь приобретает сцена дефиле моделей современной церковной одежды. Разумеется, сразу напрашивается аналогия с «показом», который зрители видели в борделе в середине фильма, но это не главное. Если поначалу наряды для модных священников вызывают улыбки, то ближе к концу они начинают пугать. Испещренный лампочками и блестками костюм епископа не предполагает места для человека. Духовенство без людей. Чем дальше, тем страшнее маски. По подиуму проплывает корабль смерти – современное преломле28 ние сюжета «memento mori»[30], который можно увидеть на стенах католических соборов, а также в фильмах Бергмана и Тарковского. Последний, кстати, отказываясь от образного выражения этой темы, предпочитал напоминать зрителю о смерти без иносказания – прямым текстом. Ну а завершает шествие у Феллини римский папа в костюме, вызывающем ассоциации с Гудвином из «Волшебника изумрудного города».

Но все-таки главный предмет тоски режиссера – именно город прошлого, ведь в нем-то и обитал утраченный дух. Нет, на этот раз речь вовсе не о мифических временах, когда волчица кормила Ромула и Рема. Это было совсем недавно, в детстве и юности Федерико. А современная столица Италии вызывает тревогу. Она комфортнее для приезжих, чем для коренных жителей, каждый из которых хоть немного, да ретроград. Американский писатель Гор Видал, говорит прямо в фильме: «Рим – то место, где можно ожидать конца света. Он так много пережил, что любой конец здесь станет сказкой». В этой фразе нет любви к Вечному городу, но что, безусловно, роднит Видала с Феллини и Тарковским, так это предчувствие апокалипсиса. В отличие от литератора Анна Маньяни, подлинная итальянка, ставшая после картины «Рим – открытый город» и «Мама Рома» кинематографической иконой, отказывается что-либо говорить Федерико. В ее уходе от ответа гораздо больше любви, чем в иных словах. Лента заканчивается сценой, в которой зрители видят «новых римлян» – юных мотоциклистов, не могущих из-за скорости и тряски наслаждаться красотой.

Имя режиссера Эрманно Ольми широко известно за пределами Италии. Он снял более полусотни работ, отметился на множестве фестивалей, но все же его славу за рубежом невозможно сравнивать с любовью внутри страны. Ольми – автор итальянского народного кино. И одна из важнейших его картин на этом поприще – «Дерево для башмаков» (1978).

В творчестве многих режиссеров есть фильм, уходящий корнями в детство. Вот и «Дерево для башмаков» выросло из историй, которые маленькому Эрманно рассказывал его дедушка. Через несколько десятилетий они обрели плоть, форму, и вот уже главный герой по имени Батисти излагает страшные сюжеты другим персонажам ленты, что придает ей классическую форму, утвердившуюся еще до того, как Боккаччо начал писать «Декамерон».

В течение трех часов картина демонстрирует зрителям один год жизни крестьян из небольшой деревушки возле Бергамо. Их быт и традиции представлены столь педантично, что принципы неореализма оказываются в долгу. Ольми снимал не профессиональных артистов, а настоящих сельских жителей. Они используют свой скарб, аутентичные инструменты, говорят не по-итальянски, но на бергамском диалекте восточноломбардского языка. Весь этот недюжинный документальный реализм оказался даже избыточным для кино. Режиссер получил за него порцию критики и был вынужден сделать версию фильма на базовом итальянском языке.

Теперь же первоначальный вариант выглядит выигрышнее. Зритель будто бы попадает на экскурсию или перемещается на машине времени. Лишь по прошествии лет выясняется еще одно обстоятельство, делающее эту работу бесценной: в ней сохранился обширный культурный слой, который в современной Италии время не пощадило. «Дерево для башмаков» стало копилкой народной мудрости и историй, поверий и знаний. Все это тем ценнее, чем меньше отношения имеет к современной жизни. В XXI веке обсуждение того, почему куриный помет лучше навоза, как разделать и закоптить свинью, как избавиться от глистов с помощью того, что можно легко найти в земле, имеет не практический, а потусторонний смысл. Но ведь герои картины – такие же люди, как зрители, только жившие чуть раньше и при других обстоятельствах. Таким образом, Ольми ставит вопрос о том, что такое человек.

Мир персонажей прост и жесток, а потому для них важны шокирующе тривиальные вопросы. Например, почему пара женится рано утром, а не в полдень, как заведено? Впрочем, нетрудно догадаться, что в традиционном обществе это имеет огромное значение. В конце концов, именно подобная «мелочь» – срубленное у реки дерево – губит жизнь семьи главного героя. Существенным подспорьем в том, чтобы зритель не перепутал важное с малозначительным, становится монументальная органная музыка Баха, придающая происходящему дополнительную весомость.

Звуковое оформление ленты заслуживает отдельного разговора. Особо примечательны те моменты, когда возникает очевидная связь и взаимопроникновение между фонограммой и визуальным рядом. Тем читателям, кто соберется посмотреть картину, стоит обратить внимание на сцену с патефоном, а также на эпизод с салонным пианистом.

В «Дереве для башмаков» сюжет почти отсутствует, события развиваются медленно и вяло. Когда Ольми приступил к съемкам, у него не было ни сценария, ни даже плана, и это сыграло решающую роль – получился фильм-созерцание. Лента демонстрирует не только деревенский уклад, но также городской и монастырский, а контрапункты возникают из их соотношений, а вовсе не в результате действий персонажей.

Следующий наш герой – Этторе Скола – один из крупнейших не только итальянских, но и европейских режиссеров XX века. Он написал без малого сотню сценариев, снял сорок картин. Но если выбирать лишь одну из них, то остановиться хочется на его «французской» ленте «Новый мир» (1982). В основе фильма лежит культовый роман Катрин Ригуа «Ночь в Варенне», потому в некоторых странах картина выходила в прокат под этим названием. Действие происходит в Париже, а также в упомянутом французском городке[31] и его окрестностях. В центре сюжета загадочное бегство или похищение короля Людовика XVI, которое заканчивается его арестом, превратившим Варенн в точку, где 21–22 июня 1791 года произошло ключевое событие Великой французской революции. В общем, ничто в этой картине не выдает итальянского кино, не помогает даже участие Джакомо Казановы в качестве персонажа.

Формально производство обсуждаемого головокружительного литературно-исторического приключения итало-французское. Действие разыгрывает целое созвездие актеров первой величины – американец Харви Кейтель, итальянец Марчелло Мастроянни, француз Жан-Луи Трентиньян, немка Ханна Шигулла… Последняя, кстати, определенно входила в число актрис, чрезвычайно подходящих для фильмов Тарковского. Ее органичность в высокохудожественном и интеллектуальном кино самой разной природы оценило и использовало множество режиссеров. Тем удивительнее тот факт, что Андрей, видевший ее на экране неоднократно, никогда не рассматривал Шигуллу в качестве кандидата на ту или иную роль вплоть до самой последней своей картины, о чем мы еще поговорим. А вот продюсером фильма Сколы выступал Ренцо Росселлини, сын великого мастера, который неоднократно возникнет в судьбе Тарковского.

Даже среди множества выдающихся лент, рассмотренных в этой главе, «Новый мир» выделяется отточенным сценарием и превосходными диалогами. Вместе с режиссером над сюжетом работал Серджо Амидеи – патриарх итальянского кино – на несколько поколений старше Сколы. Картина венчает фильмографию сценариста, в которую, из числа обсуждавшихся, входят также «Рим – открытый город», «Призраки Рима» и многие другие ленты. За свою жизнь Амидеи написал почти сто сценариев, став одним из наиболее заслуженных сценаристов Италии. Едва ли не единственный человек, которого в этом смысле можно поставить рядом с ним – это Тонино Гуэрра. Так или иначе, у Серджо завидная творческая судьба, коль скоро такая картина, как «Новый мир», посвящена его памяти.

Особую любовь зрителей снискал фильм Сколы «Бал» (1983), действие которого проходит на танцевальной площадке, существующей будто бы вне времени. В эпизодах бесконечного пластического действа режиссер представляет полвека истории Франции – с 1936-го по 1983 год. Лента стала, пожалуй, самой успешной работой Этторе, но вот в чем парадокс: по большому счету, все, что восхищает в ней, не имеет никакого отношения к кино, а находится в сфере сценического искусства. Собственно, в основу картины лег парижский спектакль театра Жана-Клода Пеншена.

Этот разговор можно было бы длить сколько угодно, и здесь мы прерываем его не столько по какой-то определенной причине, сколько волевым усилием, упомянув ряд режиссеров и фильмов, которые будут иметь значение в дальнейшей истории. В любом случае, некое введение в итальянскую кинокультуру в настоящей книге было необходимо, ведь ее частью станет и «Ностальгия».

Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм», как коллизия литературы и кино[32]

Беккет и модернизм

Фигура Сэмюэля Беккета занимает особое место в истории литературы. Его нередко и небезосновательно называют «последним великим писателем XX века», «последним гением», «последним модернистом»[33]. И хоть с третьим «титулом» согласиться можно разве что скрепя сердце, первый не вызывает сомнений. Более того, Беккет – великий новатор, выдающийся искатель и изобретатель в искусстве.

Обсуждение «революции», произведенной ирландским драматургом в литературе и театре, неизбежно останется за пределами настоящей статьи. Однако обязательно следует отметить, что он, как и многие другие авторы-модернисты, ищущие новую словесность, старался в этом поиске выйти за пределы средств языка. И одним из важнейших шагов автора в этом направлении стал его единственный кинематографический опыт – фильм «Фильм».

Подобные типологические названия Беккет практиковал нередко. Свой сборник стихов он озаглавил «Стихи»[34]. В одном из его произведений исполняется песня «Песня». Его перу принадлежат пьесы «Пьеса»[35] (1963), «Отрывок монолога» (1979), а также два «Действия без слов» (1956). Во всех этих текстах автор затрагивает видовые особенности того или иного типа словесности. Потому сразу становится ясно, что «Фильм» касается само́й природы кино, как такового.

Более того, безотносительно личности автора сценария – Беккета – эта картина имеет особое значение, как своего рода точка пересечения или даже «столкновения» истории литературы с историей кино. Таким образом, «Фильм» представляет собой одну из самых удивительных и захватывающих модернистских культурных коллизий.

Литература берет свое начало задолго до нашей эры, однако именно XX век стал поворотным и едва ли не наиболее интересным ее периодом. Для кино же в этом столетии уместилось почти все: от зарождения и технического развития до художественного становления и расцвета. Более того, кинематограф, как и другие порождения прогресса, сам по себе может быть отнесен к модернистским явлениям. В результате, когда мы говорим об «эпохе модернизма», то в контексте словесности и в контексте кино – это совершенно разные периоды. Однако «Фильм» – то произведение, во имя которого оба искусства прибегают к модернистскому арсеналу своих средств.

Одной из наиболее общих тенденций в литературе XX века стало стремление к выходу за привычные рамки. Так, например, в передовой своей части словесность перестала являться сферой миметического искусства. И причины этого кроются вовсе не в стремительном распространении кинематографа и фотографии, чьи «способности» к мимесису были развиты значительно лучше. В действительности, через это проявлялась куда более глубинная проблема модернизма, как культурологической ситуации: миметическое искусство возникло в результате восприятия мира, как познаваемого или, по крайней мере, рационально объяснимого[36], а относиться к нему подобным образом более было невозможно.

Дебютировавший в 1929 году Сэмюэл Беккет адресовался к упомянутой проблеме сразу, начиная с самых ранних произведений. Это – константа в творчестве ирландского драматурга. Но что же менялось? Если рассматривать его тексты в исторической перспективе, то становится очевидна тенденция: автор поступательно и неукоснительно двигался к минимализму, малословию, а также использовал все больше и больше внеязыковых средств. Яркими примерами, подтверждающими сказанное, могут служить пьесы «Дыхание» (1969), «Не я» (1972), «Квадрат» (1981). Будучи уже зрелым автором, Беккет настаивал, что в большинстве своем писатели лишь напрасно тратят читательское время, создавая крупные тексты, тогда как он старается делать свои произведения предельно лапидарными, а в качестве итоговой работы жизни видит чистый белый лист.

Не сомневаясь, что современная литература не может ограничиваться только словом, драматург был чрезвычайно заинтересован новыми медиа, а также увлекался техническими новинками. Работа Беккета с радиотеатром может стать темой для отдельного и чрезвычайно длительного разговора. А вот пьесу «Квадрат» автор написал специально для телевидения. Она задумывалась как визуально-шумовая, и это наиболее очевидные направления «ухода» от слов. Пьеса стала своего рода экспериментом, в ходе которого драматург «прощупывал» возможности новой для себя среды. Опыт удался! После него Беккет воспринимал телевидение вовсе не как беду человечества, но видел в нем огромный творческий потенциал. Неожиданным откровением для него стало то, что кинескопы бывают как цветными, так и черно-белыми. В результате автор незамедлительно написал текст «Квадрат 2», адаптированный для передачи изображения в оттенках серого, поскольку при отсутствии языковых средств, цвет становился важным инструментом. Позже, драматург создал «телевизионную» версию пьесы «Не я» и вообще был настроен на продолжение сотрудничества.

Отмеченное и поддержанное Беккетом движение в сторону малословия и молчания также стало распространенной тенденцией литературы модернизма, коренящейся в другой фундаментальной проблеме века – восходящем к секуляризации кризисе представлений о языке, как проводнике и инструменте выражения смысла. Для преодоления этого словесность начала активно мимикрировать, заимствовать и сотрудничать с другими искусствами. Поскольку в XX веке к базовым музам присоединилась новая, то кино вовлекалось в эти поиски особенно бурно. Фильм «Фильм» представляет собой один из наиболее показательных, скрупулезных и далеко зашедших экспериментов такого рода. К сожалению, его нельзя признать успешным. Пусть даже Жиль Делез назвал эту работу «величайшей ирландской кинокартиной»[37].

Зарождение «Фильма»

История ленты берет свое начало с того, что одному из самых радикальных и авантюрных американских книжных издателей – главе культового «Grove Press» Барни Россету[38] – пришла в голову идея выступить продюсером несколько фильмов по сценариям ультрасовременных авторов из числа тех, чьи книги он выпускал. Россет уже был чрезвычайно крупной фигурой в альтернативном книжном мире Америки, а со временем в его издательском пакете оказались Уильям Берроуз, Генри Миллер, Хорхе Луис Борхес, Дэвид Лоуренс с его «Любовником леди Чаттерлей»…

Прежде чем купить «Grove Press» Барни действительно был кинопродюсером. Правда, его опыт ограничивался единственной крупной работой – документальной лентой Лео Гурвица «Странная победа» (1948), посвященной проблеме расизма в послевоенной Америке. Этот фильм не мог удовлетворить амбиции такого человека, как Россет, потому он задумал триумфальное возвращение в кино.

Первое, что издатель для этого сделал – разослал письма десятку своих авторов. Перечень адресатов можно читать, лишь затаив дыхание: Сэмюэл Беккет, Эжен Ионеско, Маргерит Дюрас, Ален Роб-Грийе, Гарольд Пинтер, Жан Жене, Норман Мейлер… Вероятно, были и другие.

Письма отправились в путь в начале 1963 года, а дальнейшие события развивались стремительно. Кто-то из приглашенных отказался сразу, кто-то начал вести переговоры. Так или иначе, но свое согласие Россету первым дал именно Беккет, поскольку, в каком-то смысле, ждал такого предложения всю жизнь. Он грезил кино еще в 1934 году[39], и даже собирался отправиться в Москву, чтобы там учиться у Эйзенштейна и Пудовкина.

По счастью, Эйзенштейн тогда не ответил на письмо будущего лауреата Нобелевской премии по литературе. Не увенчались успехом и более поздние попытки автора променять словесность на кинематограф, однако давно ставшая классикой книга Арнхейма «Кино как искусство»[40] неизменно лежала на его столе еще с тех времен, когда ее, запрещенную и уничтожаемую нацистами, было не так легко достать[41].

Так что тяга и внимание Беккета к визуальному возникли в самом начале его творческого пути. Поразительно, до какого уровня детализации доходит автор, описывая неказистый и аскетичный мир своих пьес. Богатый зрительный инструментарий сразу вошел в число отличительных черт его драматургии – новой, немыслимой, а главное – невиданной прежде. В этом отношении он был последователем визуала Джойса, с которым его связывала многолетняя дружба[42]. Рассказывая о романе «Улисс», Беккет подчеркивал, что его нужно «не читать, а смотреть».

Важно отметить, что с самого начала драматурга увлекала вовсе не поверхностная сторона вопроса. Он интересовался механикой, философией и этикой визуального восприятия. Эту проблематику он затрагивает уже в первой[43] и самой известной своей пьесе «В ожидании Годо» (1948). В самом начале между Владимиром и Эстрагоном имеет место такой разговор:

«Владимир. Вот я думаю… давно думаю… все спрашиваю себя… во что бы ты превратился… если бы не я… (Решительно.) В жалкую кучу костей, можешь не сомневаться.

Эстрагон (задетый за живое). Ну и что?

Владимир (подавленно). Для одного человека это слишком. (Пауза. Решительно.) А с другой стороны, вроде, кажется, сейчас-то чего расстраиваться попусту. Раньше надо было решать, на целую вечность раньше, еще в 1900 году.

Эстрагон. Ладно, хватит. Помоги мне лучше снять эту дрянь[44].

Владимир. Мы с тобой взялись бы за руки и чуть не первыми бросились бы с Эйфелевой башни. Тогда мы выглядели вполне прилично. А сейчас уже поздно – нас и подняться-то на нее не пустят».

Здесь проблемы героев латентно позиционируются относительно фундаментальных вопросов «новой эпохи», начало которой Беккет единым махом связывает с арифметическим концом XIX века. Ключевые слова Владимира: «…Выглядели вполне прилично», – будто внешний вид тождественен качеству бытия.

Как и многие другие высказывания Владимира, это не просто лишено логики, но представляет собой очевидное заблуждение, поскольку если бы они с Эстрагоном действительно прыгнули с Эйфелевой башни, то превратились бы «в жалкую кучу костей» гораздо раньше.

В другом фрагменте, в конце первого действия, Владимир говорит мальчику, служащему у Годо: «Передай ему… Передай ему, что ты нас видел… Ведь ты нас видел, правда?» Тот подтверждает и быстро уходит. Важно, что утвердительный ответ маленького посланника становится для героя куда более убедительным доказательством его собственного существования, чем, например, факт мышления. Вообще декартово: «Мыслю, следовательно существую», – подвергается Владимиром сомнению и отрицанию. Собственно, это важный аспект театра Беккета: примат визуального над мыслью, поскольку мысль абсурдна.

Впрочем, в более поздних произведениях герои драматурга заходят дальше. Так, в конце пьесы «Пьеса»[45] персонаж М говорит: «Один только глаз. Без рассудка. Смыкающий и размыкающий веки. Неужто меня всего лишь… Неужто меня всего лишь… Видят?» М будто расстроен, не согласен или отказывается довольствоваться существованием, заключающемся только в том, что его воспринимают зрительно.

Важно заметить, что «Пьеса» была написана в 1963 году, в то же время, когда Беккет начал работу над своим главным произведением, посвященным визуальному. В ходе разговора о содержании картины станет ясно, что между «Фильмом» и «Пьесой» существует тесная связь.

Драматург принялся за сценарий 5 апреля 1963 года и написал его стремительно, за несколько дней[46]. Вторая версия текста была закончена и отправлена Россету уже 22 мая. Именно этот вариант и был опубликован впоследствии. Необходимо отметить, что к тому времени Пинтер и Ионеско тоже подтвердили свою готовность участвовать в проекте, но Беккет все-таки шел с опережением. Впрочем, это не выглядело проблемой, поскольку изначально Барни собирался выпустить несколько кинолент. Тогда еще никто не знал, что все запланированные средства будут потрачены на «Фильм».

Борис Кауфман

Подбор ключевых членов съемочной группы проходил тяжело и, с одной стороны, был похож на игру в кости, в которой Беккет и Россет постоянно проигрывали, но, с другой, напоминал и сборку пазла, где каждое место мог занять единственный, строго предопределенный человек. Как станет ясно в дальнейшем, подобная парадоксальная, противоречивая оценка характерна для большинства аспектов «Фильма».

Так или иначе, но без проблем удалось определиться лишь с одним человеком. Впрочем, с важнейшим – с постановщиком картины. Первым кандидатом, предложенным драматургом, стал американский театральный режиссер Алан Шнайдер, который согласился незамедлительно.

На тот момент Шнайдер был уже признанным специалистом по современной драме. Это он впервые перенес на американские подмостки такие нашумевшие пьесы, как «День рождения» Гарольда Пинтера или «Развлекая мистера Слоуна» Джо Ортона, а также множество других. Глагол «перенес» здесь не случаен, ведь зачастую источниками его вдохновения становились постановки европейских театров. Впрочем, он торил дорогу и передовой американской драме, поставив, например, «Кто боится Вирджинии Вулф» Эдварда Олби.

Беккет и Шнайдер были знакомы давно, поскольку американскую премьеру «В ожидании Годо» также ставил Алан. Она состоялась в Майами еще в январе 1956 года, а площадкой выступил известный театр «Coconut Grove Playhouse»[47].

Нужно признать, что это был оглушительный провал. Публика, состоящая из местных жителей-гедонистов, а также туристов-курортников, не желала заглядывать в глубины беккетовского трагизма. Большинство рецензий были негативными, а положительные видели в истории Владимира и Эстрагона гомосексуальный подтекст. Тем не менее спектакль имел большое значение. Чего стоит один только тот факт, что его посетил Теннеси Уильямс и, потрясенный увиденным, способствовал популяризации ирландского драматурга в США.

Впрочем, важнее другое. Беккет недолюбливал самую первую постановку «В ожидании Годо», сделанную в Париже в январе 1953-го. Но спектакль Шнайдера ему почему-то очень нравился, и это стало началом дружбы.

Вопреки провалу – быть может, здесь есть заслуга Уильямса – пьесу почти сразу пригласили в Нью-Йорк, на Бродвей. Режиссер Герберт Бергов сделал отличный спектакль[48], который в 1956 году шел с огромным успехом. Тем не менее после того, как драматург увидел работу Бергова он начал требовать, чтобы пригласили Шнайдера, и тот воссоздал здесь свой спектакль из Майами. Очередной парадокс состоит в том, что продюсеры пошли на это, хотя, подчеркнем, постановка Герберта шла очень хорошо. Однако, по счастью, на успехе рокировка не сказалось. Вынося за скобки личности двух режиссеров, следует отметить, что именно с нью-йоркского спектакля «В ожидании Годо» берет свое начало мировая слава Беккета.

Почему драматург так ценил Шнайдера? Вероятно, из-за его отношения к тексту. Сам Алан неоднократно повторял[49], что видит главный смысл своей творческой деятельности в «служении» драматургии Беккета. Иными словами, он признавал в авторе величайшего из тех великих, с кем ему доводилось работать.

Был между ними и сложный эпизод, связанный с постановкой «Пьесы». В самом ее конце имеется небольшая, едва заметная ремарка из двух слов: «Повторить пьесу». Беккет имел в виду, что после того, как артисты произнесли весь текст, они должны были сразу сделать это еще раз, с самого начала. Хоть в тексте это и не отражено, но Беккет настаивал, чтобы при втором проходе исполнители играли в нарочито ускоренном темпе. В техническом комментарии к тексту он предлагает варьировать количество света и порядок реплик, но, посмотрев, как это было сделано в лондонском и парижском театрах, драматург разочаровался в таком подходе, а потому захотел, чтобы в Америке исполнители изменили темп.

Когда продюсеры услышали об этом, то категорически запретили, сказав, что зрители просто уйдут из зала. И Шнайдер тогда не настоял, не защитил чудаковатый замысел Беккета. С тех пор и до конца дней режиссер считал это предательством со своей стороны, и повторял жене, что больше он своего автора не предаст никогда[50]. Быть может, именно после того случая Шнайдер стал самым верным солдатом драматургии Беккета.

Сценарий «Фильма»[51] написан чрезвычайно подробно. Картина разделена в нем на четырнадцать неравных эпизодов, действие которых происходит в трех местах: на улице, на лестнице в подъезде и в комнате. Эпизоды сначала описываются привычными Беккету средствами драматургического повествования, а потом к ним даются детальные постановочные комментарии со схемами перемещения героев и камеры, а также указанием масштабов и расстояний с точностью до ярда. Собственно, Беккет поступал так всегда[52], но для кино он сделал комментарии обширнее и детальнее обычного. Кроме того, автор неоднократно подчеркивает, как важно следовать написанному неукоснительно. Именно потому для работы и нужен был Шнайдер.

Как уже отмечалось, само название намекает на то, что «Фильм» непосредственно затрагивает природу киноискусства. В свете этого, довольно удивительным выглядит то обстоятельство, что ключевые участники проекта к кино непосредственного отношения не имели: книжный издатель в качестве продюсера, писатель в качестве сценариста, театральный режиссер в качестве постановщика. Нужно сказать, что все, кроме Россета, изрядно переживали по этому поводу. Пусть для Беккета кино и было детской мечтой, он отдавал себе отчет в отсутствии опыта. Почти перед самым началом съемок, 15 марта 1964 года, драматург писал Шнайдеру[53]: «Меня переполняет ужас в связи с замыслом „Фильма“. Ты очень поможешь мне, если со мной поговоришь». Алан с трудом мог это сделать, поскольку, никогда не работавший в кино, он вообще пребывал в панике. Более того, режиссер много раз повторял Россету, что хотел бы отказаться от участия, но только не знает, как сообщить об этом Беккету.

Вся сложившаяся непростая ситуация сыграла с картиной злую шутку. Несмотря на высочайший профессионализм участников, каждый из них, работая «на» театр или «на» литературу, действовал резко «против» кино. Однако в этом таится удивительный шанс для зрителей и исследователей, окончательно делающий феномен «Фильма» выходящим из ряда вон: изучая теперь сценарий картины и отмечая, в чем именно кинолента не совпадает с ревностно защищавшейся Беккетом первоосновой, можно, будто в дистиллировочном аппарате, отделить кинематографические образы и идеи от литературных. Во многом именно этому посвящена настоящая статья. Так или иначе, факт остается фактом: четкое соответствие сценарию не всегда шло на пользу «Фильму», как киноленте.

В этих обстоятельствах необходимо было доукомплектовать группу подлинными профессионалами киноискусства, потому выбор оператора был тщательным и долгим. Согласно замыслу автора, камера должна была запечатлевать действие от первого лица, так что сразу возникла кандидатура Артура Джей Орнитца – мастера, снявшего подобным образом несколько фильмов и даже номинировавшегося за них на премию «Оскар». Не вникая в содержание, Орниц отказался, сославшись на занятость. Тогда был предложен Хаскелл Уэкслер – специалист по съемке с рук и давний друг Россета. Он тоже оказался ангажирован для других проектов. Вероятно, Уэкслер ни разу не пожалел о своем отказе, ведь совсем скоро он снял культовую экранизацию пьесы Олби «Кто боится Вирджинии Вулф?», переключился на работу режиссера и получил двух «Оскаров».

Скудные связи Россета в кино иссякли. И только после этого возникла кандидатура Бориса Кауфмана, которого продюсер предложил исключительно потому[54], что тот снял его самые любимые фильмы – картины Жана Виго. Кауфман тоже оказался занят, но поскольку вариантов более не оставалось, автор и продюсер решили идти до конца, чтобы заполучить его. Ради участия Бориса съемки перенесли на июль 1964 года.

1. Плакат фильма «Кино»

2. Кадр из фильма «Человек с

В ходе работы Кауфман очень часто возвращал Беккета и Шнайдера с литературных «небес» на кинематографическую «землю». Необходимо отметить также, что его участие создавало таинственную формальную связь «Фильма» с такими хрестоматийными образцами советской документалистики, как «Киноглаз» (1924) и «Человек с киноаппаратом» (1929), поскольку авторами последних выступали родные братья Бориса Дзига Вертов и Михаил Кауфман. На это важно обратить внимание, ведь кроме упомянутого обстоятельства есть и куда более основательные параллели, связывающие эти картины. В первую очередь – один из ключевых визуальных образов: крупный план глаза, причем во всех случаях – именно правого (см. фото 1–3). Кроме того, «Человек с киноаппаратом» начинается с авторского комментария: «…Эта экспериментальная работа направлена к созданию подлинно международного абсолютного языка кино на основе его полного отделения от языка театра и литературы». Удивительно, но именно отделение кино от театра и литературы, а также нахождение инвариантов разных видов искусства стали ключевыми достижениями и «Фильма». Однако, Вертов и компания видели в этом свою задачу изначально, тогда как Беккет сотоварищи вовсе не ставили подобной цели.

3. Кадр из фильма «Фильм».

Заканчивая обсуждение кадра с глазом, нельзя не вспомнить, что подобное изображение стало иконическим образом еще в одной ленте, снятой чуть позже «Фильма» – картине Ингмара Бергмана «Персона» (1966). Заметим, что шведский режиссер тоже использовал именно правое око актрисы. А вот кадр из фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес» (1929)[55], хоть и напрашивается, но вряд ли может быть отнесен сюда же. Созданный Бунюэлем образ заключается в экспозиции шокирующего акта вскрытия глазного яблока, и это действие локализуется в универсуме фильма. В то же самое время Беккет-Шнайдер, Вертов и Бергман показывают акт восприятия, который может быть проинтерпретирован, как выходящий за пределы пространства кадра. Удивительно, но и глаз в фильме Бунюэля – левый.

Бастер Китон

Следующий вопрос, который нужно было решать – выбор артиста на главную роль. В качестве первого и, пожалуй, наиболее подходящего кандидата рассматривался Чарли Чаплин. Масштаб личности соответствовал величине амбиций Россета, а, исходя из сюжета, участие даже не звезды, а живой легенды создавало дополнительное смысловое измерение. Согласно расхожим слухам, Чаплин заявил[56], будто не снимается в картинах по чужим сценариям, даже если их автор – лауреат Нобелевской премии. Очевидно, эти слова относятся уже к мифологии вокруг «Фильма», поскольку упомянутую премию драматург получил пятью годами позже выхода ленты на экраны.

После отказа Чаплина начали рассматриваться более реалистичные варианты. Следующим роль предложили Зеро Мостелу – хорошему знакомому Беккета и Шнайдера. Именно он исполнял роль Эстрагона в бродвейском спектакле «В ожидании Годо», а впоследствии и в его телевизионной адаптации, также поставленной Аланом. Как театральный актер Зеро снискал признание, сыграв Леопольда Блума в спектакле «Улисс в ночном городе». Более того, как и в случае с Чаплиным, участие Мостела также могло придать «Фильму» дополнительный смысловой оттенок, хоть и иного рода: дело в том, что имя артиста тогда находилось в одиозном «черном списке» Голливуда. Зеро отказался, хоть и был для драматурга и режиссера «своим».

Следующим на очереди оказался Джек МакГоурэн – артист, ставший известным именно в качестве исполнителя ролей в пьесах Беккета. То, как он сыграл Лаки в лондонской постановке «В ожидании Годо», считается едва ли не образцом для этой непростой роли. На МакГоурэна рассчитывали уже всерьез, и когда только начались разговоры о том, будто его зовут в какой-то крупный голливудский фильм, Россет и Беккет вновь были готовы перенести начало съемок. В большое кино Джека приглашали не так часто, но на 1964 год по иронии судьбы выпало небывалое количество предложений, включая маленькую роль в «Докторе Живаго» Дэвида Лина. МакГоурэн поставил группу в весьма трудное положение, отказавшись практически перед самым началом съемок.

Относительно того, кто именно первым предложил Бастера Китона, мнения расходятся. Некогда в постановке Шнайдера «Кто боится Вирджинии Вулф?» был занят артист Джеймс Карен – большой друг Китона. По одной из версий именно Джеймс посоветовал Алану обратиться к Бастеру. По другой [57], Шнайдер никогда не забывал об артисте с тех самых пор, как ему пришла в голову идея привлечь Китона для бродвейской постановки «В ожидании Годо» в качестве Лаки. Блистательный и филигранный выбор! Образ «счастливчика» фантастически резонировал с его «каменным лицом». По слухам, артист тогда отказался, из-за того, что ему не понравилась пьеса. На деле, он ее совершенно не понял. Впрочем, сам Шнайдер приводит третью версию[58]: Китона предложил Беккет.

Как было на самом деле, разобраться уже невозможно. Эту историю старательно запутывал в том числе и сам драматург, нередко повторявший[59], что до «Фильма» он Китона никогда не видел ни на экране, ни на сцене. Разумеется, это не так, есть доказательства присутствия Беккета на спектаклях артиста, не говоря уже про кино. Также можно с уверенностью утверждать, что память его не подводила. Но почему тогда он настаивал, будто прежде не видел Китона, хоть и не отрицал, что сам предложил его на главную роль?.. Все дело в сложных отношениях, которые сложились на площадке[60].

Если вынести за скобки историю длительных мытарств, выбор был блистательным. По сути, достигался тот же эффект, что с Чаплиным – живая легенда экрана в картине, посвященной проблеме визуального восприятия – но возникало еще одно семантическое измерение, связанное с тем, что в «Фильме» главного героя вплоть до последней сцены не показывают анфас. Иными словами, Китон оказался лишенным своего самого главного «оружия» – «каменного лица», ради которого его, как правило, другие режиссеры и приглашали в свои фильмы.

Нужно сказать, что артист согласился нехотя. Сценарий ему решительно не понравился, как и пьеса «В ожидании Годо» когда-то[61]. Бастер не видел в нем истории, не понимал рафинированного интеллектуального сюжета. Впрочем, быть может, до съемок он даже и не вчитывался, но все-таки дал согласие. Почему? Во-первых, Китон был уже стар, болен и рассудил, что неплохо завершить карьеру совместной работой с такими выдающимися людьми. Это был скорее финальный жест, продиктованный этикетом, нежели желание. Собственно, артист умер всего через полтора года после выхода «Фильма», снявшись еще в нескольких типичных для себя картинах.

Вторая причина – деньги. С каждым годом финансовое положение Китона ухудшалось. Не последнюю роль в этом сыграли его разводы. Артист назвал Россету весьма внушительную сумму в качестве гонорара, тем самым поставив продюсера и компанию в сложное положение. Особенно крупной она казалась в свете того, что Бастер был нужен не более, чем на неделю. Однако, вариантов не оставалось и Барни пришлось согласиться. Отчасти именно поэтому головокружительная инициатива издателя закончилась только одной работой. Средств на производство других лент не осталось.

Так или иначе, но вслед за Шерлоком-младшим Китон сам попал[62] в «Фильм». Человек, во многом определивший, что такое кино, оказался в картине, которую он не понимал. В прошлом Бастер являлся новатором и изобретателем, привнесшим многое, как в творческий, так и в технический аспекты киноискусства, но модернистская культурологическая ситуация оказалась для него совершенно чуждой. С другой стороны, кино, как таковое, было непривычным для Беккета и Шнайдера, потому Китон все же иногда давал советы в духе: мы все делали не так на моей студии в 1927 году[63].

Между артистом и режиссером сразу разверзлась пропасть непонимания. Шнайдер настаивал, что Китону следует «быть естественным». Актер возмущался: «Попробуй быть естественным, когда камера снимает тебя только сзади!»

Доктрина «Фильма»

К сожалению, как правило, взгляд на любого автора строится вокруг какого-то одного вектора, будто работать в нескольких направлениях никто не способен. Творчество Беккета, чаще всего единым блоком, рассматривается с позиций абсурдизма, это приводит к весьма превратной картине. Театр абсурда далеко не исчерпывает спектр произведений автора. Более того, именно то, как литература бессмыслицы сочетается в корпусе его текстов с тягой к новации (а значит, грубо говоря, с верой в «прогресс») представляет собой едва ли не наиболее интересный аспект его творческого пути.

«Фильм» не имеет отношения к абсурдизму, в противном случае о его «доктрине» говорить было бы невозможно. Напротив, подобно интеллектуальным романам, это произведение имеет четкий философский базис, а также биографическую подоплеку.

Что касается философии, то важнейшим вдохновителем этого произведения следует назвать Джорджа Беркли. Недаром его слова: «Существовать – значит быть воспринимаемым», – взяты в качестве эпиграфа к сценарию. Если быть – значит являться субъектом чей-то перцепции, то известный гамлетовский вопрос принимает вид: «Быть или не быть воспринимаемым?» Однако сразу возникает еще один: а возможно ли не быть? Достижимо ли это хоть в XX веке? И что уж говорить про XXI-й?.. Беркли, вероятно, даже представить себе не мог, насколько актуальными сделал его размышления прогресс.

Кстати сказать, Беккета в этой проблематике занимали вовсе не только этический и идеологический, но и технический аспекты. Безотносительно того, что он был буквально одержим природой образа, в том числе и визуального, его интересовали медиа, в которых эти образы могли существовать. Потому возьмем на себя смелость утверждать, что «Фильм» увлекал автора не только и не столько как визуальное произведение, но и как новый формат, как способ записи и представления мысли, как средство ухода от слов.

Фиксация, «запись» и обращение к записанному – это важный процесс и прием в эстетике Беккета. Упомянутый повтор действия в «Пьесе» – что это, как не перемотка и воспроизведение с некого умозрительного носителя. Именно что умозрительного, не физического, поскольку сцена сама по себе обретает черты медиа. В этом тоже заключалась некая новация, ведь в более раннем произведении – «Последняя лента Крэппа» (1958) – герой взаимодействует с привычным физическим носителем: пытаясь сдерживать слезы, он перематывает свою жизнь на бобинном магнитофоне.

Для самого Беккета фиксация, то есть восприятие механическим или электрическим устройством, была сопряжена с болью и страданием. Именно здесь, в частности, кроется биографическая подоплека «Фильма»: еще до вручения Нобелевской премии автор устал от внимания, он требовал, чтобы на интервью с ним журналисты приходили без магнитофонов и фотоаппаратов. Потому сейчас в распоряжении исследователей значительно меньше его настоящей «прямой речи», чем могло бы быть. Читая интервью драматурга, следует помнить, что зачастую «его» реплики написаны журналистами по памяти.

Вспоминая приведенный выше отрывок из «В ожидании Годо», становится ясно, что свой путь к «Фильму» автор начал еще в этой пьесе. Владимир неоднократно показывает, что он придерживается взглядов Беркли относительно бытия, и в этом он латентно противопоставляется Эстрагону, который скорее разделяет мнение Декарта.

Следует отметить, что Беккет не полагается и не использует субъективный идеализм и эмпиризм Беркли, как целостные концепции, но грубо редуцирует и адаптирует их для нужд собственного произведения. Так автор отбрасывает за ненадобностью часть, касающуюся духовного бытия, где философ говорит: «Существовать – значит воспринимать». Впоследствии драматург элегантно пояснял это в письме Россету, утверждая, что герой «Фильма» склонен к философскому мышлению, но понимает Беркли слишком поверхностно и буквально.

Итак, в центре картины оказывается проблема болезненности и неизбежности восприятия. Поскольку речь идет о кино, то и возможные способы перцепции ограничиваются сугубо зрительной. Отчасти потому, невзирая на то, что эра звуковых фильмов началась тридцатью годами ранее, Беккет задумал картину немой. Нужно отметить, что в этом состоял дополнительный вызов самому себе, поскольку он неоднократно повторял, что не верит в выразительные возможности немого кино, будучи поклонником и энтузиастом звукового. Однако же, у «Фильма» нет языка, кроме визуального. Отсутствуют интертитры, картина не нуждается в переводе и может быть одинаково понята каждым – она универсальна в своей бессловесности.

Заметим, что принципиальным свойством литературы абсурда является то, что герои оказываются в обстоятельствах, исключающих возможность конструктивного и целенаправленного действия. Это лишний раз подтверждает, что «Фильм» не имеет отношения к литературе бессмыслицы, представляя собой интеллектуальный рассказ с элементами детектива, ведь большая часть действия – это не что иное, как погоня.

Итак, некий E преследует некого O – так обозначены главные герои в оригинальной англоязычной версии. В переводе на русский язык им сопоставляются буквы Г и О – «глаз» и «объект» («eye» и «object» в подлиннике). Здесь проступает еще одна сквозная тенденция в творчестве Беккета: из произведения в произведение он проводит последовательную, едва ли не анатомическую декомпозицию человека. Так в «Фильме» рассматривается зрение, отделяется глаз.

Большую часть времени О, которого играет Бастер Китон, находится в кадре. Это человека с портфелем и шляпе. Г же отождествляется с камерой, идущей за ним по пятам, а потому на экране он не появляется вплоть до заключительной сцены. В финале же становится ясно, что Г выглядит точно так же, как и О, а значит, разумно предположить, что преследуемый и преследователь – суть одно существо. Едва ли не самая распространенная интерпретация происходящего на экране заключается в рассмотрении этих двоих, как результата разделения «личности» на «воспринимаемый объект» и «воспринимающий субъект». В полной мере это вряд ли справедливо, поскольку, с одной стороны, О сам по себе не утрачивает способности к перцепции себя и окружающих. С другой, природа Г представляется куда более сложной, чем обособление потенциала восприятия.

Следует отметить, что на момент начала съемок конкретная «биология» или «философия» упомянутого раздвоения не была ясна даже Беккету. На начальном этапе работы он думал, что один из них (вероятно, Г) представляет собой так востребованный в литературе романтизма доппельгангер другого. Об этом можно судить по ранним наброскам сценария[64], в которых автор еще планировал, что картина будет звуковой, а музыкальным сопровождением станет песня Франца Шуберта «Доппельгангер». Это совсем не «монтажное» произведение никак не могло усилить напряженность происходящего на экране, а значит, важны были именно слова песни. Шуберт написал ее на безымянное стихотворение Генриха Гейне из «Книги песен», в котором речь идет о «бледном товарище»[65]. Кроме того, Г и О тогда еще не были похожи[66] – высокий и худой преследователь гнался за низким и толстым беглецом.

Окончательный вариант картины вряд ли можно рассматривать с таких позиций. Во-первых, доппельгангеры, действительно, как правило, не являются визуальными копиями[67]. Во-вторых, они злы, тогда как этика Г отнюдь не столь прямолинейна.

Приехав на съемки в США 10 июля 1964 года – а надо сказать, это был первый и единственный случай, когда Беккет оказался в Америке – он не пояснял происхождение преследователя даже другим членам съемочной группы. Настойчивые вопросы все повторялись, но ответить на них было принципиально невозможно… с помощью слов. За день до непосредственного начала съемок – 19 июля – драматург довольно точно пояснил причины, а также свое настроение в интервью[68]: «[С годами] писать мне становится не легче, а все труднее. Каждое слово – это как ненужное пятно, безмолвие и ничто». Итак, для высказывания «Фильм» теперь был необходим.

Генезис самой идеи преследования «объекта» «глазом» биографами давно «разгадан»: Беккет, изучавший французскую литературу, несомненно, был знаком со стихотворением Виктора Гюго «Совесть»[69], в котором Каин «в небе гробовом, во тьме, увидел око, что зорко на него глядело между скал». Однако, даже если эти параллели обоснованы, проблематика «Фильма» не связана со стихотворением Гюго.

Мотивы, а главное – цель погони становятся едва ли не важнейшими из загадок разворачивающейся на экране истории. И если в конце картины можно высказать некоторые гипотезы на этот счет, то на первых порах зрителям совершенно не ясна даже стратегия Г: всякий раз, когда ему удается нагнать и «заглянуть» в лицо О, это причиняет последнему боль, и преследователь незамедлительно отступает. Желает ли Г доставлять страдания? Вероятно, нет. В чем же тогда его задача? Более того, если эти двое – суть одно, то почему же О убегает? Все это совершенно неясно зрителю. «Фильм», как кинопроизведение не отвечает ни на один из заданных вопросов. В то же время ответы на многие из них содержатся в сценарии прямым текстом.

Как литературное произведение, «Фильм» лишен иносказательности – автор пояснят происходящее вплоть до малозначительных деталей. Это может поразить тех читателей Беккета, которые привыкли к театру абсурда, где открывается бескрайнее пространство для тщетных интерпретации, но любая робкая попытка выделения символов приводит к одной из двух гипотез: либо происходящее не значит ничего, либо смысловое пространство «безгранично», поскольку наполняется «аллегориями всего»[70]. Иными словами, либо в тексте нет семантических связей вовсе, либо они образуют предельно плотную сеть, и серединный вариант невозможен. Стоит заметить, что, таким образом, Беккет возвращает символу его «первобытное» значение и роль.

Открывая же сценарий, читатель будто бы попадает в «анатомический театр» творчества ирландского драматурга. Именно «читатель», но никак не «зритель». Фильм Беккета-Шнайдера не то, что сложен или загадочен, но просто недостаточно четок. Оттого он и не вписывается в историю кино, оставаясь в первую очередь литературным произведением. Отдавая автору должное, необходимо отметить, что все вышесказанное признавал и он сам, называя эту работу «интересным провалом», а также настаивая, что каждому зрителю необходимо читать сценарий.

Историк кино, режиссер и продюсер Кевин Браунлоу, неоднократно беседовавший с Беккетом, сформулировал это иначе, охарактеризовав[71] работу как «недостаточно кинематографичную». Спорить с этим невозможно, но сколько типичной беккетовской грустной иронии в утверждении, что «Фильм» «недостаточно кинематографичен». Возможно, именно, чтобы обострить этот момент автор и отказался от почти утвержденного названия «Глаз».

Текст против кино

То, что картина будет изрядно отличаться от сценария, Беккету и Шнайдеру стало ясно еще до начала съемок. При этом стоит признать, что многие расхождения представляются скорее малозначительными погрешностями производства, обусловленными недостаточным опытом сценариста и режиссера, нежели типологическими свойствами разных видов искусства. Большинство подобных случаев не будет обсуждаться в настоящей статье.

Но вот что имеет значение: согласно замыслу Беккета, пластика и перемещения О должны были вызывать смех, как это обычно и происходило с героями Китона. Однако, его персонаж в этой картине скорее настораживает зрителей. Дальше – больше. Общая атмосфера фильма задумывалась как «комичная и нереалистичная» – эпитеты из сценария. На поверку же среда, в которой существуют герои, довольно обыденна, но далека от веселья, она скорее пугает. Более того, испуг становится едва ли не ключевой тональностью происходящего.

Реакция сбитой с ног и с толку семейной пары на проносящегося мимо них О вполне ясна: они возмущены. Что же касается последовавшей за этим встречи с Г, то без прочтения текста понять ее совершенно невозможно. Происходящее на экране запутывает, а не проясняет замысел. Сначала герои показаны средним планом, взгляд мужчины – его, кстати, играет уже упоминавшийся Джеймс Карен – скользит по камере, то есть он видит Г, но почему-то никак не реагирует. И только когда и мужчина, и женщина смотрят прямо в объектив, их лица внезапно изображают «ужас» (см. фото 4).

4. Кадр из фильма «Фильм». Супружеская пара испытывает «муку

Любой зритель воспримет это как ужас, тогда как по Беккету реакция пары не имеет отношения к испугу – это «мука воспринимаемости». Единственный соответствующий сценарию вывод, который неподготовленный человек может сделать из произошедшего, состоит в том, что объектив камеры представляет собой взгляд некого персонажа. Сам же автор считал описанную сцену достаточно ясной и отмечал: «Цель данного эпизода… состоит в том, чтобы как можно раньше обнаружить невыносимую тяжесть пристального взгляда Г». Визуальный ряд совершенно не работает на эту цель.

Теперь понятно, отчего конкретно убегает О. Упомянутую муку он испытывает всякий раз, когда Г удается заглянуть ему в лицо. Кстати сказать, между столкновением пары с беглецом и встречей с преследователем происходит еще одно важное событие. Мужчина открывает рот, чтобы крикнуть что-то вслед О, чуть не сбившему их с ног. После этого можно услышать единственный звук, присутствующий в фонограмме картины – женщина прикладывает палец к губам и произносит: «Ш-ш-ш…» Она будто напоминает супругу, что они – герои немого «Фильма», а потому следует держать язык за зубами. Сама идея представляет собой распространенный жест, который впоследствии применяли многие – указание на самоограничение задействованных выразительных средств. Так поступил, например, Тарковский в «Андрее Рублеве» – картина черно-белая, но завершается цветными кадрами. Аналогично «Фильм» – немое кино, намекающее, что оно могло бы быть звуковым.

В своих произведениях Беккет крайне редко указывал конкретное время, когда происходит действие. Обсуждаемая работа стоит особняком и в этом смысле: Г преследует О именно в 1929 году. Более того, конкретный год фигурирует даже в самой ранней версии сценария, правда тогда это был 1913-й. Почему-то конкретный исторический момент имел для автора особое значение в данном случае. Что может значить 1929 год для универсального философского сюжета, который разворачивается в «Фильме»? Важно ли, что он находится на границе эры немого и звукового кино[72]? Существенно ли, что примерно в это время несостоявшиеся кинематографические учителя Беккета – Эйзенштейн и Пудовкин – объединившись с Александровым, опубликовали свою программную статью «Будущее звуковой фильмы. Заявка»[73], в которой с одной стороны поддержали новые технические возможности, но с другой предостерегали от злоупотребления ими. Имеет ли значение, что именно в 1929 году появились упоминавшиеся выше картины «Человек с киноаппаратом» и «Андалузский пес»? Часто выбор года связывают с выходом романа Жоржа Батая «История глаза»[74]. Однако все-таки скорее причины сугубо биографические. Дело в том, что 1929-й – это год дебюта Беккета в качестве писателя. Таким образом, своим «Фильмом» опытный и не имевший более иллюзий относительно выразительных средств автор обозначил творческий рестарт в новом виде искусства, что лишний раз подтверждает важность этой работы, а также наличие надежд, которые он с ней связывал.

Нужно отметить, что кроме упомянутого прямого указания ничто более ни в картине, ни в тексте не наводит на мысли о конкретной эпохе. По содержанию ее можно было бы определить разве что с точностью до двадцати лет.

Действие первой части фильма (эпизодов 1–6, согласно сценарию) происходит на улице. Именно с этого группа и начала съемки 20 июля 1964 года. Как и многие другие неопытные кинематографисты, Беккет и Шнайдер работали над эпизодами строго в предписанной сценарием последовательности.

В тексте автор весьма живописно изображает массовку, экипажи, велосипедистов и другие подробности жизни нью-йоркского фабричного района начала XX века. В то же время на экране ничего такого нет – двигаясь вдоль стены по пустынной улице, О сталкивается с упоминавшейся выше семейной парой. Как уже отмечалось, опубликована та версия сценария, которую Беккет отправил Россету в мае 1963 года. Описанную в нем уличную сцену назовем первым вариантом. За прошедшее с тех пор время видение автора довольно существенно изменилось и усложнилось, в результате чего возник второй вариант. А в фильме остался третий, очень похожий на первый с точностью до массовки. Тем не менее снимать Беккет хотел именно второй, к чему группа и приступила 20 июля возле Бруклинского моста, на углу Франкфорт стрит и Перл стрит.

Во втором варианте автору виделась «абсолютная улица» – именно так он объяснял задачу Шнайдеру и Кауфману. Двигающемуся по ней О должна была встретиться не только упомянутая чета, но множество «парочек» – семь штук. Семь – число совершенно не случайное, Беккет планировал многократно обыгрывать его в «Фильме». Некоторые «семерки» действительно остались в итоговой версии.

«Парочки» носили разный характер. Кроме известной четы, это были нелюбящие друг друга мужчина и женщина средних лет, молодая мать с ребенком и воздушным шаром, старик и мальчик, две модницы, мужчина и инвалид в коляске, а также влюбленная молодая пара. Всех этих людей играли бродвейские артисты, для которых имя Беккета было свято. Они покорно и слепо изображали симметричные акты обоюдного восприятия с оценкой. Например, сначала нелюбящий мужчина смотрел на женщину с отвращением, а потом – она на него. Аналогично для остальных дуэтов.

То, что все люди на улице существуют парами, должно было оттенять одинокое бегство О, а также намекать на то, что где-то есть и некто, жаждущий воспринимать беглеца. На бумаге и в сознании эти рассуждения могут показаться разумными. Создается впечатление, что это бы сделало первоначальную идею преследования более ясной для зрителя, но в кино «абсолютная улица» невозможна, это искусство работает только с конкретным. Невозможны и люди-функторы восприятия, они выглядят ходульно, особенно, когда шесть таких пар движется шеренгой по пустой мостовой. Снятые кадры сохранились, и нетрудно убедиться в том, что сцена совершенно не получилась. Вероятно, опытная группа, располагавшая большими ресурсами и навыками, могла бы снять ее лучше, но команда «Фильма» потерпела поражение перед материалом. Кроме того, на площадке собралось много зевак. Зашел и режиссер Алан Рене, и поэт Аллен Гинзберг, описавший происходящее в стихотворении «Сегодня»… Все это мешало работать.

Беккет и Шнайдер единодушно признали снятое браком. Нужно отметить, что если автор и огорчился, то руки вовсе не опустил. Более того, он сразу предложил третий вариант и даже сам нашел новое место для съемок – локацию у рыбного рынка на Фултон стрит, в нескольких сотнях метров от пересечения Франкфорт и Перл.

Драматургу сразу понравилась огромная кирпичная стена, которую теперь можно видеть в «Фильме». Перед началом съемок он посещал нью-йоркский музей «MoMA»[75], и, вероятно, строгая геометрия вызвала мысли о работах абстракционистов. Именно такое визуальное решение, такие ассоциации были нужны для картины. Съемки возобновились уже на следующий день.

То, что в сценарии обозначено, как «фабричный район, умеренное оживление», превратилось в безлюдную улицу. Впрочем, безлюдную ли? Одной из загадок картины стало то, что на третьем этаже дома, перпендикулярного стене, появляется фигура человека[76], смотрящего в ту сторону, откуда бежит О. Был ли это случайный зевака или же артист, занятый в «Фильме»? Ответ на этот вопрос узнать уже не удастся, а для обоих вариантов можно предложить множество умозрительных подтверждений.

Еще одним отличием текста от фильма стало то, что в руках у едва не сбитой с ног женщины нет обезьянки. Беккет наполнял появления зверька смыслом, считая мартышку предвестником других животных, которые будут задействованы в третьей части картины. Кроме того, обезьянка должна была подчеркнуть еще одно важное обстоятельство: звери не чувствуют тяжести взгляда Г, не испытывают «муки воспринимаемости». По большому счету, в этике Беркли это значит, что они не обладают духом.

При окончательном минималистическом решении уличной сцены на передний план вышли проблемы с отражением изменений динамики движения беглеца и преследователя, столь подробно описанной в тексте. Беккет многократно начинает фразы словами «Г немедленно…», но это «немедленно» в фильме совершенно не «прочитывается».

Почему О проверяет пульс? Техника против текста

Действие второй части картины (эпизод 7, согласно сценарию) происходит на лестнице, в подъезде. Место съемки – Западная Четвертая улица, дом 259. Суть событий здесь такая же, как и в первой части – О и Г сталкиваются с человеком «посторонним», не участвующим в погоне. В данном случае Беккет, столько раз нарушавший законы драмы, следует ее золотому правилу неукоснительно: ситуация должна повториться во второй раз, чтобы потом, на третий, разрешиться иначе.

На лестнице в роли встречного выступает старушка с цветами. В отличие от прошлых эпизодов, кинематографическое воплощение сцены было не сокращено, но очень значительно дополнено относительно сценария. Самая принципиальная находка состоит в том, что вбежавший в подъезд О, стоя под лестницей, проверяет у себя пульс.

5. Кадр из фильма «Фильм». Проверка пульса под

На счет этой детали отсутствуют какие-то разъяснения, так что генезис образа – загадка, но он, несомненно, может быть отнесен к числу самых удачных сугубо кинематографических решений, которые, отсутствуя в тексте, работают на его идею в фильме. Жест проверки пульса имеет значение по двум причинам. Во-первых, таким образом беглец удостоверяется, жив ли он, что по Беркли тождественно тому, воспринимаем ли. Значит, кто-то все еще идет по следу. Только здесь зритель может понять: если О волнуется за свою жизнь, то он ведом страхом – это погоня, а не просто пробежка по городу. Во-вторых, когда герой смотрит на свою руку, изображение кажется будто бы чуть затуманенным (см. фото 5), поскольку камера впервые показывает то, что видит О, а не Г.

Согласно задумке Беккета, взгляды этих двоих должны были безошибочно различаться по «картинке», и эта техническая задача захватывала его. Вообще, оказавшись на съемочной площадке, он в какой-то мере чувствовал себя престарелым мальчишкой, заветная детская мечта которого, наконец, сбывалась. Писатель начал увлеченно экспериментировать с линзами, объективами, камерой, желая понять, что и как работает.

Возникновение из ниоткуда кадра с проверкой пульса имеет очень большое значение, ведь если бы впервые мутное изображение возникло, когда О посмотрел на старушку, смысл визуального искажения был бы совершенно не ясен, поскольку точно так же на нее смотрел и Г (см. фото 6, 7).

6. Кадр из фильма «Фильм». Старушка. Смотрит О.

7. Кадр из фильма «Фильм».

В тексте автор разбирается с этим элементарно, не предвидя тех проблем, которые возникнут в фильме: если в кадр попадает О, значит наверняка смотрит Г, тогда как искаженная картинка, да еще и без беглеца воспримется зрителем, как взгляд самого О. По факту, следовать такому принципу не удалось, а значит, не будь кадра с пульсом, путаница оказалась бы неразрешимой. Более того, будучи повторенным многократно, этот жест пронизывает всю картину и становится важным «однородным членом» киновысказывания.

Однако вернемся к техническому аспекту. Говоря про визуальное обособление взгляда беглеца, Беккет пишет в сценарии: «Такова, на мой взгляд, основная проблема фильма, хотя я, возможно, преувеличиваю ее серьезность из-за невежества в технических вопросах». Нет, автор не преувеличивал. В тексте он обсуждает даже совмещение на экране двух изображений так, чтобы одно отражало поле зрения Г, в которое попадает О, а другое – взгляд самого преследуемого. Впрочем, драматург сам отметает эту идею, предлагая новую: «Решение может состоять в последовательности образов различного качества, соответствующих, с одной стороны, восприятию О самим Г и, с другой стороны, восприятию О комнаты. Разницы в качестве, возможно, удастся достичь посредством вариаций в четкости изображения, так, чтобы переход от одной степени четкости к другой сопровождался соответствующими изменениями в резкости или яркости. Так или иначе, но достигнутая разница в качестве должна быть вопиющей».

По лестнице беглец добирается до упомянутой комнаты, где происходит действие третьей части фильма (эпизоды 8– 14, согласно сценарию). Иными словами, изначально Беккет планировал существенно отложить демонстрацию того, как окружающее видит беглец. Донести до зрителя различия взглядов настолько поздно было бы куда труднее.

Конкретные съемочные решения, как воплотить «вопиющую» разницу, предлагал уже Кауфман. Пробовали снимать через фильтр, смазанный вазелином, через треснувшее стекло с отверстием в центре, через ткань, поливали объектив водой… Своим коллегам Беккет настойчиво повторял, что изображение должно быть «slower» («медленнее») и «softer» («мягче» в широком смысле). Эпитеты отличаются от тех, что автор использовал в тексте.

Важно заметить, что Беккет рассматривал искажение только взгляда О, но не Г. При этом считать, что первый обладает болезненным восприятием мира, в отличие или даже по причине отделения от себя второго, было бы неверно. В сценарии этим ремаркам места не нашлось, но съемочной группе драматург объяснял, что они оба больны. Для автора традиционно была важна ситуация, внутри которой «нормы» нет. Норму, по его замыслу, представляет собой зритель, который неизбежно будет сравнивать эти два восприятия со своим, цветным, да еще и дополненным звуком. Без особого обсуждения, эта часть идеологии «Фильма» вряд ли осознается кем-то из публики.

Здесь вновь важно отметить биографический момент. Дело в том, что к 1964 году у Беккета значительно ухудшилось зрение из-за катаракты[77], потому восприятие мира, будто через мутное стекло, было для него более привычным, чем четкое.

8. Кадр из фильма «Фильм».

Сейчас ясно, что первый эпитет – «медленнее» – не нашел отражения в картине. Выбор пал на оптическое решение проблемы. Проверка пульса в Искушенный мастер Кауфман рекомендовал такой подход, по большому счету, не зная, что придется снимать в дальнейшем, а неопытные режиссер и сценарист не могли предвидеть поджидавшую их техническую проблему. Дело в том, что выбранный для взгляда О объектив давал хорошую размытость на средних планах, тогда как на крупных и коротком фокусе замутненность становилась едва заметной. «Вопиющей» визуальной разницы, снимая с близкого расстояния, было такими средствами не достичь. Например, когда беглец вновь проверят пульс и смотрит на руки, оказавшись в своей комнате (см. фото 8), «размытости» не хватает, чтобы наверняка отличить этот кадр от предыдущего и последующего (ср. с фото 5).

Скажем прямо, оборудование у группы было не самое передовое по тем временам. Так несовершенная техника «самовольно» принимается работать против одной идеи Беккета, но таинственным образом – как это часто бывает именно с этим автором – усиливает другую. В начале восьмого эпизода драматург пишет: «Здесь мы полагаем проблему двойного восприятия разрешенной и входим в область восприятия О окружающего мира». В общем-то это и означает, что разница между взглядами беглеца и преследователя должна сократится, а значит увеличение четкости изображения можно счесть оправданным.

Это рефлекс беккетовского читателя – примерять множественные смыслы на все. В его литературе, как правило, подобная стратегия срабатывает, но не в кино. Здесь же то, что кажется полисемантичностью, на поверку является очередной путаницей вследствие технической проблемы, поскольку в дальнейшем взгляд О вновь становится то мутным, то совершенно четким. Более того, по всей видимости, сам Кауфман обратил внимание на этот казус и попытался исправить его доступными средствами. Так крупный план находящегося в комнате попугая, на которого смотрит О, оператор снимал уже с помощью фильтра, дававшего не столько туманность, сколько раздвоенность изображения. Однако его эффект уже не терялся на коротком фокусе (см. фото 9, ср. с фото 5). Эта ситуация приводит к выводу, что замысел Беккета в некотором смысле опережал возможности съемочной техники того времени. По крайней мере, постановка кинокартины по сценарию «Фильма» требовала, помимо прочего, и сугубо технической изобретательности!

9. Кадр из фильма «Фильм». Попугай. Смотрит О.

В чью квартиру спешит О? «Эстамп Бога Отца»

Съемки третьей части – эпизодов в комнате – происходили в павильоне «Charter Oak Studio», расположенной по адресу: Восточная Девяностая улица, дом 423. Удивительная, сугубо литературная ремарка из сценария: «Можно предположить, что это комната его [О] матери, где он не был много лет, а нынче пришел сюда, чтобы провести здесь какое-то время, например, присмотреть за животными [в комнате имеются собака, кошка, попугай и рыба], пока она не вернется из больницы». Показать в кинокартине, что комната принадлежит матери, возможно, хоть в фильме этого и не делается. Вообще говоря, имеет ли это значение для зрителей и сюжета?

На самом деле важность упомянутого комментария огромна, но только это сугубо литературная важность. Таким образом «Фильм» накрепко связывается с другим произведением Беккета – романом «Моллой» (1951), начинающимся словами главного героя: «Я нахожусь в комнате матери». Именно в «Моллое» автор принимается исследовать тему разрыва диалектической пары субъект-объект. Кроме того, сюжет романа также представляет собой погоню. Быть может, даже в большей степени, чем «Фильм», поскольку главного героя преследует самый настоящий частный детектив Моран. Тем не менее и эта погоня не буквальная.

Разумеется, все, даже Шнайдер и Кауфман, воспринимали помещение, как комнату О. Но драматург настаивает, причем тонко: если воспринимаемость так болезненна для беглеца, его жилище не могло быть наполнено таким множеством «глаз» и, как станет ясно впоследствии, речь не только о животных. Однако и сам автор несколько раз «проговаривается», оставляя в прошлых эпизодах ремарки вроде: «…Слепо спешащий в свое [а не чье-то!] призрачное убежище О…» Кроме того, трудно не заметить, что герой передвигается и хозяйничает в помещении довольно уверенно. Так что вряд ли он здесь «не был много лет».

По замыслу драматурга, в комнате необходимо было создать «общее ощущение нереальности», что тоже не вполне получилось. Интерьер обставили схематично, и Кауфману стоило большого труда убедить Беккета и Шнайдера приблизить его к тому, как это принято на съемках. В результате возник довольно странный набор деталей – их слишком много для условности театра и слишком мало для правдоподобия кино.

10. Кадр из фильма «Фильм».

11. Телль-Асмарский клад. Редкая фотография всей группы вместе, поскольку уже давно двенадцать скульптур разделены между музеями Нью-Йорка, Багдада и Чикаго. Источник: Collon D.

На создание у зрителя ощущения «нереальности» более всего работает «мультипликационный» лик, фигурирующий в сценарии как «эстамп – образ Бога Отца, сурово глядящего со стены» (см. фото 10). Изначально автор планировал использовать традиционную икону, но уже на площадке было решено заменить ее фотографией древнего божества.

Это изображение шумерского бога Абу. Голова принадлежит семидесяти двухсантиметровому алебастровому изваянию, входящему в так называемый «Телль-Асмарский клад» – уникальную археологическую ценность, группу из двенадцати скульптур, найденных под храмом Абу в Ираке (см. фото 11). Вряд ли читатель уже удивится, что раскопки в этом районе начались как раз в 1929 году, когда и происходит действие «Фильма».

Вероятнее всего, Беккет открыл для себя скульптуры этой группы в Метрополитен-музее Нью-Йорка – драматург очень любил посещать подобные заведения. Изваяние молящегося мужчины (третье по величине), а также несколько более мелких фигур входят в постоянную экспозицию «Мета». Крупнейшая скульптура самого Абу дислоцируется в Национальном музее Ирака, но, возможно, она была временно привезена в США или же автор увидел ее в сопроводительных материалах. Бытует мнение, что сам снимок Абу анфас сделал по просьбе Беккета его друг из Багдада[78], но на деле это изображение из широко известной книги по истории искусства[79], и вероятнее всего, автор купил ее в лавке Метрополитен-музея.

Удивительная метаморфоза, ложащаяся в общую канву «Фильма» и мировоззрение сценариста: бога отца заменяет шумерское божество второго эшелона. Абу – «отец растений и произрастания» – сам по себе существо тварное, его создала богиня-мать Нинхурсаг. Вполне вероятно, что Беккет знал об этом, коль скоро держал в руках упомянутую книгу. Впрочем, причины выбора были скорее сугубо визуальные. Гипертрофированные круглые зрачки изваяния подчеркивали необходимую для «Фильма» особенность «анатомии» бога. Именно глаза представляются едва ли не важнейшим его органом, поскольку для субъекта существование всевышнего обретает значение (или попросту становится истинным) только в том случае, если он (человек) воспринимаем им (божеством). Иными словами, для бога верна вторая часть тезиса Беркли, казалось бы, отброшенная Беккетом: он существует, если сам воспринимает. Суть конфессиональной принадлежности, таким образом, сводится к определению божества, глазами которого религиозному человеку угодно быть воспринимаемым.

Как уже отмечалось, в комнате – безопасном убежище, куда стремится О – множество «глаз». Ярко выраженные очи божества входят в их число. В кадр попадают также глаза собаки, кошки, попугая (см. фото 9), рыбы (см. фото 12), а также деревянного навершия кресла, выглядящего пугающе, чуть ли не как одушевленный предмет (см. фото 13). Обращает на себя внимание изобилие круглых вещей: фиксатор клапана на конверте с фотографиями (см. фото 14), о которых речь пойдет далее, или повязки на лицах О и Г, которые зритель увидит в самом конце. Вспоминается и мелкая плитка на полу в подъезде (см. фото 15). Эти живые и неживые «глаза» усиливают панику беглеца от неизбежной перманентной воспринимаемости. Более того, перцепция предметами – самое страшное для героя, по мнению Жиля Делеза. Удивительно, но «давление» этих кругляшков едва ли не физически ощущается при просмотре картины, хотя в сценарии об этом нет ни слова. А даже если бы и было, такая визуальная идея в принципе может «работать» только на экране, но не в тексте.

12. Кадр из фильма «Фильм».

13. Кадр из фильма «Фильм». «Замысловатое резное

14. Кадр из фильма «Фильм». Фиксатор клапана на

15. Кадр из фильма «Фильм». Пол на лестничной клетке.

С другой стороны, в фильме совершенно не срабатывает сценарная идея Беккета о том, что животные не должны двигаться, пока О не начинает взаимодействовать с ними. Таким образом, они визуализируют принцип Беркли – «оживают», будучи воспринимаемыми. Казалось бы, почти так все и снято, но с экрана идея не считывается.

Комедийные моменты и «настойчивые образы»

Следует признать, что вся часть картины, где действие происходит в комнате, создает немало путаницы, мешающей пониманию общего замысла. По сути, возникла та же проблема, что и на улице – в фильме не создать стерильное царство абсолютной идеи. Но если первую часть удалось оперативно переделать, отбросив лишнее, то в третьей Беккет и Шнайдер следовали букве строже, чем нужно. А когда все-таки решались отойти от нее в мелочах, это шло скорее во вред.

Например, дырявая гардина, прикрываемая тюлем, выглядит в кадре красиво. Повесить ее предложил Кауфман, далекий от замысла. Режиссер и автор согласились. В результате, когда О взаимодействует с ней, создается впечатление, будто он попросту боится света, а вовсе не воспринимаемости. «Может, от солнечных лучей он и бежал все это время?» – подумает зритель. Гардина разрушает осевую идею Беккета и, работая на пользу кино, идет во вред «Фильму».

Оказавшись в комнате, окруженный «глазами». О пытается последовательно исключить восприятие себя каждой их парой. В первую очередь он закрывает зеркало, чтобы защититься от автоперцепции, а далее переходит к животным. После съемок драматург признавал[80], что в получившейся ленте ему не нравится почти ничего, отмечая в качестве одной из чрезвычайно редких удач то, как исполнитель главной роли двигался в кадре, и особенно – в комнате. Сам Китон отзывался о картине не более лестно, так и не поняв, что, собственно, двигало его героем. Единственный момент, который Бастер вспоминал с теплотой, – это многократное выдворение собаки и кошки из помещения. Удивляться здесь не приходится, поскольку именно в этом эпизоде «Фильм» становится похожим на легкие и ясные комедии, сделавшие Китона знаменитым.

Саму эту процедуру придумал Беккет, хотя сам называл ее «дурацкой». По сценарию животных следовало выставлять за дверь семь раз, начиная с собаки, и только на восьмой это приводило к успеху. Вот еще один несостоявшийся пример того, как в картине автор собирался обыгрывать число семь. В фильме О производит манипуляцию только пять раз, начиная с кошки. Количество продиктовано уже упоминавшимся золотым правилом драмы: два повтора (по два животных) и на третий – иное разрешение.

Следует сказать, что имелся еще один комедийный эпизод, о котором можно узнать из интервью драматурга, но никак не из фильма и не из сценария. Беккет придумал следующий ход: для того, чтобы накрыть клетку с попугаем, О снимает с себя пальто. «А что у него под ним?» – спросил Китон на площадке, попав в точку, поскольку драматург об этом не подумал. Впрочем, решение у Беккета возникло сразу: под пальто – точно такое же пальто! Артисту чрезвычайно понравился ответ. Как ни жаль, но с экрана эту шутку понять невозможно по довольно банальной причине: «верхнее» и «нижнее» пальто совершенно не похожи (см. фото 16, 17). «Нижнее» выглядит как простенький повседневный костюм для помещения – вроде рабочего халата – потому даже мысли о каком-то гэге не возникает.

16. Кадр из фильма «Фильм». О в «верхнем» пальто.

В сценарии Беккет особоотмечает два элемента интерьера, образующих некий дуплет. Это, во-первых, «настойчивый образ замысловатого резного навершия» кресла (см. фото 13). А, во-вторых, не менее «настойчивый образ стены, обои свисают клочьями». И тот, и другой, согласно тесту, должны возникать на экране многократно.

17. Кадр из фильма «Фильм». О в «нижнем» пальто.

Что касается навершия, то оно, действительно, появляется не реже, чем планировалось. В сценарии автор не конкретизировал, что именно должна представлять собой резьба. Решение, использованное в фильме, крайне удачно: кресло украшает изображение зловещего лица, чуть ли не языческого идола с пустыми глазницами – наблюдателя, смотрящего в никуда и всюду.

18. Кадр из фильма «Фильм». Вакантное место эстампа.

В то же время оборванные обои в картине не появляются вообще. «Вместо» них несколько раз возникает таинственный кадр (см. фото 18). Опросы зрителей, проводимые автором этих строк, показывают, что зачастую люди видят здесь некий лист бумаги, приколотый булавкой. На самом же деле – это след от «эстампа» с гвоздем, державшим последний на стене. Несколько ранее О яростно разорвал лик на мелкие кусочки и растоптал их ногами, тем самым прекращая восприятие себя всевышним. Увидеть, что кадр представляет собой след от эстампа, вновь не позволяют проблемы технического характера – слишком сильно отличались условия и качество съемки (ср. фото 10 и 18). Трудно даже понять, что в обоих случаях на экране взгляд О – мутность недостаточно выражена. Все дело в том, что обсуждаемый кадр, а также, например, крупный план навершия снимались в отсутствие Кауфмана. Группа буквально не справилась с оборудованием. Вероятно, даже то, что пропорции следа не соответствуют пропорциям эстампа – скорее нелепая случайность, чем осмысленное решение. Впрочем, об этом речь пойдет позже.

Определенно, «настойчивый образ» зловещего языческого навершия выглядит религиозным атрибутом в куда большей степени, чем «мультипликационный» лик. Потому тот факт, что до времени они находились друг напротив друга – не что иное, как прямое противопоставление. А то, что кресло осталось, а вместо эстампа только «настойчивый образ» пустого места – существенная деталь.

Важно и то, что несколько эпизодов в фильме подчеркивают, будто О ощущает взгляд из пустых глазниц навершия. Иными словами, кресло тоже доставляет ему муку воспринимаемости, заставляет страдать. Тем не менее, герой ничего не предпринимает, не закрывает навершие. Кресло оказывается единственным обладателем «глаз», с которым О будто бы смиряется. В тексте комментарии по этому поводу отсутствуют, хотя данное обстоятельство оставляет колоссальный плацдарм для рассуждений и интерпретации.

Загадка пятой фотографии

После того, как О добивается прекращения восприятия себя богом, попугаем и рыбой, он садится в кресло, достает из конверта фотографии и начинает их рассматривать. Откуда они взялись? Все это время конверт лежал в портфеле, и, стало быть, беглец носил его с собой. Можно предположить, что ноша имела для него особое значение, что он не хотел с ней расставаться и боялся потерять в пылу погони.

Согласно тексту, прежде чем приступить к фотографиям, герой снимает шляпу. Беккет дает ремарку: «Волос мало или лысина – так чтобы была лучше видна опоясывающая голову узкая черная резинка. Когда О садится, его голова обрамлена навершием, которое венчает спинку кресла. Можно предположить, что… Г находится непосредственно за креслом, глядя О через левое плечо». В фильме Г стоит не за левым, а за правым плечом сидящего. Беглец же остается в головном уборе, хотя и сдвигает его так, что лысина становится заметной. Видна и резинка, но кто придаст ей значение? Голова вовсе не обрамлена навершием (см. фото 19), и почему это может быть важным, достойным ремарки для Беккета?

19. Кадр из фильма «Фильм».

Сцена с фотографиями является одной из важнейших, поскольку она проясняет предысторию, а в каком-то смысле, и суть происходящего. Пока зритель видит снимки из-за плеча О, глазами Г, рассмотреть их не удается. То ли опять подвела техника, то ли это не лишено смысла – фотографии имеют отношение к беглецу, но не к преследователю. Потом каждую из семи карточек – число семь, наконец, появляется в фильме – будет шанс увидеть ближе, глазами самого героя.

В сценарии Беккет чрезвычайно подробно описывает перекладывание снимков. В фильме О совершает куда меньше движений. Не срабатывает и идея подчеркивать эмоции, вызываемые каждой карточкой, с помощью динамики покачивания героя в кресле. Это хорошо получилось бы в театре, но не в кино.

Череда фотографий складывается в судьбу человека. Теперь ясно, что все это время герой бережно нес в портфеле под мышкой свое прошлое, свои воспоминания. На первом снимке О видит себя младенцем. На второй – ребенком. Далее он – юноша с собакой, выпускник школы, жених, отец и, наконец, человек, с перевязанным глазом – такой, как сейчас. Эта последовательность – биографическая универсалия, абстрактная мужская жизнь в миниатюре. Беккет часто в своем творчестве использовал такие конструкты (ср., например, с пьесами «Не я» или «Пьеса»).

То, что изображено на фотографиях, соответствует сценарию. Множественные, но малозначительные отличия от текста есть только на втором снимке. Недавно, благодаря документальному фильму[81] Росса Липмана, появилась возможность увидеть эти карточки в куда лучшем качестве. Сразу стало заметно, что они – результат довольно топорного фотомонтажа, а кое-где даже – аппликации. Это вовсе не постановочные фотографии, как можно было подумать. Группе, очевидно, приходилось экономить даже на этом. Кстати сказать, на шестом снимке О-отца изображает не кто иной, как Джеймс Карен, встречавшийся беглецу на улице.

Согласно тексту, первые четыре карточки герой разглядывает по шесть секунд, а остальные – по двенадцать, поскольку они вызывают больше переживаний. На экране это едва ли работало бы. В ходе съемок было использовано простое кинематографическое средство для достижения того же эффекта: фотографии, начиная с пятой, сняты крупным планом глазами О.

20. «Пятая фотография», снимавшаяся в

Так или иначе, но перемена качества восприятия персонажем своего прошлого связана именно с пятой фотографией (см. фото 20). На ней изображена молодая пара – герой со своей невестой. Казалось бы, обострение чувств можно понять: вероятно, он любил эту девушку. Но не все так просто.

На карточке есть третий человек – снимающий их фотограф. Она изображает вовсе не реалистичную картину визита в фотоателье, не прогулку счастливой пары в погожий денек. Это – снимок неизбежного визуального восприятия извне, которое для героя с появлением жены станет постоянным. Это – изображение процесса фиксации и адсорбции бытия.

Хоть Беккет и не конкретизирует, вероятно, именно пятая фотография запечатлела поворотный момент истории героя, превративший его в беглеца – момент начала разделения на О и Г. Шестой снимок свидетельствует о появлении еще одной перманентно воспринимающей сущности – дочки. А на седьмом герой предстает уже одиноким, причем в том самом виде, в каком зритель наблюдает его с начала фильма. Он уже не человек, а объект, О.

По сценарию беглецу только тридцать лет, и то, что его играет без малого семидесятилетний артист, работает на идею «Фильма» – героя так видоизменила мука воспринимаемости. Сидя в кресле, он принимается последовательно рвать фотографии в обратном порядке – от седьмой к первой. Таким образом О будто уничтожает чужой опыт собственной перцепции. Действительно, в новейшее время что является простейшим и универсальным материальным свидетельством бытия, как не фотографии? Есть фотографии – был человек. А если нет снимков, то был ли он?

Следует заметить, что чисто методологически герой уничтожает свое прошлое точно теми же средствами, как он избавился от своего бога. Почему возможно сделать это одинаковым образом? Значит ли это, что бог – это прошлое человека или человечества?

В ходе этих рассуждений важно обратить внимание на то, что, вполне вероятно, стремление О к невоспринимаемости есть не что иное, как тяга к небытию. Таким образом, избавившись от всех видящих, видевших и могущих увидеть его «глаз», он пытается совершить своеобразный суицид.

Первая фотография, на которой герой еще младенец, то ли оказывается самой плотной, то ли по эмоциональным причинам рвется труднее прочих. Однако О справляется. Теперь материальной памяти о нем более не существует. Но прервалось ли от этого его бытие? Дабы ответить на вопрос, беглец вновь проверяет пульс – как и прежде, этой филигранной детали нет в сценарии. Упрямое сердце продолжает стучать. Значит ли это, что он еще воспринимаем? Как вообще может не быть воспринимаемым человек, находящийся на экране? Впрочем, догадывается ли он об этом? В каком-то смысле, да! О чувствует себя, будто на экране, перед зрителями, от которых он последовательно избавляется. Его положение не отличается от позиции киногероя, отдающего себе отчет, что он в кино. Каждый человек в обществе становится персонажем некого фильма, пусть даже «камера» и не фиксирует происходящее, а только наблюдает за ним.

Ценою недюжинных усилий можно исключить восприятие себя другими людьми, животными, даже божеством, но как избавиться от перцепции себя собой? Автоослепление вряд ли следует относить к числу конструктивных решений.

«Вложение»

О том, чтобы не воспринимать себя, О, казалось бы, уже позаботился, хорошенько закрыв зеркало одеялом. Наконец, его более ничто не беспокоит. Такой вывод напрашивается из-за того, что герой внезапно и довольно неожиданно засыпает, хотя, по правде, внешне это больше походит на скоропостижную смерть. Он резко пробуждается, ощутив на себе взгляд Г, но тот быстро ретируется, и недавний беглец мгновенно вновь погружается в сон.

Здесь в сценарии присутствует существенная ремарка, визуального отражения которой очень недостает в фильме: «Отсюда и до конца, если двойное восприятие вообще возможно, – Беккет до сих пор сомневается, – все воспринимается глазами Г, за исключением финальной сцены». Это замечание необходимо, поскольку, начиная с данного момента, даже в тексте нарушается фундаментальный теоретический принцип различения взглядов: если О в кадре, значит, наверняка смотрит Г. Теперь же преследователь начинает двигаться по периметру комнаты, специально не глядя на спящего, чтобы не разбудить его восприятием. В конце концов Г оказывается непосредственно перед О и только после этого поднимает на него взгляд.

Коллег Беккета интересовала мотивация преследователя в этом акте, но автор, как обычно, пояснял скупо и неконкретно. Подчеркнем, что в разговорах с режиссером и оператором на площадке он настаивал: Г не хочет будить О, ему важно просто посмотреть в лицо. В сценарии то, что происходит при этом, драматург называл «вложением». Более того, Беккет хотел, чтобы свой путь вдоль стен комнаты преследователь проделал с закрытыми глазами. Опять-таки, сугубо литературная идеологема, которую вряд ли можно с успехом перевести на язык кино. Тем не менее Кауфман некоторое время был изрядно озадачен вопросом, как это снять.

Уже после выхода картины – 29 сентября 1966 года – автор писал[82] Шнайдеру: «Столкнувшись с проблемой коммуникации посредством сугубо визуальных инструментов, теперь я чувствую, что это [принципиально вербализируемый смысл] не так важно. Полученные картинки изобразительной силой набирают то, что теряют в качестве идеограмм. И что идея, стоящая за фильмом, будучи выраженной в достаточной степени, чтобы быть ясной настроенным зрителям, имеет значение разве что на формальном и структурном уровне».

Финал картины состоит в том, что преследователь и преследуемый видят друг друга анфас. Перед зрителем предстают два героя Бастера Китона в идентичных костюмах. Особенно интересно, когда именно Г успел снять свое «верхнее» пальто. Более того, у обоих одинаковые повязки на левых глазах (именно эта сторона указана и в сценарии).

По замыслу Беккета они и должны быть неотличимыми внешне. Опознать, кто из них кто в фильме позволяет, в первую очередь, размытость взгляда беглеца, а также то, что один сидит, а другой стоит. Согласно же сценарию, различению служат выражения их лиц. Гримаса О – это уже встречавшаяся зрителям «мука воспринимаемости» (см. фото 21), тогда как у Г «выражение…, не поддающееся описанию: это выражение не суровости и не благожелательности, а, скорее, исключительно напряженного внимания» (см. фото 22). В действительности, лицо преследуемого похоже на то, что изображала семейная чета на улице (см. фото 4), в то время как выпученный глаз и напряженный рот преследователя не выглядят оригинальными, но неумолимо напоминают типичную и широко известную гримасу Сальвадора Дали (см. фото 23).

21. Кадр из фильма «Фильм».

22. Кадр из фильма «Фильм».

23. Известная фотография Сальвадора Дали, сделанная Вилли Риццо в Париже (1950). Повязка на глаз добавлена, чтобы подчеркнуть сходство

Вероятно, здесь сработало подсознание Китона, так и не понявшего, что именно он изображает. Действительно, как уже отмечалось, ассоциации с Бунюэлем, разрезаемым бычьим глазом и сюрреализмом в целом лежали на поверхности, хоть и были притянуты за уши.

Беккет высказывал крайнее недовольство игрой артиста в этой сцене. Действительно, кажется, будто Китон едва заметно улыбается, равно как и Сальвадор Дали на известной фотографии.

Вопрос о том, как отличить О от Г в финальной сцене занимал автора чрезвычайно. Именно для решения этой проблемы драматург ввел в «Фильм» упоминавшиеся «настойчивые образы». Так беглец появляется в кадре вместе с навершием, а преследователь – со следом от эстампа, заменившим порванные обои. Кроме того, Беккет отмечает, что различать их можно по направлению взглядов: О смотрит снизу вверх, а Г – сверху вниз. Удивительно, но автор заботится о ясности ясного куда больше, чем оно того стоит, и при этом ни слова не говорит о действительно сбивающих с толку вещах.

Уже отмечалось, что картину можно рассматривать, как «пародийный» или «абсолютный» детектив с погоней – в случае Беккета эти эпитеты недалеко отстоят друг от друга. Согласно принципам жанра, в финале подобных историй публику ждут ответы, тайное должно стать явным. Главная разгадка, которой вознаграждаются зрители, досмотревшие «Фильм» до конца, состоит в том, что преследователь и преследуемый – суть одно и то же. Но этот ответ актуален лишь мгновение, поскольку незамедлительно возникает новый вопрос: а одно ли?

Кто такой или что такое Г? Отделившееся от О «восприятие»? Его доппельгангер? Анатомически отъединившийся глаз, вокруг которого со временем выросло тело? В последней версии чувствуется аллюзии с Гоголем и Фолкнером (см. рассказ «Нога»). Впрочем, если так, то у беглеца и преследователя, вероятно, повязки были бы на разных глазах.

А что если Г – это брат-близнец О? Или – двойник? Тема двойничества – один из богатейших и древнейших источников завязок художественных конфликтов. Быть может, потому Беккет и выбрал подобный сюжет для своего дебюта в новом виде искусства.

То, что кажется разгадкой, на деле лишь усугубление проблемы. Внешняя тождественность не дает возможности визуально различить, кто из них объект, а кто – субъект[83]. Ясно, что связь диалектического дуплета разорвана, но кто есть кто?! Как ни удивительно, если бы у двух одинаковых героев были перевязаны разные глаза, найти путь разрешения было проще. В текущей же ситуации это попросту невозможно – типичная беккетовская смысловая коллизия, о которой можно долго рассуждать, не приближаясь к истине. Слова бессильны.

Вот, наконец, преследователь нагнал О. Что же он хотел сделать? Ради чего была вся эта гонка? Конкретное значение использованного автором слова «вложение» не ясно ни из фильма, ни из сценария. Кто в кого вкладывается? Г в О (что кажется верным интуитивно) или наоборот? При условии того, что у обоих завязан один и тот же глаз, разобраться нельзя.

Фигура преследователя частично закрывает след от эстампа. Иными словами, Г встает на то место, которое еще недавно для беглеца было занято богом. Ранее, когда не заслоненный «настойчивый образ» возникал на экране, можно было обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, след чрезвычайно четок, обои под ним не выцвели, а значит, лик висел здесь очень долго. Так в единственном кадре (см. фото 18) Беккет воплотил историю религии в западном мире. Христианство занимало «святое место» тысячелетиями, а то, что произошло в XX веке, Ницше сформулировал двумя словами: «Бог умер». Эта фраза стала одним из лозунгов модернизма. Хайдеггер дал важный комментарий[84]: суть состоит вовсе не в «гибели» некого конкретного (скажем, христианского) бога, в результате чего образовалось «вакантное» место. Трагизм утверждения Ницше заключается в том, что никакого места более нет. Беккет, мировоззрение которого, вопреки распространенному заблуждению, вовсе не было атеистическим, демонстрирует вакантность непосредственно. Но спорит ли он таким образом с Ницше?

Упомянутая пустота заполняется незамедлительно. Место пустовало несколько мгновений. Да и было ли оно? Если человек не воспринимается более божеством, то теперь он сам себе судья. Одинокий, оставленный, он никогда не сможет избавиться от восприятия себя собой во многом именно потому, что упомянутый кафкианский суд не может не происходить.

В свете сказанного особенно остроумным выглядит второе обстоятельство, касающееся «настойчивого образа»: след от эстампа (см. фото 18) меньше самого эстампа (см. фото 10). Нарушение пропорций, вероятно, нелепая случайность, но даже такие вещи кажутся содержательными в произведении, насыщенном идеями до такой степени.

«Замена» божества на Г, показанная Беккетом, в каком-то смысле есть не столько событие, сколько констатация факта: взгляд всевышнего никогда не отличался от взгляда человека. Механизм перцепции, используемый божеством, не может быть познаваемым, а люди, в свою очередь, не способны представить его себе иначе, чем привычное для них зрение, чем перманентное «подглядывание». Так может это и есть «вложение» – помещение Г на место бога отца?

Действительно, сценарий заканчивается на том, что О закрывает глаза руками, по всей видимости, устав от воспринимаемости. Фильм завершается похожим образом, однако имеют место множественные купюры относительно текста. Важно, что в самом конце на экране опять появляется правый глаз, хотя для визуализации вложения Г в О или О в Г уместен был бы левый – тот, который прежде закрывала повязка. Впрочем, необходимо признать, что левый находится справа для воспринимающей стороны.

«Фильм», как литургическое кино

Сам Беккет пояснял впоследствии, что «Фильм» рассказывает о человеке, который хочет избежать восприятия во всех возможных смыслах и проявлениях.

При этом автор подчеркивал[85]: герою удается успешно исключить перцепцию, в том числе и божеством, имея в виду, очевидно, сцену разрывания «эстампа». Вот только является ли взгляд изображенного на фотографии шумерского изваяния актом божественного восприятия? Сам по себе, очевидно, нет. В то же время, он, безусловно, трактуется так человеком, решившим его уничтожить. Иными словами, таково восприятие восприятия.

Совершенный поступок позволяет заключить, что О религиозен и бог для него реален, коль скоро способен к восприятию. При этом, существующий по мнению беглеца всевышний становится не более чем картинкой на стене, если, разорвав ее, герой прекращает божественное восприятие.

Собирая сказанное воедино, выходит, что попытка избежать перцепции бога означает, с одной стороны, уверенность в его существовании, но с другой – сомнения в его всемогуществе, коль скоро избежать удается, причем без большого труда. В этом смысле, каждый конкретный человек оказывается куда «всесильнее», поскольку его восприятия избежать невозможно… восприятия, направленного на самого себя.

Это открывает возможность интерпретировать происходящее так: Г – это некая условно всесильная, витальная, непреклонная компонента личности, тогда как О – бессильная, не могущая избавиться от восприятия, а потому беспрестанно страдающая и проверяющая свой пульс в надежде, что сердце не ответит ударом.

Декомпозиция личности на двух таких противоречивых и странных персонажей создает смысловое пространство, охватывающее то ли все бытие, то ли ничто. И это обычное дело для Беккета. В романе «Уотт» автор пишет: «Единственный способ говорить ни о чем – говорить о нем так, как если бы оно было чем-то, равно как единственный способ говорить о Боге – говорить о нем так, как если бы он был человеком». Именно такая метаморфоза визуализируется в «Фильме» непосредственно. В этом смысле картина может быть отнесена к образцам литургического кино наряду с фильмами Тарковского или Дрейера. Она в той же степени обращается к таинству бытия, как такового, и также представляет жизнь в виде неразрешимой загадки. Пусть, в отличие от русского и датского режиссеров, устанавливавших основной фокус внимания на духовные аспекты, Беккет и Шнайдер лишили картину их начисто. Это делает «Фильм» тем более уникальным, как прецедент стерильно интеллектуальной литургической ленты. Амбициозность подобного замысла напоминает об античных философах, силившихся разом осмыслить бытие, как таковое.

Все предыдущее и последующее творчество Беккета, так или иначе, представляло собой практику подобного рода. Автор следовал фундаментальному принципу: «Выражать, когда нечего выражать, нечем выразить, нет средств выразить… но есть обязательство выразить». В своем беспрестанном поиске средств, драматург смотрел шире подавляющего большинства коллег. Разоблачая слова, отказываясь от них, пеняя, что они бесполезны, как безмолвие, автор в то же время пользовался молчанием, будто оно – слово. И «Фильм», его единственная в своем роде работа – двигающиеся в тишине картинки, – навсегда останется в истории кино, как одна из образцов лент, перед которыми бессильны слова.

«Ностальгия» Андрея Тарковского: загадки сцены «Мадонна дель Парто». Дополнительное семантическое измерение монтажа[86]

Итальянский городок Монтерки – место сказочное во всех отношениях. Появился он тоже будто бы из сказки – полное латинское название: «Mons Herculis Monterchi» – «Геркулесова гора Монтерки». По преданию, Геракл основал на этом месте поселение после того, как совершил свой второй подвиг – одолел лернейскую гидру. Это событие нашло отражение даже на гербе: алый щиток украшен неожиданно натуралистичной и детализированной картиной убийства чудовища. Чужеродность этого изображения в геральдическом контексте объясняется тем, что оно было привнесено будто бы извне – из контекста сугубо художественного, живописного. Не что иное, как картина Антонио дель Поллайоло «Сражение Геракла с лернейской гидрой» (1475), красуется теперь на гербе. И это одна из особенностей Италии: искусство проникает во все сферы жизни и имеет официальный, едва ли не законодательный статус.

Относительно того, как именно Геракл оказался здесь, в тысяче километров от озера Лерна, располагавшегося близ восточного побережья Пелопоннеса, споры не утихают до сих пор. Тем более, что после убийства гидры оракул, как известно, велел ему отправиться за целительным лотосом на восток, а вовсе не на запад… Вообще второй подвиг оказался одним из самых неблагополучных и «скандальных», ведь еще царь Эврисфей не соглашался «засчитывать» его, поскольку герой не справился бы с чудовищем самостоятельно без помощи Иолая.

Однако, в свете творчества Тарковского, нас интересует не столько сам городок Монтерки и не история его возникновения, а один конкретный объект – фреска «Мадонна-роженица», «Беременная Мадонна» или «Madonna del Parto» кисти Пьеро делла Франчески. Заметим, что художник элегантно называл эту работу «Мадонна без пояса».

Традиция изображения девы Марии берет свое начало с того, как ее впервые нарисовал евангелист Лука, хотя скульптурное изваяние, как известно, делал еще супруг Иосиф. За четырнадцать с лишним веков, прошедших с тех давних времен до того момента, когда за дело взялся делла Франческа, на данном поприще было сделано немало. Тем не менее живопись этого итальянского художника стала новым словом, в том числе и в иконографии. Будучи одним из множества выдающихся мастеров эпохи Возрождения, он отличался, помимо прочего, тем, что был еще и теоретиком искусства, сочетающим практику с наукой. Кстати сказать, его наследником в плане игры со светом через два века стал голландец Ян Вермеер. Особое удовольствие состоит в том, чтобы рассматривать живопись каждого из них, имея в виду это родство.

Включенная Тарковским в фильм история о местных жителях – лишь часть мифологии вокруг этой удивительной фрески. В середине XV века ее заказали дел-ла Франческе местные крестьянки, желающие, чтобы Богородица покровительствовала им в сфере продолжения рода. Живописец, привыкший выполнять заказы богачей, аристократов и пап, крайне скептически отреагировал. Однако как это ни удивительно, отчаявшиеся женщины смогли заплатить золотом, а потому художник все-таки оставил свое чудо, преисполненное гармонии и торжественной нежности на штукатурке в маленькой кладбищенской часовне Санта-Мария-ди-Моментана (chiesa Santa Maria di Momentana), расположенной даже не в самом Монтерки, а чуть поодаль.

Не сохранилось решительно никаких сведений о том, в каком именно году и как долго мастер работал над этим изображением. Но следует отметить, что техника написания фресок требует, чтобы рисунок наносился на еще влажную подложку. В ходе этого процесса краситель стремительно проникает в стену и становится ее частью, поскольку последняя не менее стремительно высыхает. Так что вторая попытка создать однородный фон или равномерно закрашенную область попросту невозможна. При этом, одна из ключевых граней мастерства художника состоит в том, чтобы предугадать, сколько он напишет за один день – какую часть поверхности покрыть влажной известкой. Иными словами, как правило, в конкретный день живописец работает только над одним небольшим участком будущего изображения.

Исходя из сказанного, можно заключить, что делла Франческа разделил картину на семь фрагментов. В один день он написал правую куртину, в другой – левую. Также по одному дню ушло на верхние части обоих ангелов. Платье Мадонны было написано в тот же день, что и нижняя половина правого ангела, а работа над нижней половиной левого происходила в другой. Седьмой день творенья пришелся на верхнюю часть Богородицы и фон за ее спиной.

Каковы были перерывы между этими сеансами, сказать почти невозможно. По всей видимости, иногда художник надолго уезжал из Монтерки. Исходя из жизнеописания[87] мастера, составленного Джорджо Вазари, примерно в это время в его семье случилась трагедия – умерла мать. Вполне вероятно, именно потому он и согласился написать фреску по заказу простых крестьянок, ведь часовня находилась всего в четырнадцати километрах от ее и его родного городка, ныне носящего имя Сансеполькро. Так что, возможно, делла Франческа сделал эту картину в память о своей матери.

Удивительно, но аналогично поступит и Тарковский с «Ностальгией», ведь режиссера постигнет такое же горе как раз перед началом работы. Более того, Пьеро, как и Андрея, в детстве воспитывала одна мама, отец оставил их. Потому имя родительницы – Франческа – стало и именем художника.

В 1785 году было решено основать новое кладбище близ Монтерки. Часовня Санта-Мария-ди-Моментана была частично разрушена и перестроена. В результате, фреска мастера, который привык украшать дворцы и папские покои, оказалась в кладбищенской церквушке.

Как это ни удивительно, но потом об этой уникальной фреске будто бы забыли на целый век. Вспомнили внезапно в 1889 году и вскорости отправили на реставрацию. В процессе восстановления картины, как это часто бывает, выяснилось, что она была написана поверх другой работы неизвестного автора, изображающей «Мадонну Млекопитательницу» и датированной XIV веком. Это добавляет интересных соображений к описываемой истории. Культ кормящей Мадонны, которая покровительствовала роженицам, устраивал местных женщин до тех пор, пока войны, болезни и голод не сделали зачатие и вынашивание проблемами, преодолеть которые без божьей помощи было затруднительно. Тогда крестьянки сами, по своей воле, решили сменить сферу помощи со стороны Богородицы.

В 1922 году отреставрированную фреску вернули в кладбищенскую церковь. В какой-то момент допуск к ней стал ограниченным. Однако именно здесь 9 августа 1979 года ее увидел Тарковский. Впрочем, по репродукциям режиссер знал картину и раньше, ведь в Москве у него имелась внушительная коллекция редких по тем временам художественных альбомов. Идею использования в фильме этого или иного произведения да Винчи или делла Франчески он высказывал прежде. По воспоминаниям Лоры Гуэрра, Тарковский буквально мечтал увидеть «Мадонну дель Парто» воочию, но по прибытию в Монтерки возникла совершенно неожиданная ситуация.

Еще до того, как отправиться в путь, Тонино Гуэрра созванивался с настоятелем упомянутой кладбищенской церквушки, рассказывал про русского режиссера, которого с большим трудом удалось привезти в Италию. Известный сценарист просил открыть часовню специально для такого дорогого гостя, объяснял, как тот мечтает увидеть фреску. Уговорил.

Когда члены съемочной группы подходили к церкви, Тарковский неожиданно остановился и заявил, что дальше не пойдет… Это было невозможно понять. Гуэрра да и все остальные спрашивали: «Что случилось? Ты устал? У тебя сердце болит?» Сценарист пребывал в полнейшем замешательстве: «Пойдем, ведь нам потом уже не откроют». Через некоторое время, Андрей, по крайней мере, смог объяснить, что происходит: если режиссер сейчас войдет в эту церковь, то увидит «Мадонну дель Парто» только он один. Ни его жена Лариса, ни сын Андрюша, ни все друзья, оставшиеся в Москве, посмотреть на нее не смогут. «Как я тогда могу сделать это?» – закончил Тарковский.

Ничего не напоминает? Да, первая сцена «Ностальгии» имеет полностью автобиографическую природу. Однако Горчаков в фильме не дает комментариев, отмахиваясь от зрителей и своей спутницы фразой: «Надоели мне все ваши красоты хуже горькой редьки». Но в свете истории из реальной жизни режиссера она становится яснее. Пропадают затуманивающие восприятие штампы «таинственная русская душа», «русская тоска». Вместо них возникают конкретные причины того отторжения красоты, которое Тарковский подчеркивал еще во время путешествия по южному кольцу[88]. Будто птица, даже вырвавшись на волю, помнящая о клетке, Андрей слишком живо осознавал, что и сам будет вынужден вернуться в нее. Какой тогда смысл смотреть на шедевральную фреску, написанную свободным человеком?

Заметим, что в киноведческих работах встречаются самые фантастические трактовки упомянутой сцены, от того, будто Горчаков «не любил туристов» и потому не пошел смотреть достопримечательность, до вариантов, что сам режиссер силился «минимизировать свое присутствие (через альтер-эго)» в следующем эпизоде. Сам же Тарковский в интервью[89] трактует эмоцию главного героя крайне лаконично: дескать, он не может «соединить в себе свою родину с Италией», а образы православных икон – с «Мадонной дель Парто». Возникает одна из наиболее общих и востребованных в творчестве режиссера тем – проблема единства (в широком смысле) и разобщенности. Впрочем, в книге «Запечатленное время» Андрей поясняет произошедшее иначе, так характеризуя Горчакова: «Неуснувшая совесть человека, не позволяющая ему благодушествовать, урвав свой жирный кусок от жизни. Это особое состояние души, традиционно свойственное лучшей части русской интеллигенции, совестливое, чуждое самоуспокоенности, всегда сострадающее обездоленным в этом мире и истовое в поисках Веры, Идеала, Добра». Подобная доктрина объясняет не только первую сцену, но и стратегию поведения русского гостя в целом.

Гуэрре и компании все же удалось уговорить Андрея. Он пересилил себя и вошел в церковь. Оператор Лучано Товоли запечатлел на кинопленку саму картину и то, как Андрей смотрит на нее из дверного проема. Эти кадры можно увидеть примерно на пятьдесят четвертой минуте фильма «Время путешествия». У человека, стоящего в контровом свете, с трудом угадываются даже черты лица. Говорить о том, что он переживает в этот момент, вообще невозможно. И вдруг из затемнения возникает сама Мадонна. Это своего рода отсылка к «Андрею Рублеву», где Тарковский обильно использовал подобный прием. Правда, в цветном кино он работает совсем иначе.

Гуэрра очень часто потом рассказывал студентам историю, произошедшую в Монтерки с Тарковским. Во «Времени путешествия» он говорит крайне осторожно: «Я очень рад, что Мадонна дель Парто, возможно, попадет в фильм. Она на самом деле красива. Очень красива… Кажется, что стены хотят поглотить картину». Эти слова, хоть и помещены в первую половину фильма (примерно шестнадцатая минута) были произнесены существенно позже, уже по возвращении в Рим.

Осторожная формулировка сценариста лишний раз подчеркивает, что о «Мадонне дель Парто» невозможно говорить категорично и уверенно. Ее основное свойство и главный посыл – это нежная хрупкость. Здесь хочется сделать небольшое отступление. Сложилось так, что именно Монтерки оказался едва ли не первым пунктом, который автор этих строк посетил во время работы над книгой «Итальянские маршруты Андрея Тарковского»[90]. Поездка планировалась долго, и предугадать заранее тот день, когда ваш покорный слуга окажется в городке, основанном Гераклом, было трудно. Судьба распорядилась так, что это произошло утром 23 июня 2014 года. Началась работа. И буквально первым фактом, который довелось узнать, оказалось то, что прошлой ночью в Монтерки скончался человек, водивший Тарковского, Гуэрру и компанию в кладбищенскую церковь. Последний очевидец в городе, который мог что-то о них рассказать. Так, буквально в руках, рассыпалась Италия Андрея Тарковского, не менее хрупкая, чем фреска делла Франчески. И не менее хрупкая, чем любое другое произведение большого искусства.

С 1992 года Мадонна находится в музее имени себя самой, расположенном по адресу via della Reglia, 1. Поползновения перенести фреску из церкви предпринимались и прежде, но, как отмечал даже Андрей в своем дневнике[91], женщинам всякий раз удавалось ее отстоять. В конце XX века все-таки не удалось, верующие до сих пор негодуют из-за этого перемещения. Тем не менее местные власти пошли навстречу, и вход в музей для просительниц сделали бесплатным.

В кино «Мадонну дель Парто» снимал вовсе не только Тарковский. Фреска сыграла очень похожую символическую роль в фильме Валерио Дзурлини «Первая ночь покоя» (1972). Это таинственное совпадение: два режиссера, разделившие «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале 1962 года, пришли к одному и тому же образу для своих чрезвычайно разных картин, снятых через десятилетия.

В ленте Дзурлини царит атмосфера декаданса, она полнится странностями и неопределенностями. Действие происходит в Римини. Родина Федерико Феллини, всемирно известный итальянский курорт, собирающий миллионы туристов ежегодно, предстает в картине дождливым и неприветливым. Море постоянно штормит. Главную роль сыграл красавец Ален Делон, но его персонаж – потертый, битый жизнью, неопрятный и потому обладает сомнительным обаянием. «Первая ночь покоя» – название, которое режиссер дал картине для проката на родине. В англоязычном мире фильм известен как «Indian summer» – «Бабье лето». Необходимо отметить, что обычно в Италии этот период осеннего потепления называют летом святого Мартина. Во Франции лента именовалась «Профессор» и это ясно, именно такую должность занимал персонаж главного французского артиста поколения. В Германии она вышла под названием «Октябрь», хотя понятие «старушечье лето» («Altweibersommer») в немецкоязычных странах широко распространено, а сам этот период приходится как раз на конец сентября – начало октября. То обстоятельство, что все названия подходят фильму в равной степени, немало говорит о работе Дзурлини.

Для съемок Валерио поместил копию «Мадонны дель Парто» в церковь дивного городка Пенабилли, который нынче неразрывно связан с памятью о Тонино Гуэрре. Фреска снималась исключительно в интерьере, причем довольно простом. Трудно сказать, почему режиссер не захотел запечатлеть ее «дома», в Монтерки, но загадочным образом Тарковский опять оказался с ним солидарен. Оставив Горчакова возле машины, Эуджения входит в крипту, расположенную в ста двадцати километрах к югу от города, основанного Гераклом. Тем не менее в сумраке свечного света ее «ждет» шедевр делла Франчески.

Эта сцена «Ностальгии» снималась в церкви Сан-Пьетро в Тускании. Здесь таится опасность для путешественника и, дабы ее избежать, необходимо особо оговорить: речь идет не о регионе Тоскана, а о городке Тускания, расположенном в регионе Лацио. То, что Мадонна будет сниматься не в Монтерки, Тарковский решил почти сразу. Точную дату того, когда он нашел и выбрал именно церковь Сан-Пьетро назвать затруднительно. Вполне вероятно, что это произошло непосредственно перед началом съемочного процесса, а именно 16 сентября 1982 года.

Великолепная церковь Сан-Пьетро-ди-Тускания была возведена на месте этрусского некрополя и почитается одним из самых намоленных мест в регионе. Уже на подъезде поражают две вещи: масштабы храма, а также укрепленные стены из необычного камня. Издалека базилика производит впечатление крепости, тем более что возле нее стоит пушка. Дело в том, что крупное этрусское поселение, расположенное непосредственно на идущей из Рима в Сатурнию Клодиевой дороге, превратилось в безлюдную местность в IV веке. И когда началось строительство церкви, никакого города здесь не было.

Впрочем, споры о том, когда базилика была заложена, не утихают до сих пор. На данный момент большинство историков и краеведов придерживаются мнения, что она появилась в VIII веке, когда Карл Великий преподнес Тусканию в подарок папе Адриану I. А уже после того, как появилась церковь, началось строительство фортификаций и прочей городской инфраструктуры. Так что базилика явилась градообразующим сооружением. Более того, до XV века она имела статус кафедрального собора, хотя выглядела уже совсем иначе, поскольку в XI веке была существенно перестроена[92], в XII-м – видоизменена еще раз…

Церковь Сан-Пьетро в Тускании – непрерывная архитектурная метаморфоза. Возведенный на го́ре храм будто «сшивает» воедино Средние века с эпохой Возрождения и современностью. Будучи заложенным, как строение протороманского стиля, храм претерпел те же перемены, что и общественная жизнь, в результате чего стал одним из первейших образцов романской литургической архитектуры. Этот молчаливый памятник воплощает связь времен, историю всего региона. Недаром боковой фронтон церкви украшает стихотворение Луиджи Паскуарелли «Немая Тускания», которое в прозе можно перевести так: «В туманном солнце холодной зимой Тускания, обнаженная, раздробленная, появляется на моих глазах и в расстроенной душе обломками горя, одинокой, немой. С пустыми глазницами, без трагического света, она льет горькие слезы на землю этрусков, неизменную, напряженную, горячую. На коричневые туфы, преисполненные древней красоты, в тишине, без резонансов. На бедные, страждущие улицы. Я иду в тоске и не могу дать ей ничего, но только истинную смиренную любовь, чтобы стереть выстраданную жестокость из ее слепой и не знающей милости природы».

Сказочный резной фасад белого мрамора возник лишь в XIII веке. Центральная роза символизирует Бога, вокруг которого можно видеть знаки четырех евангелистов: орел, ангел, лев и телец отсылают к Иоанну, Матфею, Марку и Луке, соответственно. По бокам – два дракона, будто залетевшие сюда из дохристианской архитектуры. Зодчий придумал удивительное решение: неожиданные твари расположены перпендикулярно поверхности фасада. Преследуя свою добычу, они будто идут по нему или летят над ним.

Левое и правое окна окружены символами Добра и Зла. Добро и спасение воплощает атлант, держащий метафорическую Церковь на своих плечах. Последнюю изображают агнец божий, два ангела и четыре отца церкви. Зло же представлено в виде многоликого демона. Этот фасад, вобравший в себя множество порой несовместимых культурных кодов, можно рассматривать бесконечно. Впрочем, как и интерьер собора.

Сразу внимание к себе приковывают колонны с разными капителями – символ смешения культур. Заметим, что в фильме «Время путешествия» тоже заходит речь о подобной колоннаде – монах рассказывает Тарковскому, Гуэрре и компании о значении таких капителей, а также о том, что их можно увидеть в крипте некой церкви. Сами колонны в кадр не попадают, но при просмотре картины складывается превратное впечатление, будто находятся они в базилике Санта-Кроче в городе Лечче. Это – эффект монтажа. На деле речь идет о соборе в Трани. Тем не менее разнообразные капители церкви Сан-Пьетро-ди-Тускания, которые Андрей увидел несколько позже, производят куда большее впечатление.

Однако же съемки «Ностальгии» проходили не в основном зале, не в центральном приделе храма, а в маленькой крипте XII века, расположенной под пресвитерием (см. видео – http://youtu.be/Zko_dNCaUFg). В этом помещении колонны еще более разнообразны – отличаются не только капители, но и стволы, и базы. Данное обстоятельство обусловлено уже не символическими, а сугубо утилитарными причинами: для укрепления потолка их собирали по всем окрестным полуразрушенным особнякам.

Стоя здесь, посреди крипты, и вспоминая одну из первых сцен «Ностальгии», в которой Эуджения пришла посмотреть на «Мадонну дель Парто», тогда как Горчаков остался на улице, невозможно не поразиться одному из самых базовых чудес кино: его способности преобразовывать пространство. В фильмах это происходит сплошь и рядом. Огромное помещение может выглядеть значительно камернее, хотя необходимость подобного превращения возникает редко. Куда чаще маленькие комнаты представляют так, что у зрителя складывается ощущение, будто действие происходит в крупных залах.

Схема крипты церкви Сан-Пьетро-ди-Тускания

Кроме того, кино позволяет подменять стороны света, телепортировать предметы, использовать одну и ту же локацию, чтобы снимать происходящее в разных местах… Почти все средства из этого арсенала были использованы Тарковским в данной сцене.

В реальности крипта крохотная, около восьми метров в ширину и восемнадцати в длину (см. схему и видео – http://youtu.be/LOv43vJg97c). Потолок подпирают двадцать восемь тонких и довольно неказистых колонн, а по центру длинной северной[93] стены имеется апсида с окном, через которое в солнечный день пробивается яркий свет. В фильме создается совсем другое впечатление, будто Эуджения входит в мрачное, вовсе не тесное церковное пространство и шествует вдоль длинной живописной колоннады. На самом деле, сначала она делает не так много шагов, ее путь в увертюре эпизода показан на схеме и на видео красными следами[94]. Закончив это шествие, она останавливается в области, отмеченной на схеме первым синим кружком, и смотрит в камеру, то есть направляет свой взгляд на запад. Следующий же кадр демонстрирует «Мадонну дель Парто» в свете свечей. Может сложиться впечатление, будто фреска располагается возле западной стены, но это не так. На самом деле, копия картины делла Франчески, выполненная на доске, помещена в апсиду и закрывает собой окно, то есть физически Эуджения только что остановилась правым плечом к ней. Тем не менее выбор места для иконы, помимо того, что крайне удачен с точки зрения композиции кадра, имеет еще одно важное преимущество: так она перекрывает доступ солнечных лучей через окно. Смешение естественного освещения с излучением софитов, а в некоторых кадрах – еще и свечей, нарушило бы мягкую и однородную световую атмосферу, а также затруднило работу оператора.

Сразу после фрески на экране вновь возникает Эуджения. В следующем кадре она стоит уже перед апсидой, в области, отмеченной на схеме вторым кружком. Всякий раз она появляется или делает остановки либо в середине между парой, либо в центре между четырьмя колоннами. Скорее всего, объясняя Домициане Джордано маршрут переводчицы, Тарковский советовал ориентироваться именно так.

Здесь к Эуджении обращается пономарь[95], из-за чего она поворачивается на восток. Примечательно, что он тоже смотрит на восток, а не на собеседницу, словно икона находится там. Кроме того, монах столь решительно уходит из кадра на север, будто в этом направлении не стена, а обширное пространство.

Дальнейший путь героини до конца сцены показан зелеными следами. Судя по тому, что она пытается встать на колени перед апсидой, режиссер будто «выдает» зрителю подлинное расположение фрески. Однако в следующем же кадре появляется процессия с фигурой Мадонны на носилках – направление их движения показано синей стрелкой. Когда камера плавно перемещается между колонн, чтобы запечатлеть шествующих людей, становится ясно, что работы делла Франчески в данный момент в апсиде нет. Во время съемок этого кадра в нише сидят две женщины – одна в белом, другая в черном. Кроме того, там стоит осветительный прибор, который в поле зрения камеры не попадает. Процессия с носилками достигает места, отмеченного на схеме третьим кружком.

В следующем фрагменте происходят масштабные скачкообразные изменения. Во-первых, большинство участников шествия исчезает. Во-вторых, саму фигуру несут уже не шестеро, а четверо, причем те двое, что держат носилки сзади, очевидно – новые люди, не появлявшиеся в прошлом кадре. В-третьих, Мадонну ставят непосредственно перед фреской делла Франчески, вновь находящейся в апсиде. Иными словами, носилки оказываются на месте, отмеченном вторым синим кружком, что довольно неожиданно, коль скоро в прошлом кадре их донесли до третьего.

Мы заостряем внимание на подобных несоответствиях вовсе не для того, чтобы критиковать их. Напротив, стоит задуматься, сколь бесшовно воспринимается зрителем эта смонтированная кинематографическая действительность. Ведь вряд ли кто-то из читателей обращал внимание на описанные «нестыковки» при просмотре «Ностальгии». Все дело как раз в том, что это вовсе не «нестыковки», не «проблемы», и не «ошибки», но возможности, преимущества и отличительные черты кино, как вида, в том числе и повествовательного искусства.

Дальше – больше. В том же кадре к фигуре Мадонны подходит женщина-просительница и встает перед носилками на колени. Это, очевидно, происходит в той же области, отмеченной вторым синим кружком. После монтажной склейки зритель видит смущенную Эуджению, собирающуюся начать свой путь по траектории, нанесенной зелеными следами. Физически она находится там же. Иными словами, героиня и просительница в один и тот же момент кинематографического (но не реального) времени оказываются в одной точке реального (но не кинематографического) пространства. Особенно важно, что здесь же Эуджения недавно безуспешно пыталась сама встать на колени. Это удивительное совмещение двух столь разных женщин, воплощающих современные и традиционные ценности, позволяет говорить о дополнительном, метафорическом, едва уловимом измерении монтажа.

Кадр с шествием переводчицы – один из наиболее длинных в сцене. Впрочем, ощутимая часть ее маршрута оказывается вне поля зрения камеры. По пути героиня разговаривает с пономарем. В беседе они затрагивают религиозные понятия, которые для Эуджении пока не ясны. Через слово «вера» эта сцена рифмуется с эпизодом у бассейна в Баньо-Виньони.

Заметим, что сначала, когда девушка задает вопросы монаху, она движется в направлении, противоположном тому, в котором шла процессия с носилками. Услышав ответы, пусть и не самые отрадные для себя, переводчица идет в ту же сторону, куда шествовали религиозные люди, поскольку другого направления быть не может. В этом трудно не увидеть смысл. Пономарь сообщает: «Я человек простой, но, по-моему, женщина нужна для того, чтобы рожать детей, растить их с терпением и самоотречением». «И больше, по-вашему, она ни на что не годится?» – спрашивает Эуджения недовольно, но вежливо. «Не знаю», – отвечает он. «Спасибо, вы мне очень помогли», – произносит возмущенная героиня, прежде чем отправиться вслед за всеми людьми на земле. Слова пономаря ее вряд ли удивили, но, быть может, они окончательно погасили надежду получить когда-нибудь другой ответ.

В самом конце кадра, когда девушка уже готова выйти из крипты и находится в области, отмеченной четвертым кружком, внимание собеседников привлекает доносящийся шум. Они смотрят на просительницу и фигуру Мадонны, которые, как прежде, располагаются возле апсиды. Женщина молит Марию о вспоможении в зачатии ребенка и расстегивает платье на Богородице, из которой вылетают воробьи. Этот фрагмент неоднократно назывался в числе самых прекрасных образов в истории кино. Следует сказать, что сама идея с носилками, то есть с двумя Мадоннами в одном кадре, появилась у режиссера не сразу. В первых версиях сценария – по крайней мере, до 1981 года – просительницы должны были нести фреску делла Франчески, и вообще, ритуал выглядел иначе. Внешний вид, неизбежно напоминающий о процессии из фильма Росселлини «Путешествие в Италию», эта сцена приняла позже. Так что, пусть это трудно вообразить, но образа с воробьями вполне могло и не быть в картине.

В ходе таинства ритуала молитвы делается монтажная склейка. На экране вновь Эуджения, которая будто бы переместилась из четвертого кружка во второй. Она совершает всего несколько шагов, показанных на схеме желтыми следами. Героиня опять в том же месте, где стоит на коленях просительница. Режиссер максимально усиливает акцент на совмещении женщин в пространстве реальности и времени фильма. Старается сделать его очевидным.

Короткий путь переводчицы по желтым следам не просто повторяет окончание показанного красным маршрута, преодоленного девушкой в начале сцены. В данном случае использованы буквально те же самые кадры, которые зритель видел пять минут и тридцать три секунды назад. Эпизод закольцовывается. Было ли это все или лишь привиделось? Героиня вновь смотрит на запад, будто там, а не справа от нее находятся и просительница, и носилки с Мадонной, и фреска дел-ла Франчески.

Далее – идет последовательность крупных планов. Сначала молящаяся женщина с вылетающими воробьями. Потом множество свечей, неизбежно рифмующихся с единственной, самой главной свечой Горчакова. Затем Эуджения, оглядывающаяся вокруг, будто пытающаяся сориентироваться, выбрать жизненную стратегию. И, наконец, уверенный, непоколебимый и печальный взгляд «Мадонны дель Парто».

Заключительный кадр сцены был снят существенно раньше, чем остальные. Это уже не копия фрески, подготовленная для «Ностальгии», а оригинал, запечатленный в маленькой кладбищенской церкви возле Монтерки 9августа 1979 года, куда Тарковский не хотел заходить, так же как впоследствии и Горчаков. Однако, в отличие от героя, режиссеру удалось себя пересилить. Тот же кадр можно видеть в фильме «Время путешествия».

Заметим, что в крипте у южной стены, непосредственно напротив апсиды, имеется небольшой алтарь, а также фреска XIV века кисти Грегорио д’Ареццо, изображающая покровителей Тускании Вериано, Секондиано и Марчеллиано. Образы этих трех святых вряд ли оказались бы уместными в «Ностальгии», потому южная стена в кадр практически не попадает. Однако не лишним будет заметить, что режиссер не поместил «Мадонну дель Пар-то» на уже существующий алтарь, но, в каком-то смысле, создал свой собственный.

Весь комплекс церкви Сан-Пьетро столь великолепен, что многократно привлекал внимание кинематографистов как до, так и после Тарковского. Нужно сказать, что многие итальянские локации стали чем-то вроде сообщающихся сосудов, соединяющих кинематографы разных стран и, если угодно, разной природы. Достаточно присмотреться к спискам фильмов, задействовавших одно и то же не сразу бросающееся в глаза место, чтобы сделать выводы: режиссеры прямо или через третьих лиц советовали друг другу локации, а то и просто подсматривали их в картинах коллег. В этом отношении базилика Сан-Пьетро-ди-Тускания – одна из наиболее популярных и претендует на рекорд, если не по количеству, то по качеству картин, ведь здесь были сняты эпизоды поистине легендарных фильмов.

Выстраивая список хронологически, начать следует с великого Орсона Уэллса, работавшего тут над лентой «Отелло» (1951), которая принесла ему гран-при в Каннах. Итальянский кинематограф долгое время не обращал внимания на местное достояние, однако потом буквально набросился на тусканскую базилику. Пьер Паоло Пазолини снимал здесь картину «Птицы большие и малые», ставшую верстовым столбом в его творческой судьбе. Нужно сказать, что для этого фильма здесь было сделано множество эпизодов, не объединенных местом действия. Съемки просто проходили с разных сторон церкви.

Марио Моничелли в том же году работал тут над фильмом «Армия Бранкалеоне» (1966). Франко Дзеффирелли запечатлел базилику в своей самой известной картине «Ромео и Джульетта» (1968). Лилиана Кавани, ученица Висконти и соратница Бертолуччи, снимала здесь ленту «Франциск» (1989), в которой Микки Рурк исполняет роль Франциска Ассизского. Этот фильм основан на биографии святого, написанной Германом Гессе. Особо следует отметить, что Кавани впервые экранизировала упомянутое произведение еще в 1966 году (в том самом году, когда в Тускании работали Пазолини и Маничелли), так что картина 1989-го – это своего рода авторемейк. Быть может, некий магнетизм, связанный с личностью любимого праведника, манил сюда и Тарковского. Американец Ричард Доннер снимал тут ленту «Леди-ястреб» (1985) по средневековой легенде об Изабелле Анжуйской и Этьене Наваррском. И это вовсе не полный список.

Храм на холме, переживший смены эпох, являет собой ординар эпического масштаба. Его воздействие испытал на себе и автор этих строк. Прогуливаясь по пустынному центральному залу и крипте, буквально физически ощущаешь святость и значение этого места. Возникает нелепое чувство: факт того, что тебе посчастливилось оказаться тут, кажется удивительной, даже незаслуженной удачей, редким шансом. Здесь необходимо что-то совершить, что-то сделать! Но что? Может ли какое-то действие отдельного субъекта соответствовать этим стенам, жизнь которых нетрудно счесть вечностью по сравнению с отмеренным человеку сроком? Возможно, работавшие в базилике режиссеры испытывали нечто подобное.

Как цитировать сны?

Или практика цитирования и автоцитирования в кино на примере картины Андрея Тарковского «Жертвоприношение»[96]

Несмотря на относительно недолгую, по сравнению с более архаичными видами искусства, летопись, история кино стремительно стала достаточно богатой и разнообразной для того, чтобы выделять в ней школы и тенденции, говорить о продолжающихся и прервавшихся традициях, различать диалекты образного языка[97]. В числе косвенных, но все же показательных признаков «зрелости» того или иного вида искусства можно назвать развитие в нем собственного внутреннего арсенала цитирования. Подчеркнем, что в этом отношении имеют значение не произвольные художественные реминисценции, но именно отсылки из более поздних произведений к более ранним внутри одного вида искусства, поскольку они свидетельствует о возникновении канона и иерархии авторитетов.

Авторитеты… Не вызывает сомнений, что Андрей Тарковский вошел в число непререкаемых, став одним из наиболее уважаемых и влиятельных режиссеров в истории кино. При этом для него самого мэтров почти не существовало, в чем нетрудно убедиться, открыв наполненные яростной критикой и разочарованиями дневники[98]. Многократно отвечая на однотипные вопросы журналистов и киноведов о том, кого из коллег он считает авторитетом для себя, Тарковский приводил разнящиеся перечни. Тем не менее едва ли не всякий раз в них появлялись такие авторы, как Робер Брессон, достигший, по словам Андрея, удивительного сочетания простоты и глубины, подобно тому, как Бах сделал это в музыке, Леонардо – в живописи, а Толстой – в литературе. Чаще других Тарковский называл и Александра Довженко, который, вопреки политическим реалиям, ввел в советское кино поэтическое измерение. Андрей также регулярно вспоминал Кэндзи Мидзогути и Луиса Бунюэля. Чуть реже – Жана Виго, Акиру Куросаву и Ингмара Бергмана.

Отношения Тарковского с Бергманом – тема для отдельного разговора. Режиссеры виделись дважды, впервые – 15 сентября 1984 года, а затем в конце октября или начале ноября 1985-го. Удивительно, но в ходе обеих встреч они не сказали друг другу ни слова. По слухам и воспоминаниям очевидцев, именно шведский маэстро уклонялся от общения. Впоследствии Тарковский мог сколько угодно повторять, будто для него случившиеся неловкие инциденты не имели большого значения, но совершенно очевидно, что он был глубоко обижен. При этом достаточно сравнить финалы фильмов «Жертвоприношение» и «Персона», чтобы убедиться, какое значение кинематограф Бергмана имел для Андрея.

Речь идет о той сцене, где по берегу движутся автомобили (карета скорой помощи у Тарковского и автобус у Бергмана). Заметим, что именно ленту «Персона» русский режиссер ценил особо и вспоминал чаще других. Однако, даже не зная об этом, трудно не заметить: в данном случае речь идет о прямой цитате.

Цитирование киноматериала представляет собой, помимо прочего, еще и техническую проблему. Явная «маркировка» и буквальное воспроизведение, как это делается в литературе между кавычками, преимущественно невозможны, редко уместны или, по крайней мере, в считанных случаях обладают художественным потенциалом. Статическое взаиморасположение и повторение композиционных особенностей, свойственное цитатам в живописи, наглядно лишь при условии совпадения или соответствия темпоритмических характеристик цитируемой и цитирующей картины. Так или иначе, но обнаружение реминисценций в кино – задача, как правило, более затруднительная, чем для архаичных искусств.

Действительно, в какой-то момент композиции кадров «Жертвоприношения» и «Персоны» совпадают. Тем не менее это лишь мгновение, поскольку в остальном темпоритмические характеристики сцен отличаются слишком разительно: у Тарковского – непрерывное и плавное движение, тогда как у Бергмана – рэгтайм, включающий полную остановку автобуса. В то же время скорость автомобиля в «Жертвоприношении» заметно выше, чем в «Персоне». Но стоит только «присовокупить» к движению кареты скорой помощи то, как ее сначала бегом, а потом на велосипеде преследует героиня по имени Мария, и темпы сцен двух картин сразу выравниваются, а соответствие становится наглядным (см. видеофрагмент № 1 – http://youtu.be /dYYDHtT8LEA).

Заметим, что сам Тарковский никогда не упоминал об этой реминисценции. Его характер не позволял озвучивать подобные вещи, принимая во внимание сложные личные отношения с Бергманом. Впрочем, скорее для режиссера, так часто использовавшего и опиравшегося в своем творчестве на произведения музыки и живописи, вообще было недопустимым признавать внутривидовые цитаты[99]. Аналогично, он никогда не говорил о многочисленных, в том числе и принципиальных заимствованиях у Микеланджело Антониони[100]. Цитаты же из Робера Брессона проникли не только в фильмы, но даже в интервью и, если угодно, в мировоззрение Тарковского. Это нетрудно обнаружить, хотя сам режиссер не заявлял об этом прямо, включая меж тем фрагменты из работ коллег в свои публичные лекции по практике кино.

В то же время Андрей, чей вклад в историю искусства трудно переоценить, разработал, помимо прочего, собственный аппарат цитирования фильмов. Он, видевший одну из своих творческих задач в том, чтобы поставить кино «на один уровень» с более традиционными искусствами, сделал внутривидовые реминисценции столь же обыденными и узнаваемыми, как, например, в словесности. Более того, предложенный им инструментарий смог вывести использование цитат в фильмах на новый художественный, а также этический уровень. Однако здесь возникает другой вопрос: кого может обильно цитировать автор, имеющий столь сложное отношение к авторитетам? Последний, наиболее сновидческий фильм Тарковского «Жертвоприношение» буквально испещрен реминисценциями. И большая их часть отсылает к собственным работам режиссера.

Безусловно, в кинематографе Андрея нетрудно обнаружить сквозные образные решения, которые обращали на себя внимание и в предыдущих его работах. Так, постоянно возникают огонь, вода – особенно колодцы и реки, – зеркала, животные – чаще всего собаки[101]. Но все это лишь типологические детали творческого почерка, помноженные на личные пристрастия. В рамках же настоящей работы нас интересуют конкретные комплексные реминисценции. Не «особенности начертания», но повторяющиеся «слова» и «фразы».

Казалось бы, то обстоятельство, что режиссер обильно цитирует самого себя, волей-неволей придает «Жертвоприношению» статус итоговой работы. Разумеется, в 1984 году Тарковский не предполагал, что она станет последней. Напротив, на этапе замысла и съемок он вынашивал обширные творческие планы на будущее. Впрочем, провидческий потенциал его картин также представляет собой тему для отдельного обстоятельного разговора. Недаром, когда «Ностальгия» вышла на экраны, автор многократно с удивлением повторял, что после фильма о своем прошлом («Зеркало») он снял картину о своем будущем.

Завершая разговор о «Персоне» Бергмана, следует отметить еще одно обстоятельство: в финале этой картины, равно как и в случае «Жертвоприношения», появляется ребенок, мальчик. Однако это не столько цитата, сколько общность мировоззренческих представлений двух режиссеров. Если же искать параллели именно с упомянутым эпизодом последнего фильма Тарковского, то скорее следует вспомнить самую «первую» его работу – картину «Иваново детство». Слово «первая» пришлось взять в кавычки, поскольку формально это совсем не так, но сам режиссер настаивал, что три более ранних фильма, относящихся к периоду ученичества во ВГИКе, рассматривать в рамках его наследия не нужно.

В самом начале «Иванова детства» можно увидеть юного героя возле дерева на берегу, равно как и в финале картины «Жертвоприношение» (см. видеофрагмент № 2 – http://youtu.be/_4SA3Dw3Nh4). Удивительно, но между такими эквивалентными семантическими «скобками» помещается весь корпус основных работ Тарковского.

Если же вслушаться в те слова, которые произносит лежащий на берегу безымянный мальчик из последнего фильма режиссера («В начале было Слово… Почему, папа?»), то они напоминают о том, что говорит в «Ностальгии» другой ребенок, имя которого также остается неизвестным зрителю – это сынишка Доменико («Папа, это и есть конец света?») (см. видеофрагмент № 3 – http://youtu.be/ZQ1GAyGfpEk). Оба высказывания представляют собой фундаментальные вопросы бытия, которые дети обращают к собственным отцам. Последние остаются для них проводниками истины, сколь бы спорны, трудны или даже ущербны не были представления Александра и Доменико о мире.

Примечательно, что сложные отношения режиссера с отцом вылились в подобные образы именно в тех двух фильмах, которые он снимал в эмиграции. В течение же советского периода дети в его картинах чаще обращались к матерям. Эту перемену можно связывать как со смертью матери Тарковского, так и с мутацией отношений к отцу, вызванной тем, что Арсений Александрович, написав письмо сыну, вольно или невольно присоединился к попыткам заставить режиссера вернуться в СССР.

Родителей обоих мальчиков – и Александра, и Доменико – играет один и тот же артист – Эрланд Юзефсон, и это не простое совпадение. Тарковский отмечал, что «Жертвоприношение» во многом «вытекло логическим образом» из «Ностальгии»[102], из личности итальянского безумца Доменико. Подобную генетическую связь особенно подчеркивает сцена, в которой Александр едет на велосипеде к ведьме Марии (см. видеофрагмент № 4 – http://youtu.be/3mNy3rBaMBM).

Велосипед в «Жертвоприношении» – метафизический транспорт, вроде сандалий Гермеса, позволяющий героям перемещаться к недостижимому. На определенных этапах развития сюжета им пользуются почтальон Отто, Мария и Александр. В то же время в «Ностальгии», где велосипед вовсе не несет подобную метафизическую функцию, на нем «ездил» Доменико. Правда, его велосипед при этом был лишен возможности перемещаться, а стоял на месте. Это нетрудно проинтерпретировать: одно из ключевых отличий сюжетных путей Александра и Доменико состоит в том, что герой «Жертвоприношения» едет в гости, где совершится таинство контакта с родственной душой, тогда как персонаж «Ностальгии» переживает это у себя дома.

Удивительно и то, что внешне пункт назначения Александра, а именно дом Марии, чрезвычайно напоминает жилище Доменико. И пусть кадры, запечатлевшие последний общим планом, были вырезаны из картины в ходе монтажа, тем не менее в сходстве зданий можно убедиться с помощью фотографий локации съемки. Что-то привлекало режиссера в подобных странных брошенных флигелях. Однако, помимо вида фасада, дома Марии и Доменико роднит еще одно качество – их исполинские размеры, которые совершенно не подходят ни маргинальной ведьме, ни городскому сумасшедшему, недавно выпущенному из клиники для душевнобольных. В то же время, таким нехитрым способом легко подчеркнуть необъятные пространства внутренних миров незаурядных героев.

Если продолжать поиски параллелей между двумя «зарубежными» картинами Тарковского, то нельзя не отметить сцены, в которых Александр и Горчаков засыпают (см. видеофрагмент № 5 – http://youtu.be/-s_xNUkj9_o). Здесь колористические решения этих двух достаточно непохожих фильмов предельно сближаются, поскольку сны в «Ностальгии» десатурированы[103]. Может даже создаться иллюзорное впечатление, будто оба эпизода снимались в одном и том же месте. Совпадают текстуры стен. Справа – окно, перпендикулярное плоскости экрана, слева – зеркало, в центре – кровать… В каком-то смысле, действительно, обе сцены соответствуют одной точке художественного пространства режиссера – это вход в сновидческий мир героев Тарковского. И не так уж важно, что одна снималась в Риме, а другая – в Стокгольме.

Удивительно сходны и способы экспозиции красоты женского лица – стоит лишь сравнить то, как Филиппа из «Жертвоприношения» и Евгения из «Ностальгии» поворачиваются перед камерой (см. видеофрагмент № 6 – http://youtu.be/VmlMvWUnOcc). А если частично развернуть фрагмент из итальянского фильма так, чтобы совпали направления движения, то станет видна близость темпоритма, а также одинаковость длительности. Сравнение же Филиппы с Марией – не ведьмой, а женой Горчакова – подчеркивает их сходство. Именно такой типаж использовал радикально патриархально настроенный Тарковский для нежных, манящих и сугубо положительных героинь своих картин.

Куда более сложная параллель, проходящая через многие фильмы режиссера, – сцены левитации (см. видеофрагмент № 7 – http://youtu.be/XFEPHx-KEI). Сам автор пояснял их значение так: «Потенциально это очень сильные сцены… Когда я представляю себе человека, парящего в воздухе, это доставляет мне удовольствие… Я вижу в этом определенное значение. Если бы какой-нибудь дурак спросил меня, почему в моем последнем фильме герои – Александр и Мария – поднимаются в воздух, я бы ответил: потому что Мария – ведьма! Если бы более чуткий человек, способный воспринимать поэзию вещей, задал мне этот вопрос, я бы ответил, что для этих двух героев любовь не есть то же самое, что для сценариста, просыпающегося утром с температурой тридцать семь и два. Для меня любовь есть высшее проявление взаимопонимания, его не может передать простое воспроизведение сексуального акта на экране… В наше время, когда в фильме нет откровенных „любовных“ сцен, все считают, что это результат цензуры.

Однако такого рода сцены не имеют никакого отношения к любви, это лишь форма секса. В действительности любовный акт для каждой пары – неповторим и уникален… Единственный способ показать искренность этих двух героев – это преодолеть исходную невозможность их отношений. Ради этого каждый из них должен был возвыситься над всеми различиями»[104]. Это редкий случай, когда в описании образа Тарковским слова стоит понимать буквально: потребность или даже необходимость «возвыситься» визуализируется в виде полета.

Вопреки утверждению режиссера об уникальности, левитация всякий раз в его фильмах становилась воплощением любви. В то же время, вплоть до своей последней работы, он никогда не давал подробных комментариев по поводу ее значения. В «Жертвоприношении» и «Солярисе» сцены, в которых пары витают в воздухе, отличаются достаточно, чтобы подтвердить слова об уникальности чувств. А вот парение в «Зеркале» очень похоже на вариант из последнего фильма с одним отличием: левитирует только одна женщина, тогда как мужчина стоит на полу. Так в наиболее автобиографической картине нашло отражение то обстоятельство, которое угнетало Тарковского всю жизнь: мать любила отца больше, чем он ее, и это чувство не погасло даже после того, как Арсений Александрович оставил их семью.

В «Ностальгии», казалось бы, полета нет вовсе, но имеется сцена, напоминающая левитацию композиционно. Горчаков, которого, как и отца в «Зеркале», играет Олег Янковский, вновь стоит на полу, тогда как его жена Мария лежит на кровати, будучи на сносях. Между ними в этом метафорическом и сновидческом эпизоде вовсе не любовь, а скорее ностальгия. Внешне похоже, да не то же.

Из фильма в фильм Тарковского кочуют сцены «полетов» над своеобразными «натюрмортами», представляющими собой, как правило, предельное воплощение материального – в противовес духовному (см. видеофрагмент № 8 – http://youtu.be/rOlIPVprFak). В «Жертвоприношении» подобных эпизодов два. Один из них – тот, где камера не перпендикулярна поверхности, а запечатлевает картину в перспективе – напоминает аналогичный полет из «Ностальгии» над искусственным ландшафтом. Другой же похож на ставший хрестоматийным натюрморт из «Сталкера». Более того, если развернуть направление движения, то станет заметной еще и близость, а также непостоянство скоростей.

Прежде мы отмечали, главным образом, визуальные реминисценции, но есть и те, что имеют более традиционную, литературную, текстовую природу. Вспомним, например, яростный спор Криса и Сарториуса в «Солярисе», происходящий в день рождения Снаута. Аналогично, традиционная – казалось бы, ежедневная – ссора Александра и Аделаиды в «Жертвоприношении» также запечатлена в день рождения главы семейства. В обоих случаях именно указание на праздник выступает аргументом для того, чтобы угомонить спорщиков (см. видеофрагмент № 9 – http://youtu.be/BX5w3mngwR8).

Другой пример, роднящий «Солярис» с последним фильмом режиссера, – мытье рук (см. видеофрагмент № 10 – http://youtu.be/HOqsaxnLkFo). Крису их моет молодая мать, посетившая его в черно-белом фантазме. Согласно интерпретации самого режиссера, в данном случае она воплощает образ родины и потому вопрос: «Где ты так изгваздался?» – имеет важное мировоззренческое значение. Кстати сказать, крупный план запачканной руки Криса четко рифмуется с грязной кистью переводчицы Евгении из «Ностальгии» во сне Горчакова. Однако более фундаментальный характер носит параллель упомянутой сцены с тем, как Мария моет упавшего по дороге к ней с велосипеда Александра. «Нельзя же ходить с такими грязными руками», – это не вопрос, но чопорная констатация в рамках предельно вежливого обращения с гостем. Она исходит не от метафорической родины, но от все более реального западного мира, в котором режиссер нашел свое пристанище.

Перечень подобных параллелей можно было бы продолжать. Отметим и появление ярких, цветных репродукций икон Андрея Рублева в десатурированном «Жертвоприношении» – это прямая отсылка к картине об иконописце, вновь замыкающая круг работ Тарковского. Но задача настоящей статьи не состоит в том, чтобы создать полный список автореминисценций. Как это нередко бывает в дискурсе творчества обсуждаемого режиссера, важнее не дать ответ, но поставить вопрос. Итак, насколько же осознаны и запланированы были для автора эти цитаты? Исходя из сценариев, большинство упомянутых эпизодов и деталей родилось только на площадке – это обычная практика Тарковского. А поскольку он не обсуждал их впоследствии ни в интервью, ни в книге «Запечатленное время», которая раскрывает генезис многих образов, возьмем на себя смелость утверждать, что, по крайней мере, далеко не все из них возникли умышленно. Более того, вероятно, не каждая была даже отрефлексирована. Следовательно, помимо прочего, автоцитаты в «Жертвоприношении» позволяют говорить о неотторжимых качественных особенностях образного почерка режиссера, имеющих место наряду с упоминавшимися ранее типологическими. А именно, о «собственной скорости» движения плана, предпочтительных лепках лиц, естественной меблировке интерьеров и прочих композиционных свойствах пространства, об инвариантных сюжетных деталях, развитии диалогов и многом другом.

В смысле цитирования «Жертвоприношение» создает иерархию не только и не столько художественных пристрастий режиссера, но упорядочивает его собственное творчество. Это, в свою очередь, становится еще одним поводом для того, чтобы считать данный фильм беспрецедентным в истории кино.

«Свое» и «чужое» в творчестве Терри Гиллиама девяностых годов[105]

Девяностые годы XX века – переходный период во многих отношениях, от глобальных геополитических и технических через менее всеобъемлющие социальные и эстетические, вплоть до локальных, личных и творческих. Во времена повышенной исторической «турбулентности» задача поиска, а также дифференциации «своего» и «чужого» (опять же, в широком спектре смыслов) приобретает особое значение. Ее решение становится едва ли не вопросом выживания, преодоления сложного периода и успешного бытия после него.

В течение упомянутого «проблемного» десятилетия Терри Гиллиам снял три картины. И если приглядеться к ним внимательно, то становится ясно, что они маркируют отдельный творческий этап в жизни режиссера, демонстрируя неожиданную когерентность его «вневременного» творчества, основанного на литературных и фольклорных мотивах с историческим моментом. Более того, в них проступает последовательность, таящая в себе авторский если не ответ, то взгляд на заявленный выше вопрос дифференциации.

Гиллиама неоднократно называли режиссером «с самым богатым воображением» в истории кино[106]. Это небезосновательно, хоть и небесспорно. Тем не менее на титул одного из рекордсменов в этой области он претендовать может наверняка. Едва ли не в каждой своей работе Терри открывал и открывает сказочное, фантастическое измерение, которое, судя по всему, кажется автору куда более родным и понятным, чем сиюминутная повестка. В связи с любым прецедентом искусства подобного рода всегда возникают полярные вопросы о том, может ли такое произведение в принципе являться актуальным или, с другой стороны, может ли оно злободневным не быть? Случай Гиллиама существенно обостряет ситуацию. Как творчество человека, который будто бы силится сбежать из сегодняшнего дня, отвергая саму идею того, чтобы взглянуть на пугающую и беспощадную горгону современности, не используя отполированный эпохами щит вневременных и хорошо известных образов, может оказаться когерентным времени? Однако, может!

Гиллиам – один из образцовых столпов авторского кино. Своей судьбой он буквально воплощает ставшее хрестоматийным понятие «auteur»[107]. К числу «икон» независимой бескомпромиссной режиссуры в разные периоды истории относились разные авторы. Этот перечень, безусловно, предмет отдельной дискуссии. Тем не менее возьмем на себя смелость утверждать, что, например, для сороковых-пятидесятых годов подобную роль сыграл Орсон Уэллс[108]. В пятидесятые-шестидесятые место занял Ингмар Бергман. В конце шестидесятых и семидесятые «передовая» пролегала через Францию, а определяющее значение имели Жан-Люк Годар и Франсуа Трюффо. В восьмидесятые – Андрей Тарковский[109]. Гиллиам водрузился на этот пьедестал в конце восьмидесятых и окончательно закрепился в девяностые. Он признавался[110] сам: «Я могу делать вполне определенные вещи, например, создавать образы и миры, которые никому больше в голову не приходят, и я ощущаю ответственность, считаю, что должен этим заниматься. Эта проблема таланта (или как бы еще мы ни называли то, чем я обладаю) всегда стояла остро: я ощущаю себя опекуном, который должен присматривать за талантом и его мутациями и стараться мудро его использовать. Поэтому, когда чувствую, что время тратится впустую, я начинаю терзать себя за то, что не применяю свой дар в какой-то другой области, но общая тенденция все равно такая, что я связываю себя с какой-то одной вещью и говорю: „Ничто другое не пройдет!“»

Заметим, что, перечисляя наиболее повлиявших на него режиссеров, Гиллиам неизменно называл троих: Феллини, Бергмана и Куросаву. Эти же фамилии всякий раз по подобному поводу упоминал Тарковский, хотя его список, как правило, оказывался длиннее. Следует отметить, что творчество одних и тех же старших коллег отразилось на Терри и Андрее весьма непохожим образом.

Самостоятельный – то есть, после ухода из «Монти Пайтонов» – творческий путь Гиллиама можно условно разделить на три периода. Первый – ранний, до конца восьмидесятых годов, когда режиссер еще продолжал, хотя бы отчасти, следовать художественным и семантическим тенденциям, которыми пропитался, работая в комик-группе. Собственно, сотрудничество с «Монти Пайтонами» в этих картинах еще активно шло. Фильмы того времени имели солипсический или нарочито сказочный оттенок, лихо менявший актуальность на универсальность. Даже относительно «злободневная» «Бразилия» представляла собой весьма общий антиутопический сюжет, в котором нетрудно обнаружить параллели, например, с «Матрицей».

Второй период – три картины девяностых годов – это переходный процесс, в ходе которого образность режиссера стала независимой, хотя многое в ней он и заимствовал из собственного прошлого. Проблема различения «своего» и «чужого» именно здесь заняла едва ли не главенствующую позицию как для автора, так и для его героев. Что «своего» подарили ему «Пайтоны»? Что он «забирает с собой»? Это, безусловно, тема рыцарства, эстетика безумия, вопрос существования пророка, которому доступна тайная истина, цирковая буффонада, футуристический антиутопический антураж. Все это появляется в трех картинах «переходного» периода творчества.

Фильмы Гиллиама больше не строятся на старых друзьях. Теперь главные роли у него исполняют крупные голливудские артисты: Робин Уильямс и Джефф Бриджес в «Короле-рыбаке», Брюс Уиллис и Бред Пит в «Двенадцати обезьянах», Джонни Депп и Бенисио Дель Торо в «Страхе и ненависти в Лас-Вегасе»[111]. Да и сами истории, сохраняя свой литературно-сказочный аромат, оказываются имеющими большее отношение к текущему историческому моменту.

Однако самое главное, что второй творческий период режиссера привел Терри к третьему, зрелому. В XXI веке Гиллиама – уже признанный автор, быть может, даже слишком хорошо интегрированный в американскую систему кинопроизводства. Работать с ним почитают за честь звезды первой величины. Его приглашали ставить фильмы из франшиз, включая таких «священных коров», как «поттериана» и вселенная «Марвел». Ему предлагали выступать режиссером картины «Гарри Поттер и узник Азкабана», а также одной из лент про «Мстителей». Гиллиама, впрочем, подобные проекты не заинтересовали. Ему удалось сохранить свой авторский голос, вопреки тому, что вокруг процветал продюсерский кинематограф.

Тем не менее новый статус давал новые возможности. В ходе задержки производства других фильмов, теперь он мог позволить себе снять маленький камерный шедевр «Страна приливов». Вопреки всему, Терри удалось совершить подлинный рыцарский поступок во имя искусства и довести до конца проект «Человек, который убил Дон-Кихота», начатый в 1989 году и вышедший на экраны только в 2018-м. В результате, летопись создания этой картины стала одним из наиболее захватывающих сюжетов о «долгостроях» в истории кино. Это редкий пример того, как благородному режиссеру катастрофически и многократно изменяла удача. Однако заглавный герой был для Гиллиама «своим», и его авторская стратегия оказалась поистине донкихотской, поскольку нарушала здравый смысл и, в общем-то, стала образцовым «поражением» рыцаря печального образа.

Личность Терри – один из последних аргументов в пользу того, что крупное кино – это не только бизнес, но и искусство, сфера служения, благородства и чести. Потому, когда во время съемок «Воображариума доктора Парнаса» погиб Хит Леджер, его роль согласились доигрывать Джонни Депп, Колин Фаррелл и Джуд Лоу, причем все трое отказались от гонораров.

И эта удивительная трансформация из претендующего на самостоятельность участника легендарной комик-труппы в одного из наиболее самобытных режиссеров своего времени произошла именно в девяностые годы. Тогда из множества доступных и уже освоенных им элементов творческого арсенала он смог выделить «свое», отринув «чуждое», не подходящее для дальнейшего пути, а также заимствуя и привлекая «чужое» со стороны. Быть может, именно потому упомянутая проблема дифференциации и выбора стала краеугольной в рассматриваемый период.

На стыке «раннего» и «переходного» периодов

К концу восьмидесятых у Гиллиама сформировалось достаточно полное и печальное представление о законах индустрии. В интервью Иэну Кристи[112] он высказывался и по поводу авторского и коммерческого кино так: «Данте [Ферретти] рассказывал мне, как работал Феллини: Данте готовил декорации, Габриэлла [Пескуччи] делала костюмы, каждый советовался с другими. Потом Феллини рисовал картинки с того, что они сделали, и ему приписывалась визуализация всего фильма целиком, что в итоге подтверждало и без того мистический статус маэстро… Режиссеры или продюсеры нанимают профессионалов, которые делают свое дело, и в итоге приличный фильм может получиться вообще без режиссера». Таким образом, Терри отмечает, что присваивание чужого труда становится едва ли не нормой производства, однако, по его собственным словам, он «всегда пытался низложить эту традицию».

В то же самое время, рассказывая о работе над своим последним фильмом восьмидесятых годов – «Приключения барона Мюнхгаузена» – автор сетовал на то, что ему не удалось включить в картину следующую сцену: «Мюнхгаузен преследует отступающих турок. Лошадь под ним такая быстрая, что он со свистом пролетает через всю турецкую армию и успевает проскочить в турецкий город до того, как за ним опускается решетка крепостных ворот. Он подъезжает к фонтану, чтобы напоить лошадь, и, пока она пьет, он обнаруживает, что у нее отсутствует задняя часть, а вода свободно вытекает наружу. Он едет назад и обнаруживает заднюю часть, которая, освободившись от передней, радостно носится по полям; он сшивает две половины ветками лавра, который вырастает и образует беседку. Так он и ездит потом в тени своих собственных лавров». Гиллиам был вынужден вырезать эту сцену по производственной необходимости, что обидно втройне, поскольку, по словам режиссера, именно ради нее он и затевал весь фильм. Иначе говоря, причиной возникновения картины стал заимствованный образ, ведь этот эпизод с точностью до нескольких мелких деталей воспроизводит написанное в книге Распе. Отличия только в том, что в оригинале действие происходит в Очакове, а барон скакал не на лошади, но именно на коне. Потому вторая половина, получив волю, увлеклась спариванием с кобылицами. Однако эта тема «чужая» для Терри.

В то же время, сама природа барона оказывается для режиссера чрезвычайно «своей». Ведь персонаж «позаимствован» из реальности, после чего события его судьбы, которые теперь едва угадываются в сюжете, были обогащены многими типичными сказочными поворотами и фольклорными элементами. Герой подобного синтетического генезиса становится чрезвычайно характерным для кинематографа Гиллиама. Исходя из похожего принципа, в число его персонажей позже попадут Дон Кихот, братья Гримм и многие другие.

После Мюнхгаузена сам Терри намеревался снимать картину по известным комиксам о «Фунгусе-привидении». Однако к нему поступали и предложения от сторонних продюсеров. В первую очередь, приглашали работать над экранизацией книги Раймонда Бриггса «Снеговик», а также над фильмом «Хранители», в основу которого легла бы культовая серия комиксов Алана Мура. У этого проекта были все шансы положить начало очередной франшизе, но ничего подобного не произошло, а одноименный блокбастер увидел свет только в 2009 году. Звали Гиллиама снимать и «Семейку Адамс», но он отказывался от всех поступавших сценариев до тех пор, кока к нему на стол не легла папка с надписью «Король-рыбак».

Андрей Тарковский многократно повторял[113], что он не понимает, как можно ставить картины не по своим сценариям. Гиллиам же не делал крупных фильмов по собственным сценариям, написанным в одиночку, никогда. Как правило, его фамилия значилась в составе группы от двух до шести человек, разрабатывавших историю, но часто даже это включение носило сугубо формальный характер, поскольку, в любом случае, постановщик оказывает влияние на сюжет, по крайней мере, в деталях. Однако именно в девяностые годы он начал снимать совершенно «чужие» сценарии, обживать миры фантазии других людей, делая их «своими».

«Король-рыбак». Субжанр рыцарского кино

Сценарий, написанный Ричардом Ла-Гравенезе, хоть и не принадлежал перу самого Терри, безусловно, оказался для него «своим», поскольку описывал «рыцарский фильм». Если в литературе принято выделять субжанр «рыцарских романов», то нечто похожее можно сделать и для кино. Определенно, в таком случае Гиллиам займет место кинематографического Сервантеса, а то и некого англо-норманского клирика – прародителя жанра.

Как заметил[114] филолог-медиевист Поль Зюмтор: «Роман воплощает мечту о счастье, ощущение силы, волю к победе над злом. Именно в этом, вне всякого сомнения, состояла его первичная социальная функция: она на многие века пережила условия, которые вызвали ее к жизни». Также рыцарским романам свойственно очень вольное отношение к национальной истории, привнесение сказочности в повседневность, эстетика долга и платонической чувственности, наличие одного или нескольких спутников у главного героя, скитальчество, порой, принципиальная недостижимость цели или невозможности прекращения пути, а также многое другое.

В истории словесности куртуазный рыцарский роман пришел на смену героическому эпосу. В отличие от последнего, который обычно корреспондируется с мифом, роман соотносится со сказкой. И действительно, в кинематографии Гиллиама не так много мифических мотивов, хотя она полнится сказочными и фольклорными. Это обстоятельство – одна из причин, делающих картины Терри актуальными в эпоху утраты общего мифа. Реальность сказки привлекательна всегда, и особенно в сложные времена, периоды исторических катаклизмов, когда так соблазнительны эскапизм и солипсизм.

В противовес героическому эпосу, рыцарский роман не требует ни веры в истинность происходящего, ни даже проекции событий на действительность. И то и другое скорее вредит перцепции произведения. Это окончательно убеждает в том, что выделение «рыцарского кино» в отдельный субжанр, быть может, даже более осмысленно, чем в случае литературы. Соотнесение фильмов с реальностью, их техническое, сюжетное и исполнительское правдоподобие – один из краеугольных вопросов кино[115], от которого рыцарские картины будто бы абстрагируются, используя в качестве действующих лиц «чужих», готовых, как правило, «литературных» героев вместе с контекстом. Словесностью они были отринуты в ходе кризиса и фактической гибели субжанра много веков назад. Быть может, писателями с тех пор эти персонажи мало востребованы, но читателями никто не забыт, а потому они так органично и живо воспринимаются на экране.

Заканчивая обсуждение отличий эпоса от рыцарского романа, отметим, что герои последних руководствуются личными мотивами. Это также делает их поведение более понятным по сравнению с назидательными неопределенно-персонифицированными функторами эпического мира[116]. Кроме того, в рыцарских романах часто присутствует такая архаичная черта, как непосредственный голос автора в качестве инстанции порядка и оценки[117], что, впрочем, в кино проникает редко.

Стоит внимательно рассмотреть фильмографию Гиллиама, как становится ясно: едва ли не все картины, снятые им до девяностых годов, можно отнести к рыцарскому субжанру. Исключений только два, причем и они небесспорны. Так, «Приключения барона Мюнхгаузена» хоть и не паладинская история, но отдельными ее чертами обладает. А в «Смысле жизни по Монти Пайтону» Терри снял эпизод «Страховая компания „Кримсон Перманент“», пиратский по форме и отчасти рыцарский по содержанию.

Если абстрагироваться от внешней эстетики, то упомянутому каноническому триумвирату – мечта о счастье, ощущение силы, воля к победе над злом – герои Гиллиама не изменяли вообще никогда. Это порождало странные художественные прецеденты. Например, такая картина, как «Бразилия», первоначальное название которой «1984 ½» несет в себе оттенок совершенства, являясь антиутопией – действие происходит хоть и в XX веке, но в футуристическом обществе, – все равно относится к рыцарскому кино. Главный герой Сэм Лаури мечтает стать крылатым паладином, а основным двигателем событий является «прекрасная дама». Роль Сэма, к слову, исполнил Джонатан Прайс, сыгравший позже рыцаря печального образа в фильме «Человек, который убил Дон Кихота».

По задумке Гиллиама, картина должна была закончиться фальшивым хэппи-эндом, обернувшимся экзистенциальной драмой. Побег Лаури с его возлюбленной, казалось, дело уже совершившееся, но в самом финале он оказывается не более, чем галлюцинацией героя. Продюсеров подобное завершение не устраивало, и они потребовали счастливого спасения. В 1985 году фильм вышел в прокат не таким, каким его хотел видеть автор. Лишь по прошествии лет Гиллиаму все-таки удалось вернуть в него режиссерский вариант финальных сцен (см. видео – http://youtu.be/watch?v=8vpUaAOmwZQ).

При этом приходится признать, что именно продюсерская версия остается полностью в рамках рыцарской эстетики, тем более что в самом конце Сэм, действительно, становится крылатым паладином.

В практически непрерывную последовательность подобных картин «Король-рыбак», построенный не на основании, но вокруг одной из легенд о короле Артуре, вписывался прекрасно, хотя, наверное, даже сам режиссер на тот момент не подозревал, что эта работа станет последней в череде. Единственный более поздний фильм такого рода – «Человек, который убил Дон Кихота», но не стоит забывать, упомянутая лента была задумана Гиллиамом раньше, а именно в 1989 году, то есть непосредственно перед «Королем-рыбаком».

При этом сюжеты картин похожи чрезвычайно. Произошло едва ли не очередное чудо в истории искусства: Терри получил в конверте сценарий фильма, написанный Ричардом ЛаГравенезе, в котором была история, поразительно напоминавшая ту, что грезилась ему самому. Иными словами, «своя» и «чужая» идеи пришли почти одновременно. Впрочем, в частном разговоре с автором этих строк Гиллиам подчеркнул, что вплоть до 2018 года не отдавал себе отчета в этой аналогии[118].

В центре обоих сюжетов находятся «рыцарь печального образа» и «неофит». Быть может, именно из-за сложной судьбы последней на данный момент работы режиссера складывается ощущение, будто герой «Короля-рыбака» Пэрри – в большей степени Дон Кихот, чем соответствующий персонаж, носящий такое имя. По крайней мере, стереотипные детали рыцарских романов приобретают в первой картине статус законов бытия: имярек идет за Граалем, успешно добывает его и все счастливы.

При этом в обеих лентах именно неофиты являются главными героями, а в ходе развития событий они оба становятся рыцарями. Однако мотивы и модус поведения Джека выглядят менее привлекательно, чем причины Тоби. Оба, так или иначе, совершили невольные убийства. Но первый движим чувством вины за то, чего не делал непосредственно – за «чужое» преступление. Второго же толкает не столько вина за «свое» случайное деяние, сколько реальное нравственное перерождение из циничного постановщика рекламы через Санчо Пансу в Дон Кихота.

В обоих фильмах титульные рыцари безумны, они живут в вымышленных мирах, но если у Хавьера помутнение рассудка похоже на литературное чудачество, то случай Пэрри тяжел во вполне медицинском смысле. При этом именно он, одержимый поисками Грааля, иногда делает странные заявления, намекающие, будто герой все же как-то просматривает реальность. Например, имея собственную даму сердца, Пэрри сообщает, что нынче «все принцессы кончились». Порой кажется, он слишком ненормален даже для безумия.

Однако главное различие между титульными рыцарями состоит в том, что вымышленный мир Хавьера – «чужой», заимствованный у Сервантеса. Пэрри же витает в собственных облаках, о чем речь пойдет далее.

«Неофит» Джек Лукас был весьма успешным на «своем» месте радиоведущего, но внезапно захотел большего – стать не только «голосом», но и «телом», играть в кино. Тем самым, он посягнул на «чужое». Возмездие оказалось опосредованным, а потому стоит предположить, что оно имело «высшую» природу. Более того, кара коснулась очень многих совершенно посторонних и невиновных людей – так действуют не литературные, а самые настоящие боги. В студии Джека раздался телефонный звонок, на который тот ответил необдуманно. Звонивший воспринял слова любимого ведущего, как руководство к действию, и убил в баре семь человек.

В результате из звезды эфира Лукас превращается не в киноартиста, а в спивающегося сотрудника видеопроката. Теперь его работа состоит в том, чтобы одно «не свое» менять на другое. Это занятие ему не нравится, однако само заведение, в котором он трудоустроен, принадлежит любящей его девушке Энн, которая для Джека тоже «чужая», потому он охотно соглашается «пожить раздельно», как только преодолевает комплекс вины. А вот она его любит по-настоящему.

Среди семи жертв необдуманных слов Лукаса оказывается и жена Пэрри. От этой трагедии несчастный сходит с ума. Болезнь выглядит как бегство в мир вымысла, в котором он – столь типичный для Гиллиама «рыцарь повседневности». Именно такой персонаж – самое неоспоримое воплощение положения самого режиссера.

Фундаментальный вопрос, возникающий у зрителя относительно героев фильма: а какая судьба для каждого из них «своя»? Джек, очевидно, был «везунчиком», но внезапно попал в отбросы общества. Однако только после этого Пэрри сообщает ему, что он избран для уникальной миссии. Самого несчастного вдовца о его собственной избранности проинформировали «толстые маленькие человечки». Казалось бы, все это напоминает бред, полнейшее безумие, но ведь ничуть не меньшим сумасшествием Лукасу кажется и то, что он вдруг стал виновником кровавой трагедии. Пусть сам Джек физически никого не убивал, но он виновен в глазах всех окружающих, а главное – в своих собственных.

Однако каким бы безумцем Пэрри ни казался, события развиваются в строгом соответствии с тем, что он говорит. Именно «ненормальный» поручает Джеку добычу Грааля (подобный сюжет, к слову, неумолимо напоминает «Ностальгию» Тарковского), который, выполнив миссию, возвращает себе «свое» – работу на радио, счастье с Энн и многое другое, хотя сам несчастный лежит при этом в больнице.

Тем не менее чувствуется пренебрежение Гиллиама к таким персонажам, как Лукас, в его «успешной» ипостаси. Здесь кроется огромная проблема положения самого режиссера: для продолжения работы картине нужен коммерческий успех, но он вызывает у автора в лучшем случае настороженность. Обращает на себя внимание совершенно «чужой» эпизод с двойным свиданием в китайском ресторане, будто попавший в «Короля-рыбака» из какого-то другого фильма. Состоящая из пустых комедийных моментов и физиологических звуков, эта сцена скорее разрушает картину, чем способствует ее зрительской привлекательности.

Много подходов к проблеме «свой/чужой» можно увидеть на базовом уровне реплик. Например, в первой части фильма Джек извиняется с таким трудом, что сразу ясно: слово «прости» не из его лексикона.

Пэрри-рыцарь, действительно, казалось бы, убежал от своей трагедии. Напоминанием о ней ему служит лишь образ красного, как кровь жены, всадника, который возникает время от времени. Вообще говоря, вдовец продолжает жить и находит «новую любовь» – Лидию. Впрочем, она для него тоже отчасти «чужая», иначе, вероятно, не может быть в рыцарских произведениях, где чувства, как правило, восходят к идеалу. «Если бы мне сказали, что я влюблюсь в девушку, которая жует жевательные конфеты, я бы ответил, что они спятили», – замечает герой.

Лидия совершенно не верит в чудеса, она никогда ничего не выигрывала и, хоть выглядит довольно чудаковатой, кажется абсолютно «чужой» в полусказочной истории. Однако Пэрри, Джек и Энн организуют для нее победу в лотерее видеопроката и тем самым будто «насильно» втягивают в сюжет.

Впрочем, чему удивляться, если у героев даже имена и те – «не свои». Подлинное имя Пэрри – Генри Саган. Именно под ним он написал текст «Король-рыбак: мифическое путешествие современного человека». Выходит, Гиллиам снял картину по «чужому» сценарию, придуманному даже не Ричардом ЛаГравенезе, а его собственным героем. Та версия сюжета о Короле-рыбаке и святом Граале, которую Пэрри рассказывает Джеку, далека от общепринятой. По его словам, он услышал ее на какой-то лекции. Зрителю ясно, что это было выступление Генри Сагана, то есть его собственное.

Кстати, фамилия Лукас тоже может оказаться «чужой». Терри общался с Джорджем Лукасом примерно в годы работы над фильмом, и можно найти основания, чтобы связать Джека и Джорджа.

Героев занимает вопрос: что в этом мире, где все могут отнять в любой миг, «свое», а что – «чужое». Чувство вины бывшего радиоведущего трансформируется и, прежде чем совершить свой рыцарский налет на замок, он приходит к Пэрри в больницу со словами: «Не надо лежать в своей маленькой комфортабельной коме… сумасшедшим быть просто, попробуй быть мной!» Действительно, ведь он сам как раз намеревается примерить на себя его шкуру, попробовать стать им.

Отправляясь за Граалем, Джек одевается как… Робин Гуд, с нелепым пером на голове, вооруженный луком и стрелами. Он словно «рыцарь», который что-то перепутал. Лукас скользит меж «чужих» культурных кодов, вероятно, не вполне отдавая себе отчет в том, что, собственно, намеревается сделать. Сам Грааль тоже «чужой». Он представляет собой безделушку, подарочный кубок, преподнесенный коллегами некому Ленни Кармайклу на рождество 1932 года. Сокровище хранится в современном замке, построенном в центре города. Иными словами, пенсионер живет в таком особняке. Тут закрадывается подозрение, будто Джек стал Пэрри не столько в смысле рыцарства, сколько в смысле безумия, а упомянутое красное здание – фантазм, окрашенный в цвет вины, равно как кошмар Пэрри – алый всадник. Собственно, замок украшают витражи с изображением красного паладина, как символа трагедии, объединяющей рыцаря и неофита.

Галлюциногенное прочтение заключительных событий очень напоминает «Бразилию», то есть является «своим» для эстетики Гиллиама. Однако даже если все так, то в данном случае мираж оказывается конструктивным. Лукас становится свидетелем самоубийства Кармайкла и понимает, что совершенно не виноват в его смерти.

Нелепо рассуждать на эту тему, но несколько более удачным выглядел бы сюжетный ход, в котором Джек спасал бы Ленни от передозировки снотворным или, что еще проще, спугнул бы убийцу. Вероятно, такое напрашивающееся решение было отклонено, поскольку Лукас не должен стать «настоящим» героем[119]. Его задача лишь реализовать «свое» Пэрри, потому фильм слишком стремительно сваливается в безоговорочный хэппи-энд. И в конечном итоге, это далеко не лучшая картина режиссера.

«Двенадцать обезьян». Футуризм, путешествия во времени и пророчества

О «Двенадцати обезьянах» Гиллиам говорил так: «Для меня это во многом фильм об информации, в которой тонет XX век, а также о том, как из всего этого шума и мелькания образов вычленить полезное и важное для каждого из нас лично. Этот вопрос каждый пытается как-то решить. Коула забросили в наш мир из другого мира, он сталкивается с путаницей, в которой мы существуем, с путаницей, которую большинство, так или иначе, воспринимает как нормальное положение вещей. Он кажется ненормальным, а происходящее с ним представляется случайным и странным. Так кто же сумасшедший – он или мы? Насколько нормально наше общество?.. Я никого не запутываю и ничего не скрываю. Но в то же время я не пытаюсь дать окончательные определения и разрешить все вопросы».

Сразу ясно, что эта картина намного сложнее предыдущей в сюжетном отношении. По сути, именно с нее начинается комплексное, полнокровное творчество автора. Бросаются в глаза новый подход к титрам, иная интенсивность использования музыкального арсенала, другой стиль повествования и более высокий уровень сценария. Последнее касается не только ключевых поворотов сюжета, финала и завязки, но даже проходных эпизодов. Скажем, мощный и необычный ход с ограблением сутенера трудно представить в исполнении более «раннего» Гиллиама. А кроме всего прочего, юмор в диалогах стал значительно изящнее.

В то же время эстетика подлинного или мнимого безумия связывает картину «Двенадцать обезьян» с предыдущей и вообще пронизывает фильмографию режиссера. Однако сценарий вновь, по большей части, «чужой», написанный Дэвидом и Джанет Пиплз, да еще и вдохновленный фильмом Криса Маркера «Взлетная полоса». Тем не менее история становится «своей» по многим причинам. Во-первых, это фантастический, футуристический, антиутопический антураж, который Терри использовал ранее в «Бразилии» и позднее в «Теореме Зеро». Во-вторых, это применение путешествий во времени, как механизма развития сюжета, задействованное также в «Бандитах времени», «Воображариуме доктора Парнаса»[120] и, отчасти, в «Человеке, который убил Дон Кихота». В-третьих, это тема пророка, проводника знаний, которому никто не верит. Подобные «Кассандры» возникали прежде в «Приключениях барона Мюнхгаузена», «Короле-рыбаке» и, с некоторой натяжкой – в «Стране приливов». Но если предыдущий фильм «закрывал» в творчестве режиссера рыцарскую страницу, то этот во всех направлениях, кроме «пророческого», стал лишь этапом на пути.

Высокие амбиции, связанные с «Двенадцатью обезьянами», подтверждает уже афиша, заигрывающая с едва ли не самым громким блокбастером прошлого десятилетия – картиной Джеймса Кэмерона «Терминатор». Сюжет, действительно, очень близок.

Открывается картина словами: «„В 1997 году пять миллиардов людей погибнет от смертельного вируса. Немногие выжившие спрячутся под землей. Миром вновь будут править животные“. Отрывки из бесед с больным шизофренией. 12 апреля 1990 года». Иными словами, апокалипсис назначен на девяностые. Речь в фильме, вышедшем в 1995 году, как и в случае «Бразилии», идет о ближайшем будущем. Футуризм для Гиллиама важен, как предикат, способ организации условности повествования, конкретная временная дистанция не имеет значение. Но вопрос, который сразу начинает занимать зрителя: чьи это слова? Для кого они «свои»? Кто тот пророк, которого не слышат? Джеймс Коул? Джеффри Гоинс? Кто-то другой?

Коул – человек из будущего. Из эпохи, в которой «добровольцев» на опасную работу принято назначать. Очевидно, в очередной антиутопии счастливый век человечества опять, как назло, не настал. Из приведенного предсказания известно, что «миром вновь будут править животные». Казалось бы, чего Джеймсу переживать, он и так «чужой» для собственных сограждан, будто они звери, а не люди. Тем не менее его отправляют в прошлое – «не свое» время – чтобы не допустить перехвата власти у человечества.

На самом деле, концепция тотального главенства природы над людьми и того, что это не homo sapiens одомашнил злаки и животных, а наоборот, имеет под собой обширную доказательную базу[121] и превращает картину из антиутопии в научную фантастику.

Само перемещение во времени не визуализируется никак. Из сценария можно узнать, что Джеймс жил в 2035 году, в фильме же имеется лишь вялый намек на конкретные даты: похоже, Коул стартовал примерно из 2026-го[122]. Что объединяет два «чужих» времени для него? Кинематографической связкой служит пара сцен, в которой Джеймса грубо моют и там, и там. По сути же, куда важнее, что ему не верят ни в одной, ни в другой эпохе.

Отношения с мирами взаимны, он и сам везде «чужой». Вдобавок, в обоих временных пластах Коула считают «опасным», уверены, будто он «отличается буйным нравом». Удивительно точный выбор артиста – Брюса Уиллиса – на эту роль позволяет определить жанр фильма, как футуристический нуар. Его персонаж – это новый «старый „новый герой“» Хамфри Богарта, чья амбивалентная психофизика позволяла создавать образы людей на грани добра и зла. Одиночка, успешно сражающийся «против всех». На пике карьеры Богарта называли «самым опасным человеком», потому что он играл победителей, бунтарей, которые вдохновляли, манили, влекли к себе и за собой. С феноменом героев Хамфри были связаны многие аспекты социальных волнений в США[123]. По сути, его персонажи способствовали переформатированию общества. Инвариантные предпосылки к этому имелись и у Джеймса Коула. Только «самый опасный человек» «нового образца» чаще отводит взгляд и существенно больше задается общими гуманистическими вопросами, переживая за «свое» человечество, которого, быть может, он никогда и не видел. Чрезвычайно характерная черта девяностых.

Гиллиам акцентирует внимание на эстетике нуара в футурологическом фильме разными средствами. Например, Кэтрин и Джеймс смотрят классику этого жанра по телевизору. Позже на их экранах появляются «Птицы» Хичкока. Картина «Двенадцать обезьян» во многом опирается на классический стиль прошлых десятилетий, отсюда и песня Фрэнка Синатры на финальных титрах.

Удивительно, но в будущем, оказывается, нет радио, потому, когда Коул сталкивается с ним, он растроган. Телевизор же играет в фильме важную роль. После перемещения Джеймс попадает в психушку. Разговоры медицинского персонала в ней не вызывают доверия, они совершенно непрофессиональны. Куда интереснее беседы пациентов. Один из них, Джеффри Гоинс, рассказывает гостю, что абсолютное безумие – это путешествия во времени. Он же сообщает, будто у них был настоящий чокнутый, который просил показать ему по телевизору передачи из прошлого, что, заметим, не такое уж и безумие, в отличие от желания смотреть программы из будущего.

Ключевая проблема главного героя состоит в том, что при разделении всего бытия на «свое» и «чужое», истина вполне может оказаться в последней категории. Собственно, зрители знают, что Коул не врет и не выдумывает, но ему не верят. Его правда в этом мире ничем не отличается от безумия. Когда Джеймс, согласно инструкции, звонит по телефону обратной связи, чтобы сообщить в будущее об ошибке – его забросили не в то время, в 1990 год – он попадает в негритянскую семью. Теперь у самого Коула есть основания усомниться в «своей» истине и задуматься над принятием «чужой».

Джеффри рассказывает ему, будто в XVIII веке не существовало микробов. В этом есть резон, люди о них ничего не знали. Человек, который в те времена заговорил бы о том, что все вокруг населяют маленькие невидимые существа, тоже быстро оказался бы в сумасшедшем доме.

Еще безумец сообщает, будто его отец – могущественный бог. На деле, Гоинс-старший – лауреат Нобелевской премии по биологии, и упомянутый в предсказании вирус окажется делом его рук. Очередным намеком на «чуждость» истины может являться тот факт, что ученые будущего дают Коулу задание вовсе не убить Джеффри или его отца, а только найти первоначальный вирус. Кстати, слова о том, что после первых случаев болезнь «примут за редкий вид гриппа» – очередное научное провидение фильма, снятого несколькими десятилетиями ранее, чем Землю поразили пандемии птичьего и свиного вирусов.

В ходе бесед в сумасшедшем доме, Коул сам подкидывает Джеффри идею о восстании животных. Все эти мысли пришли из будущего и в будущее же уйдут, поскольку Кэтрин в шутку оставляет сообщение об армии «Двенадцати обезьян» на автоответчике по тому самому специальному номеру телефона, который прослушивают ученые XXI века. Космический идеализм: информация не возникает и не исчезает, но просто существует меж пластов времени, словно между страниц книги. Идеи не рождаются и не умирают. Люди не более чем их переносчики. У мыслей нет истоков, а значит, нет и никакой принадлежности «свой/чужой».

У расторопного зрителя возникает подозрение, будто грядущая эпидемия – дело рук Джеффри, но, как в любом хорошем детективе, напрашивающийся вывод ошибочен. Вскоре выясняется, что особой идеи армия «Двенадцати обезьян», руководимая недоумком Гоинсом-младшим, не имела. Они собирались лишь выпустить животных из зоопарка. Этим программа действий «боевой революционной ячейки» исчерпывалась.

Истинным виновником эскалации вируса стал неприметный помощник Гоинса-старшего, помешанный на Апокалипсисе доктор Питерс. Возникает поправка к космическому идеализму: мысль существует вместе с заключенной в ней ошибкой, погрешностью, червоточиной. И исправить ее нельзя никак, поскольку она – неотъемлемая, собственная часть идеи.

Ошибки не менее важны, чем «содержание». По сути, их даже трудно различить. Ведь именно после промашки с отправкой Коула в 1990 год его послали в 1917-й, в окопы Первой мировой войны. Казалось бы, полнейший ляпсус, но только благодаря тому, что Кэтрин обнаружила в ноге Джеймса пулю начала XX века, она начала верить гостю из будущего. Хотя это уже второе доказательство. Первое состояло в том, что он знал, чем закончится история с мальчиком, который якобы упал в колодец, но на самом деле всех разыгрывал. Для нее этот эпизод был «чужим», но для Коула он «свой», запечатлевшийся в памяти с детства.

Джеймс был близок к тому, что убить Питерса. Он не успел выстрелить лишь потому, что переживающая за него Кэтрин закричала: «Нет», – и Коул оглянулся. Это модернистская мысль: из-за любви – феномена, обеспечивающего, в частности, продолжение существования людей – человечество не удается спасти. Средство более не адекватно задаче. Однако весь фильм мгновенно из фантастического детективного нуара превращается в романтическую ленту. Всю жизнь, проходящую в будущем, Джеймсу снилась Кэтрин. И она чувствовала, что он ей знаком. Эта любовь, которая тоже существует меж временных пластов, но только, в отличие от идей, она пронзает и связывает их.

Коул уже принял «чужую» истину, он больше и не верит в то, что прислан из будущего. Теперь уже не во имя какой-то глобальной миссии, а ради любви к конкретной женщине Джеймс хочет спасти человечество и остаться жить с ней в 1996 году. То, что чувства и мечты куда важнее иллюзий и целей – одна из лейттем Гиллиама. А мечта Коула очень человеческая и характерная для героев Терри – увидеть океан, съездить в Ки-Уэст. Не менее характерно и то, что ей не суждено осуществиться.

Драматическая гибель Джеймса в аэропорту происходит на глазах его самого, но только еще в детстве. И воспоминания об этой трагедии, о смерти «неизвестного» от рук полиции, станут сопровождать Коула всю жизнь, как и образ Кэтрин. Мог ли он предположить, что, будучи маленьким мальчиком, стал свидетелем своего собственного убийства?

Между прочим, явно это не артикулируется, но зритель узнает подобный сюжет просто потому, что иначе быть не может. Ребенок – точно Коул в детстве. Как Гарри Поттер оказывается одним из крестражей, как на протяжении всей истории самих себя разыскивают герои фильмов «Сердце Ангела», «Остов проклятых», «Грязь». Истоки такого сюжетного поворота восходят, быть может, к роману Уилки Коллинза «Лунный камень», который повлиял на всех, начиная с Конан Дойла и Честертона. Формальные же подтверждения того, что мальчик – это Джеймс, не заставляют себя долго ждать и сразу появляются в титрах.

«Страх и ненависть в Лас-Вегасе». Экранизация и цирковая буффонада

В основе этой картины лежит одноименный[124] роман Хантера Томпсона, то есть, опять-таки, «чужая» история. Лента представляет собой экранизацию литературного произведения, равно как и фильм «Страна приливов». В разговоре с автором этих строк, Гиллиам признался: «Когда я работаю над картиной по книге, то чувствую огромное давление. Но не готов быть педантичным настолько, чтобы слепо следовать замыслу писателя. Слишком уважительное отношение может все погубить. Тем не менее, чаще всего я стараюсь согласовывать отступления, чтобы автор оставался доволен». По сути дела, здесь режиссер формулирует едва ли не метод преобразования «чужого» в «свое».

Существование литературной первоосновы в этой картине проявляется уже в высоком качестве диалогов, выгодно отличающем «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» от более ранних работ. Кроме того, Терри привлекает не использовавшийся прежде столь широко богатый арсенал спецэффектов для визуализации наркотических галлюцинаций.

Действие происходит в 1971 году. Это время относится к эпохе, реалии которой – зрителя об этом предупреждают особо – пугают героев. Предостережение усиливается эпиграфом: «Становясь скотом, он избавляет себя от боли человеческого существования». Эти слова доктора Сэмюэла Джонсон относятся вообще к XVIII веку. Длинная вереница авторов девяностых, семидесятых и более ранних эпох будто настойчиво убеждает, что люди постоянно ощущали мир вокруг себя «чужим», а потому спасались как могли, в том числе и не самыми лицеприятными средствами.

Картина, равно как и роман, имеет пацифистский подтекст, а война, очевидно, – это наиболее жестокий и бесчеловечный вариант масштабного переопределения атрибута «свой/чужой». В этом отношении американская операция во Вьетнаме – один из мощнейших аргументов в подобной риторике: боевые действия велись на «чужой» территории и «своей» ее сделать не удалось во многом именно из-за того, что «чуждость» оказалась слишком существенной.

Генотип сюжета представляет собой хаотичную смесь множества заимствованных мотивов, традиционных в большей или меньшей степени. Нетрудно отыскать в ней корни «Одиссеи». Главный герой, журналист Рауль Дюк, отправляется в путь после телефонного разговора в ресторане. «Возможно, это звонок, который вы все время ждете», – предположил приглашавший его к аппарату официант. С точки зрения эстетики и драматургии эти и последующие события напоминают чуть «огламуренный» кинематограф Дэвида Линча, однако говорить о заимствовании в данном случае неверно. Скорее, это совпадение настроений, мировоззрений и образов. Ведь именно в девяностые годы Линч снимает такие работы, как «Твин Пикс» и «Шоссе в никуда».

В «приглашении» официанта проглядывает сюжет с бесконечной отсрочкой: бесплодное ожидание закончено, начинаются действия… Но только бессмысленность активных событий превосходит праздность сидения на месте.

В наиболее известной модернистской трактовке «Одиссеи» – романе Джеймса Джойса «Улисс» – излагается обыденная история одного дня «эвримена», простого обывателя, не совершающего никаких конструктивных действий, но находящегося в предчувствии измены собственной жены[125]. Хантер Томпсон, а за ним и Гиллиам идут дальше. Их Одиссей занят написанием статьи – создание текста, безусловно, является наиболее конструктивной деятельностью с позиций культуры, – сталкиваясь по ходу дела с монстрами и войной. Однако возникает ли при этом смысл? Нет.

В жанровом отношении «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» выглядит словно шпионский фильм. Появляются португальский фотограф, звуконепроницаемый гостиничный номер и другие атрибуты таинственно-важной миссии. Стратегическая затея обязательно требует взять с собой адвоката… а также кабриолет… и яркие рубашки… и кокаин.

Потом сам адвокат, доктор Гонзо – пришлый, «чужой» участник одиссеи Дюка, то ли его персональный Вергилий, то ли случайный попутчик – начинает деформировать миссию, утверждая сначала, будто их цель – убить некого наркобарона. Впоследствии он озвучивает и другие заявления.

Впрочем, как можно деформировать то, что не имеет формы? Рауль и Гонзо будто взваливают на себя чужие дела не для того, чтобы их сделать, а для того чтобы, пусть на время, стать кем-то другим. Причем не имеет никакого значения, кем именно.

Вопрос о бытности собой или кем-то другим напоминает, в первую очередь, о фильме Денниса Хоппера «Беспечный ездок». Подобная ассоциация возникает задолго до того, как адвокат упоминает в разговоре картину Хоппера, а потому его слова кажутся подготовленному зрителю неожиданным и отрадным подтверждением «собственной» мысли.

Можно сказать, что «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» представляет собой переосмысление «Беспечного ездока» на новом культурном витке и на новом уровне используемых героями наркотических средств. При этом время действия фильмов практически совпадает – 1971-й и 1968 год, соответственно. Но если картина Хоппера и снималась в 1968-м, то работа Гиллиама отстоит от описываемых событий на несколько десятилетий.

В заключительной трети фильма герои уже без лишних обсуждений и деклараций актуальных целей начинают следовать спонтанной стратегии рассеивания себя. После чего Дюк, наконец, сообщает, что все это время они едут за Граалем западной культуры – «американской мечтой». Но что значит эпитет «американский» для них? Это «свой» или «чужой»? По крайней мере, самому Гиллиаму ближе именно второй вариант. Много усилий режиссер потратил на безуспешный поиск «своего» в США.

Подмена эпитета в данном случае подчеркивает растворение границы между одним и другим. Все сливается в единую массу, в которой отличить «свое» от «чужого» уже невозможно. Терри будто показывает, что попытки разобраться в этом вопросе, начатые в предыдущих фильмах, следует признать неудачными.

При этом, если в настоящей картине он использует что-то действительно «свое», то это, безусловно, цирковая эстетика, которую он освоил еще во времена «Монти Пайтонов». В результате Лас-Вегас в фильме куда более напоминает шапито, в то время как тема игры, столь свойственная этому городу, почти не артикулирована.

Эпизодический персонаж, выступавший на манеже, говорит, словно о самом Гиллиаме: «Хозяин еще в детстве мечтал убежать из дома и работать в цирке. А теперь у него свой собственный цирк. Эта сволочь имеет лицензию на грабеж». Упомянутая мечта соответствует воспоминаниям Терри о детстве. Дюк на это отвечает довольно неоднозначной фразой: «Все верно, американская мечта достигнута». Кем? Ими или автором? Впрочем, принимая во внимание способность и тягу Рауля становиться другими людьми, может, он в этот момент – Гиллиам, и, значит, Одиссея закончена задолго до финальных титров.

Герои все время рассказывают о собственной жизни, как о событиях, происходивших с посторонними. В оценках они руководствуются простейшим критерием – жизнь лучше, если в ней больше приключений, и хуже, если в ней больше наркотиков. Дюк и Гонзо будто отказываются обращать внимание на то, что, по сути, это вещи взаимосвязанные, ведь именно наркотики в основном и обеспечивают им приключения. Таким образом, вслед за невозможностью дифференциации «своего» и «чужого», исчезает и ответ на еще более базовый вопрос: что «хорошо», а что «плохо».

В самом начале Рауль спрашивал себя: «Что я здесь делаю? В чем была цель поездки? Просто побродить по городу в наркотическом угаре? Или я, правда, приехал в Лас-Вегас, чтобы написать статью?» Ответить невозможно.

Он говорил: «Безумие, в этом не было никакого смысла… Я отчаянно нуждался в фактах». Но какие факты могут быть в такой ситуации? Еще одна реплика: «Кто это? Черт, да это же я!» Или: «Постарайся позаботиться обо мне, Господи… А то тебя совесть заест». Полная дезориентация и отсутствие иерархии. Заметим, кстати, что очень точно соответствующая последней фразе песня группы «Depeche Mode» «Personal Jesus» увидела свет в 1990 году[126], то есть в обсуждаемое десятилетие.

Апогея ситуация двойственности достигает тогда, когда миссия Дюка и Гонзо, изменившись в очередной раз, начинает состоять в том, чтобы освещать конференцию окружных прокуроров. Тема конференции – наркоманы. Казалось бы, герои тут «свои». Однако мероприятие проводит полиция, потому они здесь «чужие». На заседании обсуждают язык драгдиллеров, который для героев должен быть «своим», но кажется «чужим». При этом сами прокуроры его прекрасно понимают и вообще выглядят так, будто находятся под кайфом. Иными словами, жизнь тех, кого они преследуют и осуждают, для них – «своя». Воистину, подобный гордиев узел проще разрубить.

Другой характерный момент: Рауль рассказывает про наркотический трип в Сан-Франциско, произошедший в восьмидесятых годах. Заметим, что относительно времени действия – это будущее, о котором Дюк рассуждает, словно о прошлом. Ничего не меняется в мире, положение человека – неизбывная трагедия. Впрочем, быть может, со словами Сэмюэла Джонсона герой бы все-таки не согласился, поскольку позади ему видится некая точка невозврата. По всей видимости, он связывает ее с шестидесятыми: «Больше нет стимуляторов, которые разгоняли в шестидесятые. Это был фатальный изъян трипа Тима Лири [иными словами, «чужая» эпоха]. Он колесил по Америке, продавая расширение сознания, даже не думая о мрачной реальности, которая была засадой для всех, кто воспринимал его всерьез. Всех этих жалких кислотных уродов, которые думали, что могут купить покой и согласие по три бакса за дозу. Но их провал – это и наше поражение тоже. Лири забрал главную иллюзию того образа жизни, который он помог создать. Поколение безнадежных калек, неудавшихся искателей, которые так никогда и не постигли сути древнего мистического заблуждения кислотной культуры, отчаянной веры в то, что кто-то или хотя бы какая-то сила хранит свет в конце тоннеля».

Тема воспоминаний о будущем разрабатывается дальше. В какой-то момент Рауль начинает слушать память, словно записи на бобинном магнитофоне. Это тоже «чужой» ход, который, как и упоминавшаяся бесконечная отсрочка, может быть связан с Сэмюэлом Беккетом. В ткани фильма он уместен на уровне смысла («свой»), но не на уровне эстетики («чужой»).

Фильм наполнен реминисценциями – отсылками к «чужим» картинам. Когда на экране возникает сцена боевых действий под аккомпанемент «Полета валькирий», невозможно не вспомнить эпизод из ленты Френсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня». Однако у Гиллиама не летят вертолеты. Все монументальное величественное напряжение в этот момент сосредоточено внутри героя, который должен вести разговор так, будто он находится на войне. Собственно, в этой ситуации Дюк переживает «чужие» эмоции, заимствованные из монументального батального полотна, которое, к слову, будет снято восемью годами позже относительно времени действия «Страха и ненависти в Лас-Вегасе».

Выбор Кристины Риччи на роль Люси – хорошей-нехорошей девочки – тоже как бы «чужой» и продиктован дивным образом, созданным актрисой в «Семейке Адамс». Но это значит, что отчасти он и «свой», поскольку, напомним, эту картину мог снимать сам Гиллиам.

Едва ли не ключевая сцена происходит в грязной придорожной забегаловке «Полярная звезда». Когда герои оказываются там, складывается впечатление, будто, наконец, время повествования и воспоминаний Дюка совпадают. Рауль предвидит, предсказывает развитие событий, словно пишет здесь и сейчас. Словно это место для героев, наконец, «свое». Только тут происходящее не похоже на галлюциногенный бред.

В конце упомянутой сцены Дюк собирался забрать с собой «свою» (оплаченную) еду, но на выходе передумал, вернул, поскольку ощутил ее «чужой». А вот адвокат забрал купленный лимонный пирог. Все дело в том, что он «дома» в этом мире придорожного кафе, как Вергилий в Дантевском универсуме. Рауль так говорит о своем спутнике: «Вот он, один из прототипов самого бога. Всемогущий мутант, которого не предполагали пускать в массовое производство. Слишком странный[127], чтобы жить, слишком редкий, чтобы умереть». Последняя мысль, безусловно, «чужая», парафраз, но ведь именно такой человек и есть воплощение беспримесной американской мечты. Вот только, суждено ли ему существовать в действительности?

Череда фильмов Терри Гиллиама девяностых годов – это пример того, как опыт достаточно эффективной дифференциации «своего» и «чужого» проходит последовательную деконструкцию разными путями. Переломное время добавляло такой проблематике злободневности.

В картине «Король-рыбак» имеется особый герой, носитель условных «рыцарских» качеств. Это свойство в ткани фильма реализуется в том, что его «свое» обладает определенным приоритетом и силой. Воплощение предлагаемой им стратегии приводит к «спасению» остальных. Подобное развитие сюжета вообще свойственно произведениям паладинского субжанра.

В ленте «Двенадцать обезьян» различение «своего» и «чужого» затруднено темпоральной непрерывностью, множественностью взаимосвязанных событий, а также враждебностью действительности во всех эпохах. Тем не менее «собственное» главного героя, без сомнений, существует. На этом настаивают, в том числе, и надрациональные источники – сны, интуиция и другие. Важно, что оно не возникает и не исчезает, но присутствует «всегда», вне зависимости от времени. Коул с успехом решает проблему дифференциации и определяет подлинное «свое». Однако счастья это ему не приносит, а, напротив, приводит к гибели.

В тигле фильма «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» «свое» и «чужое» сплавляют в настолько однородное вещество, что испаряется и сама проблема. Ее будто больше нет. Бессмысленно думать о разделении того, что невозможно даже увидеть по отдельности. В то же время, подменяя эпитеты и используя достижения химической промышленности, герой избегает неурядиц, связанных неразрешенностью заявленного вопроса.

Важно подчеркнуть, что главный человек, которому три рассмотренные работы помогли отличить «свое» от «чужого» – это Терри Гиллиам. Через них режиссер пришел к собственному зрелому творческому периоду, сделав подобную деконструкцию своим художественным пространством.

Бесконечное Средневековье Кристофера Нолана или «Довод» как рыцарский роман вчерашнего будущего[128]

Существует такая распространенная художественная практика, когда автор будто всю жизнь работает над одним произведением. Впрочем, быть может, это вовсе и не практика, а разновидность судьбы. Знакомая история: писатель, выпускающий под едва различимыми обложками романы об одном и том же. Музыкант, все время эксплуатирующий единственную тему. Режиссер, снимающий фильмы со сходными сюжетными коллизиями, используя похожие визуальные средства… В каком-то смысле, случай Кристофера Нолана именно таков. Однако, если это, действительно, судьба, то она, судя по всему, счастливая.

Фильмографию режиссера собирают воедино вовсе не жанровые пристрастия, тематическая однородность или нелинейность развития сюжета, но куда более надежный «цемент» – традиция, которой уже, без малого, тысяча лет.

Умберто Эко не был первым, кто назвал историческую модель нашей эпохи «новым Средневековьем»[129], но, принимая во внимание авторитет писателя, в восьмидесятые его голос прозвучал неожиданно громко, внятно и был услышан широкой аудиторией. Важно, что в отличие от многих других философов, культурологов и прочих ораторов, делавших подобные заявления, помимо политического и экономического, Эко находил здесь еще и этический аспект, сомневаться в наличии которого не приходится. Что-то такое увидел и Нолан еще в самом начале своей карьеры. Потому будущее, когда оно предстает в его картинах, вовсе не светлое, а вопиющее о катастрофе и призывающее темного рыцаря. В сказанном нет конкретного намека на, пожалуй, наиболее любимую публикой и обласканную критикой работу режиссера, снятую им в 2008 году – фильм «Темный рыцарь», занимающий четвертое место в рейтинге лучших картин всех времен по версии IMDB, а также имеющий наивысшие среди лент Нолана показатели на портале «Rotten Tomatoes». Принципам рыцарского романа отчасти был подчинен даже его дебют – картина «Преследование» (1998). И далее – едва ли не каждая лента. «[Рыцарский] роман воплощает мечту о счастье, ощущение силы, волю к победе над злом.

Именно в этом, вне всякого сомнения, состояла его первичная социальная функция: она на многие века пережила условия, которые вызвали ее к жизни», – заметил филолог-медиевист Поль Зюмтор[130], вероятно, даже не подозревавший, насколько творческая судьба Кристофера Нолана подтвердит его точку зрения.

Именно потому не стоит удивляться, что при всем разнообразии задействованных средств, а также богатстве драматургических идей, создается фантомное впечатление, будто режиссер все время снимает один и тот же фильм. И новейшая картина «Довод», вопреки мнению многих уже высказавшихся о ней критиков, вовсе не собрание пусть лучших, но все же отработанных приемов, не коллаж из более старых лент, а творческий апогей, наиболее совершенный рыцарский роман в кино.

Приметы канона

Согласитесь, ведь и литературные произведения упомянутого жанра не отличаются бушующим разнообразием, следуя строгому канону: отчаянная героика, высокая этическая проблематика, мощный враг, артефакт, как конечная или промежуточная цель. Под последним имеется в виду предмет, самим фактом своего существования стирающий грань между материальным и духовным. Эта вещь делает метафизическое доступным настолько, что его можно подержать в руках. Книги, написанные много веков назад, полнятся артефактами в виде мечей, обладающих магической силой, ювелирных украшений, свитков, пузырьков с зельями. Однако кинематограф Нолана примечателен еще и тем, что при всем сюжетном буйстве, он успешно избегает метафизики. Волшебство и религия режиссера – это наука. Потому артефакт в «Доводе» назван алгоритмом.

Как представить себе материальное воплощение названного понятия? Не будут же персонажи гоняться за блок-схемой?! Хотя, в каком-то смысле, именно так и выглядит алгоритм – свинчивающаяся коробочная структура, будто позаимствованная из «Кин-дза-дзы!» Рыцарский роман настойчиво намекал средневековому человеку, что иные вещи – не то, чем кажутся. Не стоит судить по внешнему виду. Предмет, который недальновидный старьевщик откажется принимать за никчемностью, быть может, на деле обеспечивает поддержание бытия.

Артефакт в «Доводе» разделен на компоненты. Подобное усложнение «квеста» давно освоено средневековой литературой. В фильме их количество могло оказаться любым, это совсем не важно для сюжета, поскольку большинство частей попадает в руки героя единовременно. Однако Нолан выбрал именно архитектурно-средневековое число девять. Не восточные два, не христианские три, не индийские четыре, уж точно не магические семь и не былинные или, опять-таки, христианские двенадцать. Девять – это количество идеалов рыцарства, отсылка к объемлющему едва ли не всю событийную историю человечества мифу о девяти достойных, среди которых – три праведных язычника (Гектор, Александр Македонский и Юлий Цезарь), три честных иудея (Иисус Навин, Давид и Иуда Маккавей) и три добрых христианина (Король Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский). Троица троиц – каркас, пронизывающий фильм, будто множество мечей: девять ядерных держав, девять бомб, девять наборов самых охраняемых материалов в истории мира…

Рассуждая о рыцарском романе, нельзя не упомянуть о неотъемлемом культе женщины. Линия взаимоотношений главного героя и Кэт уж точно будто сошла со страниц средневековой книги. Упомянутая «прекрасная дама» становится мотивом для большей части поступков протагониста, но при этом нет и намека на эротическое влечение. Долговязая красавица дарит ему единственный традиционный поцелуй. Чувства центрального персонажа по отношению к ней таинственны, их не назвать даже платонической любовью, поскольку героем движет не инстинкт и не разум, а жанр.

Один из ключевых парадоксов средневековой словесности таится именно в роли женщины, зачастую становившейся «вечным двигателем» сюжета. Но перпетуум мобиле невозможен с точки физики, а потому, обретая конкретику, прекрасные дамы неизбежно разрушали категорию осмысленности, как таковой, создавая предпосылки абсурдизма восемь веков назад. В наше время, насыщенное борьбой за феминитивы, это может послужить основанием для возмущенной дискуссии, но автор этих строк призывает иметь в виду гендерный паритет той эпохи: женщин сжигали на кострах, считая порождением зла, хаоса или Сатаны, но ради них же объявляли войны и проводили передел государств.

Упомянутый парадокс находит отражение в «Доводе». Только в рыцарском романе ради прекрасной дамы принято резко отменять почти закончившуюся успехом сложнейшую операцию, имеющую своей целью, ни много ни мало, предотвращение глобальной катастрофы. Кстати, суть грядущего бедствия, несмотря на обильные обсуждения, не должна быть кристально понятной. Герои и так сражаются очевидно за что: во имя идеалов, «за все хорошее, против всего плохого». В деталях ясной она быть не может, поскольку содержит безусловные проблемы и противоречия: Нил с протагонистом обсуждают парадокс убитого дедушки, а также неразвитость теории параллельных миров. Не говоря уж о том, что персонажи частенько повторяют: «Незнание – наша защита».

Так или иначе, главный герой готов ради Кэт пожертвовать человечеством, всеми людьми на свете, и в этом заключается вульгаризированное отражение ключевой гендерной коллизии: мужчина ради женщины кладет на алтарь целый мир, она же в подобной ситуации не сможет принести в жертву даже одного человека, если им окажется ее ребенок.

Тема рыцарства тесно связана с понятиями избранности и инициации. Выбор героем своего пути должен быть неотличим от выбора путем своего героя. Здесь играет роль судьба, а не разум. В «Доводе» эта процедура особенно кровавая: по словам Виктора – руководителя протагониста из ЦРУ – захват киевской оперы был лишь «тестом», селекцией агента. Тот же инструктор утверждает, будто подобные операции проводились многократно и проверку прошли не все. Ощущение уникальности, важности возложенной миссии, а также множества жертв за спиной – тоже неотъемлемое свойство рыцарской традиции.

Персонажи Нолана традиционно полагаются только на себя и – как это заведено в героических произведениях – на своих товарищей. В этом отношении примечательно, что Кэт нажимает на курок, убивая мужа, еще до того, как она получила подтверждение, что протагонист справился со своей миссией, а значит мир не погибнет вместе с Андреем. Почему она так поступает? Потому что она верит в героя. Именно такая вера становится системообразующей ценностью и связывает временные пласты «Довода», как когда-то пронзала уровни сна в «Начале».

В «средневековом» фильме Нолана Смерть – это не скелет с косой в черном балахоне, глядящий на людей с икон и витражей, а серебряная капсула. Тем не менее она выполняет ту же функцию, активизирует этический механизм «memento mori» (здесь стоит вспомнить вторую картину режиссера, снятую в 2000 году), напоминая о скоротечности бытия, о которой, безусловно, имея возможность инверсии, забыть немудрено.

Список черт рыцарского романа, присутствующих в «Доводе», нетрудно продолжить, но в первую очередь важно подчеркнуть вот что: Нолан вовсе не ниспровергатель, не реформатор, не «убийца» жанра. Он – не Сервантес, а скорее – Робер де Борон, Гартман фон Ауэ, Вальтер Мап, Вольфрам фон Эшенбах – классик, продолжающий традицию, дополняющий ее свежими деталями и персонажами, тем самым давая ей новую жизнь. Впрочем, быть может, наиболее точна аналогия с таинственным Кретьеном де Труа, в самом имени которого слышится то ли оксюморон, то ли парадокс, то ли шарада: «Христианин из (языческой) Трои».

Палиндром о палиндроме

Хорхе Луис Борхес – писатель, о котором невозможно не думать при просмотре обсуждаемого фильма – в рассказе «Сад расходящихся тропок» заметил, что единственное слово, недопустимое в шараде с разгадкой «шахматы» – это «шахматы». Потому, казалось бы, палиндром не должен явно «звучать» в картине, ведь одна из ее то ли лейттем, то ли разгадок заключается именно во взгляде на мир, как на перевертыш. Однако с палиндромом зритель сталкивается сразу, уже в тот момент, когда легкомысленно читает название на афише.

Принимая во внимание семантическую сложность случая, следует признать, что «Довод» – редкий пример удачного перевода названия фильма. Впрочем, с тем же успехом «Tenet» можно было перевести как «Десятьтясед». Числительное, притаившееся внутри слова, имеет особое значение: ровно столько минут длится финальная операция в Стальске-12, столько времени просит главный герой для аудиенции с Санджеем Сингхом… Единственное, что неясно: почему захват киевской оперы имеет иную протяженность. В данном случае десятиминутная длительность в очередной раз замкнула бы картину в кольцо. Это было бы крайне логично.

Есть право на существование и у совсем уж изощренного варианта «Ьтесеть». Но «трудности перевода» всегда одни и те же: в другом языке не подобрать эквивалент, включающий в себя всю семантическую махину оригинала. Невольно вспоминается русская вокабула «тенета», но тут подкузьмили женский род и несчастная буква «Е».

В центр своего произведения Нолан, человек классической культуры, поместил слова, являющиеся не просто палиндромом, а квинтэссенцией этого понятия. Едва ли не каждая серьезная энциклопедическая статья, посвященная перевертышам, приводит в качестве примера латинский текст: «SATOR AREPO TENET OPERA ROTAS», записываемый обычно в виде квадрата пять на пять букв, поскольку его можно читать в любом направлении. Так что упоминавшийся квадрат три на три – троица троиц – лишь копия в миниатюре.

Археологи находили эту древнюю надпись в Великобритании, Италии, Сирии, Венгрии, Египте, Франции, Австрии и других уголках планеты. Очевидно, когда-то она была распространена значительно шире, но большинство экземпляров не сохранилось. Самый старый из обнаруженных образов сейчас можно посмотреть в Помпеях. Обсуждаемый палиндром будто связывает воедино весь мир, равно как это делает картина «Довод», снимавшаяся во множестве стран, о чем мы еще поговорим.

Текст перевертыша приходится записывать заглавными буквами, поскольку семантика слов неоднозначна, и вопрос о том, есть ли среди них имена собственные, открывает огромное пространство для дискуссии. Тем не менее его можно попытаться перевести. Обычно вокабулу «sator» трактуют как «сеятель». Слово «arepo» является самым таинственным, поскольку более нигде в латинской письменности не встречается. Нельзя исключать, что оно было выдумано специально для корректного завершения палиндрома, как, например, последняя вокабула в известной фразе: «Наука умеет много гитик». Также оно может оказаться именем египетского происхождения, восходящим чуть ли не к эллинистическому богу изобилия Серапису. Заметим, что подобная «специализация» прекрасно согласуется с профессией сеятеля. С другой стороны, есть шансы, что «arepo» является формой глагола «arrepo» – «ползти». «Tenet» значит «держать» или «управлять», «opera» – «работа», а «rotas» – «плуг», «колеса» или «маршрут», «траектория». Последовательность слов принято переводить так: «Сеятель Арепо с трудом удерживает/управляет плугом/телегой». Однако все было бы не по-нолановски просто, если бы разговор о трактовке загадочной надписи можно было бы на этом закончить.

«Второй акт» обсуждения начнем с того, что в наиболее древних версиях палиндрома первая вокабула стоит в конце, а последняя – в начале, то есть: «ROTAS AREPO TENET OPERA SATOR». Иными словами, не человек удерживает плуг, а наоборот. Субъект воли теряется, возникает столь востребованная Ноланом тема то ли предопределенности, то ли неразрывной связи: маршрут управляет сеятелем в той же мере, траектория борозды определяет бытие.

Перевертыш позволяет помещать себя в любой культурный контекст. Христианские богословы отыскали в нем слова «PATER NOSTER» – «Отче наш». Римского бога Сатурна язычники часто именовали Сатором. Наконец, один монах в бесконечной перестановке букв сложил анаграмму: «PETRO ET REO PATET ROSA SARONA» – «Нарцисс Саронский еще открыт для Петра, хоть он и виновен». Здесь достаточно вспомнить реплику: «Я нарцисс Саронский, лилия долин», – которую в разных источниках произносят царь Соломон или Христос, после чего «третий акт» разговора о смысле текста станет едва ли не бесконечным. Впрочем, даже им обсуждение не исчерпается[131].

У тех читателей, кто не видел фильм, или посмотрел его невнимательно, может возникнуть вопрос: какое отношение все сказанное имеет к «Доводу»? Дело в том, что упомянутый палиндром Нолан тонким слоем «размазывает» по всему сюжету. Сатор – фамилия русского олигарха Андрея, а также его жены Кэт и их сына, который, заметим, вовсе не случайно отправляется на экскурсию именно в Помпеи. Арепо и здесь представляет наибольшую загадку: так зовут не появляющегося на экране художника, написавшего копию картины Гойи, ставшую пассивным двигателем сюжета. Из разговора протагониста с Кэт создается впечатление, будто живописец – едва ли не мифический персонаж, ведь он не способен ни ходить, ни говорить… Вновь – то ли человек, то ли бог, то ли глагол (то есть действие, операция). Впрочем, быть может, все гораздо проще: Сатор покалечил его, узнав о подделке. На это намекает сама Кэт: когда протагонист просит ее позвонить ему, она говорит, что герой не сможет ответить.

«Тенет» или «довод» – название современного фильма, оказавшееся в центре дохристианского перевертыша. Слово, «открывающее двери» и образующее центральный крест в квадрате палиндрома. Опера – киевская, но сыграл ее таллиннский горхолл – место проведения операции, с которой начинается лента. Наконец, «Ротас» – строительная компания, имеющая логотип в виде пятиугольника, намекающий на пятикомпонентную структуру. Именно упомянутая организация, по всей видимости, принадлежащая Андрею Сатору, построила сеть фрипортов. В этом отношении мир Нолана гармоничен и продуман настолько, что в нем сеятель владеет плугом.

«И увидел, что это хорошо»

Попытки объединить художественные универсумы всех картин режиссера в цельную пространственно-временную структуру вряд ли увенчаются успехом, но есть одно свойство, которое в работах Нолана присутствует всегда. Миры его фильмов – это царства культуры и порядка. Все по уму, по причине, по принципу, все «вследствие» и «ради». Есть определенные цели и четкие направления. Если перед героем в нужный момент возникает пустой автомобиль с предопределенным в навигаторе путем следования, здесь это не кажется надуманным, но выглядит лишь блеском гармонии бытия.

В фильмах режиссера агенты ЦРУ оказываются способными узнать, мягко говоря, не самую известную картину Гойи по беглому взгляду на уголок, едва показавшийся из пакета. Это выходит чрезвычайно далеко за рамки рядовой художественной эрудиции. Более того, такое под силу отнюдь не каждому профессиональному искусствоведу, поскольку речь идет о редчайшем рисунке «Расхититель гнезд», который невозможно посмотреть даже в музеях, ведь в 2010 году он был продан в частную коллекцию чуть меньше, чем за полтора миллиона долларов[132].

Сколь таинственной бы ни представлялась механика взаимодействия эпох, суть глобальной проблемы яснее ясного: потомки решают уничтожить предков, так как те допустили начало экологической катастрофы. В будущем океаны вскипят, а реки пересохнут – это то, чем нас стращают уже сейчас.

Несмотря на множество сопряженных с этим опасностей, «реальность», в которой олигархи заняты не оргиями на яхтах, а созданием сверхматериалов и освоением трансвременных турникетов, не может не импонировать. Мудрый русский злодей – довольно редкий типаж и в каком-то смысле – отрада для отечественного зрителя. Чтобы сыграть его понадобился не привычный мордоворот со звериной «дебильцой» на лице, а «шекспировский» актер Кеннет Брана, чье участие в любом проекте является знаком качества для «гурманов».

Впрочем, назвать Андрея Сатора злодеем значило бы изрядно упростить ситуацию. Кто он в первую очередь – чудовище или несчастный муж, обезумевший от неизбежного, как собственная смерть, разрыва с женой? Поставленный вопрос в очередной раз прочерчивает столь любимую Ноланом траекторию редукций всеобщего к частному, глобальной катастрофы к личному горю. Особенно пронзительно она прозвучала в «Интерстелларе», но и в «Доводе» опасность аннигиляции связана с персональным Армагеддоном, происходящим внутри отдельных героев. Каждый человек равновелик Вселенной, и если мы живем в мире, подобном Андрею, то не стоит ждать ничего хорошего.

Олигархия, напомним, – это «власть немногих». Людей, наделенных всесилием русского торговца оружием, надо полагать, совсем мало. Поскольку место религии в системе взглядов Нолана занимает наука, Сатор, безусловно, является здесь божеством. Страдающим, умирающим, разрушенным и глубоко несчастным из-за того, что он может обладать в этом мире всем, кроме Кэт.

Дуплет сумасшествия и запредельного могущества вновь напоминает о Борхесе, который в новелле «Четыре цикла» выдвинул небезосновательное предположение, будто существует именно столько базовых сюжетов. Четвертый, наиболее интересный и изощренный из них – а Нолан, безусловно, не согласен на меньшее – история о самоубийстве или безумии бога.

Важно, что в иерархии действующих лиц Сатор располагается вовсе не на вершине. Этот бог точно не главный герой. Он сам заявляет: «Мой величайший грех – привести сына в мир, который был обречен. Как думаешь, бог простит меня?» По его собственному мнению, над ним кто-то есть. Протагонист, впрочем, в разговоре с Прийей узнает, что и он – не главный. В это нетрудно поверить, коль скоро зрителям даже не сообщается его имя. Персонаж, обозначенный лишь термином, редко играет существенную роль, вне зависимости от значения термина.

На деле же, высказанные индианкой слова – не более, чем очередное ее заблуждение. Наряду, например, с точкой зрения, будто два черных человека во фрипорте – суть одна и та же личность. Слушать Прийю – ошибка. Она сама в определенный момент предупреждает, что ее слова стоят недорого.

Безусловно, чернокожий агент ЦРУ – главный герой, ведь у Нолана, как у любого классического создателя, в начале было слово. Вокабулы значат ровно то, что записано в словарях. То есть протагонист – это протагонист.

Тем не менее соблазн поддаться гипотезе, будто на экране представлена некая второстепенная ветвь развития истории, действительно, велик. Временами перед ней не может устоять даже сам персонаж Джона Дэвида Вашингтона, ведь ему так легче. Например, в ходе операции в киевской опере он говорит некому важному субъекту: «Этот захват – прикрытие, чтобы убрать вас». А если, действительно, так? Если «тест» с селекцией протагониста и множеством жертв был придуман исключительно для спасения упомянутого «эпизодического», казалось бы, героя, который «установил контакт» неизвестно с кем или с чем? Возможно, хотя верится с трудом. Скорее, зрители просто до поры не отдают себе отчета, что и в первостепенной ветви, коль скоро она существует, действует тот же самый чернокожий человек. Впрочем, человек ли? Присутствие нескольких экземпляров в одно время и в одном месте заставляет задуматься, что имени у него быть не может, поскольку он выходит за известные нам видовые рамки. В этом отношении обозначение Сатора антагонистом стало бы ошибкой, ведь врагов у агента куда больше и это вовсе не только люди, но каждая молекула инвертированного вещества.

Слово «протагонист» выбрано режиссером филигранно, поскольку герой находится на экзистенциальной передовой в самом базовом смысле, которого в своих произведениях не достигал даже Сартр (и здесь трудно не задуматься, учитывал ли Нолан сходство этой фамилии со словом из палиндрома). Не будет большим преувеличением сказать, что даже с точки зрения драматургии сюжет «Довода» представляет собой чрезвычайно незаурядную ситуацию.

«Человек без имени» – герой нового типа. Сатор же, при всех своих незаурядных чертах, в целом довольно традиционен, и проблемы у него крайне распространенные, знакомые многим мужчинам. Именно потому он – «старый бог», не способный более поддерживать мир в задуманном и созданном им когда-то виде. Такой демиург хорошо известен, у него много имен и ни одно из них не «антагонист».

Изложенная концепция соотнесения персонажей, которая полностью обуславливает их поведение, четко проступает при просмотре картины, и это важное качество кинематографа Нолана в целом: жизнь в его фильмах имеет смысл, что является очередным доводом (!) в пользу того, почему именно он едва ли не ключевой режиссер современности.

В одной из финальных сцен, когда после штурма базы в Стальске-12 протагонист, Нил и спецназовец Айвз встречаются втроем, последний принимает решение, что каждый из них заберет часть алгоритма. Далее между ними происходит показательный разговор. «Ты не убьешь нас?», – спрашивает Нил Айвза. «Если найду, то убью», – отвечает тот. «А ты будешь искать?» «Да, буду обязательно». Казалось бы, спецназовец декларирует достаточно абсурдную программу бытия. Ему нужен алгоритм? Но он только что сам разделил его. Зачем заниматься поисками отданных частей и преследованием нынешних товарищей? Убей и забери сейчас, раз ты все равно готов это сделать потом. Однако каждому необходима экзистенциальная стратегия, ведь в ее отсутствие исчезнет даже фантом смысла. Айвз, вероятно, не догадывается, что именно в его устах сказанное приобретает особое значение: кто знает, сколько раз им втроем еще предстоит штурмовать Стальск-12.

При поверхностном взгляде, «Довод» может показаться очередным шпионским фильмом об агентах в идеальных костюмах, которые сохраняют свой вид, не рвутся и не пачкаются в самых головокружительных передрягах – это единственное подлинное волшебство в картине. Нолан неоднократно признавался, что является фанатом жанра и, в особенности, бондианы. Собственно, не только одежда и приключения, но даже диалоги соответствуют канонам подобных лент. Главным образом, стоит обратить внимание на разговоры протагониста с Сатором, а также многочисленными инструкторами-проводниками, которые тоже являются неотъемлемыми атрибутами шпионского кино. В «Доводе» их трое: Виктор из ЦРУ, ученая Барбара и офицер британской разведки сэр Майкл Кросби. Заметим, что, по счастью, Нолан не наследует одно из наиболее раздражающих «правил» жанра: чем уже у девушки талия, тем более высокопоставленным военным или выдающимся физиком-ядерщиком она является. Так или иначе, если фильмы о Бонде наполняют этот мир рекламой, то «Довод» наполняет его смыслом.

Нолан и Фома Аквинский

Рождение и развитие рыцарского романа происходило в те времена, когда ответ на вопрос о функциях искусства еще не стал предметом для дискуссий. Задач выделяли две: сервильную (эстетическое обслуживание аристократии) и религиозную (художественное подкрепление и пропаганда веры). Цели, стоящие перед авторами, от этого становились несколько понятнее и четче. Едва ли не каждое произведение упомянутого жанра, помимо прочего, было призвано подтверждать и доказывать существование бога. Теологи, вроде Фомы Аквинского, делали это одним способом, а рыцарские романы – другим. Добро неизменно одерживало верх именно потому, что Всевышний бы не допустил иного. Неотъемлемая нравственная нагрузка текста позволяла даже перевернуть причинно-следственную связь: кто победил, тот и представляет собой светлую силу, воина Господа. Ставший столь широко известным после «Игры престолов» суд поединком в Средние века был довольно распространенной, как художественной, так и совершенно реальной практикой, хоть и не носил столь громкого названия.

Подобным доказательством является и обсуждаемый фильм. Впрочем, Нолан не был бы Ноланом, если бы не заходил значительно дальше предшественников. Он не просто приводит аргументы и доводы (!), но демонстрирует гибель старого бога, предъявляя ту форму, которую принял новый, пришедший на смену.

Не случайно кульминационно сражение разворачивается в мифическом городе Стальск-12, на родине старого бога, Андрея Сатора. Впрочем, само понятие «город» тут не вполне уместно, поскольку люди в нем не живут, здесь обитают смыслы, и, быть может, их охранники. В свете высказанных выше нумерологических соображений, даже слишком привычный для религиозной культуры номер двенадцать представляется неслучайным.

Заметим, что, в сущности, первоначальный толчок сюжету дал развал СССР. Русская тема в картине чрезвычайно сильна. В юности Сатор совершил каинов грех, убив собрата по ремеслу, хотя сам он в разговоре с протагонистом называет это сделкой с дьяволом. Даже боги не могут говорить о происходящем, не используя готовые религиозные аналогии и формулы.

Упомянутая фантастическая спецоперация, опосредованно приводящая к гибели Андрея, требует развития в нескольких временных пластах, она точно не может произойти традиционным последовательным путем и наверняка не получится с первого раза.

Структурно новый бог – это троица персонажей, у которых остается алгоритм в конце. Здесь нетрудно наметить параллели с привычным христианским триумвиратом. Айвз – это, безусловно, Святой Дух, поскольку мы практически ничего о нем не знаем. Вызывает вопросы, откуда он взялся и какую играет роль. Собственно, то, что у бога нет причин и первоисточника, является чуть ли не видовым признаком, но даже значение и необходимость участия Айвза в ключевом штурме не совсем ясно, ведь он лишь сопровождал протагониста, пройдя весь путь по его маршруту. Недаром трактовка именно этого фигуранта христианской троицы стала одним из камней преткновения, почвой для разногласий между конфессиями, а также дискуссионным вопросом богословия. Единственная его задача, заявляемая прямо, состоит в поддержании триединства – том самом «обязательном» преследовании, о котором речь шла выше. При этом заметим, что едва ли не эпизодический Айвз единолично решает судьбу алгоритма. Остальные двое безропотно принимают его вердикт, словно зависящие или подчиненные. Кто знает, быть может, события вокруг чернокожего агента, действительно, лишь побочная ветвь?..

Протагонист – это Бог Отец, у которого нет и принципиально не может быть имени, он обозначается лишь своей функцией, описывающей его полностью. О нем нам тоже известно немногое: у него нет личной истории, происхождения, далекого прошлого, есть лишь «задание», выполнение которого целиком заполняет его бытие. Однако именно здесь таится ключевое отличие от Айвза: в случае протагониста зрителю известна его функция и цель. Истинно это знание или нет – другой вопрос, но мы верим в то, что именно он устроил всю операцию, создал организацию для поддержания существования мира и мотается по разным временным отрезкам, перманентно обеспечивая всеобщее существование.

Нил же – Бог Сын, известный по имени, хоть в данном случае оно и не Иисус. Отец привлек его для реализации своей задачи. Иными словами, функция у Нила не собственная, а заимствованная, но тоже полностью подчинившая себе его бытие. По традиции, именно Сын формулирует божественные постулаты в интеллигибельной форме. Например: «Что произошло, то произошло. Это выражение веры в механике мира, а не оправдание безделья». Он же – носитель тайны Отца: поскольку куратор опекал протагониста всю жизнь, ему, в отличие от зрителей, известна его предыстория.

Едва ли не в каждой спецоперации – штурм киевской оперы, двустороннее проникновение во фрипорт, таллиннские автогонки, Стальская битва – Нил один или несколько раз спасает протагониста, как минимум, не давая ему столкнуться с собственной инверсией. Зачастую при этом он жертвует собой, что полностью вписывается в концепцию Бога Сына. Незаурядная или, напротив, чрезвычайно современная ситуация состоит в том, что отпрыска или друга приходится нанимать.

Обнаруженный главным героем в Стальске труп Нила – тело с медной шайбой на оранжевой нитке, его брелком – своего рода ответ на их разговор про парадокс убитого дедушки. Вне временных пластов связи пропадают. В конце концов, «Довод» – не сериал «Гусар» (от подобного сопоставления в 2020 году удержаться нелегко).

Все три персонажа, составляющие нового бога, не возвращаются на место высадки вовремя. Впрочем, Святой Дух Айвз предупреждал: «Никто из тех, кто видел, не вернется». Они – три человека, чья воля, «когда» (не «где», а именно «когда») спрятать детали, полностью определяет продолжение всеобщего бытия. Наличие экзистенциальной стратегии – алгоритма – является в ткани фильма божественным атрибутом.

Аргументы Нолана в пользу существования бога ничуть не менее, а скорее даже более убедительны, чем у Фомы Аквинского. Средневековый теолог, как известно, придумал их пять. Если вспомнить его «доказательство через производящую причину» и «доказательство через целевую причину», то они филигранно вписываются в доктрину «Довода».

С тем же успехом можно было провести параллели троицы Айвз – протагонист – Нил с тримурти Брахма – Вишну – Шива, с триадой Осирис – Исида – Гор или иными божественными комплексами. Суть от этого бы не изменилась. Впрочем, мы начинали с того, что в картине присутствует троица троиц, потому их выделение следует продолжить.

Другой триумвират – инструктора-проводники – Виктор, Барбара и Майкл Кросби, говорящие с главным героем на языке долга, науки и культуры или отвечающие на вопросы «что?», «как?» и «кто?», соответственно. Третья – Саторы – Андрей, Кэт и их сын – чудовище, рыцарь и святой Грааль. Последний не совершает действий, лишь несколько раз мелькает в кадре, но является мотивом и причиной большинства событий, так как взаимоотношения внутри семьи Саторов включают в себя глобальный Армагеддон, будто капля воды, содержащая вкус Мирового океана.

Именно потому Кэт, которая, в сущности, не должна была обязательно убивать мужа, обеспечивая лишь «подстраховку» в операции, все-таки нажимает на курок, ведь в ее судьбе отражается огромная война. Женщина пришла отнять жизнь, но отговаривает отца своего ребенка принимать серебряную капсулу. Все должно свершиться ее руками. Кэт убивает Андрея не потому, что он чудовище, а потому, что он оскорбил мать, заставив задуматься о том, чтобы отказаться от сына во имя свободы.

И тем не менее конец Сатора – это суицид. Ведь на яхте он понимает все и, по сути, не Кэт, а Андрей осуществляет выбор между капсулой и пулей. Да, ему приходится изображать удивление, увидев шрам на животе жены, но так он гарантирует, что она не передумает, не дрогнет. В этом прерогатива бога: он волен выбирать свою смерть.

Примечательно, что ложь будто сопутствует Сатору, претендуя на роль универсалии «созданного» им мира. Собственно, протагонист тоже заявляет: «Ложь – стандартная рабочая процедура», – равно как и использование людей.

Действительно, юдоль, в которой происходит действие «Довода» и возникает новый триединый бог, пока еще «саторовская», ведь именно у Андрея имеется связь с будущим, а также технические средства, делающие его едва ли не всесильным.

То ли рефреном, то ли паролем в фильме звучат слова: «Мы живем в сумрачном мире, и нет друзей на закате».

Безусловно, они кажутся цитатой. Но откуда? На корабле торговца оружием протагонист говорит, будто это – Уолт Уитман. Действительно, очень похоже[133], но опять ложь! У поэта нет такой фразы. На самом деле слова создают фантомные ассоциации с мириадами источников. Это – «цитата отовсюду», универсальный слоган для мира, находящегося на грани гибели.

Пантеон Нолана сложен, но возведенный им храм значительно надежнее и совершеннее многих известных истории религии, поскольку стоит не на одном, а на сонме фундаментов, алтарей и капищ. А значит, каждый найдет в нем подходящий уголок.

Квинтэссенция кино

Кино принадлежит к числу нарративных искусств, поскольку в центре каждого фильма, как правило, находится некая история. Однако, безусловно, лучшие ленты этим не исчерпываются, в них обязательно присутствует что-то, делающее сугубо экранное воплощение произведения единственно возможным, не работающее, например, в книге. Приходится признать, что существенная часть современных картин представляет собой далекое от высоких эпитетов повествование, ориентированное на публику, не желающую читать или не доверяющую собственной фантазии. На людей, за которых историю нужно проинтерпретировать, представить себе, а потом воплотить на экране. «Довод» же интересен еще и тем, что литературным произведением он быть бы никак не мог. Это кино на уровне генотипа.

Фанат шпионских фильмов, Нолан видел свою цель в том, чтобы зрители его новой работы переживали в залах кинотеатров то же, что и он сам, когда ребенком смотрел бондиану. Эта задача куда более амбициозная, чем может показаться. Вызвать у эмоционально потухших, чрезвычайно искушенных взрослых людей XXI века столь же мощные чувства, что и у мальчишки в семидесятые почти нереально. Публику нужно, действительно, поразить, показать ей то, чего она никогда не видела. Потому место заключительного сражения, столкновения добра со злом, суда поединком, занимает битва за смысл, шедевр в рамках жанра, спецоперация, происходящая в разных временных слоях и направлениях. Примечательно, что в ее ходе даже нет необходимости фокусировать внимание на действиях врагов, достаточно показывать только «своих», ведь эта баталия тоже приобретает черты философской категории: силы добра сражаются ради всеобщего спасение, а с кем – не так важно. Значение имеет лишь то, победят они или нет.

Сколько ни объясняй идею инверсии материи, рассуждения не сделают ее столь доходчивой и впечатляющей, как несколько секунд визуализации. Эта концепция кинематографична по своей природе, так как основывается на одном из самых базовых средств экранного искусства – реверсе последовательности кадров. Поистине удивительно, как в руках умелого режиссера простейшие инструменты – десатурация, рапид, зум, реверс – приобретают колоссальную выразительную силу, позволяя достигать того, что иным не удается сделать с помощью огромного арсенала компьютерной графики. Впрочем, даже если вынести за скобки CGI, чисто технически «Довод» вряд ли удалось бы снять еще несколько десятилетий назад.

Заметим, что реверс и прежде использовали многие [134], но именно Нолан, поставив его во главу угла, вывел это начало азбуки киноязыка на уровень комплексных тропов, тем самым показав, что, вопреки мнению Тарковского, в искусстве возможен прогресс. Снимавшиеся в фильме артисты в один голос заявляют, будто такого они не видели никогда[135]. В кои-то веки подобные речи кажутся не рекламным пустословием, а правдой.

Для актеров, безусловно, работа в «Доводе» стала уникальным опытом. Вряд им приходилось прежде или придется в будущем играть действия «в обратную сторону». В ходе съемки множества сцен они двигались «наоборот» – это не реверс кадров. Иными словами, Нолан претворяет свойства и возможности кино в непосредственную реальность.

Наверное, именно потому, что картина имеет самое прямое отношение к природе экранного искусства, в фильме фигурирует так много мест легендарных для истории кинематографии. Например, показанное, но не названное Амальфи – мекка, где работали режиссеры от Уайлдера и Полански до Росселлини и Феллини – или названный, но не показанный Форе – остров вдохновения Бергмана. Да и старый бог – тезка Тарковского.

Нолан разрывает существующие границы, расширяет пределы, потому тем более символично, что «Довод» стал первой крупной премьерой нового мира, перерожденного знакомством с ковидом. Трейлер фильма вышел в видеоигре «Fortnite», будто картина снята не только для людей, но и для компьютерных персонажей. В контексте разворачивающейся истории в этом много смысла.

Кристофер работает с самой квинтэссенцией кино и, будучи новатором, виртуозом спецэффектов, остается чрезвычайно традиционным, едва ли не академическим режиссером. Он настаивает на том, чтобы сцена, в которой самолет въезжает во фрипорт, не была нарисована с помощью компьютера, а требует настоящий «Боинг». Ради съемок его фильма отремонтировали таллиннский горхол, а в Мумбаи возвели реальное здание, действие в котором потом было исключено из сценария. На экране особняк остался дорогостоящей фоновой декорацией, но теперь в нем живут люди. И при всем визуальном совершенстве ленты, самые «слабые», полные «ляпов» места в ней – съемки разговоров «восьмеркой». Тоже – классика.

Вряд ли какой-то другой современный кинематографист мог бы сделать фильм столь высокого художественного, этического и интеллектуального уровня до такой степени успешным. По состоянию на середину ноября лента занимает третье место по сборам за этот странный год[136]. Вдобавок, контракт Нолана, насколько известно прессе, обеспечивает ему баснословный доход (тоже, кстати, палиндром) в пятую долю от кассы. По масштабу этот гонорар – не из сферы искусства, а из мира франшиз и блокбастеров. Делать высокохудожественное прибыльным – огромный и незаурядный талант.

В этом отношении режиссер сопоставим с Сальвадором Дали. И самый большой вопрос, который беспокоит, пожалуй, всех любителей Нолана: что же он сможет снять после такого совершенного фильма?..

Прощай, амбивалентность

В наш век, все еще продолжающий настойчиво требовать от искусства соответствующей всеобъемлемости и семантического масштаба, культурология и интеллектуальная критика зачастую эксплуатируют одну и ту же стратегию, представляющуюся слишком многим беспроигрышной: найти кратчайший и самый надежный, многократно проторенный путь к декларации амбивалентности произведения. Случай Нолана выходит из ряда вон и здесь. Его сюжеты сложны до такой степени, что, казалось бы, многозначность напрашивается в качестве неотъемлемой черты, но Кристофер будто с усилием отталкивает ее от себя, предпочитая стоическую определенность. Быть может, здесь играет роль дальтонизм режиссера, которому не устают поражаться кинематографические издания. Автор столь насыщенных визуальных миров различает не все цвета! В его палитре меньше вариантов, чем у большинства обычных людей.

Драматургия Нолана непоколебима и подобна архитектуре в существенно большей степени, чем, скажем, романы Марселя Пруста, которые принято сравнивать с готическим собором. Попробуйте заспойлерить сюжет «Довода». Вряд ли это удастся. В настоящей статье обильно пересказываются отдельные фрагменты картины, поскольку нет опасности испортить впечатление еще не видевшему фильм читателю. Более того, по ходу просмотра ленты многие вещи кажутся слишком очевидными. Например, сразу понятно, что Кэт видела свой собственный закатный прыжок с яхты. Даже с чисто визуальной точки зрения, это совершенно ясно. Удивляет лишь то, почему она сама не подумала так сразу или хотя бы не вспомнила, узнав про инверсию. У современного зрителя нет сомнений, что «черный человек», выскакивающий из турникета на протагониста, – он сам. Это мог бы быть кто угодно, но именно потому никем иным неизвестный оказаться не может. В XXI веке художественный персонаж уже догнал всех преследуемых и спасся от каждого преследователя. Позади – никого, впереди – пустота. А значит, вариантов не остается: Гарри Поттер наверняка является одним из крестражей. Самих себя разыскивают герои фильмов «Сердце Ангела», «Остров проклятых», «Грязь» и многих других. Истоки подобного сюжетного поворота восходят к роману Уилки Коллинза «Лунный камень», но если в конце XIX века это представлялось изыском, то теперь ситуация безальтернативная.

Сказанное вовсе не причина для расстройства и даже не признак кризиса, но тоже своего рода маркер эволюции. Это в любовной драме есть некая загадка: кто даст, кому и при каких обстоятельствах. В детективе может быть тайна: кто убил, и как он или она будет потом претендовать на наследство. Итог же рыцарского романа предопределен со времен Средневековья: победит добро. Неожиданности возникают на других уровнях.

В век амбивалентности, когда признаком хорошего тона является, когда сам режиссер не знает всего о своем сюжете, Нолан – виртуоз четкой идеи. Кавалькада фильмов «Престиж», «Интерстеллар», «Начало», «Довод» позволяет с уверенностью утверждать, что главный жанр Кристофера – научная фантастика. Ему все время хочется смотреть на современность или даже реальность со стороны, с почтенного расстояния, чтобы охватывать ее взглядом полностью. Разумеется, амбиции демиурга не допускают амбивалентности. Неуверенные в себе боги не пережили эпохи средневековой схоластики. Впрочем, Нолан оставляет в своих произведениях ребусы как раз в духе тех времен. Например, мы уже говорили, что двигателем сюжета является копия рисунка Гойи «Расхититель гнезд». Но почему тогда позже Сатор показывает Кэт картину Рубенса со словами: «Ты беспокоилась, что она уничтожена? Будь уверена, инстинкт подсказал мне убрать ее из хранилища. Меня не подводит чутье насчет будущего. Так я построил жизнь, которую ты больше не ценишь». Причем тут Рубенс? Арепо копировал и его? И если чутье не подводит Андрея, то почему тогда он не предвидел, что жена попробует его утопить во время утренней парусной гонки? И почему Кэт признает две фальшивки подлинниками? Это дилетантизм «золотой девочки» или все-таки женское вероломство? Ее слова заставляют предполагать первое, но поведение на яхте вдвоем с мужем явно указывает на второе.

Пример загадки с другим персонажем: высказанная Прийей аналогия с манхэттенским проектом создает фантомное ощущение цикличности истории, но ведь весь сюжет противостоит такой картине мира. События связывает воедино не спираль, а прочная нерегулярная сеть – тенета. Впрочем, как мы уже обсуждали, речи индианки не вызывают доверия.

Вопросов можно задать много, но нет сомнений, что у Нолана имеются ответы. Вероятно, смысл бытия существует, если у нашей реальности есть шанс оказаться такой, какой ее видит режиссер-дальтоник. Именно потому «Довод» обязательно должен был охватывать всю планету. На экране мелькают Амальфи, Равелло, Майори, Лондон, Осло, Редбихавн, Мумбаи, Палм-Спрингс. Норвегию снимали в калифорнийском Викторвилле, Киев – в Таллинне[137]. Все связано. Мир Нолана может производить впечатление туго затянутого клубка, но не беспорядочной путаницы.

Работа Кристофера представляет собой разновидность основного космогонического процесса – превращения хаоса в космос. В иудаистской религиозной традиции имеется представление о ламедвовниках – тридцати шести праведниках, благодаря которым человечество продолжает существовать. Разочаровавшийся в людях бог давно положил бы ему конец, если бы не эти разбросанные по Земле труженики. Никогда представление о ламедвовниках не вызывало столько споров и пересудов, не казалось таким насущным и не привлекало к себе столько внимания, как в Средние века. Нельзя исключать, что в наши дни Нолан – один из тридцати шести. Ведь именно он позволяет миллионам посмотреть на то, каким может быть смысл. А кому-то помогает увидеть, «что это хорошо».

Интервью

Кинофестиваль – это всегда неожиданный и яркий праздник, наполненный не только фильмами, но также встречами, общением и разговорами. Настоящий раздел книги представляет собой, пожалуй, апогей тех бесед, которые состоялись в рамках Международного кинофестиваля «ArtoDocs» при участии вашего покорного слуги. Сюда входят избранные интервью, мастер-классы и диалоги. При публикации мы порой старались сделать так, чтобы присутствие вопросов в этих текстах оказалось минимальным.

Лев Наумов

Юрий Арабов: «Когда фильм получается – это всегда чудо»[138]

ЛН: Расскажите, пожалуйста, как начался ваш творческий тандем с режиссером Олегом Тепцовым, результатами которого стали фильмы «Господин оформитель» и «Посвященный»?

ЮА: Наш тандем с Тепцовым начался с картины «Ревизор». Ему нужно было снять курсовую работу на Высших режиссерских курсах, и мы придумали такую историю о том, как все трясутся, что вот он, ревизор, там, за углом, там, за углом…

А на самом деле потом такой длинный, длинный отъезд и выясняется, что это такой остров, со всех сторон которого вода, крепость, и туда просто так не приедешь. Мы хотели снять картину о страхе. Страх – это, к сожалению, постоянный сюжет русской жизни, и страх во многом cформировал национальный характер.

Один полюс национального характера – это мессианство, выразившееся при советской власти в формуле «свобода, равенство, братство», которое должно быть установлено на всей Земле, а, может, даже и на Луне. А второй полюс – это страх перед революционным насилием, переходящим в террор. Ну, и сделали картину про страх. Она не очень получилась. Что-то там было… Я абсолютно не помню этой картины.

А потом уже нужно было снимать диплом, и мы решили сделать такой русский триллер. Тогда у меня, в частности, была идея фикс, что можно соединить зрительское кино с артхаусом – мы видели это в некоторых хороших американских картинах, таких, как «Сияние», например, как «Чужой». «Чужой» – более коммерческая картина (это я имею в виду первую серию Ридли Скотта). А вот «Сияние» и некоторые другие фильмы давали нам какую-то надежду, что мы вот это и сделаем.

Стали думать, я предложил экранизировать «Серый автомобиль» Грина – вещь, которую любил, но, как только мы стали «разминать» материал, выяснилось, что там снимать практически нечего, нужно по новой делать историю, по новой делать фабулу. Собственно говоря, там главное – почему кукла прицепилась к герою рассказа. Без ответа на этот вопрос никак не складывалась фабула.

Олег тогда жил в такой большой квартире в Песках, на Староневском. Я к нему приехал, какое-то время пожил, и как-то на кухне мы придумали, что герой будет дизайнером и что куклу для выставления драгоценностей в магазине он сделает с умирающей девочки. Вот, собственно, все и замкнулось – можно снимать. Тогда уже понятно, что он эту девочку встретит, но это будет не девочка, это будет ожившая его кукла, и будут какие-то странные отношения…

Первый вариант был пятидесятиминутным, и, побей меня Бог, я не знаю, лучше ли он был или хуже вот этого основного варианта, который идет час сорок. Мне кажется, все-таки он был хуже.

Тогда был 1987 год, и наш фильм стал фактически первой ласточка подобного кино. По-моему, первый вариант в 1986-м снят.

Сейчас вот юбилей Говорухина, и говорят, что он создатель русского триллера из-за картины «Десять негритят». Я не знаю… но на самом деле «Господин Оформитель» сделан чуть раньше.

Тогда было замечательное время. Я думаю, что это не только слова стареющего человека – именно, меня (а у стариков всегда: «Знаете, было замечательное время…»), нет. Время было следующее: цензура в стране упала, а прокат еще был. То есть – «малина»! Это продлилось несколько лет, потом все, естественно, завернулось. И нам предложили для большого экрана сделать нечто более помпезное. И мы сделали второй вариант – час сорок – досняли эту картину, нагрузили ее тягучим ритмом арт-кино. Первый ритм пятидесятиминутной картины был такой более живой, что ли… Мы тогда все были очень озабочены «тягучим ритмом», чтобы из «тягучего ритма» рождалось бы какое-то чувство странное.

Сделали вот эту картину, и – бог ты мой! – она вышла в это благословенное время и по ленфильмовским сборам оказалась второй. Первой была какая-то, помню, картина Бортко… Может быть, я ошибаюсь… Или не Бортко… Какая-то была картина, «Блондинка за углом». Может быть, я, честно говоря, путаю. Или «Школьный вальс» – что-то про нимфеток такое… А вторая – наша.

Сборы! Хорошо! Ну, мы, естественно, ни копейки не получили со всех этих сборов, как обычно. Но елы-палы – здорово! А тогда я работал еще параллельно с Александром Николаевичем Сокуровым, моим постоянным соавтором, и мне приснился сон… I had a dream. Dream этот был следующий: какому-то порядочному человеку некие высшие силы вручают карающие функции, карающую способность. Допустим, я приличный человек, и мне дают в руки меч, и я могу скверну из этого мира изгнать. Я вожусь с этим мечом, сначала соглашаюсь, а потом выясняется, что, как только я начну наказывать, сам процесс наказания уже есть некий грех. И я отказываюсь от этого меча. Тогда Ангел Истребления передает его моему врагу – человеку лукавому, двусмысленному и так далее, который начинает с того, что этим мечом рубит меня. Абсолютно притчеобразная история, полностью приснившаяся.

По-моему, я тогда писал «Дни затмения», переписывал сценарий для Саши – надо было срочно запускаться. Какой-то был летний день, Петропавловка… Я Саше рассказываю это, говорю: «Саша, давай. Давай, – говорю, – стронемся в эту сторону. Давай сделаем такую картину – притчу вполне внятную, но ты можешь это делать своими методами». А Саша поначалу очень заинтересовался, а потом как-то юзом, юзом отскочил и попросил меня экранизировать «Госпожу Бовари» Флобера.

Ну и ладно. Отскочил, значит, отскочил. Значит, что-то его насторожило. Я думаю, это на самом деле был один из переломных моментов, потому что, если б он согласился, карьера Александра Николаевича, его фильмы были бы другими. Я не могу сказать, что они были бы лучше. Нет, конечно. Но тут вот был такой момент абсолютно другого кино.

Сделали «Госпожу Бовари», а я тогда сказал Олегу, что есть такая история. Он говорит: «Все, пиши!» Я написал сценарий. Естественно, никакой цензуры, его сразу приняли. Когда говорят об ужасах советской власти, я всегда спрашиваю: какой именно власти, потому что она была абсолютно неоднородной. Были разные периоды. Тогда была советская власть Горбачева, кино еще финансировалось, но редакторы уже не цеплялись к идеологии. Вот, собственно, и все. Я не помню, сколько стоила в рублях эта картина, может быть, режиссер помнит. Был худсовет, приняли сценарий. Дали деньги, и Олег стал снимать. Снимал он в плане, по-моему, Говорухина и Лунгина, и от съемок у меня ощущение осталось, что мы, в основном, в ресторанах сидели в Питере. Ну вот такая вот нехорошая история. У него была битая «шестерка», у которой не открывалась одна дверь, и мы ездили по этим ресторанам… Тогда в советское время попробуй поешь в каком-то приличном месте – это очень трудно… И – сделали картину.

И когда мы сделали эту картину [ «Посвященный»], вдруг в воздухе запахло грозой – на наших глазах кинотеатры вдруг стали превращаться в мебельные салоны и в магазины подержанных машин. Бог ты мой!.. Все! Амба! Значит, сделали картину, показали на «Ленфильме», и к ней хорошо отнеслись. А проката уже не было! Они отдали кинотеатры в частные руки. Это ведь не при Ельцине случилось, это уже при позднем Горбачеве было, так что тут все на Ельцина валить не надо, хотя его вина большая в том, что произошло. В тех великих «позитивных» переменах его вина неискупна.

А что делать вообще с этой картиной? И вдруг – Бог ты мой! – ее берут на фестиваль в Локарно. Мы обнимаемся. «Все, – я говорю, – Олег, тут у нас „амба“, в Локарно нам нужно взять хоть что-то – хоть „Бронзового леопарда“, хоть „бумажного леопарда“… „Бумажный леопард“ – это что-то из маоизма – „бумажный тигр“… Хоть „пластилинового леопарда“… И все, дело в шляпе, будем двигаться дальше».

А ситуация с кино все хуже и хуже, государство прекращает вообще эту область финансировать. Деньги превращаются в ничто. Вот я получал эти пять тысяч рублей за сценарий, это были хорошие деньги, но они просто так вот – пшик!..

А потом случилось следующее: в Локарно в самый последний момент взяли картину Светы Проскуриной. Забыл название, которое, в общем-то, уже никто и не помнит[139]. Правда, о «Посвященном» тоже мало кто помнит. Взяли Свету… Это был удар, это была интрига, которая популярна в кинематографических кругах. Вместо нашей!.. Света – очень умелый режиссер и т. д. и т. п., моя подружка, но я не хочу давать оценку этой картине… которую взяли…

И после этого Олег уже не оправился. Я был более закаленный, по-видимому. Я работал уже в советское время с конца семидесятых годов… В 1979-м мы с Сашей сделали «Одинокий голос человека». То есть, я десять лет уже проработал. Я многое знал, многое понимал. А для него это – все.

И повисла в воздухе картина. И Олег не опомнился после этого. И когда мы поняли, что все усилия… Что один из лучших моих сценариев просто загремел в тартарары, не состоялся, и когда вторую картину Олега, где мы пытались развить то, что было достигнуто в «Господине оформителе», никто не увидел, потому что в мебельных салонах не будут демонстрировать фильмы… «А что делать дальше?» Родилась идея, которая часто греет всякого рода романтиков от кино (в скобках – дураков) – искать деньги на Западе. «Нам Запад поможет, Запад! Это же ясно!»

Мы решили сделать «Вия», сделать такой «эротический триллер», как сейчас бы это назвали. Я довольно много переписывал этот сценарий. Олег даже пробился к какому-то английскому продюсеру, видимо, ниже средней руки. В общем, ничего сделано не было. И все. После этого Олег стал заниматься я не знаю, чем. И что он сейчас делает, я не знаю. Это как у Асадова – есть какое-то стихотворение, великий советский поэт Асадов: «А чем же она занимается, теперь мне стыдно сказать». Вот что-то такое… Глупость! Ну а я, в общем, поплыл в этом мутном течении сливного бачка.

Олег решил сменить профессию, стать бизнесменом, а меня бизнес никогда не интересовал. Меня ни коммерческое кино в чистом виде не интересует, ни деньги, в общем, не интересуют. И я поплыл… И все девяностые годы, десять лет, то, что я делал – это несколько фильмов, три или четыре, с Александром Николаевичем, с которым я вообще ничего не получал просто… Ну, мало получалось, скажем так. Но как-то концы с концами сводили.

В 1992 году исчезли все деньги, вся моя книжка обнулилась буквально за несколько месяцев, хотя мне всего-то нужна была овсянка на молоке, но, оказывается, нужно было варить на воде, потому что молоко стоило безумных денег. У меня там, по-моему, на книжке было тридцать тысяч этих советских денег… И, собственно говоря, я выжил чисто физически в это время, потому что Егор Владимирович Яковлев – был такой главный редактор «Московских новостей», а потом «Общей газеты» – взял меня в «Общую газету» и сказал: «Юра, пиши, что хочешь». И я раз в две недели писал то, что хотел, это были не политические рассказы, подобие очерковой прозы, очерков из деревенской жизни, которую я неплохо знал тогда, да, в общем-то, и сейчас, наверное, знаю, но несколько хуже – тогда я просто жил много в деревне. И он мне платил 500 долларов. А с 2000-х пошло – эти тучные годы, и вдруг опять в кино хлынули деньги. И уже тогда мы сделали «Молоха», который в Каннах получил приз за сценарий. И уже как-то до 2008 года я делал то, что хотел.

Я мог осуществлять и проекты Александра Николаевича по его предложениям, я мог осуществлять собственные проекты с другими режиссерами. Не всегда, к сожалению, они были удачными, так скажем осторожно.

А возвращаясь к картине «Посвященный», – я не знаю, какое впечатление она окажет сейчас. Может, это все покажется претенциозным и скучным, не исключено. Но для нас это была этапная картина, судьба которой лишний раз подтвердила низменность кинематографического мира. Если картину вообще никто не смотрит, то ее как бы и нет. Вот с литературой что-то другое, литература может отлежаться, может кто-то ее откопать, а кино – некая другая материя. Кино, во-первых, быстрее стареет, эстетика кино быстро довольно стареет. То есть посредственную картину, сделанную десять или двадцать лет назад, уже невозможно смотреть.

Есть картин тридцать в кино, которые можно смотреть всегда. Чаплина можно смотреть всегда, «Слово» Дрейера я могу смотреть всегда, «Причастие» Бергмана я могу смотреть всегда. Я, вообще, на самом деле не знаю, наберется ли тридцать для меня… А вот более-менее хорошие картины и посредственные, они очень быстро стареют. Тягучий ритм, которым мы тогда увлекались, наверное, уже слишком чрезмерен для современного зрителя, даже арт-хаусного.

Ну вот, собственно говоря, судьба этой несчастной картины, которая начиналась, как очень благополучная. Тогда я был доволен. Сейчас как бы я к ней отнесся, не знаю. У меня есть пиратская копия, вся в розовых тонах, просто переснятая с экрана (на DVD она не выходила), и я когда ее поставил, просто понял, что не смогу смотреть – там провал изображения, там просто ничего не увидишь. И я ее не пересматривал.

«Господин оформитель» я недавно пересмотрел, она вышла в очень хорошем качестве, не помню, на «Ленфильме» или на «Мосфильме», кто выпускал, с хорошим звуком. Картина, конечно, смешная, я много смеялся, мне страшно не было, но мне было смешно. А «Посвященный»… Даже и не знаю, как сказать…

«Ангел Истребления» должен был называться этот фильм, но нам сообщили, что у Бунюэля, которого мы тогда не видели, есть такая картина. Кто-то сказал из киноманов, что, ребята, давайте, как-нибудь по-другому. Долго мы искали название, я уж не помню даже, какие… Олег много каких-то абсолютно безумных названий предлагал. Но вот сошлись на «Посвященном».

Мы с Гором [Оганесяном, исполнителем главной роли] вращались с одной тусовке поэтической. У меня с Гором были хорошие отношения. Кто привел его на картину – не знаю, по-моему, не я. Может быть, Паша Каплевич.

Это была такая московская богема, я в ней участвовал, читал стихи, там «Клуб поэзии», Гор на чем-то играл… Хороший очень парень, и что потом с ним стало? Он вообще живой?..[140] Слава Богу, что живой, потому что люди из богемы очень быстро…

У Олега было это чутье – у обоих актеров или персонажей очень крупная лепка лица, киногеничная. Но, видите, Авилов вообще отошел, и, фактически, у Авилова-то в кино это чуть ли не единственная роль в «Господине оформителе», действительно заметная. Я видел какие-то странные вещи – клип Анжелики Варум, снятый в Венеции, Авилов играет скрипача на мосту… Но у него было много театральных работ, и играл он в таком стиле Высоцкого, то есть он играл самого себя, но на такой «бычьей жиле» – с хрипом, со стонами, с энергетикой, которой не всегда хватало.

ЛН: А как появился Сергей Курехин, написавший музыку к обоим фильмам?

ЮА: С Курехиным – следующее. Курехин – это всецело Олег. Я знал московскую богему, но питерскую не знал. Я знал тут всех московских писателей, поэтов-концептуалистов, Сергея Летова из музыкантов, вместе выступали кое-когда, Дмитрия Александровича Пригова, многих, а питерскую я не знал. Олег же знал питерскую и, я думаю, что это очень хороший был ход у Олега, пригласить Курехина, попросить его написать музыку к обеим картинам.

Сергей забавный был человек. С «Посвященным» связан такой эпизод. Он сказал: «Юра, ты не можешь написать текст на латыни? Я хочу вставить латинский хорал». Я говорю: «Сергей, я же не знаю латынь». «А ты пиши „от балды“, что придет в голову». Я говорю: «Нет, Сергей, я так не могу. Мне ваши постмодернистские замашки чужды». Он очень был огорчен моим отказом. И что-то такое – какие-то «деусы», «фигеусы» там звучат.

А мне не хотелось в этом участвовать, поскольку уже тогда в воздухе висела некая художественная катастрофа, которая говорила, что через некоторое время все станут концептуалистами, а неконцептуалисты будут приставляться к стенке в худшем случае, а в лучшем – просто подвергаться забвению. Вот это в конце восьмидесятых уже было совершенно ясно. Я очень часто к Дмитрию Александровичу приставал, обличал его. Это было забавно.

Пригов, как все концептуалисты, вытеснял метареалистов[141] и вообще всех, кто работает с какими-то сущностными и духовными вещами. Я как-то спросил Дмитрия Александровича: «А как Вы к „Розе Мира“ относитесь?» Он сказал: «Юра, Юрий Николаевич, я занимаюсь культурой, а внекультурные феномены меня не интересуют». Ну я, естественно, завелся, и как-то в следующий раз он пригласил меня домой, и я схамил ему сильно. Ну, был моложе, я и сейчас подхамливаю.

У него был такой складень сделан, типа церковного. На самом верху был Пушкин. Там написано: «фельдмаршал». Потом – генералы: Толстой, Достоевский, Тургенев, Гоголь. Фельдъегери ниже, уже более мелкие писатели. Я что-то как-то… все это мне показалось опасным, что ли. Хотя он хороший был художник, кстати. Я сказал с юношеским максимализмом: «Дмитрий Александрович, если бы я обладал Вашим мировоззрением, я б уже повесился». А он мне сказал: «Юрий Николаевич, а если бы я Вашим мировоззрением владел, я бы уже утопился». А потом, потом каким-то образом между нами возникли настолько нежные отношения, что, как ни удивительно, присутствие Дмитрия Александровича я чувствую до сих пор. Это очень странно. Он вдруг перед смертью – мы не общались там лет десять – он вдруг ко мне приехал, вот в эту маленькую квартиру, вдруг мы стали говорить с ним. И, вы знаете, это был человек, который, конечно, абсолютно все понимал и владел всем культурным инструментарием, просто он выбрал свой дискурс и делал свою работу по, как бы это точнее сказать, не самопиару, а обживанию всего пространства с помощью себя, с помощью некоего узкого дискурса. Меня это всегда настораживало, я был недоволен. Но потом мне стало все равно, когда явно Дмитрий Александрович вырвался, и похоронили концептуалисты всех метареалистов, и уже читать было абсолютно невозможно, потому что приходила аудитория, которая вот это – «хи-хи-ха-ха», как только серьезный некий текст с языком… У них же язык слабоват, как ни странно. Они вообще «фишку не рубили», публика. Ну, случилось и случилось. Молодец, Дмитрий Александрович!

Зачем это он все делал, я не знаю. Но, видимо, он не мог иначе. Это как «Игрок» Достоевского, он играл в какую-то жизнь, в некую азартную игру. И он был болен, но он изображал дикую энергию, он писал. Мне он говорил, что каждый день, по-моему, должен написать три стихотворения, а то и больше. Ложится он не раньше трех часов ночи, потому что еще занимается живописью. И уже в девяностых годах у него каждая минута была расписана. Вот это Дмитрий Александрович Пригов. Ну, конечно, сгорело сердце, не выдержало. Зачем это? Но вопрос философский, каждый сам для себя отвечает.

Мне не хватает его, мне не хватает его ума, прежде всего. Он был умен, как черт. Но, видите, против лома нет приема. В какой-то степени, о чем я сегодня говорю – это состоялось, и сейчас вы знаете, что будет инновационный центр «Завидово», организует его Марат Гельман. Марат Гельман сделал только что выставку в Перми, по-моему. Я видел некоторые репродукции (к сожалению, сам не был на выставке) и видел хронику. Я увидел такое огромное полотно размером, наверное, с «Боярыню Морозову», такого цвета «вырви глаз», на котором изображены девки в купальниках. Это я говорю о том, что, как бы, все состоялось, о чем в восьмидесятых годах мы уже подозревали. Состоялось, прежде всего потому, что концептуализм напрямую смыкается с масскультом и шоу-бизнесом. Собственно, это тот же самый шоу-бизнес и есть. А художники, которые могут водить кистью и что-то маслом писать или чем-то другим, они все в подполье. То есть все перевернулось. Я не имею в виду «великого художника» Шилова, или «великого художника» Глазунова, или «великого художника» – вот у нас еще есть такой парень, который малюет для Рублевки – Никас Сафронов… Это такие «великие мастера кисти», я вот их не касаюсь. А те, которые действительно умеют делать свое дело, они все в подполье, в котором мы были. То есть это как бы такая переворачивающаяся вселенная. Это интересно в художественном смысле. Мы были в подполье в восьмидесятые – я был в подполье как поэт – но потихоньку начали выходить. А сейчас, кто в художественном мире может что-то писать, они в большинстве своем абсолютно остаются невостребованными. Интересная ситуация.

Короче говоря, Сережа [Курехин] «отлабал» свою звуковую дорожку к «Посвященному». Олег взял меня на концерт в Питере в каком-то ДК, зал был почти полон, уже это было время, когда Сергей дистанцировался от Бориса [Гребенщикова] и, вообще, ото всех. Я помню, там были две смешные истории, произошедшие в это время, поскольку мы общались. У него факс уже был тогда, он вдруг затрещал, и на факсе по-английски высветилось – «Пол Маккартни приглашает вас на запись своего нового альбома. Переговоры…» И факс оборвался. Кто-то развлекался, естественно.

А вторая история была в том, что в Финляндию (то ли это, когда мы снимали «Господина Оформителя», то ли «Посвященного») Сергея вместе с Борисом пригласили выступать. Сергей сказал: «Я не поеду. Пусть они меня одного приглашают». Это все-таки анекдоты, но то, что я услышал на концерте и, вообще, общение с ним что-то давало. Я думаю, что гармония музыкальная просто была у него на кончиках пальцев. Он был настоящий музыкант и вообще умница. Проблема состояла в том, что он вполне понимал, что наступает эра шоу-бизнеса, и решил делать эти шоу. В последний раз мы встретились с ним в 1992 году на «Кинотавре». Он сказал: «Юра, я хочу делать картину, я хочу, чтобы вы написали сценарий». Я не помню, на «вы» мы были или на «ты». Я говорю: «Сергей, для тебя (для вас) – ради бога. А про что?» – «Да, – он говорит, – про что-нибудь». И скоро он умер.

Время было довольно забавное, гремел суперхит «Асса» – побей меня бог, я абсолютно не понимал очарования этой картины, что там за история, чего это такое… Как молодых гнобят? Но это казалось не слишком искренним, поскольку нужно знать, что будет другая ситуация, когда молодые будут гнобить. Гнобить очень легко, в России все друг друга гнобят. А вот кооперация, сотрудничество – это очень трудно.

В общем, «Посвященный» – это такая картина космической черной дыры.

В кино я пытаюсь делать, чтобы сюжеты существовали на нескольких уровнях: на уровне такой фабулы достаточно внятной и на некоем мифологическом уровне или мистическом. Не всегда это получается, отнюдь. Когда получится, когда нет. И, вообще, за все эти годы (я не помню, сколько я в кино работаю – больше тридцати лет, видимо, или сорок – кошмар!) я понял, что никогда не знаешь, какой фильм выйдет. И все кино заострено на то, что фильм должен быть неудачным. Ну так у нас – организация производства, определенные взаимоотношения с людьми, сейчас целая история с доблестными продюсерами, которые вышли из мебельных салонов, из магазинов по продаже «тертых» «Фольксвагенов», которые продавались в кинотеатрах. Вот они сейчас диктуют, что нужно, говорят, что нет сценаристов, например. Нету их… Действительно, таких, какие им нужны, их нет, и я тешу себя надеждой, что и не будет. Хотя у нас все может быть, у нас происходит некое растление на всех уровнях, потому, наверное, может быть тотальная «Любовь-морковь».

Вот все это заострено на то, чтоб фильм не получился – запивший оператор, пьяный осветитель, режиссер, который вбивает гвозди на съемочной площадке, актриса с критическими днями и так далее… И когда фильм получается (у меня фильмография – не помню – двадцать семь что ли картин, из них, я считаю, с точки зрения как раз моей профессии, четыре-пять фильмов удались), посмотришь – боже мой, чудо какое! Что-то получилось, что-то донеслось, этот месседж мой донесся через все преграды и препоны безумного кинопроизводства… Это всегда чудо!

А вообще, все, кто в кино идет, вы, ребята, знайте: «Не получится». А если вдруг получилось, идите и бейте перед Николаем-Угодником лбом, или под Люмьером, перед кем хотите.

Что значит, что фильм «получился»? Значит, в нем дошел месседж моего сценария. Это, безусловно, «Молох», «Фауст» (новая картина Александра Николаевича, которую так он и не может доделать – не может копии напечатать, такая страна богатая…). Я думаю, что картина «Юрьев день» удалась, в какой-то степени картина «Чудо», в какой-то степени – в меньшей – картина «Полторы комнаты». Там есть очень захватывающие, трогательные моменты, но там сценарный месседж временами искажен довольно сильно. Но я Андрея Юрьевича Хржижановского совсем не виню. Режиссер делает, что хочет. Наверное, в какой-то степени «Господин оформитель» получился. По поводу «Посвященного» не знаю, не смотрел его двадцать лет. Я могу сказать о месседже этой картины, что Бог есть свет, и в Боге нет наказания, а наказывает Сатана. Все. Точка.

А с месседжами такое очень смешное было: когда был снят фильм «Чудо», состоялась пресс-конференция, не помню, в кинотеатре «Художественный», что ли (это было на Московском фестивале, я там приз получил). Режиссер сказал: «Юра, приезжай, ты им расскажешь…» И я там, как мог, навешал лапшу на уши журналистам. Ну, в каком смысле навешал? Я говорил то, что думаю, но говорил много. В итоге каждое мое слово «переврали», и все против меня обернулось.

Вообще картину рассказывать нельзя. Не понимаете – и не понимайте. Смотрите «Гитлер капут» и прочие «нетленные шедевры». «Елки», картину… Или вот «Кочегар» – замечательная картина – афганский герой с орденами палкой убивает «плохих ребят». Пожалуйста, пожалуйста, я же не против.

ЛН: А если говорить про Балабанова, как вам «Груз 200»?

ЮА: «Груз 200» – положительно… В «Грузе 200» черт его знает, что произошло. Я вообще не люблю Балабанова. Не как человека (как человека я его и не знаю), а как режиссера. А «Груз 200» – там есть энергия в картине. Есть некое отчаяние, хорошее очень, художественное отчаяние. И есть какая-то глубина, несмотря на то что это все монтаж аттракционов презренный… Труп из гроба, бутылка во влагалище, это все такое низменное абсолютно кино. Но картина получилась. О других картинах я сказать ничего подобного, увы, не могу. Но это мое частное мнение.

ЛН: А Звягинцев?

ЮА: Звягинцев – вторая картина [ «Изгнание»], мне кажется, интересная. Первая [ «Возвращение»] мне совсем как-то… То есть, я понял, что человек очень хорошо работает с фотографией, хорошо работает с монтажом. Но там знаете, что случилось со Звягинцевым, и почему я первую картину Андрея не воспринял? Потому что мы с Александром Николаевичем ее придумали во ВГИКе, идентичную. Но это не значит, что Андрей об этом знал. Эта какая-то такая странная история. Значит, был такой маленький рассказ (был такой журнал «Литературная учеба») – «Ворота в реку». О том, как папаша делает насилием из сына человека. И Саша очень хотел снимать. Акчурин писатель – я не знаю, что с ним сейчас. И мы придумали, что сын, конечно, убьет отца в итоге. А новый проект не состоялся, как многие наши другие проекты – все это, так сказать, тлен и паутина. И вдруг я увидел у Звягинцева этот сюжет, и мне как-то стало так…

Я, наверное, не воспринял картину из-за этого. Потому что это во времена ВГИКа нами было придумано. Ну это просто к тому, что идеи носятся в воздухе, они действительно материальны.

А вторая картина мне весьма нравится. Мне нравится, вообще, последняя треть картины, эти два финала. Это все, как бы вам сказать, абстракции… Потому что сама ситуация, когда женщина хочет уничтожить ребенка – что-то есть в этом такое очень нарочитое. Но абстракции – я такие абстракции принимаю. Все очень красиво, все очень со вкусом. Балуев мне не нравится – сериальный актер. А вот все остальное… Голландская, что ли, актриса, которая там снималась, или шведская – хорошо, хорошо. Хорошая картина. Дай бог, чтоб и следующая у него получилась на этом уровне.

И я верю в идею, что Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы. И я верю в идею, что Бог не судит, и я верю в идею, что судит Сатана. Я в этом смысле не совсем православный человек. Мне ближе теософская традиция и традиция «розамировская». Я человек воцерковленный, сейчас, правда, разболтался, но стараюсь причащаться. Во всяком случае, молюсь каждый день. Но эта традиция просто соотносится с моим личным опытом. А представить себе Бога, который говорит: «Ты неправ, и на тебе вирус», – я что-то не могу. Какая-то ложь во всем этом. А представить ситуацию, когда от Бога по каким-то причинам просто отдаляешься и становишься уязвимым для «тех» сил – да, это можно представить себе.

Кстати, глубина «Мастера и Маргариты», романа, который стал вполне «попсовым», как раз в этом, в идее о том, что судит не Бог, а судит Воланд с божьего попущения. Это глубокая весьма мысль. Воланд в романе делает добро, по большому счету. Во всяком случае, как художественная идея, это достаточно интересно.

ЛН: Юрий Николаевич, скажите пожалуйста, что-нибудь тем людям, которые сейчас увидят картину «Посвященный» впервые.

ЮА: Ну, ребята, если вы еще не заснули, желаю вам, чтоб вы не заснули и в дальнейшем, на пятой или шестой части этого фильма. Что за картина, не знаю – вкладывали душу. Я, во всяком случае, за себя ручаюсь. Что режиссер вам скажет, не знаю. Осталась ли там эта душа, и видна ли она сквозь толщу времени, я тоже не знаю, но, в любом случае, киноманам эта картина может быть интересна хотя бы с архивной точки зрения.

Наум Клейман:

«Я патриот кино, а не той или иной страны»[142]

НК: Проблема истории кино гораздо шире, чем только преподавание. Дело в том, что кино, во-первых, еще молодое искусство, которое не пережило отсев столетий, в отличие от живописи. Когда там мы видим вершины и только специалисты залезают в ущелья и смотрят, что там еще есть, то в кино все время пейзаж меняется. Он еще не устоялся. Все время вылезают какие-то другие имена, какие-то сенсации – кратковременные, может быть, продиктованные модой, закрывают то, что вчера считалось абсолютом.

И из-за этого, к сожалению, не только нет более-менее четкой картины эволюции кино, но еще она замутнена. Замутнена модой, замутнена рыночным успехом, всевозможным массовым поклонением культу звезд и так далее. То есть можно так сказать, что все еще поклоняются Золотому тельцу, а десять заповедей не выучили.

Поэтому ситуация, к сожалению, пока в истории кино, в целом, во всем мире еще не очень ясная. И меня немножко огорчает, что, когда ты называешь имя Росселини, видишь недоуменные глаза людей. Не только потому, что Росселини – это один из столпов, это само собой. Но люди не чувствуют потребности не терять из виду тех, кто, казалось, был признан уже основоположником (одним из основоположников, разумеется) этого искусства.

Сейчас очень трудно еще и потому, что кино выработало такую иерархию, при которой игровые фильмы выше всех других форм кино. В последнее время немножечко анимация догоняет. Но документальные все равно – это периферия, а так называемое научное кино, научно-популярное кино и все, что было связано с так называемым «культурфильмом», – это вообще острова в океане.

И внутри игрового кино тоже есть иерархия, связанная с производством, с культом звезд. Потому что Голливуд находится на недосягаемой высоте, это Джомолунгма. Где-то там еще есть Монблан французского кино. А вот рядом находящееся какое-нибудь голландское кино считается возможным не знать, пусть даже два имени. Но Голландии как бы не существует на карте истории кино, да?

Поэтому я думаю, что наша задача – уже историков и преподавателей, соответственно – просеивать этот золотоносный песок и вытаскивать «золотинки» для конкретной аудитории, которая нуждается в чем-то.

Я должен сказать, что на Высших курсах, где очень сокращенное обучение (там всего два года) и ребята заняты профессией, конечно, довольно трудно рассчитывать на то, что они будут слушать систематический курс от Люмьера до наших дней. Поэтому я счел за благо не читать систематический курс. Тем более, что я брал только немое кино, не вторгался в звуковое. Это только в прошлом году так получилось, что мне пришлось заменять Кирилла Разлогова, и я начал впервые, в общем-то, читать про кино, которое наступило после изобретения звука, вплоть до Годара. Но это не моя специальность. Я очень не люблю дилетантизма такого рода.

Но вот из немого кино я выбрал несколько фигур, которые, на мой взгляд, просто обозначили территорию, ни в коем случае не претендуя на историческое развитие. Моя задача была, во-первых, ребят заново влюбить в кино, чтобы они это кино любили. Причем, кино разное. Понимали, что оно обладает огромным запасом языковых возможностей, средств выразительности, если можно так сказать, и проявления их индивидуальности. И как раз вот эти лакуны, промежутки между этими великими фигурами, когда ты берешь Гриффита, Дрейера, предположим, и Ланга, если взять только эти три фигуры, то совершенно понятно, что между ними располагается огромное количество переходных фигур. И я мог лишь предложить ребятам самим выбрать из этого набора имен и фильмов, самим посмотреть и найти, что им ближе. Благо, теперь есть DVD, есть Интернет, и это не проблема, как было для нас, когда надо было рваться в Белые Столбы, чтобы посмотреть единственную в стране копию какого-нибудь «Слова» Дрейера, и то нам не показывали, потому что считалось, что это мистицизм.

Беда еще состоит в том, что мы не готовим историю кино для профессионалов. У нас история кино как бы рассчитана на киноведов и киноклубников. Вот мы рассказываем, кроме биографии художников, как бы отдельные выразительные средства, называем фильмы, пересказываем какие-то употребленные приемы. И это – в равной степени для режиссеров, для киноведов, для сценаристов, для художников.

А вот, например, киноведы до сих пор не разработали такую проблему, скажем, как игровое пространство – в немецком кино, в нашем, российском, советском кино и во французском кино. Это совершенно разные концепции вот того игрового пространства, в котором располагается сюжет фильма. Если посмотреть на то, что делают художники, операторы, режиссеры своими мизансценами, актеры со своей жестикуляцией внутри предложенного игрового пространства, то мы убедимся, что сюжет фильма развивается не только в действиях, и не только в титрах или диалогах. Там еще очень важные вещи происходят в сюжете, а мы сами не знаем и других не учим этому.

Поэтому я в этом году взял паузу и думаю, что если время позволит, то надо подготовить, конечно, специализированный курс для режиссеров, в котором соотношение «сюжет – актер», «пространство и время» – скажем, хотя бы это – было бы главным предметом просмотра и рассказа, а отнюдь не только последовательность дат.

Сейчас, я смотрю, ребятам вообще ничего, кроме того, какой бюджет, какая техника… Я по предыдущим поколениям могу судить, что они хотя бы поняли и, я думаю, усвоили, что есть манера Ренуара, а есть манера Штрогейма, а есть подход того же Дрейера или Сатьяджита Рея, и какому-то человеку оказался Рей ближе, чем Ренуар. И он смог уже дальше, просматривая фильмы Рея, учиться тому, что ему было нужно. У меня такие случаи были. Да, люди, которые для себя открывали своего гуру. А это, в общем-то, и есть… Не устраивать иерархии, а предлагать возможности, и каждый сам себе выберет, что ему… кто его учитель, скажем.

Дело в том, что этот пузырь, который надувается на наших глазах, очень похож на ту спекулятивную политику, которую ведет в сфере финансов современный мир, когда из денег делаются деньги. Вот так же из развлечений делаются развлечения, и кино становится все более бездумным и все более подростковым – и по своим средствам выразительности, не только по адресу.

Я абсолютно уверен, что рано или поздно произойдет, с одной стороны, коллапс этой системы (я не желаю никому зла, но она абсолютно неестественна), а с другой стороны, выйдут на поверхность фильмы, которые сегодня делаются, а мы их не видим.

Ведь нельзя сказать, что все кино заражено вот этим развлекательством. Есть в каждой стране, по меньшей мере, три, четыре, пять режиссеров, которые продолжают делать искусство. Они просто не видны на фоне этой очень крикливой, очень пестрой продукции, да? Они очень внимательно смотрят историю кино и знают, что они делают.

Потому что я знаю, например, что Клаус Хяре – один из крупнейших режиссеров современности, который совершенно неизвестен – финский мастер, которому Бергман, что называется, передал эстафетную палочку… И если нам нужен сегодня режиссер, который абсолютно необходим России, то это Клаус Хяре. Но мы его никогда не покупали, понимаете? И это не значит, что он сдастся и будет делать развлекательное кино. Ему, конечно, необходима поддержка государства, он сам не вылезет, да?

Но, с другой стороны, вот один из моих слушателей (не могу сказать, конечно, «учеников»), Сергей Урсуляк, сделал сейчас картину «Жизнь и судьба» по Гроссману. И я вижу, что для него не прошло даром обучение классике: например, как надо строить кадр, как строится панорама, каким образом уплотняется действие и как сюжет идет вне диалога и вне примитивной пересадки литературы в кино, а создания кинематографического эквивалента. Я знаю, что очень много людей не приняли этот фильм, сравнивая с романом Гроссмана, но я думаю, что он сделал абсолютно самостоятельное произведение, вполне адекватное прозе Гроссмана.

Какие-то темы ушли, какие-то темы пришли, но… Вот, например, битва с немцами для меня – это вообще шедевр батального жанра в кино. И, с другой стороны, совершенно замечательная музыкальная разработка изображения и времени – не в смысле звучания, а того, что он делает с движением людей внутри кадра, с движением из кадра в кадр, с движением камеры. Это совершенно партитурное отношение к кинематографу.

Не могу утверждать, что я говорил об этом на занятиях, когда Сережа учился на Высших курсах. И думаю, что не я один, конечно, говорил об этом. Но отношение к кинематографу как к пространственно-временному искусству на примерах каких-то художников (а их много!) – обязательно в нашем курсе истории кино. Поэтому где-то прорастает.

НК: Я думаю, что легкость технологий осложняет художественное мышление.

Знаете, вот я могу процитировать Вима Вендерса, у которого я однажды брал интервью для ретроспективы у нас в Музее кино. Он мне сказал: «Ты знаешь, я с большой настороженностью отношусь к дигитальной технике. Потому что это очень похоже на песок, из которого ты должен слепить скульптуру. Вот он сыплется сквозь пальцы – вот такая, казалось бы, легкость, а слепить ничего не удается».

Вот сопротивление материала, которое было раньше, когда требовалось выставить свет, поставить кадр, залезть со своей камерой бог знает куда, тем не менее заостряло внимание художника на этом. И даже одна панорама… Вот не случайно появилось выражение «Панорама – это этический жест». Раушенбах, который понимал, что это не просто «камеру повернул», да?

Сейчас, когда Вы можете своей маленькой камерой вращать, бросать ее, ловить и делать все, что угодно, оказывается, что сопротивления материала нет и проблема исчезла. То есть это перестало быть средством выразительности, а стало средством фиксации. А раз это только средство фиксации, то совершенно не важно, как это зафиксировано. Это установка, не более того.

Слава богу, что стало легче. Я совершенно не призываю к тому, чтобы таскать килограммы на своем плече, как Борис Кауфман в «Человеке с киноаппаратом». Нет, слава богу, что такая технология. Другое дело, что надо учить, ликбез такой нужен кинематографический. То есть надо ребятам с этой техникой преподавать те задачи, которые тогда стояли перед нашими операторами, в частности, и документалистами-режиссерами тоже.

Вот то, что делают сейчас, между прочим, Паша Костомаров, Расторгуев и Пивоваров – вот этот проект «Срок», для меня как раз пример того, как уместно использована новая технология и новые средства распространения документального кино. Хотя я понимаю, что это еще не те киноэссе, которые, скажем, снимал Крис Маркер. Я думаю, что они на пути к ним.

НК: Технический перфекционизм сейчас уже настолько стал стандартом, что царапанный черно-белый глуховатый фильм Дрейера вдруг становится предметом любования. Знаете, когда мы смотрим на Венеру Милосскую, нас совершенно не смущает отсутствие у нее рук, правда? Я думаю, что таким же образом, если это будет Дрейер, или Росселини, или, не знаю, какой-нибудь Одзу, нас абсолютно не будет волновать, сколько там царапин и насколько перфектен звук, да? Но я точно знаю, что люди уже устали от перфекционизма. Промышленность будет подбрасывать 3D, 4D, бог знает еще какие технические трюки, и это будет удивлять своим совершенством, но не заменит то, что дают черно-белые, царапанные пленки и прочее… Нас совершенно не волнует, каким образом сделаны полувыцветшие фрески Джотто рядом с современными пероксильными красками.

Я думаю, что талантливых людей в каждую эпоху примерно одинаковое количество. Статистически, наверное, это одинаковое число. Другое дело, что некоторые эпохи благоприятствуют их формированию и проявлению, а некоторые подавляют или, наоборот, просеивают.

Вот наша эпоха связана с тем, что, с одной стороны, огромное количество людей взяли в руки камеры и даже снимают мобильными телефонами. То есть практически каждый человек – потенциальный оператор, режиссер, сценарист – все, что хотите, не прошедший начальную школу. Значит, вот первая задача.

С другой стороны, когда искусство в обществе обладает своим абсолютным авторитетом – не относительным авторитетом, что хорошо бы иметь набор звезд, которым можно поклоняться и кем можно занять свободное время и так далее, а ситуация, когда у нас еще совсем недавно, я бы сказал, прислушивались к мнению искусства как к слову пророка, если хотите, и в этом смысле, конечно, климат в обществе очень влияет на востребованность таланта – серьезного или легкомысленного. Если общество доверяет своим художникам как пророкам (пусть не обязательно большим – есть ведь малые пророки, правда?), то все тогда будет нормально с талантами и их проявлением. Если говорят: «Вот развлеки меня, пока я ем и пью», то тогда и получится то, что получается.

Легкодоступность искусства стала играть против него. Я сейчас не призываю, конечно, затруднить искусство. Я хочу сказать, что мы преподаем искусство как некую нагрузку, обязательную для каждого человека. То есть мы говорим: «Хочешь быть культурным человеком – ходи в музеи. Что ты там поймешь, что ты там увидишь – второе дело. Вот надо ходить раз в году в музей!» – в то время как сам музей перестал быть местом встречи с музой. То есть это нужно не для того, чтобы занять свободное время, как это позиционируется сегодня, и вести так называемый «культурный образ жизни». Важна установка самого музея на то, чтобы представлять музу и дать возможность каждому прикоснуться к ней. Такое положение дел связано с институциями и отношением государства. Это, конечно, система ценностей, которая существует в мире.

Хотя отношение очень разное в разных странах. Должен сказать, что для меня, например, то, как французы относятся к своим музеям или, скажем, японцы – пример того, что для них это сакральная вещь. Это не развлечение. И сакральная она не потому, что стоит столько-то миллионов, а потому что сами люди там как бы рассчитаны на то, что ты получишь ответ на какой-то тебе необходимый вопрос. Я, к сожалению, не вижу этого у нас в массовости, хотя бывает и так. Например, наша публика умнее, чем наша музейная политика. Я в этом уверен.

Вы знаете, киноманам очень важно иметь общую картину, если хотите. То есть я бы сказал, что киноманы летают на воздушном шаре над историей кино и видят прекрасные ландшафты. И очень важно, чтобы туда попали и леса, и моря, и поля, и города, и это очень льстит самому киноману, потому что перед ним общая картина.

Я не настаиваю на том, чтобы, например, оператор знал всю историю кино. Но я думаю, что мы должны оператору, что называется, «поставить глаз», как это делается для композитора. Понимаете, композитору «ставят ухо» и «ставят пальцы». Они знают, чем и для чего они творят. Больше того, им дают возможность познакомиться с каждым инструментом, даже если они не будут играть на всех инструментах.

Оператор должен знать все эти клавиши своего аппарата, как, может быть, его не знает никто другой в кинематографе, потому что он может оттуда извлечь необходимые ему краски, звуки, о которых не догадывался даже он сам до того, как не столкнулся конкретно с этим фильмом, с этим состоянием атмосферы, с этим светом и так далее. Он должен быть готов к тому, что ему что-то откроется. А это значит, что у него должен быть огромный запас впечатлений от визуальных форм кинематографа.

Поэтому я бы операторам не просто преподавал историю кино, а преподавал бы, если хотите, кинематографический арсенал – как он развивался, конечно, в историческом плане, но, в то же время, и синхронно. То есть здесь диахронные и синхронные принципы должны сочетаться. И им абсолютно необходимо соотносить это не только с живописью, что важно для общей изобразительной культуры, не только с фотографией, чему их учат, но и с их предшественниками. Пусть они отвергают тот стиль, но они должны знать, от чего они ушли – может, это пригодится еще.

У режиссеров, как ни удивительно, история кино часто сводится к выбору своего контекста. Я очень хорошо знаю избирательность наших режиссеров, которые, если они не любят какого-то коллегу, они говорят, что «это вообще не кино». И так не только у нас, надо сказать, а во всем мире. «Вот мое кино – это кино. И, естественно, у меня есть предшественники. Вот настоящее кино. А все другое – это театр, а это живопись, снятая на пленку, а это вообще жизнеподобие».

Но я бы сказал, что режиссерам я бы преподал урок теории относительности в кино. Вот мне бы очень хотелось провести такой семинар, который мне никогда не удавалось сделать, – разные трактовки одного сюжета. Это мы делали для наших киноманов. Сюжет и трактовка, когда мы даем четыре экранизации «Анны Карениной» или пять экранизаций «Доктора Джекила и мистера Хайда». Мы это делали со школьниками. Ребята с огромным увлечением смотрели разные трактовки, потом писали, прочитав благодаря этому Стивенсона. И оказывалось, что это очень креативно, дает возможность человеку понять, во-первых, что он один из множества, а отнюдь не абсолют, а с другой стороны, какие возможности скрыты в одной ситуации, в одном характере, в одном сюжете.

Киноведы же обязаны знать все! И вот это самое трудное. Я бы киноведов заставлял быть монахами. Но я не имею права на это. Вот какое-то время провести в послушничестве, перестать выносить оценки, перестать быть аукционщиками – вот бьют молотком и говорят: «Это стоит столько-то, это стоит столько-то». Вот это категорически запретить им! Но дать послушно читать молитвы разных режиссеров. Потому что больше всего киноведов сейчас губит верхоглядство. Набора из десяти имен им достаточно для того, чтобы описать если не всю историю кино, то, во всяком случае, современную ситуацию. И представить, что там есть еще двенадцатый и четырнадцатый – вот это им, чаще всего, лень.

Кроме того, они включены сейчас в индустрию рекламы, которая съедает большинство киноведов. У нас стирается понятие киноведа, у нас кончилась, к сожалению, теория кино. В нашей стране почти нет теории кино, увы. Она есть во Франции, она есть в Италии, насколько я могу судить. Очень много теоретических занятий в Америке. Но у нас никто не занимается теорией кино вообще. Даже если читают, предположим, Вальтера Беньямина, то попробуй поговорить с ними всерьез о том, как описанное им сегодня проявляется.

Иногда я пробовал поговорить по поводу «отчуждения» Брехта, которое очень существенно, как ни удивительно, в связи с новой волной в Индии.

Индия, которая была построена на мелодраматической основе – казалось бы, страна мелодрам… Вдруг появилась целая серия замечательных режиссеров, которые мало того, что Брехту поклонялись, они еще и Брессона изучали. То есть совершенно другая традиция! И понятно, почему.

Но попробуй с нашими режиссерами поговорить об этом! Какой Брехт?! Да не только с режиссерами, а с киноведами. Этого не существует! Тем более, для кино. Это театр, может быть. Я не говорю, что «нравится – не нравится». Я говорю о баллах…

Вот эти все призы, к сожалению, избаловали нас всех. Почему я сейчас отказываюсь быть в жюри? Я принял для себя решение – как бросил курить, так бросил жюри. Все, кончилось это время. Потому что я должен предпочесть один фильм другому, я должен сказать, что этот – золотой, а этот – серебряный, а тот – вообще деревянный, да? И я не могу понять, почему я должен судить одного режиссера с позиции другого режиссера.

У меня есть один момент в биографии, который сыграл, я боюсь, отрицательную роль в судьбе Музея кино, когда я не голосовал за присуждение «Золотого льва» одному нашему режиссеру. Потом он отомстил мне лично, я это знаю, а заодно и Музею. Но я до сих пор убежден, что в том конкурсе в Венеции, там присутствовал Оливейра, там присутствовал Чжан Имоу, там было еще несколько имен выше этого фильма. И голосовать за него, за «Золотого льва» только потому, что он, скажем, мой соотечественник – это, извините, нарушение профессиональной этики. В этом смысле я патриот кино, а не патриот той или иной страны.

Кроме того, я должен почему-то отказать в уважении тому же Оливейре, который делает «Преступление и наказание» Достоевского, перенеся это в португальский сумасшедший дом и сделав совершенно оригинальную трактовку сюжета Достоевского, ради картины, которая просто amusant, которая повеселила публику, которая легко поглотилась, в такой «облатке». Проглотил, запил – все замечательно.

Понимаете, критерии весьма относительные, да и сама ситуация этого суда неправильная. То есть я могу сказать: «Этот фильм мне нравится больше, этот нравится меньше», – но это ничего не значит, это мое личное мнение. И голосованием тут ничего не решишь. Демократия в этом невозможна, она оскорбительна во всех отношениях.

Поэтому киноведы не могут быть ни аукционщиками, ни прокурорами (если не криминальный случай), и даже, желательно, ни судьями. Вот адвокатами – еще возможно.

ЛН: Наум Ихильевич, а кинофестивали вообще нужны?

НК: Это очень серьезный вопрос. Я знаю, что они помогают молодым выйти на передние рубежи, признать имя, завоевать бюджет будущей постановки, а не только оправдать бюджет представленной работы. Это совершенно необходимо для продюсеров, для кинопроизводства и так далее. И я даже не против конкурсных фестивалей, хотя, на мой взгляд, если фестиваль относится честно к своему призванию, приглашение на него уже и есть отметка, что «обратите внимание на этот фильм».

Я бы делал так, как делал Оберхаузен[ский кинофестиваль] когда-то или как делает Форум молодого кино в Берлине: приглашение есть знак отмеченности и сигнал публике: «Посмотрите этот фильм и следите за кинорежиссером». Так фестиваль берет на себя роль попутного ветра, но отнюдь не этого категорического императива.

С другой стороны, у меня возникает вопрос, является ли конкурсный фестиваль единственной формой поддержать картину? Дело в том, что у нас отсутствует такое поощрение и, соответственно, финансовая поддержка, как рекомендация для курса – университетского, школьного и прочего. Потому что, на самом деле, я бы целый ряд фильмов рекомендовал для обучения. Это может быть страноведение, это может быть нравственность, для философов это может быть, предположим, социологически интересный фильм или фильм, интересный с точки зрения филологии. Но это абсолютно необходимо, и когда-нибудь, я надеюсь, фильмы будут подпадать в новой записи на DVD или каких-то других носителях в библиотеки, университеты и так далее, что обеспечит им минимум самоокупаемости.

Потому что сейчас чемпионы доходности – на которые было потрачено триста миллионов и заработано два миллиарда. Такой фильм считается рекордсменом, это спорт, своего рода. В то время как возвращения затраченных денег с какой-то, может быть, небольшой прибылью, в общем-то, достаточно для существования промышленности. Я сейчас не говорю об искусстве. Предположим, это будет оценено через какое-то время. Цены, которые получал Ван Гог, по сравнению с тем, что сегодня платят на аукционах, это несравнимые вещи. Но, при всем при том, если бы Ван Гог получал их регулярно и хотя бы на том минимуме, может быть, он жил бы иначе.

Мы по-прежнему руководствуемся феодальным «правом первой ночи». Считается, что на фестивале должен быть первый показ, и только после этого фильм должен идти в прокат куда-то там, на прочие фестивали – мелкие. В то время как в книжном мире никого не волнует, скажем, где, когда, что впервые было издано. Оказывается, можно потом выпустить в другом издательстве, или переиздать в этом же, или перевести и так далее.

Если кино перестанет быть новым и допустит, что, предположим, будет обзорный фестиваль интернетного года, где у Вас появится панорама… Причем, это могут быть тематические блоки, это могут быть возрастные, это могут быть сценарии какие угодно… Вы же можете, фактически, по результатам года устраивать фестиваль задним числом. И человек, получивший, прозвучавший и так далее имеет шанс для продолжения работы и для судьбы этого же фильма.

ЛН: Как вы относитесь к широко обсуждавшейся идее включения ста фильмов в школьную программу?

НК: Очередной абсурд, чисто бюрократическое, «галочное» мероприятие. Кто определит эти сто фильмов? Почему там обязательно должен быть фильм, который называется… Почему «Унесенные ветром»? Как символ чего? Американского кино? В общем, надо сказать, это довольно посредственная картина – пышная, очень помпезная и далеко не лучшая в американском кино… Почему-то не «Юный мистер Линкольн», почему-то не «Табачная дорога», почему-то не «Гражданин Кейн», а «Унесенные ветром». Или «Нетерпимость» Гриффита. Это будет определять очередной чиновник, исходя из своих каких-то соображений.

Должен быть авторитет кинематографа, и должна быть возможность преподавателям разных дисциплин включать кино в курс, вот и все.

Споры идут, сколько я себя помню. Когда-то во ВГИКе мы предлагали реформу системы мастерских. И мы выступили с Павлом Арсеновым на профсоюзном собрании ВГИКа по перестройке мастерских. Мы говорили так: что вот, поступает человек, кончивший школу в этом году, и набирает Довженко, или набирает Рошаль, или набирает Ромм. Естественно, что он может понравиться Ромму и совершенно не понравиться Довженко, потому что это два разных художника. Иногда он, если еще приедет в какой-то другой год, то это великое счастье. А он талантливый, но просто не совпал по интересам, по темпераменту с мастером этого года набора. В то время, как если бы сидели в приемной комиссии Довженко, Рошаль, Ромм, Герасимов и все прочие, и пришло бы двести человек, из этих двухсот надо набрать двадцать. И Герасимов бы сказал: «Ага, вот эти двое – это мои», а Рошаль сказал бы: «Вот эти трое – мои», а Ромм сказал бы: «Вон там моя пятерка». И тем самым каждый попал бы в мастерскую, где есть студент, который учится уже пять лет, а некоторые – четыре, некоторые – три, некоторые – два, и вот первый пришел. Тогда бы получилось, что в мастерской все, как в Средневековье – есть подмастерья уже, а есть еще новички, которые будут краски растирать. Они будут ассистентами на дипломной работе пятикурсников. А слушать лекции Ромма по мастерству… И тем самым мастерская сама будет обучать, потому что не всегда мастер может быть. Они правда приезжают раз в месяц.

То есть мы предложили такую систему, апеллируя именно к Средневековью или к Ренессансу и говоря, что вот был такой замечательный Верроккьо, и у него был мальчишка, Леонардо, который чего-то такое ему помог написать в Благовещенье. Ему доверили какой-то кусочек сделать, но этот кусочек потом…

Но нас так обсмеяли! Почти все, к сожалению. И даже мастера. Козинцев нас поддержал, который потом сделал у себя такую мастерскую в Питере.

Понимаете, я не хочу сказать, что это идеальная система, но это одна из систем, где действительно есть то, что сейчас называется «мастер-классами», а на самом деле это мастерская в подлинном смысле этого слова.

И мы предлагали таким образом, чтобы ребята, которых набрали в этом году, по мастерству входили в один коллектив – своего мастера – а по общеобразовательным входили в группу своих сверстников. Так они общаются как бы и с вертикалью, и с горизонталью, и тем самым они попадают сразу в два измерения. И преемственность естественнее от мастера к старшим и от старших… А если учесть, что пять-семь лет – это минимальная дистанция между поколениями, то идет нормальный цикл обновления и преемственности.

У нас трижды за это время случился разрыв преемственности поколений. В шестидесятые годы мы отбросили двадцатые, как ненужные – якобы, коммунистические, бог знает что. Те самые люди, которые страдали от догматизма большевиков, оказались большевиками. Потом, после этого пришел разрыв девяностых годов, которые совершенно отбросили советское кино, и на моих глазах происходили абсолютно абсурдные вещи. И сейчас, как ни удивительно, отбрасываются вот те, кто пришли в перестройку. Потому что новым это совершенно не надо.

Ну, я не знаю, это не идеальная форма, но, конечно, те старые методы, когда режиссер шел после ВГИКа помощником и пять лет был ассистентом у мастера, и ему доверяли, может быть, делать один эпизод, он – абсурдно, но, тем не менее, больше сохранял от Ренессанса, чем нынешний абсолютно дилетантский, я бы сказал, дебют.

Конечно, мы знали примеры французской синематеки, где паслась вся новая волна. И, конечно, мы надеялись на то, что у нас новая волна появится. Другой вопрос, что у нас трагедия: почему она не появилась – это предмет для очень серьезного исследования.

Но мы, конечно, знали, что к нам будут ходить ребята, которые вообще только-только интересуются кино и вовсе не обязательно будут работать в нем профессионально. Однако была надежда, что там появятся будущие режиссеры, операторы, художники, что и произошло.

Значит, какая была главная установка? Ни в коем случае не вырабатывать так называемую генеральную линию, а дать максимально разнообразный репертуар. Потому что наша задача была, с одной стороны, «поднять» как можно больше из нашего кино, ведь оно в это время почти исчезло в прокате и на телевидении. Мы старались показать все эпохи и как можно больше режиссеров, вплоть до того, что мы сделали несколько таких открытий, в каком-то смысле. Например, нам показывали очень выборочно Барнета, которого я сильно люблю, но даже работая в Белых Столбах, я не знал трех его фильмов совершенно. Я не подозревал, что они существуют! Потому что считалось, что это плохие фильмы. Один был запрещенный – «Новгородцы» (или «Славный малый»). О другом я даже не знал, что его выпустили – «Однажды ночью». Но кто обращал внимание на какие-то фильмы про войну? Ну, очередная, наверное, история про девочку, спасающую летчиков, да? И никто из нас этого не видел тогда. И какая-то бесценная глава в БКСовском сборнике, тоже запрещенная.

Когда мы обсуждали, что будем показывать, мы сказали: «Нет, мы показываем все – удачное, неудачное. Наша задача – увидеть подряд фильм за фильмом и увидеть всего Барнета».

Да, еще была замечательная картина «Ледолом», которую обругали в критике и о которой я понятия не имел. Я этого фильма не видел!

Когда мы стали смотреть всего Барнета, мы вдруг увидели, что «Ледолом» – гигантская картина, что «Однажды ночью» – это классический триллер, не уступающий ни одному голливудскому фильму. И даже очень быстро сделанный «Славный малый» – это абсолютно та самая стихийная демократизация, которая произошла с начала войны. То есть это безумно интересный социологический и психологический фактор.

Чрезвычайно важно поднять как можно больше картин и показать их «ковровым способом» – все подряд. И как можно больше привезти того кино, которое не имело шанса быть увиденным в советское время не только по идеологическим причинам (мы действительно показывали фильмы, которые были полузапрещены или совсем запрещены), но и показать то, что было за пределами внимания именно потому, что было внеидеологично.

Мы, к сожалению, в своих симпатиях и антипатиях очень были идеологизированы. И того же самого Сатьяджита Рея никто не мешал демонстрировать и в советское время, но его просто не показывали. Он не существовал. Или Одзу. Кто такой Одзу? Мы знали Куросаву, значит, достаточно знаем про Японию. Кто такой Одзу, или Нарусэ? Это кто?!

И это, наверное, была принципиальная линия Музея кино – показать максимально полно все тенденции. Обратиться к максимальному числу стран, включая Тайвань, за что нам влетело однажды… В Тайване нет посольства, нет дипломатических отношений, но есть торговое представительство, и они предлагают фильмы. Почему мы должны отказываться? Мы увидели Хоу Сяосяня, который великий режиссер и который для нас стал открытием.

И ситуация, в которой я, скажем, ругаю себя очень, потому что не довел до конца, но мы все время откладывали – сделать Фестиваль африканского кино. И я до сих пор считаю, что мы виноваты. Потому что там есть несколько первоклассных режиссеров, которых мы никогда не показывали. И эфиопских, и алжирских, тех, которые были до всех этих беспорядков, начавшихся там. Замечательные режиссеры! До сих пор это неведомо для нас.

Я знал, что есть Одзу. Я говорил однажды с Вендерсом, который назвал его своим главным гуру. И в Берлине я встретился с представителем Японского фонда – такая женщина, которая в Германии представляет Японский фонд. И она-то как раз там показывала небольшую ретроспективу Одзу. И я попросил: «Нельзя ли как-нибудь нам тоже прислать, потому что я, к стыду своему, не знаю Одзу, хотя я читал о нем?» Она сказала: «Ну, вы знаете, он такой сложный, он для японцев, он не очень понятен европейцам. Вот мы показываем в тех городах, где уже есть культура просмотра японских фильмов». Я сказал: «Ну мы тоже смотрели Мидзогути, не только Куросаву. Да вот Кинугасу в Москве мы показывали. Было бы хорошо очень показать и Одзу». Она говорит: «Я поговорю с моими коллегами в Токио». И через наши… тогда еще не было представительства Японского фонда здесь, были только культурные отделы в посольстве… Прислали нам список. И оказалось, что там тридцать три фильма Одзу. Я сказал: «Если можно, пожалуйста, все тридцать три». Мне сказали: «Подождите, как тридцать три? Вы покажете все?» Я сказал: «Все».

Вот это был, конечно, такой экстремизм, да? Но я считаю, что оправданный экстремизм, потому что они в это время еще пользовались скидками, и это не так дорого стоило – возить настоящую пленку. И, насколько я знаю, авиакомпании помогали в культуре. Сейчас это отменено, а тогда можно было возить.

К моему изумлению, они прислали тридцать три фильма. Все фильмы приехали на шестнадцатимиллиметровой пленке. И мы на два месяца объявили «время Одзу». Приехал замечательный человек – Хасуми-сан[143]. Это чрезвычайно крупный критик, кстати говоря, женатый на француженке и очень «оевропеившийся», который стал в это время ректором Токийского университета. Он приехал, прочел лекции об Одзу и ввел нас в мир Одзу. Он прекрасно совершенно говорил, так, что мы увидели вдруг какие-то очень важные вещи: например, почему фильмы называются по временам года, по сезонам. Какую роль играет природа, смена их. Что значит один и тот же кадр городского пейзажа, который повторяется, что это для поэтики Одзу, и так далее.

И когда началась ретроспектива, выяснилось, что люди не просто ходят через день (а мы сделали через день) – два месяца программа шла. Мы каждый фильм показывали с переводом и без перевода, дважды. Один день – с переводом, другой раз – без перевода. То есть шестьдесят шесть дней. И есть люди, которые шестьдесят шесть дней подряд ходили в Музей кино.

ЛН: Насколько я знаю, на ретроспективу Одзу вы персонально приглашали многих российских кинематографистов, однако посещаемость в их рядах оказалась невысокой… Мало кто пришел и отнесся к такой удивительной программе с интересом…

НК: Вот это как раз и есть то самое. Знаете, мы себя, во-первых, привыкли числить особыми. Мы – «особисты», как бы жутко это ни звучало. Мы все время думаем, что у нас особый путь, мы все время себя «вычитаем». И даже когда мы говорим, что мы европейцы, это значит, что мы не азиаты. А кто такой азиат? Почему-то азиат обязательно должен быть дикарем, авторитарным и так далее.

И понять, что для нас японское искусство столь же важно, сколь европейское или американское, до сих пор кажется странным заявлением. Это экзотика. Хотя мы в мире – ́большая экзотика, чем японцы. И когда говоришь про Одзу[, многие отвечают]: «Да знаю я это японское искусство. Да видел я, конечно…»

Я очень хорошо помню, как однажды я Васе Шукшину – мы были вместе в Сибири в поездке – пересказал «Сказки туманной луны после дождя» Мидзогути. Он так слушал, как сказку, и сказал: «Какое название красивое!» И я думаю, что его сборник «Луна в тумане» – это эхо вот того разговора, хотя не уверен, что он посмотрел Мидзогути. А мне очень жаль, если он не посмотрел Мидзогути.

Вы знаете, это очень характерно для наших режиссеров: мы чудовищно провинциальны! Вот я могу сказать, что 99 % наших режиссеров, при всем моем уважении к ним, при всей любви к их таланту, к их одаренности, я должен сказать, что они провинциальны.

Знаете этот замечательный анекдот про закройщика? Это старый еврейский анекдот. В Жмеринку приезжает из Парижа какой-то юноша бывший, уехавший, теперь вернувшийся, вполне элегантно одетый. Выскакивает закройщик и говорит: «Извините, пожалуйста, где вам шили ваш костюм?» «В Париже». с «В Париже? Далеко отсюда?» «Да, три тысячи километров». «Ах, такая глушь и так хорошо шьют!» Понимаете? Вот это логика закройщика из Жмеринки. Оказывается, в Японии шить умеют! Но это еще мне надо доказать, что они действительно хорошо шьют.

Вот беда: мы живем нашими внутренними проблемами, в большинстве случаев, не понимая, что есть общечеловеческие проблемы, и наши проблемы – только преломление общечеловеческих.

Дело в том, что мы частности обобщаем не до закономерности, а до глобальности. Вот у нас частность занимает гигантскую такую… Вот Салтыков-Щедрин, действительно гениальный писатель, обладает потрясающим умением высмеять прыщ, который кажется горою. И вот у нас, к сожалению, в кино очень часто – прыщи, подаваемые как горы. Понимаете? Мы не живем, мы исключены!

Как нам преподают историю кино? Вот история советского кино, вот история зарубежного кино, да? У нас нет единой истории, мы не включены в этот процесс! Я попытался однажды сказать: «Давайте мы прочитаем курс „Поэтический реализм“, в котором Виго и Барнет оказываются вместе. Если мы к этому еще возьмем несколько режиссеров других континентов, то окажется там какой-нибудь Пал Фейош, который в Америке, и какой-нибудь Кинугаса в Японии». Это поэтический реализм, который они открыли в тридцатые годы одновременно и независимо друг от друга. На тебя смотрят с удивлением: как это так? Наш Барнет – это Барнет. Да, конечно, Виго – это очень хорошо. Кто такой там Фейош? Кто он такой?

Вы знаете, ведь беда еще в том, что, например, американское кино Голливудом не исчерпывается, а мы знаем только Голливуд. А вот то независимое кино, которое существует не только в Нью-Йорке теперь – оно есть и в Сан-Франциско, и в Чикаго и в Бостоне… Есть университетское кино, оно там крутится в кампусах и разных независимых, но очень редко достигает даже Европейского континента. Но оно себя окупает каким-то образом. Или они мобилизуют какие-то новые средства.

Я, по-моему, рассказывал, что Джей Лейда, который преподавал в Торонтском университете, ученик Эйзенштейна, его переводчик, замечательный педагог, сказал мне как-то: «У меня есть два гениальных ученика, но они никогда не будут работать в кино». Я говорю: «Джей, почему?» «Один – химик, другой – физик, и они не поставят в зависимость от своих заработков собственные семьи».

Дело в том, что в Торонтском университете курс кино был открыт для всех факультетов, там не было специального кинофакультета, а был курс Джея Лейды, куда мог приходить кто угодно. И приходили ребята с разных специальностей, двое из которых делали учебные работы. Им выделяли толику денег, и они снимали. И Джей говорит, что фильмы этого химика и этого физика абсолютно гениальны. Но они оба отказались заниматься кинематографом, хотя Лейда им сказал: «У вас природный талант».

Я совершенно не призываю, чтобы все кинематографически одаренные люди бросили другие занятия. Сейчас возникает новое, так называемое любительское кино. Это вот, между прочим, для меня одна из перспективных задач киноведения и музеев кино: надо приучать людей делать домашнее кино, home movie не в смысле потребления, а в смысле производства. Как были когда-то восьмимиллиметровые камеры, а сейчас так легко с помощью цифровой техники снимать все, что не снимает большая хроника – повседневность.

Я помню, как Михаил Ильич Ромм выгребал кусочки «Обыкновенного фашизма» – хоть какую-то повседневную жизнь в Германии, хоть в какой-нибудь мелодраме, хоть в каком-нибудь проходном сюжете кинохроники. Ее почти нету!

А здесь – подлинная история человечества, можно сказать, да? Причем, мы по-прежнему считаем, что важны только события, всякие катаклизмы, всякие катастрофы или, наоборот, условно говоря, бракосочетание, рождение ребенка. Все это очень важно, безусловно, но этим не исчерпывается.

Мне рассказывал Сергей Бархин, художник, что у его отца-архитектора стояла восьмимиллиметровая камера на окне, и каждое утро он подходил и включал ее на некоторое время, потом выключал. И она стояла так день и ночь, весну, лето, осень, зиму и так далее. И когда они потом посмотрели эту пленку, перед ними Москва ожила. Вдруг вырастали какие-то здания, другие пропадали. Появилось чудо спрессованного времени!.. Элементарный ход, да?

Вот меня очень интересует, что будут делать люди, у которых в руках эти замечательные игрушки сейчас. Человек может оставаться, условно говоря, математиком или бухгалтером, или продавцом. Но он может снимать то, чего не увидит никто другой на свете. Кто знает, потом, может быть, это все станет… Для этого нужна поголовная кинограмотность, опять же, возвращаясь к тому же.

В Нью-Йорке существуют маленькие студии, которые делают замечательные и остроумные молодежные фильмы – игровые и очень хорошие. Они строят декорации или работают в реальных интерьерах – это уж как кому позволяет бюджет. Я считаю, что это могут быть совершенно нормальные игровые фильмы самого разного метража. Если человек не ставит себе задачу немедленно заработать миллион, что тоже может быть, то теперь Интернет позволяет абсолютно спокойно размещать все, что хотите, чтобы это стало известно. И я думаю, что со временем появятся те обозреватели, которые из интернетного моря будут вылавливать китов и кильку.

ЛН: Так все-таки, почему у нас не появилось новой волны?

НК: У нас не появилось новой волны, потому что у нас не появилось гражданского общества. Новая волн» в кино, в общем-то, явление общественное, не только эстетическое. Это разница между кино и музыкой или живописью. Понимаете, кинематограф очень тесно связан и с политикой, и с социальной жизнью в широком смысле слова, а также с психологическим состоянием общества. Он зависит от этого состояния, он его и формирует, в то же время. У нас кинематограф не получил той возможности формировать общество, как это, скажем, было во Франции. Потому что, как ни удивительно, все движение 1968 года в значительной мере было результатом кинематографически сформированной тенденции.

Это очень серьезный вопрос. Кино играет с жизнью вообще в такой равноценный пинг-понг. Непосредственно. Музыка исподволь готовит и настраивает.

У нас беда состояла в том, что если в музыке какая-нибудь Алла Пугачева оказалась законодателем целой эпохи… Понимаете, некоторые могли признавать Шнитке, предположим, гением, но это не очень широкий круг, и это не те люди, которые определяли общественное настроение. Но у нас с большой охотой все средства массовой информации поднимали на щит раскованность Аллы Борисовны. Что было, конечно, достижением по сравнению с советским салоном шестидесятых годов, который я уважаю вполне. Но должен сказать, что какая-нибудь Майя Кристалинская с ее шепчущим интимным голосом была огромным достижением после комсомольских песен сороковых, абсолютно декларативных и абсолютно бездушных. Я не беру лирические произведения, я беру такие официальные. Этому в противовес появились туристические песни, появилась Майя Кристалинская, Владимир Трошин с манерой говорка, а не пения… И появилась Пьеха.

Пьеха – такой субститут французского шансонье через Польшу, на русской почве. И сразу развернулся салон – вот советский салон шестидесятников, который та же Пугачева взорвала изнутри. И надо отдать ей должное, она человек необыкновенно талантливый, ничего не скажешь. Но дальше этот феномен был сформирован и пущен по «зеленому пути» со всем этим культом скандалов, шика, блеска, откровенности, переходящей даже привычные советские рамки. И эта свобода чувств, которая безумно увлекла даже, скажем так, и власти, и общество. Она же закрыла все остальное. Единственное, что она не смогла закрыть, это Окуджаву и Высоцкого. Вот это существовало – тоже в массы, я имею в виду.

Наше кино… С одной стороны, у нас появился Тарковский и все, что связано с Тарковским – это школа нашего гражданственного и метафизического отчасти кино, как Параджанов и другие, а с другой стороны – социальное кино, которое очень существенно… Я с огромным уважением, поверьте, отношусь и к Вадиму Абдрашитову, и к Рязанову, это все абсолютно необходимые режиссера. Они были законодателями, но как только дело дошло до Ельцинского времени, вдруг почему-то это рухнуло.

Меня до сих пор занимает вопрос: почему оказалось, что это кино – и то, и другое – не востребовано обществом в новых условиях? Что такое произошло – не просто экономическое, но и психологическое?.. Да, появился культ Тарковского-изгнанника именно потому, что он изгнанник. У Параджанова, оказывается, самое главное было то, что он сидел в лагере. И никто не хотел посмотреть, про что, собственно, «Цвет граната», о чем он говорит в «Цвете граната»!

У нас произошло то, что всегда было в России, к сожалению, мне кажется. Это более чем рабочая гипотеза… Понимаете, у нас, как всегда, был очень большой разрыв между нашим авангардом и основной массой. Такое ощущение, что это было и в XIX веке, между Пушкиным и, скажем, обществом. Мы думаем, что Пушкин всегда был идолом – нет. Есть одна гениальная деталь, которую Эйзенштейн, между прочим, собирался включить в свой фильм о Пушкине. Один из последних эпизодов, описанных, между прочим, сопровождавшим Пушкина, что на какой-то станции дровни, на которых стоял гроб поэта на соломе, увидели крестьяне и спросили: «Это кого везут?» «Да Пушкина». «Кто Пушкин-то?» «Поэт такой». «Прости, Господи, как собаку везут». Они не знали, кто такой Пушкин. Понятия не имели! Они пожалели человека, которого как собаку везут. Понимаете? И Пушкин, фактически, стал общенациональным гением только в 1880 году, после речи Достоевского и открытия памятника.

Беда состоит в том, что в Серебряном веке разрыв между нашим «высшим обществом», которое было действительно «впереди планеты всей» – у нас были передовые философы, художники, социологи – и той огромной массой, которую представляла собой Россия… И это вина правительства, которое допустило этот разрыв. Оно и поплатилось. Россия поплатилась за ту воздушную яму между высшим и низшим классами – не иерархическую, а в образовании.

И потом, в советское время у нас тоже продолжали работать люди очень высокого уровня – и в науке, и где угодно. Но существовала огромная прослойка, так называемых служащих, которая пополнялась за счет людей, получивших, скажем, образование снизу. И все тоньше становилась та высшая часть…

К моменту, когда мы пришли, скажем, в шестидесятые годы, произошла такая либерализация. Я очень хорошо помню все эти попытки реформ. То из Харькова вдруг какая-то экономическая реформа, то какая-то из Новосибирска, из Академгородка. Ни одна реформа не была доведена до конца, но это отражение…

Вот еще что произошло. У нас очень медленное, я бы сказал, взросление. Формирование нижнего слоя не совпадало по скорости с тем, что было необходимо для страны. Это должно было гораздо более активно стимулироваться для того, чтобы произошло поднятие. А верхнему слою тоже можно предъявить свой счет, потому что наши кухонные разговоры и все наши проекты, все наши недовольства тем, что у нас происходит, кончались лишь вздохом: «Эх, если бы!.. Вот если бы…»

Фактически к перестройке мы пришли с единственным – я уверяю, с единственным! – проектом Конституции, сахаровским. Не было ни одной другой альтернативной концепции, которая бы предложила что-нибудь взамен сталинской Конституции. Не было ни одной разработанной экономической программы. То, что проводил Гайдар и все его сокурсники по Бостонским или американским прописям, может быть, это было бы замечательно для протестантской страны, но это совершенно не ложилось на мораль и нашей правящей верхушки, и, в общем-то, развращенных низов. Развращенных поневоле, прошедших через лагеря, через тюрьмы – не только политические, но и уголовные. Страна наполовину была уголовная.

И оказалось, что нечего предъявить как альтернативу. Все делалось вслепую, приворовывалось всегда – это не новость, это Карамзин сказал, что воруют, вот только те масштабы, в которых у нас начали воровать, уже затмили любых временщиков времен Екатерины. И в результате, фактически, все, что произошло в девяностые годы – это результат разрыва, который существовал в обществе всегда, к сожалению. У нас не было вот той постепенности всех тех страт, как говорят социологи, которые бы соединяли верхи с низами – не только, повторяю, в государственном устройстве, но и в интеллектуальном, в образовательном плане и так далее.

Я думаю, что эта жадность до запретных плодов привела к тому, что немедленно были востребованы, с одной стороны, вся эта порнушка и все то, что связано было, якобы, со свободой. Я очень хорошо помню, как у нас появились итальянские эротические фильмы в Киноцентре, а я сказал, что мы не дадим наши малые залы. Я сказал: «Нет, простите, нет. Этой продукции мы не дадим». Меня обвинили в лицемерии, бог знает в чем. Вот я был «проводник советской морали». А я считал, что порнографию пусть где угодно крутят, но мы наши экраны не дадим осквернять. Понимаете? А это оказалось востребовано.

Я очень хорошо помню, как появились молодые ребята, которые сказали: «Мы – „новые русские“». Талантливые ребята. И что же они предложили в качестве альтернативы? Вот ту «чернуху», которую не то, чтобы было неприятно смотреть. Я сказал: «Ребята, дело не в том, чтобы запретить какие-то сюжеты. Вы знаете такое понятие – „катарсис“?» Они на меня посмотрели, как будто я выругался. Я сказал: «А зачем делать искусство, если нет катарсиса?» Я говорю: «Его единственное оправдание – в том, чтобы очистить нас. И это знали еще греки, и это знал Шекспир, и это знал Пушкин. Но если мы не знаем катарсис, то лучше этим не заниматься. Иначе мы укореняем страсти в нас и в обществе».

Нужно сказать, что я недавно повторил это в Сочи одному очень талантливому молодому режиссеру. Нет, понятие катарсиса не только не востребовано, оно вызывает циничную ухмылку: «Ну, дедушка, с твоими представлениями о том, зачем искусство нужно… Мы правду-матку должны говорить». Правда-матка – это что?

Мне до сих пор горько сознавать, что – ладно, общество не знало, что оно может очиститься. Хотя кто бы сказал ему, как не искусство? Но художник обязан это делать. Если они этого не знают, тогда они самозванцы! Талантливые, но самозванцы.

Я-то уверен, что всякое искусство представляет собой идеальную озонирующую машину, которая убивает микробы сама. Вот давайте возьмем простую вещь: как только, скажем, Вагнер извлекается из контекста искусства и включается в контекст идеологии, он становится тем, что мы знаем по фашистской Германии. Как только он возвращается в контекст искусства, он имеет свои идеологические компоненты, разумеется, но не исчерпывается идеологией. Оказывается, что рядом с этим есть другие тенденции, которые делают относительными абсолюты Вагнера.

Есть замечательный роман Франца Верфеля под названием «Верди». Если будет время, посмотрите. Верфель, который уехал в эмиграцию из фашистской Германии, просто замечательный писатель. Он не придумал – есть сведения о том, будто в Венеции однажды встретились Верди и Вагнер. И Вагнер испугался идти к великому Верди. А Верди, фактически, и не принял бы, вероятно, Вагнера. Но Верфель устроил эту встречу Вагнера и Верди не для того, чтобы сказать, что Верди – великий, а Вагнер – ничтожный, а чтобы показать, что есть два принципа отношения к человеку, к опере, к голосу, к музыке. И искусство примет в себя и то, и другое, и еще пять других концепций, но они создадут равновесие вместе. Нельзя говорить «только Вагнер» или «только Верди».

В этом смысле, когда мы утверждаем, что искусство синхронно, я думаю, мы не убиваем ту идеологическую компоненту, которая существует? Ну скажите, вас очень волнует то, за кого был Шекспир – за Тюдоров или за Стюартов? Вас очень волнует, что Стендаль был бонапартистом, а Бальзак был роялистом? Уверяю, что Жюльен Сорель был вот тем самым Наполеоном в других условиях. Это французы считывали легко, и не только французы. А потом это ушло на задний план и появилась совершенно другая проблема, которая повела к Достоевскому, который тоже помнил про Наполеона. И вообще наполеоновский миф до сих пор жив и очень серьезен. Но вот роялист ли Стендаль, нас абсолютно не волнует.

Фактически, можно сказать, что, когда я в свое время сдавал экзамены во ВГИКе по зарубежной литературе, моя замечательная учительница Ольга Игоревна Ильинская сказала мне… А мне Шекспир попался, и она мне задала вопрос о шекспировских королях и вообще монархизме Шекспира: «Вы обратили внимание, что он – за законную монархию? Что любые самозванцы… Что он сам себя опровергает? Вот смотрите, что происходит с Лиром – все наоборот! Казалось бы, Гамлет, Макбет и так далее… А с другой стороны – Лир. И здесь есть другая сторона. А он – сторонник Елизаветы, а совсем не Марии». И спустя какое-то время… Я очень хорошо помню этот экзамен, потому что не я отвечал, а она мне сказала. А то, что я говорил, было плоским учебником.

Проходит какое-то время. Я открываю книгу «Пустое пространство» Питера Брука, и читаю вдруг такую вещь, что когда он ставил Шекспира, то ради своей концепции ему приходилось вычеркивать какие-то сцены, потому что они противоречили его замыслу, и все становилось мертвым, однонаправленным. И Брук возвращал эти сцены, и все оставалось живым. Именно то, что противоречило этой концепции.

В этом смысле политика Музея кино, на мой взгляд, – дать возможность существования противоречивых концепций, множественности концепций. И только тогда наступает вот тот самый… Это не просто «пусть цветут сто цветов» по Мао. Дело не в этом. Они ведут между собой диалог до сих пор. И в нас уравновешивают что-то.

ЛН: Для вас важно количество человек в зрительном зале?

НК: Это важно и для меня, и скорее, для кассы Музея… Нет, даже когда было и пять, и шесть человек, вы знаете, не было ощущения того, что «провалилось». Иногда нужно время, чтобы какое-то явление культуры вошло в сознание большего числа людей. У нас бывали просмотры, на которых присутствовало действительно пять-семь человек. Конечно, было жалко, что фильм увезут и никто не увидит. С другой стороны, я знал, что эти пять, может быть – те самые, которым это, что называется, «в коня корм», которым это нужно.

И у меня недавно появилось вот такое подтверждение. Ну, одну историю вообще я часто рассказываю, а одну вот сейчас только вспомнил… Был человек, который занимался, как ни удивительно, средневековыми французскими рукописями, и который однажды увидел у нас картину Ромера «Парсифаль». Он понял, что кино не противостоит его профессиональным интересам. Для него это было время отвлечения, он вдруг увидел, что можно делать то, что в миниатюрах этих рукописей. Он ими занимался профессионально, и впервые увидел их претворенными в кинематограф. Кинематограф вдруг наполнился для него его миром. Он говорит: «У меня изменилось отношение к кино, только я очень редко это вижу в кинематографе». Ну все-таки… Это один случай.

Другой случай. Мы показывали «Заставу Ильича». Ко мне подошла молодая женщина и говорит: «Я вам так признательна, что вы показали этот фильм! Я стала мою маму лучше понимать». Вы знаете, это совсем другой подход! Вот если она стала лучше понимать маму, я считаю, что это тоже задача Музея. Я не знаю, там не был полный зал, потому что мы показывали «Заставу» довольно часто, это один из рядовых каких-то просмотров. И совершенно не важно, сколько было зрителей.

Вот если мы не будем снобствовать, с одной стороны, и быть бухгалтерами, с другой, то, может быть, что-нибудь и получится.

Был такой замечательный человек по фамилии Бойтлер, директор кинотеатра «Малая Дмитровка», который брал какой-нибудь фильм Штрогейма «Глупые жены» или «Нетерпимость» Гриффита, или «Носферату-вампир» Мурнау, и писал: «Эксклюзивно. Великий немецкий фильм режиссера такого-то со звездой такой-то в главной роли». К нему приходило десять человек. Неделю спустя… Другой бы снял с проката, но этот оставляет два-три сеанса фильма и выпускает новую афишу под названием: «Вторую неделю в кинотеатре „Малая Дмитровка“ великий фильм немецкого режиссера Мурнау». И так он держит месяц. За это время не только реклама действует на публику – четвертую неделю фильм держится в кинотеатре – но и «сарафанное радио» начинает работать, когда люди передают друг другу. И потом он показывает фильм еще месяц при полных залах, окупая все убытки первого периода.

Это так называемый «закон Бойтлера», который основан на двух вещах. Первая – доверие к тому, что публика сама приведет себя. Она будет расти изнутри. Второе, очень нехитрый рекламный трюк, когда люди начинают думать: «Если держится три недели, значит, стоит посмотреть». Кроме того, значение имела репутация кинотеатра – это артистическое место, куда ходят все передовые художники.

Что делал Бойтлер? Он пускал их бесплатно ночью. Когда сам отбирал из приходящих фильмов свой репертуар. Он допускал начинающих ребят, у которых не было денег. А это были Кулешов и его мастерская, еще не снявшие ни одного фильма; Дзига Вертов и «Киноки», которые стали делать свои первые «Киноправды»; Эйзенштейн со своим «Пролеткультом». Они приходили бесплатно и назвали это «Заячья академия», потому что ходили «зайцами». Он их пускал и в другие часы, если они не могли – были на репетициях, предположим, или на учебных занятиях. А раз так, раз там клубится самая модная артистическая молодежь, определенная часть публики потянется туда уже поэтому. Так он оказал двойную услугу: художникам – показав им хорошее кино, и публике – привадив их тоже к хорошему.

Практика Бойтлера доказывает, что к публике не надо относиться ни с презрением, ни с таким, я бы сказал, наивным боготворением их существующих идолов. Ее можно убедить. Я знаю, что очень многие люди приходили в Музей кино, не зная, что мы показываем, доверяя нашему выбору. У нас было четыре зала, они знали, что в каком-нибудь точно найдут что-то близкое себе.

Конечно, есть потребность в определенного рода аннотациях. Мы должны не просто информировать, мы должны пояснять до того момента, как люди пришли. То есть это, если хотите, предучительская работа. А после фильма нужно время для обсуждения. То есть Музей не может существовать на принципе сеанса – заскочил и выскочил. Должно быть вступительное слово, должно быть обсуждение, чтобы это все потом кристаллизовалось. Просмотренный сон должен у нас улечься, соединиться с нашими чувствами и мыслями.

Но перед этим нужно дать тот минимум не рекламной завлекаловки, а очень уважительно и серьезно – люди разберутся. У нас совсем не такая глупая публика. Им нужно дать тот минимум, как перед курочкой посыпать зернышек, чтобы они поклевали вот эти зернышки и сказали: «Да, это вкусно». И пойдут.

Я не считаю, что Музей кино противостоит Интернету, что сейчас, мол, все можно посмотреть в Интернете. Нет, живое общение с экраном и друг с другом совершенно не противоречит кинематографу на нынешнем этапе. Это абсолютная необходимость. Но Интернет может быть другом, а может быть противником. Если мы в Музее не обеспечим публике чего-то такого, чего нет в Интернете, тогда лучше не затевать.

Дело не только в большом экране. Вы знаете, что самое удивительное? Я все время говорю: люди забывают, что кроме большого экрана… Сейчас тоже есть огромные мониторы, и этого вполне достаточно, чтобы рассмотреть все детали. Но ведь в кинотеатре происходит выключение из быта. Мы в темноте. Это не менее важно, чем то, что это большой экран. Дома мы включены в наш бытовой ритм со всеми телефонами, нуждами и так далее. Мы, фактически, продолжаем жить. Кинематограф оказывается на периферии этого жизненного процесса. В кинозале же мы выключаемся из него. Это очень существенно! Это как в церкви! Ты пришел в церковь, ты отвлекся от повседневности, ты стремишься к вечному. Вот у тебя такой храм. Это может показаться высокопарным, но ты пришел в храм – в храм кино, храм искусства, каким бы обшарпанным он ни был.

Во-вторых, ты находишься в ситуации полусна, особенно если ты не в видеопроекции, а в кинопроекции. Потому что половину времени ты спишь. Там же темнота абсолютная. Обтюратор перекрывает луч, и ты в темноте. Ты достраиваешь воображением не только движение, ты, фактически, достраиваешь весь сон, ты связываешь эти кадры. Дома – ни миллисекунды нет из этой развертки. Твой мозг не только не отдыхает, но и не трудится, он не обладает образным началом.

И третий, очень важный момент: если ты сделал усилие, вырвался из быта и пошел навстречу искусству, то оно пойдет навстречу тебе. В тот момент, когда ты лениво сунул в компьютер диск, и в любой момент ты можешь прервать просмотр, ты, фактически… Это интрижка на стороне, это не брак.

ЛН: Какие-то изменения в законодательстве могли бы облегчить проведение культурологических показов и работу музеев в целом?

НК: Я должен сказать, что, с одной стороны, нам грех жаловаться. Вот при всем при том, как бы мы ни любили ругать себя и нашу действительность, все-таки сохраняется отношение к кинематографу как к искусству. Ни разу нашему Музею не отказала пока ни одна студия, ни одна фильмотека. Нам дают, дают по льготным ценам или бесплатно дают. То есть в данном случае грех жаловаться.

Что касается коммерческих структур и западных, надо сказать, они чудовищны. Я считаю, что должно быть принято общеевропейское, если не общемировое законодательство, которое бы облегчало доступ к сокровищам кино учебным заведениям, киноклубам, музеям и публике. Этого нет сейчас. Сейчас алчность превосходит все мыслимые и немыслимые пределы. Я разговаривал с представителем Европейского парламента, который приезжал сюда, в Москву, по поводу законов… Да, они знают, что некоторые запрещают даже в учебном процессе использовать классику только из-за того, что они ее восстановили, как они считают, реконструировали, предположим, почистили, а то еще и раскрасили, черно-белый фильм, и им, якобы, принадлежат все права, что чудовищно. И я думаю, что рано или поздно такое законодательство будет принято.

Что касается нашего правительства в смысле облегчения жизни музеев… Опять же, это не только про музеи. Если сейчас фонды отказываются покупать материалы за счет госсредств и говорят: «Уговаривайте богатых людей, пусть вам покупают для государственного музейного фонда новые поступления», – это абсурд. Но нынешнее министерство не считает стыдным говорить подобные вещи публично. Естественно, что государству это не так много бы стоило – стимулировать показ не только нашей, но и мировой классики. Но, к сожалению, это не находится среди абсолютных ценностей нынешнего времени.

Олег Шухер: «То, что обращено к душе, должно быть абсолютно доступно и абсолютно бесплатно»[144]

ЛН: Как к вам пришла идея о необходимости воспитания не только кинематографистов, но и зрителей?

ОШ: Вы знаете, было такое замечательное время, когда кино являлось той неотъемлемой частью нашей жизни, без которой трудно было представить ежедневное существование… Слово «воспитывать» очень опасное, и кино вообще не нацелено на воспитание людей. Оно, скорее, нацелено на воспитание чувств.

Понимаете, когда зрители, те же студенты и люди, действительно интересующиеся кино, задают вопрос: «А что режиссер хотел этим сказать?» Или: «Какая мысль раскрывается автором?» – это вызывает недоумение и желание все-таки поправить этого человека. Потому что, ну, мысли – это продукт научной деятельности, головной работы. Все-таки кино обращено, в первую очередь, к чувствам, как любое искусство. Оно должно возбуждать, в первую очередь – не мысли, а именно эмоции, чувства, отзывчивость на происходящее на экране.

Поэтому кино воспитывает, но воспитывает, вероятно, не буквально – некими постулатами, какими-то догмами, какими-то формулировками – а оно воспитывает, давая возможность зрителю наблюдать чужой опыт, чужие проблемы, чужие несчастья, чужие переживания, ставя зрителя вместе с героями в какие-то пограничные ситуации, заставляя их решать вместе с героями подчас непростые задачи и непростые ситуации разрешать. И соучастие зрителя экранным героям – это самое главное. Все остальное, мне кажется, не имеет никакого отношения к искусству.

Конечно, в результате можно говорить о мысли, о философии кино и вообще искусства или отдельного произведения. Конечно, можно говорить о социологических каких-то вещах, о политических вещах, о чем угодно, но если в этом произведении нет чувственного начала, нет прямого обращения к зрительской эмоции, к каким-то природным реакциям, то никакого искусства, на мой взгляд, вообще нет, в этом случае.

Что происходит в сегодняшнем кинематографе, на мой взгляд? Происходит вот что: когда-то Толстой, прочитав Пушкина, точно сформулировал в своем дневнике, и это, как ни странно, очень актуально. Он прочитал повести Пушкина, и они его не очень устроили, ему не понравились повести Пушкина. При том, что он его, естественно, боготворил как замечательного крупного поэта. Но как прозаик… он ему не показался…

И в чем проблема, с точки зрения Толстого? Он сказал, что повести Пушкина «голы как-то». И замечательна следующая фраза, он сказал: «Сюжетная подробность, подробность событий заменяет подробность чувствований». Это было для Толстого очень важно. Подробность чувствований! Не «что происходит», а «как происходит» – вот это всегда занимало Льва Николаевича, как великого знатока человеческой природы, который шел до конца в этом исследовании людской сути.

Вот сегодняшние фильмы, они «голы как-то». Присутствуют сюжет, динамика, есть какие-то необходимые для кинематографа как для зрелища аттракционные трюки, включая современные технологии и так далее, но этой подробности природы чувствования не всегда хватает, на мой взгляд. Есть внешнее правдоподобие, есть внешняя и очень простая, чаще всего, драматическая ситуация – и невероятно однозначные функциональные герои. И это понятно, потому что создателей интересует не психологическая сторона их жизни, их интересует сюжет. Сюжет, в котором действуют раз и навсегда заданные герои. Персонажи выполняют определенную функцию, и не более того. Они не меняются по ходу действия, у них не происходит процесса развития, и так далее.

И когда зритель – мне так кажется, я надеюсь на это, – когда молодой зритель видит кино, которого так мало сегодня стало, но в котором есть неспешность вглядывания в человека, кино, где в центре внимания стоит противоречивость человеческого бытия, неоднозначность, постоянное колебание между добром и злом, которое в жизни любого из нас присутствует… Вот когда это возникает в фильме, мне кажется, зритель, современный молодой зритель – он очень хорошо это чувствует. И он даже отчасти удивлен этому. Потому что он так привык, что кино – это что-то легковесное, динамичное, поверхностное, бессмысленное, где не надо затрачивать чувственное, а важно только следить за сюжетом и за развитием, развертыванием каких-то событий. Вдруг он видит другое. Он видит, что на экране не какой-то условный человек, не какой-то условный герой, а как бы герой, который очень похож на него. Оказывается, он так же может чувствовать, переживать, бояться чего-то, чего-то добиваться, быть противоречивым, быть неоднозначным, быть и плохим, и хорошим. И непонятно, как к нему относиться – он хороший или плохой? Мы его должны жалеть или ужасаться, глядя на него?

Вот когда возникает процесс, возникает работа, душевная работа – почти незаметная – этим и замечательно искусство. Оно, заставляя нас душевно работать, эмоционально затрачиваться… тем самым и воспитывает. Это и есть воспитание. Потому что мы, как правило, всегда сопереживаем – так устроен человек – мы сопереживаем беззащитным героям, мы сопереживаем героям, которые подвергаются какому-то насилию, которых преследуют какие-то враждебные силы, и так далее.

Как мы вообще сохраняем разум? Иногда кажется странным, что люди еще ходят, разговаривают между собой, улыбаются, смеются, и робеют даже некоторые молодые люди, я это вижу. Казалось бы, после такого потока вот этого всего, такого зрелища, которое, собственно, оскорбляет саму суть человеческую и внушает нетвердому сознанию, что все – грязь, все – мразь, все – ничтожество вокруг и все не имеет никакого смысла, и закон здесь только один – закон силы, закон обмана, закон зла… И, казалось бы, уже молодые люди должны совершенно свихнуться, но нет. Все-таки какое-то природное чувство самосохранения в них действует. И поэтому, когда они видят такие фильмы, они становятся чуть-чуть другими и открывают для себя какой-то иной мир.

Потому нам пришла однажды в голову такая неожиданная мысль… Совершенно неожиданная мысль. Наше замечательное учебное заведение ВГИК был придуман и так сформирован, что он опирается, еще со времен Эйзенштейна, Пудовкина, Кулешова, других отцов-основателей, на русскую культуру, на русскую литературу… и не только, кстати, русскую, на всемирную литературу. И Герасимов любил зарубежную литературу, и Бальзака, и Флобера – все это было в обиходе педагогических поисков тех лет. ВГИК опирается на традиции русской культуры, русской литературы, мировой литературы, музыки, искусства в целом, мирового искусства.

Другое дело, что иногда сегодня, когда наша школа существует по этим законам, и мы, и наши педагоги, наши мастера, которые тоже воспитаны в этих традициях и так же воспитывают своих учеников, дальше не всегда, выйдя из стен школы, ребята оказываются востребованы именно потому, что их готовят к иным обстоятельствам. А производство, реальный кинопроцесс, ждет от них совершенно другого.

Недавно я читал один документ – ну, проект документа – который был посвящен дальнейшему развитию кино у нас в России, каким-то перспективам. И что кольнуло, что удивило, что ошарашило, я бы даже так сказал? Что в довольно пространном документе, посвященном дальнейшему развитию киноиндустрии, не было ни разу употреблено слово «искусство». Ни разу! Понимаете? То есть, говорилось о продукте, о чем угодно, но ни разу кино не называлось искусством, и вообще ни в каком контексте это слово не звучало.

Вот это мне кажется печальным. Потому что все-таки кино – затратная вещь. Но оно не всегда – это очевидно – должно восприниматься как некий продукт. Вообще, продукт – это то, что, как вам сказать… то, что развлекает, то, что отвлекает, то, при помощи чего можно убить время. Но если речь идет все-таки о духовной составляющей человека, то здесь слово «продукт» кажется совсем неуместным. «Духовный продукт», на мой взгляд, – такой нонсенс, такая белиберда… Все-таки всегда различались плоть и дух, это были разные понятия, не говоря уж о том, что они часто находились в антагонистических отношениях.

Поэтому то, что связано с духом, мне кажется, должно быть… вообще, должно быть бесплатно, я бы так сказал. Вот сейчас много идет споров… Мне пришла в голову такая мысль об Интернете и о том, что все скачивают. Порой это сильно раздражает, ужасно раздражает, когда студенты кинематографического вуза говорят: «Да-да-да, ну мы это скачаем!» Советуешь что-то посмотреть… «Да-да, мы скачаем!» Хочется ответить:

«Почему „скачаем“?! Можно во ВГИКе, в Большом зале посмотреть на экране. Скачать – это значит на животе дома смотреть кино с ноутбука или как?..» Не всегда это правильно. Тем более, что кино – это искусство, рожденное для залов, а не для индивидуального просмотра…

Кстати, кино, между прочим, оно и стало искусством… то есть, не то, что оно стало искусством – оно заявило себя очевидно, со всей определенностью только тогда, когда был изобретен вот этот вот аппарат Люмьеров, дававший возможность одновременно смотреть. До этого можно было одним глазом, это был индивидуальный просмотр. Но как только возникла возможность проецировать, как только пришли несколько человек, сели в зал и увидели на экране, – с этого момента начинается история кино. Важен момент коллективности как бы… Пудовкин говорил, что кино – коллективное искусство, имея в виду не то, что коллектив делает фильмы, а то, что его восприятие наиболее полноценно в некоем сообществе.

И, действительно, это достаточно сакральное искусство. Смотрите – вы как бы отрешаетесь от суеты, вы входите в темный зал, в кресло садитесь, гасится свет, и в темноте возникают какие-то видения на экране, какие-то фантомы. Вы погружаетесь в какие-то сны, в какие-то фантасмагории. Это здорово вообще! И отказываться… Я, например, студентам говорю: «Как можно от такого богатства отказываться?! Это же аттракцион сам по себе – в темном зале сидеть и дышать вместе с другими людьми, и воспринимать этот фантом, который возникает перед твоими глазами, а уж, тем более, сегодня, когда есть и объемный звук, и хорошее изображение! Избегать этого, исключать это или отвергать это, значит себя обделять! Кино – это все-таки такого рода искусство, понимаете?»

Другое дело, что, возможно, не всегда запах попкорна и пива способствует восприятию. Но все равно кино родилось как сакральное, соборное, если можно так выразиться, искусство. И вот это вот скачивание, оно, конечно, нарушает и, возможно, немножко подтачивает основы искусства фотографического, искусства кино как некоего действа, связанного с собранием многих людей.

Но, с другой стороны, вот что я подумал: мы все время говорим о том, что пиратство, что скачивания… А я пришел к мысли такой, что и хорошо, что скачивают. Потому что, если это некая духовная составляющая, так она и должна вообще бесплатно предлагаться (смеется). По логике. Иначе получается: «Мы хотим, чтобы вы стали лучше, духовнее… но за это надо еще деньги нам заплатить!» Наверное, это неправильно!

Давайте тогда наоборот! Может быть, все, что развлекательное и все, что такое сиюминутное, для отвлечения – можно за деньги себе позволить, понимаете?

Знаете, я могу это даже сравнить с продажной любовью. Сказать: там да, действительно, надо платить, потому что это неправдашняя любовь. Это любовь как бы на час. Это, как сказать, удовлетворение каких-то инстинктов, каких-то нужд. Но если это искреннее чувство, взаимное, то здесь «торг неуместен» (смеется).

Не знаю, может быть, это полная ерунда, что я сейчас говорю, но мне кажется, что надо создать какие-то такие условия у нас в стране и вообще в мире, когда вот этот продукт… то есть, не продукт, а эта духовная составляющая – кино, которое меняет нас, которое помогает нам, которое составляет часть нашей духовной жизни – она должна быть абсолютно доступна и абсолютно бесплатна. Мне кажется, к этому надо стремиться, а не к тому, чтобы зажать, запретить, контролировать…

Как совместить это с невероятной стоимостью кинопроизводства, с необходимостью вкладывания огромных средств, которые должны каким-то образом окупаться, я не знаю… Но то, что обращено к человеческому духу, к душе, должно быть абсолютно доступно и абсолютно бесплатно, мне кажется.

ЛН: А почему подобное изменение в общих тенденциях кино произошло именно в последнее время? Ведь раньше у нас действительно снималось огромное количество того, что являлось произведениями искусства, а не «продуктами». Что произошло?

ОШ: Ну, это обусловлено, в первую очередь, изменением обстоятельств нашей жизни? Мы другие стали. Здесь очень легко проследить, как кино и искусство вообще зависят от миропонимания, мироощущения. Потому что неслучайно неореализм возник после сокрушительной мировой войны. Люди, ужаснувшись, потеряв своих близких, родных, ужаснувшись тому кошмару, который был на нашей планете, когда вся цивилизация оказалась на волосок от гибели, задумались о ценности человеческого бытия, о ценности отдельной личности.

Более того, закончилась мировая война. Тут же возникла угроза ядерной агрессии, холодная война… То есть, было ощущение конечности бытия. И у художников, и у публики… Художники об этом задумывались, они ставили эти вопросы, рассказывали об этом. И публика чутко откликалась, потому что им хотелось вновь вернуться к… к таким, самым элементарным ценностям, понимаете? Стало ясно, что суть человеческая и смысл человеческий, и благополучие человеческое – не в том, чтобы иметь такую машину и сякую машину, такой диван или другой диван, а просто чтобы быть со своими близкими, со своими родными, чтобы иметь хлеб насущный, как говорится, и кров. И этого иногда достаточно, чтобы быть счастливым, понимаете?

И это дают какие-то катаклизмы, какие-то мировые катастрофы. Они вновь и вновь возвращают человека к простым вопросам о смысле жизни. И к простой ценности, которой является сам человек.

И вот, действительно, пятидесятые – шестидесятые – семидесятые годы искусство достаточно гуманистичное. Будь это неореализм или новая волна, все равно – там эстетически, может быть, разные подходы, но вот гуманистический запал, направление какое-то, прицел – он всегда был.

Сейчас же в мире развивается вот это общество потребления, и у нас тоже. Мы хотим потреблять. Мы не хотим созидать, мы не хотим ничего создавать. Мы хотим потреблять. И в обществе потребления, наверное, не нужны и неуместны произведения, которые тебя будоражат и мешают тебе переваривать пищу спокойно.

Ну как так? Я, честно, понимаю нашего обывателя. Ну как – он работал весь день, а потом вечером… Он зарабатывал на жизнь себе, на новый автомобиль, на хороший дом, потому что все это есть у друзей, у коллег. Надо еще съездить за границу отдохнуть – это тоже престижно. И так далее, и тому подобное. И вот в конце трудового рабочего дня или рабочей недели я беру свою семью, свою жену, свое чадо, мы идем в кинотеатр, и там с экрана говорят – за мои деньги! – «Ты неправильно живешь! Не так живешь! Посмотри, ты для чего ты рожден, разве для этого?! Нет, ты же рожден для другого!» Ну, гадкое настроение, отвратительно все. Зачем мне это надо?!

И это понятно с точки зрения сегодняшнего времени. Мне кажется, здесь основная проблема. Это невостребовано! А если и востребовано, то каким-то достаточно узким кругом любителей, настоящих ценителей. А кино все равно, как ни крути, ориентировано на массовые вкусы. Оно не может… оно умрет иначе. Оно не может быть сектантским, понимаете? Киносекты – это самое опасное, к чему мы движемся, мне кажется. Сейчас все скукоживается до какого-то маленького мирка кинолюбителей, кинознатоков, киноманов.

Более того, даже фестивальное движение, которое столь энергично развивается в последнее время, на мой взгляд, это тоже путь сектантства. Мы забываем о зрителе и начинаем сами себя обслуживать. Они не подозревают – те люди, которые вот там вот, за пределами наших фестивальных кинотеатров – не догадываются ни об этих фильмах, ни об этих режиссерах! Об этих наградах на профессиональных соревнованиях. Они живут своей жизнью, смотрят сериалы какие-нибудь или разрекламированные фильмы идут раз в квартал посмотреть, потому что уж слишком все говорят…

На мой взгляд, это опасно для самого киноискусства. Оно придумано, родилось все равно, как площадное искусство. Ну не может… Вот как ты ни крути, мне кажется, оно погибнет, если станет вот таким… узкосектантским.

Невозможно кино привести к обществу филателистов, которые там чем-то обмениваются, этими марками. Нормальному человеку совершенно непонятен этот интерес (смеется). Вот так и мы, киношники. Иногда начинаем друг друга радовать. Вот фестиваль один, фестиваль другой. Вот там премия, вот здесь награда. Все мы друг друга описываем, критикуем, выступаем, какие-то журналы… Но большинству людей до этого нет никакого дела, они ничего не знают и знать не хотят. И кино это на дух не переносят, вот здесь есть опасность.

Что делать с этим, я не знаю. Не знаю, понимаете? Конечно, не хочется каркать и вызывать какие-то невероятные катаклизмы или войны, или что-то, чтобы человек вдруг опомнился и вернулся к себе. Вспомнил, что все-таки жизнь – это очень тонкая материя. Конечно, оно того, наверное, не стоит…

Вы знаете, пусть лучше… Пусть уж лучше ничего не будет, но будет мир, чем какая-то всемирная катастрофа, которая даст мощный толчок развитию искусства. Не знаю, что лучше, не знаю (смеется).

ЛН: А в чем магия кинозала? Что именно дает восприятие произведения в коллективе, бок о бок с другими зрителями?

ОШ: Магия, она потому и магия, что нет формулы. А в чем магия стадиона? Вот представьте себе, вы один на стадионе. Не знаю… Нужно быть сумасшедшим болельщиком, так же размахивать руками, скандировать что-то, когда ты один. Нет, здесь же есть еще, как сказать, энергетический обмен. Мы начинаем как бы дышать одинаково, начинаем смеяться в тот миг, когда возникает что-то… Здесь есть некий момент единения, какого-то единого восприятия.

Неслучайно, кстати… Я думаю, что неслучайно солдатам показывали какие-то фильмы – они влияли на боевой дух. Это знали военачальники – надо показать какую-нибудь картину, например, «Мы из Кронштадта», чтобы народ двинуть вперед, сорганизовать его как-то на какие-то боевые действия. Они чувствовали некую… Причем, все! Не один, а как бы коллективное чувство возникает. Это, скорее, вопрос к психологам. Может быть, это недостаточно даже изучено. Но то, что это есть – безусловно.

Я сам себя ловил много раз на таком ощущении, что, посмотрев картину, даже студенческую, на мониторе, на каком-нибудь компьютере, ноутбуке, потом, глядя на большом экране, я воспринимал ее иначе. Не то, чтобы кардинально все менялось, нет, конечно, но воздействие было совсем иным. Даже не с точки зрения того, что я мог лучше угадать и увидеть детали происходящего, но само по себе воздействие другое с экрана! Ну он облучает иначе.

Это вообще очень интересная история: мне кажется, что весь культ кинозвезды, он похож на поклонение божеству. В каком смысле? Например, фараонов всегда изображали крупнее, чем простых людей. Вот на всяких фресках фараоны, они всегда грандиозные какие-то. А человечки, простые смертные, они мелкие. То есть, божество – оно всегда великое, большое, громадное, немыслимое, несравнимое со мной, простым смертным. Поэтому, когда на большом экране возникали огромные лица, эти глаза, эти ресницы актрисы, конечно… И мы смотрели на нее, как на божество. Она грандиознее, огромнее, величественнее нас намного. И в этом… То есть, это, практически, божество.

Эта крупность, этот объем, который в кинозале – его не заменишь домашним кинотеатром. Не заменишь! Тогда для нас актеры, люди на экране – это почти боги. Поэтому увидеть бога, сошедшего с небес, вот так, в простой ситуации житейской, прикоснуться к платью или костюму божества – это само по себе немыслимое что-то, вообще не укладывающееся в голове.

А когда актер становится меньше нас, тогда и отношение к нему как к обслуживающему персоналу. «Ну, поди, принеси, подай, сделай так, как я хочу, порадуй меня, развлеки меня…» То есть, он начинает обслуживать меня. Если в зале я подчиняюсь его воле, его власти, его величию, то когда он становится маленьким – уже я бог, а он исполняет мои прихоти. Вот, мне кажется, здесь такая штука происходит.

ЛН: Я понял, что артхаусная ориентация части современного кино вызывает у вас опасения. Очевидно, что режиссерское сообщество делится на непересекающиеся подмножества. Как, по-вашему, это фестивальное движение разбивает киносообщество? Или же это сами режиссеры делают?

ОШ: Я думаю, что это делают не режиссеры и не фестивальное сообщество. Потому что все это, опять же, следствие изменяющейся ситуации вообще в мире и вообще в жизни. Это само по себе не может происходить.

Отчего развиваются фестивали? Их развитие, в целом, это замечательно. Почему? Потому что это хоть какая-то возможность увидеть фильмы, поделиться тем, что ты делаешь. И, в конце концов, пусть даже это малое количество зрителей, которые ищут фильмы, которые хотят такое кино, они придут в зал и увидят его. Пусть их немного, но пусть они будут. Это лучше, чем вообще не будет ничего. Поэтому фестиваль – это хорошо в этом смысле.

Другое дело, что опасность заключается в том, что мы как бы подменяем реальную жизнь иллюзией, будто она есть. То есть, я имею в виду, что нам кажется, что кино есть, а его уже нет давно. То есть, мы радуемся… Вот нам по телевизору говорят: «Победа российского кино – фильм „Фауст“ Сокурова!» А это победа лично Сокурова, а не российского кино, вы понимаете? Никакого отношения к российскому кино это не имеет. Я не говорю, что Сокуров не имеет отношения, но это его личное достижение.

Таковы пережитки старого мышления. Режиссер делает кино, получает какую-то награду и говорит: «Это победа всего российского кино». Да, возможно, так раньше и было, поскольку вкладывались какие-то народные средства в кинематограф, он как бы поддерживался партией, правительством и так далее. Это было некое достижение нашей «новой общности человеческой», как это тогда называлось. Сейчас – ничего подобного, это достижение отдельно Сокурова. Поэтому кино, как такового, на самом деле вообще в России нет, строго говоря. Есть отдельные фильмы, есть отдельные режиссеры. Есть продюсеры, они разные, но они есть. Но кино как индустрии или как такой составляющей жизни отечественного общества – его нет, на мой взгляд, по сравнению с тем, как это было еще двадцать-тридцать лет назад. Оно перестало существовать. И таковы обстоятельства этой жизни.

Другое дело, что здесь есть и другой момент, мне кажется, очень важный. Режиссеры… Я вам сейчас вообще еретическую мысль выскажу, ужасную. Но у меня в последнее время возникает ощущение, будто существует такой негласный договор между режиссерами, продюсерами и зрителями. В чем он заключается? В том, что продюсеры и режиссеры давно не хотят делать кино для российского зрителя. А российский зритель давно не хочет смотреть отечественное кино. Они как бы договорились – без войн, без скандалов, без каких-то столкновений и митингов. Одни сказали: «Не хотим мы делать, давайте, мы что-нибудь другое – для фестивалей, для Запада, там нас поймут, а здесь не надо». А другие ответили: «Да, вы делаете „чернуху“, кино, которое нам не нравится, артхаус этот… Мы все равно не будем смотреть!»

Понимаете, ведь происходит странное, на мой взгляд, явление. Слово «кино», особенно «российское кино», все больше и больше приобретает оттенок чего-то ужасного, грязного, непотребного, отвратительного, гадкого и антигуманного.

А кто хочет для зрителя делать кино, тот думает, что зрители – идиоты, придурки, обыватели, им надо показать голую задницу, и они будут ржать, или какие-то анекдоты на грани фола разыгрывать перед кинокамерой. И это другая сторона медали, не менее страшная, на самом деле. Потому что зритель-то умнее намного, он это кино не смотрит, отказывается его смотреть. Вот – беда.

ЛН: А выход из этой беды без войны, без цунами, без извержения вулканов, без катастроф возможен? Или, как Жванецкий писал: «Большая беда нужна – все было бы спасено»?

ОШ: Ну, Жванецкий – он все-таки мудрый человек. Не знаю… Надо пробовать, понимаете? Я все больше и больше прихожу к мнению, что здесь нужно вспомнить Чернышевского, народовольцев первых. У них была «теория малых дел». Пусть сегодня два человека, завтра – три, послезавтра – еще чуть-чуть. Может быть, так стоит… Не знаю.

Я имею в виду – просто менять зрителя. Понимаете, мне кажется, что самое страшное – это то, что молодой зритель лишен настоящего кино сегодня. Лишен просто! Ну вот ему 14 лет, что он видит по телевизору? Допустим, он и телевизор-то не смотрит уже. Что ему предлагают кинотеатры? Что ему предлагает Интернет? Он ищет там шедевры мирового кино? Ну, кто-то ищет, но их мало.

Все равно, кино должно быть адресовано как можно большему числу людей. Оно демократично по своей сути. Это не интеллектуальное искусство. То есть, оно интеллектуальное, но оно – не удел избранных. Мне бы не хотелось совершенно, чтобы кино стало уделом избранных. Как этого добиться? Как повернуть кинематограф в сторону простых человеческих истин? Не знаю. Не знаю и не могу вам дать ответ (смеется).

ЛН: А почему именно кино оказалось едва ли не самым поддающимся влиянию видом искусства? Мне кажется, литература, живопись не адаптировались под вкусы до такой степени. Музыка тоже очень сильно разделилась, допустим, но почему именно кино восприняло изменение зрителей, как догму, и режиссеры охотно встали под эти новые знамена?

ОШ: Ну, во-первых, не все встали под эти новые знамена… Но ведь это очень просто. Потому что, мне кажется, кино стало изготовлять продукт. Это стало бизнесом, вот и все. Поэтому продюсеру важно угадать желание зрителя, важно ему потрафить, важно уловить его настроение.

Вот у нас скоро будет конференция по кинобизнесу во ВГИКе. Там собираются всякие замечательные люди, очень уважаемые кинодеятели, продюсеры и так далее. О чем они там будут говорить, это любопытно. Но мне кажется, что у них… или специально они так, или это уж так их ум устроен, но у них совершенно извращенные, искаженные представления о русском зрителе, на мой взгляд. Например, им кажется, что если молодой человек, ребенок, подсажен на компьютерные игры, то он в кино не пойдет, если там не будет нечто похожего на компьютерные игры… Это неправильно! Он должен идти в кино как раз не за тем, чтобы там опять увидеть компьютерные игры, а за тем, к чему он не может прикоснуться дома на компьютере. Зачем ему идти в кинотеатр и смотреть то же самое? Значит, он должен идти в кинотеатр не за тем, что для него стало привычным, а за тем, что он не найдет нигде. Вот тогда он идет в кино.

А у нас попытки, особенно в последнее время… Вот я смотрю наши последние фильмы – «Август. Восьмого», «Самоубийцы» – это вот все опять такая путаница в головах ужасная. Потому что в испуге, в каком-то желании обязательно затащить зрителя в зал – любого зрителя, любых возрастов – такое смешение всего! Там тебе и мелодрама, и какие-то вещи с компьютерной графикой, какие трансформеры… Там тебе и спецэффекты, и взрывы, и сабельные атаки… Ну, кажется: будет мелодрама – пойдут домохозяйки, будет компьютерная графика – пойдет молодежь. А в результате не идет никто, потому что это такая немыслимая катавасия… Это не коктейль, который хорошо перемешан. Там слои все отдельно, в этом кино. Там слой не превращается в некое новое содержание. Слой так и остается…

Мне кажется, вот здесь ошибка. В кинотеатр нужно идти за тем, чего ты не найдешь нигде. И если у молодого человека возникнет ощущение, что в кинотеатре он найдет то, чего он не найдет в Интернете и в компьютере, вот тогда он и пойдет.

Более того, я считаю, что нам нужно подумать о том, чтобы вернуть эту традицию… Вернее, не то, что вернуть, а просто вырастить как-то в молодом поколении традицию ходить в кинотеатр.

Я еще помню те годы, когда молодежь собиралась по квартирам, в основном. Или в подъездах. То есть, дешевое винцо, где-нибудь на кухне посидеть, потрепаться. Сейчас этого мало, сейчас идем в клуб, в кафе. То есть, возникла традиция, и очень хорошая, на мой взгляд, встречаться где-то за пределами дома. Не дома на кухне собирать друзей, выпивать, трепаться и смотреть телевизор, а идти в клуб или куда-то в кафе, там общаться, там обмениваться новостями, там знакомиться, там заводить какие-то дружеские отношения. Вышли из кухонь, из подъездов молодые. Вот надо нам придумать, как бы сделать так, чтобы они шли в кинотеатры. Чтобы там им было хорошо проводить время. Опять же, я не говорю о том, что это попкорн и пиво – не в этом дело. Но надо создать условия, которые бы сделали модными встречу в кинотеатре. Которые бы вырастили понимание, что сидеть за компьютером и смотреть кино – это отстой, в общем-то. Что это дикость, в этом лучше не признаваться никому. Потому что нормальные люди идут и смотрят с хорошим звуком, на большом экране. Может быть, это должно быть дешевле, может быть, должны быть какие-то скидки.

Вообще, мы совершенно об этом не думаем. Нам нужно сначала их затащить в зал. А потом надо «подсадить» на экран, на поход в кинотеатр, понимаете? Как только возникнет эта мода, возникнет эта привычка, тогда возникнет и новое поколение зрителей. Сейчас этого зрителя нет. Его нет, на мой взгляд.

ЛН: Как руководитель режиссерской мастерской, скажите, как менялся за последние годы уровень студентов? Может быть, с девяностых или с семидесятых, если помните…

ОШ: Да, помню… Абсолютно такая же история происходит и с молодыми людьми, потому что ведь они не прилетают с других планет. У них те же ценности, те же интересы, те же мечты, те же планы, как и у всех. То есть, если раньше все-таки в кино шли для того, чтобы что-то рассказать, что-то выразить, передать свое миропонимание, мироощущение, заниматься искусством, то сейчас многие воспринимают кинематограф и учебу – я не говорю, что все, всегда есть те, кто иначе все видит… Но, в основном, люди идут в предвкушении какой-то очень престижной работы, красивой жизни… Ну, может быть, даже не красивой, а такой занимательной, разнообразной, яркой, которая приносит славу и средства.

Я помню, когда… Я еще был студентом, учился у Хуциева Марлена Мартыновича, и вот он, чуть ли не на первом занятии, посадив нас всех, счастливчиков, которых он взял к себе на курс, начал спрашивать: «Как вы видите свою работу режиссера? В чем она?» Ну, и все, я должен сказать искренне, стали говорить о том, что хотелось бы что-то людям открыть, свое понимание каких-то жизненных обстоятельств, рассказать, о чем ты знаешь и так далее. И вдруг один парень говорит: «Да что вы врете? Вот я пришел в кино, чтобы хорошо зарабатывать!» Ну он это, скорее, из чувства протеста, что, мол, чего вы тут плетете чушь какую-то! Но, на самом деле, все достаточно… не то, что возмущенно, но с некоторым неодобрением отнеслись к его реплике. Думаю, что это было действительно в запале, скорее, чтобы мы уж так сильно хвосты свои не распускали.

Но, тем не менее, действительно: у нас, у нашего поколение, и чуть позже – были какие-то кумиры… Причем, какие?

Это были кумиры с точки зрения своего положения, своего отношения к делу. Были критерии! У нас это были советские режиссеры, такие, как Хуциев, Шепитько, Климов, Тарковский. Это были люди-бессребреники, которые работали не ради денег, не ради славы, не ради каких-то благ или каких-то там подачек со стороны государства в виде орденов, званий и так далее. Они работали вопреки! И на них мы как бы равнялись – подсознательно и сознательно. Опять же, не с точки зрения киноязыка, а с точки зрения позиции в искусстве. «Мы это делаем не для того, чтобы хорошо жить, а потому, что иначе жить не можем. Иначе делать не можем, только так».

Сейчас… Я помню, в те самые застойные годы, в 1978-м, в 1979-м, когда мы пришли на «Мосфильм» на практику, там работали Тарковский, Михалков, Шепитько, Климов. Меньшов снимал тогда «Москва слезам не верит». Жизнь кипела, и был какой-то критерий, какой-то уровень, какая-то шкала. И слово «коммерческое» вообще не существовало, оно было презираемо, потому что все творили большое искусство или, по крайней мере, хотели его творить.

Сейчас в этом смысле поколение более прагматичное. Но в прагматизме есть и некоторая унылость, некоторая тупиковость. Потому что надо начинать с хулиганства. Уверен, почти уверен, что ни Эйзенштейн, ни Гриффит, ни Мельес… Ну, Мельес, может быть, в какой-то степени и думал об этом, но уж Эйзенштейн точно не думал о лауреатстве и о том, сколько он за это заработает. Ему интересно было сочинять, работать с новым средством выражения – с кинематографом, искать, выдумывать, пробовать, рисковать, заводиться, подчинять себе единомышленников. И хулиганить!

Сейчас этого хулиганства мало, очень мало. Надо, мне кажется, начинать вот с таких вещей. Не с мысли: «Как бы мне сделать такое кино, чтобы понравиться продюсеру, который даст мне работу?» – это тупиковый путь, а радоваться тому, что ты что-то такое сочиняешь, придумываешь, вопреки существующим законам, совершенно не собираясь кому-то понравиться или не понравиться. Более того, отстаивая свою точку зрения!

Мне кажется, что из таких «хулиганств», совершенно формальных трюков потом и рождается все. Человек созревает.

Тем более это важно сейчас. Сегодня приходят очень молодые люди. Если раньше считалось, что режиссером может быть только человек солидный… Вот, там, Тарковский в двадцать два года пришел – тоже юный достаточно возраст, но он где-то уже учился, где-то был в экспедиции… Вот двадцать три или двадцать четыре – самый «тот» возраст, когда приходили в кино. Большинство.

Сейчас приходят семнадцатилетние. шестнадцатилетние приходят в кино. Что от них ждать? О чем они нам могут поведать?! Поэтому у них путь один, на самом деле – заниматься формотворчеством пока что, как это делали восемнадцатилетние Козинцев и Трауберг, как это делал двадцатилетний Эйзенштейн. Им еще нечего было, собственно, сказать о жизни, но им нравилось заниматься жонглированием изображения, искать возможности этого языка. И дальше, когда они созрели по-человечески, у них возникло и «о чем говорить».

То есть, я к чему это все? Молодые должны смелее, без оглядки заниматься поисками, заниматься формальными штуковинами. Потому что ждать от них глубины и серьезных смыслов невозможно в шестнадцать лет. Ну, невозможно!

Поэтому, пожалуй, вот это очень серьезное, как говорится, отличие. Люди очень молоды, очень неподготовлены к тому, чтобы, как мы с вами уже говорили, заставить зал дышать в такт изображению.

ЛН: А в действительности, окончив ВГИК, им удается достигнуть этой интересной жизни и высоких заработков?

ОШ: Нет, конечно (смеется)! Конечно, нет! Это беда вообще, понимаете? Все равно, очень трудно в этом смысле людей свернуть с дороги, по которой они идут. Очень трудно. Ну, с одной стороны, это хорошо. С другой стороны, просто иногда горько за них, потому что понимаешь, что их ждет не очень сладкая жизнь.

Все равно, здесь именно желание вписаться в контекст, в струю, потрафить всем, найти свое рабочее место – оно, как правило, и тупиковое тут (смеется). Потому что как раз это-то и неинтересно. К такого рода молодым режиссерам относятся как к дешевой рабочей силе.

Конечно, с огромной тревогой, с опасением относятся к людям, которые ярко себя выражают, потому что: «Чего он там натворит? Чего он снимет?» Но все равно, здесь, наоборот, любой продюсер сразу выделяет человека, который отличается «лица необщим выраженьем». То есть, у него есть индивидуальность, есть талант, самобытность. На вес золота нынче самобытность, талант! Это выражается в каких-то незнакомых, новых проявлениях экрана, чего сейчас очень мало.

Молодые режиссеры нынче такие скучные, такие старики, они такие трусливые… В наши дни нет, на самом деле, смелого кино. Кино наше, большое кино, совершенно отказалось от социальной тематики, совсем! Этого нет напрочь! Я уж не говорю о политических каких-то вещах. Тут вообще табу! А может, если бы были острой социальной или политической направленности фильмы – пусть спорные, пусть неоднозначные, пусть по-разному заряженные – но, возможно, это бы и привлекло зрителей.

ЛН: Вы говорите, что у кино нет воспитательной функции. А есть ли него какие-то функции и задачи? Какие цели, функции и решаемые задачи преследует искусство в целом?

ОШ: Мне кажется, что искусство, все искусство всех времен и народов, и кино, в том числе, если мы считаем кино искусством (что, на самом деле, спорно), столетиями занимается только одним простым вопросом: каков смысл человеческого существования, бытия, зачем человек рождается, зачем он приходит в этот мир, страдает, мучается, влюбляется, изменяет, геройствует и уходит, подчас бесследно, но спустя сто или двести лет он… Вот каков смысл? В чем затея? В чем замысел? Мне кажется, что в той или иной мере, в разных стилистиках, в разных художественных манерах, но все художники подсознательно, сознательно, как угодно, но пытаются найти ответы на эти вопросы.

Я не думаю, что есть один-единственный ответ. Их множество. И этот ответ никогда не будет окончательным, пока жив человек. И всякие новые поколения будут биться, задавать эти вопросы: зачем я пришел в этот мир, каков замысел, и как мне его угадать, и как мне его воплотить?

Пожалуй, это и есть главная задача искусства – все время пытаться помочь тебе ответить или, может быть, даже сформулировать эти вопросы. Наверное, так: сформулировать, кто еще не сформулировал, а кто сформулировал, тому помочь искать ответы. Быть хорошим собеседником, быть поводом, быть стимулятором дальнейших размышлений, споров или диалога. Вот, пожалуй, мне кажется, наиболее важная задача искусства. Единственно важная задача искусства, не исключающая и других задач!

Например, я также считаю, что немаловажной задачей искусства является психотерапевтическая функция. То есть человек, глядя на экран – ну это известно, да? – не только художник освобождается от каких-то своих фобий и комплексов, когда делает кино, но и зритель освобождается от агрессии внутренней, комплексов или фобий, наблюдая экранное произведение. Я считаю это очень существенной задачей искусства и кино, в том числе.

Есть и функция развлекательная, конечно. Неслучайно кто-то назвал Голливуд, и это название до сих пор вполне уместно, «фабрикой грез». Грезы, сны – не последнее в жизни человека. Они могут быть разными, эти сны. Это та подсознательная, параллельная жизнь, которой живет каждый человек. И это тоже, наверное… без этого нельзя. Поэтому, как ни крути, без кино, наверное, жить будет трудно.

ЛН: Почему небесспорно то, что кино является искусством?

ОШ: Потому что оно родилось как балаган, как аттракцион, как технический фокус. Вообще, о кино долгие годы не говорили как об искусстве. Оно началось с опытов, технических опытов, по сути. И дальше этот фокус стал использоваться, чтобы оживить человечков. Где? На рынке, на ярмарке. Для кого?

Для городского плебейского люда с не очень высокими вкусами, устремлениями, чаще всего – безграмотного. Чем проще – тем лучше, так сказать.

Более того, кино стало возникать как искусство значительно позже, это известно – с Гриффита и так далее. Поэтому «первородный грех» свой оно сохраняет до сих пор.

Вся история кино, с моей точки зрения, это мучительная попытка превратить балаган и аттракцион в искусство. И приходили люди… Кино, с моей точки зрения, вообще стало претендовать на звание искусства, когда в него пришли люди, которые знали толк и были воспитаны на «старших искусствах», что называется, на настоящих – музыке, литературе, живописи и так далее. Когда в кино пришли такие мастера, как Гриффит и Эйзенштейн, люди энциклопедических знаний и широкой художественной образованности. Они свой багаж привнесли в кинематограф, и он начал становиться искусством.

Сейчас эти люди ушли вообще, понимаете, из кино (смеется)! В кино теперь малограмотные, вообще-то. И вся дорога, весь путь кинематографа – это доказательство и попытки утвердить, что он равный среди равных, что кино – искусство такое же, как музыка, живопись, литература, архитектура, скульптура. Доказать, что оно в этом ряду.

И, по сути, это удалось. Потому что в кинематографе были великие художники, такие, как Антониони, Бергман, Феллини, Тарковский. У них, практически, получилось это сделать. Но с их уходом кино стремительно возвращается на круги своя, оно становится все больше балаганом, зрелищем, аттракционом, бежит от поиска смыслов… Оно вышло из сферы духовной деятельности человека, стало средством релаксации, развлечения… Это печально. Но, может быть, все еще впереди, не знаю…

Евгений Цымбал: «Моя задача – рассказать правдиво и объективно о людях, которые того заслуживают»[145]

ЛН: Евгений Васильевич, как вы попали в кино?

ЕЦ: Это был долгий и извилистый путь. По первому образованию я историк, специализировался на социологии, писал диплом «Социальная природа и функции средств массовой коммуникации».

А потом писал диссертацию по Маршаллу Маклюэну – был такой замечательный канадский ученый, которого называли «первым медиафилософом». Он построил концепцию развития человеческого общества, исходя из уровня прогресса средств связи. То есть в чем-то это отдает марксизмом, но здесь нет никаких столкновений классовых сил, а имеет значение уровень развития средств связи.

У Маклюэна есть удивительные книги – например, главный его труд «Understanding media» или очень интересная книжка, которая называется «The Medium is the Message», то есть, средство доставки информации – само по себе уже послание. Потом, у него есть «Механическая невеста: Фольклор постиндустриального общества». Довольно много трудов.

Это был филолог, который занимался Китсом, Кольриджем и так далее, а потом увлекся философией. И вот он пришел где-то еще в конце пятидесятых годов к удивительным выводам, которые совершенно оправдались и состоялись сегодня. Например, он говорил, что с помощью телевидения мир превращается в глобальную деревню – все знают все обо всех, но не очень точно и, как правило, неправильно. Вот что это такое? Это зеркальное, так сказать, отражение нынешнего состояния умов большей части человечества. Во всяком случае, тех людей, которые регулярно смотрят телевизор.

Он же говорил, что телевидение – довольно страшная вещь, это правительство у вас в доме, оно незаметно и постоянно воздействует на вашу психику и трансформирует ее. То есть, промывает мозги, делает из вашей психики послушный, угодный власти механизм. Сейчас мы живем именно в таком обществе.

А потом у меня были проблемы с КГБ, и я вынужден был оставить социологию. В те времена, чтобы работать с социологической информацией, которая вся была закрыта и вся имела какие-то уровни секретности, нужно было получать допуск – допуск по форме № 1, по форме № 2, по форме № 3 и так далее. Меня лишили всех допусков. Иными словами, я потерял возможность заниматься социологией.

Я вынужден был уехать из Ростова и отправился в Питер. Это был конец 1973-го – начало 1974 года. Там работал очень интересный философ – Борис Фирсов, автор книги «Социология телевидения». Мы с ним встретились, поговорили. Я ему дал прочитать то, что сам пытался сочинять, он сказал, что все это интересно, и он хотел бы взять меня в аспиранты, но как я себе представляю это чисто организационно? Я ему рассказал, что у меня были проблемы с КГБ. Он выслушал меня и сказал: «Если у вас были проблемы с КГБ, то вас никогда не примут в партию. А у беспартийного нет никаких шансов защититься по социологии. Поэтому подумайте хорошенько и, может быть, вам стоит выбирать другую стезю». Я ему за это был очень благодарен: я понял, что надо искать что-то другое, поскольку путь, которым я шел прежде, оказался бесперспективным.

И вот я пытался как-то зацепиться в Питере, но у меня там не было знакомых, не было друзей, не было никаких родственников. Ничего не получилось. Я перебрался в Москву, здесь у меня жил старший брат. Он старше меня на девятнадцать лет. Здесь была у меня и тетушка, потому я в конце концов зацепился.

Но потом у меня заканчивались деньги, и надо было искать средства к существованию. Я подумал: а чем бы мне хотелось заниматься? Больше всего мне нравилось смотреть кино. И меня мучило любопытство: как же его делают? Я поделился этими мыслями с братом, а он сказал: «Да, Господи, пойди на „Мосфильм“. Там, как правило, нужны люди, которые работают в массовке. Поснимайся, посмотри – просто для того, чтобы понять всю эту киношную кухню».

И я пошел на «Мосфильм», но в массовке мне сниматься не очень хотелось. Там на проходной висел такой большой стенд и были все отделы, телефоны, начальники. У некоторых из них от руки были дописаны фамилии, имена. Я подумал: ну, наверное, надо звонить в отдел кадров. Позвонил, сказал: «Вот я хочу работать на „Мосфильме“…» Мне задали один вопрос: «Образование?» Я ответил: «Высшее». «Не надо», – и повесили трубку.

Действительно, «Мосфильму» нужны были сантехники, грузчики, слесари, токари, укладчики асфальта и тому подобные сотрудники.

Тогда я решил, что должен что-то придумать, то есть срежиссировать эту ситуацию в собственной жизни, потому что второго случая может не представиться. И я позвонил начальнику производственного отдела. Трубку взяла, естественно, секретарша. Я сказал таким внушительным голосом: «Соедините меня с Петром Максимычем». Она говорит: «А кто это?» «Это Цымбал». Дальше я слышу в телефоне: «Петр Максимович, вам какой-то Цымбал звонит». Он спрашивает: «А кто это?» Она говорит: «Понятия не имею, но голос внушительный». Он сказал: «Соедини».

Я стал с ним говорить: «Петр Максимович, я слышал, что у вас лето, а летом не хватает людей для работы в экспедициях». Он сказал: «Ну да, в общем, есть такая проблема». Я говорю: «Вот у меня есть очень хороший парень, который хотел бы поработать в кино, попробовать, там, то-се». Он говорит: «А какое у него образование?» Я говорю: «Высшее, и не кладите трубку! Надеюсь, что и у вас тоже высшее!» Он ответил: «Да, ну хорошо. А где этот парень?» Я говорю: «На проходной. Закажите пропуск».

Он заказал пропуск, и я прошел к нему. Он говорит: «Ты когда-нибудь работал в кино?» Увидев меня, он сразу перешел на «ты»: «А кто, – говорит, – за тебя звонил?» Я говорю: «Никто, я сам». «А ты когда-нибудь работал в кино?» «Никогда. Но я убежден, что у меня получится». Он посмотрел на меня и сказал: «А ты наглый». Я сказал: «Я не наглый, я умный» (смеется).

В общем, действительно меня взяли на картину самым младшим администратором. Это был июнь 1974 года. Зарплата у меня была девяносто пять рублей. Жить на эти деньги было совершенно невозможно, поэтому я устроился и на другую работу – по вечерам трудился в церкви, где в это время был цех фабрики «Большевичка», на которой шили мужскую одежду. В частности, рубашки. Эта церковь – во Втором Вражском переулке – знаменита, прежде всего, тем, что в ней Чехов венчался с Ольгой Леонардовной Книппер. Но в середине семидесятых там был цех, где из полистирола делали такие пластиковые защелки для упаковки рубашек. Я зарабатывал там по вечерам больше, чем на «Мосфильме». Это мне позволило как-то выжить.

Первое задание в кино у меня было замечательное. Мы снимали фильм, который назывался в производстве «Да здравствует цирк!», а в прокат он вышел под названием «Соло для слона с оркестром». Когда я пришел на студию, директор посмотрел на меня и сказал: «Ну что, товарищ Женя, утомленный высшим образованием, поехали в цирк!» Мы поехали. Директор держался немножко в стороне, потому что там лошади, верблюды. И в какой-то момент один из верблюдов просто нагадил здоровенную кучу в трех метрах от нас. И мне директор тут же сказал: «Надо убрать, товарищ Женя! Помнишь рассказ Джека Лондона „Мексиканец“?» «Конечно, помню, – ответил я. – Почему не убрать, если это нужно для революции?» Его удивило, что я знал этот рассказ.

Я взял большой совок, взял веник, сгреб это дело, поднес к лицу директора и сказал: «Куда убрать?» Больше он мне таких заданий не давал.

Когда мы вернулись на студию, он сказал: «Мы будем снимать джигитов Тугановых, у них очень хорошие и дорогие лошади. Их надо перевезти из старого цирка в новый цирк. Они соглашаются их перевозить только на фирменных повозках. Вот узнай, где есть такие, как и что, и перевези их к такому-то числу.

Я сажусь за телефон и начинаю, как следователь, выяснять, где есть фирменные скотовозки или повозки для дорогих лошадей. Узнаю, что в Советском Союзе восемь подобных автомобилей, которые выпускала компания «Мерседес», и два из них сейчас где-то в Италии, два из них – на Хреновском заводе в Воронежской области, два – в Ростове-на-Дону и два в конноспортивном клубе ЦСКА.

Дальше, значит, я связался со всеми этими местами, съездил туда, составил огромный и точный график, где и когда какая машина будет. Выяснилось, что те две, которые находились за границей, в это время будут в Москве. Они принадлежали конному заводу в селе Успенское под Москвой – это такое престижное очень место на Рублевском шоссе.

Я договорился. На всякий случай, для подстраховки, я договорился и на Московском ипподроме. В нужный день приехали две потрясающие машины, у которых внутри были такие мягкие стойла, как диваны из оранжевой прекрасной кожи. Были такие специальные подбрюшники, типа гамаков, чтобы лошади при движении не стояли на ногах, а как бы висели и не могли бы повредить себе ничего при резких маневрах. Но ноги не отрывали от земли, потому что, если у них отрываются ноги, они чувствуют себя неуверенно. И перевезли вот этих животных. Собственно, это и стало приемным экзаменом для работы администратором.

Мне предрекали карьеру хорошего замдиректора, будущего директора, но я хотел более творческой работы, а потому перешел в ассистенты режиссера. Это было очень трудно, но такая профессия в те времена считалась чрезвычайно престижной. Вообще, попасть на «Мосфильм» тогда – какое-то немыслимое дело.

И меня взяли на картину «Восхождение», где режиссером была великая Лариса Шепитько, но куда никто не хотел идти работать, поскольку фильм должны были снимать в течение трех с половиной месяцев на зимней натуре, а экспедиция – в город Муром Владимирской области, где есть было абсолютно нечего. В гостинице, куда нас поселили, на завтрак давали жареную кильку с овощами. Все овощи были мороженые, и питаться этим было невозможно. На обед давали щи с килькой, а на ужин была килька, жаренная без овощей. То есть, половина съемочной группы уехала оттуда с язвой желудка.

Работать там было очень тяжело. Шепитько – человек невероятно талантливый, но очень сложный. Про нее говорили, что она единственная женщина – великий режиссер, но она больше мужчина, чем весь «Мосфильм» вместе взятый. Во всяком случае, когда она была в сердцах, то всю группу бил колотун, потому что она всех доводила до истерики. Высказываться она могла такими тирадами, от которых вообще кровь леденела в жилах.

Но, тем не менее, я как-то прижился на этой картине. Началось с того, что я внимательнейшим образом прочитал сценарий и роман «Сотников» Василя Быкова и сделал выписки, характеризующие все предметы, которые упоминаются в сценарии и в романе. Для себя… Потом пошел в Библиотеку Ленина и стал как-то исследовать этот вопрос: какая была домашняя утварь, занавески, чугунки…

Для меня, например, стало откровением, что в немецкой армии не было ни одной блестящей вещи. То есть, все, что было формой, техникой, оружием, все было, как говорят оружейники, «заматовано», чтобы ничего это не блестело, не демаскировало войска.

Там было два замечательных художника – Юрий Ракша и Валерий Кострин. Ракша до этого сделал фильм «Дерсу Узала», который получил «Оскара» (не художник, но фильм получил и режиссер Куросава), а Кострин сделал «Белое солнце пустыни», «Звезду пленительного счастья», то есть тоже высочайшего уровня мастер.

И вот вся группа уезжала в экспедицию 5 января. Я поехал 2-го. Там было написано, что партизанский отряд… Вообще, события романа «Сотников» происходят зимой 1941–1942 года. И описанные партизанские отряды состояли, в основном, из евреев, коммунистов и людей, у которых кто-то был в Красной армии, или которые уже как-то столкнулись с немцами, с насилием и вынуждены были бежать, скрываться в лесах. Значит, это были голодные, плохо одетые, плохо вооруженные люди, которым приходилось в этих лесах очень и очень несладко. И, как написано в повести, они там едят хлеб, это был хлеб пополам с непромолотым зерном, мякиной, чуть ли не древесной корой.

Я приехал в Муром, первым делом отправился на элеватор, взял там мешок зерна, мешок мякины, какой-то мучной пыли, а потом отправился на хлебозавод, объяснил, какая задача передо мной стоит, и мы стали выпекать хлеб из этого состава. В конце концов получили хлеб, более похожий, извините, на коровьи блины, чем на продукты питания.

Когда приехала Шепитько, я принес ей то, что получилось. Она посмотрела и спросила: «Что это?» Я ответил: «Это хлеб зимы 1941–1942 года». Она так взглянула на него с подозрением и спросила: «А есть его можно?» Я сказал: «Ну, я, во всяком случае, пробовал и остался жив». Она взяла этот каравай, понюхала, отломила кусок, пожевала, потом с отвращением выплюнула и сказала: «Вот это они у меня и будут жрать», – имея в виду актеров, естественно. И действительно, на съемке она дала им это и сказала: «Ешьте».

Там еще было зерно в котелке. Кто-то из артистов пробовал и пожаловался, что у них пломбы полетят. Шепитько сразу взъярилась: «Ах, вашу мать! А что, в 1941 году о пломбах думали?! Думали о том, как жизнь человеческую спасать, собственную жизнь, а не о дантистах и не о пломбах!» Дальше, действительно, как миленькие, все ели этот хлеб и даже просто зерно.

С Шепитько я работал – очень было тяжело, безумно тяжело. Но зато потом она мне сделала такую рекламу, что меня сразу же стали буквально «тащить» на несколько фильмов. С ее подачи я оказался у Эльдара Александровича Рязанова, к которому попасть считалось очень почетно, и я благодарен судьбе, что мне довелось работать с ним. Это был фильм «Служебный роман». Я его очень люблю. Он и поныне, кстати, замечательно смотрится, почти не постарел, хотя жизнь нашей страны сильно изменилась.

Потом я с Рязановым работал на «Вокзале для двоих», на «Жестоком романсе», на фильме «Дорогая Елена Сергеевна», делал озвучание на «Старых клячах» и помогал ему на фильме «Карнавальная ночь-2». И Эльдар Александрович первым поверил, что из меня может получиться режиссер, он взял меня к себе на Высшие режиссерские курсы в свою мастерскую, хотя я, так сказать, не во всем оправдал ожидания, поскольку мастерская была комедийная, и я должен был снимать комедии. Мне же те комедии, которые я снял, не очень, скажем честно, нравились, я хотел чего-то другого. Но Эльдар Александрович проявил мудрость, не стал меня ломать. Он только говорил, что это трудный, сложный, часто неверный путь, но все зависит от вашего трудолюбия, упорства, ну, и таланта, если таковой есть. Учился я у него с 1983-го по 1985 год.

Административная команда, работавшая на картине «Восхождение», во главе с директором Вилли Геллером перешла на фильм Тарковского «Сталкер». Однако, поскольку я был ассистентом и мои функции нужны только в подготовительном периоде и во время съемок, то до начала этих процессов меня отправили на «Служебный роман», пока группа довольно долго завершала выбор натуры, согласовывала сценарий… Это было летом и осенью 1976-го.

Работая на «Служебном романе», я уже делал какие-то сметы, читал сценарии, делал выписки по поводу реквизита – я был ассистентом по реквизиту. Мне кажется, это более творческая работа, нежели ассистент по актерам, потому что там нужны дипломатические качества характера, что скорее свойственно женщинам. А в работе ассистента по реквизиту нужно умение придумать, найти и обеспечить наличие на съемках тех предметов, которые ты считаешь нужным, и в этом больше творчества. Естественно, ты должен все координировать с режиссером, с художником. Но я всегда говорю, что мне везло с художниками.

А на «Сталкере» вообще была невероятно интересная работа, потому что там были очень хорошие художники. Поначалу был Александр Бойм, дальше появился Сергей Петрович Воронков, с которым я работал на «Служебном романе». Потом там был Шавкат Абдусаламов, великий художник, сделавший картину «Агония» с Элемом Климовым. Потом был Рашид Сафиуллин – замечательный художник из Казани, работавший у Тарковского на «Гамлете», и очень опытный мосфильмовский художник-декоратор Владимир Фабриков.

Ну, а операторами были гениальный Гоша Рерберг, потом Леонид Иванович Калашников – тоже блистательный мастер – а потом Александр Княжинский, который, собственно, и снял тот «Сталкер», который мы сегодня видим. Так что мне было у кого учиться.

После «Сталкера» Вилли Геллер перетащил меня на фильм Михалкова «Обломов»… Между первым и вторым «Сталкерами» я работал у Лотяну на картине «Мой ласковый и нежный зверь», а потом на фильме «Тот самый Мюнхгаузен» с Марком Захаровым, где тоже было очень интересно.

Дальше я стал работать еще и как второй режиссер. Обязанности второго режиссера я частично выполнял еще на «Сталкере» вместе с Марианной Сергеевной Чугуновой.

ЛН: А как так вышло, что группа с «Восхождения» перешла на «Сталкер»? Такие вещи практиковались в то время?

ЕЦ: Там, главным образом, административная часть была передана. Как правило, у каждого директора своя команда. У каждого режиссера – свои ассистенты. Кино – это профессия, требующая умения ладить с другими людьми. Без нормальных человеческих отношений работать невозможно, и очень многое зависит от команды, от того, насколько ты можешь доверять коллегам, которые трудятся рядом с тобой. В административной группе это люди, которые обеспечат все необходимое к моменту съемок. В очень большой степени это относится и к профессии ассистента.

Меня изначально взял под свое крыло директор Вилли Геллер, а потом уже меня и режиссеры-постановщики звали, искали, приглашали. Я работал с Михалковым, с Худяковым, больше всего – Рязановым. С Михалковым я поработал немало, пришел в самом конце фильма «Пять вечеров». Потом работал на «Обломове», потом я работал на «Родне»…

ЛН: Но давайте вернемся к «Сталкеру», к самой загадочной и сложной ситуации в его истории. Существует мнение, будто между Рербергом и Тарковским был вовсе не конфликт, а сговор. Фильм сначала не пошел, и режиссер хотел переснять материал полностью, но это бы никто не разрешил сделать. Новую пленку проще было получить, признав все снятое браком, и Рерберг согласился, в каком-то смысле пойти на заклание. Это так?

ЕЦ: Вы знаете, сейчас существует много версий, в том числе и самых диких. Я не думаю, что это правда. Уход Рерберга был неожиданным и непроизвольным. У них постепенно портились отношения, и в какой-то момент это вылилось в открытую ссору, где Тарковский очень неприятно высказывался о Рерберге. Тот тоже, соответственно, за словом в карман не лез. Там был постоянный брак, в котором Тарковский обвинял Рерберга. И эту ситуацию подогревала Лариса Павловна Тарковская. Рерберг был уволен Тарковским с картины, и они разошлись навсегда.

На самом деле причина, прежде всего, в том, что Тарковский не знал, как ему самому снимать этот фильм. Он внутренне не был готов к этой картине. Он вообще не хотел снимать «Сталкера». У него ведь даже в «Мартирологе» есть фраза о том, что «из этой вещи (из «Пикника на обочине») мог бы получиться хороший сценарий для кого-нибудь». И себя Тарковский видел, прежде всего, соавтором сценария и художественным руководителем фильма, который будет делать кто-то другой. Сам он внутренне к этой картине готов не был. А учитывая, что главный персонаж – Рэдрик Шухарт – был человек активный, жестокий man of action, двигающий сюжет своими поступками, своим поведением, Тарковскому он внутренне оказался чрезвычайно неблизок. Но понимание этого пришло к режиссеру лишь в конце первого года. У гениев тоже бывают ошибки.

Осенью, когда был большой перерыв в съемках «Сталкера», Тарковский сказал Аркадию Стругацкому: «Чтобы я этого бандита больше в сценарии не видел!» В результате главный герой и этого фильма стал иным – типологичным для картин Тарковского. Все центральные персонажи фильмов Тарковского – это мужчины, которые внешне в значительной степени лишены внешних примет мужского поведения. Это очень рефлексирующие, очень переживающие и очень неуверенные в себе люди. Люди, которые не только пытаются разрешить проблемы, возникающие в связи с какими-то внешними событиями, но которые занимаются поиском самих себя в этой ситуации. Такие герои Тарковскому близки. Потому, когда они со сценаристами сделали Сталкера таким, этот персонаж тоже стал в значительной степени отражением внутренней человеческой сути самого Тарковского, и ему стало более или менее понятно, как снимать эту картину. После этого она снималась уже без особых проблем.

Я называю это «третьим „Сталкером“». «Второй „Сталкер“» – это была попытка снять кино с Леонидом Ивановичем Калашниковым и Шавкатом Абдусаламовым. Но она оказалась кратковременной, продлилась около месяца, и дальше у нас ушла натура. Там возник конфликт между Ларисой Павловной Тарковской и Абдусаламовым, который очень быстро завершился тем, что Шавката тоже уволили. После этого Леонид Иванович сказал, что без художника (они работали с Абдусаламовым на «Агонии») он снимать не хочет и не будет.

На этом съемки были остановлены. Последовал полугодовой перерыв, где очень многое решалось, уточнялось, трансформировалось. И фильм стал совершенно другим. По изобразительным средствам, по декорациям итоговый «Сталкер» очень похож на то, что было в начале, образы Писателя и Профессора изменились малозначительно, но главный герой стал собственной противоположностью. Вместо человека действия он превратился в человека сомнения, который ищет какую-то истину для себя и пытается ее преподнести другим.

На «Сталкере» у нас некоторое время был вторым режиссером Николай Досталь – очень хороший режиссер, сейчас получивший заслуженное признание. У него есть замечательные фильмы – «Облако-рай», сериалы по Варламу Шаламову, «Штрафбат» по Володарскому, «Мелкий бес», «Маленький гигант большого секса». В общем, достаточно профессиональный и очень талантливый человек. Коля, вырос, практически, на «Мосфильме», потому что его отец был режиссером-постановщиком и погиб на съемках. Его старший брат пошел на студию, чтобы как-то зарабатывать деньги, а Коля в те времена был при нем. То есть, Николай знал всю эту мосфильмовскую «кухню» с младенческих лет.

Работа второго режиссера – это работа организатора и координатора съемочного процесса. Если искать какие-то военные аналогии, это работа начальника штаба. Это труд человека, планирующего операцию.

Коля был очень хороший второй режиссер, но он пытался заставить Тарковского как-то более ответственно относиться к фильму. Досталь составлял календарно-постановочный план. Это было его прямой обязанностью. Тарковский, приходя на студию, снимал с доски этот план, делал кислое лицо и выбрасывал в урну. Коля терпеливо каждый день делал это по новой.

А Тарковский в это время делал «Гамлета» в театре «Ленком». Вокруг этого была атмосфера… чрезвычайного трепета – «вот гений делает спектакль»! Я не смог посмотреть эту постановку, он прошел, по-моему, около десяти раз, и у Тарковского всегда был гигантский список «нужных людей», которые приглашались. Попасть было очень сложно.

Спектакль просуществовал до конца мая, а премьера была в конце января. И даже во время съемок Тарковский первое время ездил в Москву перед каждым спектаклем, чтобы вносить какие-то поправки, а потом выходить на аплодисменты. В общем, к концу мая спектакль ему разонравился, и он попросил Марка Захарова его снять, что и было сделано.

Но поначалу спектакль его увлекал гораздо больше, чем фильм. Тарковский думал, что он быстро снимет эту авантюрную картину с напряженным сюжетом, заработает деньги и сбережет силы для более классического фильма. Тарковский не очень высоко ценил Стругацких и не считал их равновеликими себе. Он думал о театре, о фильмах по Томасу Манну, по Льву Толстому, Бунину, Достоевскому – вот был круг его интересов. А сценарий Стругацких – это было средство заработать деньги.

И когда он начал делать фильм «Сталкер», то возник конфликт, которого, я думаю, сам Тарковский ожидал менее всего. Конфликт между Тарковским-режиссером, художником и Тарковским-человеком, который хотел быстро сделать проходную для себя картину. Вот это и стало источником всех проблем и конфликтов. Внутренне он не был готов к этой картине, и возникали сомнения. А признаться в том, что он не готов, он не хотел и не мог ни другим, ни себе. Все это послужило источником дальнейших проблем, а их возникло великое множество: немало эпизодов переснималось десяток раз – одни и те же эпизоды в одних и тех же интерьерах. Что-то чуть-чуть менялось, менялось движение камеры, менялась оптика, но это были одни и те же сцены.

Когда начались съемки, Тарковский был очень увлечен декорированием площадки. Вот, допустим, сидит он рядом с камерой, на кране сидит Рерберг. Рерберг говорит: «Чего-то пустовато по переднему плану, надо бы сюда чего-нибудь положить…» Я отвечаю: «У меня есть большой моток ржавой проволоки». Рерберг восклицает: «Вот! То, что надо. Тащи сюда!» Я тащу, укладываю по переднему плану. Гоша говорит: «Ну, вроде, можем снимать?» Тарковский произносит: «Давай-ка, теперь я посмотрю». Ссаживает Рерберга с крана, залезает, смотрит и говорит: «А вот там, значит, что-то… какие-то камни голые. Туда надо мху положить». Мы ищем мох, кладем туда. Он говорит: «А вот слева хорошо бы, кустик такой сделать и какие-то колоски».

Значит, артисты давно готовы, директор спрашивает: «А почему не снимаем?» Тарковский делает вид, будто он не слышит вопроса. Досталь говорит: «Ну, может быть, мы все-таки что-нибудь снимем?» Тарковский раздраженно отвечает: «„Что-нибудь“ я снимать не буду. Я буду снимать только то, что мне нужно».

И, в общем, кончилось это тем, что через десять дней Коля получил предложение от Басова, с которым он до этого работал вторым режиссером и который очень высоко ценил его организаторские способности, перейти на картину по Булгакову «Белая гвардия». Коля пришел к Тарковскому и сказал, что вот, он получил такое предложение. «Как вы на это смотрите?» Тарковский охотно его отпустил.

А у меня в этот момент случился эпизод тоже совершенно неожиданный. Когда мы снимали приход наших героев в здание электростанции, то в первом варианте не Сталкера били, а Сталкер бил Писателя и давал подзатыльники Профессору. Кстати, в том варианте у Профессора была не шляпа, а кепка. И когда мы были готовы к съемкам, Кайдановский дает подзатыльник Гринько, у того с головы слетает кожаная кепка, падает на землю, а на земле была дырка, которая уходила в недра электростанции, в подземелье, где текла вода. И вот эта кепка падает вот в эту дырку и проваливается… Три дня готовили этот эпизод, репетировали, он четыре минуты длиной… Что делать?

Значит, я раздеваюсь, ныряю в этот самый подземный ход и плыву туда, под здание электростанции, нахожу ощупью в мутной воде эту кепку, вытаскиваю ее наружу… Вода была – градусов шесть, наверное. Отдаю. Ее там как-то промокают, высушивают, надевают на голову Профессору, и мы снимаем эпизод снова. После чего Тарковский подозвал меня к себе и сказал: «Женя! Я категорический противник всякого героизма на съемках! Поэтому стройте как-то работу так, чтобы не было нужды проявлять героизм и совершать подвиги».

И тут же он предложил мне работать вторым режиссером. Примерно два с половиной месяца я работал вторым режиссером на этой картине. Естественно, с участием Маши Чугуновой, которая занималась актерами и была в непосредственном контакте с Тарковским.

Потом, в августе, я имел неосторожность поссориться с Ларисой Павловной, и в тот же день был отставлен. У нас появился другой второй режиссер, который продержался где-то чуть больше недели, после чего был изгнан. Далее назначили еще одного нового второго режиссера – это был некто из окружения Ларисы Павловны, прислуживавший ей по всяким бытовым делам. Он был изгнан еще быстрее, поскольку организация съемок – это не умение добыть какой-то дефицитный продукт через «задний выход» в магазине. И мы вернулись к той ситуации, в которой «вторым режиссером» являлись Марианна Сергеевна Чугунова и я. То есть, у нас вообще не было на картине такой должности, а обязанности исполняли мы.

Мы, конечно, надеялись, что в конце нам заплатят за это, но после окончания съемок мы узнали, что вторым режиссером назначена Лариса Павловна Тарковская, и все деньги за работу, которую она не делала, получила она.

ЛН: А потом вам еще доводилось работать вторым режиссером на других фильмах?

ЕЦ: Да, я начал работал с Константином Худяковым. Очень интеллигентный, талантливый и симпатичный человек. Я благодарен судьбе, потому что именно с такими людьми надо начинать работать в новом качестве. Он не орал, не топал ногами, не обвинял всех вокруг себя. С ним спокойно, очень хорошо и плодотворно работалось.

А уже после этого я работал вторым режиссером с Михалковым, с Эльдаром Александровичем Рязановым и, в общем, без ложной скромности скажу, что где-то к 1986-му или 1987 году я стал одним из лучших вторых режиссеров «Мосфильма».

ЛН: Вот что я замечаю по современным студентам-кинематографистам: они часто отказываются работать вторыми режиссерами, потому что сразу хотят быть первыми. Человека иногда просто не уговорить. Скажите, пожалуйста, насколько важна эта школа была для вас?

ЕЦ: Чрезвычайно важна! Потому что легче всего свалить организационные процессы на администрацию, но у администрации есть свой круг проблем, далеко не всегда совпадающий с задачами по организации съемок вторым режиссером. И если все полностью перепоручить администрации, то, как правило, она будет стараться делать свою работу и меньше уделять той, которую должен делать второй режиссер. А ты, будучи режиссером-постановщиком, если не прошел школу вторых режиссеров, будешь злиться и не понимать, почему все не ладится. Так что это очень важно!

Работа второго режиссера и режиссера-постановщика (в меньшей степени) – это, скорее, работа полководца. Ты даешь сражение. Ты должен знать, какие у тебя силы, какие резервы, какие засады, какие могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. И ты должен держать в голове (а лучше записывать на бумаге) все проблемы, которые нужно решить, и все проблемы, которые могут возникнуть. Ты должен подстраховаться.

Вот летит актер откуда-то из, допустим, Ростова, где он снимается в другой картине. Самолет опаздывает. Что делать? У тебя наготове должно быть несколько кадров, которые можно снимать без него.

Это профессия, требующая гибкости ума и умения, я бы сказал… она учит творческой комбинаторике. Ты должен прикинуть, что и как можно… В конце концов, можно снимать некоторые сцены с дублером. Если ты снимаешь крупный план какого-то персонажа, то можно одеть кого-то так, чтобы был парик и, скажем, плечо героини, а через него снимать героя.

Конечно, всегда лучше это делать после того, как готова генеральная сцена. Рязанов в этом смысле был самым голливудским режиссером из наших, потому что он снимал в манере золотого периода американского кино. Снимается генеральная точка, которая задает географию движения всех персонажей – это общий и среднеобщий план. Потом он снимал эту же сцену с точки зрения каждого из персонажей. Чем была хороша эта манера? Тем, что, как правило, в те времена фильмы снимались на советской пленке, у которой едва ли не каждый третий или четвертый метр в общей массе были бракованными. То есть, неравномерность полива, соринки и прочее. На «Kodak» ведь снимали очень немногие, такой был узкий круг лиц – с одной стороны, самые талантливые, а с другой – самые приближенные к власти режиссеры. Некоторые из них вообще не сняли ни метра на советской пленке. А другие, наоборот, прожили всю жизнь в кино, не сняв и метра на «Kodak».

Сцена, снятая с точки зрения каждого из персонажей, давала возможность всегда прикрыться в случае брака с помощью монтажа. То есть, если тут брак, то ты можешь взять отсюда, отсюда или отсюда. Это очень выручало.

Хотя, конечно, бывали досадные случаи, когда именно тот актер, который был тебе нужен, именно в этом бракованном дубле сыграл лучше всего. И в таких случаях, конечно, режиссер настаивал на пересъемках.

Как правило, у Рязанова всегда был перерасход пленки. Но он шел на это сознательно, потому что такой подход позволял ему выигрывать в каких-то других компонентах профессии. То есть, в монтаже он был наиболее защищен.

ЛН: А «Свема» и «Тасма» никак не учитывали пожелания кинематографистов?

ЕЦ: Они учитывали! Но «Тасма» все равно была очень плохая пленка. «Свема» была чуть получше, но тоже плохая.

Дело в том, что для изготовления пленки нужна высочайшая технологическая чистота, которой у нас не было. Вот эти заводы – «Свема» и «Тасма» – они во многом были построены на машинах, которые были вывезены из Германии по репарации. То есть, это когда-то были станки, на которых производилась пленка «Agfa», еще в фашистской и дофашистской Германии. Потом какие-то заводы делали наши отечественные аналоги. Но главное, что для изготовления пленки требовалась высочайшая чистота производства и компонентов. Например, желатина.

Желатин делают из рогов и копыт. Для изготовления пленки «Kodak», «Fuji», «Agfa» применялись рога и копыта животных, которые паслись на альпийских лугах, которых, может быть, вообще никогда не поили водой, потому что они за счет сочной травы получали жидкость в организм. И у них эти рога и копыта оказывались чрезвычайно однородными по фактуре. В них не было каких-то узлов, зерен и так далее. Желатин получался очень чистый, очень однородный. И плюс качество машин, качество людей, которые на этих машинах работали… Если человек пришел с тяжкого похмелья, то ему как-то все равно, что там течет, какой полив, есть ли зерна или песчинки… Уровень технического контроля тоже был ужасающим…

ЛН: После того, как вы поработали вторым режиссером, вы, наконец, перешли в большую режиссуру…

ЕЦ: Я уже окончил Высшие курсы, но еще работал вторым режиссером, потому что у нас сложилась очень хорошая команда у Эльдара Александровича. Мы сделали две картины – «Забытая мелодия для флейты» и «Дорогая Елена Сергеевна». «Дорогую Елену Сергеевну» я меньше люблю, а «Забытая мелодия…», я считаю, очень хорошая картина. Хотя время, конечно, сыграло свою роль. По ходу работы над этим фильмом Рязанов довольно часто переделывал сценарий. А переделывал потому, что события, которые происходили в стране, обгоняли то, что было написано. И к моменту, когда картина вышла…

Но, вообще, я сам первый раз снял материал, впервые сказал: «Мотор!» – еще на фильме Ларисы Шепитько «Восхождение». Там был эпизод, когда Сотникову к груди прикладывают раскаленную звезду. И я как ассистент по реквизиту должен был эту звезду сделать. Мы придумали, какая она будет, с художниками – с Ракшей и Костриным. И мне такую звезду изготовили в механическом цехе «Мосфильма». Но она выглядела новой. Я ее сунул в кислоту, чтобы она заржавела, принес Шепитько. Шепитько звезда очень понравилась, и она сказала оператору Владимиру Чухнову, чтобы он дал мне второго оператора и мы сняли, как металл накаляется.

Тогда на «Мосфильме» была кузница. Мы заложили звезду в раскаленный кокс. Со мной были второй оператор Владимир Шмыга и ассистент оператора Сергей Наугольных. Мы сняли, как вот эта звезда в печке становится красной. Тогда я первый раз в жизни сказал слово: «Мотор!» Шепитько посмотрела этот материал, ей понравилось, и она вставила его в фильм.

Мало того, перед съемкой она показала Борису Плотникову эту звезду. После чего Шепитько так режиссерски «накачала» артиста, что, когда во время съемки Сотникову приложили ее к груди, он дико закричал и потерял сознание, хотя звезда была комнатной температуры. И у него на груди выступило пятиконечное клеймо, причем это был ожог второй степени, настоящие волдыри. То есть, говоря церковным языком, это были стигматы, следы от гвоздей Христа или нечто подобное, что проступало на теле у истово верующих.

Вот такая история произошла с Борисом Плотниковым, и это, конечно, фантастический результат как его актерского мастерства, переживания и самочувствия, так и режиссуры Ларисы Шепитько. Я уж не знаю, гипнотизировала она его или просто так убедила… Боря такой чувствительный актер, и это произошло. Невероятная вещь!

А потом я снимал… Во время работы над «Забытой мелодией для флейты» я снял «рекламный фильм», как тогда это называлось – десятиминутную ленту о том, как Рязанов снимает «Забытую мелодию…» Там были интервью с Эльдаром Александровичем, с Ириной Купченко, с Леонидом Филатовым. Это мой первый опыт полноценных съемок, монтажа, организации, что было для меня чрезвычайно полезно.

Потом у меня было две курсовые работы. Одна называлась «В Альдебаран! В Альдебаран!» по пьесе питерского драматурга Сударева. Потом был фильм «Блюз о горячем супе» по рассказу Аркадия Арканова. По независящим от меня причинам я был вынужден снимать полтора дня вместо пяти. Потом был диплом с Геннадием Хазановым, Всеволодом Ларионовым и Роланом Быковым «Реквием по филею» – люблю музыкальные названия… Сценарий также принадлежал перу питерского драматурга и писателя Михаила Городинского, который в те времена был очень знаменит… Если вы помните монолог Хазанова про поход советских туристов в стриптиз, написал его именно Городинский.

А потом начался довольно драматический период в моей жизни, когда мне нужно было снимать дебют. В то время после окончания кинообразования и получения диплома была еще одна инстанция, еще один фильтр, который отсекал не очень талантливых людей – это так называемый дебют. Нужно было снять короткометражный фильм уже в условиях настоящей профессиональной киностудии. И это было достаточно сложно. Я долго искал материал, очень волновался, потому что те курсовые, которые я снимал, мне самому не очень нравились, и у меня возникли опасение и страх, что я потратил жизнь на то, чтобы достигнуть профессии, которая мне противопоказана. Мне уже было тридцать девять лет, многие режиссеры заканчивают свой творческий путь в этом возрасте, а я только начинал…

К счастью, мне удалось снять фильм «Защитник Седов» по рассказу Ильи Зверева, который оказался очень удачным. Причем, первый вариант картины я сделал в семи частях, и его хотели даже выпустить в прокат. Я бы хорошо заработал. Этот фильм я снял с деньгами, отпущенными только на две части, но будучи уже очень опытным профессионалом, я выходил из всех самых немыслимых положений.

Я несказанно удивил приемную комиссию, когда попросил дать мне два дня монтажа, чтобы сократить этот фильм и сократил его до сорока шести минут вместо семидесяти двух. Картина только выиграла от этого, но я себя наказал финансово. В результате мне заплатили как за двухчастевой фильм, хотя он был, как минимум, из пяти частей.

ЛН: А с чем связан выбор такой темы для дебюта? С вашими ощущениями? С какой-то историей из вашей юности? С проблемами с органами?

ЕЦ: Вы знаете, дело в том, что я вырос в учительской семье, и то, что творилось в сталинские времена с моими близким, чувствовалось очень остро. Например, старший брат моего отца сидел и, по-моему, даже дважды. Он был агрономом и директором сортоиспытательной станции. Его посадили якобы за попытку вывести ядовитые сорта пшеницы, ржи и еще чего-то с целью массового отравления советских трудящихся. Это звучит как бред сумасшедшего, но бреда оказалось достаточно для того, чтобы отправить человека в тюрьму. У моих родителей до ХХ съезда и некоторое время после него на шифоньере стояли две корзиночки – с теплым бельем и с сухарями, на тот случай, если, придут.

В те времена было достаточно кому-то поставить двойку, чтобы родители ученика написали донос, дескать учитель плохо отозвался о Сталине или о партии… Так что вот подобную атмосферу, дух времени я почувствовал очень рано, с детства.

ЛН: А как складывалась судьба фильма?

ЕЦ: Сначала «Защитник Седов» произвел шоковое впечатление на «Мосфильме», и с ним просто не знали, что делать. Но потом Андрей Смирнов, который был художественным руководителем у меня и председателем приемной комиссии, показал фильм Элему Климову. Климов стал его демонстрировать на разных кинофестивалях. Я ничего этого не знал, и мне никто об этом ничего не сообщал.

В конце сентября 1988 года картина получила сразу две награды на кинофестивале в Мангейме – специальный приз жюри и приз FIPRESCI. А дальше фильм оказался в Киеве на фестивале «Молодость», где получил гран-при, а также был на фестивале «Арсенал» в Риге, где не получил ничего. Я думаю, это связано с тем, что его никто не увидел: в зале было пять человек, включая меня, фотографа Николая Гнасюка, его жену Надежду Майданскую, кинокритика и уборщицу со шваброй.

ЛН: Но, насколько я знаю, на «Арсенале» же тогда случайным образом выбирался лауреат…

ЕЦ: Лауреат действительно выбирался тогда, в 1988 году, случайным образом, но просто дело в том, что на этом фестивале были фильмы Тарковского, Параджанова, Кайдановского, Годара, Руиса, Белы Тарра и моя. Сравните весовые категории. А на фестиваль с ретроспективой приезжал Жан-Люк Годар. Моя картина просто как-то затерялась.

Потом, благодаря секретарю Элема Климова Раисе Фоминой, фильм попал в конкурс Британской Академии. И, к моему невероятному удивлению, картина получила приз BAFTA, то есть Британский киноинститут признал ее лучшим фильмом года в разделе короткометражного кино. Я оказался в Лондоне на одной сцене с Луи Малем, Беном Кингсли, Бернардо Бертолуччи, Билли Августом, Джоном Клизом и Терри Гиллиамом. В общем, я попал в потрясающую компанию. На следующий день после церемонии был завтрак и фотографирование с принцессой Анной, которая являлась патроном этого конкурса, а я рано утром уже летел в самолете в родное отечество, потому что у меня был такой билет.

ЛН: А вы там не думали остаться за рубежом?

ЕЦ: Нет, я никогда не думал остаться там, хотя многие мне задавали такой вопрос.

ЛН: А потом ведь у вас была «Повесть непогашенной луны», а которой совершенно запредельная, на мой взгляд, идея с Виктором Проскуриным в роли Сталина. Как она возникла? Расскажите, пожалуйста, про этот фильм.

ЕЦ: Я работал на картине Эльдара Александровича Рязанова «Жестокий романс», где Витя играл одну из центральных ролей. И в какой-то момент я посмотрел на него и увидел, что он похож на Сталина.

Сталин очень трепетно и внимательно относился к исполнителям его роли в кино. В жизни он был маленький, с усохшей рукой, на ногах у него было по шесть пальцев – на Кавказе это считается признаком шайтана, то есть дьявола, потому он не любил снимать сапоги. Он был рябым… В хронике, которая теперь доступна, можно видеть, что у него лицо было изъедено оспинами в детстве. Он был рыжий или рыжеватый, скорее. При этом почти везде Сталина изображали брюнетом огромного роста, с широкими плечами, с развернутой грудью…

Его играли такие актеры, как Геловани, Дикий и другие. Но я знаю, что был такой случай: Геловани хотел сделать сюрприз Сталину и вместе с режиссером Чиаурели для фильма «Падение Берлина» (если я не ошибаюсь) сшили мундир вождя, сделали актеру грим и приехали в Кремль. Геловани уговорил пустить их в кабинет, и встал возле места, где сидел Сталин. И когда тот вошел, реакция была абсолютно неожиданной – Сталин испугался. Он посмотрел на гостей и быстро вышел. А у него всегда была дверь где-то сбоку, откуда он появлялся, чтобы путь к месту, где он сидел, был минимальным. И вот генералиссимус удалился, а через несколько минут позвонили, что аудиенции не будет. Актер и режиссер уехали на «Мосфильм», и на студию тоже был звонок, что Геловани больше не будет играть Сталина. Хотя потом он его все же играл.

ЛН: А какова судьба «Повести непогашенной луны»?

ЕЦ: Идея сделать этот фильм у меня возникла задолго до того, как я стал режиссером. И даже до того, как я попал в кино. Она пришла, когда у меня были проблемы с КГБ в Ростове. Меня лишили общежития, не дали стипендию…

Причина в том, что я отказался «стучать» на одного студента из Великобритании. Мне было предложено писать, что мне продиктуют. Я сказал: «Нет, я ничего подобного писать не буду, это будете писать вы сами». После этого меня обвинили, что я «премудрый пескарь», который ищет третью линию, а как известно, «кто не с нами, тот против нас». Ну, и так далее. Что я зарвавшийся юнец, уверовавший в свою безнаказанность, что у меня чрезвычайно высокое самомнение… В общем, кончилось все обвинением в том, что я уже «созрел для того, чтобы ступить на скользкий путь предательства» и только благодаря бдительности органов этого не произошло… В общем, бред… Мне вменяли все смертные грехи, а этому несчастному англичанину приписали желание приехать на «Роллс-Ройсе» с двойным дном и вывезти таких мерзавцев, как я, за границу. Говорили, что есть тоннель от Бомбея до Лондона и нечто в подобном же духе. Чем это хуже попыток выведения ядовитых сортов пшеницы или ржи? На самом деле, совершенно не важно, в чем тебя обвиняли. Если эта компания, эти органы, эта шайка взялась за тебя, то «был бы человек, а дело найдется». Дела обстоят так же по сей день.

В то время я был лишен общежития, стипендии, мне было очень трудно. Я должен был учиться, но жить было негде, а денег не хватало на то, чтобы снимать квартиру, потому что у меня отец был контужен на войне и часто болел, а мама была учительницей. Я не мог себе позволить требовать от семьи больше, чем они мне присылали. Они присылали двадцать пять рублей, надеясь, что я буду получать еще тридцать пять рублей стипендии, и на шестьдесят буду жить месяц.

Я, конечно, подрабатывал, но это была поздняя осень, начало зимы. Особенно работы не было, потому мы трудились на дачах – копали огороды, закапывали и раскапывали виноградники, рыли ямы для туалетов и так далее.

Надо отдать должное моим сокурсникам и ребятам с других факультетов, которые очень меня поддерживали. Меня не пускали в общежитие, но с их помощью я проникал туда. Пролезал через прачечную, через душ, через форточку… Потом форточки забили сетками, мне нашли пассатижи, маленький ломик – фомку… Я отрывал эти решетки, пролезал, потом их приживлял, чтобы было незаметно. Но каждое утро я выходил мимо вахтера и говорил: «Доброе утро». Это приводило их в бешенство!

В конце концов сетки на окнах заменили мощными сварными решетками, которые закрепили так, что, не сломав раму, невозможно было их оторвать. Тогда я стал лазить по вентиляционной трубе, по пожарной лестнице на четвертый этаж. Там я шел несколько метров по карнизу, прижавшись спиной, до окна, а потом влезал в форточку на четвертом этаже.

Общежитие было сталинской постройки, то есть высота комнат порядка четырех метров, так что четвертый этаж – это где-то метров тринадцать или четырнадцать. Учитывая, что внизу были беспорядочными кучами сложены радиаторы и какие-то котлы, если бы я зашелестел сверху, то, конечно, кости бы переломал себе на этой груде металла. Но Бог меня уберег.

Я ночевал в комнате с двумя юристами – ребятами в возрасте, бывшими шахтерами, и одним историком. Это люди по тридцать лет, им было что терять…

Комнаты были сделаны так, что при входе стояло два полувстроенных шкафа высотой, скажем, где-то 2,20 или 2,50. Я на эти шкафы затащил сетку кроватную и влезал туда… Вставал на тумбочку, потом подтягивался и спал там. Лежбище было завешено такой… шторой.

И вот однажды где-то в 4 часа утра был устроен обыск во всем общежитии – поиск незаконно проживающих людей. Учитывая, что в здании было порядка двухсот сорока комнат, там жило больше тысячи человек. Пришли из комитета комсомола, из парткома и из совета общежития. У всех проверяли пропуска, сверяли со списками. Я очень переживал и волновался, что те люди, благодаря которым я поселился в комнате, могут пострадать. Но, к счастью, тем, кто проверяет, кто ищет врагов, не свойственно смотреть вверх. Они смотрели только вниз, а значит, искали под кроватями, а вверх никто и не взглянул. Я там лежал, как мышка, замерев, чтобы не подвести своих товарищей и коллег.

После этого я ушел из общежития. И тут мне снова повезло. Преподаватель, который нам некоторое время читал лекции по новой истории, заболел… Его звали Михаил Абрамович Люксембург Ему во время войны прострелили легкое разрывной пулей. Одно легкое было полностью удалено, и он жил только со вторым.

Он узнал, что у меня такие обстоятельства – видимо, среди преподавателей тоже обсуждались эти вопросы. Он встретил меня в коридоре и сказал: «Я слышал, что у вас там проблемы с жильем, у меня жена сейчас в Москве в докторантуре, сын учится там же, в Институте иностранных языков. Так что можете спокойно пожить у меня три или четыре месяца». Я сказал, что очень благодарен, но не буду ли я мешать? Кроме того, я говорю: «У меня нет никаких рекомендаций». Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и ответил: «У вас неприятности с КГБ – может ли быть лучшая рекомендация?.. И потом не думайте, что это будет бескорыстно. В ваши обязанности будет входить разогревание ужина и завтрака, а также выслушивание моей болтовни».

Мне было с ним необычайно интересно. Он очень начитанный человек с потрясающей эрудицией. У него были фантастическая библиотека и фонотека. Сегодня мы слушали «Трубадура» Верди, завтра – «Любовный напиток» Доницетти. Это был такой четырехмесячный мастер-класс. Я считаю, что мне невероятно повезло.

И когда он ко мне присмотрелся, он мне показал журнал «Новый мир» за 1926 год, где была напечатана «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка. Я как-то обмолвился, что у англичанина – у парня, с которым я жил в общежитии – был учебник русской литературы ХХ века, и в этом учебнике – совершенно неизвестные мне имена: Замятин, Федор Сологуб, Борис Пильняк, Пантелеймон Романов. Это очень хорошие писатели, но у нас их не было в наших курсах. Мы ничего о них не знали.

Когда он дал мне журнал, в котором была «Повесть непогашенной луны», и я прочитал ее, то подумал: «Хорошо бы снять фильм по этой истории», – потому что Пильняк… Я думаю, что так хорошо знали русский язык, может быть, только Лесков, Пушкин и Лев Толстой. А после него вообще мало было писателей, которые владели бы таким богатством русского языка.

Михаил Абрамович мне рассказал историю того, как к нему попал этот журнал. В 1926 году он учился в Москве и подрабатывал в типографии, в которой печатали «Новый мир». И вот когда вышел номер с «Повестью непогашенной луны», то эти журналы рассылались подписчикам. Довольно скоро последовал донос о том, что там напечатано вот такое произведение, где «номер первый» обвиняется в смерти наркомвоенмора. После этого пришли чекисты в типографию, и весь тираж был арестован. Напечатали новый вариант журнала. А по тем адресам, куда уже успел прийти злосчастный номер, в каждый дом, к каждому подписчику приходили чекисты, выдирали эту повесть, давали какие-то замены, которые были напечатаны, с теми же страницами. А с людей, которые получили и успели это прочитать, брали подписку не только о неразглашении этой повести, но и о том, что они никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах не станут рассказывать о самом факте существования этого произведения, о том, что оно было написано.

В тридцатые годы Пильняка арестовали и расстреляли, но было немало случаев, когда расстреливали и тех людей, у которых в доме обнаруживали эту повесть. Или сажали лет на десять…

Мой преподаватель подрабатывал в типографии, и когда пришли чекисты и начали изымать и выдирать эту повесть, он украл один экземпляр для себя и хранил его. Сохранил до семидесятых годов.

ЛН: А какова судьба самого фильма? Была ли она столь же успешной, как у «Защитника Седова»?

ЕЦ: Нет, она не была столь успешной. Я снимал эту картину еще при советской власти, а закончил в 1990 году. Были какие-то показы, о которых я даже не знал. Однажды мне позвонил человек из Высшей партийной школы при ЦК КПСС и сказал: «Вы в курсе, что завтра будут показывать ваш фильм у нас в Большом зале, – зал на тысячу или больше даже человек. – Если вы хотите посмотреть на впечатление, приходите, вам заказан пропуск».

Я пришел туда. Действительно, был пропуск. Присутствовала некая дама, которая организовывала просмотр. Она очень удивилась: «А кто вас сюда пустил?» Я сказал: «Мне позвонили…» «А кто вам позвонил?» Отвечаю: «Я вам не скажу, кто позвонил».

Я остался смотреть картину. И когда она закончилась, эта дама, указуя на меня пальцем, закричала: «Вот тот негодяй, который снял этот чудовищный клеветнический фильм!» – и так далее. Я думал, меня просто разорвут на куски. Меня окружили, начали кричать… На что я сказал, что все это правда, и ни одного слова лжи в фильме нет.

Я вышел в вестибюль. Мимо шли люди, которые меня разглядывали, словно какой-то зоологический невиданный экспонат. Я их, видимо, потряс, потому что кто-то вообще стал убегать из зала с выражением такого ужаса на лице, будто их всех сейчас схватят и расстреляют только за то, что они посмотрели этот фильм. Но некоторые люди, проходя мимо, подмигивали или что-то в этом роде… А один человек сказал: «Потрясающий фильм! Просто очень здорово!» – только он произнес это как бы одной половиной лица. А потом подошел другой человек, который сказал: «Дней через десять мы начнем наводить порядок в этой стране, и я лично позабочусь, чтобы вы висели на первом фонаре». Я ему ответил: «С удовольствием составлю вам компанию на этом фонаре, но если вас там не будет, то извините». И через десять дней произошли события в Вильнюсе. А, может быть, чуть больше. Вот тогда я, конечно, немножко напрягся.

ЛН: Но, так или иначе, «Повесть непогашенной луны» стала вашей последней художественной работой. После этого вы ушли в документальное кино…

ЕЦ: Потом было много всяких разных обстоятельств. Но после этой картины, сколько бы я ни подавал на какие бы то ни было фильмы – трагедии, комедии, драмы, даже на детские фильмы пробовал, – никогда больше я не получал денег на игровые постановки.

ЛН: То есть, это было не ваше лично решение, а вынужденное?

ЕЦ: Это было абсолютно вынужденное решение. Потом мне кто-то сказал, что наверняка я попал в какой-то «черный список», где было велено денег мне больше на игровое кино не давать.

ЛН: Но ведь сейчас же никакие директивы тех времен уже не работают, но вы, тем не менее, к игровому кино больше не подступаетесь. Почему?

ЕЦ: Вы напрасно думаете, что эти директивы не работают. Я полагаю, что как раз сейчас они работают все сильнее и непосредственнее, потому что многие из тех людей, которые занимались организацией, скажем, вильнюсских событий, сделали карьеру и занимают гораздо более высокие посты. Я что-то не слышал, чтобы кого-нибудь уволили за это из органов. Я думаю, что это было занесено как некое служебное достижение им в актив.

ЛН: Но вы бы хотели снять игровой фильм?

ЕЦ: Конечно, я бы хотел. У меня есть пять – шесть сценариев.

ЛН: Однако ваши документальные проекты поддержку находят, да?

ЕЦ: Бюджет, который дает государство на наши документальные ленты – это ничтожные деньги. Поэтому приходится как-то исхитряться. С каждым фильмом я зарабатываю все меньше, и последняя картина в этом смысле стала рекордной. Я не только ничего не заработал, но еще и остался должен.

ЛН: Как так получилось?

ЕЦ: Продюсеры взяли деньги из другого своего проекта, чтобы дать мне возможность закончить работу. Но это не потому, что я плохой профессионал или режиссер, а потому что переход на цифровые технологии оказался слишком быстрым и возникла масса технических трудностей, разрешать которые умеет очень мало людей. Материалы, снятые на DVCAM, или на miniDV, или на DVD, или на Betacam вместе не монтируются, потому что цифровые технологии монтажа приводят к проявлению стробоскопа, интерлейсинга и прочих, чисто технических неожиданностей, бороться с которыми умеют немногие.

ЛН: Евгений Васильевич, а в чем для вас разница между подходами режиссера-документалиста и игровика?

ЕЦ: Для меня нет никакой разницы, потому что я стараюсь делать кино с полной отдачей, делать так, чтобы обязательно посмотреть каким-то новым взглядом на персонажа или на проблему, чтобы была какая-то тайна, прежде неведомые сведения, информация. В общем, чтобы я рассказал нечто новое и неожиданное, чтобы в фильме была какая-то интрига, заставляющая досмотреть его до конца.

Игровое кино я, наверное, делаю так же, как и все. Только уделяю довольно много внимания изображению, композиции, прежде всего, фактурам. А если речь идет о документальном кино, то мои фильмы в очень большой степени диктуются самим материалом. Я сначала монтирую изображение и только потом под него подкладываю текст.

Обычно на телевидении работают диаметрально противоположным образом – пишут сценарий, который утверждается. Под текст подкладывают изображение. Шаг вправо или шаг влево – расстрел. Я считаю, что все-таки фильм – это визуальное искусство, мы живем в визуальном мире. Восемьдесят семь процентов информации человек получает через глаза. А через все остальные чувства – то, что осталось. Поэтому изображение, его композиция очень часто работают, адресуясь к каким-то внутренним механизмам зрителя, совершенно без участия рассудка. И это довольно эффективно, как мне кажется.

ЛН: Евгений Васильевич, а зачем вы делаете кино? Есть ли у искусства какие-то задачи, как вам кажется?

ЕЦ: Это вопрос, на который, по-моему, еще никто вразумительно не ответил. Наверное, я делаю это потому, что испытываю… неодолимое желание что-то рассказать. Не так, как это уже много раз рассказывалось другими людьми. Сюжетов, как мы знаем, очень немного, формы повествования довольно стандартные, как в текстах, так и в изображении.

Мне кажется, что моя задача – рассказать правдиво и объективно о людях, которые того заслуживают. Потому что наша отечественная история, особенно ХХ века, она вся мифологизированная, а то и изолгавшаяся. И что ни возьми, обо всем созданы какие-то фальшивые образы, легенды, которые заменяют собой реальную историю и реальные проблемы.

ЛН: В последнее время вы делаете документальные фильмы-портреты. И сейчас тоже хотите говорить о людях…

ЕЦ: Я считаю, что вообще любой фильм прежде всего о людях. И решает он психологические задачи. Все картины, которые я делаю, в основном посвящены одной и той же теме – выживанию человека в нечеловеческих условиях. При этом люди умудряются остаться сами собой, не перестать быть порядочными. Не становятся предателями, нелюдями и так далее.

ЛН: Если почитать старые книги по киноремеслу, иногда волосы встают дыбом от того, как приходилось работать, насколько все было труднее технически и технологически. Но тем не менее с советских времен мы имеем огромное количество очень серьезных картин и даже шедевров, а сейчас ничего подобного даже близко не появляется, хотя, казалось бы, это намного проще. Очень многих проблем нынче попросту не существует – ограничений по пленке и тому подобного. Почему?

ЕЦ: Прежде всего потому, что к кино раньше относились как к искусству. Сейчас же к кино относятся как к товару. Продюсеры не любят говорить «фильм», они говорят «проект», «продукция», «товар», «контент». По-английски «контент» означает «содержание». Но поскольку большинство фильмов бессодержательно, они камуфлируют эту бессодержательность этим самым словечком.

Раньше была принципиальная установка: кино должно быть искусством. Она заставляла поддерживать высокий профессиональный уровень. И люди, даже пришедшие в кино как зрители, должны были этому соответствовать…

В каждой кинопрофессии задавались высокие уровни, высокая планка. И попасть в кино было чрезвычайно сложно. Требовалось обладать какими-то внутренними данными, талантами способностями, чтобы работать в этом искусстве. Оно действительно было искусством! Даже то, что сейчас называют «мейнстримом», профессионально было сделано на очень хорошем уровне. Иногда уровень режиссера ниже, иногда выше, бывало, уровень сценариста проседает, но все равно, средний уровень был неизмеримо выше, чем сейчас.

Теперь к этому относятся как к продукту. А продукт в современном бизнесе должен обладать максимальными потребительскими качествами, должен нравиться всем. А то, что нравится всем, почти никогда не бывает хорошим. Это всегда посредственно. И отечественная история показала блистательные примеры того, что большинство – в нашей стране, во всяком случае – никогда не бывает право. Историю, науку, искусство создает меньшинство.

ЛН: Как вы думаете, художники масштаба Тарковского, например, могут появиться в наше время? Или такие люди рождаются, но просто не приходят в кино?

ЕЦ: Когда-то Грибоедов сказал: «Сколько среди нас людей, которые носят за плечами маршальский жезл, подобно Наполеону, или имеют какие-то способности великого писателя, драматурга, артиста, государственного деятеля, но должны быть условия для того, чтобы эти возможности, эти способности имели случай проявиться». Сейчас время ориентировано на посредственность. И власть посредственна, и люди во власти посредственны… Ну что я могу говорить о людях, которые утверждают, будто «культура подождет» или «культура заслуживает того, чтобы ей давали какие-то доли процента, надо сначала накормить население». Если вы накормите людей, не знакомых с культурой, кроме сытого животного ничего не получится! Человек без культуры лишь дичает. Это будет сытое животное, ездящее на «Мерседесе», но все равно животное, потому что любые человеческие критерии ему будут чужды. Ближе ему будут животные повадки – схватить, украсть, сожрать, удовлетворить похоть и так далее. А культура все-таки одухотворяет, она делает наше существование более высоким, более возвышенным, более осмысленным.

ЛН: Как вы думаете, что должно произойти, чтобы культура вернулась на свои позиции?

ЕЦ: Культурой нужно заниматься каждый день. Вот как людей приучают в детстве умываться, чистить зубы и другие места, так же надо заниматься культурой. Потому что в противном случае ты обрастаешь коростой глупости, хамства и невежества.

ЛН: Вы работали на «Служебном романе». Этот фильм был переснят недавно. И вообще все чаще и чаще обращаются к сиквелам, приквелам, перепевкам старых сюжетов. С чем вы это связываете?

ЕЦ: Я это связываю с отсутствием идей и с легкостью этого пути. Не надо придумывать, не надо изобретать, достаточно взять уже однажды сделанное, однажды употребленное, чтобы сварить из этого какой-то собственный суп. Но удачных попыток такого рода я не знаю.

ЛН: Вы входите в управление РОПАС – Российского общества правообладателей в аудиовизуальной сфере. Скажите, пожалуйста, нужны ли какие бы то ни было реформы в плане авторского права? Например, ориентированные на то, чтобы предоставить документалистам, которые, так или иначе, всегда опираются на принадлежащие кому-то материалы, возможность создавать произведения проще хотя бы с юридической точки зрения?

ЕЦ: Вы знаете, эта система, которая существует у нас сейчас, цинична, античеловечна и направлена исключительно на то, чтобы люди, не имеющие отношения к творчеству, получали максимальные прибыли от эксплуатации творцов. В Польше, в Чехии режиссерам, сценаристам, композиторам и художникам отдали права на фильмы, которые они сняли. У нас права принадлежат продюсерам. Очень часто производственные компании вообще переходят из рук в руки и получается, что права на фильмы принадлежат людям, которые вообще не имели к ним отношения. Они сидят на этих картинах, как собаки на сене. Они ничего не делают для того, чтобы их продвигать. А когда фильмы становятся востребованными, то, опять же, деньги получают не их создатели, а люди, которые просто по недоразумению или вследствие какой-то собственной корысти попали на эти должности.

Конечно, есть продюсеры, любящие кино, любящие искусство, относящиеся к понятию «культура» с душевным трепетом, но таких единицы.

А все творческие профессии в наши дни невероятно унижены. И пока существует такое отношение, талантливых, умных художников будет мало. Потому что туда будут идти халтурщики, которые озабочены одной целью – побыстрее что-нибудь сварганить, отлудить – и в кассу. Как говорил один известный актер: «Во всем мировом киноискусстве меня интересует только сумма прописью». Надо, чтобы в кино были люди, которых волновало бы что-то помимо прибыли. Волновало бы то, что после них останется, какая память, и как это будут смотреть люди. А если приучать людей к дерьму и они не будут видеть ничего, кроме дерьма, они будут считать, что это высшее достижение человеческой цивилизации. Особенно если это дерьмо показывают по телевидению.

ЛН: Евгений Васильевич, но в своих картинах вы ведь не только режиссер, верно?

ЕЦ: Я всегда стараюсь быть автором сценария, всегда сам подбираю хронику, потому что я снимаю в жанре, который можно назвать «архивное кино». У меня несколько фильмов, которые сделаны только из хроники. В некоторых картинах я вынужден работать еще и музыкальным редактором – не потому, что я считаю, будто так хорошо знаю музыку, потому что это все деньги, которые нужно тратить на профессионалов, на высоких специалистов, а бюджета нет. На документальное кино выделяются жалкие, унизительные, копеечные суммы.

Учитывая, что каждый год все дорожает – хроника, камеры, труд операторов, художников, компьютерщиков, графиков компьютерных – то режиссуру остается на постановку все меньше и меньше. На предыдущей картине я впервые работал как оператор, потому что у меня не было другого выхода. Я не мог повезти с собой настоящего оператора в какие-то места. Впервые в жизни я ездил на съемку на метро, с аппаратурой, штативами, осветительными приборами и так далее.

ЛН: Похоже, что большое настоящее документальное кино теперь приближается к тому, что недавно называлось независимым документальным кино, которое делали отдельные люди с фотоаппаратами или с чем-то таким. Как вы вообще оцениваете эту перемену: ведь теперь одиночки могут делать то, для чего раньше нужна была группа.

ЕЦ: Это очень хорошо, но тут есть и оборотная сторона. Конечно, замечательно, если увлеченный и талантливый человек получает возможность самостоятельно снимать то, что ему интересно, и из этого выходят любопытные и неординарные произведения. Но в то же время, как во всяком процессе, который обретает некую массовость, появляется огромное количество людей, считающих, будто между ними и братьями Люмьер никого не было. А некоторые и про Люмьеров-то не знают. Они берут в руки камеру, и все, что перед ними мелькает, все снимается. Получается трясущееся, болтающееся, неряшливое изображение.

Но есть же какая-то культура профессии! Если нужно снять побег из лагеря, то это уместно делать с ручной камеры. А если все подряд с рук снимать, то это просто неуважение к зрителю. Сейчас это, как правило, выдают за некую особую эстетику. Это не эстетика, а невежество!

ЛН: Мы подходим к очень важной теме, Евгений Васильевич, каким должно быть кинообразование?

ЕЦ: Хороший вопрос… Каким вообще должно быть образование? Образование должно делать людей профессиональнее, умнее. Оно должно учить их самостоятельно решать, самостоятельно выбирать. Потому что свобода, на мой взгляд, это прежде всего ответственность. Ты должен отвечать за все, что ты делаешь. Образование должно учить самостоятельности мышления, профессионализму и внутренней культуре. Тогда это будет как-то обеспечивать не только технический, но и культурный, нравственный прогресс.

Если сравнивать, допустим, нынешнее телевидение с тем, которое было в конце восьмидесятых – начале девяностых годов, это небо и земля. Мы опять вернулись к вещанию, в котором почти нет прямого эфира. Телевидение из некоего общественного форума превратилось в механизм пропаганды и доставки продукта, изготовленного очень часто на весьма неряшливых, неопрятных и нечистоплотных в нравственном отношении кухнях.

ЛН: Многие сейчас говорят, что, в принципе, кинообразование должно принять совершенно иные формы и проводиться в эстетике мастер-классов. Скажем, студенты живут месяц с мастером в каком-то уединенном доме. Месяц он им вещает, а потом они делают курсовую, после чего к ним приходит другой мастер. Как вы считаете, это более эффективно? Или традиционный университетский подход не стоит сбрасывать со счетов?

ЕЦ: Это зависит от мастера. Если он – личность и высокий профессионал, то, безусловно, чему-то научит. Правда, он должен обладать еще какими-то педагогическими способностями, потому что я знаю очень хороших режиссеров, которые видеть не могут всяких учеников, а все, кто задает им вопросы, вызывают у них безумное раздражение.

Мне кажется, что еще более плодотворен путь не мастер-класса, а, скажем, мастер-фильма. Когда мастер набирает себе команду и вместе с ней делает картину.

У меня был такой опыт. Я в Швеции работал с английским режиссером Питером Уоткинсом, который таким образом снимает свои фильмы: он делает одновременно игровую картину, в которой играют учащиеся у него студенты (он никогда не берет актеров со стороны, у него все роли исполняют те, кто у него учится), а параллельно снимает документальный фильм про то, как они делали игровой. Каждый из студентов работает и костюмером, и помогает при звукозаписи. Конечно, на ключевых ролях должны быть профессиональные люди, но все должны учиться всем кинопрофессиям.

Вот эта атмосфера студийности, когда ты сегодня костюмер, завтра осветитель, а послезавтра – режиссер-постановщик, она очень многому учит. Ты побываешь в шкуре каждого, кто находится на съемочной площадке, взглянешь на этот процесс их глазами и многое поймешь об этой работе. Так же режиссерам очень полезно время от времени сниматься в фильмах, чтобы почувствовать себя в шкуре актера.

ЛН: Сейчас открывается все больше киношкол. В Москве это процесс просто зашкаливает. Естественно, выпускники этих школ оказываются потом без работы в кино, потому что такое количество кадров никому не нужно. Как вы оцениваете эту тенденцию?

ЕЦ: Сейчас действительно существует масса школ, в которых учат люди, которые сами ничего не сделали, которые сами не специалисты, не профессионалы, но имеют наглость нести в мир какие-то свои творческие амбиции. Как правило, это лишь честолюбие и жажда чистогана. На этом поприще можно заработать деньги, совершенно не имея на то никаких профессиональных, а уж, тем более, нравственных оснований.

ЛН: А вы сами как преподаете?

ЕЦ: У меня есть курс, который я вел в нескольких английских университетах – этот курс называется «Визуальные образы русской литературы». Я рассказываю о проблемах экранизации, о том, как понимают режиссеры текст, написанный писателем, как они его трансформируют в зрительные образы. Литература и кинематограф – это разные искусства с разными образными системами, и механический перенос написанного на экран, как правило, всегда кончается неудачей. Нужно искать эквиваленты, которые изобразительными средствами позволят высказать то, что содержалось в тексте, а еще лучше – в подтексте.

ЛН: Насколько необходимо кинообразование кинематографисту?

ЕЦ: Человеку, который идет в какую-то профессию, нужно хорошо ее изучить. Нужно знать, что делали до него, как делали, и кто лучшие мастера. Это далеко не всегда авторы фильмов, которые смотрят максимальное количество зрителей, поскольку максимальное количество зрителей смотрят, как правило, продукты с усредненными качествами. Как говорил отец Ивана Бунина: «Я не червонец, чтобы нравиться всем». Всем нравятся либо деньги, либо что-то примитивное, разжеванное, не требующее особых мыслительных усилий.

ЛН: Но ведь, когда вы пошли учиться, вы уже проработали ассистентом на множестве картин, верно? То есть, вы можете очень точно, я думаю, судить, что именно вам дало образование на Высших режиссерских курсах.

ЕЦ: У нас была слабая техническая база, но замечательные преподаватели. Например, Натан Эйдельман читал нам курс, который назывался «История как сюжет». Лев Гумилев тоже читал нам лекции. Был такой философ Арсений Гулыга, автор книг о Гегеле, Шеллинге, Фихте, Канте – он нам читал курс по философии, который назывался «Приключения идей». И хотя название позаимствовано у американского философа Уайтхеда, все равно это были чрезвычайно интересные лекции.

Режиссуру читал Митта, монтаж – Мотыль. Плюс были лекции других замечательных режиссеров – Тодоровского, Рязанова, Панфилова, Лотяну, Рерберга, Юсова и многих-многих других.

Но я хочу отдельно сказать, что для кинообразования очень полезно смотреть кино. Особенно если в вашем видеомагнитофоне есть возможность медленно воспроизводить, на небольшой скорости. Это даст вам возможность понять, как склеены какие-то кадры, что следует за чем и какую реакцию это вызывает. Это дорогого стоит!

У нас такой возможности, к сожалению, не было. Ни у кого из нас дома не стоял монтажный стол, для этого нужно было идти на студию, а там столы всегда заняты. Не хватало этой возможности посмотреть, отмотать, снова посмотреть, еще раз отмотать, еще раз посмотреть, посмотреть, как это склеено…

Все мы знаем об «эффекте Кулешова» – если после тарелки с кашей показать печального человека, то зрители скажут, что он голодный. Если показать веселого человека, то все скажут, что он только что поел и так далее. Кино – это искусство, в котором, помимо прямых причинно-следственных связей, рождается еще что-то новое, нечто «третье», часто совершенно непрогнозируемое. И это можно увидеть только в монтаже.

Вообще, монтаж – это великий процесс. С помощью монтажа и музыки из любого фильма можно сделать совершенно другое кино, даже не меняя слов.

ЛН: А насколько важно смотреть кино именно на большом экране?

ЕЦ: Телевизор – это аппарат для пробалтывания сюжета. Сейчас, правда, стало что-то меняться с пришествием на экраны сериалов. А кино можно понять, только когда ты смотришь его на большом экране, в темном зале, потому что в этом случае ты переживаешь какое-то гипнотическое, сновидческое состояние. Ты получаешь опыт интимного просмотра фильма, потому что никто не мешает.

А когда смотришь телевизор, то там выскакивают какие-то рекламы – как правило, глупые, а иногда просто омерзительные. Может зазвонить телефон, могут зайти ближние… Смотреть кино – это такая же серьезная работа, как и делать его. Этому надо уделять серьезное внимание.

Хорошо смотреть кино во время бессонницы, ночью, когда никто не мешает и вы знаете, что никто не позвонит.

ЛН: Но что является самым важным при просмотре фильма на большом экране?

Размер? Темнота? Люди рядом? Что дает ключ к восприятию кино?

ЕЦ: Я не могу просто так взять с полки фильм и смотреть его, у меня должно быть соответствующее настроение. Если настроения нет, фильм может раздражать, утомлять, казаться тупым, плоским, вульгарным. А если оно есть, подходящее к этому фильму, то он может стать великим произведением, которое перевернет всю вашу жизнь.

ЛН: Я не спросил вас про Кайдановскогою…

ЕЦ: Саша был замечательный человек. Он говорил, что хороший режиссер – это не только тот, кто снимает хорошее кино, но и тот, кто не снимает плохого, каковы бы ни были его жизненные обстоятельства.

ЛН: А как вы с ним познакомились?

ЕЦ: Я с ним познакомился на «Сталкере», где-то перед началом съемок, когда они приходили на подбор костюмов. Я из Ростова, и он из Ростова, у нас были общие знакомые и даже друзья там. И когда я пришел и сказал: «Здравствуйте, Саша, я тоже из Ростова. Я дружил с такими-то, такими-то людьми», – он ответил: «Я очень ценю и уважаю этих людей, они и мои друзья». Мы с ним быстро очень подружились.

Но Саша в Москву попал раньше, чем я. Он уехал, если я не ошибаюсь, в 1966 году. А я в 1966-м только поступил в Ростовский университет. В 1971-м окончил и перебрался в столицу зимой 1974-го.

Я принял решение о том, что уеду из Ростова, где-то летом 1973-го. Именно тогда у меня возникли проблемы с ГБ, многие «друзья» стали, завидев, что я иду, переходить на другую сторону улицы… Про меня была и раз́носная статья в университетской газете «Смена».

ЛН: А после «Сталкера» вы с Кайдановским часто общались?

ЕЦ: Мы вместе учились на Высших режиссерских курсах, потому встречались каждый день. И, например, сценарий «Белого слона» я ему просто подсказал.

ЛН: А как он к вам пришел?

ЕЦ: Я же работал у Михалкова исследователем по несостоявшемся проекту на фильме «Грибоедов». Однако там был двухлетний подготовительный период. То есть, «предподготовительный»… Я два года сидел в архивах, собирал информацию к «Грибоедову». И, например, узнал, что, когда Грибоедов пошел на Английскую набережную наниматься в Коллегию иностранных дел, именно в тот день в Петербург пришло персидское посольство, и в этом посольстве был слон. День был морозный, зимний, с искорками снежными, которые летали по воздуху. И у слона мерзли ноги, поэтому ему сделали валенки с галошами. Эти валенки с галошами были прикованы к его ногам. Но один валенок он потерял, поэтому шел, прихрамывая, и жалобно трубил время от времени. Но это был второй слон в нашей истории. Первый – белый – был подарен Ивану Грозному персидским шахом. Он чуть ли не целый год шел из Персии в Москву, пережил много разных приключений, но, когда его показали царю, слон ему не понравился. Иван велел его зарубить, а мясо отдать собакам. На Сашу этот рассказ произвел большое впечатление, и он решил написать сценарий об этом слоне и его печальной судьбе. Мне, в благодарность, он предложил сыграть погонщика слона. Сценарий он написал, но снять фильм уже не успел…

Терри Гиллиам: «Игривость – мое второе имя»[146]

ЛН: Если в литературе уместно говорить о таком отдельном субжанре, как рыцарский роман, то с тем же успехом в кино стоит выделять подвид рыцарских фильмов. Здесь вы безоговорочный классик, ведь до начала девяностых годов – вплоть до «Короля-рыбака» – едва ли не каждая ваша работа была такой «паладинской», «кильварической» историей. Удивительно другое: потом вдруг как отрезало. Позже вы не снимали ни одного рыцарского фильма. Единственным исключением можно считать вашу последнюю на данный момент картину «Человек, который убил Дон Кихота». Правда, она ведь должна была выйти примерно в то же время, что и «Король-рыбак», верно?

ТГ: Дело в том, что с точки зрения сюжета фильм «Человек, который убил Дон Кихота», увидевший свет в 2018 году, очень сильно отличается от того, каким он получился бы, если бы я все-таки снял его в девяностые. И я говорю не про актеров. Тогда сама история, сам сценарий был куда больше похож на роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». То есть в фильме некий современный человек получал удар по голове и приходил в себя в более ранней эпохе. А окончательная версия картины, которую вы можете посмотреть сейчас, она совсем о другом. Это история скорее о том, какой эффект кино может оказать на тех людей, которые вовлечены в него… Особенно, если они простые крестьяне. Кроме того, этот фильм и о том предательстве, которое совершает Тоби (главный герой – Л.Н.) по отношению к своему таланту. О том, как коммерческий успех в рекламном бизнесе приводит к его моральной деградации, разложению. Но в конце концов он вновь открывает в себе человечность. За все прошедшие с тех пор годы сюжет изменился очень существенно. Но это произошло главным образом для того, чтобы сократить бюджет и дать персонажам более качественные предыстории.

ЛН: Но все-таки как так вышло, что после девяностых вы столь радикально отдалились от рыцарской темы? Она вас больше не интересует?

ТГ: Я бы не сказал, что отдалился… Скорее я просто взял паузу, потому что на свете есть и совсем другие истории.

ЛН: При этом ведь мы имеем дело с головокружительной историей: сюжеты «Человека, который убил Дон Кихота» и «Короля-рыбака» возникли в вашей жизни почти одновременно. Первый чуть раньше, в 1989 году. Дело с производством этого фильма, как мы знаем, не пошло. И тогда вам на стол ложится сценарий «Короля-рыбака», написанный совершенно другим человеком, Ричардом Лагравенезе. Однако многое в этом произведении очень похоже на то, что вы придумали и хотели снимать сами! И там и там повествование держится на паре из сумасшедшего рыцаря и неофита. В обеих историях неофиты – главные герои. В обеих они совершают непредумышленные убийства…

ТГ: Похоже на то, но я совершенно искренне хочу сказать, что прежде никогда не думал о сходствах между этими двумя картинами… Но да, в них много общего. Для меня важнее, что и там и там есть герой, испытывающий чувство вины и ответственности за то, что по его милости кто-то другой сошел с ума.

ЛН: В конце «Короля-рыбака» есть такой тонкий момент, который меня сильно беспокоит. Когда главный герой Джек наносит визит в «замок» Лэнгдона Кармайкла, он застает хозяина как раз в момент, когда тот пытается покончить с собой. Честно говоря, я, равно как и многие другие зрители, ожидал, что Джек попытается спасти или даже действительно спасет Лэнгдона. Казалось бы, такой сюжетный ход напрашивается. Почему же он этого не делает? Или неофит не становится подлинным рыцарем, а активировать сигнализацию – это самое большее, на что он способен?

ТГ: Да. Дело в том, что Джек не совсем «чистый» герой. Даже в этот момент он думает только о себе и беспокоится больше всего о том, чтобы не оказаться в тюрьме. Тем не менее вы правы, он умышленно задевает луч сигнализации, чтобы приехала полиция и спасла Кармайкла.

ЛН: Очень многие режиссеры убеждены, что снимать кино можно исключительно по собственным сценариям. Складывается впечатление, будто вы как раз думаете наоборот. Как минимум, вам обязательно нужны соавторы истории или чужая идея, сторонняя книга… Если говорить именно о тех трех фильмах, которые вы сняли в девяностые, то «Король-рыбак» – это сценарий Ричарда Лагравенезе. Лента «Двенадцать обезьян» инспирирована фильмом Криса Маркера «Взлетная полоса». «Страх и нанависть в Лас-Вегасе» – вообще экранизация романа Хантера Томпсона…

ТГ: Безусловно, я снимаю исключительно только то, что вызывает мой сильный личный интерес. И не имеет большого значения, чья эта идея, коль скоро она меня захватила. Иногда первая мысль принадлежит мне. Собственно, тогда я сам сажусь писать основу для будущей картины. В другом случае это может быть книга, которая меня заинтриговала, или, внезапно, чудесный оригинальный сценарий, где уже имеются полнокровные персонажи и соблазнительные идеи, с которыми мне нетрудно согласиться, а также проассоциировать и связать себя. Особенно меня привлекают те произведения, которые никто другой не понимает и не собирается превращать в фильм.

Когда в основу сценария ложится литература, я всегда чувствую существенное давление, ответственность за то, чтобы не «предать» оригинальный материал. Но в то же время я никогда не соглашусь педантично следовать первоисточнику. Слишком большое «уважение» может оказаться губительным. Тем не менее если речь идет о сочинении какого-то ныне живущего писателя, я все равно стараюсь поддерживать с ним контакт, быть рядом, чтобы в конечном итоге он остался доволен теми изменениями, которые я привношу.

ЛН: Но если продолжить разговор о «чужом» в ваших фильмах, то следует отметить, что еще вы привлекаете массу реминисценций. Так, глядя «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», невозможно не вспоминать время от времени картину «Беспечный ездок» Денниса Хоппера…

ТГ: Просто в каком-то смысле я продукт того же времени (семидесятых годов, когда происходит действие фильма Хоппера – Л. Н.). Равно как и Хантер Томпсон.

ЛН: …Или, например, аллюзии с афишей «Терминатора» в «Двенадцати обезьянах». Или «Полет валькирий», отсылающий к «Апокалипсису сегодня» в том же «Страхе и ненависти в Лас-Вегасе»…

ТГ: Игривость – мое второе имя.

ЛН: Игривость? Но если вы согласны с тем, что для кино уместно говорить в субжанре рыцарских фильмов, то выходит, что вы фигура масштаба Сервантеса.

ТГ: Как скажете (смеется).

Примечания

1

Вступительная статья из буклета Второго Международного кинофестиваля «ArtoDocs» (2012).

2

Статья опубликована в журнале «Аврора» (2016. №№ 3–5). Приводится в дополненной авторской редакции.

3

Татьяна Хорошилова. Неизвестный «Сталкер» // Российская газета. От 17.12.2004.

4

Юлия Гольденберг. Евгений Миронов // Uralweb. От 04.12.2007. http://www.uralweb.ru/pages/persona/861.html.

5

См., например, дневниковую запись режиссера от 28 октября 1981 года.

6

Именно «мистическим», несмотря на то, что устоявшимся термином является «магический реализм».

7

Александр Кайдановский. В воспоминаниях и фотографиях. М.: Искусство. 2002.

8

Там же.

9

«Где моя мама? Кто моя мама?» (англ.)

10

Так Писатель называет Сталкера.

11

Песня «Вернулся я на родину», музыка М. Фрадкина, слова М. Матусовского.

12

«Киногород» (ит.).

13

«Сладкая жизнь» (ит.).

14

«Ночь» (ит.). Реальный населенный пункт с таким названием не существует, оно лишь отсылает зрителя ко второй части трилогии.

15

Разговор запечатлен в фильме «Время путешествия».

16

Все же стоит отметить, что прокатная судьба «Крика», «Затмения» и «Красной пустыни» сложилась в СССР более благополучно, чем у «Приключения».

17

Вероятно, это связано и с тем, что «Крик» – единственный фильм в этой череде, сценарий к которому писал не Гуэрра.

18

Говоря о происхождении подобных эпизодов у Тарковского, нельзя забывать о фильмах Антониони и, главным образом, о «Ночи».

19

Пазолини П. П. Эпически-религиозное видение мира // Пазолини П. П. Теорема: сценарии, роман, повесть, рассказы, статьи, эссе, интервью. М.: Ладомир. 2000.

20

«Иногда я чувствую себя ребенком без матери» (англ.).

21

Российскому зрителю он известен по ленте Эльдара Рязанова «Невероятные приключения итальянцев в России» (1974). Снимался Даволи и у Бертолуччи в «Партнере», и у венгерского классика Миклоша Янчо, а также у других режиссеров.

22

Bernardo Bertolucci: Interviews. University Press of Mississippi. 2000.

23

Jeffries S. Bertolucci: Films are a way to kill my father (англ. «Бертолуччи: фильмы это способ убить отца») // The Guardian. От 22.02.2008.

24

Bernardo Bertolucci: Interviews. University Press of Mississippi. 2000.

25

В терминологии Годара к «фашистским» следовало относить все картины, которые, по его мнению, заигрывают со зрителем.

26

Более того, «Презрение» Годар снимал на острове Капри на вилле Малапарте, где прежде Моравия бывал в гостях у ее хозяина, писателя и кинорежиссера Курцио Малапарте. Это здание еще будет упоминаться в настоящей книге. В нем поражает решительно все, включая историю создания. Изначально Курцио заказал проект известному архитектору Адальберто Либере. Однако замысел зодчего заказчику не понравился, и Малапарте возводил дом собственноручно вместе с простым каменщиком, каприотом Адольфо Амитрано, чье имя теперь вошло в историю архитектуры. Строительство закончилось в 1937 году. Так возник один из наиболее известных памятников итальянского модерна.

27

При этом необходимо иметь в виду постоянную инфляцию итальянской валюты. Скажем, с 1961-го по 1982 год лира подешевела относительно доллара в 2,23 раза.

28

В 1995 году актер и режиссер Юрий Сорокин снял одноименный советский фильм, посвященный судьбе Максима Горького. Совпадение в случае столь нетривиального названия выглядит удивительно, но его нетрудно объяснить.

29

Один из ключевых образов «Гражданина Кейна».

30

«Помни о смерти» (лат.).

31

Другое название местечка – Варен-ан-Аргон. Не путать с итальянской Варенной.

32

Статья опубликована в журнале «Искусство кино» (2018. № 3/4).

33

Cronin A. Samuel Beckett: The Last Modernist. Harper Collins Publishers. 1996.

34

Что, впрочем, является распространенной практикой.

35

В оригинале – «Play», что, к сожалению, согласно сложившейся традиции, принято переводить, как «Игра». Корректность подобного переложения, как минимум, не бесспорна. Тем не менее приходится признать, что такая смысловая метаморфоза касается не только русского перевода: на немецком языке произведение известно, как «Spiel», однако на португальском все-таки «Peça», а на итальянском – «Commedia».

36

Адорно Т. Эстетическая теория. М.: Республика. 2001.

37

Делез Ж. Критика и клиника. СПб.: Machina. 2002.

38

Тем, кого заинтересует личность и роль Россета в книжном мире, имеет смысл обратить внимание на документальный фильм «Непристойный» («Obscene», 2007), посвященный ему.

39

Blair D. Samuel Beckett. Harcourt. 1978.

40

Арнхейм Р. Кино как искусство. М.: Иностранная литература. 1960.

41

Beckett Remembering/Remembering Beckett: A Centenary Celebration. Arcade Publishing. 2006.

42

Бытует мнение, что Беккет был секретарем Джойса, но сам драматург это многократно отрицал. История их отношений несколько сложнее. См., например, документальный фильм: Reilly J. Waiting for Beckett. Global Village. 1993.

43

Формально это третья пьеса автора, но две написанные раннее были опубликованы значительно позже.

44

Речь идет о ботинках.

45

Она же – «Игра», но здесь и далее мы будем придерживаться такого именования.

46

Ackerly C. J., Gontarski S. E. The Grove Companion to Samuel Beckett. Grove Press. 2004.

47

Присутствие в названии слова «Grove» не выглядит случайностью в контексте «Фильма», хотя это именно совпадение.

48

Kennedy D. The Oxford Companion to Theatre and Performance. Oxford University Press. 2010.

49

Schneider A. Waiting for Beckett // The New York Times. От 17.11.1985. http://www.nytimes.com/1985/11/17/magazine/waiting-for-beckett.html.

50

Воспоминания Джин Шнайдер // Дополнительные материалы, опубликованные на DVD: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

51

Беккет С. Фильм // Беккет С. Про всех падающих. М.: Текст. 2012.

52

В качестве характерного примера, см. технические комментарии к той же «Пьесе».

53

No Author Better Served: The Correspondence of Samuel Beckett and Alan Schneider. Harvard University Press. 1998.

54

Документальный фильм: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

55

Очередное интересное совпадение состоит в том, что эта картина вышла в том же году, что и «Человек с киноаппаратом».

56

Eyman S. Review: Notfilm // Filmcomment. От 01.04.2016. http://www.filmcomment.com/blog/review-notfilm/.

57

Gatti L. To be, or not to be perceived // http://medium.com/l-asino-vola/to-be-or-not-to-be-perceived-not-film-86b5e8ffcd74.

58

Schneider A. On Directing Samuel Beckett’s Film. Hastings-on-Hudson. 1969.

59

Brownlow K. Brownlow on Beckett (on Keaton) // Film West. 2003. Беседа Браунлоу и Беккета состоялась в 1986 году. http://ireland.iol.ie/~galfilm/filmwest/22brown.htm.

60

История непростых отношений Беккета, Шнайдера и Китона впоследствии легла в основу пьесы канадского драматурга Шерри МакДональда «Каменное лицо». МакДональд приходил на съемочную площадку и был непосредственным свидетелем происходящего.

61

Если все-таки принять историю про его приглашение к участию в спектакле за чистую монету. На деле, есть основания усомниться в ней.

62

Картина «Шерлок-младший» – одна из ранних работ Китона, принесшая ему широкую известность. В ней есть эпизод, в котором герой попадает на киноэкран, внутрь фильма. Очередное интересное совпадение состоит в том, что «Шерлок-младший» снят в то же время, что и «Киноглаз» – обе картины вышли в 1924 году.

63

Schneider A. On Directing Samuel Beckett’s Film. Hastings-on-Hudson. 1969. Стоит обратить внимание на конкретный год, который, по воспоминаниям Шнайдера, называл Китон.

64

Документальный фильм: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

65

Перевод Иннокентия Анненского, давшего стихотворению название «Двойник».

66

Pountney R. Theatre of Shadows: Samuel Beckett’s Drama 1956–1976. Gerrards Cross: Colin Smythe. 1988.

67

Ferri L. Filosofia della Visione e l’Occhio Palindromico in «Film» di Samuel Beckett // Dolfi A. Il Romanzo e il Racconto Filosofico nella modernita, Firenze: University Press. 2012.

68

Gruen J. Beckett: Wrapping Another Enigma // New York Herald Tribune. 1964. № 4645.

69

Вновь перевод на русский язык не бесспорен, поскольку оригинальное французское название «conscience» в данном контексте могло быть переведено и как «сознание».

70

Это утверждение, определенно, требует пояснений и примеров, дать которые здесь кратко не представляется возможным. Тем не менее один пример будет обсуждать в конце статьи.

71

Stevens D. When Beckett Met Buster. The genius of stage and the genius of screen made a movie together. Why was it bad? // Slate. От 08.04.2016. http://www.slate.com/articles/arts/movies/2016/04/interview_with _archivist_and_director_ross_lipman_about_his_beckett_keaton.html.

72

Премьера первого звукового фильма состоялась в 1927-м, но на распространение технологии потребовались многие годы.

73

По-русски текст был опубликован в 1928 году, но переведен на английский в 1929-м. См. Эйзенштейн С. Избранные произведения в шести томах. Т. 2. М.: Искусство. 1964.

74

По-французски впервые был опубликован тоже в 1928-м.

75

Дополнительные материалы, опубликованные на официальном французском DVD: «Film» de Samuel Beckett. Mk2. 2006.

76

Документальный фильм: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

77

Knowlson J. Damned to Fame: The Life of Samuel Beckett. Simon & Shuster. 1996.

78

Документальный фильм: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

79

Gardner H., Kleiner F., Tansey R. Gardner's Art Through the Ages. 10th Edition. Harcourt. 1996. с. 44. На данный момент книга претерпела пятнадцать переизданий с существенными дополнениями. В наши дни она представляет собой многотомник c мультимедийными приложениями. Первое же издание увидело свет в 1926 году. Беккет, вероятно, использовал четвертое – 1959 года.

80

Brownlow K. Brownlow on Beckett (on Keaton) // Film West. 2003. http://ireland.iol.ie/~galfilm/filmwest/22brown.htm.

81

Документальный фильм: Lipman R. Notfilm. Milestone Film & Video, Corpus Fluxus. 2015.

82

No Author Better Served: The Correspondence of Samuel Beckett and Alan Schneider. Harvard University Press. 1998.

83

Да, такую возможность дает имя, но это другой вопрос. Что значат различные имена, если мы говорим о едва ли не тождественных сущностях?

84

Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мертв» // Работы и размышления разных лет. М.: Гнозис. 1993.

85

Brownlow K. Brownlow on Beckett (on Keaton) // Film West. 2003. http://ireland.iol.ie/~galfilm/filmwest/22brown.htm.

86

По материалам доклада, сделанного на конференции «Тарковский в меняющемся времени» (Всероссийский Государственный Университет Кинематографии, Москва, 5–6.04.2017). Также входит в книгу «Итальянские маршруты Андрея Тарковского» (готовится к публикации).

87

Вазари Д. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / В 5 т. Том II. M.: Искусство. 1998.

88

Речь идет о маршруте Рим – Поццо д'Антулло – Фуроре – Сорренто – Равелло – Амальфи – Салерно – Потенца – Метапонто – Таранто – Мартина-Франка – Локоротондо – Альберобелло – Лечче – Отранто – Остуни – Фазано – Трани – Рим. Эта поездка, проходившая с 19-го по 23 июля 1979 года, легла в основу фильма «Время Путешествия», хотя и кадры, снятые в Монтерки, в нем тоже есть.

89

Тарковский А. О природе ностальгии / Интервью Г. Бахману // Искусство кино. 1989. № 2.

90

Работа над книгой продолжается.

91

См. запись от 9 августа 1979 года.

92

Собственно, альтернативная гипотеза историков состоит в том, что базилика была возведена с нуля именно в XI-м, а не в VIII веке.

93

Говорить о сторонах света в крипте мы будем с точки зрения схемы, а не из географических соображений. По сложившейся традиции, верхняя (на схеме) стена считается северной, нижняя – южной, левая – западной, а правая – восточной.

94

Цветную версию схемы можно увидеть по ссылке – https://camelstudio.ru/downloads/pics/san_pietro_crypt_scheme. png.

95

Напрашивается слово «монах», но в одном из вариантов русскоязычного дубляжа этот персонаж называется именно пономарем. Уместность этого понятия в католическом дискурсе неоднозначна.

96

Cтатья опубликована в журнале «Наука телевидения» (2019. № 15.3), по материалам доклада на конференции «Экран и зрелище» (Государственный Институт Искусствознания, Москва, 28–30.03.2018).

97

Metz C. Film Language: A Semiotics of the Cinema. University of Chicago Press. 1990. Pp. 286.

98

Тарковский А. Мартиролог. Флоренция: Международный Институт имени Андрея Тарковского. 2008. C. 624.

99

Johnson V. T. The Films of Andrei Tarkovsky: A Visual Fugue. Indiana University Press. 1994. Pp. 352.

100

Forgасs D. Antonioni: Space, place, sexuality // Konstantarakos M. Spaces in European cinema. 2000. Pp. 192.

101

Totaro D. Time and the film aesthetics of Andrei Tarkovsky //Canadian Journal of Film Studies. Vol. 2. № 1. 1992. Pp. 21–30.

102

Интервью режиссера Семену Мирскому для французского бюро радио «Свобода» (1984).

103

Mitchell T. Andrei Tarkovsky and «Nostalghia» // Film Criticism. Vol. 8. № 3. 1984. Pp. 2–11.

104

«Красота спасет мир…» // Искусство кино. 1989. № 2. С. 144–149.

105

По материалам доклада, сделанного на конференции «1990-е: искусство после холодной войны» (Государственный Институт Искусствознания, Москва, 23–24.09.2019).

106

Подобная рекомендация озвучивалась разными людьми в разное время. См., например, пресс-конференцию Каннского кинофестиваля 2009 года перед премьерой фильма «Воображариум доктора Парнаса».

107

Thompson K., Bordwell D. Film History: An Introduction. McGraw-Hill Higher Education. 2010. pp. 381–383.

108

Тонкость ситуации в том, что такое его значение стало очевидным не сразу, но лишь по прошествии десятилетий.

109

Отметим, что «советский» период творчества режиссера имеет смысл рассматривать иначе. «Авторское кино» подразумевает не столько столкновение мастера с политической системой или цензурой при наличии огромной национальной производственной базы (иными словами – неограниченных, хоть и не всегда доступных художественных возможностей), сколько противодействие куда более объективной и холодной экономической рентабельности, то есть неисполнимости, как таковой. Именно потому термин «auteur» имеет западное происхождение и применим в большей степени к обстоятельствам капиталистического мира.

110

Терри Гиллиам. СПб.: Азбука-Классика. 2001. с. 407.

111

Ранее в его картинах уже появлялись Шон Коннери («Бандиты времени»), Роберт Де Ниро («Бразилия») и Ума Турман («Приключения барона Мюнхгаузена»), однако в ролях второго плана.

112

Терри Гиллиам. СПб.: Азбука-Классика. 2001. с. 273–275.

113

Тарковский А. Мартиролог. Флоренция: Международный институт имени А. Тарковского. 2008.

114

Зюмтор П. Опыт построения средневековой поэтики. СПб.: Алетейя. 2003. с. 383.

115

Делез Ж. Кино. М.: Ad Marginem. 2013. c. 397.

116

Михайлов А. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М.: Наука. 1976.

117

Мелетинский Е. Средневековый роман. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1983.

118

Тут необходимо отметить, что первоначальный сценарий «Человека, который убил Дон Кихота» отличался от того, который увидел свет почти тридцать лет спустя. Тогда сюжет больше походил на роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» – герой получал удар по голове и переносился в другую эпоху.

119

Есть точка зрения, что Лукас специально задевает луч сигнализации, чтобы спасательные службы помогли несчастному.

120

В этом фильме происходят «путешествия в фантазии», но суть от этого не меряется.

121

Харари Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества. М.: Синдбад. 2016.

122

Такой вывод можно сделать, поскольку в заключительной части фильма зрителям становится известно, что его перемещали на 30 лет, а оказался он в 1996-м.

123

Kakutani M. Talent Is What Made Him Dangerous // New York Times. От 14.02.2011.

124

Удивительная нелепость заключается в том, что оригинальное название «Fear and Loathing in Las Vegas» в случае фильма принято переводить на русский язык, как «Страх и ненависть…», тогда как в случае книги, как «Страх и отвращение…» Второй вариант представляется более уместным.

125

Хоружий С. «Улисс» в русском зеркале. М.: Азбука, Азбука-Аттикус. 2015.

126

Miller J. Stripped: Depeche Mode. Omnibus Press. 2008.

127

В отдельных переводах – «слишком дикий…»

128

Cтатья опубликована в журнале «Искусство кино» (2020. № 11/12).

129

Эко У. Средние века уже начались // Иностранная литература. 1994. № 4. C. 258–267.

130

Зюмтор П. Опыт построения средневековой поэтики. СПб.: Алетейя. 2003. С. 383.

131

Darmstaedter E. Die Sator-Arepo-Formel und ihre Erklärung (нем. «Выражение Сатор-Арепо и его объяснение») // Isis. 1932. Vol. 18. № 2. Pp. 322–329.

132

Un dibujo de Goya se vende por 1064993 euros en una subasta londinense (исп. «Рисунок Гойи продан за 1064993 евро на лондонском аукционе») // http://www.telecinco.es/informativos/cultura/dibujo-Goya-vende-subasta-londinense_0_1056300157.html.

133

Впрочем, например, по мнению переводчика книги «Листья травы» Андрея Щетникова, эта фраза вовсе не соответствует художественному миру Уитмена. Щетников считает, что поэт никогда бы не сказал «нет друзей», в его духе скорее слова «друзья далеко».

134

В первую очередь в памяти всплывает картина Жана Кокто «Завещание Орфея» (1960), с которой у «Довода» так много параллелей, что это заслуживает отдельного разговора.

135

«Tenet» – Behind the Scenes Exclusive // http://youtu.be/watch? v=u0hCSxqnjT0.

136

2020 Worldwide Box Office // http://www.boxofficemojo.com/year/ world/2020/.

137

Это особенно занятно в свете того, что по сюжету захваченный в Киеве плутоний Сатор отправляет в Таллинн.

138

Юрий Николаевич Арабов – прозаик, поэт, сценарист, заслуженный деятель искусств Российской Федерации. Интервью состоялось 31 марта 2011 года. Видеоверсию можно посмотреть по адресу – http://youtu.be/watch?v=ooPofPoBSp4.

139

Речь идет о картине «Случайный вальс».

140

Гор Оганесян, более известный как Гор Чахал, ныне выдающийся художник.

141

Художественное течение в поэзии и не только, к которому принадлежит и поэтическое творчество Арабова.

142

Наум Ихильевич Клейман – киновед, искусствовед и историк кино, заслуженный деятель искусств Российской Федерации, долгие годы возглавлявший Государственный центральный Музей кино и Эйзенштейн-центр. Интервью состоялось 25 ноября 2012 года. Видеоверсию можно посмотреть по адресу – http://youtu.be/watch?v=Qqm-xl2nh18.

143

Речь идет о Сигэхико Хасуми.

144

Олег Борисович Шухер – кинорежиссер, доцент кафедры режиссуры игрового фильма Всероссийского государственного института кинематографии имени С. А. Герасимова, художественный руководитель Центра творческой и методической работы ВГИКа. Интервью состоялось 8 апреля 2012 года.

145

Евгений Васильевич Цымбал – режиссер художественного и документального кино, работал ассистентом на фильме Андрея Тарковского «Сталкер» и других легендарных картинах. Интервью состоялось 29 января 2013 года.

146

Терри Гиллиам – режиссер, сценарист, актер, мультипликатор, художник, участник британской комедийной группы «Monty Python». Интервью состоялось 27 сентября 2019 года и опубликовано в «Учительской газете» (2020. № 4).

Content

Лев Наумов
Homo cinematographicus, modus visualis

«Время Луны» или Артодоксальный взгляд на кино

Александр Кайдановский и семья его керосинщика

Важнейшее из искусств Введение в историю итальянского кино

Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм», как коллизия литературы и кино

Беккет и модернизм

Зарождение «Фильма»

Борис Кауфман

Бастер Китон

Доктрина «Фильма»

Текст против кино

Почему О проверяет пульс? Техника против текста

В чью квартиру спешит О? «Эстамп Бога Отца»

Комедийные моменты и «настойчивые образы»

Загадка пятой фотографии

«Вложение»

«Фильм», как литургическое кино

«Ностальгия» Андрея Тарковского: загадки сцены «Мадонна дель Парто». Дополнительное семантическое измерение монтажа

Как цитировать сны? Или практика цитирования и автоцитирования в кино на примере картины Андрея Тарковского «Жертвоприношение»

«Свое» и «чужое» в творчестве Терри Гиллиама девяностых годов

Бесконечное Средневековье Кристофера Нолана или «Довод» как рыцарский роман вчерашнего будущего

Интервью

Юрий Арабов: «Когда фильм получается – это всегда чудо»

Наум Клейман: «Я патриот кино, а не той или иной страны»

Олег Шухер: «То, что обращено к душе, должно быть абсолютно доступно и абсолютно бесплатно»

Евгений Цымбал: «Моя задача – рассказать правдиво и объективно о людях, которые того заслуживают»

Терри Гиллиам: «Игривость – мое второе имя»

Примечания