Уильям Моррис

Сказание о Доме Вольфингов

Grand Fantasy

William Morris

A Tale of the House of the Wolfings and All the Kindreds of the Mark

Written in Prose and in Verse

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2021

© Марков А. В., вступительная статья, 2021

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Дизайнер обложки Андрей Сауков

* * *

Уильям Моррис: народ свободных поэтов

Когда мы встречаем удивительный узор, с цветами и птицами, словно пришедший из Средних веков, но технически выверенный для станка, воспроизводимый в наши дни на сотнях вещей – то это почти всегда Уильям Моррис, возродивший в Англии ткачество как искусство. Когда мы заходим в модную кофейню или офис и видим голую кирпичную стену, в безыскусности которой – высшее искусство этого места – перед нами тоже наследие Уильяма Морриса: он первым не оштукатурил свой «красный» дом в Лондоне в 1860 году, и созданная им мода существует уже больше полутора столетий. У Морриса и созданного им движения «Искусства и ремесла» было немало дальних союзников и в нашей стране – прежде всего, это Абрамцевский кружок под покровительством Саввы Мамонтова, действовавший с 1872 года, община Святой Евгении (открытки авторства Ивана Билибина и других ведущих живописцев), усадьба княгини Тенишевой, постановки опер Н. А. Римского-Корсакова – все то, что мы называем «русским модерном». Но это как раз тот случай, когда любых параллелей недостаточно, даже если на первый взгляд они весьма точны.

Уильям Моррис (1834–1896) был прежде всего политиком нового типа: человеком не клубов, но массовых движений. Успех такого политика определялся не тем, удалось ли подчинить себе энергию масс, но тем, получилось ли создать институты общественного действия, доступные массам. Моррис был не одинок – его младшая сестра, Изабелла Гилмор-Моррис, в 1887 году учредила женское движение диаконисс – полумонашеский орден медицинских сестер и социальных работниц: с учетом этого опыта в России принцесса Евгения Ольденбургская основала уже упомянутую общину святой Евгении (1893), а княгиня Елизавета Федоровна – Марфо-Мариинскую обитель (1909).

В молодости Моррис, как и другой художник, его друг Эдвард Коли Берн-Джонс, принадлежал к Оксфордскому церковному движению. Они были поздними романтиками, выступавшими за сближение англиканской церкви с католической и православной – как сохранившими настоящую средневековую культуру. Для членов этого движения религиозность состояла прежде всего в переживании Евхаристии как особого действа, как трагедийно-оперного сверхтеатра – именно оксфордцы настояли на том, чтобы в богослужение вернулись пышные одежды, расшитые золотом; все это стало программой художников из Братства Прерафаэлитов и самого Морриса. Они считали идеальным общественное богослужение нарядных людей, с игрой света и цвета, с кадильным дымом и выносом реликвий из алтаря – и хотя преобразовать англиканскую церковь не удалось, некоторые члены движения просто перешли в католичество. Преодоление индивидуализма сделалось главной задачей нового английского искусства.

Оксфордское церковное движение оказалось предельно демократическим и социалистическим по одной простой причине: епископы, верные существующему порядку, усматривали в священниках-трактарианцах бунтарей и потому отправляли их в самые отдаленные и бедные приходы, в рабочие кварталы, в среду бедняков. Эти священники и стали говорить о настоящем благородстве бедности, о возможности сделать ручной труд настоящим богослужением, о том, что нет постыдных профессий, и даже мусорщик может носить форму в средневековом стиле и являться знатоком изящных искусств. В этом они напоминали наших славянофилов, которые тоже считали, что бедное крестьянство лучше всего понимает «соборность», сотрудничество и быстро освоит новые искусства и технологии – не случайно вождь славянофилов Алексей Хомяков переписывался с главой оксфордцев Уильямом Палмером, кстати, специалистом по русской истории допетровского времени. (Вообще, представители западной неоготики очень интересовались Россией: так, Эжен Виолле-ле-Дюк, французский архитектор, которому мы во многом обязаны шпилями и башенками, воздвигнутыми в XIX веке над средневековыми руинами и позднее переосмысленными в Диснейленде, написал первую систематическую историю русского искусства.)

Учителем Морриса был оксфордский архитектор Джордж Эдмунд Стрит, который требовал от архитекторов не просто строить здания в средневековом духе, но и расписывать их интерьеры – противники называли эти росписи, подражающие традициям романской и раннеренессансной итальянской архитектуры, «полосатым беконом», но именно так удалось соединить традиции Англии, Италии и античной эпохи, для которой были характерны цветные здания и скульптуры.

По убеждениям Моррис был социалистом, но своеобразным: он считал, что современный капитализм в погоне за прибылью делает невозможным искусство политики – все политические деятели просто говорят и делают то, что решили за них их партии. Поэтому Моррис не соглашался с Марксом в том, что проблемы капитализма можно разом снять революцией: после нее, говорил он, к власти придут люди, воспитанные партиями и потому не умеющие действовать самостоятельно. Художник выдвинул свою программу справедливого взаимодействия, близкую анархизму, – партий и общественных объединений не должно быть вовсе, зато каждый трудящийся должен получить право голоса, право вносить экономические предложения и быть услышанным.

Эта программа сразу напоминает об античной «парресии», праве свободно выступать в собрании и вносить любые предложения на общее голосование. Наш великий рисовальщик сотрудничал с дочерью Карла Маркса Элеонорой и ее мужем Эдуардом Эвелингом, но не всегда коллеги понимали его: большая часть соратников Морриса просто выступала за упразднение любых государственных структур, тогда как он просто говорил о равном доступе к структурам власти, а не только к экономическим возможностям. Моррис утверждал: каждый рабочий, научившийся сложным техническим операциям, сможет управлять страной, потому что будет способен судить о справедливости и решительно отсечет несправедливость, тогда как его соратникам казалось, что каждый может стать несправедливым, а потому необходима радикальная политическая борьба, а не воспитание людей. Интересная подробность: когда Моррис вступал в Федерацию социалистов, он, заполняя анкету, в графе «род занятий» написал «рисовальщик», по-английски «дизайнер» – и благодаря этому решению слово «дизайнер» навсегда вошло в список профессий.

В этот том сочинений Морриса включено два произведения. «Сказание о Доме Вольфингов» (1889) очень ценил Толкиен – за синтез мифа и легенды. По сути, в этом романе речь идет о переходе от племенной организации человечества к аристократической, когда «род», прежде представлявший простую принадлежность к прародителю, тотему, превращается в движителя истории среди других родов, столь же увлеченно творящих историю в лице каждого своего представителя. Вместо прежнего простого сосуществования племен, которое объяснялось мифами, возникает соревнование разных людей с разными характерами, усиливается значение поэтов, чьи судьбы теперь сближаются с судьбами богов. Если прежде поэт просто обслуживал ритуал, то теперь он начинает участвовать в прении о том, чей ритуал «лучше», кто «лучше» его понял; он переучреждает само гражданское бытие как бытие «лучшего» рода, «лучшего» племени и «лучших» личностей, как стремительное и блистательное. Вместо прежней повторяемости ритуала утверждается представление о мгновенной победе над обстоятельствами, которая только и может заселить землю свободными людьми – уже не отпрысками тотема, а самостоятельно действующими, подражающими доблести людьми.

Такой переход от архаики к классике – главный сюжет сложно организованного сказания. Можно вспомнить, что глава кембриджских ритуалистов, научной школы, как раз изучавшей переход от тотемистского мифоритуального поведения к более привычной нам культуре, великая суффражистка, Джейн Эллен Харрисон, дружила с Берн-Джонсом и была знакома с Моррисом. Уже в 1882 году Харрисон выпустила труд, в котором сопоставила изображения на древнегреческих вазах и сюжеты «Илиады» Гомера и доказала, что перед нами не иллюстрации к великому эпосу, а изображение ритуалов, следы которых мы находим в этом тексте. Таким образом, оказалось, что Гомер, как и вазописцы, брал готовые ритуалы, но превращал их в факты эстетики, в исключительные события, которыми можно любоваться как бы извне: для создания произведения искусства простой вовлеченности в ритуал было уже недостаточно.

Основная сюжетная нить этой большой повести – прения поэтов, известный ритуал, который известен нам из эллинистической повести «Соревнование Гомера и Гесиода» и пасторалей Феокрита и Вергилия. Писать об этом в эллинистической Античности – то же, что и для писателя XIX века свидетельствовать об охотах, дуэлях, флирте, обо всех этих (в действительности строгих) ритуалах высшего класса. Но Моррис – новатор: в его прениях участвуют не только поэты, но и поэтессы. Представьте, что, если в русской усадьбе состоялась бы дуэль между мужчиной и женщиной? А вот у Морриса поэт Тиодольф и поэтесса Вудсан спорят – спорят долго, и не на жизнь, а на смерть.

Военный сюжет этого сказания – столкновение с римскими захватчиками – не просто способ поощрить национальное самосознание германских народов. Моррис очень ценил уроки Чарльза Дарвина, показавшего, что в естественном отборе эстетический момент очень значим: для того, чтобы получилось здоровое потомство, требуется сочетание красивых и привлекательных признаков предков, которые и способствовали их встрече. Так и у Морриса – римляне выступают как недостаточно привлекательные, способные умело действовать в настоящем, но разучившиеся производить прекрасное потомство, доверяющие больше случаю и оплакивающие былой Золотой век. В то же время народы Европы – это те, кто умеет спорить, соревноваться, заниматься вроде бы ненужными делами, осваивать разные искусства и поэтому оказывается в выигрыше перед лицом потомков. Здесь можно перефразировать нашего современника Милана Кундеру, который говорил, что Европа жива там, где жива ностальгия по Европе. Только мы исправим слово «ностальгия» на какое-то другое, скажем, «предчувствие» или «интуиция» (какое лучше всего подобрать – решать читателю), и Моррис мог бы согласиться с нами.

«Народ Горней Двери» – небольшой рассказ, оставшийся в рукописи художника. По сути, это квинтэссенция главных тем, к которым он обращался: справедливость, перед которой склонятся короли; судьба, которую нужно понимать не эмоционально, но конструктивно – как одно из начал истории наравне с другими началами; поэзия, которая вдруг связывает различные времена. Можно сказать, что это рассказ для закрепления материала: если после его прочтения мы не сводим справедливость к распределению благ, но замечаем в ней вдохновение, если чувство времени не вызывает в нас торопливости, но позволяет вспоминать о вымышленных героях давнего прошлого как о близких друзьях, – значит, мы не зря читали Морриса.

Александр Марков, профессор РГГУ

От переводчика

«Сказание о Доме Вольфингов» является, на мой взгляд, наиболее ярким и современным произведением Вильяма (как-то не симпатичны мне Уильямы, простите) Морриса. Да: поэт, прозаик, дизайнер, художник, близкий к прерафаэлитам, издатель, социалист. В выдающейся роли В. Морриса в мировой культуре усомниться невозможно. Он был блистателен во всем, к чему прилагал руку. И все же в литературе выдающийся британец как бы оттеснен на второй план. Однако ничто не мешает писателю «условно» второго плана создать истинно гениальное произведение. О чем же оно? Оказывается, о совершенно устаревших в наше время понятиях: о мужестве, доблести, самопожертвовании, любви – к своей избраннице, к своей дочери и к своему роду (в наше время принято говорить «к отечеству»). О сопротивлении злу в любой его форме. Моррис несомненно являлся предтечей Толкиена и примером для него. Герои каждого из этих авторов, узнав о наступлении зла, выходят на битву с ним. Черно-белая этика, мир битвы добра и зла? Безусловно!

И все же тема эта не стареет, и перед любым человеком встает вечный вопрос. С кем ты? На какой стороне Силы? Вот и сейчас вопрос этот задан всем ныне живущим.

Вольфинги. Готы против Рима! Казалось бы, что нам до этих и до тех? Но оказывается, что готы – наша родня, один из корней русского народа. Напрашивается аналогия: Россия (Третий Рим) русские, против Америки, англосаксов, латинян, Рима Первого… И текст оказывается весьма актуальным. Снова схватка не на жизнь, а на смерть. Чья возьмет? «А теперь косари на поля – рубите, косите. / Жизнь вы заслужите – если опять победите». Да, право на жизнь нужно заслужить, вырвать его зубами. Но у кого? По ситуации. Темная туча вновь поднимается над нашим миром…

Стилистика текстов Морриса сродни пышному узорочью его орнаментов, его проза пестра и расшита золотыми и серебряными нитями, украшена самоцветами. В старой английской литературе еще сохранялась традиция написания некоторых существительных и прилагательных с прописной буквы. В переводах текстов великого писателя решено было частично сохранить этот колорит: с прописных букв, помимо имен, прозвищ и топонимов, пишутся названия некоторых титулов, сакральных мест и предметов, а также существительные в роли определений. Полученный таким образом эффект позволяет смотреть на главных героев как на аллегорические фигуры, согласно одной из важных особенностей средневековой словесности.

Юрий Соколов

Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, написанное в стихах и прозе

Подчас на пороге новой зимы сквозь слякотный полумрак

Проступит вдруг дом, где жили мы

Многие годы назад. И так

Сияет его свеча, так манит к себе окно,

Что хочешь войти, поддавшись на зов,

И знаешь – не суждено

Воскреснуть песне прежних годов, песне твоих отцов.

И пусть за собой увлекает нас мир,

Но вечером бурного дня

Вдруг явит тебе он негаданный пир,

Отблеск былого огня.

Из дальних далей, куда не дойти,

Зовет этот слабый свет.

И ищешь тогда былые пути,

Алчешь сладостной горечи лет.

Глава I

Жизнь в сердце Порубежья

Рассказывают, что во времена давние некое селение располагалось на краю Великого Леса. Перед ним простиралась равнина – не столь уж просторная, скорее казавшаяся островком посреди моря деревьев. Ибо человек, стоявший в этом краю на ровной земле, повсюду видел лес – если только рядом не поднималась гора; а таких было, как бы сказать, немного: только плавные бугры возмущали поверхность тверди – как водовороты вздымают иногда зеркало вод быстрого и глубокого потока.

По обе руки – и вправо и влево – в синей дали растворялся лес, густой, частый и обширный, чащу и равнину пересекала река, почти столь же широкая как Темза у Шийны в высокую воду, однако, быстрая и обильная водоворотами, что свидетельствовало о близости гор, прячущихся за лесом. Широкие берега этой реки усеивали камни, крупные и мелкие; за ними откос поднимался ступенькой на несколько футов, отмечая тем самым уровень ежегодного зимнего половодья.

Следует знать, что огромная поляна посреди дебрей возникла не сама собой, хотя река проторила дорогу, позволявшую людям путешествовать по обе стороны торопливого потока. Сей остров в лесном краю был создан руками людей.

Многие поколения обитателей здешних мест учились умению делать железо, и теперь они не испытывали недостатка в предметах, выкованных из стали, будь то инструмент мастера или оружие, предназначенное для войны и охоты. Люди племени, спустившиеся вдоль реки, расчистили эту поляну. Повесть не сказывает, откуда явились они – должно быть, из какой-нибудь долины в дальних горах, или из ущелий, заключенных среди гор еще более удаленных, а может, и мест вовсе неведомых.

Как бы то ни было, они спустились сюда вдоль реки – на плотах, несомых ее течением, в повозках, влекомых лошадьми или иным скотом, или же пришли пешком. Наконец они решили остановиться, и случилось так, что произошло это именно здесь, в этом урочище; после, расселившись по обоим берегам реки, они вступили в войну с лесом и населявшими его дикими существами, чтобы устроить себе обиталище на лике земном.

Посему они срубили деревья, а пни сожгли, чтобы сочнее росла трава для говяд, овец и коней, и возвели дамбы по всей равнине – а иногда и в диком лесу – чтобы оградиться от зимнего половодья, сделали себе лодки, чтобы переправляться на другой берег, плавать вниз по течению и подниматься против него. Сетью и леской рыбачили они в речных омутах, собирали на берегах выброшенный плавник – приплывшее издалека дерево и прочие предметы. Промывая гальку на мелководье, они добывали золото, и река стала им другом. Люди полюбили ее, дали ей имя, а между собой прозывали Чернавой, Прозрачной, Потоком Сумрачного Бора, ибо, сменяясь, поколения людей по-разному нарекали ее.

Расчищенная ими поляна год от года становилась все обширнее; пасся скот на устроенных недавно лугах, где трава постепенно делалась все слаще – потому что солнце грело ее, а стоячие воды ушли. В год, о котором пойдет здесь речь, поляна сия превратилась в прекрасную и радостную равнину, и лучшим лугом не мог бы похвастать ни один народ.

Однако люди эти уже давно научились искусно возделывать землю и, трудясь на наделах, выращивали возле своих домов пшеницу и рожь. И лопата пришла к ним в руки, и выдумка снабдила их плугом; возделываемые земли все умножались, и племя не испытывало недостатка в хлебе. Так, народ сей устроил себе остров посреди Сумеречного Леса, сделал его своим домом и поддерживал многочисленными трудами, о которых говорить слишком долго. От самого своего начала это поле в лесах звалось Средней Маркой, каковое слово на языке их означало Рубеж или же Черту; надлежит вам знать еще, что, отправившись вверх или вниз по реке, через полдня пути эти люди достигали таких же урочищ, называемых Верхней и Нижней Маркой. Все три острова среди леса были населены людьми, принадлежащими к одному народу, к одному племени, называвшему себя людьми Рубежа, или людьми Марки, хотя много ветвей отходило от этого ствола, и под разными значками шли они в битву и садились в совете – чтобы различали их.

В самой же Средней Марке обитало много людских родов; словом этим назывались поколения, обитавшие вместе, соединенные и родством и знаком. Река текла с юга на север, и на западном, и на восточном берегах ее обитали родовичи, принадлежащие к этому племени, и селились они высоко – у края леса, оставляя между собой и рекой место для полей и пастбищ. Сказ сей – об одном из таких родов, жительствовавшем к западу от воды на пологом склоне, чтобы никакое половодье – будь оно и выше обычного – не могло бы дотянуться до его жилищ. Земля здесь опускалась к реке, и на нисходящих к воде склонах находились поля. Наделами звали возделанную землю люди тех мест, от реки их отделяли луговины – ровные и гладкие, хотя и не без пригорков – заканчивавшиеся невысоким обрывом перед каменистым руслом.

Род сей носил имя Вольфингов-Волковичей, и волк изображен был на его знаменах, и воины рода украшали свою грудь изображением волка, чтобы отличать своих героев, павших на поле битвы.

Их дом, а точнее сказать – Кров Вольфингов из Средней Марки, стоял на самом верху помянутого склона, обратившись задом к дикой чащобе, а передом – к реке и наделам. Следует знать вам, что в те времена родичи, принадлежащие к одной семье, жили вместе под общей кровлей, и считалось это достойным и уместным. Надлежит еще знать, что в положении их было не столько различий, как сделалось после, и все, кого соединяло кровное родство, считались братьями и имели равную честь. Тем не менее владели они слугами или трэлами, – мужами, взятыми в битве, мужами чужой крови, хотя истинным будет сказать, что время от времени кое-кого из них принимали в род и провозглашали кровными братьями.

Кроме того (и на сем можно будет покончить с тем, как толковали они родство и свойство), мужчины-родовичи не могли брать в жены дев своего рода. Мужам Вольфингам девицы из рода Волка были что сестры; в брак вступали они с девицами Оленичей-Хартингов, Лосевичей-Илкингов или Медведичей-Бэрингов, роднясь с родами Оленя, Лося или Медведя – или же могли найти себе жену в любом из других Родов Марки – если только тот не происходил от одной крови с Волками. Таков был закон, и никто не посмел бы нарушить его. Так вот жил этот самый народ, и такими были его свычаи и обычаи.

О Крове Вольфингов скажем, что чертог сей был пригож и просторен – по тогдашнему обычаю. Однако же возводили его не из камня и извести, но из самых крепких и красных деревьев дикого леса, выровненных теслом, а пространство между рядами бревен заполняли глиной, смешанной с рубленой соломой. Длинным сделали этот дом, и с одной стороны, под коньком, устроили дверь для мужей – но не высокую, а чтобы ставший на пороге воин не мог не задеть притолоку маковкой шлема. Обычай требовал, чтобы рослый ратник, войдя, поклонился; должно быть, он сохранился со времени завоевания – когда враги нередко осаждали чертог. В пору же, о которой говорит сия повесть, родовичи выезжали на битву в поле, и дрались, не ведая тесноты – если только удача не оборачивалась против них, и тогда, составив вместе свои повозки, они сражались, оградив себя Бургом на Колесах. Словом, столь низкой дверь была устроена не по скупости, ибо на три фута со всех сторон ее окружала резьба, изображавшая разные узоры и драконов. Такая же дверь располагалась под противоположным коньком: ею в чертог входили жены, и посему называлась она Женской.

Вокруг дома со всех сторон, кроме обращенной к лесу, располагались всяческие хижины и сени, хлева и загоны для животных, сараи для хранения разного добра, и для занятий ремеслами и ковачеством – всем, что не с руки было делать в чертоге; там же обитали и трэлы. Парни и молодицы нередко проводили там много времени, и трэлы радовались, когда молодые родовичи предпочитали свободу входа и выхода, а с нею желанное дело строгостям Великого Крова. Тесно заселены были речные опушки между наделами Вольфингов и глухими лесами, где обитали настоящие волки.

Вдоль всего дома тянулись два ряда столбов из самых могучих деревьев, которые только удалось обнаружить в лесу; каждое из них было превосходно украшено: венками, узорами, сражающимися мужами и драконами, а еще резным подножием и навершием. Посему чертог напоминал церкви последующих веков с их нефом и приделами. В боковых стенах, поверху, были устроены окна, под ними располагались два прохода. Там и находились спальные места родовичей, ну, а в нефе – под самым коньком – устроены были три очага, каждый под продухом или дымоходом, чтобы разведенный огонь не чадил. Истинно, в ясный зимний день чудесно было смотреть на поднимающиеся к далекому крову три дымных столпа, в особенности когда косые лучи солнца озаряли какой-нибудь из них. О самой же кровле и удерживавших ее поперечинах сказывается лишь то, что, стоя на полу, никто не мог разглядеть их устройство, если только не подносил повыше привязанную к шесту пылающую головешку, так высок и просторен был Чертог Вольфингов. Понятно, что люди Марки не испытывали недостатка в древесине.

В одном конце зала, у Мужской Двери, был устроен помост, а на нем – поперек чертога – высился стол; перед возвышением сим располагался самый благородный и великий из очагов (остальные же находились – один в самой середине, а другой на женской половине). Вокруг помоста – на торцовой стене и между колоннами – висели тканые ковры, расшитые сценами из старинных преданий, повествований о деяниях Вольфингов и Богов – на прежней их родине. Здесь была самая красивая часть дома, и родовичи более всего любили ее – особенно те, кто был старше и могущественнее прочих. Там рассказывались сказания, пелись песни – тем более новые; туда приводили и вестников – если те приносили повесть о недавних событиях; там старейшины беседовали между собой о заботах рода, Средней Марки и всего Народа Рубежа, что назывался также Народом Черты.

Однако не следует думать, что там происходили важные советы, Народные Сходы, на которых решалось, что делать, а от чего воздержаться; в зависимости от того, собирался ли такой совет – который именовался здесь Тингом – решать дела рода, Средней Марки или всего народа, его держали в особом месте, Тингстеде, посреди леса – ни на лугу и ни в поле (как было некогда заведено и у наших предков). На Тинги эти сходились все мужи – рода, Мидмарки или всего народа – до последнего человека. И на каждом Тингстеде было свое Кольцо Судеб, в котором избранные родовичи (ныне мы зовем их судьями) изрекали приговоры в делах между человеком и человеком. И не выносились подобные приговоры родовичей, не звучал голос народа ни в одном доме, ни под любым кровом, или – как сказано уже – на возделанных полях и луговых пастбищах. Таков был обычай у наших предков, должно быть, сохраненный памятью рода людского со дней, когда не знали мы ни плуга, ни дома, ни отары, ни пастбища – только лик Земной и то, что свободно произрастает на нем.

Над помостом, прикрепленная цепями и блоками к поперечине высокой кровли, висела чудесная лампа, сделанная из стекла; но не из обычного, привычного людям – а ясного, чистого, изумрудно-зеленого, изукрашенного золотыми фигурками и узорами… и воин сражал там дракона, и солнце восставало над землею.

Неведомо было, откуда взялась эта лампа, однако все люди Марки считали ее старинной и священной, и родичи-Вольфинги обязаны были следить за тем, чтобы светила она, не угасая, и ночью и днем. Обязанность эта возлагалась на девицу из Волчьего рода, которая должна была сохранять целомудрие – ибо женщина рода Вольфингов не могла вступить в брак под родным кровом, но отправлялась в дома, куда род выдает своих дев.

Неугасающая лампа называлась Холсан, Солнцем Чертога, это же имя носила и следящая за ней дева – самая прекрасная среди девственниц рода.

Противоположный конец дома занимала женская половина, там были и прялки, и все прочее, что нужно, чтобы прясть и ткать ткани из шерсти.

Таким был Чертог Вольфингов; и прочие Роды Средней Марки обитали в подобных домах. А главными среди них считались Лосевичи-Илкинги, Соколичи-Валлинги, Лебедичи-Алфтинги, Деревяне-Биминги, Вепричи-Голтинги и Медведичи-Бэринги, чьи знамена несли на себе Лося, Сокола, Лебедя, Древо, Вепря и Медведя. Известны были и роды младшие, не столь древние, вроде помянутых уже Хартингов, но они населяли Верхнюю Марку.

Глава II

Явление стрелы битвы

Рассказывают, что был тогда летний вечер, пшеница уже колосилась, но оставалась зеленой; пастухи загнали молочных коров в хлева; остающиеся при стадах говяд, косяках коней и отарах овец уже сменились, а ночная стража – попарно и поодиночке – как раз ехала по тропинкам между стен пшеницы и ржи в сторону поля. Вокруг хижин трэлов группами собрался народ – подневольный и свободный, стайки женщин и группы мужчин. Одни разговаривали, другие внимали песне или повествованию, третьи пели или плясали, дети же носились между сборищ, перекрикиваясь пронзительными немелодичными голосами – как молодые дрозды, еще не научившиеся песне своего пернатого племени. Тут же находились и псы – бурые шерстью, долгие лапами, остромордые, тощие и рослые; однако собаки не обращали особого внимания на детей, пытавшихся вовлечь их в игру – но лежали или бродили вокруг, словно бы позабыв об охоте и диких чащах.

Народ радовался хорошей погоде, будущему урожаю, и просто жизни; и не было возле домов оружия – лишь кое-где блестело наконечником кабанье копье в руках пастуха или пастушки, припоздавшей в поселок с поля.

Высокими, да и чаще всего пригожими, были эти мужчины и женщины, и больше находилось среди них светловолосых, сероглазых с высокой скулой и белокожих – там, где жаркое солнце и сухой ветер не наделили их бронзовым и приятным для взгляда загаром. Однако среди трэлов попадался и люд, меньший ростом и смуглый, черноволосый, темноглазый, более легкий в членах; впрочем, встречались между этими и такие, чьи руки были мощнее, а ноги кривее. Еще были меж ними и те, кто статью и кожей не столь уж отличался от вольного люда. Такие, вне сомнения, происходили из другого племени, шедшего от Готского корня, побежденного людьми Марки – в дни собственной жизни или во времена отцов своих.

В то же время кое-кто из свободных не напоминал сотоварищей и родню: тонкие и легкие телом, были они черноволосы и сероглазы – и к этой породе принадлежали те, кто красотой превосходил всех остальных родовичей.

Солнце уже село, начинала сгущаться тьма, и не знающий тени сумрак ложился на землю. На опушке леса неумолчно пели соловьи, угнездившиеся в редких орешниках, под которыми кролики старательно подстригли всю траву. Но ни птичьи песни, ни голоса мужей возле домов не нарушали тишину вечера – ведь издалека принесшийся шум может поведать о многом.

Внезапно находившиеся по краям сборищ и не столь уж шумевшие люди начали прислушиваться, а группа, собравшаяся возле сказителя, вдруг примолкла, как и его повествование. Заметив такое, плясуны и певцы в свой черед оставили танец и притихли. Наконец все уже напрягали слух, чтобы услышать вести. Первым узнал их ночной караул; пастухи уже повернули обратно и рысили по тропам сквозь высокие злаки; конопасов тоже нельзя было найти на лугу: все они поспешали к своим косякам, чтобы пригнать домой боевых коней. Вести сулили войну.

Ибо в воздухе – жужжанием смиренной пчелки, мычанием коровы, доносящимся вечером с дальнего луга, когда пришло время дойки – пел звук, более громкий и крепкий, иногда чуть трепетавший, но не возвышавшийся и не умолкавший, потому что вечер выдался безветренным. Всякий немедленно понимал, что звук сей, могучий и сильный, явился издалека: всякому известен был голос Великого Рога Илкингов, чей дом располагался вверх против течения Чернавы, по соседству с Кровом Вольфингов.

Тут сборища немедленно разошлись, и все свободные – да и большое количество трэлов – устремились к Мужской Двери чертога, и спокойно вошли внутрь его… без лишних словес, ибо каждый знал, что в должный черед все узнает.

Внутри же, под Солнцем Чертога, среди тканых повествований о древних временах, на высоком помосте восседали старейшины и вожди Волков, а среди них рослый и крепкий муж зим сорока от роду, с чуть тронутой сединами бородой, сероглазый и большеглазый. Перед ним на столе покоился Боевой Рог Вольфингов, вырезанный из бивня северного морского кита, украшенный многими знаками, изображением волка, цветами, отчеканенными на золоте по краю и у мундштука. Так ожидал Боевой Рог Вольфингов своего часа, чтобы по слову явившегося вестника отправить дальше тревожный сигнал, возвещенный Великим Рогом Илкингов.

Звали сего темноволосого вождя Тиодольфом (по-нашему – Волком Племени), и считался он среди Вольфингов мудрейшим, искуснейшим в битве и не знающим страха. Возле него сидела прекрасная женщина по имени Холсан, которую люди считали приемной дочерью вождя. Сероглазая и темноволосая, была она похожа на отчима. И не знали здесь никого красивей этой молодой девы, которой едва исполнилось двадцать зим.

Вожди и старейшины восседали на помосте, вокруг стояли родовичи вперемешку с трэлами, и ни один из мужей не отверзал уст: все ждали верных и определенных вестей. А когда в дом вошел последний из тех, кто намеревался это сделать, в чертоге воцарилось такое молчание, что слышна стала даже соловьиная песня, даже писк летучих мышей за окошком. И вот, посреди людского молчания и шелеста земной жизни послышался новый звук, заставивший всех обратить глаза свои к двери… и был этот звук топотом ног, бегущих по высохшей за лето тропе возле чертога. Звук сей смолк возле Мужской Двери. Мгновение, и она отворилась, пропустив мужа, заторопившегося к середине стола, стоявшего поперек чертога. Там он остановился, тяжело дыша и держа в протянутой руке некий предмет, не столь уж заметный в сумраке зала, но, тем не менее, понятный каждому. Муж сей, молодой, легкий и стройный, был одет в одни только полотняные штаны и кожаные ноговицы. Он замер, успокаивая дыхание, прежде чем заговорить; тогда Тиодольф поднялся, протянул пришельцу полный рог меда и заговорил, в напеве сочетая слова:

Здравствуй, о гость вечерний,

К приветствию я готов,

Ибо явился ты ныне под Вольфингов славный кров.

Пей же из рога могучих, выпей, и будешь здрав,

Мед сей очистит всякого, прав он или не прав.

Почил на тебе мир Вольфингов,

Но пусть и кончился день,

Видят глаза мои, что тебя породил Олень.

Однако муж этот торопливой рукой отстранил от себя рог, и никто не сказал ему слова; наконец, отдышавшись, он молвил так:

Будьте здравы, о Дети Волка!

Но не пить мне ныне, не есть,

Не моим стал рот мой, и не свою я несу весть.

Ноги мои – ноги племени, ибо сказано было так:

О Эльфхир из рода Хартингов, эта весть не пустяк.

Да не промедлишь в любом доме людей Черты,

Слово реченное скажешь, и кров их оставишь ты.

Внемлите же знаку, о Волки, который не зрели давно.

В руке моей древко битвы, четырежды пронзено.

Оба конца окрасил алой крови поток,

Пламя обуглило ясень, в крови и железо, и рог.

Стреле сопутствует слово, его да услышит всяк:

К битве Вольфингов кличет старый походный знак.

Пускай же к восходу солнца, оставив неконченым труд,

Люд Марки на битву выходит, рога боевые зовут.

Три дня отдано на сборы, и каждый, кто встанет в ряд,

Пускай ведет за собою повозки, коней и говяд.

Далек будет путь, и великий на Марку восстал народ,

Живущий в чужих нам землях, у брега неведомых вод.

Волошское[1] их слово, непонятна грабителей речь,

Жители городские подняли на нас меч.

После этого на минуту он воздел к небу боевую стрелу – расщепленную, обожженную и окровавленную – и поворотившись с нею во все стороны, бросился без всяких помех к открытой двери. Вестник уже исчез за нею, но всем казалось, что грозный знак еще висит над головами живых людей и воинов, вытканных на коврах – столь пристально все глядели на него. Причин для сомнений не могло быть, и Тиодольф сказал:

Да изыдем, о Дети Волка, и да раздастся глас

Кости морского зверя – таков обычай у нас.

Воины видели признак, услышали слово войны,

Пастбище и поле отныне в руках жены.

На луг и надел не ступит более мужа нога,

Грузите в телеги припасы, и выступим на врага!

Чередой хлынули Вольфинги из чертога, в котором не осталось никого, кроме прекрасной Холсан, сидевшей под лампой, чье имя она носила. Остальные отправились вверх – на маковку склона, где людские руки прибавили холму высоты. Там Тиодольф остановился, взял в руки рог, повернулся лицом к устью Чернавы-реки, приложил его к губам и дунул, и дунул второй раз, а потом и третий. Ревом своим Походный Рог Вольфингов вспорол ночную тишину, так что трубный голос услышал вождь Бимингов, собиравшихся в своем чертоге, а услышав, приказал всем своим готовиться к встрече с гонцом, который скоро должен был появиться. Но когда утихли последние отголоски, молвил Тиодольф:

Вы слышали, Дети Волка, что рек расщепленный клен —

О крови, о яром пламени, о смерти глаголил он.

Воинов со стадами ждет далекий и славный путь.

И все же к этому дому мы вернемся когда-нибудь

Со всем, что захватим с боя,

И для тех, кому выпадет жить,

Стоять Крову Вольфингов, и полю свой плод приносить.

Будет недолгим прощанье, и Холсан остается здесь,

Где святые могилы предков, где издавна Волчья Весь.

Будет и возвращенье, будет победный пир,

Но сейчас выступаем, ибо кончился мир.

Рожденный свободным и трэлом возьмет и копье, и щит.

Всем от двадцати до шестидесяти выступить надлежит.

Сбор назначен на поле Тинга – едва рассеется мрак.

Выходим прямо с рассветом. Да будет так!

Закончив свое слово, он сошел с холма и вернулся в чертог, а среди людей начались многие разговоры; одни из воинов были готовы к походу, другие – их оказалось больше – не совсем, и посему многие направились за оружием и конями, прочие же тем временем вошли в дом.

Ночь давно пала, но до рассвета обещала быть светлой, потому что уже встала луна. Многие из конопасов, покончив с делами, уже гнали назад по тропам коней – ржавших, лягавшихся, кусавшихся, заигрывавших друг с другом, не обращая внимания на жито, стоявшее вокруг дороги.

В хижинах трэлов уже загорелись огни, еще светлей было в кузнях, откуда уже доносился стук молотов о наковальни, ибо мужи занялись собственными доспехами.

Однако же главные среди мужей и жен накануне расставания пребывали в чертоге; трэлы принесли кувшины с медом, юные девы наполняли и разносили рога, а воины ели, пили и веселились. Время от времени, закончив с делами, в чертог входил кто-нибудь из воинов и присоединялся к тем, кого любил сам, и кем был любим. Во всем длинном доме люди разговаривали или пели под звуки арфы. Высоко поднявшаяся луна заглянула в окна… пирующие смеялись и вспоминали славные боевые деяния прежних лет. Наконец понемногу Вольфингами начала овладевать усталость, люди улеглись спать, и в чертоге воцарилась тишина.

Глава III

Тиодольф беседует с Солнцем Лесным

Только Тиодольф, погрузившийся в глубокую думу, еще сидел какое-то время под Солнцем Чертога, однако наконец шевельнулся и он… Лязгнул меч, падая с колен. Тут, подняв взор, он оглядел чертог, но никто из мужей даже не шелохнулся. Посему Тиодольф встал, поправил на себе одежду и направился к двери с видом человека, имеющего важное дело.

Лунный свет потоком ложился на траву, опускалась роса в самый хладный час ночи, сладко пахло землей. Поселок уснул, и все живое умолкло, – только на далекой поляне мычала потерявшая теленка корова, да белая сова облетела конек крыши чертога, и безумный хохот ее казался насмешкой над недавним весельем.

Тиодольф направился к лесу; за редкими орешинами начинались густые заросли буков, их гладкие серебристо-серые стволы жались друг к другу высоким частоколом. Вождь шел дальше и дальше, ступая уверенно, словно по знакомой тропе, хотя таковой не было здесь… Наконец плотная кровля буковых ветвей укрыла его; впрочем, невзирая на тьму, оказавшись там, всякий ощутил бы над своей головой этот зеленый полог. Углубляясь во мрак, он шел и шел дальше; наконец впереди что-то блеснуло, и отсвет этот превратился в небольшую поляну посреди леса; здесь вновь появилась трава, впрочем, невысокая, потому что ей не хватало света, – столь рослыми и частыми были вокруг деревья. Небеса над прогалиной освещала уже не одна только луна; впрочем, трудно было судить, являет ли эта заря память о вечере или она – предвестие утра, поскольку между верхушками деревьев выглядывал лишь крохотный кусочек неба.

Однако же, ступая по усыпанной буковыми скорлупками почве, Тиодольф не замечал ни небес, ни деревьев… глаза его смотрели прямо вперед – на середину лужайки. И чему удивляться? Ведь там на каменном кресле восседала женщина неизмеримой красоты… посеребренные лунным светом волосы ее, рассыпавшиеся по серому камню, казались готовым к прикосновению серпа ячменным полем в августовскую ночь. Она сидела там, словно бы ожидала кого-то, – не медля и не задерживаясь, вождь направился прямо к ней, заключил в объятия, поцеловал и рот, и глаза; и она ответила ему поцелуем, прежде чем Тиодольф опустился на камень возле нее. Ласково поглядев на него, женщина молвила.

– О Тиодольф! Едва ли подобает тебе, бесстрашный воин, обнимать и целовать меня, словно встретившуюся на лугу девчонку Илкингов… меня, Дочь Богов твоего племени, Избирательницу Убитых? Тем более накануне битвы… на заре перед выходом на поле брани?

– О Вудсан, Солнце Лесное, – отвечал тот. – Ты – сокровище всей жизни моей, которое я обрел молодым, и любовь к тебе я храню, хотя борода моя поседела. Когда же это я страшился тебя? Неужели в тот день, когда встретились мы на обагренном поле, двое живых посреди мертвецов? Меч мой тогда пятнала кровь врага, а одежду – собственная руда; дневные труды утомили меня, удручали полученные удары, и я думал уже, что вот-вот умру. И тут передо мной появилась ты: полная жизни, румяная и улыбающаяся, в чистой и свежей одежде, с руками, не запятнанными кровью. Помнишь, как взяла ты мою усталую и окровавленную ладонь и, поцеловав пепельно-серые губы, молвила: «Пойдем со мной». Я попытался последовать за тобой, но не сумел, так тяжелы были многочисленные мои раны. Но, измученный и усталый, я возликовал и сказал тебе: «Такова смерть воина, и она сладостна». Как понимать это? Ведь тогда люди говорили обо мне: «Он еще слишком юн, чтобы выйти против врага»… однако же это не мешало мне умирать?

Тиодольф рассмеялся, и слова его полились песней:

Стоя в кольце орешин, мы пили битвы вино.

И солнце достигло полудня, и вот закатилось оно.

Три Короля, три Гунна, вышли против меня —

Хитрые, умные в битве, каждый сильнее коня.

Рыча в безумии бранном, они кусали щиты.

И сперва была битва, а потом мне встретилась ты.

Яснело небо поутру, но дунул ветер, и вот

Увидел я острым оком облак медленный ход.

Гроза собиралась над нами, в чаще залег олень,

Глыбами туч, громами затмился багровый день.

Рухнул Король предо мною, но крепче бились другие два,

Щерилась, усмехаясь, мертвая голова.

И меч мой, воздетый к небу, ливень добрый омыл,

Кровью вместе с водою землю он оросил.

Долго кружил меня, помню, битвенный хоровод…

Натиск мужей-медведей, сраженья медленный ход.

Долго искрилась сталью перебранка мечей —

Под ликованье грома и острых молний-лучей.

Но прежде чем небо успело чуточку просветлеть,

Второй из царственных Гуннов узнал, что такое смерть.

Тогда, ослепленный битвой, сам-друг я пред третьим стал,

В землю мечом уперевшись, Гунн, как и я, отдыхал.

А после дождь сделался реже, ливня распалась вуаль.

И солнце блеснуло белым – словно из покрывал

Мелькнуло плечо нагое, что всякий витязь видал

Брачной своею ночью. И, увидев этот закат,

Я бросился в битву с Гунном, новой ярости рад.

Но пламенем гневным вспыхнул моего противника дух.

И мы играли мечами, покуда день не потух.

Наконец целиком, без остатка отдав себя нашей борьбе,

Пал противник, а я, шатаясь, стал подумывать о себе.

О том, что пора направить обессилевшие стопы

К Обители Могучих, к воротам вечной мечты.

И тогда ты явилась. Скажи мне, Избирательница Мертвецов,

Неужели в тот день я умер, но ты вернула меня от отцов?

И прежде чем голос его умолк, она повернулась к нему с поцелуем, а потом сказала:

– Никогда не знал ты страха, и сердце твое твердо. Тогда он продолжил:

Жестокое сердце, любимая, сохраняет меня живым,

Так порей на садовой грядке жив влагой и солнцем одним,

Жизнь моя – в похвале народа; в ней и мясо мое, и мед,

И сердце мое смягчает ночи медленный ход.

Но когда я восстану утром, пробудившийся ото сна,

Ветер сердце мое уносит и радость моя ясна.

И тогда я истинно помню, для кого и зачем живу

И, наполняясь мощью, блаженствую наяву.

Памятуя хвалы народа, и сей радости есть

Единственная причина: мужество, долг и честь.

– Да, – заметила женщина, – дни вечно гонятся друг за другом, наступая на пятки… дни многочисленны, и они приносят нам старость.

– И все же ты нисколько не постарела по сравнению с прежними днями, – ответил он. – Неужели, о Дочь Богов, ты не рождалась в сем мире, но живешь от начала времен, когда не было даже гор?

Но она откликнулась песней:

Нет, была рождена я, но мой дом – не земной чертог,

Не на холмах земли породил меня Бог.

Знаю и детство, и юность, старость и смерть придут.

Тебе же на поле бранном ведом битвенный труд.

Там, где рука труса, случай слепой оборвать

Могут ежеминутно Норной сплетенную прядь.

Но не меня ты бойся; бойся вместе со мной:

Нам двоим опасаться следует девы одной.

Вирд[2] – таково ее имя, что в сердце моем будит страх.

Вот и теперь наши жизни снова в ее руках.

Но со смехом Тиодольф возразил:

Где же ее обитель? В близком иль дальнем краю?

Станет ли она предо мною в игре мечей, славном бою?

И коль предков злое железо девы той не сразит,

Быть может, она отступит, увидев моей славный щит?

Печаль звучала в ответной песне Вудсан:

Многи Судьбы обители, не спит она ночью и днем.

Чашу пира целует, предшествует с тихим огнем

Вам, Королям народов, восходящим на ложа невест.

Она и мечами машет, строит до́мы во множестве мест,

Ведет корабли из гавани, правит им путь по волнам,

Во всяком слове и деле она сопутствует нам.

Это она отмерит охотника ровный бег,

Это она выводит слепца на обрывистый брег.

Косу жнеца отточит, на пастыря сон наведет,

Коль стая волков направит к овчарне разбойный ход.

И мы, племя Божье, знаем мысли Вирд о себе

И лишь о себе – не о людях и не о вашей судьбе.

Так не страшись судьбины, не для тебя гроза.

Это в мои жестоко смотрят Судьбы глаза.

Или… ты счастлив жизнью или кончины ждешь,

Хочешь, чтоб в цвете силы скосил тебя смерти нож?

Однако Тиодольф ответил:

Ведомо мне – и долго – что жизнью живу второй;

Раны окончили первую – в день нашей встречи с тобой.

Рожденный твоею рукою среди обагренных тел,

Восстал я заново в мире, которого знать не хотел.

Многое прояснила росистая эта заря:

Ждал я смерти и мрака, а вышло, что ждал зазря.

Очнувшись, восстал я к счастью, отныне и в холод, и в зной

Окрепшее многократно, оно неразлучно со мной.

Прекрасней стали для взгляда утренние поля,

Больше дает отрады родящая плод земля.

Сердцу милее ныне Вольфингов славный кров,

Спасенные мною родичи, сохраненные в громе щитов,

Сияние Солнца Чертога, вечера первая мгла,

Славой покрытое имя, отважному похвала.

Вот сижу я в походном доспехе, рядом надежная сталь.

Исцелен твоею рукою, я совсем забыл про печаль.

Истинно, давнее утро даровало мне добрый плод.

Счастлив я был сегодня, и благом будет поход.

Прекрасна была победа в бурной пляске мечей,

В битве, что принесла мне счастье твоих очей.

Душу ласкал нисшедший после нее покой.

И ласковый голос дочери, сидящей рядом со мной.

Ах, как она красива – жизнь, что дала ты мне,

Вместе с моею силой, и если мир сгинет в огне,

Мы вместе с тобой и рядом воссядем в сонме Богов,

Двое из рода Вольфингов, забывшие про врагов.

Ответила она, помрачнев:

О муж могучий и радостный, неужели из Вольфингов ты?

Нету зла в нашем союзе, исполненном чистоты.

Красавец черноволосый, ты умрешь и рассыплешься в прах

Славным великим героем, имя твое на устах.

Ты победитель народов, вечной будет слава твоя,

Только за внешним блеском прячется в ней змея.

Ты из чужого народа, и нам не слиться в одно.

Смертен и ты, так слушай, что надо бы знать давно.

Лицо Тиодольфа сделалось серьезным, и он спросил:

– Ты хочешь сказать этим, что я не вождь Вольфингов?

– Нет, – отвечала она. – Ты лучше их. Погляди-ка в лицо нашей с тобой дочери Холсан. Скажи, похожа ли она на меня?

Тиодольф усмехнулся.

– Конечно, но она всего лишь просто прекрасна, не более. Однако горько слышать, что родные – чужаки мне, я этого не замечал. Почему ты прежде не говорила таких слов?

– В них не было нужды: прежде наш день восходил к полудню, ныне же он пошел на ущерб. Еще раз прошу, чтобы ты выслушал меня и исполнил мою просьбу, сколь бы трудной она ни показалась тебе.

Он ответил:

– Сделаю, что могу; только я хочу, чтобы ведала ты: я люблю жизнь и не страшусь смерти.

Тут заговорила она, и вновь слова ее вылились в песню:

Сорок сражений ты видел, в четырех лишь осилил враг,

И радость владела мною, и был счастливым наш брак.

С тобой была Солнце Лесное, Избирательница Мертвецов,

Но ныне с обозом и ратью ты вновь оставляешь кров.

Против врага иного, рядом с ним каждый мал.

Как бы на поле боя ты в этот раз не пал…

Тут Тиодольф прервал ее:

– В этом нет стыда… нет позора тому, кто побежден сильнейшим. Пусть этот могучий народ и отрубит сук с древа моей славы, оно может пустить новые ветви.

Но Вудсан пропела:

Сорок сражений ты видел, но я была рядом с тобой.

Трепетали в небе знамена, стрелы неслись надо мной.

Но на эту битву не выйду: волит Вирд, и глаголет рок:

И сердце мое пророчит: будет исход жесток.

Ныне останусь я дома, по полям ночами ступать,

Тебе же вести по лесу к врагам неведомым рать.

Знай же: в битву ведет их могучий и мудрый Бог.

Люд этот хлынул из градов, неудержим его ток.

Живут они в тесных лачугах, что преисподней мрачней,

Мрамором белым сверкают чертоги их Королей.

А среди них – не богаче – просто на другой лад

Сложенные из камня, предков дворцы стоят,

Тайны свои скрывая за плотной чащей колонн,

Пряча Богов истуканы от начала времен,

Когда не родились грады, спали еще Короли.

Словом, от первого времени, от начала земли.

Жаркое злато блещет под сводами их палат,

Грозны боевые машины, страшно сияние лат.

Я видела их во славе, хранящих еще покой.

И вот ты теперь уходишь, и мы расстаемся с тобой.

Воля Вирд запрещает ступить вновь на бранный путь:

Горе мне, ибо битвы Вольфингов без меня разыграется жуть.

И напрасно погибнет сильный, и отважный напрасно падет,

Горе мне, ибо войско Вольфингов без меня на сечу уйдет.

Тут он ответил, поглядев на свое Солнце Лесное ласковыми глазами:

За любовь спасибо, подруга, и за верное слово твое,

Но может ли не скреститься Марки людей копье

С копьем их великого Бога? Вольны не мы, а Судьба,

Вирд правит над нами, от вождя до раба.

Тут радость вновь вернулась на лицо Вудсан, и она сказала:

– Кому ведома воля Вирд, до того как совершится его собственный вирд? Мой состоит в том, чтобы любить тебя, и по возможности помогать в делах… и я не отрекусь от него.

Она запела:

Пусть остры мечи городские, чужеземцев крепко копье,

Лишь кольчуга в битве, любимый, защищает сердце твое.

Шлем и панцирь тебе привычны, и как трэл в наготе своей,

Ты не выйдешь на поле боя – а в обличии Королей.

Он вздрогнул и, чуть покраснев, ответил:

Знаешь ты, Солнце Лесное, битвы обычный путь,

И поначалу панцирь защитит мою грудь

От копья бегущего труса, от стрелы, что летит наугад, —

Так нам велит поле боя: смерти глупой никто не рад,

Но прежде конца сражения, едва только дрогнул враг,

Вождь виден не по доспеху – по крови, алой как мак.

Ран не получит столько кметь, подневольный трэл.

Вождь, выходя из битвы, никогда не бывает цел.

И все же, улыбнувшись, она сказала в ответ:

Внемли мне, о Волчий Пастырь; скажи, коли жизнь в бою

Окончишь, неужто Волки смерть не оплачут твою?

Тот, кто хочет согреться и разводит костер,

Не станет к стволу яблони прикладывать свой топор.

Или должна я в могилу от горя навечно сойти,

Лишь потому что в битве – ты словно вихрь на пути.

Так что внемли моей просьбе, и на твоих плечах

Кольчуга пусть будет и если забудут все о мечах.

Тогда придешь невредимым с южных ратных полей,

Сядешь со мной среди буков и будешь живого живей.

И она поцеловала мужа, и прижалась крепко, и положила руку на грудь ему; он же, радуясь, ответил со смехом:

Мудрость твоя известна, долго дано тебе жить,

Но люди часто горюют о том, что лишь может быть.

Ты сердцем ныне как дева, нежная словно цвет,

Что расстается с любимым на самой заре своих лет.

Ты знаешь секиры тяжесть и остроту меча,

Знаешь как под ударом, широким замахом сплеча,

Рушатся и железо, и силы с опытом власть.

Однако жива будет слава, а вирд воина – пасть.

Чем может лихое железо, металл, что ковали рабы,

Устрашить Короля народа, сына своей судьбы?

В свой черед засмеялась она… громко, но так нежно, что сладость голоса ее сплелась с первой песней только что пробудившегося на ветке рябины дрозда:

Хоть и Божия дочь я, но все же неведомо мне

Откуда сия кольчуга, в каком ковалась огне.

Но ты будешь в ней на поле, покуда играет меч,

Хоберк сей не раскроишь, мечом его не рассечь —

Жизнь твою сохранит он, примет любой удар.

И клянись, что не снимешь Божьего племени дар.

Тут она протянула руку и, немного пошарив в росистой траве, извлекла из нее темно-серую, ниспадающую мягкими складками кольчугу. Вновь распрямившись, она опустила железную рубаху на колени Тиодольфа. Тот взял ее в руки, принялся крутить, рассматривать и думать. А после спросил:

Какое лежит проклятье на этой стене мечей,

Крепости моего тела, сокровище для очей?

Ибо не добрые люди сплетали кольца в прочную сеть,

А гномы: их радость и горе нам равно беда и смерть.

Она попыталась утешить его объятием рук и отвечала голосом более нежным, чем у любого земного создания:

Нет в кольчуге проклятья ни для меня, ни тебя.

С заботой ее искала, дарила ее любя.

В дарованной мною жизни должны мы идти вдвоем.

И не для нас разлука и горе с его острием.

Если ее наденешь и выедешь в поле на рать:

Не плакать мне на кургане, не плакать и не рыдать.

Слез моих не увидит охотник, мимо пройдет пастух,

Ночные мои слезы ничей не встревожат слух.

Ветер жалоб моих не подхватит, ему нечего будет мчать,

И мне на твоей могиле в бессилии не лежать.

Жены Вольфингов не услышат стенаний моих,

Прясть – вот их дело, дом хранить – обязанность их.

Так что выполни мою просьбу, выполни, племени Князь,

И не падешь убитым в кровавую битвы грязь.

Она так и никла к нему, а он все не говорил ни да, ни нет, но наконец все же покорился ее объятиям, и кованная гномами кольчуга упала с его колен на траву.

Так пребывали они на лужайке посреди леса, пока не рассеялся утренний сумрак и солнце не поднялось повыше. И когда Тиодольф вышел из темных буковых зарослей на освещенный солнцем простор, тени листьев орешин, которые ласково перебирал утренний ветерок, ложились на укрывавшую его от шеи до колен кольчугу – серую, блестящую, сработанную в древние времена гномами.

Глава IV

Племя выступает в поход

Когда Тиодольф вернулся назад к родичам, весь дом уже шевелился: свободные женщины и трэлы обоих полов сновали между хижинами, кузнями и чертогом с последними доспехами и воинским снаряжением. Почти все ратники находились возле Мужской Двери, сидели в чертоге, наблюдали за женщинами и трэлами, суетившимися в центре просторной поляны, находившейся посреди веси, где находились повозки. В основном все они уже были загружены, и на лугах за наделами уже собралось целое стадо – говяда в пищу и кони для воинства – окруженное трэлами. Некоторые из лошадей были уже взнузданы, других как раз седлали.

Сами же повозки людей Рубежа были сделаны из крепкого ясеня, а по бокам обшиты осиновыми досками, покоились они на широких колесах, дабы ехать и по неровной земле, и по гладкой. Их укрывали высокие навесы, устроенные на вогнутых ивовых прутьях и покрытые находящими друг на друга – как дранка – квадратами черных шкур; на эту нужду шли самые грубые руна, ибо у людей Рубежа было много овец. Повозки эти при необходимости служили родовичам домом в походах; там хранили они свой припас – и съестной, и битвенный. Ну а после сражений туда грузили раненых – тех, у кого не хватало силы усидеть в седле. Не следует умалчивать и о том, что воины рассчитывали привезти из похода и сокровища Юга. Кроме того, терпя поражение в битве, народ сей, не обращаясь в бегство, часто отступал за ограду, составленную из этих возков, которые охраняли немногие трэлы, и там ожидали нового натиска противника, сумевшего заставить их отступить с поля. Такую ограду именовали Колесным Бургом.

Вот и тогда три подобных фургона, запоздавших со сборами, стояли невдалеке от чертога, подъяремные животные лежали возле них, еще свободные от упряжи. В самой же середине находился возок, непохожий на все остальные; не такой длинный, он был повыше и имел форму квадрата. Сделан он был полегче, но и покрепче – так воин сильнее и рослого кметя, и блюдолиза, трущегося в чертоге. В середине же сего возка была укреплена длинная жердь, на которую пошла высокая и прямая ель. На ней возносилось Знамя Вольфингов, украшенное изображением волка – на красном поле, потому что родовичи шли на войну, – и открытая пасть зверя щерилась на врагов. Другие повозки влекли за собой простые волы, не подобранные по цвету, эту же, со знаменем, тянули десять черных быков, самых крепких в стаде, с длинными подгрудками и курчавыми лбами. Упряжь их – как и сам возок – украшало золото; доски же его были раскрашены красной киноварью. Так Знамя Вольфингов дожидалось выступления воинов в поход.

Тиодольф же стоял на пригорке возле того холма, на котором вчера вечером вострубил в Боевой Рог Вольфингов; холм тот звался Холмом Говорения. Притенив глаза ладонью, он огляделся, и кмети сразу же принялись запрягать животных в запоздавшие повозки, а воины начали собираться вместе, покидая собеседников, оставляя кров через Мужскую Дверь. Лица же всех обратились к Холму Говорения.

Тут Тиодольф понял, что все уже готово, но до отбытия еще оставался час; посему, повернувшись, он отправился в чертог и там отыскал свой щит и копье, висевшие над отведенным ему для сна местом возле привычной в бою кольчуги; задумавшись, оглядел он оставшийся праздным хоберк и свое тело, укрытое переплетеньем колец гномьей работы. А после – не изменившись лицом – взял щит и копье и направился далее к возвышению, на котором в самой середине сидела его приемная дочь (так полагали люди), облаченная теперь в наряд из тонкой белой шерсти, и на груди платья вышиты были золотом два зверя, подпирающие лапами Алтарь с горящим огнем. Подол и юбку украшали другие узоры: волки преследовали оленя, и охотники стреляли из лука. Уже облачение это казалось пришедшим из древности сокровищем, однако же тело девушки было препоясано широким поясом из золота и самоцветов, а руки и шею украшали золотые кольца тонкой работы. К этому времени вместе с Холсан под кровом оставались немногие – самые старые из старух, древнейшие из стариков, а еще болящие, не годные к далекому пути. А перед ней на поперечном столе лежал Великий Походный Рог, дожидаясь, чтобы Тиодольф дал сигнал к выступлению в поход.

Тут подошел Тиодольф к Холсан, ласково поцеловал ее и обнял, тогда подала она рог ему в руки и, выйдя из чертога, поднялся на Холм Говорения и коротко протрубил. Тут к Холму устремились все воины – суровые в ратном доспехе, бодрые и радостные. После из Мужской Двери, легко и неторопливо ступая, вышла Холсан в своей старинной одежде, жесткими складками ниспадавшей до самых лодыжек, и голову ее украшал сплетенный из шиповника венок. В правой руке она несла целый факел из горящего воска, чье пламя посреди яркого дня казалось трепещущим пурпурным лепестком.

Заметив ее, воины расступились, и она прошла открывшейся улочкой к Холму Говорения и поднялась наверх, и остановилась там, по-прежнему держа в руке горящую свечу – дабы все видели ее. И вдруг разом наступило великое молчание, как случается иногда летним полуднем; даже трэлы на лугу сообразили, что сейчас произойдет что-то важное и умолкли, забыв про крики и разговоры. Ибо и из своей дали видели они, что Холсан стала на Холме Говорения перед темным лесом, а это значило, что зажжен прощальный огонь, и что дева будет сейчас говорить, и слово ее откроет каждому из мужей доброе или злое предзнаменование.

Вот и начала она голосом сладостным, чистым и звонким:

О воители-Вольфинги, знаком сего огня

Заклинаю – да каждый из вас пусть вновь увидит меня!

Ибо Солнце Чертога озаряет Вольфингов кров,

От него взят огонь сей, он требует, он суров.

Да увидит Солнце могучего, да коснется его руки,

А пока вершится вирд ваш, пусть будут сердца легки.

Ибо во время рати каждый день принесет вам честь.

Завтра косить начинаем – как если бы кмети все были здесь.

Не каждый вернется с битвы, но серп будет жито жать,

И говяда завтра выйдут на поле – сочную траву жевать.

Коровы вернутся во хлевы, кобылы выйдут на луг.

Все будет, как было прежде, прибыток – обычая друг.

Но если враг пробьется сюда, где Вольфингов кров,

Каждый юный пастух стрелой его поразить готов.

И выйдут на битву старцы, кого не оставила мощь,

И жены, бесстрашные, яростные, среди и полей, и рощ

Познавшие труд пастуший; их руки удержат дрот,

И щит в бою не уронят среди бранных невзгод.

В достатке у нас оружия, крепки стены, стоек любой,

И кров будет ждать вас, и солнце над головой.

Вот я гашу свечу, что от пламени возожжена

Солнца Чертога, лампы, что предками принесена.

Гаснет свеча, и вам идти к пределам земли,

И не гореть ей от скорби, от радости ли,

Пока не вернетесь с победой или же без нее,

Покуда Вольфинги ратное вновь не возьмут копье.

И с этими словами она обратила свечу вниз и ткнула в траву, тем самым погасив огонь. Тут вся рать повернулась, ибо быки, впряженные в повозку со знаменем, опустили подъяремные головы и замычали; заскрипев, возок двинулся с места, и все воители последовали за ним – вдоль по дорогам между полей жита. Женщины же, дети и старцы отправились на луг провожать их.

В сердце своем каждый пытался понять, что могут означать слова Холсан, ибо она ничего не сказала им о грядущих битвах – кроме того, что некоторые из них вернутся в Среднюю Марку. В прежние дни, бывало, что предсказывала она исход сражений, но теперь не произнесла ничего такого, чего их сердца не знали бы и так. Тем не менее, высоко держа головы, они последовали на луг, где все уже было готово к отбытию. Тут ратники выстроились и спустились к берегу Чернавы, и был у них заведен в пути такой порядок: впереди ехало знамя, которому предшествовал отряд полностью вооруженных мужей, за знаменем и вокруг него шествовали другие в подобном наряде. За ними следовали возы с припасами, которые сопровождали кмети из трэлов, всегда охранявших телеги и не отходившие от них ни ночью ни днем. Замыкала походный порядок главная рать с остальными трэлами.

Что касается доспеха, то у всякого из свободных голову защищал шлем – не всегда стальной или железный, ибо многие пользовались сработанными из конских или бычьих шкур в неком подобии волчьей морды и выдерживавшие удар меча. У всех были щиты – с изображением волка на них – однако в дороге за многих родовичей их несли трэлы. Тела же прикрывали длинные кольчуги-бирни или кожаные куртки, иногда покрытые уложенными как черепица роговыми отщепами, а иногда и ничем – хотя иные из подобных доспехов считались надежнее вышедших из-под молотка кузнеца, так как их укрепляли заклятья, охраняющие от железа и стали. В качестве оружия родовичи пользовались копьями – не очень длинными, футов восьми в наших мерах; топорами – тяжелыми, на долгих рукоятях, секирами – широкими и острыми. Находились среди них и стрелки – в основном не из числа родовичей, и каждый из свободных имел при себе меч, либо длинный и обоюдоострый, либо короткий и тяжелый, заточенный с одной стороны… подобное оружие и они, и прочие предки наши долго именовали саксами. Так были вооружены свободные люди; среди трэлов же числилось много лучников – в особенности среди тех, кто не находился в кровном родстве с Готами. Прочие пользовались короткими копьями, оперенными стрелами, окованными железом дубинками, ножами и топорами, однако же мечами между ними владели далеко не все. Железных шлемов они почти не имели, не говоря уже о кольчугах, и едва ли не у каждого спину прикрывал круглый щит без всякого знака или символа на нем. Такими вот выступили ратники рода Волка к полю Тинга Верхней Марки, где назначен был сбор; и когда они повернули вверх вдоль берега Чернавы, уже чуть перевалило за полдень. Однако те, кто вышел провожать их, долго еще оставались на лугу; многие предчувствовали беду; кое-кто из стариков вспоминал события прошлых лет, когда явились люди Марки от пределов земли – из-за гор, где могли ныне жить только Боги. Старинные повести рассказывали о горестях и войнах, перенесенных предками, о том, как продвигались они от реки до реки, от кущи до кущи, прежде чем родовичи осели в Порубежье и стали жить здесь и в хороший год, и в плохой. И запало собравшимся в сердца, что теперь наконец может случиться такое, что жизни этой придет конец и настанет такой день, когда им придется нести Солнце Чертога сквозь чащу и искать себе новое обиталище – подальше от заново воздвигнувшихся ворогов – Волохов.

И те, кто не мог прогнать от себя эту думу, чувствовали теперь большую тяжесть в сердце, чем когда рать рода выступала в поход. Ибо долго жили они в Порубежье, и сделавшаяся знакомой жизнь обрела прежде неведомую сладость… неведомое же пугало. Чернава стала теперь Богом для них – как и для предков в древние времена. Поклонялись Готы и лугу, который питал любимых ими коней, взращивал говяд и овец, охраняемых от волка лесного. Почитали они добрые наделы, ставшие плодородными благодаря трудам их собственных рук и рук отцов, и вступали с ними в брак в пору сева и уборки урожая, так что рожденное землей отчасти было сродни Вольфингам, и счастье и мощь былых весен и лет текли в жилах детей Вольфингов. И уж воистину благодетельным Богом был для них Кров Рода, построенный отцами чертог, тщательно оберегаемый от огня, молнии, ветра, снега и течения дней, пожирающих труды человеческие, и лет, засыпающих плод их пылью. Можно было вспомнить о том, что сие здание, оставаясь на своем месте, видело приход и уход многих поколений, что часто приветствовало оно новорожденного и прощалось со старцем. Много тайн прошлого помнил этот кров, много было ему известно позабытых нынешним поколением повестей, которые, впрочем, может быть, откроются людям будущего; ведь и тем, кто жил в ту старинную пору, кров рассказывал о том и об этом, напоминал о забытых отцами событиях, храня в себе память поколений, сберегая самую жизнь Вольфингов и надежды их на грядущие дни.

Словом, эти бедные люди думали о Богах, которым поклонялись, вспоминали о любимых своих, и посему с тяжелым сердцем размышляли о том, что дикая чаща готова поглотить все это, отобрать у них и Богов, и друзей, и все счастье жизни, даруя взамен голод, жажду и усталость… о том, что детям их придется заново возобновлять род, строить новое обиталище, давать новым урочищам привычные имена и поклоняться новым Богам в древних обрядах.

Вот такие тревоги одолевали Вольфингов, оставшихся дома; впрочем, предание умалчивает о том, все ли они переживали подобные чувства или только старики, доживавшие свои последние годы среди родных и близких. Наконец все начали возвращаться назад в свои жилища, тонкий ручеек людей уже тек по полям, когда услыхали они приближающиеся громкие звуки: гудение рогов, мык животных и крики людей. Поглядев, Волчичи обнаружили новую рать, шествовавшую в ярких одеждах вдоль темного тока, и не устрашились, ибо знали, что это другой отряд людей Марки направляется к месту сбора племени. Наконец открылось знамя и стало ясно, что это Биминги-Деревяне идут к поляне Тинга. Но когда пришлецы увидели народ на лугах, многие из молодых пришпорили коней и поскакали мимо женщин и стариков, чтобы присоединиться к Вольфингам.

Оба рода считали себя состоящими в близком родстве, их связывала добрая приязнь. И теперь Волчичи-домоседы все ждали, пока мимо пройдет войско Бимингов со своим знаменем. Наряд Деревян был схож с Волчьим, однако казался повеселее, ибо Вольфинги чернили оружие и доспех, чтобы стать похожими на серого волка. Биминги же свое оружие полировали и одевались в зеленые, расшитые цветами одежды. Знаком их было дерево в зеленой листве, и повозку с их знаменем влекли белые быки.

Когда рать приблизилась, Вольфинги и мимоидущие приветствовали друг друга и обменивались новостями, однако – невзирая на все разговоры – знамя непреклонно продвигалось вперед; и недолго провожатые следовали за ним, ибо далек был путь к полю Тинга Верхней Марки. Так ушли ратники вдоль берега Чернавы, а толпа домоседов медленно растеклась, направляясь к наделам или к своему жилищу, где каждый занялся своим – дело или игра попали в его руки.

Глава V

Слово о Холсан

Когда воины и все прочие отправились вниз на луг, Холсан осталась на Холме Говорения и стояла там, покуда воинство не прошествовало мимо путем своим – сразу и ясным и мрачным и прекрасным; после же она как будто решилась вернуться к Великому Крову, однако тут показалось ей, будто нечто удерживает ее на месте, будто желание двигаться оставило ее, и она не в силах даже сдвинуть с места ноги. И она осталась на Холме – а погасшая свеча выпала из руки ее, – и опустилась на траву с лицом человека, погрузившегося в глубокие раздумья. И казалось ей, что тысяча мыслей приходит в ее голову одновременно, только не было среди них наибольшей, и видения событий, бывших прежде и ныне, мешалась с теми, которым еще предстояло свершиться – не останавливаясь и не позволяя углубиться в какое-нибудь из них. Так сидела Холсан на Холме Говорения, задремав среди белого дня, и сны ее были не яснее ночных.

Но пока она сидела, приблизилась к ней женщина из кметей, с вида дряхлая и неизвестная ей ни среди родичей, ни среди трэлов, с такими словами:

Хейл, Холсан, Солнце Чертога! Что скажешь? Будет ли чист

Путь щенкам Серого, чьим кровом будут лишь ветвь и лист?

Как-то им ляжет дорога вдоль Черной Воды?

Где сойдутся дубы сечи? И кому ожидать беды?

Тут ответила дева:

Кажется мне, о матерь, что душе моей трудно теперь

Пройти путем битвы, приоткрыть грядущего дверь —

Она как будто застряла в переплетеньи ветвей;

Так низкий куст скрывает побеги весенних дней.

То думаю о прошедшем и сути не вижу в нем.

И нынешний день тоже не освещен огнем.

Думаю о грядущем – но и в нем повести несть.

Так что внемлю тебе, матерь, слушаю твою весть.

Тут кметиня глянула на нее темными глазами, молодо блестевшими на загорелом морщинистом лице, а потом опустилась на землю возле Холсан и заговорила:

Из далекого края пришла я, и кровь чуждая в жилах моих,

Но все сказы о Вольфингах знаю – о грехах и заслугах их

А еще я слыхала: ты прекрасна, но люди рекут,

Что ничьей не будешь невестой, не изведаешь брачных пут.

Не краснея и не бледнея, дева поглядела в глаза кметини ровным спокойным взором и ответила:

Истину ты слыхала: мой брак давно заключен

С могучими предками Вольфингов,

Жившими после начала времен.

Тут глаза старухи озарила улыбка и она молвила:

Вера твоя достойна красы такого венца.

Радуешь ты – коль живы – матерь свою и отца.

Но Холсан ответила ей по-прежнему ровным голосом:

Не ведаю я, кто отец мне, не знаю, кто матерь моя,

Но когда малым дитятей из лесу вышла я,

Вольфинги дали мне мачеху, женщину зрелых лет,

Дали и славного отчима – ему равных в доблести нет.

Молвила тогда кметиня:

Да, слыхала я эту повесть, и все же смысл ее мне не люб;

Не родит красоту такую из ветки корявый дуб;

Сам собою нагой младенец не появится в палой листве.

Так поведай же мне о смысле, заключенном в этой молве.

Поведай мне, как случилось, что Вольфингам – Солнце ты?

Правда приятна старухе, и речи твои чисты.

Ответила ей Холсан:

Да будет, и вот что помню от того далекого дня:

Утро, траву и ветви, что осеняют меня.

Не нага я, тело прикрыло белое полотно

И высокое солнце нашло между ветвей окно.

Из чащи густой оленуха вышла на светлый луг,

Голову повернула, шагнула ко мне и вдруг

Разом застыла на месте, и страх прочь унес ее.

То-то тогда я дивилась, но в покое было сердечко мое.

Хоть рядом сидела волчица, огромный мохнатый зверь

Но я давно уж привыкла играть с ней – ты в это поверь.

Привыкла хватать за уши, мохнатые гладить бока,

Привыкла любить и верить и даже дразнить слегка.

Была любовь между нами, и я не знала про страх.

А сойка все суетилась, синяя, в ближних кустах.

Но мимо скользнула белка, с места поднялся мой волк,

И зарычал негромко, щетинился и не молк.

Тут и я услыхала шум, ибо тонкий ребенка слух

Нес ко мне все звуки лесные, увлекая как легкий пух.

Поступь все приближалась, и он явился —

Под мой радостный крик:

Передо мной на солнце доблестный муж возник,

Славный, могучий и добрый, шлем на густых кудрях,

В алых дивных одеждах, с золотом на руках.

К нам этот муж приближался, волка лесов не боясь.

И песня, добрая песня из его уст лилась.

Заметив его, волчица притихла, и как овца

Спокойно в лес удалилась – прочь от его лица.

И он тогда сел со мной рядом – спиной о дубовый ствол

И поднял меня со всей лаской и на колено возвел.

И лик его был добр и мягок, и я припала к щеке

Играть стала с ясным шлемом и золотом на руке.

И речи его внимая – не зная еще смысла слов —

Сердцем впивала напев их, и счастлив был мой улов.

Так мы радовались друг другу, но вот наконец он встал,

Меня на траву поставил и по лесу зашагал.

Тут вернулась волчица, и потом играла я с ней.

Вот первое, что я помню… довольна ты правдой моей?

Ответила кметиня с лицом благостным и добрым:

О девица, твой голос готова я слушать, покуда не пала ночь:

Но скажи, как вышло, что люди увели тебя из лесу прочь?

Продолжила Холсан:

Как-то вечером я проснулась от звука чужих голосов

В чаще густой ветви дуба дарили тогда мне свой кров,

Кольцом стояли воители, и были радостны мне

Лица их и бороды, и глаза в своей синеве,

Тканей багрец и пурпур, на золоте – отблеск огня,

Хоть я других не видала после самого первого дня,

Когда играл со мной воин, явился и в этот он раз:

Лицо любимое мною, и щит как в битвенный час…

Рудый волк по дереву мчался, золотом выложен дуб,

И я протянула ручонки к тому, что был мне так люб.

Подняв меня и подбросив, на плечо он меня посадил

К спутникам обернулся, не пряча радостный пыл.

Тут все они дружно вскричали, мечами ударив в щиты

Но слов этих я не знала – и смысла их, скажешь ты.

После дружина эта посадила меня на щит

И унесла из леса, как поступать надлежит.

После не помню ни волка, ни навеса ветвей.

После был зал просторный, где не поет соловей.

Чертог огромный и мрачный, и мне идти и идти

От стенки к другой стенке, где было начало пути.

Где вершилось много деяний – и все совершались не мной,

Где я слышала много звуков, неведомых мне одной.

Время шло, и, слушая, поняла я речи родни.

И дом этот стал моим кровом, родными его огни.

Я играла с ребятами, и полон был каждый час

Радости, только радости, пока тихий день не гас.

И была между ними женщина высока и станом тонка,

Спелый ячмень – волосы, в них серебряная строка,

Добра и печальна с виду, как ныне помнится мне.

Что сказки нам все твердила вечерами уже, при луне.

Многих она ласкала, но из всех выделяла меня.

И вот раз, глубокой ночью, помню себя у огня.

Она меня разбудила, был страшен полночный мрак

И отнесла к помосту, где воин сидел и так

Ласково взял меня он и нежно обнял,

Что я наверно, заснула; чертог же вокруг молчал.

После, наверно, ушел он и, оставшись с женщиной той,

Помню луны блистанье, заливавшее весь покой.

Лампа висела над нами, вверх уходила цепь.

Она ее опустила, придерживая за крепь,

Потом налила внутрь масла – под тихий напев

Сладкая песнь завершилась… не лязгнув, не прогремев,

Лампа вверх устремилась, цепь дрогнула как змея…

– Так, – приметила кметиня, – эта женщина была до тебя Солнцем Чертога. А что ты помнишь потом?

И сказала девица:

Что было потом? Я помню орешник – там, за этой стеной,

Вокруг меня бегают дети, сорока над головой.

И взявши Холсан за руку, я с нею рядом иду

Ее поверяю слуху всю детскую ерунду

Теперь я зову ее мама и люблю всею душой.

Так было, и эта память всегда пребудет со мной.

Шло время, и я узнала и луг, и поле, и лес,

Одна и с подругами вместе открыла немало чудес.

Но приемной мне матерью стала та, былая Холсан,

А отцом воитель могучий – тот, что в отчимы племенем дан.

Древний Вольфингов род любовью не обделил меня.

Но кровной родни меж ними все же не знаю я.

Тут улыбнулась кметиня и так сказала:

– Действительно, у тебя не отец, а отчим, но он любит тебя.

– Истинно так, – согласилась Холсан. – Мудра ты. Скажи, не пришла ли ты затем, чтобы объявить мне, кто мои мать и отец, и к какому племени я принадлежу?

Старуха ответила:

– Разве и ты не мудра? Разве не ведомо грядущее Солнцу Чертога Вольфингов?

– Ведомо, – сказала девица, – и все же ни во сне, ни наяву не видала я другого отца, кроме приемного; но знаю, что матерь мою мне еще суждено встретить во плоти.

– И хорошо это, – молвила кметиня, еще более умягчившись лицом. – А теперь поведай мне о том, как жила ты в Чертоге Вольфингов, каково тебе было там?

Сказала тогда Холсан:

Жила я под кровом Вольфингов шестнадцать весен и лет,

И меня полюбили родичи, защищали от гроз и бед.

В дорогие одежды рядили, но к Богу вела тропа,

И одинокой стала в скитаньях моя стопа,

Нет, я зверей не страшилась, в них не будила страх,

И мудрость во мне родилась, забрезжила на устах.

Часто темною ночью я выходила на луг,

В чащи лесов углублялась без спутников и подруг.

Скользила в воде Черной речки, играла в ее глубине,

Рассветы ко мне являлись, и мир открывался мне.

Я узнала зверей желанья, стал открыт мне олень и волк,

Мне открылось и то, что будет: горе горькое или толк.

Но однажды война случилась, и слово пришло в чертог.

Родичи уходили на битву, оставался лишь тот, кто убог.

Струны арф в тот вечер бряцали, пировала вокруг родня,

Но легло пред глазами поле, и слова осенили меня.

На том поле волк щерил зубы и бежал, озираясь, враг,

Бросая стяги с драконом, что девицу нес в зубах.

Потом предстал мне мой отчим – среди бледных клинков южан,

Но кончилось игрище боя, и новый знак был мне дан.

Лежал он один под Кленом, без шлема над грозным челом

Не прятала тело кольчуга, плечо пронзено копьем

В бедре стрела угнездилась, и я к нему подошла

И заговор против крови немедленно завела.

И вдруг – я узрела: обоих везет нас знаменный возок,

Вольфингов рать возвращается, победу послал ей Бог.

Песне родовичей мыком черные вторят быки,

И шествие наше движется – как раз вдоль Черной реки.

А вот впереди и кров наш, жены текут из дверей,

В их голосах – ликованье, окончание наших скорбей.

Слово мое услышав и мудрость его поняв,

Родовичи возликовали и – зная мой ум и нрав —

Одели меня как Богиню, и словно заря чиста

Я стала у ратного знамени – прямо возле шеста.

И вновь узрела, не дрогнув, ветром продутый луг,

На рать ушедших родовичей, и врагов – вблизи и вокруг.

И снова над отчимом пела, чтобы замкнуть ему кровь,

И полнилось сердце мудростью, и втекала в него любовь.

Но вот жизни ток вернулся в могучее тело бойца,

Мощные дрогнули руки, шевельнулись черты лица.

И мы домой повернули, с добычей, взятой в бою,

К нашему древнему крову верша дорогу свою.

Так с того дня и поныне чтут родовичи мою речь

Ради той битвы осенней и жатвы, что снял тогда меч.

С тех пор стала крепче любовь их, но когда минул год,

Лег на меня всем весом знаний холодный лед.

Пестунья моя, что прежде правила дело Холсан,

Слегла в самом начале года, и зримых не ведая ран,

Приняв неизбежность кончины, лежа в постели своей

Быть Холсан меня научила, открыла известное ей,

Как подрезать фитиль во полуночи,

С каким словом масла подлить,

А после благословила и Солнцем назначила быть.

Ее отнесли в низину, вокруг собрался народ,

И по воле Вирд совершился пестуньи моей исход.

Назвав меня Солнцем Чертога, облекли меня в святость риз,

В золотые кольца Богини, ожерелье с подвесками вниз.

С той поры я здесь обитаю, предрекаю грядущего ход,

Только ныне свой вирд я не знаю, и того,

Что ждет Волчий род.

Тогда проговорила кметиня:

Что открылось тебе, о дочерь, какова будет эта рать?

Почему ты не вышла с ней в поле – Готов судьбу встречать?

Сказала тогда Холсан:

Матушка! В этом доме жить Холсан,

Пока есть у Вольфингов кров.

И не видать мне отныне ратной тропы Волков,

Пока сей чертог не увидит вокруг себя вражье кольцо,

Пока стрела здесь не свистнет, впиваясь в родное лицо,

Пока не содрогнутся стены, балки не затрещат,

Когда примет Кров Вольфингов участь сожженных палат.

Тут поднялась она на ноги, обратила лицо свое к Великому Чертогу и долго глядела на него, не обращая внимания на старуху, которая внимала неведомым ей словам – и прислушивалась и приглядывалась самым внимательным образом. Потом Холсан совершенно умолкла, только веки ее прикрыли глаза, стиснулись руки, а ноги попирали ромашки. Грудь ее вздымалась от горьких вздохов, огромные слезы выкатывались на щеки, скатываясь на одежду и ноги, и летнюю пестрящую цветами траву; наконец уста ее отверзлись, и она заговорила голосом, удивительно не похожим на тот, которым говорила прежде:

Зачем вы оставили, Вольфинги, предков своих очаг, Чертог ныне полон печали, и вас поджидает мрак Вернитесь, вернитесь, внемлите, да не замедлят ваш путь Щитами принятые стрелы, что пущены были в грудь.

Будет тропа неровной, трупы укроет тень.

Только немедля поймите, что вечер съедает день.

Зачем же тогда вы ждете, чтоб кануло солнце в ночь?

Когда кровь обрызжет деревья, никто не сумеет помочь.

Не знайте же покоя, Вольфинги, пока ваш очаг стоит

И Волку в края незнакомые Рок уходить не велит.

Идти все дальше и дальше – до края земли, до морей

И в битве не знать избавления, и в бранной отваге своей.

Тут опять умолкла она, и слезы течь перестали; но когда открылись очи Холсан, голос ее возвысился вновь:

Вижу я, вижу, вижу! Вы слышите там, вдалеке?

Пламя крадется вдоль крыши, мечется налегке.

Малыми день увидит огненные языки,

К вечеру жар задышит, достигнет самой реки.

Запляшет огонь на окнах – багряна кровавая ткань —

Но к вечеру жадное пламя заберет свою дань.

Охватит сухие стропила, кровлю обволочет,

Быстрый огонь в любую трещинку заползет,

Какой не видел родович с самого первого дня,

Когда плотников руки с любовью сложили тебя.

Тут всхлипывания и рыдания снова заставили ее остановиться, но спустя некоторое время, успокоившись, Холсан показала правой рукой на чертог:

Вижу врагов, вижу факелы, шлемов железных блеск,

Знамена, лихие лица, слышу пламени треск.

Тогда придется родовичам к земле опустить щиты,

Ибо в поле открытом Вольфинги познали меру тщеты.

Даже лев горный гибнет, попав в пеньковую сеть

Долго вы медлили, Вольфинги, и теперь подступает смерть.

Чьей жизнью будет искуплена жизнь твоя, о Божий народ?

Чья печаль возбранит путь горю

Под сожженный родовичей кров?

Пламя ничто не угасит – только слезы Волчьей родни,

Сердце, полное жизни, крови живой струи.

Тут она вновь умолкла, прикрыла глаза, и тихие слезы полились из них; а потом опустилась в рыданьях на траву. Понемногу буря горя улеглась, и голова девушки запрокинулась назад, как если бы она спокойно заснула. Тут кметиня нагнулась к ней и поцеловала, и обняла; даже сквозь сон ощутила Холсан это чудо: ведь целовала ее женщина совсем не старая и не морщинистая, но приятная для взгляда, с густыми, цвета спелого ячменя волосами, и в сверкающей одежде, каких еще не ткали на земле.

И в самом деле, это Вудсан, Солнце Лесное, явилась в облике старухи, чтобы узнать у Холсан о грядущем, ибо не было оно ей известно, хотя и происходила она из племени Богов и предков Готов. Услыхав слова дочери, увидела она, что слишком хорошо понимает их суть, и печаль вкупе с любовью больно ужалили ее сердце.

Итак, наконец поднялась она и повернулась к Великому Крову; густая, темная и прохладная тень его вырисовывалась на бледном летнем небе, а над раскаленной солнцем крышей трепетал воздух. Темными были окна, крепкими и суровыми казались столбы внутри чертога. И тут она громко сказала себе:

– Что, если утрата будет возмещена веселой и доблестной жизнью, и народ забудет прошлую скорбь; но разве не отдам я свою жизнь, которая принадлежит Тиодольфу? Нет, пусть он получит все мое блаженство. Разве не может случиться, что он погибнет в веселом бою, а я умру от тоски?

И она медленно спустилась с Холма Говорения. Те же, кто видел ее, видали только нищую бродяжку. Так отправилась Вудсан своим путем, и пусть лес укроет ее.

Однако чуть погодя Холсан пробудилась и села со вздохом; только теперь она не помнила ни огоньков на крыше чертога, ни подобных полотнищам алой ткани пламенных языков, не помнила и того, что недавно говорила о грядущем. Все забыла она – кроме разговора с кметиней, и той прекрасной женщины, которая наклонилась к ней, поцеловала и обняла. И знала Холсан – то была ее матерь, а еще помнила, что плакала, и посему понимала, что говорила мудрые речи. Словом, вышло с ней так, что забыла она свое предсказание – как нечто сказанное во сне.

Спустившись с Холма Говорения, направилась она к Женской Двери в чертог, и на пути этом встречала женщин, стариков и молодежь, без особой радости возвращавшихся с поля; и многие посматривали на нее так, как если бы хотели о чем-то спросить, но боялись. Однако, оказавшись между ними, Холсан обнаружила, что печаль ее миновала, и ласково поглядывая то на того то на другою, отправилась на женскую половину и там занялась тем, что попало под руки.

Глава VI

О разговоре, что случился по пути на Фольктинг

Человек, весь день простоявший на Холме Говорения у веси Вольфингов то и дело мог бы заметить на обоих берегах Чернавы новые и новые рати; однако последние – люди из Нидермарки, Нижней Окраины – поспешали изо всех сил, чтобы не опоздать к началу Схода. Это шли Лаксинги, знамя которых украшал лосось, и было их пока еще маловато числом, ибо недавно лишь сделались они родом среди жителей Порубежья. Возок со знаменем везли у них кони пятнистые и крепкие; ну а воинство было невелико потому, что немного ехало среди них трэлов, и все они – и свободные люди, и обязанные – сидели на конских спинах и спешили вместе со знаменным возком вперед, а немногочисленные телеги с припасом, как могли, следовали за ними.

Далее сказывается, что воители Вольфинги и Биминги скоро нагнали Илкингов, торопившихся как бы не слишком. Род этот был из великих, самый многочисленный во всей Средней Марке, и к тому же родственный Вольфингам. Старцы Илкингов еще помнили, как деды их и предки рассказывали о том, что некогда род их образовался из части, отошедшей от Дома Вольфингов и оставившей Марку еще во времена, когда ее только заселяли. Когда же наконец вернулись они в Порубежье, то поселились возле остатков племени Тирингов, некогда бывшего весьма могучим, но к той поре почти вымершим от великого мора, поразившего сей род. И тогда оба дома – вернувшиеся скитальцы и те, кого пощадил гнев Богов, – соединились в единственный, умножавшийся и процветавший, заключавший браки с Вольфингами и сделавшийся великим. Пышным и славным был теперь наряд людей, выступавших под Знаменем Илкингов; повозку с ним увлекали ручные лоси, в течение многих поколений приучавшиеся к этому делу, – более гладкие и упитанные, чем их лесные братья, однако не столь сильные.

Так все три рода отчасти перемешались в пути. Вольфинги были среди них самыми рослыми и статными; ну, а темноволосого люда меньше было среди Бимингов, а между Илкингов больше; последние, похоже, успели влить в свои жилы изрядную долю чужой крови в своих скитаниях. Спутники переговаривались и приветствовали друг друга, как заведено среди товарищей по оружию накануне битвы; и речь шла, как нетрудно понять, о новом походе и о том, чем он закончится. И вот что сказал воитель Илкинг ехавшему рядом с ним Вольфингу:

– Скажи, о Вольфкеттль, видела ли Холсан исход битвы?

– Нет, – ответил тот, – она зажгла прощальную свечу, сказала, что мы вернемся, и заговорила об этом дне, – но так как могли бы сказать и мы сами, не зная, что предстоит нам. Мы выставили большую и доблестную рать, но эти Волохи не уступят нам в отваге, и к тому же будут статью повыше, чем народ Гуннов, а уж порядок знают как никто на свете. Так что если мы победим, то вернемся домой; если нас разобьют, то все равно уцелевшие будут отступать до самой Марки, а они будут преследовать нас по пятам, ибо бока наши прикроет лес.

– Истинно так, – сказал Вольфинг, – а о силе этих людей и их обычаях можно кое-что узнать из песен, которые еще поют в Доме Вольфингов, да и во всей Марке. Ведь это и есть тот самый народ, о котором повествуют многие из них, а особенно те из них, что зовутся Сказанием о Южных Волохах. Рассказывают они, как некогда дружили мы с волошским племенем, близким к нам по обычаям, ибо мы, Илкинги, были тогда слабы. И посему выступили в поход вместе с этими самыми Кимврами и пришли к жителям городов… Иногда побеждали, иногда бывали побеждены, однако же наконец претерпели поражение в великой битве, ужасном побоище, когда алая кровь омывала колеса повозок, а горожане лишались чувств, поработав мечами – словно люди, косящие сухую и тяжелую траву жарким летним полуднем… После же, стоя на усыпанном трупами поле брани, никак не могли понять, где они – в своем мире или в пекле, столь жестокой вышла та битва.

Тут один из Бимингов, ехавший по другую сторону от Илкинга, протянул руку над конской гривой.

– Послушай, друг, но не говорится ли в одной из этих песен о том, как наша рать взяла штурмом великий город Южных Волохов, а после долго в нем обитала?

– Да, – согласился Илкинг. – Слушай же, что повествует об этом Сказание о Южных Волохах:

Есть ли мал,

Чтобы Вирд не знал?

Подул ураган

От северных стран.

Идет народ

От лесов и от вод.

Вышла рать,

Как же о ней не сказать?

Там Родгейр и Рейдфарн взяли мечом

Град, и никто не препятствовал тому плечом.

Пусты были улицы, свободен был путь

Вокруг убитых по самую грудь.

Уснул под щитами мертвый народ,

Павший по слову кольценосных господ.

Говорит сказание, что никто не мог остановить Готов вместе с собратьями их; сильные пали перед ними в бою, а прочие – и мужи и жены – бежали перед Кимрами и нами, оставив целый город. Так говорится дальше:

Золотые холмы

Увидели мы.

Блеснул меч,

Только не слышна речь.

Не слышно рогов

Наших врагов.

И волошский щит

В пыли позабыт.

Ничьею рукою не возведена

Жемчужина моря, золотая стена.

Все мертво вокруг, и безмолвен чертог

Лишь стены вещают, глаголет порог;

Оставлен сей кров Народу Лесов

И к пиршеству каждый из Готов готов.

Вот как говорит сказание о чертоге, который оказался отважнее своих людей, бежавших из-под своего крова и предавших его в наши руки.

Сказал Вольфинг:

– Как было прежде, так и станет теперь. Может случиться, что сия дорога далеко заведет нас, и мы увидим стены хотя бы одного из южных селений, которые у моря зовут городами. Ибо слыхал я, что там их много больше одного, и в них обитают столь большие роды, что каждый размещается во множестве домов за стеной из камня и песчаника. И за каждой из этих стен скоплено несказанное богатство. Почему бы ему не перейти в руки людей Марки в награду за доблесть? Продолжил Илкинг:

– Истинно, что много там городов и велико их богатство, но не живут родовичи все вместе в одном городе. Напротив, можно сказать о них, что позабыли они родство и не имеют ни рода, ни племени; не знают они и откуда брать себе жен… столь велико смятение между ними. Их могучие сами выбирают себе яства и определяют, сколько трудиться после того, как почувствуют они усталость, сами назначают себе, как жить им. Терпя все это, они называют себя свободными, хотя не имеют ни дома, ни рода. Воистину они могущественные, но несчастные люди.

Сказал Вольфкеттль, Волчий Котел:

– И ты узнал все это из древних сказаний, о Хиаранди? Я знаю иные из них, и все же не встречал ничего подобного. Неужели в вашем роду восстал новый сказитель, памятью превышающий всех предшественников своих? Если так, приглашаю его при первой возможности в Чертог Вольфингов, ибо мы давно не слышали ничего нового.

– Нет, – ответил Хиаранди, – ты услышал от меня повесть не о древних годах, а о ближних. Потому что недавно пришел к нам из леса человек, сказавший нам, что принадлежит он к роду Гаэлов, и что род его ведет тяжелую войну с этими Волохами, которых он называл Римлянами. Еще он сказал, что попал в плен в одном из сражений, и его как трэла продали в один из их градов. Вышло так, что град этот был старшим среди всех прочих, и там он выучился обычаям тех Волохов. Только жестоким было ученье. Худо жилось ему среди них, ведь Римляне эти обходятся со своими трэлами хуже, чем с тягловыми животными, потому что берут много пленников, ибо они – могучий народ. И все эти трэлы и реченные свободные, но несчастные люди возделывают поля, пасут животных, занимаются ремеслами… Надо всеми же стоят такие люди, которых зовут хозяевами и господами. Эти не делают ничего, даже в кузнице меча не заточат, только сидят целыми днями у себя дома или выходят из дома и валяются на солнце возле выброшенной из очага золы – словно псы, отбившиеся от себе подобных.

И тот человек сумел бежать из волошского града, стоявшего недалеко от Великой Реки; мужественный и могучий, он прошел все опасности и добрался к нам, пройдя все Чернолесье. И мы видели, что он не лжец, и с ним обходились очень жестоко, потому что на тело его кнут оставил много рубцов; были среди них и следы оков и оружия этих людей, не одного из которых пришлось ему сразить ему перед побегом. Он стал нашим гостем, и мы полюбили его. Человек сей жил потом среди нас и живет по сю пору, ибо мы приняли его в свой род. Только вчера он захворал и не смог выступить с нами. Возможно, он отправится следом и догонит нас через день или два. Если же нет – я приведу его к Вольфингам, когда битва закончится.

Тут расхохотался Биминг и молвил так:

– Ну, а если кто-то из нас не вернется домой: или ты, или Вольфкеттль, или гость-Волох, или я сам? Думается мне, что не видать нам городов юга и самих южан, иначе как в боевом строю.

– Злые твои слова, – отозвался Вольфкеттль, – хотя надлежит учитывать и подобный исход. Но почему ты подумал так?

Ответил Биминг:

– В нашем доме нет своей Холсан, что сидит в чертоге под кровом и пророчит родовичам их истинную судьбу. И все же время от времени под нашим кровом звучит доброе или злое слово… надобно только слушать. Вот и вчера мы услышали недобрую речь из уст отрока десяти зим отроду.

Молвил тут Илкинг:

– Сказав все это, говори теперь остальное: слово произнесено. Иначе мы можем заподозрить самое худшее.

Продолжил Биминг:

– Случилось так: вчера вечером этот парнишка вбежал в чертог в слезах, когда в доме было полно народа и все пировали. Он заливался ревом и не желал успокаиваться. Когда же его спросили, в чем дело, он наконец ответил: «Ладно, скажу. Ворон обещал мне на следующей неделе слепить из глины лошадку и обжечь ее в печи вместе с горшками. Теперь он уйдет на войну и не вернется. И я останусь без игрушки». Тут, понятно, все мы расхохотались. А мальчишка скривился и спросил: «Чему вы смеетесь? Поглядите туда, что вы видите?» «Ничего», – ответил кто-то из нас, только стену пиршественного чертога и праздничные занавеси на ней. Мальчишка, взрыднув, продолжил: «Плохие ваши глаза, у меня лучше. Я вижу небольшую полосу на вершине холма, а за нею откос повыше нашей Говорильной Горки. И на нем лежит Ворон, белый словно мел, и такого лица не увидишь, кроме как у покойника». Тут вступил в разговор стоявший неподалеку Ворон, муж еще молодой: «Добрая весть, парень, хорошо быть убиту на рати! Но ободрись: вот Ганберт, он вернется и слепит тебе конька». – «Нет, и он не придет назад, – рек отрок. – Ибо я вижу его бледную голову у ног Ворона, а тела в зеленой, расшитой золотом рубахе нет рядом». Тут смех умолк, и муж за мужем стали подходить к дитяти и спрашивать: «Видишь ли ты меня? Видишь ли ты меня?» И вышло, что не увидел он на этом поле многих из числа тех, кто задавал этот вопрос. Так что скажу, что мало кто из нас увидит города Юга, да и те, скорее всего, доберутся до них в колодках.

– Ну что это за речи? – сказал Хиаранди. – Кто слышал, чтобы рать вышла на поле, сошлась с врагом и целиком вернулась домой?

Ответил Биминг:

– И я не слышал, чтобы ребенок предсказывал смерть воителей. Говорю тебе: окажись ты сам тогда среди нас, то уже верно решил бы, что мир приближается к своему концу.

– Хорошо, – сказал Вольфкеттль. – Пусть будет, как будет. Только враг не уведет меня с поля битвы живым. Человека можно лишить победы, но только не смерти, если он будет стремиться к ней.

Поправив нож, висевший у него на шее, он продолжил:

– Только и впрямь я удивляюсь тому, что вчера утром с уст Холсан не сошло даже слова, кроме тех, что могла бы сказать всякая женщина из нашего рода.

Поговорив так, они добрались до места, где лес ближе подступал к реке, и тут Средняя Марка кончилась, ибо ни один из родов ее не обитал выше Илкингов, кроме одного, небольшого, выступившего в одной рати с ними: Дроздовичей или Осилингов, на знамени своем изображавших лесного дрозда, черного с желтым клювом.

Теперь земли Среднего Порубежья закончились; плотные ряды деревьев подступали почти к самой воде, возле которой там и сям росли редкие рябины. Однако Чернава здесь текла глубоко и быстро между высоких крутых берегов, так что нечего было искать брода, и мало кто решился бы переплыть этот темно-зеленый опасный поток. День близился к вечеру, и вечерняя слава его уже пряталась на западе за высокой стеною деревьев. Но войско все шло вперед, а узкая полоса между лесом и рекою заставила его растянуться, превращая с виду в весьма огромную рать. Более того, по противоположному берегу, чуть поодаль от Вольфингов и их друзей, шли люди из восточных областей Марки, и плотные вереницы разделяли только узкие воды.

Пала ночь, высыпали звезды, восстала луна, а Вольфинги и спутники их не останавливались, ибо видели, что следом за ними шли ратники из других частей Марки – Средней и Нижней, и не подобало замедлять шаг.

Так шли жители Порубежья между лесом и водою по обеим берегам Чернавы, пока не сгустилась ночь и не опустилась луна, так что шедшим по обоим берегам пришлось зажечь факелы, чтобы осветить себе путь. Но наконец достигли они урочища, где деревья отступали от реки, образуя луг, звавшийся Привальным; обилие травы для скота и говяд позволяло находившимся на западному берегу заночевать там. Тогда, направив свои повозки к краю леса, они сошли с протоптанной дороги, чтобы не мешать следовавшим за ними направиться дальше, потом назначили в ночь дозорных; прочие устроились спать на траве под деревьями, и был недолог короткий летний ночлег.

Не говорится в предании о том, чтобы кто-то из ратников видел во сне нечто, достойное того, чтобы можно было сообщить остальным; многим вообще снились не война и поход, а предметы мелкие, даже смешные – воспоминания об ушедшей поре, которых разум не сдерживал ночью.

Лишь тому Бимингу приснилось, что он вернулся домой и видит как горшечник, один из домашних трэлов, сидит за своим колесом и лепит горшки да чаши. Тогда, подобрав с земли кусок глины, он решил слепить из него игрушку, конька для расстроенного мальчика. Долго старался он, но так и не сумел ничего сделать, ибо глина рассыпалась в его руках. А потом она вдруг сама собой собралась вместе, образовав не лошадь, а великого вепря, священного зверя Фрейи. Усмехнувшись во сне, он обрадовался, подскочил, извлек меч измаранными в глине руками, чтобы взмахнуть им перед Земляным Вепрем и поклясться в своей доблести. И вдруг оказалось, что он и впрямь стоит на ногах, пробудившись вместе с холодной зарею, а в правой руке держит стволик клена, росшего рядом. Тут он вновь усмехнулся, лег на землю и снова заснул, пока солнце и голоса друзей не пробудили его.

Глава VII

Они приходят на Племенной Сход

Настало утро, и рать Порубежья проснулась сторонам реки; позавтракав, воители быстро построились и продолжили путь. Войско теперь еще более растянулось, ибо расстояние между водой и лесом снова уменьшилось, и пройти рядом могли только десять мужей, а смотрящему вперед казалось, что чаща поглощает и реку, и дорогу. Но ратники торопились вперед с радостью в сердце, ибо их ждали новые встречи с соплеменниками, а картина будущей битвы становилась все более ясной для их глаз. Шедшие рядом роды обменивались приветственными кличами через реку… друг окликал друга, и над водоворотами Чернавы слышны были смех и шутки.

Так шли они вперед, но вот лес широко расступился перед ними, образуя другую поляну, чем-то похожую на Среднюю Марку. Каменистые берега тоже как бы раздвинулись, и между ними появились островки, увенчанные ивой и ольхою, или же в середине своей заросшие осиной.

Равнина же, впрочем, многим отличалась от Средней Марки. Обступивший ее лес поднимался к югу на небольшие холмы, за которыми вдалеке синели горки повыше, по большей части лишенные деревьев, и не то чтобы очень крутые, но служащие пастбищем дикому туру и зубру. Населял их в ту пору народ редкий и слабый – охотники и пастухи, возделывавшие самую малость земли, – и родственные людям Черты и союзные с ними. Говорили старые сказы, что в эти края они пришли позже племени Марки; кроме того, утверждали они, что в прежние времена на этих высотах жили люди, враждебные Готам, великие недруги Порубежного Народа. И вот однажды спустились они со своих холмов великой ратью, вместе со своей пришедшей роднею и направились через чащобы на Верхнюю Марку. Там произошла ужасная битва, продлившаяся целых три дня; в первый день чужаки брали верх над людьми Рубежа, которых было немного, ибо пришли только те из них, кто жил в Верхней Марке. И чужаки сожгли их дома, перебили стариков, увели с собою детей и женщин; уцелевшие родовичи со всем немногим, что еще оставалось у них, укрылись тогда на острове посреди Чернавы и укрепили берега всем, чем могли, чтобы выстоять ночь, потому что ожидали помощи от своей родни в Средней и Нижней Марке, которым отослали походную стрелу, получив первое известие о нападении чужаков.

Потом, на рассвете, они принесли в жертву Богам двадцать вражеских вождей, которых сумели захватить в плен, а с ними деву из своего собственного рода, дочь Походного Князя, чтобы она повела могучее воинство прямо к Дому Богов. Она не противилась и своей волей отправилась вместе с ними.

А там принялись ожидать нападения. Но уже утром – в самом начале битвы – появилась рать Средней Марки и с такой свирепостью набросилась на чужаков, что враги отступили, а засевшие на островке Готы, перебравшись на берег по броду, вступили в сражение, орошая воду своею кровью и кровью врагов. Потом чужаки отступили по всему лугу, но, оказавшись возле холмов и у полусгоревших руин, уперлись флангами в лес и остановились, так что бой разгорелся заново, ибо было много врагов, и много было лучников между ними. Пал на этом месте и Походный Князь людей Марки, ради победы принесший жертву собственную дочь. Звали его Агни, и усадьбы, возле которых он пал, с той поры носили его имя. Весь день шло сражение по всей равнине, и многие приняли смерть среди чужаков и воинов Порубежья, хотя последние побеждали. Тем не менее, когда солнце зашло, Враги еще оставались на земле Верхней Марки, огородившись телегами; униженные и сильно уменьшившиеся в числе, они, тем не менее, еще оставались ратью. Люди Порубежья тоже понесли большие потери, много было убитых, еще больше раненых, ибо чужаки умели стрелять из луков.

Однако наутро, как говорит старый сказ, пришли воины Нижней Марки, свежие и не имевшие ран, так что на южном рубеже Верхней Марки, где засели чужаки за повозками, вновь закипел бой. Но недолог он оказался, ибо люди Черты в ярости своей захватили град на Колесах и перебили всех, кто был там. Великое случилось побоище… такое великое, что, как повествует древнее предание, чужаки эти более не смели нападать на Народ Порубежья.

Итак, войско Марки по-прежнему шло вдоль обоих берегов реки в земли Верхнего Порубежья, и на западном, вдоль которого продвигались Вольфинги, откос поднимался полого склоном, образуя невысокий холм, с чела которого видна была вся окруженная лесной чащей равнина с рассыпавшимися по ней селениями родовичей; за лесом синели холмы, обитель пастухов, а еще дальше – белым облаком на крае неба – виднелись снежные вершины огромных гор. Так что, глядя на эту равнину, люди Марки видели ее как бы расшитой многочисленными собраниями людей, знаменами родов и оружием; многие урочища здесь носили имена в честь древней битвы и великого побоища. По левую руку лежала река, вместе с которой вступили они в Верхнюю Марку, течение ее разливалось широкими плесами, усеянными песчаными островками, среди которых своей величиной выделялся один, в середине своей образовывавший невысокую горку, покрытый травою и лишенный даже дерева или куста. На этом самом острове стояли родовичи в первый день Великой Битвы, и теперь он звался Островом Богов.

К нему вел брод, надежный и твердый, мало менявшийся от года к году, так что все в Марке знали его и называли Битвенным Бродом. Пришедшие с востока теперь перебирались по нему через реку: пешие и конные, свободные и трэлы, повозки, знамена – с криками, хохотом, зовом рогов, мычаньем скота – заполняли уже всю оконечность равнины.

Перебравшись через реку, обитатели областей восточных задерживаться не стали, но должным образом окружив знамена, направились к первому из поселков на западном берегу реки; ибо к югу от него, неподалеку, находилось место Тинга Верхней Марки, возле которого собирался весь народ, когда война угрожала с юга. Точно так же, если враг шел с севера, встреча назначалась на Тинге Нижней Марки. Рати западного берега оставались на челе того невысокого холма, ожидая своей очереди, и только потом направились следом.

Так Вольфинги и друзья их приблизились к селению самых северных своих родичей Дейлингов-Дневичей, на знамени которых был лик восходящего солнца. Земля стала здесь более гористой и неровной, чем в Средней Марке, и Великий Кров Дейлингов – дом весьма внушительной величины – стоял на холме, все стороны которого, кроме одной, оставленной в качестве моста, были вручную срезаны по отвесу, облегчая ратный труд обороняющимся в нем.

И теперь все остававшиеся дома Дейлинги стояли вокруг чертога и радостными криками приветствовали проходящих ратников. Только один старец, сидевший в кресле перед крутым склоном, глядя на боевые порядки и заметив перед собой знамя Вольфингов, поднялся, вглядываясь в хоругвь, а потом печально качнул головой и осел в кресло, прикрыв лицо ладонями. И когда народ это увидел, рожденное холодным страхом молчание легло на людей, ибо все считали того старца как ясновидящим. Но когда три приятеля, о вчерашней беседе которых был уже сказ, приблизились и увидели старого кметя – в тот день они ехали рядом – муж из рода Бимингов-Деревян положил руку на поводья Вольфкеттля и молвил:

– Слушай, о сосед, твоя Вала[3] ничего не увидела, однако старцу этому кое-что открылось, и, похоже, именно то, что видел наш мальчишка. Многие сыновья своих матерей лягут под волошскими мечами.

Но Волчий Котел стряхнул его руку с уздечки, покраснев лицом, как человек рассерженный. Тем не менее он хранил молчание, но Илкинг сказал:

– Да будет так, Тоти! А оставшийся в живых расскажет эту повесть ведунам, чтобы те становились мудрее.

Тогда рассмеялся Тоти – с видом человека, не слишком озабоченного завтрашним днем, а Вольфкеттль со складом и напевно молвил:

Воины, род Вольфингов будет жить или умрет;

И живым он будет крепок – как дуб, когда лето цветет.

И мертвым он будет крепок, как тесаный ствол.

Что держит надежно крышу и подпирает престол.

И они направились дальше мимо обители Дейлингов. Прямо в лес поворачивала вся рать – в широкую просеку, прорубленную сквозь чащу; и через какие-то тридцать минут перед ними оказалась просторная поляна, расчищенная от деревьев людскими руками. Там уже собралось много родовичей; они сидели или стояли, широким кругом обступив свободное от людей пространство, посреди которого высился курган, насыпанный трудами людей Марки; и в нем вырезаны были ступени, служившие сидениями избранным вождям и предводителям народа, а на плоской вершине была устроена вырезанная из дернины скамья, на которой могли усесться десять человек.

Все повозки – кроме знаменных – остались у обители Дейлингов, все животные тоже, кроме священных, тянувших возки со стягами и двадцати увенчанных цветами белых коней, которые стояли внутри кольца воинов. Этих животных надлежало принести Богам в сожжение ради удачи в день битвы. На поляну Тинга не позволено было вступать боевым лошадям и все родовичи пришли сюда пешими.

Такой была поляна Тинга Верхней Марки, место священнейшее для каждого из людей Порубежья; и ни говяду, ни коню, ни барану не было позволено пастись здесь; случайно забредшее сюда животное убивали на месте, нельзя было мужам и есть здесь, кроме священных пиршеств, когда делаются приношения Богам.

Волчичи-Вольфинги заняли тут свое место в общем кольце, и Лосевичи-Илкинги были от них по правую руку, а Деревяне-Биминги по левую. В середине строя Вольфингов стоял Тиодольф в выкованной гномами кольчуге, но голова его оставалась обнаженной, ибо он поклялся над Чашей Славы, что будет сражаться без шлема во всем этом походе и не возьмет в руку щита, сколь свирепой ни была бы битва.

Короткие черные волосы курчавились на его голове; чуть влажные, они казались выкованными из твердого, темного железа… гладкое и высокое чело, алые полные уста, очи ровные и широко открытые, а на лице радость – в памяти от собственной славы и предвкушения битвы с еще неведомым жителям Порубежья врагом.

Рослый и широкоплечий, он был так ладно скроен, что вовсе не казался высоким. Женщины любили его, а дети радостно бежали навстречу… И был он свиреп в бою – так, что ни один из воителей Марки не мог превзойти его в подвигах – и легок в словах, даже в печали, как человек, не знакомый с горечью сердца. И при всей своей силе и доблести, он не являл гордости и высокомерия ни перед кем, так что любили его даже трэлы.

На поле брани он больше молчал и не любил поносить и ругать злыми словами врага, с которым надлежит обходиться мечом.

Тот, кто первый раз видел Тиодольфа в бою, мог бы счесть его ленивым; ибо он не всегда наступал в первых рядах, а держался чуть позади, и в начале сражения не спешил с ударами, а только помогал родовичам в трудный миг или же спасал раненых. Посему случалось, что в битве не слишком жаркой, если родичи побеждали, он мог вернуться с поля, так и не обнажив клинок. Но винил его тогда только незнающий; ибо Тиодольф стремился таким образом позволить молодым заслужить славу, возвыситься сердцем, научиться отваге, обрести силу.

Но если натиск врага был силен и родовичи начинали падать духом… если сомнение овладевало воинами Порубежья, тогда он становился другим – мудрым, опасным и быстрым, продвигающимся по полю как колесница, видящим все перед собою и по бокам… В неудаче, когда трепетал огонь битвы, он двигался все быстрей и быстрей, меч его, быстрый и смертоносный, как небесная молния мелькал тут и там, ибо в обычае у него было сражаться именно мечом.

Следует сказать, что когда враг показывал спину и начиналось преследование, то Тиодольф не сдерживал руки как в начале битвы; он был во главе погони и косил справа и слева, никого не щадя и призывая родовичей не уставать в ратном труде, но наполнять им каждый миг.

Так говорил он, и такое было его слово:

Отдых будет завтра, о други, сегодня гуляет меч,

Пусть этот враг не выйдет более нам навстречь.

Пусть не скажет: «О Вольфинги, ленива ваша рука».

Рубите же ныне, рубите, пока работа легка!

Таков был нрав Тиодольфа, и Вольфинги всегда выбирали его своим вождем, а весь народ часто называл Походным Князем.

Возле него стоял Хериульф, другой из избранных вождей – муж зрелый годами, могучий и отважный, мудрый и прославленный в битве; немногословный, кроме как на бранном поле, певец, ведавший много песен, смешливый, веселый и бодрый спутник. Ростом он был много выше Тиодольфа; что там, он казался настолько огромным, что вполне мог принадлежать к племени горных гигантов. Стати его под пару была и сила, а потому никто не дерзал вступать с ним в единоборство. На широком лице с квадратным подбородком и светло-серыми свирепыми глазами поднимались высокие скулы, крючковатый нос, словно орлиный клюв, нависал над широким ртом; длинные волосы его выбелило время.

Об одежде и оружии его скажем, что была на нем боевая куртка из черных железных чешуй, нашитых на конскую шкуру, темный стальной шлем на челе украшен был подобием головы ощерившегося волка, и выковал его сам Хериульф, собственными руками. При себе имел он круглый щит и огромную двухстороннюю секиру, которую не всякий среди родовичей мог бы поднять; от лезвия до рукояти она была украшена золотыми рунами и узорами. Хериульф весьма любил свою добрую секиру и называл ее Сестрой Волка.

Таков был Хериульф, казавшийся в тот день одним из предков рода, восставшим, чтобы вновь вывести Вольфингов на битву.

Люди любили его за чудесную силу, и он не был жесток – только свиреп в бою; немногословный, как уже сказано, Хериульф был приятным другом и старому и молодому. В несчетных битвах выпало сражаться ему, и люди уже дивились тому, что Один еще не забрал к себе столь любезного ему витязя, и видели в этом соседское благоволение Отца Убитых и благосклонность его к Дому Вольфингов.

Долго еще шли отряды людей Марки на поляну Тинга; однако же наконец завершился и их приход. Тут кольцо мужей расступилось, десятеро Дейлингов-Дневичей вышли на середину круга, и в руках старейшего из них находился Боевой Рог Дейлингов, ибо их род ведал Тингстедом и всем, что полагалось ему. Девятеро встали вокруг Холма Говорения, а старик поднялся на самую маковку его и протрубил в рог. Тут все, кто сидел, поднялись; те, кто говорил, умолкли, и весь круг пододвинулся к горке, оставляя пустым пространство между собой и лесом, и между собой и Холмом Говорения, внутри которого остались девятеро воинов, кони, назначенные к сожжению, и Алтарь Богов. Теперь всякий мог услышать человека, громким голосом говорящего в тишине. На поляне Тинга собралось около четырех тысяч мужей из племени Рубежа, отборные и крепкие витязи; от живущих между ними трэлов и чужаков пришло две тысячи. Но на Тинге не могли присутствовать все свободные люди Верхней Марки; необходимость требовала, чтобы некоторые из них охраняли в лесу пресеки, ведущие на юг, к холмам пастухов, и открытые для умного полководца; посему пять сотен людей – и свободных, и трэлов – охраняли здесь дорогу в леса, и рассчитывали на некоторую помощь от жителей холмов. Тогда вышел в пространстве, разделявшее людей и чащу, древний воитель с горящим факелом в руке, и став лицом к солнцу, он медленно посолонь обошел весь холм, пока не вернулся к тому месту, с которого начал. Тут он ткнул факелом в землю и, затушив огонь, направился к собственной рати.

После этого старик Дневич, стоявший на вершине Холма, извлек меч, указал блистающей сталью на четыре стороны света, и снова протрубил в Боевой Рог Дейлингов. Тут предельная тишина охватила собравшихся, и лес вокруг замолчал, лишь топал копытом или с хрупом срывал лесную траву какой-нибудь из коней: здесь, в глубине леса, птиц было немного, а летнее утро выдалось безоблачным.

Глава VIII

Народный Сход людей Марки

И тогда Дейлинг возвысил голос и сказал так:

Родичи, люди Марки, внемлите слову этого дня

Не случай собрал нас ныне, и факел святого огня

Уже обошел поляну в руках одного из нас.

Дважды рог прозвучал, и Тингу начало сейчас.

Хотите ли слушать повесть, услышать грозную весть?

Услышать ныне от многих всю правду, которая есть?

Так знайте, что против наших родовичей выступил враг.

Что губит луга и поля, пускает огненный мак.

После этого он опустился на дерновое сиденье; а собрание обежал ропот, выражающий готовность слушать. Тогда без дальнейших слов из полка Верхней Марки вышел муж и, поднявшись на вершину Холма Говорения, заговорил громким голосом:

– Зовут меня Борк, я из рода Гейрингов-Коршуновичей, живущих в Верхней Марке; два дня назад с пятью сотоварищами был я на охоте в диком лесу. Пройдя сквозь пущу, мы зашли в край, где живет Народ Холмов, и достигли длинной долины, посреди которой тек окруженный вязами ручей, а замыкали ее заросли орешника. И возле помянутых орешин обнаружился целый отряд мужей, с женами и детьми между ними, при малом числе говяд и еще меньшем коней. Однако овцы их паслись по всей долине. Люди эти соорудили себе хижины из ветвей и дерна и уже разводили костры, чтобы приготовить ужин, ибо приближался вечер. Заметив нас, они бросились к оружию, однако мы приветствовали их по-готски и пожелали мира. Тогда они поднялись к нам и ответили на нашем родном языке, но произносили слова чуточку иначе. Мы рассказали им, кто мы и откуда, тогда они обрадовались нам, и пригласили к себе, и мы пошли к ним, и они приняли нас с радостью и добротою. Они угостили нас бараниной, мы отдарились добытой в лесу дичиной, и провели среди них всю ту ночь. Они объяснили нам, что род их принадлежит к Пастушьему Народу, и что сейчас в их земле война, и тамошний люд бежит от жестокой вражеской рати, перед мужами из народа могучего, не знающего равных себе на земле и живущего в огромных городах на юге. Ныне воинство это пересекло горы и текущую с них Великую Воду и набросилось на них, и одолело в бою, и сожгло их дома, и угнало их говяд и овец, а с ними детей и женщин, не отделяя людей от животных. Потом они сказали, что убежали сюда из родных мест, оставшихся далеко на юге, и теперь собираются построить себе жилье в этой ореховой долине, надеясь, что эти Волохи, которых они называли Римлянами, не последуют за ними в такую даль; если же случится такое, они предполагали углубиться в лес, под защиту чащоб и пущ. Услышав такое, мы отослали домой с вестью одного из своих, Бирсти из рода Гейрингов, с ним направился и один из пастухов. Сами же мы направились вперед, чтобы побольше узнать о Римлянах, ибо те люди, у которых гостили мы, сказали, что не бились с врагами, но бежали, едва услыхав об их приближении. Словом, мы отправились дальше, с нами пошел и юноша из этого рода, люди которого называли себя Хрутингами-Овражичами из Горного Народа: остальные убоялись, хотя оружие было у всех. Двигаясь далее, мы обнаружили, что беглецы поведали нам истинную правду: нам то и дело встречались целые роды, отряды и отдельные люди, спасающиеся от беды; многие из них – нищие и несчастные – утратили и отары, и стада, и крышу над головой, хотя последняя утрата не так уж страшна для них, ибо дома их бедны и земли они не возделывают. Среди встречных попадались и такие, кто побывал в бою с Римским войском, и много рассказывали они о его необоримой силе, и о том, как скверно обходятся пришельцы со своими пленниками: и мужчинами и женщинами; наконец мы услышали истинную весть о том, что пришельцы устроили себе острог и крепость посреди той земли, словно бы собрались зазимовать, и что родичи Римлян, оставшиеся по ту сторону Великой Реки, готовы уже присоединиться к войску, для чего вдоль дороги, ведущей к Большой Воде, устроены у них и другие остроги – пусть и не столь большие – мудро и надежно охраняемые испытанными людьми. Племена же, населяющие тот дальний берег, уже подпали под руку Римлян – когда силой, когда обманом, и воины их теперь выходят на поле битвы вместе с Волохами и помогают им. Таких мы тоже встречали, и бились с ними, и брали пленных, которые поведали нам и все это и более, о чем здесь не время рассказывать.

Смолкнув, Борк оглядел могучее сборище, внимая долгому ропоту, последовавшему за его речью, а когда голос народа утих, заговорил снова – уже нараспев:

Таково мое слово ныне! Но должны вы сердцем понять,

Что захватчики-горожане о Марке сумели узнать.

Они знают о наших покосах, они знают о наших полях,

И наша жизнь среди леса для них словно пыль в глазах.

Они знают о доблести наших юношей, и о красе наших дев,

А все, что они не могут украсть, возбуждает в их душах гнев.

Ибо жадности их нет предела, несытые их глаза,

Их руку не остановит ни дитя, ни вдовы слеза.

Жажда крови сжигает их душу, алчут пыток и горя они,

Косят ниву мечами и сеют злобу – на грядущие дни.

Милосердие ими забыто, все надежды пускают под нож,

Коварством давно знамениты, и оружие их – ложь.

Всю высокую древнюю правду, красоту отошедших лет

В крови они замарают, смехом злым их будет ответ.

О! проклятие близится мира, ибо взятые нами в бою

Говорили, что войско Рима копит злобную силу свою,

И вот-вот на просеки хлынет, лес затопит, о люди Черты.

Половодьем нежданным отымут наши с вами земные мечты.

Ждите горя, о люди Марки! Ныне довольно слов.

Пусть говорит железо: с оружием на врагов!

Он закончил говорить, и глубок, и долог был ропот, охвативший рать свободных людей; Борк тем временем, звеня оружием, спустился с Холма Говорения и стал среди своих родичей.

Тогда вышел вперед муж из Шилдингов-Щитичей Верхней Марки и поднялся на холм. Он с самого начала говорил складно, потому что был прославленным сказителем:

Внемлите! Из рода я Шильдингов, и Гейрмундом кличут меня.

Половину луны назад на холмы отправился я.

Я вышел с оружием и один, ибо в давнем родстве

Мы с Хундингами из Племени Гор,

В давнем родстве и свойстве.

Я любил деву из их числа, и дом ее был недалек

От границы с Племенем Гор, чей бой свиреп и жесток.

Многих мечом встречали они, кров защищая свой.

И сердце мое веселилось в пути, и радовал путь под ногой.

Я думал о радости завтрашних встреч, о деве, чьи медовы уста,

О доблестных Хундингах, о мудрости их, идя в родные места.

Я видел в мыслях высокий чертог, чашу с приветом вздымал,

Но вдруг за холмом, где жили они, дымный столб увидал.

Лежал предо мною последний холм, скрывая Хундингов кров,

И черен был дым, и мрачен был дым, и был этот дым суров.

Помедлив на миг, поправил я меч, стиснул в руке копье,

Внимая себе, внимая тому, как плачет сердце мое.

Клубился сей столб, ничуть не похож на ждущий гостя очаг,

Недолго промедлил я, ибо гнев рождался в моих очах.

Но был осторожен я, и с холма украдкой вниз поглядел

Воистину там, внизу подо мной, Хундингов кров горел.

Повсюду в ограде лежали тела отважных, кто пал сражен

А между ними вязали детей, юниц и девиц, и жен.

Как белые рыбины на шнурке, лежали они на траве.

Лососи, пойманные рыбаком в седой водяной глубине.

Тут гнев вскипел и меня ослепил, но все-таки я разглядел

Внизу людей в железной броне, расхаживавших без дел.

Так ходит воин, закончив бой, и понял я: вот он, враг.

Я видел их пики, деянья же их ясны были мне и так

И я послал своего коня – вниз – резать, рубить и бить,

Снять свою жатву, а там уже и смертную чашу испить.

Но тут на склоне передо мной смуглый вдруг вырос муж.

Железный шлем и железный меч – волошская речь к тому ж.

Взмахнул коротким как нож мечом, и я тогда увидал

Ему подобных еще пять душ, в руках их горел металл.

Тогда метнул я свое копье, враг принял его на щит,

И навзничь упал, покатился вниз, подальше от конских копыт.

Но этот бросок и паденье врага мою поумерили прыть.

И я повернул, обнаружив в себе одно желание – жить.

И я пришпорил коня и вот, не зная ни троп, ни дорог,

Понесся прочь… от погони врага уберег меня, верно, Бог.

Я съехал в долинку, и терн густой укрывал ее дальний конец,

Свистела ржанка, и песню свою черный твердил скворец.

Тут шелохнулась ветка, и… о! дрозд из кустов взлетел:

В чаще терновой муж нагой, дотоле таясь, сидел.

Подъехав ближе, увидел я знакомца и друга притом

Счастливых дней, когда счастье еще не оставило

Хундингов дом.

Я спросил у него, как пал их род, но велел он мне ехать прочь,

Тогда я взял его на седло, и покуда не пала ночь,

Мы скакали вперед под прикрытьем лесов,

Но когда нас укрыла тьма,

Бег окончился наш, и услышал я, как в сражении гибнут дома.

Враг явился внезапно, и бились они, не жалея ни сил, ни себя.

А потом вспыхнул кров, и тогда чужаки навалились,

мечами рубя

Посекли их мечами, и вражья рука наносила не медля удар:

Брали в плен молодых, и губили всех тех, кто был стар.

Чтобы мукой унять побежденных, потом их раздели совсем донага,

Тут и случай помог, и Гот, встреченный мной, сумел убежать от врага.

Много важного, нужного в ратных делах он об этих Волохах рек,

Но одно лишь запомните, други, а там да поможет нам Бог:

Эти люди войною на Марку идут, и помысел их о нас,

Ибо толмач помогал им – и в тот самый день и час

Расспрашивал пленных о наших краях, о рати людей Черты,

О тропах, дорогах, что знает всяк: сосед, и друг мой, и ты.

К оружию, родичи! близок враг, немного ему идти,

Пятнадцать дней миновало со дня, что стал началом пути,

Когда враги взяли Хундингов весь, взяли ее копьем:

Крепкое войско и быстрое идет с мечом и огнем.

Закончив свое слово, Гейрмунд, бряцая оружием, сошел с холма и направился к своим родичам. Тут с другой стороны кольца на горку отправился еще один муж. Рыжеволосый и рослый, одетый в куртку из козлиной кожи, с небольшим топориком в руке и колчаном стрел за спиной, начал он свою речь:

– Я живу в Чертоге Хроссингов, Хроссингов-Болотичей из Средней Марки, и теперь стал им родичем, но рожден был прекрасной и могучей женщиной из племени Кимвров, захваченной на войне, когда я еще находился в ее чреве. А зовусь я Рыжим Лисом. Видел я, видел и остался живым, посему внемлите! Речь моя будет короткой. Многим известно, что я охотник и знаю Сумеречный Лес, его тропы и тропинки лучше многих. Целую луну назад зашел я пешком от Мидмарки через Верхнюю Марку в пущу на юге, за которой раскинулась вересковая пустошь. На рассвете, миновав перешеек, я спустился в небольшую долинку, еще прикрытую туманом. На краю ее, под рябиной на траве спал человек – меч и щит его висели на ветке над его головою, лошадь паслась невдалеке. Наложив стрелу на лук, я подобрался к нему, но, оказавшись рядом, я увидел, что передо мной Гот и сын Гота. Не боясь более, я опустил лук, подошел к спящему и разбудил его; он в ярости подскочил на месте. Я сказал: «Неужели ты будешь гневаться на родича, встретив его в безлюдном краю?» Тем не менее он потянулся к оружию, и я бросился вперед, чтобы не дать ему схватить меч, но едва не получив удар снятым с груди ножом, отступил, ибо противник был для меня слишком силен, и он проскочил мимо меня; тут я ударил его сбоку по голове своим легким топориком, который зову Младенцем Сечи, и нанес большую рану. Он рухнул на траву, ибо удар, как выяснилось, оказался роковым для него. Мне было жаль, что я убил его, человека племени Готов; впрочем, иначе он сам убил бы меня, поскольку очумел от сна и впал в ярость. Но он умер не сразу и сперва попросил воды. Рядом с деревом, по другую сторону его, из земли выбивался ключ, и я наполнил водой большую раковину, которую ношу с собой и подал ему. Я хотел спеть над ним останавливающий кровь заговор, однако он сказал: «Не поможет. Я пропустил крепкий удар. Кто ты?» Я ответил: «Приемыш из рода Хросслингов, мать моя взята в плен на войне, а имя мне Лис». Ответил он: «О Лис, я получил от тебя по заслугам, ибо я родом из Илкингов и гостил за Великой Рекой у Бургундов. Римляне властвуют над ними, и они выполняют волю чужеземцев. Так поступил и я, будучи всего лишь их гостем. И вот я, человек Марки, вышел против своих соотчичей – из страха и ради денег! Ты, чужой среди родовичей, убил предателя и труса. Я получил по заслугам. Дай мне еще пить». Так я и поступил, тогда он сказал: «Не окажешь ли ты мне услугу ради своего же собственного рода?» – «Да», – ответил я. Сказал он тогда: «Я послан гонцом в Римский Острог, чтобы показать врагам дорогу в Марку и провести через чащи и пущи. За мной последуют и другие проводники, но не ранее, чем через дня три или четыре. И, пока они не придут, никто среди Римлян не будет знать, что это не я, а ты. Если согласишься, раздень меня, когда я умру. Возьми себе мое платье; сними это кольцо с моей шеи – оно служит мне знаком, – а когда спросят тебя, ответишь: „Предела нет“ – таково назначенное слово. Ступай на юго-восток вдоль долин, оставляя Бродшильдфел по правую руку, и пусть твоя мудрость, Лис, приведет тебя к стану Римлян, а потом обратно к своим родичам, со всеми вестями, которые тебе удастся собрать. Ибо Римляне пришли сюда во множестве. Дай мне пить». Испив снова, сказал он: «Обладатель сего знака среди речных Готов зовется Хросстиром. Такое имя носит он среди трусов. Укрой дерном мою голову. Пусть смертью я искуплю жизнь». С этими словами он откинулся навзничь и умер. Выполнив его просьбу, я взял его доспех стоимостью в шесть говяд и примерил. А потом укрыл убитого дерном в той долинке, спрятал свой же лук и прочее снаряжение в терновнике неподалеку и отъехал на его коне. День и ночь ехал я, а после явился к стану Римлян, а там отдался в руки дозорных и они отвели меня к своему Князю, человеку суровому и мрачному. Он сказал мне грозным голосом: «Назови свое имя». Я ответил: «Хросстир из Речных Готов». Тогда он спросил: «Какой предел?» И я ответил: «Нет предела». «Знак», – молвил он, протягивая руку. И я подал ему кольцо. «Значит, не врешь», – сказал он. В сердце своем я думал: «Ошибаешься, господин» – и веселился. Тогда он принялся задавать мне вопросы, и я отвечал на них бойко, и говорил, что хотел, не произнеся ни слова истины, если только она не могла обратиться ему в ущерб, и душа моя радовалась этой лжи. Так думал я: «Пусть приходят теперь предатели и рассказывают ему правду – он не поверит ей, во всяком случае сразу». Князь же, слушая меня, ни разу не усомнился, иначе приказал бы вызвать своих палачей, чтобы они муками вырвали у меня правду. Я сам видел такое потом, когда при мне пытали взятых в плен мужчину и женщину из Горного Народа. Оставив его, я обошел весь острог, все замечая и ничего не опасаясь; увы, там было много горестных полоненных Готов, клявших меня и называвших предателем, угадывая по одежде, что я принадлежу к их племени. Там я провел три дня и узнал все, что было можно и об остроге и о воинстве Римлян, а на четвертый день, утром, отъехал якобы на охоту, и никто не преградил мне путь, ибо не было у них сомнений. И я направил свои стопы домой, в Верхнюю Марку, а по пути гостил у Гейрингов. Хотите ли вы услышать от меня об обычаях этих Римлян из острога? Времени мало, и речь моя затянулась. Хотите ли? Тут поднялся ропот:

– Рассказывай нам все. Рассказывай все.

– Нет, – возразил Лис, – все говорить не стану, ибо многое узнал я за эти три дня. Но подобает вам знать, что люди эти думают лишь об одном – как бы им захватить Порубежье и опустошить его… убить ратников и старых кметей, а остальных – молодых и красивых – увести в полон; в особенности нужны им наши жены, чтобы взять их себе или продать. Острог их обнесен крепким тыном и свежевырытым рвом; а на валу, что возле рва, сейчас ставят стену, сделанную из глины, обоженной словно горшки в подобие тесаных камней, твердых и красных. Скрепляют же их известью. Делом этим заняты трэлы нашей крови, мужчины и женщины. Они выкапывают эту глину, придают ей форму и относят к печам, а в награду получают чуточку мяса и уйму побоев. Ибо жестоки эти люди, и чужие слезы веселят их. Воины врага вооружены хорошо и одинаковым образом: шлемы у Римлян из железа, оно же прикрывает грудь, а длинные щиты защищают ноги. Все они препоясаны саксами и имеют при себе тяжелое метательное копье. Люди они смуглые, с виду уродливые, мрачные и немногословные, пьют и едят немного. Над ними стоят сотники и десятники, всеми же командует Походный Князь; он ходит повсюду с золотом на груди и челе, а на плечах его плащ цвета журавлиного клюва. Посреди их Бурга устроен Алтарь и на нем они приносят жертвы своему Богу, и почитают они таким образом свой походный штандарт, изображающий орла с широко простертыми крыльями. Но есть у них и другой Бог, и – слушайте внимательно – это волк, словно бы они наши братья… точнее, волчица, а у сосцов ее двое детей мужеска пола. Вот как удивительно. Суров народ этот, и вот что они делают: их десятники и сотники не стесняются бить воинов палками перед всеми, когда что-то идет не так. И они, свободные и могучие воители, терпят порку и не отвечают ударом. Вот какой злой этот народ. Что касается числа их, то в Бурге в лучшем случае найдется три тысячи воинов и не больше; конных – пять сотен и только; лучников и пращников будет больше шести сотен. И говорят, что в походе на нас им помогут пять сотен Заречных Готов и другие люди их собственного племени.

Далее он сказал так:

Решайте же, люди Марки, пойдете ль на смертный бой,

Иль пуститесь в бегство, оставив лес между врагом и собой

Иль без оружья пойдете к их Бургу, взяв и детей, и жен,

Чтоб мира добиться, отдав свою кровь в полон?

Тогда погибнут не все, но смерти рад будет тот,

Кто в градах юга хотя бы два месяца проведет.

Тут поднялся гневный и громкий ропот, смешивавшийся с лязгом мечей и грохотом копий, ударяющих о щиты, однако Лис продолжал:

– Вы должны выбрать одну судьбу из трех. Нет, что говорю я? Из двух, потому что если побежите вы, они будут преследовать вас до края земли. Или Волохи эти отберут у нас все вплоть до жизни, или же мы сохраним свое и будем жить весело. Сеча близка… три дня осталось нам на размышления, ибо враг недалек.

После Лис также спустился с Горки к своему роду, и все говорили, что слово его было мудрым. Готы вокруг шумели, обсуждая новости, и тогда на Холм Говорения поднялся старый воин из Нижней Марки. Суров и мрачен был он с виду, но все знали его и любили, а потому притихли, когда он заговорил.

– Я – Оттер из Лаксингов. Прежде чем выбирать Походного Князя и начинать готовиться к битве, нужно сказать еще несколько слов. Все вы слыхали этих троих добрых людей, их правдивый рассказ о нашем враге. Последний из говоривших, Рыжий Лис, много видел и расскажет побольше, когда мы будем в пути. Дорога наша понятна. Недобро нам идти на этих людей, пока они находятся в своем остроге, в Походном Бурге: прочна стена его и трудно ее пробить. Лучше встретиться с ними в диком лесу; уже нам он послужит стеной и другом, а их уловит как сеть. О Агни из Дейлингов, Хранитель Тингстеда, вели людям выбирать Походного Князя, если никто не станет возражать.

И не говоря ничего более, Оттер прогромыхал к подножию горки и стал в ряды Лососичей. Тогда старик Дневич поднялся и протрубил в рог; немедленно наступило великое молчание, и он сказал:

– Дети Отца Мертвых, выступает ли народ на битву?

Прогремело общее «да». Светлые мечи взметнулись в воздух, и на половине из них сверкнуло клонящееся к западу солнца, а другая половина мертвенной белизной промелькнула на фоне темного леса.

Тут вновь заговорил Агни:

– Выберем ли мы прямо сейчас Походного Князя или сделаем это потом, выслушав других?

И вновь возвысился голос народа:

– Выберем! Сейчас!

Молвил Агни:

– Станет ли кто возражать?

Однако несогласных не было, и Агни сказал так:

– Дети Тора, какого мужа хотите вы иметь вождем и Походным Князем?

Тут посреди мечей загремело:

– Хотим Тиодольфа, Тиодольфа Вольфинга!

Сказал Агни:

– Не слышу другого имени. Все ли едины мыслью? Хочет ли кто сказать слово против? Если так, пусть говорит немедля, не промолчит; решать надо сейчас, а не на том поле, где вместо колосьев растут копья. Говорите, если есть такие, которые не пойдут за Тиодольфом.

Никто не возвысил голоса. И тогда рек Дейлинг:

– Подойди сюда, славный Князь Порубежья! Возьми это золотое кольцо с рогов Алтаря и надень на свою руку!

Тут Тиодольф вышел на освещенное солнцем место, взял золотое кольцо и надел на руку. Кольцо это служило знаком сана избранного вождя; древнее, покрытое причудливым узором, оно не было очень тяжелым, но так давно выковали его, что Готские мужи полагали, что обруч этот гномьей работы.

После Тиодольф взошел на холм, и все с радостью вскричали, приветствуя его, ибо знали о мудрости, которой обладал он в ратном деле. Многие удивлялись тому, что нет на нем шлема, однако подозревали, что он принес обет Богам, и потому радовались. Еще всякий видел, что на Тиодольфе скованная гномами кольчуга, трудно было не заметить, какое чудо сотворили древние кузнецы. Никто не сомневался в том, что плели ее с заклинаниями и наговорами, защищающими от лезвия и острия: все ведали, как Боги любят Тиодольфа.

Но, поднявшись на Холм Говорения, Тиодольф сказал так:

– Мужи-родовичи, сегодня я Князь вашей рати; но обычай позволяет нам, выходя на сечу, выбирать двух предводителей, и это я хочу предложить вам сделать сейчас. Ратный труд ждет нас, а не детская игра, и если падет один вождь, тогда другой должен без промедления сменить его. О Агни из Дейлингов, вели народу выбрать еще одного Князя, если нет возражающих.

Ответил Агни:

– Доброе сказал Походный Князь наш; назовите, о люди Порубежья, того, кто станет рядом с Тиодольфом и поведет вас на чужаков?

Тут начался шум, и стали выкрикивать имена, и слышно было более двух прозваний. Однако громче других звучали имена Оттера-Лаксинга и Хериульфа-Вольфинга. Мудр был Оттер и искушен в бранном деле, знаком всякому из людей Марки; однако так дорог был им Хериульф, что никто не назвал бы Оттера, если бы обычай не запрещал выбирать обоих Князей из одного рода.

Заговорил тогда Агни:

– Дети Тюра, слышу я, что выкрикиваете вы больше одного имени; пусть теперь каждый, громко и ясно скажет, кого он хочет!

И народ вновь выкрикнул имена, и на сей раз слышны были только голоса, требовавшие Оттера и Хериульфа. Тут Дейлинг собрался заговорить, но прежде, чем слово успело сойти с его уст, поднялся могучий Хериульф, древний днями. Заметив, что хочет он говорить, люди притихли. И вот что рек он:

– Внемлите, дети! Я стар и умудрен битвами, но мудрость моя – это мудрость меча умелого воина, знающего, как надо рубить, и не останавливающегося, пока не преломится его клинок на бранном поле. Такая премудрость хороша лишь для уже знакомых нам народов; как было, когда сражались мы с Гуннами, стремившимися стереть нас с лика земного, с Франками или Бургундами, хотевшими поставить нас ниже себя. Но сейчас перед нами новый враг, и потребуется новое знание, притом неизвестно какое – чтобы одолеть его. У нас уже есть мудрый Князь Тиодольф, и он молод рядом со мной или Лаксингом Оттером. И если хотите вы, чтобы рядом с Тиодольфом стоял опытный муж – а это мысль неплохая – пусть им станет Оттер. Ибо хотя стар он телом, мысли его гибки и остры, как лучший из волошских мечей, и обращены они ко дню нынешнему. Я же, как кажется мне, смотрю душой только в былое. Но помните, что я поведу вас, куда укажет меч отважного, куда полетит стрела, пущенная искусным лучником. Выбирайте Оттера. Я сказал все.

Тут заговорил Дневич Агни со смехом:

– Вот один из нашего племени сказал за Оттера и против Хериульфа. Послушаем, что теперь скажут другие?

Теперь послышался крик:

– Пусть будет Оттер! Хотим Оттера!

– Есть ли кто против Оттера? – спросил Агни. Но никто не возвысил свой голос.

Тут Агни молвил:

– Войди вперед Лаксинг Оттер и возьмись за кольцо вместе с Тиодольфом.

Тогда Оттер поднялся на Холм и стал возле Вольфинга; вместе взяли они кольцо за края и подняли соединенные руки, а народ дружным криком приветствовал их.

Заговорил снова Агни:

– Теперь пора рубить коней и приносить жертву Богам.

И вместе с двумя Князьями он сошел с Холма; они остановились напротив Алтаря, где стояли девятеро Дневичей – с топорами, чтобы рубить коней, и медными чашами, чтобы собирать их кровь. Ловким ударом каждый отослал свою жертву к Богам, Князья же совместно убили самое прекрасное – десятое животное. Кровь собрали в чаши, и Агни с криком отправился вокруг кургана, орошая жертвенной кровью народ, как велел обычай в те дни.

Потом туши рассекли и сожгли на Алтаре положенную Богам долю, от которой вкусили Агни и оба Князя; остальное отнесли в обиталище Дейлингов, где вечером надлежало быть пиру.

Оттер с Тиодольфом недолго переговорили и вместе вновь поднялись на Холм Говорения, откуда Тиодольф сказал такое слово:

О родичи, люди Марки, завтра забрезжит чуть-чуть —

Выйдем мы вдоль Чернавы, заступим врагу его путь.

Пусть будет Походный Бург наш, составим телеги в вал

Там, где в прежние дни враг наш приступа ждал —

На Смертных Буграх известных. И дождемся вестей

О проклятии нашего мира, о клубке ядовитых змей.

Ползут ли аспиды в лес наш? И об этом верно узнав,

Волки выйдут на битву, которой наш алчет нрав.

Дети Волка лесного, весь щитоносный люд,

Копьичи и Коневичи, а прочие пусть подождут.

В крепком Колесном Бурге не многие нам нужны

В чаще тесной и пуще, в лесу врага встретим мы,

Где сердца чужаков слабеют, где странен им бой,

Где найти они не сумеют и солнца над головой.

Когда сказал Тиодольф свое слово, Агни взял в руку рог, протрубил в него и вскричал:

Закончился Сход Народный, а вечером будет пир

Завтра в поход, но неведом день, когда кончится мир.

Воины в вашей воле, чтобы долгим не вышел срок,

Что меж нынешним словом и нашей победой пролег.

Ибо в битве, буре сражения семя мира корень дает,

Процветанье даруя родовичам, охраняя Готский народ.

Тут отзвучал последний громкий крик, и в спокойствии и порядке рати родов оставили место Тинга и по лесу направились к обители Дейлингов.

Глава IX

Древний старик Дневич

Оставшиеся дома еще окружали Кров Дейлингов, однако на равнине за усадьбами уже были расставлены квадратом повозки всей рати – словно на ярмарке; все они теперь были украшены навесами – где белыми, где черными, где красными, где бурыми, а где – эти принадлежали Деревянам-Бимингам – зелеными.

Воины направились внутрь этого городка, ничем не огражденного, поскольку нападения не ожидалось. Трэлы уже готовили пиршество, им помогали многие из Дейлингов, мужчины и женщины. Кое-кого из ратников Дневичи пригласили под собственный кров, где могло разместиться много народа, кроме самих хозяев. Среди тех, кто по земляному мосту перешел в острог, а потом вступил под Великий Кров Дейлингов были и оба Князя.

Они направились прямо к помосту – все внутри по обычаю было прекрасно – где сидели старцы и одряхлевшие воины, приветствовавшие гостей. Меж них был и тот старый кметь, который, сидя возле Бурга, следил за прохождением рати и смутился, увидев перед собой Волчий стяг.

Заметив гостей, старый кметь пристально поглядел на Тиодольфа, а потом подошел к Князю и стал перед ним. Вольфинг поглядел на старика, приветствовал его дружеским словом и улыбкой, кметь же молча разглядывал его; а потом с трепетом протянул свои руки к обнаженной голове Тиодольфа и пригладил лихие кудри – как мать ласкает родного сына, даже когда волосы его уже поседели, если никого нет рядом, а потом сказал такие слова:

Дорога голова могучего, яблоко с яблони той,

Что растит жизнь каждого, не рожден еще он иль живой.

Ее венчает древняя мудрость, память ушедших лет,

Что живет, когда сгнило железо и даже ржавчины более нет.

Если б только вернулись годы, я бы снова вышел на рать,

Чтобы в буре копий победу мечом челом добывать.

Тут руки его оставили голову Тиодольфа и опустились на его плечи; ощутив пальцами холодок кольчуги, старик уронил ладони; слезы хлынули из древних глаз, и он снова заговорил:

О дом сердца могучего, о грудь битвенного вождя!

Почему ты сталью укрыта от холодного стрел дождя?

Я не знаю тебя и не вижу; для меня ты как дальний утес,

Где предки воздвигли обитель, где Чертог Богов среди роз.

Ветер дует сейчас между нами, и с собой облака несет,

Но над серою пеленою Обитель Богов встает.

Они такие как прежде, но не жаждут встречи со мной,

И мне уже не увидеть светлый небесный покой.

Губы Тиодольфа улыбнулись старцу, однако глаза и чело Князя затмились; вождь Дейлингов и его могучие гости стояли рядом, и только хмурились… но никто из них не сказал слова, и старик вновь отверз уста:

Голод помутил мой рассудок, и я к дому врага пришел:

«Усталый, вытяни ноги, – тот сказал, – и садись за стол».

Я сел и вытянул ноги и тут же в колодки попал.

А враг с трусливой улыбкой: «Отдохни и дай руку», – сказал.

И я протянул к нему руки, и вот на них тяжесть цепей.

А теперь враг мне молвил: «Как хочешь и ешь и пей».

Я попал в роковую ловушку, древнюю, словно мир, западню.

И в том свою только слабость и неудачу виню.

Тут древний старец отвернулся от Тиодольфа и печальной поступью отправился на собственное место. Вождь рати лишь чуточку переменился лицом, хотя окружающие смотрели на него странными глазами, словно бы собираясь спросить, что означают сии слова, как будто бы владея каким-нибудь странным знанием, он мог определить это. Ибо многие усмотрели в сказанном старцем предостережение, предвестие недоброе. И всякий, кто слыхал слепца, приуныл сердцем, потому что все считали старика провидцем, и странными и непонятными показались им его речи.

Но Агни решил ободрить всех и сказал:

– Асмунд Древний хочет нам добра и всегда мудр он; однако, услышав о битве, этот наш родич всякий раз впадает в тоску по мужским деяниям, ибо в прошлом он был великим воителем и часто обагрял руки в косьбе. Асмунд любит свой род и жалеет, что не может выйти на поле боя: мысль о смерти на мягкой соломе тяготит его.

– Так, – согласился другой воин, – кроме того, он видел смерть любимых сыновей, и, обнаружив перед собой полного сил витязя, проникается к нему приязнью и начинает опасаться за него.

– Тем не менее, – произнес третий, – Асмунд – провидец, и, быть может, ты, Тиодольф, понял смысл сказанного и можешь открыть его нам?

Однако Тиодольф молчал, в сердце своем обдумывая загадку. Потом гостей повели к столу и начался пир в чертоге и за пределами его – на всей равнине. Девицы Дейлингов сновали по проходам, оставленным между разложенными для всей рати столами, разнося воинам яства и пития, подпевая старинным песням, другие бряцали на арфе, водили смычком по струнам скрипок, а те смеялась, плакали и радовались – и все были счастливы; великое веселье почило на людях Порубежья накануне битвы. И если сердце Тиодольфа погружалось в уныние, лицо его ничем не выдавало этого, когда переходил он из чертога в Колесный Бург, а оттуда обратно в чертог, радуясь и веселясь вместе со всеми. Так поднимал он сердца людей, и говорили они, что не ошибались в выборе Князя, способного поддержать их и в пиру и в сражении.

Глава X

Кметиня вновь приходит к Крову Вольфингов

Миновало три дня после пира, и женщины Вольфингов собрались в отведенной им половине, незадолго до того, как день начинает превращаться в вечер. На сердце у многих было тяжело, ибо смятение, с которым наблюдали они за выходом рати, так и не оставило их, не приходили и вести – да и откуда им было взяться. Поэтому все находились в унынии, и так прошел целый день. И все же – как сказано прежде – вечер еще не наступил, хотя день заканчивался, хмурился, и все вокруг казалось усталым. По небу ползли облака, не такие уж многочисленные; однако с юго-востока поднималась мгла, и уже припахивало близкой грозою: она угадывалась в движении воздуха вокруг домов, в самом колыхании покрытых листвой ветвей. И на поле, и в загоне особой работы не оставалось, ведь коров уже подоили, и женщины сходились с наделов, лугов и открытой местности поближе к дому; пыльная трава выгорела, и ступавшие по ней загорелые женские ноги тоже были покрыты пылью. Ветер иссушил их кожу, покрывшуюся засохшим потом, усталыми казались они – в подоткнутых выцветших юбках, с выбившимися волосами, трепетавшими в сухом ветерке, не приносившим с собой ни утренней свежести, ни вечерней прохлады.

Было то самое время, когда труд уже завершен и приходит усталость; время вздремнуть и забыться до той поры, пока, опустившись, солнце преобразит день в вечер и косые лучи его сделают все вокруг прекрасным. Время, когда не хочется думать тревожную думу, особенно если ничем не можешь повлиять на происходящее. Тем не менее подобные мысли, конечно же, посещали оставшихся дома тружениц, закончивших дело, но еще не приступивших к отдыху.

Неторопливо, одна за одной собирались женщины, входя в чертог через Женскую Дверь, а Холсан сидела рядом с домом на камне и глядела на проходящих; пристальным был взгляд ее, обращенный ко всем и к каждой! Она тоже работала в поле, и мотыга еще не разлучилась с ее рукой, однако – если судить по лицу – казалась отдыхавшей после дневных трудов; темно-синяя одежда ее не была препоясана, темные волосы рассыпались по плечам, украшавшие их прежде цветы, увядшие ныне, были теперь рассыпаны по траве, ступни же ее оставались нагими ради прохлады, а левая рука спокойно лежала на колене.

И все же тело ее бездумно застыло, а в лице не было ни отдыха, ни покоя; внимательные глаза сияли на лице, как чистые звездочки на утреннем небосводе; губы же были стиснуты, чело нахмурено – как у человека, с усердием пытающегося воплотить в слова непонятные еще мысли.

Так сидела она, все замечая, а женщина за женщиной проходила мимо нее в чертог; но наконец и Холсан медленно поднялась на ноги: и у дома появились две молодых женщины, поддерживавшие между собой ту самую кметиню, с которой беседовала она на Холме Говорения. Внимательно глядела Холсан на кметиню, однако же взглядом не выдавала, что знает ее. Приблизившись к Холсан, старица заговорила, и хотя дряхла была она с виду, но сладостной показалась ее речь Солнцу Чертога, да и всем остальным:

– Можно ли погостить сегодня под кровом вашего рода, о Холсан, красавица и провидица среди Вольфингов? Можно ли бродяжке посидеть среди вас и отведать яств Волчьего племени?

Ответила тогда Холсан приятным и ровным голосом:

– Конечно, матушка; всех, кто пришел к ним с миром, Вольфинги считают своими гостями. И мы не станем расспрашивать тебя, зачем ты явилась к нам, пусть все скажется своим чередом. Таков обычай рода, и не мне изменять его. Ты заговорила со мной, и я отвечаю, но власти здесь не имею, потому что разная кровь течет в жилах моих и людей Волка. Тем не менее я служу роду Вольфингов, и люблю всех, кто его составляет; как собака любит хозяина, который кормит ее, и детей его, которые с ней играют. Войди же, о матушка, радуйся, и пусть все заботы оставят тебя.

Тогда старица приблизилась к Холсан и села в пыли у ног ее – ибо та снова уселась – и взяла ее руку, и погладила, и поцеловала, и не хотелось разлучаться ей с красотой Холсан. Ласково посмотрев на кметиню, девушка улыбнулась и, поцеловав старую женщину в губы, сказала:

– Девы, позаботьтесь об этой бедной женщине, порадуйте ее, ибо мудра она и дружит с Вольфингами. Я видела ее прежде и говорила с ней: она любит нас. Но мне нужно побыть на поле в одиночестве… может случиться, что, войдя в чертог, я кое-что поведаю вам.

И правда было, что у Холсан не было власти в Доме Вольфингов; однако все любили ее – за мудрость, красоту и ласковые речи, а потому поспешали помочь ей и в большом деле, и в малом. Больше того, посмотрев на Холсан после того, как кметиня приголубила ее, девы заметили, что Солнце Чертога похорошела прямо у них на глазах; никогда еще не видели они Холсан такой красивой, и радостный вид сей преобразил усталость и утомление дня, сделав его столь же приятным, как первые часы после восхода, когда с радостью восстают люди после ночного отдыха и с надеждой ждут течения пришедшего дня со всеми его делами.

Посему в радости повели они кметиню вместе с собой в чертог; усадили старицу на женской половине, омыли ноги ее, поднесли еды и питья, а потом велели отдыхать, не думая ни о чем тревожном, и всячески развлекали ее. Она же была с ними любезна, хвалила их пригожество и ловкость, и все расспрашивала о тканье и прядении. Однако ж прялки сейчас отдыхали: была середина лета, и мужи ушли воевать. И показались им эти расспросы странными, ибо всякой женщине положено было знать о подобных вещах. Тем не менее все усмотрели в этом недоразумении знак того, что пришла сия старица издалека.

После же, сидя между девушками, она принялась рассказывать им разные вещи о былом и о дальних странах, и радовалась им, а они ей. Так приближался к вечеру день на женской половине.

Глава XI

Холсан вещает

Но Холсан все сидела на том камне возле Женской Двери, однако когда вечер приблизился, встала и направилась между житных полей, на луг, а там – куда ноги несут.

Ночь уже близилась, когда она достигла заводи на Чернаве, чьи водовороты знала так хорошо. Там она погрузилась в глубокий поток и поплыла вниз по течению, играя в волнах, к ближайшей отмели. Луна уже начала отбрасывать тени, когда Холсан вновь вышла на берег с охапкой голубого костенца в руках. Тут она оделась и направилась прямо к Великому Крову, в каковой вошла через Мужскую Дверь. Немного было внутри мужей, да и тех отягощали дряхлость и наступление ночи. Однако же, заметив Холсан, все сразу же оживились и закивали головами друг другу, как бы говоря: «Сейчас что-то будет!»

После отправилась она к месту своего ночлега, надела свежее платье и вышла в белой с золотом ткани, украсив голову венком из чудесных цветков синего костенца, что растет в водах Чернавы. Такой явилась она в чертог, взволновав сердца стариков своею красой. Однако ж Холсан открыла дверь женской половины и замерла на пороге, и… о! там, окруженная кольцом жен Вольфингов, сидела кметиня и рассказывала им еще не слыханные прежде повести о старинных временах. Глаза ее сияли, а ласковые слова так и текли с языка. Только сидела она не как сидела бы старуха, а с прямою спиной, и тем, кто внимал ее рассказу, временами казалось, что слышат они речи не дряхлой и утомленной старицы, а женщины прекрасной, сильной и мудрой. Однако, услышав шорох, она повернулась, заметила Холсан, стоящую на пороге; и тут слова кметини иссякли, а сила и живость оставили ее, и, не отрывая глаз от Холсан, она глядела на нее с тревогой.

Тогда молвила вошедшая, не отходя от двери:

С вестью пришла я: девы, жены, кончайте труд.

Вместе с гостьею нашей всех вас в чертог зовут,

Чтоб услыхали и старцы мою вечернюю речь

О битве родовичей наших, о жатве, что снял ныне меч.

Тут женщины поднялись с великой радостью, потому что, поглядев на лицо Холсан, горделивую красоту которого не омрачали ни боль, ни тревоги, все поняли, что новости будут добрыми.

Возглавив жен, она подвела их к помосту, где уже собрались больные, старые, и несколько дряхлых трэлов; там Холсан легко поднялась на свое место и остановилась под носящим ее имя светильником, истинным чудом, пришедшим из древних дней. И вот что сказала она:

Нет на душе моей бремени, и не видит мой взгляд

На поле, в лесу иль в долине бьется Волчий отряд.

Я вижу Бург на Колесах, и родовичей поступь тверда,

Как подобает воинам, чья впереди судьба.

Люди Марки ходят вкруг Бурга, а вдали голубеет лес,

Но криков битвы не слышу под сводом родных небес.

Все здоровы, готовы к бою, и Бург все ближе ко мне,

Над ним знамена трепещут в рассветном алом огне.

Но нет вблизи стяга Вольфингов, нет и мужей Щита.

Нету Гейрингов, нету Хроссингов, в Бурге царит пустота.

Холсан смолкла ненадолго, и никто не посмел заговорить; после же подняла голову и продолжила:

Теперь я иду краем чащи, и из леса доносится звук:

Слышу мужей идущих, топот ног и движенья рук.

И вот шевельнулись деревья, Шилдинги песню поют,

Радуются воители: битвы окончен труд.

Расступитесь, шире дорогу, пусть свободно пройдет наша рать

Пусть выйдет на ту поляну, где стану Готов стоять.

Лес как ожил: проходят герои, блистает синяя сталь,

И в голосах их радость, и не слышна печаль.

Выходят из чаши герои, выходят за рядом ряд,

Строем вступает на поле весь отважный отряд.

Тут она вновь умолкла, но теперь не поникнув головой, как прежде; глядя перед собой ясными глазами, Холсан с улыбкой продолжила:

А вот приближаются гости, у них нерадостный вид,

Таких мы еще не видали, но где хоть копье или щит?

Не найдется у них и сакса, свободны руки врагов.

Крепкие ноги шагают под стон походных рогов.

И это они, от которых бежала за ратью рать,

Они, умудренные в битвах, воинства цвет и знать.

Выковав меч у моря, враги нанесли удар,

Но выдержал щит родовичей, выстоял млад и стар.

О люди Марки, примите дар Богов сей, идущий пешком

По холмам, сквозь Черную Чащу, в Вольфингов славный дом.

Тут песня Холсан – громкая и веселая – умолкла, и все поняли, что день остался за родовичами; и поскольку Холсан замолчала, принялись обсуждать прекрасный битвенный день и взятых пленников. Однако наконец она снова воздела руки, и все примолкли:

Я вижу все это, о жены, многое видно мне,

И все же не все, о старцы, открыто в этом огне.

Узнайте же ныне, внемлите, грядут иные уста,

А меня окружает чаша, и зелень дуба чиста.

Тюра сыны средь дубравы, и средь черных стволов;

Слышу я воинства крики, слышу клекот орлов,

Вижу вождя без шлема, вижу пляску мечей,

Падают рядом воины, льется крови ручей.

Но, выходит, иному говорить про грядущую рать.

Ведь вернулись одни только Шильдинги,

А Вольфингов не видать.

Щитовичи и Дневичи погонят пленных домой,

А потом возвратятся к Вольфингам, и снова начнется бой.

Так была велика их удача, что послали на север гонца,

Шильдинга именем Гисли, удалого бойца.

На запад от вод бежал он, повторяя Вольфингов путь,

Не замедляя бега, чтоб поесть или отдохнуть,

Пока первый род не услышит пришедшие с юга слова,

Накормит гонца и напоит, ибо слава жива.

Вижу, как переступает он Гейрингов славный порог,

Слышу счастливое слово, Дневичей вижу чертог.

Вот у потока бежит он, вот по лесу лег его путь.

Вот орешины возле Оселингов раздвигает сильная грудь.

Вот в Чертоге Илкингов звучит его весть.

А вот, о женщины Вольфингов, и до нас добралась эта честь.

Глава XII

Весть о битве в Сумеречном Лесу

А когда договорила Холсан, все и вправду услышали топот бегущих ног; вот дверь открылась и, перепрыгнув через порог, гонец направился к столу и замер там, опершись одною рукою, тяжело дыша после быстрого бега. Вот что сказал он:

– Я – Гисли из Шильдингов. Оттер послал меня к Холсан, но по пути следовало мне передать весть родам, живущим к закату от Реки, так я и поступил. Теперь путь мой закончен, ибо так рек Оттер: «Пусть Холсан выслушает вести и отошлет с ними далее четверых легконогих женщин или верховых мальчишек – к западу и востоку от Реки; пусть разошлет слово, как покажется ей угодным, видела она эти события или нет». А теперь я могу выпить, потому что бег мой закончен.

Тут одна из девиц поднесла прибывшему рог, полный меда, и вложила в руку его, и выпил он, крякнув от удовольствия; девица же, радуясь этому и вестям, положила ему на плечо свою руку. Тогда опустил гонец рог и сказал:

– Мы, Шильдинги, вместе с Гейрингами, Хроссингами и Вольфингами, – всего более трех сотен ратников – вышли в лес под водительством Тиодольфа, Походного Князя, с которым рядом шел Лис, видевший Римлян. Все были пешими, ибо нет через лес широкой дороги, и не будет, потому что не хотим мы, чтобы враги легко находили себе путь через чащу. Нам же известны дороги лесные, многим ведомы тропы, ведущие через пущу, и мы не стали усложнять себе дело. Я был возле Князя, ибо ведомы мне лесные дороги и быстры мои ноги, потому что стрелок я. Тиодольф же был без щита и шлема, и без доспеха: только плащ из оленьей кожи прикрывал его плечи.

Как сказал гонец эти слова, кметиня, пододвинувшаяся к нему и весьма внимательно разглядывавшая лицо гостя, обернулась и поглядела на Холсан, пока та не зарделась под взглядом старухи, ибо сердце девушки уже начинало понимать, кто ее мать, и какова будет ее воля.

Однако Гисли продолжил:

– Но на боку Тиодольфа был его меч – Ратный Плуг – и мы были рады и оружию, и предводителю нашему. Шесть часов шли мы, широко рассыпавшись в чаще, так что не всегда видели друг друга, однако знали, что сосед рядом. Те, кто знал здешние дебри лучше, шли впереди, остальные следовали за ними. И вот наконец настал полдень над лесом, но сумрачно было под пологом ветвей; только пробегали вокруг олени, слышалось хрюканье кабанов да зайцы поскакивали на редких прогалинах, где солнце светило и трава поднялась повыше. Так достигли мы места, где чаща вдруг кончилась, уступая место прекрасно известной мне просторной дубовой роще, заросшей высокой травой. Рассказывают, что считалась она священной у людей, обитавших в этих краях прежде Готов. А теперь я выпью.

Он вновь приложился к рогу и продолжил:

– Похоже, ведомо было Лису, каким путем пойдут Римляне, и мы затаились в чаще за краем дубравы, залегли тихо и скрытно, рассеявшись возле поляны. Тем временем Лис, а с ним еще трое, отправились украдкой вперед, посмотреть, что там творится. Долог был путь, но мы оглядели оружие, ибо подобает мужу ждать прихода врага и смерти, когда лежит он, затаившись в кустах. Прошло какое-то время, и мы услыхали звук горна, звонкий голос его пел совсем недалеко. А после услыхали мужей – не голоса их, но осторожную поступь на недалекой прогалине, и… о! двенадцать воинов медленно и с опаской вышли на ту лужайку между дубами. Среди них находился и Лис, одетый в доспех убитого им изменника-Гота. Признаюсь, сердце мое забилось, ибо все остальные были Римлянами, и один из них казался человеком, имеющим власть. Взяв Лиса за плечо, он показал ему на чащу, где мы лежали, и что-то проговорил – но мы видели только движение губ и жесты, потому что слова прозвучали негромко. После он отослал назад двоих мужей из своего десятка, и Лис шел между ними так, как если надлежало ему быть убитому, если решат Римляне, что он завел их не туда. Сам же вражеский вождь и восьмеро его воинов остались на месте; держась мудро и осторожно, едва шевелясь, они, скорее напоминая препоясанные саксами истуканы из железа и бурой меди, крепко сжимали в руках удивительно тяжелые дроты. Они стояли совсем неподалеку и могли бы услышать среди нас даже негромкое слово, но тут Князь Похода дал знак стоявшим с ним рядом, и мы приблизились, насколько могли, к краю поляны, и лучники были к ней ближе всего. Тут мы замерли на какое-то время, и вновь пропел горн; должно быть, Римляне и думать не хотели о скрытности из-за своей гордыни. Вскоре же подобрался к нам осторожно Лис: я видел, как он что-то шепнул на ухо Князю, однако же слов не расслышал. Лишь заметил, как подал Лис Тиодольфу два Римских сакса, а потому решил, что он убил обоих Римлян и тем ускользнул от них… Девицы, хорошо будет, если вы поднесете мне новое питье, потому что устал я и путешествие мое закончилось.

Тут ему с почетом поднесли новый рог, испив же из него, гонец продолжил:

– Тут услышали мы вновь голос горна, на сей раз уже вблизи – резкий, пронзительный, ничуть не похожий на рев наших рогов. Тихо было в лесу, даже дуновение не проносилось в дубраве, и тут мы услышали топот многих ног и треск ветвей под ногами людей, продиравшихся сквозь чащобу. Тут все восемь Римлян и вождь их дружно направились к кустам, где залегли мы, где вглубь леса уходила тропинка, возле которой засели сыны Готов. Так близко были они, что я уже видел вмятины на панцирях, мог сосчитать число оборотов проволоки на рукоятках саксов. Но вот закачались высокие папоротники на другой стороне лужайки, затопали ноги, сокрушая ветви лесные, и на поляне оказался целый отряд – бодрый, настороженный и молчаливый. Однако, выступив из леса, они сразу забрали налево, на запад от нас, ибо там находилась прогалина, но с востока к ней подступали заросли, в которых залегли Готы. Чуть задержавшись, Римляне растянулись – но не как в бою, а как в походе. Мы оставались на месте и увидели их предводителя, невысокого ростом мужа в весьма красивом доспехе и при роскошном оружии. Тут подвели к нему пеших вооруженных Готов, трусов среди своего народа, и старика, связанного и покрытого кровью. С Готами этими вождь Римлян переговорил, а потом громко выкрикнул два или три волошских слова, и девять мужей, составлявших передовой отряд, повернули от нас на запад. Дичь попала в тенета и повернулась спиною к сети. Тут быстро повернулся Тиодольф к тому мужу возле него, что хранил боевой рог, и все взялись за оружие. Поняв намерения Князя, тот поднес узкий конец рога людей Рубежа к губам, и как следует дунул. Все повскакали на ноги, зазвенели тетивы, полетели пущенные рукой копья. Никто из Готов не воздержался от крика, и все рванулись из чащи, сжимая мечи, топоры и копья, ибо сказано было лучниками, чтобы ограничились только одной стрелой. Видели бы вы тогда Тиодольфа, рванувшегося в сечу как дикий кот на зайца… он не видел никого, кроме предводителя Римлян. Не успел Князь сделать и пары шагов, как его обступили враги; потому что Римляне постарались разойтись пошире, чтобы удобно им было пользоваться тяжелыми дротами, хотя редко они так поступают. Но едва вышли они из лесной чащобы, как сразу же оказались смятыми натиском родовичей, навалившихся с обоих флангов и сзади. Вправо и влево обращался Ратный Плуг, словно бы сам собой, а не волею Тиодольфа. Мужи расступались перед ним, а по пятам валила рать Вольфингов; так что уже через какое-то мгновение Князь оказался в самой гуще происходящего – лицом к лицу с закованным в золото вождем врага. Ратный Плуг и натиск Вольфингов расчистили место для сильного удара, и, прицелившись вправо, Тиодольф скосил рослого Бургунда; вновь взметнулся белый клинок, но прежде чем обрушилось лезвие, вождь Вольфингов повернул кисть и вогнал острие в горло капитана Римлян – как раз над краем хоберка, так, что тот умер, не сделав и шага. Тут все четыре рода обрушились на врагов, и уже смешались с ними, и должны были дрогнуть Римляне, только держались они крепко. Ибо никто на свете не выстоял бы против натиска людей Рубежа даже мановения ока. Если бы получили Римляне место раздвинуть строй и взяться за луки, много рожденных женщиной пало бы среди нас, ибо в рвении бранном не защищали себя мужи, и единственной оградой каждому служил натиск лезвия и острия – надежный щит, как оказалось на той поляне. Оставшиеся в живых и невредимые бежали по поляне на запад, однако не как трусы; и если бы Тиодольф не погнался бы за ними со всем усердием, то Римляне, должно быть, сумели бы остановиться и защитить себя дубовыми стволами. Однако вышло так, что не было у них возможности оторваться от нас и выстроиться рядами в надежный боевой строй. Ну а родовичи, легкие на ногу, орудовали в знакомом лесу так, что много чужаков погибло, другие попали в плен невредимыми или с легкими ранами; однако остальные хлынули в чащу, и среди них были Бургунды, прячущиеся ныне в лесу словно отверженные нечестивцы, которых каждый вправе убить при встрече. Так окончилось сражение в Сумеречном Лесу. Дайте же мне рог с медом, дабы мог я выпить за живых и мертвых… за вечную память усопшим и за будущие подвиги живых.

Ему поднесли рог, и сперва приподняв его над головой, гонец выпил и снова заговорил:

– Шесть десятков и троих Римлян насчитали мы убитыми на этой заросшей дубами поляне и засыпали их землей; нашлось среди них и трое трусливых убитых Готов… этих мы оставили на поживу волкам. Двадцать пять Римлян взяты нами живьем – в заложники, если понадобится, и несколько Щитовичей-Шильдингов отвели их в Колесный Бург. Дейлинги, числом много большим, отправились в лес вместе с Тиодольфом, а меня Оттер послал с вестями, как вы уже слыхали. И я не мешкал в пути.

Велика была радость в чертоге; все обступили Гисли и хвалили его, а потом повели в баню; после же облекли гонца в красивые одежды, взятые из сундука, который открывался нечасто, столь драгоценные хранились в нем ткани, голову же увенчали венком из мягких еще пшеничных колосьев. А потом начался пир; все ели, пили и всячески веселились.

Но, чтобы ускорить вести, Холсан послала гонцами двух женщин и двух мальчишек – тех и других верхом; и велела притом женщинам не забыть тщательно подобранные ею слова, а парням повнимательнее следить за конями: на броде через реку, на поле и в чаще. И все они направились вдоль воды; одна пара по западному берегу, другая – по восточному, перейдя вброд Чернаву по мелкому месту, ибо в середине лета вода стояла невысоко, чтобы все родовичи услыхали отрадную весть и возрадовались.

Великое стояло ликованье в чертоге, пусть и далеко от дома находились его воины… много сказаний и песен пропели Вольфинги. Однако же, приступая к пению, они сразу же вспомнили о старухе, чтобы попросить ее спеть о временах минувших, ибо мудра была она в древних ведах. Но, хотя искали старицу во всех четырех сторонах, никто не нашел ее; никто не видел, и как выходила из чертога странная гостья. Однако же это никого не встревожило, и пир закончился – как и начался – в великой радости.

Только Холсан была обеспокоена – и появлением кметини, и ее исчезновением, – а потому решила, что при следующей встрече выведает у старухи, кто она и чего ищет здесь.

Глава XIII

Холсан говорит новое слово

Не далее как следующим уже вечером многие из тех трэлов, что не ушли с ратью, собрались в пиршественном зале вместе со стариками, юнцами и ослабевшими, ибо пришедшие вчера вести собрали их вместе. Гисли вернулся к своему роду – в Колесный Бург, в Верхнюю Марку; женщины по большей части сидели на своей половине, занимаясь тем небольшим делом, которое могли предоставить им летом прялки и веретена – скорее просто отдыхая от трудов на поле и наделе. Тут вышла Холсан из своей клетушки в блестящем платье и, никого не призывая к себе, отправилась прямо на возвышение под лампой, носившей такое же, как и она сама, имя, и там замерла, не говоря ни слова. Лицо ее теперь побледнело, губы чуточку приоткрылись, глаза смотрели вперед, словно не было ничего вокруг.

Тут побежал по всему чертогу и женской половине ропот: «Холсан будет говорить, ждите новых вестей». И весь народ, как стадо к кормушке, устремился к помосту; свободные рядом с трэлами. Холсан заговорила, едва все успели собраться, и таковы были ее речи:

Длятся дни мира и длятся, мужи рождаются жить

Во множестве, и множеству дел им надлежит служить.

В переплетенье событий, чей скорбен иль радостен ход,

Память о каждом да будет длиться из рода в род.

Вот в мир вступает воитель, вот он и оставил свет,

Но кому отделить кривду от правды прожитых им лет?

Боги его истязали, разил отчаянный враг,

Смерть своей девы он видел, погас и его очаг.

Но сердце рождало радость и училось ее ценить,

Только ни счастья, ни горя в могилу не прихватить.

Он жил, и своею жизнью сам отсчитал итог

Ради детей и потомков, и да простит его Бог.

Так этот мир устроен, и солнце нового дня

Видит род на месте пустыни, не знавшей живого огня.

И роду сему во славе цвести и плодоносить,

Чтоб родились мужи и девы, которым назначено жить.

Красою своей обилен Готский народ, и все ж

Деяния летней славы куют себе зимний нож.

Корни лета уходят в могилу, но, зелен и част,

Весенний росток пробивает еще ледяной наст.

Так и каждый род преступает сей незримый порог;

Вчера неизвестный, ныне строит он свой чертог.

И каждому роду должно встретить свою ночь,

Когда ни один не скажет, уйдет ли она прочь.

Вот и теперь Дом Вольфингов меж мраком и ночью стоит,

Узок путь, и по пропасти с каждого бока лежит.

Слева от нас – дни забытые, справа – дни, которым быть,

И племя, которому Вольфингов суждено на земле сменить.

Тени вокруг сгущаются, но вечер ли стал на порог,

Или гроза полдневная, и цел будет наш чертог?

Незыблем стоит он покуда и ветра выносит напор,

И не склонит главы своей под молний острый топор.

Слышу битвенный грохот, вижу натиск врагов,

Вступивших на место Схода, не знающее годов.

Вижу груды убитых, и торжествует чужак,

Готы пред ним уходят, земля алеет как мак.

Пал в этой битве старый, мечом сражен молодец,

Но это всего лишь начало, это еще не конец.

Дальше я вижу Князя, в руке его Ратный Плуг.

Без шлема и без кольчуги пашет он бранный луг,

И встает с ним раненый рядом, оставляют живые лес,

Но это лишь только начало последующих чудес.

И вот из сумятицы боя пораженье победой встает,

Крик раздается победный, рог, ликуя, поет.

Родовичи окружают взятый с боя полон,

Оставляют ворону долю, а герой в земле погребен.

Есть средь них лица знакомые, помнит их наш чертог,

Но погибель Дому Вольфингов Рок еще не изрек.

И солнце восстанет завтра, озарит наш холодный кров,

А искавшие нашей смерти сойдут в земляной ров.

Холсан умолкла, однако же лицо ее, не переменившееся во время пения, не изменилось и теперь; посему все хранили молчание, уже радуясь новой победе, ведь Холсан еще не закончила свою повесть. По прошествии не столь уж короткого времени, она заговорила снова:

Я не знаю, что приключилось, и где витает мой дух,

Ибо в смятении сердце, свет пред очами потух.

Но то, что я вижу было – в какой-то далекий день.

Вот стоит полководец Римлян, и стена его прячет тень,

А рядом с ним Гот по крови, и как будто бы друг и друг

Говорят, но не слышу ни слова, что молвят уста этих двух.

Но вот туман набегает, их прячет в моих очах,

И уносит меня к Крову Вольфингов, да сияет его очаг.

Голос Холсан почти совсем умолк на последних словах, и она осела на стул. Стиснутые пальцы разжались, веки прикрыли светлые глаза, и грудь более не вздымалась теперь, когда было сказано слово и она наконец уснула.

Смущенные и несколько приунывшие от последних слов Холсан родовичи не стали ни расспрашивать, ни будить ее – чтобы не огорчить, а посему отправились по постелям, где и провели остаток ночи.

Глава XIV

Холсан проявляет осторожность в отношении лесных троп

Рано утром люди поднялись; женщины и парни, не выходившие в ночное, приготовились идти на поля и луга, потому что последние дни выдались солнечными; пшеница давно отцвела, и надо было готовиться к жатве. Позавтракав, они взяли полевые орудия, однако сердца их отягощали последние слова Холсан. Сомнения еще не оставили Вольфингов, и не было среди них человека, настолько веселого, как подобало бы в такое утро.

Сама же Холсан поднялась на ноги среди первых, и казалась не приунывшей – напротив, куда более радостной, чем было в обычае у нее – и привечала каждого, – и старого, и молодого.

Однако когда все собрались уходить, обратившись к народу, она сказала:

– Задержитесь немного и подойдите к помосту, чтобы выслушать меня.

Все собрались возле нее, и, став на свое привычное место, она начала:

– Женщины и старцы рода Вольфингов, слыхали вы вчера вечером новости от меня?

– Да, – отозвались все.

– И победными ли были эти новости?

– Да, – повторили Вольфинги дружно.

– И хорошо это, – сказала Холсан, – не сомневайтесь. Но внемлите: не мудра я в войне, как наш Тиодольф, Оттер из рода Лаксингов или Хериульф Древний – хотя уступает он им обоим в премудрости. Тем не менее правильно будет, если вы назовете меня своей главой, пока в доме нашем нет воинов.

– Да-да, – согласились они, – да будет так.

А старый воин по имени Сорли, сидевший ныне в кресле, потому что более не был пригоден к далекому переходу, сказал:

– Холсан, мы ждали этого; потому что мудрость твоя не как у жены-прозорливицы, а как у дочери воина. Мы знаем, что сердце твое высоко и горделиво, и ты не боишься смерти, если только послужит она жизни рода Вольфингов.

Улыбнулась она как солнце и ответила:

– Значит, вы принимаете мою просьбу?

И все от всего сердца вскричали:

– Да, Холсан, пусть будет так.

Сказала она:

– Внемлите же: всякий из нас знает, что к востоку от Чернавы, когда подходит она к околицам Бэрингов и их Великому Крову, чаща становится гуще, однако же рассекает ее широкая просека; я часто бывала там. Если пойти дальше, лес окончится, начнутся пустоши, где скалы поднимаются над осыпями. Там плодятся кролики без числа; ради них собираются дикие коты и лисы; летом ходит там серый волк, и волчица его ведет за собой щенков, и всякому хватает еды. Лысый орлан парит над этим урочищем, рядом с ним реет коршун и трепещет крыльями пустельга, потому что много мышей и землероек водится между камней. Никто из этих тварей не боится меня и не пугает. После же, за этими скалами, вновь начинается лес, но не густой: сперва из трещин в скале поднимаются клены, а с ними рябины, но и тех и других немного. Повсюду встретишь там заросли орешника, через которые нетрудно пройти, а потом и дубы стоят посреди просторной поляны, за нею же начинается буковый лес, густой поверху, да редкий снизу. Это я знаю сама, потому что доходила туда и дальше. Легкая дорога проводила меня к откосам, откуда видела я снежные горы за Великой Водой. А теперь не страшитесь, но укрепитесь духом! Ибо видела я, наяву или во сне, или же просто подумалось мне, что легким этим путем пройдут Римляне в Марку. Разве не откроют им этот путь трусы и предатели, которые под одеждами и телами Готов прячут сердца и души врагов? Разве грабители не слыхали о Тиодольфе и о нашей священной лампе, имя которой я ношу? Разве не скажут они себе: «Зачем нам тратить труды и время, выламывая запертую дверь, когда другая готова распахнуться перед нами. Через поселение Вольфингов лежит путь к сокровищнице людей Марки; навалимся же сразу на них и не будем тратить время на бесконечные стычки. Ведь одолев Вольфингов, мы получим все; Готы станут нашими трэлами, а мы будем их убивать, мучить и бесчестить в свое удовольствие, и увеселять свою душу чужим горем и страданием. После же уведем к себе в города кого захотим, чтобы еще больше увеличить их боль и продлить нашу радость». Так решат они. И потому по воле моей, пусть самые сильные и крепкие из женщин возьмут коней – и будет их десятеро и одна старшая – и отправятся по мелководью к жилищу Бэрингов, чтобы сказать о нашем решении стеречь все лесные тропы… ворота, ведущие в Марку, где легко идти редколесьем. Пусть выделят они из своих людей столько, сколько сочтут нужным, и присоединятся к вам назначенные ими, чтобы по всему лесу распространилась цепочка дозорных. Однако же двое пусть затаятся вне леса возле готовых коней, и, если что случится, немедленно скачут с вестями в Бург на Колесах и в Верхнюю Марку. Среди одиннадцати старшей назначу Росшильд, пусть будет она вождем и выберет самых крепких и тяжелых на руку среди наших дев. Ты согласна, Росшильд?

Шагнув вперед, та ничего не сказала, но только согласно качнула головой; и скоро уже среди шуток и смеха довершила свой выбор, ибо никто не думал здесь об опасности.

Потом все десятеро собрались вместе: прочие расступились, и возле Росшильд оказалось десять дев – сильных, почти как мужи, высоких и длинноногих, загорелых от солнца и ветра… Труды в поле их не утомляли, и с охотой проводили они ночи свои под открытым небом, потому что предпочитали слышать пение жаворонка, а не мышиный писк; платья же их на вороте и на запястье открывали тело белое, как цвет бирючины.

Тогда сказала Холсан:

– Теперь вы слышали слово; выполним же его, Росшильд, а Бэрингам передай другое: пусть все, кто остался у них дома, не ждут с мечом и факелом возле своего крова, пока придут к ним Римляне. Да направятся они сюда – оборонять ли чертог или укрываться в лесу вместе с нами – как потребует того нужда; ибо где множество, там и сила. Вы же, девы, выслушайте совет: пусть каждая прихватит с собой острый маленький нож. Если захватят вас и решите вы, что непосильны будут муки (ведь Римляне умелы в пытках), погрузите их острия в ваши тела – там, где жизнь ближе всего подходит к коже, и с доброй новостью на устах отправляйтесь к Богам. А пока пусть Всемогущий Владыка Богов поможет вам, а с ним и все предки нашего рода.

Договорила Холсан, и без промедления девы выбрали себе то, что хотели – топор, копье или меч; две взяли с собой луки с колчанами, и тогда все оставили чертог.

Вскоре заседлали коней и взнуздали. С радостью поднялись девы в седла и со всей поспешностью направились по мелководью, прочие же громкими криками выражали им свое одобрение. После оставшиеся собрались заняться дневными делами, и уже приготовились разойтись – каждый к своей работе. Но тут, не успели они сдвинуться с места, там, где поле переходило в луга, появился быстрый бегун, как раз миновавший отъезжавших девиц. Он помахал им рукой и что-то крикнул, но бега не замедлил, со всей быстротой поспешая по меже через пшеницу. Тогда поняли все, что видят нового гонца от рати; собравшись поближе друг к другу Вольфинги стали ждать, и когда бегун приблизился, сразу заметили, что перед ними Эгиль, самый быстрый из Вольфингов. С громким криком он приблизился к дому, запыленный, утомленный дорогой, но полный рвения. Родовичи встретили его с любовью и готовы были уже провести гонца в чертог, чтобы мог он умыться, вкусить яств и брашен и выслушать похвалу себе.

Однако Эгиль вскричал:

– Все на Холм Говорения! Все на Холм! Но даже перед этим выслушай, Холсан, слово Тиодольфа. Так говорит он: «Да пошлют родовичи сторожу к входу в Среднюю Марку, и к жилищу Бэрингов; если же случится злое пусть посылают оттуда гонца прямо к Походному Бургу. Ибо и этим путем может придти беда».

Тут заулыбались собравшиеся, а Холсан молвила:

– Добро есть, когда мысль друга шевелится в твоем собственном сердце. Это уже сделано, Эгиль; разве, выбегая на поле, не видел ты десятерых женщин, а с ними Росшильд, одиннадцатую?

Сказал Эгиль:

– Верна твоя рука, о Холсан! Ты – спасительница Вольфингов. Идемте ж на Говорильную Горку.

Так и поступили они, и вместе со свободными отправился всякий траллс, будь то муж, жена, или ребенок, и собрались они кольцом вокруг сего пригорка. И псы не стали отставать от людей, они расхаживали и, прислушиваясь, поглядывали на знакомых.

Однако, став тесным кружком, мужчины целиком обратились во слух.

Поднявшись наверх пригорка, Эгиль заговорил.

Глава XV

Вольфинги узнают о битве на Гребне

– Вы слыхали, что Дейлингов назначили помочь Тиодольфу вогнать копье племени нашего в самое сердце Римской рати. И пошли они… только через шесть часов является от Тиодольфа гонец к Оттеру – просить, чтобы тот послал вперед побольше родовичей, ибо дошла до него весть, что Римляне в силе тяжкой приближаются к лесу, но внутрь не вступают, и что придется встречаться с ними в чистом поле. Тогда родовичи потянули жребий и первый выпал на Илкингов, род сильный – как вам известно – после же на Хартингов, Бимингов, Эльфтингов, Валлингов – обильных числом – и Голтингов – не менее многочисленных – всякому в свой черед. Последними вышло идти Лаксингам, и Озелинги вызвались присоединиться к Илкингам, что Оттер почел добрым знаком – ибо среди них много стрелков. И все они, числом тысячу или более, вошли в лес, и я с ними – потому что и был тем вестником. Не стали мы медлить в чаще, но и не проявляли спешки, доверяя Тиодольфу, хранившему лес. Были среди нас люди, хорошо знавшие тропу – как и сам я; и посему скоро вышли мы на открытое поле. Почти сразу мы наткнулись на наших, и Походный Князь лежал на траве у подножья невысокой горки, далее поднимавшейся над нами обрывом, уводящим к высокому гребню, на котором мы поставили стражу; в долине тек ручеек. Когда мы явились туда, уже начиналась ночь, и мы немного поспали, однако же утра дожидаться не стали, и вышли (потому что коней у нас не было) еще до того как луна сделалась белой. Мы начали путь в добром порядке, и поскольку знамена остались в Бурге, каждый род поднял над собой щит в качестве походного штандарта. Несколько быстрых ходоков вместе с Лисом, видевшим походный стан Римлян, отправились вперед, чтобы разведать пути наших врагов. Через два часа после восхода явился один из сего дозора и сказал, что только что видел Римлян, и сейчас они трапезничают, не ожидая врага, менее чем в миле отсюда. Однако сказал он: «Враги остановились на высоком гребне, откуда далеко видно вокруг, и не боятся внезапного нападения, потому что находятся на открытом месте, где нет никакого укрытия; лишь в долинах кое-где видно несколько орешин или терновых деревьев да растут тростники возле ручейков, на верховых болотцах, где укроется разве что кулик или заяц, но никак уж не человек. Кроме того, подняться на этот гребень можно лишь по узкому отрогу, гладкому, словно моя ладонь, так что всякого поднимающегося непременно заметят». Так говорил он. Однако Тиодольф велел лазутчику без промедления вести нас к той тропке, а стоявший поблизости старый Хериульф весело рассмеялся и молвил: «Да, веди нас вперед, а то день идет, а мы еще ничего не совершили – только куликов попугали». И мы отправились дальше, и под упомянутым отрогом внизу обнаружили Лиса, который держал в руке стрелу, прилетевшую от врага, и лицо его дергалось: с трудом одолевая смех, он часто дышал. Без промедления Лис указал нам вверх, и на склоне ближе к низу отрога мы заметили стальной шлем и три наконечника копий, белевших в небольшой выемке в краю его, однако лощина скрывала людей, и мы поняли, что Лиса пытались поймать, и Римляне теперь внимательны и настороже. Но Князь не стал медлить и повел нас вверх, так что ничто не отделяло нас от свода небес. Поглядев на северо-восток, мы заметили Римлян, мудрым образом расположившихся на гребне – не так уж далеко от того места, где он обрывался на север; но к югу, так сказать, по левую руку от нас, земля неторопливо спускалась, забирая к востоку, после чего обрывалась, образуя новую длинную долину. Глянув на север, мы увидели невдалеке от себя край Сумеречного Леса и оттого приободрились, потому что, прежде чем оставить место ночлега, Тиодольф послал к Оттеру еще одного вестника, прося у него подкрепления на случай неудачи в битве; ибо говорили ему лазутчики, что Римлян много. Теперь же, увидев построение врагов, оценив всю мудрость его, Князь отправил троих быстроногих гонцов на высокую горку, которую мы миновали по пути, чтобы заметили они, когда люди наши выйдут из леса и, подав сигнал рогом, направились прямо в битву. Итак, мы остановились, чтобы передохнуть и поправить оружие – наверное, в половине фарлонга от вражьего войска. Пришельцы не стали окапываться, потому что наверху нет воды, и не намеревались они долго задерживаться здесь, но тем не менее огородились острыми кольями, и стояли теперь в строгом порядке, словно дожидаясь натиска; увидев нас, они и не шелохнулись, потому что отряд стрелков уже присоединился к ним. Если ставить воина против воина, их было поболее; однако кольчужных пешцев с тяжелыми копьями среди них насчитывалось много меньше, чем среди нас. Тут мы уже собрались напасть на врага прежде, чем он сам набросится на нас, а потому все, у кого было стрелковое оружие, вышли в первые ряды; прочих же возглавлял Хериульф вместе с вождями Бимингов и Илкингов, однако, по своему обычаю, Тиодольф держался позади, в большом полку, и почти все Вольфинги были вокруг него. Так мы выстроились и стали ожидать: что же предпримут чужаки; наконец пропела труба и от каждого фланга их панцирной пехоты повалила толпа лучников и пращников, с ними и отряд конников; враги приблизились к нам на полет стрелы свободным для стрельбы строем, но не опрометчиво – и взялись за дело; конные же держались пока позади. О стрелках их говорить нечего: Римские лучники сами быстро попадали, пронзенные нашими древками… куда опаснее были пращники, ранившие и убившие многих – и даже в главном полку; они раскручивали круглые медные шарики, а не камни, целились быстро и верно, и были настолько ловки и легки, и так умело прятались, вскакивали и перебегали, не замирая на одном месте, что сразить их было не легче, чем кролика, скачущего в невысоких папоротниках. Однако, перетерпев начало этого града, мы, не отступив ни на палец, начали отвечать им выстрелом на выстрел; тогда снова между врагов пропела труба, пращники обмотали свое оружие вокруг головы, лучники опустили луки, ратники ринулись на нас – с мечами, короткими копьями и оперенными дротами – со всем усердием пытаясь обойти с фланга. Всадники же пришпорили коней и ударили спереди на наш полк, как подобает доблестным и мужественным воителям. Хериульф со своими людьми заметил это и с боевым кличем бросился им навстречу с мечами и топорами – в отчаянном и опрометчивом натиске. Лучники и пращники Римлян не стали дожидаться, и чтобы не попасть под наши мечи, бросились во все стороны врассыпную; однако пращники далеко отступать не стали и вновь взялись за любимое оружие и многих убили. Тогда протрубил горн Волохов, должно быть, отзывавший назад всадников; те же или не слышали, или же не стали обращать внимания, но лишь крепче наехали на родовичей, как подобает доблестным воинам, не страшащимся смерти. Кстати будет сказать, что и коней Римлян нельзя было назвать высокими и добрыми, и мужей, пригодными к этой работе, если забыть о ратной стойкости их: даже копья Волохов оказались коротковаты, а щиты неудобны. Теперь узнайте, что Готы отступили, завлекая врага в ловушку, после же снова сомкнули ряды, топорами и лезвиями мечей посекая противника, словно древесные стволы, и Хериульф башней высился над полем брани, и сталь, Волчья Сестра, сверкала над его головой. Однако гроза отгремела быстро, и мы увидели, как Готы потрясают копьями над трупами убитых, а кони, отдавшись собственной воле, убегают по обращенному к западу склону; редко на каком из них можно было заметить всадника, тем не менее некоторые из них, раненые с виду, направляли скакунов галопом к рядам Римлян. И тут неудача постигла детей Тюра, что были возле Хериульфа, потому что на сей раз они оказались в пределах досягаемости копий могучей Римской пехоты, на флангах которой оказались пращники и лучники, немедленно взявшиеся за свое дело. Наших же стрелков, при всей их стойкости и меткости, было чересчур мало; к тому же иные из них побросали луки, чтобы присоединиться к натиску Хериульфа. Уже сам склон был против нас, ибо он поднимался к рядам Римлян поначалу полого, а потом покруче – так, что невыносливый мог запыхаться. Мы, люди других родов, которых Тиодольф выстроил клином, были уже готовы к наступлению, и если бы Хериульф чуть подождал, все вышло бы хорошо и даже еще лучше. Однако же они ждать не стали, но с победным кличем бросились на Римскую рать. Те же, как уже было сказано, врыли в землю перед собой направленные вперед острые колья, на которые мы обратили внимание слишком поздно, возле кольев, на некотором расстоянии друг от друга, ожидали воины, приготовившиеся бросать копья, и стояли они в три ряда, чтобы сразу метнуть много дротов и чтобы заменить соратника, павшего в одной из шеренг. Так буря брани налетела на наш народ; свиреп и быстр был натиск Римлян, и многие из нас погибли или же получили раны прежде, чем успели добраться до того частокола. Тут уцелевшие увидели перед собой саму смерть и не устрашились ее, но прорвались за колья и набросились на доблестных мужей Римских. Коротка дальнейшая повесть. Там, где Гот подымал меч или копье, ему отвечали трое; Тоти из рода Бимингов, раненый там, выползший с поля брани и живущий ныне, сказал, что на Хериульфа поначалу набросилось шестеро, а потом врагов стало еще больше; он же, не помышляя о защите, воздев Волчью сталь, рубил вокруг, как лесоруб в чаще, когда ночь близка, а голод совсем рядом. Так пал Хериульф Старый, а с ним многие из мужей Лося и Древа, поредели и ряды Римлян. Однако, минуя раненых и убитых, наш клин неторопливо продвигался вперед, надежно прикрывшись от древков и свинцовых пулек с обоих сторон; увидев наш боевой строй во главе с Тиодольфом, сжимавшим в деснице Ратный Плуг, Римляне не стали преследовать наших, отступавших ранеными или невредимыми. Мы приняли их в свои ряды и, забрав всех, чуточку отступили, угрожая врагу, чтобы копья более не долетали до нас – в отличие от стрел и пулек. Этим и окончился натиск Хериульфа.

Тут Эгиль умолк, и никто не говорил даже слова: все молча глядели на него, как если бы на теле гонца изображена была вся битва. Многие женщины успели уже уронить тихую слезу по Хериульф, те из них, кто был помоложе, горевали о молодцах Илкингах и Бимингах, поскольку Вольфинги были с ними в родстве, плакали они о любимых, и если бы смели, то расспросили бы о своих собственных собеседниках. Впрочем, повесть еще не была досказана до конца, и надо было хранить молчание.

И вот гонец продолжил:

– Немного времени ушло на Хериульфов натиск, и случившееся не отяготило сердца людей… напротив, только разгневало их; Тиодольф все медлил, дожидаясь подмоги из леса – из Бурга на Колесах. Он не хотел, чтобы хоть один из Римлян ушел от нас, и собирался отправить их к Тюру – следом за Хериульфом Старым и Славным. Так ждали мы, не двигаясь с места, а Тиодольф стоял, возложив на плечо Ратный Плуг – без кольчуги и шлема – словно видя в родовичах всю свою защиту. Римляне также не стали оставлять своего удобного места – ибо явно опасались нас. Трижды делали мы вид, что собираемся броситься вперед, и все же они не двигались с места, хотя трудно мужу стоять перед врагом и ждать, не делая ничего. Многие наши лучники уже были ранены и убиты, а оставшиеся в живых не могли противостоять вражеским стрелкам. И наконец, не нарушая боевого клина, начали мы подступать все ближе и ближе; когда же оказались в полете копья от строя врага, громко рявкнул наш рог, и повинуясь ему, мы сломали свой порядок и выстроились длинной шеренгой, как обучены делать, по правую и левую руки Походного Князя. Ушла на это минута, и мы вновь ринулись вверх сквозь град копий, и тут до ушей наших донеслись отголоски знакомого сигнала; те, у кого нашлось время между ударами, успели понять, что свежий отряд родовичей движется нам на помощь. Недолго хлестал град копий, столь быстр оказался наш натиск, и мы били, и не следовали мы теперь друг за другом, как случилось при Хериульфе, но наступали широко, доверяя соседу. Склон высился перед нами, но мы взлетели к кольям, как свежие бойцы, и пустили в ход оружие. Злая завязалась битва: мы не могли опрокинуть врагов, и Римляне не сумели отразить наш первый удар. Муж рубился с мужем так, как будто не было у них обоих на всем свете другого врага. Меч бил в меч, сакс звенел о сакс. Трудились острия, рубили лезвия, а в оружии на длинной рукояти особой пользы не было. Шел рукопашный бой, и никто не мог сказать, как обстоят дела в двух ярдах от него самого, и каждый вкладывал в каждый удар все свое сердце и не думал ни о чем другом. И все же наконец ощутили мы, что враг дрогнул; легче стал бранный труд, и возвысилась наша надежда. Мы наступали с боевым кличем на устах, и совсем скоро за спинами нашими взревел рог Готской рати, и к нашим воплям присоединились голоса родовичей. Тут те из Римлян, которым в тот миг не приходилось рубить, колоть, защищаться, разом повернулись и ударились в бегство. Голоса наши слились в победном вопле, а потом задрожала земля, ибо по краю бранного поля рванулись вперед всадники готов: на подмогу нам прислали конницу, поскольку от многого хождения лесные тропы сделались шире. И вдруг я увидел Тиодольфа – он только что сразил врага, и перед ним уже не осталось врагов чистых, однако, метнувшись в сторону, Князь уцепился рукой за стремя Ангантира Бэринга, пробежал десять шагов возле рыжего коня и опередил его – так велик был битвенный пыл. Но, завершив свой труд, мы, утомленные, остановились между живыми и мертвыми, между свободными людьми Марки и взятыми нами в бою трэлами. Вскоре возвратился назад Тиодольф вместе с преследователями, и, кольцом окружив поле брани, мы пропели победную песнь, и то была Волчья Песнь. Так закончился натиск Тиодольфа.

Гонец умолк, однако остававшиеся дома родовичи безмолвствовали, думая об участи родных и любимых. Тогда Эгиль заговорил снова:

– Однако поле нашей победы было укрыто печалью, ибо Один многих призвал домой; перед нами лежали тела, и самым могучим из павших был Хериульф. Римляне оттащили старого витязя в сторону от места, на котором он пал, но не стали с него снимать доспехи, и меч остался в руке убитого. Щит Хериульфа щетинился древками стрел и копий, кольчуга прорвалась во многих местах, шлем более не был похож на шлем, – настолько исковеркали его удары. Прежде чем дело дошло до рукопашной, он получил тяжелые раны в бок и бедро; еще три удара были нанесены ему острием сакса – в горло, бок и живот – и любая из них могла оказаться смертельной. И все же лицо витязя было прекрасным, и мы заметили на устах мертвого тела улыбку. У ног его упокоился юный Биминг в зеленой весенней куртке, рядом лежала отсеченная голова другого Деревича, хотя облаченное в зелень тело его осталось в нескольких шагах оттуда. Еще были там Лосевичи, и много их полегло. Рыдайте же, девы, о тех, кто любил вас. Добрая рать отправилась к Богам, и многих спутников они прихватили с собой. Семь десятков и семь сынов Готских пали на месте, где стояли Римляне; пятьдесят четыре родовича легли убитыми на склоне, а еще две дюжины наших были убиты стрелами и пульками пращников… хватало и раненых. Лишь там, где стояли Римляне и перед ними раненых не было – только убитые; получивший ранение Гот или полз назад, к своим, или устремлялся вперед, чтобы умереть, вложив остаток сил в последний удар. Ну, а чужаки лежали там грудами – с такой свирепостью обрушились всадники Бэрингов и Горынычей-Вормингов на врагов; среди пешцев же многие пренебрегли бегством и умерли стоя, не спрашивая пощады… мало кому из врагов сохранили мы жизнь. Пало Римской пехоты пять сотен, восемь десятков и пять ратников, остальные бежали, но таких было немного; лучников же и пращников Готы положили все восемьдесят шесть душ, ибо дело их стрелять, а не участвовать в сече; люди они были робкие и скорые на ногу, весьма смуглокожие, но все-таки не уроды.

Потом он продолжил иначе:

Сквозь смертный сумрак шествуют павшие,

Наши родовичи мимо идут.

Им уже не спросить нашей помощи, земной их окончен труд.

Совершив деяния ратные, народ защитив, уходят они,

Честной раной и с чистой совестью окончив земные дни.

Вновь прославлено их оружие, мы запомним каждый удар.

Грозен был враг, и коварства его не ведал ни млад ни стар.

О, теперь их ждет божье пиршество,

Прекрасный Господень Чертог.

Близится ночь и воинов с любовью ждет Волчий Бог.

Вот идут они по мосту звенящему, вот предки и Божий люд

Кольцом окружают их, а вот повести Боги о битве ждут.

С этими словами сошел он с Говорильной Горки, и женщины рода окружили гонца; его отвели в чертог, принесли умыться, дали пить и есть, а после повели усталого спать.

Однако же некоторые из женщин сдержать себя не могли и все расспрашивали Эгиля о своих собеседниках, ушедших на битву. Гонец отвечал как мог, одних он обрадовал, других опечалил, третьим же не мог сказать, в живых ли друзья их или нет. После же Эгиль направился на отведенное ему место и надолго уснул; женщины же разошлись по лугам и полям, занялись выпечкой хлеба или шитьем одежд, а то и ушли далеко в поле – присматривать за говядами и ягнятами.

Впрочем, Холсан осталась дома; и, переговорив со старым воином Сорли, охромевшим и к походу негодным, но мудрым, занялась вместе с ним и несколькими старыми кметинями и юнцами двором и чертогом. Достав оружие, еще годное для стрельбы и игры рук, они разложили все нужное в удобных местах. После же позаботились о том, чтобы внутри дома съестных припасов хватило на много дней, и занесли на чердак побольше посудин с водой – на случай, если чертог подожгут. Потом осмотрели всякое окно и дверь, заложили их на засовы и заперли на запоры, да еще приглядели, чтобы все было опрятно и прочно. Таким вот они занялись делом.

Глава XVI

Скованный гномами хоберк уносят из Чертога Дейлингов

Теперь следует сказать, что ранним утром, наставшим после той ночи, когда Гисли принес в весь Вольфингов весть о битве в лесу, к обиталищу Дневичей с юга подъехал некий муж. Дело было перед рассветом, и немногие успели подняться на ноги. Подъехав к чертогу, гость соскочил со своего вороного коня, привязал его к кольцу рядом с Мужской Дверью и, позвякивая доспехом, отправился внутрь – и был он в полной броне и шлеме с широким ободком.

В чертоге еще только начинали шевелиться, однако к приезжему подошла старуха и, внимательно оглядев, заметила, что видит перед собой Гота из рода Волчичей, а потому любезно приветствовала его. Тот же ответил ей:

– Матушка, я приехал по делу, и время торопит меня.

Отозвалась она:

– Да, сынок, и какие же вести принес ты нам с юга? Судя по виду, ты приехал прямо от войска.

– Новых вестей нет, только теперь Тиодольф поведет рать через пущу, чтобы поискать за нею Римлян… так что ждите новой битвы. А скажи мне, матушка, есть ли здесь среди людей такой, что знает кольцо Тиодольфа, ибо он прислал меня сюда с поручением, и я хочу, чтобы мне поверили?

– Да, – отвечала старуха. – Агни узнает его; он знает всех вождей Марки… но назови свое имя, а с ним и поручение?

– Слушай же, – молвил гость. – Из рода я Вольфингов, наречен Торкеттлем, а явился за сокровищем Тиодольфа – выкованной гномами кольчугой, которую Князь оставил у вас три дня назад, когда мы выступили на юг. Пусть теперь придет Агни и я получу кольчугу, ибо время жестоко торопит меня.

Вокруг них уже собрались трое или четверо Дневичей и одна из них, девица, спросила:

– Не привести ли сюда Агни, матушка?

– Какая в этом нужда? – ответила кметиня. – Он сейчас спит и добудиться его трудно, стар он, и пусть себе спит. А хоберк принесу я сама; мне ведомо, где лежит он, и рука моя отыщет кольчугу столь же легко, как собственный пояс.

И она отправилась прямо в сокровищницу, где родовичи держали самое драгоценное: тонкие ткани в прекрасных ларях, сохранявших нить от сырости и пыли; золотые и серебряные сосуды, стоявшие на полках, задернутых вышитой занавесью. На стене, на колышках висели оружие и доспехи, и многие среди них были сделаны искусной рукой, украшены золотом и самоцветами. А между всеми ними выделялась та чудесная кольчуга, темно-серая и тонкая, такой искусной работы, что висела она тонким жгутом. Кметиня сняла ее с колышка, взяв в руки, подивилась и так сказала:

– Странные ладони держали тебя, стена, ограждающая от мечей, в неведомых краях обитали твои хозяева. Ни один из кузнецов, живущих среди родовичей, не мог бы сковать тебя, если не был дружен с Богом или врагом Богов. Многие повести меча и копья выслушаешь ты прежде, чем вернешься сюда, ибо Тиодольф будет носить тебя там, в самом пекле боя.

Вернувшись вместе с хоберком к гостю, старуха без промедления отдала ему кольчугу с такими словами:

– Когда проснется Агни, я скажу ему, что Торкеттль Волчич унес к Тиодольфу Сокровище Мира – скованную гномами кольчугу.

Приняв доспех, Торкеттль повернулся, чтобы уйти, но тут старый Асмунд выбрался из того закутка, где спал, оглядел чертог, заметил Вольфинга в дверях, и спросил кметиню:

– Что он делает здесь? Есть ли вести от рати? Ибо душа моя тревожилась всю ночь.

– Ничего важного, – ответила старуха. – Князь Похода прислал за чудесной кольчугой, которую оставил в нашей сокровищнице, выехав навстречу Римлянам. Должно быть, нашим предстоит опасная битва, а кому как не Тиодольфу нужна крепкая стена вокруг сердца?

Пока она говорила, Торкеттль вышел в дверь, вскочил в седло, и, как подобает могучему воину, неторопливо отъехал на своем вороном к земляному мостику, соединявшему весь с равниной. Подойдя к двери, Асмунд долго следил за гостем, пока тот не пришпорил коня, погнав его галопом на юг. Молвил тогда Асмунд:

Что же задумали Боги, каких чудес нужно им?

Какая нужда их терзает, иль мучает зависти дым?

Зачем дитя Древних Предков, Богов суровых родня,

В своей красоте бессмертной гонит отсюда коня?

Или Боги боятся, что неба захочет снискать,

Силой добиться величья решится Готская рать?

Тогда вся земля возликует и продлится счастье вовек,

А о проклятье и жертве забудет тогда человек?

Неужели они боятся, что зажжется земной пожар,

Что Волчичи соединятся и всякий, молод и стар,

Выйдет на поле и горы мечом и копьем грозить

Им, Кузнецам Предвечным, жизни плетущим нить?

Или они боятся, что бедный Лесной Народ

Сам взберется на небо и прогонит прежних господ?

С этими словами он вернулся в чертог – с отяжелевшим сердцем и невеселый. Старик уже кое-что предчувствовал, ибо не укрылось от взгляда его, что под внешностью Торкеттля скрывался отнюдь не воин-Вольфинг, а Вудсан, ибо имела она власть и умела менять свой облик.

Глава XVII

Вудсан говорит с Тиодольфом

После люди Порубежья положили Хериульфа на гребне, где пал он, и насыпали над ним высокую хову – курган, чтобы видели его издалека, а вокруг него уложили на покой других родовичей. Потому что считалось между ними подобающим, чтобы лежали павшие воины на том месте, чью повесть рассказали своими жизнями. А врагов забросали землей – в обращенных к западу низинах.

Пока они заняты были своим трудом, закатилось солнце, и Тиодольф ощутил усталость; рад был бы он отдохнуть и выспаться, однако многие думы докучали ему: следовало решить, в каком направлении вести дальше народ свой, чтобы покрепче ударить на Римлян. Посему решил он отойти в сторонку и побыть в одиночестве – ради сна и покоя. Так сказал он одному из родовичей, звавшемуся Солви, которому верил всем сердцем, а потом спустился с гребня в узенькую долинку на южной стороне его – в фарлонге от места битвы. Узенький ручеек бежал по дну ложбины, а дальний конец перекрывала рощица тисов, невысоких и теснившихся друг к другу; огромные серые камни там и сям вырастали из короткой травы. Тиодольф спустился к ручью – к тому месту, где вода его собиралась в лужицу, из которой сочилась далее узкой ниточкой, устремляясь в обход тисов, чтобы найти себе путь вниз под невысокой нависшей скалою. Поглядев в лужицу, Тиодольф улыбнулся, словно вспомнив о чем-то приятном, а потом снял с пояса широкий нож и принялся нарезать дерн; запрудив им ручеек, он принес несколько камней и, укрепив ими свою плотину, преграждавшую течению выход из лужицы, уселся на камне и стал следить за тем, как поднимается вода.

Усевшись, он все старался обратить свои думы к Римскому воинству и своим будущим действиям; однако же против собственной воли мысли его рассеивались, устремлялись к сценкам мирной жизни, которая настанет, когда завершатся битвы. Посему в ту ночь он видел не предстоящие тревоги, а себя самого – совершающим мужские дела. Вот он идет между пахарей по наделам своего рода, и западный ветер пророчит раннюю весну; вот косит спелое жито жарким полуднем под веселый говор пересмеивающихся родичей; а вот, затаившись возле Чернавы, ждет у опушки леса рысь или волка, а звезды – как и в тот самый миг – высыпают над его головой; вот идет по притихшему лесу – по первому морозцу перед началом снегопада с луком или охотничьим копьем в руке; вот возвращается из пущи, увлекая за собой по снегу добычу на санках, уже в середине зимы – под колючим ледяным ветром, сквозь кружащую поземку, направляясь к свету и музыке Великого Чертога, к веселым разговорам и улыбающимся родичам, встречавшим ходивших на охоту кметей… к полным чашам меда и приятному ночному отдохновению под стоны и завывания ветра вокруг стен древнего дома.

Все казалось ему в тот вечер хорошим и добрым; оглядевшись вокруг, он увидел слева от себя длинную долину и теснящиеся к скале темные тисы, справа крепостной стеной высился гребень, на котором разыгралось сражение. Уже поднималась луна, журчал на камнях ручеек, посвистывала невдалеке ржанка, хохотал кулик-кроншнеп, голоса которых чисто звенели в спокойном воздухе; где-то вдали – потому что их заглушала скала, басовито гудели голоса его друзей, а над песнями их возносилась звонкая перекличка дозорных. И все это также была частью доброй жизни, которой длиться и длиться; он улыбался и был счастлив, и ждал дней грядущих, и заранее любил их – как любит свою возлюбленную юноша, ожидая ее на месте свидания.

Он сидел, и мечты все более и более отвлекали Князя от тревожных мыслей, и, наконец, сон одолел Тиодольфа; витязь, великий среди Вольфингов, принялся кивать носом как старый кметь, пригревшийся в теплом уголке у печи, а потом уснул, погружаясь в мечты, сразу преобразившиеся, являя свою нелепость и пустоту.

Вскоре он, вздрогнув, проснулся: вокруг царила ночь, ветер совершенно утих, а все голоса умолкли – если не считать пения ручейка, и время от времени нарушавших тишину ночных дозоров.

Высоко стояла яркая луна, и лучи ее играли на мелкой ряби запруды – уже переполнившейся и перетекавшей через плотину. Тогда Тиодольф поднялся с камня, снял все доспехи, оставив Ратный Плуг рядом с ними в траве, потому что решил омыться. Однако сон еще владел им, и пока Тиодольф раздумывал, окрепнувшим напором ручей отворотил первую глыбу дерна, потом другую, стронув с места пару-тройку камней; вода хлынула вниз, в долинку, на минуту-другую заполнив целиком все русло ручья. Негромко усмехнувшись, он не стал расстегивать нижнюю рубаху, но улегся возле камня на траву и сразу уснул.

Тиодольф еще раз проснулся ночью, когда луна опустилась пониже и первые проблески рассвета уже появились в небе над гребнем; полежав немного, чтобы собраться с мыслями и вспомнить, где находится, он вскочил на ноги и… о! оказался лицом к лицу с женщиной… и разве могла эта женщина быть не Вудсан? Не удивившись, Тиодольф протянул вперед руку, чтобы прикоснуться к ней, хотя еще не избавился от тяжести сна и вчерашних испытаний.

Вудсан чуть отодвинулась, и сон оставил глаза его: тут наконец Тиодольф заметил, что не богатый наряд на ней, а скромное черное платье, что босы ноги ее и нет золотых колец на руках, ожерелье на шее и диадемы на голове. И все же в сей предрассветный час она была настолько мила ему, что вспомнил Тиодольф весь блеск дневной красоты Вудсан, рассмеялся, обрадовавшись неожиданному свиданию, и спросил:

– Что тревожит тебя, о Вудсан; неужели родня твоя, люди Божьего племени, завели новый обычай и одевают невест как попавших в плен ратников, как женщин, лишившихся своего рода и изгнанных отовсюду? Кто же это взял штурмом Бург Аксы, Звезды с ручками[4], кто ворвался в Дом Богов?

Не сходя с места, она ответила ему голосом столь ласковым, что пронзили звуки его и самую сердцевину костей Тиодольфа:

После нашей разлуки, когда мы расстались в лесу,

Печаль неразлучна со мною, и скорбь я в сердце несу.

Я плачу, а ты смеешься, ликуешь в игре мечей,

Отбросив сердца защиту, отраду моих очей.

Стала рабой я скорби; сорвав платье радостных дней,

Хлещет она рабыню жестокою плетью своей.

Хочет напомнить больнее, что хоть Богам я родня,

Но без любви твоей не выживу даже дня…

С любовью поглядев на него и не имея более сил сдержаться, она придвинулась, взяла его за руки, поцеловала в губы и, лаская, сказала:

Где твои раны, возлюбленный? Почему не попало в грудь

Копье в самом пекле боя, где проходит сильного путь?

Хорошо, так случилось сегодня, но ныне о завтра речь.

Иль Тиодольф могучий решил от меча полечь,

В самом начале битвы – слепое движенье, и в пыль

Ляжет мужей защитник – печальная будет быль.

Ничего не отвечая, Тиодольф улыбался, радуясь голосу Вудсан и прикосновению ее руки: столько любви было в этом голосе, что и само горе не показалось бы горем. Но Вудсан продолжила:

Ты знаешь, что я отвержена: забывший блаженство Бог

Не войдет никогда к бессмертным и земной не преступит порог.

Человек погорюет и рад он, а умрет, и горю конец,

Но что ты знаешь о скорби Бога, о томлении наших сердец?

Истинно я отвержена: любовного жар огня

Природу мою, суть божественную далеко прогнал от меня.

С той поры лишь в тебе свет и слава, счастье жизни моей.

Двери Богов заперты предо мною – до скончания мира и дней.

Душу мою похитив, ты решил удалиться во мрак,

Где вокруг нагая пустыня, ни травы, ни деяний… итак,

Я стала рабой твоею, и мне на могиле сидеть

Того, кто был прежде славен, скорбные песни петь.

Ласково погладив Вудсан по плечам и рукам, он сказал негромко и с любовью:

Да, я – Тиодольф Могучий, и глуп я или умен

О могильной ночи не слышал, не для нее рожден.

Знаю лишь, что Вольфингам на земле жить и жить,

Их юношам радоваться, и девам счастливыми быть.

Им утро дарует вечер, но вечер сулит рассвет,

И мне рождаться меж ними – до скончания лет.

Вот такую повесть я знаю, в этой песне радость и боль

Вечно друг друга сменяют… Будет конец, но дотоль

Лишенной деяний могилы, и дня, что ни день ни ночь,

Как ни пытаюсь, не вижу, и тому не могу помочь.

Ты говоришь о кургане? Но там ли останусь я,

Когда рог вознесут поминальный за ушедших из бытия,

Когда вспомнят Походного Князя, Тиодольфа из дней седых?

Прославят мои походы, отвагу и доблесть их.

Впрочем, нет, за столом чертога вечно юнцу мечтать

О мечах, о буре победной, и стремиться уйти на рать.

Тут и найдешь Тиодольфа, вот тебе новый кметь,

Как тот, что в кольце орешин без тебя принял бы смерть.

Усмехнувшись, но с горечью, отвечала она:

Нет, после смерти, о воин, ты не увидишь чертог

Детей твоего народа, стены его и порог.

А мне жить придется далее – о тебе размышляя одном,

Тосковать и не знать утешения, оставив небесный дом.

Вновь улыбнувшись, сказал он:

На земле не познать мне ту мудрость, не познать ее и не узнать.

А когда я лягу в могилу, некому мне сказать.

Только не сомневайся: всей жизнью живу в тебе,

Мы навечно останемся вместе – наперекор судьбе.

Однако Вудсан как бы не расслышала его; она чуточку отступила назад и умолкла, словно погрузившись в глубокую думу, а потом даже отошла на несколько шагов, пригнулась к земле и вернулась, держа в руках какой-то предмет (и это опять был хоберк):

Тиодольф, а теперь скажи мне, почему ты в бой не надел

Молотом скованную твердыню, защиту от бури стрел?

Волк народа, ты мне не поверил, или споришь с волей Богов,

Идя с обнаженной грудью на мечи и копья врагов?

Или гордость тебя заставляет скорую смерть предпочесть

Любви дочери Бога, или слов твоих пала честь?

Тогда Тиодольф ответил:

– О Солнце мое Лесное, правильно задаешь ты мне этот вопрос… правильно спрашиваешь, почему не одел я в сражение твой дар, Сокровище Мира, сработанную гномами кольчугу! Но что говоришь ты? Я не усомнюсь в твоей вере в меня и изобилию твоей любви. Что касается воли Богов, я не знаю ее, да и не могу знать, не могу направлять ее так или иначе. Ну а того, что ты сказала о своей любви, и о том, что я предпочитаю смерть, я совсем не понял. Не стану говорить, что люблю твою любовь больше самой жизни, ибо и то и другое – и моя любовь, и моя жизнь – сплетено так туго, что их уже не разделить. Слушай же теперь, что скажу о хоберке. Я понимаю, что не без серьезной причины хочешь ты, чтобы я ходил в битву в твоем подарке, чудесном доспехе… должно быть, судьба моя связана с ним. Или паду я перед врагом, если не окажется его на мне, или же случится со мной в таком случае нечто не подобающее воителю-Вольфингу. Посему скажу тебе, почему дважды ходил в битву с Римлянами, не прикрыв тело кольчугой, и почему оставил в Чертоге Дейлингов хоберк, который вижу теперь в твоих руках. Слушай: когда вступил я в их чертог в той кольчуге, подошел ко мне древний старец, покрывший себя доблестью в дни былые; он поглядел на меня любящими глазами, как если был отцом нашего народа и передал мне свою ношу. Но когда увидел он хоберк и прикоснулся к нему, скорбь погасила любовь в глазах его, и сказал он слово о злом предзнаменовании. Вспомнив, что говорила ты о кольчуге и как уговаривала меня носить ее, я решил, что хоберк сей может спасти одного человека и погубить целый народ. Скажи мне, что это не так. Тогда я надену кольчугу и с радостью приму в ней и жизнь, и смерть. Но коль скажешь ты, что рассудил я правильно, и что проклят сей доспех, тогда ради блага народа я приму на себя дар и проклятье и умру в великой славе, потому что будет жить тогда род наш. Если же ради тебя одену я эту кольчугу и ничего не будет от этого Вольфингам, и я не погублю их, скажи мне об этом. Ответила она:

Славное слово, любимый, благословенны твои уста.

В сердце моем надежда отныне легка и чиста.

Да, спасению мужа послужит этот доспех.

Послужит могучий роду, какой же в этом есть грех?

Где ты ищешь проклятье, если спасешься и вновь

Будешь жить между Вольфингов, чувствовать их любовь

В доме, который Боги вверили в руки твои,

Слушай же дальше, любимый: ты не из Волчьей родни.

Твой отец из Чертога Небесного – я не вправе имя назвать —

Спустился в чужом обличье, чтобы тебя зачать.

Ну разве судьба Вольфингов вплетена в ту самую нить,

Что сплели для тебя Норны? Скажи, разве может быть,

Чтоб судьба могучего рода от твоих лишь зависела рук?

Ты могучий и мудрый витязь, но скажи мне, о старый друг,

Разве лишь ты в чертоге в сече силен и суров,

Разве мужами ратными оскудел ныне Волчий Кров?

Тиодольф чуточку покраснел, однако же не отводил от нее взор. Опустив хоберк на землю, Вудсан сделала шаг к нему. Брови ее сдвинулись, лицо побледнело, а фигура как будто бы выросла.

Воздев белую руку, она громко воскликнула:

Внемли, Тиодольф Могучий, если захочешь навлечь

Беду на род славный Вольфингов, покарает тебя мой меч.

Ибо близки мне родовичи, и я готова отдать

Наши с тобою жизни, чтобы Вольфингам устоять.

Тут она бросилась к мужу и крепко обняла, и прижала его к своей груди и расцеловала. Тиодольф ответил ей поцелуями, и не было рядом никого, кто мог бы помешать им – кроме неба, раскинувшегося над их головами.

Прикосновение губ и тела Вудсан, шелест голоса, изменившегося и тихо нашептывавшего ему на ухо простые слова любви, отвлекли Тиодольфа от жизни, полной деяний и сомнений, вернув в те прекрасные дни, что навсегда остались в его памяти, после того как восстал он на поле брани.

Так, рука об руку, сидели они на сером камне, голова ее лежала на его плече… как двое влюбленных в дни мира – молодых и никому неведомых.

Наконец нога ее наткнулась на холодную рукоять меча, оставленного Тиодольфом в траве. Нагнувшись, Вудсан подняла оружие и положила клинок поперек их колен. Поглядев на Ратный Плуг, Вудсан улыбнулась, заметив, что рукоять меча еще не перевязана тесьмой мира. Посему она извлекла клинок из ножен и взметнула вверх. И он блеснул – белый и страшный в лучах рассвета, ибо за разговором прошла вся ночь и низкая луна сделалась блеклой и бледной. Склонившись, она коснулась щекой лица Тиодольфа; забрав меч из руки Вудсан, он пристроил его к себе на колени и сказал, опустив на клинок правую руку:

Две клятвы, синею сталью и ясной этой зарей,

Слушай: кольчуга эта укроет меня собой.

И любовь моя вечно с тобою, что вернула к жизни меня.

Меч подтвердит мою клятву и Святая наша земля.

Я живу ради рода Вольфингов, ему моя жизнь и любовь.

Пусть и права ты: наверно, не его в моих жилах кровь.

Мать не брала меня за руку, не вела показать отцу,

Как подобает родовичу; мне отрицать не к лицу.

Но тело мое выросло меж Волков, и каждый из них мне друг,

Пусть я гость в могучем чертоге, в нем вершится мой жизненный круг.

В нем мои счастье и радость, вся моя жизнь и смерть.

В нем ног моих опора и под ступнями твердь.

А теперь, что б ни изменили дни грядущие в нашей судьбе,

Это утро, моя подруга, до конца отдано тебе.

Вудсан молчала, и оба они поднялись и направились рука об руку вниз по долине. Обнаженный меч так и остался на плече Тиодольфа. Наконец достигли они тисовой рощи, что замыкала долину, и пробыли там, пока не взошло солнце, а, расставаясь, сказали друг другу много слов, полных любви. После чего Вудсан отправилась своим путем.

Тиодольф же сперва опустил Ратный Плуг в ножны, обвязав оружие тесемками. После этого он поднял с травы оставленную Вудсан кольчугу и надел ее – как надевают повседневную одежду. Препоясавшись мечом, он поднялся по гребню, за которым заночевали Готы, уже начинавшие пошевеливаться с рассветом.

Глава XVIII

В Бург на Колесах пришли вести

Теперь пора рассказать о том, что Оттер и остававшиеся с ним в Бурге на Колесах узнали о поражении Римлян у Гребня, и о том, что Эгиль оставил их, направившись к Обители Волка. Как и следовало ожидать, все радовались и мечтали обрушить на врага следующий удар, и в таком настроении дожидались новых вестей.

Уже сказано было о том, что Оттер прислал Бэрингов и Вормингов на помощь Тиодольфу и его роду; многочисленными были оба этих племени, и когда ушли они, с Оттером осталась горстка людей – свободных и трэлов – едва насчитывавшая три сотни. Много было среди них лучников, добрых воинов, если сражаться предстояло из-за стены или тына, но едва ли способных к стычке в открытом поле. Однако в Бурге на колесах решили тогда, что Тиодольф со своей ратью скоро вернется к ним; в худшем случае мог он остаться в поле, преграждая Римлянам путь к Марке. Опасались в лагере лишь одного: того, что Римляне отступят от Марки прежде, чем родовичи сойдутся с ними на поле брани, ибо – как уже сказано – все рвались в бой.

И вот по вечернему холодку перед самым закатом через два дня после битвы на Гребне, когда ратники – вместе свободные и трэлы – упражнялись в метании копья и камня, в беге и скачках на равнине за пределами Бурга, трое юношей – двое Лансингов и Шилдинг, а с ними седой рослый трэл из того же рода – соревновались, посылая стрелы в круглую тростниковую мишень, повешенную на шесте, который вкопал старый трэл. Вокруг царили мир, покой и радость, ибо прекрасным и тихим выдался вечер, и Готы опасались Римского войска не более чем Богов, обитавших в своем далеком чертоге. Стрелки оказались меткими, и обитатели Бурга стремились убедиться в этом; многие из них уже пресытились играми и надеялись отдохнуть, посмотрев на новое развлечение. Словом, лучников обступили с трех сторон; сидя на траве, зрители передавали друг другу полные меда рога, ибо и в питиях и яствах они не испытывали недостатка, поскольку соседствовавшие с Бургом роды навезли туда всякой провизии. Явились и женщины, и их было немало среди кметей.

Наконец Шилдинг, которого звали Гейрбальдом, как следует прицелившись, попал в самую середину мишени, и зрители разразились криками. Тут к общему воплю примешался голос, оповещавший о появлении вестника, направляющегося к Бургу. Тут мужи дружно поворотились к лесу, потому что все ждали новостей от Тиодольфовой рати; однако же бывшие на краю сборища видели, что ездок приближается с севера – от Мидмарки, и послали в толпу слово об этом, и еще о том, что всадник этот, юноша на сером коне, скоро окажется между ними. Все стали ждать, какие вести несет он, но, не нарушая порядка, остались на своих местах. Тем временем ездок приблизился, и находившиеся поближе к краю толпы заметили, что это женщина.

Ратники расступились перед всадницей и рослым конем, весьма утомленным дорогой. Посему женщина въехала в середину кольца воинов, натянула уздечку и спустилась на землю – неторопливыми и неловкими движениями – а, оказавшись на ногах, едва сумела устоять. Двое или трое парней бросились ей на помощь, и все сразу же узнали, что перед ними Росшильд из рода Волка, знаменитая своей доблестью. Тут сказала она:

– Проведите меня к Оттеру, Походному Князю, или пусть лучше он придет сюда, ибо вождь наверняка находится здесь – в месте, где собрались многие. Вы же тем временем дайте мне пить, ибо я утомилась.

Тогда кто-то отправился за Оттером, другой поднес прибывшей рог с медом, и не успела Росшильд осилить его, как перед ней появился Походный Князь, которого отыскали возле ворот Бурга. Оттер нередко гостил в Чертоге Вольфингов, а потом сразу узнал женщину и сказал.

– Хейл, Росшильд! С чем прибыла ты?

Ответила она:

– С недоброй вестью. Скажи своим людям, пусть одевают доспехи и седлают коней, да поторопятся, ибо Римское войско уже вступило в Мидмарку.

Возопил тут Оттер:

– Трубите в Походный Рог! Вернитесь к оружию, готовьтесь садиться на коней, а после в должном порядке, род за родом являйтесь на Тинг, там все услышат слово Росшильд, которое она скажет мне.

После он отвел всадницу на ближайший поросший травою пригорок, усадил на землю, сам опустился возле нее и сказал:

– Говори же, девица, не ведая страха! Ибо пришла нам всем единая судьбина жить вместе или погибнуть свободными детьми Тюра, друзьями Всемогущего Бога Земли. Как вышло, что ты встретилась с Римлянами, проведала об их пути и осталась в живых?

Ответила она:

– Случилось так, что Холсан поняла, что нетруден для войска путь в Мидмарку с востока, ведущий прямо в чащу возле Чертога Вольфингов. Поэтому она послала десятерых женщин и меня одиннадцатую к веси Бэрингов на дорогу сквозь пущу. Следовало нам взять с собой тех Медведичей, кто остался дома и вместе с ними следить за дорогами, выслеживая Римлян. Думаю я, было ей видение об их путях, однако же не вполне отчетливое. Словом, явились мы к обители Бэрингов, и они послали с нами восьмерых своих крепких женщин и двоих быстроногих юнцов, так что вместе нас стало двадцать одна душа. Потом мы сделали, как велела Холсан, и выслали в глубины чащи цепочку стражей, которые, подавая друг другу рогами сигнал, должны были донести весть о вторжении до нас, залегших возле готовых к скачке лошадей у самой опушки, на краю Марки. Короче говоря, рога подняли нас посреди вчерашней ночи, а последняя из дозорных, прискакав, поведала, что слышала этот звук в самой чаще леса – голос Готского рога, певшего на условленной ноте. Тогда я немедленно послала вестницу к Крову Вольфингов, чтобы сообщить им о том, чему предстоит быть. Сама же отъехала к вам, лишь убедившись в случившемся. Многое могла бы я рассказать об ожидании и поездке, будь у меня для этого время. Но начну прямо с конца: проехав немного за место, где чаща редеет и дорога кончается, я наткнулась на троих из нашей цепи дозорных, и еще на троих из второго дозора. Эти шесть женщин, протрубив в рога, бежали (вместе того чтобы укрыться где-нибудь и проследить, кто придет этим путем). Среди них находилась женщина из дальнего дозора, успевшая переговорить со стоявшей на самом далеком посту – той, которая видала само войско Римлян – рать огромную, а не отряд каких-нибудь соглядатаев или грабителей. И говорила она – почти обезумев от страха – что пока беседовали они, из леса появились Римляне и бросились в погоню за ними, немедленно ударившимися в бегство. Ее едва не схватили, хотя двое из наших попали в руки Римлян, и она видела это. Однако же эта беглянка спаслась и наткнулась на остальных на краю чащи, оставив по пути немало собственной крови и кожи на терновых шипах и острых камнях. Услыхав об этом, я велела ей со всей прытью поспешать к Бэрингам и поведать им свою историю. Трепеща всем телом, она отправилась восвояси, не ведая, по чему ступает – земле, воде или пламени, однако же, конечно, успела вернуться домой до появления Римлян. Одну из остальных я отправила прямиком в Волчье Логово, по пятам первой вестницы, сообщить Холсан о случившемся, пятерых же оставила в чаще, так, чтобы никто не мог случайно наткнуться на них; и велела со всякой новой вестью немедленно нестись к Волчьему Крову. Сама же медлить не стала, но погнала коня, чтобы обо всем сообщить тебе. Еще напоследок скажу тебе, Оттер, что по распоряжению Холсан Бэринги не будут дожидаться огня и меча у своего дома, но, удостоверившись в том, что Римляне и вправду близко, прихватят с собой все не слишком горячее и тяжелое и отправятся к Вольфингам. Весть об этом пройдет вдоль всей Марки по обоим берегам реки. Так что те, кто сможет обороняться, соберутся у нашего дома, и коли мы падем, то лишь под целым курганом убитых, даже если вы опоздаете. Теперь ты знаешь все, что следует знать, и в дальнейших расспросах нужды более нет; делай же то, что положено сделать!

С этими словами она повалилась на траву возле пригорка и мгновенно уснула – потому что очень устала.

Но пока говорила она, пел и рог; вот собралось уже много воинов, подходили новые и новые. Так что Оттер приказал своему сородичу привести ему коня вместе с доспехом, и поднялся на горку. Выждав, пока соберутся все, он потребовал молчания и заговорил:

– Сыны Тюра, войско Римлян вступило в Марку… могучее войско, но все же не настолько, чтобы с ним нельзя было справиться. Буду немногословен. Пусть Воловичи-Стиринги, малые числом, но мудрые и опытные в рати мужи, останутся в Бурге вместе с ополчившимися трэлами. А Бург пусть разделится и сойдет с этого места, и вместе с охранителями направится к Мидмарке, осторожно и без спешки, каждую ночь выставляя ограду из возов и добрые дозоры. Но знайте, что Римляне всей своей силой обрушатся на селение Вольфингов, полагая, что, захватив его, добудут все наше добро – с нами самими в придачу. Ибо под Великим Кровом обитает Холсан, там дом Тиодольфа, нашего Походного Князя. Посему все мы, кроме тех, кто остается с возами, седлаем коней и немедленно отъезжаем, перейдя на другой берег по Битвенному Броду, так, чтобы опередить врага, прежде чем он окажется на западном берегу. Ибо все вы знаете, что есть один лишь единственный брод, которым отправившийся от Бэрингов может перебраться на другой берег Чернавы. Враг же наверняка задержится в веси Бэрингов, чтобы ограбить и сжечь ее. Так что пусть каждый станет между своих, а Шильдинги возглавят рать. Не медлите! Ну а я отошлю вестника к Тиодольфу, чтобы все рассказал ему и привел к нам. Гейрбальд, вижу, ты здесь… Подойди!

Гейрбальд стоял уже между Шильдингов, закинув за спину лук, но, услышав Оттера, он выступил вперед, ведя за собой белого коня.

Молвил Оттер:

– Гейрбальд, немедля скачи через лес и отыщи Тиодольфа! Расскажи ему обо всем. Пусть более не преследует Римлян, бегущих из Марки, и не видит ничего, кроме следа врагов, оставленного ими на юго-восточной окраине Сумеречного Леса; пусть более не обращает внимания на Римлян, гонятся они за ним или нет. Что бы ни случилось, он должен вести Готов самым кратчайшим путем на защиту селения Вольфингов. Возьмешь мое кольцо в подтверждение своих слов! Бери же его и скачи во всю прыть. Только прихвати с собой своего приятеля Виглунда Лесовика; если падет один из вас, другой сумеет донести мое слово. Нигде не задерживайтесь и не отдыхайте, пока не будет оно сказано!

Тогда повернулся Гейрбальд, поискал взглядом Виглунда, оказавшегося неподалеку, и взял кольцо. Оба без промедления тут же отъехали в чащу.

Ну, а в Бурге на колесах началась суета, и вскоре рать была готова к походу, ибо немногое нужно было каждому сделать – только надеть доспех и сесть на коня.

Выстроившись по родам, войско выступило к Верхней Марке, торопя коней, но так, чтобы не нарушился строй.

Глава XIX

Гонцы приезжают к Тиодольфу

Сказывает далее сказ, что Гейрбальд и Виглунд поскакали по лесным тропам так быстро, как только могли. Но не успели они отъехать как следует по тропке, вившейся сквозь густые заросли граба и падуба, когда Виглунд, обладатель очень острого слуха, заподозрил, что навстречу им кто-то скачет. Тогда гонцы стали поближе друг к другу за внушительным кустом падуба, чтобы не столкнуться нос к носу с одним или несколькими Римлянами, бежавшими в лес после первой битвы. Но звук приближался, пока не превратился в отчетливую поступь могучего коня. Тут они решили, что навстречу им едет вестник Тиодольфа. Так и вышло: едва появился ехавший без опаски гонец; заметив яркий шлем между деревьев, они сразу поняли, что перед ними Гот, и тут же узнали одного из Бэрингов, знакомого им Асбьерна из рода Медведя, мужа доблестного. Посланцы Оттера поспешили к нему навстречу; заметив ратников, он осадил коня, но сразу же признав знакомые лица, расхохотался и сказал.

– Хейл, друзья! Какие вести?

– А такие, – ответил Виглунд, – что к счастью вышла наша встреча, ибо тебе надлежит повернуть коня и со всей поспешностью проводить нас к Тиодольфу.

Но Асбьерн расхохотался и ответил:

– Ну нет, это вам лучше поворотить коней и поехать со мною… Но почему так суровы ваши лица?

– Поручение наше не из легких, – ответил Гейрбальд, – а ты с чего так весел?

– Я видел разгром Римлян, – ответствовал Асбьерн. – И, похоже, скоро увижу новую победу. Тиодольф послал меня к Оттеру, потому что, допросив пленных, взятых на Гребне, Походный Князь склонился к мысли, что Римляне одурачили нас и нападут на Марку, зайдя лесами с юго-востока. Посему он предлагает пойти в обход и последовать этой дорогой, чтобы либо догнать, либо обогнать их. И он просит, чтобы Оттер не медлил, но скакал изо всех сил вдоль реки навстречу врагу, дабы они не успели напасть на селение моего рода. Ну, а когда я исполню это поручение, то поеду с Оттером взглянуть на этих убийц и поджигателей – что и вселяет в меня радость. А теперь выкладывайте свои вести, друзья.

Ответил Гейрбальд:

– Весть у нас такая, что поручения наши уже исполнены. Ибо Оттер уже выступил со всей ратью к жилищам твоего рода. Посему, если ты поторопишь коня, то действительно увидишь этих поджигателей и убийц, потому что известно нам, что Римляне уже вступили в Среднюю Марку. Нам же велено было передать Тиодольфу, чтобы он сделал то, что уже и так сделал. Вот какие у нас отличные Походные Князья; каждый знает думу другого. А теперь надо решать, что нам делать; возвращаться ли с тобой к Оттеру, или тебе с нами к Тиодольфу, или же скакать назначенными дорогами.

Молвил Асбьерн:

– Я поеду к Оттеру, как было приказано, – чтобы видеть, как сгорит наше жилище, а потом отомстить Римлянам. И я прошу вас, друзья ехать со мной, ибо у Оттера меньше людей и ему предстоит первым вступить в битву.

– Нет, – ответил Гейрбальд. – Пусть лучше у Оттера станет на человека меньше; но я послан к Тиодольфу и к Тиодольфу поеду. Так будет лучше. Подумай сам, ведь Тиодольфу ведомы пути Римлян, мы же их не знаем. Наше прибытие заставит его поторопиться, тогда он не повернет назад, если за ним увяжется какой-нибудь вражеский отряд. А что скажешь ты, Виглунд?

Сказал тот:

– Ты прав, Гейрбальд. Но, на мой взгляд, лучше вернуться мне с Асбьерном. Тогда я скоро послужу в битве своему роду; возможно, мы сами перебьем этих городских стервятников, так что Тиодольфу не останется работы.

Молвил Асбьерн:

– Гейрбальд, известны ли тебе тропы сквозь лес и дороги за ним до места, где сейчас Тиодольф? Посмотри: ночь уже недалеко.

– Ну, не слишком-то хорошо, – признался Гербальд.

Проговорил Аебьерн:

– Тогда скажу я; пусть Виглунд едет с тобой. Он знает каждую тропу, знает, где сыра земля, где суха. И в самом деле, лучше вам встретиться с Тиодольфом; ибо хотя, конечно, не медлит он, но продвигается с оглядкой, предполагая, что Оттер выступит не раньше завтрашнего утра. Слушай же, Виглунд! Тиодольф станет сегодня на ночь на другом берегу реки, возле отвесных утесов, которые зовутся Соколиным Гнездом; станет там, где проходит под ними набегающая с востока вода, перед вересковой пустошью, легким восточным путем, на который собирается он ступить завтра утром. Если поторопитесь вы, то прибудете к нему, прежде чем пойдет он этой дорогой, и принесенные вами вести заставят его поспешить.

– Истинны слова твои, – ответил Гейрбальд, – нечего медлить, разделяются наши дороги. Прощай!

– Прощай, – отозвался Асбьерн. – А тебе, Виглунд, скажу, расставаясь, что и тебе предстоит встреча с Римлянами. И нанесешь свой удар, и получишь ответный. Ибо они и вправду могучие воины.

После сего без промедления разъехались они в разные стороны. Гейрбальд и Виглунд всю ночь скакали по тропам и буеракам и к заре выехали из чащи. Они подгоняли коней, и Виглунд знал эту дорогу, так что гонцы прискакали к Чернаве прежде, чем как следует рассвело; воины уже подымались, но рать еще не выступала. И едва подъехали гонцы к берегу реки, как навстречу им попались Вольфинг Вольфкеттль и Илкинг Хиаранди, и еще трое воинов, только что появившихся из долинки возле Великого Гребня, где остались раненые. Там Вольфкеттль и Хиаранди помогали Тоти из Бимингов, ратному другу, получившему серьезную рану в сражении, но оставшемуся в живых и уже начинавшему поправляться. Заметив гонцов, они подошли к прибывшим, приветствовали их и спросили, хорошие будут новости или злые.

– Скорее злые, – ответил Гейрбальд, – Но их немного: Римляне выступили в Мидмарку, и Оттер спешит им навстречу. Он послал нас поторопить Тиодольфа. Пока мы не увидим Князя, нельзя терять ни мгновения.

Молвил Вольфкеттль:

– Мы отведем вас к нему; он на той стороне посреди рати и уже готовится к походу.

Тут они спустились к броду, не слишком глубокому; и Вольфкеттль ехал позади Гейрбальда; рядом с Виглундом переправлялся кто-то еще, но Хиаранди пешком следовал за конями, ибо был весьма велик ростом. Тут посреди чистых вод Вольфкеттль возвысил голос и пропел:

Белый конь, что несешь ты, вступая на темную мель?

Вести о новой битве, вихрь сечи и стрел метель.

Смеркается позади нас, и спереди мгла легла.

Справа и слева тучи – взмах воронова крыла.

Затмилась средина лета, и утренний пал туман,

Меркнет Луна-сестрица, деревьев печален стан,

Трепещет Господень Ясень, белеет утес седой,

Как кости Отца Гигантов, что вышел с Богом на бой.

И в самом деле, седое и туманное утро казалось тревожным, неподалеку перекатывались громы, а скалы Соколиного Гнезда жутким бледным полотнищем вырисовывались на фоне серого, словно камень, облака. Редкие капли дождя уже барабанили по гладкой воде, проливаясь из рваных туч над головой. Теперь гонцы находились посредине широкого здесь потока. На восточном берегу уже собирались воины; они приметили переправляющихся, да и голос Вольфкеттля донесся до них. Словом, все уже были готовы услышать великие новости и хотели узнать, с каким делом явились вестники.

Река на переправе сделалась глубже: вода уже доставала Хиаранди по грудь и заливала седло Гейрбальда. Тут Вольфкеттль расхохотался и, повернувшись в седле, извлек меч из ножен и, взмахнув им с востока на запад, запел:

Солнце, бледное солнце, прячь, если хочешь, свой лик,

Уши зажми, чтоб не слышать грозный битвенный клик!

Кровь, застывай в жилах! Вянь на корню, урожай;

Сегодня туман покроет прежде цветущий край.

День, сокройся, погасни, дай нам лишь тоненький луч,

Чтобы увидеть дорогу под покровом сражения туч:

Наши клики станут громами, а мечам колосьями пасть.

Меч, верши над врагами свою кровавую власть.

Став грозовою тучей, прольет рудый дождь наша рать.

О светлый день, до победы нам тебя не видать.

С этими словами они вышли с мелководья на берег, и дожидавшиеся их мужи в радости взметнули к небу мечи и вскричали. Человек, переправлявшийся за спиной Виглунда, спрыгнул на землю, но Вольфкеттль остался сидеть позади Гейрбальда.

Гонцы проехали, толпа сомкнулась позади них, и все повалили туда, где Тиодольф сидел на камне под одиноким ясенем, а утесы Соколиного Гнезда поднимались за его спиной из воды в излучине реки. Тиодольф был без шлема, в кольчуге гномьей работы, и Ратный Плуг лежал в ножнах на коленях его. Князь отдавал распоряжения о предстоящем походе то одному то другому.

Приблизившись, толпа расступилась, и гонцы сумели выйти вперед: весть о прибытии их собрала множество любопытных, желавших услышать, что произошло. Гонцы оставались на конях, белом и сером, и Вольфкеттль придерживал Гейрбальдова коня за уздечку – он успел спрыгнуть, а позади башней высился Хиаранди. Клочковатое облако уже отправилось на юго-восток, и дождь прекратился, только бледное солнце по-прежнему пряталось за тучами.

Строгим взглядом поглядев на гонцов, Тиодольф заговорил:

С чем вы явились, о воины, сыны боевого щита?

Пало ли наше племя? Наша сила не Хель ли взята?

Еще кличет петух у крова? Обогнал ли нас враг?

Вижу лица ваши суровы. Слушаю вас, итак…

Однако Гейрбальд ответил:

Как и прежде, роса ложится по утрам на Шильдингов кров,

И седая Хель не видала ни Шильдингов, ни врагов.

Только ведай, о Князь, настало время тупить твой меч,

Весть наша ныне о битве, о пути к сражению речь.

Не медли, пусть льется ливень, пусть громыхает гром.

Или сегодня рухнет Вольфингов славный дом.

Ныне слово Оттера из моих слушай уст:

«Следуй за горожанами, или край наш останется пуст.

Тропа их легла по вереску в буковые леса,

А за ними по скалам, где скрывает свой дом лиса.

А дальше в глухую чащу, где путь пролагает топор,

К восточной окраине Марки, туда, где Бэрингов двор».

Тут спросил Тиодольф холодным голосом:

– Что же это приключилось с Оттером?

Ответил Гейрбальд:

Я видел, как ехал Оттер в броне и оружии, вождь.

И рать за его спиною громыхала как летний дождь.

И ни направо, ни влево не уклонялся их взгляд,

Отправился прямо к цели родовичей наших отряд.

Враг пришел в Порубежье, Оттер зрил лишь Римскую рать.

Слушай же его слово, что приказано мне передать.

Князь, иди ко дворам Медведя, торопи боевых коней,

Там ты встретишься в битве с врагами земли своей.

– Не медли, Тиодольф, и не оборачивайся назад, пусть даже новый враг последует за тобой по пятам. Незачем более расспрашивать меня, ибо мне нечего больше сказать, кроме того, что вести эти принесла нам женщина, посланная Холсан среди прочих стеречь пути. Эти жены видели Римлян, огромную рать, а не мелкий отряд, украдкой пробирающийся к стадам.

Теперь уже каждый из окружающих вслушивался в эти слова, поелику Гейрбальд говорил громко; все понимали, каким будет приказ Походного Князя, и потому не стали медлить, а разошлись по делам – к своим доспехам, местам сбора каждого из родов. Гейрбальд еще только заканчивал свое слово, но Хиаранди уже привел мужа с огромным рогом; так что когда Тиодольф вскочил на ноги и приказал трубить поход, тот был уже под рукой. Прозвучал боевой рог, и всякий знал, о чем говорит его голос; посему ратники торопливо вооружались, а конные – бывшие лишь среди Медведичей и Вольфингов – заседлали коней. Тем временем из уст в уста передавалась весть о том, что Римляне вступили в Среднюю Марку и жгут святилища Бэрингов. Войско спешно приготовилось к походу, и Вольфинги заняли свое место во главе походного порядка. Тогда вышел Тиодольф из рядов своих родичей, и сильные руки подняли его на огромный щит; стоя над ратью, он молвил:

Тюра сыны, внемлите, поражения боль горька,

Но, взявшая меч, рубит и снова рубит рука.

Сражаться – вот наша участь, и верю, настанет день,

Когда чужестранцы канут в черную смертную тень.

Мы их порубили на Гребне, но беда все равно у дверей.

Огромное войско явилось к нам от дальних морей.

Предатели вели Римлян, мы тем же пойдем путем

По вереску, между буков – туда, где Бэрингов дом.

Вчера я думал об этом, но не мог торопить нашу рать,

Но Оттер сказал свое слово и нам велел поспешать.

Утро настало и прежде, чем приблизится ночь,

Мы сразимся с врагами и погоним их прочь.

Тем, кто видит во мне провидца, я сказать сегодня готов:

Вижу спасение племени, вижу бегство врагов.

Вижу, как своею рукой отсылаю их предкам вослед.

Пусть, быть может, этим виденьям правды неведом свет,

Но иных недостойно видеть, выйдя с мечом на рать,

Перед воинством вражьим стоя, о победе лишь должно мечтать.

Но все же забавно: каким бы сегодня битвы ни вышел исход,

Не погибнут все люди Марки, будет жив Порубежный Народ.

Выйдут новые воины с мечами на новую брань,

Погонят новые девицы стада в предрассветную рань,

Выйдут жнецы на поле, пшеница падет под серпом,

И будет новое поле окружать отстроенный дом.

Внемлите, сегодня труд легок: надо выжить и победить,

Или погибнуть, чтоб честно в предков чертог вступить.

Тут он велел опустить себя и пешком направился во главу рати Вольфингов, сопровождаемый могучим криком родовичей, к которому примешивался звавший в поход голос рога.

Все войско построилось – родовичей оказалось более трех тысяч душ, мужей добрых и испытанных, готовых встретиться с врагом в чистом поле, лицом к лицу – и дружно выступило, со всей скоростью, на которую были способны пешие, и в отменном порядке. Небо просветлело над головами ратников, но дальний гром все еще взрыкивал за лесом. Гейрбальд и Виглунд присоединились к Вольфингам и пошли возле Вольфкеттля; Хиаранди же перешел к своим родичам, шедшим в колонне вторыми.

Глава XX

Оттер вместе со своими людьми приходит в Среднюю Марку

Оттер со своей ратью ехал своим путем вдоль Чернавы – не замедляя шага и только изредка позволяя коням передохнуть; наконец ранним утром они добрались до Битвенного Брода. Тут родовичи остановили коней, ибо сладка была трава на лугу, да и вода находилась неподалеку.

Посему, отдохнув здесь неполный час и перекусив на скорую руку, они перебрались бродом на другой берег и отправились далее вдоль Чернавы между лесом и рекой, но ехали уже помедленнее – чтобы не утомить коней. Словом, к полудню Готы выбрались из леса на просторы Средней Марки. И как только перед ними открылась вся равнина, родовичи сразу заметили то, что и предполагали увидеть – ибо никто не сомневался в повести Росшильд: столбы дыма, поднимавшиеся прямо в воздух, ибо полдень выдался жарким и безветренным. Великий гнев вспыхнул в сердцах воинов Марки; и многие сильные руки дрогнули – от гнева, не от страха – когда Оттер поднял свою десницу, указывая ею на сей знак, говорящий о гибели и разрушении. Родовичи не стали медлить, но и не ускорили шага, ибо знали, что окажутся у Чертога Бэрингов еще до ночи, и хотели повстречаться с Римлянами, сохранив силы после дневного перехода. Полные гнева, продолжали воины Марки свой путь.

По пути попадались им жилища родовичей; впрочем, если не считать Голтингов-Глиничей, весей по восточную сторону реки между Кровом Бэрингов и лесной дорогой было немного: здесь чащи подходили к самой реке, прижимая луговины к воде. Посему Голтинги были великими следопытами и охотниками на лесную дичь. Вместе с Геддингами-Щучичами, Ирингами и Визингами-Ивичами, они добывали свое пропитание отчасти в Чернаве (как делали и Лаксинги-Лососевичи, обитатели Нидермарки), ибо в реке хватало и заводей и водоворотов, и прогретых солнцем отмелей, где мечет икру форель; изобиловала она и островками от которых вниз по течению отходили каменистые мелководья.

Теперь, когда всадники Готов приблизились к жилищам Ивичей, можно было видеть как люди – в основном женщины – сгоняют скот к острогам, а на расположенных рядом холмах женщины собирались целыми стайками, и все смотрели на знак погибели, повисший в небе над чистой равниной. Завидев же войско, они принимались размахивать руками и всем, что было в них, а ветерок доносил до ушей ратников пронзительные звуки – ведь среди женщин могли затесаться лишь мальчишки. Однако же на всхолмии у реки собрались парни, а с ними несколько трэлов; были меж ними несколько вооруженных ратников и верховые, которые, завидев войско, поехали ему навстречу, а приблизившись, вскричали от радости, приметив своих родичей, ибо воины этого рода также ехали с войском. И ратников этих было трое стариков и один ветхий старец с удивительно длинными седыми волосами, с ними четверо рослых парней зим пятнадцати отроду, и еще четверо крепких кметей из трэлов с луками и небольшими щитами. Эти ехали позади юношей. Небольшой отряд присоединился к своим.

Бряцая оружием, продвигалась вперед рать, подымая к небу облако сухой торфяной пыли, гром конских копыт сотрясал землю; тут сердце долговласого старца вострепетало, вспомнились ему юные дни, когда ноздри его ощущали запах конского пота, к которому примешивались и благие испарения тел воинов, колено к колену скакавших по полю. Посему, возвысив голос, запел он:

Едет войско, и горит

У плеча соседа щит.

Песенку мурлычет меч,

Вспоминая радость сеч,

Стрелам объясняет лук

Славу боевых разлук.

Скоро возвыситься голосу их в грохоте битвы

В звоне и грохоте, в лязге и в крике молитвы.

И мужу тогда суждено позабыть о златой рукояти,

Рукам – биться, а ртам не ведать печати.

Когда на брани влившись в ратное море,

Взмахнет железом наша сотня врагу на горе.

На полях сегодня жгут

Девы свой вчерашний труд.

Дымен Бэрингов чертог,

В пламени его порог.

Багряница над стеной,

У соседей злой разбой.

Там, где в прежние дни разливались медовые реки,

Там, где легли наши тропы – их не забыть вовеки,

Там, где ждала любимая, где утром, грозен и строг,

Будил нас похода нового ярый и гневный рог.

Ныне кольцом железным стоит неведомый враг,

Что мечет детей на копья, а старцев кидает в овраг.

Так скорей, скорее в бой!

Ты неси меня, гнедой!

Если ж дня погаснет свет,

Будет и другой совет:

Мудрость стариковских уст,

И не будет дом наш пуст.

А теперь косари на поля – рубите, косите.

Жизнь вы заслужите – если опять победите.

Пели мы прежде над серпом и косою,

Коростелей пугали, что путались под ногою.

Пой же теперь над сталью, мечом отягченной дланью.

Отмщенье яви края, отданного закланью.

Так пел старец, и великий крик поднялся среди окружавших его родовичей, и пронесся сей крик над всей ратью, хотя многие и не знали, почему кричат. Тогда воинство убыстрило шаг, спеша по гладкой равнине.

Словом, скоро достигли они жилища Ирингов, и не было вокруг него ни коровы на лугу, ни женщины в поле: весь скот давно загнали в острог, а все, кто не мог держать в руках оружие, стояли у ворот и глядели через просторы Марки на дым, подымавшийся над жилищем Бэрингов. Заметив своих, Готы разразились громкими криками. А навстречу рати от дома отъехал небольшой отряд: двое стариков, с ними двое юношей, сыновей их, а еще двенадцать трэлов, вооруженных длинными копьями… все они сидели на конях. Быстро поравнялись они со своими родичами, и войско не стало задерживаться, поспешая по лугу: все гуще становился дымный столп, еще черней делался он вверху, и ржавым огнем пылало уже основание его.

Наконец достигли они обители Геддингов, и там говяда и овцы уже были загнаны в острог; а вооруженные ратники лежали или стояли на речном берегу, беседуя или весело распевая – как будто мир по-прежнему почивал на всей земле. Заметив приближавшуюся рать, они повскакали на ноги и с криками бросились к лошадям. Этот отряд оказался побольше прочих – Геддинги были многочисленным родом – и к войску присоединились семеро старцев, десятеро парней и десятеро же трэлов с длинными копьями, какие в ходу у Ирингов. Но не успели новоприбывшие отыскать своих родичей, как ратники заметили еще больший отряд. Это пришел род Голтингов, и среди них было десятеро воинов во цвете сил, зашедших далеко в лес на охоту, когда был объявлен сбор рати, и потому опоздавших; с ними ехали восемь стариков и пятнадцать парней, а еще восемнадцать трэлов. Парни и трэлы кроме мечей были вооружены луками, и не у всех были кони, так что некоторые ехали по двое. С громкими криками они присоединились к рати, громко трубя в оказавшийся у одного из них рог, пока не заняли свое место в строю; родичи их были с Тиодольфом, и посему они последовали за Щитовичами-Шилдингами. Теперь все войско соединилось, а когда селение Голтингов осталось позади, ничто более не лежало между ратью и Медвежьей Весью, и не нуждались родовичи в новых подкреплениях. Тут уж нельзя было встретить в поле скотину, а рядом с ней пастуха; все оставшиеся дома готовились за своими дверьми – если потребуется – к бегству в лес. Но едва ратники миновали эти домишки, войско нагнали два парня возрастом зим по двадцати, а с ними крепкая девица – их сестра. У этих троих не было другого оружия кроме кинжалов и коротких копий; с одежды их капала вода, ибо пришлось им только что переплыть Чернаву. Молодцы и девица принадлежали к роду Вольфингов, они пасли овец на западном берегу реки, когда увидели собравшееся к битве воинство. И не стали сдерживать себя, но, сев на коней, переплыли через быстрые и глубокие воды, чтобы присоединиться к своим родичам и с ними выжить или умереть. Сказывают о них, что все трое сразились в битвах, о которых речь еще впереди, и не погибли, хотя вступили в бой без оружия, и даже прожили еще много лет. Однако незачем более говорить о них.

Теперь, когда рать оставила позади селение Голтингов, люди уже видели впереди языки пламени и дыма, который начал рассеиваться, как бывает, когда огонь охватил все доступное и потребил себя самого в разгуле своем. Чуть попозже с пригорка они увидели луг Бэрингов и на нем врагов; а потом – со всхолмья – сами горящие дома и строй Римлян. Тут люди Марки остановились, чтобы дать отдых коням. Теперь все видели Волохов – огромное войско, стоявшее плотным строем между бродом и Чертогом Бэрингов, но все-таки ближе к броду – едва ли не в миле от себя. Все новые враги как раз появлялись из горящих домов, словно бы закончив там свое дело; только не было заметно, есть ли среди них пленники. На берегу реки трудился другой отряд Римлян, и среди них находились люди в Готской одежде, словно бы готовившие переправу.

Но не стал Оттер долго медлить, махнув рукой, Князь поехал вперед, и рать последовала за ним. Когда же Готы приблизились к врагам, умудренный битвами Оттер счел, в каком множестве собрались Римляне. Один основной полк их был куда многочисленнее его собственного отряда. Более того, захватчики были должным образом вооружены и готовы к бою – как подобает мужам, ждущим прихода врага. Оттеру стало ясно, что нужно держаться настороже, чтобы не погибнуть со всем отрядом.

Посему он остановил рать Готов в двух фарлонгах от вражеского войска, и ряды Римлян даже не качнулись в сторону Готов, только с флангов навстречу людям Марки устремились всадники и стрелки, через три или четыре минуты оказавшиеся уже на расстоянии полета стрелы. Тогда лучники Готов спрыгнули с коней, напрягли тетивы и пустили стрелы, убив и ранив многих вражеских конников; оказавшись под градом стрел, те потеряли минуту-другую, а потом развернули коней и неспешно вернулись к своим соплеменникам: не проявили прыти и пращники Римлян, опасавшиеся иметь дело с конницей; так что стрелки людей Марки без особого труда сдержали их.

Тогда повернулся Оттер к своему народу и подал знак, всем отлично известный. Готы соскочили с коней, и предводители десятков и сотен выстроили войско клином, поставив лучников по бокам. И Оттер улыбался, видя все это – как и то, что Римляне ничему не мешали, явно пренебрегая Готами – словно горсточкой дикарей.

Когда же построение завершилось, сидя на своем коне, обратился он к своим воинам с немногими решительными словами:

– О мужи Готские, сядете ли вы сейчас на коней, чтобы уехать в лес и спрятаться в нем, или же сразитесь с этими Римлянами?

В ответ ударили воины оружием по щитам и вскричали великим криком.

– Это хорошо, – молвил Оттер, – мы проделали долгий путь. И кажется мне, что враг выйдет навстречу нам; посему надлежит нам либо сдержать его удар, либо обратиться к врагу спиной. И все же следует нам проявить мудрость в сражении, иначе погибнем мы сами и поставим под угрозу рать Тиодольфа. Вот что надлежит сделать нам, если удастся: нужно оттеснить врагов, стать между Римлянами и бродом, коль сумеем сделать так, то сразимся и ляжем костьми. Но если не удастся нам это, не станем торопиться расстаться с жизнью: будем чинить вред врагу, не сходясь с ним, и дожидаться появления Тиодольфа. Ведь если не сумеем мы преградить Римлянам дорогу к броду, то не сумеем помешать переправиться. Вот что скажу вам: следуйте за мной и мудростью сдерживайте гнев, чтобы выжить и в нужный момент обрушить его на врага с полной силой.

Сказав так, он спрыгнул с коня и, обнажив меч, отправился к острию клина, неторопливо тронувшегося вперед; трэлы же вместе с парнями остались у лошадей и отогнали табун к ближнему лесу.

Ну, а Оттер повел свою рать прямо к броду; заметив это, сдвинулся с места и главный полк Римлян, бочком, словно краб, отступая к переправе. Тут Оттер ускорил шаг, и люди его, опытные в сражениях, не нарушили строя. Однако к этому времени поджигавшие дома Римляне уже присоединились к основному войску, и полководец врага немедленно отправил их против Готов. Легковооруженные, они приближались смело, огромным облаком окутывая клин, обстреливая его стрелами и пульками пращей. Многие были уже убиты и ранены, но Оттер не стал останавливать своих, хотя битва складывалась неудачно для Готов, обращенных к Римлянам незащищенным щитом боком. Не стал Оттер и выводить из строя своих лучников, чтобы более многочисленные Римляне не сумели воспользоваться промежутками в боевом порядке. Он упорно разглядывал строй Римлян, пытался разгадать их намерения и вот наконец понял, что враги первыми появятся у брода, а когда их легкая пехота окажется сзади, нанесут фланговый удар. Тогда строй Готов рассыплется и все будет потеряно. Тут он приказал замедлить шаг. Но Римляне спешили, ни на что не обращая внимания; легкая пехота их становилась смелее, собиралась в кулак и приближалась к Готам, словно бы готовясь к натиску. Но тут Оттер пустил приказ по рядам и, взмахом меча во мановение ока развернув рать, направил острие клина на собирающееся скопище легковооруженных. Тут лучники Марки выскочили из клина с правой его стороны и начали стрелять быстро и метко; стрелки же левой руки быстро побежали вперед, зайдя во фланг легковооруженным Римлянам. Те же, имея перед собой Готских меченосцев и копейщиков, не знали, куда деваться; тут началось великое кровопролитие, и счастливы были те из врагов, кому удалось бежать своими ногами.

Отбросив легкую пехоту Римлян, Оттер без промедления направился по полю к лошадям, рассчитывая, что главное войско Римлян увяжется за Готами; однако этого не случилось, враги остались на месте, принимая в свои ряды оставшихся беглецов. И воистину людям Марки повезло в этом, потому что преследование легковооруженных нарушило их порядок. Они рубили и не знали пощады, потому что сердца их переполнял гнев. Да и разве могло быть иначе, ведь поворачивая на Римлян, воины видели, как рухнула великая крыша Чертога Бэрингов, подняв целую тучу искр и оставив лишь обгорелые балки, которых не брал огонь, потому что они были густо обмазаны глиной. Все видели, что горели или тлели уже и все остальные дома, начиная от хижины самого захудалого трэла, и все сараи и амбары – от большого до малого.

Итак, людей Марки было много меньше, чем в большом полку Римлян, находившемся к тому же в превосходном порядке; поэтому Готы были бы разбиты, ударь сейчас на них враги. Однако Римский полководец не захотел этого сделать, ибо хоть и был он человеком отважным, но храбрость его была сродни Волчьей, а этот зверь нападает лишь когда голоден, а сытый поджимает хвост. Он был молод, очень богат и знатен среди своих сограждан, и успел научиться осторожности. Отправившись на эту войну ради славы, он не хотел умирать ни ради людей Рима, ни ради какого-нибудь другого народа, а хотел жить для себя самого. Он пришел сюда покорить чужой край и легкими победами добиться больших богатств и власти в Риме… А здесь довольно было ему своей доли добычи, отнятой у дикарей – такими он считал людей Марки; да одной или двух светловолосых женщин. Вот что думал этот человек.

– Мне следует перейти реку и направиться прямо к Волчьему Дому; там мы захватим сокровище племени и займем острог, где сумеем без особых потерь со своей стороны перебить целое скопище этих животных, а потом уйти – беспрепятственно и с полными добычей руками, даже если Маний со своими людьми не придет к нам на помощь, чему, конечно же, не бывать. Что же касается этих гневных мужей, наверняка могучих и достойных противников в битве: построим, как говорит старинная поговорка, «золотой мост отступающему врагу». Пусть себе уходят, не претерпев ущерба от мечей Римлян… пусть явятся к нам потом, когда мы запремся в их собственном остроге, который станет тогда нашей крепостью.

Так он и сказал окружавшим его начальникам войска.

Следует, впрочем, заметить, что он не знал о поражении Римлян на Гребне; не было ему известно в точности, и сколько бойцов могут выставить люди Марки – кроме как по словам предателей-Готов. И хотя еще на пустошах Римляне захватили двух женщин, он не добился от них даже слова; ибо по совету Холсан, понимая, что допрашивать их будут с пытками, обе закололи себя крохотными ножами, отправившись прямо к Богам.

Вот почему Римский полководец позволил тогда отступить людям Марки и повел свое войско к броду; Готы же неторопливо направились к лошадям. Однако среди них уже слышались голоса, осуждавшие Оттера; зачем, говорили они, после столь далекого и трудного пути ограничиваться такими ничтожными деяниями, и клялись, что завтра не позволят так просто увести себя с поля битвы. Все теперь плохо, утверждали они; теперь Римляне переправятся через реку и найдут дорогу к Обители Волка; и никто не задержит врага, и Римляне сожгут все дома, убьют стариков и трэлов, уведут женщин и детей, а с ними Холсан, сокровище людей Марки. Словом, они не знали, что отряд легкой пехоты Римлян уже переправился через реку и напал на селение Вольфингов. Однако старики, юноши и трэлы рода вышли против врагов и между садов и полей одолели их, уложив при этом многих захватчиков.

Итак, Оттер и люди его направились к коням; а день уже склонился к закату (ведь на всю стычку ушло достаточно времени), и Готы отошли на невысокий холм, не столь уж далеко отстоявший от опушки, и укрепились там, как могли, оградив себя и коней длинными копьями и стволами деревьев. Выставив дозорных, люди Марки держались осторожно и не стали зажигать огня после наступления ночи. Поужинав скудными припасами, которые были у них, Готы заночевали, дожидаясь утра. Большое же войско Римлян также не стало переходить реку в ту ночь, ибо боялись они ошибиться в воде: брод был не из простых. Поэтому всю ночь враги провели у самого берега, рассчитывая переправиться с первым светом.

Оттер потерял в тот день около сотни с двадцатерицею убитыми и серьезно ранеными; Готам пришлось увезти подальше раненых и мертвых бойцов. Не сказывается в этой истории, сколько пало там Римлян, но внезапный натиск людей Марки погубил многих из легкой пехоты; кроме того, в войске Оттера хватало самых метких Готских стрелков.

Глава XXI

Стычка у Битвенного Брода

Когда забрезжило утро, Оттер был уже на ногах – среди дозорных, после же поднялся в седло, чтобы обозреть равнину; однако густой туман еще укрывал землю, и ничего не было видно. Впрочем, наконец в дымке наметилось движение – кто-то приближался к рати Готов со стороны верховий. Оттер выехал навстречу и встретил отрока пятнадцати зим отроду в одних только штанах и еще влажного от воды. Старый витязь осадил коня, и парень спросил его:

– Ты ли Походный Князь?

– Да, – отозвался Оттер.

Продолжил юноша:

– А я – Эйли, сын Серого; Холсан послала меня к тебе с такими словами: «Идешь ли ты? Рядом ли Тиодольф? Ибо я видела конек Чертога Вольфингов алым, как киноварь в лучах заката».

Молвил Оттер:

– Возвращаешься ли ты в Волчье Логово, сыне?

– Да, отец мой, немедленно, – ответил Эйли.

– Тогда извести Холсан о том, что Тиодольф недалеко, и как только он явится, объединив силы, мы ударим на Римлян – либо у брода, либо на Волчьем Поле; скажи ей еще, что у меня одного не хватает сил, чтобы удержать Римлян от переправы.

– Отче, – сказал Эйли, – еще говорит Холсан: «Мудр ты, Оттер, в ратном деле; скажи теперь, оборонять ли нам Чертог Вольфингов, дабы ты мог отыскать нас там? Мы сумели справиться с походным дозором – среди нас есть надежные бойцы – но большой полк Римлян сомнет нас прежде, чем ты успеешь прийти к нам на выручку; не лучше ли нам оставить чертог и укрыться в лесу?»

– Добрый вопрос, – согласился Оттер. – Возвращайся же назад, сыне, и передай Холсан, чтобы не верила стенам, ибо у Римлян могучее войско, и нынешний день, даже если придет Тиодольф, будет тяжелым для Готов. Пусть поторопится, дабы эти тати не застали ее врасплох. А еще пусть прихватит с собой чудесное Солнце Лесное, чье имя носит, стариков, женщин, детей. Те ратники, что есть между вами, да будут охранять вас в лесу. Слушай далее: до прихода Тиодольфа осталось часов шесть, я же тем временем метну кости о смерти и жизни и немедленно нападу на Римлян, чтобы им было чем заняться вместо того, чтобы жечь стариков, жен и детей в их собственном доме. Это может помочь Холсан беспрепятственно углубиться в лес. Запомнил это? Тогда ступай.

Однако же парень медлил, краснея и уставившись в землю, и наконец сказал:

– Отче, я переплыл стремнину, и добравшись до этого берега, пробрался укрытый туманом и тростниками к войску Римлян. Знай, что они уже проснулись и черпают воду у переправы. А теперь делай то, что замыслил.

С этими словами он повернулся и бросился прочь – словно жеребенок, не знавший еще ни узды, ни удил.

Оттер же спешно вернулся назад, и, разбудив своих верных помощников, велел им поднимать вождей и всю рать и приказал людям садиться в седла, не подымая при этом шума. Так они и поступили – не замешкав – ибо мужи и без того спали, скажем, в полглаза, и многие уже пробудились. Словом, скоро все были на конях, а туман еще укрывал луговину: утро выдалось прохладным и безветренным. Тогда Оттер приказал, чтобы передали по рядам: в тишине и безмолвии ехать под покровом тумана на Римлян, причинить им ущерб, но в битву не ввязываться, а по сигналу дружно поворотить и вернуться назад. С этим Готы и направились вперед, ведомые людьми, которые могли бы вести вперед войско даже в глухую полночь.

Что касается Римлян, они и впрямь собирались переправляться, как только рассеется туман. На самом берегу он уже и редел, и таял; ведь легкий ветерок задувал от северо-востока, и солнце вот-вот должно было встать. Сам же берег реки был повыше и покаменистей луговины, подымавшейся к нему как широкая чаша к своему краю. Но пока еще туман прикрывал ее белой стеною.

Тем временем Римляне и друзья их, предатели из племени Готов, приготовились к выступлению и поставили вешки в воде от берега и до берега, отмечая ими мелкое место. Кое-кто из легкой пехоты – и почти все изменники-Готы уже находились в воде или на лугу Вольфингов со значительной частью обоза; войско же в походном порядке, отряд за отрядом, ожидало лишь приказа выступить; полководец же Римлян стоял у самого края воды, возле своего Бога – главного стяга рати.

И вдруг один из изменников – бывший неподалеку от Римского полководца – вскричал, что слышит топот копыт, сказано это было по-готски, и сперва предупреждение не услышали; но старый центурион тут же повторил известие уже на латыни, и все взялись за оружие. Но еще до того как Римское воинство должным образом сумело развернуться в сторону луга, туман разродился тучею стрел, многих сразивших; с ними прилетел и голос Походного Рога Марки, ревом сотни быков мешаясь с грохотом конских копыт в галопе. Над туманом замаячили шлемы всадников Порубежья, только вот кони их оставались во мгле, пока боевой порядок в покрытом росою седом железе не выкатил на подъем, где туман превратился в дымку, которую уже разили косые лучи только что проглянувшего солнца.

Тут вновь полетели древки; и к граду стрел примешивались дроты и копья. Однако ряды Римлян быстро и упрямо разворачивались навстречу тому дождю, что хлынул от луга. Встав наконец как надо, и они бросили свои копья, но в спешке, не прицелясь как подобает; посему немногие Готы были сражены ими. Римский же полководец, не видевший выгоды в стычке с Готами и еще более укрепившийся в мысли, что других ратей он здесь не встретит, приказал тем, кто был ближе к броду, не обращая внимания на кучку варваров-всадников, следовать через реку. Быстрым натиском могли тогда Римляне окружить рать Оттера. Но конники Готов не стали сходиться с Римлянами лицом к лицу, а наискось скользнув вдоль строя направо, ударили в самое слабое место, где порядки Римлян были реже всего (ибо как уже сказано, они намеревались переправляться), кое-кого убили, кого-то загнали на глубоководье и смутили движение всего вражьего войска.

Тогда пришлось полководцу Римлян перестроить свои войска, собрать своих вместе и выстроить рать к жестокому бою. Туман уже открыл целиком луговину, ясно светило жаркое солнце. Римляне сомкнули ряды, и передовые из них метали копья, разя ими и коней и Готов, разъезжавших перед строем, метая дротики, пуская стрелы, иногда став за лошадью, или даже с конской спины. После второй ряд Римского войска занял место первого, и тоже метнул свои копья; воины, зашедшие в воду, выбирались обратно, становясь между остальными, за ними повалили и легковооруженные. Поток этот хлынул вперед, словно бы вообще не зная преграды. Однако и Оттер не медлил: он терял и всадников, и коней, и не хотел попасться в заброшенную сеть. Посему по данному знаку отряд его отодвинулся вправо и влево, но так, чтобы строй Римлян оставался в пределах полета стрелы, и лучники, могли бы разить Римлян.

Пешие враги не могли угнаться за свежей конницей – лошади Римлян оставались на западном берегу вместе с обозом. Посему, стараясь произвести самое грозное впечатление, враги постояли на месте, а потом медленно отодвинулись к броду под прикрытием легкой пехоты, лишь обстреливавшей Готов, но не ввязывавшейся в рукопашную.

Однако, Оттер и люди его вновь последовали за Римлянами, нанося им ущерб, и, наконец, оказались так близко, что Волохи бросились вперед, нанеся удары по воздуху, ибо люди Марки опять уклонились, так как Оттер и думать не хотел о сече. Наконец Римляне, заметив, что Готы не намереваются попадаться в ловушку, начали понемногу приближаться к воде, выставив против жителей Порубежья надежный заслон. Тут Оттер увидел, что врага более не задержать; он уже потерял многих, и боялся попасть в ловушку и потерять всех. С другой стороны, время уже приближалось к полудню, и он сделал все, что мог ради задержавшихся дома Вольфингов, которые уже должны были укрыться в лесу. Посему Оттер приказал своим отъехать подальше, передохнуть и поесть. И Готы были этому рады: ведь они понимали, что время смертельной схватки с Римлянами придет, лишь когда объявится Тиодольф – или когда они уверятся в том, что войско его опоздало. Римляне же тем временем всей силой переправились на другой берег и остановились там, готовясь выступить к Волчьему Дому. И надо сказать, что Римский полководец весьма серьезно относился к этому походу – потому что вчерашнее поражение его легкой пехоты у стен чертога заставило его предположить, что там собрались не подростки, жены и старики, а вся рать родовичей. Посему он не боялся, что защитники чертога уклонятся от боя; больше того, померещившийся ему в Волчьей Веси крепкий отряд помешал полководцу Римлян предположить, что, кроме отряда Оттера и оборонявших чертог, в Порубежье может найтись еще какое-нибудь войско.

Глава XXII

Оттер нападает – против желания

Должно быть, повинуясь воле того же самого воображения, Римский полководец не выставил никакой охраны возле брода на западном берегу Чернавы. Выждав около часа, Римляне отправились далее своим путем, но Оттер послал наездника на быстром коне приглядывать за ними. А когда после ухода врагов прошла половина часа, велел своим садиться в седла, и Готы последовали за пришельцами, оставив горсточку парней и стариков сообщить Тиодольфу о положении дел.

Итак, Оттер вместе со своим войском переправился, соблюдая порядок, на западный берег, когда после полудня миновало уже более трех часов. Пробыв там немного, он увидел собственными глазами шевеление на лугу Бэрингов, и… о! были это передовые воины Тиодольфа, только что выбравшиеся из леса. Всех опередили всадники Горынычей-Вормингов и Бэрингов, ибо не могли пешцы угнаться за ними. Нетрудно представить, какой, гнев обуял их при виде собственного пепелища, и убеждения выставленной Оттером заставы не помешали новоприбывшим съездить к сожженному дому – поискать тела убитых родичей. Однако же среди углей и пепла костей не было видно, и сердца воинов испытали облегчение, хотя крупные словно градины слезы катились кое у кого из глаз – так не терпелось им пустить кровь Римлянам. Поэтому вернувшись к людям Оттера, мрачные Бэринги косо поглядывали на них. Первый из тех, кто ездил на пепелище, махнул рукой в сторону брода, однако же задохнулся, не имея сил что-либо сказать. Тем временем предводитель Бэрингов, муж крупный телом и седовласый, по имени Аринбьорн обратился к этому человеку и сказал такие слова:

– Что мучит тебя, Свейнбьорн Черный? Что видел ты?

Тот ответил:

Сед ныне и ал кров, издревле Бэрингов укрывавший,

Рдеет еще помост, но хладеет очаг палящий,

Я не увидел дома своих отцов, и память моя не вместила

Облик чертога, который взяла огненная могила.

Широки были окна, высоко поднималась кровля,

Но не видел я их теперь и больше не помню.

Только коньковый брус еще лежит на помосте,

А вокруг прекрасного дома рассыпаны алые кости:

Лижут их язычки утихшего за ночь пламени,

Пепел да угольки – нет у нас ныне иного знамени.

Пляшут повсюду дымки, сизые призраки прежнего духа.

Прекрасен чертог наш, но странен – для зрения, нюха и слуха.

Молвил тогда Аринбьорн:

– Что же видел ты, о Свейнбьорн? Где же сидел на этом пиру твой дед? Где лежали кости твоей матушки?

Весь чертог обыскали мы, но не обрели в нем

Костей старух наших и детей, опаленных огнем,

Римляне жадны, и, конечно, готовы рискнуть:

А вдруг даже старцы выдержат долгий путь.

В южные грады и страны идти им на долгий постой,

Всех продаст злобный ворог чужеземцам жестокой рукой.

Чело Аринбьорна несколько просветлело, но прежде чем заговорил он, молвил свое слово древний трэл Голтингов:

– Верно, о воины Бэрингов, что не видели мы взятых в бою трэлов среди Римлян, удалявшихся от сожженных домов, и посему нет сомнений в том, что родные наши переправились через реку еще до прихода врагов, и теперь они прячутся вместе с Вольфингами, оставшимися дома, в чащобах за селениями Волков, ибо слышали мы, что Походный Князь не велел Холсан защищать чертог от всего войска Римлян.

Тогда Свейнбьорн подбросил в воздух свой меч и, поймав его за рукоять, вскричал:

– Едем же на поле – туда, где ожидают нас эти тати! Не сказав и слова, Аринбьорн развернул своего коня и направил его к броду; за ним отправилась и вся рать: и было там Бэрингов сто без одного, а Вормингов восемь десятков да семеро.

Проехав по лугу, они спустились к воде, перебрались на другую сторону реки, где ожидавший отряд Оттера встретил прибывших криками; те же, хоронясь, пересекали реку.

Оказавшись на другом берегу, Аринбьорн стал посреди воинов Оттера и вскричал:

– Где же Оттер? Не вижу Походного Князя. Жив он или нет?

Тут ряды расступились, и, представ перед Оттером, Аринбьорн молвил:

– Князь, ты цел и невредим, хотя многие пали и приняли раны, и отряд твой не очень уменьшился в числе, хотя род Бэрингов лишился крова над головой, а дети, старцы и жены Медведичей уведены в плен. Что это? Неужели бродячие тати могут теперь жечь и грабить Марку, возвращаясь домой невредимыми, а вы будете только смотреть на них, не разогревшись в бою, не запятнав клинка?

Ответил Оттер:

– Ты скорбишь об утрате своего дома, Аринбьорн; но хорошо уже то, что, потеряв древесину, принадлежавшую твоему роду, мы не утратили его плоть и кровь. Скорлупка сгорела, но ядрышко цело, ибо родичи твои сейчас прячутся в лесу вместе с Вольфингами, оставшимися дома. Среди них много тех, кто способен еще сражаться, и сейчас они уцелели, ведь Римляне, похоже, не станут разыскивать их.

Выкрикнул Аринбьорн:

– Когда же успел ты, Оттер, узнать все это, если бежал от Римлян так быстро, что отец в твоем войске не ждал сына, а сын – отца?

Говорил он громко, так что слышали многие, и некоторые не одобрили слов его. Ибо зло и раздор среди друзей вырвались наружу. Впрочем, другие так рвались в битву, что слово Аринбьорна показалось им разумным, эти в гневе и гордости хохотали.

Оттер же отвечал кротко, потому что был человеком отважным и мудрым:

– Не бежали мы, Аринбьорн; не умеет меч летать иначе, как перепрыгивая с железного шелома на шерстяной плащ. Не полезнее ли мы сейчас живыми, о мужи Бэринги, чем были бы наши бездыханные трупы?

Аринбьорн медлил с ответом, только лицо его побагровело, словно бы он пытался поднять великую тяжесть. Тогда Оттер продолжил:

– Когда Тиодольф с большим полком присоединится к нам?

Собеседник ответил ему уже спокойнее:

– Может быть через час, а может, и поболее.

Тогда сказал Оттер:

– Тогда советую я оставаться здесь, а встретившись с Тиодольфом и соединив как подобает ряды, немедленно навалиться на Римлян, ибо тогда нас будет больше, а сейчас мы уступаем врагам в числе, и, без промедления вступив в битву, просто поможем им.

Аринбьорн молчал, однако один Бэринг по имени Торбьорн сказал тогда так:

– Воины, мы говорим сейчас и держим совет, хотя здесь не Священный Тинг, чтобы приказывать нам, что делать, а от чего воздержаться. Не время нам, воины, подобно старым старухам обсуждать, как да почему свалился горшок с печи. Пусть правит Походный Князь, как подобает ему по праву. Но если позволено мне сказать свое слово, не нарушив им мира среди Готов, будет оно таким: лучше немедленно навалиться на Римлян, прежде чем успеют они окружить себя рвом и валом, что в обычае у них, как говорит Лис. Кроме того, сколько всякого зла могут они натворить даже за час.

Раздался одобрительный ропот, но Оттер отвечал резко, потому что был недоволен:

– Торбьорн, ты стар и не к лицу тебе легкомыслие; уж лучше бы ты сейчас в чаще командовал женщинами, чем подстрекал моих молодых воинов к безрассудству. Я буду здесь ожидать Тиодольфа.

Торбьорн покраснел в гневе, но ответил Аринбьорн:

– О чем здесь спор? Пусть Походный Князь как положено правит, но я сейчас принадлежу к Тиодольфовой рати, а он велел нам спешить изо всех сил. Делай как хочешь, Оттер, Тиодольф будет здесь через час. И хорошо, если враги начнут окапываться, а не убивать; ведь Римляне вооружены, а перед ними лишь дети и женщины. Если погибнут все жены Бэрингов, разве Тор сотворит нам новых из камней… кто будет тогда выходить замуж за Голтингов и других рыбоедов?.. Дело-то пустячное, куда более легкое, чем сразиться с Римлянами и победить их.

Задохнувшись от великого гнева, он отвернулся, вокруг же забормотали и заговорили. Тем временем до того тихо переговаривавшийся с молодыми людьми Свейнбьорн потряс в воздухе обнаженным мечом и громко запел:

Вы ждете, Медведи, битвы! Ты медлишь, Горыний род!

Мы прячемся, о соплеменники, надеясь, что буря пройдет.

Гроза, говорим, промчится; тогда-то и будем жать,

Мечами косить зерно битвы, щитами его собирать.

Но скажите мне, где нам скрыться, где же отдых найдем для костей,

Где отыщется лес, что укроет наших жен и наших детей,

Когда дальний свирепый ворог между снежных гор и лесов

Захватит каждого воина, каждый меч запрет под засов.

Ну а вам в городах у моря будет ярмо раба,

Воину – битва, покорного – рабская ждет судьба.

Внемлите! Что б ни случилось, нам борозду пахать:

Сеять сегодня будущее, а битве – подвигом стать.

Тут он взмахнул мечом над головой и ударил ногами, как бы посылая вперед коня. Но, протолкнувшись вперед, Аринбьорн выкрикнул:

– Никто не выедет на бой на земле племени впереди Аринбьорна Старого; Вперед, о Сыны Медведя, вперед, Дети Горыньи! Вперед все, кто хочет увидеть смерть Римлян!

Тут, не оглядываясь, он тронул с места коня, а Медведчи и Горынычи-Ворминги выехали из рядов и последовали за ним к веси Вольфингов. Немногие из других родов последовали за ним, но тем не менее нашлись и такие, кто забыл Священный Сход и клятву Походного Князя, и то, как выбрали они Оттера в предводители себе. И все же искоса поглядывали они друг на друга, словно бы стыдясь тех, кто остался на месте.

Но в короткое мгновение Оттер подумал так: «Одни они, конечно, погибнут, ничего не свершив; если же поедем и мы, то может быть, вместе разобьем Римлян. Ну а ежели ожидает нас поражение, то, прежде чем пасть, положим немало Римлян, так что Тиодольфу будет легче справиться с оставшимися».

Тут он принялся отдавать распоряжения и оставил у брода в качестве охраны нескольких воинов; а потом извлек меч из ножен и выехав перед своим войском, громко выкрикнул.

– Теперь настало время нам умереть, и пусть те из родовичей, кто останется жив, насыплют над нами курган. Вперед, сыны Тюра, и не отдавайте задешево свои жизни, пусть враг хорошенько заплатит за них.

Тут раздался общий радостный клич, все были счастливы: Готы уже успели забыть о всех радостях жизни, кроме ярости боя за свое племя и его грядущие дни.

Так Оттер повел свою рать вперед, и, услыхав позади себя грохот копыт, ощутил, что вся мощь его людей вливается в него; тут чело его просветлело, тревожные морщины на лице разгладились, и, возликовав душою, он запел:

Был я когда-то молод, был жарок мне летний зной,

И я был тогда счастлив – любой минутой одной.

Я просыпался в счастье и думал, что весь этот мир

Вместе со мной вкушает буйной младости пир.

Я прошел сквозь чертог возмужанья, двери старости впереди,

Счастье ли, горе, ровно билось сердце в моей груди.

И все же я помнил счастье юных далеких лет,

Когда солнце ясно светило и тепел был его свет,

Когда жизнь впереди лежала, еще ждал меня бранный меч.

Да, радостным было начало, не о том ныне речь.

Вот он – луг молодого счастья… как же ныне не ликовать,

Тому, кто пред праотцами может сегодня предстать.

Пение его слышали многие и угадывали в голосе радость, а вот слова могли разобрать далеко не все; впрочем, Готы были довольны радостью Князя.

С места они взяли быстро, чтобы нагнать Медведичей и Горынычей, и скоро уже приблизились к ним; те же, услыхав за спиной грохот копыт, увидели, что Оттер последовал за ними и потому замедлили ход, так что оба отряда соединились с веселыми криками и смехом. Заново соединив ряды, они с великим счастьем направились вперед – без спешки и суеты – в сторону Чертога Вольфингов, к Римлянам. Ибо теперь горькая ярость и жгучий гнев превратились в чистый битвенный пыл – так перебродившее сусло становится прозрачным красным и сладким вином.

Глава XXIII

Тиодольф съезжается с Римлянами на поле Вольфингов

После того не прошло и часа, как на луг Бэрингов потянулись из чащи пешцы Тиодольфа; они заметили людей, собравшихся на склоне, и то, что некоторые из них беспокойно поглядывали на брод и земли, лежавшие за ним, другие же столь же тревожно смотрели на лес, ожидая появления Тиодольфа. Это был оставленный Оттером отряд, а с ним два гонца, присланных, чтобы Походный Князь узнал самые свежие вести. Первый рассказал о том, что Оттер был вынужден ударить на Римлян вместе с Бэрингами и детьми Дракона; второй же, только что прискакавший, поведал, что люди Марки уступают, и Римляне уже оттеснили их от Волчьей Веси и вынудили встать на лугу между бродом и Волчьим Острогом.

Выслушав эти новости, Тиодольф не стал медлить да расспрашивать, а сразу повел рать к броду, чтобы враги не прогнали выставленную Оттером стражу.

Однако у брода никто не ожидал их; там не было ни души; оставленные Оттером мужи, услыхав о битве, в которую вступили их родичи, немедленно отправились им на помощь. Рать Тиодольфа переправилась на тот берег в должном порядке на своих двоих, и Князь шел между воинами, во всем такой же, как все остальные – кроме гномами скованной и сплетенной кольчуги – только Князь был без щита и шлема. Выбравшись на берег, покрытый каплями воды, стоял Тиодольф на лугу Вольфингов, держа в длани своей обнаженный Ратный Плуг; суровое лицо его было обращено к полю битвы, только не играла на нем обычная перед сражением радость.

Немного успели они отойти от переправы, когда ветер принес звон мечей и пенье рогов, а вскоре увидели они сражение своими глазами, потому что, отступив от реки, земля поднималась, и вновь опускалась, прежде чем подняться к жилищу Вольфингов просторным склоном. И вот с вершины гребня они увидели все как было: поле, черным-черное, усеянное Римскими латниками, а посреди них – горстку сопротивляющихся бойцов, снующие копья и сверкающие мечи.

Увидев своих родичей в таком положении, дружно рыкнула рать и заторопилась навстречу врагу, выстроившись клином, на острие которого по обычаю был Тиодольф. Находившиеся на краю строя, те, кто мог видеть собственным оком картину сражения, услыхали тут принесенный ветром ответный клич врагов, к которому примешивались и голоса Готов. Тут кольцо Римлян разделилось, распалось, и посреди рядов их показалась рать Марки, своих рядов не нарушившая, но жестоко уменьшившаяся в числе. Ясно было, что не бежали Готы и не удалось врагам их рассеять, но стояли на месте, собираясь пасть один за другим. Никто из них не пытался пробиться к броду, хотя лишившиеся всадников кони там и сям носились по всему полю. И тут никто из Готов не усомнился в том, что они сумеют пробиться к друзьям и опрокинуть Римлян.

И тогда случилось чудо, невиданное и неслыханное. Римляне вскоре поняли, что происходит, и разделились: часть из них стала против Оттера, другие же повернули навстречу Тиодольфу. Клин Готов приближался, и вот уже настала пора разворачиваться, чтобы обрушиться на врага, а окруженный отряд приготовился ударить навстречу. Тиодольф вел свою рать в бой, и все ждали лишь знака вступить в сражение. Но едва Князь поднял к небу Ратный Плуг, чтобы дать этот знак, как облако вдруг затмило зрение его, и он пошатнулся назад и в забытьи повалился навзничь, словно бы получив смертельный удар. Клин дрогнул, сердца Готов были потрясены, они решили, что их предводитель убит, и бывшие рядом поспешили вынести Князя из битвы. Римляне также видели это и, решив, что полководец Готов погиб или получил тяжелую рану, без промедления с радостным воплем, как подобает доблестным воинам, сами бросились вперед на клин Готов, ибо нужно сказать, что если прежде они значительно превосходили числом рать Оттера, то ныне сами оказались немногочисленными по сравнению с новоприбывшими. Тем не менее падение полководца позволяло им смутить Готов – ведь войско Оттера было утомлено сражением с превосходящим по силе врагом. Тем не менее люди Оттера, падения Тиодольфа не видевшие (ибо плотными были ряды Римлян между Тиодольфом и ими), ударили на врага с такой яростью, что заставили сражавшихся с ними отойти к самым спинам тех, кто противостоял Тиодольфу. Клин Готов стоял твердо и непоколебимо, ибо следовавший за Тиодольфом муж рослый телом и крепкий сердцем, доблестный Торольф, воздел к небу огромный топор и зычно выкрикнул:

– Я следующий в начальствовании за Тиодольфом! Я не паду, пока меня не пронзят насквозь копьем! Я – Торольф из рода Вольфингов! Стойте крепко, прикрывайтесь щитами и молотите, как если бы Тиодольф не отправился раньше своего часа к Богам.

Посему никто не отступил, и свирепой сделалась битва возле клина, а люди Оттера – хотя не было его уже между ними, как и множества прочих воителей, и предводительствовал ратью Аринбьорн Старый – сражались так яростно, что проломили себе путь в рядах Римлян и присоединились к родичам… Заново закипела битва на поле Вольфингов. Римляне же получили некое преимущество, потому что людям Тиодольфа пришлось наступать рассеянными рядами – так, что каждый из воинов мог пользоваться своим оружием, однако Готы были сильны и доблестью, и числом, и не могли Римляне прорвать их строй. Как уже говорилось, их было меньше, потому что лишь половина рати взялась преследовать Готов, отброшенных после яростного натиска. Да больше и не было нужно: столь многие пали рядом с Оттером, Походным Князем и Свейнбьорном Бэрингом, что сочли Римляне слабыми остатки отряда.

Так сражались они на поле Вольфингов в пятом часу после полудня, и никто не уступал. Пока же вершилась битва, мужи уложили Тиодольфа вдали от сраженья под расколотым молнией дубом, к коре которого липли клочки овечьей шерсти, ибо летом в жару собирались под этим деревом овцы и терлись боками о ствол. Посему была вытоптана трава возле дерева, а у самого ствола образовалась канавка. Там и положили Тиодольфа, удивляясь тому, что не сочится кровь из его тела и незаметно никаких оставленных оружием следов на его теле.

О Тиодольфе же скажем, что когда пал он, и память о битве, и том, что было перед нею, оставила его разум, к нему явились счастливые и мирные сны, будто бы вновь стал он парнишкой, еще не сражавшимся с тремя Гуннскими царями на поросшем орешником поле. И в тех снах жил он, как подобает юноше: носился по лугам, объезжал необъезженных жеребят, плавал в реке, охотился со старшими кметями. Но более всего видел он себя в обществе одного старца, который обучал его обрабатывать дерево и владеть оружием. Прекрасны были поначалу видения эти: вот они в кузнице куют меч, впечатывая в сталь тонкие золотые проволочки, вот вместе удят рыбу среди водоворотов Чернавы. Вот сидят в уголке чертога, и старик рассказывает ему о древнем витязе из рода Вольфингов, доблестном Тиодольфе. Вот они вдруг невесть каким образом оказываются на летней полянке, отдыхая после охоты, а пронзенная стрелой олениха лежит у ног их; старик же рассказывает Тиодольфу, как подходить к оленю, чтобы он тебя не зачуял, и все это время ветер выстукивает ветвями мелодию, и вторят ей завывания волынки. Наконец Тиодольф поднялся, чтобы вновь приступить к охоте, и нагнулся за копьем. Тут голос старика смолк, Тиодольф посмотрел на него, и… о! лицо собеседника его стало белым как наледь. И коснулся лица Тиодольф, и оказалось оно под пальцами как твердый кремень, как изображение древнего Бога, хотя ветер, как и прежде, теребил волосы и одежду. Тут великая боль пронзила Тиодольфа во сне, и показалось ему, что и сам он тоже превращается в камень; воспротивился этому Князь всей своей силой, и… о! чаща исчезла, и лишь белый свет окружил Тиодольфа. Вот шевельнул он головой, и из света проступил луг Вольфингов, давно знакомое место. Тут возрадовался и возликовал он, однако, поглядев снова, не увидел на поле ни говяд, ни овец, ни пастушек, следящих за стадами… бушевала на поле жестокая битва, и грохот ее восходил к небесам. Воистину Тиодольф наконец очнулся.

Встал он, огляделся; вокруг скорбным кружком толпились Волчичи, полагавшие ранение его смертельным, хоть и не было на Тиодольфе оставленного оружием следа. Только кольчуга, гномами кованная, осталась лежать на земле, ибо сняли ее, чтобы найти повреждения на теле.

Заглянув в их лица, он молвил:

– Что томит вас, о мужи? Я жив и невредим, что случилось здесь?

И один из них рек:

– Истинно ли человек ты, али вернулся живым с того света? Видели мы, как пал ты во главе рати; как пал, словно сраженный молнией, и сочли раненым или убитым. Кмети же бьются стойко, и жив ты; стало быть, все хорошо.

Рек тогда Тиодольф:

– Дайте в руки мои острие и лезвие им знакомое, чтобы мог я пронзить себя… ибо устрашился я и уклонился от битвы.

Отвечал ему старый витязь:

– Если и так, Тиодольф, неужели ты во второй раз уклонишься от битвы? Не довольно ли и первого раза? Веди же нас назад тешиться игрою мечей, и если будет волятвоя, заколешься после битвы, вновь сослужив роду-племени мужскую службу.

Тут подал он Тиодольфу Ратный Плуг, взяв меч за острие. Приняв оружие за рукоять, Походный Князь молвил:

– Поспешим же, пока есть на то воля Богов, пока еще позволяют они мне ударить мечом за род свой.

Взмахнув Ратным Плугом, направился он к сражавшимся, и сердце взъярилось в груди Тиодольфа, и счастье жизни вернулось к нему; счастье только что покорившееся обычному сну.

Упрекнувший же его старый витязь нагнулся к кольчуге, поднял ее с земли и выкрикнул вслед:

– Тиодольф, неужели ты отправишься нагим в столь жестокую битву, имея надежную ограду для своего тела?

Тиодольф на мгновение задержался, но тут увидели Готы, что дрогнули Римляне, и родовичи наступают – медленно и упорно. Тут забыл Тиодольф обо всем, кроме битвы, и ринулся в сечу, а бывшие с ним заторопились вослед ему; старик же, бывший последним, держа хоберк в руке, бормотал:

Горячая кровь прольется, герою под траву лечь,

Ветви из сада Вольфингов обрубит железный меч.

Но древу нашего рода жить еще жить и цвесть.

Где старый сук обломился – глянь – уже новый есть.

И жизнь будет доброй, как прежде.

Но молвит ныне старость моя:

Витязя, равного этому, не увидят ни племя, ни я.

И он заторопился изо всех своих немолодых уже сил, чтобы успеть набросить хоберк на плечи Тиодольфа.

Глава XXIV

Готы терпят поражение от Римлян

Едва Тиодольф ворвался в сечу, раздался могучий рев: многие родичи уже считали его погибшим; воины окружили его, и в радостных голосах звучала глубокая и сердечная дружба. Укоривший Тиодольфа старик, Йорутед из рода Вольфингов, подошел к Князю и протянул ему хоберк, который тот надел, почти и не заметив этого, ибо и сердце и душа его уже были обращены к сражению с Римлянами и ратным деяниям.

Тиодольф видел, что они отступают, сохраняя порядок, как бы уступая численному перевесу, но не разгромленными. Посему он собрал вокруг себя Готов и заново выстроил их, ибо сеча и преследование несколько расстроили ряды родовичей. Теперь он поставил их не клином, а рядами, где по трое, а где по пять или более человек в глубину. Враг отступал, и Князь надеялся опрокинуть Римлян, а потом повернуть в Волчьей Веси, чтобы изгнать пришельцев из окрестностей дома или того, что от него осталось.

Однако Тиодольф напомнил себе, что помощь может прийти к Римлянам и от большого полка: не так уж много людей требовалось там теперь, ибо ничто не угрожало Римлянам с тыла. Впрочем, мысль эта была лишь тенью в его голове, потому что, когда он вновь оказался в кольчуге, все вокруг заколыхалось, превращаясь в подобие видения. Тиодольф оглянулся, ничем не напоминая того, каким был он в прежние дни, когда не видел перед собой одного только врага и думал лишь о победе. Ему действительно показалось, что Вудсан, Солнце Лесное, где-то рядом, и не против его воли, не навязываясь, а как если бы привлекла ее сюда тоска ее, привлекла и не позволяла уйти… И краса ее в какие-то мгновения казалась ему более близкой, чем окружавшие его витязи. Во всем остальном он пребывал как бы во сне, и как бывает в подобных случаях, пытался что-то сделать, совершить нечто важное, что, тем не менее, не удавалось ему. И по мере углубления в этот сон обличье врагов менялось прямо на глазах; вместо суровых, загорелых, выбритых лиц под железными шлемами, над краями кованых железом щитов на него смотрели другие – принадлежащие людям невысоким, крупноголовым, длиннобородым, злобным, кособоким, и вообще мерзким с вида. Посему он только смотрел вперед, не имея сил шевельнуться, и голова его плыла кругом, словно от крепкого удара.

Остановились на время и родовичи, взволнованные и упавшие духом, потому что Тиодольф не ринулся на врага, словно сокол на добычу, как было в обычае у него. Остановились и Римляне, вновь обратившись лицом к противнику; место было выгодным для сопротивления, ибо склон здесь поднимался к жилищу Вольфингов; кроме того они заметили промедление Готов и воспользовались им.

Наконец Тиодольф сошел с места, воздев над головой Ратный Плуг в правой руке; левая же, отставленная вбок, как будто увлекала за собой кого-то еще. На ходу он бормотал: «Когда же эти поганые порождения иного мира расчистят нам путь, чтобы мы одни наслаждались друг другом среди цветов под солнцем?»

Оба войска сближались, и вдали вновь пропели трубы, говорившие, что выручка идет к Римлянам от большого полка. Враги Готов взревели от радости, и рать родовичей не могла более сдерживать себя и бросилась на врага. С Тиодольфом же вышло так, что, погруженный в свои видения, он не вел своих людей, а наступал вместе с ними. Но Ратный Плуг оставался в его деснице, и он бормотал себе в бороду: «Бей вперед, рази назад, бей одесную, только не ударяй ошую!»

Так сошлись полки, но, как и прежде, Готы не могли отбросить Римлян, ни Римляне не в силах были сломить Готов. Только многие из родовичей были в смятении: они понимали, что помощь идет и Римлянам, трубы их все приближались и пели с каждым шагом все веселей, и наконец, когда сеча начала уже утомлять родовичей, горны эти запели прямо им в уши. Ясно было, что пришел новый отряд, и воины Рима бросились врассыпную вправо и влево, уступая место новопришедшим. Свежие воины хлынули на Готов словно вода, когда открывают створ в плотине. Римляне наступали в строгом порядке, не нарушая рядов, но, тем не менее, быстро, и без промедления вступили в сечу, разрубив надвое Готскую рать, и погнали ее в две стороны вниз по склону.

Тем не менее витязи-родовичи доблестно сопротивлялись; останавливаясь группами в одну или две, а когда и в десять двадцатериц, отходили и снова останавливались; так что хотя многие были порублены Римлянами, но лишь после того, как каждый сразил своего врага, находились среди Готов и такие, старейшие, которые бились так, как если сам он и горстка друзей вокруг представляла собой остатки войска племени; эти не обращали внимания на то, что отступают другие, на то, что вокруг уже только Римляне, отрезавшие их от всякой помощи и подмоги, но рубились и рубились, пока не падали под тяжестью многих ударов.

Тем не менее боевой порядок Готов был сломан, многие пали, и родовичи отступали; казалось даже, что их вот-вот загонят в реку и все будет потеряно.

С Тиодольфом же было так: при появлении свежей рати он как будто проснулся, вновь стал самим собою и бросился в самую гущу битвы; многих сразил он, не получив даже раны, и на какое-то время его окружило пустое пространство – такой страх вселял он в сердца даже самых мужественных врагов. Но те, кто был рядом, видели смертельную бледность на лице его, остановившийся взгляд; и вдруг, когда стоял он, грозя кольцу трепетавших врагов, слабость вновь овладела Князем, и Ратный Плуг выпал из длани его и пал он мертвым на землю.

Тут видевшие его решили, одни – что пал он, сопротивляясь потаенной ране и наконец покорившись ей, другие – что проклятье пало на него и весь Народ Марки, третьи сочли его мертвым, четвертые – обеспамятевшим. Но жив был Тиодольф или мертв, витязи Порубежья не могли оставить своего Походного Князя в руках врагов. Посему, подняв его, они собрались вокруг Тиодольфа крепким отрядом, отбивавшимся от всех нападений и упорно прорубавшимся сквозь самую гущу битвы. Прочие Готы присоединялись к нему, и вот отряд этот вновь сделался ратью, которую Римляне не могли более разделить на кучки отчаявшихся людей.

Готы с боем пробивали себе путь; их вел ныне Аринбьорн Медведич, решивший стать насмерть, найдя удобное место для обороны; так, то и дело огрызаясь на нападения Римлян вышли они строем, становящимся все более крепким, на пригорок, обращенный одной стороной к броду другой же – к тому склону, на котором шла ныне битва.

Тут они встали перед врагом, как подобает мужам, решившим умереть или отступить; оставшиеся среди родовичей лучники вышли на фланги и принялись обстреливать Римлян, среди которых не было легковооруженных, пращников или стрелков, оставшихся у Волчьего Дома. Поэтому Римляне остановились, дав людям Марки вздохнуть, и передышка эта была для родовичей воистину спасительной. Ибо если бы враги продолжали теснить Готов и не ослабляли бы натиска, то попрали бы своими ногами трупы всех воинов Марки: ведь они утратили своего вождя, по мнению одних – раненого, по мнению других – лишенного прав полководца Богами. Рать родовичей пала духом; должно быть, они и впрямь выстояли бы на этом месте до последнего воина, однако надежда в них ослабела, и весь народ стал у грозной и страшной черты. Если бы пали они, некому было более оградить людей Марки от огня и меча.

Однако вновь слабость и прихоть вождя Римлян спасла его противников. Еще недавно решив, что рать Оттера заключает в себе всю силу Марки, и посчитав ее слишком малочисленной, теперь он впал в противоположную крайность, посчитав, что войско Тиодольфа составляет лишь часть воинства Готов, и что тут уж он оказывается чересчур слабым.

Верно и то, что приближалась темная ночь, окрестности были Римлянам незнакомы, и они не могли полностью довериться своим лазутчикам и проводникам, изменникам Готам. Более того, лес находился совсем рядом, и захватчики не знали, что он скрывает… Кроме всего этого – и в первую очередь – на них напало предчувствие какого-то несчастья; ибо дорогие Готам лесные селения вселяли в них страх. Им казалось, что Боги врагов затаились поблизости, выжидая, чтобы напасть, даже если будут порублены все мужчины племени. Посему, оттеснив Готов к этой высотке над бродом – не крепости, не горе, даже не к холму, просто пологой возвышенности – Римляне оставили их в покое и с победными криками отступили, забирая своих раненых и убитых, добивая еще живых людей Марки. Взяли они и пленников, но немного, ибо смертный бой на лугу Вольфингов шел между мужем и мужем.

Глава XXV

Рать родовичей уходит в дебри

И все же, хотя Римляне оставили поле боя, Готы были очень жестоко потрепаны. Поражение их было бы не столь громким, находись они сейчас в чужой земле, откуда всегда можно уйти, но при нынешнем положении дел, когда враги засели в их собственном доме, их следовало или изгнать, или погибнуть. Многие считали, что наступила злая пора и Боги решили сокрушить племя. Тут и Вольфинги, и другие роды вспомнили о Холсан и ее мудрости и захотели услышать, что сталось с нею.

Наконец по рати пронеслась весть о Тиодольфе, о том, что жив он. Медленно приходил в себя Князь, но так и не стал прежним собою и сидел среди своих людей мрачный и молчаливый, хотя в обыкновении у него было вести себя иначе, ибо доселе был он человеком веселым и дружелюбным.

На той возвышенности, где остановились теперь люди Марки, сошлись самые доблестные витязи, вожди и мудрые мужи, уцелевшие в сече и не получившие горестных ран; они обнаружили там Тиодольфа, сидевшего на земле, повесив голову, скорее похожего на пленника, чем на полководца среди своего войска… более того, пусты были его ножны, потому что выпавший из его десницы Ратный Плуг пропал под ногами, затерялся в круговороте сражения. Так сидел Тиодольф, а все вокруг печально смотрели на него: и Аринбьорн Медведич, и Вольфкеттль, и Торольф, люди его же рода, и Хиаранди Лосевич, и Гейрбальд Щитович, вестник лесной, Лис, видевший Римский Острог, и многие еще витязи. Пала ночь, и вокруг стана зажгли костры, ибо говорили люди: Римлянам ведомо, где искать нас, если только они захотят это сделать. Возле этих костров Готы ели и пили кто что припас, но самый высокий костер пылал посреди кольца, и люди направлялись к нему за советом и помощью; впрочем, никто не говорил: «Что нам делать теперь», ибо все пребывали в унынии и скорби оттого, что Боги забрали победу из рук Готов в тот самый миг, когда она казалась совсем рядом.

Тут снаружи внешнего кольца люди зашевелились, расступились, и подошедший к вождям парень спросил:

– Кто проведет меня к Походному Князю?

Тиодольф, сидевший неподалеку, ничего не ответил; Аринбьорн же молвил:

– Этот сидящий муж и есть Князь сего Похода, говори, он слышит тебя, но сперва назови свое имя.

Ответил парень:

– Зовут меня Эйли, сын Серого; я пришел с вестью от Холсан и тех, кто остался дома, но теперь находятся в чаще леса.

Услыхав имя Холсан, Тиодольф вздрогнул, поднял взгляд от земли и, повернувшись налево, сказал:

– И что же говорит твоя дочь?

Люди не обратили внимания на то, что он сказал «твоя» дочь, им показалось, что услыхали они «моя», ибо так положено было называть ее Тиодольфу, приемному отцу девушки. Но Эйли молвил:

– Князь и вы, вожди, так говорит Холсан: «Ведомо мне ныне, что Оттер сражен, и погибли многие, что разбиты вы и отброшены Римлянами, и дружно решили вы оставаться на месте, дождаться врага и принять достойную мужа кончину. Но если выполните волю мою, волю, открытую мне свыше, погибнет кто из вас или умрет, родовичи победят, и племя наше останется жить в новом величии. Сделайте так: Римляне полагают, что утром обнаружат вас на этом месте, или узнают, что вы бежали за реку, как следует побежденным, и тогда навалятся на вас всем войском, а потом поставят на месте Волчьего Логова свой острог, как заведено в их обычае, предадут мечу и огню, оковам рабства каждый род Порубежья. Посему идите в обход и углубитесь в леса к северо-западу от домов, а там идите на место Тинга в Средней Марке. Ибо кто знает, быть может, уже завтра мы снова нападем на этих грабителей? Обо всем этом вы услышите больше, когда встретимся мы и придет время совета, ибо нам, домоседам, стали ведомы некоторые обычаи Римлян. Спешите же! И пусть трава не оплетает вам ноги! Тебе же, Тиодольф, скажу я особое слово, но только при встрече, ибо ведомо мне, что ныне ты не послушаешься меня». Вот что сказала Холсан.

– Будешь ли говорить, Князь Похода? – спросил Аринбьорн, однако Тиодольф отрицательно качнул головой.

– Ответить ли за тебя? – И Тиодольф кивнул в знак согласия. Тогда молвил Аринбьорн так:

– Эйли, сын Серого, собираешься ли ты возвращаться к той, что послала тебя?

– Да, – ответил парень, – но вместе с вами, потому что нужно идти немедленно, а мне ведомы все тропинки. Темной ночью вам понадобится проводник, в чем легко убедиться.

Тут поднялся Аринбьорн и рек:

– Вожди и начальные люди, расходитесь быстрее, и пусть люди ваши приготовятся к дороге. Только прикажите им не гасить костров и идти так тихо, как только можно. Ибо в сей самый час, еще до восхода луны мы уйдем в чащу – к месту Тинга, что в Средней Марке.

А когда разошлись они, Аринбьорн и Тиодольф остались вдвоем; тут Князь поднял свою голову и медленно, напрягаясь, проговорил:

– Аринбьорн, спасибо тебе; ты будешь достойным вождем сему народу, ибо я чем-то отягощен, и не знаю, на жизнь ли моя тягота, или на смерть. Более нет у меня права распоряжаться тобой, ибо дважды сплоховал я в бою. Но приказывай мне, и я подчинюсь; дай меч в руку мою, и я буду рубиться, пока Бог не заберет и это оружие из моей руки, как было сегодня с Ратным Плугом.

– Хорошо, – отвечал Аринбьорн, – ведь может случиться, что завтра ты сойдешься в бою с этим Богом и, обрушив на него свой меч, или победишь или уйдешь к праотцам мужем гордым и доблестным.

Поговорив так, Тиодольф встал и как будто бы приободрился. Однако все войско было уже на ногах, и осторожно, не подымая шума направились они вокруг Волчьего Поля, вокруг наделов к лесу, что стоял за домами. По дороге им никто не препятствовал, а попавшийся под руку дозор Римлян был уничтожен почти бесшумно; тела же захватчиков, числом двенадцать, они прихватили с собой, дабы, меняя дозорных, Римляне не натолкнулись на трупы и не догадались, каким путем ушли Готы; ну а так они вполне могли посчитать, что застава их либо бежала, либо была похищена Богами лесовиков.

Так вошли они в лес, и Аринбьорн вместе с вождями готовы были уже повернуть общей дорогой к месту Тинга; но Эйли, услышав об этом, рассмеялся:

– Если бы вы спали сегодня, то выбрали бы другую дорогу. Ибо Холсан велела нам укрыть нашу тропу от врага огромными деревьями, поваленными вместе с сучьями и ветвями.

Попав туда, вы увидите, что место Тинга огорожено как крепостной стеною, и ведущие внутрь ворота отыскать трудно, однако же я покажу вам дорогу.

Так он и сделал без промедления, и вот рать уже пришла к месту Тинга, огороженному столь искусно, что всякий входящий шел по узкому коридору между заборами из древесных стволов по обе руки – тропой, вьющейся как в лабиринте. Здесь спешились все: в Священное место не могло попасть никакое животное, и посему лошадей оставили снаружи. Медленно, тихо втягивалось войско внутрь ограды Тингстеда, и… о! там уже успело собраться много народу – и Волчичи, и Медведичи, да и люди других родов – и пусть не было среди них воинов в самой поре, у всякого, кроме разве что младших детей и самых слабых из женщин, имелось при себе какое-нибудь оружие. Все соблюдали порядок и стояли или сидели рядами, ожидая приказа к битве. Чтобы укрыть слабейших из женщин, стариков и детей, по окраине у засеки поставили хижины из сучьев и тростника, ибо Холсан не велела занимать Кольцо Судеб и Говорильную Горку, словно бы дожидаясь Народного Схода, так что воины могли разместиться там и привести в порядок свое снаряжение. Около хижин сих горели костры, – редкие и невеликие, чтобы не привлечь внимания Римлян, да и те были заслонены плетнями со стороны лагеря захватчиков: Холсан не хотела, чтобы враги отыскали Готов по свету.

В крепости сей было тихо, ибо всякий, умевший отличить правую руку от левой думал только о битве, о погибели смертного врага племени.

Возле Говорильной Горки, к востоку был поставлен стройный буковый ствол, от которого отходила приколоченная гвоздями поперечина, а с нее свисала дивная лампа – Солнце Чертога – поблескивая над головами, хотя свет ее здесь, посреди дикого леса, казался совсем слабым, но и ее с трех сторон скрывали от глаз мимохожего и мимоезжего тонкие доски. Под нею же, как и прежде в чертоге, на груде ветвей сидела носящая имя Холсан в темно-синем плаще, надшитым золотом прекрасным платьем, которое надевала она во время Сходов. Правая рука ее покоилась на обнаженном мече, лежавшем на коленях ее; возле сидел Сорли Умудренный Войной, стройные парни и крепкие девы и старые кмети из числа трэлов и вольноотпущенников, готовые исполнить сошедшие с ее уст приказы; ибо Дева Чертога и Сорли главенствовали над всеми, оставшимися дома.

Тут вступили Тиодольф, Аринбьорн и остальные вожди в кольцо мужей, ее окружавших; радостно приветствовала их Холсан такими словами:

– Хейл, сыны Тюра, встретив вас снова, кажется мне, что победа уже одержана: томительным было время ожидания, бремя страха носили мы на себе от каждого утра до вечера, и не могли расстаться с ним все часы, проводимые без сна. Но вы пришли сюда, и пусть этот Тинг освещают не лучи Луны, а пламя, пляшущее на стенах Чертога Вольфингов; пусть нам придется начинать все сначала, искать себе новое место, другую реку, другие луга, все равно великим сделается племя людей, звавших Марку своей, и ничто не затмит его славы, пусть дикие звери и Римляне остаются в своих логовищах, наши родовичи расчистят себе другие поля в этом диком лесу, прославят своими деяниями другую реку, еще не знакомую с руками человека. Трудом своим они сделают плодородными земли, на которых поселятся, ради благосостояния рода. О сыны Тюра, дружелюбны сейчас ваши лица и нет на них горечи. Натиск грозы народов испугал вас не больше, чем стадо туров, дружно рванувшееся со своего пастбища у подножья заросшего травою холма. Счастлив нынешний канун, о сыны Готские, но да будет еще счастливо завтрашнее утро.

Многие расслышали слова ее, и радостный ропот прокатился над рядами; ибо понятно было, что такие слова предвещают победу.

И пока говорила она, луна, встававшая над Мидмаркой, когда рать еще только заходила в лес, поднялась над макушками высоких деревьев, что стеной окружали Тингстед, озарила светом своим все собрание, и доспехи воинов заискрились в холодных лучах. Тут Холсан сбросила с плеч синий плащ и встала, шитое золотом платье заискрилось в сумраке словно сосулька, повисшая на кровле чертога в полночь, когда праздник уже недалеко, а спящий мир вокруг дома безмолвствует после десятинедельных морозов.

Вот заговорила она опять:

– О Князь Рати, уста твои безмолвствуют; прикажи этому витязю – Бэрингу, чтобы он распорядился ратью, ибо оба вы мудры: дороги мгновения этой ночи и нельзя расходовать их впустую, ибо они даруют Вольфингам спасение, Бэрингам – отмщение, а всему народу – новую надежду.

Тиодольф все медлил, повесив голову; вот вздохнул он, вот левая рука его потянулась к лишенным меча ножнам, а правая к горлу, словно бы Князя томило нечто такое, чего и сказать он не мог… Однако наконец возвысил он свою голову и сказал Аринбьорну, неторопливо и с усилием, как и прежде:

– Вождь Бэрингов, взойди на Холм Говорения и поделись с народом своей мудростью; пусть знает всякий, что рано утром, еще до рассвета, предстоит всем, кто в силах и кому не запрещают этого Боги, совершить деяния, достойные собственной доблести, заслужить отдых себе, а родовичам даровать новые дни для новых подвигов.

Умолк Тиодольф, и вновь голова его свалилась на грудь, косо глянула на него Холсан. Но Аринбьорн взошел на Говорильную Горку и произнес:

– Мужи Готские, родичи мои, миновало несколько дней с тех пор как мы впервые встретили Римлян и бились с ними; бывал и наш верх, бывало, оставляла нас удача, как часто случается в ратном деле: ибо мужественны враги наши и в отваге нам не уступят. Однако внемлите, слушайте, что предстоит завтра; больше не можем мы терпеть чужаков на своей земле, а потому мы должны вернуть свое или погибнуть. Только знайте, речь идет не о каких-нибудь там припасах, не о полудюжине говяд, не о бревнах, составляющих стены дома, а о всей жизни, устроенной нашими руками в этой земле. Я не даю вам выбора, ибо не из чего выбирать. Мы ныне в лесу, при нас ничего нет, но у многих дома плачут дети, жены ждут под родным кровом, и если мы не вернем им мир, к ним явятся Римляне с войною. Там, внизу, по равнине медленно приближается наш обоз, а вместе с ним скарб, что брали мы с собой, но речь не о нем, ибо мы можем взять больше. В нем находятся наши знамена и битвенные знаки, что много важнее. И отделяет его от нас сущая малость – горстка мужественных врагов, мечи их и копья, несколько ран, надежда на смерть, осененную похвалами людей… Через два или три часа нам придется преодолеть это препятствие. Я не спрашиваю вашей воли на это, ибо знаю, что ни о чем другом вы не помышляете; посему, когда смолкну я, не кричите, не ударяйте в щиты, ибо недалеко мы сейчас от родного дома, в котором засел враг, способный погубить нас. Пусть всякий сейчас отдохнет, как умеет, пусть уснет, если сможет, не снимая доспеха, не разлучаясь с оружием; а когда проснетесь, разбуженные вождями рати, сотниками и стоящими над двадцатерицею воинами, забудьте, что вокруг ночь, займите свое место в строю, приготовьтесь бесшумно пройти лес. Теперь вы слышали от меня все, что хотел бы сказать сам Князь; завтра его увидят те, кто в первых рядах бросается на врага, потому что велико желание его вернуться на свое место на помосте в Чертоге Вольфингов.

Он умолк, и Готы, как и было сказано, не испустили другого звука, кроме радостного бормотанья. Большая часть их немедленно обратилась ко сну, как будто не имелось у них дела важнее его – ибо мудры они были в путях войны. Словом, войско опустилось на землю, кроме выставленных в ночной дозор, Аринбьорна, Тиодольфа и Холсан. Они так и остались стоять втроем, и Аринбьорн молвил:

– Ныне мне кажется, не что мы победили врага, что погрузились в покой после победы, а как если бы у нас нет и никогда не было врагов. Глубокий мир почиет на мне, и я, человек гневный доселе, думаю только о том, что любимые мною родовичи населили всю землю, не оставив для врага и кусочка земли. Возможно, это еще служится когда-нибудь. Сегодня все хорошо, но завтра станет еще лучше. Не знаю, чего ты хочешь, о Тиодольф, ибо нечто изменилось в тебе и ты сделался странным для нас. О себе же скажу тебе прямо: я буду искать Оттера Лаксинга, моего друга и приятеля, мудрого мужа, по моей опрометчивости попавшего под клинки Римлян и более не присутствующего среди нас. Я буду искать его и постараюсь завтра найти – он не мог отлететь далеко – и мы будем блаженствовать и радоваться вместе. А теперь я усну, ибо велел дозорным разбудить меня в случае срочной нужды. Спи и ты, Тиодольф! И проснись прежним, когда луна опустится ниже.

После он улегся на груду ветвей и сразу уснул.

Глава XXVI

Тиодольф разговаривает с Вудсан

Теперь лишь Тиодольф и Холсан стояли вдвоем на Холме Говорения; луна уже высоко поднялась над верхушками деревьев, Тиодольф не шевелился; голова его была опущена долу, словно бы он погрузился в думу. Тут промолвила Холсан, стараясь не нарушить тишину безмолвного стана:

– Я сказала, что мгновения ночи сей дороги и улетают быстро; может случиться, что тебе нужно будет многое сказать и сделать, прежде чем с рассветом войско пробудится. Поэтому отойдем со мной чуть в сторону; там ты, возможно, узнаешь некие вести и придумаешь, как надо теперь поступить.

И ничего более не говоря, она взяла его за руку и повела, Тиодольф же просто следовал за ней, не говоря ни слова. Оставив стан, они углубились в лес под буковую листву, почти не пропускавшую лунного света, и вот ноги Тиодольфа стали ступать сами собой; ибо шли они по тропе известной ему хорошо и назубок.

Так вышли они на ту небольшую лужайку, на которой в начале повести сей Тиодольф встретил Вудсан; и каменное сидение на ней, как и прежде, не было ныне свободным: на нем восседала Вудсан, вновь облачившаяся в свои блистающие одежды. Голова ее поникла, лицо скрывалось в ладонях; заслышав шаги, она не подняла головы, потому что ждала их.

Тиодольф не стал медлить; на мгновение показалось ему, что прошлого и не было, что все битвы, спешка, надежды и опасения превратились в видения, невысказанные и приснившиеся слова. Направившись прямо к Вудсан, он сел рядом с нею и положил ей руки на плечи, прикоснулся к ладони и погладил ее; однако же та не шевелилась, словно бы не замечая его, Холсан же остановилась перед ними, глядя на обоих и заговорила не сразу, но при первых же звуках ее голоса Вудсан затрепетала, по-прежнему пряча лицо. Вот что рекла Холсан:

Ныне два горя передо мною, двойная мука могучих сердец,

Оба на радость не переменишь, но я могу положить конец

Лишь одному из них; одинокая дева, я сумею его изгнать.

И сгинет, рассеется летней росою и более не вернется опять.

О Вудсан, ты меня носила, рада бы счастьем тебе отплатить.

Но ты – из Богов, и тебе известно, чему бывать, а чему не быть.

Силы моей не хватит на это; могу лишь тебе показать

С правдой сложенные печали, о которых следует знать,

Прежде чем воля воздвигнет руку. И нечего мне открыть,

Кроме того, что ты уже знаешь, но предпочла забыть.

Жив будет муж, любимый тобою, и ни человек, ни Бог,

Тому не помеха, но только подумай, как этот удел жесток.

Волей своей удержишь, Богиня, в живых своего раба,

Он будет твоим лишь, пусть нити иные пряла для него судьба.

Тот, кто вчера был твоим мужем, завтра же может стать

Счастьем народа, хотя по земле отныне ему не ступать,

Частью всех прошлых радостей и славой грядущих лет,

Причиной веселья потомков и посрамлением бед.

Он напомнит родовичам бранным, которым в жизни сей быть.

И о смерти, которая нас заставляет в доблести жить.

Да, много деяний свершил тот, кто в землю сырую лег,

Как ложится весною семя – тихо, не зная невзгод.

Ходит над ним крестьянин, и ветру зимнему дуть,

От ветров зимних отныне укрыт его новый путь.

И мужа сего, который жил для тебя и для всех,

Сделаешь ли ты Богом для трусов, пойдешь ли на этот грех?

Неужели ты думаешь, что и впредь будет так,

Как на поле ореховом, когда рядом был враг.

Так как было, когда ты меня породила на свет,

Меня, душу Вольфингов, наделив течением лет.

И ужель, подражая Богу, ты попробуешь, бедная мать,

Заново этого мужа, отца моего создать.

Страшная, горькая шутка. Но став между ваших плеч,

Суждено мне прощальное слово вам в счастье и горе изречь.

Я скажу: о отец мой могучий, тебе суждено предпочесть

Не жизнь во смерти, а гибель, славу и вечную честь.

Еще не договорила она, а руки Вудсан упали, открывая лицо, скорбное и тревожное во всей безупречной красе его; взяв Тиодольфа за руки, она поглядела с любовью на Холсан, и прижавшись щекою к щеке ее, Тиодольф улыбался в счастье.

Правильно молвишь, дочерь, я – Богиня не из больших,

Но Богов мне ведомы думы – видимы замыслы их.

Рок, грозящий нам, мне известен, но я решила молчать,

И на уста наложила каменную печать.

Пусть шлема железо разрубит ударом могучий враг,

Но искусник-кузнец починит и вновь в сече стальной шишак.

Если б только могла я даже на миг охранить

Жизнь моего любимого! Но не мне его чашу пить.

Любит муж сей и тело мое, и свой славный и древний род,

Для него я хотела победы, и в этом причина моих невзгод.

Горе мне, ибо гибнет радость и надежде моей не жить.

Солнцу весеннему над опустевшей землею весело не восходить.

Теперь же, прощай, о дочерь, при прощанье не место тебе

Обреченных на смерть и несчастных, покорившихся грозной судьбе.

Мне его больше не видеть, но ты встретишь отца еще раз,

Светлого, в счастье, надежде и в ликовании глаз.

Тут Холсан приблизилась к матери и опустилась перед нею и в слезах припала к ее коленям, Вудсан же целовала и ласкала ее; руки же Тиодольфа как бы сами собой прикоснулись к голове дочери, он с нежностью, но как бы не узнавая, смотрел на нее.

Потом, поднявшись, Холсан еще раз поцеловала мать и отправилась своим путем с лужайки на место Схода людей ее племени.

Когда же супруги остались одни, Вудсан молвила:

– О Тиодольф, слышишь ли ты меня, понимаешь ли?

– Да, – ответил тот, – когда ты говоришь о некоторых вещах – о нашей любви, о дочери, ставшей плодом ее.

– Тиодольф, – спросила Вудсан, – и сколько продлится наша любовь?

– До конца дней наших.

– А если ты погибнешь сегодня, где окажется наша любовь? – продолжила Вудсан.

И ответил он:

– Ныне скажу – не знаю; хотя было время, когда я говорил, что она будет обитать в душе Волчьего рода.

– Ну а когда душа эта умрет и рода не станет?

– Во времена прошедшие, – молвил он, – отвечал я, что жить ей вместе с Племенами Земли, но теперь опять признаюсь: не ведаю этого.

– Укроет ли ее Земля, – спросила Вудсан, – когда умрешь ты и положат тебя в курган?

– Так говорила ты в ту последнюю нашу ночь, – ответил он, – и теперь я ничего не скажу против твоего слова.

– Счастлив ли ты, о Волк Своего Народа?

– Зачем ты спрашиваешь меня, – ответил он, – я не знаю; мы были в разлуке, и я тосковал о тебе; теперь ты здесь, и с меня довольно.

– А как же люди твоего рода? – спросила она. – Разве тебе не тоскливо без них?

Ответил он:

– Разве не говорила ты, что я не принадлежу к их числу? И все же они были моими друзьями и нуждались во мне; я любил их. Но сегодня вечером они не вспомнят обо мне – ну разве чуть-чуть. Ведь они одержат победу над врагом, как предрекла Холсан. Что же тогда мне делать? Забирать все у тебя, чтобы поделиться с ними крохами?

– Ты мудр, – сказала она. – Выйдешь ли ты сегодня на бой?

– Похоже, что выйду, – ответил тот.

Молвила она:

– А наденешь ли сплетенную гномами кольчугу? Ибо если наденешь, будешь жив, если же нет – умрешь.

– Надену, – ответил он, – чтобы жить и любить тебя.

– А не кажется ли тебе, что лежит на ней зло? – спросила она.

Тут вернулась на лицо Тиодольфа доля прежней отваги, и он ответил:

– Так и показалось мне вчера, когда я впервые сражался, надев ее. Не получив и удара, я пал на луг и был посрамлен… я бы погиб тогда, если бы не ты. Но не может быть, чтобы связывалось с ней нечто злое, ибо ты сама сказала мне в ту ночь, что не лежит на кольчуге злой вирд.

Молвила Вудсан:

– А если солгала я тебе в ту ночь?

Рек Тиодольф:

– Лгать, не ведая стыда, в обычае у Богов, и нам, смертным, подобает терпеть.

– Ах! Насколько ты мудр! – воскликнула она и умолкла, чуточку отодвинувшись от него, сплетая и расплетая пальцы в горе и гневе.

Потом Вудсан успокоилась и снова сказала:

– А умрешь ли ты, если я попрошу тебя об этом?

– Да, – ответил Тиодольф. – И не потому, что ты – Богиня, а потому, что ты сделалась моей женой и я люблю тебя.

Вновь помолчав недолго, сказала она:

– Тиодольф, а снимешь ли ты хоберк по моей просьбе?

– Да, да, – ответил тот, – и оставим теперь Вольфингов и битву их, ибо они не нуждаются в нас.

Помолчав уже подольше, молвила она холодным тоном:

– Тиодольф, приказываю тебе – встань и сними кольчугу.

Тот посмотрел на нее, дивясь не столько словам, как тону, каким были они сказаны, однако же встал с камня и выпрямился, освещенный луною. Поднеся руки к воротнику боевой рубахи, Тиодольф расстегнул застежки, украшенные золотом и синими самоцветами, снял кольчугу и выронил ее из руки на землю, так, что с виду казался теперь хоберк крошечным бугорком. Вновь опустившись на камень, Тиодольф взял руку Вудсан, поцеловал ее и нежно погладил; и она ответила поцелуем, и молчали они, пока не заговорил он ритмично и складно – тихо, но так ласково и четко, что наверно далеко разносились слова его в последний час ночи:

Родная, редеет сумрак, скоро забрезжит свет,

Выстроит враг ряды, и иного исхода нет.

Столько лет любил я тебя, над собою теряя власть,

Не зная, что будет со мною, и как суждено мне пасть.

Счастливы были прошедшие годы, но всему приходит конец:

Здесь нам не видеться более, так велит нам Один-отец.

Времени мало осталось, а прежде сколько ж было его у нас,

Надо б просить прощенья, ибо близок последний час.

Просить прощения, что не был как надо нежен и люб,

Но ничем пред тобой не виновен я – даже движением губ.

Как странно! Минуты меня оставляют и с ними вместе и речь.

Но радостен час сей, и в счастье выйду ему навстречь.

Тут обнял он Вудсан и погладил ее по голове; она же молчала, и молвил он:

– Лицо твое прекрасно и ясно; неужели и тебя не радуют эти минуты?

Ответила она:

– Сладостны слова твои, однако они пронзают мое сердце острым ножом, ибо слышу я в них голос смерти, предвещающий конец нашей любви.

Молвил тогда Тиодольф:

– Ты слышишь от меня, родная, лишь то, что и так знаешь; разве не ради этих слов встретились теперь мы с тобой?

Не сразу ответила она:

– Да и да, и все же – если бы ты только остался жить! Он рассмеялся без горечи и досады и сказал:

– Так думал раньше и сам я; но слушай, любимая: если я паду сегодня, то уже через мгновение после полученного удара пойму, что победа добыта и враг бежит, а потому вновь посчитаю себя бессмертным… что бы ни было потом, какую бы глубокую рану ни оставил меч в груди моей? Разве тогда не увижу я, разве я не пойму, что у любви нашей не будет конца?

Горестным сделалось лицо Вудсан при этих словах, однако сказала она:

– Вот он, хоберк, который ты сбросил с плеч. Не хочешь ли ты надеть его снова, чтобы увидеться со мной после битвы?

Чуть нахмуря брови, он проговорил:

– Нет, такому не быть; верно сказала ты: злой вирд лежит на этом доспехе. Слушай же! Вчера я ходил в нем в битву, и прежде чем столкнулся с первым врагом, прежде чем успел дать знак к сече, облако затмило мои глаза, окутала густая тьма, и я пал на землю, не получив удара. Тогда вынесли меня из битвы и снились мне злые сны – о злых гномах, ненавидящих людей. Потом я пришел в себя – и кольчуги этой более на мне не было, поднялся и заметил, что родовичи теснят врага. Не думая более ни о чем, кроме времени, которого нельзя было терять, я бросился в гущу сечи. Один же из спутников моих увязался за мной в сраженье с этой кольчугой, и я снова надел ее, не думая ни о чем, кроме битвы. Завязалась свирепая битва, однако ж я медлил, пока на нас не навалился свежий Римский отряд, сломавший наш строй. Тут сердце едва не разорвалось в груди моей; и более не медлил я, бросился вперед – как прежде тяжело разя вокруг. И никто не ударял меня, только вдруг навалился тот самый мерзкий туман, и снова пал я, никем не сраженный, и вынесли меня из битвы. Тогда люди нашего племени дрогнули и отступили в бою. Когда пробудился я от своих злых снов, оказалось, что оставили мы сечу и, удалившись от веси Вольфингов, жмемся друг к другу на горке у брода словно побитые. И сидел я там, стыдясь мужей, выбиравших меня на Священном Тинге, назвавших меня лучшим среди нас, ибо оказался худшим. Тут случилось со мной такое, чего никогда не приключалось прежде: сама жизнь сделалась для меня пустой и ничтожной, и я мечтал умереть и покончить с нею, только твоя любовь помешала мне убить себя прямо на том месте. После же вместе с ратью пришли мы к оставшимся дома и беженцам и я сидел возле Холсан, дочери нашей, и говорил слова, вложенные мне в уста. И теперь скажу тебе жестокую и злую вещь: я не любил тогда никого из людей, не был одним из них, и вовне меня не было ничего; весь мир умещался во мне, и ничего не существовало снаружи. Ну а ты… я не был с тобой разделен, но ты была моей частью; остальные же – даже дочь наша, твоя и моя – сделались истуканами в человеческом облике, и я мечтал удалиться от них, увидеть твое тело, почувствовать биение сердца. И столь злым сделался я тогда, что самый позор мой и желание умереть расстались со мною. О нет, я желал жить вместе с тобой, и смерть стала мне ненавистна, а прежние подвиги казались глупыми и тщеславными. Где была тогда слава моя, где было счастье мое, и рождающаяся каждый день надежда на новые дни? Где были сама жизнь моя и Тиодольф, который жил ею? Но теперь все снова переменилось; я еще никогда не любил тебя так, как теперь, и велико мое горе от предстоящей разлуки, и боль прощания терзает мое сердце. Посмотри же на меня, Вудсан, посмотри на меня, любимая! Скажи, разве не светел я доблестью воина и защитника соплеменников? Разве не добр мой голос? Разве не улыбаются губы и не ясны глаза? Видишь, как тверда ладонь моя? Ибо взор мой вновь очистился, и я вижу родовичей, какими они есть – как хотят они жить и как презирают смерть. Именно это и сделало меня прежним собою. А теперь мы вместе заслужим радостные грядущие дни – зимнюю охоту, весенний сев, летний сенокос и в памяти о предках – надежду на будущее. Они, помогшие мне, вправе требовать от меня помощи. Вернувшие мне жизнь вправе требовать ее от меня. А что говорила ты, будто я не от крови их и вновь скажу, что это мне безразлично. Ибо я жил с ними, ел и пил, и трудился, вел их на сечу – к смерти и ранам. Они – мои, и я принадлежу им. А через них принадлежу, всей земле и всем племенам ее – да, даже врагам, которых сегодня будет рубить клинок в руке моей. Посему я не надену более эту кольчугу в бою, и тело мое еще раз не ощутит ее; потому что я жил, и смерти не погубить меня. Внемли же, разве я не тот Тиодольф, которого ты любила… не подменыш Богов – а муж, которому доверяли другие – друг Земли, деятель жизни и победитель смерти?

И он прижал ее к себе, к самой груди и целовал, и ласкал, и пробудил в ней – в горечи – сладкое счастье:

– Помни же это, помни, когда я наконец оставлю тебя.

Но когда они отодвинулись друг от друга, лицо Вудсан сделалось ясным, хотя и оставались слезы на лице, молвила она:

– О Тиодольф, говорил ты, что не о чем тебе просить у меня прощения; простишь ли ты меня за зло, мною тебе причиненное?

– Да, – ответил он. – Простил бы тебя, если бы нам предстояло жить, но с большей охотой прошу теперь на заре дня нашей разлуки! Что же наделала ты?

Рекла Вудсан:

– Солгала я тебе об этой кольчуге, сказав, что нет на ней злого вирда, и сделала это ради сохранения твоей жизни.

Ласково положив ладонь на голову ее, сказал Тиодольф с улыбкой:

– Таков обычай Божьего Рода, ибо неведомо Богам сердце человека. Говори же теперь всю правду.

Начала Вудсан:

Внемли же сказу о хоберке, зачин его будет таков:

Любила мужчину дева, и были они из Богов.

Идти ему было на битву, и мудростью правду открыв,

Знала она – из похода редкий вернется жив.

И в горе, о милом плача, судьбы роковой страшась

Скиталась она по лесу – так и я металась, мой Князь.

И думая мудрую думу, о том, как друга спасти,

В далекую темную чащу ей пришлось забрести.

Очи свои возвысив от зеленой травы-муравы,

Она увидала вдруг двери и ход, что вел вглубь скалы.

У ворот своего чертога стоял гном и кольчугу держал,

Которую лишь недавно коваль подземный сковал.

Молотки едва отстучали, мена пришел черед,

Дева была в печали, и обрадовался урод,

Гномий Князь красоту увидел и затмился зеленый лес

В глазах того алчного гнома от похоти мерзких телес.

И взалкав ее светлого тела, он со смехом пред нею вскричал:

«Знай, владычица Дис[5], что правильно путь твой лежал,

Ты скорбишь о своем возлюбленном, ты боишься Тинга мечей.

Знай только: не погаснет свет его синих очей.

Коль ляжет на плечи мужа это дитя молотка,

Враг его не коснется, но обнимет твоя рука.

Он посмеется ударам и вернется к твоей груди,

И счастливыми самыми будут дни, которые впереди

Ждут вас». Тогда склонила она перед ним чело,

И о кольчуге просила, но алчно, гнусно и зло

Смотрел стоящий у камня и сладострастно изрек:

«Пойдем, со мною возляжешь, вступи в Подземный Чертог.

Утром возьмешь себе хоберк, даром его отдам,

Ночью за все отплатишь, клянусь тебе в этом сам».

Смирив себя пред гномом, дева сошла во гроб,

Сумрачный, раззолоченный, камнями искрящийся гроб.

Только пояс не распустила, не открыла белую грудь,

Но сонное жало вонзила: застыл гном, не может вздохнуть,

Но горькие слезы жадность точит из его очей.

А она забрала себе хоберк – без права, как будто ничей,

И пошла из подземной палаты, ради витязя согрешив.

Но глухой возроптал тогда голос: «Правдой лишь каждый жив.

Ты своего добилась силой волшебных пут.

Пусть же капли-росинки очи твои сожгут,

Пусть куст и ветка лесная сорвут с тебя всякую ткань,

Пусть твое станет тело огню обреченным в дань.

Впрочем, Богов небесных гном не в силах сразить,

И твоему любимому теперь жить да жить.

Услышь теперь новое слово, воровка из Рода Богов,

Снять я не в силах чары, но их поправить готов.

Да будет сия кольчуга проклятием на плечах

Носящий ее уцелеет, но будет низвергнут во прах.

Он увидит разгром и гибель, в рабство племя свое приведет,

Проклятьем для племени будет, славу свою убьет».

Таков весь сказ о кольчуге, истинен он, поверь.

О племени я не думала, и за это страдаю теперь.

Ибо себе сказала: все равно погибель их ждет,

И рука моя не изменит, не поправит событий ход,

Да, ты стал мне родным – как и людям. Но лодка нашла на мель,

Была мне дороже неба твоя земная постель.

Я любила, и вот время скорби; ты жил, но близок твой бой,

Но скажи, кто прожил на свете иначе, чем мы с тобой?

Обернувшись к подруге, Тиодольф заключил ее в свои объятия и, не единожды поцеловав, молвил:

Слушай меня: прощаю, и слушай опять: прощай.

Чуду дивлюсь воистину, покидая сей край.

Как возможно, чтоб слившись в любови, в единении душ и сердец,

Мы должны разделиться, и порознь жизни встречать конец?

Смотри ж на меня и запомни, каким на земле я был,

Свою любовь и последний, прощальный, печальный пыл.

Ибо ночь редеет, и солнце скоро выйдет лес целовать.

А вечером будут родовичи победную песнь распевать.

Тут Тиодольф поднялся и не стал медлить более, направившись прямо к Тингстеду, месту Схода своего племени. Он не оглядывался, хотя скорбный плач звучал за его спиною, разрывая его сердце горькой тоской последней разлуки.

Глава XXVII

Готы готовятся к утренней битве

Когда Тиодольф вернулся назад в стан, признаки зари трудно было не заметить на небе; низкая луна опускалась за деревья, а воины уже вовсю готовились к выступлению. Он радостно глядел на встречных, и они едва сдерживали свои голоса, увидев лицо Тиодольфа и почившую на нем ясность. Князь отправился прямо к месту, где под соименитой ей лампой сидела Холсан, окруженная кольцом начальников над сотнями и двадцатерицами, Аринбьорн стоял перед нею; а Старый Сорли в доспехе сидел везде нее.

Когда Тиодольф вступил в этот кружок, все поглядели на него с опаской, тревожась чего-то, однако же, рассмотрев хорошенько, повеселели.

Подойдя к Аринбьорну, Тиодольф поцеловал старого витязя и сказал ему:

– Да будет добрым твое утро, вождь Бэрингов. Вот Князь Похода и с вами! И кажется мне, что нужно поторопиться, ибо рассвет недалек.

– Да живет твоя десница, Князь! – ответствовал с радостью Аринбьорн. – Делать здесь нечего, осталось лишь услыхать твое слово. Какой порядок назначишь? Мужи уже вооружены и готовы!

Молвил Тиодольф:

– Внемлите, я безоружен! Найдутся ли здесь для меня добрый меч, кольчужка, щит и шлем? Жестокой будет битва, и негоже идти в нее беззащитным.

– Неподалеку лежат доспехи Ивара из нашего рода, скончавшегося этой ночью от полученных вчера ран, – ответствовал Аринбьорн, – вы с ним схожи по стати, да и с охотой предоставил бы тебе наш брат свое оружие. Надежно оружие Ивара, ибо в семье его хорошие кузнецы. И все же жаль, что Ратный Плуг остался на поле брани.

Однако Тиодольф улыбнулся и сказал:

– Сегодня клинок Ивара как следует послужит мне, а там решим, что с ним делать, найдется тогда время и для этого, и для другого.

Отправились за оружием, но Тиодольф спросил у Аринбьорна:

– Сосчитал ли ты наших? Какую жатву снял Римский меч?

Ответил тот:

– Сейчас среди нас три тысячи и три сотни годных к бою. Еще собралось восемнадцать сотен Вольфингов, Бэрингов и людей других родов, в основном заречных, из которых почти семьсот способны держать меч или лук; и никто не запретит им это сделать, если битва начнется.

Снова сказал Тиодольф:

– Разделимся же на три полка, во главе первого пойдут Волчичи и Медведичи, ибо это наш долг, а меньшие числом роды, обитающие по сию сторону реки, присоединятся к нам. Илкинги же и Голтинги, и другие люди Средней Марки с той стороны реки составят второй; люди Верхней Марки пойдут в третьем, а с ними все домоседы. Этот третий полк укроется в лесу, пока не возникнет нужда в нем, чего может не случиться до самого вечера, ибо ни один Римлянин не должен к вечеру уцелеть или уйти отсюда живым. Иначе мы с ними вместе отправимся к Богам. Внемли, Аринбьорн, я не из тех, кого называют провидцем, однако, похоже, знаю как сложится сегодняшний бой; как знаю и что не брать мне более меча в руку до самой последней из битв. Но ободрись, ибо я доживу до конца сражения и сумею помочь тебе, как подобает мужу. Сперва Римляне, с которыми мы сражаемся, не смогут выстоять против нас, потому что не будут готовы к бою. Когда же укрепятся они и завяжется свирепая брань, идущие во втором полку должны услышать сигнал и нанести удар. Римляне дрогнут, увидев такое подкрепление, однако же устоят, ибо они – люди доблестные и их нельзя захватить врасплох. Если же продержатся они и после того, пусть из леса выйдет третий полк и ударит на них с обоих крыльев, тогда и придет победа. Однако ж, скорее всего, до этого не дойдет, и людям Верховий и домоседам придется только преследовать врага. Теперь подайте мне доспех, а первый полк пусть выходит из ограды.

Оружие принесли, тем временем Холсан что-то сказала одному из вождей, который повернулся, отошел в сторону и немедленно возвратился с тремя крепкими Вольфингами. Они встали перед Холсан, и сказала она:

– Слушайте меня, Стейнульф, Атаульф и Грани Серый. Я послала за вами потому, что вы люди могучие в битве, а еще искусные древоделы и домостроители. Следуйте за Тиодольфом, когда пробьется он в Римский Острог, только рубитесь мудро, чтобы в живых остался хотя бы кто-нибудь из вас. Вы ворветесь за ограду вместе с Тиодольфом, а там, если потребуется, бегом влетите в чертог и между средним очагом и Женской половиной найдете запас воды в бадьях и ведрах, ею и будете тушить огонь, если враги подожгут наш дом, что вполне возможно.

Тогда молвил Грани за всех остальных, всем велел он следовать словам ее, и они разошлись по своим отрядам.

Теперь Тиодольф вооружился; заметив это, Аринбьорн, прежде чем направиться на свое место, сказал ему, хмурясь:

– Что это, о Тиодольф? Разве не клялся ты перед Богами не носить ни щита, ни шлема в битвах этой войны? И вот – шлем Ивара на твоей голове, и щит его наготове возле тебя. Ты решил нарушить клятву? Этим ты навлечешь горе на весь род.

– Аринбьорн, – молвил тот в ответ. – Когда это ты слыхал от меня, что я сделался трэлом Богов? Клятва, данная мною, сошла с моих губ в миг, когда сердце мое не было полностью отдано людям; и теперь я нарушаю ее, чтобы сохранить дух этой присяги, отбросив неискренность. Долга эта повесть, но если сегодня ночью мы выйдем вместе, я поведаю ее тебе. Я расскажу ее и Богам, если при встрече они неодобрительно поглядят на меня, и все будет хорошо.

Он улыбнулся, улыбкой ответил и Аринбьорн, направившийся расставлять рать. Но когда ушел он, и Тиодольф остался вдвоем с Холсан, он повернулся к дочери, поцеловал ее, приласкал и вот что молвил:

Теперь мы прощаемся, дочерь, к концу приходит мой путь.

Двери Богов уже рядом, если отсюда взглянуть.

Но долгой будет дорога под легкой твоей ногой,

И я бы хотел, чтоб счастье не разлучалось с тобой.

Чтоб лишь мир и покой ты знала, чтоб за доброго вышла бойца,

Чтобы судьба сковала воедино ваши сердца.

Чтобы твой полдень видел рожденных тобою детей,

А вечер их мудрость и силу – и так до скончания дней.

Только ведомо мне, что счастье, дочка, такое дать

Не смогли мы – ни я, отважный, ни твоя прекрасная мать.

Быть тебе душою народа, сердцем Вольфингов быть,

И своего только плода тебе, увы, не родить.

И все же если блаженства жизнь тебе не сулит.

Узнаешь покой, если будет он сегодня добыт.

И пусть последней печалью, пережитой тобой,

Станет прощальная песня, спетая надо мной.

Посмотрев на него снизу вверх, она улыбнулась сквозь слезы и ответила:

Этот день принесет мне горе, но в нем горечи больше нет.

Пусть тело не даст мне плода по прошествии будущих лет,

Память по мне останется и после дней моих.

Я останусь в песне об утре, в памяти дней живых.

Будут помнить тогда мое слово, будут помнить деяния рук,

Нераздельна теперь я с народом, каждый будущий

Вольфинг мне друг.

И если с Земли, о отец мой, вести входят в посмертный удел,

Услышишь ты, что потомки станут звать меня Матерью

Радостных Дел.

Поплакав как следует, но недолго, продолжила она свое слово:

Ты же помни, отец мой, что мне памятен каждый из дней.

Как поднял ты к сердцу девчонку, что жила с волчицей своей.

Да, я помню все наши прогулки – меж буков, берез и осин,

Ты, могучий, ко мне наклонялся, в цвете славы

Вольфингов сын.

Помню счастливое время в светлых палатах лесов,

На солнечных луговинах мы не считали часов.

Травы вокруг и воды, и лесное зверье —

Горя тогда не знало юное сердце мое.

Мудрых лет твоей жизни, отваги не знала я,

Был ты тогда мне братом – и любовь помогала твоя

Мне, застенчивой и неловкой, средь людей лесовичке жить.

Это было, но ныне дней твоих кончается нить.

Словом, в твой день последний, правду зачем скрывать

Запомни – ты был моим старшим братом, другого мне не видать.

Тут горькие слезы остановили ее, и, не говоря более слова, Тиодольф заключил дочь в объятия, и не выпускал, и утешал и прижимал к себе; а когда расстались они, широкими шагами, не оборачиваясь, направился прямо к месту Тинга.

Там встретились ему воины и из его рода, и из Бэрингов, и младших родов Мидмарки, выстроившиеся уже и готовые к походу через лес. Рассвет приближался, но в лесу еще оставалось темно. Но во главе были Вольфинги, и каждый из них знал лес как собственные пять пальцев; словом, без всякого шума и беспорядка менее чем через полчаса Тиодольф вместе с первым полком уже оказался среди орешин, что росли позади чертога, еще до того как лучи зари легли на Кров Рода. На востоке уже светлело, и все, что творилось вне леса, было прекрасно видно.

Глава XXVIII

Об Утреннем Натиске

Тут Тиодольф приказал Лису и еще двоим воинам украдкой пробраться вперед и разведать, кто из врагов сейчас находится перед Готами. Но едва вышли они, как все услышали топот приближавшихся людей; тут Тиодольф, прихватив с собой дюжину мужей из своего рода, украдкой направился к опушке; оттуда, едва укрытый тенями буков, он увидел перед собой людей, направляющихся прямо к их укрытию. Их было много – в основном изменников-Готов, однако среди врагов находились Римский сотник и кое-кто из его родичей. Посему Тиодольф решил, что сим Готам приказали собрать ночной дозор, вступить в лес и напасть на тех, кто был изгнан из Дома. Тогда он велел своим людям отступить, а сам оставался на самом краю леса с острым мечом в руке, внимательно вслушиваясь и вглядываясь. Враги остановились под ясным лесом, не доходя до него нескольких ярдов, и словно бы по команде стихли, не произнося даже слова; утро выдалось очень тихим, и когда топот их и шелест травы прекратились, Тиодольф различил дальнюю поступь новой колонны. Тут ему пришло в голову, что Римляне послали разведчиков вызнать, остались ли Готы на пригорке у брода, и не обнаружив их там, решили всей силою навалиться на собравшихся на месте Тингстеда, что посоветовали им лживые и вероломные Готы, вызвавшиеся идти впереди, потому что умели находить дорогу в лесах. Поэтому стремительно отступив от опушки, он положил руку на плечо Лису, прятавшемуся поблизости по приказу Походного Князя, и велел ему пробираться лесом к Тингстеду и вернуться обратно с вестью о том, нет ли врага и с другой стороны леса. Сам он вернулся к своей рати и приказал готовиться к натиску; выстроил воинов узеньким полумесяцем, выставив стрелков на рожках серпа и велев им стрелять в Римлян, едва пропоет Боевой Рог Марки. Все это было исполнено быстро и бесшумно – все и так успели почти полностью подготовиться.

После ждали они, и светло стало даже под буковыми листьями, а восточная сторона неба успела пожелтеть. Витязи Готов рвались в битву как псы с поводка; но Тиодольф стоял недвижно, возвышенным духом обращаясь к памяти прошлых дней, и времени, казавшимся тогда долгим, но счастливым.

Не успело пройти и двадцатерицы минут, Римляне, густой тучей скопившиеся за стайкой изменников-Готов, еще не зашевелились, когда Лис вернулся назад и сообщил, что наткнулся еще на целый полк Римлян, вступавших в лес в другом месте и явно направлявшихся к Тингстеду под водительством своих трэлов из Готов.

– Князь Похода, – промолвил Лис, – им противостоят наши люди, врага ждет отпор и погибель; солнце встанет для нас, а не для них.

Тут повернулся Тиодольф к тем, кто был ближе к нему и тихо сказал:

Внемлите же слову, о люди, узнайте мудрость врагов,

Они стоят перед нами, и каждый к смерти готов.

Они как мальчишки со псами, зачуявшими лиса след,

В сердце своем веселятся, не предчувствуют бед,

Покуда листву не раздвинув, не узрят пред собой

Не лиса – старого волка, вышедшего на бой.

Им нужны наши дети и жены, но ждет их лихая сталь,

И лишь быстрые ноги спасут их – умчавши вдаль.

Быстро обежало это слово ряды родовичей, и возрадовались люди, готовясь к не знающей отдыха радости битвы; однако не минуло и двух минут, как утренний покой слева от них вдребезги разлетелся от шума и рева, криков и воплей, лязга стали о сталь; громче же всех рычал Боевой Рог Марки, ибо в битву пошел второй полк родовичей. Однако враги, стоявшие перед людьми Тиодольфа, лишь переговаривались между собою, а потом вдруг закричали, приказывая и укоряя, словно бы люди их не желали идти вперед. И тогда Тиодольф взмахнул мечом и выкрикнул громким голосом:

Ныне черед ваш, Битвы Сыны!

Ныне идти Волку

Серому с врагом схватиться,

И биться как подобает.

Рубите, пока держат ноги,

Бейте и нападайте!

И с радостью ринулся он вперед, сопровождаемый жутким боевым кличем его родовичей, буквально пожиравших ногами крохотный промежуток, отделявший их от зеленой лужайки.

И во мановение ока полумесяц охватил Римских Готов и тех, что были с ними; однако трусы не стали драться, а немедленно побежали, вопя, что Боги явились на помощь родовичам, и никто не выстоит перед ними. Однако бегущие наткнулись на стоявший за ними Римский отряд, начавший теснить их обратно в внезапной сумятице. И когда Тиодольф навалился на них в полной силе, так притиснуты были изменники друг к другу, что едва могли поднять руку для удара. Ибо находились позади них доблестные копейщики Римлян, не позволяя отступать. Плотны были ряды их… щит касался щита, лица смотрели на врагов; смерть не страшила их, привыкших стоять там, где приказал полководец. Они кололи и рубили трусов, скупо и крепко ругая изменников, вынуждая их вернуться в бой; однако трусы позабыли об искусстве своих десниц, побросали щиты, и не могли даже защитить собственные тела от ярости нападающих родовичей. Пытавшиеся уклониться вправо или влево, наткнулись на рога полумесяца, и дождем хлынули на них стрелы и всякая находила цель – так близко оказались они к стрелкам.

Тут-то и погибли изменники, а тела их послужили стеной Римлянам, скрывшимся за нею от натиска людей Марки. К Римлянам все подходили новые отряды, и они обратили к Готам суровые загорелые лица, а над кромками обитых железом щитов поблескивали яростные глаза. Они не метали дротов, просто стояли в тесном строю – молчаливые и свирепые.

Озарялась уже вся земля, небо на востоке – алое с золотом – пестрело пурпурными облачками. Сражение как бы притихло, однако к северу ревели боевые рога, раздавались крики и вопли, пронзительно выли медные трубы.

Теперь Тиодольф, как было в его обычае, если все шло хорошо, оставил битву и находился за войском, подходя то к тем, то к другим, вселял отвагу в свой народ, поддерживая в рядах его должный порядок, на случай если Римляне пойдут вперед. Наблюдал он и за рядами врага и заметил, как начали они заходить с фланга, чтобы при удаче застать Готов врасплох; Тиодольф уже собирался приказать своим перестроиться, когда, поглядев по правую руку, заметил отряд врагов, хлынувший из леса плотным потоком, за которым валило скопище родовичей, ибо здесь Римляне уступали в числе людям Марки и попали в засаду, расстроившую и перепутавшую ряды врага. Римляне также заметили бегство своих и немедленно сомкнули ряды, не вступая в бой – как люди понимающие, что им придется выдержать крепкий натиск.

Однако во второй своей битве люди Рубежа (пришедшие из Нидермарки и Марки Верхней) сражались мудро, рассеяв тех врагов, кто бежал перед ними; многих они убили, остальных разогнали, однако ж не стали увлекаться преследованием, а повернули в сторону Тиодольфа и его рати. Заметив это, Походный Князь издал клич победы и вместе со своими ринулся на Римлян, забросав врагов всем, чему положено летать. Готы занялись игрою мечей… и многие из Римлян пали тогда от Римских же копий, подобранных Готами у трупов убитых врагов.

Теперь вожди Римлян осознали, что им не следует дожидаться, пока люди из Средней и Нижней Марки ударят им во фланг; прозвучали команды, и шеренги их начали медленно отступать – лицом к врагу – в сторону тына и рва, которые по обычаю своему устроили уже вокруг Чертога Вольфингов, сделав его своей твердыней.

Однако сколь ни свиреп был натиск Вольфингов, главное войско Римлян нельзя было остановить – пока не ударит на него и вторая рать Готов. Однако Тиодольф и Аринбьорн, окруженные самыми могучими воинами, в двух местах уже вспороли строй Римлян и вломились внутрь его. Великий гнев палил душу Аринбьорна, ибо убит был Оттер, и убит по его вине… Отбросив щит, он уже не думал о том, что может пропустить удар, но разил и разил, доколе не переломился в руке его меч… отбросив обломки и схватив огромный топор, он вновь устремился в сечу и рубил врагов словной лесоруб, не боящийся ответного выпада, и соревнующийся в валке леса с другим достойным мужем. Но все это время градом сыпались на него и стрелы, и удары мечей, одни приходились плашмя и отскакивали, другие же попадали в цель – так, что шлем на голове Аринбьорна разлетелся, кольчуга повисла клочьями, и острие с лезвием уже доставали живую плоть его. Так далеко зашел Аринбьорн в гущу врагов, что некому более было прикрыть его от врага, и вот наконец, израненный, пал он у подножья новой глинобитной стены, уже сооруженной Римлянами, но Тиодольф вместе со своей ратью давил вперед, и Римляне закрыли ворота от врага и от друга, метая вниз огромные бревна, куски железа, свинца и меди, взятые из Волчьей Кузни, чтобы остановить хотя бы ненадолго натиск Готов.

Наконец Тиодольф приблизился к павшему воителю, и мужи рода его следовали за ним: ибо мудр был в сражении Князь Похода, клинок врубался во врагов, он не разлучался с друзьями, чтобы могли они помочь ему, и все вместе продвигались вперед. Однако, завидев, что пал Аринбьорн, вскричал Тиодольф:

– Горе мне, Аринбьорн! Что же ты не дождался меня? День пока не только молод, но даже еще слишком юн.

Расчистив себе пространство перед воротами, Готы подняли павшего воителя из Дома Бэрингов и унесли его от укрепления. Столь свирепой была битва, столь отчаянным был натиск, что Готам пришлось перестроить ряды, ибо тонок был клин, который Тиодольф сумел загнать в войска врага, многочисленными оставались Римляне, рядом находился их острог и засевшие в нем пращники и стрелки. Мудрость требовала теперь соединения двух Готских отрядов, так чтобы вместе могли они пойти на штурм скользкой, новой стены, которую обороняли стрелки.

В этом первом натиске Утренней Битвы пали некоторые из родовичей; однако таких было немного: мало кто последовал за Тиодольфом в самую гущу вражьих рядов; еще трое пали, когда Готы только вышли из леса… а так поутру гибли лишь изменники-Готы да Римляне от руки Аринбьорна или других воителей… ибо бежал враг и видел впереди одни ворота только что устроенного острога… бежал, спотыкался, сталкивался друг с другом… не позволили им Готы встать в честный и правильный строй, гнал врагов ужас, вселенный войском двух Марок.

Тиодольф не получил еще ран, поэтому услыхав, что душа витязя рассталась с сим миром, Князь улыбнулся и молвил:

– Мог бы и потерпеть Аринбьорн, ибо битва будет еще злой и жестокой.

Тут Вольфинги и Бэринги с радостью встретили родовичей из Нижней Марки, и пришедших во втором отряде, и вместе пели они песнь победы, в добром порядке приступая к Римскому Острогу, а вокруг звенели луки, свистели стрелы, жужжали пущенные из пращей камни, летевшие с той и другой стороны. Вот какой, сказывают, была их победная песнь:

Слушай песню наших лет.

Пал отчаянный рассвет,

Встало солнце над землей,

Закипел смертельный бой.

Ждали битвы мы всю ночь,

Гнев не в силах превозмочь,

Укрывала чаща нас,

От чужих таила глаз.

Но еще до зари обнажились мечи,

Мы выступали в темной ночи.

Ибо искал нас враг и хотел напасть,

Только попал он сам в волчью пасть.

Знают деревья, как прытко бежали враги

От мечей сынов Тюра, от их правой руки.

Слушай снова и опять:

Ночка стала отступать,

Приближался утра час,

Время радости для нас:

Отступила вражья рать,

Не сумела нас сломать.

В силе лютой враг, явясь,

Угодил постыдно в грязь.

И вот явился рассвет, и мир сделался светел.

Полетели стрелы и камни, едва кукарекнул петел.

Бросились мы в сечу: кто выстоял, а кто пал.

Но гнев народа у леса ярче блистал.

Древки летали кровавые, сеяли страх и смерть.

Теперь за мечи беритесь, и Князь, и кметь.

Ближе, Гот, сомкни ряды,

Чтобы не было беды.

Ближе, друг, короче тень!

Ждет нас ныне славный день.

Ныне только сталь мудра,

Скорбь оставим до утра;

Встанет в поле целый стан:

У кургана вновь курган.

Дети войны, собирайтесь; очистим свой край.

Откроет Владыка Мертвых павшему свой рай.

Враг в золоченых рабом доспехах видит наш меч.

Занял он кров наш, и ему работает Вольфингов печь.

Дети войны, собирайтесь, на стену и на чертог!

Этого ждет от нас Один, воителей Бог!

И вот, пока они пели, солнце поднялось над землей и засверкало на оружии и осветило лица воинов, обернувшихся к восходу. В первой схватке той битвы, кроме Аринбьорна, погибло лишь двадцать и три родовича, ибо сказано было уже, что застали они врага врасплох. И схватка эта в сказе зовется Натиском Утра, или Утренним Натиском.

Глава XXIX

О натиске Тиодольфа

Готы не стали оттягивать свою победу; они выставили всех лучников, которыми располагали, против Римской стены, и начали готовиться к приступу. А Тиодольф, видя, что враг укрылся за стеною, пусть и невысокой, послал весть к мужам третьей рати, людям Верхней Марки, приказав им идти вперед добрым строем и помочь замкнуть кольцо окружения вокруг Волчьей Веси, – чтобы взять Римлян как загнанного в ловушку зверя. Дожидаясь их прихода, он послал людей в лес – рубить деревья, чтобы стволами их разбить ворота, а где возможно – положить мостки на стену, которая была еще только по грудь Римлянам, хотя те трудились над нею со вчерашнего утра.

Надолго затянулись сии полчаса прежде, чем запели рога людей Верхней Марки, вышедших из леса во многом числе, ибо среди них были и те, кто не мог уже ходить в походы, и люд бездомный… те из них, кто мог носить оружие. Шла среди них и Холсан, окруженная отрядом воинов Верхней Марки; а перед нею несли лампу того же имени – как знак верной победы. Однако же по приказу Тиодольфа рать немощных остановили на самой маковке склона, где она сомкнулась вокруг Говорильной Горки, наверху которой стояла Холсан, находилась чудесная лампа и воины, охранявшие и светильник и деву.

Когда Римляне увидели появившиеся из леса новое воинство, им стало ясно, что труда бранного хватит на весь день; когда же узрели они наверху Говорильной Горки окруженных дружиной Холсан и Лампу, ужас перед Богами охватил их – ибо ведомо им стало теперь, что сами бессмертные Боги обратились против них. Тем не менее не было среди них слабаков, способных затрепетать и умереть от одного вида Готов, и решили они биться до конца – что бы ни случилось с ними, как мы увидим после.

В соответствии с походным обычаем в их острог вели четверо ворот, и у каждых из них находилось по отряду из самых сильных мужей, а приступали к воротам самые могучие из людей Марки. Тиодольф и люди его стояли против западных ворот – там, где совершили они свой отчаянный Утренний Натиск; северным вратам угрожали Лосевичи-Илкинги и часть пришедших из Нижней Марки; остальные родичи этих людей находились напротив восточных ворот, а к южным готовились приступить люди из Верхней Марки.

Все это видели Римляне; теперь им было известие, что окружила их многочисленная рать людей Рубежа, и что воины-лесовики не уступают в мужестве им самим; ощущали они и мудрость Тиодольфа, Походного Князя. Словом, не прошло и двух часов после Утреннего Натиска, они увидели родовичей, выходящих из леса с древесными стволами разной величины, пригодными, чтобы преодолеть и ров их, и стену. День уже стал немолод, и они поняли, что нигде не найдут себе укрытия ночью. Не приходилось им ждать помощи из своего далекого становища, ибо они не посылали за ней, да и не знали, что предводитель их пал в битве на Гребне.

Посему оставалось у них лишь две возможности: либо засесть в возведенном ими остроге, или же с доблестью открыть ворота, и либо погибнуть в сече, либо пробиться с боем к своим – к стану, что находился к юго-востоку от Марки.

Выбор их пал на вторую возможность, истинно говоря, сделал его за них, не испросив совета, их предводитель; ибо был сей человек насмешлив, порывист, горяч и лишен воинской мудрости… к тому же жадность сильно уменьшала отвагу его; впрочем, теперь, загнанный в угол, он не ощущал недостатка отваги, однако ж начисто был лишен выдержки, ибо следовало Римлянам поначалу отсидеться в своем остроге, выдержать один или два натиска Готов, чтобы уменьшить число нападающих, ведь идущий на приступ теряет больше людей, чем обороняющийся за стенами, и только потом предпринять попытку прорваться наружу. Однако военачальник, убежденный в том, что игра, как ему казалось, проиграна и настал последний час его жизни, время разлуки с сокровищами и удовольствиями, пришел в отчаяние и сделался еще более жестоким и свирепым. Посему приказал он взятых с боя пленников (числом две двадцатерицы и два – ибо раненых они убивали) привязать к креслам, что стояли на высоким престоле; в панцирях, с копьями и мечами, привязанными к десницам и со щитами, привязанными к шуйцам; и сказал, чтобы Готы начали Тинг и приняли на нем решение мудрое и взвешенное. А сам велел наколоть щепы, наломать веток, полить их жиром и маслом и бросить в чертог, чтобы занять его, уничтожив огнем одновременно и дом, и пленников.

– И запаситесь хорошим факелом, чтобы зажечь погребальный костер, – сказал он, ибо таков был обычай у Римлян хоронить своих мертвых.

Поступив подобным образом, он приказал своим людям убрать все барьеры и преграды, только что сделанного острога, и вывел на стены лучников и пращников, да велел перебить лошадей, чтобы Лесной Народ не сумел воспользоваться ими. Затем, расставив своих людей возле ворот, он отправил свою доблестную пехоту сражаться с Готами, уже приготовившимися к сражению. Сам же он, вооружившись до зубов, остался возле Мужской Двери чертога и поклялся всеми Богами своего народа, что не сделает ни шагу оттуда, гони его хоть огнем, хоть сталью.

И ярым пламенем воспылала в то утро ненависть мужей возле веси, где жили дети Волка Готского, а теперь на убой были заперты дети Волка Римского.

Холсан же, стоя на Говорильной Горке, внимала всему этому и смотрела внутрь вражьего острога, ибо новая стена не могла помешать ее зрению, потому что Холм Говорения был высок и недалеко располагался он от Великого Крова… Действительно, находилась она в пределах полета Римской стрелы, хотя не были лучники захватчиков искусны и метки.

И вот она возвысила голос и запела – так, что многие слыхали ее, ибо в миг сей притих битвенный шум и внутри острога и за его стенами – как бывает когда гроза вот-вот разразится над миром, когда стихнет ветер и ропот листьев примолкнет прежде, чем страшные и близкие вспышки молний заполыхают над полями. Так пела она:

Грянул последний час, а с ним окончание битв.

Завтра и послезавтра – время мирных молитв.

Мирная жизнь вернется, и Готы выйдут на луг,

Будут жать спелое поле и не ведать разлук.

Но высится предо мною из стали стена и огня,

Жжет и вселяет ужас, терзает стена меня.

Только дверь я в ней вижу, и окна в этой стене,

А в них луга золотые, и счастье в каждом окне.

Вижу веселые лики родовичей – сквозь трепет и боль.

Счастьем наполнится ныне наша земная юдоль.

Вижу не молот кузнечный – легонький молоток,

Кует серебро, не железо, и украшает чертог.

Кует он для пиршества чашу – утешение уст,

И пиршеству рады люди, и стол наш не будет пуст.

Так кончается повесть, которой звучать и звучать,

Когда жаркое лето на лес наложит печать,

Когда будут играть морозы, когда будет трещать очаг,

И счастье, мирное счастье упокоится в наших очах.

Ну а мы, что прожили ныне, родимся снова и вновь,

Когда вкусят потомки от хлеба, что обрызгала наша кровь.

Когда она завершила песню, стоявшие вокруг сразу поняли из ее слов, что Холсан предрекает победу и мир людям Марки, и от счастья разразились пронзительными криками; воины, находившиеся чуть поодаль подхватили его, и клич обежал всю рать, окружившую острог, а рожденный дыханием летнего утра, легкий ветерок подхватил его и понес надо всем лугом и полем Вольфингов, так что те, кто находился в Колесном Бурге, уже подкатывавшем к Волчьей Веси, услыхали его и возрадовались. Однако слышавшие его Римляне поняли, что сейчас наступает решительный миг в сражении, и ответили свирепым и бранным воплем, прежде чем ринуться на Готов.

Тут могущественные витязи бросились друг на друга в тесных проходах острога: ибо страх умер и был похоронен еще в Утренней Битве.

У северных ворот клин людей Марки возглавлял Хиаранди Илкинг; он первым врубился в ряды Римлян. У восточных ворот на острие находился Валтир, сын брата Оттера, муж молодой и могучий. У южных ворот сражение возглавил Гейрбальд из Шильдингов, бывший гонцом.

У западных ворот Тиодольф взревел как свирепый лев и клинком Ивара расчистил перед собой площадку, ибо в тот самый миг глянул он на кров своего рода, и узрел синюю струйку дыма, вытекающую из окошка; понял он, что случилось, и как невелико отпущенное Готам время. Некоторые, заметившие дымок, подхватили клич Князя, однако другие молча взирали на строй Римлян перед собой, и жуткими были эти голоса, прогремевшие над сошедшимися в битве ратями.

Тут пал первый ряд Римлян, уступив суровым и могучим воинам, и тела их упали там, где стояли захватчики, ибо напирали и спереди и сзади, и всякий готов был нанести свой удар. Раненый или обезоруженный не просил о пощаде, ибо Готы не боялись кровавой кончины в этот час любви к своему роду, в желании продлить день его. Что же касается Римлян, они и сами никого не щадили, и не ожидали другого обращения с собою: они-то помнили, что видели от них побежденные, и теперь словно наяву перед ними представали убийства, побои, порка, холодные насмешки… теперь они мечтали лишь о мрачном покое, которым закончатся их жестокие жизни, в котором забудутся все их деяния, а они вместе со своими непримиримыми врагами найдут вечный покой.

Доблестно бились они; только смешанная с отчаянием ярость не могла устоять перед бесстрашной надеждой Готов; ряд за рядом ложились они под мечами Тиодольфа и родовичей, падавших в свой черед; вот, наконец, Готы пробились за ворота, расчистили там пространство, а потом рать их потекла вдоль стен и внутрь острога. Однако битва шла не только возле ворот. Наведя мосты из бревен, Готы хлынули на стены, и, очистив их от пращников и лучников, соскочили вниз и ударили во фланги Римлян. Воинство мертвых все множилось, а рати живых сокращались числом.

Тут слабосильные воины, что стояли возле Холма Говорения и отряд из Верхней Марки, находившийся с ними обратил свое внимание на Великий Чертог, и на огни, наконец – заметили струйки дыма, вырывавшиеся из окон и похожие на алые флажки красные языки пламени, заплясавшие возле них.

Тогда не смогли они более сдерживать себя, но бросились вниз с Говорильной Горки, с громкими и свирепыми криками спустились по склону и перебрались через стену – там, где не было возле нее защитников – помогая себе и рукой, и спиной… так пошли вперед и суровые мужи, и старики, и юноши, и женщины, и, вступив внутрь острога, они набросились на уменьшающийся в числе отряд Римлян, уже начинавший уступать.

Так обстояли дела возле западных ворот, но и возле других ворот они складывались не хуже – ибо не было различия в доблести между родами; а кроме того, поскольку лучшие и более обильные числом отряды Римлян направлены были против Тиодольфа, рать которого Римляне посчитали сильнейшей. Посему победа пришла к Готам сперва с восточных ворот, и Вальтир с его племенем первыми прорвались внутрь острога, и, говоря вкратце (ибо как можно выделить тот или иной удар меча в такой сече?), окружили кольцом противостоявших им Римлян, которых перебили до последнего человека, а по завершении напали сзади на тех, кто защищал врата северные и до сих пор сопротивлялись натиску Хиаранди. И здесь повесть не будет долгой, ибо Хиаранди только что разбил ворота и, очистив стену от Римских стрелков, сами люди Марки стали на ней, меча в ворога стрелы и бремена… все, что можно было обрушить на головы Римлян. Так и здесь враги были изрублены или выведены из боя; соединившись, две рати родовичей вскричали от радости – ибо примешивалась она уже в их голосах к радости битвы – и вместе отправились перевязывать битвенную рожь, пожатую серпом Тиодольфа. Тут уж наступило сущее смертоубийство, ибо Римляне все еще сопротивлялись группами лишь изредка превышавшими двадцатерицу, но не складывали оружия… кололи, рубили, не задумываясь и не заставляя себя делать это… так прыгает с горы вниз однажды сброшенный камень.

Однако острог был уже захвачен, и Тиодольф видел, что у Римлян не осталось уже надежды соединиться вместе; посему, предоставив своим родичам добивать кучки отчаявшихся врагов, он собрал вокруг себя мудрейших из воинов, среди которых находились Стейнульф и Грани Серый, ловкие плотники, однако ж Атаульф, получивший прискорбную рану копьем, был вынесен из битвы, и направился вместе с ними сквозь сумятицу битвы, еще кипевшей в остроге, прямо к Мужской Двери чертога. И вскоре оказался возле него, уложив по пути всех Римлян, попытавшихся помешать продвижению Князя. Вот уже и самая дверь была впереди него, однако за ней уже полыхало пламя, а перед дверью стоял Римский полководец в золоченом панцире, укрытом плащом цвета рожденного морем пурпура; и был сей муж спокоен, хладнокровен и горд, и лежала насмешливая улыбка на устах его, а рука сжимала блестящий не обагренный кровью клинок.

Тиодольф застыл на мгновение, и взгляды обоих полководцев скрестились. Тяжело было Князю Похода, глаза его яростно сверкали на бледном лице, а зубы были стиснуты вместе… мудро бился Тиодольф и отдавал бою все свои силы, как и надлежит доблестному витязю сражаться во все времена, когда его, как одинокого волка, окружат псы… однако ж претерпел он в битве изрядный ущерб.

Не было на Князе шлема, сгинул щит из его руки, порвался хоберк – ибо не гномьей работы была кольчужка, а Иваровой; кровь струилась по левой руке Тиодольфа, тело его покрывали другие раны. В пылу битвы преломил он Иваров меч и держал теперь в деснице короткий Римский клинок, ступая окровавленными ногами по утоптанной земле возле Мужской Двери.

Недолго глядел Князь в полные презрения глаза знатного Римлянина, и вдруг, расхохотавшись, прыгнул вперед, разворачиваясь в полете, и ударил его в ухо левой, невооруженной рукой, пока враг замахивался мечом, отбросив Римского капитана на Вольфкеттля, ретивого воина, пронзившего Римлянина мечом и отбросившего врага в сторону, прежде чем вступить в чертог. Однако же меч не выпал из руки врага… вонзенным в бок Тиодольфа попал он под кров Вольфингов!

Гнев охватил Готов, они торопились, ибо чертог уже наполнял дым и языки пламени там и сям лизали столпы и стены. Однако ни то ни другое еще как следует не занялось: ибо спешили волошские поджигатели и не проявили усердия к своему делу. Стейнульф и Грани бросились сразу наверх, к воде, однако Тиодольф, ступавший неторопливо, чувствуя муку, огляделся и узрел на помосте назначенных к сожжению; неторопливо, как больной и ослабевший, он приблизился к высокому сидению и молвил:

– Ободритесь, братья, ибо родовичи сокрушили врага и настал конец борьбе.

Сладостными и странными показались им звуки его голоса посреди бранного шума снаружи; положив меч на стол, он снял с пояса острый нож, по очереди перерезал их путы и освободил их запятнанными кровью руками; каждого целовал он и говорил:

– Брат, ступай, помоги тем, кто тушит огонь; такова воля Походного Князя.

Но с каждым последующим он возился дольше, чем с предыдущим, и слова все медленнее и медленнее сходили с его языка. Наконец приблизился он к человеку, привязанному к собственному высокому сидению Тиодольфа, прямо под местом, где надлежало висеть чудесной лампе, Солнцу Чертога, единственному, кто оставался еще в путах. Был он из Горынычей-Вормингов и прозывался Элфриком. Долго освобождал его Тиодольф, а, освободив, улыбнулся, поцеловал и сказал такие слова:

– Встань, брат! Ступай на помощь к тем, кто тушит пожар, а мне оставь мое сидение, ибо я устал, если хочешь, принеси мне воды попить, потому что сегодняшним утром мужи забыли о меде жнецов!

Элфрик поднялся, и Тиодольф сел в свое кресло, откинув назад голову. Элфрик поглядел на Князя с тревогой, а потом бросился вдоль чертога, где уже вовсю шумели тушившие огонь Готы, к которым присоединялись новые и новые помощники.

Найдя ведерко с водой, Элфрик наполнил из него деревянную чашу, лежавшую возле одного из столбов и вновь бросился к почетной части чертога. Теперь у помоста не было и человека – только Тиодольф все сидел в своем кресле, и наполнившие чертог клубы дыма мешали Элфрику видеть, что делает Князь. Поэтому он ускорил шаг и, оказавшись возле Тиодольфа, ощутил, что наступил ногой в какую-то лужу… тут сердце его упало, ибо понял Элфрик – это кровь. Нога его поскользнулась, и невольным движением Элфрик расплескал большую часть воды, смешавшейся с кровью. Однако, подойдя к Тиодольфу, он молвил:

– Пей, Князь, остался глоток воды.

Однако Тиодольф не шевельнулся, услыхав эти слова… тогда Элфрик прикоснулся к нему, но Князь не ответил на прикосновение.

Тут восскорбело сердце Элфрика… положив руку свою на длань Походного Князя, он внимательно поглядел в лицо его; холодной стала рука и пепельной кожа… Тогда Элфрик притронулся к боку Походного Князя Тиодольфа и ощутил рукоять меча, который вождь Римлян глубоко воткнул в тело предводителя Готов.

Так понял Элфрик, что погиб Тиодольф, и, бросив чашу на землю, он воздел руки к небу и простонал, словно женщина, вдруг наткнувшаяся на тело своего мертвого ребенка, а потом возопил гласом великим:

– Сюда-сюда, Дети Волка, ибо скончался Князь людей Марки! Внемлите же, люди, внемлите! Пал Тиодольф Могучий, вождь Вольфингов!

Был он еще молод и слаб – подорвали его силы пути и ожидание огненной смерти, а потому пал Элфрик на землю и зарыдал.

Но едва возгласил он эти слова, как в проеме Мужской Двери потемнело, и через порог переступила сама Холсан в древнем, расшитом золотом одеянии, с чудесной лампой в руке, звавшейся тем же именем, что и сама она. За нею блистали наконечники копий и другое оружие; однако мужи медлили у порога, доколе не повернулась она и не дала им знак входить. Тут потоком хлынули люди Марки в Мужскую Дверь… в мятых и рваных доспехах, запачканные боевой грязью, однако же гордые и счастливые. Как только вошли они, Холсан махнула рукой, указывая им гасить пламя, и они разошлись по чертогу.

Сама же она недрогнувшим шагом приблизилась к помосту… к месту, над которым еще свисала цепь Лампы, окутанная дымом и чуть подрагивавшая под рукой ветра. Быстро прикрепила Холсан лампу к цепи и привычной рукой подняла ее вверх с помощью блоков – к укрытой дымом пожарища крыше, на привычное место, где засияла она знаком избавления Вольфингов и благоденствия людей Великого Чертога.

А потом, со спокойным и торжественным выражением повернулась к Тиодольфу, хоть и было бледным лицо ее, и казалось, что улыбка никогда более не ляжет на эти черты. Элфрик уже поднялся и, смолкнув, застыл возле стола, хотя рыдания еще вырывались из его груди. Легким прикосновением отстранив его, Холсан подошла к Тиодольфу и стала над ним, и заглянула в лицо… потом, простерев руку, прикрыла глаза отца и, нагнувшись, поцеловала. После, распрямившись, оглядела она чертог и заметила, что новые и новые люди входят в него, и, хотя дым еще клубился над головой, огонь уже почти потух, а снаружи утихли звуки сражения. Ибо люди Черты завершили в тот день свой воинский труд еще до полудня; большая часть Римлян была уже убита, а остальных оставили в покое – до дня, когда Народный Сход назначит им судьбу; ибо жалость теперь пробуждали доблестные побежденные в сердцах еще более доблестных победителей, но никак уж не страх.

И получила вторая часть Утренней Битвы название Тиодольфова Штурма.

Теперь, когда узрела Холсан, что битва закончена, а огонь потушен, что входящие в чертог вновь видят чудесную Лампу, и оттого радость появляется на их лицах… что глядят они на застывшего в кресле Тиодольфа, застонало сердце ее от собственного горя, от скорби народа о его могучем вожде, и возрадовалось счастью будущих дней и славе, добытой в недавних сражениях. Однако, собравшись с духом, отбросив назад с чела темные пряди, возвысила Холсан голос, во всей чистоте прозвеневший в чертоге.

– О мужи сего крова, Князь Похода скончался! Люди, внемлите! Ибо пресеклась жизнь Тиодольфа Могучего. Подойдите ближе, о мужи, подойдите… воистину мертв Тиодольф!

Глава XXX

Тиодольфа выносят из чертога. Оттера полагают возле него

Услыхав ее голос, подошли они ближе, теснясь как стадо… великое множество людей из разных родов находилось под кровом, однако единодушно уступали они дорогу Детям Волка, пропуская их ближе к помосту. И стояли они – воины возле женщин, юноши со старцами, свободные среди трэлов. Ибо теперь все, кто не ходил в поход, были уже внутри – в особенности после того, как огонь начал ослабевать.

Все, должно быть, слышали чистый голос Холсан, а может, другие поведали им о случившемся, холодная волна горя прокатилась по тем, кто уже радовался обретению собственного дома; тем не менее никто не рыдал и не выл, давая волю своим чувствам… все хотели услышать, что скажет Холсан, остававшаяся возле умершего Походного Князя.

Тут молвила она:

– О Сорли Старый, подойди ко мне. Долго был ты мне боевым другом.

Тут старик вышел вперед и бряцая оружием направился к помосту. Однако блестел и сиял доспех Сорли, ибо мудрому старому воину не хватило сил, но гордо смотрел он, невзирая на ввалившиеся глаза и жидкие волосы.

Другой раз молвила Холсан:

– Слышишь ли ты меня, Вольфкеттль, или же и ты вступил на ведущую в Валгаллу дорогу?

Названный ею могучий воин приблизился к помосту. Не казался приятным для глаза доспех его; ибо и лезвие и острие ударяли по нему, оставляя алые пятна, а пламя вычернило его; лицо Вольфкеттля было перепачкано сажей, а руки казались руками неумытого кузнеца-трэла в спешке и торопливости кующего боевой наряд, после того как в дом внесли боевую стрелу. Однако ж он подошел к помосту, горделиво подняв голову, и окинул собравшихся в зале взглядом яростных глаз, сверкавших на грязном, запачканном сажей лице.

Еще раз заговорила Холсан:

– Жив ли и ты, о Эгиль-вестник? Быстры твои ноги, но не умеют бежать от врага. Подойди и стань рядом с нами.

Услыхав эти слова, Эгиль принялся раздвигать толпу; битва оказалась не столь тяжела для него, как для Вольфкеттля; меткий стрелок, он издали засыпал Римлян стрелами, но напряженный лук еще оставался в руке его. Подойдя к помосту, стал он рядом с Вольфкеттлем и принялся быстрым взором рассматривать толпу.

Вновь возгласила Холсан:

– Нет более чужаков на земле Порубежья! Подходите ближе, родичи наши! Гряди сюда, наш брат Хиаранди, ибо сестры твои, дочери Лося, жены нашего рода ждут тебя. Приблизься, о Вальтир из рода Лаксингов, племянник Оттера; сделай для Походного Князя то, что сделал бы брат твоего отца, не отправься он в дальний путь. Подходи к нам, вестник Гейрбальд из рода Шильдингов. Ведомы нам среди прочих и твои деяния. Стань же теперь рядом с нами!

В побитой, порубленной броне выходили они. В руках высокого Хиаранди остался его переломленный меч; притупил и выщербил бранный труд топор лесоруба Вальтира; Гейрбальд держал копье Римской работы, ибо все оружие его было переломлено в бою, и вышел он последним из названных – как запоздавший с поля жнец.

Так стояли они рядом с прочими и глядели на родовичей.

Вновь отверзла уста Холсан:

– Агни из Дейлингов-Дневичей, вижу тебя в чертоге. Как попал в гущу битвы подобный тебе старец, как вытерпел ты игру мечей? Подойди ближе и стань рядом с нами, ибо мы любим тебя. Ангантир Бэринг, быстро скакал ты в день битвы на Гребне! Подойди, стань с нами. Неужели нет здесь Бимингов-Деревичей, на твоих дочерях мы женимся… неужели нет их сейчас в чертоге? Гейродд, я не вижу в твоих руках оружия, но битва закончена, и оно тебе не понадобится более. Подойди к нам, брат! Гунбальд Валлинг, Сокола на твоем щите не увидишь – так побит он и в сердцевине и с краю – однако, сделав свою работу, щит укрыл твое доблестное сердце. Подойди сюда, друг. Подойдите сюда, станьте с нами.

Названные ею приблизились к помосту и грозным казался этот отряд, словно подступала новая битва и им вновь предстояло заглянуть в лицо смерти. Тут вновь заговорила Холсан:

– Стейнульф и Грани, ловки ваши руки. Возьмите стебли цветов битвы, копья родовичей, свяжите их вместе, сделайте ложе для нашего Князя, ибо утомился он и не может больше ходить. Ты же, Эйли, сын Серого, много раз выполнявший мои поручения, выйди из ограды и направься к воде, а вернувшись, поведаешь мне – не видно ли еще Колесного Бурга. Время ему уже быть возле нас.

Тут вышел Эйли из чертога, и смолкли слова под кровом Вольфингов, говорили только молоток и бурав в руках плотников, сооружавших носилки. Скоро вернулся Эйли, скоро вбежал он в чертог, чуть задыхаясь от быстрого бега, и выкрикнул.

– О Холсан, близок Бург; последний воз пересек брод, а первый уже возле дома; сверкают знамена на солнце.

Молвила снова Холсан:

– О воители, подобает нам встретить походные стяги, вернувшиеся с поля битвы, чтобы знали Боги о свершенных нами деяниях; подобает и Тиодольфу, Походному Князю, вместе с нами выйти навстречу им. Соберитесь по отрядам и выступим из опаленного пламенем чертога на солнечный двор, чтобы сама земля, и небеса вместе с нею взглянули на лицо нашего Князя, став свидетелями того, что он исполнил свой долг.

Тут, не говоря более слов, народ потек из чертога, и внутри устроенного Римлянами Острога, разобрались по отрядам. Однако когда кров оставили все, кроме тех, кто стоял на помосте, Холсан взяла толстую восковую свечу, зажгла ее и погасила – в знак того, что отлетел дух битвы – а потом снова зажгла от пламени чудесной лампы, Солнца Чертога. Тут и плотники принесли одр, скрепленный из древков копий, покрыли его алым плащом с золотой вышивкой из сокровищницы Вольфингов, и возложили на него Тиодольфа.

А потом подняли его… Сорли Старый, Вольфкеттль и Эгиль из Волчьего Дома; Хиаранди от Илкингов, и Вальтир от Лаксингов, Гейрбальд от Шилдингов, Агни от Дейлингов, Ангантир от Бэрингов, Гейродд от Бимингов, Гунбальд от Воллингов, вместе с доблестными плотниками Стейнульфом и Грани, приложили свою руку к ложу.

Так вынесли Тиодольфа с помоста, через Мужскую Дверь под солнечный свет; и Холсан следовала за носилками, зажав в руке своей Свод Возвращения. Час прошел после полудня, и сиял яркий солнечный день, когда она появилась в остроге, и дым опаленного пламенем дома еще висел облачком возле опушки леса. Не смотрела Холсан ни направо, ни налево, ни под ноги себе – очи ее были обращены вперед. Выстроившиеся строем родовичи скрывали собой от ее глаз печальные сцены: трэлы и женщины отделяли живых от мертвых среди врагов и друзей и перевязывали раны каждого воина. В просвете между рядами видна была от одра немногочисленная группа пленных Римлян. Кто-то из них стоял, тупо озираясь вокруг, другие сидели или лежали на земле, о чем-то переговаривались, и было заметно, что смертное ожесточение уже оставило их.

Далее прошествовало воинство к западным воротам, где Тиодольф столь отважно сражался в тот день… и вышло на поле к сараям и хижинам. Восскорбело тут сердце Холсан; ибо жилье и поле, и луг, и синяя стена леса за рекою, напомнило ей о днях прежних, об отцовской любви, и о прекрасных словах, приносивших ей утешение в жизни. Однако царившая в ее сердце печаль никак не показывалась на лице, и не казалась Холсан бледней, чем обычно. Высок был дух ее, и не могла она испортить этот прекрасный день и победу родовичей скорбью о тех, кто ушел, сохранив ценой своей жизни все, что было прежде.

Далее путь вел их через поля, где золотилась еще не вытоптанная пшеница, серела тяжелая рожь… ясной и жаркой была погода, пока происходило все это. Впрочем, воинство Римлян потоптало немало посевов.

Наконец вышли они на прекрасную и широкую луговину, и на встречу им катили повозки, а с ними крепкие кмети из трэлов, во главе которых находились умудренные войною Стиринги. Ярко сияли повозки со стягами, поникшими на своих древках, потому что в тот день не было ветра; мычали быки и волы, ржали кони, белели овцы… звуки эти доносились до вступившей на луг процессии.

Тут наконец остановились они на пригорке, вытоптанном, окровавленном… там, где вчера Тиодольф вступил в бой между остатками рати Оттера и Римлянами. Там расступились они вокруг невысокого холмика, на котором были поставлены носилки Тиодольфа. Возы вместе с охраной окружили кольцо людей знаменами рода.

Были там Волк и Лось, Сокол и Лебедь, Кабан и Медведь, Зеленое древо, Ивовый куст, Щука и Берег реки, Лесной Дрозд, Кормило, Кряква и Косуля – эти от Средней Марки. От Верхней стояли Конь и Копье, Щит, Рассвет, Гора и Долина, Горный Ручей, Куница, Облако и Олень. От Нижней Марки пришли Лосось и Рысь, Минога, Тюлень и Камень, Морская Чайка, Козел, Яблоня, Бык, Гадюка и Журавль.

Так стояли они на жаре, и три часа миновало уже после полудня; легкий ветерок налетев с запада, расшевелил разрисованные полотнища стягов, так что люди могли видеть теперь знаки своих домов и предков.

Молчание воцарилось в кольце мужей, но вдруг их ряды расступились, пропуская другие носилки, которые несли витязи в полных доспехах, и… о! на них лежал Оттер, в своем боевом снаряжении, со множеством ран на теле. Ибо люди отыскали его у стены Великого Чертога, куда положили его вчера Римляне, одолев Бэрингов и Горынычей-Вормингов; даже враг заметил чрезвычайную доблесть Оттера, и заставив Готов отступить, внесли Оттера в свой острог, дабы узнать имя и сан столь отважного мужа.

Так принесли люди Марки Оттера на пригорок, и оставили там возле Тиодольфа. И узрев это, витязи не могли более сдержать стенаний и слез… громко ударяли они мечами в щиты, и звуки печали и хвалы возносились к летнему небу.

Наконец Холсан, державшая в руке восковую свечу, возвысила голос:

Витязи рода Волка, свеча сия волей Богов

Огоньком своим возвещает: вы вернулись под отчий кров.

Блещет Солнце Чертога, озаряя Вольфингов дом.

Вражье погашено пламя, прекращен грабеж и погром.

Вы, уцелевшие в битвах, сердца вознесите ввысь.

Стоять вечно Чертогу Вольфингов, племени плод приносить.

Вы же, о люди Марки, сегодня в гостях у нас

Ликуйте, о вольные Готы, пришел ныне пиршества час!

Ибо сегодня дорогой, которой каждый пройдет,

К Богам и предкам уходят твои воины, леса народ.

И горе наше задержит их правый и легкий шаг,

А слезы затопят дорогу… пускай ныне плачет враг.

Труд их жизни окончен, завершен и битвенный труд.

С радостью плод его примем: благие дни настают.

Наши девы уже украшают опаленный войною кров

Сокровищами Вольфингов и цветами полей и лугов.

Ныне долг наш собраться в чертоге, сердце возвеселить

Чтобы стены его от печали и поруганья омыть.

Коротко глянув на мертвого Тиодольфа, а после на Оттера, она продолжила:

О родовичи, перед вами лежат тела обоих Князей,

Отныне живым их не встретить – ни в лесу, ни среди полей.

Там, где они вершили каждый свой жизненный путь,

Под солнцем, что светит с неба, под ветром, что полнит грудь,

Здесь их место покоя и скоро на месте сем

Луговые вырастут травы, прикроют цветами Холм.

Ну а сейчас, о люди, пусть выйдет и станет в круг,

Знавший сердца ушедших и дела их могучих рук,

Если есть у него для нас слово, пока пламень сердец не остыл,

Пока память свежа былого и любви не остужен пыл.

Пусть он выйдет на середину, об убитых нам скажет речь.

Над руками, уставшими в битве, над сердцами, что срезал меч.

Смолкла она, и люди зашевелились, ибо те, кто находился у Знамени Дейлингов, видел старого витязя, сидевшего на огромном вороном коне и во всеоружии. Медленно спустился старец с коня и направился к кольцу воинов, расступившемуся перед ним; все знали Асмунда Древнего, умудренного битвой воина Дневичей, понявшего, что за кольчуга на Тиодольфе и оплакавшего Князя. Сев вчера на коня, Асмунд выехал на битву, но припоздал и успел лишь настичь Бург на колесах, едва перебравшийся через реку.

Глава XXXI

Старый Асмунд говорит речь над телами Походных Князей. Над ними насыпают курган

Все смотрели на старца, прошествовавшего к месту, на котором покоились тела Князей; поглядев на лицо Оттера, молвил он:

Оттер, так вот где лежишь ты… Когда я был уже стар,

Помню тебя могучим, умевшим направить удар.

Ты был мне как младший из братьев, вел ты моих сынов

На битву с народом Гуннов, чей обычай в битве суров.

Помню, как обучал ты в преддверии ратного дня

Мальчишек науке боя, узнанной от меня.

Оттер, о Оттер! Ты помнишь грозный для Готов час,

Когда Гунны теснили, сминали, давили нас.

Под градом стрел и копий, я нес тебя через поток,

Лизавший горы подножье, что был тороплив и жесток.

Помнишь потом, укрывшись в каменных недрах гор,

Мы ждали прихода Готов, чтоб вновь обагрить топор.

Помнишь ли ты, о Оттер, счастье прошедших дней,

Былые наши печали, что делали радость острей.

Друг мой… Друг поля и битвы передо мной лежит,

Зачем, скажи мне, ушел ты, оставив руке моей щит.

Я одряхлел и бездетен, но Лаксингов полон кров

Детьми твоего брата, способными выйти на зов.

Внемлите мне, о внемлите! Плоть сия и дух сей

Были достойны славы и долгих предолгих дней,

Но в пламени боя угасла жизнь боевого вождя,

Судьбу свою сам решил ты, не себя, а других любя.

Теперь и любовь, и слава покроют имя твое,

Отвага родит отвагу, доблесть кует копье.

Ляжет в могилу скоро тело мужа сего,

Но где же его деянья? Где же слава его?

Пока стоит Порубежье, памяти жить о нем.

Словом, цветком, возлиянием и жертвенным огнем.

Помолчав немного, он со скорбью поглядел в лицо Оттера, со столь же крепкой печалью, сколь весомо было слово Асмунда. Воистину, как говорил он, был Оттер другом Асмунду и на поле брани и в чертоге, хотя годами много уступал ему; рядом бок к боку стояли они на поле брани в тот день, когда пали сыновья Асмунда, сраженные рядом с отцом.

Немного погодя, медленно повернулся он к Тиодольфу и затрепетал телом… открыл Асмунд рот, но не в силах был вымолвить слова. Сел он тогда на край одра и, не стесняясь слез, хлынувших из старых глаз, зарыдал. Видевшие Асмунда удивлялись: всем была известна крепость сердца его… много тяжких бремен вынесло оно за долгие годы и не надломилось. Однако наконец Асмунд поднялся и, твердо опершись в землю ногами, обратил лицо к Народному Сходу и голосом, более похожим на юношеский, чем подобающий старцу запел:

Буре бурной сечь,

Коль гуляет меч!

Когда собралась рать,

Далеко ей шагать!

Слышат Боги, слышат страх

На лесах и на лугах.

Быстро мчится грозный слух,

Слабых угнетая дух.

И вот он уже принесся под кров,

И вот каждый услышать правду готов.

И вот угасает смех, и каждых притих.

Весть вьется меж балкой и кровлей на крыльях своих.

Словом громовым, прилетевшим, раскатным,

Сокрушающим горы, понятным и внятным.

И вот настежь дверь и покинут чертог,

И вот впереди дорога дорог.

И песня звучит, затихает

И зло к ней слова приплетает.

А Боги ждут, не отводят глаз.

Вершитель пути – отныне твой час.

Им ведомо, воитель в пути.

И некому рядом пойти.

Они ждут его поступи – вот он и здесь.

В ранах пришел к тебе, о Волчья Весь.

Без кольчуги, щита пред врагом он предстал.

И меч из рук выпал, и сам он тут пал.

Пусты его руки – ни злато, ни сталь

Никто не возьмет в эту дальнюю даль.

Но светлы Престолы в Чертоге Богов,

Весел и радостен праздничный кров.

Кругом Короли

В красном злате земли.

И Боги племен

В сияньи корон.

Вокруг все, кто жил,

И нету могил.

И вот Отец Мертвых возвышает свой глас:

Гость ныне новый, друг достойный средь нас!

Не принес он с собой железа и злата,

Не украсится его приношеньем Богов Палата.

Но жизнь даровал он Готам своею десницей отважной!

Встретим Волка народной песней протяжной.

И майским дождем,

Счастливейшим днем,

Цветы сыплет Бог

В блаженный чертог.

И Боги встают,

Ему чару дают…

Это не грома грохот —

Витязей радостный ропот.

И молвит Земли Бог, и сладостна его речь.

Солнце восставит жизнь, коль оборвал ее меч.

Ныне всю землю от краев ее обойдя,

Расскажет оно, что творится в чертоге вождя.

Ибо в Волчьей Веси ему славу поют,

Славу поют и долгую память плетут.

Песня эта возвысила сердце каждого, и Асмунд закончил ее под грохот мечей о щиты; гром мечей становился сильнее, и радостный могучий клич людей Рубежа вспорол небеса, ибо в тот миг каждый видел своего вождя Тиодольфа сидящим с Богами в Золотом кресле в благоуханном чертоге и слышал сладостные песни… и был Тиодольф весел и ясен ликом – каким не видели его на земле, хоть никогда не был сумрачным взгляд Походного Князя.

Однако когда общий восторг притих, молвила Холсан такие слова:

Клонится к западу солнце, на землю ложится тень.

Счастьем и горем – всем подарил нас нынешний день.

Гаснет с закатом солнце, гаснет свечи моей свет,

Отдыха просит ее огонек и покойных лет.

И потому по лугу мы вновь вернемся под кров

Священного Дома Вольфингов, что встретить нас ныне готов.

И тени любивших нас, тени тех, кто ушел,

Вместе с Отцом Всех, сядут за наш праздничный стол.

Они узрят вместе с Одином, весь труд человеческих рук.

Смотрит он ныне и вечно на наш земной круг.

Видит и луг, и поле, и мрачные хляби глубин.

Тот, кто утратил близких, не будет сегодня один.

Тем, кто от Волчьего племени, помнить и ликовать,

Живых восхваляя, мертвым почет воздать.

Грядите же, сыны рода, принесшие этих двоих.

Возьмите одры на плечи, пойдем и восславим их

За пиром, как подобает тем, кто в черную ночь

Ждал зари, чтобы ветер унес вражью тучу прочь.

Завтра будет утро и полдень, а послезавтра опять…

И дней жизни нашего племени нам не считать.

Закончила Холсан, и посреди общего ропота вновь выступили вперед доблестные витязи. Но – внемлите – теперь были они в свежей, и красивой одежде и блистали доспехами. Пока говорились речи сии, по слову Холсан их проводили к возам своих родов, где они и переоделись, взяв запасную одежду.

Так подняли они одры, и Холсан возглавила процессию – по лугу, мимо собравшихся родовичей, последовавших за ними в должном порядке под знаменами своего рода; когда прошли они в устроенный Римлянами острог, то у Мужской Двери чертога встретили их женщины рода Волка, осыпавшие цветами и живых ратников, и мертвых Князей, плакавшие по усопшим. После вошли свободные родовичи в чертог, следуя за Холсан и носилками, на которых покоились оба Князя, однако знамена они оставили внутри острога; трэлы же сами устроили себе праздник возле повозок, оставшихся за оградой, рядом со своими жилицами, кузницами, коровниками и хлевами. А Холсан вошла в чертог и погасила свечу, ткнув ею в порог Мужской Двери.

Долго входили родовичи, а когда все оказались в чертоге, Тиодольф вновь сидел в своем кресле, а рядом с ним Оттер, вожди рода заняли свои места на помосте – какое кому положено было – а Холсан уже сидела под чудесной лампой, имя которой носила.

Тьма ложилась на землю, однако в чертоге было светло словно днем – как и обещала Холсан – выставили все сокровища Вольфингов.

Стены завесили прекрасными тканями, столпы украсили дивными расшитыми одеяниями; красивые медные котлы и резные сундуки расставили по уголкам, где каждый мог видеть их, а золотые и серебряные сосуды расставили по всем пиршественным столам. Столпы украсили и цветами, венки и гирлянды висели на стенах на прекрасных коврах; ароматные смолы курились в прекрасных медных кадильницах, а свечей было зажжено столько, что в чертоге, наверно, было светлее, чем когда Римляне подожгли в нем всякую стружку во время Утренней Битвы.

А потом начался пир в честь возвращения домой с победой; и мертвые тела Тиодольфа и Оттера, облаченные в драгоценные блистающие одежды, благосклонно смотрели на родичей с престола; живые славили погибших вождей и ликовали. Всякую чашу пили за них – прежде чем помянуть Богов и людей.

Но прежде чем пир разгулялся, к престолу подошел Эйли сын Серого, с каким-то предметом в руке; и… о! это был Ратный Плуг, который молодой человек искал по всему полю, на котором люди Марки потерпели поражение от Римлян, и вот наконец отыскал его. Все увидели, как с мечом Тиодольфа в руке Эйли подошел к Холсан и заговорил с нею. Та поцеловала парня в лоб, и, приняв Ратный Плуг, обмотала его веревочкой и положила на стол перед Тиодольфом, молвив при этом негромко, но так, что некоторые все же слышали ее:

– Отец мой, не доставать тебе отныне этот меч из ножен до самой последней битвы, когда дети плодоносящей земли, Сыновья Дня, вступят в последний бой со Свартом и его детьми, перед самой переменой Мира. Может быть, и я буду тогда рядом с тобой; а пока, прощай, мой могучий отец!

Так пировали люди Марки, празднуя свое возвращение под Волчий Кров, и никто не мог оскорбить их или испугать; взошла луна, летняя ночь катилась к рассвету, а под кровом ликовали, ели, пили, играли на арфах и пели веселыми голосами; а неподалеку радовались жизни трэлы, и чужаки, и взятые в плен Римляне.

Утром же родовичи положили своих убитых в курган – между Великим Чертогом и диким лесом. В один курган уложили их: Князей в середине, Аринбьорн лег по правую руку от Оттера, а Тиодольф забрал с собой Ратный Плуг.

Чуть в стороне – к югу от своих покойников – положили Готы и Римлян, целое войско, и полководец был в середине… длинный, но невысокий курган насыпали над врагами, так, что многие годы спустя, утоптанный ногами людей и животных превратился он в невысокий пригорок, и хотя люди позабыли о том, сколько доблестных воинов обрели под ним покой, они все-таки долго помнили его имя – Римская Горка.

Тот же курган, где лежали люди Марки, многие поколения называли Тиодольфовой Ховой, многое рассказывали о нем, ибо не забывали люди своего доблестного предка; так что в конце концов стали говорить, что не погиб Тиодольф, а спит в этой Хове, и Ратный Плуг лежит на столе перед ним, и что когда сыновьям Готов придется туго, и соколы перестанут спускаться на конек Великого Крова Вольфингов, проснется он и выйдет из кургана на помощь живущим. Однако никто не смел раскапывать курган и смотреть, что там внутри.

Тот пригорок, где Готы претерпели поражение от рук Римлян, а Тиодольф невредимым упал на землю, назвали Обморочным… долго сохранялось это имя… даже после того как люди забыли, откуда оно взялось.

Совершив похороны, воины Родов Марки отправились по своим весям, Вольфинги же занялись уборкой урожая и починкой всего, что Римляне привели в негодность; они как следует отремонтировали свой чертог, устранили следы пожара, кроме обугленных пятен оставшихся на коньковом брусе и на помосте – чтоб не забыть о прошлом; словом, сделали свой дом еще более прекрасным, чем прежде. Когда урожай собрали Вольфинги, Биминги, Голтинги и Илкинги вместе с Медведичами занялись восстановлением их Великого Крова и других домов и сараев, сожженных Римлянами; и прекрасным получился тот дом.

Вольфинги без устали трудились в поле и загоне, рождали детей, выраставших могучими войнами и умелыми мастерами… так что год от года род их становился все более и более славным.

Сказывается, что Римляне больше не нападали на Порубежье… в ту пору они прекратили расширять свое государство и даже кое-где сократили его границу.

Этим кончается повесть о Доме Вольфингов и людях Марки.

Народ Горней Двери

Рассказ этот впервые появился в двадцать первом томе (1914) собрания сочинений Морриса. Писатель оставил свое произведение неозаглавленным, и название рассказу дала его дочь, Мэй Моррис.

В прежние времена, в те дни, когда народами правили Короли, жил некий Вождь своего народа, муж, могучий в битве и удачливый, почитавшийся мудрецами, правивший людьми, не завидовавшими его власти, знавшими его доблесть и мудрость, и понимавшими, что именно его заслугой властвовали они над другими народами, так что земля их оставалась богатой и повсюду в ней царил мир, кроме самых удаленных границ. И народ этот звался Народом Горней Двери, или еще короче – просто Народом Двери. Крепок телом был этот Король, высок и приятен взору, так что сердца женщин наполняло трепетное желание, когда он проходил мимо. В цвете сил и зрелости лет выбрал он себе жену, пригожую деву из рода Эрлов, высокую и белокожую, золотоволосую; полную здоровья, наделенную сладостным дыханием, тихой речью, любезную манерами, мудрую сердцем, добрую ко всему народу, любимую даже малыми детьми. Ранней весной венчались они, a чуть после Рождества родила она ребенка – мальчика, о котором повитухи говорили, что не видели младенца краше. Его окропили водой и нарекли Вождевоем, в честь одного из далеких Предков. Великий пир был дан в честь его именин, и много людей собралось на него: бароны той земли, Владыки соседнего края, чтившие Короля; a еще торговцы, ремесленники, мудрецы и барды; и Король обнимал их обеими руками и раздавал дары, и так внимал речам и рассказам их, будто был им самым близким другом, ибо сколь бы свиреп не бывал он на поле брани с мечом в руках, столь же кроток и добр был в Высоком Чертоге среди своего народа и посетивших его чужаков. И расхаживая между гостей, евших и пивших в чертоге в Вечер Именин, Король узрел среди них старца, столь же рослого, как и любой витязь из его рати… нет, еще более высокого, ибо согнула его старость. Одет он был в киртл из некрашеной и снежно-белой овечьей шерсти, белый плащ, подбитый горностаями и c золотой оторочкой; голову его венчала золотая лента, украшенная самоцветами, меч с золотой рукоятью лежал на бедре; и посмотрев на него, подумал Король, что никогда еще не видел человека, более похожего на Королей Древнего Мира, чем этот. Возле него восседала женщина старая, и старая весьма, однако величественная статью и благородная видом, облаченная также в белое шерстяное одеяние, расшитое странными знаками в виде змиев и огнедышащих драконов, солнца и луны и воинства небесного. Посему Король задержался возле них, ибо уже отметил, что за тем столом, где сидели они, время от времени рождался великий хохот, куда более радостный и веселый, чем в другом месте зала, а временами была заметна великая тишина, рождающаяся, когда люди внемлют словам, восхищающим самые глубины сердец. Потому отнесся он к этим старикам с великим почтением и так молвил им:

– Хорошо ли вам, соседи мои?

Тут старый кметь поприветствовал Короля и молвил:

– Есть ныне в Доме сем и малая недостача.

– Какую же недостачу обретаешь ты здесь? – ответил Король.

Тут слова полились из уст кметя, и он запел громким голосом:

Первых лет

Был радостен свет:

Блестела сталь,

Зеленела даль;

И была полна

Счастьем зима,

Долог был и широк

Пиршественный чертог.

И солнце не спешило,

Спуститься за окоем,

Пока пенилось пиво

В чертоге золотом;

В те весенние дни

Ликовали Вожди,

Ожидая славное лето

Пели словно скворцы

И юнцы, и Отцы.

Зимней бури топор

Дуб повалит твой, Тор,

И зима своей мощной десницей

С любой расправится птицей.

– Так, – промолвил Король, – не хочешь ли ты сказать, что зима пришла в мой чертог в Вечер Именин моего перворожденного Сына?

– Нет, – ответил кметь.

– Что же тогда не так? – проговорил Король.

Тут кметь снова запел:

Не было прежде резвей

Ратоборственных тех мужей!

Даже худший из них

Стоил в битве двоих.

Когда бушевала рать,

Никто не смел отступать;

И собирались они

У Тюра в прежние дни:

Звал их к себе певец,

Вождь, господь и боец,

Меня ли, чье имя – сталь,

Испугают яд или даль?

Высоко сидел я на троне

В силе своей и короне,

И смотрел, как суетится народ

От подданных до господ.

И внимал тому, как смолкал

И великий, и мал

Когда голос мой, не убог,

Нисходил громом в чертог.

– Да, – рек на это Король, – был ты могучим Владыкой во дни прошедшие, как и подумал я, впервые увидев тебя. A теперь прошу тебя, восстань и пересядь на высокое сидение рядом со мной вместе со своей супругой. Разве не является она твоей любезной собеседницей?

Тут улыбка озарила лицо древнего старца, и женщина повернулась к нему, и он запел:

Золотая весна

Прежде была красна,

В тысячный год

Из времени вод,

Соединились мы

После зимы.

И мед нашей встречи

Услаждали радости речи.

Тучки тень пролетала,

Не затмевая глаз

Солнышка, что сияло

Ясным светом для нас.

Часто, как часто встречали

Весну и блаженство мы,

Пили мед без печали.

Без тени, без мига тьмы.

Но разве весна стареет?

Разве земля праздна?

Новой песней повеет

Будущая весна!

– Внемли, Король счастливой страны, – продолжил древний старец, – приятно мне твое слово, я исполню твое предложение, и воссяду рядом с тобой этой ночью, дабы не претерпела ущерба мудрость твоя, и чтобы дни грядущие для тебя стали лучше дней нынешних.

Рекши так, он поднялся на ноги и древняя женщина вместе с ним, и они проследовали вместе с Королем к высокому седалищу его, и все присутствовавшие в пиршественном зале поднялись на ноги, дабы приветствовать дивных гостей, почитая явление их за великую честь и радость. Но вот сели они по правую и левую руку от Короля, тогда повернулся он к древнему старцу и молвил так:

– О Господь дней минувших и битв прошедшего времени, назовешь ли ты мне теперь имя твое и имя твоей супруги, чтобы я мог провозгласить ваше здравие, и выпить за вас чашу, прежде всех, что будут выпиты ныне?

Но старик пропел следующие слова:

Конунг, тебе ли не знать,

Как коротка благодать.

Или неведомы слезы

На снегу прошлогодней розы?

Не пристало Вождю считать,

Что прошлогодняя рать

Дом твой наполнит славой,

Навсегда и немалой.

Но слава неотвратима,

Если ныне рекли,

Имя богов побратима

Всемощных нашей земли.

И слово, великое слово,

Что поднимало на брань

Воителей мира былого

В любую темь или рань

Вы бы его проспали

Не встали с постели своей.

Не те раньше были печали,

И были мечи острей!

Непонятны вам наши руны,

В забвенье высокий слог;

Воскладает персты на струны

Надменный, а мужеством он убог.

Выслушал сие слово Король, и не нашел, чем ответить: но сидел, погрузившись в тягостную думу, в печаль, рожденную мыслью о течении лет, о том, что вянет цвет его молодости. Приумолкли и все многочисленные гости просторного пиршественного чертога, и праздничное веселье как бы оставило их. Но старец поднял главу свою, улыбнулся, встал на ноги, взял в руку свой кубок и воззвал великим гласом:

– Что вижу я, старшины и старейшины, неужто насытились вы мясом и упились вином в первый час пиршества? Или без всяческих слов явились к вам горестные вести?.. Отчего же сидите вы словно люди, покорившиеся тщетной надежде, ожидая решения судьбы, которого не оспорить, или врага, которого не победить? Нет, конечно же, нет; но если вы безмолвны, буду говорить я; и если вы утратили радость, я возликую, и провозглашу здравицу этому Дому. Вот ради чего подниму я кубок:

Лейся вино по чашам,

Пейте на празднике нашем,

Таны и добрые гости!

А печаль живет на погосте.

Радостно восстанем

Пить и есть не устанем,

Внемля между собой,

Что рожден Вождевой.

К чему печаль и тревога,

Восславив сегодня БОГА —

Того, что хранил издревле

Дом сей и его землю.

И ДРЕВО вновь процветает

Пусть на дворе зима,

И в радости сердце тает

Отрада пришла сама.

Пью за тебя, Властитель,

Пью за тебя, Вождевой,

За твой народ, повелитель,

За рожденного этой зимой!

И великим образом возрадовались тогда званые гости в чертоге, зазвучали приветствия и благие пожелания, застучали друг о друга рога с вином, и возликовал народ, стар и млад, велик и мал, кметь и кметиня, все поднялись на ноги в этот Вечер Именин. И снова не стало ничего кроме радости в чертоге Народа Двери. Однако ж посреди ликования двери во внутренние покои чертога настежь открылись, и вступили в зал женщины в пригожих и подобающих случаю цветастых тканях, посреди же их шла высокая дама в алом платье, державшая на руках новорожденное дитя, запеленатое в тонкое полотно и укрытое золоченой тканью, и подняла его, обратив лицом к высокому престолу, а все мужи разразились приветственным кличем, какой и перекричать невозможно, отставили кубок и рог от своих губ, и взяв в руки мечи и щиты загремели ими в чертоге. Но Король поднялся с радостным видом, восстал с сидения своего и остался стоять: a женщины остались у подножия престола, все, кроме кормилицы, которая подала ему ребенка, и Король принял Сына на руки; ласково, но недолго поглядел на свое дитя, а потом высоко поднял, чтобы все видели его, положил на стол пред собою, снял со стены за своей спиной свое великое боевое копье и прочертил острием его две черты на лице ребенка, так чтобы они оставили только самый легкий след на нежной коже, но чтобы и первая линия, и вторая слегка кровоточили; но пока младенец жалобно пищал и плакал, чего и следовало ожидать, Король громко вскричал могучим своим гласом:

– Вот, помечаю я тебя знаком Одина, коим были помечены все родичи мои с древних времен, от того часа как появились на земле Боги.

Потом взял он ребенка на руки, положил его на свое место и рек:

– Вот вам новый Владыка – Сын Владыки, Короля и Герцога Народа Двери, уже восседающий на троне Отца своего, и будущий восседать, когда я отойду к Одину, если только кто из народа не оспорит его права.

И пока он так говорил, в дверь чертога вошел препоясанный мечом муж в полном боевом доспехе и с великим копьем в руке, и звеня металлом, прошествовал к высокому престолу, остановился перед Королем, приподнял немного шлем, и вскричал:

– Где же те несогласные, что готовы оспорить его права, или где выставленный ими поединщик? Вот стою я, Неколебимый, Сокол из Соколов Народа Двери, и жду несогласных!

И он вновь опустил забрало, скрывая лице свое. Тут с одной из нижних скамей поднялся муж одноглазый и рослый и вскричал громким голосом:

– O поединщик, зачем оставил ты мясо и пиво, зачем нелепой своей песней нарушаешь нашу общую радость? Снимай свой доспех, друг, садись рядом, ешь, пей и веселись, ибо знаю я твой голод и жажду. Не будет никаких несогласных, ибо все мы братья, дети одной Матери и одного Отца, пусть и состарились они теперь.

И вновь поднялся шум, полный веселого смеха и множества добрых слов. И некоторые рассказывают, что когда промолвил сей муж свои слова, древний кметь и ветхая старица, сидевшие рядом с Королем, как бы переменились и явились глазам людей такими, какими были во цвете дней своих – могучими, прекрасными и веселыми; а еще говорили, что никто не знал этого одноглазого мужа, и откуда он явился в чертог, а когда стали искать его, оказалось, что исчез он неведомо как и куда. А еще говорят, что древняя чета подошла к колыбели, пригнувшись, оба по очереди поцеловали ребенка; и старец взял свою чашу, и смочил губы младенца красным вином, a старица сняла со свое шеи ожерелье из золота и серебра, украшенное янтарем, уложила его на грудку ребенка и молвила голосом столь сладостным, словно не довлела над ней тяжесть прошедших лет и зим, и многие слышали слова ее:

– O Владыка сегодняшнего вечера, долгой жизни тебе и здоровья! Многим женщинам суждено с вожделением смотреть на тебя, и немногим из них удастся не полюбить тебя.

Тут кормилица забрала малыша и отнесла в альков, в котором лежала Матерь его, и народ возвеселился радостью великой, больше которой радости не бывает, и никто из бывших тогда в чертоге во всей жизни своей не ведал большей радости и блаженства, чем в тот вечер. A старый кметь сел возле Короля и погрузился в веселую беседу с ним, и во многих словах рассказал о том, чего не ведал Король; и все речи его были о мужественных деяниях, и о жизни Предков, и неведомых повестей о Народе Двери, о том, что совершили они, о горестях, которые испытали, и о радостях, которые заслужили на земле и под небесами, и на бурных водах морских. И Король сделался особенно счастлив, выслушав речи старца, и решил попытаться запомнить все слова его на всю свою жизнь; ибо подумалось ему, что, расставшись в тот вечер с древней четой, никогда более ее не увидит. Так шло время, и кончалась ночь, ибо все это происходило зимой, когда, по сути, нет дня, и ночи разделяет недолгая заря. И вот Король оторвался от беседы, и окинул взглядом чертог, и мало осталось в нем людей – если не считать тех, кто спал, привалившись к стенам – так быстро пролетела ночь пира, что гости или разошлись по домам или уснули. Тут он сам ощутил себя человеком, очнувшимся от сна, повернулся к древним гостям своим, не чая уже снова увидеть их. Однако сидели они, как и прежде рядом с ним, по правую руку и левую; так что молвил он:

– Гости мои, от всей души благодарю вас за компанию, за добрые слова и благородные повести, разогнавшие мрак земного жития нашего, и ведаю я, что наутро восстану мудрейшим, чем был прежде. A теперь мнится мне, что немолоды вы и устали, конечно, с дороги и от шумного праздничного веселья в пиршественном чертоге, и не смею более оставлять вас без отдыха, хотя велико счастье внимать словесам вашим. Подымемся же наверх, и я проведу вас в лучший альков, где вас ждет мягчайшая из постелей, и место приятное и удобное для того, чтобы провести в нем остаток ночи, и дождаться восхода солнца, ибо поздно восстанет светило, поелику сейчас дни зимнего солнцестояния, самые темные дни года.

Так ответствовал ему старец:

– Благодарю тебя, о Сын Рода; но случилось так, что надлежит нам вершить путь в край, куда более далекий, чем ты можешь представить; ибо, пора нам возвратиться назад, в землю, из коей вышли мы долгие годы назад… когда еще не строили домов на этой земле между горой и морем. Посему, ежели хочешь почтить нас, проводи нас недалеко по дороге, выведи нас на просторную землю за стенами твоего бурга: тогда расстанемся мы, оставаясь навсегда друзьями, и ты и твои, и я и мои.

– Невеликая просьба, – ответил Король, – готов был сделать для тебя много больше, но будь так, как ты хочешь.

И поднялся он со своего места, и они вместе с ним, и прошли через чертог между спящими и скамьями, еще недавно полными веселого и шумного люда, и вышли они из чертога прямо на улицу бурга. Открыты были его ворота, и никто не стерег их, ибо не было таких, кто готов был нарушить мир Йоля; так что Король шел в своем праздничном одеянии, и оба гостя шествовали рядом с ним по ту и другую руку от него. Зимний морозец уже крепко сковал землю, закрыв ледком текучие воды: высоко стояла луна, круглая в безоблачном небе, и звезды казались мелкими искрами рядом с ней. Король, устремив свое лицо к горам, широко шагая, шествовал по белой дороге, проложенной между урожайными, но сокрытыми снегом полями, и был он как человек, не знающий пути своего; наконец молвил он:

– Куда же грядем мы и далеко ли?

Тогда ответствовал ему старец:

– Куда же идти нам, кроме как к Горней Двери, входа в ту землю, откуда явился народ в те дни, когда велики были воители его, и коротка была песнь о них.

После не молвил ничего Король, но казалось ему, будто ноги его поспешают быстрее, чем шагает он, будто общество четы этой приподняло его так, что ступни его, казалось, едва касаются поверхности земли. Так миновали они равнину и гребни холмов у подножия гор, и вот оказались около зияющей расщелины, открывавшей путь в самое Сердце Гор, и не было дальше иного пути, кроме этого; ибо повсюду стеной, ограждавшей равнину, вздымались утесы. Суров был этот проход, и высоко под мощными снегами вздымались стены его, гладкими своими белыми скатами ограждая с обеих сторон узкую дорогу; а ветер, свистя, сдувал поземку с дороги, во многих местах освобождая ее от снега, который даже теперь кружил и несся под полной луной. Ибо ветер еще дул, хотя ночь подходила к концу, и рокот его в расщелинах скал и на поворотах дороги казался подобным раскатам весеннего грома. Так шли они вверх по ущелью, пока наконец оно не стало расширяться и не оказались они перед просторным пространством, которое поднималось подобием лестницы, ведущей в более высокое место; и скалы вокруг были высокими и отвесными, так что не было иного пути через них, кроме того, что уготован птице; и если бы не зима, то журчал бы ручеек вдоль восточной стены утеса, теряясь в полостях скал у нижнего конца этого круглого скального зала без крыши и колонн. Большая часть места сего была высоко заметена снегом; ибо летом посреди этого лишенного деревьев зала поднимался холм, и высился он посреди лужка, поросшего травой, из которой там и сям торчали глыбы, сброшенные с верха горы текучей водой; и с незапамятных времен люди называли место сие Святым Местом Схода Народа Двери. И вот все трое поднялись покрытый снегом курган, и вот двое повернулись лицом к Королю, и он ясно увидел их лица в ярком свете луны, и вышло, что не были они теперь ни морщинистыми, не ввалились щеки и глаза их, и хотя редкий человек мог бы назвать их молодыми, но чрезвычайно красивыми они стали; и вот посмотрели они на него с любовью, и так молвил кметь:

– Владыка Народа Двери, Отец новорожденного Сына, которого нынешней ночью народ признал своим будущим Отцом и образом тех, которые были прежде, мы привели тебя в это Святое Место для того, чтобы сказать тебе Слово, и предупредить о днях грядущих, дабы ты уклонился от зла и возлюбил благо. Ибо ты еси Сын наш возлюбленный, a Сын твой нам еще дороже, и да будут дни его дольше твоих, если так пожелает Вирд. Внемли же знаку: под этой травой, под этим снегом почиет первый из людей Двери, что пришел на землю, дабы ходить по ней; и это был Сын мой, рожденный женщиной, что сейчас стоит перед тобой. Ибо надлежит тебе знать, что аз есмь Вождь Ратей Древних Дней, и от меня пошла кровь, что течет в ваших жилах; и драгоценна кровь Сынов и дочерей моих и имя мое; кровь, которую я проливал на поле и в пади, на траве и в мызе, внутри стен и дозорных башен, возле одиноких источников в пустынных местах. Внемли мне, Ратный Вождь, Отец Вождевоя, ибо мы заглянули в жизнь твоего Сына и увидели в ней странное; бездетным останется он, если не женится по своему собственному хотению, потому что из всего рода нашего он более всех наполнен волей. На ком же женится он, и где искать этот Дом, верный ему, но о котором ты даже не слышал? Что же касается брака его с Домом, о котором ты знаешь, и потомков Морских Жителей, не ищи их. Где же тогда Дом брака Сына твоего, при котором Народ Двери не потеряет своего Вождя и не станет служить людям, худшим себя? Этого я тебе сказать не могу, да и если бы сказал, слова мои ничем не помогли бы тебе. Но тебе так скажу, с той поры, когда исполнится твоему прекрасному Сыну пятнадцать зим, и до того, как достигнет он двадцати двух зим, зло со всех сторон обложит его: зло меча, зло веревки, зло древка, зло упряжи, зло пещеры, зло волны. O Сын мой и родитель моего Сына, внемли моему слову, и пусть за сим чадом твоим следят столь внимательно, как ни за кем из всех Предков твоих, уже ушедших отсюда, дабы когда придет время, и он оставит эти края, то пройдет по мосту, ведущему в чертоги Богов, и не будет ему позора от Прародителей Рода и Отцов Сыновей, которых я люблю и которым суждено воссесть на Идавелль-поле и играть золотыми тавлеями.

Так молвил он, и Король рек:

– O Вождь Ратей Древних Дней, чувствовало сердце мое, кто Ты еси и что имеешь Ты ко мне слово. Но не скажешь ли мне теперь слово другое? Как мне оградить отрока своего от всякого зла, пока не укрепится душа его, и мудрые Духи и Предки станут его друзьями, ибо дни воина в руках его, яко и дни Вождя нашего народа?

Тут кметь улыбнулся ему и пропел:

Широк окоем

Объемлет наш дом,

Горе и смерть —

Такова наша твердь.

Где точится меч,

Там и ранам лечь;

Где жены светловолосы,

Там силками вяжут их косы.

Там веселием в Сердце Гор

Веселится пастуший народ,

Там хранит сам Тор

Чистый Источник Вод.

К Долине Башни,

Где бьет Родник,

Путь не страшен

И невелик;

Но люд окрестный

Давно судачит

Зачем Родник сей,

Что Башня значит?

Честь иль паденье

Они означают,

Беду иль радость

они предвещают?

Вода истекает

Из дивной Криницы;

Песня летит, не стихает,

Разлетается птицей.

Знаки судьбу провещают.

Рек Король:

– Слышал я о Дивном Источнике и ведаю о Долине Башни; хотя не видел их собственными глазами. Но значат ли твои слова то, что Сын мой, рожденный быть Отцом Народа, должен обитать там в опасную для себя пору?

И снова запел кметь:

Добрый муж и народ

Живут при Источнике Вод.

Люди эти верны

Травам своей страны;

Где дол, как и холм,

Наследием нашим полн.

Где плод, цвет и прут

От нашего корня растут.

Где простой народ

В труде и бедах живет,

Однако забыл сей род

Про распрей кровавый пот.

Битва его со зверем,

Жизнь его – мир, не бой.

И в мире проходит время,

Всякий месяц и год любой.

Таковы, конунг, братья наши,

Твоя и моя родня,

Им пора пить из общей чаши,

Пусть и забыли меня.

Они посажены были

Расти возле Криницы Святой,

Пусть Бога они забыли,

Пора выходить на бой!

Тут Король молвил так:

– Должен ли я исполнить волю судьбы и построить в Долине Башню для своего Сына? И не хочешь ли ты сказать, что в этой Башне счастливо проживет он до дня, когда окончится опасное время?

Однако кметь воскликнул:

– Смотри, смотри! Кто это, блистающий, поднимается к нам от низа ущелья?

И Король спешно повернулся, обнажил свой меч, однако не было среди гор ни мужа, ни наважденья, и только он поворотился к своим гостям… о! оказалось, что их нет ни рядом, ни вдалеке, только снег, ветер да долгие тени, бросавшиеся опускавшейся луной. Посему снова повернулся он и отправился в обратный путь; a когда вышел на самое начало равнины, луна уже закатилась: только звезды – яркие и крупные – сверкали на небе; но даже в самой середине зимы пахло грядущим весенним рассветом. И поспешил Король к своему бургу и Высокому Чертогу, радуясь в сердце своем, что довелось ему повидать Бога и Отца своего народа.

Примечания

1

«Волошское» здесь означает «чужое» и относится к жителям Европы, не принадлежащим к Тевтонской или Готской крови. – Примеч. автора.

2

Судьба – имя одной из Норн, богинь судьбы. – Здесь и далее – примеч. переводчика.

3

Пророчица.

4

Имеется в виду планета Сатурн.

5

То есть владычица валькирий.

Content

Уильям Моррис
Сказание о Доме Вольфингов

Уильям Моррис: народ свободных поэтов

От переводчика

Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, написанное в стихах и прозе

Глава I Жизнь в сердце Порубежья

Глава II Явление стрелы битвы

Глава III Тиодольф беседует с Солнцем Лесным

Глава IV Племя выступает в поход

Глава V Слово о Холсан

Глава VI О разговоре, что случился по пути на Фольктинг

Глава VII Они приходят на Племенной Сход

Глава VIII Народный Сход людей Марки

Глава IX Древний старик Дневич

Глава X Кметиня вновь приходит к Крову Вольфингов

Глава XI Холсан вещает

Глава XII Весть о битве в Сумеречном Лесу

Глава XIII Холсан говорит новое слово

Глава XIV Холсан проявляет осторожность в отношении лесных троп

Глава XV Вольфинги узнают о битве на Гребне

Глава XVI Скованный гномами хоберк уносят из Чертога Дейлингов

Глава XVII Вудсан говорит с Тиодольфом

Глава XVIII В Бург на Колесах пришли вести

Глава XIX Гонцы приезжают к Тиодольфу

Глава XX Оттер вместе со своими людьми приходит в Среднюю Марку

Глава XXI Стычка у Битвенного Брода

Глава XXII Оттер нападает – против желания

Глава XXIII Тиодольф съезжается с Римлянами на поле Вольфингов

Глава XXIV Готы терпят поражение от Римлян

Глава XXV Рать родовичей уходит в дебри

Глава XXVI Тиодольф разговаривает с Вудсан

Глава XXVII Готы готовятся к утренней битве

Глава XXVIII Об Утреннем Натиске

Глава XXIX О натиске Тиодольфа

Глава XXX Тиодольфа выносят из чертога. Оттера полагают возле него

Глава XXXI Старый Асмунд говорит речь над телами Походных Князей. Над ними насыпают курган

Народ Горней Двери

Примечания