Бен Кейн

Крестоносец

Посвящается Фердии и Пиппе.

Вы для меня — всё

Ben Kane

CRUSADER

Copyright © Ben Kane, 2021

First published in 2021 by Orion, London

All rights reserved

© А. Л. Яковлев, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство АЗБУКА®

Список персонажей

(Помеченные звездочкой (*) являются историческими личностями.)

Фердия О Кахойн / Руфус О’Кейн, дворянин из Северного Лейнстера в Ирландии.

Рис, мальчик-сирота из Уэльса.

Роберт Фиц-Алдельм, рыцарь, брат Гая Фиц-Алдельма (покойного).

Ричард де Клер, граф Пемброкский (покойный)*.

Ифа, его вдова*.

Изабелла, их дочь*.

Гилберт, их сын и наследник*.

Английский королевский дом

Генрих Фиц-Эмпресс*, король английский, герцог Нормандский, граф Анжуйский (покойный).

Алиенора (Элинор) Аквитанская*, вдова Генриха.

Генрих (Хэл)*, старший сын Генриха (покойный).

Ричард, король Английский, герцог Аквитанский*, второй сын Генриха.

Джеффри*, третий сын Генриха, герцог Бретонский (покойный).

Артур*, сын Джеффри.

Джон*, граф Мортенский, младший сын Генриха, известен под прозвищем Безземельный.

Джоанна*, королева Сицилийская, дочь Генриха.

Английский королевский двор

Беатриса, служанка королевы Алиеноры.

Андре де Шовиньи*, рыцарь и кузен герцога Ричарда.

Балдуин де Бетюн*, рыцарь.

Уильям Лоншан*, епископ Илийский, канцлер Ричарда.

Гуго де Пюизе*, епископ Даремский.

Жоффруа*, незаконнорожденный сын Генриха, архиепископ Йоркский.

Уильям Маршал*, один из юстициаров Ричарда.

Бардольф*, Фиц-Питер* и Брюйер* — также юстициары Ричарда.

Филип, оруженосец, друг Руфуса.

Клирики

Архиепископ Вальтер Руанский*, Жерар, архиепископ Окса*, епископ Губерт Солсберийский*, епископ Жан из Эвре*, епископ Николас из Ле-Мана*.

Жан д’Алансон*, архидиакон из Лизье и бывший вице-канцлер английский.

Гуго де ла Мар*, писец.

Амбруаз*, клирик, автор дошедшей до наших дней Estoire de la Guerre Sainte, «Истории Священной войны».

Приор Роберт Херефордский*.

Ральф Безас*, священник-лекарь.

Знать

Роберт, граф Лестерский*, граф де Поль*, граф Робер де Дре*.

Рыцари: Роберт Тернхемский*, Жоффруа де Буа*, Пьер и Гийом де Прео*, Джон Фиц-Лукас*, Бартоломью де Мортимер*, Ральф де Молеон*, Генри Тьютон*, Анри де Саси*, Гийом де л’Этан*, Жерар де Фурниваль*, Жак д’Авен*, Мэтью де Солей*, Пьер Тирпруа*, де Роверей*, Ричард Торн. Гийом де Кайе*, фламандский рыцарь.

Ришар де Дрюн, Гуго де Невиль*, жандармы.

Прочие персонажи

Вильгельм*, король Шотландии.

Филипп II*, король Франции.

Алиса Капет*, сестра Филиппа, с детства обручена с Ричардом.

Генрих Блуаский*, граф Шампанский, приходится двоюродным братом как Ричарду, так и Филиппу Капету.

Филипп, граф Фландрский*.

Вильгельм де Барр*, прославленный французский рыцарь.

Раймунд, граф Тулузский*.

Гуго, герцог Бургундский*, кузен французского короля.

Жоффруа, граф Першский*.

Петр, граф Неверский*.

Епископ Бове*, кузен французского короля.

Дрого де Мерло*, знатный сеньор.

Обри Клеман*, рыцарь.

Сицилия

Вильгельм де Отвиль*, король Сицилии (покойный).

Констанция де Отвиль*, тетя и наследница Вильгельма, замужем за Генрихом Гогенштауфеном*, королем Германии и наследником императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы*.

Танкред из Лечче*, незаконнорожденный кузен Вильгельма.

Рейнальд де Муэк*, местный аристократ.

Гуго де Лузиньян, племянник Ги, Жоффруа и Амори.

Дель Пин*, губернатор Мессины.

Маргаритон*, адмирал флота Танкреда.

Беренгария*, дочь короля Санчо VI* Наваррского, невеста Ричарда.

Утремер[1]

Ги де Лузиньян*, король Иерусалимский.

Сибилла, королева Иерусалимская*, жена Ги (покойная).

Изабелла Иерусалимская*, сводная сестра Сибиллы.

Онфруа де Торон*, ее муж.

Конрад Монферратский*, итальянец по рождению, правитель Тира, кузен французского короля Филиппа.

Жоффруа* и Амори* де Лузиньяны, братья Ги.

Робер де Сабль*, великий магистр ордена тамплиеров.

Гарнье Наблусский*, великий магистр ордена госпитальеров.

Балиан д'Ибелин*, правитель Наблуса.

Рейнальд Сидонский*.

Леопольд, герцог Австрийский*.

Иосций, архиепископ Тирский*.

Саладин*, он же аль-Малик аль-Насир Салах ад-Дин, Абу аль-Музафар Юсуф ибн Айюб, султан Египта.

Сафадин*, аль-Малик аль-Адил, Сайф аль-Дин Абу Бакр Ахмад ибн Айюб, брат Саладина.

Месток* (Саиф аль-Дин Али ибн Ахмад аль-Маштуб), мусульманский военачальник в Акре.

Каракуш* (Баха аль-Дин аль-Асади Куара-Куш), мусульманский военачальник в Акре.

Рейнальд де Шатильон*, знатный сеньор (покойный).

Абу, юноша-мусульманин из Акры.

Уильям Боррель* и Балдуин Кэрью*, госпитальеры.

Ибн ан-Нахлаль*, письмоводитель Саладина.

Рашид ад-Дин Синан, Старец c Горы.

Пролог

Саутгемптон, ноябрь 1189 года

Глубокий сумрак окутывал единственную комнату лачуги, в которой мы с Рисом, напряженные до предела, ждали в засаде. Мы безмолвно застыли у петель хлипкой двери: так наша будущая жертва, войдя, заметит нас, когда будет уже слишком поздно. Крепко сжимая кинжал, я припал одним глазом к дырке в стене из обмазанных глиной жердей, вглядываясь в улочку, стараясь дышать тихо и размеренно. И пытался убедить себя, что поступаю правильно.

Миновало уже немало времени с тех пор, как ночь опустилась на трущобы, беднейшую часть города, и прохожих на улице было мало. Вскоре после нашего прихода на дворе у мясника забили свинью, и ее отчаянный визг заставил меня стиснуть зубы. Прошли две говорливые женщины-соседки — вот и все. На душе лежала тяжесть. Я не был уверен, что тот, кто мне нужен, жандарм[2] по имени Генри с лопатообразной бородой, вернется домой раньше жены. Не хотелось вовлекать ни в чем не повинную женщину в мое темное дело. Я постарался встряхнуться. Если она вернется, мы заткнем ей рот кляпом, завяжем глаза и продолжим дожидаться мужа. Я старался не думать о ребенке, про которого мне говорили.

Я сменил положение и пошевелил плечами, чтобы не дать мышцам онеметь. Потом обвел взглядом комнату. Тусклый оранжевый свет огня, тлевшего в главном очаге, выхватывал из темноты два стула, стол на козлах, деревянный сундук для одежды и застеленную покрывалом соломенную лежанку в углу. Привязанный к задней стене хижины пес молчал — он проглотил хлеб, захваченный мной именно для такого случая, и теперь не возражал против нашего нешумного общества.

Не знаю, как долго тянулось наше ожидание. Я мерз и не раз принимался ходить по комнате, ступая с кошачьей осторожностью, чтобы разогнать стынущую кровь. Рис не шевелился. Только движение наблюдавших за мной глаз говорило о том, что это не статуя. Вот ведь преданное сердце, думал я, радуясь, что он пошел вместе со мной на это непростое дело.

Наконец послышались приближающиеся к дому шаги. Я снова прильнул к своему глазку, в глубине души надеясь, что они пройдут мимо.

Шаги замерли перед дверью. Я толкнул Риса. Тот кивнул. Он стоял ближе к двери, готовый к прыжку.

Звякнул крючок, и я напрягся. Изнутри мне не удалось завести его в гнездо в косяке.

Пришедший выругался:

— Опять не заперла!

Дверь со скрипом распахнулась внутрь. Собака заскулила и запрыгала на цепи, махая хвостом.

На пороге были видны чьи-то очертания. У человека имелась борода, но какая именно, я не мог сказать из-за плохого освещения. Рис прыгнул на мужчину сзади: одной рукой он обхватил его правое плечо, а второй пытался поймать левую, метавшуюся в воздухе. Держа клинок наготове, я бросился вперед. Вырвавшись из хватки Риса, противник заехал мне кулаком в скулу. Перед глазами замелькали звездочки, я пошатнулся.

Благодарение Богу, наша жертва предпочла отбиваться, а не кричать. Пока я приходил в себя, они с Рисом повалились на пол, катаясь и обмениваясь ударами. Чья-то нога задела котел, подвешенный на цепочке над очагом. Крышка глухо стукнулась в стену, похлебка расплескалась по комнате. Залаяла собака.

Когда в голове прояснилось, я с силой пнул противника в живот. Разинув рот, как запутавшаяся в сетях рыба, он обмяк в объятиях Риса. Валлиец ловко просунул руки за спину врага у него под мышками и сцепил в замок за его шеей. Такой крепкий захват было почти невозможно разбить, но я тем не менее приставил острие кинжала к глазу бородача. Тяжело дыша, человек посмотрел на оружие, на меня, потом снова на клинок.

— Только крикни, и это будет последнее, что ты сделаешь в жизни, — прошипел я.

Борода лопатой поднялась и опустилась, когда он испуганно кивнул.

— Ты Генри, жандарм?

Снова кивок.

— Узнаешь меня? — спросил я, показывая лицо.

Генри замотал головой, но я разглядел в глазах проблеск. Он солгал.

— Несколько месяцев назад ты разговаривал с рыцарем по имени Роберт Фиц-Алдельм.

Королевская свита проезжала через Саутгемптон перед коронацией, и мой враг не терял времени даром. Даже будь у меня сомнения, неприкрытый страх во взгляде Генри развеял бы их. Вот тот, кто мне нужен, решил я, и продолжил:

— Фиц-Алдельм спрашивал про смерть своего брата, приключившуюся семь лет назад в таверне неподалеку.

Той ночью я убил одного из братьев Фиц-Алдельмов и заслужил пожизненную ненависть другого, Роберта. Я пришел в это место позаботиться о том, чтобы его свидетель, Генри, не поставил под удар мое положение при королевском дворе.

— Ну? — Я кольнул жандарма кинжалом.

— Я говорил с Фиц-Алдельмом. Да, сэр.

— Ты поклялся, что видел меня — меня! — близ той самой таверны.

— Ва… вас, сэр? — Он избегал встречаться со мной взглядом.

Я сжал его подбородок и заставил поднять голову.

— Так утверждает Фиц-Алдельм.

Взгляд его уперся в меня, потом скользнул в сторону.

— Я… я обознался, сэр. Это было давно. Память у меня не та, что прежде.

— Ты в жизни меня не видел и присягнешь в этом перед любым, кто спросит.

— Охотно, сэр, — пробормотал он. — Охотно.

— Это тебе за молчание. — Я извлек кошель, хранившийся у меня за поясом после выезда из Лондона, и помахал им перед носом Генри. — Тут жалованье жандарма за три года.

Впервые — подобие улыбки.

— Ни звука не сорвется с моих уст, сэр. Душой клянусь. Пусть меня заберет Сатана, если я вру.

Наступил миг, которого я боялся с той самой поры, как начал охоту на единственного человека, если не считать Фиц-Алдельма, — человека, знавшего или подозревавшего о моей тщательно оберегаемой тайне. Все еще не отваживаясь совершить задуманное, я посмотрел на Риса. Парень, мрачный от подозрений, послал мне взгляд, в котором читалось: «Не верю я ему». Я снова посмотрел на Генри, который заискивающе улыбнулся.

Я подумал про Фиц-Алдельма и его неутолимую ненависть. Он не смирится просто так, если Генри изменит показания.

— У тебя жена и ребенок, — сказал я, благодаря Бога за то, что их нет в доме.

Сильный страх исказил его лицо.

— Да, сэр. Дитенку всего три месяца от роду. Наш первенец, мальчик. Они пошли навестить ее мать.

— Это близко?

— На другом конце города, сэр.

— Когда они вернутся?

— Только утром, сэр.

Я с огромным облегчением выдохнул и спросил:

— Они дороги тебе?

— Да, сэр. — Голос его дрогнул. — Они для меня — все. Не причиняйте им вреда, умоляю!

Я содрогнулся от отвращения при мысли о том, что способен угрожать двум безвинным созданиям. И внезапно принял решение.

— Им не причинят зла, — сказал я. — Клянусь тебе Христом распятым.

Генри издал вздох облегчения, и мы с Рисом обменялись многозначительными взглядами. Затем мой кинжал рассек Генри горло слева направо.

Его глаза, расширившиеся от удивления и боли, встретились с моими. Говорить он не мог. Я тоже. На меня брызнула горячая кровь. Генри задергался и напрягся, но Рис крепко держал его. Жизнь утекла из жандарма, и он безвольно опустился на пол. Когда Рис отпустил его, послышался глухой стук.

Будто догадавшись о судьбе хозяина, пес заскулил.

Мы с Рисом смотрели друг на друга поверх трупа Генри.

— Я убил его.

У меня тряслись руки.

— Убили, — деловито согласился Рис.

— Мне… — Я посмотрел на перепачканные кровью пальцы, на покрытую пятнами тунику. Коснулся щеки, и рука стала липкой. Стыд и печаль бичевали меня. — Что я наделал?

— Сэр!

Никогда Рис не обращался ко мне таким тоном. Я смотрел на него, ошарашенный выражением безжалостной решимости на лице парня.

— Если бы Генри, — продолжил он, — отступился от своих слов, Фиц-Алдельм поджарил бы ему пятки, вы это знаете. И запел бы наш жандарм, как птичка в клетке. — Я грустно кивнул. — Кошель с серебром был приманкой. Для отвода глаз. — Я слушал, как ребенок, которому втолковывают простые вещи. — Убийство было единственным выходом.

«Не совсем так, — подумал я. — Я мог ничего не предпринимать. Попытка Фиц-Алдельма очернить мое имя могла провалиться. Рис сделал бы важное свидетельство в мою пользу. Он как-никак тоже знаком королю, а Генри — никто. Никто с женой и малолетним сыном, кричала моя совесть».

Рис возвратил меня к жестокой действительности, и я послушался его совета. Дело сделано, сказал он, и казнить себя смысла нет. Я не спорил, когда мы вытерли большую часть крови и завернули Генри в одеяло, снятое с соломенной лежанки. Потом наступило самое тягостное время — мы ждали у остывающего тела, когда можно будет уйти незамеченными.

Отупевший от пережитого ужаса, я во всем подчинялся Рису. Никогда прежде мне не доводилось закапывать человека в навозной куче, а потом, переодевшись в его запасную одежду, погребать собственное платье. Никогда прежде не кормил я собаку убитого мной человека. Я стоял в лачуге и смотрел, как пес пожирает кусочек сыра, лежавший на столе.

— Нам пора. — Рис, невозмутимый, как всегда, стоял рядом. — Рассвет близится.

Он протянул мне мой плащ. Хоть что-то приятное, подумал я. Мы оба заблаговременно сняли плащи и тщательно проверили, нет ли на верхней одежде пятен крови. Я накинул его на плечи.

Расправившись с угощением, пес просительно посмотрел на меня.

Я думал про жену Генри: оставшись без мужа, она скоро начнет голодать. Я положил на стол тихо звякнувший кошель. При осторожных тратах хватит на три года с лишним. Монеты не вернут ей мужа, сказал я себе, но это лучше, чем ничего.

Осознание этого нисколько не облегчило груза вины.

Часть I. Сентябрь 1189 года — июль 1190 года

Глава 1

Лондон

Ричард посмотрел поверх кипы пергаментов на столе. Обладатель могучего телосложения, он был плохо приспособлен к тому, чтобы сидеть на стуле, но все равно выглядел по-королевски, облаченный в малиновую тунику, штаны тонкой работы и кожаные сапоги. Он нахмурился:

— Божьи ноги, Руфус! Скверно выглядишь! Ты заболел?

Я замялся. По правде, после смерти Генри меня заедало чувство вины. Исполнив в Саутгемптоне королевское поручение — передав важные послания Ричарда капитанам стоявших там судов, — мы с Рисом вернулись ко двору. Теперь все устремили взгляды на меня: король, Уильям Маршал, его доверенный советник, юстициар Уильям Лоншан, мой враг Фиц-Алдельм и несколько писцов. Таращились даже пажи, застывшие на месте с кувшинами вина.

— Я вполне здоров, сир, спасибо. Погода не самая благоприятная для путешествий, так что я немного простыл.

И я кашлянул — достаточно убедительно, как мне показалось.

Удовлетворившись таким ответом, Ричард спросил:

— Письма передал?

— Да, сир. И доставил ответы капитанов.

Я вручил скатанные в свиток пергаменты пажу, а тот бегом отнес их королю.

— В таком случае ляг лучше в кровать. Я не могу допустить, чтобы один из лучших моих рыцарей разболелся.

Письмоводитель Ричарда взломал первую печать и уже разворачивал свиток, готовясь зачитать его королю.

Со времени коронации в сентябре Ричард полностью сосредоточился на сборе средств и подготовке к давно задуманному походу в Святую землю. Родилась шутка, что все в его королевстве пошло на продажу: власть, чины, графства и шерифства, замки, города и маноры. Ни дня не проходило без того, чтобы дворец не осаждали лорды и епископы, стремившиеся сохранить свои титулы или земли и разжиться новыми.

Радуясь, что король переключил свое внимание на другие дела, я пробормотал слова благодарности и удалился.

Фиц-Алдельм, ранее посланный к новому шотландскому королю Вильгельму и только что вернувшийся, обжег меня полным злобы взглядом. Ненависть всколыхнулась во мне, но не так, как прежде. Следом нахлынула вина. «Убийца, — думал я. — Я — убийца». Я был проклят вдвойне, потому что, если бы понадобилось убить Генри снова, я бы сделал это. Теперь Фиц-Алдельм лишился оснований обвинять меня в гибели брата.

Ричард крикнул мне вслед, чтобы я отдыхал столько, сколько понадобится.

«Мне нужен священник, а не лекарь», — подумал я. Но грех мой был так тяжек, что я не решался исповедаться. То была моя личная вина, заслуженная кара за содеянное. Так или иначе, мне придется нести ее молча.

Что до Риса, то его наш поступок не тяготил, но он видел, в каком я настроении. Он проводил меня в таверну на окраине города и начал ставить передо мной один кувшин вина за другим. О Саутгемптоне не упоминалось. Вместо этого мы говорили про Утремер, Святую землю, и про победы, ждущие нас там. Еще мы пели — исполняли похабные песенки под треньканье менестреля на гитерне[3]. Мое настроение несколько улучшилось. Поддерживаемый твердой рукой Риса, я пошел, шатаясь, обратно во дворец. Не помню, как он уложил меня в постель, но как-то уложил: на следующее утро я проснулся с трещащей головой в своей кровати. Чтобы не показываться королю — ведь тот велел поправляться, а мне стало только хуже, — я остался под одеялом и жалел себя. В итоге терпение Риса иссякло. Поставив рядом с кроватью горшок и кувшин с водой, он бросил меня наедине с моими страданиями. Мне не хватило сил и духу позвать его назад, не говоря уж о том, чтобы сделать ему внушение.

Я провалился в сон, где меня без конца терзали последние слова Генри: «Они для меня — все. Не причиняйте им вреда, умоляю!» Снова и снова я видел, как Рис крепко держит его, а мой кинжал рассекает ему горло. Вздрогнув, я пробудился. В желудке ощущалась тяжесть, я потянулся за горшком и изверг выпитую незадолго перед тем воду. Лицо мое покрывала холодная испарина, с губы стекала слюна. Так я и лежал, свисая с кровати, слишком разбитый, чтобы пошевелиться.

Даже звук шагов на входе в комнату не заставил меня поднять голову. Это Рис, мелькнула неясная мысль, а быть может, жандарм Ришар де Дрюн, еще один мой приятель и товарищ по оружию. Сейчас начнет меня подначивать, как поступил бы и Филип, если бы вошел. Оруженосец Ричарда — некогда в этом звании состоял и я, — Филип был самым близким из моих друзей, с которым я делился почти всем. Я подумал, не рассказать ли про Саутгемптон, но, представив его ужас и отвращение, решил, что не стоит. Убийство Генри останется мрачной тайной, моей и Риса.

— Снова выпил лишнего, да?

Раздался тихий смех.

Удивленный — Беатриса нечасто заглядывала одна в мою комнату, ибо показаться здесь без компаньонки значило поставить под удар свою репутацию, — я вскинул голову:

— Госпожа. — Я утер губы и попытался улыбнуться. — Всего один кубок сверх меры, быть может.

Обладательница каштановых волос, пышной фигуры и очаровательной улыбки, Беатриса была служанкой одной из придворных дам Алиеноры. Я начал ухаживать за ней двумя годами раньше. Вопреки долгим разлукам, так как она неотлучно состояла при своей госпоже, а я — при короле, наша страсть каждый раз вспыхивала заново в миг встречи. Во время тайных свиданий в конюшнях или съемных комнатах над тавернами мы занимались всем, только не возлежали друг с другом как мужчина и женщина. Эту последнюю преграду Беатриса отказывалась переступить.

— Вот когда мы поженимся, Руфус… — взяла в привычку говорить она.

Она старалась встретиться со мной взглядом, и я, да простит меня Господь, нашептывал ей на ушко, что вот мы станем мужем и женой и тогда…

— Руфус?

Погрузившись в свои мысли, я не слышал ни слова.

— Госпожа?

— Руфус! — Она притопнула ножкой. Обычно я находил это ее телодвижение привлекательным, но сейчас оно казалось капризом. — Ты не в том состоянии, чтобы разговаривать о серьезных вещах.

Ее тон напомнил о том, что в последние месяцы мы частенько ссорились. Беатриса становилась одержима замужеством, я же, осознав то печальное обстоятельство, что она — не женщина моей мечты, под любым удобным предлогом уклонялся от брачных уз.

Я сел и придал лицу серьезное выражение.

— В состоянии, госпожа. Прошу простить меня.

— Я говорила, что ты скоро уезжаешь, — сказала она, смягчившись. — В Святую землю.

К моему облегчению, тошнота отступала.

— Самое позднее — весной, а может, и раньше.

Король утверждал, что намерен встретиться с Филиппом Французским в конце года, обсудить с ним будущее путешествие в Утремер и многое другое. Как только мы доберемся до Нормандии, назад в Англию пути не будет. И было крайне маловероятно, что королева Алиенора поедет с нами.

— Я не увижу тебя по меньшей мере год, а то и больше.

В голосе ее звучала печаль, отозвавшаяся в моем сердце.

— Это верно, госпожа.

— У нас есть еще время для помолвки и свадьбы, — продолжила она лукаво. — Став мужем и женой, мы сможем наконец познать друг друга.

— Мы сможем… — проговорил я заплетающимся языком и глядел осоловелыми глазами. Смотреть на нее было приятно, но властная нотка в ее голосе мне не понравилась.

— Как думаешь, король придет? — спросила она.

— Придет? — Я до сих пор туго соображал. — Куда?

— На нашу свадьбу!

Господи Иисусе, подумал я. Мне и раньше приходила мысль, что она больше ценит мою близость к королю и положение при дворе, чем наши отношения. Вот и доказательство. Неизбежный отъезд в Утремер становился удобным случаем, чтобы порвать связь. Сердце у меня сжалось, но не от грусти, а при воспоминании об Алиеноре, первой моей любви. Вот ей бы я, не задумываясь, предложил руку и женился бы по возвращении из Святой земли. Увы, рассчитывать на это не приходилось. Несколько лет назад она вместе со своей госпожой Матильдой, сестрой Ричарда, уехала в Германию, а смерть Матильды, приключившаяся в начале этого года, делала надежды на ее возвращение почти призрачными.

— Скажи что-нибудь!

— Беатриса, я…

— Ты не хочешь на мне жениться?

Я понурил голову, и именно этого, разумеется, не следовало делать.

— Ну?

Вопрос был ядовитым, как осиное жало.

Даже в лучшие времена мне было трудно общаться с Беатрисой или любой другой женщиной, когда она расчувствуется. Голова гудела как барабан, и я не мог найти слов. Скажу правду — разобью ей сердце. Пусть я и убийца, но такого допустить не могу.

— Об ином я и не мечтаю, любимая, — слукавил я. — Но весьма вероятно, что я погибну в бою.

— Не говори так! — Беатриса села рядом на кровать и взяла меня за руку. На глаза у нее навернулись слезы.

— Это так, моя госпожа. — Говоря правду, я укреплял в себе решимость покончить нашу связь, и избранный путь казался многообещающим. — Я не могу оставить тебя вдовой всего через несколько месяцев после свадьбы.

— Другие рыцари женятся перед отъездом!

Она была права. Я с ходу мог назвать двоих. «Лишь бы она согласилась», — подумал я.

— А они так же близки к королю? Тебе ведь известно, Беатриса, что в бою он как лев. Ричард там, где идет самая жестокая схватка, а я — рядом с ним. Мы и смерть будем ходить по Утремеру рука об руку.

Она побледнела:

— Ты пугаешь меня, Руфус. Ты ищешь смерти?

Как странно: иногда кто-нибудь, не ведая того, указывает на правду, какой бы суровой та ни была.

— Если Смерть найдет меня, госпожа, я встречу ее лицом к лицу, — сказал я, а про себя добавил: «Именно этого я и заслуживаю».

— Руфус!

Хлынули слезы.

— Лучше каждому из нас идти своей дорогой. — Она зашлась в рыданиях, и я погладил ее по плечу. Стыдясь своего вранья, я несказанно обрадовался приходу де Дрюна.

Беатриса отпрянула. Взяв себя в руки, она бросила на меня сердитый взгляд, пробормотала, что понапрасну тратила на меня время, и выпорхнула за дверь.

Де Дрюн с ангельским видом насвистывал мелодию.

— Я вам помешал?

— Некоторым образом.

Я чувствовал себя измотанным, опустошенным.

— На, похмелись.

Он сунул мне флягу.

Я отхлебнул добрую четверть, прежде чем он меня остановил.

— Такое не один пенни стоит, — возмутился де Дрюн. — Это тебе не английская кислятина, которую человек способен пить, только зажмурив глаза и стиснув зубы.

— За то, что ты так бесцеремонно ворвался, надо было отпить еще больше, — буркнул я в притворном гневе.

— Откуда я мог знать, что ты надеешься разыграть тут зверя с двумя спинами?

Подобно Филипу, де Дрюн знал о моих нежных отношениях с Беатрисой и о неудаче в преодолении последнего рубежа.

Я фыркнул.

— Этому не суждено было случиться. — Я вздохнул. — Увы.

— Жаль, — сказал он, скроив сочувственную мину.

— Не о чем жалеть.

Порыв страсти отступал под напором головной боли, и здравый смысл брал свое.

— Как так?

— Если я возлягу с ней, она глубоко запустит в меня коготки.

Де Дрюн вопросительно посмотрел на меня.

— Беатриса хочет, чтобы мы поженились до нашего отъезда в Утремер, — пояснил я.

— А это не совпадает с твоими намерениями?

Я мотнул головой настолько резко, насколько позволяла боль.

— Именно это я пытался втолковать ей, когда ты ввалился.

— Разумно. Бог весть, как долго мы будем отсутствовать.

— Если вообще вернемся. — Я вспомнил о Генри и об избавлении, которое даст мне смерть.

— Поменьше бы таких разговоров. — Жандарм нахмурился. — Я, например, твердо рассчитываю вернуться из Святой земли. К тому времени, даст бог, я стану богатым человеком.

— И чем же ты займешься? — полюбопытствовал я, с радостью отвлекаясь от своих мрачных мыслей.

— Говорят, время никого не ждет. — Ришар глянул на меня. — Я подумываю обзавестись хозяйством, открыть таверну, быть может.

Я ухмыльнулся:

— С бесплатным элем для старых приятелей?

— Этого я не говорил.

Мы рассмеялись, и де Дрюн не возразил, когда я снова потянулся к фляге.

Эх, если бы отношения с женщинами были такими же простыми, как с товарищами по оружию!

Приближалось Рождество. Приготовления Ричарда шли полным ходом. Меня не уставало удивлять его внимание к подробностям. Он помнил, сколько подков заказал в том или ином городе — «пятьдесят тысяч в кузницах Динского леса», например, — или сколько колес для возов обещал поставить какой-нибудь сеньор. Бесконечно деятельный, он расхаживал взад-вперед, выпаливая перечни цифр, названия кораблей, сведения о размере их команд и необходимом запасе провизии, а писцы и служители отчаянно заносили все это в свитки и пергаментные книги.

По разным отрывкам я мог составить общее представление о предполагаемом походе. Сто тысяч гвоздей здесь. Двадцать раз по двадцать бочек солонины там. Две верховые и две вьючные лошади с каждого города в Англии, и половина этого — с каждого поместья. Дюжина рыцарей и двести лучников с оружием и запасом стрел от одного барона; десять рыцарей и сто пятьдесят жандармов — от другого. Одна цифра засела у меня в уме прочнее остальных. Четырнадцать тысяч фунтов, более чем полугодовой объем податных сборов Англии, предназначались для того, чтобы нанять флот в сто кораблей. Эти невообразимые деньги позволяли представить размах предприятия, участником которого я был. Кроме того, услышав об этом, я еще больше проникся верой в наш успех.

Снабжение войска было далеко не единственной заботой Ричарда. Во время его отсутствия королевством нужно было управлять. Матери Ричарда, королеве Алиеноре, предстояло присматривать за делами. Король часто с ней встречался, она участвовала во многих совещаниях с его лордами и советниками. При необходимости Алиенора вмешивалась непосредственно — например, незадолго до того она помешала папскому легату отплыть из Дувра без разрешения короля — и укрепляла тылы. Однако основная работа легла на плечи двух юстициаров Ричарда. Сместив многолетнего главного министра своего отца, Ричард утвердил собственную власть, назначив юстициарами Гуго де Пюизе, долго возглавлявшего Даремскую епархию, и Уильяма Лоншана, епископа Илийского.

Однажды ветреным утром, за несколько дней до отплытия в Нормандию, я находился при короле, когда он вызвал тех двоих. Прибыли они почти одновременно и столкнулись в дверях. Де Пюизе, высокий и подвижный, норовил первым переступить порог, но Лоншан, коренастый и плотный, хотел того же самого. На миг оба застряли в проходе, бросая друг на друга враждебные косые взгляды, потом Лоншан протиснулся вперед, а де Пюизе принялся злобно пялиться ему в спину.

— Только посмотри на них. Прямо как дети, — заметил Ричард.

— Мне на ум пришли мои братья, сир.

Сердце екнуло при воспоминании о давно умерших родичах. То, что виновный в их гибели Гай Фиц-Алдельм, убитый мной в Саутгемптоне, тоже гнил в могиле, утешало слабо. Не время горевать, сказал я себе, и стал наблюдать за двумя юстициарами. Де Пюизе спешил нагнать Лоншана, чтобы тот не подошел к королю первым.

— Приязни между ними явно нет, — сказал я.

Ричард вздохнул:

— Тем не менее этим двоим предстоит совместно управлять государством, пока я буду в Святой земле.

Я не ответил. Не мне было судить о людях, которых король ценил выше меня.

Ричард кивнул в ответ на поклон этой парочки и указал на стулья, стоявшие напротив него.

— К делу, господа, — сказал он.

Я прислушивался к разговору внимательнее обычного. Речь шла не о бочках с гвоздями или подковах, а о сводном брате короля Жоффруа и родном брате Джоне, известном прежде под обидным прозвищем Безземельный, но после коронации получившем графство Мортен в Нормандии.

Жоффруа, пятью годами старше Ричарда, до конца оставался верен их отцу Генриху. Будучи незаконнорожденным, он не мог претендовать на трон, но я бы не удивился, узнав, что Жоффруа метит выше, чем ему предназначено. Разве Вильгельм Завоеватель не начал свой жизненный путь как Вильгельм Бастард?

С Джоном дело обстояло иначе. Единственный оставшийся в живых родной брат Ричарда, он был следующим в очереди на трон. Этот злобный и гадкий человек постоянно строил козни и наушничал. Я невзлюбил его с первого взгляда, и, к несчастью, это чувство было взаимным.

Но все было не так просто, как я себе представлял. Ричард был не женат и законных детей не имел. Было разумно примириться со сладкоречивым Джоном, но, как и в случае с Жоффруа, доверие короля — и, определенно, мое — не простиралось так далеко.

Мое внимание вновь обратилось к разговору.

— Жоффруа, может, и не хотел становиться священником, сир, но позволил себя рукоположить, — сказал Лоншан.

— Но громко возмущался при этом, — добавил де Пюизе. — Помнится, он заявил, что предпочитает лошадей и собак книгам и священникам.

Это меня позабавило: я придерживался того же мнения.

— Ты говоришь правду, — сказал Ричард, в чьих глазах появился опасный блеск. — Еще он однажды положил на голову крышку от золотого котла и спрашивал у друзей, идет ли ему корона. Хорошо, что Жоффруа теперь священник и архиепископ в придачу.

— Тем не менее стоит подумать о том, чтобы удалить его из Англии на время вашего отсутствия, сир, — сказал Лоншан.

— А Джон? Правильно ли поступить так и с ним? — спросил Ричард.

Юстициары переглянулись. Я понимал, почему они осторожничают. Ричард много говорил о том, что надо бы изгнать и Джона, однако, судя по вопросу, у него оставались сомнения. Но мало кто посмеет спорить с королем.

— Так что? — рявкнул Ричард, переводя взгляд с одного на другого.

— Червь сомнения точит ваш ум, сир? — спросил Лоншан, ловко обращая вопрос к самому государю. — Полагаю, вы говорили об этом вчера с вашей госпожой матерью.

— Говорил, — признался Ричард.

Де Пюизе не уступал коллеге в сообразительности.

— Не удивлюсь, сир, если она, движимая материнской любовью, посоветовала дать ему попытаться снова.

Ричард фыркнул:

— Не иначе, ты подслушивал?

— О нет, сир!

Де Пюизе вежливо хихикнул, но выглядел польщенным.

Лоншан поспешил завладеть разговором:

— Может статься, сир, королева тревожится, так как с вами может случиться что-нибудь в Утремере — боже упаси! — а Джон будет томиться в Нормандии или в Анжу вместо Англии. Пустой трон — соблазн для любого.

Ричард хмыкнул:

— Божьи ноги, ты, видно, тоже слушал! Говорю вам: ничего со мной не случится во время этого похода.

Уверенность его была заразительной, но впереди нас поджидали мириады тягот и опасностей: морские бури, болезни, раны, плен, даже смерть. Про себя я молил Бога, чтобы он простер свою длань над моим господином и королем.

— Тем не менее, сир, лучше быть готовым к любым неожиданностям, — сказал де Пюизе. Лоншан забормотал, соглашаясь. Де Пюизе продолжил: — А если случится несчастье, вашим наследником, скорее всего, станет Джон.

— Верно. — Ричард нахмурился. — Однако он еще не заслужил моего доверия. Впрочем, я могу понять тех, кто считает, что после моего отъезда ему стоит вернуться в Англию.

Де Пюизе кивнул, но у Лоншана вид был далеко не радостный.

«Переживает, что ему достанется меньше власти», — подумал я.

— Я… мы выполним любое ваше желание, сир, — сказал Лоншан. — Что бы вы ни решили, не опасайтесь — ваше королевство в надежных руках.

— Рад слышать это.

Голос Ричарда сочился ехидством.

Лоншан угодливо улыбнулся. Лицо де Пюизе осталось невозмутимым, но при этом унижении коллеги глаза его радостно блеснули.

Повисла тишина, которую не решался нарушить ни один из юстициаров.

— Я продолжу размышлять над этим, — объявил наконец Ричард. — Время у нас пока есть. Ступайте. — Он бросил взгляд через плечо. — Руфус, давай проедемся вместе. Голова моя забита этими хитросплетениями. Только свежий воздух способен их развеять.

— Конечно, сир.

Я был рад.

Внимания короля дожидалась целая гора пергаментов, у дверей в палаты толпилась очередь из баронов и чиновников, человек двадцать по меньшей мере. Это предвещало часы утомительной работы.

Попрощавшись с юстициарами, мы с королем направились к конюшням. Ехали мы без доспехов, поэтому не нуждались в дестрие, то есть в боевых скакунах, однако их требовалось время от времени разминать. Зима, проведенная в стойле, не идет на пользу ни одной лошади, не говоря уже о тех великолепных животных, которым предстояло нести нас в сражение. Я взял Поммерса, король выбрал того, на котором обычно ездил после гибели своего любимца Дьябло. Этот могучий, горячий гнедой с мохнатыми копытами по кличке Ураган норовил укусить любого, будь то человек или конь, кто оказывался поблизости.

Накинув капюшоны плащей, испуская облачка пара, мы выехали с покрытого ледяной коркой двора и направились вниз, к реке. Нас сопровождали Рис и Филип: первый — на Бычеглаве, моем запасном боевом коне, второй — на еще одном королевском скакуне. Пешеходы бросались прочь с нашего пути, вслед нам неслось не одно проклятие. Я надеялся, что Ричард не слышит их — мне не хотелось наказывать попадавшихся нам навстречу невежд. Но король только рассмеялся, и я понял, что он наслаждается редчайшей возможностью побыть неузнанным.

Путешествовали мы молча: я не испытывал нужды в беседе, раз король не хотел говорить, он же пребывал в задумчивости. Мы проехали близ реки, направляясь к городским стенам, и вскоре оказались на открытой местности. Над головой мчались облака, проблески синевы напоминали о том, что где-то за ними прячется солнце. Ветер подхватывал и уносил дым, выходивший из крыши крестьянского дома. Хотя деревья стояли голые и черные, зелень живых изгородей потемнела, а дорога сделалась грязевым морем, в обжигающе-морозном зимнем воздухе ощущалась свежесть. Вдалеке залаяла собака. Галки болтали и переругивались друг с другом на ближайшем стогу, яркоглазый дрозд подглядывал за нами из усыпанного ягодами куста падуба. Заяц скакал через оставшуюся на поле стерню. Двое краснощеких мальчишек, собирающих хворост, помахали нам.

— Как хорошо оказаться вдали от всех, Руфус, — сказал Ричард. — Дни, подобные этому, — пир для души.

Я удивленно уставился на него — на короля нечасто находила чувствительность.

— Легко любить природу весной и летом, когда все зеленое и в цвету, — продолжил он. — Но в зиме есть своя прелесть.

— Это так, сир. Морозный день вроде этого заставляет дождливую пору казаться более сносной.

— Хорошенько это запомни. В следующий раз настоящую зиму мы увидим бог весть когда. — Ричард вновь стал деловитым. — Прогулка наша, увы, не может длиться долго. Давай заглянем в лес, а потом повернем обратно.

Мы поехали дальше. Я вновь посмотрел на зайца, еще не добежавшего до края поля.

— Если бы ветер немного успокоился, неплохой был бы денек, чтобы спустить сокола на вон того приятеля.

Улыбка.

— Ты становишься одним из нас, Руфус.

Он не собирался смутить меня, но я поежился в седле. Больше десяти лет минуло с моего насильственного отъезда из Ирландии. Мечты о возвращении посещали меня все реже. Да, я хотел стать лордом Кайрлинна, нашего родового владения, но это желание было не таким горячим, как прежде. Меня угнетала другая вина. Поступая так, я пятнал доброе имя отца и матери, подло убитых.

— Я говорю тебе это не в укор, Фердия, а в похвалу.

— Да, сир.

Это еще не все, подумалось мне. Он называл меня настоящим именем, лишь когда бывал настроен серьезно.

— Ты поклялся мне в верности, Фердия, а также принял крест. Если ты человек честный, а я знаю, что это так, ты должен понимать, что пути обратно в Ирландию пока нет.

Удивляясь его проницательности, я посмотрел ему в глаза:

— Вы знали, что я думаю о Кайрлинне, сир.

— Лицо твое по большей части как открытая книга.

Он издал тот заразительный низкий смех, какой вырывался у него в минуты истинного веселья.

Я почувствовал, что щеки мои заливаются румянцем, как у незрелого юноши. Я всегда старался подражать Ричарду, искусно скрывавшему свои чувства, но покуда не слишком преуспел.

— Бог создал тебя таким, Фердия. Это не так уж плохо.

Вот почему Беатриса с такой легкостью читает мои мысли, уныло подумал я.

— А мой братец Джон слеплен из другого теста. — В голосе Ричарда послышалась усталая нотка. — Как и ты, он присягнул мне на верность. Тебе, к примеру, я не задумываясь доверю жизнь, а вот ему…

Он не договорил. Я был целиком согласен с ним — брат Джон всегда казался мне змеей.

Король бросил на меня пытливый взгляд.

Я колебался, раздираемый надвое, но принимать решение приходилось быстро, поэтому я отодвинул в сторону свое мнение. Моя неприязнь к Джону — личное дело, сказал я себе. Собственно говоря, никакого вреда он мне не причинил.

— Если ваша госпожа матушка доверяет ему, сир, то почему вам не стоит?

— Ха! Не знаю, доверяет ли она Джону, однако полагает, что парень заслуживает второй попытки. Материнская любовь, Фердия. По временам нет чувства более сильного и более слепого.

Будь у короля дети, подумалось мне, Джон не так сильно заботил бы его. Предмет был деликатным: Ричард давно обручился с Алисой, сестрой Филиппа Капета, но, похоже, не собирался доводить дело до свадьбы.

— Как только вы женитесь, сир, и у вас родятся собственные дети…

— Божьи ноги, ты такой же зануда, как моя мать! — вскричал Ричард, но улыбнулся. — Однако все верно, королю нужна жена и, что важнее, наследник. К счастью, здесь я питаю большие надежды. Союз с одним королевством в Северной Испании позволяет убить двух птиц одним камнем: я получаю жену и союзника на юге против графа Тулузского. Мне сказали, что у Санчо Наваррского есть дочь подходящего возраста. Вскоре мы поедем на юг, чтобы с ним встретиться. Бог даст, еще до окончания встречи я буду помолвлен с его дочерью.

— А как же Филипп, сир?

Мне не было нужды упоминать имя Алисы.

Король бросил на меня острый взгляд:

— Я улажу дела с ним, когда поход будет в самом разгаре, и у него не будет возможности нарушить слово и вернуться домой.

— Он не обрадуется, сир.

— Нет. Но каждый человек имеет свою цену. Мне предстоит выяснить, сколько стоит Филипп.

Я решил, что мои неурядицы с Беатрисой — пустяк по сравнению с королевскими.

— Вот и лес, — объявил Ричард. — Пора возвращаться.

— Книги и счета, — устало промолвил я, жалея, что мы еще тут, а не в Утремере.

Король хмыкнул:

— Чистое проклятие, это верно. Как хотел бы я отшвырнуть их прочь и отплыть в Святую землю на следующий день после коронации. Но тщательное продумывание жизненно важно для войны, как и для всего прочего.

— Я предпочел бы в одиночку сразиться с целым отрядом сарацин, сир, чем иметь дело с горами пергамента на вашем столе.

— Я тоже, — сказал он, и я широко улыбнулся. — Когда придет день сразиться с турками, а он непременно наступит, мы поскачем на врага вместе.

Наслаждаясь расположением государя, ослепленный видениями славных битв, я позабыл про Беатрису, Фиц-Алдельма и Генри.

Единственным, что имело для меня значение, была война с сарацинами.

Глава 2

Нонанкур, Нормандия, март 1190 года

Капли дождя ударили в лицо, когда мы с Филипом достигли подножья лестницы, что вела в главный зал. Я глянул на небо. Выходя, я решил, что успею добежать до кухни без плаща. Теперь моя уверенность поколебалась. Черная туча нависала над донжоном, рокотал гром. Если не считать парнишки, заводившего лошадь в стойло, замковый двор был пуст. Люди выглядывали из кузницы и мастерских, ожидая потопа.

— Лучше поспешить.

Подгонять Филипа не пришлось — подобно мне, он был в шоссах[4] и тунике. Он рванул с места, и я, принимая вызов, бросился за ним. На миг мы превратились в мальчишек, забавляющихся бешеной гонкой. Полученное вначале преимущество сыграло Филипу на руку, и он ликующе закудахтал, первым добежав до двери кухни. Мне оставалось радоваться тому, что я успел в укрытие прежде, чем небеса разверзлись.

— Слишком много времени проводишь за столом, Руфус, и слишком мало у столба для упражнений, — сказал он, стоя на пороге.

Я заставил его потесниться.

— Ты сжульничал! Мы побежали не одновременно.

— А это, случаем, не пузо? — сказал Филип, шлепнув меня по животу.

Уязвленный, потому как плоти в этом месте стало немного больше, чем прежде, я зарычал и обхватил его рукой за шею:

— Я еще способен побить тебя, щенок!

Он со смехом высвободился.

— На мечах — быть может. А вот в беге — никогда.

Наверное, мой друг был прав, хотя я ни за что не признал бы этого. С выезда из Лондона у меня было слишком мало времени для упражнений или совершенствования в обращении с оружием. Филип, оруженосец, мог заниматься почти сколько хотел, тогда как я, близкий соратник короля, от рассвета до заката торчал на совещаниях, передавал послания, наставлял чиновников. И дело не только в этом. Мы редко задерживались где-нибудь больше чем на седмицу. Просыпаясь поутру, я с трудом соображал, где нахожусь. При иных обстоятельствах постоянная перемена мест быстро бы примелькалась, но воодушевление перед отправкой в Утремер, охватившее всех, кто состоял при дворе, было заразительным.

Одиннадцатого декабря мы вышли из Дувра в Узкое море. Рождество отпраздновали в нормандском Бюрене — приятное время обильных угощений и возлияний. Однако несколько дней спустя состоялась напряженная встреча с Филиппом Капетом. Оба короля договорились хранить мир на время своего отсутствия, не покушаться на земли друг друга и обязались заставить своих баронов делать то же самое. Ричард снова подтвердил помолвку с сестрой Филиппа, Алисой, — спустя несколько дней после того, как поделился со мной мыслями о женитьбе на дочери короля Санчо Наваррского. Он ходил по лезвию ножа: один неверный шаг — и французский монарх откажется от участия в походе, а потом и войну объявит. Но Ричард явно был уверен в успехе, и я говорил себе, что ему виднее.

К Сретению мы переместились на юг, в Ла-Реоль на берегах Гаронны, где Ричард заново принял присягу у гасконских сеньоров. Запланированные переговоры, касавшиеся намерения короля жениться на Беренгарии, дочери Санчо Шестого Наваррского, не состоялись по причине снегопада, засыпавшего перевалы в Пиренейских горах, но начало было положено в виде отправленного с кораблем письма. Из Ла-Реоля мы прибыли сюда, в Нонанкур. Это случилось два дня назад. Ричард созвал большое собрание, на котором присутствовали его мать, королева Алиенора, братья Жоффруа и Джон, Уильям Лоншан, Гуго де Пюизе и многие другие епископы. Кого тут только не было. Большой зал набился битком. Не прошло и часа, как я стал свидетелем свары между двумя юстициарами, — опасения Ричарда насчет их совместного правления Англией были далеко не беспочвенными.

Пробираясь между слугами, мывшими в чанах кастрюли и сковороды, мы направлялись к печам. Мы тут примелькались, поскольку частенько наведывались за свежим хлебом или пирогами. Я обеспечил нам радушный прием, раздавая главным поварам по нескольку серебряных пенни в каждый приход. Разжившись цыплятами и выпечкой с изюмом, мы расположились в сторонке, у дверей, и, принявшись за еду, стали смотреть на дождь.

По лестнице спустился кто-то в плаще. У подножья порыв ветра на миг откинул капюшон, обнажив квадратную башку Фиц-Алдельма. Вместо того чтобы направиться на кухню, рыцарь нырнул ко входу в помещение, расположенному в цокольном этаже под большим залом. Там располагались кладовые для провизии и вина, хранилища, а также камеры для заключенных. Было странно, что Фиц-Алдельм вышел на улицу, рискуя промокнуть. В цокольный этаж можно было спуститься по внутренней лестнице из зала. Я поделился своим наблюдением с Филипом, и тот согласился со мной.

— Я пойду и посмотрю, — предложил он.

Тронутый — Филип считал Фиц-Алдельма врагом только потому, что тот был врагом мне, — я с благодарностью пожал ему руку.

— Если бы он заметил меня, то понял бы, что я шпионю, — сказал я.

— А у меня, оруженосца, есть множество причин оказаться там, — ответил Филип, подмигнув. Быстренько дожевав последний кусок пирога, он выскочил под дождь.

Прошло немного времени, и туча, превратившая замковый двор в скопление луж, истощилась. Держась поближе к стене, я сумел добраться до лестницы, не замочив ног. В расположенном неподалеку аббатстве колокола отзвонили третий час[5]. Я стал подниматься, перепрыгивая через две-три ступеньки. До начала созванного Ричардом собрания оставалось еще много дел, напрочь заставивших меня забыть про Фиц-Алдельма и его козни.

Большой зал был очищен от мебели, все столы слуги сдвинули к стенам, кроме одного, длинного, в середине комнаты. Подушки на скамьях указывали на то, что членам королевского двора и епископам не по вкусу сидеть на твердых досках. Выложенный плитами пол был устлан свежим тростником и душистыми травами. В большом очаге пылал огонь, и сидящим поблизости от него было тепло, даже чересчур. Расположившиеся в отдалении стали добычей сквозняков. Ветер рвал с окон закрытые ставни, а всякий раз, когда дверь в конце зала открывалась, внутрь врывался поток холодного воздуха.

Собрались почти все. Место Ричарда пустовало: он расхаживал по залу вместе с Генрихом Блуаским, графом Шампанским — светловолосым юношей, который находился в сложном положении, приходясь племянником одновременно Ричарду и Филиппу Капету. Открытый и смешливый, он явно был славным парнем и нравился королю. Через несколько дней Генриху предстояло отправиться в Святую землю, его задачей была осада Акры — прибрежного города, уступленного сарацинам почти три года тому назад. Как и большинство христианских крепостей, Акра пала вскоре после сокрушительного разгрома в битве при Рогах Хаттина.

Для матери Ричарда и его невесты Алисы были оставлены места справа от короля. Филип скромно держался в нескольких шагах позади, ожидая указаний. За двумя незанятыми местами расположился Жоффруа, сводный брат короля и архиепископ Йоркский. Он увлеченно беседовал с епископами Норвичским, Батским и Винчестерским, старательно не замечая Гуго де Пюизе, епископа Даремского, сидевшего напротив. Тот, в свою очередь, притворялся, что не видит Уильяма Лоншана, канцлера, епископа Илийского и своего собрата-юстициара. Уильям сидел сразу за Губертом, епископом Солсберийским, и разговаривал с братьями Маршалами, Уильямом и Джоном.

Присутствие такого множества высоких духовных особ разбередило рану в моей душе. Я собрался было исповедаться в убийстве Генри одному из прелатов, но тут же передумал. Мое раскаяние могло убедить клирика, но Бог понял бы, что я лгу. Чувствуя себя несчастным, я старался отвлечься, разглядывая присутствующих.

Слева от места Ричарда сидел Джон, его брат и граф Мортенский. Смуглый, рыжеволосый, рыхлый и склонный к полноте, он не унаследовал ни намека на королевскую стать и величие. Джон держался отдельно от других и частенько прикладывался к кубку, поглядывая на собравшихся своими змеиными глазками. Сидевший рядом с ним епископ вполне довольствовался, похоже, собственным обществом, не принимая участия в беседе с собратьями-клириками и знатью по другую сторону стола.

Джон навел меня на мысль о Фиц-Алдельме, и я посмотрел на врага. Наряду со мной, Балдуином де Бетюном, Андре де Шовиньи и группой рыцарей двора и чиновников, он стоял лицом к королевскому месту за столом, на почтительном расстоянии от него. Нам дозволили присутствовать на собрании, но не принимать в нем участия. Фиц-Алдельм болтал с Одо де Гюнессом, своим дружком, недавно принятым ко двору. Человек обаятельный, отличный боец — причина, по которой Ричард пригласил его, — де Гюнесс был также хитрым и изворотливым, как лис. Сомневаюсь, что король подозревал об этой стороне его натуры. Сам я узнал об этом, подслушав однажды его разговор с Фиц-Алдельмом. Я был убежден, что де Гюнесс не остановится перед убийством.

Открылась дверь личных королевских покоев в ближнем конце зала. Вышел майордом и зычно провозгласил:

— Королева Алиенора!

Затем он объявил Алису, сестру Филиппа Капета.

О том, что она невеста короля, не упомянули, и я обратил внимание на это. Прежде чем жениться на Беренгарии, Ричарду предстояло разорвать длившуюся двадцать лет помолвку с Алисой — опасная затея, чреватая войной с Францией. Из-за связанной с ней правовой загвоздки и пригласили столько епископов. Для решения этого вопроса следовало учесть все тонкости династического брака и соблюсти все положения канонического права.

— Они будут сидеть за этим столом до тех пор, пока я не получу желаемого, — заявил король.

О чувствах сестры французского короля он не упомянул, но я знал, что они переговорили наедине после приезда Алисы. Я не завидовал ее положению: пешка между двумя королями.

Сидевшие за столом встали. Ричард поспешил проводить мать к ее месту. Он сдержанно поздоровался с Алисой, скромно шедшей позади Алиеноры. Мы все поклонились, когда королева подошла к нам — в темно-зеленом платье, с волосами, убранными под тонкую как паутина золотую сетку. Все еще красавица, несмотря на свои годы, живое воплощение величия и достоинства, она улыбнулась королю, покуда тот хлопотал, устраивая ее поудобнее. Помог он усесться и Алисе, которая выглядела мило в своем небесно-голубом платье, но вела себя сдержанно. Я задавался вопросом, правдивы ли слухи о ее давней связи с отцом короля, Генрихом.

Заняв свое место, Ричард без обиняков приступил к делу. Обсудить предстоит многое, сказал он, но начать стоит с самого неотложного.

— Сдается мне, что после моего отъезда из Англии юстициары если не вцепились друг другу в глотку, то сильно повздорили.

Он посмотрел на де Пюизе, потом на Лоншана. Первый покраснел, второй остался невозмутимым.

Лоншан знает, что произойдет, подумал я. Ричард сказал ему.

— Как мне передают, то, что по душе одному, непременно огорчает другого, — продолжил король.

Де Пюизе кашлянул.

— Честно признаюсь, сир, мы не очень ладим.

Взгляд Ричарда переместился на Лоншана.

— Что до меня, сир, то я выразил несогласие с некоторыми предложениями де Пюизе, — заявил епископ Илийский, скользкий как угорь. — Тогда как он…

Ричард поднял руку, не дав канцлеру договорить.

— У меня нет ни времени, ни терпения выслушивать ваши взаимные наветы. Раз дела обстоят так скверно, когда я всего только за Узким морем, мне страшно представить, что произойдет ко времени нашего прибытия в Утремер. С этого дня управление моим королевством будет разделено пополам. Ты, де Пюизе, будешь юстициаром на землях к северу от реки Хамбр, до шотландской границы. А твоя власть, Лоншан, будет распространяться на остальную часть Англии.

Пока Лоншан, довольный, как кот, получивший миску сливок, рассыпался в благодарностях, де Пюизе изменился в лице, побагровев.

— Чем прогневал я вас, сир, раз вы поручили мне эту службу?

Последнее прозвучало презрительно.

— Ты собираешься сказать, что не хочешь исполнять ее?

— Н-нет, сир! — пролепетал смутившийся де Пюизе.

— Ну так бери, что дают, и радуйся.

Спасовав перед королем, де Пюизе забормотал слова благодарности. Его взгляд, обращенный на Лоншана, был полон ненависти.

Звезда канцлера продолжила свое восхождение: Ричард сообщил, что отправил папе Клименту послание с просьбой назначить епископа Илийского легатом в Англии и Шотландии — то была высочайшая из доступных ему церковных должностей. Еще король приказал Лоншану обнести лондонский Тауэр глубоким рвом, укрепив тем самым его оборону.

Речь зашла о Жоффруа, сводном брате Ричарда, и поведение короля стало еще более резким. Этому не стоило удивляться. Несколько месяцев назад, накануне нашего отъезда из Англии, ему пришлось улаживать бурную свару между Жоффруа и де Пюизе вкупе с несколькими епископами и другими высокопоставленными церковниками. Этот спор тянулся с Рождества, и король разозлился до того, что забрал в казну кое-какие имения Жоффруа.

— Если речь о монетах, которые я должен… — начал Жоффруа.

— Не о них, — оборвал Ричард. — Не знаю, как еще сказать, если не напрямик, Жофф. Я прошу тебя поклясться на святом Евангелии, что нога твоя не ступит на английскую землю в течение ближайших трех лет иначе как с моего разрешения.

Жоффруа едва не поперхнулся глотком вина.

— Согласись с моей волей, брат. Иного пути я не вижу, — продолжил король.

— Хорошо, сир.

Голос Жоффруа был сдавленным, лицо перекосилось, но возражать он не осмелился.

Ричард наклонился вперед и посмотрел на младшего брата:

— О том же я прошу и тебя.

Джон болезненно поморщился:

— Ты желаешь, чтобы я оставался в Нормандии или в Анжу на все время твоего отсутствия, сир?

— Да.

— Ты отправляешься на войну, брат. Помимо ран или гибели в бою, тебе грозят морские бури, лагерные хвори или пленение.

— Я иду не просто воевать, но освобождать Иерусалим от сарацин, — поправил его Ричард.

— И все мы надеемся на успех и молимся о нем, — сказал Джон на удивление искренним тоном. — Тем не менее тебя подстерегают серьезные опасности. Бог милостив, все эти напасти обойдут тебя стороной, но если вдруг не обойдут, тебе понадобятся в Англии верные слуги, способные уберечь трон.

— Они у меня есть, — ответил Ричард. — Лоншан, де Пюизе, Маршал, Бардольф, Фиц-Питер и Брюйер.

Помимо двух старших юстициаров, король назначил Уильяма Маршала и еще троих союстициарами, и все они присутствовали на собрании.

Щеки Джона порозовели.

— Но они ведь не твоя плоть и кровь, сир!

— Воистину так, — согласился Ричард. — Зато наша государыня матушка — да. А она остается в Англии.

Застигнутый врасплох, Джон тем не менее быстро пришел в себя и посмотрел на Алиенору.

— По душе ли тебе такое решение? — спросил он.

Алиенора, потупившись, ответила не сразу.

— Твое молчание дает понять, что ты не согласна с Ричардом, мама, — закинул удочку Джон.

Ричард нахмурился.

— У меня есть сомнения, это верно, — сказала Алиенора. — Мы с твоим братом королем обсуждали это. И будем обсуждать дальше, но пока я прошу тебя исполнить его приказ и дать клятву.

Глаза у Джона сверкнули, но все же он кивнул.

— Ну хорошо, мама. — Принц посмотрел на брата. — Я даю клятву.

Ричард выглядел удовлетворенным.

Затем начали обговаривать вопросы канонического права, касавшиеся королевской суженой — Алисы, сестры Филиппа. С самого начала стала понятна цель — позволить Ричарду законным образом отказаться от помолвки. Алиса становилась все более мрачной. Королю хватило милосердия, чтобы принять огорченный вид, когда она сказала, что неважно себя чувствует и просит разрешения уйти. Разрешение сразу же было получено. Когда Алиса поднялась, Алиенора шепнула что-то ей на ухо, и та натужно улыбнулась.

Бедное создание, думал я, глядя ей вслед.

Филип подлил вина королю, после чего направился к комнате за дальней стеной зала, в которой держали яства и питье. Утомленный бесконечными речами епископов, бравших слово один за другим, я потихоньку последовал за другом.

Под неодобрительным взглядом дворецкого, на чьем попечении находились еда и напитки, я разжился небольшим серебряным кубком. Филип, легко угадавший мое желание, до краев наполнил его вином из нового кувшина.

— Божьи пальцы, я помру от скуки, прежде чем этот день закончится, — сказал я, пригубив напиток.

Дворецкий фыркнул. Я строго посмотрел на него, и он внезапно обратил свое внимание на служанку, что мела пол неподалеку от нас.

— Тебе хоть выпить можно, — заметил Филип. — А мне приходится оставаться трезвым.

— Соболезную.

Я отсалютовал ему кубком.

Он скорчил рожу.

— Будешь надо мной издеваться, не узнаешь новостей.

Мне вспомнилась его мысль — проследить за Фиц-Алдельмом. Я отошел подальше от дворецкого и незадачливой девки с метлой, которой грозила хорошая взбучка.

— Что ты видел?

Лицо Филипа приняло заговорщицкое выражение.

— Фиц-Алдельм воспользовался наружной лестницей, потому что не кто иной, как принц Джон, спустился по внутренней.

— Они не хотели, чтобы их видели вместе!

— И мне так показалось.

— О чем они говорили?

— Вот тут-то и загвоздка. Я последовал за ними в винный погреб, но не сумел подобраться достаточно близко, чтобы расслышать хоть слово. — Филип развел руками. — Ты уж извини, Руфус.

Я благодарно улыбнулся:

— Не извиняйся. На такой успех я даже не надеялся.

— Как-то скверно это выглядит. Зачем им уединяться втайне?

Филип был человеком, как правило, доверчивым. Его подозрительность только подстегнула мою.

— Измена, — заявил я.

— Не может быть!

— Люди, подобные Фиц-Алдельму, мать родную продадут. Джон из того же теста. Помнишь, он бросил умирающего отца, когда победа Ричарда стала очевидной?

— Поступок, достойный презрения. — Филип покачал головой. — Почему Ричард принял у Джона клятву верности?

— Ему свойственна та же слабость, что и его отцу. Генрих раз за разом прощал своих детей, в том числе и Ричарда, когда они восставали против него. Вот и Джону позволили вернуться в стадо.

— Думаешь, король разрешит принцу поехать в Англию?

Я подумал о разговоре Ричарда с де Пюизе и Лоншаном в Лондоне. Об уважении, которое он питает к матери. О ее сомнениях, когда Джон попросил Алиенору высказаться насчет запрета.

— Да, — устало проронил я. — Думаю, это вполне возможно.

Казалось, препятствиям на пути Ричарда не будет конца.

И мы можем вообще не попасть в Утремер.

Несколькими днями позднее Ричард снова встретился с Филиппом. Я присутствовал при этом. Принесенные королями клятвы не угрожать державам друг друга, пока они на войне, были возобновлены, и епископы пообещали отлучить того, кто нарушит соглашение. Приготовления к отплытию в Утремер задерживались с обеих сторон, поэтому договорились, что вместо первого апреля войска соединятся в Везле на День святого Иоанна Крестителя, двадцать четвертого июня. Неожиданный и печальный конец встрече положил всадник, перепачканный грязью и усталый. Он скакал во весь дух, чтобы привезти ужасную весть от французского двора: королева Изабелла, супруга Филиппа, скончалась при родах, произведя на свет двух мертворожденных близнецов.

Французский король отбыл, даже не попрощавшись. Ричард хмуро глядел ему вслед.

— Он не друг мне, Руфус, — сказал король. — Но такого несчастья никому не пожелаю. Да поможет ему Господь.

Немногим доводилось наблюдать человеколюбие Ричарда, но оно в нем было. Вскоре его вытеснил гнев. Мы снова отправились в поход через Мэн, Анжу и Пуату в Гасконь, к замку одного сеньора, чьи люди грабили паломников на пути в испанское святилище Сантьяго-де-Компостела. После короткой осады мы взяли крепость приступом и перебили всех, кто оказал сопротивление. Сеньор сдался довольно охотно, уповая на то, что будет помилован благодаря своему знатному происхождению.

Ричард повесил его прямо на стене замка.

Свершив королевское правосудие, мы продолжили путь на юг. Не успели мы сделать один переход, как нас перехватил гонец. Такое случалось нередко: Ричард постоянно находился в движении, и важные новости должны были догонять его. Почти неотлучно находясь при короле, я зачастую присутствовал при приеме посланцев. Сообщения по большей части были скучными и касались повседневных дел вроде пожалования имения или леса тому или иному лорду, назначения епископа, собирания флота, призванного доставить нас в Утремер.

Но только не в тот апрельский вечер.

Прибыло письмо от королевы Алиеноры с рассказом о жестоком избиении сотен евреев в Йорке. Притом что в народе евреев не жаловали — это ведь убийцы Христа, — новость была ужасной.

Кипящий от ярости Ричард обвинял Лоншана в неспособности справиться с делами.

— Ему следует навести порядок, и сурово! Я не могу вернуться в Англию. Только не сейчас!

Я огляделся. Люди переговаривались вполголоса, опасаясь короля: жуткое событие, случившееся в Йорке, угнетало всех. Я услышал, как Фиц-Алдельм произнес, шепотом, но недостаточно тихо: «Жаль только, что всех этих мерзопакостных евреев не перебили так же». Он сердито глянул, когда де Гюнесс сказал что-то в ответ. Я навострил уши и сумел уловить следующие слова де Гюнесса: «Твои долги». Фиц-Алдельм посоветовал ему захлопнуть рот. Я припас эту толику сведений до будущих времен. Выходит, Фиц-Алдельм задолжал ростовщику-еврею где-то в Англии.

На следующее утро, после того как поостывший Ричард продиктовал письма к матери, Лоншану, де Пюизе и сенешалям в Аквитании, Нормандии и Бретани, мы снялись с лагеря. Шли мы четыре дня, углубившись на юг дальше, чем мне приходилось бывать ранее, и зайдя в крутые, прекрасные Пиренейские горы. Служившие домом для медведей, волков и орлов, с густыми лесами на склонах, они протянулись с запада на восток, от моря до моря, отделяя Аквитанию и графство Тулузское от испанских королевств. На границе между Гасконью и Наваррой, в сонном городке, Ричард встретился с королем Санчо Шестым, невысоким человеком с узким лицом и глазами навыкате.

Красота — не первое дело, проговорил я тихонько, обращаясь к Филипу, но если Беренгария уродилась в отца, едва ли ей удалось вскружить много голов. Подмигнув, Филип заявил, что мужчина любит смотреть на огонь, а не на очаг, в котором тот пылает. Если Беренгария способна родить Ричарду сына, продолжил мой друг, ее внешность значения не имеет. И правда, любовь и привлекательность отступают перед государственными надобностями.

Никому из нас не разрешили присутствовать на переговорах между Ричардом и Санчо, продлившихся несколько дней. Король Наваррский явно оказался силен в торге — из-за дверей палат не раз слышалось восклицание: «Божьи ноги, сколько?» В итоге, однако, сделка состоялась. Ричард сообщил о ней Уильяму Маршалу, который был с нами, и я слышал каждое слово.

Чтобы жениться на Беренгарии, королю предстояло расторгнуть помолвку с Алисой. Поскольку Филипп Капет пока не подозревал о новом союзе, брак предстояло свершить не раньше, чем монархи отправятся в Святую землю. Решение искали с учетом того, что Ричард будет отсутствовать по меньшей мере два года, и заключалось оно в следующем. Они с Санчо договорились, что Алиенора приедет в Наварру и станет наставницей при Беренгарии. Затем оба короля поедут на Сицилию, где Ричард собирался остановиться на пути в Утремер. Условились, что бракосочетание состоится в Мессине.

Оставалось гадать, будет ли Беатриса сопровождать Алиенору, — в таком случае я мог увидеться с ней на Сицилии. Угли былого костра остыли, сказал я себе. Любая попытка раздуть их встретит твердый отказ с моей стороны.

Я отправлялся воевать и не искал себе жену.

Глава 3

Шинон, Турень, июнь 1190 года

До полудня оставалось недолго, и земля купалась в солнечном свете. Высоко в голубом небе парила пустельга, высматривая мелкого зверя в полях вокруг замка. Мы с Рисом находились в замковом дворе, пустом, согласно королевскому приказу. Вместо привычной толпы слуг, солдат, скопища лошадей и повозок у стены напротив донжона были установлены соломенные мишени. Лицом к ним выстроились крепкие пизанские арбалетчики из войска Ричарда, числом около дюжины. Самоуверенные, скорые на похвальбу, они дожидались прихода короля, устроившего соревнование между ними. Они едва удостоили меня вниманием, когда я занял место на краю шеренги. Рис, начавший заниматься с арбалетом намного раньше меня, сделал то же самое.

Больше месяца минуло с тайной встречи между королем и Санчо. Мы так и не отплыли в Утремер, но мое терпение, дошедшее уже до крайности, было наконец вознаграждено. Через несколько дней войскам Ричарда предстояло собраться под Везле. Предполагалось, что там мы объединимся с королем Филиппом и оттуда вместе пойдем на Лион. Нам предстояло переправиться через Рону, а затем разделиться. Французский король намеревался идти по суше до Генуи, тогда как нас ждали корабли в Марселе. Заново объединившись на Сицилии, мы должны были морем отправиться в Святую землю.

Я не мог дождаться этого мига.

Щелк. Звук спускаемой тетивы арбалета безобиден, но у меня от него всегда бежали мурашки. С близкого расстояния стальная стрела легко пробивает кольчугу. Меня же, одетого только в штаны и тунику, прошило бы насквозь. Я перевел взгляд с Риса на его мишень, стоявшую шагах в восьмидесяти. Черная точка в центре говорила том, что его усилия вознаграждены.

— Недурно.

Рис хмыкнул. Он уже упер конец арбалета в живот и взялся за ворот.

Я прицелился и выстрелил.

— Ха! — воскликнул Рис. — Как всегда, мимо чертовой цели.

— Будь это человек, стрела попала бы ему в плечо.

— Я-то своему врагу стрелу в грудь всадил.

В его тоне слышалось явное довольство собой.

Он стрелял лучше, и мы оба это знали. На пользующихся арбалетом рыцарей смотрели косо, поэтому, когда Рис принялся заниматься с ним, я торопиться не стал. Недавнее заявление Ричарда о том, что арбалет станет оружием каждого воина в Утремере, изменило все. Я начал постоянно упражняться.

— Давай попробуем еще раз, — предложил я, перезаряжая.

Второй мой выстрел оказался лучше, таким же хорошим, как у Риса. Как и третий. Зато четвертая стрела прошла выше цели. Рис не смог скрыть радости, и я сердито глянул на него. Так и продолжалось: иногда я стрелял наравне с ним, но по большей части — нет, и парень с трудом сдерживал ликование. Я делал вид, что чертыхаюсь себе под нос, но в душе был доволен. Я мог побить его верхом или пешим — почему бы не позволить юнцу быть лучше в чем-то другом?

Вопреки моей внутренней невозмутимости, между нами разгорелось молчаливое соревнование. Поглощенные им, мы не заметили, как подошел король. Привлеченный хором возбужденных голосов, я увидел его стоящим среди пизанцев. Неплохо говоривший по-итальянски, он шутил и смеялся, то восхищался арбалетом одного из воинов, то наблюдал за выстрелом другого. С ним был Филип, несший тяжелый арбалет и связку стрел. Андре де Шовиньи, двоюродный брат Ричарда, заряжал свое оружие и болтал с Балдуином де Бетюном. Подтянулись и другие рыцари двора, каждый с арбалетом в руке. Фиц-Алдельм, покуда не заметивший меня, во что-то целился.

— Дамы смотрят, — сказал Рис.

Я обернулся и увидел в одном из больших окон королевских покоев королеву Алиенору. Рядом с ней стояла придворная дама, а поверх ее плеча выглядывала Беатриса. Она отвернулась прежде, чем я успел кивнуть ей. Сердце у меня екнуло. Помимо короткого сдержанного разговора в Нонанкуре, мы не встречались с самого отъезда короля, а после прибытия Алиеноры обменялись только парой холодных слов. Ты заварил кашу, напомнил я себе, вот и расхлебывай.

Рис внимательно посмотрел на меня, но я ничего не сказал, а он, благослови его Бог, не стал спрашивать.

— Не понимаю, сир, с какой стати нам учиться пользоваться этим оружием трусов.

Громкий гнусавый голос принадлежал де Гюнессу.

— Трусов? Почему? — спросил Ричард.

— Арбалет убивает издалека, сир. Он никак не сравнится с мечом или копьем.

Де Гюнесс поцокал языком и обвел взглядом присутствующих в поисках поддержки. Последовало несколько кивков.

— Каюсь, сир, но я придерживаюсь такого же мнения, — заявил Фиц-Алдельм. — Не благородное это оружие.

Слышать такое от человека, пытавшегося меня убить, было смешно, но я промолчал. В тихой речке вода глубже, гласит пословица. Если затаиться достаточно надолго, Фиц-Алдельм расслабится и даст мне возможность уличить его как подлого мерзавца.

— Быть может, арбалет — не благородное оружие, но для пехотинца, встречающего атаку закованного в броню рыцаря, он означает разницу между жизнью и смертью, — возразил Ричард. — В грядущие месяцы и годы будет случаться так, что мы не сможем пойти в битву конными. Насколько нам известно, осада христианами Акры, которая продолжается, пока мы с вами сейчас говорим, едва ли закончится прежде, чем наш флот достигнет берегов Святой земли. И если так, я не стану ждать, пока не проломят стены. — Король взял у Филипа арбалет и вскинул его. — Он будет моим оружием в точности так же, как стал им для пуленов, то есть франков из Утремера. Не важно, как именно мы будем убивать поганых сарацин. Одна дорога в ад ничуть не хуже другой!

Раздались одобрительные крики. Пристыженный де Гюнесс кивнул.

Ричард натянул тетиву и наложил стрелу. Вскинув арбалет к правому плечу, он быстро прицелился и выстрелил. Все следили за стрелой. Когда та вонзилась в центр мишени, снова раздались одобрительные возгласы.

— Каждый из вас должен уметь это делать, — сказал король. — Приступайте!

Рыцари встали на рубеж, к каждому прикрепили пизанца, показывавшего, как надо, и помогавшего советом. Я продолжал стрелять по мишени, Рис тоже. То и дело звучал приказ остановиться, чтобы валлиец и пизанцы могли собрать стрелы, затем упражнение продолжалось.

Время шло. Солнце поднималось, во дворе становилось все жарче. Моя туника потемнела от пота, лицо начало гореть. Я думал о том, как редко мне приходилось видеть жаркое лето в пору юности и какой красной делается моя кожа под солнцем. В Утремере я сварюсь заживо.

— Сарацины пользуются арбалетами? — спросил Рис.

— Нет. Зато почти каждый умеет стрелять из лука и скакать на лошади.

Голос Ричарда заставил нас обернуться. Я поклонился, Рис упал на колено.

— У сарацин нет рыцарей вроде наших, — подхватил тему король. — Вместо них они полагаются на тысячи конных воинов, именуемых мамлюками. Говорят, что у мамлюков две пары глаз — одна спереди, другая сзади, — такие они зоркие! С детства привыкшие к лошади, эти воины владеют всеми тайнами верховой езды. Умелые в обращении с упряжью, прирожденные охотники, они стойко переносят любую непогоду и способы пускать стрелы в любом направлении на полном скаку.

Все перестали стрелять. По напряженной позе королевы Алиеноры я сделал вывод, что она тоже слушает. В ярком описании Ричарда наши враги представали как живые.

— Каждый мамлюк является одновременно пастухом, конюхом, объездчиком, лошадиным барышником, кузнецом и наездником, — продолжил король. — Он может ехать сутками напролет, спит в седле и меняет коней на скаку. За время своей жизни он проводит больше времени разъезжая верхом на лошади, чем ходя ногами по земле. Вот с такими людьми предстоит нам сразиться в Утремере.

— Откуда вам это известно, сир? — спросил я, побуждаемый любопытством.

— Человек по имени аль-Джахиз написал об этом сотни лет назад. Арабского я не знаю, но эти слова были переведены, — ответил Ричард. Король и полководец, он был также заядлым читателем.

— Нашей атаки им наверняка не выдержать, сир, — сказал я.

Удар плотного строя рыцарской конницы был событием ужасным, потрясающим. Мне довелось наблюдать его лишь однажды, под Шатору, но воспоминания нисколько не померкли. Недаром никто не смеялся над поговоркой, гласившей, что франкский рыцарь способен пробить дыру в самих иерихонских стенах.

Многие громко согласились со мной.

— Верно, но слепни роем разлетаются от руки, пытающейся их прихлопнуть, — ответил король. — Вот только через мгновение набрасываются снова, кусая и жаля. Мамлюки умеют стрелять, даже когда убегают. Стрелы их не способны пронзить наши доспехи, зато они будут поражать наших коней. А спешенный рыцарь, вдали от своих, становится легкой добычей.

— Как же нам лучше всего бить их, сир? — спросил де Шовиньи.

Ричард повернулся и понял, что все ловят его слова. Он усмехнулся:

— При помощи повиновения и порядка.

Мы недоуменно уставились на него, а он улыбнулся еще шире:

— Со временем все поймете, мессиры. А пока учитесь стрелять.

Король и Филип расположились рядом со мной, а мы снова начали пускать стрелы в цель. Мастерство Риса бросалось в глаза, и король похвалил его.

Улыбаясь до ушей, как бывало всегда, стоило Ричарду его отметить, Рис набрался храбрости задать вопрос.

— А эти мамлюки, — произнесенное им с валлийским выговором иноземное слово прозвучало еще причудливее, — они и впрямь такие опасные, сир?

Я заметил, как на многих лицах вскинулись брови и искривились губы: чтобы задать такой вопрос королю, требовалась смелость. Но Ричард всегда ценил людей по достоинству, и Рис ему нравился.

— Воистину непросто поверить, парень, что такие легковооруженные воины могут оказаться столь смертоносными. Я и сам поначалу настороженно отнесся к аль-Джахизу — мало ли писателей, склонных приврать? — но подумал о завоеванных сарацинами странах. Это не только Святая земля, — сказал король и передал арбалет Филипу, чтобы освободить руки. — За минувшие пять веков они захватили Египет, Сирию и Утремер, глубоко проникли в восточные пустыни. Земли турок подпали под их власть, сам Константинополь под угрозой. Войска, покорившие эти обширные пространства, размером с Европу, состояли не из рыцарей, а из мамлюков.

Рис нахмурился и послал стрелу в цель.

— Сумеем ли мы тогда победить, сир? — не удержался я. — Можно ли побить этих мамлюков?

— Бог милостив, побьем. Как я сказал, при помощи повиновения и порядка. А еще нам потребуются отважные сердца и продуманные замыслы, — сказал Ричард, наводя арбалет. Его стрела вонзилась совсем рядом с той, что послал Рис, — было невозможно отделить одну от другой. Король с размаху хлопнул Риса по плечу. — Что скажете на это, мастер оруженосец?

— Сир. — Не добавив к этому ни слова, Рис взвел тетиву, наложил стрелу и выпустил ее. Раздался металлический звон: стрела ударилась о две предыдущие и погрузилась в солому. Рис посмотрел на Ричарда и усмехнулся. — Ваш черед, сир.

Глаза короля блеснули. Он взял у Филипа стрелу, прицелился и почти сразу нажал на спусковой рычаг. Дзынь! Скопление наполовину спрятанных в соломе стрел снова вздрогнуло. Невероятно, но он тоже попал в них.

— Великолепный выстрел, сир.

Это был Фиц-Алдельм.

Не обращая внимания на врага, я многозначительно посмотрел на Риса. Тот, ясное дело, уже перезаряжал. Не будучи в силах ничего сказать в присутствии остальных, я выругался про себя. Ричард пока наслаждался состязанием, но, если бы Рис выиграл, неистовый нрав короля мог бы взять свое. Ричард ни в чем не любил проигрывать.

Рис положил еще одну стрелу рядом с остальными.

Ричард сделал то же самое.

Я скрежетал зубами, пока они перезаряжали, и снова попытался привлечь внимание Риса. Безуспешно. Парень вскинул арбалет. Я выждал, когда его палец на рычаге побелеет от усилия.

— Рис! — крикнул я.

Мой расчет оказался идеальным. Стрела прошла совсем мимо мишени, ударившись о каменную стенку позади нее. Валлиец ожег меня сердитым взглядом.

— Нехорошо ты поступил, Руфус. — В тоне Ричарда слышалось осуждение. — Можно подумать, будто ты решил, что он способен меня побить.

— Я всего лишь проверял его собранность, сир, — солгал я. — Во время битвы будет многое отвлекать, крики и возгласы например.

— Сдается, цель была другой, но я сделаю вид, что поверил, — сухо заметил король. — Ты обязан поступить со мной так же, как со своим оруженосцем. Не при этом выстреле, ведь сейчас я буду готов, но при одном из следующих.

Он навел арбалет на мишень.

Я немного успокоился. Ричард был так уверен в своем мастерстве, что не допускал даже мысли проиграть Рису. Я посмотрел на парня и прошептал одними губами: «Ты должен промахнуться!»

Тот заметил мое волнение, и до него начало доходить. Но в лице его по-прежнему читалось выражение ослиного упрямства. Мне не верилось, что он способен намеренно выстрелить мимо цели. Вот ведь загвоздка: толкнешь оруженосца как бы невзначай, плечом — прогневаешь Ричарда, не сделаешь ничего — накал соревнования возрастет. Я не знал, как поступить.

Королевская стрела ушла немного левее центра мишени. У Ричарда вырвался возглас досады:

— Ну давай, юный Рис. Пользуйся.

К великому моему облегчению, во двор вышел Джон и громко потребовал встречи с королем. Голова Ричарда повернулась. Прекратив стрелять, люди стали перешептываться. Граф Мортенский нечасто вот так, при всех, искал общества венценосного брата. Этот пришел не для того, чтобы оттачивать мастерство обращения с арбалетом, подумал я. Джон не разделял увлечений Ричарда — войны и оружия.

— Где ты, брат? — воззвал Джон, настойчиво и уверенно. С тех пор как Ричард частично снял с него запрет на въезд в Англию — в основном благодаря Алиеноре, — принц вел себя так, будто сам был волен решать, как ему поступать. На деле же решение, впускать или не впускать его в Англию, теперь принимал Уильям Лоншан.

Ричард мигом спрятался за непроницаемой маской.

— В другой раз продолжим, — бросил он Рису, который низко поклонился и отошел. — Джонни! Ты пришел состязаться со мной в стрельбе?

Принц что-то буркнул. Ричард рассмеялся, они завели беседу. Соревнование закончено, решил я. Я открыл уже рот, чтобы выговорить Рису за неосторожное поведение, и сделал шаг по направлению к нему.

Щелчка я почти не слышал, но казалось, какой-то великан огрел меня по затылку. Колени мои подкосились, я пошатнулся и не упал только потому, что Рис подхватил меня. Перед глазами все поплыло, голова закружилась как волчок. Я смотрел на Риса. Лицо его перекосилось от ярости.

— Фиц-Алдельм, собака! — крикнул он.

— Господи прости, это была случайность!

Снова почувствовав под собой ноги, я встал тверже. Задняя часть головы саднила, как если бы сотня пчел одновременно укусила меня там. Я пощупал больное место и, отняв руку, увидел, что пальцы в крови. Отказываясь до конца поверить в случившееся, я перевел взгляд.

Фиц-Алдельм стоял шагах в десяти, арбалет плясал у него в руках. Он снова принялся громко и убедительно заявлять, что просто возился с тугим спусковым рычагом и не смотрел, куда направлено оружие.

— Прошу прощения, сэр, — с мольбой обратился он ко мне. — Это полностью моя вина.

Наши взгляды встретились. Он снова попытался меня убить, причем на глазах у половины двора. Я это знал. Он знал, что я знаю. Дернувшиеся губы сообщили мне, чего ожидать в следующий раз. Когда зрение прояснилось, я стал всматриваться в лица стоявших вокруг меня, надеясь, даже молясь, чтобы кто-нибудь оказался свидетелем злонамеренного поступка Фиц-Алдельма. Напрасно. Все выглядели потрясенными и озабоченными, но не более того. Алиеноры в окне больше не было, а вот Беатриса стояла там. Мне на миг стало теплее от ее встревоженного вида.

— Ты ранен? — спросил Фиц-Алдельм.

Я снова ощупал рану у края волос. Дюйма три в длину, она была неглубокой, но спасло меня чудо. Не сделай я шаг к Рису, лежал бы на мощеном дворе, хрипя и теряя последние капли жизни вместе с кровью.

Меня обуяла ледяная ярость при мысли о том, что Фиц-Алдельм действовал так хладнокровно. Меня так и подмывало вскинуть арбалет, спустить рычаг и превратить лицо врага в кровавое месиво. Соблазнительная мысль — но застрелить его вот так означало заклеймить себя как убийцу. Кроме нас с Рисом, никто не подозревал, что Фиц-Алдельм намеренно пытался убить меня. Как и о том, что он уже пробовал совершить это прежде, под Шатору.

Поэтому я изобразил улыбку.

— Пустяки, — сказал я. — Новички нередко делают подобные ошибки.

Такая снисходительность заставила взгляд Фиц-Алдельма вспыхнуть, но он, подобно мне, был связан обстоятельствами, поэтому только пробормотал что-то про необходимость больше упражняться.

Привлеченный суматохой, подошел Ричард. Я позволил Фиц-Алдельму дать объяснения случившемуся.

— Ты поосторожнее, Роберт! — раздраженно бросил ему король. — Рыцари вроде Руфуса на деревьях не растут. Не знай я тебя лучше, заподозрил бы в тебе ассасина, засланного к нам Саладином, чтобы лишить меня одного из лучших воинов!

Все рассмеялись, даже я: сам того не зная, Ричард отчасти оказался прав. В Шиноне, разумеется, не было коварных убийц с расположенных к востоку от Утремера гор, но Фиц-Алдельм на самом деле пытался меня убить. Я порывался сказать об этом Ричарду, но решил промолчать. Даже если прибавить показания Риса, мои обвинения будут выглядеть безосновательными и лживыми. Чтобы разоблачить Фиц-Алдельма, требовались неопровержимые доказательства.

Рис, кипя от гнева, повел меня к лекарю.

— Я сам его убью, — прошептал он мне, как только мы отдалились от толпы. — Бог свидетель, я сегодня же ночью перережу ему глотку.

Я схватил его за запястье. Он сердито посмотрел на меня.

— Ничего подобного ты не сделаешь, — сказал я тихо, но твердо.

— Но он пытался убить вас! Снова!

— Верно, пытался. И если ты его прикончишь, на кого подумают?

Он раздраженно фыркнул.

— Ну почему мы вечно ничего не делаем? Может, вам проще подойти к нему и дать себя зарезать?

— Ты злишься, Рис. И я тоже, поверь. Ему это не сойдет с рук, клянусь.

— Когда мы перейдем к делу?

— Я хочу сразиться с ним в поединке.

Рис посмотрел на меня как на придурка:

— С какой стати удостаивать этого мерзавца подобной чести? Он-то вам никакого почета не выказывает.

— Ты знаешь почему. — Я помялся и добавил: — Саутгемптон.

— В таком случае позвольте мне сделать это, — взмолился Рис. — Ничто не доставит мне большего удовольствия.

— Смертный счет к нему у меня, а не у тебя. Тебя он пару раз стукнул и оскорбил на словах, но на этом все. А вот у нас с ним все тянется дольше.

Признав мою правоту, Рис сдался и погрузился в угрюмое молчание. Мое настроение было не лучше. Я завел речь о поединке, но король косо смотрел на схватки между рыцарями своего двора. Если бы я убил Фиц-Алдельма в единоборстве, мое положение, достигнутое с таким трудом, оказалось бы под угрозой, а я не собирался пренебрегать им. Убийство оставалось единственной открытой для меня дверью, но у нее витала тень злополучного Генри. Я не готов был сделать этот шаг.

Настроение мое еще более ухудшилось позже, во время последнего совета, собранного Ричардом перед отправкой. Он словно угадал мое желание навредить Фиц-Алдельму.

— Любой, кто убьет человека на пути в Утремер, — объявил король, — будет привязан к покойнику и, если это случится в море, брошен за борт. Если на суше, их погребут вместе. Если достойные доверия свидетели покажут, что некий человек обнажил против другого нож или ударил его и пустил кровь, ему отсекут руку.

Ричард продолжил оглашать список наказаний за прочие преступления, а я посмотрел на Риса, стоявшего позади меня.

— Не стоит он ни одного из этих наказаний, — прошептал я.

Рис мрачно кивнул.

Как ни странно, я до некоторой степени испытал облегчение. Генри уже не давал мне спать по ночам. Нередко я просыпался в поту, а перед глазами стоял он в последние секунды, умолявший нас подумать о его жене и ребенке; я же лишал его жизни самым жестоким образом.

Как ни сильна была моя ненависть к Фиц-Алдельму, я не хотел, чтобы он присоединился к Генри в моих жутких видениях.

Утро того дня, когда мы выступили к Везле, выдалось погожим. Рассветное небо над Шиноном было лазурно-голубым. В воздухе, прохладном, но обещавшем тепло, был разлит запах свежескошенного сена с лугов за рекой. Два петуха перекрикивались друг с другом на близлежащей ферме. Не каждый день король выступает в поход в Утремер, поэтому все обитатели замка высыпали проводить нас. Рабочие и конюхи в поношенных, перепачканных туниках. Повара и мясники. Плотники, каменщики, подмастерья. Торговцы, бочары и изготовители луков. Прачки с красными руками. Служанки в лучших своих нарядах.

Были тут курносые младенцы на руках у матерей и мальчишки с мечами, сделанными из палок. Я видел писцов с чернильными пальцами и группу монахов с тонзурами на макушках. Сенешаль стоял в окружении подручных. Солдаты гарнизона, жандармы и рыцари построились у ворот и выше их, на укреплениях. На лицах отражались сожаление — «нас не взяли» — и облегчение при мысли о том, что этим людям нет нужды, как нам, совершать полное опасностей путешествие.

Богато одетая Алиенора стояла вместе с Джоном в дверях большого зала, придворные дамы толпились вокруг госпожи. Многие плакали, потому что их мужья или поклонники были в числе уходящих. Беатриса отсутствовала, и это кольнуло мою совесть, ведь я не зашел попрощаться с нею. Поступить так было трусливо, признаю, но проще. Я надеялся, что если она еще питает ко мне какие-либо чувства, то со временем они развеются. Лицо Джона было бесстрастным. Минутой раньше он пожелал Ричарду доброго пути с холодным уважением, не выдававшим ни намека на его истинные чувства. Король, со своей стороны, держался строго, посоветовав брату исполнять свой долг и оберегать королевство до его возвращения.

Я и другие рыцари двора ждали, когда Ричард переговорит с матерью. Это была не первая их встреча в этот день. Ранее он уединился с ней, а я нес караул у дверей. Король вышел покрасневший, со следами слез на глазах — я старался делать вид, что не замечаю. Из покоев Алиеноры доносился тихий плач. Теперь, час спустя, оба целиком овладели собой.

— Да благословит тебя Господь, — сказала Алиенора.

Ричард опустил голову:

— И тебя, мама.

— Скоро мы увидимся вновь. В Мессине.

Я посмотрел на королеву с еще большим, чем прежде, уважением. Она исполнила просьбу Ричарда, согласившись проводить дочь короля Санчо, Беренгарию, из Наварры на Сицилию. Довольно долгое путешествие, а государыне было уже под семьдесят. Да, Алиеноре довелось побывать даже в Утремере, но за сорок с лишним лет до того, в ее бытность молодой женщиной. Но Алиенора не пугалась тягот и, видимо, радовалась тому, что ей предстояло. Если бы все воины Ричарда обладали такой силой духа, подумал я, Иерусалим пал бы за считаные дни.

— В Мессине, мама. Я буду считать дни до встречи.

Склонившись, Ричард взял ее руку и поцеловал.

Они обменялись короткими взглядами, после чего он направился к своей походной лошади, которую держал Филип. На Джона король не посмотрел.

А вот я посмотрел, искоса, и пожалел об этом. Хотя пухлое лицо хранило невозмутимое выражение, глаза, это зеркало души, были холодными и черными, как у змеи. Если он и питал родственную привязанность к брату, то она была закопана глубже любого покойника. Скорее всего, мелькнула у меня мысль, в душе он радуется отъезду Ричарда.

Рис, стоя у головы моего коня, тоже наблюдал за происходящим.

— Кот за порог, мыши в пляс, — сказал он, пока я готовился сесть в седло.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — ответил я, поглаживая ронси[6] по шее. — Не только ради короля, но и ради нас с тобой. Джон мне не друг.

— И мне тоже.

Взгляд Риса был прямым и суровым, как перед боем. Он взобрался на своего коня, который нетерпеливо переступал, постукивая копытом по мостовой.

Как и Филип, Рис не имел личных причин не любить графа Мортенского, но преданность много значила для него.

— Хорошо, что ты со мной, — сказал я. — Ты для меня как младший брат.

— А вы, сэр, как старший брат, которого у меня никогда не было.

Рис редко был подвержен движениям чувств, но в тот миг у него перехватило голос.

— Тогда мы, как братья, пойдем на войну.

Он ответил мне воинственной и благодарной улыбкой.

Ричард вскинул руку, приветствуя Алиенору, та в свой черед кивнула. Король и Джон обменялись взглядами, но не произнесли ни слова. Затем, издав громогласный клич «В Везле!», государь поскакал к воротам.

Мы последовали за ним.

По коже у меня побежали мурашки — так бывало, когда кто-то смотрел на меня. Я обернулся через плечо и напрягся, подумав, что взгляд Джона направлен в мою сторону. Но потом понял, что внимание его приковано к кому-то, находящемуся немного позади от меня.

— Где Фиц-Алдельм? — вполголоса спросил я у Риса.

Ему со своего места было видно лучше.

— В двух рядах позади нас.

— Что он делает?

— Смотрит назад, на королеву. — Рис помедлил. — Или на Джона. Точно не скажу.

Смотрел он на младшего брата короля — это я нутром чувствовал. Нахлынули воспоминания. Фиц-Алдельм выходит из инфирмария[7] в Бонмулене, за ним, немного погодя, появляется Джон. В течение месяцев, предшествовавших коронации Ричарда, я несколько раз замечал этих двоих, погруженных в беседу. Потом их встреча в винном погребе в Нонанкуре. Я выругал себя. Поглощенный своими обязанностями на службе у короля, я не придал всем этим случаям должного значения, к тому же между ними проходили месяцы.

Теперь все стало ясным как день. Джон и Фиц-Алдельм находятся в сговоре. Я готов был побиться об заклад на свою душу, что это так. Но без доказательств, раздобыть которые вряд ли бы удалось, я не мог ничего поделать.

Ничего. Только наблюдать. Ждать.

И держать меч наточенным.

Наш лагерь в Везле был обширным, рядом с сотнями его шатров стан французов выглядел не таким уж впечатляющим. Мы прибыли второго июля, а многие вассалы Филиппа отправились в Утремер еще до того. Оба короля встретились в отличном настроении, обменялись поцелуем мира и с воодушевлением стали обсуждать поход против Саладина. Они вновь поклялись оставаться союзниками и договорились, что будут делить поровну все совместные приобретения. Эту последнюю подробность мне еще предстояло припомнить. Еще сошлись на том, что прибывший в Мессину первым дождется там второго.

— Не выглядит он как король, — заметил негромко Рис. — Скорее, на крестьянина похож.

Мы, наряду с прочими членами двора, французскими рыцарями и знатью, наблюдали за переговорами между Ричардом и Филиппом.

Я с трудом сдержал смех. Рису сложно было возразить: красавцем Филипп не был. Правильно сложенный, но ничем не выдающийся мужчина, он обладал копной каштановых, вечно всклокоченных волос. Он был также слеп на один глаз, а его одежда, хотя и богатого кроя, вечно была мятой и заляпанной.

— Внешность обманчива, Рис, — сказал я. — Такого прохвоста ты в жизни не встречал.

— Ему верить нельзя, — подтвердил де Дрюн, подходя ко мне.

— Где ты был? — спросил я.

— То тут, то там, — сказал де Дрюн, подмигнув мне.

— Так где? — напирал я.

— Считал шатры французов. Пил вино с их арбалетчиками. Беседовал. — Де Дрюн выглядел довольным собой. — Даже если добавить уже выступивших солдат, войско Филиппа малочисленно в сравнении с нашим. Сколько у нас воинов, тысяч десять?

— Около того.

— У Филиппа меньше половины от этого числа.

— Уверен?

Мы сами подозревали нечто подобное, но было приятно получить подтверждение нашей догадки.

— Я бы поклялся честью жены, если бы был женат.

Я закатил глаза.

— Какую бы пакость ни замышлял Филипп, хотя бы силой оружия ему с нами не совладать, — сказал я.

— Но до этого ведь не дойдет, правда? — спросил Рис. — Мы же вместе идем освобождать Иерусалим.

Я улыбнулся. В чем-то Рис оставался ребенком.

— В Утремере он едва ли прибегнет к насилию, это правда. Но Филиппу всегда хочется взять верх над Ричардом, во многом из-за того случая с его сестрой Алисой.

Мне было любопытно, когда же король решится затронуть этот скользкий вопрос.

Де Дрюн протянул мне баклагу. Я засомневался, но, увидев, что представители обеих сторон пьют и смеются вместе, отбросил колебания и сделал глоток.

Простояв два дня под Везле, объединенные силы Ричарда и Филиппа выступили в поход, миновав по пути на юг Корбиньи, Мулен и Бельвиль-сюр-Сон. Путешествие было приятное: благодаря облакам, закрывавшим по временам солнце, зной оставался умеренным. Налетавший временами дождь не охлаждал нашего пыла. Еще одной причиной радоваться жизни, а заодно не быть постоянно начеку, было отсутствие Фиц-Алдельма. Умелый добытчик припасов, он был отряжен разыскивать провизию для людей и фураж для лошадей.

В Лионе, где через полноводную Рону был переброшен мост, я снова увидел своего недруга, скакавшего во главе вереницы повозок. Рядом с его конем бежал маленький пятнистый терьер, прыгавший за подачками, которые бросал хозяин. Занятый забавой, Фиц-Алдельм не заметил меня. Если повезет, подумалось мне, мы больше не встретимся до конца дня. Однако, выполнив поручение, рыцарь должен будет вернуться ко двору, и наша яростная вражда возобновится.

Переправу через Рону омрачило горестное событие: часть моста обрушилась под весом людей и лошадей. Милостью Божьей, утонули только два человека. К моей досаде, Фиц-Алдельма среди них не было. Я спас из воды здоровяка-рыцаря из Ромфорда — славного малого по имени Ричард Торн. Несколько коней выбыло из строя, переломав ноги, но главной неприятностью оказалась задержка в походе. Сколько-то англичан и французов успели переправиться, но тысячи воинов застряли на том берегу. Река шириной в четыре сотни шагов выглядела непреодолимой пропастью, во много раз более глубокой.

Филипп был сокрушен и подавлен, зато Ричарда вызов не устрашил. Он приказал искать лодки в окрестностях, а также валить деревья и строить суда. На следующий день, еще до заката, у нас их было больше сотни. Наутро король взял руководство на себя. Повинуясь его указаниям, самые большие лодки выплывали одна за другой на стремнину и, встав примерно в десяти шагах друг от друга, бросали якорь. Якорями служили тяжелые валуны и плетеные корзины, набитые камнями. Не обходилось без происшествий: люди падали за борт, корзины рассыпались, лодки порой переворачивались, однако работа шла своим чередом. К исходу дня через Рону протянулась более или менее ровная линия судов, удерживаемых на месте якорями.

Наши плотники тоже не сидели без дела. Они распускали свежесрубленные деревья на доски, которые затем перекидывали с лодки на лодку и соединяли веревками. Перил не было, настил покачивался из-за течения, и все же получилась дорога. Осторожно, ведя коней в поводу, первые воины переправились через реку еще до захода солнца.

Наблюдая за этим из своего шатра, Ричард улыбался от уха до уха.

— Поутру перейдут остальные, Руфус, — сказал он. — Мы потеряли три дня, только и всего.

Это выглядело не такой уж страшной задержкой. Мы могли отплыть не далее как через две недели. Пока все шло так, как было задумано.

Часть II. Сентябрь 1190 года — июнь 1191 года

Глава 4

Южная Италия, сентябрь 1190 года

Я сделал глубокий вдох, наслаждаясь прохладным осенним воздухом. Я скакал по густо поросшим лесом горам в обществе одного только Ричарда. Лежащие в девяти днях пути к югу от Салерно, эти горы, прекрасные, суровые и пустынные, где-то крутые, а где-то пологие, были скудно заселены. Расставшись рано поутру с нашими спутниками, мы успели заметить следы оленя и вепря — и даже отпечатки медвежьих лап. Не раз в просветах между деревьями я видел парившего в небе сокола. Нетерпение, сжигавшее меня с начала июля, со времени отплытия из Марселя, рассеивалось с каждым часом. Из этого порта к Святой земле отправилась половина войска под началом архиепископа Балдуина Кентерберийского, а нам выпал изнурительный поход по Итальянскому полуострову. Но вот мы приближались к Сицилии, этому важнейшему рубежу. Мое лицо то согревали лучи солнца, то охлаждала тень деревьев; я неспешно ехал рядом с королем и не просил о большем. Позади наших седел были приторочены одеяла и мешки с припасами, у меня имелась также небольшая палатка на случай, если мы не найдем пристанища на ночь. Разбойники в здешних краях встречались редко, а у нас были при себе шлемы, мечи и щиты.

Путешествие до Баньяры должно было занять два дня, там нам предстояло встретить флот и сесть на корабль. Филипп Капет уже приплыл в Мессину, переиграв нас в гонке с ним вдоль побережья. Сестра Ричарда Джоанна тоже была на Сицилии. Король не раз мне говорил, что они с Джоанной не виделись четырнадцать с лишним лет.

Я украдкой посмотрел на него. Мне больно было видеть мешки под глазами, отмечать про себя, как он похудел во время недавней болезни — приступа четырехдневной лихорадки. На щеках государя, однако, играл румянец, а во взгляде появилась прежняя искра.

Он перехватил мой взгляд.

— Сегодня счастливый день, Руфус! — воскликнул Ричард. — Нас ждет Сицилия. И Джоанна.

— Ваша сестра замужем за королем Вильгельмом Сицилийским, сир?

— Была. Он умер за несколько месяцев до нашего отплытия.

Мне вспомнилось, как опечалила Ричарда эта весть, по непонятной причине достигшая его только в Марселе.

— К сожалению, у Вильгельма и Джоанны не было детей. Старшая в роду — его тетя Констанция, но сицилийцы не хотят видеть ее на троне. Она замужем за Генрихом Гогенштауфеном, сыном и наследником германского императора Фридриха Барбароссы — человеком, которого на острове не сильно жалуют. Да Констанция и не может принять власть, ведь она живет в Германии.

— Получается, сир, что после смерти Вильгельма трон стал легкой добычей?

— Вот именно. Как я понимаю, кузен Вильгельма, Танкред из Лечче, воспользовался случаем несколько недель назад. Карлик, рожденный вне брака, уродец каких мало, он тем не менее — нынешний король Сицилии. Говорят, он напоминает обезьяну с короной на голове.

— Тревожит то, сир, что все это время от вашей сестры нет известий.

По лицу Ричарда заходили желваки.

— Ручаюсь, что Танкред держит ее в заточении.

— Значит, наш долг — освободить ее, сир! — вскричал я.

— Воистину так. — Мрачная улыбка. — Не хотел бы я оказаться на месте этой мартышки Танкреда, если с головы Джоанны упал хоть один волос.

— Насколько сильное у него войско, сир?

— Послабее моего, это уж точно, но у Танкреда могут найтись союзники. Бьюсь об заклад, что прямо в эту минуту он льет мед в уши Филиппу. Нас ждут неприятности.

Предсказание звучало очень правдоподобно. Французский король, любитель строить козни и хитроумные планы, наверняка захотел бы извлечь выгоду из вражды между Ричардом и Танкредом, а последнему годилась любая помощь.

— Не разумно ли в таком случае ускорить путешествие, сир?

— Сегодня и завтра — последние свободные деньки, которые у меня выдались больше чем за месяц, Фердия. Два дня мало что значат. Как только будут улажены дела на Сицилии, мне предстоит жениться. Потом нас ожидают плавание в Утремер и осада Акры. Война встретит нас почти в тот же миг, как мы сойдем на берег. А закончится не ранее, чем мы, с Божьей помощью, возьмем Иерусалим. Теперь тебе понятны причины моих поступков?

— Да, сир.

Это еще не все, подумал я, скользнув взглядом по алым пятнам на его щеках. Помимо всего, король собирается с силами перед столкновением с Танкредом.

Утро мы провели в приятном настроении: обменивались охотничьими историями, воспоминаниями о битвах и веселыми шутками. Я не удержался — рассказал ему о Беатрисе и о том, как порвал с ней.

Он заметил, что я поступил правильно.

— На войне нет места для женщин. Они отвлекают, Фердия.

Становится отчасти понятно, почему Ричард не заводит любовниц, подумал я. После Марселя их было несколько, по большей части — дочери землевладельцев, у которых мы останавливались. Но после Пизы — ни одной. Приняв решение, он не отступал от него.

— После свадьбы ваша молодая королева поедет в Аквитанию или в Турень, сир? — спросил я.

— Я предпочел бы такой расклад, однако Беренгария будет сопровождать меня в Утремер. — Взрыв горького смеха. — Зачатие наследника — дело государственной важности, а оно едва ли выполнимо, если супруга будет находиться в Шиноне, а я под Акрой.

Я задумался над тем, насколько удачным может получиться их брак. Целью союза явно были дети, но без семейного счастья жизнь обернется разочарованием. А может, и нет, мелькнула у меня мысль. По крайней мере, для Ричарда. Я вспомнил о свирепой радости, что отражалась у него на лице во время битвы, и решил, что вот она, его настоящая страсть. Никакая любовь к женщине не сравнится с ней.

— Я проголодался, — объявил король. — Чувствуешь запах хлеба?

— Да, сир.

У меня самого урчало в животе.

Мы покинули аббатство уже много часов назад и теперь въезжали в деревню. Маленькие дома, в одну комнату, с соломенной кровлей, разделялись полосами огородов. Слева от нас стояли по колено в речке женщины, отбивавшие одежду на камнях. На берегу девочка нянчила спеленатого младенца. От крыши кузницы в небо поднимался дымок. Куры копались в мусорной куче. Седобородый дед сидел у двери лачуги и смотрел на нас слезящимися глазами.

Проследовав по запаху к пекарне, уединенно стоявшему зданию, чуть больше остальных по размеру, мы натянули поводья. Зашел я, поскольку Ричард никогда не держал при себе денег, и купил пару еще теплых караваев. Выйдя, я обнаружил, что король внимательно глядит через улицу, если ее можно было назвать таковой.

— В чем дело, сир?

— Я слышал сокола вон в том доме.

Я недоуменно воззрился на него.

— Простолюдинам не полагается держать соколов — это привилегия знати, — пояснил король.

В Англии — допустим, подумал я. В Аквитании тоже. Но здесь-то Италия.

К моему удивлению, Ричард спрыгнул на землю и бросил мне поводья.

— Я скоро.

Отмахнувшись от моих возражений, он направился прямиком в тот дом, откуда доносился пронзительный клекот, принадлежавший, как мне показалось, перепелятнику.

Сгорая от беспокойства, прижимая одной рукой к груди краюхи хлеба, а другой удерживая уздечку королевского коня — мой собственный стоял спокойно, — я не знал, что делать. Последовав за Ричардом, я рисковал не только навлечь на себя его гнев, но и лишиться лошадей. Недружелюбного вида юнцы у входа в пекарню ни за что не посмели бы напасть на меня, вооруженного мечом и щитом, зато могли увести пару отличных скакунов, если бы выпала возможность.

Решив выполнять приказ короля, я остался на месте, прислушиваясь по мере сил к тому, что происходит на другой стороне улицы. Аромат хлеба щекотал ноздри, превратив мой голод в дикого зверя, но, поскольку руки были заняты, я не мог даже откусить от каравая.

Один из юнцов направился ко мне и сказал что-то на неведомом местном наречии. Уверенный в его недобрых намерениях, я ответил суровым взглядом.

— Не говорю… по-итальянски, — произнес я, исчерпав весь свой запас слов этого языка.

Юнец осклабился. Его оставшиеся зубы были наполовину гнилыми и черными. Он снова заговорил, и мне не понравилась задиристая нотка в его голосе.

— Ты меня понимаешь? — попробовал я снова, на этот раз по-французски.

Парень нахмурился, явно не разобрав ни слова. Он сказал что-то своим приятелям, те загоготали.

У меня побежали мурашки. Я хотел было положить руку на эфес, но сказал себе, что это чересчур. Просто крестьяне потешатся над чужаком. С другой стороны улицы донесся громкий, сердитый голос Ричарда. Мужчина заорал в ответ. Его поддержала женщина. Ричард рявкнул, сокол издал пронзительный крик.

Снова вопли. Я перестал занимать юнца, и он вместе с тремя приятелями пошел посмотреть, в чем дело. Я остался один, ощущая нарастающее беспокойство.

Я не мог стоять и ничего не делать. Вопреки возмущенно заурчавшему животу, я бросил караваи на землю и ухватил поводья своей лошади.

— Пойдемте, — сказал я, уводя обоих коней от пекарни.

Зайдя за угол дома, я увидел нечто невообразимое. К задней двери было пристроено небольшое дощатое крыльцо. Махая крыльями в попытке взлететь, удерживаемый привязанным к лапе ремнем, над ним бился великолепный перепелятник. Возмущенный Ричард стоял у крыльца, сжимая в руке обнаженный меч. Напротив него стояли невысокий, средних лет мужчина плотного сложения, видимо домовладелец, и женщина примерно такого же возраста со злобным лицом, явно его жена. Присутствовали также соседи или односельчане: перепачканный сажей мускулистый человек, по виду кузнец, нескладный юнец в кожаном фартуке — подмастерье, старуха в грязном платье и юнцы, что досаждали мне у пекарни.

Глядя на все это с разинутым ртом, я, признаюсь, не сразу понял, что происходит.

Ричард потянулся к соколу, тот уклонился от руки и клюнул его в запястье. Король выругался. Потом крикнул по-итальянски что-то вроде: «Я забираю эту птицу!»

Коренастый заорал в ответ — я не понял, что именно, — и шагнул вперед.

Ричард наставил на него меч. Мужчина остановился.

Рядом с головой государя пролетел камень.

Казалось, он послужил условным знаком. Воздух вдруг наполнился камнями. Юнцы раздобыли невесть откуда палки и стали наступать на Ричарда.

Заметив кольцо в стене — тогда мне подумалось, что его вделал туда сам Господь, — я привязал к нему поводья и, выхватив меч, кинулся в схватку, горланя во всю мочь.

Коренастый теперь держал нож, стараясь пырнуть им короля. Тот легко мог зарубить обидчика, но вместо этого ударил его клинком плашмя. Здоровяк рухнул без сознания, а меч Ричарда, пролетев дальше, ударился о стену, высек сноп искр и переломился. Ричард выругался и повернулся лицом к остальным нападающим, невзирая на град камней. Парни с палками двинулись вперед, хотя двое замыкающих, услышав мой крик, оборотились ко мне.

— Дезе! — взревел я, понимая, что чем громче буду орать, тем больше страха вселю в сердца крестьян. И повторил английский королевский боевой клич: — Дезе![8]

Двое, что противостояли мне, обратились в бегство, и я дал им уйти.

Ричард попал одному из юнцов камнем в рот и разбил губу. Брызнула кровь, юнец взвыл и убежал. Король мощно замахнулся и метнул другой камень. Селяне попятились, за исключением жены коренастого. Заливаясь бранью, та молотила Ричарда костлявыми кулаками. Тот отпихнул ее. Закудахтав от злобы, она накинулась на него снова, на этот раз с трехногим стулом. Король вырвал стул и зашвырнул обратно в дом. Женщина побежала за ним, продолжая верещать на местном наречии.

Я занял место рядом с государем.

— Вы ранены, сир?

— Пострадала только моя честь.

Он обернулся и посмотрел на сокола, который то пытался взлететь, то садился на крыльцо.

Мимо моего уха просвистел камень. Я посмотрел. Юнцы отступили к небольшому навесу напротив дома. Подзадоривая друг друга, они двинулись вперед. Прилетел еще один камень. Я пригнулся. Видно было, как люди выглядывают из жилищ. Двое мужчин разговаривали у края огорода. С улицы доносились громкие голоса.

— Лучше нам убраться отсюда, сир, — сказал я.

Ричард посмотрел на сокола, потом на меня и выругался.

— Этой птице здесь не место, — заявил он.

— В Италии, сир, могут быть другие законы. Тот коренастый явно уверен, что вы пытаетесь украсть его имущество. Как и прочие здешние крестьяне.

Мы оба пригнулись, чтобы избежать нового града камней. Один из парней, как я заметил, вооружился пращой. Посланный ею снаряд способен убить.

— Разве можно допустить, чтобы вы погибли здесь, сир, так и не добравшись до Утремера? — сказал я. — Я настаиваю, чтобы мы уехали. Немедля.

Его ярко-синие глаза, способные вселить страх в большинство людей, впились в меня. Усилием воли мне удалось не отвести взгляд.

К моему удивлению, король хмыкнул:

— Ну ладно, Фердия из Кайрлинна. Будь по-твоему.

Камень стукнулся о мои ребра, пока мы бежали к коням. Слава богу, его пустили не из пращи, но все равно было больно — как после укуса шершня. Запрыгнув в седла, мы галопом помчались по улице, поднимая волну в виде рассерженных поселян. Я успел бросить тоскливый взгляд в сторону купленных мною караваев — их пожирали два тощих пса, — и мы унеслись прочь.

Вслед нам летели гневные крики. Я обернулся. Злобная баба потрясала стулом вслед нам и горланила что-то нечленораздельное. Я не удержался и хмыкнул.

— Божьи ноги! — Воздух взорвался от громового хохота Ричарда.

Поток вырвался на волю. Нас охватила веселость, пришлось перевести коней на шаг. Мы смеялись, пока не заболели бока и из глаз не полились слезы. Стоило Ричарду сказать «карга с табуреткой», как я начинал стонать от хохота. А всякий раз, как я вспоминал про хлеб и пожирающих его псов, он заходился в приступе веселья.

Унялись мы, когда деревня давно уже скрылась из виду.

Раз за разом гудели трубы, издавая оглушительный рев, разносившийся далеко над водой. На это и был расчет. После случая с соколом прошло два дня. К югу от Баньяры, где мы с Ричардом присоединились к флоту, части нашей могучей армады заполонили Фаро, этот узкий пролив между Италией и островом Сицилия. Я находился вместе с королем на передовом корабле, самой крупной из галер, узком хищном звере с единственной мачтой и рядом весел. С каждой стороны от нас, на небольшом расстоянии, шло еще по дюжине судов, все ярко раскрашенные, с развешенными вдоль бортов блестящими щитами. Штандарты и вымпелы развевались на каждой мачте. За ними тянулись пузатые дромоны и десятки шмаков — грузовых кораблей.

Снова взревели трубы, передавая королевский приказ. Пенный бурун поднимался из-под носа нашего корабля, когда гребцы налегали на весла, толкая корабль к Мессине. Мы находились совсем близко, и Ричард хотел прибыть со всей пышностью. Было двадцать третье сентября лета Господа нашего 1190-го, мы приближались к первой важной стоянке на нашем пути. Мы ждали Алиенору с Беренгарией и, вероятно, должны были зимовать на Сицилии. Досадно, но ни король, ни кто-либо другой ничего не могли с этим поделать.

— Вот это отличный способ входить в город!

Рис стоял рядом со мной у поручней. Ему не очень-то нравилось плавать по морю, но спокойная погода и величественность процессии привели его в хорошее расположение духа.

Я обернулся, взглянул на наш флот и рассмеялся:

— Воистину так.

— Я слышал, что Филипп прибыл в Мессину только на одном корабле.

— И я это слышал.

— Но он ведь тоже король. Разве ему не нравится выглядеть по-королевски?

— Быть может, он не хотел затмевать Танкреда, только что вступившего на трон, — предположил я, повторив слова, слышанные от де Бетюна.

— Наш государь на этот счет не тревожится.

— Верно.

Мы оглядели сооруженный на носу помост, на котором стоял король. Облаченный с головы до пят в сверкающую кольчугу, с белым крестом на сюрко[9], он держал красный треугольный щит с одиноким анжуйским львом. Золотой обруч стягивал гриву светлых рыжеватых волос. Истинный образец короля-воина.

А еще ему нет дела до того, что подумает Филипп, решил я. Вполне вероятно, что Ричард как раз собирался позлить французского короля, ведь тот был очевидцем нашего пышного входа в порт. Танкред, разумеется, услышит об этом, но он находится в Палермо.

По правде говоря, пышность и торжественность были делом рискованным, и трезвые головы вроде Андре де Шовиньи советовали завершить плавание более скромно. Нет нужды озлоблять Филиппа или местное население. Танкреду уже известно, что войско Ричарда превосходит числом его силы.

— К чему дергать его за усы, сир? — спрашивал де Шовиньи, выражая общую озабоченность.

Король не желал слушать.

Обычно я не осуждал Ричарда, но трудно было спорить с тем, что гордыня на время взяла в нем верх. Оставалось надеяться, что на Сицилии нам не предстоит об этом пожалеть.

Глава 5

Мессина, Сицилия

К наступлению ночи мы разместились в доме Рейнальда де Муэка, знатного ломбардца, как мы называли местных нормандцев. Он пришел на причал, чтобы встретить Ричарда. Его обиталище — просторное здание в пригороде Мессины, с мозаикой во внутреннем дворе, виноградными лозами и журчащими фонтанами, — было побогаче многих английских замков. Поверх стен я видел пальмы и церковь, оказавшуюся мечетью, что еще больше усилило ощущение пребывания в чужой стране.

Пригласив Ричарда гостить сколько пожелает, де Муэк посидел с нами за изысканным ужином и, тонко чувствуя обстановку, удалился. Под конец трапезы подали блюда с заморскими дынями, фигами и гранатами, окруженными засахаренным миндалем и фундуком.

Когда слуги убрали недоеденное лакомство со стола, оно попало к Рису. Будучи сладкоежкой, тот решил, что умер и попал в рай. Мигом набив рот, он накладывал на тарелку до тех пор, пока с нее не посыпалось. Я с любопытством смотрел, как он идет вслед за темнокожими слугами по ведущему в кухню коридору. Странно было видеть сарацин в качестве прислуги, а не врагов, но на Сицилии это было в порядке вещей. Здесь сарацины жили бок о бок с ломбардцами и греками.

Ричард снял кольчугу. Облаченный, как и все мы, в тунику и шоссы, он восседал за столом, перед ним стоял кубок. Король был задумчив, уверенность и радушие сошли с его лица, когда он остался среди своих.

В их числе были я, де Бетюн, де Шовиньи, Фиц-Алдельм и горстка прочих приближенных рыцарей. Гарнье Наблусский, великий магистр ордена госпитальеров, сидел рядом с недавно назначенным великим магистром тамплиеров, Робером де Саблем. Гарнье был чуть менее хмурым, чем де Сабль, — самую малость. Их поведению, подумал я, не стоит удивляться. Эти люди посвятили свою жизнь не только Богу, но и войне, делу защиты христианской державы в Утремере.

Присутствовали также Вальтер, архиепископ Руанский, и Жерар, архиепископ Окса. Вальтер был круглым и розовощеким, как яблочко, но под этой добродушной наружностью скрывался острый ум. Жерар, тощий как жердь, был из тех аскетов, что не берут в рот вина. Эти люди были всецело преданы королю, чем и объяснялось их присутствие тут, тогда как остальные клирики уже вернулись в свои диоцезы.

Фиц-Алдельм жаловался де Шовиньи насчет своей комнаты, показавшейся ему недостаточно большой. Неприхотливый де Шовиньи, который вполне удовольствовался бы и ложем на полу, почти не отвечал ему. Тогда Фиц-Алдельм переключился на короля.

— Мне все-таки кажется неправильным, сир, — начал он, — что мы остановились тут, а Филипп живет припеваючи в городе, в королевском дворце.

— Не провались так позорно его попытка съехать из дворца, я бы сейчас поселился там, — ответил король с улыбкой.

Он имел в виду вздорное желание Филиппа отплыть в Утремер несколько минут спустя после встречи с Ричардом на пристани. По капризу судьбы, ветер переменился, едва корабли Филиппа вышли в море, и погнал их назад. Итогом стало бесславное возвращение в порт. Наши моряки изрядно позабавились, насмехаясь над французами и освистывая их, пока суда швартовались.

Ричард очень развеселился и крикнул Филиппу, что Бог не желает разлучать их. Французский король, не ответив, промчался по сходням. Мы тоже не стали медлить: местные жители, сначала пораженные видом нашего флота, а затем высадкой могучих боевых коней, приуныли при виде многочисленных воинов, хлынувших с кораблей. Неудивительно: мы очень походили на захватчиков.

Я вновь устремил взгляд на стол. Фиц-Алдельм не унимался, как пес, вцепившийся в кость.

— И все же, сир, — говорил он, — какое право имел Филипп селиться во дворце, когда вам, нашему королю, негде жить?

— Он приехал первым.

Де Шовиньи, уверенный в своем положении и, возможно, недовольный истинной причиной жалоб Фиц-Алдельма, подмигнул Ричарду.

Все расхохотались, кроме Фиц-Алдельма.

— Ты прав, кузен, — сказал король. Потом повернулся к Фиц-Алдельму. — Твое возмущение понятно, Роберт. Но справедливо оно или нет, сейчас не важно. Требование съехать страшно оскорбит Филиппа, во многом из-за того, что он предлагал мне разместиться во дворце вместе с ним. — Он обвел рукой комнату. — Тебе не нравится в этом доме?

— Более чем достойное жилище, сир, — ответил Фиц-Алдельм, не решавшийся и дальше выражать недовольство.

— Хотел бы я знать, содержат ли мою сестру в такой роскоши, — пробормотал Ричард.

— Если только эта мартышка Танкред не полный идиот, сир, с Джоанной обращаются как подобает, — сказал Гарнье Наблусский.

— И он как можно скорее передаст ее вам, сир, — добавил я.

В послании короля, отправленном Танкреду в Палермо меньше чем через час после нашей высадки, четко излагались его требования. Джоанну следовало немедленно направить к брату, прибавив немалый выкуп, иначе Танкреду придется пожалеть. После высадки войска Ричард мог ничего больше не уточнять.

Король забарабанил пальцами по столу:

— Уж лучше бы он это сделал, не то, Богом клянусь, я своими руками снесу ему голову с плеч.

— Будем надеяться, что до этого не дойдет, сир, — сказал архиепископ Вальтер.

Ричард буркнул что-то, но слова свои назад не взял.

— Сир, вы поразмыслили о припасах, необходимых вашему войску? — спросил Вальтер.

— Местные торговцы недолго смогут удовлетворять наши нужды. Если придется задержаться, примем меры: наладим подвоз зерна и вина из имений и городов в глубине острова и так далее.

— Солдатня — народ грубый, склонный к пьянству и распутному поведению, — заметил архиепископ Жерар. — Местные христианки могут подвергнуться приставаниям на улицах.

— Если таковое случится, — сказал король, — то не столько из желания соблазнить женщин, сколько из намерения позлить их мужей.

Не обращая внимания на смешки и улыбки, архиепископ стоял на своем:

— Солдат в Мессине тысячи, сир, преступлений избежать невозможно.

Прелат говорил правду, и все это понимали.

— Отданы строгие приказы хранить мир. За любые преступления виновных ждет строгая кара, — сказал Ричард. — Больше я ничего не могу сделать, разве что посадить своих воинов в клетки.

Жерар кивнул.

— Мы будем побуждать всех ежедневно посещать мессы, — сказал он.

Представив себе, с каким ехидством к этому отнесется де Дрюн, я припал к кубку, пряча усмешку. Я подозревал, что, подобно большинству воинов, он сейчас пьян в стельку и это будет повторяться каждую ночь, пока у него не кончатся монеты. Каждое утро я буду видеть его не в церкви, а на набитом соломой тюфяке.

Я и сам надеялся поскорее предаться увеселениям. Ричард каждую свободную минуту занимался делами государственной важности, встречаясь с Филиппом, Танкредом и так далее; если повезет, мое присутствие не потребуется. Предложение де Дрюна найти лучший кабак в Мессине и выпить все его запасы досуха действительно выглядело заманчивым. Риса не бросишь, а если мне удастся освободить Филипа от его обязанностей, то и ему достанется развлечений. Еще нужно послать весточку Ричарду Торну — с того дня, как он едва не утонул в Роне, мы сделались закадычными друзьями.

Случай представился не сразу. После нашего прибытия в Мессину король два дня держал совет с Филиппом. Требовалось соблюдать приличия, поэтому Ричард взял себе в охранники лучших своих рыцарей. Де Дрюн вместе с ликующим Рисом, которому я дал разрешение, отправились пьянствовать, а я состоял при короле. Встречи были, слава богу, довольно короткими, но неприятными и раздражающими — Филипп часто отпускал в адрес Ричарда едкие реплики. Король не оставался в долгу. Все это не сулило ничего хорошего для нас, когда мы окажемся в Утремере.

Такое поведение было не свойственно для короля: если обстоятельства требовали того, он был сама выдержанность. Как он сам признал, срыв случился из-за невозможности согласовать день отплытия. Филипп ловко воспользовался этой медлительностью, обвиняя Ричарда в утрате рвения. Государь не мог толком возразить, ибо ждал приезда в Мессину Беренгарии и королевы Алиеноры — о чем французский король по-прежнему не догадывался. После такого крутого поворота пришлось бы все улаживать заново, хотя никто не представлял толком, как именно.

Утром пятого дня, двадцать восьмого сентября, пришла весть, что корабль с сестрой короля Джоанной вот-вот войдет в гавань. Настроение Ричарда совершенно переменилось. Улыбаясь во весь рот, он опрометью выскочил из-за стола с завтраком. Ухватив напоследок марципановое пирожное, я помчался за ним вдогонку. Во дворе меня задержала порвавшаяся уздечка, и я послал Риса за другой. Ричард же не собирался никого ждать. Он крикнул, что после четырнадцати лет не потерпит и минуты промедления, и поскакал с де Бетюном, де Шовиньи и другими рыцарями. Фиц-Алдельм, разрази его гром, был в их числе.

Я нетерпеливо приплясывал, дожидаясь, когда вернется Рис. Мое желание увидеть Джоанну было безмерным. Вдова всего двадцати четырех лет от роду, она, как все говорили, отличалась редкой красотой.

— Готово, сэр. — Бледное лицо Риса покрывали капельки пота, но он широко улыбался. — Взял уздечку взаймы у Усамы.

Он свел знакомство с одним из конюхов, дружелюбным сарацином, немного говорившим по-латыни и по-французски.

— Ну так поехали скорее, — поторопил его я, взлетая в седло. — Король, как пить дать, уже на полпути к порту.

Мы миновали главные ворота и переулок, выходивший на одну из основных улиц города. Я уже неплохо изучил Мессину, — по крайней мере, так мне казалось. Превращенная в церковь мечеть, которую я заприметил в первый день, стояла недалеко от нашего местопребывания. Рядом помещался небольшой бенедиктинский монастырь. Напротив церкви раскинулись богатые усадьбы со дворами, подобные обиталищу де Муэка. Мимо прогрохотала повозка, груженная досками. Добравшись до перекрестка, я увидел двух женщин, выходивших из дома, с покрытыми лицами. Я подумал, что здесь трудно отличить христианок от сарацинок. Ломбардцы многое переняли у сарацин, правивших Сицилией перед нормандцами, которые вторглись на остров за полторы сотни лет до того.

Оставив позади квартал знати, мы попали в купеческий. Улицы кишели пешеходами, пришлось перевести коней на шаг. От Ричарда и его свиты не было видно и следа, так что вряд ли стоило силой прокладывать себе путь через толпу. По преимуществу здесь были греки, составлявшие большинство населения Мессины. Мы называли их — несколько презрительно — «грифонами». Но встречались и сарацины разных цветов кожи: темно-коричневые, бронзовые, черные как смоль. Последние, как я уяснил, прибывали из Эфиопии и Судана, лежащих далеко к югу от Египта. Были тут и евреи, с шапочками на голове и волосами, заплетенными перед ушами в колечки, а также армяне в забавных остроконечных шляпах.

В каждом здании занимались ремеслом или торговлей. Тюки хлопка выгружали из повозок и заносили в двери. Повсюду раздавались трели посаженных в клетки певчих птичек. Златокузнец постукивал молоточком по крошечной настольной наковальне. У стены одной лавки лежали вязанки сахарного тростника, впервые увиденного мною, а весь пол был завален мешками с кристаллизованным сахаром. Торговцы фруктами, стоя за небольшими лотками, зазывали покупателей, предлагая свежевыжатый сок — гранатовый и апельсиновый. Двое юнцов тащили в переулок овцу. Я заглянул в него: скотину поджидал загон, а потом, судя по смрадному запаху дерьма и крови, нож мясника.

Дальше по улице зловоние сменялось манящим ароматом свежеиспеченного хлеба. Я узнал пекарню, где мы отоваривались раньше. Будучи все еще голодным, я остановился рядом с ней и сказал Рису:

— Пара минут разницы не составит. Подожди меня.

Все еще страдавший от ночных возлияний парень с благодарностью обмяк в седле, держа безвольной рукой поводья моего коня.

В лицо пахнуло жаром, стоило перешагнуть порог пекарни, небольшого строения с прилавком во всю ширину входа. На нем были разложены караваи, пироги и другая выпечка. У задней стены стояли две сводчатые печи с открытыми топками, где я увидел раскаленные докрасна угли. Поблизости топтались рабочие с деревянными лопатами на длинной ручке, следя за тем, чтобы печености не пригорели.

Я улыбнулся хозяйке, красивой грифонке с длинными черными волосами, и указал на караваи средних размеров, пришедшиеся мне по вкусу в минувшие дни. По-гречески я пока не говорил, поэтому показал два пальца: один хлеб — для меня, другой — для Риса.

Она ответила, слова на ее родном языке прозвучали резко. Тон был совсем другим, не таким дружелюбным, как прежде. Я вежливо улыбнулся ей и выложил четыре трифолларо — медные монетки, самые мелкие из тех, что ходили на Сицилии.

Она сердито замотала головой и выставила ладонь с пятью растопыренными пальцами, а вдобавок еще большой на другой руке.

— Шесть трифолларо? — воскликнул я. — Вчера каравай стоил две монеты, а теперь три?

Она встретилась со мной взглядом. В глазах читался страх, смешанный с упрямством.

Я покопался в мошне и увеличил количество монет до полудюжины.

— Кое-кто отнесется к этому не так спокойно, — заметил я.

В ответ я удостоился только сердитой гримасы.

Рис не удивился моему рассказу и сообщил, что цены на вино тоже намного выросли со дня нашего приезда.

— Местные нас не жалуют, — сказал парень. — Называют вонючими собаками.

— В этом есть доля истины, — ответил я, хмыкнув. — Большинство наших не слишком склонны мыться, а грифоны и ломбардцы окунаются в воду при первой возможности. Если верить молве, так поступают даже безбожные сарацины.

— Мы всех их называем Длиннохвостыми, — мрачно процедил Рис. — Чертями.

Это оскорбительное прозвище не порадовало меня, как и переданный Рисом слух про лучника, которого убили, а труп бросили в выгребную яму.

— Весть об убийстве не дошла до короля, — сказал я. — А потому я думаю, что она ложная.

Рис кивнул, но взгляды, бросаемые им на встречных, были отнюдь не дружелюбными.

Я тоже стал смотреть в оба. Быть может, у меня просто разыгралось воображение, но мне показалось, что в воздухе разлито больше враждебности, чем раньше. Я редко наблюдал улыбки. Не слышал голосов кабатчиков, зазывающих солдат отведать их вин. Но стоило мне увидеть у пристани корабли с развевающимися на них знаменами Танкреда, как все мои заботы рассеялись, словно дым под утренним солнцем.

Приехала Джоанна.

Она оказалась в точности такой красавицей, какой ее описывали: высокая для женщины, статная, с рыжевато-русыми, как у брата, волосами, неодолимо притягательная. Смеющаяся, явно счастливая от встречи с Ричардом, она обладала мелодичным, чарующим голосом. Я был очарован ею, но в ту минуту меня ей не представили, как и других членов свиты, — король был целиком поглощен воссоединением с сестрой, которой не видел так долго.

— В последнюю нашу встречу ты была совсем еще девочкой, малышка, — сияя, сказал он. — А теперь ты Венера, сошедшая на землю!

Джоанна, покраснев, принялась возражать, но я видел, что она довольна.

Разговор между ними продолжался всю обратную дорогу до дома де Муэка: Ричард склонился в седле, а его сестра выглядывала из поданных ей носилок.

Я дорожил каждой возможностью ее увидеть.

Филиппу тоже не терпелось встретиться с Джоанной. Буквально на следующий же день он пожаловал с визитом. К вящей моей досаде, французский король был околдован сестрой Ричарда, да и той, похоже, нравилось вести беседу с ним. Я с облегчением выдохнул, когда после ухода Филиппа Ричард сказал сестре, что не допускает и мысли о ее браке с ним. Еще больше меня порадовало, когда Джоанна состроила гримаску и воскликнула:

— Господи Иисусе! Замуж за него? Да я лучше в монастырь уйду. — Заметив недоумение брата, она залилась звонким хохотом. — Мои смех и улыбки — притворство, призванное помочь твоему делу.

Ричард изумленно воззрился на сестру.

Ах, это женское коварство! Мне-то, как и ему, показалось, что Джоанна вела себя искренне. Робея, я держался поодаль, пока рыцари двора соперничали друг с другом за право поговорить с ней. И ей самой вроде бы нравилось их общество. Конечно, это тоже могло быть притворством, но меня почему-то обуяла необъяснимая ревность. Выбитый из колеи приливом чувств, я обрадовался, когда на следующий день государь взял меня с собой по пути в Баньяру и в укрепленный монастырь, где мы готовились к переправе на Сицилию.

На время захватив обитель — и не став слушать жалобы монахов, — Ричард приказал, чтобы в ней устроили помещения для полудюжины рыцарей и пятидесяти жандармов.

Радуясь, что оказался вдали от чар Джоанны, я пришел в отчаяние, узнав, что Баньяре предстоит стать ее новым местопребыванием. Сознавать, что я не в силах говорить с ней, было скверно, но лишиться возможности лицезреть ее было стократ хуже. Страшась, что Ричард может догадаться о моих чувствах и рассердится или того хуже, я напустил на себя вид, какого никогда еще не принимал. Пребывая в хорошем настроении благодаря законченным за день делам, король не догадывался о моем внутреннем смятении, когда мы возвращались в Мессину вечером последнего дня сентября.

На следующий день Джоанну, к ее большому неудовольствию, отвезли вместе с придворными дамами в Баньяру.

— Это для твоей безопасности, малышка, — сказал ей Ричард.

Та спросила, что он имеет в виду. Король сослался на все более напряженные отношения между его солдатами и моряками и местным населением.

— Но до драки ведь не дойдет, правда? — спросила Джоанна, встревожившись.

— Надеюсь, но, если это случится, у меня должен быть план.

Ричард поцеловал сестру и пообещал, что ее пребывание в Баньяре не продлится долго.

В глубине души я желал, чтобы он оказался прав. Я решил, что, когда мне представится случай, я обязательно попробую заговорить с ней. Мысль была настолько же пугающей, насколько и манящей.

Во второй день октября мы захватили грифонский монастырь на острове в проливе Фаро, отделяющем Сицилию от Италии. Недоверие Ричарда к местным выросло настолько, что ему захотелось получить безопасное место для хранения снаряжения и осадных орудий, а также размещения лошадей. Монахи есть монахи: когда их изгоняли, они не оказали сопротивления, но были очень недовольны. Стоило им добраться до Мессины, как весть о нашем деянии разнеслась повсюду. Тем вечером на улицы вывалили толпы, и король счел разумным крепко-накрепко закрыть вход в дом де Муэка. Когда наступила ночь, мы увидели, что самые дерзкие из грифонов забрались на городские укрепления. Они распивали вино и выкрикивали оскорбления, обращаясь к воинам нашего главного лагеря. Все это, бог даст, закончится ничем, успокоил я Риса, хотя внутри появилось неприятное ощущение.

Наутро после завтрака мы вышли во внутренний двор — это стало у рыцарей обычаем. В море и за время путешествия по Италии выдавалось мало возможностей поупражняться на мечах, но здесь обстояло иначе. Ричард предложил рыцарям делать это каждый день, и его слова нашли единодушный отклик.

Когда мы, числом около дюжины, облачились для боя и принялись обмениваться ударами, в проходе к парадной двери показался высокий окровавленный человек, сопровождаемый одним из часовых. К своему удивлению, я узнал Ричарда Торна.

— Мне нужно поговорить с королем! — крикнул он.

Находившийся неподалеку Ричард услышал и опустил меч.

— Кто ты такой?

Торн опустился на колено, при этом спутанные волосы упали ему на лоб.

— Я Ричард Торн из Ромфорда, сир.

— Встань, парень, — нетерпеливо бросил король. — Что за новости?

Торн вывалил все. Он был близ входа в наш лагерь и видел, как один лучник сердито выговаривал грифонке из-за того, что ее хлеб сильно подорожал. За неделю цена выросла втрое, крикнул он своим спутникам. Раздраженная женщина разразилась громкой бранью. Вскоре другие торговцы, все грифоны, напали на крикуна. Когда товарищи подоспели на помощь лучнику, тот был изрядно помят, побит и лишился множества волос.

— Ясное дело, его приятели в долгу не остались, — продолжил Торн. — Стали махать кулаками и пинаться, а это еще сильнее разозлило грифонов. Пошли в ход тычки и дубинки, воины были вынуждены обороняться не на шутку. Кровь льется до сих пор. Боюсь, беспорядки ширятся. Толпы грифонов валят из города к лагерю, с ними есть и сарацины. — Рыцарь указал на порезы на лице. — Хорошо еще, что я легко отделался, пока пробирался сюда.

— Божьи ноги! — выругался Ричард. — Я преподам урок этим вороватым грифонам и врагам Христа. За мной!

Мы вскочили и бросились за оружием.

Глава 6

Мы спешно изготовились к выступлению. Торн настоял на том, чтобы пойти с нами, хотя и был изрядно помят. Для него подыскали гамбезон[10] и щит, а также старый горшковый шлем в пятнах ржавчины. Нашлась и запасная лошадь. Всего нас было четырнадцать рыцарей, включая короля, и столько же оруженосцев. Последние нечасто бывали в бою, но созывать рыцарей еще откуда-нибудь было некогда.

Разозленные грифоны заполоняли улицы, но после нашей атаки кинулись врассыпную, как мыши от кота. Никому из наших по пути от дома де Муэка не пришлось даже поднять меча. Как только мы прорвались, на нас в изобилии обрушились метательные снаряды, но серьезно никто не пострадал. К моему удовольствию, среди немногочисленных жертв оказался Фиц-Алдельм. Он не позаботился надеть шлем, и зазубренный кусок черепицы здорово рассек ему щеку. Кровь хлестала так, словно резали свинью.

Толпу перед лагерем прорвать было труднее, но вскоре и тамошние греки бежали кто куда. Мы помчались дальше по улице, что вела к главным городским воротам. Хотя грифоны попрятались в примыкающих улочках и переулках, нас по-прежнему было слишком мало по сравнению с разбушевавшейся ордой. Однако мы имели важное преимущество, будучи верхом. Мало кто в христианском мире не обделался бы от страха, если бы оказался, пеший и без оружия, на пути конницы. А если бы такой храбрец нашелся, это означало бы, что у него тесто вместо мозгов.

— Бить плашмя! — постоянно выкрикивал Ричард, вырвавший у кого-то увесистую дубинку и щедро раздававший удары по головам, рукам и плечам.

К этому времени мое первоначальное возбуждение улеглось. У меня не было желания сражаться с безоружными горожанами. Но я передумал, когда из подворотни выскочил дюжий детина со здоровенным поленом в руках. По счастью, я успел его заметить, потянул поводья и развернул коня, направив его прямо на верзилу. Перепугавшись, он шарахнулся в сторону, и я свалил его наземь, ударив клинком плашмя. Затем пришлось помогать Рису, на которого насели трое юнцов. Потом я уже без зазрения совести угощал ударами каждого подвернувшегося под руку грифона или сарацина.

Мы галопом неслись по улице. Вскоре всякое сопротивление прекратилось. Толпа рассеялась. Те немногие, кто остался, удирали от нас в смертельном испуге. Приближаясь к воротам, я придержал коня. На воротных укреплениях стояли вперемешку солдаты и простые горожане.

— Сир! — крикнул я. — Раз они на стене, то и ворота наверняка у них в руках!

Взгляд Ричарда проследил за моей вытянутой рукой.

— Ты прав, надо думать. Стой! — крикнул он, обращаясь к нескольким всадникам, вырвавшимся вперед.

Три оруженосца и два рыцаря не расслышали. Размахивая мечами, захваченные горячкой боя, они мчались к въезду в город.

Мгновение спустя массивные створки со скрипом и стоном стали закрываться. Тяжелый лязг железа и глухой стук падающего запорного бруса сообщили нам, что путь прегражден.

— Бесово отродье! — выругался Ричард, подъезжая ближе.

Приглядывая за парапетом — не собирается ли кто-нибудь выстрелить в короля? — я наскоро осмотрелся. Фиц-Алдельма не было видно, и в груди у меня затеплилась надежда. И точно: когда устроили перекличку, выяснилось, что мой враг был одним из двоих, в безумном порыве ринувшихся в город. Вторым был Пьер Тирпруа, вспыльчивый малый, водивший дружбу с де Бетюном. За ними увязались их оруженосцы и еще один — слава богу, не Рис. Судя по крикам и звону оружия, доносившимся из-за ворот, они там задавали жару.

Положение, однако, было скверное, и мы это понимали. Пятеро воинов не способны сдерживать многочисленную толпу долго. Ричард перешел к действию, каким-то образом сумев привлечь внимание начальника стражи. Объявив, что за каждого из наших убитых он повесит десятерых горожан, король отступил. Вслед ему понеслась отборная брань. Я разобрал возглас на французском: «Проваливай отсюда, король длиннохвостый!» Но вскоре начальник скрылся, а немного погодя шум схватки затих. Копыта застучали по мостовой, а значит, наши товарищи ускакали в надежде найти укрытие.

Разъяренный оскорблениями, но бессильный что-либо предпринять, Ричард повел нас обратно по улице.

Я молился, чего не делал вот уже много месяцев. Пусть Фиц-Алдельм получит смертельную рану, просил я, ничуть не смущенный греховностью просьбы. Раз уж я не могу его сразить, может, у Бога получится?

Как ни печально, мольбы мои не были услышаны. Несколько часов спустя Фиц-Алдельму, Тирпруа и оруженосцам позволили покинуть город. Они разыскали нас в поместье де Муэка, куда мы отошли. Мятежники все еще бушевали в пригородах, и король почел за благо переждать ночь. Его решение услать Джоанну в Баньяру, которое я, влюбленный, так сильно осуждал, казалось теперь мудрым.

Тирпруа хватило ума сделать вид, будто он пристыжен своей выходкой, зато Фиц-Алдельм принялся бахвалиться, рассказывая о том, как трусливые грифоны разбегались перед пятью воинами. Поначалу он не замечал осуждающих взглядов и разговоров за столом.

Я посмотрел на Ричарда: тот улыбался краем губ и ничего не говорил. Я тоже молчал.

Покончить с плодами воображения Фиц-Алдельма решил де Шовиньи.

— Послушай-ка, Роберт, — начал он. — Тебе невдомек, что король разговаривал с начальником стражи?

Фиц-Алдельм, все еще похвалявшийся тем, сколько мятежников обратил в бегство его меч, смолк. Он бросил беглый взгляд на Ричарда, потом на де Шовиньи.

— Король?

— Он сказал начальнику, что за каждого нашего убитого казнят по десять грифонов. Вы сражались храбро, сомнений нет, но толпа отступила из-за угрозы государя.

За столом раздались приглушенные смешки. Я даже не пытался скрыть своего удовлетворения.

Одна щека Фиц-Алдельма сделалась пунцовой от смущения — другую половину лица закрывала повязка, — и он бросил на меня взгляд, полный ненависти.

Я отсалютовал ему кубком.

На следующее утро Ричард, стремясь восстановить и обеспечить мир, собрал совет. Он созвал находившихся в городе служителей Танкреда, пригласил также короля Филиппа. Съехалось такое множество богатых и знатных особ, что единственным пространством, способным их вместить, оказался внутренний двор. По трем его сторонам расставили столы; король и его чиновники разместились за средним. Филипп со своими присными восседал справа, где обычно сидели почетные гости, а посланникам сицилийцев отвели худшие места.

Филипп приехал раньше людей Танкреда. Кое-кто из его спутников был мне знаком: Гуго, герцог Бургундский, Жоффруа, граф Першский, а также Петр, граф Неверский. А вот епископов Шартрского и Лангрского мне назвал де Бетюн. Французы старались держаться вместе и не вступать в разговоры с подданными Ричарда. Лед сломал архиепископ Вальтер, который, взяв архиепископа Жерара, приблизился к ним, — и завязалась натянутая беседа. Французские бароны не спешили следовать их примеру, наши тоже. Мы были союзниками, но не друзьями.

Ричард поздоровался с Филиппом, подошедшим без спешки. Короли обменялись поцелуем мира, но особой приязни на их лицах не читалось. Однако Филипп весьма любезно принял предложенное Ричардом вино и согласился, что повторение вчерашней вспышки насилия необходимо предотвратить.

Чем скорее восстановится мир, тем быстрее вернется Джоанна, подумал я. Забавно, что это пугало меня больше грозивших нам беспорядков. Военное ремесло я освоил, а в делах любви остался жалким подмастерьем.

— Сицилийцам нельзя доверять, милорд, — сказал Ричард. — У меня есть веские основания полагать, что за беспорядками стоят дель Пин и Маргаритон.

Дель Пин был правителем Мессины, а Маргаритон — верховным флотоводцем Танкреда.

— Мне о том ничего не ведомо, милорд, — холодно заявил Филипп. — Бунт начался из-за каравая хлеба, как мне известно.

Ричард поджал губы.

— То была лишь последняя искра.

Филипп промолчал.

— Лучше нам выступить против этих грифонов и сарацин единым фронтом, — предложил Ричард. — Вы поддержите меня, милорд?

— До прибытия вас и вашего войска неприятностей не было, — сказал Филипп. — Насколько понимаю, беспорядки начались по вине ваших людей, из-за их разнузданного поведения.

— Кто здесь враг — я или сицилийцы?

— Я бы спросил ваших солдат о том же самом, милорд. Я полагал, что мы собираемся воевать против сарацин, а не обитателей Мессины.

— Все не так просто, и вам это известно! — Ричард ощетинился. — Я тоже стремлюсь попасть в Утремер как можно скорее.

Филипп вскинул бровь, но дальше этот вопрос обсуждать не стали ввиду прихода сицилийцев. Возглавлял их надменный, с нездоровым цветом лица дель Пин. Он, похоже, был не разлей вода с Маргаритоном, пузатым субъектом, у которого все пальцы были унизаны золотыми перстнями. С ними пришли три архиепископа и еще куча людей, чьи имена я не потрудился запомнить.

Сицилийцы принялись кланяться и расшаркиваться, свидетельствуя о своем уважении к монаршим особам. Все расселись по местам, оруженосцы и слуги разлили вино. Ричард предложил тост за мир, и все подхватили его. Гости выразили восхищение отменным вином. В отличие от меня король не услышал замечания одного французского барона: тот промолвил, что, на их счастье, оно не английское.

Переговоры шли по большей части на французском, и, поскольку некоторые ломбардцы говорили только на латыни, потребовался переводчик. Не особенно любопытствуя насчет государственных вопросов, я вскоре погрузился в свои мысли. Думал я главным образом о Джоанне, как и все время после ее отъезда в Баньяру. Глупо было даже мечтать о ней, но я ничего не мог с собой поделать. Я вспоминал мельчайшие подробности. Ее длинные волосы, обрамляющие лицо так, что выходит нечто вроде сердечка. Ее кожу, нежнейшую на вид, которую мне так хотелось погладить. Ее фигуру, скрываемую и одновременно подчеркиваемую платьем.

Голова моя резко повернулась, когда входная дверь громко стукнула. Не я один положил руку на эфес меча.

Ввели отдувающегося жандарма — его прислал сержант из лагеря, со всех сторон осаждаемого грифонами.

Ричард поблагодарил солдата, велел позаботиться о нем и с сердитым видом обратился к присутствующим, заявив, что время решает все. Если не предпринять немедленных действий — он посмотрел на дель Пина и Маргаритона, — придется заплатить человеческими жизнями. Филипп ничего не сказал.

Далее переговоры пошли успешнее. Дель Пин согласился, что ограничение цен на хлеб, вино и прочие припасы — хорошая идея. Но он стал возражать против предложенного Ричардом потолка стоимости, и начался спор. Мы куда правильнее употребили бы время, подумал я, если бы продумывали поход на Утремер, а не торговались из-за медяков с этими подлыми грифонами.

В этой накаленной обстановке появился второй гонец. Мятеж разгорался, атаки на английский лагерь вынуждали людей короля отступать. Ричард тоже ушел бы, но вмешался архиепископ Вальтер, умолявший государя остаться и найти мирный выход. Стиснув зубы, Ричард сел. Филипп снова ничего не сказал и не сделал.

Я тоже не находил себе места. Поверх гула бесед до меня долетали крики и кличи, которые ветер приносил из нашего лагеря. Я поманил топтавшегося рядом Риса.

— Грядет беда, — шепнул я ему на ухо. — Приготовь мое снаряжение и Поммерса. Пусть Филип сделает то же самое для короля. А вообще, передай это всем оруженосцам.

Рис угрюмо кивнул и выскользнул со двора.

Третьего гонца не пришлось ждать долго. Он был пепельно-бледным, со свежей ножевой раной на левой руке.

— Жилище Гуго де Лузиньяна под ударом, сир, но это не самое плохое, — сказал он, пачкая кровью мозаичный пол. — Наших убивают как в городе, так и за его стенами.

Ричард вскочил прежде, чем гонца усадили на скамью.

— Ты пойдешь и постараешься остановить это безумие, — обратился он к дель Пину твердым как гранит тоном. — Поговори со своим народом. Отдай приказ городской страже. Сделай все, что в твоих силах!

Дель Пин посмотрел на Маргаритона, который кивнул, затем нервно бегающие глазки вернулись к королю.

— Исполним, сир. А вы?

— Я приму свои меры, — ответил Ричард. Он обвел взглядом ожидающий рыцарей. — К оружию, мессиры! Мы нужны нашим людям. — Король посмотрел на Филиппа. — Вы нам поможете, милорд?

— Я не стану участвовать в насилии, — сказал Филипп. — Я и мои люди не в ссоре с жителями Мессины.

Ричард воззрился на него. Левая щека короля задергалась — я знал, что это признак неподдельного гнева. Однако Ричард ничем больше не выдал его и вышел из-за стола, не добавив ни слова.

Я обернулся. Филипп смотрел ему вслед, явно что-то прикидывая.

Отогнав грифонов от дома, где размещался Гуго де Лузиньян, мы получили подкрепление в лице самого Гуго и восьми его рыцарей. Рис и прочие оруженосцы с нами не поехали — отсутствие доспехов делало их легкой добычей. Отряд наш теперь насчитывал двадцать одного рыцаря, включая короля, и мы двинулись к лагерю. Нас было мало, но закованные в броню всадники — ужасающая сила по сравнению с горожанами, вооруженными камнями и палками. Ко времени нашего подхода положение улучшилось: начальники смогли наконец навести порядок и организовать сопротивление. Но далеко не все мятежники обратились в бегство. Около семисот человек продолжали атаковать лагерь, окруженный одним лишь неглубоким рвом. Внутри укреплений виднелось много трупов; судя по одежде, многие принадлежали нашим солдатам.

Меня захлестнула холодная ярость. Кое-кто из воинов вел себя дурно, это правда, — но, насколько я знал, никого из местных не убили.

Ричард испытывал такие же чувства.

— Видите тела? — вскричал он. — Это дело рук грифонов!

Гневный клич стал ответом на эти слова. В нем звучал и мой голос.

Король построил нас в два ряда и повел в наступление по внешней границе лагеря. Я находился в первой шеренге, рядом с государем. Кровь бурлила в жилах. С копьем под мышкой правой руки и щитом в левой, глядя через узкую щель шлема, ощущая под собой мускулистую громаду — Поммерса, я чувствовал себя неуязвимым.

Кони перешли на полный галоп. Земля тряслась. Люди в лагере разразились радостными криками. Мы подхватили брошенный Ричардом клич «Дезе!». Грифоны кинулись врассыпную.

Мы обрушились на них, подобно демонам возмездия, наши копья били с силой стенобитных таранов, мечи без труда отсекали руки и головы.

Когда местность вокруг лагеря очистили от врага, Ричард велел остановиться. Никто из рыцарей не погиб, только один получил легкую рану. Когда король спросил, готовы ли мы взять город, раздался дружный рев.

Пока государь отдавал приказы начальникам пехотинцев, мы немного передохнули. Главный натиск, сообщил он, вернувшись, будет направлен на те самые ворота, за которыми накануне попал в ловушку Фиц-Алдельм. Нам же предстояло совершить внезапное нападение.

— Где, сир? — спросил Фиц-Алдельм. Это хотели знать все, кроме меня и Риса.

Днем ранее король захватил нас с собой, совершая скрытный объезд вокруг городских стен. Мы взяли на заметку полузаброшенную башню: внизу имелась калитка для вылазок, через которую можно было проникнуть в крепость.

— Следуйте за мной, и увидите, — сказал король. Мимолетная улыбка пробежала по его угрюмому лицу.

Мы вернулись к дому де Муэка, чтобы оставить коней и взять как можно больше секир. Поручив скакунов заботам оруженосцев — Рис пришел в отчаяние, ибо снова остался в тылу, — мы вышли вслед за королем на улицу. Ричард избрал кружной путь: по узким переулкам, в обход главных дорог. В домах яростно лаяли собаки, иногда из двери показывалось искаженное страхом лицо, но никто не рискнул помешать нам. Мы успешно продвигались — здесь, возле городской стены, мятежников не было.

Ричард остановился в тени небольшой церкви, за которой проходил ров, окружавший город. Приказав нам заглянуть за угол и убедиться, что мятежники нас не обнаружили, он изложил свой план.

— Видите дверь в основании ближайшей башни?

Все закивали. В укрепления был включен природный выступ: возведенные на нем стены справа уходили к могучей башне, а слева — вдаль. Выступ не был полностью скальным — у его основания, обращенного ко рву, виднелся крутой каменистый склон.

Судя по крепостной калитке, продолжил Ричард, спуститься там нетрудно. Нам же предстояло проверить, можно ли подняться по склону. Взгляд короля, воинственный и яростный, пробежал по нашим лицам.

— Вы со мной?

Убеждая себя, что часовые на башне не видят нас, я вполголоса поддержал остальных, давших согласие.

Не теряя времени, Ричард вывел нас на открытое пространство. Мы двигались настолько быстро, насколько это возможно для людей в полном доспехе, со щитами, секирами и длинными мечами в ножнах. Нам повезло со рвом, частично осыпавшимся из-за отсутствия должного ухода. Благополучно спустившись в него — дозорные, видимо, ничего не заметили, — мы забросили щиты за спину и начали взбираться по склону. Он был крутым, так что приходилось цепляться руками и подыскивать для ног любую опору. Ричард, разумеется, шел впереди, за ним следовали четверо с секирами. Одним из них был я, другими — де Шовиньи, де Бетюн и Фиц-Алдельм.

Вскоре от усилия я стал истекать потом: он выступил под мышками и полился со лба на глаза. Ругаясь под нос, я моргал, стараясь стряхнуть его, и то и дело задирал голову, чтобы посмотреть наверх. Видел я по большей части подошвы сапог Фиц-Алдельма, а также камешки и пыль, сыпавшиеся на меня, но иногда успевал разглядеть башню, хорошо видную в посиневшем небе. Сигнала тревоги по-прежнему не было, и я начал надеяться, что нам удастся добраться до калитки незамеченными.

Оставалось преодолеть футов тридцать, когда выступ обвалился под тяжестью короля. Слава богу, Ричард не соскользнул в ров лицом вниз, но звук падения и стук потревоженных камней получились очень громкими.

Мы застыли. Со стороны главных ворот долетали крики и звон оружия. Быть может, они нас не услышали, подумал я.

На вершине башни показалась голова. Она принадлежала юноше, похоже лишь недавно начавшему бриться. Лицо его перекосилось от ужаса, он прокричал что-то на латыни.

— Живо! — гаркнул Ричард. Голос его звучал приглушенно из-под шлема. — Пошли!

Больше я не отваживался смотреть наверх. Слишком легко было представить себе арбалетную стрелу, влетающую в прорезь моего шлема. Последний отрезок пути я преодолел как одержимый, обогнал Фиц-Алдельма и добрался до подножия башни одновременно с королем.

Он указал на калитку:

— Руби!

Положив щит на землю, я с жаром принялся за дело. На помощь подоспел де Бетюн. Мы хорошо дополняли друг друга: один наносил удар, пока другой замахивался. Дверь трещала под нашим натиском, летели щепки и обломки дерева. Калитка была крепкой, чего и стоило ожидать, судя по ее расположению. Мы раз за разом обрушивали на нее секиры. Это требовало недюжинных усилий, ведь оба были в полном доспехе и со шлемами на голове. После двух десятков ударов сердце у меня колотилось так, что грозило разорваться. Понимая наше состояние, Ричард дал приказ отойти. В кои-то веки я обрадовался Фиц-Алдельму, занявшему мое место. Вместо де Бетюна встал де Шовиньи.

Тяжело отдуваясь, я поднял щит. Помимо двоих секирщиков и Ричарда, все держали щиты над головой. Стрелы сыпались на нас с той скоростью, с какой арбалетчики успевали перезаряжать оружие. Множество их вонзилось в землю вокруг короля. Я отважился взглянуть наверх и убедился в правильности своей догадки. Видно было четверых стрелков, и по меньшей мере двое избрали целью Ричарда. Его красный гребень, подумалось мне. Быть может, они не знают, кто именно противостоит им, но гребень на шлеме выдает начальника. Я бросился вперед, злясь, что никто до меня не подумал об этом.

— Сир! — крикнул я.

Шлем Ричарда повернулся. Из прорези смотрели голубые глаза.

— Что?

— Вам следует защитить себя, сир.

Я переместился за его спину, стараясь сдвинуть щит, по-прежнему подвешенный на ремне.

— Брось, Руфус. Мы тут не задержимся, — сказал он.

Как же он чертовски упрям, подумал я, вскидывая над его головой собственный щит.

— Руфус! — Король снова посмотрел на меня. — В тебя попадут.

— Лучше пусть ранят меня, чем вас, сир.

Вопреки бахвальству, у меня сосало под ложечкой. Не далее мгновения назад я ощутил, как рядом с моей ногой в землю воткнулась стрела. Хауберк[11] хауберком, но с вершины башни арбалетчики могли пускать болты с убойной силой.

— Упрямая ирландская башка! — крикнул Ричард, но все же подтянул свой щит и поднял над головой, позволив мне снова защитить себя.

Тук! Стрела вонзилась в щит короля с такой силой, что половина ее оказалась с обратной стороны доски.

Ричард расхохотался. Он ничего не боится, подумал я и тоже засмеялся.

Дверь трещала под напором Фиц-Алдельма и де Шовиньи. Длинный извилистый разлом пробежал от ее верха почти до нижней петли. Но оба рыцаря устали, и мы с де Бетюном сменили их. Сосредоточившись на нижней части трещины — дойди она до петли, дверь завалится внутрь, — мы с удвоенной силой замахали секирами. Доски ломались. Ричард подбадривал нас криками.

Казалось, на мой шлем обрушился молот. Я пошатнулся, моя секира высекла искры, чиркнув по каменной кладке. Голова звенела, перед глазами плыли звездочки. Сильная рука ухватила меня за правое плечо, и я снова как следует встал на ноги.

— Руфус?

В голосе короля звучала озабоченность.

Я втянул воздух, потом выдохнул:

— Я цел, сир.

Он отвел меня в сторону, и мое место занял де Шовиньи со своей секирой. Прикрыв нас обоих, насколько возможно, своим щитом, Ричард впился в меня взглядом:

— Не врешь?

Мне доводилось лгать прежде, скрывая слабость, но я уже вполне очухался и больше не чувствовал себя так, словно стою на палубе корабля в шторм.

— Шлем принял на себя большую часть удара, сир.

Король выпрямился и посмотрел на верхушку моего шлема.

— Господи, а ты прав! Клянусь, тут вмятина в полдюйма глубиной.

— Сир! — раздался возбужденный возглас Фиц-Алдельма. — Дверь вот-вот рухнет.

— За работу, Руфус, — сказал король, передав мне мой щит и велев остальным приготовиться. Потом обратился к Фиц-Алдельму и де Бетюну: — А ну, разойдись!

Войти в узкую дверь можно было только по одному. Я занял место позади короля, глядя из-за его плеча на расщепленные доски. Один хороший пинок, подумалось мне, и мы внутри.

Держа наготове меч, Ричард поднял правую ногу.

Пугающее предчувствие овладело мной. Бросив клинок, я схватил короля за плечо и потянул назад и в сторону.

Щелк! Что-то темное промелькнуло там, где мы только что стояли. Раздался чавкающий звук, затем хрип. Пьер Тирпруа, по дурацкой беспечности не застегнувший кольчужный воротник, рухнул в грязь со стрелой в горле.

Вот бедолага, подумал я, жалея, что стрела досталась не де Гюнессу, следовавшему за ним.

Ричард напрягся, готовясь опять вламываться в башню. У нас было очень мало времени до того, как арбалетчик успел бы перезарядить оружие.

— Там могут быть двое, сир! — крикнул я.

Кивок — слышу, мол. Вместо ноги он воспользовался щитом, обрушив его на изрубленную дверь.

Щелк. Хрясь. Стрела пробила щит короля насквозь и уткнулась ему в ребра, но государь был уже внутри и налетел на двоих воинов, скрывавшихся за дверью. Оба лихорадочно взводили арбалеты. Ричард мощным ударом сверху вниз расколол одному шлем и череп, а я, ворвавшись следом, вогнал клинок — до самого перекрестья — в грудь другому.

Больше в грязной каморке никого не было. Мы проникли в башню.

Ричард хлопнул меня по плечу, благодаря за спасение его жизни. Я расплылся в улыбке под шлемом, счастливый, как пес, получивший мясную косточку, и спросил, не ранен ли он. Король снова расхохотался и ответил, что стрела не пронзила кольчугу. Стерев кровь с мечей, мы вогнали их в ножны и снова закинули щиты за спину. Чтобы взбираться по крутой лестнице, ведшей на вершину башни, требовались обе руки. Я не без опаски посматривал на квадрат дневного света футах в двадцати над нашими головами. Насколько мы знали, наверху нас поджидали новые арбалетчики. Было бы безумием, если бы король пошел впереди.

— Я пойду первым, сир, — сказал я.

Ричард хмыкнул:

— Что, собрался украсть у меня славу?

— Нет, сир, — возразил я, совершенно искренне.

— Это моя опасность, — заявил Ричард и поставил ногу на нижнюю ступеньку.

Я, месяцами не вспоминавший про молитву, возносил вслед поднимающемуся королю страстное упование: да не станет этот час для него смертным.

Фиц-Алдельм, протиснувшийся в комнату после нас, вознамерился было пойти следующим, но я его опередил. Он глянул на меня с такой ненавистью, словно готов был убить на месте. Но рядом были другие, и ему осталось лишь пойти по лестнице следом за мной.

Через миг я и думать забыл про Фиц-Алдельма — так сильно боялся, что короля застрелят прежде, чем мы ворвемся наверх. Слава богу, он не пострадал. Мгновением позже я увидел открытое пространство. Высунувшись по плечи, я оперся руками на доски, чтобы выбраться наверх, но тут на шлем мне легла ладонь.

— Оставайся на месте! — прошипел Ричард.

Я без раздумий повиновался. Щель моего шлема находилась на уровне пола, видеть я мог только сапоги Ричарда, присевшего надо мной, да кусочек голой каменной кладки в нескольких футах далее. Тем не менее в животе у меня сжался ком. Смерть была где-то рядом.

Щелкнул арбалет. Стрела со стуком вонзилась в щит Ричарда. Вторая попала в доску рядом с его ногой.

— Вылезай, пока перезаряжают! — приказал король.

Я выбрался наверх так быстро, как только смог, прикрыл голову щитом и лишь тогда бросил взгляд на Ричарда, принявшего такую же меру предосторожности.

— Роберт, погоди! — крикнул король в люк и обратился ко мне: — Защищай его.

Приказ был мне ненавистен, но короля не ослушаешься. Держа щит над головой, я присел на корточки рядом с Фиц-Алдельмом, шлем которого как раз высунулся наружу.

— На крыше двое, они-то в нас и целятся, — пояснил король. — Нам их не достать, но это и ни к чему. Как только выстрелят, мы с тобой выходим через ту дверь. Бьюсь об заклад, она ведет на укрепления. Фиц-Алдельм прикроет следующего, и так далее. Очень скоро все наши поднимутся сюда — Бог даст, невредимые.

Арбалетчики спустили тетивы. Одна стрела ударила мне в щит и почти прошила его насквозь, больно ударив по пальцам, защищенным кольчужной рукавицей. Другая отскочила от боковой стороны моего шлема, задела плечо и упала на пол. Голова снова загудела, и я с радостью последовал за Ричардом, бросив Фиц-Алдельма на милость вражеских стрелков. Вдруг кто-нибудь найдет уязвимое местечко в его хауберке, подумал я.

Дверь вела в безлюдную комнатку, караулку, судя по обстановке — очаг, стол и стулья. Ричард направился к двери в противоположной стене, приоткрыл ее и выглянул в щелочку.

— Хорошие новости, Руфус, — сказал он. — Не далее как в десяти шагах на улицу спускается лестница.

— Как насчет вражеских воинов, сир?

— Несколько человек, но в некотором удалении, и они, похоже весьма… заняты.

Он хмыкнул.

Вот чего я так желал услышать — нападение на главные ворота отвлекло внимание от нас. Через недолгое время к нам присоединился весь отряд. К сожалению, мы лишились еще одного бойца — арбалетчики с крыши сразили Мэтью де Солея. Мы все разозлились. Один из рыцарей предложил поджечь дощатый пол. Это превратит башню в пылающий факел, сказал он, — достойная кара грифонам, посмевшим убить двоих членов королевского двора. Ричард, в отличие от меня, проглядел, как Фиц-Алдельм кивнул в знак согласия, и резко перебил рыцаря, сказав, что так убивают только трусы.

— К тому же у нас есть дела поважнее, — добавил король.

Дав краткие указания — держаться вместе, вступать в бой только для того, чтобы проложить дорогу, а у главных ворот не жалеть сил, лишь бы открыть их, — он вывел нас через дверь.

Беспрепятственно спустившись по лестнице, мы оказались на узкой мощеной улице. Вокруг не было ни души. По одну сторону тянулись дома, по другую — крепостная стена с дорожкой вдоль нее. Наибольшая опасность грозит отсюда, решил я. Любой лучник или арбалетчик сможет безнаказанно расстреливать нас со стены.

Ричард, превосходный военачальник, тоже это заметил. Прижавшись к подножию стены, он приказал нам следовать за ним по одному. Так, гуськом, мы преодолели около четверти мили и остались незамеченными. Достигнув перекрестка, от которого дорога уходила налево, внутрь города, Ричард перестал таиться и велел нам построиться в шеренгу поперек улицы. Открытое пространство перед нами было заполнено горожанами и солдатами гарнизона. Головы повернулись в нашу сторону. Оружие было взято на изготовку. Прозвучал клич.

Переходя на бег, Ричард повел нас прямо на толпу. Среди нас стали падать стрелы, пущенные из арбалетов и луков, — враги на стене обнаружили нас. С крыш и из окон полетели камни, кирпичи, куски черепицы. Оставалось лишь идти в атаку и надеяться, что в тебя не попадут.

— Де Роверей упал! — крикнул кто-то позади меня.

Я сбавил шаг. Де Роверей, мой друг, был славным малым, знавшим толк в вине.

— Не останавливаться! Он мертв, — послышался другой голос.

«Проклятые грифоны!» — выругался я, сгорая от желания помахать мечом.

Случай вскоре представился. Толпа хлынула нам навстречу громадной, беспорядочной волной. Ричард ни на йоту не замедлил шага, как и мы. Скорбя о павших товарищах, мы прорубали себе кровавую тропу через самую гущу греков. Я распорол руку человеку, размахивавшему дубинкой, и тот дико заорал. Толкнув щитом, я опрокинул его на напиравших товарищей. Лишенный возможности пошевелиться, он смотрел, разинув рот, как острие моего меча вонзается ему в глаз. Стоявшие позади него грифоны увидели достаточно. Повернув спины, они побежали, расталкивая приятелей. Вспыхнула паника, некоторые из тех, кто был рядом, дрогнули.

Ричард неподалеку от меня орудовал мечом, как смерть — косой. Голова одного грифона слетела с плеч, взметнулся алый фонтан. Другой тупо пялился туда, где недавно была его рука. Король убил третьего противника, потом четвертого. Вскоре желающих сразиться с ним не осталось, вокруг нас наблюдалось то же самое. В два счета враг очистил улицу, и мы оказались среди искалеченных, убитых и умирающих.

Снова принялись за дело арбалетчики и метальщики на близлежащих домах. Прикрывшись щитами, мы двинулись дальше, к главным воротам. Опасность не отступала. Стрелы, большие и поменьше, свистели и шуршали, били в щиты, высекали искры из мостовой. Кое в кого из наших попали, но кольчуги спасли от серьезных ран. Из окна второго этажа выбросили стол, с громким треском упавший на землю совсем рядом с Фиц-Алдельмом. Пока рыцарь грозил кулаком ухмылявшемуся обидчику, из окна, кувыркаясь, вылетел стул и задел Фиц-Алдельма по касательной. Тот убрался, не дожидаясь прилета еще одного предмета мебели. Содержимое ночного горшка, тоже выброшенного из дома, вынудило де Бетюна поскользнуться и шлепнуться на задницу. Вассал отца Ричарда, Генриха, а до того слуга его старшего брата, Молодого Короля, де Бетюн отличался хладнокровием и был не прочь как следует поострить. Но в ту минуту он почему-то не смеялся.

А вот я загоготал так, что был не в силах помочь ему.

— Находишь это забавным? — процедил он через прорезь шлема.

— Прошу прощения… — Я не выдержал и снова рассмеялся. Овладев собой, я протянул ему руку и сказал: — Больше не буду.

Выругавшись вполголоса, он ухватился за мою ладонь.

В следующий миг, из-за какого-то подлого стечения обстоятельств, земля ушла у меня из-под ног. Я грохнулся рядом с де Бетюном, вляпавшись задницей в дерьмо.

Де Бетюн хохотал так сильно, как никогда прежде. Пришлось присоединиться к нему.

— Когда вдоволь повеселитесь, неплохо бы снова заняться делом.

Король, впрочем, и сам развеселился и отпустил, в числе прочих, пару шуточек на наш счет.

Стычка с еще более многочисленной толпой перед главными воротами тоже закончилась в нашу пользу. Не сомневаюсь, что кличи наших соратников с другой стороны сыграли нам на руку. Король лично, прибегнув к помощи меня и Фиц-Алдельма, поднял тяжелый запорный брус и отвалил его. Большинство пробегавших мимо солдат даже не видели Ричарда. Горланя, словно преследующие оленя псы, воины хлынули в город. Грифоны не приняли боя. Они побежали, в панике налетая друг на друга, а иногда — на отряды наших людей. Пощады не было. Мечи поднимались и опускались. Грифоны умирали.

— Как колосья под серпом, — проговорил Ричард, не делая попыток вмешаться.

Грифоны сами навлекли беду на свою голову, подумал я. Тем не менее я повернулся спиной к бойне и попытался представить себе такую же победу, но над настоящими врагами — мамлюками Саладина.

Глава 7

Вскоре по войску разлетелась шутка: королю потребовалось меньше времени, чтобы взять Мессину, чем священнику отслужить заутреню. Не вполне верно — но стремительность штурма была примечательной. Любая осада благодаря мощным укреплениям и слабости стенобитных машин могла длиться месяцами. В этом же случае сопротивление прекратилось еще до того, как день перешел в вечер.

Разрушения не ограничились городом. Отряды Ричарда направились в гавань и предали огню сицилийский флот. Сама Мессина тоже выгорела бы дотла, если он не вмешался лично. Не посмев перечить наводившему ужас королю, в кольчуге и заляпанном кровью сюрко, солдаты вернулись в лагерь. Мало кто был трезв, и большинство их возвращалось с добычей. Я видел, как воины катили бочки с вином, несли части туш, мешки с мукой, отрезы материи и серебряную посуду. Кудахтали и метались куры, которых отлавливали по переулкам пьяные жандармы. Двое лучников с горем пополам тащили скатанный ковер длиной в две повозки.

Пока солнце — огненный оранжевый шар — закатывалось за горизонт, я стоял вместе с Ричардом на надвратном укреплении и наблюдал за тем, как на стенах водружают королевские и аквитанские знамена. Стяг Танкреда полетел вниз на улицу, где жандармы вытирали об него ноги и гоготали. Старый гнев всколыхнулся во мне: не так ли все было, когда солдаты под началом Гая, брата Фиц-Алдельма, сожгли мою родовую твердыню в Кайрлинне? Я не позволил гневу разгореться. Ирландия далеко, за полмира отсюда, а Иерусалим еще только предстоит взять.

— Хороший день, Руфус, — произнес Ричард, кладя локти на парапет. — Мессина моя.

— Как и полагается, сир, — сказал я. Король мог быть доволен: не он начал эту битву, зато он ее закончил. И при этом не допустил большой резни.

— Посмотри.

Ричард дернул подбородком.

Невдалеке от ворот я разглядел наблюдавших за нами двух солдат с лилиями на щитах.

— Французы, — сказал я.

— Разнюхивают по велению Филиппа, — отозвался Ричард. На его губах появилась хищная усмешка. — Любопытно, как ему понравится то, что я тут устроил?

Прошел час. Помывшись и переодевшись, мы собрались в нашем излюбленном месте — во дворе дома де Муэка. Рыцари хвастались друг перед другом синяками и порезами, полученным в дневной схватке. Ричард расчесывал бороду перед серебряным зеркалом. Вино лилось рекой. Слышались смех и шутки, в которых, к моей досаде, частенько упоминалось про ночные горшки. Все полагали, что наши с де Бетюном хауберки никогда уже не будут пахнуть по-прежнему.

Рис уже взялся за дело, отчищая доспех в бочке с водой и песком. Он злился на меня, и небеспричинно. С полдюжины серебряных пенни изменят его настроение к лучшему, думал я, одновременно надеясь, что старания парня увенчаются успехом.

В парадную дверь постучали, громко и настойчиво.

Мы посмотрели на короля, запретившего пускать кого-либо без его разрешения. Узнав, что это гонец Филиппа, он распорядился отослать его прочь.

Я с тревогой посмотрел на де Бетюна, в чьих глазах отразилось то же чувство. Филипп никому из нас не нравился, но он был союзником. Разжигание ссоры не принесло бы добра никому и не помогло бы достичь главной цели — взять Иерусалим.

Но Ричарду мы ничего не сказали. Он все еще пребывал в воинственном настроении.

Прошло немного времени, и в дверь постучали снова.

Прибежал караульный.

— Обязан доложить, государь, что снаружи стоит этот самый Гуго, герцог Бургундский, — сообщил он. — Говорит, что не уйдет, пока не поговорит с вами.

Король по-заговорщицки улыбнулся мне: «Ну, что я тебе говорил?»

— Впустите его, — сказал он.

Гуго был хорошо знаком всем нам, в особенности Ричарду. Склонный вторгаться в Аквитанию при любой возможности, герцог в прежние времена водил дружбу с Молодым Королем и докучливым Раймундом Тулузским.

Круглолицый и дородный Гуго, отдуваясь, шел по коридору. Когда жандарм объявил о прибытии герцога, тот протиснулся мимо него, направившись к Ричарду.

— Сир.

Он согнул колено, но пола не коснулся.

— Поздновато для частных визитов, герцог Гуго, — заметил Ричард.

— Ну, первый посланец ведь не смог вручить письмо, сир.

— Как я уже сказал, поздновато для подобных вещей, — ответил король, не поведя бровью. — Что-то стряслось?

— Я прибыл от короля Филиппа, сир.

— Вот как? — Ричард изобразил удивление. — Настолько важное дело, что оно не терпит до нашей завтрашней встречи?

Лицо Гуго, и без того красное, побагровело.

— Ва… ваши флаги, сир, — выпалил герцог. — Они реют над главными воротами, а вот знамен моего господина нигде не видно.

Ричард недоумевающе посмотрел на него:

— На предыдущем совещании Филипп наотрез отказался участвовать в происходящем. Ни один из его воинов не помогал в подавлении беспорядков. Если честно, ходят даже слухи, что сегодня его люди препятствовали входу моих кораблей в гавань.

— Это все неправда, сир.

— У меня нет ни времени, ни желания разбираться. Я не вижу также причины, по которой знамена Филиппа должны висеть на стенах.

— Но он ведь ваш сюзерен, сир, в глазах Божьих и человеческих.

Гуго напомнил о вассальной клятве, принесенной Филиппу Ричардом за континентальные владения: Нормандию, Бретань, Аквитанию и прочее. Подчинение чисто наружное, — по сути, Ричард был куда могущественнее французского короля.

— Так и есть, я люблю его и почитаю.

Голос Ричарда звучал искренне, но все присутствующие знали, что он лжет.

— Если вы признаете верховенство короля, сир, его знамена должны сменить ваши на стенах.

— Он отказался принимать участие в сражении. Не предоставил ломбардцам защиты, хотя те умоляли о ней. И сейчас заявляет права на победу?

— Король Филипп хочет, чтобы его требования были немедленно удовлетворены, — ровным тоном произнес Гуго.

— Само предположение об этом бредово. — Ответ Ричарда прозвучал резко. — Мессина моя. Моя, ты слышишь?

Гуго струсил под гневным напором Ричарда, но признавать поражение не спешил.

— В Везле, сир, вы с Филиппом поклялись делить всю добычу поровну.

— Ту, которую мы захватим совместно.

— Любую, сир.

— С таким же успехом можешь пойти и стукнуться башкой о ту стену. — Ричард указал пальцем. — Мои флаги останутся на месте. Там, где висят по праву. А теперь, если тебе нечего больше сказать…

Расстроенный, но бессильный, Гуго пробормотал слова прощания и отправился восвояси.

— Эх, хотел бы я хоть вполглаза поглядеть на Филиппа, когда он это услышит, — сказал Ричард, не потрудившись понизить голос.

Я любил и почитал короля, но он бывал подвержен приступам губительной гордыни, как в этом случае. Я понял, что де Бетюн разделяет мое мнение, и, посмотрев на каменное лицо Шовиньи, заподозрил в этом и его. Эти двое, впрочем, искусно скрывали свои переживания. А вот чтобы прочитать мои, Ричарду хватило одного взгляда. Он поманил меня пальцем.

— Сир?

Я побрел скрепя сердце по мозаичному полу.

— Ты полагаешь, я поступаю безрассудно?

В тоне его безошибочно угадывалась воинственность.

Я выругался про себя. Ну почему по мне всегда видно, что я думаю? Убедительного ответа найти не удавалось.

— Это не так, сир.

Он фыркнул:

— Когда герцог Гуго уходил, вид у тебя был прямо-таки несчастный.

— Он проявил неуважение к вам, сир, — сказал я, стараясь уклониться от сути разговора. — Мне это не понравилось.

— Ты меня совсем за олуха держишь? Выкладывай все как на духу.

— Король Филипп ошибается, сир.

— Верно. Сюзерен или нет, он не вправе требовать, чтобы его стяги повесили вместо моих.

— Не вправе, сир, — согласился я.

— Но что? — с вызовом спросил Ричард.

— Филипп ведь ваш союзник, сир.

Мой намек был прозрачен.

— Божьи ноги!

Все еще в запале, король разразился гневной тирадой в адрес французского монарха. Отказ помочь в подавлении беспорядков. Многочисленные козни против Ричарда. Как пить дать, здесь, в Сицилии, он замышляет недоброе вместе с Танкредом. Филипп — подлец и обманщик, заявил король, и заключит сделку с самим дьяволом, если она покажется ему выгодной.

— Все, что вы говорите, сир, — чистая правда, но…

На этом я остановился, давая понять, что Филипп и Ричард поклялись не разрывать союза.

— Мошенник не имеет права ни на какую часть богатств Мессины!

Король выдал еще одну речь, но уже не такую долгую. Гнев его, как обычно, быстро прошел, на чем и строился мой расчет.

С минарета на близлежащей мечети раздался призыв муэдзина к молитве: «Хаййа ‘аля с-салях! Аллаху акбар! Ля иляха илля Ллах!»[12]

Ричарда сделался задумчивым.

— Люди в Утремере, внимающие этому призыву, — вот истинные наши враги.

— Именно так, сир, — сказал я, приободрившись. — И чтобы победить их, нам потребуются все силы.

Король весело хохотнул.

Я посмотрел на него.

— Мы скорее побьем Саладина, если бок о бок со мной будет сражаться Филипп, — объявил государь.

Наконец-то он приходит в себя, с облегчением подумал я. И верно, вскоре его гнев улегся, сменившись более благодушным настроением.

— Я злился на Филиппа и до сих пор злюсь, но это не причина обращаться с ним как с мерзавцем, — сказал Ричард. — У него есть-таки право требовать половину всей добычи, взятой нами в Мессине у этой мартышки Танкреда. Так и скажу ему поутру. Вот только сомневаюсь, что Филипп этим удовольствуется: он слишком горд и капризен. Внешние приличия для него — все.

— Он будет по-прежнему возмущаться тем, что его штандарты не висят над главными воротами, сир, — согласился я. — Если есть способ потрафить его тщеславию, не доставив радости при виде того, что его знамена стоят рядом с вашими…

После минутного раздумья в глазах Ричарда появился радостный блеск.

— Я пошлю гонца к тамплиерам и госпитальерам. Пока соглашение с Танкредом не достигнуто, управлять Мессиной станут они. И только их знамена будут висеть на стенах. Филипп ничего не сможет возразить.

На утренней встрече Филипп согласился с предложением Ричарда, хотя и вел себя довольно надменно. Тем не менее короли пришли к соглашению и обменялись поцелуем мира. Воинствующие ордены были только рады взять город на свое попечение.

— Их привлекает любая возможность разжиться деньгами, — сказал мне Ричард. — Утремер выкачивает из них силы, постоянно и безжалостно. Тамошнее франкское население год от года сокращается, поэтому тамплиерам и госпитальерам приходится все больше заниматься обороной королевства.

— Их силы составляют значительную часть войска, сир, не так ли? — Король кивнул, и я продолжил: — Станет ли Гарнье Наблусский подчиняться вашим приказам на поле боя, сир?

Насчет де Сабля я был уверен, поскольку он стал великим магистром благодаря влиянию Ричарда и его щедрым пожертвованиям ордену. Гарнье Наблусский, однако, находился в совсем ином положении и не был сопливым юнцом, которого легко повести за собой.

Ричард улыбнулся:

— Думаю, станет.

— Это вы приказали, чтобы их штандарты развевались на стенах, сир, — сказал я с усмешкой. — Так что они окажутся у вас в долгу.

— Ты читаешь мои мысли, Руфус, — ответил он с хитринкой.

Я посмотрел украдкой на французского короля. Да, он принял условия, но я прозревал тлевшее в нем недовольство. Вряд ли новые предложения Ричарда порадовали бы его. Прежде всего самые уважаемые семьи Мессины должны были послать заложников — ручательство их хорошего поведения. Заложникам предстояло находиться в нашем лагере. Во-вторых, на господствующем над городом холме возводилась башня — наблюдательный пост для наших солдат. Ничто не могло свидетельствовать нагляднее о превосходстве Ричарда. Я убеждал себя, что полученные богатства удовлетворят Филиппа и он не станет придираться к таким мелочам, но беспокойство не проходило.

На словах он был нашим союзником, но вел себя, скорее, как враг.

На следующий день, шестого октября, поступил ответ Танкреда на требования Ричарда. Обрадованный король даже не попытался сообщить о содержании письма Филиппу, как и кому-либо из нас. Вместо этого он отправился в Баньяру, прихватив несколько человек и лошадей. Я был среди сопровождающих, так же как Рис и Филип.

Фиц-Алдельм, к счастью, не попал в их число. Порез на его щеке загноился, и ему пришлось, по настоянию лекаря, остаться в постели. Как ни печально, недуг не был опасен для жизни. Его терьер по кличке Пти — Крошка — не отходил от кровати ни днем ни ночью, и я счел трогательной эту черту в собаке при всей ненависти к ее хозяину. Догадка Филипа оказалась верной: песик был славным, хотя беспрестанно тявкал при всяком удобном случае.

Пока мы топали по мостовой, проходя под аркой ворот и направляясь в монастырь Баньяры, предвкушение скорой встречи с Джоанной становилось все острее. Рис, Филип и прочие оруженосцы остались присматривать за конями, а де Шовиньи, де Бетюн и я последовали за Ричардом в аббатские покои — самые роскошные комнаты во всем дворце.

Кивнув в ответ на приветствие изумленных жандармов, стоявших у двери, король приказал им оставаться на месте.

— Хочу удивить сестру, — с усмешкой сказал он мне.

— Она будет рада, сир.

Я надеялся, что Джоанна обрадуется и мне тоже.

Мы прокрались незамеченными — скрип половиц скрывали негромкие звуки музыки, доносившейся из покоев. Двое слуг, ожидавших у входа, вытаращились на Ричарда и опустились на колено, а тот приложил палец к губам.

— Ждите здесь, — шепнул он нам.

Джоанна с придворными дамами находилась в дальнем конце комнаты. Некоторые женщины занимали оконные сиденья, другие расположились рядом с арфистом. Большинство их занимались рукоделием, две играли в шахматы. Не заметив приближения Ричарда, пока тот почти не коснулся ее, Джоанна вскочила с радостным криком. Позабытое шитье упало на устланный сеном пол.

— Ричард!

Ее руки обвили брата.

— Ах, как славно видеть тебя, малышка! — сказал он, заключая сестру в объятья.

— Ты не предупредил, что приедешь. — Джоанна отступила на шаг, на лице ее отразилась тревога. — Видно, привез дурные вести. Мы видели вчера дым: горела Мессина? Сколько людей погибло?

— Не беспокойся, — нежно промолвил Ричард. — У меня прекрасные новости.

Ее чело прояснилось.

— Ты приехал один? — Заметив нас, она укорила брата: — Неужто ты так низко ценишь своих рыцарей, что оставляешь их на пороге, словно незваных гостей?

Ричард махнул рукой, и мы направились через комнату, чтобы поприветствовать королеву. Она была настоящим дивом: златовласая, в нежно-голубом платье и мягких кожаных туфлях. Двое из нас преклонили колено.

— Поднимайтесь, поднимайтесь! — воскликнула Джоанна и тепло добавила: — Вы, должно быть, страдаете от жажды после путешествия.

Ричард недоуменно вскинул бровь:

— Да от Мессины тут рукой подать.

— Тем более непростительно, что ты приезжаешь так редко!

И она ткнула его под ребра весьма неподобающим для дамы жестом.

— Я был занят, малышка, — смутившись, ответил Ричард.

Нам редко доводилось видеть короля таким, и мы с де Бетюном обменялись удивленными взглядами. Игривый настрой Джоанны только усиливал ее привлекательность.

Принесли сладкое вино и пирожные. Мы налегли на угощение, а вот Ричард есть не стал, продолжая выкладывать вести. Джоанна перебила его:

— Сначала расскажи, что произошло в Мессине.

Она как завороженная слушала, пока брат рассказывал о взятии города. Свое участие Ричард, по обычаю, преуменьшал, зато не преминул упомянуть о том, как я избавил его от попадания арбалетной стрелы.

— Разве нужно было так рисковать? — спросила Джоанна.

Ричард пожал плечами, а она укоризненно поцокала языком. Ее голубые глаза, такие же яркие, как у него, обратились на меня.

— Похоже, мне следует поблагодарить тебя, сэр Руфус, за то, что у меня до сих пор есть брат.

Господи Иисусе, какой желанной она была! Кровь прилила к моим щекам.

— В скором времени после того король сделал то же самое для меня, мадам.

— Позже ты обязательно расскажешь мне об этом.

Ослепительная улыбка.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди.

— Почту за честь, мадам.

Ричард закончил рассказ, с восторгом сообщив, что возвышающаяся над Мессиной башня получила название Матегрифон — «Убийца греков».

— Нельзя так называть ее, брат! — возразила Джоанна. — Не все люди на Сицилии мятежники, не все злодеи. В большинстве своем это добрый народ, Я прожила тут много лет, не забывай.

— Помню, малышка. Однако недовольные причинили много зла моим воинам. Нужно донести до них послание, а башня отлично подходит для этой цели. У меня нет желания и впредь убивать грифонов, разве что при нужде. Но если они снова взбунтуются, Богом клянусь, я захвачу весь остров.

Ричард еще некоторое время уверял, что мир восстановлен, и наконец Джоанна удовлетворилась этим.

— А теперь расскажи, что так взволновало тебя, — сказала она с улыбкой, от которой на щеках появились ямочки.

Ричард рассмеялся, я же, оторвавшись от созерцания королевы, снова встретился взглядом с де Бетюном. Было странно и забавно видеть короля, покорно подчиняющегося приказам.

— Я заключил мир с Танкредом, — сообщил Ричард.

— Если у маленькой собачки есть хоть немного мозгов, она не станет отбивать кость у собаки побольше.

Губы короля дрогнули.

— Это еще не все. Освободив тебя, Танкред не вернул твою вдовью долю.

— Он скуп.

— Не сомневаюсь. Но после событий в Мессине ему пришлось переосмыслить свое положение. Двадцать тысяч унций золота тебя устроят?

— Двадцать тысяч? — Джоанна всплеснула руками. — Ах, какой счастливый день! Ты славно потрудился, брат.

— Он заплатит условленную сумму в течение двух недель, но это еще не все, — продолжил Ричард, наслаждаясь. — Я вытряс из него еще двадцать тысяч.

— Речь, часом, не о наследстве, завещанном Вильгельмом нашему господину отцу?

— О нем самом. Я подумал, что мне сподручнее получить монеты вместо золотого стола и шелкового шатра на двести человек.

Озадаченный, я посмотрел на де Бетюна. Он тихонько пояснил: покойный супруг Джоанны Вильгельм давно собирался поднести Генриху, отцу Ричарда, щедрый дар, чтобы Генрих помог с освобождением Иерусалима.

— Танкред не утверждал, что завещание лишается силы, поскольку папа умер прежде Вильгельма? — спросила Джоанна.

— Утверждал.

— И все же ты заставил признать его.

— Ничего подобного. Просто сказал, что, если Танкред желает оставаться королем Сицилии, ему придется заплатить.

По губам Ричарда пробежала хищная улыбка.

Комнату заполнил звонкий женский смех.

— Ну, брат, это трудно назвать выбором.

— Я подсластил снадобье, предложив стать его союзником. Хочешь не хочешь, нам предстоит зимовать на Сицилии — едва ли Беренгария успеет приехать до Нового года. И если мы будем заодно с Танкредом, жить станет гораздо проще. Если бы я его оттолкнул, он бы проторил дорожку Филиппу. Они и так вели тайные переговоры, если верить моим лазутчикам. Но теперь этому конец.

— Танкред дает тебе золото. А что получает взамен?

— Одна из его дочерей, когда войдет в возраст, выйдет замуж за моего наследника.

— Но Джон уже женат.

— Я не о нем.

— А о ком? — спросила она недоуменно.

— Ах, малышка! Я же совсем позабыл, как далеко занесло тебя от дома. Джону нельзя доверять.

— Мне он запомнился милым пухлощеким мальчиком, — промолвила Джоанна, нахмурившись.

Я попытался скрыть усмешку, а Ричард фыркнул:

— Может, так и было давным-давно, но с тех пор этот щенок сильно изменился. По этой причине и по многим другим мой наследник — не он, а Артур Бретонский.

— Сын нашего брата Джеффри? — Дождавшись кивка, Джоанна продолжила: — Ему ведь года два или три от роду?

— Три.

— Дитя. Джона твое решение явно не обрадовало, ведь он — взрослый мужчина.

— Он получил до моего отъезда щедрое возмещение. Я пожаловал ему четыре графства и еще много чего. Но хватит про Джона.

Она кивнула:

— Вполне понятно, что выиграет Танкред благодаря брачному союзу. Имея твою защиту, он может не бояться семейства Гогенштауфенов и их намерений захватить остров. А что этот союз принесет тебе?

— Помимо двадцати тысяч унций золота?

Джоанна скроила гримаску.

— Не забывай, что германского императора твои действия совсем не порадуют. Как ни крути, Констанция — законная наследница трона.

Как ни странно, сама Джоанна не имела прав на престол Сицилии.

— Меня мало заботит, что думает Барбаросса. Полагаю, что и ему до меня дела нет. Если между нами возникнут разногласия, мы разрешим их в Утремере.

Фридрих уже находился на пути в Святую землю.

— Тем не менее дочь Танкреда не чета твоему наследнику, Ричард.

— Такие брачные союзы нечасто доводятся до конца, а Артуру всего только три года. А вот я скоро женюсь. Даст Бог, не пройдет и года, как у меня появится собственный сын.

— Очень жду этого дня.

Вопреки сказанному, лицо Джоанны омрачилось. Ричард коснулся ее руки:

— Тебе, должно быть, хочется иметь детей.

Она кивнула:

— Мы с Вильгельмом жили счастливо. Как жаль, что у меня не осталось на память о нем сына или дочери.

— Воистину это жестоко. Но для тебя не все еще потеряно.

— Только не выдавай меня замуж прямо сейчас! — Впервые за ее внешней уверенностью проступила хрупкость. — Ричард, мы не виделись четырнадцать лет, и я не вынесу, если вскоре нам снова придется расстаться.

— Не переживай, малышка! — обнадежил ее король. — Беренгария поедет со мной. Но мне придется часто оставлять ее ради войны с сарацинами. Мне пришло в голову, что вы с ней могли бы неплохо проводить время. Если ты не против, конечно.

— О большем я и не прошу.

На глазах Джоанны выступили слезы счастья.

— Ну вот и договорились, — удовлетворенно произнес Ричард.

Государь не заметил моей радости, в отличие от де Бетюна.

— Поосторожнее, Руфус, — шепнул мне рыцарь на ухо. — Она ведь сестра нашего короля.

Я изумленно посмотрел на него:

— Неужели по мне все видно?

— Король не замечает, он занят Джоанной. Как бы он ни любил тебя, ему может не понравиться, что ты питаешь чувства к его сестре.

Я кивнул и попытался придать лицу настолько невозмутимое выражение, насколько смог. Увы, мое намерение не замечать Джоанну долго не продержалось. Вскоре Ричарда отвлекло срочное послание из Мессины. Извинившись перед сестрой, он уединился с де Бетюном в боковой комнате. Оставшись почти наедине с Джоанной — придворные дамы, вот незадача, держались поблизости, — я был охвачен радостным возбуждением, но совершенно не знал, о чем говорить.

Она облегчила мою ношу, попросив рассказать еще раз о штурме башни. Мы вышли в сад, взгляды дам упирались нам в спины. Одна предложила прогуляться с нами, но Джоанна отмахнулась. Я воспарил, почти напрочь позабыв о предупреждении де Бетюна. Галерея с колоннами тянулась вдоль всех четырех стен сада, украшенного цветочными грядками и фруктовыми деревьями. В середине его располагался колодец.

Для начала я упомянул о том, что Ричард заприметил башню еще до того, как в ней появилась нужда.

— Он с детства был искусен в ведении боя, — сказала Джоанна.

Не желая показаться хвастуном, я пропустил те первые минуты, когда мы входили в башню. Улыбнувшись, она остановила меня и велела поведать все целиком, а не только часть. Слегка смущенный, я повиновался.

— Ты спас ему жизнь.

— Я бы так не сказал, мадам. Я помешал королю попасть под вылетевшую арбалетную стрелу.

— Не пытайся меня обмануть! С такого расстояния она вполне могла бы сразить Ричарда наповал.

Я признал ее правоту, и она укорила меня, но ласково, потом велела продолжать.

Рассказ о том, как король стоял надо мной, пока я вылезал из люка, рассмешил ее. Как и наше с де Бетюном приключение, когда мы вывалялись в дерьме и моче — этих слов я, понятное дело, не стал употреблять.

— Вы настоящие братья по оружию, — сказала она, когда я закончил. — Ты, король и остальные рыцари двора.

— Так и есть, мадам, — с чувством подхватил я. Но про себя добавил: «Кроме Фиц-Алдельма и де Гюнесса».

— Как давно служишь ты моему брату?

— Одиннадцать лет, мадам.

— Долгий срок. Можно спросить, сколько тебе лет?

— Тридцать, мадам. В августе исполнилось. — Я помялся, потом отважился: — А вам?

— Двадцать четыре. — Она искоса посмотрела на меня. — Ты женат, сэр Руфус?

— Нет, госпожа. Пока еще не встретил подходящую даму.

— А как ты поймешь, что эта встреча произошла?

Взгляд ее был вызывающим, но при этом игривым.

Я с трудом выдержал его. Она была так близко, только руку протяни, и мы вели речь о любви и желании.

— По правде говоря, госпожа, я и сам не знаю.

— Нерешительность — верный путь к поражению, когда дело касается женщин, — со смехом промолвила Джоанна.

— Может быть, госпожа, но так безопаснее.

Я вообразил свое унижение, если я попробую взять ее за руку и получу отказ.

— На поле боя тебе приходится идти на риск, сэр Руфус.

— Разумеется, госпожа. — Я в замешательстве посмотрел на нее. — На войне иначе не бывает.

— В любви то же самое.

Мне показалось, будто щеки у нее слегка порозовели.

Нашу беседу прервал Ричард, разобравшийся со своим делом. Он громогласно обвинил меня в похищении сестры. То была шутка, конечно, но я обрадовался тому, что король не пригляделся ко мне пристальнее. Совет де Бетюна крутился в моей голове, но я отмахивался от него. Я мог думать только о Джоанне и о том, когда случится наша следующая встреча.

Глава 8

Мессина, декабрь 1190 года

Кольчуга звякнула на мне, когда я затопал ногами, стараясь разогнать кровь. Стояло раннее утро, и в вымощенном камнем коридоре дома де Муэка было зябко.

— Пальцы онемели? — шепнул с противоположной стороны входа в часовню де Бетюн. — Мои как каменные.

— Король, наверное, совсем окоченел, — отозвался я.

— Возможно. Зато он ближе к Богу.

Наши взгляды обратились на дверь. За ней, распростершись перед алтарем, нагой, как в день появления на свет, лежал Ричард. Он пришел недавно, чтобы понести епитимью за свои грехи. Мы стояли на страже, не пуская никого, кроме церковников.

Де Бетюн только что рассказал мне, как подобным же образом приносил раскаяние брат Ричарда, Молодой Король, много лет назад. Это был крайний способ испросить прощения, который казался мне не слишком подобающим для монарха. Но я напомнил себе, что нельзя было и представить, в какой разгул пустится король после взятия Мессины. Ричард всегда любил вино и, когда взгляд его западал на какую-нибудь из них, женщин. Однако в те дни дело обстояло хуже, чем когда-либо. Ночь за ночью он напивался до бесчувствия. Ему приглянулась одна красивая служанка, наполовину сарацинка, и он проводил с ней ночи напролет в своей опочивальне.

Но прошлым вечером все резко изменилось. Заявив, что хочет проветрить голову, король приказал мне сопровождать его во время верховой прогулки. Обрадованный хоть какому-то возвращению к прежней жизни и — кто знает? — возможности уговорить короля навестить Джоанну, с которой мы не виделись вот уже несколько недель, я велел Рису и Филипу седлать коней.

Когда мы выехали на улицу, сарацинку как раз выпроваживали из парадной двери. Лицо ее было залито слезами; заметив Ричарда, она окликнула его.

Помрачнев, он позволил ей подойти. Даже опечаленная, девушка была ослепительно хороша. Они обменялись парой слов, служанка протянула руку, которую он неловко погладил, потом сбивчиво попрощался и тронул коня. Пробежав несколько шагов вслед за ним, она остановилась. Слезы снова потекли по ее щекам.

— Едем, Руфус.

В голосе Ричарда звучали властные нотки.

Я повиновался. Мы скакали бок о бок, грифоны спешили убраться с нашего пути.

Король не произносил ни слова.

Отрешившись от воспоминаний, я бросил взгляд на де Бетюна.

— Как думаешь, почему он избавился от той полукровки-сарацинки? — спросил я. — Из-за того, что женится?

— Предполагаю, что так.

— Но ведь для королей естественно иметь наложниц, даже будучи женатыми.

— Ричард не из таких, Руфус. Помни о том, как он относится к жизни, правлению, политике и войне. Он посвящает себя делу целиком и всегда норовит стать первым, лучшим. — Понизив голос, де Бетюн добавил: — Перепахивать девку из прислуги — не тот поступок, который доброму христианину, а тем более королю, подобает совершать.

— Но нам, рыцарям его двора, на это наплевать, — с жаром прошептал я. — Готов побиться об заклад на сто серебряных пенни, что и его воинам, если они прознают, тоже будет все равно.

— И все-таки… Вчера Ричард заглянул в зеркало своей души, и отражение ему не понравилось.

Так и есть, подумал я, припомнив, как накануне король встретился с одной грифонкой. Высмотрев Ричарда, когда мы проезжали мимо главных городских ворот, женщина с плачем и стонами припала к его ногам, лепеча что-то на скверном французском. Государь не прогнал ее, а выслушал. Сообща мы выяснили, что ее единственный сын тяжко болен.

— Мы поехали навестить его, — рассказал я де Бетюну. — Бедолага лежал в ее доме: голова забинтована, глаза открыты, но ничего не видят. Скорее мертвец, чем парень, но еще живой. Появилась соседка, которая лучше говорит по-французски. Она объяснила, что мальчишка, ему всего тринадцать, оказался в толпе при нашем нападении на город и кто-то из солдат ударил его палицей по голове. Мать нашла его, полумертвого, и перенесла в дом. Там он с той поры и лежал, ничего не видя и не слыша, затерявшись между жизнью и смертью.

— Господь милосердный, — пробормотал де Бетюн, на лице которого проступил ужас. — И что король?

— Он был сокрушен. Просил у женщины прощения за то, что невинное дитя так тяжело пострадало, и обещал прислать своего лекаря, дабы тот сделал все возможное. Вернувшись, он дал лекарю кошелек с золотом для них, но все богатства христианского мира не способны исцелить парня. И король наверняка это понимает.

— Ну конечно понимает. Как и то, что этот парень — не единственный, кто безвинно пострадал во время сражения.

— Теперь я понимаю, почему он здесь.

Мне тоже следует быть там, подумал я, чувствуя, как мою душу раздирает черная вина. Ричард согрешил, прелюбодействуя вне брачного ложа, но не он отдавал солдату приказ проломить голову тому мальчишке. А вот я убил Генри ради собственной выгоды. Это отягчает мою вину.

С другого конца коридора донесся топот мягких туфель.

— Епископы идут, — прошипел де Бетюн.

Мы выпрямились и стали смотреть прямо перед собой, как подобает часовым.

Прибыли все: Вальтер Руанский, Жерар из Окса, Жан из Эвре и с полдюжины других. Высокопоставленные священнослужители пришли засвидетельствовать королевское раскаяние. С ними был несколько жеманный, но приятный клирик по имени Амбруаз. Он состоял писцом при Жераре и постоянно строчил что-нибудь на пергаменте.

Я широко открыл дверь, и они вошли. Прикрывая створку, я глянул на короля, распростертого ниц перед алтарем. Мне стыдно было видеть его таким, и я отвел глаза.

Время шло. До меня доносились молитвенное пение, голос Ричарда, ответные речения епископов. Слов я разобрать не мог и радовался этому. Что бы ни сказал король, оно останется между ним и Богом. Церковники — всего лишь повозка, доставляющая нас к божественному. Помощь в возвращении на праведный путь.

Совесть не давала мне покоя. Мне тоже следовало быть там, лежать нагим на полу и молить о прощении. Снова и снова видел я перед собой испуганное лицо Генри, слышал просьбу смилостивиться. Но ничто не остановило мой нож, полоснувший его по горлу. Я почти явственно ощущал на коже его горячую кровь, хорошо слышал глухой стук, с каким тело упало на пол.

Будто в полусне, я наблюдал за тем, как де Бетюн открывает дверь и епископы выходят один за другим. Я заморгал и вернулся в коридор. Появился король; он шел рядом с архиепископом Жераром и вел с ним беседу. Ричард держался уверенно, оживленно двигал руками — он снова стал самим собой. Я порадовался за него.

— Все хорошо, сэр Руфус?

Голос архиепископа Вальтера прозвучал почти у самого моего уха.

Я подпрыгнул. Вальтер смотрел на меня добрыми глазами.

— Ну… ну да, ваше преосвященство, — промямлил я, разволновавшись.

— Ты бледен как саван. — Взгляд его впился в меня. Понизив голос, он продолжил: — Возможно, что-то гнетет твою совесть?

Обезоруженный его проницательностью, я кивнул.

— Когда ты в последний раз исповедовался?

Мне не хватило духу соврать.

— Полтора года назад, ваше преосвященство. А может, и больше.

Тихий вздох.

— Войди в часовню, если ты не против.

Отказать архиепископу было не проще, чем самому королю. Короткий путь к алтарю показался мне тягостным, как дорога на эшафот. Во рту пересохло, сердце стучало.

Вальтер повернулся ко мне:

— На колени.

Я повиновался и склонил голову.

— Благословите меня, отче, ибо я согрешил, — прошептал я. Слова полились сами. — Много месяцев минуло с последней моей исповеди.

— В каких грехах ты хочешь исповедаться, сын мой?

Я стоял на краю пропасти, но даже в этот миг не решался сознаться в своем преступлении.

Вальтер был хитер. Он ничего не говорил; безмолвие становилось гнетущим.

— Я лгал.

Далее я перечислил несколько простительных грехов, как делают юноши.

— Есть что-нибудь еще? — спросил прелат, когда я закончил.

Я замялся.

— Ваше преосвященство, никто не узнает о том, что я вам расскажу?

— Только Господь.

Гнет вины стал непосильным.

— Я убил человека, — прошептал я.

— Убил? — Вальтер не мог скрыть потрясения. — В бою?

— Умышленно.

Мне хотелось все объяснить, но язык прилип к нёбу. Да и дело было не в причинах моих неправедных поступков, но в самом деянии.

— И ты раскаиваешься в этом смертном грехе?

Понимая, что заминка будет истолкована как неискренность, и не желая долее истязать свою совесть, я ответил твердо:

— Всем сердцем раскаиваюсь.

Тишина. Он не верит мне, подумал я в ужасе.

Казалось, прошла вечность. Наконец Вальтер заговорил:

— Епитимья будет такой. Раз в год, до самой смерти, ты будешь заказывать мессу за помин души покойника. А также продолжишь быть храбрым воином на службе Кресту. Ты не пожалеешь никаких сил, не отступишь ни перед чем, даже ценой собственной жизни.

— Клянусь все исполнить, — сказал я совершенно искренне.

Вальтер выглядел удовлетворенным.

— Dominus noster Jesus Christus te absolvat, — произнес он нараспев, потом еще что-то. И вот пришел черед знакомой фразы: — Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen[13].

— Аминь.

Я понял только последние слова: «…отпускаю грехи твои во имя Отца, Сына и Святого Духа», но они бальзамом пролились на мою истерзанную душу. Я осел, плечи мои опустились. На глазах выступили слезы облегчения.

— Встань, сын мой, — сказал Вальтер.

Я поднялся, нетвердо держась на ногах.

Архиепископ улыбнулся мне тонкими губами:

— Ты прощен, сын мой, но Господь взирает на тебя.

— Ваше преосвященство… — начал я и замер в нерешительности.

— Он многого ожидает от тебя в Святой земле. Он желает, чтобы ты был там, где больше всего врагов, где опасность ближе всего.

— Да, ваше преосвященство.

Это можно исполнить, решил я. Война и битва — то, что мне знакомо. Через них я получу избавление от Господа. А если на этом пути меня ждет смерть, быть по сему.

Радужное видение будущего омрачала неприятная мысль. Как бы я ни пытался доказывать себе противоположное, я не раскаялся полностью. Оставить Генри в живых означало, что мое место при дворе и дружба с королем будут подвергаться постоянной угрозе. На эти жертвы я не готов был пойти тогда, да и теперь, в минуту исповеди.

Я сожалел о смерти Генри. Я исповедался, говорил я себе, и получил отпущение. Я понесу свою епитимью в Утремере, заплатив кровью. Этого хватит сполна.

Такими были мои надежды.

Прошло два месяца. Год от Рождества Господа нашего 1190-й сменился годом 1191-м. Бремя вины не ушло, но уменьшилось. Днем снова стало можно жить, а ночью — спать. Совесть время от времени колола меня, но когда такое случалось, я говорил себе, что смою свои грехи сарацинской кровью. Я вознесу молитву у Гроба Господня в Иерусалиме, святейшем месте земли, и получу прощение.

Положение в Англии оставалось шатким. В декабре Ричард известил Лоншана, что наследником будет Артур. В ответ брат Джон, нарушив данную им клятву, пересек Узкое море. Лоншан дрогнул под напором принца и не попытался выдворить Джона обратно в Нормандию. Хитрый как лис Джон, пользуясь молчанием Лоншана, распускал слухи об отмене приказа, запрещавшего ему появляться в Англии. Как гневно заметил Ричард, его брат, скорее всего, обхаживал каждого сеньора или прелата, готового внимать его сладкоголосым речам. Не в силах вернуться сам, король собирался отправить в Англию архиепископа Руанского Вальтера, сделав его юстициаром. Как предполагалось, он получит больше полномочий, чем Лоншан, и при необходимости даже сможет отстранить его.

— Больше я ничего предпринять не могу, — с досадой бросил мне Ричард.

Утром на Сретение, второго февраля, я пересекал двор дома де Муэка, поглядывая на небо — ослепительно-голубое, как всегда в тех краях. Было довольно тепло, и я обходился без плаща. В это время года тут был совсем другой мир по сравнению с Аквитанией или с Ирландией, если на то пошло. Мне такая погода нравилась, о чем я частенько говорил. Услышав это в первый раз, де Муэк рассмеялся и сказал, что я еще не видел лета на Сицилии. Я с ходу ответил, что к тому времени буду уже в Утремере. На это де Муэк заметил, что в тех краях еще жарче, а еще там полно сарацин, жаждущих меня убить.

Последнее можно было бы сказать и о грифонах, но, к счастью, после октябрьского мятежа воцарился мир. Тут сильно помогло установление твердых цен на два главных продукта: хлеб и вино. Приказ короля о возврате его людьми награбленных товаров и собственности тоже был принят хорошо. Спекуляции и ростовщичество подверглись запрету, а матросы и солдаты Ричарда получили строгий наказ блюсти порядок. Что до грифонов, им, хочешь не хочешь, пришлось научиться жить тихо рядом с кучей вооруженных чужеземцев.

Местные жители с нетерпением ждали, когда мы покинем их, думал я. И наши желания совпадали. Проведя на Сицилии почти полгода, я только и мечтал, как бы уехать. Остальные воины были настроены так же. На Рождество в лагере царило такое недовольство, что королю пришлось раздать щедрые подарки не только своим рыцарям, но и простым солдатам. Благодаря этому разумному шагу брожение уменьшилось, став приемлемым. При удаче такое положение должно было сохраняться до приезда Алиеноры и Беренгарии.

Покончив с завтраком, я отправился разыскивать Риса. Пришло время, подумал я, купить новый пояс для меча, который я обещал себе, а парень раз обмолвился, что знает превосходного кожевника, живущего на одной из задних улочек. Направляясь к конюшням и мастерским, где, скорее всего, находился валлиец, я услышал, как со двора меня окликает Ричард. Откуда-то сзади донеслось тявканье. Мне показалось, что это Пти, но я не обратил внимания.

Король расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину. Тут же стоял гонец, ожидая указаний. Я заметил, что Ричард сжимает в кулаке какой-то пергамент.

— Сир?

— Добрые вести, Руфус. Мать и Беренгария благополучно высадились на берег в Неаполе. Слава богу! Не позднее как через месяц они будут здесь.

— Это замечательно, сир. — Я широко улыбнулся, представляя свадебные торжества и сияющую Джоанну. Возможно, представится случай поговорить с ней. И будет повод порадоваться: с приездом женщин мы окажемся на шаг ближе к отплытию в Утремер.

— Мне нужно поговорить с Филиппом, и как можно быстрее. Он должен узнать о Беренгарии из моих уст — плохо, если меня опередят.

Французский король все еще не подозревал о грядущей свадьбе. Ричард много толковал о разрыве помолвки с его сестрой Алисой, но ничего не предпринимал: полагаю, опасался последствий.

— Если верить хотя бы половине рассказов о Танкреде, сир, с него вполне станется сообщить Филиппу.

— По счастливой случайности, — сказал Ричард, — Филипп пригласил меня прокатиться верхом сегодня вечером, в обществе немногих спутников. Мне потребуется некоторое уединение — позаботься об этом, Руфус.

— Конечно, сэр.

Часовой возвестил о приходе заготовителей провианта для войска.

— Долг зовет, — промолвил король. — Извести Филипа о поездке. Скажи, пусть оседлает гнедого ронси, не вороного.

— Сир.

Я кивнул и направился в конюшню. До выезда у меня хватит времени, решил я, чтобы навестить кожевника.

Пти продолжала лаять. Странно: обычно она не отходила далеко от Фиц-Алдельма. Мной овладело любопытство. Вынырнув из прохода между домом и конюшней, я понял, что лай доносится из сенного сарая. Также слышались голоса. Собака охотится на грызунов, подумал я, и Фиц-Алдельм с ней. Хоть бы его крыса за лодыжку тяпнула.

Я заметил слоняющегося близ конюшни Усаму, конюха, с которым водил дружбу Рис. Едва он меня заметил, как поспешил навстречу. Его лицо, всегда радостное, было омрачено тревогой.

— Усама, в чем дело?

Конюх указал на сенной сарай.

— Там Рис, сэр, с де Дрюном, — сказал он на ломаном французском. — Играли в кости.

— И тут заявился Фиц-Алдельм с собакой?

Усама закивал головой.

— Псина гналась по двору за крысой и заскочила в сарай. А он зашел следом.

Во мне шевельнулось беспокойство.

— А де Гюнесс?

Печальный кивок.

— Он тоже внутри.

Я выругался и перешел на бег. То, что Рис и де Дрюн играли в кости, было делом пустячным. Никто при дворе не обращал внимания на королевское распоряжение о запрете азартных игр, тем более что в присутствии начальника они дозволялись. Но Фиц-Алдельм и де Гюнесс могли воспользоваться обстоятельствами к своей выгоде.

Пти внутри сарая видно не было, хотя я слышал ее приглушенный лай. Она где-то за кучей сена, подумалось мне.

Фиц-Алдельм и де Гюнесс сидели ко мне спиной. Рис и де Дрюн стояли перед ними на коленях у подножья ведущей на чердак лестницы. Эти двое играли наверху в кости и попались на глаза прежде, чем успели спрятаться. По моим губам пробежала горькая усмешка. Уже не в первый раз я и Рис сталкивались с нашим врагом в сенном сарае, хотя сам враг об этом не знал.

Фиц-Алдельм сделал шаг вперед, и я с ужасом увидел, что он держит короткую плеть. Правая рука его вскинулась.

— Стой! — крикнул я.

Удара не последовало. Фиц-Алдельм повернулся. Узкий рот скривился в оскале.

— А, Руфус! А я все гадал, когда ты появишься.

— Бога ради, что это все означает?! — воскликнул я, подойдя почти вплотную. За спиной у Фиц-Алдельма я видел багровое от ярости лицо Риса. Де Дрюн хранил невозмутимое выражение человека, страдающего без вины. Руки у обоих были связаны перед собой.

— Просто я выдаю им вперед порцию положенного наказания, ничего более, — ответил злорадно Фиц-Алдельм. — Я поймал этих парней за игрой в кости. Завтра — первый день из трех, когда их будут водить голыми через строй войска. Занятное предстоит зрелище.

Не говоря ни слова, я прошел мимо него и разрезал кинжалом путы на руках Риса.

— Эти люди — мои пленники! — рявкнул Фиц-Алдельм.

Не поведя и бровью, я наклонился, чтобы освободить де Дрюна, но тот взглядом предупредил меня.

Одним движением я переложил нож в левую руку. В тот же миг де Гюнесс ухватил меня за плечо, я резко развернулся и вырвался. Воздух с силой вылетел у него из рта, когда мой правый кулак ударил ему под дых. Он рухнул, словно бык, которому мясник загнал костыль в череп. Я посмотрел поверх его распростертого тела на Фиц-Алдельма, приглашая его напасть. Рис, я знал, стоит рядом и скалится, словно пес на собачьих боях. Впервые после Везле мне было наплевать на последствия. Я вспорю ему брюхо, подумалось мне. Вспорю и оставлю ублюдка подыхать от гнойной заразы, которая неминуемо последует.

Угадав мои намерения, Фиц-Алдельм не шелохнулся.

— Король узнает об этом!

Голос его стал визгливым, как у бабы, ярость смешивалась в нем со страхом.

— И я расскажу Ричарду, — ответил я спокойно, — как мой оруженосец и преданный жандарм тихо-мирно коротали время игрой в кости с моего разрешения. Я присматривал за ними, но отлучился по нужде. А вернувшись, обнаружил, что вы с де Гюнессом избиваете обоих!

— Лжец! Мы тут уже достаточно давно, а тебя и близко не было.

— Я говорю правду, — не моргнув глазом соврал я. — И поклянусь в том перед королем.

— Это будет твое слово против слова двух препоясанных рыцарей, — процедил Фиц-Алдельм и глянул на приятеля, начавшего шевелиться. — Де Гюнесс подтвердит все сказанное мной.

— А Рис и де Дрюн — то, что скажу я. Получается трое против двоих.

Фиц-Алдельм презрительно фыркнул:

— Слово простых солдат недорого стоит по сравнению со словом знатного человека. Этих двоих накажут, так же как и тебя, за нападение на другого рыцаря.

— Еще поглядим, кому поверит Ричард.

Я надеялся, что в голосе моем звучит больше уверенности, чем я ощущал на самом деле.

— Двое на одного, — сказал Фиц-Алдельм, и на лице его светилось торжество.

— Что это я слышу? — раздался возглас. — Двое на одного?

В сарай вошел Андре де Шовиньи, двоюродный брат короля. Взгляд его скользнул по почти неподвижному де Гюнессу на полу, по де Дрюну, все еще стоявшему на коленях со связанными руками, по Рису позади меня и по мне, чей обнаженный клинок был наставлен на Фиц-Алдельма. Пти продолжал приглушенно тявкать.

— Странное зрелище, ей-богу, — сказал де Шовиньи. — Все в порядке, Руфус?

— Фиц-Алдельм обвиняет меня во лжи. Будто бы я не давал разрешения моему оруженосцу Рису и этому жандарму поиграть в кости на чердаке.

Лицо де Шовиньи приняло озадаченное выражение.

— Так я своими ушами слышал, как ты разрешил им.

Фиц-Алдельм уловил удивление в моем взгляде. Я это понял — в его глазах читалась свирепая ярость. Он посмотрел на де Шовиньи, совершенно невозмутимого, и снова на меня.

— Ну? — обратился я к Фиц-Алдельму. — Будем считать это досадное происшествие оконченным или пойдем к королю?

— Не будем больше об этом, — ответил он, медленно цедя слова, точно их приходилось тащить щипцами.

Вежливо кивнув Фиц-Алдельму и пообещав мне, что мы поговорим позже, де Шовиньи оставил нас.

— Хорошо, — сказал я и указал поверх плеча моего врага. — Ты бы лучше позаботился о Пти. Она хромает.

Терьер показался наконец из темного угла. Морда его была окровавлена, на передних лапах виднелись следы укусов, но, завидев хозяина, собака замахала хвостом. Фиц-Алдельм поднял псину на руки нежно, как ребенка, и зашептал что-то ей на ухо. Де Гюнесса он так и оставил у моих ног.

— Пти перешла от крысы дохлой к крысе живой, — пробормотал Рис.

— Держи свои мысли при себе, — предупредил я.

Губы парня беззвучно произнесли: «Однажды я его убью».

Де Дрюн заметил это.

— Я помогу тебе, — сказал он, подставляя запястье, чтобы я мог разрезать веревку.

— Нет, — твердо заявил я и перешел на шепот, чтобы де Гюнесс не услышал: — Это мое дело. Рис?

Парень неохотно посмотрел мне в глаза.

— Я понял.

— Не забывай об этом.

Наша прогулка оказалась памятной не только из-за описанного выше случая. Главным событием того дня стал, как ни странно, не отказ Ричарда от помолвки с Алисой и намерение жениться на Беренгарии, а наскоро устроенный турнир между нами и французами. Благодарить за него следовало Вильгельма де Барра, одного из знаменитейших рыцарей Франции. Этого здоровяка с мощной как бочка грудью и длинной, не по моде, бородой я находил весьма учтивым и приятным. Заприметив на дороге телегу местного крестьянина, груженную сахарным тростником, де Барр со смехом предложил воспользоваться стеблями вместо копий в поединках друг против друга.

Месяцы безделья вымотали всех, и не успели Филипп и Ричард возразить, как мы разбились на две группы — англичане и французы, — вооружились стеблями и приготовились сражаться.

Стоит заметить, что отношения между Ричардом и де Барром завязались не тогда, а раньше. Француз взял верх над королем под Шатору, в том жестоком сражении, когда я потерял своего верного коня Лиат-Маха. Кроме того, однажды он попал в плен к Ричарду и дал слово не убегать. Тем не менее, когда представилась возможность, де Барр ускакал на украденной лошади. Король затаил на него обиду, и, когда француз занял место среди своих товарищей, Ричард быстро примкнул к нам.

К нашему удивлению, король после нескольких попыток так и не смог выбить де Барра из седла и, более того, едва сам не упал с коня по вине ослабевшей подпруги. Багровый от ярости, Ричард обругал француза и велел ему убираться с ристалища, а затем решительно потребовал от Филиппа отослать де Барра во Францию.

После такой ссоры, случившейся на глазах у всех, получить от Филиппа согласие на разрыв помолвки между Ричардом и Алисой было бы почти невозможно, и об этом даже не заикались. Мы, рыцари, говорили друг другу, что, если вопрос не решится в ближайшее время, приезд Беренгарии и королевская свадьба усложнят все еще больше. Филипп не согласится плыть в Утремер с человеком, так бессовестно обошедшимся с его сестрой. А в одиночку Ричард обречен на неудачу. Как только Филипп вернется во Францию, земли в Жизоре и Вексене, а может, и другие сразу же подвергнутся нападению.

Если соглашение не будет достигнуто, вероятность того, что мы доберемся до Святой земли и тем более — возьмем Иерусалим, окажется воистину ничтожной.

Глава 9

Прошел почти месяц, а мы так и не покинули Сицилии. Джоанну я тоже почти не видел, а приезд королевы Алиеноры и Беренгарии по непонятным причинам откладывался. Король и Филипп встречались несколько раз и расставались по большей части раздраженными. Будущее нашего смелого предприятия оставалось сомнительным.

Однажды вечером в гавани разгорелась драка между шайками пизанских и генуэзских моряков и матросами с английских кораблей. По общему мнению, зачинщиками были итальянцы. Беспорядки приняли такой размах, что Ричард смог подавить их только на следующее утро, выступив с сильным отрядом рыцарской конницы. С обеих сторон погибли десятки людей — причем совершенно напрасно, как пенял король капитанам пизанских и генуэзских кораблей. Наложив на пристыженных капитанов тяжелый штраф, а также потребовав судить и повесить зачинщиков из числа моряков, Ричард отпустил итальянцев.

— Божьи ноги! — прорычал он, стукнув кулаком по столу. — Я принимал Крест не для того, чтобы с христианами сражаться!

— Мы все того же мнения, сир, — сказал я. Не было никакой радости воевать против толпы плохо вооруженных пизанцев и генуэзцев.

— Лучше было бы отплыть в Святую землю немедленно, но нужно дождаться мою мать и принцессу Беренгарию. Не знаю, какую игру ведет Танкред, задерживая их. Будь он проклят!

Он имел в виду новость, полученную незадолго до этого. Ее принес еще один Филипп — граф Фландрский. Нам доводилось встречаться с ним прежде, под Шатору, когда французский король и отец Ричарда едва не развязали войну.

По словам графа Филиппа, Алиенора и Беренгария прибыли в Неаполь, от которого рукой подать до Мессины. Чиновники Танкреда сообщили дамам, что на присланных за ними кораблях не хватает места, и они по суше отправились в Бриндизи, где и пребывают с тех пор. Не желая задерживать наше отплытие в Святую землю, Филипп поехал прямиком на Сицилию и явился сперва к Ричарду, так как отношения его с тезкой, Филиппом Французским, были весьма натянутыми.

— Что будете делать, сир? — спросил я.

— Встречусь с Танкредом и, если понадобится, сверну ему костлявую шею, чтобы выжать правду. Меня не удивит, если Филипп приложил к этому руку. Он не упустит случая половить рыбку в мутной воде. Но в подобную игру могут играть двое. Я еще способен обернуть дело с Алисой в свою пользу.

Я понятия не имел, как такое возможно. По мне, королевская помолвка должна была стать еще одной причиной, по которой французское войско никогда не отправится в Святую землю. А стало быть, еще одной причиной, по которой нельзя будет взять Иерусалим.

Седмицу спустя Ричард взял меня с собой в Катанию, город к югу от Мессины, где он встретился с Танкредом. С нашей стороны были архиепископ Вальтер, де Бетюн, де Шовиньи и Филипп, граф Фландрский. Сицилийский король оказался именно таким уродливым, каким его описывали. Низкорослый, колченогий, с лицом, словно вылепленным из глины пьяным гончаром, он тем не менее держался уверенно. Весьма любезно поприветствовав Ричарда, Танкред опустился на колено. Так же поступили его советники дель Пин и Маргаритон, выглядевшие встревоженными, и несколько епископов. Расчетливый шаг Танкреда тут же принес плоды. Ричард отвесил в ответ глубокий поклон. Изначально он шел на переговоры как на поле боя, но теперь стал вести себя спокойнее; чувства и переживания скрылись за непроницаемой личиной государственного деятеля.

Когда закончился обмен любезностями, Ричард потребовал объяснений.

— Моей матери должно быть позволено отплыть в Мессину, — сказал он. — Свита ее невелика, и кораблей, посланных мною, более чем достаточно.

О Беренгарии не упоминалось, чтобы Танкред не предупредил Филиппа о ее приезде.

— Королева Алиенора уже в почтенном возрасте, — уклончиво промолвил Танкред. — У нее должна быть воистину веская причина, чтобы приехать к тебе.

— Возраст — лишний повод пропустить ее немедленно, — резко ответил король. — Почему ты ее задерживаешь?

— Мне сообщили, что по пути она остановилась в Лоди, — сказал Танкред, словно не услышав вопроса Ричарда. — И встретилась с Генрихом Гогенштауфеном.

— По случайности. Генрих ехал в Рим, где на него должны возложить корону императора Священной Римской империи.

Генрих взошел на трон после смерти своего отца Фридриха Барбароссы, утонувшего в Малой Азии по пути в Утремер.

— Ты не упомянул о Констанции, жене Генриха, которая была с ним, — лукаво заметил Танкред.

— А она тут при чем?

Танкред удивленно фыркнул:

— Констанция — тетка Вильгельма, точнее, была ею, как тебе прекрасно известно. — Речь шла о покойном короле Вильгельме, супруге Джоанны. — Некоторые считают, что именно она и Генрих должны править Сицилией, а не я. От Рима до Неаполя не так уж далеко, а там и Мессина рядом.

— У меня нет намерения искать союза с Генрихом, — отмахнулся Ричард. — К тому же мы с тобой уже пришли к соглашению.

Танкред был упрямым, как пес, вцепившийся в кость.

— Оттого мне еще любопытнее, какой смысл твоей госпоже матери встречаться с Генрихом, — сказал он. — Мне он не друг, а вот тебе — неизвестно. Разве не собирался ты когда-то жениться на его дочери?

— Полжизни тому назад. В твоих подозрительных речах есть необычная стройность, но нет правды.

— Это ты так говоришь. Насколько мне известно, Генрих собирается выступить на юг и переправиться на Сицилию. Его войска, объединившись с твоими, в два счета свергнут меня.

— Если бы я этого хотел, то сделал бы и без чужой помощи.

Пока Ричард произносил эту угрозу, голос его оставался ровным.

— Полагаю, так, — признал Танкред.

— С тех пор как мы заключили соглашение…

— Соглашение мы заключили после того, как ты взял приступом Мессину и выбил из меня сорок тысяч унций золота.

— Деньги эти по праву принадлежат мне и моей сестре!

Танкред скривился, но возражать не стал.

— Разве с тех пор что-либо дало тебе повод усомниться в искренности моих намерений? — продолжил Ричард. — Мои солдаты вернули награбленное, им запрещено играть в азартные игры и напиваться допьяна. На вино и хлеб установлены твердые цены. Когда пизанцы и генуэзцы устроили мятеж, я быстро подавил беспорядки. В Мессине по большей части царит мир.

Последовала короткая пауза.

— Ты говоришь правду, — ответил наконец Танкред.

— Устроить свидание моей матери с Генрихом посреди зимы, в столь отдаленном местечке, как Лоди, почти невозможно. Их встреча — всего лишь случайность, — с вызовом заявил Ричард. — Подозреваю, что Филипп Капет сеет в тебе семена сомнения.

Я перехватил взгляд дель Пина, брошенный на Маргаритона, и подумал, что король попал в точку.

— Ну? — спросил Ричард.

Танкред откашлялся.

— Филипп говорит, что твоим словам нельзя верить. Он считает, что вы с Генрихом заодно.

— Филипп — словоблуд, обманщик высшего порядка. Я же, напротив, человек простой и прямолинейный.

— А еще воитель, имеющий веские причины благосклонно относиться к поползновениям Генриха и Констанции на трон.

Такая прямота таит в себе опасность, подумал я, но расчет Танкреда сработал.

Ричард хмыкнул:

— Это верно, но мы с тобой заключили мир. Поклялись в дружбе. Знай, что если уж я дал слово, то не отступлю от него.

Они посмотрели в глаза друг другу. Мне показалось, что лицо Танкреда несколько смягчилось, но утверждать не берусь.

Первым шаг навстречу сделал Ричард.

— Тебе известна истинная цель путешествия моей матери? — спросил он.

— До меня не раз доходила молва, что…

— Ты должен знать правду. — Король поднялся со стула. — Давай прогуляемся вместе, ты и я.

— Он собирается рассказать ему о Беренгарии, — шепнул я де Бетюну.

— Это убедит Танкреда, что за встречей в Лоди ничто не кроется, — ответил рыцарь.

Так и произошло. Танкред поверил Ричарду, рассказ которого подтвердил и заслуживавший доверия Филипп Фландрский. Оба короля, взяв в свидетели епископов с обеих сторон, возобновили клятву о союзе. Королева Алиенора и Беренгария должны были незамедлительно отбыть из Бриндизи в Мессину. Король подарил Танкреду бесценный меч, принадлежавший, как считалось, прославленному Артуру. В ответ сицилийский монарх пожаловал Ричарду пятнадцать галер и четыре больших грузовых судна. Неожиданная дружба связала этих двух несхожих между собой людей: низкорослого, мужиковатого Танкреда и стройного, воинственного Ричарда. А потому мы провели в Катании пять дней вместо двух.

Отменное настроение короля еще более улучшил прощальный подарок Танкреда — письмо, посланное ему Филиппом в октябре. В нем французский король разглагольствовал о коварстве Ричарда и предлагал Танкреду совместно выступить против него.

— Попался, французский пес, — сказал мне Ричард, сверкая глазами. — Я загнал его в угол.

Мы отбыли из Катании накануне приезда Филиппа — продуманный шаг, призванный позлить французского короля перед следующей встречей. Она состоялась несколько дней спустя в Мессине. У Филиппа, по выражению Ричарда, было «достаточно времени, чтобы потомиться в собственном соку».

Хотя королю требовалось срочно переговорить с Филиппом, он позволил французскому монарху сделать первый шаг. Когда от того пришло письмо с предложением переговорить, Ричард не ответил. И только получив второе, более настойчивое, послание, дал согласие на встречу.

В итоге все оказалось просто. Филипп дулся и угрожал, укорял Ричарда в том, что он избегает его как прокаженного. До него наконец дошли вести о скором прибытии Беренгарии, и Филипп обвинил короля в отказе жениться на Алисе.

Спокойный, как мельничная запруда в тихую погоду, Ричард протянул ему полученный от Танкреда пергамент.

Народу при этом присутствовало много: я, де Бетюн, де Шовиньи, Филипп Фландрский, а со стороны Филиппа — герцог Гуго Бургундский и еще несколько человек, знать и прелаты. И тем не менее, пока французский государь читал письмо, можно было услышать, как волос падает с головы.

Дочитав, Филипп заметно побледнел и поднял глаза на Ричарда.

— Ну? — спросил тот.

— Это подделка, определенно.

— Танкред утверждает иначе.

— Еще бы.

— Зачем ему вбивать клин между нами?

— Он негодяй с низменными намерениями. Без сомнения, он рассчитывал укрепить свое положение.

Ричард фыркнул:

— Это письмо ничего не говорит о нем. Зато изобличает тебя как подлого двурушника.

Спутники Филиппа недовольно загудели. Французский король распрямился во весь рост, не слишком внушительный.

— Если не работа Танкреда, то, значит, твоя — ты хочешь получить предлог, который искал уже многие годы.

— Какой же предлог?

Голос Ричарда был таким ледяным, что если бы ему в рот положили масло, оно бы не растаяло.

— Ты сам прекрасно знаешь! — Филипп возвысил голос. — Чтобы разорвать помолвку с моей возлюбленной сестрой Алисой.

«Возлюбленной сестрой! — подумал я. — Эх, лицемер! Часто ты навещал ее, бывая при дворе Ричарда?»

— Танкред поклялся перед Богом, что письмо подлинное, и я ему верю. — Ричард посмотрел на Филиппа Фландрского. — Что скажете, сэр?

Французский король и его граф поглядели друг на друга. Они испытывали взаимную неприязнь — даже слепой увидел бы это.

— Как ты оказался в это замешан? — резко спросил Филипп Капет.

— По пути на Сицилию я остановился в Риме, сир. Случайно встретившись с королевой Алиенорой, я проделал часть пути в ее обществе, так как мы ехали по одной дороге. Когда чиновники Танкреда задержали ее в Бриндизи, я предпочел отплыть прямиком в Мессину. Там я наткнулся на короля Ричарда, который предложил сопровождать его на встречу с Танкредом.

— Ты бы лучше усердствовал на службе своему государю, а не английскому, — съязвил Филипп.

— Так уж случилось, сир, что я поехал в Катанию. Я лично видел, как Танкред передал пергамент Ричарду, рассказав, как заполучил его. И могу поклясться в этом на святой реликвии.

— Но это еще не доказывает подлинность письма, — сказал Филипп. — Я утверждаю, что это уловка, позволяющая тебе, Ричард, отказаться от нареченной невесты.

— Ну, в одном ты точно прав, — сказал король. — Я не собираюсь жениться на Алисе.

— Я так и знал! — воскликнул Филипп.

— И не из-за твоих козней с Танкредом.

В глазах Филиппа блеснуло подозрение.

— Как же ты оправдаешься?

— Я не желаю жениться на шлюхе, принадлежавшей другому.

Повисло гнетущее молчание, потом все заговорили разом. Все французы, если точнее. Ричард стоял, сложив руки, с невозмутимым лицом и пристально смотрел на Филиппа.

— Ты смеешь оскорблять мою сестру?

С губ Капета брызнула слюна.

— Я говорю правду, и только. Все в этой комнате знают ее. — Ричард хохотнул. — Как и все до единого в Аквитании, Нормандии, Бретани, Анжу и Франции! Сначала в постель к моему господину отцу легла Розамунда де Клиффорд, потом Алиса. Поговаривают, что она даже родила ему ребенка, но у меня нет доказательств. Может, ты меня просветишь?

Снова послышались возмущенные голоса французов.

— Чудовищная ложь! — заявил Филипп, перейдя через комнату и встав перед Ричардом. — Ты врешь!

— Повтори еще раз, — процедил король, — и ты пожалеешь об этом.

— Мессиры, пожалуйста. — Филипп Фландрский торопливо подошел и осторожно разделил двух государей. — Нельзя доводить дело до драки.

На устах Ричарда заиграла злая усмешка.

— Ведь мы оба знаем, чем она кончится.

— Честь моей сестры вне подозрений! — огрызнулся Филипп Капет.

— Найдется множество людей, способных подтвердить мое обвинение, — громко заявил Ричард. — Один из них стоит сейчас передо мной.

Французский король потрясенно посмотрел на Филиппа Фландрского.

— Ты?!

— Да, сир. Я не стану лгать. То, что говорит Ричард про своего отца и Алису, — правда.

— И это только один, — сказал Ричард. — Есть многие другие.

Воцарилась мертвая тишина.

К моему удивлению, французский король оправился первым.

— Ну хорошо. Вы с моей сестрой не поженитесь.

Ричард был захвачен врасплох.

— Ты согласен?

— Да. Но сестра должна получить щедрое возмещение.

— Само собой. Какую сумму ты имеешь в виду?

— Десять тысяч марок.

Ричард даже не моргнул.

— Это справедливо.

Напряжение пошло на убыль. Невероятно, размышлял я, как трудность, назревавшая годами подобно гнойнику, разрешилась, и притом сравнительно легко. Французский король повсюду трубил о чести своей сестры, но в итоге и для нее нашли сходную цену.

Филипп, казалось, обрадовался тому, какой простой выход нашелся из безнадежного по видимости положения. Он рассыпался в любезностях, предложил возобновить договор о дружбе, чтобы во всеуслышание засвидетельствовать крепость их союза, а заодно показать, что Ричард волен жениться на ком пожелает. Придя в дружеское расположение духа, два монарха уладили территориальные разногласия, касавшиеся многострадальных Жизора и Вексена, а также иных областей. Филипп дерзко предложил, чтобы де Барру вместе с остальными французами разрешили отправиться в Утремер. Ричард согласился при условии, что этот знаменитый рыцарь не будет попадаться ему на глаза.

— Пусть Филипп думает, будто кое-что выиграл, — шепнул я де Бетюну.

— Верно. Но французишка совсем не рад, — последовал ответ. — Обрати внимание на его лицо, когда ему кажется, что на него не смотрят.

Встреча подошла к концу. Ричард и Филипп обменялись поцелуем мира. Наш король завел разговор с архиепископом Вальтером, а Филиппа обступили его соратники. Я продолжал исподтишка наблюдать за Капетом и вскоре перехватил его взгляд, направленный на Ричарда.

В нем не было доброжелательности — лишь злость и чувство унижения.

Филиппу нельзя верить, решил я. И осознал горькую истину: вопреки подтвержденному союзу, будущее совместного предприятия двух королей в Святой земле по-прежнему покачивается на острие ножа.

Глава 10

Мои подозрения подтвердились несколькими днями позже, тринадцатого марта. За несколько часов до того, как королева Алиенора и Беренгария должны были пристать в порту Реджо, Филипп вышел в море. Ричард, совершенно невозмутимый, не пытался его остановить. Стоя на палубе галеры — первые несколько лиг мы провожали Филиппа — и глядя, как французский флот медленно уходит на юг, король повернулся ко мне и сказал:

— Я бы на его месте поступил так же.

— Филипп вам этого не забудет, сир, что бы он ни говорил, — отозвался я, припомнив злобный взгляд французского монарха.

Ответом на мое предупреждение стали смех и заявление о том, что Филипп волен поступать, как ему заблагорассудится.

Король имел полное право быть уверенным в себе, но мне показалось, что не стоит так пренебрежительно относиться к Филиппу. Попытка Капета заключить союз с Танкредом была лишь крайним звеном в череде происков, и Ричард понимал это. Но он пребывал в приподнятом настроении, говорил только о матери и о Беренгарии, поэтому я прикусил язык.

Затем мы взяли курс на Реджо, направляясь на встречу с Алиенорой и Беренгарией. Мне, как и всем, не терпелось поглядеть на невесту государя. Ей предстояло плыть с нами в Святую землю — как и Джоанне, по словам Ричарда. Последняя новость была самой чудесной, и, когда я поделился ею с де Бетюном, тот принялся нещадно подтрунивать надо мной.

Алиенора и Беренгария ждали в цитадели Реджо, где их любезно поселил тамошний сеньор. Возбужденный, как ребенок, Ричард сбежал по сходне в тот же миг, как ее установили. Он был красиво одет: пурпурная туника, коричневые шоссы, на поясе — кинжал в богатых ножнах. Возвышаясь на полголовы даже над самыми рослыми спутниками, с гривой рыжевато-золотистых волос, выделявшей его среди чернявых итальянцев, он выглядел величественно.

У ворот цитадели Ричарда встретил майордом. Король шагал стремительно, и низенькому пузатому чиновнику приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него. Проводив нас до дверей в большой зал, он остановился, отдуваясь, и стал смотреть, как Ричард идет к женщинам, что устроились на оконных сиденьях в дальнем конце зала.

Я узнал его мать, потом пробежал взглядом по остальным в надежде вычислить Беренгарию. И решил, что это худенькая девушка с желтоватой кожей и длинными черными косами, не сводившая глаз с короля. Одетая в платье из синей шерсти, она выглядела довольно привлекательной. Но не чета Джоанне, поймал я себя на мысли.

Алиенора поднялась на ноги, и стало ясно: вот оно, истинное воплощение королевского достоинства и красоты. Лицо королевы излучало радость, но полностью скрыть следы усталости ей не удалось.

— Ричард, ты приехал!

— Мама! — Ричард преклонил колено и, схватив обе ее руки, расцеловал их. — Какое счастье видеть тебя.

— Встань. Ты ведь король, — пристыдила его Алиенора, просияв, однако, при этих словах.

Ричард снова расцеловал ей руки, встал и принялся рассматривать худенькую девушку с длинными косами. Взгляд его оценивающе скользил по ней, снизу доверху. Большинство женщин смутились бы и отвели глаза, но Беренгария ответила таким же взглядом.

— Ричард, это не лошадь, — с укором заметила Алиенора.

— Точно, мама, — усмехнувшись, сказал король. — Прошу простить меня, госпожа.

— Прощать тут не за что, сир, — ответила Беренгария по-французски с сильным выговором. — Вам занимательно видеть меня в первый раз, как и мне вас.

— И каким вы меня нашли? — спросил Ричард с лукавым видом.

— Таким же красивым, как вас описывают.

Он радостно засмеялся, склонился, взял ее руку и поцеловал унизанные перстнями пальцы.

— А такой прекрасной девушки, как вы, сударыня, я целый век не встречал.

Беренгария расцвела. Как мне предстояло выяснить, по большей части она была серьезной, но стоило ей улыбнуться, и в комнате становилось светлее.

Не задержавшись в Реджо, мы отправились на корабле в Баньяру, где все еще обитала Джоанна. Мне вновь довелось наблюдать радостную встречу, на этот раз между матерью и дочерью. Слез пролилось немало, и даже Ричард, как я заметил, потирал уголки глаз. Пока Алиенора и Джоанна рассказывали друг другу, как прожили последние четырнадцать лет, король и Беренгария направились в тот самый сад, по которому я прежде прогуливался с его сестрой. Рыцари — де Бетюн, де Шовиньи, Фиц-Алдельм и я — удалились в передний двор, где под присмотром Риса, Филипа и других оруженосцев стояли кони.

— Она не из робких, это хорошо, — сказал я.

— Ага, — согласился де Шовиньи. — Ричард — это стихийное бедствие. Ему нужна сильная женщина.

— Похоже, она ему понравилась, как и он ей, — добавил де Бетюн. — Многообещающее начало.

— Пусть родит королю сына, и все будет хорошо, — заявил Фиц-Алдельм.

Наш разговор коснулся подготовки к отплытию, продвигавшейся довольно споро. Долгожданная свадьба Ричарда и Беренгарии пока не могла состояться: шел Великий пост. Нам предстояло отплыть, как только на корабли погрузят все необходимое, а капитаны сочтут погоду благоприятной.

После стольких месяцев Утремер снова стал казаться досягаемым.

Приготовления завершились к десятому апреля, среде Страстной седмицы. Королева Алиенора отбыла неделей раньше, проведя в обществе Ричарда и Джоанны всего три дня. Расставание матери и сына принесло еще больше волнений, чем в прошлом году в Нонанкуре: никто не знал, увидятся ли они снова. Архиепископ Вальтер уехал вместе с Алиенорой, но в последнее утро отвел меня в сторону и напомнил о епитимье. После этого меня несколько ночей преследовали сны о Генри.

Завершением погрузки король руководил лично. Рыцарских коней, как ронси, так и дестрие, держали на берегу до самого конца. Как бы их ни выучивали, замкнутое пространство и путешествие по морю лошади переносят плохо. Скакунов заманивали на борт, затем каждого заводили в отдельное стойло и привязывали ему голову. Под животом пропускали широкий парусиновый ремень, чтобы животное не упало во время качки. Ричард сам погрузил Урагана, и я, воспользовавшись случаем, повел по сходне Поммерса. Мне не хотелось оставлять его, но Рис вызвался быть на корабле и приглядывать за всеми моими конями, поэтому я не слишком беспокоился.

Я также видел, как грузили последние дромоны, низко осевшие в воде под тяжестью припасов: бочек с водой, соленой свининой и говядиной, мешков с мукой, солью, орехами, сушеными фруктами. В трюмах нашлось место для бочонков с вином, кувшинов с медом и целебными настоями, одеял и палаток. Были закуплены паруса, весла, канаты и запасные рули. Заносили тысячи стрел, вместе с дополнительными древками для луков и ложами для арбалетов. Камни для метательных машин служили балластом, сами же эти орудия разбирались на части и складывались под палубой. Даже башню Матегрифон разъяли для перевозки.

Жители Мессины радовались нашему уходу. Многие, наверное, посылали вслед нам проклятия, но так, чтобы мы не слышали. Да нам и не было до них дела. «С глаз долой — из сердца вон», — гласит любимая поговорка моего отца. Мы отплыли из города на юг, подгоняемые попутным ветром, красные с золотом знамена Ричарда реяли на мачтах. Берега пролива расступались по мере того, как Сицилия и Италия отдалялись друг от друга.

— Великолепное зрелище, — сказал Ричард, стоя на палубе галеры, когда мы вышли в открытое море.

Все пространство до горизонта было покрыто кораблями — их насчитывалось более двухсот. Три четверти составляли дромоны и большие грузовые суда, пузатые чудовища, тяжело покачивавшиеся на волнах. Кроме них, были еще быстроходные галеры с развешанными вдоль бортов яркими щитами и вымпелами на мачтах — сторожевые псы, охраняющие стадо от врагов.

— Воистину так, сир.

Я пытался высмотреть дромон, на котором плыли Беренгария и Джоанна, но безуспешно. К моему огорчению, Ричард решил, что женщинам будет безопаснее на борту более тихоходного и надежного судна, а наша галера низко сидела в воде.

— Самое крупное войско из тех, что собирали английские короли. Семнадцать тысяч солдат и моряков. Клянусь, солнце никогда не восходило над таким могучим флотом, — продолжил Ричард.

Впечатляющее количество. Я подумал о Кайрлинне и о шести десятках воинов, которые мог выставить мой отец.

— Бог даст, этого хватит.

Ричард произнес эти слова так, что я посмотрел на него. Самый решительный из известных мне людей, он был склонен действовать стремительно. А теперь выглядел тихим и задумчивым.

— Вас что-то тревожит, сир?

Накануне отплытия из Утремера прибыл гонец, поведавший нам об отчаянном положении войск, осаждавших Акру.

Король взглянул на меня:

— Трудно в это поверить, да? Люди вступают в драку за мясо издыхающих лошадей, пожирая все, вплоть до потрохов.

Я покачал головой, пытаясь представить, насколько нужно проголодаться, чтобы есть траву.

— Мы способны помочь этим беднягам только одним способом — прибыв к ним как можно скорее. Жаль, что мы не могли отплыть раньше, но тут уж ничего не поделаешь.

— А Филипп, сир? Он вас заботит?

Улыбка.

— Нет, только не этот мошенник.

— Саладин и его мамлюки?

— К ним я отношусь с опаской, это верно. Но что меня на самом деле пугает, так это страна.

— Солнце и жара, сир?

Меня страшил палящий зной.

— Да, они. А еще недостаток воды. Постараемся идти вдоль берега, но самая трудная задача — достичь Иерусалима.

Он впал в задумчивое молчание, которое я, также обеспокоенный, предпочел не нарушать.

Надежда на то, что путешествие будет быстрым и спокойным, оказалась напрасной. На второй день мы заштилели, а на третий, в Страстную пятницу, налетел шторм. Строй флота рассыпался, корабли разделились. Громадные валы накатывались на нас, от непрестанного скрипа корабельных остовов становилось жутко. Меня в жизни так не тошнило. Позже говорили, что матросы не раз опускали руки, оставляя нас на произвол волн. Слава Богу и всем его святым, что мы не утонули. Ричард принял превосходное решение поместить в фонарь на носу галеры огромную свечу, чтобы ночью суда держались вместе. Всякий раз, как волны немного успокаивались, мы ложились в дрейф, давая отставшим подтянуться.

Долгожданная перемена погоды застала нас на якоре близ Крита вечером семнадцатого апреля. Темнота не позволяла понять, сколько судов смогли укрыться в бухте. Главной нашей заботой был дромон с Беренгарией и Джоанной, который в последний раз видели три дня назад. Ричард сходил с ума от беспокойства, хотя тщательно скрывал это. Он заявил, что следует дождаться наступления дня. Я тоже переживал и спал плохо, хотя и жутко вымотался.

Поднявшись на заре, я мерил шагами палубу, все еще чувствуя тошноту, и считал корабли, стоявшие неподвижно вместе с нашим. Выходило двадцать с чем-то, и дромона среди них не было. Беспокойство, преследовавшее меня всю ночь, нахлынуло с новой силой. Когда появился Рис, с улыбкой до ушей и караваем свежеиспеченного хлеба, наверняка украденным, я отмахнулся — к горлу снова подкатил ком. Я стоял у борта, снова и снова пересчитывая суда, и говорил себе, что корабль Беренгарии и Джоанны либо проскочил мимо Крита, либо сбился с пути. Он вот-вот появится, если не с теми двумя галерами, что виднелись на горизонте, то с другими отставшими судами, которые подойдут в течение дня.

Этого не случилось, и тревога моя усилилась. Ричард тоже был озабочен, но решил, что медлить не стоит и искать пропавшие корабли тоже.

— Мы можем бороздить море недели напролет и не найти их, — мрачно сказал он мне. — Они встретят нас у Родоса, а если нет, то у Кипра.

Он распорядился отправить послание в Утремер — сообщить христианам под Акрой, что мы задерживаемся. Затем король погрузился в угрюмое молчание, которое никто не осмеливался нарушить. На вопросы он отвечал односложно, «да» или «нет», и люди между собой стали называть его старым прозвищем «Oc e non»[14].

Мы пережили трудный день, сражаясь с сильными волнами и ветром, чтобы добраться до Родоса. В краткие минуты затишья я молился за Джоанну, а потом за Беренгарию. Рису качка была нипочем; знавший причину моего беспокойства, он все время наблюдал за морем, высматривая дромон.

Его не оказалось среди кораблей, пришедших раньше нас на условленную стоянку, хотя в общей сложности собралось сорок с лишним судов.

Несмотря на гладкое, как зеркало, море и яркое солнце, я погрузился в тяжкую печаль. Пугающая будущность, о которой я старался не думать во время плавания, приходила теперь на ум. Корабль Беренгарии и Джоанны мог затонуть, обрекши их на ужасную смерть в пучине. Я твердил себе, что Господь не может быть так жесток, не может забрать суженую Ричарда еще до того, как они поженились, а тем более — его любимую сестру.

У меня, понятное дело, имелись свои основания желать, чтобы Джоанна осталась в живых, — помыслы мои были себялюбивыми, но благородными. Подробности нашей беседы в Баньяре хранились в моей памяти: я помнил румянец, выступивший на ее щеках, когда она стала мягко подтрунивать надо мной, говоря о женщинах и любви. И пусть я с тех пор провел в ее обществе очень мало времени, мои чувства к ней только окрепли.

Смерть казалась слишком жестоким жребием для столь блистательной особы.

Надежда пришла с неожиданной стороны, когда Рис, посланный в числе прочих пополнить запасы воды, вернулся с берега. Остроглазые местные обитатели заметили несколько кораблей, проплывших несколько дней назад мимо острова. Поручиться, что среди них находился дромон Беренгарии и Джоанны, никто не мог, но, как сказал Ричард, это было вполне возможно.

Я порывался сразу поднять паруса, и, подозреваю, король разделял мои чувства. Но, движимый заботой о своих людях — моряки валились с ног после тяжелейшего плавания, — он приказал постоять несколько дней на якоре и отдохнуть. Злая судьба нанесла удар на следующую ночь: государь снова свалился с приступом четырехдневной лихорадки, и отплыли мы только через десять дней. Тревогу за Джоанну вытеснили переживания за Ричарда: за все время болезни я почти не отходил от его ложа. К несчастью, прописанные лекарем снадобья, дурно пахшие и отвратительные на вкус, не оказывали явного действия. Однако Ричард обладал крепким здоровьем. Болезнь постепенно отступила, он начал поправляться.

Наконец первого мая мы отплыли на восток, к Кипру. Ричард, все еще со впалыми щеками, радовался, как маленький ребенок, взятый на ярмарку.

— Когда найдем Беренгарию и Джоанну, — объявил он, — они будут топать ножками и спрашивать, где нас так долго носило.

Я рассмеялся, убеждая себя, что они и в самом деле должны были добраться благополучно.

Шестого мая, вскоре после рассвета, зоркий впередсмотрящий заметил Кипр. Услышав его крик, Ричард вышел на нос, где уже стоял я в надежде разглядеть дромон Джоанны и Беренгарии. Король пребывал в превосходном настроении и сгорал от желания приступить к делу. Завязался разговор, и он упомянул о встреченном нами накануне грузовом корабле, привезшем новости из Святой земли. Филипп Капет добрался до Акры двадцатого апреля, с тех пор его войско собирало осадные машины и засыпало землей рвы вокруг стен. Хотя осада шла туго, Филипп продолжал наседать.

— Саладин связан по рукам и ногам, — со смехом сказал Ричард. — Бог даст, мы задержимся на Кипре не долее, чем на время, необходимое для свадьбы.

Он подмигнул мне.

Его уверенность в том, что с Беренгарией и Джоанной все хорошо, была заразительной, и я широко улыбнулся в ответ — мои мысли заполнял невыразимо притягательный образ его сестры.

— Хотелось бы, чтобы в Утремере предметом нашей заботы были только сарацины, и ничто более, — посетовал Ричард.

— Возмутительно, что Филипп оказывает поддержку Конраду Монферратскому, сир, — сказал я. Эту новость тоже доставил грузовой корабль.

Конрад, итальянский аристократ, имевший виды на трон Иерусалима, властвовал в прибрежном городе Тир — единственном оставшемся в руках христиан. Он обхаживал Филиппа, рассчитывая сделать свои притязания на иерусалимский престол более вескими.

— Что вы будете делать с Конрадом, сир?

— Он самый сильный из всех, кто соревнуется за корону, с этим не поспоришь.

Ги де Лузиньян, теперешний король, оставшийся благодаря Саладину без королевства, лишился единственного законного основания занимать престол: жены Сибиллы и двоих маленьких детей. Их унесла прошлой осенью моровая язва. Ричард молчал, внутри его явно шла борьба, поскольку Ги являлся его вассалом.

Как и на Сицилии, подумал я, государственные дела могут доставить нам в Утремере столько же хлопот, сколько сарацины. Но думать об этом было пока рано.

— Тут нас тоже встречают заботы, — печально промолвил Ричард, кивком указав на гористые берега Кипра, выступившие на горизонте. — Если слухи об Исааке Дуке Комнине, здешнем самозваном императоре, хоть отчасти верны, это пренеприятный человек. А если Беренгария и Джоанна достигли этих берегов… — Помедлив, он добавил: — Да поможет ему Бог, если с их голов упал хоть один волос.

Я глухо поддакнул, опасения за судьбу его сестры нахлынули с новой силой. От мрачных мыслей меня отвлек громкий возглас Ричарда:

— Вон там, видишь? Корабли на якоре!

Когда мой взгляд обратился в ту сторону, куда указывала рука короля, с мачты раздался крик впередсмотрящего, тоже заметившего суда.

— Это наши, сир? — спросил я. Корабли находились слишком далеко, чтобы я мог определить их принадлежность.

— Дай Бог.

Из-за капризного ветра мы подошли к группе судов через час с лишним. За это бесконечное время наше волнение, подогреваемое беспокойством, достигло, надо признать, новых высот. Ричард как одержимый метался по палубе, обещая церкви благодарственные мессы и золотую утварь, если его невеста и сестра живы. Я старался скрыть свое нетерпение, сев играть в кости с де Дрюном и Филипом, и продул первому десять серебряных пенни. Меня это совсем не огорчило, так как выяснилось, что это и вправду наши корабли. Среди пяти дромонов было и судно Джоанны и Беренгарии. Находятся ли они на нем, мы пока не знали, но после долгих переживаний за их судьбу само присутствие корабля стало добрым знамением.

Едва наш якорь коснулся дна, Ричард прыгнул вместе с нами в лодку. Заметив наблюдающих за нами с палубы женщин, он громко и радостно окликнул их. Я махал рукой — большего простому рыцарю не полагалось — и улыбался так, что заболели щеки. Женщины махали в ответ, и король сдавил мне плечо.

— Они живы, Руфус! — воскликнул он. — Живы!

Я кивнул, благодаря про себя Господа и надеясь, что Джоанна видит меня. И что мои мечты завоевать ее расположение — не такая уж несусветная глупость.

К моей радости, глаза наши встретились, когда я вскарабкался по канату вслед за королем. Искра проскочила между нами, или так мне показалось, и сердце мое возликовало. Мгновение спустя Джоанна бросилась в объятия Ричарда, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Ты невредим, — проговорила она сдавленным голосом.

— Да. — Он обхватил ее и поднял. — Господь милосердный, я так рад видеть тебя, малышка!

— И я тебя, брат, — ответила Джоанна, смеясь и плача одновременно. — Твой корабль цел, слава богу.

— И твой тоже, — с жаром подхватил король.

Он поставил сестру на ноги и поцеловал в щеку. Потом повернулся к стоявшей в нескольких шагах Беренгарии и поклонился:

— Госпожа, слава всем святым, что вы не пострадали.

Беренгария сделала шаг в его сторону:

— Могу сказать это и про вас, сир. После давешней непогоды мы очень беспокоились. Но вы не похожи на себя — не приключилось ли с вами хвори?

— Всего лишь приступ четырехдневной лихорадки, не более. Я уже почти здоров благодаря лекарю и Руфусу, который днем и ночью не отходил от моей кровати.

Беренгария обратила на меня благодарный взгляд, как и Джоанна. Я залился краской от смущения и радости.

Беренгария подала руки, и король расцеловал их. Они сблизились. Я тем временем пытался не пялиться на Джоанну, но потерпел позорную неудачу.

Она перехватила мой взгляд:

— Сэр Руфус!

— Госпожа, — произнес я, опускаясь на колено.

— Ах, какой чудесный день!

Она поманила меня.

С бешено стучащим сердцем я подошел и встал перед ней:

— Я молился о вашем спасении, госпожа.

— И принцессы Беренгарии, надеюсь?

— Н… ну конечно, госпожа, — пролепетал я, пристыженный.

Одна из ее бровей слегка вздернулась, придав лицу лукавый и притягательный вид.

Я выругался про себя, потому как снова залился краской. Напрочь лишившись дара речи, я во все глаза смотрел на нее. Господи, то была настоящая богиня! Пряди волос выбились из-под золотой сеточки, обрамляя лицо. За время плавания королева загорела, кожа ее приобрела пленительный золотистый оттенок. Под платьем угадывались очертания груди.

— Сэр Руфус, неприлично так смотреть.

— Прошу прощения, госпожа. — Я с трудом заставил язык шевелиться. — Ничего не мог поделать.

Бровь ее снова изогнулась дугой.

— Отчего же так?

Я предпочел бы сразиться с сотней врагов, чем ответить на этот вопрос, но под пристальным взглядом этих голубых глаз не мог солгать.

— Потому что вы самая прекрасная женщина из всех, кого я видел.

— Готова поклясться, сэр Руфус, что вы пытаетесь меня обольстить.

— Я всего лишь говорю правду, — хрипло выдавил я, растворившись в ее улыбке.

Губы Джоанны дрогнули, ей было приятно.

— Ну же, расскажите о вашем плавании.

— Рассказывать особенно нечего, госпожа, если не брать в расчет пару штормов да бесконечные приступы тошноты. Моряк из меня никудышный.

— Из меня тоже. — Она посмотрела в сторону берега, где вдалеке виднелись дома и пристани города Лимасол. — Обидно, когда ты так близко от земли, но не можешь покинуть корабль.

— Из-за императора Исаака?! — воскликнул я.

— Из-за него, низкого создания.

Она поведала об их приключениях. Когда они подошли к острову, свирепые волны бросили три корабля на скалы. Немало моряков и тех, кто ехал на судах, утонуло, среди них оказался и королевский вице-канцлер Генри Мальшиль. Но большинство сумели добраться до берега, где их вскоре взяли в плен солдаты Исаака.

— С моего благословения капитаны два дня назад отправили на берег сильный отряд. Удалось взять цитадель приступом и освободить наших людей. Бой завязался яростный, грифонов было намного больше, но наши добрались до кораблей без серьезных потерь, слава богу. С тех пор Исаак пытается заманить меня и Беренгарию на остров. Посылает роскошные яства и лучшее кипрское вино, обещает, что нам окажут подобающие почести.

— Надеюсь, вы ему не поверили?

Она решительно мотнула головой:

— Ни единому слову.

— Вот и хорошо, госпожа, — сказал я, подумав, что мои опасения насчет Кипра оправдались. — На Крите мы много наслушались о подлости Исаака. Похоже, он захватил трон, выдав себя за назначенного Константинополем правителя. Это бессовестный лжец, ненавидящий христиан. Поговаривают, что он в союзе с Саладином и союз этот скреплен кровью. — Я поморщился. — Сердце мое ликует из-за того, что вы устояли перед его посулами.

— Как и мое, когда я вижу здесь брата. — Стрельнув в меня взглядом из-под ресниц, она добавила: — И вас.

Клянусь, я словно вырос на целый фут.

Конец нашему свиданию положил Ричард. Выслушав рассказ Беренгарии о событиях, он хотел теперь узнать, что скажет сестра. Затем он собрал на совет капитанов кораблей и начальника охраны королевских особ.

— Исаак, бесспорно, повел себя как негодяй, — в заключение объявил король. — Однако он правитель Кипра. Придется соблюдать приличия.

Он отправил де Шовиньи на берег, велев разыскать императора.

— Обращайся с ним предельно почтительно, — наставлял он посланца. — Вежливо попроси освободить наших людей, которых до сих пор удерживают в плену, а также вернуть товары и имущество с разбившихся кораблей или возместить их стоимость деньгами.

Ричард также разослал сообщение всему флоту. Всем рыцарям, пехотинцам и арбалетчикам полагалось изготовиться к бою. Все корабельные шлюпки должны были быть оснащены для немедленного отплытия.

Я встретился с королем взглядом.

— Думаете, Исаак откажет, сир?

— Посмотри на берег.

Я посмотрел поверх пяти киприотских галер, расположившихся между нами и островом, и увидел нечто вроде наскоро сооруженной стены, шедшей вдоль песчаного пляжа. До меня стало доходить.

— Он уже решил драться.

— Вот именно.

Атаковать укрепленные позиции, высаживаясь с моря, — дело крайне рискованное, и, однако, в голосе короля звучала радость.

У меня же, должен признаться, похолодело внутри.

Глава 11

Де Шовиньи отсутствовал недолго. Когда он поднялся по веревочному трапу, его мрачный вид сразу сказал обо всем.

Ричард подошел к нему:

— Исаак ответил отказом?

— Хуже того, сир. Обругал меня по-гречески — слов я не понял, а толмач не решился переводить. А потом заявил, что король Англии для него — пустое место, и велел убираться.

На шее короля задергалась жилка.

Я ожидал, что Ричард взорвется. Но вместо этого он взревел:

— К оружию!

Запели рога. Воины облачались в хауберки. Рис находился на грузовом судне, поэтому я провозился с доспехами дольше обычного. Кожаные ремешки на коленях, удерживавшие кольчужные чулки, забот не доставили, а вот те, что завязывались на запястьях, требовали двух пар рук. Я огляделся, высматривая того, кто мог бы помочь. Ричард заметил это.

— Роберт, ты ведь поможешь Руфусу?

Король, конечно, знал о нашей с Фиц-Алдельмом взаимной неприязни. По большей части он не обращал на нее внимания, но в некоторых случаях вроде этого пытался сблизить нас.

Отказать государю Фиц-Алдельм не мог. Угрюмым жестом он велел подать ему руку. Ричард наблюдал, поэтому я подчинился. Фиц-Алдельм взял с моей ладони ремешок и обвязал им запястье, но туже, чем следовало.

Я сжал кулак, поводил рукой вправо и влево:

— Ослабь.

Осклабившись, рыцарь исполнил мою просьбу, потом подвязал другое запястье. Благодарить его я не стал.

Наши взгляды встретились. Добрые чувства в них напрочь отсутствовали.

— Мы будем плыть в неустойчивых лодках. Смотри, не свались за борт. Под грузом доспехов даже такой хороший пловец, как ты, не справится.

Раскаленная добела ярость вспыхнула у меня в груди.

— Только попробуй, Фиц-Алдельм, и пойдешь ко дну вместе со мной, клянусь Богом и всеми его святыми.

Мой противник слегка скривился, пробормотал в ответ какую-то гадость, но мы оба понимали, что победа осталась за мной. Он не стал садиться в королевскую лодку, где, кроме Ричарда, разместились я, де Бетюн, де Шовиньи и с полдюжины арбалетчиков, а спустился во вторую посудину.

Действовать будем самым простым образом, оповестил нас король. Сначала идем к кораблям киприотов и осыпаем их стрелами. Затем делаем то же самое с берегом. Приказ передавался от шлюпки к шлюпке. Настало тревожное, но заманчивое ожидание.

Это безумие, думал я, направить пестрое сборище гребных лодок на превосходящие силы врага. Но, воодушевленный уверенностью Ричарда, я отбросил страхи.

На носу лодки могли встать только два арбалетчика. Пока эти двое стреляют, остальные четверо перезаряжают. Таким образом, объяснили они королю, им удастся непрерывно обстреливать грифонов. Он подбодрил солдат и сказал, что полагается на них — нам надо успешно высадиться на берег. Арбалетчики заулыбались и закивали. Что-то подобное король заявил и гребцам, и те встретили его слова так же горячо. Его способность вдохновлять простых людей в ту минуту, когда их мир готов был сорваться в кровавую круговерть, всегда поражала меня.

По всем правилам, нашу атаку должны были отразить без труда, и, однако, нам удалось сломить сопротивление грифонов на кораблях при помощи ливня арбалетных стрел. Не прошло и сотни мгновений, как большинство киприотов покинули посты. Потом мы услышали вопли и крики, а следом за ними — всплески. Греки попрыгали в море, попросту бросив свои галеры.

Тут Ричард разделил наши силы: часть людей отрядил на занятие вражеских кораблей, а остальных повел к берегу. Укрепление выглядело воистину внушительным. Казалось, весь Лимасол опустел: жители вышли на строительство этой неуклюжей, беспорядочной преграды, тянувшейся вдоль берега на полмили. Двери подпирали бочонки и бочки, выстроившиеся рядами. Виднелись оконные рамы, ставни и прочие части домов. Перевернутые суда, скамьи, сундуки и доски были свалены в кучу, а бреши между ними закрывали щиты. Причудливое сооружение.

Перед преградой разъезжали взад-вперед несколько десятков всадников, на чьих копьях развевались флажки и вымпелы. Они были богато одеты, сидели на хороших конях. Разглядев конника с золотой коронкой на шлеме, я сказал королю, что это, вероятно, сам Исаак. Ричард согласился.

— Молюсь, чтобы ему хватило духу принять бой, — воскликнул он. — Тогда я его быстро укорочу!

Исаак, казалось, услышал его. Когда мы приблизились и наши арбалетчики начали стрелять, всадники отъехали подальше, на безопасное расстояние, и укрылись за барьером. Сражаться предоставили нескольким сотням грифонов, оборонявшим странное укрепление. Вооруженные копьями, топорами и молотами, эти пехотинцы, словно собаки, облаивали наши лодки, коснувшиеся отмели.

Ричард отдал приказ, и наши арбалетчики попрыгали в воду. Приказ передавался вправо и влево, и вскоре пляж уже кишел небольшими — по два-три человека — кучками солдат. Выстрелив, передний передавал оружие заднему, получал от него заряженный арбалет и снова пускал стрелу. И так раз за разом. Когда мы, рыцари, выбрались на сушу, вершина стены была уже очищена от врагов. Среди бочек и досок валялись нашпигованные стрелами тела, отовсюду слышались вопли и стоны. Наши люди, почуяв близкую победу, разразились воем.

— Вперед!

Хорошо узнаваемый благодаря шлему с красным плюмажем и могучей стати, Ричард вел воинов за собой.

Медленно и неловко взбирались мы на стену. Будь на ней грифоны, нас изрубили бы в куски. Но большинство уже бежало, и устраивать бойню было некому. Сотни оставшихся суетились вокруг: помогали раненым, в ужасе указывали на нас и жалобно стенали.

Ричард спрыгнул на песок с высоты, превышавшей человеческий рост, и, к счастью, приземлился на ноги. Один из грифонов не дрогнул. Это был здоровенный детина в кожаном фартуке, вооруженный кузнечным молотом и такой сильный, что одним ударом мог бы расплющить шлем Ричарда вместе с черепом.

Кузнец размахнулся с одного боку, и его молот описал смертоносную железную дугу.

Я на миг застыл, страшась за жизнь короля. Ричард присел ниже, чем можно было ожидать. Молот просвистел у него над головой.

Стремительный, как лев, Ричард встал и нанизал кузнеца на меч, словно каплуна на вертел. Из спины грека забил фонтан крови и показалось острие клинка. Упершись в тело обутой в сапог ногой, король высвободил оружие. Кузнец упал, безвольно раскидав руки и ноги, разинув рот.

Я не верил собственным глазам. Бог помогает отважным, подумал я. А еще любит тех, кто сражается ради Его дела.

— Дезе! — закричал король, вскинув щит с леопардом и обагренный меч.

Клич прозвучал как вой, созывающий волчью стаю. Мы, рыцари, жандармы и арбалетчики, спрыгивали и, горланя, устремлялись на тех, кто еще осмеливался противостоять нам.

Грифоны кинулись бежать во весь дух. А мы хищной стаей преследовали их.

Много грифонов полегло под нашими клинками и стрелами. Охваченные паникой, они ринулись в поля и рощицы вокруг Лимасола, сдав город без боя. Мы не успели достичь стен, как Ричард наткнулся на старую клячу с потертым седлом, притороченным к нему вьюком и тонкими ремешками вместо стремян. Запрыгнув ей на спину, он один, не внимая моим воплям, ринулся на отряд замеченных им всадников. Вскоре он вернулся, покатываясь от хохота, так что едва не упал на землю.

— Что такое, сир?

— Я нашел Исаака!

— Он был один?

— Нет, с телохранителями.

Я зажмурил глаза, стараясь не думать о том, что могло случиться, ведь король в одиночку столкнулся с бог весть сколькими врагами.

— Вы говорили с ним, сир?

— Ага! «Император, давай сразимся!» — крикнул ему я, но он не ответил, только погнал коня во всю прыть. — Ричард махнул в сторону гор на севере. — Он поскакал туда на прекрасном жеребце, я не видел такого уже много лет. Быстрый как ветер. На этой полудохлой кляче мне было не угнаться за ним.

Я покачал головой, сокрушаясь и удивляясь одновременно.

— Сир, неразумно было бросаться в погоню одному, без поддержки. Вас могли убить.

Из-под большого шлема послышался гулкий раскат хохота.

— Но ведь не убили, Руфус. Не убили! Бог улыбается мне.

Мне оставалось лишь согласиться. Воистину все выглядело так, словно высшие силы оберегали короля.

Подтверждение этому было получено не далее как на следующий день. Готовясь к дальнейшим боевым действиям, мы выгрузили ночью коней. Бедные животные застоялись и приуныли после месяца в море, но оруженосцы несколько часов выгуливали их вдоль берега, покормили лучшим сеном и дали им немного зерна. К рассвету следующего дня лошади заметно оправились. Хотя они нуждались в дальнейшем отдыхе, Ричард не соглашался ждать. В близлежащей оливковой роще был замечен отряд грифонов.

В атаку пошло пятьдесят человек, включая короля. Я говорю «атака», но вражеские всадники даже не пытались обороняться, беспорядочно отступая на север. Мы вели погоню неспешно, все еще жалея своих скакунов. Через милю стало очевидно, что греки отходят к большому лагерю, обнаруженному ранее де Дрюном и другими разведчиками. Это беспорядочное скопление шатров и повозок не имело укреплений и даже рва. Ричард остановил нас в нескольких сотнях шагов от цели.

Преследуемые нами всадники добрались до своих позиций и тоже замедлили ход, поворачиваясь в седле и осыпая нас насмешками. Солнечные блики мелькали справа и слева от них, отражаясь от шлемов и остриев копий — за нами наблюдало немало хорошо вооруженных солдат. Они стучали щитами и кричали, но нападать не пытались.

— Сир, не отправить ли мне гонца, чтобы вызвать наших жандармов? — спросил я.

— Нет нужды.

Я недоуменно посмотрел на него:

— Мы вот так просто возьмем и уедем, сир?

— Ничего подобного. — Задорная усмешка. — Мы нападем на лагерь.

Он не шутил. Я взглянул на де Бетюна и де Шовиньи, удивленных не меньше меня. Де Бетюн пожал плечами, как бы говоря: «Кто мы такие, чтобы спорить?» — а я хмыкнул. Вчера мы, в общем-то, сделали то же самое.

С нами был писец Амбруаз, часто сопровождавший короля. При нем находился его товарищ, узколицый чиновник по имени Гуго де ла Мар, имевший при себе оружие. Явно напуганный, он воспользовался случаем, чтобы произвести впечатление:

— Было бы разумно отступить, сир. Врагов слишком много.

Ричард, забавляясь, весело подмигнул ему:

— Занимайтесь своими письменами, господин чиновник, а сражаться предоставьте нам.

Пунцовый от стыда де ла Мар исчез, а король стал выстраивать нас в линию.

В лагере было тысячи две грифонов — по большей части пехотинцы и около семисот всадников. Мы были вооружены основательнее, имея шлемы, хауберки и кольчужные чулки, но нас было всего пятьдесят. Пятьдесят.

Наблюдавшие за нами грифоны даже представить не могли, что сейчас произойдет. Чувствуя себя в безопасности среди толпы, они продолжали стучать оружием по щитам и выкрикивать оскорбления.

Опустив копья и сдерживая переступающих скакунов, мы изготовились. Король занял место в середине.

— Всю зиму мы валяли дурака. Бражничали. Играли, — сказал Ричард.

— Изображали зверя о двух спинах, — ввернул кто-то в конце строя.

Этот укол метил в Ричарда — намек на полукровку, с которой он спал, — но король только рассмеялся.

— Пришло время стряхнуть паутину. Дезе!

Он пришпорил коня и понесся вскачь, опередив всех нас. Мгновением позже мы уже мчались за ним. Мы шли ровно, почти колено в колено, острия наших копий сложились в зазубренную линию, мягкая земля стонала под копытами наших дестрие.

Грифоны опомнились не сразу.

Мы успели покрыть четверть разделявшего нас расстояния.

Крик тревоги. Человек, указывающий на нас. Его товарищ осоловело смотрит, кричит что-то в ответ. Поворачиваются головы.

Треть пути проделана.

Я стал различать лица. На одних — удивление, на других — испуг, на третьих — то и другое. Пехотинцы подались назад, завороженно глядя — так толпа отступает от охваченного огнем здания. Конники медлили, видимо соображая, следует ли начать встречную атаку.

Остались сто пятьдесят шагов. Мы неслись полным галопом. Земля мелькала под копытами. Я и Поммерс слились в одно целое: могучая боевая единица, которую ничто не остановит. Мой мир сузился. Все свелось к тому, что я четко видел в лицевой прорези. Внутри шлема жарко от дыхания. Копье зажато под мышкой правой руки. Щит тяжело оттягивает левую, в ладони стиснуты поводья. Бедра крепко сжимают круп лошади, ноги продеты в стремена. Сквозь щель я вижу только грифона в позолоченном шлеме, которого я избрал целью.

Враги побежали задолго до того, как мы добрались до них. С силой горного обвала мы обрушились на задние ряды. Люди гибли под копытами коней. Последнее подобие неприятельского строя рассыпалось на мелкие части. Мы оказались среди грифонских шатров — закованные в сталь демоны, с одинаковым остервенением рубящие плоть и разноцветные канаты. Мы были еще на краю лагеря, а отступление греков уже превратилось в паническое бегство.

Невероятная победа, одержанная вопреки подавляющему численному перевесу противника.

И все это — благодаря Ричарду.

Мне доводилось слышать, как его называют Львиным Сердцем, но нечасто. Однако с того дня под Лимасолом простые солдаты, завидев короля, говорили только так.

В последующие несколько дней боев не происходило. Ричард, Беренгария и Джоанна перебрались на берег и поселились в самом красивом здании Лимасола — дворце, принадлежавшем Исааку. Поскольку император скрылся, а его войско разбежалось на все четыре стороны, король мог наслаждаться жизнью в обществе сестры и невесты. Я тоже поместился во дворце и, значит, мог видеться с Джоанной, когда король проведывал Беренгарию. В первый раз я мялся, как годовалый телок. Радушная улыбка, посланная мне при встрече, сильно подбодрила меня, но волнения не уняла.

Предлогом для того, чтобы увидеться с ней, стало вымышленное послание от короля. В своем обмане я сознался, как только придворные дамы удалились на достаточное расстояние и не могли слышать нас. Джоанна надула губки, что лишь усилило мое желание поцеловать их.

— Ай-яй-яй, сэр Руфус! Такое поведение не приличествует рыцарю.

Опасаясь, что ее укор искренен, я признался как на духу:

— Не сумел придумать ничего получше, госпожа. Уловки — не моя стихия.

— Да неужели? — В ее тоне прозвучало сомнение, даже легкая насмешка. — Обладатель такой славы и высокого положения должен был и ранее любить дам, а потому обязан уметь похищать их у наперсниц.

— Таковых было гораздо меньше, чем можно подумать, госпожа, — с чувством возразил я.

— В таком случае вам предстоит научиться этому искусству.

— Госпожа?

Я надеялся, что она вложила в эти слова именно тот смысл, какой уловил я.

Она бросила на меня взгляд из-под ресниц:

— Даже доверенному рыцарю короля требуется веская причина, чтобы оставаться со мной наедине.

Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Итак, ей хочется меня видеть!

— Буду стараться изо всех сил, госпожа.

И снова улыбка, от которой под моими ногами закачалась земля.

— Расскажи о недавних подвигах Ричарда. Он почти не говорит о том, что случилось после вашей высадки. Когда я спросила, как ему дважды удалось обратить в бегство Исаака и грифонов, вопреки их огромному численному превосходству, он рассмеялся и пробормотал что-то насчет клячи, выставленной против скаковой лошади.

Я охотно повиновался. Слушая о кузнеце с молотом, Джоанна широко раскрыла глаза — мне пришлось отвести от них взгляд, чтобы не потерять нить повествования, — а описание погони Ричарда за Исааком на полудохлой кляче с веревочными стременами заставило ее расхохотаться.

— Господи, хотелось бы мне это видеть. «Император, давай сразимся!» Он вправду так выразился?

— Король лично поведал мне об этом, госпожа.

На лице ее отразилась нежность.

— Он с детства был таким, обращал в шутку серьезные вещи. Это одна из причин, по которым я так его люблю. Когда мама и папа спорили, Ричард придумывал самые невероятные причины для этих ссор, смешные и нелепые, отчего я смеялась и забывала о неприятностях. Только повзрослев, я поняла, что он отвлекал меня от семейного разлада и неурядиц.

— Он оберегал вас, госпожа.

— И был единственным из братьев, кто это делал, — тихо продолжила она. — Честно говоря, Джонни был слишком мал, а у Хэла и Джеффри никогда не находилось для меня времени. Хэла занимали одни турниры, а Джеффа заботило только то, что приносит прямую выгоду.

Джоанна даже не пыталась сгладить испытываемые ею чувства.

— А как было у вас в семье, сэр Руфус?

— Прошу, зовите меня просто Руфусом, госпожа. Или Фердией, если угодно.

Она изящно вскинула голову:

— Фердия?

— Да, госпожа. Это древнее ирландское имя.

— Простите, мне следовало помнить. Ричард говорил, что вы из Ирландии.

Я поведал ей о своих детских годах, о восхождениях на Шлиаб-Феа погожими вечерами. Меня позабавили ее попытки произнести название горы. Наконец ей удалось сказать нечто вроде «Шлиав-Фей», а мой родной городок назвать «Кейр-линн». Потом я рассказал о ненастных ночах у очага, скрашиваемых пересказами древних легенд.

— По словам отца, мы с братьями были как три волчонка: все время игрались, боролись или затевали какие-нибудь проделки.

— Они до сих пор в Ирландии?

— В каком-то смысле да, госпожа. — Заметив ее непонимающий взгляд, я пояснил: — Мои братья мертвы. Как и родители.

— Все до единого?

Я кивнул.

Она всплеснула рукой, зажав рот:

— Мне жаль, Руфус.

— Бог дал, Бог взял.

Меня коробило это избитое выражение. Хотелось добавить, что моим братьям не дали пощады, а мать и отца жестоко убили. И в ответе за это брат Фиц-Алдельма.

— Я не буду допытываться — вижу, вы еще скорбите по ним.

— Да. Поговорим о чем-нибудь более приятном, — предложил я, обрадовавшись, что не нужно приводить объяснений или, хуже того, лгать о моей семье.

— Как вы, ирландец, оказались на службе у моего брата? Насколько мне известно, в Ирландии он никогда не бывал.

Я охотно рассказал ей о нашем с Рисом путешествии из Стригуила в Саутгемптон, хотя привел другую причину — свое мнимое желание поступить к Ричарду на службу. Не желая показаться бахвалом, я не стал подробно излагать, как мы угодили в засаду к разбойникам, зато расписал вмешательство Ричарда.

— Он спас нам жизнь, госпожа, — сказал я. — Я всегда помню об этом.

— И после этого сделал вас своим оруженосцем?

— Да, госпожа. Вскоре мы пересекли Узкое море…

— Постойте-ка.

— Госпожа?

На челе ее проступила задумчивая морщина.

— Мой брат не принимает к себе на службу так просто. И не сделал бы этого только потому, что спас жизнь человеку.

Я потупил взгляд.

— Руфус? Фердия?

Я заставил себя посмотреть ей в глаза.

— Госпожа?

— Не надо юлить! Почему Ричард так поступил? Говорите!

Отказать я не мог и выложил все. Рассказал о человеке, нацелившем стрелу в спину Ричарду. О том, как я сбил короля с ног. О камне, брошенном Рисом, и моем поспешном выстреле, самом метком из всех, сделанных мною.

— Это вы спасли ему жизнь, — пробормотала она.

— Да, госпожа, — неохотно согласился я.

— Похоже, это вошло у вас в привычку, если вспомнить о недавнем происшествии в Мессине. Вы это делаете периодически?

Мои губы дрогнули.

Она улыбнулась.

Не берусь сказать, кто из нас засмеялся первым, но в следующий миг мы оба покатывались со смеху, словно маленькие дети.

На нас устремились взгляды придворных дам, любопытные и одновременно осуждающие. Джоанна не обратила на них внимания, и я тоже не стал.

— Спасибо, — тепло сказала Джоанна, когда мы успокоились.

— За что, госпожа?

— Я переживаю за короля. Кажется, он бросается навстречу любой опасности. Когда мы приплывем в Утремер, Ричард каждый день будет подвергаться опасности, его могут ранить или убить — мне ли, его сестре, не знать. Сознавая, что вы рядом с ним…

Голос ее дрогнул.

Мне страшно хотелось протянуть руку и коснуться ее.

Она посмотрела мне в глаза:

— Я рада, что вы рядом с ним.

— Я его человек до последнего своего вздоха, — поклялся я.

Слеза скатилась по ее щеке. Джоанна взяла мою руку и пожала ее. В тот миг я готов был умереть от счастья.

— Но до этого не дойдет, госпожа. Все будет хорошо, — заявил я уверенно. — Да, сарацины — отважные бойцы, но перед нашим войском им не устоять. Меня не удивит, если это Рождество мы отпразднуем в Иерусалиме.

Лицо ее просветлело. Джоанна стала мечтать вслух о том, как будет прогуливаться по Гефсиманскому саду или молиться в храме у Гроба Господня.

Упиваясь нашей близостью — нас разделяли всего два фута, — я самозабвенно внимал ей. Договорив, она снова перевела взгляд на меня:

— Фердия, вы снова пялитесь на меня!

— Не могу себя перебороть, — выдавил я.

Легкий вздох.

— Что могу я для вас сделать? — спросила она.

«Поцеловать», — подумал я.

Высвободив свою руку из моей, она притронулась к моей щеке. Кожа моя вспыхнула от этого легкого касания.

— Мы не сможем пожениться, вы же понимаете, — сказала она. — Рано или поздно Ричард найдет мне нового мужа.

Сердце у меня сжалось.

— Но это никак не меняет моих чувств, — выпалил я.

Губы ее приоткрылись. Лицо Джоанны выражало такую нежность, какой я не замечал ранее. Щеки ее порозовели.

— Вы говорили, Фердия, что не умеете обращаться с женщинами. Я объявляю вас лжецом.

В этот миг только мысль о том, что ее придворные дамы смотрят на нас, помешала мне заключить ее в объятия.

— Вам пора идти, — сказала она. — После встречи с Беренгарией Ричард заглянет сюда. Как бы он вас ни любил, ваше появление здесь вряд ли обрадует его, особенно если выяснится, что вы сами изобрели повод.

Ее улыбка говорила о том, что она не испугана, но я, представив, что сделает король, похолодел. Глубоко поклонившись и ухитрившись коснуться губами тыльной стороны ее ладони — Джоанна продолжала улыбаться, пока я распрямлялся, — я распрощался с ней.

— Мне хотелось бы покататься и осмотреть окрестности, — произнесла Джоанна. — Ричард предоставит мне несколько рыцарей для охраны. Позаботьтесь о том, чтобы оказаться в их числе.

— Госпожа, — отозвался я, улыбаясь, как дурак.

Глава 12

К моей досаде, ход событий разлучил нас прежде, чем Джоанне удалось устроить свою вылазку. На следующий день мы с Ричардом делали парные упражнения на мощеном дворе дворца, когда прибыл гонец. Завидев его, король остановился, и мы отошли в сторону. Другие рыцари, ничего не замечая, продолжали наносить и отражать удары.

Гонец — жандарм из числа тех, кого оставили охранять порт, — сообщил новости. В гавань только что вошли три корабля, и на борту одного из них находился не кто иной, как Ги де Лузиньян, король Иерусалимский.

При этой вести по двору пробежала волна возбужденного гомона.

— Тут не обошлось без Конрада Монферратского, — сказал король и знаком велел мне продолжить поединок. Больше он к этому не возвращался.

Мы все еще упражнялись — обменивались ударами, наскакивали друг на друга, выискивали уязвимые места в обороне соперника, — когда появился Ги. Заметив кучку людей у входа во внутренний двор, рыцари прекратили сражаться.

— Он здесь, сир, — сказал я, уклоняясь от бокового замаха.

Ричард опустил руку. Высокий, широкоплечий, со слипшимися от пота волосами и выступающей бородкой, он был облачен в блестящую кольчугу, под которой угадывались могучие мускулы, а из оружия имел при себе острый как бритва меч и красный треугольный щит с золотым львом. Величественное зрелище: король-воитель с головы до пят. Именно поэтому он не стал снимать доспехи, сообразил я.

Ему хотелось, чтобы Ги увидел его таким.

Король подозвал де Дрюна, одного из караульных, приведших посетителей.

— Трое из них похожи как братья, сир, — вполголоса сказал я, пока гости приближались.

— Так и есть. Ги, Жоффруа и Амори. — Губы его изогнулись в усмешке. — Насмешка судьбы, да?

Я кивнул.

Де Лузиньяны являлись вассалами Ричарда как герцога Аквитанского и лет двадцать с лишним были занозой в боку у его семьи. Много раз братья поднимали мятеж против Генриха. Никому из них не стоило доверять, и тем не менее они приехали сюда и со смиренным выражением на лицах приближались к нам. С ними были и другие люди, но я никого не знал.

Лицо Ричарда сделалось непроницаемым, как всегда при обсуждении серьезных вопросов. Он смотрел, как де Дрюн, идущий на пару шагов впереди, опускается на колено.

— Прибыл король Иерусалимский, сир, а с ним его братья, Жоффруа и Амори де Лузиньяны, знатные вассалы Онфруа де Торон, Раймунд Триполийский, и Боэмунд Антиохийский, и Леон, брат князя Армянского.

Закончив докладывать, де Дрюн поклонился и отошел в сторону.

Все прибывшие преклонили колено, даже Ги. Красивый мужчина с густыми русыми волосами, он держался уверенно и был очень похож на Жоффруа — если бы не разница в возрасте, они могли бы показаться близнецами. Его родство с Амори было не таким очевидным, но тем не менее бесспорным. Онфруа, худой прыщавый юноша, не отводил печального взгляда от Ричарда. Раймунд и Боэмунд, подобно их спутникам, брили бороды по-утремерски. Как и Леон, остролицый субъект с мечом, покрытым столькими насечками, что его, по-моему, никогда не пускали в ход.

— Рад приветствовать вас, мессиры. Не ожидал встретить вас раньше, чем под Акрой, — сказал Ричард.

— Необходимость вынудила нас пуститься в путь, сир, — ответил Ги. Он указал на меч и щит Ричарда. — Вы упражнялись?

— Да. Готовлюсь воевать с Саладином. Ваш приезд заставляет меня задуматься, не ждут ли нас впереди другие битвы, и вовсе не с турками.

— Я… мы здесь, чтобы засвидетельствовать свою преданность, — сказал Ги.

Братья и спутники громко поддержали его.

— Вы вполне могли это сделать в час моего прибытия под Акру, разве не так? Избавили бы себя от тягот путешествия.

Ги посмотрел на Жоффруа, тот кивнул. Потом он снова перевел взгляд на Ричарда:

— Я пришел просить вашей помощи, сир.

— Против Конрада? — Заметив изумление на лице Ги, Ричард продолжил: — Кое-какие новости из Утремера доходят до нас. Твоя супруга Сибилла умерла прошлой осенью, да упокоит Господь ее душу, и с тех пор Конрад домогается трона. Он женился на Изабелле, сестре Сибиллы, и это дает ему некоторые права на престол, насколько я понимаю.

— Это сделали против ее воли, сир, — вмешался Онфруа де Торон, лицо которого исказилось от сильных чувств. — Она до сих пор моя жена, так как мы не разведены. Второй брак незаконен. А еще это двоеженство, ведь Конрад уже женат, дважды, и кровосмешение, ибо его брат был некогда женат на сестре Изабеллы.

Ричард сочувственно посмотрел на Онфруа, но пробормотал, едва слышно:

— Обладание на девять десятых и есть закон. — Потом продолжил, уже громче: — Как понимаю, со времени приезда под Акру Филипп Капет вступил в союз с Конрадом, поставив тебя в опасное положение.

— От вас ничего не утаишь, сир, — сказал Ги, понурив голову.

— А твои братья тоже готовы дать клятву служить мне?

Ричард не смотрел на Амори и Жоффруа, но тем не менее оба неловко переминались.

— Готовы, сир.

Ги искоса посмотрел на эту парочку.

— Я готов дать клятву в неизбывной верности, сир, если вы соизволите ее принять, — заявил Жоффруа.

Амори подхватил его слова. К чести братьев, говорили они явно искренне.

— Учитывая прошлое вашего рода, многие советовали бы мне относиться к подобным обещаниям с изрядной долей сомнения, — сказал король.

Я с изумлением наблюдал, как Ги и Жоффруа при поддержке Амори и прочих принялись уговаривать и улещивать короля. В отличие от меня, они не знали, что Ричард играет с ними. При всей ненадежности Лузиньянов он всерьез воспринимал связи, соединяющие сюзерена и вассалов. К тому же, принимая во внимание его соперничество с Филиппом, было немыслимо, чтобы и он поддержал Конрада.

Вскоре перешли к делу. Преклонив колено, Ги, Жоффруа, Амори и другие присягнули на верность королю. Сто шестьдесят прибывших с ними рыцарей поступили так же. Ричард, в свою очередь, пообещал сделать все от него зависящее, чтобы Ги снова признали королем Иерусалимским.

Покончив с обязательными действиями, Ричард с улыбкой пожаловал оскудевшему деньгами Ги две тысячи марок, а также двадцать кубков из своей сокровищницы, в том числе два золотых.

Затем он пригласил всех на свою свадьбу, намеченную на следующий день.

Ричард женился на Беренгарии в воскресенье, двенадцатого мая лета Господня 1191-го. Венчание состоялось в самой большой церкви Лимасола. В храм набилось столько народа, что и мышь не протиснулась бы. Однако я, как придворный рыцарь, мог рассчитывать на место в первых рядах, откуда хорошо было видно короля и его невесту. Обвенчал молодых Николас, епископ Ле-Манский.

Я, однако, смотрел только на Джоанну, стоявшую совсем близко. Раз или два я замечал ее взгляды, украдкой брошенные в мою сторону. Она ничем не показала, что знает меня, но сердце мое ликовало.

Де Бетюн толкнул меня локтем в бок.

Я сердито посмотрел на него.

— Не пялься, — прошипел он. — Хочешь, чтобы кто-нибудь заметил? Фиц-Алдельм, например?

Опомнившись — мой враг стоял неподалеку, за моей спиной, — я кивком поблагодарил де Бетюна.

— Если намерен продолжать, будь осторожен, — посоветовал он. — Какой-нибудь маленькой пташке не составит труда прочирикать в ухо Ричарду.

Я снова кивнул, радуясь, что у меня есть такой друг.

Когда венчание закончилось, состоялась еще одна церемония. Жан, епископ Эвре, короновал Беренгарию как королеву Англии. Ричард подарил невесте щедрый надел, включая все права на земли в Гаскони к югу от реки Гаронна. Насчет этих владений, граничивших с королевством ее отца, король договорился при встрече с Санчо.

Затем начались празднества. Всех поваров на пятьдесят миль вокруг свезли в Лимасол, чтобы приготовить роскошный пир, ожидавший нас в главном зале дворца. То была долгая ночь, полная музыки и веселья и увенчавшаяся минуткой, которую мне удалось провести наедине с Джоанной. Когда она отлучилась по нужде, я перешел к действию. В уборную можно было попасть по короткому коридору, примыкавшему к дальнему концу зала. Выждав после ее ухода, я как бы невзначай направился туда и застал одну из ее придворных дам на страже у входа. Хотя мы видели друг друга прежде, она напряглась при моем приближении.

Я заколебался. Разумнее всего было бы уйти прочь. Идя дальше, я рисковал всем.

Я подумал о верховой прогулке, о которой говорила Джоанна. Прогулка вполне могла оказаться приятной, но едва ли я смог бы улучить время для разговора наедине.

— Я Руфус, один из рыцарей короля, — сказал я, двинувшись вперед. — Королева хотела меня видеть.

Доброжелательное обычно лицо дамы стало строгим.

— Здесь?

— Да. Будьте любезны.

Я решительно отстранил ее и вышел в коридор.

Не обращая внимания на сдавленное требование немедленно остановиться, я проделал десять шагов, отделявших меня от входа в уборную. Тут отвага изменила мне: я не мог придумать веской причины, чтобы нарушить уединение Джоанны. Вмешалась судьба. Поднялась щеколда, скрипнули петли, сердце подпрыгнуло в груди.

За мной бежала придворная дама Джоанны, отчаянно шепча, чтобы я уходил.

Джоанна открыла дверь и увидела меня. На ее лице проступило удивление.

— Руфус?

— Прошу прощения, госпожа. Мне нужно поговорить с вами.

Мои слова повисли в воздухе. Взгляды наши встретились. Фрейлину за спиной я больше не слышал.

— Жди там, — сказала ей Джоанна, указав на дальний конец коридора. — Никого не впускай.

Сделав удивленный и не вполне одобрительный кивок, дама подчинилась.

Джоанна взяла меня за руку, ввела в освещенную свечой уборную, закрыла дверь.

— Неподобающее место для беседы с королевой, — сказала она, но при этом улыбалась.

Я молчал, только смотрел.

— Так в чем дело?

Голос ее звучал хрипловато.

— Вы — ангел, сошедший на землю, клянусь!

Она уже открыла рот, чтобы ответить, но я сделал шаг вперед и поцеловал ее. Джоанна ответила на ласку с пылом, не уступавшим моему, и я заключил ее в объятия.

Она вырвалась — слишком быстро.

— Мне нужно возвращаться в зал.

Я поцеловал ее снова, а королева, вплетя пальцы в мои волосы, притянула меня к себе. Я мог бы стоять так вечно.

Но она снова отстранилась.

— Руфус…

Дыхание ее было сбивчивым.

Я посмотрел ей в глаза и коснулся ее губ своими.

— Джоанна? — отважился спросить я.

— Кто-нибудь может заметить, что я долго отсутствую. Нельзя, чтобы нас застали, особенно здесь.

Голос разума отрезвил меня.

— Разумеется.

Поправив воротник, Джоанна положила руку на щеколду.

— Прежде чем выйти, досчитай до ста.

— Хорошо.

Я прильнул к ней, чтобы сорвать еще один поцелуй, и она не отпрянула.

— Мне пора, Фердия.

Бросив игривый взгляд, от которого у меня задрожали колени, королева открыла дверь.

— Когда я увижу вас снова?

— Не знаю.

Она вышла в коридор.

Сердце у меня упало. Я прильнул к щели, отчаянно желая, чтобы эта встреча не закончилась вот так.

Джоанна обернулась:

— Я найду способ.

Господи Иисусе! В тот миг я готов был выйти против любого воина Саладина и не усомнился бы в победе.

Казалось, война с Исааком закончилась. Вскоре после продлившихся несколько дней свадебных празднеств император предложил Ричарду переговоры. При посредничестве Гарнье Наблусского, великого магистра ордена госпитальеров, они встретились в саду со смоковницами, разбитом между берегом и дорогой на Лимасол. Ни одно из требований короля не казалось Исааку чрезмерным. Он поклялся отправиться вместе с ним в Утремер, взяв с собой пятьсот рыцарей. В доказательство его доброй воли во всех кипрских замках размещались английские гарнизоны. Кроме того, в сундуки Ричарда перекочевывали три с половиной тысячи марок. Ему даже дали право выдать дочь Исаака Беатрису за того из королей, кого он сочтет подходящим. Несмотря на столь высокую цену, Исаак, узколицый и длинноносый, выглядел веселым и довольным. Он обменялся с королем поцелуем мира и согласился отужинать с ним. Были возведены шатры, прибыли повозки с поварами и всем необходимым для пиршества.

Однако все это оказалось уловкой. Под покровом ночи Исаак и его свита сели на коней и ускакали. Обман раскрылся только поутру. Ричард не огорчился, более того, возликовал.

— Нарушив клятву, этот болван сыграл мне на руку, — объявил он за завтраком, собранным из остатков угощения. — Теперь у меня есть повод забрать весь остров.

Несколько дней спустя мы взяли город Фамагуста, в восьмидесяти милях от Лимасола, если следовать вдоль извилистого берега. Собственно говоря, брать его не пришлось: город был покинут, не считая горсти стариков, слишком слабых или не желавших бежать. Исаак давно ускакал прочь на своем великолепном скакуне по кличке Фовель. Лежащая в глубине острова Никосия стала следующей нашей целью. Мы были вынуждены задержаться на длительное время, чтобы закупить провизию для долгого марша по пыльным дорогам.

На второй день вечером настала желанная прохлада. Рис предложил попытать счастья и половить рыбы с крепостной стены, как мы делали в Мессине. Поскольку встречи с Джоанной не предвиделось — она часто уединялась с Беренгарией, — я охотно согласился. Де Дрюн тоже пошел. Выудив с полдюжины рыбин и выпив флягу вина, мы увидели, как с востока подходит отряд кораблей. Рис, зоркий, как сокол, первым заметил вымпелы с королевскими лилиями на мачтах.

— Они от Филиппа, — сказал я, сматывая удочку. — Пойдемте в порт и встретим их.

Моя догадка оказалась верной. На борту флагманского судна находились посланцы Филиппа Капета: епископ Бове и рыцарь с мощной, как у быка, шеей, по имени Дрого де Мерло. Их удивило, что у трапа их встречают трое рыбаков, пусть и говорящих по-французски. Я был наслышан о епископе, известном своей порочностью, кузене Филиппа Капета. Это он устроил незаконный брак между Конрадом Моферратским и злосчастной Изабеллой, женой Онфруа де Торона. Дородный круглолицый епископ глядел на Риса, раздевшегося из-за жары до пояса, взглядом более приязненным, нежели просто дружеский. Рис, неискушенный в таких материях, ничего не заметил. Я отправил его раздобыть коней для французских послов, а де Дрюну поручил известить короля о нежданных гостях.

Я не горел желанием вести беседу с извращенным и бессовестным епископом, но очень хотел услышать о делах под Акрой. Удача мне не улыбнулась. То ли де Мерло не расслышал, что я рыцарь, состоящий при Ричарде, то ли счел, что стоит выше меня. Возможно, и то и другое, подумал я после второй безуспешной попытки втянуть его в разговор. Неотесанный французский чурбан, решил я и, обратившись мыслями к Джоанне, принялся насвистывать любовную песенку.

Рис вернулся с Филипом, каждый вел в поводу двух запасных лошадей. Лучшим из четырех коней был мой ронси; де Мерло направился прямо к нему. Я с огромным удовольствием сообщил, что этот конь мой, а он может выбирать любого из трех остальных. По дороге до крепости, где размещался король, француз дулся, как маленький ребенок, но я не обращал внимания. Уверенный, что привезенные ими вести не порадуют Ричарда, я не был склонен рассыпаться в любезностях.

Когда мы подошли к большому залу, майордом попросил нас подождать. Намеренная задержка — король всегда одевался быстро. Но вот Ричард появился, и стало ясно, что он стремится произвести впечатление на посланцев. Поверх туники из розовой парчи был наброшен плащ, расшитый маленькими полумесяцами, белыми на серебре, среди них виднелось множество блестящих кругов, похожих на золотые светила. На шелковом поясе висел дорогой меч с золотым эфесом, в отделанных серебром ножнах. Гриву волос прикрывала алая шапка с птицами и зверями, вышитыми золотой нитью, а в руке он держал скипетр из слоновой кости, подчеркивавший его положение. Вид, радующий глаз, и весьма величавый.

Представив французских посланцев, я отошел в сторону. Ричард кивком поблагодарил меня; Фиц-Алдельм, заметив это, скривился. Я подмигнул ему, отчего он помрачнел еще сильнее.

Оба гостя преклонили колена — епископ при этом изрядно пыхтел — и представились.

— Вас прислал Филипп? — спросил Ричард.

— Воистину так, сир. Он шлет вам самый радушный привет, — сказал епископ с угодливой улыбкой.

Он все меньше нравился мне.

— Как и я ему, — произнес Ричард искренним тоном. — Что за послание поручили вам передать?

— Король построил многочисленные осадные машины, сир, и дни напролет обстреливает из них укрепления Акры, нанося им серьезный урон.

— А брешь удалось проделать? — На лице Ричарда вспыхнуло острое любопытство. — Как его приступы?

— В стенах есть несколько мест, подходящих для штурма, сир, но король пока не двинул войска вперед. Он ждет вас.

— Столько времени? — воскликнул Ричард. — Да я эти новости слышал несколько недель назад! Чем занят Филипп от рассвета до заката — штаны просиживает?

Епископ надул губы, де Мерло побагровел. Они переглянулись.

— Король требует, сир, чтобы вы как можно скорее пересекли Греческое море и прибыли под Акру, дабы сообща начать решительный приступ, — сказал епископ.

— Требует?

Слова были произнесены негромким голосом, но в комнате как бы раздался удар клинка.

Епископ потянул воротник своей туники, точно он вдруг начал душить его.

— Да, сир. Так он сказал. Он желает, чтобы вы изготовили флот и отплыли не позднее как через неделю.

— А если можно, то и раньше, сир, — нервно добавил де Мерло.

— Желать не вредно, — сказал Ричард, потом добавил ледяным тоном: — Есть что еще?

Епископ закашлялся, глядя куда угодно, только не на короля. Де Мерло оказался храбрее.

— Король говорит также, что вы забыли о главном деле — победить Саладина и вернуть Иерусалим, сир, — выпалил он, набрав в грудь воздуху. — Вы преследуете здесь невинных христиан, когда вам следует сражаться с тысячами сарацин в Утремере.

Повисло напряженное молчание.

У Ричарда забилась жилка на шее, говорившая о высшей степени гнева. Он посмотрел на де Мерло и вскинул бровь, как бы спрашивая: «У тебя все?»

— Король говорит, сир, что вы храбрец, но, когда дело доходит до драки с сарацинами, оказываетесь трусом, — довершил де Мерло, почти шепотом.

Не я один охнул от удивления и негодования.

Ричард взорвался. Проклятия, какими он осыпал епископа и де Мерло, заставили бы поседеть святого. Он кричал и грозил им скипетром, и мне уже начало казаться, что епископ, бледный как простокваша, вот-вот упадет в обморок. Де Мерло держался чуточку лучше, но тоже выглядел напуганным.

Наконец король перевел дух и каменным взором окинул посланцев, принявшихся вдруг пристально разглядывать узоры на полу.

— Передайте своему господину Филиппу, что даже за половину богатств Руси я не покину Кипра, пока не буду готов! Когда я завоюю остров, завладею обеими его гаванями, соберу все зерно и вино, необходимые для Святой земли, тогда, и только тогда я отправлюсь под Акру, — заявил король. — Достаточно ясно?

Епископ и де Мерло охотно подтвердили это.

— Тогда уходите, пока я не забыл, что вы послы.

Ладонь Ричарда легла на золотой эфес.

Ни один толстяк при мне не выказывал такого проворства, как епископ Бове в тот день. Де Мерло отставал от него всего на шаг.

— Хорошо, что Филиппа тут нет, — прорычал король. — Не ручаюсь, что я смог бы отвечать за свои поступки.

Вполне естественно, что Ричард так отнесся к этому, подумал я, но его ярость лишь усилила мое беспокойство насчет того, что наша война с Саладином проиграна до ее начала.

Глава 13

Пятнадцать дней спустя весь остров Кипр оказался в руках Ричарда. Короткая яростная кампания закончилась бы еще быстрее, если бы не болезнь — очередной приступ проклятой четырехдневной лихорадки, — свалившая короля под Никосией. Он разделил войско на три отряда и сам возглавил один из них, а два других отдал под начало Ги де Лузиньяна и опытного рыцаря по имени Роберт де Тернхем. Прибрежные города сдались без сопротивления, крепости Исаака в труднодоступной горной местности тоже покорились Ричарду. Исаак не проявил себя храбрым полководцем и, оседлав Фовеля, сбежал на восток, отважившись устроить лишь одну засаду — неудачную. В итоге он, поджав хвост, спрятался в монастыре. Со сдавшимся императором обращались вежливо, но Ричард, со своей язвительностью, удовлетворил смиренную просьбу Исаака не заковывать его в железо следующим образом: для бывшего властелина изготовили кандалы из серебра и золота. Дочь императора, Беатриса, девочка тринадцати лет, тоже стала пленницей и была передана на попечение Беренгарии и Джоанны.

Военные действия прекратились, и королевские сборщики припасов принялись за работу во всех городах и замках острова. Все мало-мальски ценное изымалось ради похода в Святую землю. Когда добро хлынуло потоком, нам показалось, что своим богатством Кипр не уступает владениям легендарного царя Креза.

Города Кандайра и Херинас расщедрились на золотые кубки и блюда, подносы и серебряные сосуды, котлы и бочки. В крепостях Дье-Дамур и Буффавенто обнаружились позолоченные седла, уздечки и стремена, отделанные дорогостоящими каменьями. Помимо этого, нашлись роскошные одеяния из алой ткани и восточного шелка и много других сокровищ. Амбары ломились от ячменя и пшеницы, подвалы торговцев были заставлены бочками с вином. Еще всех грифонов обложили налогом: каждый обязан был отдать половину своего состояния.

Огромное количество золота и серебра представляло для короля ценность лишь постольку, поскольку на эти средства он мог вести войну в Утремере. Куда сильнее его порадовал Фовель, быстроногий скакун Исаака, вскоре сделавшийся любимым конем Ричарда. Иногда казалось, что Фовелю король уделяет гораздо больше внимания, чем Беренгарии. Признаюсь, я негодовал: вольный делать что хочет, он не проводит время с любимой, а мне, сгорающему от желания увидеться с Джоанной, лишь изредка удается побыть в ее обществе.

Не в силах ничего изменить, я погрузился в подготовку к нашему путешествию.

Утро шестого июня было отмечено большим торжеством. Лишь накануне мы отплыли с Кипра, и вот уже показался берег Утремера. Рис стоял рядом со мной на палубе, его худое лицо светилось воодушевлением. С нами шли двадцать четыре корабля, но так как выдалась хорошая погода, остальной флот, видимо, был неподалеку. К берегу мы пристали у госпитальерского замка Маргат, примерно в ста пятидесяти милях к северу от Акры. Там король передал Исаака, все еще пребывавшего в золотых и серебряных оковах, на попечение начальника гарнизона, отдав приказ никогда не отпускать пленника на волю.

Проведя спокойную ночь на якоре, поутру мы двинулись на юг, проплыв мимо нескольких небольших городов, крепостей и большой башни в Джебейле. Печально было думать, что едва ли хоть что-нибудь из этого осталось в руках христиан. Тем более тяжелое огорчение ждало нас вечером. Защитники могучей островной крепости Тир, подвластной Конраду Монферратскому, отказались впустить нас в гавань, хотя бы только для того, чтобы пополнить запасы воды.

В разговоре с человеком на стене Ричард никак не выразил своих чувств, но когда мы снова вышли в открытое море, его гнев вырвался на волю. Расхаживая по палубе, он проклинал Конрада и Филиппа, поскольку не сомневался, что французский король — подлый мерзавец, по его словам, — приложил к этому руку. Оба мерзких ублюдка, должно быть, родились от одной суки-матери.

Все обходили его стороной. Лучше переждать гром и молнию, и со временем погода улучшится.

Однако в тот день дурное настроение Ричарда не спешило меняться. Он рявкнул на Филипа, предложившего кубок с вином, отвесил затрещину кривоносому моряку, рискнувшему пройти слишком близко, а капитану устроил выволочку без всякой причины. Моя попытка отвлечь его разговором закончилась коротким взмахом руки, повелевавшим убираться. Фиц-Алдельм принес на бак, где стоял король, терьера Пти, но даже этот трюк не сработал. Ричард разок погладил собаку и снова уставился в море.

Так продолжалось до полудня. Солнце высоко стояло в небе, море сверкало как лист чеканного серебра. И тут король вдруг вскричал:

— Корабль!

С полдюжины человек, включая меня, выскочили на палубу — мы прятались от палящего зноя под парусиновым навесом. Я добрался до короля первым.

— Где, сир?

Он указал налево, в сторону поросшего лесом берега.

Я увидел его. Шедший примерно в миле от нас корабль был большим, с тремя мачтами.

— На нем христиане или язычники, сир? — пылко спросил я.

— Скоро увидим.

Ричард позвал капитана и приказал изменить курс. Корабль шел в ту же сторону, что и мы, и в обычных условиях, пользуясь преимуществом в парусности, без труда оторвался бы от нас. Но ветер был слабым и переменчивым, что позволило нам быстро сблизиться с чужаком. Судно, выкрашенное в красный цвет, выглядело величественно. Чтобы не дать поджечь доски зажигательными стрелами, обращенный к нам борт завесили зеленым войлоком. На палубе плотно толпились вооруженные люди, не было видно ни единого купца.

Мы послали к ним галеру, более быстроходную, чем наш корабль, — узнать, кто они и куда направляются. Когда она вернулась, выяснилось, что судно генуэзское, следует к Акре.

Ричард приуныл.

— Я-то надеялся сегодня подраться, — сказал он.

Я заметил матроса с кривым носом, который потихоньку взбирался по трапу, и мотнул головой, давая ему знак проваливать, но тот не обратил внимания. Ну, пеняй на себя, подумал я.

— Сир, — прошептал моряк.

Ричард не услышал.

— Сир, — повторил матрос, уже громче.

Король обернулся. Нахмурился.

Странное дело, но моряк не стушевался.

— Господин, пусть меня убьют или повесят, если это судно не турецкое.

Ричард перевел взгляд с матроса на трехмачтовый корабль, лавировавший в сторону открытого моря.

— Ты уверен?

Он снова посмотрел на кривоносого.

— Да, сир. Я видел, как оно грузилось в Бейруте. Корабль быстро удаляется. Может, послать за ним другую галеру, гребцы которой не станут приветствовать его добрым словом? Тогда мы увидим, что за намерения у тех людей и какова на самом деле их вера.

Искренний тон моряка убедил Ричарда, и он отдал приказ.

Испытывая все большее нетерпение, мы наблюдали, как одна из быстроходных галер рванулась вперед; весла ее поднимались и опускались в строгом порядке. Не успела она приблизиться к чужому кораблю на расстояние выстрела, как на нее тучей посыпались стрелы. Над волнами раздались крики боли. Полетели новые стрелы. На вражеской палубе я различил людей, устанавливавших на корме длинную трубу. Я понятия не имел, что это такое, но король выругался.

— Это для греческого огня, — воскликнул он. — Точно сарацины!

Ранее он уже приказал всем воинам вооружиться, а теперь велел трубить атаку. Гребцы надрывали спины так, как не делали после выхода из Мессины. Галеры по обе стороны от нас не отставали. Всем хотелось первыми вступить в бой. Капитан метался взад-вперед, громко подзадоривая команду. Наш нос взрезал воду, брызги высоко взлетали в воздух. Сверкающие капли осыпали нас бодрящим дождем.

Задача оказалась непростой. Сарацин было так много, а луки их оказались такими мощными, что мы потеряли немало людей. Голубовато-серые языки греческого огня, вырываясь со зловещим ревом, угрожали поджечь любое судно, очутившееся в пределах досягаемости. Это не помешало королю предпринять несколько попыток, но все наши усилия заканчивались неудачей. Мы лишились десяти человек убитыми и вдвое больше ранеными, и, если бы не наши с Филипом щиты, прикрывавшие Ричарда, все могло бы закончиться еще печальнее. Я не раз очищал щит от засевших в нем стрел, Филип проделывал то же самое со своим.

Когда мы показывали утыканные стрелами щиты, Ричард смеялся. Недавний его гнев прошел, он пребывал в приподнятом, боевом настроении. Моряку со свернутым носом пообещали золотую монету, и он пошел прочь, улыбаясь до ушей.

— Божьи ноги, мне хотелось бы сойтись с язычниками в драке, — сказал король. — Но даром терять людей не стоит. Нужно таранить этих дьяволов.

Приказ передавался с галеры на галеру. По сигналу трубы с нашего корабля четыре судна устремились на врага с разных сторон. Приближаясь, мы видели, что палубы судна завалены бочками и мешками с припасами, явно предназначенными для голодавших защитников Акры. Упорствуя до конца, сарацинские лучники стреляли и стреляли, одну из галер язычникам удалось поджечь при помощи греческого огня, но предотвратить неизбежное они не могли.

Удар наш получился мощным, пугающим. Доски скрипели, трещали и разламывались. Воздух наполнился криками. Стонами. Безобидные вроде, но смертоносные щелчки арбалетов. Сыпались стрелы, втыкаясь в наши палубы, щиты, человеческую плоть. Мерзкий смрад греческого огня комом застрял в горле. Когда наши гребцы отвели галеры назад, стали видны зияющие пробоины в борту вражеского корабля, куда жадно вливалось море. Не успели мы отойти на сотню шагов, как тот сильно накренился. Одни сарацины суетились в дикой панике, другие прыгали за борт. Метательная труба была заброшена, рядом с ней полыхали на палубе лужицы греческого огня. Некоторые лучники, опьяненные боем или не страшившиеся скорой смерти, продолжали стрелять по нам. Но прицел, прежде такой точный, сбился. Стрелы падали в волны или вонзались в остов галеры.

Из моря, по приказу Ричарда, удалось выловить всего тридцать пять человек, среди которых многие были высокопоставленными начальниками. Он допросил пленников и, к моему удивлению, распорядился хорошо обращаться с ними.

Воодушевленные первой победой над сарацинами, мы взяли курс на Акру.

День клонился к вечеру, прохладный северный ветер наполнил паруса и понес нас вдоль побережья. Король, не сходивший с удобной для наблюдения носовой площадки, первым заметил место нашего назначения.

Я тоже не мог оторвать от него глаз. Акра — город небольшой, но стены его производили внушительное впечатление. Ощущавшаяся в них мощь впервые заставила нас осознать, что за великое дело мы затеяли. Виден был и лагерь христиан, живописный и какой-то немыслимо дерзкий, зажатый между мусульманской крепостью и силами Саладина. Вся местность за ним, которая поднималась и переходила в горы, была усеяна вражескими шатрами.

— Теперь мне ясно, как выглядит область, где ведется осада, — сказал король. — Акра стоит на мысу, вдающемся в море, и имеет вид треугольника. Вдоль обращенной к берегу стороны, начало которой видно отсюда, идет двойная стена, рядом с ней есть глубокий ров. Они-то в основном и подвергаются приступам. По мере нашего продвижения на юг откроются две другие стены, которыми город обнесен с моря. Вода и высокие укрепления защищают его от нападения с воды.

Мы поплыли дальше. Открылся вид на вход в гавань. Внутри ее возвышались десятки мачт. Усиленный стеной мол охранял вход. На его скалистом окончании стояла квадратная твердыня, известная под зловещим названием Башня Мух. От ее подножья до противоположной стороны входа в гавань под водой тянулась массивная цепь, преграждавшая проход кораблям.

Меня радовало, что нам не предстоит штурмовать эту башню. Ричард поведал о том, как ее безуспешно пытались взять приступом в прошлом сентябре.

Наше появление заметили. На парапете появилась россыпь голов. Отдельные самоуверенные лучники принялись обстреливать нас, но стрелы падали с большим недолетом. Более тревожными оказались действия городских камнеметчиков, запустивших в нашу сторону несколько глыб. К счастью, все пролетели мимо.

Едва наши корабли подошли к отмели и бросили якоря, как песчаный пляж к югу от Акры забурлил людьми. Развевались штандарты, гудели рога. Звонили колокола, пели трубы. Всадники гнали коней вскачь, размахивая руками. Некоторые возбужденно приплясывали и распевали.

Ричард выглядел довольным, но помрачнел, когда я указал на королевские лилии Филиппа Капета.

— Мне придется улыбаться и быть вежливым, — промолвил король.

— Как и ему, сир, — парировал я.

Это заставило его хохотнуть.

— Верно! Он обрадуется не больше моего. И все-таки ради единения сил придется пойти на это. C пуленов достаточно ссоры между Конрадом и Ги. Не хочу вносить новый раздор.

Верный слову, Ричард приветствовал Филиппа как родного брата. Французский король тоже держал себя хорошо. Обменявшись поцелуем мира, два монарха проскакали бок о бок по пляжу вдоль толпы из пехотинцев, жандармов, рыцарей и гражданских всех мастей, направляясь к главному лагерю, расположенному на невысоком холме Ле-Торон к востоку от города.

Я остался присматривать за разгрузкой судов, чтобы наше снаряжение, оружие и припасы не разворовали. Худые оборванцы, слонявшиеся близ места высадки, громко приветствовали нас, но готовы были стащить все, что не привязано и осталось без присмотра.

Близился вечер, и мне не нужно было ничего делать, просто стоять на одном месте; жестокая природа давала о себе знать. Воздух был жарким и влажным, таким густым, что трудно было дышать. Море, по которому мы брели к берегу, было теплым, как человеческая кровь, горячий песок обжигал ноги. Мухи тучей облепили нас, садясь на глаза, губы, щеки, любой открытый участок кожи. В ноздри бил нестерпимый смрад: вонь мочи и испражнений, людских и звериных, хорошо различимый запах лошадей и мулов и безошибочно угадываемый душок гниющей плоти.

Рис, казалось, ничего не замечал. Словно ребенок, которому дали блюдо с засахаренным миндалем, он восторженно глядел по сторонам.

— Наконец-то мы в Утремере! — воскликнул он, услышав, как с мечети внутри Акры раздался заунывный призыв к молитве.

Я улыбнулся. Чувствовалось, что в нашей жизни наступил поворот. Дай Бог, взмолился я, чтобы все обернулось к лучшему.

Часть III. Июнь — август 1191 года

Глава 14

На следующее утро я проснулся весь в поту, с легкой головной болью. И порадовался, что не напился до бесчувствия, как де Дрюн и Ричард Торн. Продрав глаза, я уставился на парусиновый навес, сквозь который уже изрядно припекало солнце. Набитый соломой тюфяк прилип к коже, пропитавшись потом. Я приподнялся на локте и потянулся за кожаной флягой с водой. Вспомнились увеселения минувшей ночи: буйство музыки и плясок, попойка при свете костров и факелов, затянувшаяся допоздна.

Я не так много времени провел в основной части лагеря: бедолаги копошились, как крысы в сточной канаве, а между их жалкими палатками ручьями текли помои. Вместо этого я наблюдал за праздником с места, на котором воздвигли шатры — для короля и для нас. Расположенный по соседству с лагерем Филиппа Капета и обнесенный наскоро возведенным частоколом, наш лагерь находился вблизи двойного рва, защищавшего его от Саладина.

— Руфус!

От голоса короля дурман мигом выветрился из моей головы. Рис, завернувшийся в одеяло у меня в ногах, тоже проснулся.

— Сир?

Расшнуровав полог, я выглянул и увидел короля с Филипом, в туниках и шоссах, с арбалетами в руках. Еще у каждого на поясе висел меч, а на другом бедре болтался колчан с арбалетными стрелами. На лице Ричарда читалось возбуждение.

— Бери оружие, Руфус. И ты тоже, — бросил король Рису. — Посмотрим, прибавил ли я в своем мастерстве со времен Нонанкура.

Мы с валлийцем заползли обратно в палатку. Выйдя чуть погодя на улицу, я обнаружил, что солнце не поднялось еще над горами на востоке, там, где в месте с непроизносимым названием Тель-аль-Айядийя раскинулся лагерь Саладина.

— Каков ваш план, сир?

— Намереваюсь осмотреть укрепления.

Это совсем не удивило меня, но несколько озаботило.

— Но нас всего четверо, сир.

Он улыбнулся, соглашаясь, а потом сказал, заранее отметая мои возражения:

— Сарацины тоже спят, как все прочие люди, Руфус. Мы вернемся еще до того, как прокричит первый муэдзин.

Спорить дальше — все равно что биться головой о Башню Мух, подумал я и кивнул. Но не успели мы сделать и десяти шагов, как я отрядил Риса за парой треугольных щитов, которые мы с ним закинули за спину. При любом раскладе короля следовало защитить. Я отчитал Филипа — надо было захватить хотя бы один, — но тот сослался на запрет Ричарда.

— На всех щитах анжуйский лев, — сказал он. — Лучшей мишени для сарацинских лучников не придумаешь.

Я обругал себя за глупость. Не посоветовавшись с королем, я дал Рису другое срочное поручение. Де Дрюн и Ричард Торн, оба опухшие от чрезмерных возлияний и толком не проспавшиеся, нагнали нас, пока мы не успели далеко отойти. Помимо арбалетов, при них имелись и щиты. Я понадеялся, что четырех штук на шестерых человек вполне хватит.

Мы миновали удивленных караульных — Ричард велел им никому о нас не рассказывать — и вошли в сам лагерь. Пробираясь между палатками, мы старательно избегали нечистот, которыми было усеяно все вокруг. Повсюду бросались в глаза следы вчерашнего празднества. Спящие лежали наполовину в палатках, наполовину на земле, другие валялись прямо на улице, мешая пройти. Они храпели, многие по-прежнему сжимали в руке мех или кубок. Шелудивые псы и свиньи подбирали объедки. Одинокая курица копалась в грязи.

Ричард направлялся на юго-восток. Дойдя до ближайшей к морю оконечности лагеря, где не было ни души, он велел нам зарядить арбалеты. Мы миновали несколько обгорелых остовов катапульт и добрались до края городских укреплений, подходивших почти к самой воде. Слева от нас виднелись мачты стоявших в гавани кораблей. Король остановился в пятидесяти шагах от внушительной каменной стены и выступавшего из нее могучего бастиона с воротами. Хотя вражеских часовых не было видно, мне тут не нравилось. Мы находились на совершенно открытом месте, в пределах выстрела из лука или арбалета.

Ричард, казалось, не замечал этого.

— Вон, видите? — Он указал рукой. — Ров глубже моего роста.

Мы пошли на север, вслед за королем. Башни стояли часто, иногда всего в ста шагах друг от друга, стенки рва были крутыми. Пепелища обозначали места, где осаждающие пытались выровнять грунт и подойти к стене, но сарацины облили стенобитные машины греческим огнем и спалили. Многочисленные выщербины на стене и обрушившаяся кое-где кладка свидетельствовали о работе камнеметов христиан.

— Стой!

Король замер. Мы остановились.

Напротив нас, в промежутке между зубцами стены, появилась голова. Без шлема. Повернутая боком — человек что-то делал и в нашу сторону не смотрел. Но, управившись, он обернулся и заметил нас.

Ричард вскинул арбалет и прицелился.

Я затаил дыхание, готовый перекинуть щит из-за спины и прикрыть короля. Риск был невелик, но если бы он промазал, все часовые на сто шагов в ту и другую сторону начали бы стрелять в нас. А если бы попал, все равно могла бы подняться тревога из-за звука упавшего тела.

Щелк.

Выпущенная королем стрела — темное пятно — устремилась прямо к цели.

Голова дозорного дернулась от удара, и он упал, скрывшись из виду.

— Отличный выстрел, сир, — прошептал Рис.

— Похвала из уст достойного похвалы — высшая похвала, — отозвался Ричард.

Польщенный, Рис закивал.

Взяв арбалеты на изготовку, мы начали пристально высматривать признаки врагов. Спустя какое-то время стало ясно, что смерть застреленного королем прошла незамеченной, и мы пошли дальше вдоль стены. Земля, по которой мы ступали, раньше была пахотной, рассудил я, но ее давным-давно вытоптали — здесь бушевали ожесточенные схватки. Мы прокладывали путь среди брошенного оружия, брошенного снаряжения, сожженных осадных машин. Я заметил лошадиный скелет и вспомнил жуткие рассказы про голод, разразившийся прошлой осенью.

— Вот и Проклятая башня, — негромко объявил король.

Мы приближались к высокому бастиону, выступу в северо-восточном углу укреплений. Стены и крыша его сильно пострадали, но не обрушились. Камнеметы, по большей части французские, которые так часто обстреливали бастион, располагались в паре сотен шагов от нас, рядом со рвом, опоясывавшим христианский лагерь. Караульные, надо полагать, задремали, так как наше появление не было встречено призывом к оружию.

— Говорят, в незапамятные времена в этой башне отчеканили тридцать сребреников, отданных в уплату Иуде Предателю, — сказал Ричард. — Наверное, очередная бабская сплетня.

Мы на всякий случай перекрестились и стали рассматривать Проклятую башню. Построенная в углу стены, она выглядела самым слабым пунктом укреплений, и потому на ней сосредоточили свои усилия сначала Ги де Лузиньян, а потом Филипп. Отдельные приступы почти удались, но все же ни один не увенчался успехом, по большей части из-за яростного упорства сарацин. А еще оттого, с удовольствием пояснил Ричард, что французские требушеты[15] приводятся в действие тягой, тогда как в его машинах используется противовес.

— Мои в два раза мощнее французских, даже такого, как «Мальвуазен», то есть «Злой Сосед». — Король указал на знаменитый камнемет, здоровенную махину размером с четыре повозки. — Как только они прибудут, мы в два счета превратим эти стены в груду обломков.

Мы продолжили разведку. Следы неудавшихся приступов Филиппа лучше всего были заметны во рву, который он старался засыпать, чтобы его люди смогли подойти к стенам. В обоих направлениях на десятки шагов виднелись обломки обгоревших бревен и неровные кучи камней. Попытка перебраться на ту сторону казалась смертельно опасной, и это без учета стрелявших в меня сарацин.

Главные городские ворота располагались на участке стены, уходившем от Проклятой башни на запад, к морю. Судя по могучим башням и сотам рвов вокруг них, весь этот участок был неприступным. Ричард перестал идти в эту сторону, не проделав и двухсот шагов.

Прогулка оказалась настолько легкой, что мы пришли в более благодушное настроение. Де Дрюн и Торн принялись вполголоса рассказывать Рису и Филипу о своих подвигах прошлой ночью. Ричард погрузился в размышления — очевидно, обдумывал план действий на ближайшие дни. Меня обуревали сладостные грезы о Джоанне. Все мы уделяли наблюдению за стеной гораздо меньше внимания, чем следовало.

Арбалетная стрела прилетела словно из ниоткуда. Слава богу, она уткнулась в землю, хотя почти проткнула Ричарду ступню. Впопыхах, охваченный страхом — вдруг полетят еще стрелы? — я бросил оружие и побежал к королю, нащупывая щит.

— Берегитесь, сир!

К моему облегчению, нас заметил только один часовой, и ему потребовалось время, чтобы перезарядить арбалет. Но опасность выглядела серьезной. Сарацин закричал, обращаясь к товарищам. Мы — четверо, прикрывавшие щитами короля, — постыдно попятились, удаляясь от противника. Его было хорошо видно: смуглый мужчина с острой бородкой. Вторая стрела скользнула по моему щиту. Мы продолжали отступать и вскоре удалились за пределы досягаемости. Все еще переживая, я опрометью кинулся подбирать брошенное мной оружие. Турок выстрелил в меня, но промахнулся. Раздосадованный, он разразился ругательствами сначала на родном языке, а потом, к моему удивлению, на корявом французском.

— Трусы! — кричал он. — Возвращайтесь и деритесь!

Рис плавным движением вскинул арбалет, прицелился и выстрелил. Стрела прошелестела в нескольких дюймах над головой у турка. Затем, знаком велев Филипу подобрать оставленный щит, парень зашагал обратно к стене, перезаряжая оружие.

— Рис! — прошипел я.

Оруженосец и ухом не повел.

«Вот болван!» — подумал я. Турок целился в него из арбалета, а Рис был в одной тунике и без щита.

Король хранил спокойствие — такие отчаянно храбрые выходки были ему по душе.

Турок спустил тетиву; стрела упала с небольшим перелетом. Рис, успевший перезарядить, в свою очередь нажал на спусковой рычаг. Стрела отколола кусочки камня рядом с левой рукой сарацина, которую тот как раз положил на парапет.

— Хороший выстрел, — выкрикнул турок по-французски с сильным выговором. Он встал на что-то, поэтому стал виден его торс. — Давай сыграем. Я стреляю — ты стоишь ровно, не уворачиваешься. Если промахнусь, ты стреляешь, я стою ровно, не двигаюсь. В том клянусь Аллахом, великим и милосердным.

— Ему солнцем голову напекло, — сказал я. — Рис!

И опять мой оруженосец не подчинился.

— Идет! — ответил он и подошел еще на несколько шагов.

Де Дрюн смачно выругался себе под нос, Торн начал молиться.

В других промежутках между зубцами появились люди — шум привлек защитников крепости. Я опасался, что вся эта чертова орава начнет стрелять в Риса, но турок прокричал им что-то на своем языке — видимо, просил не вмешиваться.

Когда турок выстрелил, я затаил дыхание и возблагодарил Бога, когда стрела чиркнула по плечу Риса, порвав тунику, но не причинив ему вреда.

Рис вскинул арбалет, не спеша навел его, потом спустил тетиву.

Трудно было судить, но мне показалось, что пролетевшая мимо стрела разминулась с левым ухом турка на ширину пальца.

Рис огорченно посмотрел на нас.

— Это забава для слабоумных. Иди сюда! — прорычал де Дрюн.

Парень не подчинился.

Ричард хранил молчание.

Мне хотелось заговорить, понудить Риса вернуться, но я прикусил язык. То была его судьба.

— Снова моя очередь, — с ухмылкой заявил противник Риса.

— Так.

Турок не торопился.

— Как тебя зовут? Из какой ты страны? — спросил он.

— Мое имя Рис. Я из Уэльса.

— Никогда не слышал про этот Валес. Там тоже все время идет дождь, как, говорят, бывает во Франкии?

Рис хмыкнул:

— Да почти каждый день. А как тебя зовут?

— Грайр.

— Старайся лучше, Грайр, — произнес Рис мужественно. Правда, голос его чуть заметно дрожал. Но стоял он твердо.

Турок прицелился.

В животе у меня вырос комок страха. Я не мог заставить себя смотреть, поэтому зажмурил глаза.

Щелк.

Ни шума рассекаемого воздуха, ни звука удара о тело или о землю.

Открыв глаза, я увидел, что турок, чертыхаясь, возится с арбалетом.

— У него соскочила тетива, сир, — с удовольствием пояснил я королю. Иногда такие осечки случались.

— Бог все видит, — злорадно произнес Ричард.

— Теперь мой выстрел, — обратился к противнику Рис. — Стой спокойно.

— У меня тетива соскользнула, — отозвался Грайр. — Давай я выстрелю еще раз, а потом ты сделаешь два.

«Нет!» — хотелось закричать мне. Ричард помрачнел, но ничего не сказал. Де Дрюн и Филип побледнели.

— Конечно, — сказал Рис.

Ну все, он покойник, подумалось мне. Второй раз турок не промахнется.

Пока Грайр хлопотал и возился со своим оружием, прилаживая тетиву, Рис спокойным и рассчитанным движением прицелился и выстрелил.

Стрела глубоко вошла в грудь турку. Тот повалился навзничь, даже не охнув, и мгновение спустя до меня донесся удар тела о землю.

— Ты не исполнил уговора, Грайр, — крикнул Рис, перекрывая гневный гомон с укреплений. — Не исполню и я, именем святого Дионисия.

Он развернулся и побежал.

Воздух потемнел от стрел лучников и арбалетчиков — товарищи Грайра стремились отомстить за него. Слава богу, все они промахнулись.

Когда Рис добрался до нас, я сильно сдавил ему плечо. Он только кивнул, но мы поняли друг друга без единого слова.

— Вот это состязание так состязание, — сказал Ричард, очень довольный.

— Сир, вы не сердитесь, что я выстрелил, не дав ему снова пустить стрелу? — спросил Рис, несколько обеспокоенный.

— Адово пламя, нет! Ты не виноват, что у него сорвалась тетива. А очередь была твоя.

Когда король пообещал ему в награду кошель серебра, улыбка Риса стала еще шире.

В приподнятом настроении, старательно держась вне пределов досягаемости вражеских луков и арбалетов — державшие их воины наблюдали теперь за нами, — мы направились в наш лагерь на Ле-Торон.

— Что на тебя нашло? — прошипел я на ухо Рису, как только улучил возможность.

Его лицо приняло невинное выражение.

— Я только хотел доказать королю, что умею стрелять не хуже, а то и лучше его. Отказаться от брошенного Грайром вызова означало признать себя трусом. Я обязан был согласиться. Но, честно говоря, я в тот миг был так близок к тому, чтобы обделаться, как никогда прежде.

— И не ты один, — отозвался я.

Слегка спятившие, мы расхохотались.

Наше появление вдохнуло в Филиппа новую отвагу. Хотя осадные орудия еще не прибыли — безветрие задерживало везшие их корабли близ Тира, — он настоял на общем штурме утром девятого июня. Ричард был в ярости, но остановить французского короля не мог. Вместо того чтобы объединиться и сообща заняться Проклятой башней, после того как ее изрядно повредили камнеметами, мы разделили силы. Наша задача состояла в том, чтобы прикрывать французов с боков и оборонять рвы, обращенные в сторону гор, где в трех милях от нас располагался лагерь Саладина.

Чтобы понять, как разворачивались предыдущие сражения, Ричард потратил час на беседу с Филиппом, Ги де Лузиньяном и другими давними участниками осады. С Конрадом Монферратским, чьи люди не разрешили нам войти в Тир, он разговаривать отказался. Позднее король поделился с нами тем, что узнал. Всякий раз, когда христиане шли на приступ, воины Акры зажигали костры, стучали в барабаны, тамбурины и даже медные тазы, чтобы известить Саладина. В итоге каждый бой приходилось вести в двух местах: у городских стен и на краю нашего лагеря.

Мы заняли отведенные нам позиции и, когда сарацины, отозвавшись на призыв из Акры, обрушили на нас волну конницы, твердо встретили их. Смертоносные залпы арбалетов косили неверных без счета. Хотелось бы мне, чтобы у наших союзников дела шли так же успешно. Во время затишья Ричард отправился посмотреть, как идет приступ. Вернулся он мрачный, сетуя на полный беспорядок. Тучи стрел разили французов десятками, а греческий огонь испепелял как людей, так и осадные машины. Лишь героические усилия таких бойцов, как брат Ги де Лузиньяна Жоффруа, мешали врагу обратить наших союзников в позорное бегство.

Битва вскоре закончилась — обескровленные французы больше не выдерживали. Зато нам удалось оттеснить войска Саладина с боков и ото рвов. Наносить ответный удар они не рвались. Настроение у нас в тот вечер было отменным. Стены Акры устояли, но наши потери были невелики, а враг обломал о нас зубы.

На следующий день Ричард принял посланцев от пизанских и генуэзских воинов. Поговорив некоторое время с теми и другими по отдельности, он отослал их с добрым напутствием.

— Быстро же они отвернулись от Филиппа, — сказал он мне. — Но с охотой я приму только услуги пизанцев.

— Генуэзцы едва ли сумеют служить и Филиппу с Конрадом, и вам, сир.

Ричард фыркнул:

— Для захапистых генуэзцев вполне обычно служить двум господам. Они клянутся в преданности нашему делу, но на уме у этих торгашей только монеты. Пизанцы такие же, но им хотя бы хватает ума ждать и хранить мне верность.

День спустя раздражительность Филиппа достигла новых высот. Разозлившись на обслугу камнеметов — эти люди просили прибавки к жалованью, хотя не сумели разрушить городские стены, — он выгнал со службы почти всех. Видя, что французские стенобитные машины остались без присмотра, сарацины устроили вылазку и разрушили большинство их. Не уцелел даже носитель причудливого имени «Мальвуазен».

Ричард тем временем принял французских стенобитчиков на свой кошт и довершил унижение Филиппа, предложив платить по четыре безанта в месяц любому рыцарю — в лагере обреталось множество тех, кто не имел сеньора, — который пойдет к нему на службу. Филипп платил только три.

В тот же самый день, десятого июня, нашу башню Матегрифон выгрузили с кораблей и собрали неподалеку от Проклятой башни. К берегу, слава богу, подходили дромоны, и вскоре уже можно было видеть наши катапульты и требушеты, а рядом с ними — пирамиды булыжников, добытых в сицилийских каменоломнях.

Переговариваясь с начальниками наших новых камнеметчиков, Ричард надзирал за установкой осадных машин близ Матегрифона. Я тоже был там, вместе с Рисом и Филипом. Как только очередное орудие занимало свое место, король производил пробный выстрел из него. Захватывающее зрелище — даже когда снаряд летел слишком высоко и падал на город или слишком низко, разбиваясь о толстенное, несокрушимое подножье стены. Вносились поправки в угол возвышения или положение самого орудия, и делался следующий выстрел.

Когда камень попадал в цель, сметая часть укреплений или унося в мир иной зазевавшихся турок, толпа зевак разражалась радостными воплями. Из лагеря подтянулись сотни христиан: миряне, воины, духовные лица. Присутствие Ричарда и мощь его осадных машин сообщали всем веселое воодушевление, несмотря на огненно-золотой шар, горевший посреди безоблачного неба. Видавшая виды катапульта под названием «Божья праща», построенная на деньги простых солдат, была установлена усилиями тридцати с лишним человек рядом с одним из королевских орудий. Улыбающийся Ричард снизошел до того, чтобы посмотреть за ее стрельбой, лично запустил камень и был встречен восторженными воплями.

Он решил не уходить, даже когда прибыл гонец с известием, что замечен корабль с Джоанной и Беренгарией. С ними плыла и дочь Исаака Комнина. Сгорая от желания увидеть сестру короля, но не смея возражать, я не находил себе места, а между тем солнце клонилось к морю, осеняя землю оранжево-красным заревом, конечно же напоминавшим мне кровь. Наши машины снова и снова посылали камни. Проклятая башня лишилась крыши, обрушилась изрядная часть прилегавшей к ней стены. Ричард приказал сосредоточить все наши усилия здесь.

— Пусть обрушатся еще десять футов, и мы сможем идти на приступ, — возбужденно объявил он.

Изнывая под весом кольчуги, я чертовски страдал от жары, во рту было сухо, будто в него насыпали золы. Я предполагал, что и королю подчас приходится не легче, но он отметал любые намеки на то, что камнеметчикам лучше бы самим делать свою работу. Филип сбился с ног, поднося воду, — король щедро делился содержимым своей фляги с простыми солдатами.

Пока мы шли между двумя катапультами, ненадолго оставшись наедине, я предложил ему воспользоваться моим запасом. Высоко запрокинув флягу, он припал к ней так, словно умирал от жажды.

Допив, он утер губы.

— Теплая, воняет жиром и кожей и тем не менее вкусная, как нектар, — сказал Ричард. — Спасибо, Руфус.

Я принял сильно полегчавшую флягу.

— Все мое — ваше, сир.

— Всегда преданный Руфус.

Он улыбнулся.

Сердце мое подпрыгнуло.

Вдруг он пошатнулся и едва не упал.

Я ухватил его за руки и помог удержаться.

— Вы здоровы, сир?

Ричард утер лоб, ладонь его стала влажной от пота.

— Сгораю заживо, — сказал он.

«Пожалуйста, только не это! — подумал я. — Только не новый приступ четырехдневной лихорадки».

Глава 15

Как обычно, меня разбудила жара. С тяжелой со сна головой, с пересохшим от жажды горлом, я перевернулся и открыл глаза. Внутри шатра было темно — солнце еще не встало. Я лежал на одеяле поблизости от постели Ричарда. Филип, верная душа, устроился у него в ногах. Я не помнил, как уснул, знал только, что до поздней ночи ухаживал за королем и переживал. Видимо, меня уложили Филип и другие оруженосцы, хотя это совсем не засело в памяти.

Я чувствовал настоящую усталость. Двенадцать дней прошло с тех пор, как захворал Ричард, и большую часть этого времени я бодрствовал. Порой наступало недолгое облегчение, но затем состояние больного резко ухудшалось, внушая тревогу. Что беспокоило еще сильнее — иногда я осмеливался пошептаться с Рисом и Филипом, — так это пугающая смертность среди здешних христиан. Десятки знатных особ, включая нашего собственного архиепископа Балдуина Кентерберийского, за время осады сгинули от болезней. Со времени нашего прибытия скончался граф Фландрский, поддержавший Ричарда против Филиппа Капета в Мессине. Я не был ни лекарем, ни врачевателем, но твердо решил не отходить от короля до его выздоровления.

Я на цыпочках подошел к ложу Ричарда. Он спал, слегка приоткрыв рот. Я заметил прядь волос на подушке и оголившуюся кожу на голове. Лицо и губы были бледными, несмотря на жару в шатре. Доктор-священник Ральф из Безаса назвал эту хворь «арнальдией». Схожая с четырехдневной лихорадкой болезнь сжигала тело короля, терзавшегося жестокой горячкой, и привела к выпадению волос. Вылезли и некоторые ногти. Сердце мое ныло при виде того, как изнемог этот великий воин, и я готов был поменяться местами с ним.

Нога моя задела один из стоявших у кровати сосудов. В этих бутылках хранились пропитывающий все своим запахом медовый уксус, а также камфара, настои чемерицы и аквилегии.

Король пошевелился.

Я застыл, проклиная себя за неловкость. Взгляд Ричарда сфокусировался.

— Руфус?

— Я здесь, сир.

Мне стало радостно от того, что он очнулся не в горячке. Дай Бог, чтобы худшее осталось позади, взмолился я.

— Какой сегодня день?

— Двадцать второе июня, сир. Вроде бы.

— Господи Иисусе! Последним днем, который я запомнил, было восемнадцатое. Еще четыре дня потерял. Ты выглядишь изможденным, Руфус. Я велел тебе проводить ночи в своей постели.

— Я так и делал, сир. Время от времени.

Судя по взгляду Ричарда, он раскрыл мой обман, но все равно был благодарен мне.

Филип завозился, поднялся на ноги, коротко улыбнулся мне и спросил у короля, не нужно ли ему что-нибудь. Ричард отмахнулся:

— Позаботься о себе, Филип. Руфус приглядит за мной.

Филип исчез — очевидно, пошел справлять нужду.

Ричард с трудом сел.

— Тебе следует отдохнуть, Руфус. Не хочу, чтобы и ты свалился с ног.

— Я за себя не переживаю, сир.

Голубые глаза, еще более пронзительные на бледном лице, впились в меня.

— Ты, может, и нет, а вот я переживаю. А я — твой король.

Прилив чувств сдавил мне горло, и я только склонил голову:

— Сир.

— Прежде чем уйдешь, спрошу: хватит ли тебе сил поведать, что произошло с тех пор, как я слег?

— Разумеется, сир. — Я усмехнулся, взял стул и пристроился рядом с королем. — Филипп тоже заболел арнальдией.

Гортанный смешок.

— Насколько тяжело?

— Должен с прискорбием сообщить, что его состояние не такое скверное, как ваше, сир.

— Насколько понимаю, он занемог после восемнадцатого, когда его войско в последний раз подступало к городу?

Известия о предприятиях Филиппа всегда вызывали у короля ревность, даже если те заканчивались позорной неудачей.

— Все так, сир.

— Он направлял новые письма о разделе добычи?

Еще одна ссора. С одра болезни Филипп послал письмо, требуя передать ему половину богатств, захваченных Ричардом на Кипре. Король ответил, что их соглашение касается одного Утремера, а иначе Филипп должен уступить ему половину Артуа — графства, отошедшего к Капету после скоропостижной смерти Филиппа Фландрского.

— Нет, сир.

Король хмыкнул.

— Зато он замышлял еще один приступ, сир.

— Довольно о Капете. Мою башню достроили? Как показывают себя новые мангонели?[16]

С его уст беспрестанно сыпались вопросы.

Обрадованный этим напором, говорившим о возвращении сил, и порозовевшими щеками, я отвечал как мог:

— Башня собрана, сир, и обита снизу доверху пропитанными уксусом кожами, для лучшей защиты от турецких зажигательных стрел. Ждут только вашего приказа, чтобы начать. Мангонели все эти дни постоянно в работе. Самая большая из двух оказалась столь мощной, что добрасывает камни до Мясного ряда в приморской части города.

— Лучше задействовать их против стен. Внутри стен обитают безбожные язычники, но это все-таки мирные жители.

— Воистину так, сир. Тот выстрел был непреднамеренным. Наши камнеметчики без устали обстреливают укрепления близ Проклятой башни и причиняют большой вред. Вчера, по их словам, один снаряд убил дюжину врагов и обрушил два перча[17] переходного мостика. Другие участки стены в этом месте тоже ослаблены. В одном Филипп прав: приспело время для очередного приступа.

— Мне бы сначала подняться с этой чертовой лежанки, — сказал Ричард, поморщившись.

— Было бы разумно отдохнуть несколько дней, сир, — мягко заметил я. — Вам не следует перенапрягаться, лекарь говорит, что это может вызвать новый приступ.

Король нетерпеливо цокнул языком.

— В таком случае я велю принести меня к Проклятой башне на носилках.

Я подумал, не попробовать ли отговорить его, но решил не тратить силы попусту.

— А сарацины? Наносят ответные удары?

— Да, сир. Но без особого успеха, слава богу.

Я рассказал ему про случившуюся накануне вылазку, во время которой все враги отступили, кроме их вожака, эмира в богатых доспехах. Одинокий, он отважно ринулся вперед, намереваясь поджечь одну из наших катапульт при помощи глиняной бутыли с греческим огнем.

— Фиц-Алдельм одолел его, сир, — закончил я.

— Славная работа. Эмира взяли в плен?

— Нет, сир. Фиц-Алдельм выхватил бутыль и опорожнил сарацину на чресла.

На лице короля отразился ужас.

— Что-что он сделал?

— Сжег ему причинное место, сир.

У меня звенело в ушах от жалобных воплей эмира, а его люди яростно кричали, безуспешно пытаясь отбить своего предводителя.

Ричард нахмурился.

— Это в высшей степени не по-рыцарски. Даже сарацины заслуживают лучшего обращения.

Я кивнул, сочувствуя злосчастному турку, но был доволен тем, что король узнал о злобном нраве Фиц-Алдельма. Пусть продолжает в том же духе, взмолился я.

Снаружи раздались голоса, и Ричард вздохнул:

— Это Ральф Безас, или я ничего не смыслю. Пришел тыкать меня, щупать, пичкать своими настойками. Ступай, Руфус, отдохни немного. Позже мы снова поговорим.

Бросив Рису гранат размером с два кулака, извлеченный из корзинки в шатре Ричарда — ее, скорее всего, прислал Саладин, прослышавший о болезни короля, — я попросил парня очистить плод. Он закатил глаза, так как отделять спелые семечки от белой мякоти было нелегко, но повеселел, когда я сказал, что хватит половины. Красный плод сделался нашим любимцем на Сицилии, и найти его здесь было приятной неожиданностью.

— Как король? — спросил Рис.

— Лучше. Хочет возглавить штурм.

— А он достаточно оправился?

— Еще нет, но говорит, что будет наблюдать за войсками с носилок.

Рис улыбнулся:

— Представляю себе Филиппа, делающего то же самое.

— Он едва с постели встает, — бросил я презрительно, повернувшись к выходу.

— Вы куда? — спросил валлиец, хлопоча с ножом над гранатом.

Я ухватил связку ветоши:

— Сделаю то, что всем иногда приходится делать.

— Осторожнее.

Я кивнул. Собственная отхожая яма покуда имелась только у короля. Для рыцарей двора копали отдельную, но еще не закончили. До поры мы находились в таком же положении, что и все воины, а по большому счету все в лагере. Большую нужду полагалось справлять сразу за оборонительным рвом, отделявшим нас от Саладина. Естественно, многие не желали топать в такую даль или подвергаться опасности, поэтому промежутки между палатками простых солдат были усеяны зловонными лепешками. За канавой невозможно было найти чистую полоску земли, да и сидеть с голым задом среди толпы было не слишком уютно. Я обнаружил, что чем раньше выйти, тем меньше будет народа. К тому же, если рассудить здраво, в ранний час сарацины едва ли стали бы рыскать поблизости.

Я торил путь через бестолковщину христианского лагеря. Выгоревшие на солнце палатки, кособокие лачуги из обломков досок, веревки с бельем. Дворняга оскалила на меня зубы — многие здешние псы совсем одичали, и я наклонился, делая вид, что подбираю камень. Собака попятилась, поджав хвост. Дойдя до последних шатров, я пересек открытое пространство, отделявшее их ото рва. Ему полагалось иметь пятьдесят шагов в ширину, чтобы на нем могли собраться готовящиеся к атаке войска, — но зачастую там не было и половины. За два года осады его захламили несметным количеством брошенного снаряжения и отходов, не говоря уж об испражнениях всех сортов.

Порадовавшись, что поблизости никого нет, как и с другой стороны рва, я стал спускаться по земляному склону. Он был достаточно пологим, дойти до самого низа можно было обычным шагом. Приходилось смотреть под ноги: иные солдаты облегчались прямо здесь, к тому же часто попадались туши животных. Подъем на противоположную сторону был более крутым, требовалось помогать себе обеими руками. Сунув ветошь за пояс и подгоняемый позывами в животе, я стал проворно взбираться.

Наверху не было никаких признаков вражеских конников. Я стал оглядываться в поисках чистого участка земли. Это оказалось не так-то просто. Поближе ко рву, где безопаснее, почва была густо усеяна кучками человечьего дерьма. Я осторожно направился к востоку, не отрывая глаз от поверхности, и сделал около сотни шагов, чего тоже не хватило. С прибытием наших сил солдат в лагере стало вчетверо больше, и я наблюдал одно из последствий этого.

Расстегнув пояс, я стянул шоссы и брэ и присел, обратившись лицом не к сарацинам, а нашему лагерю. Турки едва разглядели бы мой голый зад за три мили. А если бы я повернулся наоборот, меня видели бы все, кто находится поблизости.

Дело пошло. С внутренностями не все было ладно. Не кровавый понос, слава богу, но что-то в воде или в пище с самого дня нашего прибытия вызывало расстройство в моих кишках. Я закрыл глаза, надеясь, что больше посещать отхожее место в этот день не понадобится.

С другой стороны рва послышались голоса. Я не обратил на них внимания. Кишки сокращались, воздух вылетал пузырями. Я хотел, чтобы меня не отвлекали, не беспокоили.

Разговор на той стороне прервался.

— Глянь-ка! — воскликнул кто-то.

Только бы он не показывал на меня, подумал я. Простые солдаты привыкли потешаться над товарищами, справлявшими нужду. Дрюн не раз ругался из-за этого на Риса и искал удобной возможности, чтобы поквитаться.

— Тот сарацин прямо ниоткуда взялся, — сказал человек.

Я почти не слушал. Новый приступ скрутил мой живот, пришлось опереться рукой о землю, чтобы не упасть. Ударила жидкая струя. Я застонал.

— Господи, он заметил того рыцаря!

— Даже сарацин не станет нападать на человека в отхожем месте, — ответил второй голос.

— Думаешь? Гляди, как он колет коня шпорами! Эй, сэр!

Я понял, что речь идет обо мне, и посмотрел через ров. Четверо незнакомых мне жандармов размахивали руками.

— Там на вас турок скачет, сэр! — прокричал один. — Оглянитесь!

Чувствуя, как внутри всколыхнулся страх, я повернул голову. Всего в четверти мили от меня был сарацинский всадник, он приближался, скача галопом. Солнце играло на металлическом навершии обтянутого материей шлема, под мышкой правой руки конник сжимал копье. Я понятия не имел, откуда он взялся, но его целью явно был я. Больше по эту сторону рва никого не было.

Я еще не закончил облегчаться, но промедление грозило смертью. Уже трудно было понять, доберусь ли я до безопасного места. Проклиная злую судьбу, отсутствие оружия и понос, я натянул брэ и шоссы, подвязал пояс и кинулся бежать. Горсть драгоценной ветоши я бросил, так и не воспользовавшись ею.

— Бегите, сэр! Бегите! — кричали солдаты, маша руками, словно это могло ускорить мой бег.

За спиной земля дрожала от стука копыт. На каком расстоянии, я не брался определить, но явно неподалеку.

У меня скрутило живот. Мне отчаянно требовалось снова присесть, но об этом не могло быть и речи. Сдерживаясь как мог, я побежал. Крики пехотинцев становились все настойчивее.

— Быстрее, сэр!

Похожий на улюлюканье клич прорезал воздух. Арабского я не разумел, но смысл понял. Господи, думал я. Если уж мне суждено погибнуть в Святой земле, то с мечом в руке, сражаясь бок о бок с королем, а не удирая с неподтертым задом, словно трус.

Я чувствовал, как под ногами колеблется земля.

— Он почти нагнал вас, сэр!

До рва оставалось шагов тридцать. Я обернулся. Сарацин приблизился настолько, что я разглядел ладонь, обхватившую древко копья, и розовую плоть внутри раздувавшихся ноздрей коня. Страх овладел мной. Не было никакой надежды добраться до укрытия прежде, чем меня нанижут на копье, как кролика на вертел.

Я резко остановился.

Снова раздалось улюлюканье, от которого мои кишки, и без того разбушевавшиеся, сжались в болезненный комок.

Я повернулся.

Губы турка растянулись, зубы оскалились в торжествующей улыбке. Острие копья, нацеленное мне в сердце, блестело серебром.

Дрожа как лист, я ждал. Ждал, пока он не приблизился настолько, что стали видны капли пота на его щеках. А потом я бросился в сторону.

Всадник с лошадью пронеслись мимо; точно направленный смертоносный удар поразил воздух.

Наши пехотинцы радостно закричали.

Упал я тяжело, угодив одной рукой в кучку дерьма. Вторая рука, хвала Господу, нащупала камень. Небольшой, он, однако, хорошо лег в ладонь, а рядом с ним нашелся еще один. Сжимая по камню в каждом кулаке, я поднялся как раз в тот миг, когда сарацин натянул поводья. Лошадь его развернулась буквально на серебряном пенни — даже охваченный диким ужасом, я не мог не восхититься мастерством наездника. Враг снова устремился в атаку.

Не было времени думать или прицеливаться. Я просто вскинул правую руку и метнул камень. Он угодил турку в лоб, чуть пониже кромки шлема. Глаза сарацина закатились, обнажив белки, копье, при помощи которого он намеревался отправить меня в мир иной, выскользнуло из непослушных пальцев. Всадник закачался в седле, как пьяный, и потерял власть над скакуном. Мгновением позже он упал. Лошадь остановилась, и, когда она оказалась рядом, мне удалось ухватить болтающуюся уздечку.

— Ну, тише, — уговаривал я, надеясь ласковостью возместить незнание арабского. — Тише.

Робея и пофыркивая, лошадь вела меня за собой, пока мне не удалось ее успокоить. То было чудесное создание: чистокровный араб с длинной развевающейся гривой и мускулистыми задними ногами.

Вспомнив про хозяина, я посмотрел в ту сторону, где он упал. К моей радости, турок все еще лежал неподвижно. Осторожно, на тот случай, если бы он просто притворялся, я приготовил другой камень и повел лошадь к нему. Сарацин не шелохнулся, даже когда я пнул его. Я подошел, поднял копье и потряс им. Жандармы на той стороне рва прыгали, шумно выражая восторг.

Вооружившись, я двинулся к противнику снова, ведя себя смелее, но предосторожности оказались напрасными. Он был мертвее мертвого, из ран я увидел только отметину на лбу. Я решил, что либо мой камень проломил ему череп, либо он свернул шею при падении. Ну а я не только выжил, но и сразил турка, который пытался убить меня, воспользовавшись моим невыгодным положением.

Я стоял, ощущая противную липкость между ягодицами, держал поводья великолепного коня, ставшего моим, слушал похвалы в свою честь и пришел к выводу, что это, без сомнения, самое причудливое происшествие в моей жизни.

Мой рассказ вызвал у Риса такой приступ хохота, что я испугался, как бы он не лопнул. Де Дрюн буквально катался от смеха. Торн, заглянувший к нам разделить завтрак, едва не подавился куском хлеба.

Такая веселость несколько задела меня.

— Я мог бы погибнуть, — напомнил я.

Они загоготали пуще. Махнув рукой, я присоединился к друзьям.

По пути к шатру Ричарда мне пришлось вытерпеть столько шуток, что я решил поведать королю о происшествии. Веселье полезно для души, как говорят, и может способствовать выздоровлению.

Парусиновые полотнища по бокам королевского шатра подняли, но без ветра пользы от этого было мало. Войти внутрь было все равно что шагнуть в зев печи. Я пробрался к ложу больного, благодаря Бога за слуг, обмахивавших Ричарда пышными ветвями финиковой пальмы.

Он был не один. Ральф Безас убирал инструменты, и Филип пояснил, что лекарь произвел назначенную на утро, но затем отложенную процедуру кровопускания.

— Это как-то связано с самым удобным временем для сцеживания вредных гуморов, — прошептал оруженосец.

Я кивнул, хотя ничего не смыслил в медицине. Ричард, еще бледнее прежнего, лежал с левой рукой, по-прежнему покоившейся на подушке. Один из оруженосцев склонялся над ним, накладывая льняную повязку на то место, где Безас надрезал венценосную базилярную артерию.

Я подошел ближе, снедаемый тревогой.

Веки Ричарда слабо приоткрылись, он увидел меня и слабо улыбнулся:

— Руфус.

— Сир, — отозвался я, опускаясь на колено. Я решил, что время для моего рассказа неподходящее.

Вскоре, впрочем, король оживился. Объявив, что голоден — впервые с начала приступа, — он позволил мне скормить ему пару слив. Затем полюбопытствовал, как движется осада, и нахмурился, когда я признался, что еще не был у стен. Волей-неволей пришлось рассказать о том, что случилось. Ричард слушал как завороженный, не отрывая от меня глаз, и несколько раз фыркал, а когда я подошел к концу, безудержно рассмеялся.

Щеки мои раскраснелись от радостного смущения, я ликовал, видя удовольствие короля. Хорошо, что Ральф Безас ушел, подумал я: он, без сомнения, счел бы государя слишком слабым для таких движений чувств. На мой же взгляд, Ричарду они шли на пользу.

— Божьи ноги, — промолвил король, утирая слезы. — Я бы сто безантов заплатил, лишь бы поглядеть, как ты одновременно справляешь нужду и сражаешься с турком. Нет-нет, пятьсот! Ну и зрелище было, надо полагать.

Я собрался было заметить, что, наблюдай меня король в таком неприглядном положении, мое достоинство этого бы не пережило, но тут раздался знакомый голос:

— Что за зрелище, супруг, стоит таких денег?

У меня екнуло сердце. С Беренгарией пришли Беатриса и Джоанна; последняя тоже увидела меня. Обрадованный Ричард кивнул жене, а я встал и тут же опустился на колено. Поприветствовав дам, я поднялся и отошел, чтобы они могли приблизиться к королю. Но не так далеко, как следовало. Стоять рядом с Джоанной было не одно и то же, что сжимать ее в объятиях, но лучше, чем ничего.

Беренгария приветливо кивнула мне. Общались мы мало, но у меня сложилось впечатление, что, раз я один из любимцев короля, она должна проникнуться ко мне благоволением.

— Сэр Руфус!

Джоанна одарила меня лучезарной улыбкой, в глазах ее плясали огоньки. Как всегда, она была олицетворением красоты, розой по сравнению с ромашкой-Беренгарией, и заставила меня затрепетать от желания.

Пока две женщины разговаривали с Ричардом, во мне крепло стремление снова увидеть Джоанну. Занятый сперва высадкой и обустройством лагеря, затем приступами и, наконец, уходом за королем, я виделся с ней только раз, в этом самом королевском шатре, а перемолвиться хоть словом вообще не получалось.

— Сердце мое тает от того, что ты в добром расположении духа, Ричард, — сказала Беренгария хрипловатым от глубины чувств голосом.

— Слава богу, ты на пути к выздоровлению, — не менее пылко подхватила Джоанна.

— Я благодарю Господа, — согласился король. — Но многим обязан также заботам Ральфа Безаса, Филипа и Руфуса.

От такого признания Филип расплылся в улыбке, а когда взгляд женщин упал на меня, я улыбнулся, не столько обоим, сколько Джоанне.

К моему ужасу, королева снова спросила у Ричарда, за какое такое зрелище он готов уплатить пятьсот безантов. Король хмыкнул, но не ответил.

Женское любопытство не знает границ. Надув губки, Беренгария погладила руку мужа и повторила вопрос.

— Сегодня поутру один сарацин застиг Руфуса на открытом месте, — сдавшись, сказал Ричард. — По всему, он должен был погибнуть, ведь турок был верхом и вооружен, тогда как Руфус нет. Однако ему каким-то чудом не только удалось выжить, но также убить сарацина и захватить его коня.

— Воистину невероятная история. Что же вы там делали, сэр Руфус? — спросила Джоанна.

Помертвев, я посмотрел на Ричарда, лицо которого приобрело выражение «я тут ни при чем», потом на Джоанну. Уголки ее губ приподнялись, и я заподозрил, что она догадывается о причине.

А вот Беренгария, более наивная от природы, не догадалась.

— Так что, сэр Руфус?

Ручаюсь, лицо у меня сделалось таким же красным, как волосы. Я закашлялся.

— Я отвечал на зов природы, госпожа.

Беренгария, благослови ее Господь, залилась румянцем.

— Подробности можно опустить, — лукаво заметила Джоанна.

Ричард засмеялся, притянул к себе Беренгарию и стал что-то нашептывать ей на ухо. Во взгляде ее отразилось понимание, она кивнула.

Я как мог поведал свою историю, избегая подробностей, связанных с брэ и шоссами. Две женщины ловили каждое слово. Не желая показаться бахвалом, я не стал приписывать победу своей меткости, а сказал, что сарацинского всадника убило падение с лошади.

— Не слушайте его, — заявил Ричард. — Руфус точно бьет из арбалета. И камни наверняка бросает метко. Турку ничто не светило.

Я пробормотал, что исход отнюдь не был предопределен с начала, как полагает государь.

— Поразительный случай, — сказала королева.

Я, чьи щеки все еще пылали, благодарно поклонился.

Восторженный взгляд Джоанны был направлен на меня, я буквально купался в нем. Даже слепцу было бы понятно, что, лишенные так долго общества друг друга, мы не в силах были скрывать свои чувства.

Слава богу, король не смотрел на нас, занятый Беренгарией, которая присела на матрас и завела с ним тихую беседу. Головы их сблизились, они поцеловались.

Я воображал, как мы с Джоанной делаем то же самое, потом заморгал и посмотрел на нее. Видимо, ее преследовали те же мысли, так как она прошептала одними губами:

— Приходи в мой шатер сегодня ночью.

— Когда? — так же безмолвно ответил я.

— Так близко к утрене, как только сможешь.

Я кивнул. Кровь кипела у меня в жилах от возбуждения, желания и волнения.

Я не заметил, что Фиц-Алдельм, пришедший поговорить с королем, наблюдает за мной.

Глава 16

В отсутствие церковных колоколов приходилось судить о времени по положению солнца и крикам муэдзинов внутри Акры. Сгорая от нетерпения, я хотел уйти тотчас же после наступления темноты, но заставил себя выждать до конца ужина, а также сыграть в кости с де Дрюном, Рисом и Торном. Я выпил кубок вина, но, когда друзья принялись наливать еще, воздержался, сославшись на легкую головную боль.

— Непохоже на тебя. — В серо-голубых глазах Торна сквозила забота; он спросил, нет ли у меня лихорадки. — Надеюсь, это не арнальдия.

Я успокоил его, сказав, что перегрелся на солнце, только и всего. Потом улегся на свой тюфяк и притворился спящим.

Кости со стуком падали на игорную доску. Мои друзья негромко переговаривались, то и дело смеясь. Щедро лилось вино, вполголоса провозглашались тосты.

Как я ни старался, сон заманил меня в свои сладкие объятия.

Некоторое время спустя я разом проснулся. На лбу выступил пот, как и на других частях тела. Я сел, продирая глаза и соображая, который час. Все факелы потушили, в шатре было темно, как в подвале. Де Дрюн и Торн храпели на полу рядом с игорным столом. Рис лежал на привычном месте — в ногах моей постели.

Я завозился, одеваясь, и каким-то чудом никого не разбудил. У полога я спохватился, что мой кинжал так и остался лежать на тюфяке. Меня раздирали сомнения: соваться в лагерь безоружным было все равно что ходить голым. Но, возвращаясь, я мог разбудить Риса, всегда спавшего чутко. Оружие не понадобится, сказал я себе и выскользнул в ночь.

Серебряный диск луны высоко стоял в небе, подсказывая, что заутреня, скорее всего, позади. Возможно, уже поздно, подумал я и вздрогнул. Решив, что ею пренебрегли, Джоанна рассердится на меня. Я взял себя в руки. Попробовать стоит.

Ни единой живой души. Где-то вдалеке заухала сова. Я невольно насторожился. Но тревоги не последовало. Не было слышно ни малейшего шевеления. Вероятно, птица просто охотится, убеждал я себя. Осторожно ступая, подгоняемый страхом пропустить назначенный час, я двинулся дальше, к шатру, который Джоанна делила с Беатрисой и королевой. Последняя переселилась туда из королевского обиталища, когда государь слег.

Караульные, призванные охранять венценосных дам, дремали у входа в шатер. Я обошел их на почтительном расстоянии, пробираясь к боковой стенке длинного сооружения. Новая мысль омрачила мой ум: как же я попаду внутрь? Я понятия не имел, где спит Джоанна, а спросить не догадался. Последнее, чего я хотел, — это по ошибке вломиться туда, где спит королева. За такое Ричард может снять голову.

Желтый свет, проникавший сквозь одну из стенок шатра, подал мне внезапную надежду. Я остановился, припав ухом к ткани, и прислушался. Ничего. Ни шума голосов, ни храпа, ни даже сопения. Я заколебался. Горящий факел еще не означал, что за парусиной располагаются покои Джоанны. Свет могли зажечь в передней для прислуги. Вдруг служанка, разбуженная полуночным вторжением, закричит?

Безумный у нас замысел, подумал я. Грозящий опасностями. Глупо было даже мечтать об этом. Самое разумное — вернуться туда, откуда пришел.

Но такими женщинами, как Джоанна, не пренебрегают. При следующей нашей встрече она, скорее всего, велит мне никогда больше не попадаться ей на глаза. Набрав в грудь воздуха, я поскреб ткань.

— Джоанна? — прошептал я.

Тишина.

Сердце у меня упало.

— Джоанна! — попробовал я снова.

Короткая заминка, потом кто-то зашевелился.

Сердце испуганно сжалось. Не разбудил ли я Беренгарию, юную Беатрису или какую-нибудь служанку? Любая могла закричать. Я сжался в тревоге, не будучи уверен, стоит ли рисковать снова.

— Руфус?

— Джоанна! — радостно отозвался я.

Бросив взгляд в сторону часовых, я пробрался под парусиновую стенку и предстал перед ней.

Джоанна была в голубом платье, без украшений, с распущенными волосами. Судя по пятну на щеке, она спала, лежа на этом боку. Никогда не была она более прекрасной, чем в ту минуту, о чем я ей и сказал.

— Неприлично даме делать выговор после столь искусного комплимента, Руфус, но на какой мы договаривались час?

Вопреки этим словам, она поднялась и двинулась ко мне, протянув руки.

— Не знаю, как извиняться, госпожа, — сказал я, устремляясь ей навстречу. — Как я ни старался, сон сморил меня.

Она упала в мои объятия. Потом, посмотрев мне в глаза, томно промолвила:

— Придется тебе заслужить прощение.

Я смотрел на нее. Ее красота была несравненна. Никогда в жизни не был я так счастлив. Ничто и никто не заставили бы меня сойти с этого места. Даже Ричард. И даже сам Господь Бог.

— Буду стараться изо всех сил, — прошептал я и склонился, припав к ее губам.

Ее поцелуи разбудили меня в предрассветной прохладе.

— Сердце мое хочет, чтобы ты остался, Руфус, — прошептала она мне на ухо. — Но тебе пора.

Я прижал ее к себе, она отозвалась с тем же пылом, что и раньше. Я поместил одну ее грудь в ладонь и перекинул через нее ногу. Она с улыбкой отстранилась:

— Нет, Руфус. Время против нас. Мои придворные дамы скоро зашевелятся. Еще будет возможность посвятить их в мою тайну, но не сейчас.

— Разумные слова, — неохотно признал я.

Мы хранили молчание, пока занимались любовью, но, чтобы сберечь нашу тайну, нам требовалась помощь. Ну а для начала придворные дамы не должны были видеть, как мы делим ложе.

Вместо ответа Джоанна снова поцеловала меня.

Господи, как непросто было оторваться от нее. Но я все-таки сделал это, прошептав немало сладких слов и вырвав у нее обещание встретиться при первом же случае.

Благополучно выбравшись из шатра Джоанны, я стал пробираться к своему. И покрылся холодным потом, когда менее чем через сотню шагов столкнулся с собачонкой Пти, а мгновением спустя — и с ее хозяином, Фиц-Алдельмом. Он многозначительно посмотрел на меня:

— Хорошо выспался?

От этого ехидного вопроса сердце у меня заметалось в груди, как пойманная котом мышь. Видеть меня вылезающим из шатра королевы он не мог, в этом я готов был поклясться жизнью. Его подозрительность объясняется только тем, что я оказался поблизости от ее местопребывания. Но и шатер Ричарда тоже у меня за спиной, напомнил я себе. Можно сказать, что я был там.

— Нет, плохо, — соврал я. — Часами ходил по лагерю.

— Понятно. — В его взгляде сквозило недоверие. — Может статься, ты навещал короля?

— Навещал, — не подумав, брякнул я, обрадованный брошенной подсказкой. И похолодел в тот же миг, как эти слова сорвались с языка.

— Благородный поступок. Стоило и мне сделать то же самое. При следующей встрече обязательно спрошу государя, нельзя ли и мне посидеть у него ночью, как сделал ты.

Слишком поздно я сообразил, что угодил в ловушку.

— Я пробыл у него совсем недолго. Король даже не знал, что я заходил, — он спал.

Досада промелькнула у него в глазах прежде, чем он сумел совладать с собой. Моя догадка оказалась верной: он надеялся, что король, сам того не зная, уличит меня во лжи.

Пробормотав что-то о зове службы, я потрепал Пти и пошел дальше. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что Фиц-Алдельм смотрит мне вслед. Твердо решив не полагаться на удачу, я при первой возможности развернулся и добрался до королевского шатра другой дорогой. К моему огромному облегчению, Фиц-Алдельм не объявился. Король все еще спал, поэтому я отвел Филипа в сторонку и заставил его пообещать, что, если мой враг станет выспрашивать, он скажет, будто я заглядывал несколько часов назад. Филип согласился без колебаний, хотя было заметно, что его разбирает любопытство. Я подумал, что расскажу ему все, но не сейчас.

Затем мысли мои обратились к четверым караульным — стоит Фиц-Алдельму расспросить их, и я пропал. Я обнаружил, что прибыл как раз к смене: передавшие свои обязанности жандармы, зевая, отправились отдыхать. Поболтав с новыми часовыми, я выяснил, что они состоят в другом отряде, не в том, что предыдущие. И приободрился. Если подозрительность побудит моего врага устроить допрос первой смене караульных, он упустил случай.

В животе урчало, и я отправился искать Риса, который наверняка уже встал и готовил завтрак. Я еще не придумал, что скажу ему о своих ночных похождениях. Надо было посвятить во все и его тоже, но я хотел как можно дольше сохранять тайну своего свидания с Джоанной, наслаждаясь ею в одиночестве, как сокровищем. Достаточно сослаться на приступ бессонницы, вызвавший желание погулять, подумал я. У Риса не будет причин усомниться. Еще я решил попросить его приглядывать, если получится, за Фиц-Алдельмом.

Тремя днями позже Ги де Лузиньян был провозглашен королем Иерусалимским — это сделал его брат Жоффруа. Конрад Монферратский, чье положение стало шатким после происшествия с пизанцами и генуэзцами, проворно сбежал в Тир, свою неприступную твердыню.

— Скатертью дорога, — сказал Ричард, когда ему доложили об этом.

Прошла седмица с лишним, к королю с каждым днем возвращались силы. Я заказал благодарственную мессу: пусть Всевышний знает, что я признателен ему за недавнее вмешательство.

Наши камнеметы продолжали крушить стены Акры, по временам происходили стычки с турками, но полноценного приступа не было. Ежедневно отряжались дозоры, но участвовать в них рвалось столько народу, что мне не всегда доставалось место. Рыцари двора упражнялись, этим же занимались Рис, де Дрюн и Торн. Филип присоединялся к нам, когда мог. Мы устраивали поединки на открытом пространстве между лагерями, нашим и Саладиновым, иногда на глазах у неприятеля. Подчас сарацины криками подбадривали нас, и мы махали в ответ. Было странно получать похвалу от заклятых врагов, но я испытывал к ним своего рода уважение, смешанное с любопытством.

В свободное от упражнений время мы играли в кости и шахматы, но такие занятия быстро наскучивают. Ежедневные мессы в шатре, приспособленном под походную церковь, тоже стали обыденностью. Я всем сердцем надеялся освободить Иерусалим и получить прощение за убийство Генри, но часовое богослужение на латыни, в котором я разбирал едва пару слов, не приближало меня к заветной цели.

Главным событием каждого дня стало пребывание у короля. Но из-за непрестанного потока посетителей мы редко оставались наедине. Я научился смиряться с этим. Остаток жаркого, словно проведенного в печи, дня тянулся мучительно долго: я часами лежал в шатре, обливаясь потом, в ожидании захода солнца. Ричард ложился рано, и по вечерам я бывал свободен. Я мылся, переодевался — менял тунику и шоссы, — делил трапезу с Торном, де Бетюном и де Шовиньи, а затем, распрощавшись, шел спать. Начиналось нетерпеливое ожидание того, когда наступит глубокая ночь и пора будет отправляться на свидание с Джоанной. После встречи с белокурой красоткой Алиенорой я ни разу не увлекался женщиной до такой степени. Я думал о Джоанне каждую минуту дня, а по ночам она мне снилась.

Казалось несколько кощунственным использовать поздний призыв муэдзина как способ отмечать время, но это было весьма удобно. Как только из Акры доносился заунывный клич, я отправлялся в путь. Пробраться в ее шатер стало проще — она пожаловалась, что постоянное хождение стражников не дает ей спать. Теперь дозорные проходили мимо шатра только раз в час, предоставляя нам больше свободы.

Стоило мне войти, как мы сразу приступали к делу. Мы срывали друг с друга почти всю одежду — тут Джоанна в прямом смысле брала власть в свои руки — и валились на постель. Свидания не сводились к совокуплениям. Часы напролет мы страстно обнимались, разговаривали, тихонько смеялись. Нас многое объединяло: привязанность к семье, к животным, желание смеяться над одними и теми же вещами, любовь к хорошей еде и вину. Наше чувство быстро крепло: мы называли друг друга «сердце мое» и чахли в разлуке.

Рис вскоре стал с большим подозрением относиться к моим поздним отлучкам. На третью ночь он пригрозил, что пойдет за мной и позаботится о моей безопасности. Слегка успокоившись, я посвятил его в свою тайну. Парень сначала отказывался поверить, потом обрадовался. Я взял с него клятву молчать и рассказал о злополучной встрече с Фиц-Алдельмом у шатра Джоанны. Видя, как в его взгляде вспыхнула смертельная ненависть, я напомнил валлийцу, что он дал слово оставить врага мне. Я не хотел ничем омрачать свои встречи с Джоанной. Ненависть к Фиц-Алдельму, естественно, никуда не делась, но изрядно поостыла под влиянием страсти. Если я расправлюсь с ним, напоминал я себе, я поставлю под угрозу все: мне грозит наказание от короля за причинение вреда товарищу-рыцарю и вечное проклятие за еще одно убийство. Поэтому я старался не лезть на рожон и до поры задвинул свою вражду поглубже.

Я начал даже мечтать о союзе с Джоанной, о возможности стать мужем и женой. Однажды ночью я набрался смелости и сказал ей об этом. Лицо ее сделалось печальным. Она приложила палец к моим губам, веля молчать, и шепотом попросила не разрушать то прекрасное, что связывает нас. Сокрушенный, я кивнул и выдавил улыбку, похоронив заветное желание в глубине души. Соблазнительная, как сирена, Джоанна вознесла меня на небеса и вернула обратно, и к тому времени, когда мы закончили, я почти позабыл о своей просьбе.

Почти.

В ночь на третье июля мое ночное отсутствие могло бы оказаться замеченным, не опоздай я тогда к Джоанне. Саладин, хитрый лис, предпринял внезапное нападение на наш лагерь. Вместо того чтобы спешить на свидание к любимой, я был вынужден браться за оружие и сражаться. Турки, впрочем, шли в бой не слишком ретиво, будто исполняли приказ военачальника из-под палки. Мы отогнали врагов к их стану, нанеся им значительные потери.

Уставший, я только скинул доспехи и сразу отправился навестить Джоанну, чтобы извиниться за несостоявшееся свидание. Ее растрогала моя обязательность. Нежно расцеловав меня, хотя я насквозь промок от пота, она велела мне отправляться к себе и как следует выспаться. На следующую ночь, опасаясь нового нападения, я тоже не пошел к ней. Мне удалось заранее известить ее о своих намерениях — мы встретились в шатре Ричарда, что порадовало меня. Как и то обстоятельство, что от воинов Саладина не было ни слуху ни духу. Они усвоили преподанный им урок.

Событием того вечера стало неожиданное появление посольства из Акры. Не кто иные, как начальники гарнизона, Месток и Каракуш — так мы выговаривали их непроизносимые имена, — прибыли с просьбой к двум королям. Они предлагали сдачу при условии, что им разрешат выйти из города с оружием и имуществом. Филиппа это предложение вполне удовлетворило, но Ричард отмел его с порога, заявив, что, уходя, турки оставят Акру голой, как лачуга бедняка. Разочарованные предводители сарацин вернулись назад с пустыми руками, а два короля расстались в ссоре, поругавшись.

Ричарда это мало заботило.

— Филипп — болван. Гарнизон уже стоит на коленях, — заявил он. — Нам нет нужды идти им навстречу. Еще день-другой, и город будет наш. Вот только Филипп готов на все, лишь бы избежать боя, даже когда побеждает!

Объявив, что если поутру он будет чувствовать себя так же хорошо, то возглавит приступ, король удалился.

На рассвете пятого июля я сидел у своего шатра, жуя хлеб с медом. Последний был настоящим чудом — Рис купил его у отчаянного турецкого торговца, пробравшегося в наш лагерь со свежими продуктами. Я ел этот мед каждый день. Доев третий ломтик, я заметил бегущего ко мне пажа. Как я и надеялся, паж передал распоряжение Ричарда — немедленно явиться к нему.

— Король встал, — бодро сообщил розовощекий паренек. — И готов отдать приказ к штурму.

Обрадованный, я растолкал де Дрюна, велел ему сунуть голову в таз с водой и протрезветь, а сам стал снаряжаться к бою. Захватив арбалеты, мы трое — Рис не отставал, так его осчастливила весть о выздоровлении государя, — направились к королевскому шатру. По пути я не отрывал глаз от шатра Джоанны, но надежда увидеть ее не сбылась. У Ричарда ее тоже не оказалось. Народу там собралось битком, шатер гудел от возбужденных разговоров. Я видел де Шовиньи, де Бетюна, великих магистров, Ги де Лузиньяна с братьями, привычное скопище епископов и около дюжины капитанов и чиновников. Фиц-Алдельма нигде не наблюдалось. Видимо, он добывал припасы, так как отвечал за эту часть.

Король, одетый, сидел на кровати. Хотя он потерял много волос, румянец на его щеках был более здоровым, чем накануне, а в глазах появился привычный блеск. Он заметил меня и знаком велел подойти.

— Хорошо выглядите, сир. Я слышал о скором штурме, — сказал я.

— Уши тебя не подвели, Руфус. — Ричард усмехнулся. — Бог даст, сегодня падут несколько городов, может, и Акра окажется среди них. — Он перехватил мой взгляд — от участка стены, подвергавшегося обстрелу наших катапульт, нас отделяло около полумили — и продолжил: — Не переживай, для меня приготовили носилки с шелковым балдахином. Это не по-королевски, вот так идти в бой, но мне нужно хотя бы до места добраться.

Сердце мое наполнилось гордостью.

Воины тоже возликовали, увидев короля. Они разразились приветственными воплями, стоило ему выйти из шатра. Люди выстроились вдоль дороги, по которой он шел. По обе стороны от него шагали придворные рыцари, примерно дюжина, и я среди них. Слышались крики: «Король, король здесь!» и «Ричард Львиное Сердце!».

Кто-то в толпе зычно провозгласил:

— Прибыл самый отважный из королей, лучший воин во всем христианском мире! Теперь пусть исполнится воля Господня!

Вместе со всеми я подхватил клич.

— Руфус!

Я подошел поближе к носилкам, чтобы расслышать слова короля во всем этом гомоне.

— Сир?

— Мне нужно отправить послов к Саладину. Акра скоро падет, и султан это понимает. Перемирие с ним может принести много пользы. Я подумываю снова послать Андре и Балдуина. Поедешь с ними?

— Почту за честь, сир, — сказал я.

Кровь по моим жилам побежала быстрее при мысли о том, что я воочию увижу легендарного полководца, разбившего Ги де Лузиньяна при Хаттине. За время болезни короля между противниками установились отрывочные сношения, поддерживаемые через де Шовиньи и де Бетюна, но из этого мало что вышло. После первоначального обмена любезностями Саладин присылал свежие фрукты и даже котлы со снегом с высоких гор на севере, в ответ же мы освобождали сарацинских пленников, — султан отказался лично встретиться с Ричардом. Государи, встретившиеся друг с другом, написал он, не могут вести войну. Ричард выругался и снова провалился в горячечное забытье.

— Когда вам ехать, я решу позже, — сказал король. — Пока поглядим, чего нам удастся добиться против турок сегодня.

Мне такой подход понравился.

Наше выдвижение не осталось незамеченным. Кто-то разглядел анжуйских львов на щитах, а быть может, и самого короля в его шелковом балахоне. Мы находились далеко вне досягаемости арбалетов, но это не мешало туркам метать стрелы в нашу часть колонны на всем ее пути к месту назначения. Когда они звякали, попав в камень, или втыкались в землю, не причинив вреда, Ричард смеялся.

— Эх, как здорово снова оказаться в гуще событий! — заявил он.

Его люди атаковали участок стены близ того места, где стояла Проклятая башня, пока французы не разрушили ее несколько дней назад. По приказу короля была построена серклейя — мощное сооружение из дерева и металла, защищавшее идущих на приступ воинов. То была копия осадной башни, используемой Филиппом, только повыше и более прочная. Серклейю французского короля турки сожгли дотла греческим огнем вскоре после успешной атаки на Проклятую башню, но это не помешало Ричарду подвести свою на сто шагов к стене, гораздо ближе, чем мне казалось безопасным. Не раз мне приходилось видеть, как заряды греческого огня выбрасывались на такое расстояние. Я торопливо зашептал молитву, надеясь, что успею увести Ричарда, если с укреплений полетят глиняные горшки, и что ни один вражеский арбалетчик не поразит короля удачным выстрелом.

Начальники отрядов прибывали с докладами. Первыми были сержанты, возглавлявшие землекопов. Прямо под башней прорыты туннели, сообщили они. Ходы идут дальше сделанных французами. Как только поступит приказ, деревянные опоры под сводом подожгут, и галереи обрушатся, а вместе с ними, дай бог, и башня. За этими приятными донесениями последовали другие, не менее обнадеживающие, от предводителей камнеметчиков. Большой участок стены, примыкающий к той самой башне, вот-вот обрушится, заверили они.

— Скажите только слово, сир, и мы произведем последний залп.

Обрадованный Ричард велел обоим отрядам приступать.

Катапульты выстрелили почти сразу. Первый залп отбил куски парапета и отправил в ад по меньшей мере одного турка. Воодушевленные расчеты принялись на работу с двойным усердием.

Взяв арбалет, король обратился ко всем рыцарям двора:

— Предлагаю состязание, мессиры. Десять золотых безантов тому, кто сразит больше всего сарацин, пока мы здесь. Стрела не обязательно должна убить, но ее попадание должен засвидетельствовать один из товарищей. Идет?

Ответом был дружный клич, и все кинулись за оружием. Рис, себе на радость, был первым, кто попал в противника: один из самых верных выстрелов, какие мне доводилось видеть. Стрела пронзила островерхий шлем и убила турка прежде, чем тот успел осознать, что случилось.

— У меня тут соперник, как погляжу, — воскликнул король, но сразу пообещал выдать Рису безант.

Я не спешил заряжать свое оружие: пусть король станет следующим, кто сразит противника. Остальные, полагаю, вели себя точно так же: все пущенные ими стрелы ложились далеко от цели. К счастью, государь был настолько поглощен своей задачей, что ничего не заметил. Несколько секунд спустя после успеха Риса он ранил сарацина в плечо.

— Попадание, сир! — вскричал я и выстрелил в человека, глядевшего через амбразуру. Из-под наконечника во все стороны полетела каменная крошка, попав защитнику крепости в лицо. Бедолага закричал.

— Не считается, — сказал король, покачав пальцем. — Он ранен, но не твоей стрелой.

— Как скажете, сир.

Мне было все равно, настолько я радовался тому, что к Ричарду вернулись живость и пылкость.

Рис прикончил еще одного турка, де Бетюн и де Дрюн убили своих первых неприятелей. Присоединившийся к нам Ричард Торн послал стрелу, которая пробила сарацину руку и пригвоздила ее к арбалету.

Могучий грохот со стороны башни прервал наше состязание. Мы все завороженно смотрели, как под скрежет камней — от этого ужасного звука стало больно ушам — взметнулось облако пыли. Турки на башне завопили, когда сооружение вздрогнуло, закачалось, а потом стало грудой обломков, свалившихся в ров.

Наши солдаты улюлюкали и орали как сумасшедшие.

Когда пыль немного осела, Ричард нахмурился.

— Вот проклятье! — выругался он. — Смотрите: башня наполовину упала, но стена стоит.

Он был прав. От башни уцелела только нижняя часть. Перестав быть высокой и могучей, она по-прежнему могла служить боевой площадкой. Стена справа от нее, уходившая на запад, к обломкам Проклятой башни, и далее к главным воротам, не имела зримых повреждений. Это не так много значило для нас — мы сосредоточили внимание не на ней, — но и стена слева, обработанная катапультами, тоже не рухнула, вопреки нашим надеждам.

— Не все потеряно, сир, — сказал я, указывая рукой. Большая диагональная трещина шла от верха стены почти до самого рва, имея по меньшей мере шагов пятьдесят в длину. — Пусть наши катапульты бьют в это место, и вскоре образуется брешь.

Он буркнул что-то в знак согласия и отправил Филипа со срочным приказом к камнеметчикам. Коротая время в ожидании, мы потягивали вино и постреливали по туркам. Я попал в какого-то начальника, облаченного в сверкающий чешуйчатый доспех, а король сбил сарацинского лучника. Солдаты бросились на помощь раненному мной начальнику и в суете не позаботились держаться подальше от амбразуры. Ричард убил двоих, а Рис и Торн — еще по одному.

Хлоп! Бум! Наши катапульты обрушили град валунов из сицилийского кремня на поврежденный участок стены. Девять из них попали, и часть кладки обвалилась в ров.

— Да эту стену как будто злой дух оберегает! — вскричал раздосадованный Ричард.

Как и прежде, повреждение оказалось недостаточно большим. Хотя образовалась брешь, штурмующим предстояло взбираться по крутому и опасному склону, заваленному кучей щебня и осколков камней.

Ричард подозвал одного из трубачей.

Музыкант поднялся на остатки сожженной турками осадной башни, оказавшись на высоте примерно двухэтажного дома. Коротко дунув в рог, он привлек к себе общее внимание. Катапульты перестали стрелять. Воины, скопившиеся слева и справа от нас, на расстоянии полутора сотен шагов, замерли, глядя и слушая.

— Внемлите! За каждый крупный камень, принесенный из стены, король Ричард жалует один золотой безант. Имейте в виду: из стены, не из рва. Безант за каждый большой камень! Ступайте!

Повисло ошеломленное молчание, затем один валлийский жандарм отложил арбалет. Громко призвав Христа оберечь его, он побежал ко рву. Турки на парапете поначалу не стреляли в него. Наверное, сочли безумцем, подумал я. Спустившись на дно, жандарм поднялся к основанию стены и ухватился за обломок. Каждый его рывок сопровождался жутким скрежетом. В воздух взметнулась пыль. Валлиец ругался и божился, но кое-как выворотил камень и повернулся, ища одобрения.

Ричард захлопал в ладоши и кивнул.

Как прорвавший мельничную запруду поток, его воины покатились ко рву, держа щиты наготове. Хорошо, что турки еще не пришли в себя после нашего обстрела. Немногие из оставшихся на парапете принялись пускать стрелы, но им не под силу было остановить людей, хлынувших в ров, а затем устремившихся наверх — выламывать камни из большой трещины. Но, судя по отчаянным воплям сарацин, вскоре к ним должна была подойти подмога.

Ричард улыбался и поздравлял ликовавших солдат, которые начали подходить за наградой. Он велел Гуго де ла Мару составить список имен с указанием количества камней, принесенных каждым. Просияв, жандармы ринулись добывать второй золотой.

Груда камней у подножия серклейи росла, по мнению короля, недостаточно быстро. Вскоре он велел глашатаю объявить, что за каждый камень причитается по три безанта. Солдаты радостно взревели, к ним примкнули и некоторые гражданские, пришедшие поглазеть на приступ, хотя у них не было щитов. Работа становилась все более опасной. Турецкие лучники и арбалетчики, усыпавшие стены, посылали стрелы так скоро, как только успевали перезаряжать. Сверху летели булыжники и куски черепицы, еще я видел, как с парапета скинули старый стол. Эти помехи не останавливали и даже не задерживали добытчиков. Они помогали друг другу — некоторые подняли щиты, прикрывая тех, кто доставал камни из стены. Гражданские лезли толпой, и турки сразили многих из них. Король и мы, придворные рыцари, делали для наших что могли, убив и ранив немало сарацин арбалетными стрелами.

Наши потери, само собой, начали расти — и не только среди спятивших от алчности безоружных гражданских. Ричард увеличил награду до четырех безантов, и это на какое-то время подхлестнуло людей, но затем турки устроили мощную вылазку, повалив через брешь на склон, чем заставили солдат сражаться не на жизнь, а на смерть. Простолюдины либо были изрублены, либо обратились в бегство, причем некоторые упорно тащили с собой камни.

— Что там за турок? — Заряжая арбалет, Ричард кивнул в сторону укреплений. — Вон тот, в хауберке и красно-синем сюрко? Это ведь доспех христианина, Господь свидетель.

— Он принадлежал Обри Клеману, сир, отважному французскому рыцарю, — сказал Филип. Поймав вопросительный взгляд короля, он пояснил: — Вчера вечером я разговаривал с одним из оруженосцев короля Филиппа. Клеман участвовал в последней атаке французов. Он был настроен так решительно, что заявил товарищам: либо он погибнет сегодня, либо войдет в Акру. Сложилось так, сир, что с ним произошло и то и другое. Он первым взобрался на укрепления и овладел участком стены. Дело могло бы принять удачный оборот, вот только по его лестнице карабкалось слишком много людей. Она сломалась, и все попадали в ров.

Ричард посерьезнел:

— Клеман остался на стене один?

— То-то и оно, сир. Посмеявшись над разбившимися и искалеченными людьми во рву, турки набросились на него. Клеман убил и ранил немало врагов, но и сам погиб. Филипп немедленно отозвал воинов назад, чтобы они могли оплакать павших.

— И тут стоит пес, обокравший труп Клемана! — вскричал король. — Послушайте, он издевается над нами.

Сквозь шум боя я разобрал, как турок что-то кричит и указывает на отступающих от стены людей.

Рис вскинул арбалет, но я отрицательно покачал головой. Сообразив, он отошел в сторону.

Ричард приложил оружие к плечу и взял прицел. Щелкнул спусковой рычаг.

Я затаил дыхание.

Полетевшая с гудением стрела пробила сюрко и кольчугу, заставив насмешливого турка умолкнуть навеки.

Наши люди возликовали, а неприятелей потеря товарища привела в ярость. Еще больше их повалило через брешь. Король, при котором находилось всего пять сотен воинов, вынужден был бросить в бой почти всех, включая оруженосцев. Только арбалетчики, без поддержки которых было не обойтись, и мы, рыцари, охранявшие государя, остались в тылу. Схватка была отчаянной, ее участники то подкатывались к усеянному камнями подножию стены, то отползали обратно. Однако мало-помалу наши солдаты выстроили прочную стену из щитов и оттеснили турок. Бой шел у самой бреши.

Переживая за Филипа и остальных друзей, страстно желая разделить с ними великую победу, я рвался в битву, но безопасность короля была превыше всего. Приходилось довольствоваться моим арбалетом. Мне удалось сразить двух сарацин, собиравшихся напасть на Филипа. Скажу ему об этом, решил я с усмешкой.

Все пошло к чертям, когда в амбразуре, над местом, где кипел самый ожесточенный бой, обрисовались очертания катапульты. Вскоре рядом с ней появилась вторая.

— Они собираются использовать греческий огонь, сир! — крикнул я.

— Проклятье! — отозвался Ричард. — Турки уже готовы были побежать. Будь у меня еще человек пятьдесят, Акра была бы взята!

Он немедленно приказал трубить отход. По счастью, солдаты Ричарда тоже заметили катапульты, зная, что предвещает их появление. Но отступить успели не все. В небо взметнулись знакомые глиняные горшки — дымные хвосты и рев красноречиво говорили об их содержимом. Они упали, взорвавшись огромными огненными шарами. Около дюжины воинов превратились в живые факелы, вдвое больше изрядно обгорели, пока уносили ноги. Смрад горящей плоти наполнил воздух. Турки разразились яростными боевыми кличами, забили в барабаны и цимбалы. Полетели новые горшки, и вскоре дно рва сделалось огненным морем. Жуткое было зрелище.

Я возблагодарил Бога при виде Филипа, де Дрюна и Торна, возвращающихся невредимыми.

Так или иначе, приступ, обещавший решить исход осады, закончился печально. Акра устояла. Очередная задержка на пути к главной цели — походу на Иерусалим и его освобождению от неверных.

Глава 17

На следующее утро я сообщил Рису и де Дрюну, что еду послом в лагерь Саладина. Оба тоже стали проситься и очень негодовали, что отправить можно только трех человек.

— Так велел король, — заявил я, ненавидя себя за то, каким надутым выгляжу. — Де Шовиньи — главный, а мы с де Бетюном приставлены к нему для охраны.

— Много толку от вас двоих против тысяч турок, — буркнул де Дрюн.

— А если добавить вас с Рисом, много будет разницы? — парировал я.

Де Дрюн впал в угрюмое молчание. Рис пробормотал, что так нечестно, что он поедет с нами и король ничего не узнает.

Видимо, он был прав. Я заколебался, подумав, что, скорее всего, смогу убедить де Бетюна и, возможно, де Шовиньи. Я посмотрел на де Дрюна, на лице которого вспыхнула надежда. Это заставило меня передумать. Если разрешить Рису поехать с нами, то и от де Дрюна не отвяжешься.

— Я расскажу вам обо всем, что увижу, — пообещал я.

Рис бросил на меня негодующий взгляд, а я сделал вид, что не заметил его.

— Если бы мой оруженосец так обращался ко мне, я бы ему шкуру со спины спустил, — послышался знакомый голос.

— Кто бы сомневался, Фиц-Алдельм. Вот почему твой оруженосец так не любит тебя, — сказал я. — А мой при всех его обидах готов ради меня на все. Мне-то ясно, какие отношения лучше.

Фиц-Алдельм осклабился, но в кои-то веки не стал язвить.

— Ты пришел поиграть в кости с моими людьми? — продолжал поддевать его я. — Могу замолвить за тебя словечко перед де Дрюном.

Он поморщился:

— Я здесь не за этим.

Тут меня попутал лукавый.

— Значит, хочешь поздравить меня с назначением в посольство к Саладину?

— Ричард поручил вести переговоры де Шовиньи, а не тебе!

— Пусть так. Но я буду присутствовать. И приму участие, если понадобится, тогда как ты… — Выдержав для вящего эффекта паузу, я добавил: — А чем ты будешь заниматься? Закупаться вином или зерном?

У Фиц-Алдельма побелели губы.

Мы смотрели друг на друга, охваченные вспыхнувшей снова ненавистью.

— Пока ты будешь в отлучке, я, быть может, Джоанну навещу.

Его колкость пробила мою защиту, словно кинжал ассасина. Я не сдержал короткого возгласа ярости.

— Сестру короля? — спросил я, кое-как овладев собой.

— В лагере только одна Джоанна.

— Не знаю, зачем тебе идти к ней, Фиц-Алдельм. Едва ли ей по нраву змеи.

Он снова осклабился:

— Высоко ты взлетел, щенок ирландский. Любопытно, восхищалась бы тобой Джоанна, если бы знала, из какой вонючей дыры ты явился. Твой ворюга-отец пил беспробудно день за днем, пока вы с братьями катались в грязи, как шелудивые псы.

Сумев обуздать гнев, я велел Рису и де Дрюну уйти.

— Говори, зачем пришел, и проваливай, — сказал я, когда мы остались одни.

— Я знаю, чем ты занимаешься.

В голосе его звучало злорадство.

Я старался сохранять невозмутимое выражение.

— Навещаю короля, участвую в приступах и упражняюсь с оружием?

Ехидный смешок.

— А вот и нет. Я о твоих приходах к Джоанне. Ты навещаешь ее почти каждую ночь. Вы прямо как пара влюбленных.

— Говорят, в здешних местах людям частенько напекает голову. — Я указал на небо. — И ты — живое доказательство этому.

— Что скажет Ричард, когда узнает, что ты перепахиваешь его сестру?

Я готовился к этому оскорблению, но оно все равно ранило больно. Мне удалось презрительно хохотнуть.

— Отправляйся к чертям со своими лживыми выдумками. У меня есть дела поважнее.

— Так ты отрицаешь, что постоянно пробираешься в шатер Джоанны? Вот только тебе не деньги нужны, а кое-что иное.

Фиц-Алдельм ухмыльнулся.

На меня опустился красный туман. Перед глазами померкло, но рука без труда нащупала эфес. Я его убью, мелькнула мысль. Вспорю брюхо и выпущу кишки. А потом, пока он будет скулить и плакать, прошепчу на ухо, что это я прикончил его братца в Саутгемптоне. И только потом перережу глотку от уха до уха. Я словно воочию видел его перепуганное лицо, ощущал медный привкус крови, чувствовал расступающуюся под клинком плоть.

— Сэр.

На мое плечо легла рука. Я повернул голову.

— Рис, — хрипло проговорил я.

— Не стоит он того, сэр.

Наблюдая издалека, парень заметил, что я вышел из себя, и поспешил вмешаться.

— Фиц-Алдельм не мог вас видеть, — прошептал Рис мне на ухо. — Я почти все ночи наблюдал за его палаткой, он ни разу не выходил.

Кивнув ему непослушной головой, я с огромным трудом взял себя в руки.

— Это бессовестная ложь, — сказал я Фиц-Алдельму. — Ты не можешь доказать свои обвинения.

Смешок.

— Вот тут ты ошибаешься. Один из моих подручных поклянется, что видел, как ты не единожды входил в ее шатер поздно ночью.

— Один из твоих подручных? — спросил я.

— Ага. Жандарм, — заявил он, угодив в расставленную мной ловушку.

Подобно утопающему, я ухватился за ту соломинку, до которой смог дотянуться.

— И ты, Фиц-Алдельм, пойдешь к королю с таким необыкновенным заявлением, полагаясь на слово простого солдата? — спросил я. — Я буду напрочь все отрицать. Не сомневаюсь, что и Джоанна с ходу отметет подобного свидетеля. И что скажет на это Ричард, а?

Он не ответил, и я принялся развивать успех:

— Хорошенько подумай, прежде чем делать что-нибудь. Представь, как рассердится Ричард, если имя его сестры, королевы Сицилийской, замарают вот так вот!

Фиц-Алдельм колебался. Он поспешил и понимал это. Тот, кто выдвинул бы безосновательное обвинение в таком серьезном деле, мог навлечь на себя гнев Ричарда, ведь он тем самым осквернял честь его сестры.

Он попятился, напрягшись от гнева и досады.

— Ты уловил что-нибудь из нашего разговора?

Я похолодел при мысли о том, что Рис мог слышать все мерзости, которые Фиц-Алдельм наговорил про Джоанну.

— Достаточно, чтобы понять, о чем шла речь, и немного больше.

Когда Рис хотел, любой королевский посол мог бы позавидовать его дипломатическим способностям.

Я воззрился на моего врага. Казалось, я одержал победу, но на самом деле Фиц-Алдельму удалось нанести мне сокрушительный удар. У него хватало дружков-рыцарей. С этой минуты люди вроде де Гюнесса будут следить по ночам за шатром Джоанны. Продолжать навещать возлюбленную — значит поставить под удар все. Слова двух-трех рыцарей против моего будет достаточно, чтобы нанести чести королевы непоправимый урон, даже если обвинение не докажут полностью. С этой угрозой я не мог не считаться. Что до меня самого, я боялся даже представить, что произойдет с нашей дружбой, моей и Ричарда, не говоря уж о месте при королевском дворе. Даже если меня не ждет казнь, то уж бесчестье — наверняка. Перестав быть рыцарем двора, я потеряю все, чего добивался десять с лишним лет. И никогда не стану хозяином Кайрлинна.

— Одно ваше слово, и я его убью. С удовольствием, — прорычал Рис. — Де Дрюн поможет.

Да смилуется надо мной Господь, искушение было сильным. Если эта парочка сделает все как надо, убийц моего врага никогда не найдут. Пусть даже их поймают — подозрение не обязательно падет на меня. В сравнении с ужасами, которые сулило открытие моей связи с сестрой короля, любой исход выглядел предпочтительным.

— Ну? — спросил Рис.

То была дань глупости и упрямству, ставившим под удар мою связь с Джоанной, но я решил, что никому не перепоручу убийство своего врага, даже Рису.

— Должен быть другой выход, — сказал я.

— Сколько раз мы вот так оказывались на перекрестке, но иного выхода не нашли, — сказал валлиец.

Он был прав, но я подумал, что не стоит кидаться очертя голову туда, откуда нет возврата. Пока что придется прекратить встречи с Джоанной, как бы болезненно это ни было. Фиц-Алдельм не сможет собрать необходимые доказательства, а у меня будет время все обдумать.

Я представил, как де Гюнесс рыщет близ шатра Джоанны, а Рис делает то же самое у палатки Фиц-Алдельма. Вот он, прямо у меня перед глазами, — способ покончить с моей неразрешимой трудностью.

— Есть одна мысль, — сказал я Рису. — Удвой свои старания, де Дрюн пособит. Наблюдайте за Фиц-Алдельмом днем и ночью. Он не станет торопиться с доносом к королю, если я смогу доказать, что мерзавец сносится с Филиппом Капетом.

— А вдруг это не так?

— Тогда, — с мрачной решимостью проговорил я, — мы снова обсудим твое недавнее предложение.

Мы трое — де Шовиньи, де Бетюн и я — приготовились отправиться во вражеский лагерь по утреннему холодку. С нами ехал высокородный сарацинский пленник — подарок Саладину. Наверное, я испытывал судьбу, но мне захотелось оседлать своего нового арабского скакуна, принадлежавшего турку, который пытался убить меня в отхожем месте. Узнав коня, де Бетюн покачал головой и сказал, что я дурак.

— Все будет хорошо, — пренебрежительно бросил я вальяжно, в душе надеясь, что не ошибаюсь.

Он снова покачал головой и пробормотал что-то насчет тупоголовых ирландцев.

Я огрызнулся в том же духе и был рад, когда де Бетюн ответил. Перепалка помогала забыть об угрозах Фиц-Алдельма.

Удалившись мили на полторы от нашего лагеря и оказавшись посередине между позициями двух войск — дальше, чем мне когда-либо приходилось заезжать во время турниров, — я почувствовал, как внутри все сжалось. Мы несли белый шест и геральдический штандарт, но это не обеспечивало безопасности.

За нами тенью стали следовать отряды сарацинских всадников: тяжеловооруженные воины в кольчугах, с длинными копьями, очень похожими на наши, а также мамлюки, конные лучники, о которых мы столько слышали. Выглядели они не слишком страшными, но мне хватило ума не усомниться в их славе. Вероятно, среди них были те, кто истребил войско Ги де Лузиньяна под Хаттином, те, о которых целую вечность назад Ричард рассказывал в Шиноне.

Никто не нападал и даже не бросал вызов — сарацины сопровождали нас к своим позициям, расположившись справа и слева.

— Почетная стража, — провозгласил де Шовиньи. — Обычное дело.

Широко раскинувшийся, хорошо устроенный вражеский лагерь выглядел поистине внушительно. Как мне показалось, народу здесь было не меньше, чем во всем нашем войске, если не больше. Ровные ряды кожаных палаток — многие сотни — тянулись вдаль. Вокруг них суетились воины: одни чинили снаряжение, другие точили лясы, точь-в-точь как наши солдаты. Разительное отличие от нашего лагеря состояло в отсутствии шлюх. Я заметил несколько кухонь, а также места, где воины могли поесть, — их было куда больше, чем у нас. Еще я обратил внимание на ряды обмазанных глиной ям; де Бетюн сказал, что в них наливают горячую воду и моются. О таких удобствах под Ле-Тороном даже не слыхали.

Де Шовиньи натянул поводья. Перехватив мой удивленный взгляд, он сказал, что вскоре кто-нибудь придет к нам.

— И проводит к Саладину? — с жаром осведомился я.

— Султан не всегда удостаивает нас аудиенции. Зачастую нам приходится иметь дело с его братом аль-Адилом Сайф аль-Дином. — Чужеземные имена странно звучали в устах де Шовиньи. — Аль-Адил, которого мы называем Сафадином, — весьма примечательная особа.

Скрыв разочарование, я втайне понадеялся, что в этот день все сложится иначе.

Однако предсказание де Шовиньи сбылось. К нам в сопровождении толмача и двух десятков высоких, богато одетых копейщиков прибыл Сафадин — горбоносый бородач со смуглой кожей и открытым лицом. Он обменялся рукопожатием с де Шовиньи и де Бетюном, а затем с явным радушием поприветствовал пленника. Когда его представляли мне, он с сильным выговором, но на понятном французском произнес:

— Руфус, так тебя зовут?

— Да, хотя при рождении мне дали имя Фердия.

Его французский был недостаточно хорош, чтобы поддерживать беседу. Толмач перевел мои слова, затем выслушал ответ Сафадина и сказал:

— Фердия. Это звучит не по-английски и даже не по-французски.

— Я ирландец.

Когда толмач перевел, Сафадин сдвинул брови. Я кратко объяснил, где расположена Ирландия и как непросты ее отношения с Англией.

Следующий вопрос предугадать было несложно.

— Как же получилось, что ирландец сражается за Малик-Рика?

Это имя дали Ричарду сарацины.

Так просто не ответишь, подумал я. Служба королю казалась естественной для меня, и я редко задумывался о причинах. Но когда меня спросили об этом, слегка растерялся.

— Задайте вопрос суданцам, которых я вижу здесь, — сказал я и указал на группу наблюдавших за нами черных как сажа парней в красных тюрбанах.

Мой ответ, похоже, изрядно удивил Сафадина, который переговорил с толмачом.

— Они служат, потому что их господин, повелитель Египта, приказал им. С тобой то же самое?

Я вскинулся:

— Нет. Я служу королю по своей воле.

Зоркие, как у хищной птицы, глаза Сафадина не отрывались от меня, пока толмач не завершил перевод. Затем последовал простой вопрос, который задали бы наверняка мои родные, будь они здесь. Будь они живы.

— Зачем?

— Мы — братья по оружию, — отрезал я. — Это тебе понятно?

Толмач перевел. Сафадин ответил без раздумий:

— Понятно. Малик-Рик — прирожденный воитель. Ты тоже, судя по виду. Если Аллах даст нам время, я послушал бы рассказ о вашей дружбе.

Смягчившись, я кивнул:

— С удовольствием поведаю о ней.

Сафадин повернулся к де Шовиньи и спросил через толмача:

— Вы приехали испросить еще птицы, чтобы накормить ваших оголодавших соколов?

Де Шовиньи рассмеялся:

— Не сегодня.

Я знал, о чем они говорят. При первых переговорах Ричард, стремясь наладить хорошие отношения с сарацинами, попросил мяса птицы, чтобы подкормить ослабевших за время путешествия соколов. И пообещал, что, как только птицы окрепнут, он поднесет их в дар Саладину. Хитроумный султан ответил, что мясо птицы очень полезно для больных, разгадав истинную причину просьбы.

Мы углублялись в лагерь, поддерживая беседу. Оказавшись вместе с де Бетюном позади остальных, я мог без помех изучать врагов в их родной среде. К моему удивлению, турки, в свою очередь, весьма любопытствовали насчет меня. Не было ни издевок, ни насмешек, но люди указывали руками и переговаривались между собой.

— Хотел бы я знать, что они о нас говорят? — спросил я у де Бетюна.

Он хмыкнул:

— Вот нечесаные безбородые дьяволы, которые никогда не моются.

— Правда?

Было видно, что он не шутит.

— Так утверждает Сафадин. По его словам, кое-кто из нас способен отличить кусок мыла от камня, но таких не много.

— С этим трудно поспорить, — сказал я, припомнив густой дух, который обдавал меня в палатке де Дрюна, да и любой другой, стоило сунуть в нее голову. — Какие еще толки о нас идут среди этого подлого народа?

— Мы мерзкие и грязные, потому что едим свинину. — Де Бетюн понизил голос и добавил: — А еще потому, что не делаем обрезание и не моемся после соития.

Я издал возглас, в котором смешались удивление, веселье и толика смущения.

— Так и сказал?

— Да.

— Тогда удивительно, что он снизошел до разговора с нами.

— По его словам, он способен видеть сквозь различия. Сафадин хорошо образован, это вовсе не узколобый фанатик. Он, кстати, не отказывается от вина, которое сарацинам употреблять запрещено. — Де Бетюн подмигнул и похлопал по фляжке, притороченной к седлу. — Это от него.

— А что Саладин? Тоже любит вино?

Де Бетюн покачал головой:

— Трудно найти человека более трезвого. И более безжалостного. Но при этом он вежлив и благороден. Сам увидишь.

Шатер у Саладина был больше, чем у Ричарда. Его охраняли могучие, вооруженные копьями воины в отполированных шлемах. Почти дворец, только со стенами из ткани. Оружие у нас не отобрали, но, когда мы направились в прямоугольный зал для приемов, рядом шли десять стражников. Мое волнение росло.

Хотя я знал от де Шовиньи и де Бетюна, что Саладин не такой великан, как Ричард, я все равно поразился, насколько же он низок и невзрачен! К тому же полноватый, краснолицый, с короткой седоватой бородкой и, похоже, слепой на один глаз. Второй глаз наблюдал за нами все время, пока мы не остановились шагах в десяти от султана и Сафадин не представил нас зычным голосом. Саладин был одет в белый халат с длинными рукавами, перехваченный поясом. Такую одежду носили все сарацины, только у него она была расшита золотом. На боку висела кривая сабля в простых кожаных ножнах. Голову венчал тюрбан из тонкой белой шерсти, на ногах — сафьяновые сапоги.

Само собой, у нашего хозяина имелся собственный толмач, добродушного вида мужчина средних лет. Саладин поприветствовал нас. Переводя его длинную речь, толмач перечислил все титулы и звания господина, от чего у меня голова пошла кругом. Аль-Малик аль-Насир Салах ад-Дин, Абу аль-Музафар Юсуф ибн Айюб — неудивительно, подумал я, что мы, христиане, называем его просто Саладином.

На наш поклон Саладин ответил кивком. Перемолвившись несколькими фразами с султаном, доставленный нами пленник покинул комнату. Слуги обнесли нас кубками с пенистым сладким напитком. Я уже познакомился с шербетом на Сицилии и с удовольствием отхлебнул. Сафадин, подойдя к брату, зашептал ему что-то на ухо. Взгляд Саладина остановился на мне, и он заговорил.

— Ты еще один придворный рыцарь Малик-Рика? — спросил у меня переводчик.

— Имею честь, — гордо ответил я.

Саладин снова перевел взгляд на де Шовиньи. Тот витиевато, словно медоточивый законник, поблагодарил нашего хозяина за радушный прием и передал наилучшие пожелания от Ричарда. Саладин осведомился о здоровье короля и обрадовался, что тот поправился, — кажется, вполне искренне. По щелчку его пальцев откуда-то из недр шатра появились ведерки со льдом и блюда с фруктами: гранатами, инжиром, сливами. Как нам сообщили, они предназначены для Ричарда, чтобы не допустить возвращения недуга.

Последовал очередной обмен благодарностями и любезностями. То, что говорят про сарацин, — правда, подумал я. Их сношения с чужеземцами — это танец со своими фигурами и своей музыкой. Как хорошо, что посольство возглавляет де Шовиньи, а не я, подумалось мне. Вскоре он завел разговор про Акру:

— Гарнизон храбр, эти отважнейшие в мире солдаты — настоящее украшение своего народа. Но они страдают от голода и усталости. Город обречен. Вопрос лишь в том, когда он падет, но, скорее всего, речь идет о считаных днях. — Помолчав, де Шовиньи добавил: — Все это, разумеется, вам известно. Мы перехватываем гонцов, которые выбираются из города вплавь или на маленьких лодках через захваченную нами бухту, но не всех. Еще мы замечали летящих голубей.

Когда это перевели, Саладин обратился к толмачу.

— Вы лучше заботитесь о своих соколах, нежели король Филипп, — произнес тот. — Это хорошо.

— Стараемся как можем, — ответил де Шовиньи и с улыбкой поклонился.

Мы с де Бетюном тоже развеселились. Незадолго до нашей высадки лучший белый сокол Филиппа охотился близ стен Акры. Вместо того чтобы вернуться к сокольничему, птица села на крышу одного из домов и попала к врагу. Филипп пока что не смог возвратить своего любимца и, по слухам, очень расстраивался.

Пока толмач переводил, лицо Саладина оставалось непроницаемым, но когда заговорил де Шовиньи, султан обратился в слух.

— Месток и Каракуш просят мира, — сказал наш посол. — Они боятся, что, если город будет взят штурмом, все его обитатели погибнут.

И снова задержка. Странно было слышать правильно произнесенные имена начальников гарнизона. Я попытался воспроизвести их в голове, но не преуспел. «Месток» и «Каракуш» проще ложились на язык.

Толмач выслушал ответ Саладина, затем перевел:

— Вероятно, у начальников есть основания для страха.

Эти слова повисли в воздухе. Де Шовиньи пробормотал что-то де Бетюну.

Саладин — умелый переговорщик, решил я про себя. За последние сто лет Иерусалим брали дважды: в первый раз франки под началом Годфруа Бульонского, во второй — наш сегодняшний хозяин, Саладин. Два сражения, не схожие ни в чем. Одержавшие победу франки предавали мечу всех, без разбора убивая мусульман, христиан и евреев, Саладин же вошел в Иерусалим без боя и позволил тысячам его жителей за выкуп обрести свободу.

— Мой государь и король французов не имеют желания устраивать подобную бойню, — сказал де Шовиньи. — Несмотря на расправы, чинившиеся после Хаттина.

Он имел в виду сотни тамплиеров и госпитальеров, казненных после разгрома, и косвенно задевал самого Саладина, который лично обезглавил Рейнальда де Шатильона.

Вновь повисла тишина, взаимное радушие явно пошло на убыль.

Наконец Саладин указал на свои дары и заговорил.

— Становится жарко, — перевел толмач. — Если вы не поспешите к Малик-Рику, лед растает.

— Это верно, — согласился де Шовиньи. — И будет не по-рыцарски, если причиной тому станет моя медлительность. Желаете выслушать наши условия?

Толмач, обладатель приветливого лица, перевел. Саладин кивнул.

Напряжение снова нарастало. Иногда, подумал я, препятствие легче обойти, чем пытаться устранить его.

— Они таковы, — начал де Шовиньи. — Жизнь всех сарацин в Акре будет неприкосновенна в обмен на освобождение полутора тысяч пленников-христиан с добавлением еще двухсот, поименованных отдельно. Королям уплачивают двести тысяч динаров и возвращают остатки Истинного Креста. И еще: жители города будут обращены в христианство. На выполнение этих условий дается сорок дней. До истечения срока обитатели Акры будут нашими заложниками.

Пока толмач переводил, я не отрывал глаз от Саладина. Он был столь же искусным политиком, как Ричард, ибо на лице его не дрогнул ни единый мускул, но мне показалось, что поза султана сделалась чуточку более напряженной.

— Саиф аль-Дин Али ибн Ахмад аль-Маштуб и Баха аль-Дин аль-Асади Куара-Куш согласны на эти условия? — последовал его вопрос.

Речь шла о Местоке и Каракуше.

— Согласны, — ответил де Шовиньи.

Саладин ответил не сразу, что было вполне понятно. Спасти Акру он не мог, но условия были неслыханными.

Он не сможет отказать, это точно, подумал я. Столь человечный правитель не обречет тысячи своих соотечественников на верную смерть.

Наконец Саладин заговорил снова.

— Слова Малик-Рика следует обдумать со всей тщательностью, какой они заслуживают, — сказал толмач. — Мой господин пришлет ответ вашему королю.

Де Шовиньи выглядел несколько раздосадованным.

— Когда?

— В свое время, — последовала уклончивая реплика.

Де Шовиньи, переглянувшись с де Бетюном, хотел заговорить снова, но Саладин махнул стражам, давая понять, что прием окончен. Султан повернулся и ушел. С улыбкой на лице вмешался Сафадин, не желавший, чтобы наши отношения утратили теплоту.

— Я провожу вас до края лагеря, — сообщил он через толмача.

— Саладин отклонит требования Ричарда? — вполголоса спросил я у спутников.

— Хоть убейте, я не вижу, как он сможет это сделать, — ответил де Шовиньи, но вид у него был встревоженный.

— Готов побиться об заклад? — спросил де Бетюн.

Глава 18

Узнав об уклончивом ответе Саладина, Ричард и бровью не повел. Это ни на йоту не меняет судьбу Акры, заявил он. Саладин пойдет на уступки — разве у него есть выбор? На деле задержка продлилась еще седмицу. Все это время осажденные героически отразили еще один приступ, предпринятый не только Филиппом, но также и Ричардом. Однако одиннадцатого июля Месток и Каракуш запросили пощады. Конрад, прознав об этом, поспешил вернуться из Тира и договорился о безопасности защитников в обмен на солидное вознаграждение с их стороны. Двенадцатого числа флаги Ричарда и Филиппа уже реяли над стенами Акры. Загнанный в угол, Саладин вынужден был одобрить условия, на которые согласился гарнизон. Будущее нашего предприятия казалось безоблачным.

Осада закончилась, но забот у меня не убавилось. Мне был известен каждый шаг Фиц-Алдельма, и это успокаивало. Однако со времен нашего посольства у меня не было возможности перемолвиться с Джоанной наедине. Наверное, стоило попросить де Бетюна передать ей сообщение. Он мог все устроить со своими обходительными манерами, но я, упрямый как баран, не хотел впутывать рыцаря в это. Вместо этого я отправил ей с Рисом, в день встречи с Саладином, краткую записку, где объяснил, что наша тайна может открыться и нам следует выждать, пока обстоятельства не переменятся. Про встречу не упоминалось. Я осознавал, что краткость и неясность записки, не говоря уже о ее бесстрастности, способны обидеть и разозлить Джоанну, но чувствовал необходимость выражаться как можно туманнее.

Я отчаянно пытался переговорить с ней, но на каждом шагу возникали преграды. Рядом с ней все время была Беренгария, а зачастую и Беатриса, дочка Исаака Комнина. Похоже, королева страдала от тоски по родине — такое признание прозвучало как-то в шатре у Ричарда — и не отпускала от себя Джоанну ни днем ни ночью. Беатрису тоже нередко приходилось утешать.

— Хотите верьте, хотите нет, но я не могу уединиться со своей женой, — шутливо сетовал король.

По правде говоря, мне казалось, что это обстоятельство мало заботит его. В разговоре с Рисом я обмолвился, что король женился на войне за много лет до того, как сыграл свадьбу с Беренгарией. Он был поглощен исполинскими трудами: осадой Акры и дальнейшим походом на юг. А вот мне, жаждавшему встречи с Джоанной, этого было мало.

Удача наконец улыбнулась мне двадцать первого июля, и самым непредвиденным образом. Ричард, отныне удовлетворенный положением дел в Акре, устроил для Беренгарии, Джоанны и Беатрисы переезд в цитадель. Рыцари и солдаты, которым предстояло разместиться внутри стен, тоже покидали лагерь. Одеваясь перед тем, как проводить венценосных дам из Ле-Торона в город, король шутил насчет того, что покои Филиппа в Мессине были богаче, чем его собственные. А вот теперь французу придется довольствоваться зданием тамплиеров.

— Впрочем, долго ютиться ему там не придется, — сказал он.

— Так вы считаете слухи о скором отъезде Филиппа верными, сир? — спросил я.

— Дыма без огня не бывает, Руфус. У Филиппа никогда не лежало сердце к нашему предприятию — он сам в этом признался третьего дня. Он ухватится обеими руками за любой предлог, лишь бы уехать.

Ричард принялся расхаживать по комнате. Филипу, опоясывавшему его мечом, пришлось семенить следом.

— И это, сир, создаст угрозу вашим землям, таким как Жизор и Вексен?

— Вот тут ты вложил перст в рану, — с чувством заявил король. — Я ни за что не покину Утремер, ведь цель не достигнута и наполовину, но отъезд Филиппа во Францию внушает серьезное беспокойство. Я не в силах потребовать от него большего, чем клятвы в дружбе. Еще я прикажу моим вассалам в Нормандии, Жизоре и Вексене быть готовыми к коварным выходкам со стороны французов.

Оживление за стенами шатра заставило нас повернуть головы. Кто-то кричал, требуя, чтобы его впустили; караульные возражали.

— Кому я еще понадобился? — сердито бросил король. — Беренгария ждет.

— Я выйду и посмотрю, сир.

С этими словами я поспешил наружу.

У входа я столкнулся с одним из часовых, направлявшимся к королю. Он в двух словах объяснил, в чем дело, и мы пошли к выходу. На улице я обнаружил невысокого полнолицего мужчину в бордовой тунике, перехваченной на талии поясом с драгоценными камнями.

— Я хочу видеть Ричарда! Немедленно! — твердил он по-французски с сильным немецким выговором, тыча начальнику караула указательным пальцем в грудь.

— Герцог Леопольд! — громко воскликнул я и поклонился. — Какая радость!

— А ты кто такой?

Он смотрел на меня, не узнавая.

— Руфус О’Кейн, рыцарь двора короля Ричарда, — ответил я, подавив обиду. Хотя нас не представляли по всем правилам, мы встречались много раз. Я быстро принял решение. — Позвольте препроводить вас к королю.

Я коротко кивнул часовому, и тот отошел в сторону.

Не удосужившись поблагодарить меня, Леопольд протопал мимо. Я ускорил шаг, чтобы быть впереди него.

— Позвольте осведомиться, зачем вам нужен король.

Он насупился:

— Не позволю.

Мои раздражение и любопытство усилились. Леопольд Австрийский прибыл под Акру с немногочисленным войском за несколько месяцев до нас. И Фридрих Барбаросса, и его сын герцог Фридрих умерли, а потому Леопольд на деле возглавил германскую часть христианского воинства. Я не раз слышал шутку о том, что, несмотря на семейные связи Леопольда — он в родстве с Гогенштауфенами и византийскими Комнинами, — все его владения состоят из замка на песке. Ричард тем не менее любезно принимал его и, если верить молве, даже ссужал деньгами для выдачи жалованья воинам. Леопольд не делал взамен ничего, только надувал щеки и постоянно жаловался, когда его не приглашали на встречи Ричарда c Филиппом.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал я, подойдя к личным покоям короля.

Леопольд побагровел и раскрыл было рот.

— Господин герцог, король одевается, — опередил его я. — Подождите здесь.

Он раздраженно кивнул.

Я вошел. Филип стряхивал воображаемые пылинки с розовой парчовой туники Ричарда, той самой, в которой государь щеголял на Сицилии. Затем взял мантию, украшенную маленькими полумесяцами и золотыми солнцами, и набросил на плечи королю.

— Вы выглядите великолепно, сир, — сказал я.

Ричард благосклонно посмотрел на меня.

— Кто это был?

Я подошел ближе и понизил голос:

— Леопольд, герцог Австрийский, сир. Он здесь, у входа, и настаивает, что должен переговорить с вами, хотя не соизволил сказать мне, о чем именно.

— Причина мне известна. — Король усмехнулся, но улыбка его была злой. Он возвысил голос: — Герцог Леопольд, входите!

Герцог ввалился, выпятив грудь, словно бойцовский петух. Отвешенный им поклон был пренебрежительным, что только усилило мою неприязнь.

— Сир! — воскликнул он.

— Чем обязан чести? — осведомился Ричард.

— Мои знамена, сир… — Прилив чувств настолько захлестнул Леопольда, что он не мог подобрать слов. Овладев собой, он разразился криками: — Ваши солдаты сбросили их в ров! Хуже того, втоптали их в пыль!

Я переводил взгляд с одного правителя на другого и задавался вопросом: неужели этот австрийский дурак повесил свои флаги радом со знаменами короля и Филиппа?

— Знаю, — сказал Ричард.

Леопольд побагровел еще сильнее.

— Я здесь предводительствую германцами, сир. Мои штандарты должны быть вывешены на всеобщее обозрение. Видимо, произошла ошибка!

— Никакой ошибки. Это я отдал приказ сбросить их.

— Вы, сир? — Глаза у Леопольда выпучились в недоумении. — Почему? У меня есть право на долю добычи.

— Нет. Все захваченное в городе будет поделено между мной и Филиппом Капетом.

— Но я прибыл сюда по весне, сир. — Голос у Леопольда сделался более высоким и резким. — Неужели я и те, кто пробыл здесь дольше прочих, иные не один год, не получим награды за участие в сражениях и понесенные тяготы? Причем понесенные, осмелюсь напомнить, во имя Матери-Церкви.

— Турок заставили сдаться наши с французским королем катапульты, а не ваши! — рявкнул Ричард. — У тебя за душой есть хоть одна камнеметная машина?

Леопольд, смешавшись, покачал головой.

— Я заберу свое, Филипп — свое. Или прими это, или уходи.

Возвышаясь над Леопольдом, словно башня, Ричард смерил его ледяным взглядом.

— Это несправедливо! — возмутился герцог. — Вспомните еще о том, как вы обращались с моим кузеном Исааком Комнином в минувшие месяцы!

— Эта подлая змея заслуживает того, что получила, — заявил Ричард с неподдельной злостью. — А теперь прикуси язык, иначе я и на тебя надену серебряные кандалы.

— Вы не посмеете.

— Не испытывай меня!

Я подошел к Леопольду.

— Вам пора, — сказал я твердо.

Герцог кипел от ярости, но ему хватило ума подчиниться и позволить мне проводить его. Всю дорогу он что-то бормотал по-немецки. Я ни слова не понял, но и без того было ясно, что Ричард приобрел врага на всю жизнь. Уходя, Леопольд не раз бросал через плечо злобные взгляды.

Возвращаясь к королю, я ловил себя на мысли, что сложно не посочувствовать герцогу, каким бы надменным и дерзким он ни был, и сотням рыцарей и простых солдат, участвовавших в этой войне задолго до того, как галеры Ричарда появились на горизонте. Эти люди съехались со всей Европы, откликнувшись на брошенный Церковью призыв к оружию, и заслужили награду, думал я. Я так и сказал королю, хотя тот, распаленный ссорой, пребывал не в лучшем расположении духа.

— Ты что, на его стороне, Руфус? — прорычал он. — На стороне этого самовлюбленного австрийского выскочки?

— Я всегда на вашей стороне, сир, — мягко возразил я. — Леопольд был не прав, установив свой штандарт…

— Он был не прав? — не дав мне договорить, воскликнул Ричард. — Господи, как любезно с твоей стороны отметить это!

Он прислушается к доводам рассудка, убеждал я себя.

— Забудьте о Леопольде, сир. Поставьте себя на место, скажем, итальянского рыцаря, который отважно сражался здесь два года. Теперь, когда город пал, разве не должен он получить хоть какую-нибудь награду?

Ричард втянул и выпустил воздух через нос, как делают, стараясь успокоиться.

— Вижу, к чему ты клонишь, Руфус. Но если каждый нищий солдат удачи станет запускать руку в котел, для меня и Филиппа ничего не останется. Нельзя и выказывать пристрастий, потакая надутым пузырям вроде этого Леопольда и отказывая другим. Так что перебьются все.

Я понимал ход мысли Ричарда, хоть он и был чудовищно несправедливым. Но если так считал я, один из самых преданных ему людей, что подумали бы те, кому отказали в части добычи? Король настроил против себя изрядное число воинов, которых собирался вести на Иерусалим, и прежде всего герцога Леопольда. Я вздохнул. Да, это австрийский выскочка и надутый пузырь, но он вполне может оказаться опасным врагом. Однако переубедить Ричарда я не мог; пытаться делать это и дальше было бы глупо.

Разозленный король не замечал меня, пока мы направлялись за Беренгарией и Джоанной. Но вскоре к нему вернулось хорошее настроение. Подобно грозе, приносимой и уносимой ветром, гнев на его лице уступил место выражению радости и довольства. Когда он заговорил, то не вспомнил о недавней размолвке — так всегда бывало с Ричардом.

Беренгария была счастлива. Ее вдохновляли встреча с королем и переезд в город. Купаясь в ее внимании, он отвлекся, и это позволило мне подобраться к Джоанне. Сопровождавшие ее дамы были слишком заняты, делая вид, что не замечают внимания замыкавших процессию жандармов.

Когда я приблизился, она бросила на меня укоризненный взгляд:

— Руфус.

Тон ее был холодным. Сердце у меня упало.

— Госпожа.

— С тобой все хорошо?

Я хотел ответить утвердительно, но вместо этого выпалил:

— Нет, госпожа, если честно.

Она вскинула бровь — от этой ее соблазнительной манеры меня охватила истома.

— Не ранен ли ты в последнем бою? Мне об этом не известно, ведь мы так редко видимся.

Немного впереди нас Ричард по-прежнему склонялся к Беренгарии, шептавшей что-то ему на ухо. Я быстро обернулся, желая убедиться, что никто из придворных дам не подслушивает.

— Госпожа, каждый час, проведенный в разлуке, с той последней ночи, ранит меня больнее стрелы.

Она впилась в меня глазами, но не сказала ни слова. Отчаянно желая, чтобы мне поверили, я наскоро поведал о случае с Фиц-Алдельмом.

— Вы знаете его не так хорошо, как я, госпожа, — заключил я. — Это мой давний враг. Человек, лишенный совести, который с удовольствием замарает ваше доброе имя, лишь бы навредить мне. Я не мог подвергать вас такой опасности, как не мог доверить подробности письму. Я пытался не раз, но не мог улучить минуты, когда мы были вместе, чтобы все объяснить. Прошу простить меня за боль, которую я причинил вам. Я поступал так из лучших побуждений, только из стремления защитить вас. Говорить с вами сейчас… — С трудом проглотив подступивший к горлу ком, я добавил: — Это все для меня.

— Руфус…

Она потянулась и коснулась моей руки. Это недолгое движение было красноречивее тысячи слов.

— Госпожа, — с чувством промолвил я.

— Я понимаю, что у тебя были серьезные причины. Ты поступил правильно.

— Вы простите меня?

— Тут нечего прощать, Руфус.

Сердце мое возликовало.

— Этот Фиц-Алдельм… Его зовут Робертом, если не ошибаюсь? — Я кивнул. — Неужели с ним ничего нельзя поделать?

Голос ее звучал сердито.

— Король высоко ценит его, госпожа. — Я хотел упомянуть о его попытках убить меня в Шиноне и в Шатору, а также о своих давних сомнениях в его преданности, но не стал. Если Джоанна, вступившись за меня, скажет что-нибудь Ричарду, это ударит по мне. Нужны доказательства. — Я голову сломал за все эти годы, но без толку.

— Давай поищем решение вместе: ты и я.

— Одно-то решение есть, — сказал я осторожно, словно человек, ступающий на потрескивающий под его весом лед.

— Поделись.

Я колебался, страшась озвучить ей столь безжалостное намерение.

— Руфус!

В голосе ее безошибочно угадывалась повелительная нотка.

— Его можно убрать, — пробормотал я, убеждая себя, но сам не веря, что готов хладнокровно убить Фиц-Алдельма, не терзаясь чувством вины.

— Убрать? Иначе говоря, убить?

Я не ответил.

— Говори.

Теперь в ее голосе зазвучал металл.

Она воистину сестра Ричарда, подумалось мне. Не желая и дальше казнить себя, произнося слова, я кивнул.

Ее взгляд был уничтожающим.

— Я удивлена, если не сказать разочарована, слыша подобные заявления. Руфус, такой поступок ниже тебя. Это недостойно рыцаря, более того, трусливо.

Уязвленный, я едва не выпалил, что Фиц-Алдельм уже пытался убить меня, дважды. Но, испугавшись, что Джоанна примет это за выдумку, призванную оправдать мои недобрые намерения, прикусил язык.

— Он и сам далеко не образец рыцарства.

— Фиц-Алдельм совершил низкие и злые поступки, но их нельзя сравнивать с подлым убийством.

Если бы ты только знала… Не сделай я тогда в Шиноне шаг по направлению к Рису, стрела Фиц-Алдельма размозжила бы мне череп.

— Обещай, Руфус, что не станешь причинять ему вреда.

— Госпожа, он бессовестный негодяй, — возразил я. — Вам не все про него известно…

— Руфус, пожалуйста! — Она коснулась моей руки. — Я не хочу, чтобы ты обесчестил себя. Мы найдем способ управиться с ним.

Призыв в ее глазах, да и просто близость той, кого я так любил и желал, подействовали на меня.

— Ну хорошо, — сказал я.

— Пообещай! — потребовала она.

Ругая себя за то, что открыл или слишком мало, или слишком много, все еще переживая насчет зла, которое мог причинить нам этот мерзавец, но втайне радуясь, что мне не придется брать на душу убийство Фиц-Алдельма, я исполнил ее просьбу.

Джоанна одарила меня головокружительной улыбкой.

— Тем временем препятствие, которое нельзя убрать, следует обойти.

— Госпожа?

Я в замешательстве посмотрел на нее.

— Город, Руфус, — промолвила она, указывая на узкую улицу, уходившую из-под большой арки ворот, через которую нам предстояло проехать. — Если встречи в моих покоях или твоем жилище небезопасны, нам следует найти другое место.

Сообразив, я просиял; радость наполнила мое сердце.

Акра была первым городом, который мне довелось повидать в Утремере. Весь каменный, с плоскими крышами, он напоминал Мессину, но жили здесь более скученно. Шумные улочки пестрели базарами, лавками и лотками разных сортов и оттенков. В изобилии встречались бани. Дома терпимости, они же бордели, которыми славилась Акра, снова открыли двери и, судя по толпам солдат в дверях, процветали.

Эти заведения прямо-таки бросались в глаза. Проезжая мимо особенно длинной очереди, мы увидели выглядывавшую из окна девушку в тончайшем полупрозрачном одеянии, увешанную золотыми серьгами и серебряными браслетами. Король отпустил, надо полагать, забавное замечание — Беренгария захихикала, закрыв рот ладошкой. Я шутливо заметил, обращаясь к Джоанне, что затянувшееся воздержание воинов было вынужденным и вот он, итог.

Вместо того чтобы вежливо улыбнуться, она ответила тихонько, что ее воздержание, которому она предавалась в последнее время, тоже происходило помимо ее воли.

Как вспыхнули мои щеки! Как разгорелся мой пыл!

— Вижу, ты ерзаешь в седле, Руфус, — заметила она хриплым голосом.

— Я бы все на свете отдал, чтобы оказаться с тобой наедине, — прошептал я.

— Предвкушение этого наполняет меня удовольствием. Давай постараемся, чтобы это случилось поскорее.

Голова моя шла кругом от сладких грез, пока мы направлялись к цитадели, примыкавшей к северной стене Акры.

Добравшись до нее, мы проехали через ворота и оказались в великолепном месте: то был вымощенный мрамором двор в обрамлении плодовых деревьев. Мы спешились. Рис и Филип при помощи здешних конюхов отвели наших ронси в стоявшую неподалеку конюшню. Я огляделся по сторонам, любуясь каменными скамьями для отдыха, клетками с певчими птицами, журчащими фонтанами. Беренгария и Джоанна были очарованы, как и Беатриса. После многих недель суровой лагерной жизни этому не стоило удивляться.

В дальнем конце двора высилась огромная квадратная башня, в которую попадали через окованную железом дверь, поднявшись по лестнице. Еще один двор находился слева — им пользовались рыцари гарнизона для выгула лошадей. Всадники могут подниматься на верхний уровень, с удовольствием просветил нас Ричард.

— Хочешь попробовать, Руфус? — спросил король, дурное настроение которого исчезло без следа.

— Если вам угодно, сир, то и мне, — с широкой улыбкой ответил я.

На глазах у радостных Джоанны и Беренгарии мы обменялись рукопожатием.

Я предпочел бы остаться в их обществе, но так как охрана больше не требовалась, мое присутствие стало излишним. Ричард отправился с Беренгарией и Джоанной искать отведенные им покои, слуга проводил Беатрису в ее комнаты. Взглядом пообещав Джоанне встретиться снова, я откланялся и пошел за Рисом. Оказалось, конюшня устроена так же прекрасно, как и вся цитадель. Я с одобрением оглядел трубы, подводившие воду к поилкам во дворе.

Я разминулся с Филипом, который перепоручил королевского скакуна заботам конюха, и поспешил в цитадель. Мы договорились встретиться за кубком вина при первой возможности. Рис чистил Поммерса, которого привел в город. Я сменил его, сказав, что он может отдохнуть. Уговаривать парня не пришлось. Он достал откуда-то небольшой кулек с зеленовато-желтыми плодами, известными в тех местах как «райское яблоко», и предложил мне угоститься, но я покачал головой, отнекиваясь.

— Любопытно, почему их так назвали? — спросил я, заплетая хвост коня. — Желтые, продолговатые и кривые — вовсе не похожи на яблоки.

Рис изобразил неприличный жест.

— Знаете, как называют их люди?

— «Уд сарацина», — ответил я, хмыкнув. — Вот более удачное прозвище.

Мы продолжали шутить и смеяться, когда к нам подошла женщина в плаще с капюшоном. Судя по невзрачному синему платью, простым кожаным сапожкам и корзине, это могла быть одна из служанок Джоанны или королевы, но, не видя лица, я не мог сказать наверняка.

Я вежливо поприветствовал ее:

— Могу я вам помочь, сударыня?

Она подошла ближе:

— Королева Джоанна отправила меня в город за покупками. Вы не проводите меня, добрый господин?

В тот миг вид у меня был, надо полагать, как у вытащенной на берег рыбы. Рис тоже выглядел удивленным, потому что голос принадлежал самой Джоанне.

— Почту за честь, сударыня, — ответил я, кое-как придя в себя. — Рис пойдет с нами, он уже освоился в Акре.

Джоанна поблагодарила нас. Не привлекая ничьего внимания, мы направились через обрамленный деревьями двор к воротам. Рис держался чуть впереди, оставив нас наедине.

— Это очень опасно, госпожа, — прошептал я. — Король…

— Ричард в постели со своей королевой. С этой стороны нам ничто не будет угрожать несколько часов.

— Ваши придворные дамы…

— Они преданы мне. Ни одна не выдаст.

Хотя я радовался ее близости, тревога не давала покоя.

— Госпожа, нас может увидеть Фиц-Алдельм.

— Я разузнала у Ричарда. Фиц-Алдельм и его люди — в гавани, наблюдают за разгрузкой кораблей с зерном, пришедших сегодня утром с Сицилии. Это тоже займет несколько часов. Ваши возражения, сэр Руфус, наводят меня на мысль, что вам не угодно мое общество.

— Ничто не может быть дальше от правды, госпожа, — стал оправдываться я, но тут встретился с ней взглядом. — Вы просто дразните меня.

Ответом стала улыбка, от которой у меня все затрепетало внутри.

— Нужно миновать лишь часовых у ворот, а дальше нас никто не узнает, — сказала Джоанна.

Она предусмотрела все, подумал я с изумлением. Правду говорят: женщины хитрее мужчин. По сравнению с ней я казался беспомощным. Впрочем, не совсем. Свистнув Рису, я велел ему отвлечь караульных у входа. Он проделал все мастерски, и мы проскользнули наружу неузнанными. К счастью, поблизости не наблюдалось ни Фиц-Алдельма, ни де Гюнесса, ни прочих его дружков.

Пройдя немного по улице, Джоанна увлекла меня в переулок. Там она сменила плащ с капюшоном на вуаль, которую носили местные женщины — и сарацинки, и христианки.

— Вот так-то лучше, — сказала она.

Я поднял вуаль и, заключив ее лицо в ладони, поцеловал.

Мы обнялись. Будь моя воля, мы бы стояли так долго.

Она нежно отстранила меня:

— Стыдитесь, сэр! Вы всегда так дерзко обращаетесь со служанками?

— Только с теми, которых люблю, — ответил я, снова притянув к себе Джоанну.

— Руфус, нам требуется более уединенное место. Ты знаешь, где такое найти?

Я не знал, но зазвал в переулок Риса, объяснив, что парню много раз доводилось бывать в Акре со времени взятия города. Я не стал уточнять, что он отлучался в свободное от службы время и устраивал кутежи вместе с де Дрюном и Филипом.

— Знаешь приличную гостиницу? — спросил я. — Чистую, хочу я сказать.

— Прошу за мной, сэр. И госпожа, — добавил он с быстрым и почтительным кивком.

Спустя короткое время Рис привел нас в генуэзский квартал с крытой главной улицей. Мы вдвоем принялись разглядывать товары на лотке торговца благовониями, а он отправился в гостиницу. Час был послеполуденный, но сводчатая крыша, переброшенная от одного края улицы до другого, спасала от нестерпимой жары. Легкий морской ветерок проникал под высокие столбы, принося из многочисленных лавочек запахи духов и мыла, пекущегося хлеба, приправ и специй.

Рис вернулся и поманил нас. Мы прошли за ним через главную площадь квартала, с дворцами, укрепленной башней и церковью Святого Лаврентия, затем свернули в боковую улочку. Там Рис знаком велел следовать за ним, вверх по деревянной лестнице. По ней можно было незамеченными войти в комнаты, расположенные над гостиницей. Внутри оказался короткий коридор с двумя дверями по каждую сторону. Рис остановился у второй справа.

— Здесь, сэр. — Сделав почтительный кивок, он направился к выходу и задержался на лестничной площадке. — Я покараулю снаружи.

К моему облегчению, Джоанна никак не выразила смущения тем, что Рис участвует в этом деле.

Я открыл дверь, мы вошли. Комната была простой, но чистой. На полу — свежий тростник с добавлением благоуханных трав. Единственными предметами мебели были деревянная кровать и сундук в дальнем конце. Прикрытые ставнями окна пропускали свет и воздух, но скрывали от глаз происходившее внутри.

— Никогда прежде мне не доводилось останавливаться в гостиницах, — сказала Джоанна.

— Вам тут нравится, госпожа? — спросил я, застеснявшись вдруг скромного убранства.

Она обвила руками мою талию и посмотрела мне в глаза:

— Здесь чудесно, Фердия. Хватит тратить время, неси меня на постель.

Я повиновался.

Глава 19

Прошло два дня, прочно осевших в моей памяти благодаря свиданию с Джоанной, назначенному на двадцать второе, после полудня. Уловка с переодеванием в служанку и ускользанием из цитадели была, возможно, несколько недостойной, но работала безупречно. Никто, кроме ее придворных дам, ни о чем не догадывался: Беренгария смирилась с привычкой Джоанны вздремнуть после обеда, а король был занят как никогда, готовя войско к походу на юг. Фиц-Алдельм, уверившись, что Джоанна вне моей досягаемости, и, лишенный возможности следить за происходящим в цитадели, прекратил слежку.

В те часы, что я проводил с ней, я чувствовал себя в раю, да простит меня Господь за кощунство. Я мог думать только о нашей встрече на следующий день, двадцать третьего.

Рано поутру, прежде чем жара стала невыносимой, я и король были на рыцарском дворе, как мы его прозвали. Присутствовали еще с десяток придворных, включая де Шовиньи, де Бетюна, Фиц-Алдельма и де Гюнесса. Пришел также Ги де Лузиньян с братьями, Жоффруа и Амори. Беренгария, Джоанна и Беатриса наблюдали с балкона; я то и дело украдкой поглядывал туда, надеясь, что мои враги этого не замечают.

В полном вооружении, на боевых скакунах, мы по очереди взбирались и спускались по лестнице, увиденной мной в день прихода в цитадель. Сперва это казалось странным. Поммерс поначалу упирался, как и другие кони, но потом поддался уговорам. Я и сам почувствовал себя увереннее — и вскоре убедил жеребца подняться на следующий уровень. Король же без раздумий гнал Фовеля вверх по ступеням. Я же, как ни хотелось мне впечатлить Джоанну, на такое безрассудство был не способен. И надеялся, что не упаду в ее глазах по этой причине.

Когда король во второй раз с ходу взлетел наверх, у меня сердце ушло в пятки, но я радостно закричал вместе с остальными. Хотя сказал «с остальными», Беренгария к ликованию не присоединилась. Бледная от страха, она говорила что-то Джоанне. Мне стало любопытно, что потом королева скажет Ричарду, хотя, конечно, это едва ли могло что-нибудь изменить. Король всегда поступал по-своему и сейчас, сойдя с коня и сняв шлем, улыбался от уха до уха.

— Божьи ноги, как здорово! — бросил он мне. — Если бы внизу выстроились в ряд сарацины, они кинулись бы врассыпную, как воробьи от кошки.

— Без сомнений, сир. Вам не кажется, что опасно спускаться так быстро? Если конь споткнется…

Ричард пренебрежительно отмахнулся:

— Не споткнется. Отстань ты со своим нытьем, Руфус! Филип, подай вина!

Филип подал ему полный до краев кубок, а я отказался от угощения. Мне хотелось быть совершенно трезвым при встрече с Джоанной.

Минуту спустя наше внимание привлекло появление жандарма. То был не кто иной, как де Дрюн, доложивший о приходе Генриха Блуаского, графа Шампани. Я встречался с ним в Нонанкуре в марте прошлого года. Приятный молодой человек, любимец Ричарда, он вынужден был после приезда французского короля проводить большую часть времени при дворе Филиппа, но частенько навещал и наш. Обладавший недюжинной отвагой, Генрих год пробыл под Акрой и не раз ходил приступом на город.

Когда Генрих вышел во двор, Ричард с улыбкой подозвал его.

— Видел ту лестницу, племянник? Ее сделали нарочно для того, чтобы рыцари могли обучать коней. Хочешь попробовать? Могу одолжить моего скакуна.

— Я бы с великим удовольствием, дядя, но в другой раз, — с поклоном ответил граф. — У меня дурные новости.

— Говори, — произнес король, чью веселость как рукой сняло.

— Филипп решил вернуться во Францию.

Раздался рев. В воздух взметнулись мечи. Рыцари кричали, встревоженные кони били копытами, высекая из булыжников мостовой искры. Беренгария на балконе прижала ладонь ко рту. Беатриса, похоже, спрашивала у Джоанны, в чем дело.

— Новость не самая приятная, но не такая уж неожиданная. — Король держался спокойнее большинства из нас. — Прошу, продолжай.

— Король утверждает, что со взятием Акры его клятва принять Крест исполнена, сир.

— Он забыл, что Иерусалим, священнейший из городов, остается в руках сарацин?

— Про Иерусалим он не сказал своим сеньорам и вассалам ни слова.

— Да, это ему не с руки, — сухо заметил король. — Какие еще доводы он привел?

— Его лекари советуют покинуть Утремер, чтобы не вредить здоровью. Филипп говорит, что один раз уже переболел, а бродящие по нашему лагерю хвори поражают всех, не глядя на титулы.

— Но я-то стою здесь, хотя был к смерти ближе его. А он собирается бежать, спасая свою шкуру, как наказанный щенок, — отрезал Ричард. — К тому же я не доверяю его врачам. За сотню безантов эти пройдохи чего хочешь наплетут.

Генрих неловко переминался.

— Прости, племянник, — сказал король, заметив это. — Ты всего лишь посланец. Я благодарен тебе. Скажи, намерен ли ты соблюсти свой обет? Или тоже утратил надежду взять Иерусалим?

— Нет, сир, — ответил Генрих, распрямив плечи. — Когда Филипп отплывет домой, меня с ним не будет.

Ричард удовлетворенно кивнул.

— Расскажи о Гуго Бургундском, этом мужлане де Барре и прочих: они тоже исполнят клятву?

— Граф Петр Неверский — единственный из крупных сеньоров, кто заявил о желании уехать с Филиппом. Прочие намерены остаться с войском, которое возглавит герцог Гуго, — сказал Генрих, явно гордясь своими соотечественниками.

— Ха! — воскликнул Ричард. — Сложно представить более явное осуждение поступков Капета.

Я согласился всей душой. Посмотрев на де Бетюна, я понял, что он придерживается того же мнения. Фиц-Алдельм стоял с расчетливым видом, и мне стало любопытно, что за мысли бродят у него в голове.

— Когда об этих настроениях стало известно, Филипп не заколебался? — спросил король.

— Он не обрадовался, сир. Я бы даже сказал, разъярился. Но его соратники стояли на своем, и ему ничего не удалось сделать.

— Как ни крути, мое мнение тоже ничего не изменит, но так просто я этого не спущу. — Ричард послал воздушный поцелуй Беренгарии. — Скоро вернусь.

Я бросил взгляд на Джоанну и взмолился, чтобы король не ошибся в расчетах. При всей важности нашего дела, свидание значило для меня куда больше.

— Готов сунуть голову в логово льва, Руфус?

Кольчужный кулак ткнул меня в плечо. Несмотря на броню, было больно.

Не стоило и пытаться переубеждать короля — воспоминания о его былых ссорах с Филиппом и совсем недавней перепалке с Леопольдом Австрийским были свежи в памяти. Поэтому я только кивнул и улыбнулся.

Пока мы ехали к дому тамплиеров, Ричард поведал мне о его подземных конюшнях.

— Сегодня не самый подходящий день, чтобы попросить показать их, — заметил он, хохотнув. — Как и подземный ход, что ведет от их жилища в гавань.

Этот ход позволял тамплиерам перемещаться без помех, невзирая на частые раздоры между пизанцами и генуэзцами.

Сержанты, стоявшие в карауле у дома тамплиеров, были не одни. Тут собралось много французских солдат. Все удивились, увидев английского короля, прибывшего в полном вооружении, с графом Генрихом и дюжиной рыцарей. Но войти нам не помешали. Один из стражников кинулся предупредить Филиппа, и ему пришлось поспешить — Ричард отказался ждать у дверей.

Король шел впереди. Грохот наших окольчуженных ног и звон хауберков эхом отдавались от стен. Свет факелов отражался от начищенных шлемов, которые мы несли под мышкой. Сложно было представить более воинственную процессию, не хватало только обнаженных клинков. Я снова поймал себя на мысли, не слишком ли вызывающе мы себя ведем, но, клянусь Христом и всеми его святыми, это подогревало кровь. Я оглядел прочих, и среди всеобщей решимости мне сразу бросилось в глаза отуманенное заботой лицо Фиц-Алдельма. Ощутив мое внимание, он тут же напустил на себя безразличие. Мне было недосуг размышлять над таким странным поведением: мы приближались к трапезной.

Филипп и его соратники обедали. Когда мы появились, в зале повисло потрясенное молчание — жандарм-вестник опередил нас всего на мгновение. Двое солдат у двери повиновались Ричарду, отрывисто приказавшему проводить нас к королю. Звук тяжелых шагов отдавался под сводами трапезной. Все внимание сосредоточилось на нас. Заставляя стражников бежать, чтобы оставаться впереди, Ричард решительно направился к Филиппу. Я узнал сидевших за столом: Конрада Монферратского, дородного епископа Бове, который облизывался, глядя на Риса в Фамагусте, и Дрого де Мерло, его спутника в том злополучном посольстве. Филипп полулежал на кушетке, как делают пулены, пухлая белая рука сжимала жареную птичью ногу. По щекам стекал жир, оставляя пятна на темно-синей тунике. Как всегда непричесанный, он выглядел настолько непохожим на монарха, насколько можно. Но только до тех пор, пока не посмотришь ему в глаза, холодные и проницательные. Бережно положив мясо на блюдо, он молча наблюдал за приближением Ричарда.

— Пируешь, как погляжу, — сказал король.

— Разве это не привычный час для обеда? — возразил Филипп. — А ты что, сражался? Мне казалось, сарацины сдали город?

Губы его скривились, за столом послышались смешки.

— Я и мои рыцари упражнялись, готовясь к грядущим битвам. Ворота Иерусалима сами собой не раскроются. Хотя ты этого и так не увидишь… Мой племянник Генрих, — король указал на стоящего рядом графа Шампанского, — сказал, что ты спешно возвращаешься в свои земли, ибо лекари озабочены твоим здоровьем. И вот я вижу, что ты услаждаешь себя обильным угощением и выпивкой — прямо как настоящий больной.

Это решительное и не слишком вежливое заявление заставило других обедающих охнуть. Лицо Конрада стало злым. Из присутствующих, подумалось мне, Конрад больше всех теряет с отъездом французского короля. Лишившись главной поддержки, он почти полностью утрачивает возможность отобрать трон у Ги де Лузиньяна, не в последнюю очередь из-за того, что за Лузиньяном стоит Ричард.

Филипп утер губы салфеткой.

— Ты всегда был мужланом. Не стоит упрекать того, кто сочтет тебя родившимся в конюшне, а не во дворце.

— Послушайте, как котел называет чайник закопченным! Я бы сравнил тебя с неряхой-крестьянином за обедом. Но я сюда пришел не сыпать оскорблениями, а для того, чтобы услышать из твоих собственных уст о намерении нарушить торжественную клятву — вырвать Иерусалим из цепких рук Саладина.

— Акра сдалась нашим войскам, мои труды здесь окончены, — сказал Филипп. Взгляд его скользнул мимо Ричарда, и я подумал, что он может высматривать Фиц-Алдельма.

— Но клялся-то ты не в этом! Клятва будет исполнена не раньше, чем Священный город вернется в руки христиан.

— Мои доктора настаивают… — Сознавая, насколько слабым выглядит оправдание, Филипп заговорил по-другому. — Мой наследник — болезненный ребенок четырех лет. Если со мной что-нибудь случится, боюсь даже предположить, что станет с Францией.

— Твоя беда прекрасно знакома мне. Мой наследник тоже очень мал. Но это не сказывается на моей решимости исполнить долг. Спрашиваю тебя снова: намерен ты сдержать данную перед самим Господом клятву вызволить Иерусалим из рук сарацин?

— Не тебе говорить о священных клятвах! — прокричал Филипп, разъярившись.

— Почему это?

— Ты дал клятву жениться на моей сестре Алисе, а потом заставил ее ждать двадцать лет. Ладно бы все кончилось хорошо — нет, ты променял ее на дочку мелкого испанского царька! А мог бы жениться на сестре короля Франции!

— Мы решили этот спор полюбовно несколько месяцев тому назад. Тебя, помнится, вполне устроило уплаченное мной возмещение. — Голос Ричарда сделался ледяным. — Но если хочешь вернуться в прошлое, все мы… — он показал на внимательные лица, — можем еще раз выслушать причины, по которым я отказался брать в жены твою сестру. Начинать?

Напряжение ощущалось физически. Все в трапезной знали о связи между Алисой и королем Генрихом, отцом Ричарда, но если бы тот снова принялся перечислять подробности, это было бы крайне унизительно для Филиппа. Сказывалось и то, что большинство присутствующих собирались пойти против воли своего государя и остаться, продолжая вести войну.

Лицо Филиппа перекосилось от ненависти.

— Не вижу необходимости касаться этого вопроса.

Ричард криво усмехнулся.

Если сравнивать это с поединком, подумал я, он только что выбил меч из руки французского короля. Но Филипп еще не был побежден.

— Я согласен остаться в Утремере при одном условии, — заявил он.

— Каком же?

— Перед отъездом из Франции мы оба поклялись поровну делить всю добычу, захваченную в походе. И подтвердили эту клятву в Мессине. Отдай мне половину богатств Кипра, и я останусь.

— Довод не из новых. Ты писал мне об этом со своего одра болезни. И в этот раз я отвечу тебе точно так же, как тогда: я уступлю тебе половину взятого на Кипре, если ты отдашь мне взамен половину домена Филиппа Фландрского, то есть Артуа.

После приключившейся недавно кончины графа его земли отошли к французской короне.

— Что скажешь? — продолжил Ричард. — Кипр делим пополам, и Артуа пополам.

Повисла мертвая тишина. Трапезная напоминала поле боя, где противники решили отдышаться, прежде чем сойтись в последней решающей схватке. Я переводил взгляд с каменного лица Ричарда на Филиппа, чьи мясистые щеки были густо усеяны красными прыщами, и обратно.

Ричард перешел в наступление:

— Без сомнения, присутствующие здесь сеньоры и рыцари предпочли бы, чтобы ты остался в Утремере. В душе своей они желают, чтобы ты повел их дальше, к победе над сарацинами. Почему бы не сделать так, заслужив неувядающую славу?

Загнанный в угол, под пристальными взорами собравшихся, Филипп не мог больше отмалчиваться.

— Половину Артуа ты не получишь.

— Но это ведь совсем небольшая цена в обмен на право въехать в ворота Иерусалима и вознести хвалу Всевышнему в церкви Гроба Господня!

— Убирайся! — вскричал Филипп.

Coup de grâce, удар милосердия, коим приканчивают поверженного противника, был нанесен, и французский король не смог его отразить.

Ричард обвел взглядом обедающих, сливки Франции.

— Как понимаю, большинство вас желает исполнить священный обет, который вы дали, принимая Крест?

Он помолчал.

— Я остаюсь, — громко заявил граф Генрих.

Одна из голов склонилась в знак согласия. Затем другая.

— Да, — раздался чей-то тихий голос.

Заговорил другой человек, третий. Кивков становилось все больше.

У Филиппа затряслись губы. Он был разъярен и бессилен.

— На Иерусалим! — крикнул Ричард.

Снова повисла тишина, сердце мое тревожно заколотилось.

— Иерусалим! — раскатился под каменными сводами клич.

Я с облегчением выдохнул. Ричард не просто победил. Говоря по-военному, он сокрушил Филиппа. Взгляд французского короля свидетельствовал о том, что он никогда не забудет — и не простит — эту минуту.

По дороге из трапезной я ощутил смутное беспокойство при мысли о том, что Ричард нажил еще одного смертельного врага. Я бросил взгляд на его беспечную, улыбающуюся физиономию. Король смеялся и шутил с де Шовиньи и де Бетюном.

Если даже мой господин все понимал насчет Филиппа, он не придавал этому значения.

Оставалось узнать, как скажется понесенное Филиппом унижение на будущем Ричарда.

Желая услышать о стычке с Филиппом, Джоанна уклонялась от моих поцелуев, пока я не рассказал все до мелочей.

— Ну почему Ричард не в силах обуздать свою гордыню? — воскликнула она наконец. — Не стоило так позорить Филиппа. Пусть он его презирает, но Филипп тоже король. И так же, как Леопольд, возвращается домой. Мой брат может пожалеть об этом.

— Леопольд — это пузырь, наполненный горячим воздухом, — сказал я, помрачнев от тревоги, которую вновь пробудили во мне ее слова.

— Допустим. Но Филипп — совсем другое. Зачем делать из него совсем уж непримиримого врага?

С этим сложно было не согласиться. Мне в голову пришла мысль.

— Меня он слушать не станет, а вот тебе сделать это удобнее, — сказал я. — Что, если ты поговоришь с ним?

Она фыркнула, совершенно не по-девичьи.

— Он не станет внимать моим советам, Фердия. Я всего лишь женщина.

— Ты не просто женщина, — прорычал я, привлекая ее, покорную, к себе.

Больше мы не тратили время на разговоры.

Начинался вечер. Рис вошел в мою комнату в цитадели. Я не так давно вернулся из гостиницы, расставшись с Джоанной. Охваченный негой, я вспоминал о недавних ласках и не был готов к напору валлийца. Едва постучав, он ворвался в дверь:

— У меня новости.

Я смятенно уставился на него:

— Про короля и Филиппа?

Ответом был испепеляющий взгляд, который бы он не решился бросить на любого другого рыцаря.

— Про Фиц-Алдельма.

Смутное понимание забрезжило в моем затуманенном любовью мозгу. Враг перестал следить за моими перемещениями, но я поручил Рису в свободное от службы время наблюдать за ним. Усилием воли я выбросил из головы мысли о Джоанне.

— Выкладывай.

— Я ошивался в гавани и старался разузнать у местных, где лучше клюет рыба, когда услышал знакомый голос. К счастью, я стоял лицом к морю, а не к городу. Посмотрел осторожно через плечо — и увидел Фиц-Алдельма с де Гюнессом. — (Теперь я внимал Рису с жадностью.) — Несмотря на жару, они были в плащах с капюшонами, но я везде узнаю Фиц-Алдельма по походке, а де Гюнесса — по гнусавому говору.

— Куда они шли? Не к прорытому ли тамплиерами подземному ходу?

— Именно. Сначала горсть серебра перекочевала в руку одного из часовых-тамплиеров, потом Фиц-Алдельм перекинулся парой слов с французиком, который вышел навстречу. И все трое скрылись в проходе быстрее, чем вы успели бы прочитать «Отче наш».

А вдруг Ричард поручил моему заклятому врагу переговорить с Филиппом? Эту мысль я отбросил сразу. Доверить такое поручение Фиц-Алдельму король, наверное, мог, но едва ли он стал бы искать мира с французским монархом после того, что случилось днем. Предположение о том, что ведутся переговоры с великим магистром ордена тамплиеров Робером де Саблем, тоже выглядело сомнительным. Ставленник Ричарда, де Сабль, был твердо предан ему.

— Они пошли на встречу с Филиппом, — заявил я. — Другой причины нырять под землю нет.

Рис мрачно кивнул:

— Жалеете теперь, что не согласились, когда я предлагал сунуть ему нож между ребрами?

— Немного, — ответил я с невеселым смешком.

Рис выдал то, что сходило у него за улыбку во время приступов гнева. От такой гримасы даже святой поседел бы.

— Пока он жив, вам не знать покоя. Теперь вам известно, что он предатель, так почему ничего не предпринимаете? И де Гюнесс пусть умрет вместе с ним, в наказание за содеянное в Мессине.

О де Гюнессе тоже никто не станет жалеть, подумал я. И в следующий миг раскаялся, что пообещал Джоанне не причинять вреда Фиц-Алдельму.

— Это не составит особого труда, если де Дрюн поможет.

В голосе Риса звучала надежда.

Искушение было сильным — сильнее, чем когда-либо после исповеди, произнесенной мной перед архиепископом Вальтером в Мессине. Моего участия не потребуется. Рис и де Дрюн вполне справятся с Фиц-Алдельмом и де Гюнессом, если заняться каждым по отдельности.

Рис заметил мои колебания.

— Скажите только слово…

Я подумал о Джоанне и представил, как она спрашивает о Фиц-Алдельме после его исчезновения. Из меня и в лучшие времена был плохой лжец, а ей, чувствовавшей меня насквозь, не составило бы труда выведать истину. И то, что сам клинок вонзил кто-то другой, допустим Рис, не зачлось бы за оправдание.

— Нет, — со вздохом сказал я.

— Почему?

Я заколебался, но ненадолго. Рис заслуживал откровенности.

— Я признался Джоанне, что задумывал убить Фиц-Алдельма. Она заставила меня пообещать, что я его не трону. — Рис открыл уже рот, но я его опередил: — Знаю, что ты хочешь сказать, но если его прикончите вы с де Дрюном, разницы не будет.

— Вы рассказали ей, что он сделал в Шатору? Про Шинон и арбалет?

Голос Риса был сдавленным от гнева.

Я объяснил, что не успел.

— Она могла бы решить, что я выдумал эти случаи как оправдание для убийства.

Рис выругался:

— Ну и кашу вы заварили, Руфус.

Я пропустил мимо ушей это неуважительное высказывание — все же упрек был заслуженным — и попробовал зайти с другого конца:

— Хватит про убийства. Нам нужно выяснить, действительно ли Фиц-Алдельм состоит в сговоре с Филиппом. Чтобы идти с этим к королю, потребуются доказательства. Мы видели, как он скрывается в подземном ходе тамплиеров, но этого мало.

— Да как мы раздобудем доказательства? — выпалил Рис. — Я не паук, чтобы пробраться в комнату, где он встречался с Филиппом, и все подслушать! И вы тоже.

— Это так, к несчастью. Но наш долг — выяснить все, что мы способны, оставив в стороне нашу вражду с Фиц-Алдельмом.

Рис явно был не согласен, но покорно кивнул и пообещал не чинить расправу самовольно. Вместо этого ему предстояло заручиться помощью де Дрюна и удвоить усилия, дабы разузнать про делишки Фиц-Алдельма.

Надежда на успех этой затеи выглядела сомнительной, но я принял решение. Лучше попытаться и не преуспеть, чем предстать перед Джоанной жестоким убийцей.

Глава 20

Три дня спустя, двадцать шестого июля, я находился в большом зале внутри цитадели. Он был полон народа. Никто не хотел пропустить такое событие: не один больной встал с ложа, чтобы присутствовать на важнейшем собрании, созванном по настоянию Ричарда. Целью было установить, останется ли Ги де Лузиньян королем Иерусалимским, или его сместит пронырливый и дипломатичный Конрад Монферратский.

Со времени стычки с Филиппом как Конрад, так и Ги обхаживали Ричарда. Я присутствовал на обеих встречах. Как ни досадно, Конрад, низенький и плотный человечек с длинными волосами и аккуратно подстриженной бородкой, был в куда более выигрышном положении. Как правитель Тира, он выглядел привлекательнее доброжелательного и любезного, но безземельного Ги. Что еще более важно, христиан, истребленных четыре года назад у Хаттина, возглавлял не Конрад, а Ги. Ни один человек в здравом уме не пожелал бы идти за таким полководцем, и Конрад красноречиво на это указал. При Ги пулены так и останутся разделенными, вместо того чтобы объединиться против общего врага — сарацин.

Доводы Конрада поколебали Ричарда. Много часов спустя после встречи он спорил сам с собой — мне редко доводилось видеть такое. Король разрывался между стремлением обеспечить будущность Святой земли и сохранить хорошие отношения с вассалом. В итоге он был вынужден предпочесть Ги, но, стремясь действовать открыто, распорядился созвать собрание и уладить вопрос.

Представители различных партий вместе вливались в зал, но затем разделились, как масло и вода, собравшись в отдельные кучки на аккуратно расставленных скамьях. В конце зала осталось свободное пространство, предназначенное для выступающих.

Тут был Филипп Капет со всклокоченной головой, весь какой-то растрепанный. С ним пришли герцог Гуго Бургундский, граф Петр Неверский, епископ Бове, Дрого де Мерло и еще сколько-то его соратников, известных мне. Онфруа де Торон сел среди собратьев-пуленов, включая Балиана д’Ибелина и Иосция, архиепископа Тирского. Конрад Монферратский нашептывал что-то на ухо двум последним, самым влиятельным из своих союзников.

Онфруа хмурился, и я решил, что дело не только в присутствии Конрада, укравшего его жену. Скорее всего, молодой человек понимал, что, когда решается судьба всего Иерусалимского королевства, на незаконный брак можно закрыть глаза. Короче говоря, счастье Онфруа и Изабеллы никого не волновало. Неудивительно, что ему было грустно.

Присутствовали все придворные Ричарда: бароны, епископы и рыцари, в том числе Фиц-Алдельм и я. Великие магистры Робер де Сабль и Гарнье Наблусский сидели бок о бок в туниках, расшитых символами своих орденов, рядом — десятка два их маршалов. Все они пребывали в мрачной готовности. Народ помельче, солдаты и слуги, толпился в задней части зала, где можно было только стоять. Мне показалось, что я заметил Джоанну и одну из ее придворных дам — с головой укрывшись плащами, они прятались за колонной, что вызвало у меня улыбку. Накануне я слышал, что дамам строго-настрого запрещено присутствовать.

Иосций, исполняющий роль председателя, открыл собрание. Первым дали слово Ги де Лузиньяну. Не обладавший красноречивостью Конрада, Ги оказался пылким оратором. Он с чувством поведал об их с Сибиллой браке, восхождении на престол, рождении дочерей. Опустив подробности битвы при Хаттине, Лузиньян рассказал о том, как Саладин отпустил его, и даже о своем обещании больше не сражаться с сарацинами.

— Клятва, данная неверным, черномазому племени, не имеет силы, — заявил он под громкие крики одобрения.

Продолжив, Лузиньян остановился на том, что не получил помощи из Тира, — тут он бросил обвиняющий взгляд на Конрада, который тот умышленно не заметил, — но выступил на юг, к Акре, и вопреки всем тяготам два года осаждал крепость.

— Моя жена и дочери умерли, да упокоит Господь их души, но я не совершил ничего такого, чтобы меня лишали трона, — вскричал Ги натужным от переживаний голосом. — Признайте меня монархом, и я всю свою жизнь посвящу королевству.

Его речь приняли хорошо, отметил я, оглядывая публику. Лица выражали приязнь. Люди обменивались кивками. Я уже знал о намерении Ричарда восстановить Ги на троне, теперь же пришел к выводу, что народ тоже этого хочет.

Конрад Монферратский уже вскочил, дожидаясь своей очереди. В красно-желтом одеянии и восточных туфлях с загнутыми носками, источавший благоуханный аромат, он был скорее пуленом, нежели франком. Едва архиепископ Иосций успел поблагодарить Ги и представить Конрада, как тот начал говорить:

— Вы сами слышали, как Ги заклеймил себя, мессиры. — В зале раздались удивленные возгласы, а Лузиньян стал бурно протестовать. Конрад поднял руки, призывая к тишине, и продолжил: — Ги, бывший тогда королем, привел войско к разгрому у Рогов Хаттина. Под его началом полег или был пленен цвет утремерского воинства. Но и тогда проклятое сарацинское племя не утолило своей жажды крови. После битвы владетель Керака Рейнальд де Шатильон был казнен лично Саладином, сотни тамплиеров и госпитальеров были зверски убиты.

Яростные вопли, поднявшиеся при его словах, достигли крещендо, и Конрад улыбнулся.

— Если бы не бездарное водительство Ги, с Хаттином никогда бы не случилось несчастья, — продолжил он, когда шум улегся. — Иерусалим остался бы в руках христиан! Неудивительно, что в своей речи он старательно избегал упоминаний о Хаттине.

Лузиньян злился, но не мог заткнуть рот сопернику и вместе с нами слушал, как Конрад живописует свой захват Тира — в тот миг, когда крепость почти сдалась уже туркам, — и ее мужественную оборону с тех пор. Женившись на Изабелле, сестре покойной королевы Сибиллы, он стал очевидным и достойным наследником трона. Превосходный лицедей, Конрад только что не раскланялся перед публикой, когда закончил.

Затем Иосций потребовал, чтобы оба соперника поклялись подчиниться решению королей и рыцарства. Ги и Конрад охотно сделали это.

Для королей, лордов и прелатов настало время принять решение. Всем прочим полагалось покинуть зал. При воспоминании о Джоанне мне пришла в голову шальная мысль. Де Бетюн, де Шовиньи и Торн, направляясь к выходу, вели оживленную беседу, и мое исчезновение осталось незамеченным. Не найдя Джоанну там, где рассчитывал, я двинулся через толпу, выискивая глазами людей в капюшоне. Мне повезло. Заметив две накидки, коричневую и синюю, что исчезали в дверях, я бросился следом, расталкивая по пути людей и беспрестанно бормоча «с вашего позволения».

И точно, женщины в накидках направились к лестнице, которая вела в королевские покои. Я выругался, решив, что не успею их перехватить, но тут стая священников преградила им дорогу, и мне удалось вырваться вперед. У подножья лестницы я остановился, якобы поправляя шнуровку на сапоге, и распрямился как раз тогда, когда они поравнялись со мной.

Нужно было видеть прекрасное лицо Джоанны. Рот ее открылся, потом закрылся.

— Сэр Руфус! — выдавила она.

Ее придворная дама, которую мне не раз доводилось видеть, поджала губы, не одобряя такую встречу на людях.

Я преклонил колено:

— Какая неожиданная радость — увидеть вас, госпожа. Я полагал, что к участию в прениях допускаются лишь мужчины. Королю известно, что…

На щеках у нее выступил румянец.

— Ричард будет счастлив узнать, что я присутствовала.

— Уверен в этом, госпожа, — ответил я, хотя и сомневался, что она говорит правду. — Вы вернетесь, чтобы узнать о принятом решении?

Джоанна с вызовом посмотрела на меня:

— Да. Я собираюсь.

Я улыбнулся.

— Тогда, быть может, мы поговорим снова, госпожа?

Когда она проходила мимо, я шепнул ей на ухо:

— Увидимся позже?

Джоанна обожгла меня пламенным взглядом, так хорошо мне знакомым, и проговорила одними губами:

— Иначе и быть не может.

Уже грезя о предстоящем свидании, я смотрел ей вслед. Потом, решив присоединиться к де Бетюну и остальным, повернулся и чуть не столкнулся с Фиц-Алдельмом.

Его скуластое лицо светилось торжеством.

— Волочишься за своей возлюбленной?

— Не имею ни малейшего представления, о чем ты, — сказал я, намереваясь пройти мимо.

Он преградил мне путь:

— А вот я думаю, что имеешь.

Внутри колыхнулся страх, жестокий и неодолимый.

— Я иду поговорить с королем, — продолжил Фиц-Алдельм злорадно. — Сдается мне, вскоре после этого он вызовет тебя, и встреча едва ли окажется приятной.

Я отбросил всякую осторожность:

— А я следом расскажу ему о твоей тайной встрече с Филиппом.

— Что?!

Он отпрянул, как собака, которую дернули за поводок.

— Что слышал, — отрезал я. — О том, как ты и де Гюнесс тайком, как два лазутчика, пробирались через подземный ход тамплиеров. Какое предательство ты затеял?

— Ты не мог видеть, как я шел через подземный ход!

— Один жандарм видел. Государю не слишком понравится, что ты тайно посещал покои французского короля. Зачем еще это делать, если не с целью совершить измену?

— Свидетельство жандарма против моего слова и гроша не стоит, — процедил Фиц-Алдельм.

Он был прав. Я это знал. И он знал.

Отчаянно пытаясь оберечь свою связь с Джоанной, я видел только один выход. Я посмотрел Фиц-Алдельму в глаза:

— Мы с тобой в одинаковом положении.

— С чего это вдруг? — осклабился он.

— Мы оба не хотим, чтобы король кое-что узнал. Я скрываю свои дела с королевой Джоанной, ты — свои шашни с Филиппом Капетом. Давай поклянемся на святых мощах, что будем молчать. Это распространяется на де Гюнесса и твоих жандармов, как и на моих.

— Идет.

Легкость, с какой он согласился, подтверждала его вину.

Надеясь, вопреки голосу совести, что не предаю Ричарда, я пожал Фиц-Алдельму руку. Мы уговорились встретиться позже в соседней церкви и принести клятву на кости ноги местночтимого святого, после чего каждый пошел по своим делам.

Найдя тихое местечко в тенистом дворике, я принялся обдумывать содеянное. Чувства накатывали волнами: облегчение при мысли, что наша с Джоанной связь останется тайной для короля; темный страх из-за того, что грязные делишки Фиц-Алдельма с Филиппом могут причинить вред Ричарду. Вскоре проснулось сознание вины. Чего стоит мое доброе имя, если сравнивать его, пусть только умозрительно, с жизнью государя? Ничего. Я мучился, жалея, что так поспешно заключил сделку с Фиц-Алдельмом. Но потом решил, что Рису следует и дальше следить за ним. Если удастся добыть неопровержимые доказательства, я пойду к королю. И даже если станет известно о моей связи с Джоанной, быть по сему. Однако я продолжал испытывать вину и впервые за время службы у Ричарда ощущал себя предателем. Мной овладело мрачное настроение.

Вскоре после этого объявился де Бетюн.

— Вот ты где, Руфус! Прячешься, что ли?

Я сослался на головную боль после выпитого накануне вина. Мы не проводили время вместе, так что ложь сошла с рук.

— Есть новости? Закончили обсуждать? — спросил я.

— Решение принято. Потому-то я и отправился тебя искать. Поспешим, иначе пропустим его оглашение.

Чувствуя, как меня, вопреки всему, охватывает возбуждение, я последовал за де Бетюном. У дверей в большой зал мы столкнулись с де Шовиньи и вошли вместе. Народу стало еще больше: люди набились в помещение, как сельди в бочку. Потребовалось пустить в ход локти, а де Шовиньи к тому же напомнил о своем родстве с королем. Так мы проложили дорогу к скамьям, откуда удобнее было наблюдать, как вершится история.

Архиепископ Иосций говорил что-то Ричарду, тот кивал с довольным видом.

— Королем останется Лузиньян, — поделился я с де Бетюном.

Тот посмотрел на государя:

— Похоже, ты прав.

Когда Иосций поднялся, наступила мертвая тишина. Я бросил взгляд на Ги, лицо которого подергивалось от волнения. Конрад, напротив, излучал спокойную уверенность. Мне стало любопытно, как он себя поведет, если моя догадка окажется верной.

— Знайте, что короли, знать и прелаты приняли решение. — Иосций сделал паузу, и над залом снова повисло напряженное ожидание.

— Конрад Монферратский! — выкрикнул кто-то.

Иосций строго посмотрел в ту сторону и снова дождался тишины.

— Мы решили, что Ги де Лузиньян останется королем до конца дней своих, но если он возьмет жену и родит сыновей или дочерей, те не смогут наследовать трон. Если Конрад и его супруга Изабелла переживут Ги, королевство отойдет к ним, а их наследники воспримут скипетр и получат право владения.

— Это несправедливо! — вскричал Ги.

Конрад тоже был недоволен.

— Я старше, — заявил он. — Чудовищно нечестно, что я наследую Ги только после его смерти. К тому времени и королевства-то не останется!

Обе стороны разразились взаимными нападками и оскорблениями. Порядок удалось восстановить, только когда Иосций велел стражникам постучать древками копий о пол. По-прежнему что-то бормотавшие себе под нос с мрачным видом Ги, Конрад и их приспешники утихомирились.

— Таково решение обоих королей, а также знати и прелатов, здесь собравшихся. Напоминаю вам, сеньоры, — Иосций строго посмотрел на Ги и Конрада, — что не далее как через час вы обязаны дать клятву соблюдать решение суда.

Постепенно возмущение и споры улеглись.

Иосций излагал дальнейшие подробности. Доходы с королевства отныне полагалось делить поровну между Ги и Конрадом. В знак признания за оборону Тира Конрада утвердили его правителем, кроме того, ему пожаловали города Сидон и Барут. Все три он держал как феоды, полученные от короля Иерусалимского. Жоффруа, брат Ги, чья отвага при штурмах Акры не оспаривалась никем, получал в награду города Яппа и Цезарея на тех же условиях, что Конрад.

Утерев платком взмокший лоб, Иосций покинул место для выступлений. Как только объявили об окончании собрания, послышался гул разговоров. Ги и Конрад ушли сразу же: первый — вместе с братьями, второй — с Балианом д’Ибелином. Унылый Онфруа де Торон остался сидеть, всеми покинутый; его законные жалобы не приняли в расчет.

Решение суда не стало неожиданным, но я ощущал какой-то осадок в душе и поделился своими сомнениями с де Бетюном.

— Ги — король, — лаконично ответил рыцарь. — После такого прилюдного оглашения пути назад нет.

Я подумал о красноречии Конрада и об упорстве, выказанном им при обороне Тира; подумал о Ги, теперь уже ненужном, после окончания осады Акры.

— Меня не удивит, если Конрад попытается изменить решение, — сказал я.

— Он не из тех, кто смиряется с поражением, — произнес Ричард, вдруг оказавшийся у меня за плечом.

— Если Конрад снова станет посягать на трон, сир, продолжите ли вы поддерживать Лузиньяна? — спросил я.

— Пулены примут Ги как короля, но Конрад может заставить их передумать. Если такое случится… — Король пожевал губами. — Будем исходить из того, что судьба Святой земли важнее связи между сеньором и вассалом.

В высшей степени разумный подход, подумал я.

После неприятной, но короткой встречи с Фиц-Алдельмом в церкви, где мы обменялись клятвами, я отправился в гостиницу и ждал Джоанну до тех пор, пока солнце в багряном небе не опустилось совсем низко. Она не пришла, а за ужином в цитадели послала мне виноватый взгляд; я сделал вывод, что некое обстоятельство помешало ей покинуть цитадель. К счастью, вскоре это подтвердила одна из ее придворных дам, подкараулившая меня по дороге в уборную. По ее словам, Беренгария настояла на том, чтобы Джоанна побыла с ней. Этого можно ожидать и завтра. Мне не стоит переживать.

Я был так счастлив, что готов был расцеловать ее, хотя передо мной стояла некрасивая старая дева. Я попросил ее передать Джоанне, что буду ждать, пока она не пришлет весточку, и остаток вечера провел в приподнятом настроении.

На следующий день Ричард потребовал встречи с французским королем, будто бы намереваясь обсудить раздел сарацинских пленников, взятых в Акре. Истинная же цель, как он мне признался, была другой — вновь потребовать от Филиппа заверения в том, что он не станет чинить вреда владениям Ричарда, пока король пребывает в Утремере.

— Разве он даст их, сир? — спросил я. — Ведь его желание уехать наполовину объясняется тем, что он хочет быть репьем под вашей попоной и угрожать вашей державе?

— Думаешь, я не понимаю? — отозвался Ричард. — Божьи ноги, хочет он этого или нет, я вырву у него клятву.

Взбешенный, король приказал всем приближенным рыцарям идти упражняться на «рыцарский двор». Отмахнувшись от возражений людей вроде Фиц-Алдельма и де Гюнесса — стоит страшная жара, и между высокими стенами они окажутся как в печи, — Ричард заявил, что на пути в Иерусалим им каждый день предстоит сражаться под палящим солнцем. Он был прав, но даже я совсем не обрадовался. Я привык ходить в тунике и шоссах из ситца, употребляемой сарацинами и пуленами ткани, дарившей чудесную прохладу. Облачаться в толстую одежду из шерсти не было никакого желания.

Помогая мне одеваться, Рис подшучивал над моим ворчанием.

— Что-то вы размякли, — заявил он.

Я отвесил ему оплеуху, совсем не слабую, и приказал самому возложить на себя доспехи.

— Вытащи де Дрюна из тенька, где он прохлаждается, — добавил я. — Будет справедливо, если вы двое тоже малость пропотеете.

Выругавшись себе под нос, он отплатил мне тем, что заставил надевать хауберк без всякой помощи — чертовски трудное занятие.

Ричард, все еще раздраженный нытьем Фиц-Алдельма, выбрал его своим противником. Любопытствуя, я не спешил начинать поединок с Торном, примкнувшим к нам. Фиц-Алдельм, умелый боец, всегда поддавался в поединках с королем. Такое поведение неизменно бесило Ричарда, требовавшего от нас драться на полную. Дважды король обезоруживал Фиц-Алдельма и оба раза перед началом нового поединка выговаривал ему: тот сражается, мол, не против зеленого юнца.

— Представь, что перед тобой Саладин или один из его эмиров! — посоветовал государь.

На этот раз мой враг вложил больше старания, оттеснив Ричарда на несколько шагов и начав осыпать ударами его остроугольный щит. Однако он не касался оружием доспехов короля и не пытался выбить меч, поэтому вскоре Ричард сам перешел в нападение. Сильный натиск завершился мощнейшим рубящим ударом сверху, заставившим Фиц-Алдельма опустить щит. Король обозначил замах снизу: если бы он довел его до конца, то рассек бы рыцарю хауберк.

— Сдаюсь! — крикнул Фиц-Алдельм из-под шлема.

— Вот так легко? — взревел Ричард. — Господи Иисусе! Где твой боевой дух, Роберт?

Ответа Фиц-Алдельма я не разобрал, настолько глухо он прозвучал, а вот Ричард слышал все. Рассердившись, он крикнул, что ему нужны только те, кто действительно хочет быть здесь, хочет драться с сарацинами и вернуть Иерусалим всем христианам. Он отослал Фиц-Алдельма прочь и выбрал другого соперника.

Когда мой враг отошел на край двора и снял шлем, лицо его было пунцовым от стыда. Удовольствие видеть врага униженным было таким сильным, что я не сразу осознал, как это подействовало на него. И только позже задумался о возможных последствиях. Обида Фиц-Алдельма на Ричарда возросла десятикратно. Я наказал Рису и де Дрюну наблюдать за ним еще бдительнее, чем прежде. Рис снова намекнул на темный переулок. Я снова отказался.

Позже пришли другие удивительные известия. Пока рыцари отдыхали в тени, наслаждаясь шипучим шербетом, король сообщил, что отправляет нескольких доверенных людей с вестью о возвращении Филиппа в свои владения. Нельзя просто сидеть сложа руки. И сказал изумленному Фиц-Алдельму, что возглавить посольство предстоит ему.

Я ушам своим не верил и с трудом скрывал радость. Вскоре нам с Джоанной можно будет встречаться без помех и опасений. Занятый собой, я совсем не думал о вреде, который способен причинить Фиц-Алдельм.

— Это важное поручение, — продолжил Ричард. — Каждый сеньор в Нормандии, Бретани, Анжу и Аквитании должен быть начеку с той самой минуты, как капетингская собака приедет в Париж. В чем бы он завтра ни поклялся, доверять ему нельзя. Ты сделан из особого теста, Роберт. Я знаю лишь немногих, кто достоин такого поручения.

В тот миг я отдал бы целое состояние за возможность снять покров с королевских глаз.

— Не отсылайте меня от вас, сир, — попросил Фиц-Алдельм, но, когда Ричард отрицательно мотнул головой, спорить не стал.

Ублюдок рад, подумалось мне. Приказ играет ему на руку. Если Ричард осуществит свое намерение, Фиц-Алдельм и его спутники присоединятся к Филиппу на обратном пути во Францию. Эти двое смогут на всем протяжении пути строить козни против короля. Я представил, как Фиц-Алдельм заодно извещает Филиппа о своих связях с подлым Джоном.

Опасаясь последствий, я вновь задумался, не рассказать ли обо всем Ричарду. Но если я сделаю это прежде, чем Фиц-Алдельм уедет, может стать известно о моих ночных встречах с Джоанной. Я, конечно, буду все отрицать, но Ричард тем не менее придет в ярость. Он подвергнет меня и Джоанну допросу, и кто-нибудь из нас может ненароком раскрыть правду.

Я решил, что пока не стоит ничего говорить королю. Убить Фиц-Алдельма и покончить с делом я тоже не могу из-за клятвы, вырванной у меня Джоанной. А значит, он без помех может плести паутину и творить обман всю дорогу до Англии.

Той ночью я отходил ко сну, будучи встревоженным и озабоченным, голова шла кругом от бесконечной череды мрачных вероятностей. Ясно было только одно: я могу рассказать королю о совместных происках Фиц-Алдельма и французского короля лишь после отъезда рыцаря.

Этот выбор таил свои опасности. Ричард захочет узнать, почему я ничего не сообщил, пока Фиц-Алдельм еще не уехал и его можно было допросить. Государь обвинит меня, вполне справедливо, в стремлении очернить доброе имя человека, неспособного себя защитить. Поступая так, я рисковал лишиться доверия короля. Сношения моего врага с Филиппом могут так и остаться недоказанными, и, более того, при новой встрече Фиц-Алдельм сделает свой ход и поведает Ричарду о моей связи с Джоанной.

Имелась еще одна возможность, очень соблазнительная. Я отвергал ее сколько мог, но по мере того, как тянулась ночь, отмеряемая через каждые три часа ударами церковного колокола, пришел к выводу: почему бы не сделать вид, что я ничего не знаю о сношениях между моим врагом и Филиппом? Даже Джоанну не обязательно посвящать в это дело.

Фиц-Алдельм — это не Филипп Капет, убеждал я себя. И не брат Ричарда, Джон. Просто средней руки рыцарь, который скоро уедет далеко и вряд ли вернется в обозримом будущем. Какая опасность для короля может исходить от него?

Сама эта мысль была предательской, и я гнал ее прочь. Но она снова и снова прокрадывалась в сознание, сглаживая все, упрощая и облегчая. Я катался на тюфяке, обливаясь по́том и отчаянно ища приемлемый выход.

В конце концов, измаявшись, со слипающимися глазами, я поступил как трус. Я могу молчать, ведь Фиц-Алдельм не причинит вреда королю. Так я убеждал самого себя, хотя терзался угрызениями совести.

Глава 21

Ричард истребовал с Филиппа клятву при свидетелях три дня спустя, тридцатого июля. Впрочем, неискренность французского короля была очевидной. У Ричарда не было выбора: обвинить собрата-монарха во лжи после того, как тот дал клятву на святых мощах, означало уничтожить последнюю надежду на мир. Из предосторожности он, однако, решил отправить домой не шесть человек, а двенадцать. Чем быстрее разнесется предупредительная весть, справедливо рассуждал король, тем меньше вреда успеет причинить Филипп.

Среди новых посланцев был и де Гюнесс, что стало для меня приятной новостью. Как и то обстоятельство, что Рис не видел Фиц-Алдельма поблизости от французского короля. Я сказал себе, что поступил правильно, ничего не сказав Ричарду.

Это нисколько не ослабило чувства вины и стыда.

Два короля поделили сарацинских пленников, каждый отобрал половину из числа самых высокопоставленных. Каракуш достался Филиппу, Месток — Ричарду. Затем французский государь поступил на редкость великодушно, пожаловав Конраду свою половину захваченных в Акре богатств, включая пленников. Пока сияющий Конрад раскланивался и благодарил его, Ричард сказал вполголоса, что лучше бы Конраду не пришла в голову мысль отослать сарацин в Тир.

Но коварный итальянец именно так и поступил. Отплыв вместе с Филиппом третьего августа, он увез с собой всех пленников до единого, ни слова не сказав Ричарду. Фиц-Алдельм, де Гюнесс и прочие последовали за ними на своем корабле, и я с удовольствием наблюдал, как они отчаливают.

Короля взбесил подлый поступок Конрада. Во время переговоров с Сафадином, возобновившихся буквально накануне, речь часто заходила о взятых в Акре пленниках. В городе полно турецких лазутчиков, кричал Ричард, и Саладин, скорее всего, уже знает, что пленники теперь в Тире, а не в Акре.

— Их освобождение может стать главным его требованием, — сказал король, расхаживая по двору цитадели. — А я не в силах его удовлетворить, даже если захочу. Чтоб этот Конрад провалился в преисподнюю!

Вызвав епископа Губерта Солсберийского и графа Робера де Дре, он послал их в Тир, чтобы передать Конраду повеление немедленно возвратить сарацинских пленников.

По счастью, однако, Саладин принял условия, не упомянув о них. Одиннадцатого августа, тридцать один день спустя после падения Акры, ему предстояло передать нам Истинный Крест, захваченных христиан и половину оговоренного выкупа — сто тысяч динаров.

Казалось, все идет хорошо. Король догадывался о намерениях Саладина: чем дольше тянутся переговоры, тем позднее мы выступим в поход. Однако отметил, что вражеский предводитель — человек чести.

— Будем считать его таковым, по крайней мере до одиннадцатого числа, — сказал Ричард, одновременно отдав приказ грузить разобранные стенобитные машины на стоявшие в гавани корабли. Другие приготовления к походу тоже шли вовсю, и я участвовал в них, сдерживая страстное желание скорее выступить на юг.

Всем кузнецам в городе заказали стрелы для арбалетов. В огромных количествах собирались припасы: сено и зерно — для коней, сухари, мука, вино и мясо — для людей. Писцы чертили все новые и новые карты с указанием дорог, колодцев и поселений вдоль побережья, чтобы у каждого начальника имелась своя. Учения для воинов производились рано поутру, пока температура была сносной. Мы, рыцари, тоже упражнялись: перестраивались из походного порядка в наступательный, затем отходили, не нарушая строя. Это проделывалось раз за разом, Ричард лично возглавлял нас, когда мог. Повиновение и порядок решают все, говорил он. Повиновение и порядок.

Дел у короля было столько, что он не покладая рук работал с восхода до заката и даже так успевал не все. Но и он признавал, что самые жаркие дневные часы невыносимы для любого. Надо пользоваться пребыванием в Акре, объявил он, по пути на юг условия будут ужасными. Поэтому после полудня каждому давалось право на отдых, как было заведено у местных. Этот обычай установился сразу, его охотно приняли все — от простых солдат до нас, рыцарей.

Мне было весьма любопытно узнать, что перерыв в делах решили сделать по предложению Беренгарии, а ее навела на эту мысль Джоанна. Если королева хочет забеременеть, пояснила Джоанна, ей следует при любой возможности отправляться с Ричардом на ложе. Выходит, пошутил я, что король не отдыхает, а как раз наоборот. Как и мы, с улыбкой отозвалась она. Я был рад за государя и благодарен за его «отдых», позволявший нам с Джоанной встречаться в гостинице.

Одиннадцатого августа лета Господа Нашего 1191-го меня разбудил призыв муэдзина. Несмотря на всю его богопротивность, мне нравился этот обряд. Поднявшись с тюфяка, я переступил через спавшего в изножье Риса, подошел к окну и распахнул деревянную решетку. Открылся квадрат голубого неба, комнату залил солнечный свет. Голос муэдзина стал теперь отлично слышим, я стоял как завороженный, внимая словам, которые теперь, в отличие от прежних времен, мог разобрать: «Хаййа ‘аля с-салях! Аллах акбар! Ля иляха илля Ллах!»

— Проклятые язычники!

Голос Риса был сонным.

Я улыбнулся. В отличие от меня, валлиец не одобрял мусульманского призыва к молитве.

— Тем не менее пора, — сказал я. — Поднимайся. Стоит ли напоминать, что сегодня утром нам предстоит встреча с Сафадином?

Недовольно ворча, Рис принялся натягивать тунику и шоссы.

Я тоже оделся, и мы направились в бани, расположенные сразу за стенами цитадели — заведение внутри крепости предназначалось для короля. Утреннее омовение стало для нас ежедневным обычаем — даже Рис признал его весьма утонченным. Пропотеть, сидя голым в парилке, а затем нырнуть в бассейн с прохладной водой все еще было для меня в новинку, но здорово освежало. Массаж, который после этого делали мозолистые, мускулистые сарацины, тоже не казался таким устрашающим, как раньше, но тем утром на него не было времени. Раскрасневшиеся, с чистой кожей, мы направились в трапезную. Как обычно, Рис слопал вдвое больше меня. Я шутил на этот счет, говоря, что он пока еще юнец с бурчащим, вечно ненасытным желудком. Либо так, грубовато добавлял де Дрюн, либо у парня ленточные черви — вроде того, которого они видели на дне отхожей канавы.

За столом к нам присоединились де Бетюн и де Шовиньи, а чуть позднее — Торн. Мы угощались ломтями свежеиспеченного хлеба, намазанными медом, а также изысканными фруктами: инжиром, гранатами, плодами рожкового дерева, райскими яблоками.

— День пришел, — сказал де Шовиньи.

— Думаешь, Саладин выполнит наши требования? — спросил я.

— Истинный Крест, полторы тысячи наших и сто тысяч динаров, — напомнил де Бетюн.

— Буду приятно удивлен, если это случится. — Очистив райское яблоко, де Шовиньи положил в рот кусочек и продолжил, жуя: — Вот только откуда он возьмет деньги, а? Сами подумайте. Наши разведчики не обнаружили ни одного каравана верблюдов, подходящего с севера или с юга, со стороны Багдада, Дамаска или Египта.

— И ни один сарацинский корабль после окончания осады не прибывал сюда, — добавил я.

— Вот именно. Если только в лагере у Саладина не припрятана огромная казна, но это невероятно, у него нет монет.

С его рассуждениями трудно спорить, грустно подумал я.

— Значит, он просто тянет время.

— Как делал это девять дней назад, когда вы встречались с Сафадином, — сказал Торн; мы посвятили его во все подробности.

— Угу, — подтвердил де Шовиньи.

— Он может потребовать выдачи всех захваченных при падении города пленников, зная, что половина их — в Тире, у Конрада, — сказал я.

Епископ Губерт и граф де Дре вернулись пару дней назад с пустыми руками. Конрад сделал нелепое встречное предложение: пусть Ричард поделит между ними Истинный Крест. Король потерял остатки терпения и послал герцога Гуго Бургундского в Тир, строго наказав не возвращаться без пленников.

— Они прибудут через день-два, — заметил де Шовиньи. — Если Саладин не дурачит нас, то вполне может подождать. Но если у него что-то на уме…

— Ричарда долго за нос водить не получится, — заявил я. — Ему известны бродящие по лагерю слухи: французы недовольны, что поход на юг до сих пор не начался, что Ги жалуется своим соратникам.

— Нашим людям дела нет, — сказал Торн. — Они слишком заняты: пьют и распутничают.

Мы посмеялись — рыцарь говорил правду. Акра издавна славилась как притон порока, полный таверн и борделей. Едва закончилась осада, как вино снова полилось рекой, проститутки начали стекаться в город в огромных количествах бог весть откуда. Держатели тех и других процветали, торговля кипела круглые сутки.

Де Шовиньи хлопнул в ладоши:

— Хватит болтать про вино и размалеванных женщин. Есть дела поважнее. Пора отправляться на место сбора.

Все встали из-за стола, горя желанием услышать речь Сафадина.

В Акру мы вернулись, едва не изжарившись, пыльные и потные и, что хуже всего, злые и раздосадованные. Еще недавно приветливый и дружелюбный, Сафадин держался теперь холодно и отстраненно. Более того, при нем не оказалось ни Истинного Креста, ни шестнадцати сотен пленников, ни первоначального платежа в сто тысяч динаров. Он озвучил новое требование Саладина: сначала освободить всех турок. Имелись и дополнительные условия. Одно было особенно возмутительным: выдать султану заложников из числа христиан, чтобы обеспечить безопасность захваченных нами сарацин.

Привезенные нами вести вызвали у Ричарда приступ дикой ярости. Схватив большую расписную вазу, служившую для украшения, он разбил ее о пол, усеяв все вокруг осколками глазурованных черепков. Вскоре он, однако, успокоился, на смену гневу пришел холодный рассудок. Король заявил, что не пойдет на условия Саладина, но заставить врага исполнить свою часть соглашения он не в силах. Придется ждать, пока герцог Бургундский не вернется от Конрада с пленниками — Сафадин знал об этом обстоятельстве и пытался с его помощью давить на нас. Тогда посмотрим, как запоет султан.

Герцог Гуго прибыл в Акру на следующий день; сарацинские пленники были с ним, но злокозненный Конрад предпочел остаться в Тире. Для него так будет лучше, заявил Ричард со злым смешком. К Саладину немедленно отрядили гонца, и на следующее утро переговоры возобновились.

Кончились они ничем: Саладин через своего брата Сафадина продолжал настаивать на том, что мы должны отпустить всех наших пленников, прежде чем он расстанется хотя бы с одним христианином или динаром. Де Шовиньи отказался наотрез и потребовал выполнить соглашение, достигнутое месяц тому назад. Сафадин вежливо ответил, что это невозможно.

В последующую седмицу мы еще дважды встречались с ним. Теплые отношения во многом сохранились — мы привозили Сафадину вино, он отдаривался ведрами снега и блюдами свежих фруктов, — но ни одна из сторон не хотела уступать. Нас разделяла глубокая, неодолимая пропасть. Как я сказал Джоанне, мы пока делали вид, будто этой пропасти не существует.

Летняя жара становилась все нестерпимее, а общее положение, помимо переговоров о перемирии, — все сложнее. По Акре и лагерю разнесся слух, что Саладин отравил христианских пленников. Разозленные толпы пьяных французов стали рыскать по городу, избивая сарацин. Несколько домов были сожжены дотла. Наши жандармы принялись мародерствовать поблизости от вражеского лагеря, некоторые попадали в засаду к мамлюкам. Последовали неизбежные схватки. В одном случае нашим удалось пробиться, потеряв около дюжины убитыми. В другом — пришлось отправить отряд из сотни рыцарей, чтобы спасти их от верной гибели.

Следовало что-то предпринять, и Ричард сознавал это.

— Будет не слишком приятно, Руфус, — сказал он мне, когда мы сидели за кубком вина поздно вечером. — Но придется выступать на юг. Если медлить дальше, осенние дожди превратят все дороги в трясину.

Он изложил свой замысел, и я внутренне содрогнулся. Но ничем не выразил несогласия.

Восемнадцатого августа я проснулся, истерзанный тревогой и жарой. Спал я плохо и постоянно видел сны о кровопролитии. Я молча оделся.

Рис ощутил мое дурное настроение и ничего не сказал. До того он заявил, что согласен с обращением Ричарда к войску. Так же считали де Дрюн, де Шовиньи, де Бетюн и Торн. Одни, вроде Риса, поддержали брошенный королем клич, другие, как я, отнеслись к нему сдержаннее. Примечательно, что никто не выступил против сурового, но разумного предложения короля.

Рис ждал меня.

— Ты все еще намерен вызваться добровольцем? — нарушил я тишину.

— Да.

— Почему?

Риса не было здесь во время тяжелой, многомесячной осады Акры.

Он пожал плечами:

— Эту работу нужно сделать. Я сделаю ее хорошо.

С этим доводом я не мог поспорить.

— Как насчет вас? — спросил валлиец.

— Я тоже пойду.

Настал черед Риса удивляться.

— Почему?

— Нехорошо, если вы с де Дрюном будете там, а я нет.

Истинную причину я выдавать не стал. Даже Рису я не обмолвился об исповеди перед Вальтером и наложенной им епитимьи. И о его наказе: «Ты не пожалеешь никаких сил, не отступишь ни перед чем, даже ценой собственной жизни».

После бани я велел Рису одному идти в трапезную. Есть не хотелось. Я вернулся в комнату и точил меч до тех пор, пока тот не стал срезать волоски с тыльной стороны ладони. Потом я попытался уснуть. Прошло какое-то время, а я все так же лежал на тюфяке, уныло глядя в потолок. Предстоящая нам работа была отвратительной и, вопреки благословению церковников, плохо согласовывалась с моей совестью. Наконец я отбросил всякую надежду отдохнуть и сосредоточился на звуках, доносившихся из открытого окна.

С обрамленного деревьями двора, где Беренгария любила завтракать в обществе Джоанны, Беатрисы и придворных дам, доносились голоса женщин. Желая оказаться среди них и быть таким же беззаботным, я стал прислушиваться. Тележные колеса скрипят на улочке за стенами цитадели, осел громко жалуется на побои чертыхающегося хозяина. Веселые крики играющих ребятишек. Приближающийся стук копыт — один из моих товарищей выгуливает коня на Рыцарском дворе. Церковные колокола отбивают третий час. Подручный хозяина таверны бегает по округе, извещая, что его господин только что откупорил бочонок рейнского вина. Всем, кто желает отведать, просьба пройти… Далее указания, как найти таверну.

Успокоенный каждодневной суетой, я погрузился в глубокий сон без сновидений.

Рука трясла меня за плечо.

— Пора.

Голос принадлежал Рису.

Я медленно стал приходить в сознание, точно поднимался со дна глубокого черного пруда. Глаза открылись, зрение сфокусировалось. Надо мной стоял Рис, уже облаченный в гамбезон и кольчугу. Я слышал знакомый, но все-таки чужой крик муэдзина и заметил, как жарко и душно в комнате. Действительность обрушилась на меня. Уже миновал час шестой, полуденный.

— Посланец от Саладина? — спросил я, сохраняя надежду, вопреки всему.

— Не приехал. Король приказал вывести пленников из мест содержания и собрать людей. Мы выступаем, как только все будут готовы.

Скрепя сердце я встал и вооружился.

Стоял нестерпимый послеполуденный зной, как в это время года всегда бывает в Утремере. Солнце властвовало на небе — недобрый раскаленный шар, от ярких лучей которого становилось больно глазам. Было неприятно вдыхать густой, горячий воздух. Не прошло и пары минут после нашего выхода из цитадели, как я уже весь покрылся потом. Я взобрался на Поммерса и поймал себя на мысли: скакать по такой жаре и одновременно вести бой с сарацинами будет невероятно трудно, куда сложнее, чем я себе представлял.

Две трети войска выступили из лагеря и выехали на раскаленную сухую равнину к востоку от Акры; оставшаяся треть стояла в готовности неподалеку от стен. Разведчики Саладина постоянно наблюдали за нами, и наши передвижения не могли пройти незамеченными для него. Решив, что король намерен дать бой, он мог поднять свои полчища. Король сказал, что, если появится возможность сразиться, он ухватится за нее обеими руками, — поэтому мы выставляли напоказ свою силу.

Туркополы[18] Ги де Лузиньяна, несколько сотен легковооруженных кавалеристов, шли впереди. Остальное войско двигалось отрядами, по бокам от конных рыцарей располагались жандармы. Я вместе с Ричардом и рыцарями двора ехал почти в самой середине колонны. За нами, понурив голову, со связанными руками, смотря в затылок друг другу, длинной вереницей брели сарацинские пленники — две тысячи шестьсот человек, несчастные и молчаливые.

С тяжестью на сердце я подумал: сознают ли они, что их ждет?

Ричард остановил нас посреди равнины. Это место поблизости от неприятельского лагеря, где мы столько раз встречались с Сафадином, было выбрано специально. Саладин не мог не замечать происходящего, как не мог не видеть своего носа.

Вероятно, он уже знал о нашем приходе. Не далее как в четверти мили сквозь знойное марево виднелись группы наблюдавших за нами мамлюков. Ричард спокойно отдал приказ развернуться в линию. Следовало подготовиться к отражению возможной атаки сарацин. Засновали гонцы, разнося указания. Эскадроны рыцарей остановили коней позади заслона из жандармов, изготовивших арбалеты. Все это происходило естественно, как бы само собой. Если бы я не смотрел на пленников, то никогда не подумал бы о грядущем ужасе. Но взгляд мой неизбежно обращался в их сторону. Я хотел оказаться в гостинице с Джоанной, хотел, чтобы этот день закончился и я никогда не вызывался быть добровольцем.

— Готовы?

Подъехал Рис вместе с другими оруженосцами. Вид у него был решительный, и я сказал себе, что будет подло бросить его. Кроме того, Богу стала бы известна моя трусость, так что исповедь и раскаяние в убийстве Генри не привели бы ни к чему. Эта мысль заставила мой язык зашевелиться.

— Да! — воскликнул я.

Я слез с Поммерса и передал поводья обретавшемуся неподалеку Филипу. Щит и шлем, в которых не было надобности, я положил там же, где остальные. Мы, добровольцы, собрались вместе. Де Дрюн, с глазами мутнее обычного, был наполовину пьян. Я ничего не сказал — половина жандармов пребывала в таком же состоянии. Эти люди пытаются притупить ужас внутри себя, решил я. Способ выглядел привлекательно, но я не выпил ни капли — хотел, чтобы правая рука была твердой и верной.

Нас насчитывалось полторы тысячи. Добрая половина участвовала в осаде Акры еще под началом Ги де Лузиньяна. Эти люди проливали кровь, терпели тяготы, видели, как бессчетное число их друзей и товарищей умирают от болезней или от руки врага. Еще четверть составляли рыцари воинствующих орденов, тамплиеров и госпитальеров, жаждавших отомстить за братьев, замученных Саладином после Хаттина. Остальные были солдатами Ричарда, по преимуществу жандармами, — и десятка два-три рыцарей вроде меня.

Мы обступили пленников неровным кругом. Те в ужасе смотрели на нас, сбившись в кучки, так как сообразили, что происходит нечто странное.

Я отвел взгляд от искаженных страхом лиц, облизнул пересохшие губы и сказал себе, что это единственное разумное решение. Мы ждали короля. Солнце пекло голову. Под кольчугой и гамбезоном я пропотел так, будто слишком долго просидел в турецких банях. И с тоской подумал о фляге с водой, подвешенной к луке седла.

Наконец Ричард, удовлетворенный построением, подвел скакуна ближе к нам.

Я встретился с ним глазами. Он поманил меня.

Понимая, что все смотрят, я подошел к нему и повернулся боком в стремлении не смотреть на пленников.

— Сир?

— Это будет кровавая работа.

Я кивнул:

— Да, сир.

— Фердия, по твоему лицу я вижу, что ты не желаешь в ней участвовать, — сказал Ричард. Я снова проклял свою предательскую неспособность скрывать чувства. Он продолжил: — Нет ничего зазорного, если ты откажешься. Даю тебе слово.

Искушение было сильным, но, когда я дрогнул, в ушах у меня зазвучали слова Вальтера. Перед глазами всплыло перекошенное ужасом лицо Генри в тот миг, когда я перерезал ему глотку.

— Я исполню свою обязанность, сир, — сказал я, нахмурившись.

Он пристально посмотрел на меня, потом кивнул:

— Быть по сему.

Времени для колебаний не осталось.

— Покончим с этим! — воскликнул король. — Приступайте, с Божьего благословения.

Крики наполнили воздух: крики ободрения и страха, наши и пленников. Я обнажил меч и услышал, как Рис сделал то же самое. Мы странно посмотрели друг на друга — как в доме Генри, когда Рис удерживал вырывавшегося жандарма, а я на миг дрогнул. Затем мы повернулись в сторону пленников и пошли к ним.

Сарацины топтались, как овцы в загоне перед бойней. Заунывные крики ужаса устремлялись к небу — душераздирающие звуки, которые не удавалось пропускать мимо ушей, как я ни старался. Отступая при нашем приближении, они сбились в плотную кучу, стараясь оттянуть неизбежное. Мы ровным шагом шли на них. Послышались насмешки и оскорбления — те, кто долгие месяцы сражался под Акрой, упивались своей властью над ненавистным врагом, прочие разжигали в себе жажду крови.

Я старался смотреть только на ступни и ноги турок, но не смог удержаться и поднял взгляд. Каждое лицо было искажено страхом и ужасом, и мой желудок настоятельно потребовал опустошить его. Слова Вальтера, мысли о покаянии утратили вдруг смысл. Не будь рядом со мной Риса и де Дрюна, я бы ушел прочь. Но, не желая бросать товарищей, продолжал идти дальше. Турки сгрудились, как пойманные в сеть рыбы. Те, кто был послабее, упали на землю, по ним ходили ногами. Никто не пытался им помочь.

На расстоянии копья от связанных пленников мы остановились. Стало предельно ясно, насколько жестокая, дикая, варварская работа нам предстоит. Краем глаза я заметил, как один из наших развернулся и ушел. Потом другой. Я не видел, кто это такие. Меня вновь охватили сомнения, но уйти я не мог. Рис и де Дрюн стояли на месте. Решительные. Готовые к действию.

Пять ударов сердца растянулись на все десять. Молитвы к нечестивому богу звучали все громче и громче. «Ля иляха илля Ллах». Нет бога кроме Аллаха. «Ля иляха илля Ллах».

Мне начало казаться, что ни у кого не хватит духу свершить хладнокровное убийство, когда с дальней стороны толпы сарацин донесся громкий клич. Слова звучали неразборчиво, но были знакомыми — я сам произносил их прежде. То был рев человека, идущего в атаку, первобытный рык, рвущийся из глубины души, в котором сливаются страх и отвага.

Крик этот, подобно весеннему паводку меж узких берегов, снес преграждавшую путь дамбу. Я уловил движение справа и слева от меня. Воины двинулись вперед, вскинув мечи. Рис наступал, де Дрюн тоже. Стиснув зубы, я поравнялся с ними.

Поставив ногу на грудь сарацина средних лет, я потянул клинок, засевший между двумя ребрами. Он вышел с влажным, чавкающим звуком. Человек обратил лицо к небу, жизнь уже вытекла из его карих глаз. Я стал выискивать новую жертву. Много их быть не могло — в последний раз, когда я проверял, наш круг сжался, оказавшись почти впятеро меньше первоначального. Ковер из изрубленных, исколотых, расчлененных тел устилал землю за нашими спинами. Мерзкая жижа из крови и содержимого кишок чавкала под ногами. Оставшиеся в живых трепетали, ожидая нашего приближения.

Я не считал турок, полегших под моим мечом, но грустил, зная, что таких было много. Рис, де Дрюн и я выкосили перед собой тропу, рубя беззащитных пленников. Мои руки и лицо покрылись алыми пятнами, а белый крест на сюрко стал неразличимым. Клинок сделался липким от крови. Я давно уже не боялся запачкать сапоги.

Уставший, как если бы сражался целый день, с пересохшим от пыли горлом, я уткнул острие меча в землю. Ближайший из живых сарацин истолковал это как знак. Узколицый мужчина примерно моего возраста, он умоляюще простер ко мне стиснутые руки и заговорил по-арабски. Я не понимал, да и не старался. Через минуту я все равно тебя убью, подумал я.

— Пощади меня, прошу!

Эти слова произнес — по-французски — не тот, кого я выбрал жертвой, а кто-то справа от него. Я посмотрел в ту сторону. Перед Рисом, чья правая рука замерла в тот самый миг, когда собиралась нанести колющий удар, стоял безбородый юнец. Рука Риса опустилась и снова поднялась.

— Рис, постой! — сам не зная почему, закричал я.

Его меч не дрогнул. Взгляд валлийца, холодный, как у волка, встретился с моим.

— Он говорит по-французски, — сказал я.

— Говорю! Говорю! — затараторил юнец. — Не убивайте меня, сэр, пожалуйста! Я не воин, а простой писец.

Удивительно: знание языка, на котором говорит человек, тут же заставляет переменить намерения. В словах пленника звучала искренность, и сердце мое дрогнуло.

— Рис, остановись. — Он не ответил, поэтому я добавил: — Это ведь мальчишка и к тому же не воин.

Разум отчасти вернулся к Рису, выражение его лица стало не таким хищным. Я велел ему перерезать путы сарацина, он повиновался. Юноша упал на колени, бормоча слова благодарности, и на четвереньках подполз к моим ногам.

По-прежнему ошалевший, я осмотрелся. Мечи поднимались и опускались, крики обрывались на середине, но бойня почти закончилась. Де Дрюн, насвистывая, вытирал клинок о тунику убитого. Рис уже рылся в кошеле, снятом с пояса другого мертвеца.

— Спасибо, господин, — верещал сарацин, обнимая мои колени.

Неловко похлопав его по плечу, я заметил, что под мои ногти забилась кровь. Вместо того чтобы чувствовать воодушевление после исполненной во имя Господа работы и понесенной епитимьи, я терзался отвращением. Подавив тошноту усилием воли, я велел юнцу встать. Он подчинился, стуча зубами от страха, потупив взгляд.

— Как ты научился говорить по-французски? — спросил я.

Поначалу он запинался, но затем понял, что я не собираюсь убить его на месте, и голос его стал тверже. Его отец управлял имением одного пуленского сеньора. Парень рос вместе с сыном сеньора: один выучился французскому, другой — арабскому. После того как у юноши начал ломаться голос, было решено, что он пойдет по стопам родителя и станет управляющим, когда состарится. Все четверо мужчин были в Акре, когда городом овладел Саладин. Пулен и его сын погибли в схватке, а управляющий и этот мальчишка, будучи мусульманами, уцелели.

Ощутив укол совести, я обвел взглядом убитых в поисках схожих черт.

— Твой отец здесь?

— Аллах милостив, господин. Его тут нет. — Тень набежала на лицо парня. — Болезнь забрала отца год назад. Он умер у меня на руках.

— Хоть что-то, — промолвил я, подумав о своих родителях, которые умерли одни, вдали от родных и близких. — Как тебя зовут?

— Абу аль-Маджд, господин. Вы меня сейчас убьете?

Я снова похлопал его по плечу:

— Нет, если ты дашь мне клятву.

— Перейти в христианство?

— Нет, — ответил я с улыбкой. От такой клятвы было бы мало проку: освободившись из плена, сарацины возвращались к своей религии, считая это само собой разумеющимся. — Ты присягнешь мне на верность, дашь слово верно служить и не сбегать.

— Я охотно поклянусь в этом.

Обрадованный, я кивнул.

Слегка поведя подбородком, Абу указал на жандармов, злобно посматривавших на него.

— Они хотят убить меня, господин.

— Никто тебя пальцем не тронет. Ты под моей защитой.

— Даже Малик-Рик?

Голос его дрогнул, когда он произносил это имя.

Я посмотрел поверх груды трупов туда, где на Фовеле сидел Ричард, наблюдая за происходящим.

— С королем я договорюсь, — сказал я, выказывая больше уверенности, чем ощущал на самом деле.

В тот день у меня не появилось возможности изложить свою просьбу. Извещенный гонцом о приближении Саладина и его войск, Ричард ускакал галопом, чтобы принять начало над своими силами. Завязалась битва. Сарацины в отчаянной попытке спасти товарищей раз за разом врезались в наш строй. Вскоре все рыцари заняли места в передних рядах. Перепуганного Абу я оставил на попечение Филипа. Прошло не так много времени, а мне уже довелось поучаствовать в двух атаках, обе возглавлял король. Мы отбросили мамлюков. Не кричи Ричард так, что потерял голос, мы кинулись бы за ними в беспорядочную погоню, позабыв об опасности, о которой десятки раз предостерегал нас государь.

— Именно этого они и хотят, — сказал король, пока мы вели уставших коней к нашим порядкам. — Смотрите, они уже перестроились.

Я повернулся в седле — сначала в одну сторону, потом в другую. Сквозь прорезь шлема я мог видеть только то, что происходило прямо передо мной. Десятки мамлюков собрались вместе и следовали за нами. Вспомнилось, как Ричард сравнил их с тучей слепней, разлетающихся перед занесенной рукой. Разделившись, они мгновенно возвращаются и нападают снова. Король не прав в одном, подумал я, мамлюки куда опаснее слепней.

Сарацины волнами катились за нами, метая стрелы высоко в воздух в расчете поразить наших коней. К счастью, мы оттеснили их достаточно далеко, чтобы большинство рыцарей успело добраться до нашего строя. Несколько лошадей пало, но всадников выручили товарищи. Опасаясь арбалетов пехоты, мамлюки натянули поводья, чтобы держаться вне расстояния полета стрелы. Мы с презрением относились к их стрелам, они же уважали наши арбалетные болты с утяжеленными наконечниками.

Оказавшись в безопасности за рядами жандармов, я жадно припал к фляге. Горло я смочил, но дикую жажду не утолил. Я не стал пить еще — возможно, нам предстояло провести еще много часов в поле — и кивнул в сторону наблюдавших за нами мамлюков.

— Они снова пойдут в атаку, сир?

— Готов побиться об заклад, что да. Вероятно, Саладин до сих пор надеется, что кто-то из пленников уцелел. Но мы выполнили свою работу, нет нужды стоять здесь. Мы в порядке отступим к городу, и пусть турки любуются бойней, которую тут учинили.

Как выяснилось в последующие часы, король недооценил ярость Саладина. Мамлюки накатывали волна за волной, осыпая жандармов тучами стрел и затрудняя наш отход. Вскоре разозленный Ричард вынужден был отдать приказ о том, чтобы занять оборону. За наскоками мамлюков следовали удары тяжелой турецкой конницы, угрожавшие прорвать наш фронт. И всякий раз ей мешали рыцари, плотным строем на скаку выдвигавшиеся вперед и оттеснявшие врага.

Так как сарацинам хватало ума не принимать бой, после каждой атаки оставалось лишь небольшое количество убитых врагов и наступала краткая передышка для наших жандармов. Это страшно изматывало. Мы не успевали добраться до своих порядков, а сарацины уже перестраивались. Изготовившись, они принимались бить в свои чертовы барабаны и цимбалы, и мамлюки или тяжелая кавалерия снова устраивали натиск. Рыцарям приходилось отражать его, а потом живо догонять своих, чтобы избежать окружения и гибели.

Вперед и назад, наступление за отступлением; бой кипел, обе стороны дрались отчаянно, ни одна не желала уступать. Лишь когда солнце скрылось за горизонтом на западе и свет дня стремительно померк, атаки и контратаки прекратились.

Король находился в поле до тех пор, пока вне лагеря не остался один лишь замыкающий отряд из жандармов и рыцарей, не потерявших коней. Я тоже был там, вместе с Рисом и де Дрюном. Как и Торн, чудом избежавший сарацинской стрелы, когда он на короткое время снял шлем.

Когда мы достигли освещенных факелами, охраняемых часовыми стен Акры, стало совсем темно. Я был благодарен тьме, что помогла нам отойти с поля боя и скрыла от глаз последствия ужасного побоища. Мы хранили усталое молчание. Головы клонились, плечи поникали. Раздавался храп уснувших в седле. Многие скакуны были вымотаны настолько, что всадникам приходилось слезать и идти рядом, однако Ричард ехал верхом на одном из своих ронси. Поммерс, верный друг, все еще шагал, неся меня. Я позволял ему брести настолько медленно, насколько ему хотелось.

Погрузившись в раздумья, я говорил себе, что моя епитимья теперь наверняка исполнена. Я смыл свой грех — убийство Генри. К моему ужасу, надежда на то, что я обрету полный покой, оказалась ложной. В этот день я зарубил по меньшей мере шестерых сарацинских пленников, чьи шеи и руки были связаны веревками. Да, то были язычники, место которым в аду, и все же их лица долго не стирались из моей памяти.

Было слишком поздно идти к Джоанне, чтобы развеяться и забыть о тяготах дня. Вместо этого я отправился — после того как смыл кровь, хотя, конечно, не всю, — в ближайшую таверну вместе с Рисом, де Дрюном и Торном и выпил больше вина, чем стоило.

Глава 22

На следующее утро я проснулся рано, с дурным привкусом во рту и раскалывающейся головой, и удивленно уставился на Абу, который разглядывал меня. Ранее мне уже мерещилась фигура, что распростерлась в предрассветной мгле и внимала лившейся из окна молитве, но полное осознание пришло, только когда я сел.

— Ты не сбежал, — проговорил я хрипло.

— Я дал вам клятву, господин. И теперь принадлежу вам. — Турок затряс головой. — Я должен снова поблагодарить вас за то, что вы меня пощадили.

Я кивнул, подумав, что должен немедленно поговорить с королем.

Рис все еще не существовал для этого мира, и неудивительно: он выпил вдвое больше, чем я. Тем не менее Абу поглядывал на него. Все еще опасается, что мой оруженосец причинит ему зло, подумал я. Следовало уладить это.

Я пнул Риса. Тот буркнул что-то, но не проснулся. Я повторил попытку, на этот раз ударив сильнее.

— Вставай, парень. Солнце уже высоко.

Рис застонал и с головой укрылся туникой, служившей ему подушкой.

Я обратил внимание на озадаченный взгляд Абу и напомнил себе, что сарацины не пьют.

— У него похмелье. Он плохо себя чувствует. Вчера принял слишком много вина.

Абу ничего не понял. Я не знал, как объяснить ему.

— Я в бани, — сказал я. — Хочешь пойти?

— Да, — ответил он, и лицо его из озадаченного стало удивленным.

— Думал, мы, христиане, никогда не моемся? — спросил я, усмехнувшись.

— Многие — нет; судя по запаху, многие этого не делают.

Это обвинение сложно было опровергнуть, и я хмыкнул:

— Ладно. Однако тот, кто сейчас стоит перед тобой, моется. И Рис тоже. — На этот раз я отвесил валлийцу настоящий пинок. — Поднимайся, лежебока!

Вымытый, чистый, с приятно-влажными волосами, я снова почувствовал себя человеком и направился обратно в цитадель вместе с Рисом и Абу. Эти двое делали вид, будто не замечают друг друга, что устраивало меня. Проходя через главные ворота по дороге в бани, мы поймали много удивленных взоров. На обратном пути происходило то же самое. Караульные пропустили нас без помех, но запретить смотреть я не мог, поэтому они еще долго провожали взглядами Абу.

Юноша это чувствовал — на смуглом лице явно читался страх. Он уверен, подумал я, что, если останется один, его ждут побои, а то и смерть.

— Не бойся, — сказал я. — Мы сейчас пойдем к королю.

Абу с ужасом воззрился на меня.

Я сделал вид, что ничего не заметил, и задался вопросом, не совершаю ли я большой ошибки.

Рис, с красными глазами, угрюмый, держался за больную голову, безразличный ко всему.

— Ступай и съешь что-нибудь, — сказал я, отсылая его.

Он поплелся прочь, явно довольный тем, что не нужно показываться на глаза Ричарду.

Стражей, стоявших у дверей в покои Ричарда, вид сарацина не обрадовал, как и их товарищей у главных ворот. Мне пришлось поднять голос и напомнить им, кто я такой и как высоко стою в глазах короля, прежде чем нас впустили. И все равно доверием они не прониклись: вопреки моим возражениям, двое отправились сопровождать нас.

Мы застали короля завтракающим в обществе Беренгарии, Беатрисы и Джоанны. Я возликовал, и не только потому, что увидел любимую. Мне подумалось, что в присутствии трех женщин есть надежда избежать монаршего гнева за то, что я оставил Абу в живых.

При виде нас государь откинулся на спинку и запустил пальцы в бороду. Лицо его не выражало никаких чувств, зато взгляд был как у сокола: зоркий, холодный и жестокий.

Беренгария тоже заметила нас.

Джоанна, сидевшая спиной к двери, увидела меня последней. Радость захлестнула меня при виде удовольствия, отразившегося на ее лице. Она послала мне короткую улыбку, поймать которую мог только я.

— Руфус, слишком ранний час для посещения, тем более с таким странным спутником.

Голос короля не излучал тепла, но и не был ледяным.

— Прошу прощения, сир.

Я опустился на колено. Абу, к моему облегчению, сделал то же самое. Я заранее велел ему повторять все за мной.

— Встань.

Я повиновался и встретился с его устрашающим взглядом.

— Кто этот сарацин и почему он здесь?

Ричард положил в рот кусок инжира и принялся жевать.

Я решил взять быка за рога.

— Это один из пленников, сир.

Королевская бровь вскинулась.

— Знатная особа, удерживаемая ради выкупа?

— Нет, сир.

— Нет?!

Нервы мои натянулись, как тетива арбалета.

— Я пощадил его, сир, — выпалил я. — Он совсем молод и не воин. А еще бегло говорит по-французски. Я подумал, что он может послужить нам как переводчик.

Ричард воззрился на Абу, тот сглотнул.

— Это так? — спросил король. — Ты говоришь по-французски?

— Да, сир, — сказал юноша. — Я рос вместе с сыном пуленского лорда. Французский язык знаком мне как родной.

Слушая его, Джоанна улыбнулась и шепнула что-то Беренгарии, которая приняла любопытствующий вид. Юность моей возлюбленной, как я знал, прошла на Сицилии. Ей прислуживали сарацинки, и ко многим из них она была очень привязана. Кое-кто все еще оставался при ней, хотя две сбежали в лагерь Саладина под Тель-ал-Айядийей, выдав тем самым свою истинную сущность. Несмотря на это, было ясно — по меньшей мере, для меня, — что она видит в Абу человеческое существо, а не язычника, заслуживающего смерти.

Насчет Ричарда, чье лицо оставалось непроницаемым, я не был так уверен. Подбодрив Абу взглядом, я сказал:

— Если я поступил неправильно, сир, приношу свои извинения.

— Если? — Ричард лающе хохотнул. — Божьи ноги, Руфус! Да, ты поступил неправильно. Я приказал, чтобы все до единого сарацины, выведенные нами из Акры, были убиты, но один из них стоит передо мной.

Последние семь слов упали тяжело, словно камни.

Абу сделался пепельным.

У меня самого сердце забилось чаще, но я обратил внимание, что король не гневался. Мне даже показалось, что в голосе его звучало веселье. Я снова подумал: была не была.

— Десятки богатых турок остались в плену, сир. С их семей можно получить выкуп. Этот человек, Абу аль-Маджд, небогат, но способен переводить. Как мне кажется, из-за этого он ценнее многих из тех, кто томится в цитадели.

Король не отвечал, понять что-либо по его лицу тоже было невозможно. Я упал духом. Одно слово — и стражники вытащат Абу на улицу, где сразу же казнят.

— Ричард, не довольно ли вчерашнего кровопролития? — взмолилась Джоанна. — Этот сарацин хорошо изъясняется, а у нас мало людей, понимающих по-арабски.

Надежда снова ожила во мне. Королева зашептала что-то на ухо Ричарду, тот отвлекся, и я одними губами прошептал Джоанне: «Спасибо».

Король снова повернулся ко мне:

— Кто поручится, что этот парень не удерет при первой возможности?

— Он поклялся своим богом, что не сделает этого, сир.

— И ты ему веришь?

— Верю, сир. Если вы смилуетесь, я возьму на себя ответственность за него.

— Ну ладно. — Ричард фыркнул, но совсем не сердито. — Будь по-твоему. Но позаботься, чтобы он был рядом, когда мне потребуется толмач.

— Хорошо, сир. Спасибо.

Я бросил на Абу взгляд, надеясь, что мое доверие не будет обмануто, и был тронут, увидев слезы благодарности на его глазах. Я низко поклонился королю, королеве и Джоанне. Абу снова повторил все за мной.

— С вашего позволения, сир, — сказал я.

Ричард махнул рукой:

— Приходи через час. Мы выступаем завтра. Поход на Иерусалим нельзя больше откладывать.

— Да, сир!

Охваченный возбуждением — наставал день, которого мы ждали так долго, — я не удержался и снова посмотрел на Джоанну. Ради безопасности ей предстояло остаться в Акре с Беренгарией. Я поставил на кон все. «Сегодня вечером?» — губами прошептал я.

Едва заметный кивок наполнил меня радостью, а король и королева, слава богу, вели беседу и ничего не видели.

— Почему он отдал приказ перебить нас всех вчера? — вполголоса спросил Абу, когда мы шли обратно.

— Саладин раз за разом не исполнял условия перемирия, заключенного при падении Акры. Он на несколько недель оттянул наш поход на юг и продолжал бы это делать, если бы король ничего не предпринял.

— Неужели пленников обязательно нужно было убивать? — Юноша с упреком посмотрел на меня.

— Оставлять их было нельзя, даже если бы хватало припасов, — стал оправдываться я. — Гарнизон будет маленьким, и двум королевам тоже предстоит жить в городе. У короля, можно сказать, не было выбора.

— Мусульманский правитель обратил бы нас в рабство.

— Какое варварство!

— А перерезать тысячи безоружных людей — не варварство?

Я воззрился на него, пораженный тем, что обязанный мне жизнью юнец смеет меня поучать.

— Рабство было бы лучшей долей, не спорю, но оно не бытует в Англии или Франции. Едва ли подобная мысль приходила королю в голову.

— Очень жаль, — сказал Абу голосом, полным печали.

— Действительно, — согласился я, живо представив людей, которых убил.

— Ты совершил храбрый поступок сегодня утром, Фердия. — Джоанна поудобнее устроилась рядом со мной. День клонился к вечеру, мы лежали обнаженные, обнявшись, на кровати в нашей гостиничной комнате. — Бросить ему вызов в его же собственном логове! Ты знал, что мы с королевой будем там?

Я поцеловал ее в лоб.

— Надеялся на это.

— А если бы нас не было?

— Тогда убедить его удалось бы с большим трудом.

— Даже и думать об этом не стоило бы, шельмец. — Джоанна приподнялась на локте и, притворяясь рассерженной, посмотрела на меня. — Признай это.

— Не будь тебя, сердце мое, я был бы обречен на неудачу, — сказал я, не настроенный спорить.

Довольная, как кот, получивший миску сметаны, Джоанна прильнула ко мне. Волосы ее упали по обе стороны моего лица, она прижалась еще теснее в крепчайшем объятии.

— Ты хороший человек, Фердия, — прошептала она. — У тебя доброе сердце.

Стараясь не думать о том, что сотворил накануне, я с улыбкой поблагодарил ее.

Джоанна ощутила мою боль.

— Тяжело было?

— Ужасно.

Она нежно поцеловала меня в одну щеку, потом в другую.

— Я пыталась отговорить Ричарда вчера утром. Говорила, что мой супруг Вильгельм обратил бы пленников в рабство, выручив тем самым сто тысяч динаров, которые должен был заплатить Саладин. Брат не стал слушать.

Мне стало неприятно. Выходит, король знал, что с пленниками можно поступить иначе.

— Он отказался, чтобы не задерживаться? — спросил я. — Продажа заняла бы много времени?

Грустный кивок.

— Жестокий выбор, но разумный, — сказал я, стараясь убедить сам себя. И добавил: — Если откладывать поход и дальше, есть опасность, что мы зазимуем в Акре.

— Мы проведем это время вместе.

Я ласково коснулся ее лица:

— Мне бы тоже хотелось этого…

Снова она прочла мои мысли.

— Но…

— За полгода безделья войско наполовину утратит силу из-за распутства, болезней и дезертирства, сердце мое. Это может нанести смертельный удар по замыслам короля. Представь, если в итоге он не сумеет вернуть Иерусалим…

Она не ответила и занялась тем, что почти напрочь изгнало все мысли из моей головы.

Но чувство вины вскоре вернулось. Я как мог старался не показывать этого, раз за разом убеждая себя, что делал угодную Богу работу.

Это помогало. Чуть-чуть.

Утро четверга двадцать второго августа выдалось безоблачным и ясным, как все летние дни до этого. Проснулся я с печалью в сердце, так как накануне вечером попрощался с Джоанной. Бог весть, когда нам было суждено встретиться снова, если вообще было суждено. По дороге на юг нас ждали каждодневные схватки с сарацинами, и не очень-то стоило рассчитывать, что я выйду из них живым и невредимым. Впрочем, томиться от любви было некогда, поэтому я оттеснил мысли о Джоанне в отдаленную часть головы и запер там на ключ.

С этой поры моей любовницей предстояло стать войне, сопровождаемой ужасными спутницами: жарой, пылью и жаждой.

Я мечтал о стремительном походе и победе над Саладином в жестоком бою, но меня ждало разочарование. Войско, пока еще не пришедшее в нужный вид, проделало в первый день после выхода из города какие-то две мили. Только соединения военных орденов были в полном порядке. Все это — не из-за труднопроходимой местности или нападений сарацин, а по причине охватившей воинов лени. Почти шесть недель прохлаждавшиеся в борделях и тавернах, под защитой городских стен, они не испытывали особого желания топать на юг по раскаленной дороге, где нельзя было достать воды.

Ричард злился, но приступов грозового гнева у него не случалось. Он объяснил, что предвидел такое нежелание и принял меры. Отряды жандармов, каждый во главе с рыцарем, прочесали всю Акру от края до края. Начальникам устроили разнос перед солдатами, огласили приказ: все воины должны быть в строю к завтрашнему утру. Запрещалось брать с собой женщин, кроме прачек. Неисполнение приказа сурово каралось.

Вскоре я возненавидел порученное мне дело — сидеть в седле под палящим солнцем, пока жандармы выволакивают пьяных солдат из публичных домов и пивнушек. Я делал этим угрюмым, мутноглазым, озлобленным парням строгое внушение. Если попадались валлийцы, к ним обращался Рис. Время от времени я приказывал задавать трепку чересчур упирающимся или языкастым. И все это время Джоанна находилась буквально в паре улиц от меня, но была столь же недосягаема, как горящее на небе солнце.

Второй день оказался не лучше. Мы переправились через реку Белюс, но сотни и сотни воинов оставались в Акре. Спокойный, терпеливый и собранный, король приказал разбить лагерь ровно в двух милях от того места, где мы провели прошлую ночь. Мы снова поскакали в город и принялись выгонять недовольных солдат за ворота. Однажды близ цитадели мне показалось, что я слышу звонкий смех Джоанны. Сердце защемило, настроение сразу же ухудшилось. Когда один жандарм-француз отпустил нелестное замечание, имея в виду меня, я врезал ему под дых с такой силой, что он упал и лежал неподвижно все время, пока мы очищали пару таверн и бордель. В итоге его товарищи, бросая на меня злобные взгляды, утащили не оправившегося до конца бедолагу. Злясь из-за того, что я не могу увидеться с Джоанной и потерял самообладание, а наше дело между тем движется ни шатко ни валко, я не обращал на них внимания.

К ночи двадцать четвертого августа Ричард решил, что воинов у него достаточно: почти двадцать тысяч, считая все отряды и все народы. Оставшиеся в городе лежебоки, объявил король, все равно что осадок в бочке. Пока что у нас нет надобности в таких трусах.

Поздно вечером, когда страшная жара спала, Ричард созвал всю знать и главных военачальников. Совет держали на открытом воздухе, под дивным небом с мириадами сияющих звезд. Легкий ветерок с моря, совсем близкого, ласкал наши лица и отгонял насекомых; в короле пробудилась чувствительность. Я редко видел его таким восторженным и страстным. Это его вершина, его час, подумал я, тоже загораясь рвением. Почти три года прошло с того дня, как мы приняли Крест в Тире. Задержки и препятствия нередко казались знаком судьбы, настолько трудно было их преодолеть.

Ссора, а затем открытая война Ричарда с отцом. Непростые, то дружеские, то враждебные, отношения с Филиппом Капетом. Коронация и нелегкие труды по восстановлению порядка в королевстве. Мессина, Танкред и снова Филипп. Остров Кипр, коварство Исаака Комнина. Многочисленные приступы болезни. Наконец, Акра и осада. Затянувшиеся переговоры с Саладином, двурушничество и истребление пленников. Путь оказался длинным и извилистым, размышлял я, и конца ему не видно даже в малой степени. Но здесь, сейчас, с целым войском вокруг нас, среди тех, кто трепетно следил за каждым движением Ричарда, я ощутил, что начинается последний и решающий отрезок войны.

— Поутру мы выступаем на юг, в сторону Иерусалима, — объявил Ричард, глаза которого блестели в свете факелов. — Иерусалим!

— Иерусалим! — подхватили мы.

Улыбаясь, Ричард объяснил, что есть две дороги. Первая, в сто пятьдесят миль длиной, ведет вглубь материка, к Назарету, затем на юг, к горе Табор, к водоемам Иакова и Рамаллы.

— Это не тот путь, который мы выберем, господа. Я посоветовался с теми, кто знает здешние земли. — Он кивком указал на Гарнье Наблусского, великого магистра госпитальеров, Ги де Лузиньяна и Онфруа де Торона. Абу этого не удостоился, хотя его мнение король также выслушал. Ричард продолжил: — Если свернуть вглубь, большую часть времени придется идти по долинам, в то время как сарацины займут господствующие над ними высоты. Мы постоянно будем подвергаться нападениям, наши линии снабжения окажутся чересчур растянутыми и уязвимыми, поход займет несколько месяцев — если мы вообще сумеем его закончить.

Никто не высказался против. Сходство с Хаттином было очевидным. Как завороженные, мы слушали короля.

— Прибрежный маршрут куда выгоднее, мессиры. Отсюда до Яппы приблизительно восемьдесят миль. Имея справа море, мы обеспечим себе желанную защиту от сарацин. Более того, рядом пойдут корабли, груженные провизией и водой, фуражом и тяжелым снаряжением, таким как осадные машины. Саладин встревожится, будучи не в силах определить, намерены мы идти на Иерусалим или на Египет. И только в Яппе, когда мы свернем вглубь, султан поймет, что наша цель — Священный город.

— Каково расстояние от Яппы до Иерусалима, сир? — полюбопытствовал Генрих Блуаский.

— Примерно тридцать пять миль, — ответил Ричард. — Не так далеко. И там не везде пески, как я думал прежде. Но не заблуждайтесь: это самый тяжелый отрезок пути. Колодцы наверняка будут отравлены, враг станет поджидать нас за каждым холмом или рощицей, жара сделается еще невыносимее. Никогда еще не доводилось нам сталкиваться с такими испытаниями.

Вовсе не устрашенный, король прямо-таки рвался в бой. Завладевшая им кипучая страсть, его могучее обаяние были заразительными. Я уже чувствовал, как солнце печет кожу, пока я скачу рядом с ним, видел бегущих от нас сарацин, ощущал ликование при виде того, как высокие стены Иерусалима впервые открываются нашим взорам и я благоговейно преклоняю колени в храме Гроба Господня. Глядя на лица окружающих меня людей, я видел на них отражение такого же пыла.

— Я забежал вперед и забыл поведать о том, с чем нам придется иметь дело до того. Между нами и Яппой — восемьдесят миль. Нашим уделом будут не только жара, пыль и трудности похода. — Ричард махнул рукой в сторону гор на востоке. — Где-то там Саладин со своим войском поджидает нас, как кот у мышиной норки. Его мамлюки два последних дня наблюдают за нами. Султан точно знает, где мы находимся и какой дорогой двинулись поутру. Вопрос не в том, нападут ли проклятые язычники, а в том, когда они это сделают.

Повисла напряженная тишина. Нарушил ее лай шакала: пронзительный звук, от которого волосы на моих руках встали дыбом.

— Каков ваш замысел, сир? — спросил я.

Глаза Ричарда блеснули в свете звезд, и он принялся объяснять.

Часть IV. Август 1191 года — октябрь 1192 года

Глава 23

Вскоре после рассвета двадцать пятого августа мы продолжили двигаться на юг: впереди — заслон из нескольких сотен жандармов, дальше — передовой отряд во главе с Ричардом, рядом с которым ехали рыцари, придворные и сотня простых воинов. Какую гордость испытывали мы, какое чувствовали воодушевление! И как быстро стихли наши разговоры, едва началась жара и на теле, под тяжелым доспехом — хауберком и кольчужными штанами — выступил густой пот. Если бы не сюрко, полушутливо сказал я королю, мы бы сварились заживо в своей стальной скорлупе.

Почти сразу за нами, под охраной нормандских рыцарей, ехала повозка с королевским штандартом. Здоровенную четырехколесную штуковину тянули двенадцать лошадей. То была обитая железом платформа, на которой установили флагшток высотой с корабельную мачту, тоже покрытый железными листами. Наверху развевалось королевское знамя — золотой анжуйский лев на алом поле, — поднятое достаточно высоко, чтобы его было заметно издалека. Когда не мешала пыль, воины, видя его, убеждались, что Ричард жив и по-прежнему отдает приказы.

Основные силы разделялись на три колонны. На левом фланге плотным строем маршировали жандармы. Их пики и арбалеты служили нам защитой от сарацин. Ближе к берегу, прикрываемая флотом, шла вторая колонна пехоты. В течение дня солдаты первой и второй колонн менялись местами, чтобы никто не подвергался опасности дольше необходимого. Над замыкающим отрядом, охранявшим обоз, в тот день начальствовал герцог Бургундский. Ричард удостоил надменного герцога Гуго такой чести в надежде наладить с ним отношения.

Рис, по собственному желанию, ехал вместе с де Дрюном в левой колонне, ближайшей к врагу. Я знал, что он в одном из передовых подразделений, то есть немного впереди нас, но из-за пыли и плотных рядов жандармов разглядеть его не удавалось.

Прошло около часа после выхода из лагеря, а сарацины все не нападали. За строем нашей пехоты можно было видеть уже многие сотни турок, как мамлюков, так и тяжеловооруженных всадников. Они пробирались через заросли кустарника и невысоких деревьев, вдоль нашего пути. Издалека доносился зловещий гул барабанов, цимбал и прочих инструментов — адский рокот, наводивший на мысли о демонах и кострах преисподней.

— Уже недолго, — сказал Ричард, словно прочитав мои мысли.

Оба мы оказались правы и ошиблись одновременно. Турки напали, но не с той решимостью, какой мы ожидали. Отряды мамлюков устремлялись галопом к нашей левой колонне, осыпали жандармов стрелами и отходили, не вступая в бой. Тем не менее я не мог оторвать глаз от происходящего. Сидя на боевых скакунах, за пределами досягаемости вражеских луков, мы, рыцари, могли спокойно наблюдать — когда клубы пыли не скрывали все из вида.

Сначала слышался топот копыт, сопровождаемый грохотом барабанов и цимбал, затем появлялись мамлюки: один нестройный ряд за другим. Едва они оказывались на расстоянии выстрела от наших жандармов, как в небо взмывали стрелы. Всадники продолжали пускать их все время, пока мчались вдоль колонны, а затем россыпью бросались под защиту деревьев. Мамлюки оказались в точности такими опасными и проворными, как их описывали; они умели скакать и стрелять одновременно — прекрасно выученные кони слушались седоков даже без поводьев. Зрелище было внушительным, но длилось не так долго, как мы боялись. Мамлюки надолго исчезали, позволяя нашей пехоте без помех продолжать поход.

Вероятно, противник испытывает твердость наших жандармов, сказал Ричард, или желает ослабить их перед главным натиском. Он разослал гонцов, и все вернулись с одним известием: серьезные удары не наносились нигде. Воины выполняли приказ короля — не давать втягивать себя в драку без его разрешения.

Еще один час на жаре остался позади. Мы к этому времени проделали две с половиной мили, а враг по-прежнему скорее беспокоил нас, нежели нападал.

Пехота несла потери, но небольшие: толстые гамбезоны жандармов, тяготившие их в жару, хорошо защищали от стрел.

Ричард ехал, погруженный в глубокие сомнения. Наконец он изрек, что молот едва ли упадет на нас здесь, в передовом отряде. Мне тоже пришла в голову эта мысль, однако неприятель не спешил терзать и другие части колонны. Даже в замыкающем отряде герцога Гуго и его рыцарей, прикрывавшем обоз, наскоки сарацин были не слишком сильными.

— Что за игру ведет Саладин, сир? — спросил я, раздраженный невыносимой жарой.

— Надеется измотать нас. Ждет, когда мы устанем, потеряем силы. Мощный натиск непременно произойдет — непонятно даже, почему он не предпринял его в первый день нашего похода.

— Хитрый дьявол, сир, — промолвил я, грезя о сером дождевом небе Ирландии, которое так ненавидел в бытность мальчишкой.

— Так и есть, Руфус. — Ричард утер пот с лица. — Вот почему нам следует быть терпеливыми, как паук, поджидающий муху в своей паутине.

Пауку не в пример легче, ему не приходится переносить таких страданий, как нашим воинам, уныло подумал я. Тучи вражеских стрел. Нестерпимая жара. Неутолимая жажда.

Из-за трудных условий сложно было судить о ходе времени. В отсутствие церковных колоколов приходилось следить за положением солнца. Протянулся еще час, тягучий, как застывающая штукатурка. Мы ехали, наши кони твердо ступали по иссушенной земле. Пыль облаками окутывала нас, покрывала с головы до пят, вызывала першение в горле. Мамлюки налетали и рассыпались, в точности как слепни. Сарацинские музыканты, не показываясь на глаза, беспрестанно донимали нас разноголосием звуков. Жандармы ближайшей к берегу колонны менялись местами — отряд за отрядом — с теми, кто особенно страдал от внимания сарацин.

Во время затишья мы останавливались, чтобы скакуны могли напиться и какое-то время не нести нас. Рису пришла в голову блестящая мысль — заказать скорняку поилку из двойной промасленной кожи. Когда король увидел ее, аккуратную, размером в половину обычной каменной, то распорядился снабдить такими же каждых двух рыцарей. Я делил свою с Ричардом и вез ее притороченной к седлу вместе с деревянными рейками такой длины, чтобы вставлять их в поилку и придавать ей нужные очертания. Я проворно собрал ее и вылил половину меха воды в образовавшуюся прямоугольную, похожую на ящик полость. Бедняга Поммерс так хотел пить, что, не держи Ричард поводья, сбил бы меня с ног, стремясь скорее добраться до теплой, как кровь, влаги.

— Первым должен пить Фовель, сир, — сказал я, глядя поверх шеи Поммерса на короля.

Ричард хмыкнул:

— Это ты наполнял поилку, не я.

Мы воистину вместе идем через это пекло, подумал я.

Филип, державшийся позади нас вместе с другими оруженосцами, поспешил выяснить, не нужно ли королю что-нибудь. Он принес хлеб, сыр, оливки и вино, но Ричард от всего отказался. Филип, хлопотливый, как наседка, настаивал, предлагал даже посыпанные орехом пирожные из лучших пекарен Акры. Пирожные уже зачерствели и слегка раскрошились, со всех сторон вылезала медовая прослойка.

— Слишком жарко, чтобы есть, — сказал король, отмахнувшись.

Филип посмотрел на меня:

— Руфус?

Я покачал головой. Пища заботила меня меньше всего. Я указал на колонну жандармов, которая тоже остановилась.

— Пойди-ка проверь, как там Рис. Скажи ему, что пирожные от короля. Он все до единого слопает, или я сарацин.

Усмехнувшись, Ричард велел Филипу выполнить мою просьбу, а прочую провизию раздать солдатам.

— Уж вино-то непременно нужно выпить, — сказал он.

Мы собирались снова садиться в седла, когда заметили приближающегося всадника. Он мчался быстро, низко пригнувшись, и то и дело пришпоривал лошадь. Определенно, у него имелись срочные известия.

— Сир! — воскликнул я.

Ричард обернулся с мрачной улыбкой:

— Саладин сделал ход.

Рыцаря звали Джон Фиц-Лукас. Молодой, рьяный, с загорелым дочерна лицом, он был одним из королевских гонцов. Его послали в самый конец колонны — неблагодарная обязанность, вынуждавшая постоянно ехать в туче пыли, поднятой войском. Уже дважды он послушно отправлялся туда, но не привозил важных донесений.

На этот раз все иначе, решил я. Король оказался прав насчет Саладина.

— Сир! — шагов с пятидесяти крикнул Фиц-Лукас. — Сир!

Ричард запрыгнул в седло еще до того, как гонец успел подъехать, и сразу велел рыцарям двора готовиться к скачке. Свернув опустевшую поилку и приторочив ее позади седла, я достал копье. Длинное, с наконечником, неуклюжее, оно до этой поры было обузой. Теперь, возможно, пришло время пустить его в дело.

— Какие новости, Джон? — окликнул гонца король.

Фиц-Лукас перевел коня на рысь, потом на шаг. Он с головы до ног был покрыт пылью. При попытке заговорить из горла вырвался только хрип.

Король подвел своего скакуна ближе, а когда Фиц-Лукас снял шлем, протянул свою флягу. И разрешил Джону докладывать только после того, как тот отопьет несколько глотков.

— Благодарю, сир, — сказал Фиц-Лукас, кивнув. — Сарацины ударили по обозу на узком участке дороги, где повозкам пришлось вытянуться в одну линию. Учинили страшную резню.

— Где герцог Бургундский? — спросил Ричард.

— Он с рыцарями поотстал, сир. Я их не видел, когда скакал к вам.

— Божьи ноги, я так и знал, что этот болван меня не послушает! — взревел король. — Ты готов, Руфус?

— Да, сир.

Я уже возился с бечевкой, крепившей мой шлем к луке седла.

Король дал знак трубачу и, когда звуки рога стихли, крикнул:

— Саладин нанес удар. Скачем на выручку обозу!

Мы перестроились, Ричард оказался впереди, я следовал рядом. С другой стороны от него были де Шовиньи и де Бетюн. Справа от меня ехали Фиц-Лукас, Торн и еще несколько человек. Наш строй был развернут в шеренги по дюжине человек в каждой. Хотя мы измучились от жары, устали и обливались потом, это не мешало нам жаждать боя и крепко сжимать копье. Чувствуя наше возбуждение, кони гарцевали, задевая друг друга.

— За мной!

Ричард ударил лошадь шпорами и помчался вперед.

Я следовал за ним. Когда я нахлобучил шлем, шум вокруг меня стал чуть более выносимым. То было единственное приятное свойство шлема, о котором я мог помыслить. Он давил с невообразимой силой, и еще внутри его так жарко, словно я сунул голову в турецкую баню. Видел я лишь то, что было прямо перед Поммерсом. Однако я знал, что Ричард едет слева от меня, и слышал стук копыт Фовеля. Кроме того, я догадывался о присутствии Фиц-Лукаса справа. Я не думал о том, насколько близко мои соседи, и испытывал безумное возбуждение. Вот то, к чему мы готовились. То, чему обучены наши кони. Да смилуется Господь над сарацинами, когда мы прибудем, думал я.

Мы скакали в облаке пыли. Справа от нас шли пехотинцы, приветствовавшие нас криками, слева, ряд за рядом, двигались рыцари. Многие махали нам, но мы, сосредоточившись на предстоящей атаке, не отвечали. Мы миновали королевский штандарт, тамплиеров, рыцарей и знатных сеньоров из Анжу и Пуату, госпитальеров.

Ричард перевел дестрие на шаг, мы сделали то же самое. Положение обоза, возможно, было отчаянным, но, если преждевременно измотать скакунов, пользы от нас окажется мало. Я посмотрел налево: мы поравнялись с рыцарями из Бретани. До обоза было недалеко.

— Слышишь? — спросил король.

Навострив уши, я, казалось, уловил лязг оружия и стоны раненых.

— Слышу, сир, — ответил я.

— Будь прокляты эти язычники. Будь проклят Гуго с его упрямством, надменный осел!

Вопреки гневу и явному нетерпению Ричарда, мы какое-то время продолжали вести коней шагом. И лишь когда те задышали ровно и перестали раздувать ноздри, король отдал приказ снова перейти на рысь. Скачка возобновилась, и вскоре мы уже отчетливо различали шум битвы. Было слышно, как капитаны призывают своих людей не отступать, стоять до получения приказа. Я пытался разглядеть что-то, но пыль в этих местах сменилась густым туманом с моря.

— За мной! — взревел вдруг Ричард.

Мы перешли на галоп. Серые клубы пыли мешали видеть, от грохота копыт закладывало уши. Поммерс ходил подо мной, от его движений дергалось копье, зажатое в правом кулаке. Несмотря на туман и ветер, было жарко, очень жарко, но я уже не обращал внимания. Возбуждение овладело мной целиком. Через три с лишним года после принятия Креста я скакал в бой рядом с королем. Моим господином. Моим собратом по оружию.

Пелена рассеялась от дуновения с моря, открыв нашим взглядам пространство слева. Деревья здесь подступали ближе к берегу, суживая проход, как и говорил Фиц-Лукас. Колонны пехоты справа видно не было. Средняя колонна, состоявшая из повозок и обслуги, пришла в расстройство. Валялись телеги, задранные колеса их бессмысленно крутились. Стояли возы с перебитыми в упряжи мулами. Многие были повернуты в сторону моря, иные ехали в том направлении, подгоняемые перепуганными возницами и окруженные толпами сарацинских всадников: мамлюков и тяжелых конников. Повсюду в красных лужах — следах преступления — лежали убитые: возчики, рабочие, прачки, ловцы удачи, порой жандармы и турки. Раненые, которых тоже было много, оглашали стенаниями небо и взывали к Богу о помощи.

Всевышний не показывался. Зато прибыл Ричард.

Враги, яростно визжавшие и занятые резней, не догадывались об этом.

Король не отдавал приказов, просто опустил копье и пошел в атаку. Фовель ринулся вперед, стремительно, как молния. Я скакал следом, отчаянно стараясь не отстать. Оглушительный грохот копыт подсказывал мне, что все придворные рыцари с нами.

Мы обрушились на ничего не подозревавших турок с холодной, рассчитанной яростью. Я видел, как Ричард убил первого. Его копье ударило с такой силой, что противник вылетел из седла, пронзенный насквозь. Король выпустил бесполезное теперь копье и выхватил меч. Издав военный клич, он галопом устремился дальше.

Находясь немного позади — Ричард опередил меня в своем рвении, — я наметил для себя противника, сарацинского всадника в островерхом шлеме. Он все еще очумело глядел на убитого королем товарища, когда его настигло мое копье. Да простит меня Господь, удар получился на славу. Турок поднялся в воздух, будто насаженный на вертел кусок мяса. Затем я разжал пальцы — копье и тело шлепнулись в пыль.

Правая рука извлекла меч. Я искал глазами Ричарда. Ослепленный яростью боя, он никого не ждал. Во мне шевельнулся страх. Преимущество было на нашей стороне, но это не означало, что оторвавшемуся от своих рыцарю не грозила опасность. Я погнал Поммерса вперед, спеша найти государя. Тут мамлюк справа прицелился в меня из лука. Внутри похолодело. Он стрелял почти в упор, я же не мог достать его прежде, чем полетит стрела.

Я дернул поводья. Поммерс, славный конь, развернулся почти на месте и ринулся на мамлюка. Тот перепугался и слишком рано спустил тетиву. Стрела пролетела мимо — очень близко, но мимо. Я взревел от облегчения и радости — и отсек турку руку по плечо. Выражение ошеломленного недоумения разлилось по смуглому лицу; мгновением спустя нагрянула боль. Я повернул Поммерса, не обращая внимания на вопли раненого и фонтан крови, и устремился туда, где в последний раз видел Ричарда.

Я срубил конного турка, проскакал мимо запряженной четверкой мулов повозки, лежавшей колесами вверх. Двое животных были целы, одно мертво, последнее стояло со сломанной ногой. Убитый возница лежал, наполовину зажатый, под одним из дощатых бортов. Мимо со свистом и гудением летели стрелы, но выпускавшие их испуганные мамлюки целились небрежно и оказались не готовы отражать атаку. На сколько хватало глаз, сарацины повсюду обращались в бегство.

Появился Торн с окровавленным до самой рукояти клинком. Мы поприветствовали друг друга. Я спросил, не видел ли он короля, и рыцарь указал мечом в сторону моря. Не сговариваясь, мы оба поскакали туда.

Навстречу нам бросилась троица турецких кавалеристов. Мы кинулись на них, скача стремя в стремя. Слепленные из более крутого теста, нежели большинство товарищей, эти трое не отвернули. У двоих имелись копья, у третьего — кривой меч. Расстояние сокращалось, я выбрал противника — крайнего левого. Мы обрушились на них, и сразу сказалось то, что наши кони весили больше. Лошадь моего врага пошатнулась и попятилась; всадник еще старался удержаться в седле, а я уже снес ему полголовы. Я посмотрел направо: Торн срубил острие у неприятельского копья и теперь наседал на турка, а тот, оставшись безоружным, если не считать обломанного древка, лихорадочно пытался выхватить меч. Он не успел — Торн проткнул его насквозь.

Третий мамлюк развернул коня и помчался так, словно за ним гнался сам дьявол.

Смех заклокотал в моем пересохшем горле.

— Гляди, король! — вскричал Торн. — Там, на берегу.

Мы снова поскакали к Ричарду. Он по-прежнему был один, но, слава богу, пока не получил повреждений. Проделанный им путь был усеян трупами, туда-сюда метались кони без всадников. За время, понадобившееся нам, чтобы подойти, — очень короткое — он зарубил еще одного сарацина и отогнал четверых, напавших на большой фургон с высокими бортами.

Мы выехали на берег моря. Были видны корабли передового отряда — слишком далеко, чтобы помочь. Перепуганные возчики заводили телеги в воду, но это не спасало их от кровожадных сарацин. Впрочем, нападению подверглись не все. Слева, невдалеке от нас, несколько рыцарей выстроились в оборонительный порядок, прикрывая фургоны. Эмблемы на щитах мне разглядеть не удавалось.

Ричард увидел нас. Подъехав ближе, он указал на замеченных мной рыцарей.

— Хоть кто-то из французов исполнил мою просьбу. Ставлю серебряную марку, что герцога Гуго среди них нет.

— Я не приму ставку, сир.

Торн прикрыл ладонью глаза от солнца и стал вглядываться:

— Мне кажется, там де Барр, сир.

Ричард ничего не ответил. Обида, которую он затаил на де Барра, не забылась — после Сицилии эти двое не разговаривали. Печально: французский рыцарь был славным малым, а отвагой раза в два превосходил своих товарищей.

Я посчитал фургоны за спинами французских рыцарей — больше дюжины, все крупные, с крепкими осями: такие предназначались для перевозки муки или зерна.

— Сир, поглядите, как много повозок им удалось оберечь. — Поддавшись соблазну, я добавил: — Если среди них де Барр, он славно поработал.

— Это де Барр, я уверен, — твердо заявил Торн.

Я разглядел герб на щите предводителя отряда — две черные горизонтальные полосы, разделенные белым полем, — и сказал:

— Торн говорит правду, сир.

— А ну вас, пара назойливых баб, — проворчал Ричард, но в голосе его слышалась веселая нотка. — Если это и впрямь де Барр, я улажу нашу ссору позже. Для начала нужно разобраться с сарацинами.

Он указал на пару наших рыцарей, отбившихся от своих. Вокруг них кружила шайка мамлюков, осыпая стрелами. Один скакун, в которого попали дважды, споткнулся.

Снова Ричард сорвался с места. Хорошо, что он заметил тех двоих: одним был де Шовиньи, а другим — де Бетюн. Мамлюки бежали задолго до того, как подоспели мы. Ричард слегка задержался — убедился в том, что оба не ранены, и посмотрел, как де Бетюн пересаживается на коня одного из погибших. Затем он собрал отряд из двух десятков своих придворных рыцарей и велел нам снова идти в бой. На этот раз мы поскакали прочь от моря.

Сарацины, изрядно потрепанные, бросились перед нами врассыпную — так голуби, хлопая крыльями, разлетаются при виде кота.

Погоня воодушевляла: прочь от берега, мимо разгромленного обоза, на пересеченную местность. Многие неудержимо рвались вперед, раздавая колющие и рубящие удары. Как я сказал Торну во время остановки, сделанной, чтобы выпить воды, наши готовы гнать проклятых язычников до самого их лагеря и попытаться взять в плен самого Саладина. Но оба мы согласились, что мысль плохая, так как сарацины задавили бы нас числом и перебили всех до единого.

Тем не менее потребовался не один приказ Ричарда — их передавал я вместе с другими рыцарями, бывшими поблизости, — чтобы все наши товарищи натянули поводья. К тому времени мы почти достигли холмов, среди которых должны были располагаться основные силы врага. Удовлетворенный тем, что его распоряжение исполнено, король развернул коня и один поскакал обратно к берегу. В сопровождающих он не нуждался.

Мы с Торном были слишком заняты, стягивая воедино всех рыцарей двора, и не придали этому особого значения. Всем, кто сетовал на приказ прервать погоню, я объяснял, что напала лишь часть неприятельского войска. Полной победы здесь не достичь, а нашим скакунам потребуются силы, когда такая возможность действительно представится.

Никто не спорил со мной.

В скором времени де Бетюн с улыбкой поздравил меня с этим, и я весьма удивился.

— Воистину наш Руфус стал военачальником, — сказал де Бетюн. Сняв шлем, он утирал подшлемником раскрасневшееся потное лицо. — Придет час, придет и герой.

— Я только исполнял приказ короля, — ответил я, несколько смущенный.

— Да, но так, что пресек все возражения. Хорошая работа.

Я обрадовался, так как очень уважал де Бетюна, и пробормотал слова благодарности.

Мы разбили лагерь у реки Кишон и нашли там, благодаря Абу, большие цистерны, наполненные хорошей водой. Земля и трава поблизости были вытоптаны на большой площади, — следовательно, войско Саладина провело на этом месте по меньшей мере одну ночь. Рис, целый и невредимый, как и де Дрюн, заявил, что странно разбивать свои палатки там, где накануне стояли вражеские, и преклонять голову там, где прошлой ночью спали враги. У меня было такое же чувство.

Не успев даже снять доспехи, Ричард послал за герцогом Бургундским. Тот явился, тоже в доспехах, явно недовольный вызовом. Не стесняясь присутствующих, король устроил герцогу разнос за то, что тот не справился с защитой обоза. Погибли десятки людей, множество повозок выведено из строя. Отныне Гуго не поручат ничего подобного. Не дав герцогу оправдаться, Ричард выпроводил его из шатра.

Гуго являл собой воплощение оскорбленной гордыни. Хотя выговор был заслуженным, выражение его лица не предвещало ничего доброго для будущих совместных действий. Какая жалость, подумалось мне, что французский контингент возглавляет не Генрих Шампанский.

Моя догадка насчет того, куда отправился Ричард в одиночку, подтвердилась, когда в королевский шатер пожаловал де Барр. За обедом он оказался единственным французским рыцарем, и его присутствие было особенно заметно после приема, оказанного Гуго Бургундскому. Король тепло встретил де Барра, они обменялись поцелуем мира. Его посадили по правую от Ричарда руку, и они повели оживленную беседу за легким угощением из хлеба, сыра и оливок. Изматывающая жара стала причиной того, что лишь немногие из гостей испытывали настоящий голод, несмотря на перенесенные в тот день тяготы. А вот про жажду этого сказать было нельзя. Возбужденные тем, как гнали сарацин, мы вкушали вино, будто нектар, этот баснословный напиток богов, которых почитали язычники-греки. По счастью, король приказал как следует разбавить его, иначе на следующий день у всех трещала бы голова.

Темнота отогнала турок, но без врагов мы не остались. Никогда прежде не доводилось мне видеть столько громадных пауков — Абу называл их тарантулами. С наступлением ночи появились полчища этих мохноногих тварей. Они норовили залезть в палатки, под одеяла, в пустые сапоги и башмаки. Укус их был жутко болезненным, если судить по воплям и проклятиям пострадавших. То были не единственные дьявольские отродья, досаждавшие нам. В этих краях имелось бесчисленное множество других ядовитых пауков — злющих восьминогих созданий с длинным изогнутым хвостом, увенчанным острым жалом. Скорпионы, так они звались, разнились в размерах: иные были величиной с детский пальчик, другие — с мужскую ладонь. При укусе они впрыскивали страшный яд. По словам Абу, такой мог убить ребенка и даже взрослого — больного и ослабленного.

Познания Абу не ограничивались тварями Утремера. Пока обыскивали палатку на предмет насекомых, он отвечал на мои бесчисленные вопросы. Он знал географию, мог сказать, где найти хорошую воду, как было с цистернами Кишона. Однако именно способность к языкам привела к тому, что Ричард вызвал его к себе той ночью, спустя много времени после того, как мы закончили охоту на тарантулов и скорпионов. Из любопытства я пошел с ним.

Король решил лично допросить пленников, взятых в тот день. Как только мы пришли, я догадался о его намерениях и посочувствовал ничего не подозревавшему Абу. Никто из пленных не хотел говорить, и Ричард не стал терять времени. Наименее важного по виду сарацина вытащили из строя и казнили на глазах у остальных. Затем, повинуясь приказу стоявшего с каменным лицом государя, пепельно-серый от ужаса Абу сообщил пленникам, что, если они не станут отвечать на вопросы, их судьба окажется еще более ужасной. Если же подчинятся, им сохранят жизнь. При таком подходе, жестоком, но действенном, язычники запели как канарейки. Выведать удалось немного: ни один из турок не принадлежал к числу высокопоставленных. Мы лишь узнали, что Саладин намеревается как можно больше досаждать нашей колонне.

Сколько я ни шептал на ухо Абу, что ему ничто не грозит, бедного юнца трясло от страха. Успокоился он, только очутившись в безопасности, внутри моей палатки. Я предложил ему вина, но он, как добрый мусульманин, отказался. Я усадил парня и снова напомнил, что он под моей защитой и его благополучие — в моих руках. От меня не ускользнула насмешка судьбы: я заботился об одном из представителей проклятого племени и без жалости взирал на смерть других. Но я оказался не один такой: де Дрюн, да и Торн прониклись к нему симпатией. Даже Риса смягчили дружелюбие и обходительность юноши. По меньшей мере, однажды я, отходя ко сну, услышал, как двое молодых людей ведут оживленную беседу.

Мне не потребовалось много времени, чтобы принять решение: когда придет время покидать Утремер, я дам Абу свободу. Я сообщил ему об этом на следующее утро после того, как Ричард допросил пленников, и снова был тронут слезами благодарности в его глазах. Он поцеловал мне руку, невзирая на мое смущение, и сказал, что я добрый и благородный человек.

— Джихад фи сабиль Алла, — несколько раз повторил турок.

— Что это означает? — спросил я.

— Вы тот, кто идет путем Аллаха, сэр.

— Но я ведь не твоей веры, — смутившись, возразил я.

Абу улыбнулся:

— Нет, сэр, но в вас есть доброта. Вы стараетесь поступать по совести, а это угодно Аллаху.

Я вспомнил Генри, которому перерезал глотку ради спасения собственной шкуры, и подумал, что нет, я не всегда такой, каким меня видит Абу. Понимая, что он смотрит на меня, я натужно улыбнулся:

— У тебя тоже доброе сердце.

Польщенный, юноша отвесил короткий вежливый поклон:

— Я всего лишь стараюсь блюсти Божьи заповеди.

Меня поразило, насколько схожи, по крайней мере в некоторых чертах, наши религии. И все-таки его народ, проклятое племя, и мы, христиане, сошлись в жестокой войне, исход которой оставался совершенно неясным.

Глава 24

На следующий день, двадцать шестого августа, учитывая понесенные всеми тяготы, Ричард приказал совершить лишь короткий переход до Каифы. Мне он признался, что такая медлительность его раздражает, но сложнейшие условия не позволяют идти быстрее.

— Сейчас время для разумной осторожности, — сказал он твердо. — Одно скоропалительное решение может означать конец войска, такого допустить нельзя. Разбить Саладина и взять Иерусалим — вот что важно. В Каифе мы дадим подтянуться тем, кто отстал, и подождем главные силы флота. А затем, отдохнув и пополнив запасы провизии и воды, продолжим поход.

Объявили перерыв в два дня, что не только принесло долгожданный отдых, но и позволило жандармам и рыцарям избавиться от ненужного снаряжения. Особенно страдали пехотинцы, вынужденные нести на себе не только пищу и воду, но и все свои пожитки.

— То, что нельзя съесть или выпить за время пути, тащить не стоит, — мудро изрек Торн.

— А как насчет доспехов и оружия? — Де Дрюн был мастер задавать каверзные вопросы. — Как ты будешь сражаться с сарацинами, не говоря уже о штурме Иерусалима, с голыми руками?

Торн с досадой посмотрел на приятеля:

— Без военного снаряжения не обойтись, это само собой. Я все остальное имел в виду: зеркала, побрякушки, личные вещи и так далее.

Я подумал про локон волос, который выпросил у Джоанны перед выступлением. Подобно полученной от Алиеноры ленточке, которую я хранил столько лет, пока, увы, не лишился, это было одно из самых дорогих для меня сокровищ. Легкий как перышко локон всегда висел у меня на груди в кожаном мешочке. Но даже если бы этот золотистый завиток был из свинца и весил в сто раз больше, он не тяготил бы меня. Я представил, как сжимаю Джоанну в объятиях, как целую ее и…

Пришлось отогнать видение прочь, пока оно не стало невыносимым.

Двадцать восьмого августа поход возобновился. Избегая самого жаркого времени, мы выступали задолго до рассвета и вставали лагерем к часу шестому, когда солнце стояло в зените. Построение оставалось почти таким же, как прежде: две пехотные колонны, рыцари, для безопасности — в середине, но с одним отличием. В этот день, как и в большинство следующих, передовой и замыкающий отряды состояли из монахов-воинов. По части порядка им нет равных, заявил Ричард, и врага они знают лучше всех.

Войско Саладина потерпело неудачу во время нападения на обоз, но боевого духа не утратило. Дозоры из мамлюков постоянно находились поблизости, даже ночью, поэтому султан каждое утро незамедлительно узнавал о нашем выступлении. Нападения начинались почти сразу и продолжались в течение всего дня — от легких наскоков до полноценных смертоносных атак, которые следовало отражать решительно и твердо, иначе враги, почувствовав слабость, наседали с еще большим остервенением.

По мере продвижения вперед потери понемногу росли. Не в силах переносить адскую жару в своих теплых гамбезонах, некоторые из жандармов разоблачались до исподнего. И становились легкой добычей метких мамлюкских стрел. Но порой не везло и более осторожным: наконечники впивались в незащищенные места выше или ниже доспеха. Однако большинство наших потерь было результатом воздействия жестокой и необоримой силы, называемой солнцем. Если бы в юности кто-нибудь сказал мне, что человек может упасть замертво от теплового удара, я рассмеялся бы ему в лицо.

В тот день я не менее двадцати раз воочию видел, как это происходит. Несчастных жертв товарищи хоронили наскоро, чтобы не пасть жертвой сарацин, и бросались догонять своих. Не было ни крестов, ни прощания со священником — только безвестная могила посреди голой пустыни. Скверный конец для людей, которые пожелали участвовать в освобождении Иерусалима, решил я.

Наш поход через эту область не во всем был ужасным. Здесь в изобилии водилась дичь: турачи, куропатки, зайцы. Среди высокой травы и колючих кустарников, росших ближе к морю, встречались газели. Рыцари на своих конях не могли гоняться за добычей, зато пехотинцы, особенно из ближайшей к морю колонны, охотно пускали в ход копья и луки. В такие вечера ужин превращался в пир.

Другим преимуществом стали крутые холмы слева от нас, не дававшие сарацинам нападать с такой же легкостью, как на равнинной местности. Дорога, по которой мы шли, была, если верить Абу, сооружена древними римлянами, но давно разрушилась. Миновав подножье горы Кармель, мы двинулись к Кафарнауму, разрушенному врагом, а от него к замку Деструа, построенному тамплиерами. Там мы, изнеможенные, остановились и разбили лагерь.

С наступлением темноты мы подверглись очередным «атакам» со стороны жутких тарантулов и скорпионов. Но люди узнали, отчасти благодаря Абу, о действенном способе отпугнуть пауков — производить шум. С тех пор каждую ночь в нашем лагере стоял неумолчный звон. Воины били по шлемам и каскам, бочонкам, седлам, толстой ткани, щитам, ведрам, тазам, котлам и кастрюлям — короче говоря, по всему, что подвернется под руку. Такого грохота не слышал никто во всем христианском мире.

Когда наконец все успокаивалось и люди собирались отходить ко сну, тишину нарушал вечерний ритуал. Sanctum Sepulchrum adjuva! Святая Гробница, помоги нам! То был крик известного в войске нищенствующего монаха. Жара давно высушила у брата мозги, но рвение его было заразительным. Тысячи голосов подхватывали клич, и начинало казаться, что весь наш лагерь — это огромный хор, исполняющий песню из одной строчки. Трижды звучала она, и если бы кто-нибудь посмотрел на нас со стороны, то увидел бы освещенный кострами лагерь, людей с воздетыми к небу руками и стекающие по лицам слезы, порожденные религиозным пылом.

В эти минуты Абу взирал на нас с выражением полного недоумения, а Рис шутил насчет того, что сарацины наверняка потешаются в своих шатрах. Я кивал и улыбался в ответ, а потом закрывал усталые глаза ладонями в надежде, что шум скоро стихнет и можно будет предаться заслуженному отдыху.

Под Деструа мы простояли два дня. Сарацины не пытались нападать на хорошо укрепленный лагерь с глубоким рвом и земляным валом, с тройным против обычного числом караульных. Флот поставлял нам припасы, а также тех, за кем тут же закрепилось прозвище «лежебоки», — солдат, которым удалось затеряться в Акре ко времени начала похода и которых постепенно вытаскивали из их убежищ. Больных и сильно пострадавших от жары и недостатка воды сажали на корабли, чтобы перевезти в другие районы на побережье.

Тринадцать миль отделяли Деструа от Мерла, следующего места назначения. Мне довелось побывать там вместе с Ричардом, который после одного из ночных привалов отправился в разведку, оставив войско отдыхать в лагере. Вылазка получилась опасной, по сути, ее нельзя было предпринимать из-за опасности угодить в неприятельскую засаду. Но все прошло благополучно. Пустившись в путь к исходу дня, чтобы не привлекать внимания сарацин, мы с королем и две сотни рыцарей прорвались без потерь. Мамлюки обнаружили нас, но позволили беспрепятственно пройти. Они нас испугались, заявил ликующий Ричард. Не было никакой возможности проверить, справедлива ли эта догадка, или Саладин придерживает козырь в рукаве, но душевного спокойствия у меня прибавилось.

После пары часов отдыха в Мерла мы вернулись, прибыв в Деструа на восходе солнца тридцатого августа. Пока часовые встречали нас приветственными криками, я отвел в сторону их начальника и приказал ему разнести рассказ о поступке Ричарда по всему лагерю. Это поднимет дух, сказал я, уверенный, что пойдет любое средство, способное подбодрить воинов, когда вокруг — несносная жара, смерть, выжженная земля и кровь.

Узнав новость, Гарнье Наблусский пришел к королю и стал сурово выговаривать ему: мол, рисковать так нелепо, это ставит под угрозу весь поход против Саладина. Скорее развеселившись, чем рассердившись, Ричард хлопнул великого магистра по бедру и сказал, что его жизни не угрожала никакая опасность. Хотя мы вернулись невредимыми, король солгал. Мы все это знали, но его дерзкая отвага была заразительной. Он казался неуязвимым, и это придавало нам сил и укрепляло уверенность в конечной победе. Его заявление Гарнье о том, что отныне мы вместе с пуленами поведем передовой отряд, вызвало всеобщее воодушевление. Утреннее небо огласилось радостными криками.

Посмотрев на мое восторженное лицо, на то, как ликуют другие рыцари двора, Гарнье Наблусский укоризненно покачал головой.

— Пусть Господь всегда простирает над вами свою длань, сир, — промолвил он и ушел.

Впрочем, даже самоуверенность и гордыня Ричарда имели свои пределы. Перед продолжением похода он исповедался перед епископом Губертом Солсберийским, а затем прилюдно попросил у него благословения на день грядущий. Губерт охотно дал его, чем вдохновил обычных солдат, а безумных фанатиков вроде поющего монаха и вовсе привел в исступление. Покидая лагерь, все снова разразились кличем «Sanctum Sepulchrum adjuva!».

Тот дневной переход, самый долгий после выступления из Акры, выдался утомительным и куда более сложным, чем предыдущие. Непрерывный гомон проклятых сарацинских барабанов, цимбал, рогов, трещоток, тамбуринов и флейт — благодаря Абу я уже различал все эти инструменты — приводил в бешенство. Турки нападали часто и яростно, стрелы летали так густо, что закрывали солнце. Мы и до того шли неспешно, а теперь ковыляли, как старики. Зной, не слишком ослабевавший за ночь, с течением времени только усиливался, и к часу шестому стало жарче, чем днем ранее.

Жандармы падали, словно мухи, в колоннах по обе стороны от нас — не от вражеских стрел, а от перегрева. Несколько рыцарей, потеряв сознание, свалились с коней. Их привязали к седлам, и они продолжали ехать, качаясь, словно трупы. Я сам страдал от страшной головной боли, причиной которой было не похмелье, и чувствовал себя так, будто меня заживо поджаривали в панцире. Ричарду тоже приходилось нелегко: загорелое лицо покрылось потом, а говорил он, только когда к нему обращались, но при этом полностью владел положением. Решив, что от теплового удара пострадали слишком многие, государь распорядился устроить привал. Самых тяжелых доставили на берег, а оттуда лодками переправили на корабли.

После этого король приказывал останавливаться через каждые четверть мили. Всего неделей раньше, в Акре, это решение показалось бы смешным, но теперь встретило всеобщее одобрение. Мы, рыцари, радовались не меньше жандармов. Стараясь сберечь силы коней, во время привалов мы спешивались. По просьбе Абу я разрешил ему ехать на муле рядом со мной — он не хотел путешествовать с обозом, опасаясь не только нападений своих соотечественников, но и возниц, видевших в нем представителя проклятого, злого племени. Воспользовавшись передышкой, он поделился своим мнением о простых пехотинцах.

— Господин, мне доводилось видеть солдат с десятком стрел, засевших в гамбезонах. — Последнее слово Абу выговорил с трудом, и я улыбнулся. Обычно он повторял его пару раз, пока не удовлетворялся произношением. — И все-таки они шли, не покидая рядов. Я удивляюсь терпению этих людей. Они переносят страшнейшую усталость, не жалуясь и не требуя поблажек.

— У них нет иного выбора, только идти дальше, — сухо заметил я. — Если солдат остановится надолго, его прикончит сарацинская стрела. А не она, так измождение и жажда.

Парень сверкнул белыми зубами:

— Вы правы, господин. Но все же они такие решительные.

— Они стойкие. А еще их поддерживает вера в короля, — с гордостью ответил я. Не я один поглядывал в сторону Ричарда, когда падал духом от нестерпимой жары.

— Малик-Рик — истинный предводитель. — В голосе Абу звучало неприкрытое восхищение. — Но он слишком склонен к риску. Ваш рейд в Мерла легко мог обернуться бедой.

Я искал в словах или в тоне Абу злорадство, но не нашел. Не такой он человек, подумалось мне.

— Мог, — согласился я. — Но не в обычае короля избегать риска.

— Разве вы не беспокоитесь за него?

Я беспомощно развел руками:

— Беспокоюсь, но я бессилен его остановить. Все, что я могу, — это поехать с ним и быть рядом, когда придет опасность.

Сказав это, я сам слегка смутился.

— Вы готовы отдать жизнь за Малик-Рика, господин?

— Не задумываясь. Как и подавляющее большинство солдат в войске.

Я слегка преувеличил. Исключение составляют коварные французы, подумал я, и, вероятно, большинство пуленов.

Абу ничего не ответил.

— Если бы ты был воином, то принял бы смерть за Саладина? — спросил я.

— Нет.

Он не колебался ни секунды.

— А его люди?

— Некоторые приняли бы, господин. Насчет его телохранителей и лучших из числа тяжелых кавалеристов я не сомневаюсь. Сколько-то мамлюков, наверное. Но не все. Войско султана состоит по большей части из ополчения, а не из тех, кто следует лично за ним. Это одно из немногих преимуществ вашего короля перед Салах ад-Дином.

— Немногих? — возмутился я. — Да у нас тысячи рыцарей и приученных к порядку пехотинцев. Мощный флот и осадные машины, способные сровнять с землей стены любого города. У Саладина ничего этого нет.

— Нет, господин. Но у него есть вот это. — Абу указал на солнце. — Еще есть мамлюки с их стремительными нападениями: налетели, выпустили несколько стрел и быстро отступили. Это досаждает и приносит успех, особенно если ваши рыцари необдуманно бросаются вперед и попадают в устроенную мамлюками ловушку. Далее, султан может лишить вас воды. Стоит ему узнать, что Малик-Рик намерен пойти вглубь страны от города, который по-вашему называется Аскалон, Салах ад-Дин прикажет отравить все колодцы по дороге на Иерусалим. Как вы пойдете дальше, пусть даже останется всего тридцать пять миль?

Мы смотрели друг на друга: я трясся от ярости, он был спокоен как скала.

Бить его не стоит, решил я. В конце концов, Абу сказал правду. Погода — наш смертельный враг, а каждая атака мамлюков смертельно опасна. Король выбрал прибрежный маршрут как меньшее из двух зол, и отрезок после Аскалона вполне мог оказаться непреодолимым.

— В таком случае Ричард сначала разобьет Саладина. Тогда путь на Иерусалим окажется открыт, — процедил я. — В этом нет сомнений.

— Конечно, господин.

На глаза Абу словно опустились занавесы, лицо его стало непроницаемым.

Я не стал давить на него — не видел смысла.

Однако разговор разбередил мне душу, и по мере того, как тянулся день, ко мне все чаще приходила мысль: чем скорее мы встретимся с Саладином в битве, тем лучше.

Но, как сказал король, сражение должно было произойти на наших условиях.

Несколько позже в тот день Ричард пошел на еще один рискованный, но рассчитанный шаг. Нападение сарацин, предпринятое большими силами, вынудило нас остановиться. Короткие выпады рыцарских отрядов оказались малодейственными. Король решил выдвинуть вперед всех пуленов — примерно четыреста человек. Нам, придворным рыцарям, было предписано оставаться в тылу и восстанавливать силы после скачки до Мерла и обратно.

Я упорно возражал, и не я один. Наши усилия не увенчались успехом. Пулены двинулись. Как только враг оказался достаточно близко, король устремился вперед на той скорости, какую только мог развить Фовель. Мамлюки рассыпались и побежали, как ожидалось. Смеясь, Ричард гнался за ними довольно долго, прежде чем оглянулся и обнаружил, к своему удивлению, что остался совсем один. Вероятно, из лени, а скорее, из опасения перед противником пулены натянули поводья какое-то время назад.

Не поведя и бровью, король продолжил гнать турок в одиночестве, проделав еще с полмили вглубь материка. Когда Ричард рассказывал мне об этом по возвращении, его раздирало желание посмеяться над таким нелепым случаем и гнев на малодушных пуленов.

Я же не на шутку перепугался.

— Сир, вас же могли взять в плен или убить.

— Да почти уже взяли, — отозвался он, скривив потрескавшиеся от солнца губы. — Если бы не проворство Фовеля, меня бы уже схватили и отвели в шатер Саладина.

— Прошу вас, сир, — взмолился я. — Вы не должны поступать так снова.

— Не должен, Руфус?

Глаза его сердито сверкнули.

Я понурил голову, но продолжил:

— Во мне говорят преданность и забота, сир. Если вас убьют, войско рассыплется. То же самое произойдет, если вас возьмут в плен.

Он досадливо фыркнул.

— Это стало бы непоправимым несчастьем, сир, — добавил я, помявшись.

— Иисус милосердный, неужели мне всегда будут портить жизнь добрыми советами?

Я потупил взгляд, опасаясь вспышки гнева, и ждал.

— Твои слова во многом справедливы, — произнес король спустя некоторое время. — Теперь ты доволен, Руфус?

Он шутил лишь отчасти.

— Сир, мне только нужно, чтобы вы были целы и свободны, больше ничего.

— Знаю. — Он отпустил мне крепкую затрещину, как старший брат. — Я благодарен тебе за это.

— Так вы не будете больше бросаться на врага в одиночку, сир? — отважился спросить я, чтобы окончательно успокоиться.

Король рассмеялся:

— Не буду.

Я с облегчением выдохнул. И как выяснилось миг спустя, поторопился.

— Больше пулены со мной не поскачут. Когда я в следующий раз пойду на турок, рядом со мной будут мои придворные рыцари. Что скажешь, Руфус?

— Куда вы, туда и я, сир.

Еще один подзатыльник и довольная улыбка.

Я улыбнулся в ответ, подумав, что иного ожидать не стоило. Попытка не пускать короля в битву, естественную для него среду, была обречена на провал. Проще было заставить расступиться воды Красного моря, как сделал некогда Моисей.

К исходу дня мы добрались до Крокодильей реки, названной так потому, что когда-то пресмыкающиеся якобы сожрали тут двух рыцарей. Я был слегка разочарован, когда не обнаружил там жутких чешуйчатых тварей, а вот простых солдат это не огорчило. Раздевшись до исподнего, они сотнями стали забегать в мутную теплую воду, издавая радостные крики.

Если бы каждый переход заканчивался так, подумал я, поход был бы не таким ужасным.

Другим приятным событием стало — Абу служил проводником — посещение Цезареи, древнего римского города на побережье, неподалеку от Крокодильей реки. Никогда прежде мне не доводилось видеть акведук, цирк, в котором века назад проводились скачки, и бассейн под открытым небом на морском берегу, построенный для какого-то давно умершего царя. Пока Рис прохлаждался в тени старинного, но все еще целого хранилища поблизости от беговой дорожки, я, взяв с собой Абу, любовался живописными развалинами.

Я вернулся в таком восхищении и так расписывал увиденное, что на следующий день, тридцать первого августа, Ричард не стал наблюдать за разгрузкой кораблей и доставкой припасов, а отправился посмотреть на достопримечательности. Его они тоже впечатлили, особенно цирк. Несколько придворных рыцарей предложили устроить скачки, и король охотно дал разрешение. Воспоминание о том, как четверо товарищей, и среди них Торн, несутся галопом по длинной узкой дорожке, совершают резкий поворот в конце цирка, а затем устремляются к нам и продолжают гонку, стало одним из моих любимых, если говорить об Утремере.

Этому поспособствовало и то, что Торн пришел первым, благодаря чему я выиграл пятьдесят серебряных пенни у безутешного де Дрюна. Он поставил на де Бетюна — более разумный выбор, учитывая меньший вес наездника и легкость хода ронси. Беда случилась, когда скакун де Бетюна споткнулся на последнем круге, и его всадник окончательно уступил первенство Торну, победно вскинувшему кулак.

Суровая действительность вернулась первого сентября, с возобновлением похода. Войско снялось с лагеря задолго до восхода и поползло на юг. По мере того как тянулись часы и безжалостное солнце поднималось все выше, наступила жара, к которой я так и не привык. В насыщенном пылью воздухе стоял густой запах немытых тел, конского навоза и человеческих испражнений.

Начались нападения сарацин, предваряемые зловещим грохотом их инструментов; они продолжались в течение всего дня. Наши солдаты гибли во множестве: от стрел, жары и жажды. Потери среди лошадей, в которых старательно целились турки, были сокрушительными, особенно у монахов. Несмотря на то что мамлюки еще не отъехали далеко, измученные недостатком провизии люди набрасывались на конские туши и обдирали их, словно голодные волки.

Снова и снова великий магистр из замыкающего отряда просил разрешения ударить по сарацинам. Всякий раз король отказывал. Когда представлялась удачная возможность, что случалось редко, государь сам вел воинов на противника. Надо признать, что выигранные этими выпадами передышки оказывались короткими — слепни-сарацины налетали вновь.

За тот день мы покрыли всего три мили. Мозги мои плавились от жары, единственным желанием было оберечь короля. Поглощенный заботами о нем, а также о себе самом и Поммерсе, я провел этот и следующий дни словно в забытьи. Однако кое-что сохранилось в памяти. Например, то, как мы стояли лагерем в месте со зловещим названием Мертвая река. Помню, с каким восторгом я наблюдал за де Шовиньи, убившим в поединке здоровенного турецкого эмира. Копье у этого великана было вдвое длиннее обычного. Клянусь, когда он свалился с лошади, земля содрогнулась. Мы взревели, радуясь его гибели, сарацины же стенали и выкрикивали его имя: «Айяс Эстои!»

Третьего сентября, как помнится, упершись в непроходимый участок земли у моря, мы свернули вглубь материка в поисках дороги, идущей вдоль побережья. Опасаясь нападения, король велел нам ехать и идти в таком плотном строю, что даже дышать было трудно, не говоря уже о том, чтобы махать оружием. Даже бросив в наши ряды яблоком или сливой, невозможно было промахнуться. Несмотря на принятые меры, сарацины нападали, и нам приходилось несладко. Стремясь ослабить натиск, Ричард лично повел войска на врага и был ранен в бок дротиком. Я ухватил Фовеля за поводья и развернуть его голову, чтобы он и Поммерс отступили в безопасное место.

Слава Богу и всем его святым, все обошлось благополучно. Наконечник пронзил кольчугу и гамбезон, но рана под доспехом оказалась поверхностной.

— Больнее всего было, когда лекарь прижигал уксусом, — заметил король нарочито громко.

Ближайшие к нему жандармы, для которых и предназначались слова, загоготали.

— Кер де Лион! Львиное Сердце!

Клич, прокатившийся по колонне, перекрывал нестерпимый гомон звучавших без умолку турецких инструментов.

Ричард с улыбкой принял эту дань уважения.

— Вам следует прилечь и отдохнуть, сир, — буркнул лекарь, наложив повязку на туловище.

Король рассмеялся:

— Вот когда умру, тогда и отдохну.

Врач побледнел, что было весьма непросто при таком зное.

— Прошу, сир, даже мысли такой не допускайте!

— Шучу! — Ричард хохотнул. — Никуда я не собираюсь, разве что в Иерусалим!

— Иерусалим! — подхватили солдаты. — Иерусалим!

К счастью, недостаток провизии не затрагивал рыцарей двора, имевших доступ к королевским припасам. Зато обычным солдатам приходилось нелегко, а суровые времена порождают суровые средства. Для рыцарей стало привычным забивать готовых пасть лошадей и продавать туши пехотинцам. Де Дрюн уверял, что конина обладает отличным вкусом и еще больше выигрывает, если жарить ее на сале. Но я так и не соблазнился.

Тем вечером произошли беспорядки — самые бессовестные рыцари взвинтили цены на мясо. Оголодавшие и возмущенные солдаты стали угрожать продавцам, крали мясо и дрались между собой. Подобные события губительно воздействуют на дух войска, и, едва прослышав об этом, Ричард сразу перешел к действию. По войску огласили его приказ: всякий рыцарь, даром отдавший тушу павшего коня, получит нового, из королевского табуна.

Восстановив мир, государь принялся изучать письмо, доставленное мамлюком с белым жезлом глашатая. Это был ответ на письмо, направленное им ранее в тот же день Саладину. Ричард требовал встретиться и обсудить условия мира. То была не более чем уловка, чтобы остановить нападения врага, пока мы не минуем следующее препятствие — густой лес под Арсуром. Однако попробовать, как сказал король, стоило.

Облаченный в тунику с короткими рукавами, Ричард восседал на трехногом стуле снаружи своего шатра и потягивал гранатовый сок. Каким чудесным образом у него появился этот плод, я представления не имел. И только порадовался, когда Филип предложил мне немного. На вкус он казался слаще любого вина.

— Саладин согласен на встречу. Она состоится послезавтра. — Ричард указал на пергамент у его ног. — Султан пришлет своего брата, как я просил.

При упоминании о Сафадине, который нравился мне, я стал слушать внимательнее.

— О чем еще там говорится, сир?

— Только об этом. Саладин не из болтливых.

Ричард осушил кубок, и Филип поспешил наполнить его.

— Он действительно думает, что вы ищете мира, сир? — осведомился де Бетюн.

— Сомневаюсь, — сухо ответил Ричард. — Но он любопытен, да и задержка играет ему на руку.

Не хотелось думать о том, в чем именно состоит его выгода, — о подкреплениях. Абу не сомневался, что из Египта подтягиваются свежие войска.

— Можно мне поехать послом, сир?

— Вижу, как тебе этого хочется, Руфус. Поезжай. И своего юнца-сарацина захвати. Переводить мне будет Онфруа де Торон, но лишний человек, понимающий арабский, не помешает.

— Вы сами едете, сир? — спросил я, удивленный и обрадованный.

— После всех рассказов о Сафадине, выслушанных от тебя и прочих, я решил не упускать случая.

— Не забудьте о де Шовиньи и обо мне, сир, — сказал де Бетюн.

— Отлично! — воскликнул Ричард. — Значит, нас будет шестеро.

Последовал день заслуженного отдыха, четвертое сентября. Большинство воинов попросту валялись в тени и спали как убитые. Я не столько спал, сколько метался и ворочался, весь горячий и потный. Только бы не подхватить четырехдневную лихорадку, молил я в минуты просветления. Рис обеспокоился настолько, что привел Ральфа Безаса. Зашел разговор о кровопускании, но мне, по счастью, хватило ума отказаться от него.

— Это перегрев, — прохрипел я, озвучивая свою главную надежду. — Ничего более.

Безас поцокал языком, но Рис видел, что я в своем уме, и отправил лекаря прочь. Весь остаток дня Рис сидел рядом со мной, как мать с больным ребенком, утирая мне лоб и часто давая фруктовый сок, по несколько глотков. Счастлив сообщить, что к исходу дня я вполне оправился и даже проголодался в достаточной мере, чтобы съесть немного сыра и хлеба.

Король, с головой погруженный в приготовления к походу, ничего об этом не знал. Радуясь, что все прошло само, я ни словом не обмолвился государю, когда он собрал нас за ужином. Много говорили о Саладине и Сафадине, и Ричард переменил мнение, высказанное им накануне. Вода Соленой реки, на берегу которой мы остановились, почти не годилась для питья. Запасы продовольствия истощались. Здесь было не самое подходящее место для обсуждения условий мира, даже если бы мы желали заключить его, а об отступлении и речи не шло. Нам следует продолжить путь, заявил Ричард, и, стало быть, переговоры теряют смысл.

Я предложил отменить встречу с Сафадином, но Ричард c довольным видом покачал головой.

— На худой конец хотя бы развлечемся, — заявил он.

Для предприятия, заранее обреченного на провал, встреча утром пятого сентября началась слишком хорошо. Сперва последовал обмен любезностями между Ричардом и братом Саладина, происходивший через Онфруа де Торона и толмача при Сафадине. Вопреки языковой преграде и намерению Ричарда твердо стоять на своем, оба явно нравились друг другу. Ричард поднес Сафадину великолепный меч и обмолвился о готовности произвести одного из сыновей султана в рыцари, когда представится возможность. Сафадин отдарился кривым клинком, какие были в ходу у турок, с позолоченной рукоятью и в ножнах, усыпанных драгоценными камнями. Он намекнул, что не прочь был бы поехать вместе на соколиную охоту, как только погода станет прохладнее.

Покончив с обменом любезностями и подарками, Ричард приступил к делу.

— Я пришел искать мира, — сказал он, по виду — совершенно искренне.

Онфруа де Торон перевел, толмач Сафадина тоже. Сообщенный через переводчика ответ Сафадина был предельно вежливым:

— Если ты стремишься к миру и хочешь, чтобы я стал твоим посредником в переговорах с султаном, тебе следует изложить свои условия.

Ричард сразу взял быка за рога:

— Основа мирного договора должна быть такой: вы отдаете все наши земли и возвращаетесь в свою страну.

Толмач едва успел перевести эти слова, а Сафадин уже разразился громким презрительным смехом. Ответ его был коротким:

— Это все?

Онфруа перевел.

— Все, — сказал Ричард, как будто всего лишь просил обеспечить ему беспрепятственный отход к Акре.

Когда слова короля перевели, Сафадин пренебрежительно взмахнул рукой.

— Эти условия неприемлемы, — сообщил он через де Торона.

— Разве ты не должен посоветоваться с братом, прежде чем давать столь решительный ответ?

— Мне известно его мнение. Он никогда не согласится на такое.

Двое мужчин смотрели друг на друга, от взаимного расположения не осталось и следа.

— Ты уверен, что Салах ад-Дин… — Ричард старательно выговорил имя, — отклонит мое предложение?

Онфруа выслушал ответ Сафадина.

— Он в жизни не был ни в чем убежден тверже, сир, — сказал он.

— В таком случае нам почти не о чем говорить, — заявил Ричард.

Когда толмач перевел эти слова короля, в глазах Сафадина блеснуло ехидство.

— Я бы сказал, совсем не о чем, — последовал его ответ. — Лучше вам вернуться к своему войску, пока вы не отстали от него.

Ричард хмыкнул:

— Так ты знал, что мои солдаты снялись с лагеря уже несколько часов назад?

— Конечно. И это указывает на отсутствие у тебя искреннего стремления к миру.

— Могу сказать то же самое о твоем брате. Ручаюсь, в его планы входило лишь задержать нас до тех пор, пока к нему не подойдут долгожданные подкрепления.

Выслушав перевод, Сафадин отвесил короткий насмешливый поклон.

Губы Ричарда растянулись, обнажив зубы. Но это не была улыбка. В воздухе, и без того душном, сгустилось напряжение, которое не рассеялось до тех пор, пока мы не скрылись с глаз Сафадина.

— Нам предстоит битва, и скоро, — объявил Ричард с горящим от возбуждения взглядом.

Глава 25

К вечеру мы добрались до южных окраин Арсурского леса. Чтобы пройти сквозь него, нам потребовался целый день — адский переход, потребовавший отдачи всех сил от каждого. Тем утром пронесся слух — никто не знал, откуда он взялся, — что, когда мы углубимся в лес, сарацины подожгут сухие деревья. Неудивительно, что молва разлетелась по лагерю со скоростью того самого пожара, который должен был поглотить всех нас. Угроза казалась такой значительной, что даже Ричард смутился: когда он услышал о ней, на его лице проступило сомнение — такое мне доводилось наблюдать редко. Последовало короткое совещание с начальниками отрядов.

В итоге решили идти дальше. Как выразился Ричард, мы очутились между молотом и наковальней, и особого выбора у нас нет, надо продолжать. Слух может оказаться пустым. Положимся на Бога и двинемся к реке Роштай, или, как называл это место Абу, к Нахр Аль-Фалику — Расщепленной Скале.

Признаков врага почти не наблюдалось, поэтому все с облегчением выдохнули. После чуть ли не постоянных жалящих атак накануне это избавление, конечно, приписывалось божественному вмешательству. Я даже устал от клича «Sanctum Sepulchrum adjuva!», оглашавшего наши ряды с однообразным постоянством, но, когда мы выбрались из леса навстречу яркому солнцу, вознес благодарственную молитву. Иметь дело с колючками и густыми зарослями было проще, чем с тучами турецких стрел, и к тому же не так опасно для жизни.

Мы встали на берегу реки, довольные тем, что левый край лагеря защищает большое и непроходимое болото. Следующий день, шестое сентября, был посвящен отдыху. После полудня разведчики сообщили, что приближаются крупные силы врага. Сквозь густые тучи, застилавшие равнину за болотом, мы видели подходившие отряды конницы и колонны пехоты. Дальше они не двинулись и принялись разбивать стан. Новость о появлении врага быстро распространилась среди наших солдат, и к томящему зною добавилось гнетущее напряжение.

Вечером пришла весть, что противник взял в плен двух наших разведчиков из числа пуленов. Вняв просьбам Ги о вмешательстве — один из захваченных был его близким другом, — Ричард отправил в турецкий лагерь глашатая с предложением устроить размен пленными. Обратно он привез страшную новость. Когда тех двоих доставили к султану, он не стал даже допрашивать их. Обоих обезглавили на месте. Герольду показали тела, брошенные на съедение стервятникам.

Король созвал совет и начал с рассказа о судьбе двух несчастных. Как и ожидалось, все пришли в ярость. Ричард расчетливо выждал, когда шум уляжется, а потом заявил, что всем сердцем разделяет чувства собравшихся.

— Но не безрассудный гнев поможет нам разбить завтра проклятое племя, если дойдет до боя, мессиры, — продолжил он. — Нам следует быть предельно трезвыми и сосредоточенными. Уклонитесь от этого хоть чуть-чуть — и несчастья не миновать.

Ричард расхаживал среди нас, всем своим видом излучая могучую, грозную силу.

— В битву нужно вступать только при благоприятных обстоятельствах, — сказал он. — В противном случае мы просто идем в Арсур.

Объявшая лагерь тишина нарушалась гулом москитов, вечно жаждущих нашей крови. Был слышен призыв к молитве во вражеском лагере — настолько близко размещался он от нашего. «Хаййа ‘аля с-салях! Аллаху акбар! Ля иляха илля Ллах!» — «Спешите на молитву! Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха!» Несмотря на жару, от этого гипнотического призыва у меня мурашки пробегали по коже. Ища утешение в кубке с разбавленным вином, я наблюдал за собравшимися. Присутствовали все важные особы. Великие магистры военных орденов и их маршалы. Ги де Лузиньян, его братья и их вассалы-пулены. Герцог Гуго Бургундский, молодой Генрих Блуаский, доблестный Вильгельм де Барр, епископ Бове, неизменно цветущий, и его набыченный приятель Дрого де Мерло. Прочие знатные французы, около дюжины. Бароны и прелаты из всех владений Ричарда: Англии, Нормандии, Мэна, Анжу, Бретани и Аквитании. Мы, рыцари двора.

— Выступаем на рассвете, — сказал Ричард. — Шесть миль до Арсура, а затем еще одиннадцать до Яппы. В отсутствие помех первого из городов мы достигнем к полудню. Вот только будет чудом, если это случится. Та равнина, — он показал за реку, — лежит слева по дороге на Арсур и прекрасно подходит для всадников. К югу от нас — гряда прибрежных утесов, из-за которых мы отклонимся от берега и можем подвергнуться нападению с двух сторон. Саладин такой возможности не упустит. С самого утра приготовьтесь к сильным атакам. Сдается мне, по сравнению с ними все предыдущие покажутся бледной тенью.

Хмурые лица. Сдвинутые брови. На многих лицах я читал скрытый страх, но решимость большинства, похоже, не поколебалась.

— Каковы ваши замыслы, сир? — спросил Генрих Блуаский, принадлежавший к числу тех, кто сильнее всего рвался в бой.

— Обоз пойдет справа от войска и будет прикрыт морем с другого бока. Остальные силы разделяются на пять полков, каждый с конными и пешими, причем пехота будет располагаться ближе к противнику. Впереди идут тамплиеры. Следом за ними — бретонцы и анжуйцы. Третий полк образуют король Ги со своими пуленами, а также пуатусцы. Вокруг штандарта четвертого сплотятся англичане и нормандцы, а пятый, замыкающий, составят госпитальеры. Их будет прикрывать сильный отряд арбалетчиков, поскольку именно по хвосту колонны враг может нанести самый сильный удар.

Король повернулся к Генриху Блуаскому:

— Племянник, ты примешь начало над левым крылом, пехотинцами, что ближе всех к сарацинам. — Польщенный Генрих улыбнулся, и Ричард продолжил: — Герцог Гуго Бургундский и я возьмем по отряду рыцарей и будем перемещаться вдоль рядов, оказывая помощь там, где необходимо.

Государь заговорил по-начальственному, не допуская возражений:

— Как я уже говорил, плотный строй — важнейшее требование. Я хочу, чтобы ваши кони шли нос к хвосту, а всадники держались стремя в стремя.

— Легкая добыча для сарацинских стрел, — произнес кто-то по-французски, но недостаточно громко, чтобы Ричард расслышал.

— Как бы вас ни подстрекали, какими бы жестокими ни были потери, нужны порядок и подчинение, — с нажимом сказал король. — Вероятно, будут одна-две возможности провести успешную контратаку. Я один решаю, когда ее начинать, и никто больше. Сигнал подадут двойные рога в передней, средней и замыкающей частях колонны. Пока не услышите его, оставайтесь на местах, ясно?

— Как быть с дестрие, сир? — спросил Гарнье Наблусский. — Потеряем слишком многих от стрел сарацин и останемся безлошадными.

— Я принял решение, великий магистр, — отрезал Ричард. — Держите строй, пока не услышите трубы.

— Хорошо, сир.

Тот покорно согласился, но счастливым не выглядел.

И его люди тоже, подумалось мне. Я знал по именам двоих: Уильяма Борреля и Балдуина Кэрью. Но тут де Бетюн зашептал что-то мне на ухо и отвлек мое внимание от них.

Благословившись у епископов, Ричард пожелал нам доброй ночи и, под взволнованный гомон, посоветовал всем по возможности отдохнуть.

Я много часов пролежал в душной палатке без сна, с открытыми глазами, глядя в темноту. Уверен, таких, как я, было много.

Я очнулся весь в поту и пожалел, что не лег рядом с палаткой, под открытым небом. Но потом вспомнил ту ночь, когда я попробовал это и едва не был сожран москитами, а потом испытывал жуткий зуд, будучи в доспехах, — и передумал. В палатке еще стояла темнота, отсвета огней сквозь ткань не было видно. Рис, обычно просыпавшийся первым, похрапывал. Я снова улегся и попытался уснуть.

Напрасная надежда. В уме уже возникали картины грядущего дня, и сердце забилось чаще. Перебравшись через Риса, я расшнуровал полог и вылез наружу. Воздух был свежим и, о Господь распятый, таким прохладным! Я наслаждался его прикосновением к обнаженной коже и мечтал, чтобы это продолжалось весь день. При такой температуре я готов был драться с сарацинами хоть вечность.

Звезды над головой меркли. На востоке пробивалась полоска света — до зари оставалось, наверное, около часа. Хорошее время для подъема, решил я и направился между палатками к ближайшей отхожей канаве. Вонь ударила в ноздри шагов за пятьдесят. Уже виднелись сидевшие на корточках люди, и, судя по жутким звукам, с животом у них не все обстояло благополучно. Радуясь, что мне требуется лишь опустошить мочевой пузырь, я нашел тихое местечко и приступил к делу.

Когда я вернулся, Рис ворочался.

— Выспался? — спросил я.

— Ага. — Он недоуменно воззрился на меня. — А почему нет?

— Немногие в ночь перед боем спят сном младенца, — ответил я несколько раздраженно.

— Вы, как понимаю, не из их числа? — заметил валлиец.

Вместо отповеди я предложил:

— Давай-ка сходим к реке, прежде чем к ней устремится все войско.

Мы не только наполнили мехи и напились вволю, но также наскоро окунулись — истинное наслаждение перед жарким днем. Освежившись, мы направились к палатке, обсыхая на воздухе. Рис, хороший едок, умял за завтраком немало хлеба с сыром и вяленой кониной. Я поел немного, и то лишь потому, что следовало подкрепиться перед боем.

Я начал одеваться и снаряжаться, Рис помогал, когда было нужно. Мы не разговаривали. Он с де Дрюном отправлялся в замыкающий отряд, одно из самых уязвимых мест войска, и совсем казался не встревоженным, тогда как я не знал, увидимся ли мы снова. У человека темного такое поведение объяснялось бы недостатком разумения, неспособностью осознать опасность, но Рис обладал острым умом.

В итоге я не выдержал:

— Ты не переживаешь?

— Насчет сегодняшнего?

Я от души пихнул его:

— Нет, насчет плохого урожая в Стригуиле!

Широкая ухмылка.

— Со мной все будет хорошо.

— Как ты можешь знать?

— Смерть должна была забрать меня раньше — под Акрой, когда я устроил состязание с сарацинским стрелком по имени Грайр.

— Человека необязательно поджидает какой-то один конец, — возразил я, думая о том, сколько раз за минувшие годы я должен был умереть.

Он выпятил подбородок, как делал всегда, когда думал.

— Если уж Грайр меня не убил, никакому вонючему турку это не по зубам.

Я не верил, что свидание со смертью в Акре как-то увеличивало вероятность выживания для Риса, но если он в это верил, ради бога.

— А вы? — спросил он.

— Мне страшно, — признался я. — Но тут ничего нового.

— И тем не менее вы будете сражаться.

— Разумеется. Как лев.

— Я тоже.

— Мне это известно.

Он затянул пояс, поправил кинжал и колчан с арбалетными стрелами.

— У вас свой путь, у меня свой. Пойду оседлаю для вас Поммерса, а потом растолкаю лежебоку де Дрюна. Он еще дрыхнет, или я плохо его знаю.

— Я позабочусь о Поммерсе. Иди будить де Дрюна.

Мы могли не встретиться до конца боя. И вообще больше никогда, нашептывал лукавый. Вполне вероятно, что по меньшей мере один из нас к концу дня остался бы лежать, пронзенный стрелой, на горячем песке. Мне стало больно, что я, быть может, не увижу снова Кайрлинн или Джоанну. Мысль о возможной гибели Риса тоже угнетала.

Я протянул руку:

— До скорого.

Рис протянул свою, и мы обменялись крепким рукопожатием.

— До скорого, — сказал он. — И да хранит вас Бог.

— И тебя.

Я пошел прочь, не желая, чтобы он видел чувства, отразившиеся на моем лице.

Мой путь к шатру Ричарда лежал через палатки французов. Дородный епископ Бове благословлял собравшихся рыцарей. Я слышал его призывы обрушить гнев Господень на проклятые злые орды, косить обрезанных, как серпом срезают колосья. Турок, бедуинов, персов и подлых черномазых из дебрей Судана — всех надлежит убивать.

— Пусть ни один враг не уйдет живым от вашего копья или меча!

Жирный боров, распалившись, брызгал слюной.

Меня подмывало задержаться и предложить ему лично вступить в бой — я бы отдал кошель серебряных пенни, лишь бы увидеть, как его румяное лицо побледнеет при одной мысли об этом, — но потом передумал и пошел дальше.

Король пребывал в прекрасном настроении. Облачившись в кольчугу и сюрко, он лично проверял седло Фовеля, а Филип стоял рядом с несчастным видом и смотрел. Как выяснилось, моего друга огорчило не то, что Ричард сам занялся конем, а то, что ему не разрешили идти в бой вместе с рыцарями двора.

— Как будто я ни разу не был в сражении, — с обидой сказал он мне. — Я ведь показал себя при Акре!

— Неизвестно, состоится ли большая битва, — заметил я.

Он с укором посмотрел на меня.

— Может, и так, но очень похоже, что состоится.

Бессмысленно было спорить, не имея веских доводов, поэтому я промолчал.

Филип еще некоторое время жаловался, потом наконец принялся просить, даже умолять, чтобы я замолвил за него словечко перед государем.

Я колебался, разрываясь между преданностью другу и нежеланием отвлекать короля от важных дел. В итоге, приняв в расчет, что Филип никогда ни о чем не просил, я пообещал ему сделать, что смогу.

Друг лихорадочно затряс мою руку с благодарностью.

Я решил воспользоваться случаем и, оставив Поммерса на попечении Филипа, подошел к Фовелю. Ричард закончил проверять каждый узелок и ремешок, поглаживал коня по голове, говорил что-то ему на ухо.

— Пусть он не подведет вас сегодня, сир, — сказал я.

Король улыбнулся:

— Готов к битве, если до нее дойдет?

— Готов, сир.

— К этому шло давно, и хотя я сам предпочел бы выбрать место, избегать столкновения не стану. Разобьем Саладина на равнине, и Иерусалим падет.

— Даст Бог, так и будет, сир.

Ласково потрепав Фовеля, король обвел взглядом собравшихся рыцарей. Многие сидели в седлах или взбирались на коней. Ричард велел готовиться к скорому выступлению. Откладывать разговор было нельзя.

— Сир, у меня просьба.

— Хочешь скакать по правую руку от меня? Это уже решено.

Я благодарно склонил голову:

— Почту за честь, сир. Но я о другом.

— О чем же? Выкладывай, время не терпит.

— Речь о Филипе, сир. Ему отчаянно хочется идти в бой вместе с рыцарями.

Ричард нахмурился:

— Он и на тебя насел? Я уже отказал ему.

— Парень — хороший рубака, сир, и с копьем управится. И уже достаточно взрослый, чтобы стать рыцарем.

— Божьи ноги, не видать мне покоя от его постной рожи и твоего нытья. Ну хорошо. Пусть идет с нами, но передай, чтобы держался подальше от первых рядов. Никаких подвигов.

— Сир.

Широко улыбаясь, я отправился с этой вестью к Филипу. Тот наблюдал за мной со стороны, делая вид, что в последний раз наводит лоск на королевский шлем.

Друг стиснул меня в объятиях:

— Руфус, не знаю, как благодарить тебя!

— Отблагодаришь, если останешься в живых, — буркнул я, надеясь, что не совершил ошибки.

Вскоре мы выступили, следуя за клубами пыли, поднятыми тамплиерами, бретонцами и анжуйцами. Утро выдалось чудесное: на небе — ни облачка, солнце едва выглядывало из-за гор на востоке. Уже было чертовски жарко. Биться с сарацинами весь день означало совершить подвиг, достойный Геркулеса. Я хотел находиться при короле, но тот беседовал сначала с одним гонцом, затем с другим — из числа тех, что прибывали с запросами от начальников отрядов. Я незаметно для всех придержал коня и поравнялся с Филипом, державшимся в последних рядах.

Мы приятно провели время, толкуя о славных деньках, когда Ричард был еще герцогом Аквитанским. Вспоминали о юных особах, за которыми ухаживали, и о ночных попойках. Филип говорил о Жюветте, своей зазнобе, а также об Алиеноре и Беатрисе, которых в разное время любил я. Я же мог думать только о Джоанне. В конце концов, не в силах сдерживаться, я посвятил друга в свою тайну.

— Только ни слова ни одной живой душе, слышишь? — Я погрозил пальцем. — Если проболтаешься, твоя жизнь и ломаного гроша стоить не будет.

— Клянусь, — воскликнул он, улыбаясь во весь рот. — Сама королева Джоанна, не кто-нибудь! Я думал, что хорошо тебя знаю, Руфус, но, как говорится, в тихом омуте…

— Я люблю ее, — сказал я, и сдерживаемые со времен Акры чувства выплеснулись наружу. — И она меня любит. Я все бы отдал, чтобы она стала моей женой, но… — Тут голос изменил мне.

Объяснений не требовалось. Джоанне как невесте не было цены. Я занимал высокое положение среди придворных рыцарей, но не мог предложить надежный союз с другим королевским домом. А именно к этому будет стремиться Ричард, подыскивая ей нового мужа.

— Мне жаль, Руфус, — сказал посерьезневший Филип.

— И мне тоже.

Я снова заговорил о нем самом, спросив, почему он не предпринимал попыток поухаживать за придворными дамами Джоанны или Беренгарии.

Он рассмеялся и ответил, что очень даже предпринимал.

— Не будь ты так рассеян — теперь-то мне известно почему, — то наверняка нашел бы время, чтобы выслушать рассказ о моем… — он замялся, — о моем частичном успехе.

— Вот пройдоха! — воскликнул я, развеселившись. — И как ее зовут?

Время бежало быстрее за приятной болтовней. Даже зной сделался не таким заметным. Король вел нас ровным шагом, немного быстрее обычной походной скорости, между колоннами жандармов и рыцарей, мимо второго полка к первому, состоявшему из тамплиеров. Я смотрел, как он держит совет с великим магистром Робером де Саблем. Оба указывали на разные места слева от нас, явно строя предположения насчет того, откуда враг может нанести удар.

Закончив совещаться с магистром, король велел нам сойти с коней. Тени почти не было, и для наших скакунов был важен даже кратковременный отдых. Затем государь повел нас под прямым углом через ряды ехавших верхом рыцарей на противоположный бок колонны, обращенный к побережью. Здесь ощущался едва заметный ветерок, воистину благодатный, но никаких признаков врага не наблюдалось.

Так прошла первая половина утра. Мы разъезжали вдоль всего войска, время от времени делая короткие передышки. Люди самоуверенные или недалекие могли бы утратить бдительность, но только не мы. Мы знали, что Саладин нападет.

Прошло примерно три часа с нашего выхода из лагеря, — по моим прикидкам, должен был наступить час третий, когда я впервые услышал знакомый зловещий гомон неприятельских инструментов. Звучали трубы, рога, флейты, тамбурины, трещотки и цимбалы, и все это разноголосое неблагозвучие больно било по ушам. Вместе с ним доносились жуткие вопли, лай и вой. Если в этих звуках и присутствовала последовательность, посетовал я Филипу, то сочинитель явно был безумцем.

Напутствовав друга, чтобы тот сражался доблестно, я пожал ему руку и пообещал: когда все кончится, мы разопьем вечером по кубку вина и поделимся пережитым. Он решительно улыбнулся и кивнул в знак согласия. Я вернулся к королю.

— А, Руфус! Неверные идут, — воскликнул он. — Ну и шум от них! Я бы сказал, что даже гром небесный грохочет не так сильно.

Я указал на пылевые облака у нас за спиной — только по ним мы могли судить о перемещениях неприятеля.

— Сарацины нацеливаются на наш замыкающий отряд, в точности как вы предполагали, сир.

— Верно. Скоро госпитальерам предстоит испытание на стойкость.

Мы держались на одной линии с третьим полком, возглавляемым Ги де Лузиньяном, и многие оборачивались, глядя на кипящую битву. Мне хотелось поскакать туда и вступить в бой, но тут возникла новая угроза. Слева от нас, на равнине, появились сомкнутые ряды турок — тысячи и тысячи. Флаги и вымпелы реяли на копьях, земля дрожала под копытами коней.

Я хлебнул воды и нахлобучил шлем. Ричард и прочие сделали то же самое. Начинается, подумал я. Это будет решительная битва против Саладина, и победитель получит все.

Турки приближались. Вся эта толпа тоже выла и орала, а также имела собственных певцов и музыкантов.

Начальники жандармов отдали приказы, сотни арбалетов были изготовлены к стрельбе. Мы замедлили ход, но, по распоряжению короля, останавливаться не стали.

Первые стрелы прочертили дугу в небе — черные линии, от которых у меня мурашки побежали по коже. Я погладил Поммерса по шее, сказал, что он хороший мальчик и ни одна из вражеских стрел его не коснется. Конечно, я бессовестно врал. Мы находились между пехотинцами и рыцарями Ги де Лузиньяна, как раз в пределах досягаемости.

На жандармов посыпались стрелы. Мгновение спустя они уже утыкали гамбезоны, торчали из щитов, росли из земли, подобно неким пернатым растениям, созданиям дьявола. Послышались возгласы, довольно многочисленные, но, к моему облегчению, то были по преимуществу угрозы, обращенные к туркам, а не стоны боли.

Наши противники, мамлюки, подходили все ближе, улюлюкая и завывая, как демоны. Господи Иисусе, какие умелые наездники, думал я. И кони превосходно выучены. Чтобы пускать стрелы, сидя в седле, требуются обе руки, а для этого надо бросить поводья, скача при этом к врагу в плотном строю.

Стрелы теперь сыпались залп за залпом, пока не наполнили воздух гудением, похожим на рой разозленных шершней, и не заслонили солнце. Жандармы вскрикивали, лошади падали, молотя копытами.

— Первая шеренга, бей! — донесся до меня приказ. Мгновением спустя послышался негромкий хор щелчков, издаваемых спусковыми рычагами арбалетов.

В добрый путь, напутствовал я стрелы и с радостью отметил, как дюжины коней повалились, опрокинув вместе с собой седоков. Множество мамлюков были выбиты из седел — с такой силой ударили арбалетные заряды, забравшие их безбожные жизни. Передовая шеренга турок исчезла, словно ее смахнул незримый могучий кулак.

Горячий воздух врывался сквозь щель моего шлема. Я повернулся, чтобы посмотреть направо. Стрела вонзилась в потрескавшуюся землю и еще дрожала. Она разминулась со мной и с Поммерсом буквально на пару пальцев.

— Вторая шеренга, бей!

Щелк-щелк-щелк. Еще сотни стрел взметнулись в воздух. Снова смертоносный серп проредил турок. В их строю зияли большие дыры. Пустые седла, сбитые с ног лошади. Противнику этого показалось довольно. По-прежнему завывая и лая, как дикие псы, с остервенело наяривавшими в тылу музыкантами, мамлюки развернулись и во весь опор понеслись прочь.

Жандармы приветствовали их отход нестройным криком, а один солдат заорал: «Sanctum Sepulchrum adjuva!» На этот раз даже я подхватил клич.

Десятка два жандармов получили ранения, четверо были убиты, а придворные рыцари лишились восьми коней. Потери были не пугающими, но подрывали дух. К тому же едва мы успели подобрать раненых и тела убитых, как сарацины нагрянули снова. Ричард предупредил, что теперь, если представится возможность, мы нанесем ответный удар.

Возможности не представилось, так как мамлюков поддержали пехотинцы. Проворные быстроногие воины, черные как сажа, они были вооружены луками и самострелами. Совместный натиск пехоты и конницы оказался таким решительным, что дошло до рукопашной. Не успевая заряжать и стрелять достаточно быстро, притом что противник подходил все ближе, наши жандармы во множестве оставляли строй и бегом устремлялись за своими щитами и пиками. Завязался яростный бой, и каждые несколько минут перевес склонялся то на одну, то на другую сторону.

В случае наступления мы, рыцари, могли потоптать свою же пехоту. Ричард, видя неопределенность исхода боя, отвел нас чуть вправо. Он высмотрел разрыв в сарацинских рядах. Прозвучал приказ, и жандармы раздались, давая нам проехать. Едва мы оказались с внешней стороны строя, как король развернул нас в узкую линию и немедленно повел в атаку. Опустив копья, мы галопом устремились в замеченную государем брешь. Немногие турки, преграждавшие нам путь, в испуге побежали. Мы втоптали их в землю. Справа и слева от нас находились теперь сотни вражеских пехотинцев, все до единого чернокожие, которые теснили жандармов. В нашу сторону поворачивались головы, открывались в тревожном крике рты, но ничего не происходило. До поры.

Вклинившись на сотню шагов, Ричард придержал наш разбег, повернул рыцарей влево, перестроил и с расстояния шагов в тридцать повел в атаку на край вражеского строя. Мы продавили его, как нога, ломающая тонкий лед на луже. На каждом нашем копье извивалось по чернокожему. Обученные дестрие остервенело молотили врага копытами. Взлетали мечи, чтобы мигом опуститься, подобно серпу, срезающему руки и головы. Как-то раз, занятый одним противником и не в силах дотянуться клинком до другого, я просто пнул его в лицо. Удар сапога, утяжеленный весом кольчужных штанов, выбил сарацину все зубы и заставил его отлететь в сторону.

Мы продолжали давить, а противники выли, разбегались, истекали кровью и умирали. Я рубил направо и налево, пока правая рука не покрылась до локтя кровью и сукровицей, а мышцы не взмолились об отдыхе. И тут я с удивлением обнаружил, что впереди никого нет. Поммерс невольно сбавил шаг. Кровавая пелена спала с моих глаз, разум постепенно вернулся, и я осознал, что мы насквозь прошли строй чернокожих. Где-то в стороне кипел бой, но уже с другим отрядом турок, напавшим на наших жандармов в другой части колонны.

— Ко мне! — взывал Ричард. — Ко мне!

Мы собрались вокруг него. Я различил герб де Бетюна, потом де Шовиньи и обрадовался. Торн тоже был здесь. Нас стало меньше после броска, но потери оказались легкими, учитывая, что мы изрубили в кашу из костей и мяса целый отряд вражеской пехоты. Пройденный нами путь был щедро усыпан телами, по большей части неподвижными, хотя некоторые еще шевелились. Стоны боли и нечленораздельные возгласы на варварском негритянском наречии оглашали воздух, горячий как в печи и неподвижный.

— Скачем обратно к войску, — громко приказал Ричард.

Некоторые рыцари глядели на ближайших противников — видимо, думали, что нам достаточно ударить по ним и тогда мы повторим разгром, — но спорить с королем не осмелился никто.

Мы отошли в правильном порядке. Обожженные солнцем, обливавшиеся потом жандармы бурно приветствовали нас. Согласно повелению Ричарда, мы отсалютовали им мечами, отдавая должное их храбрости и стойкости во время отражения яростного и мощного натиска.

Мы все еще снимали шлемы и жадно пили из фляг, когда галопом примчался госпитальер с посланием от Гарнье Наблусского к королю. Замыкающий отряд подвергся сильной и продолжительной атаке проклятого племени. Великий магистр просил разрешения ввести в бой своих рыцарей и ослабить давление на подвергшиеся удару войска.

Я со страхом думал о Рисе и де Дрюне, оказавшихся в самом сердце бури, и надеялся, что им удастся благополучно ее пережить. Но помочь я ничем не мог и прекрасно знал, каким будет ответ короля.

— Передай великому магистру: пусть хранит терпение. Его людям следует дальше идти плотным строем вперед. — Король к тому времени тоже снял шлем. Раскрасневшийся, с прилипшими к голове потными волосами, он все равно излучал силу и властность. — Атаки не будет, пока я не отдам приказа.

Госпитальер приуныл, но возражать королю не дерзнул. Он склонил голову, бросил короткое «Да, сир», развернул коня и поскакал в хвост колонны.

Жандармы подверглись очередному натиску мамлюков, свирепых чернокожих видно не было. Это несколько успокаивало. Град обрушившихся на нас стрел был мощным, но терпимым. Снова согласованные залпы из арбалетов нанесли противнику серьезный ущерб, заставив отойти. На этот раз мы не гнались за мамлюками — нельзя было часто подвергать испытаниям наших скакунов в таких невыносимых условиях. Турки растворились в знойной пелене, окутавшей равнину.

От Гарнье Наблусского прибыл еще один госпитальер с просьбой разрешить ему ударить по сарацинам, и снова король запретил. Еще не время, сказал он мне.

Пришла весть о схватке со стороны моря, где-то в середине колонны. Мамлюки, видимо занявшие позиции еще до рассвета, выскочили из-под прикрытия деревьев и яростно обрушились на жандармов. Герцог Гуго и его отряд уже выдвигались, чтобы оказать им помощь. Мы разъезжали вдоль строя, готовые дать отпор врагу в любом месте.

Не наступил еще час шестой, то есть полдень, а я уже осушил один мех с водой. Ничуть не утолив жажды, я едва сдерживался, чтобы не откупорить второй. Но, сделав над собой усилие, не стал. До темноты оставалось немало часов, и, скорее всего, битве суждено было продолжаться. Вместо этого я развернул кожаную поилку и налил воды Поммерсу и Фовелю. Они тоже страдали от жары и выпили бы гораздо больше, чем я мог предложить. Кони ржали и трясли головами над пустой поилкой, прося еще. Сокрушаясь в душе, я пообещал щедро напоить обоих позже, и, надеюсь, они меня поняли.

Солнце поднималось все выше. Лучи его обрушивались на нас с неудержимой силой. Люди валились с ног от теплового удара, от переутомления, от ран. Тем, у кого лошади были послабее, приходилось слезать с седла, пока кони не упали под ними. Нас донимали полчища мух. Вот в таких жутких условиях продолжался наш переход, медленный и мучительный. Нам, рыцарям двора, приходилось скакать за королем то туда, то сюда и совершать короткие контратаки, чтобы отогнать турок и дать бедным пехотинцам передохнуть после непрерывного ливня стрел.

Пришла весть о том, что передовой отряд приближается к Арсуру, но требовался не один час, чтобы все войско смогло оказаться под относительной защитой тамошней крепости. Атаки врага продолжались и становились все настойчивее. Мы не знали, сможем ли достичь места назначения.

Я услышал, как один солдат говорит: мы окружены, словно овцы волками, и не видим ничего, кроме неба над головой и врагов со всех сторон. С этим сложно было поспорить. Наша судьба и исход битвы по-прежнему оставались неясными.

В следующий раз Гарнье приехал лично, захватив двух сержантов для охраны. Ричард поприветствовал его и внимательно слушал, как озабоченный великий магистр излагает свои доводы.

— Сир, положение отчаянное. Нас теснят, безжалостно и безбожно. Задние шеренги жандармов вынуждены идти пятясь, чтобы видеть подступающего противника и отгонять его. Не берусь сказать, сколько еще они продержатся.

Перед своим мысленным взором я видел, как Рис и де Дрюн шагают плечом к плечу, обратившись спиной к голове колонны, и целятся из арбалетов в бесконечные волны вражеской конницы и пехоты, одна за другой накатывающиеся на них. Господи Иисусе, прошептал я, обереги их.

— Стрелы падают в таком множестве, что каждый рыцарь рискует лишиться коня. Иные из нечистых спешились, чтобы целиться точнее, а другие нападают на нас с тяжелыми булавами. Разрешите атаковать, сир! — взмолился Гарнье. — Нас примут за трусов! Никогда не испытывали мы подобного стыда, и никогда наше войско не выдерживало подобного натиска неверных. Если мы и дальше не будем защищать себя, потом может оказаться слишком поздно.

Ричард был не в том настроении, чтобы входить в положение или проникаться сочувствием.

— Я отдам приказ атаковать, только если сочту время подходящим. Ждите сигнала труб, магистр, и терпите вражеские укусы, — отрезал он. — Всему свой черед.

Тот упрашивал и спорил — напрасно. Ричард оставался непреклонен.

Огорченный и рассерженный, великий магистр вынужден был склониться перед волей государя и вернуться к своим рыцарям.

— Думаете, они устоят, сир? — спросил я, снедаемый тревогой.

— Надеюсь, Руфус. Верю, что устоят!

Его бодрый голос не ввел меня в заблуждение. Мы не могли поручиться за госпитальеров. Оставалось полагаться на выучку и дисциплину, которыми славились военные ордена. И надо отдать им должное, госпитальеры неукоснительно выполняли приказ Ричарда весь следующий час.

К тому времени король был уже близок к тому, чтобы вступить в битву и дать приказ об атаке силами всех рыцарей. Турки нападали уже не только на замыкающих, но и на середину колонны. Если дать им атаковать передовой отряд, сказал Ричард, Саладин бросит в бой все свои силы. Не оказывая сопротивления, мы рискуем потерпеть поражение, зато нанесенный в этом месте удар тысяч рыцарей на тяжелых конях способен смести все полчища противника.

И тут произошло несчастье. Прибыл гонец на взмыленной лошади с вестью о том, что два госпитальера набросились на пару дразнивших их турок.

— Кто такие?

Голос Ричарда сочился яростью.

— Уильям Боррель и Балдуин Кэрью, сир.

Имена всплыли у меня в голове. Мне вспомнилось тогдашнее их недовольство приказом короля.

— А остальные госпитальеры? — спросил Ричард.

— Все бросились в атаку, сир. — Робея, посланец добавил: — Генрих Блуаский тоже поскакал, и французские рыцари с ним.

— Божьи ноги, они погубят всех нас! — Король громогласно воззвал к трубачам и велел им трубить атаку. Потом он обратился к нам: — За мной! Скачем к госпитальерам, во весь опор! Дезе!

Мы скакали, и сердце мое пело от гордости, ведь за спиной у меня была сотня с лишним рыцарей. Зной, нестерпимый зной окутывал меня. Пот разъедал глаза, я моргал, стараясь смахнуть его. Тяжеленный шлем давил на макушку. В ушах гудело от рева труб и топота копыт. Сухой, как трут, язык прилип к гортани. Прямо передо мной поднималась и опускалась голова шедшего галопом Поммерса, чуть дальше я видел короля. Все, что было футах в тридцати или сорока, скрывалось в клубах пыли.

Мы ехали вдоль колонны. Видя, как мы проносимся в пыльном вихре, жандармы кричали, пока у них не пересыхало в глотке. Мы ехали вдоль колонны, горя желанием сойтись с врагами и истреблять их тысячами. Видимость была скверной, такой, что едва отличишь своего от чужого, но это не могло поколебать нашей решимости. Я начал думать, что мы — карающие ангелы, посланные Господом разметать поганых язычников, оскверняющих землю Утремера.

Король опустил копье, и, заметив это, я последовал его примеру. Поудобнее пристроив его под мышкой и сжав древко в кулаке, я выставил острие над правым ухом Поммерса, готовый взять противника на прицел. Внезапно мы выскочили туда, где не было обволакивавшей пыли. Справа от нас сошлись в жестокой схватке сотни турецких всадников и госпитальеров. Слева мамлюки пускали стрелы в поредевшие отряды жандармов. Гонец не ошибся, подумал я. Мамлюки спешились, чтобы удобнее управляться с луками.

Ричард повел нас прямо на них, не медля ни мгновения.

Большинство турок не заметило нашего приближения. Мы ворвались в их ряды, как клин, расщепляющий полено. Мы косили их дюжинами, нанизывали на копья, секли и рубили жадными до крови мечами, топтали подкованными железом копытами. Перепуганные, завывавшие от страха, взывавшие к своему богу о помощи, сарацины делали все, только не сражались, что упрощало их истребление.

Я направлял Поммерса то в одну сторону, то в другую, отсек вскинутую руку турку, пытавшемуся встать, и обезглавил второго, кинувшегося на меня с палицей. Вместе с королем мы налетели на шайку из шести-восьми человек. Те бросились врассыпную, как свиньи из загона. Двое последних оказались нерасторопными: Ричард прикончил одного, я — другого. Противников хватало, так что гнаться за оставшимися не было смысла. Вместо этого мы поспешили на помощь рыцарю, в одиночку отбивавшемуся от трех турок.

Первому я раскроил череп, второго король проткнул так, что меч вонзился в спину и вышел спереди, между ребрами. С третьим рыцарь расправился сам. Он отрубил ему правую руку, а затем, пока несчастный смотрел в ужасе на фонтан крови из культи, добил его уколом в грудь.

— Благодарю, сир! — воскликнул рыцарь. Это был Торн.

Ричард отсалютовал ему клинком и наскоро оценил обстановку: пешие мамлюки пришли в полное расстройство, что позволило жандармам продолжить путь. Тогда он погнал Фовеля к главному отряду противника, бившемуся с госпитальерами.

— Дезе! — взревел король.

— Вперед! — крикнул я Торну и ударил Поммерса пятками, бросая его вслед. Я угадывал, как слева и справа пристраиваются всадники — это были другие придворные рыцари. За ними подтянутся и остальные, подумал я, имеющие отличную выучку и привычку к порядку и подчинению — все, что определяло нашу жизнь.

Мы галопом скакали за королем, по пути обратив в бегство толпу не менее чем из пятидесяти турок, оказавшуюся на нашем пути. После чего, охваченные холодной яростью битвы, поспешили на выручку сражающимся госпитальерам. Добравшись до места, мы смешивались с монахами-рыцарями и пробирались мимо них, чтобы схватиться с неверными.

Пыль и зной. Пот и кровь. Крики людей, звон клинка о клинок. Постоянное движение: Поммерс идет вперед, поворачивает, уклоняется, бьет копытом. Правая моя рука поднимается и опускается, колет, рубит. Левая рука щитом прикрывает туловище и сжимает поводья, управляя конем. Все мое существование сводится к этим действиям. Мне некогда думать, некогда осмыслить следующий шаг. Единственная моя цель — защищать короля и убивать турок.

Наш молниеносный удар, когда мы вынырнули из клубов пыли и рядов госпитальеров, застал мамлюков врасплох. Легкая конница при любом раскладе, скорее всего, не выстоит против тяжелой, а с учетом набранного разгона мы разметали врага, как зимний шторм разбивает засевшую на камнях лодку. Всякое подобие строя исчезло. Неверные и думать забыли про боевой порядок и полностью утратили желание сражаться. Все, что у них осталось, — это природное стремление выжить.

Турки рассыпались и побежали, бросив раненых и безлошадных, невзирая на трупы, густо, как снопы срезанных колосьев, устлавшие иссушенную твердую землю. Мамлюки скакали прямо по людям, воздевавшим к ним руки, и срубали тех, кто преграждал путь. Мы гнались за ними, яростные и рьяные, не замечая жары и пропитавшего одежду пота. Никогда не обуревала меня такая дикая жажда крови. Позднее мне стыдно было вспоминать, но в тот миг я с восторгом убивал одного противника за другим, ненасытный, как пробравшийся в курятник лис. Пьяный от меча и крови, я готов был мчаться так до самого Иерусалима, но король приказал остановиться.

Я находился неподалеку от него, как и в течение всей битвы. Здесь были Торн, де Бетюн, де Шовиньи и еще дюжина рыцарей. Сердце мое запело при виде столь многих, кого я называл близкими друзьями. По мере того как дыхание выравнивалось и возвращался здравый смысл, я впервые увидел нас такими, какие мы есть. Сюрко едва ли заслуживали своего названия, настолько запятнанными и перепачканными кровью и пылью они были. Остальное наше облачение, от шлема до сапог, выглядело едва ли лучше.

Да простит меня Господь, но это было восхитительное ощущение.

— Довольно. — Голос Ричарда был хриплым, как карканье ворона. — Этот противник разбит. Возблагодарим Господа, но мы нужны в другом месте. Саладин наверняка атакует колонну на каком-нибудь участке. Прежде чем уйдем, каждый второй снимает шлем и пьет. Как только он управится, наступает черед соседа.

Торна и еще нескольких отправили передать распоряжение короля госпитальерам и рыцарям под началом Генриха Блуаского. Мы снова пустили коней вскачь, но теперь не так быстро. Наш путь лежал к голове войска, мимо отрядов бретонцев, анжуйцев и пуатусцев. Они потянулись за нами и приняли участие в нашем таранном нападении на турок. Теперь же, следуя за королем, эти рыцари дюжинами вливались в наши ряды. Добравшись до четвертого полка, состоявшего из англичан и нормандцев, Ричард велел ему присоединиться к нам. Теперь мы представляли собой большое скопление конников: больше восьмисот рыцарей, ехавших колонной шириной в пятнадцать-двадцать человек, с королем, мной и остальным двором впереди. Я чувствовал себя всемогущим, не замечая ни жажды, ни голода. Залитые потом глаза блестели, а правая рука не ощущала усталости, будто я только что взялся за клинок. Поммерс, славный конь, не выказывал признаков утомления и вышагивал ровно, как на смотре перед королевой Беренгарией.

Во второй раз скрывшись в пыли, мы незамеченными подобрались к туркам, напавшим по приказу Саладина на центр колонны. Быстро развернувшись во фронт, мы пошли в атаку. Земля задрожала под копытами. Поднялось еще больше пыли. Ричард что-то кричал, но я не мог разобрать. Он указал мечом на врага и пришпорил Фовеля, побуждая его прибавить скорость. Красавец-жеребец мчался быстрее, чем выпущенный из арбалета болт.

Все рыцари это видели. Все безжалостно били шпорами коней, горя желанием проявить себя в битве и не бросить короля одного. Помню, как я издавал боевой клич — нечленораздельный животный звук, суливший смерть. Никто не расслышал его в общем гомоне, но если бы расслышал, то, уверяю вас, обделался бы на месте. Поммерс, чувствуя мое настроение, напряг все мышцы своего могучего тела и поравнялся с Фовелем. Бок о бок с Ричардом, моим братом по оружию, мы ударили по врагу.

И снова мы опрокинули строй турок. Снова перебили их столько, что и не счесть. Солнечный свет отражался от наших мечей. Кровь брызгала и струилась, сухая земля жадно впитывала ее. Искры летели после удара клинка по шлему. Головы катились с плеч. Отрубленные руки разжимались, выпуская оружие. Потроха, горячие, испускавшие пар, вываливались из распоротых животов. Лошади пятились и падали или валились под напором тяжелого, шедшего на полном ходу скакуна. Ни один сарацин не мог устоять против нас, настолько сильными были наш натиск, наше стремление убивать и, дерзну заявить, данная Богом мощь.

На этот раз преследование продолжалось значительно дольше. Мы гнали врагов до самого подножья тех самых гор, откуда они пришли. Все готовы были идти дальше, но турки рассеялись, а Ричард не хотел понапрасну терять людей.

Остановив Фовеля, он снял шлем и осушил целый мех.

— Божьи ноги, такого вкусного напитка я отродясь не пробовал, — сказал он, хмыкнув.

Мы все рассмеялись: вкус воды из кожаного мешка, нагретого на солнце, был отвратительным. Затем пришел наш черед. И я тоже обнаружил, что никогда не пил с таким удовольствием. Еще мы развернули кожаные поилки и напоили коней. Я обнял Поммерса за могучую шею и сказал, что он самый лучший в мире скакун, даже лучше Фовеля. Последние слова я произнес шепотом, чтобы король ненароком не услышал и не обиделся.

После короткой передышки король повел нас назад к колонне. Он ехал, повесив шлем на луку седла, положив на колени меч, который в любой миг был готов пустить в дело, гордо выпрямив спину. Ричард радостно окликал каждого рыцаря, громко расточал похвалы жандармам, которые сновали по полю боя, добивая раненых врагов и забирая все ценное.

— Ричард! Львиное Сердце! — кричали солдаты, приветствуя его. Они бежали рядом с Фовелем, чтоб поцеловать ногу короля или пожать его руку. — Ричард! Львиное Сердце!

— Они думают, что мы победили, — вполголоса поделился со мной государь.

— Но ведь так и есть, сир! — воскликнул я, пораженный. — Вы победили.

— Не так, как нам нужно, Руфус. — Король обвел рукой пространство, усеянное трупами людей и коней, на сколько хватало глаз. — Увы, это лишь малая часть войска Саладина. Припомни размеры лагеря, который мы видели у реки Роштай. Враг побит, это так, но не уничтожен.

— Если бы не те два госпитальера… — с горечью заметил я.

— Вот именно, Руфус.

Впервые в голосе короля прорезалась усталость.

— Вы накажете их, сир?

Смех.

— А какой в этом прок? Пусть стыдятся того, что их несдержанность и торопливость стоили нам полной победы.

Король проницателен, подумал я. Осознание этого обстоятельства станет самым жестоким наказанием для провинившихся.

Хотя мы задали туркам трепку, сражение не закончилось. Большая часть войска достигла Арсура и уже разбивала лагерь, когда замыкающий отряд подвергся внезапному нападению. Схватка разыгралась так близко от палаток, что мы отчетливо слышали крики и стоны сражающихся. Ричард, все еще облаченный в доспехи, прыгнул на коня и приказал всем, кто был поблизости, следовать за ним. Нас оказалось пятнадцать рыцарей и сверх того король — и мы поскакали, готовые бросить вызов проклятому племени, сколько бы их ни было.

Никто не колебался.

— Господь и Святая Гробница, помогите нам, — воззвал Ричард, галопом устремляясь к выходу из лагеря. — Турки близко!

Жандармы вскакивали, разбирая арбалеты и пики. Рыцари бежали к скакунам. Вильгельм де Барр, громогласно сзывая соотечественников, уже шел нам на подмогу. Обернувшись через плечо, я приободрился, увидев присоединившуюся к нам многочисленную толпу воинов, пеших и конных.

То ли услышав звуки, свидетельствовавшие о нашем приближении, — топот копыт по пыльной земле, крики и кличи солдат, гудение рогов, — то ли вспомнив об унизительных поражениях того дня, точно сказать не берусь, турки сразу прекратили атаку на замыкающий отряд. Нам даже не пришлось опрокидывать их: мы гнали противника до самого Арсурского леса.

То было славное завершение славного дня.

Лишь много позже, когда король спросил, где Филип, а я не смог ответить, забрезжила догадка о самой страшной сегодняшней потере.

Его нигде не было. В последний раз я видел его несколько часов назад, во время одной из наших атак, но мы потерялись в беспорядке битвы. Ричард знал не больше моего. Тревожило то, что никто с тех пор не видел Филипа. Уже стемнело, и отправиться на поиски мы не могли.

Я страшно устал, но так и не сомкнул глаз в ту ночь. Едва забрезжил рассвет, как я облачился в гамбезон и оседлал ронси. Поммерса я пожалел, настолько измотан он был после боя. Ричард перехватил нас в тот миг, когда мы с Рисом, Торн и еще два десятка рыцарей двора уже выезжали. Король хотел отправиться с нами, но мы убедили его, что не стоит подвергаться опасности, пусть и небольшой, рыская по полю боя в сопровождении крошечного отряда. Еще нам предстояло искать тело Жака д’Авена, преданного королю знатного фламандца, который тоже числился среди пропавших. Де Дрюн присоединился к нам — он просто не мог поступить иначе — и неуклюже рысил на муле, позаимствованном у одного из обозных возниц.

Мы потратили на поиски почти весь день, жарясь как в печи; без кольчуг мы потели меньше, но ненамного. Лица наши были прикрыты смоченной водой тканью, что слегка спасало от смрада: конские туши и трупы людей, разбросанные по полю боя на многие мили, уже начали разлагаться. Вздутые животы, почерневшая плоть, языки и глаза становились добычей многочисленных стервятников и прочих падальщиков. Сарацины, слава богу, не показывались.

Сначала мы наткнулись на Жака д’Авена. Рядом с ним пали трое его родичей. Рыцари лежали в кольце из полутора десятков мертвых турок. Это много говорило о происшедшем и свидетельствовало не в пользу Робера де Дре. Граф находился поблизости во время сражения и утверждал затем, что Жака и его близких убили быстро. Воткнув в землю копье с вымпелом на верхушке, чтобы найти это место снова, мы продолжили поиски Филипа.

Нашел его Рис. Филип лежал рядом со своим конем — одним из королевских. Кольчуга была пробита в нескольких местах, одна рука раздроблена, скорее всего, турецкой булавой. Меня снедало чувство вины за то, что я упросил короля отпустить его с нами, но не оказался рядом в тот миг, когда моя помощь была ему нужнее всего. Пятеро мертвых сарацин подтверждали, что Филип сражался как герой древности, прежде чем его задавили числом. Вместе мы могли бы отбиться, с горечью думал я, хотя прекрасно понимал, что исполнял свой главный долг — всегда быть рядом с королем.

— Он хорошо сражался, — сказал Рис непривычно низким для него голосом.

— Да.

Я едва мог говорить.

Филип был первым, кто протянул мне руку дружбы, когда я только поступил на службу к Ричарду. За десять лет наши судьбы переплелись так тесно, как это бывает только у братьев по оружию. И вот он погиб, а меня не было рядом с ним.

Даже де Дрюн, слабо подверженный выражению чувств, был убит горем. Я заметил, что он украдкой утирает глаза. Другие рыцари двора тоже горевали, потому как Филипа любили все.

Самым спокойным был Торн — наверное, потому, что знал Филипа хуже прочих. Он завернул труп бедного малого в льняной саван — мы захватили с собой несколько штук — и уложил на запасную лошадь поперек седла. Я не сдержал слез, когда безвольное тело связывали за руки и за ноги, чтобы оно не свалилось по пути. Окончательное осознание того, что он мертв, поразило меня как громом. Когда он лежал в кольце убитых врагов, я представлял, как он храбро сражается, один, пока не иссякнут силы. Теперь я не мог прогнать мысль о том, что лучший мой друг, если не считать Риса, ушел навсегда.

Удар был тем сокрушительнее, что я привык считать, будто Филипу не угрожает опасность, и не ждал беды.

Глава 26

Близ Яппы, середина октября 1191 года

День выдался теплый, приятный, и, как ни трудно поверить, я нежился в тени пышной виноградной лозы, увешанной тяжелыми сочными гроздьями. В животе переваривался добрый обед из хлеба, оливок, сыра, инжира и винограда, запитых местным вином, я дремал, вполуха слушая беседу друзей. Время от времени в сердце просыпалась боль за Филипа, погребенного на поле боя вместе с Жаком д’Авеном и его родичами, и я просил Бога смилостивиться над ним. Мне довелось уже несколько раз навестить его могилу.

Рис сидел поблизости вместе с де Дрюном и Торном. Абу тоже был здесь, с любопытством наблюдая, как трое приятелей играют в кости и сплетничают.

— Тройка и однушка. Твой черед, Торн.

В голосе Риса угадывалась досада.

— Когда король должен вернуться из Акры? — заговорил де Дрюн.

Я навострил уши: вместе с Ричардом могла приехать Джоанна. На сердце стало теплее при мысли о ней.

— Со дня на день. Ему не потребуется много времени, чтобы выкурить последних лежебок из таверн и борделей, — сказал Торн. — Две тройки.

— От Ги де Лузиньяна толку было так же немного, как при Хаттине, — заметил Рис.

Ричард немного ранее поручил Ги разобраться с не желавшими воевать, но тот позорно провалил задание, и королю пришлось поехать самому. Еще государь хотел выяснить, что на уме у Конрада Монферратского, поскольку ходил слух, что предприимчивый итальянец ведет тайные переговоры с Саладином.

— Король-то с задачей справится, вот только когда «лежебоки» прибудут, они быстренько вернутся к привычной жизни. В Яппе шлюх не меньше, чем в Акре, — заявил Торн. Остальные хмыкнули.

В последние дни сюда хлынул поток таких женщин, искавших заработка.

— Метай, де Дрюн! — поторопил его Торн. — А то за весь день не доиграем.

Много чего случилось со времен нашей победы под Арсуром, подумал я. И много чего не случилось. Измотанное трудной победой над Саладином войско отдыхало три дня, прежде чем двинуться к Яппе. Оказалось, что крепость сильно разрушена — враг решил сделать ее бесполезной для нас, — и Ричард приказал разбить лагерь в оливковой роще, за стенами. Обгорелые, истомленные жаждой, уставшие, оплакивавшие убитых товарищей, мы ликовали, очутившись в садах с миндальными, гранатовыми и фиговыми деревьями, а также среди виноградных лоз, в тени которых прохлаждался в этот час я. К вечеру подошел флот с долгожданными запасами зерна и вяленого мяса. Когда провизию выгрузили, нам в течение седмицы нечем было заняться, кроме как есть, пить и спать.

Радостный возглас.

— Две пятерки, — процедил Рис, явно огорченный.

— И как тебе это удается? — спросил Торн, тоже не слишком довольный.

— Денежки гоните, — велел де Дрюн.

Послышался звон монет.

— Еще партию? — предложил де Дрюн.

Приятели согласились, но без особого восторга. Я улыбнулся про себя. Де Дрюн обладал умением побеждать в любых азартных играх.

— Нам идти дальше нужно, — заявил вдруг Рис. — А не прохлаждаться тут за играми.

Торн фыркнул:

— А мне и в Яппе неплохо.

— И мне тоже, — согласился де Дрюн.

— Рис прав, — сказал я. — Неужто вы забыли, зачем мы здесь?

— Ты вроде как спал, — отозвался де Дрюн.

Я не стал отвечать на это замечание.

— Надо было отдохнуть и отправляться дальше на юг.

Ход событий вызывал у меня недовольство. Ричард решил, что сперва надо взять Аскалон, ворота в Египет, а Иерусалим может подождать. Прознав вскоре после нашего прибытия, что укрепления Аскалона разрушают по приказу Саладина, король послал туда на корабле Жоффруа де Лузиньяна. С ним отправился добрый рыцарь Гийом де л’Этан, с недавних пор занявший видное положение при дворе. Когда они вернулись, подтвердив слух, государь немедленно велел идти на Аскалон.

— Если двигаться быстро, мы успеем захватить крепость прежде, чем ее укрепления будут срыты. Оседлав главную дорогу в Египет, мы наступим Саладину на горло, — убеждал нас Ричард.

Но раскол между разными частями войска снова дал о себе знать. Подстрекаемые французами, большинство военачальников объявили, что главной целью похода является Иерусалим, а не Аскалон.

— Зачем возиться с богом забытой крепостцой посреди пустыни? — вопрошал Гуго Бургундский.

Доводы Ричарда — Саладин больше всего боится нашего удара по Аскалону, и стоит нам пойти вглубь материка, как снабжать войско станет невозможно, — слышать никто не желал. Чувствуя, что судьба союза поставлена на кон, король согласился с мнением большинства, хотя и очень неохотно. Он немедля принялся за дело, надзирая за восстановлением разрушенных Саладином стен Яппы.

Напряженная работа занимала не все время. Охота, обычная и соколиная, стала главным развлечением короля и рыцарей двора. Вылазки эти были небезопасными. Две недели назад произошло несчастье: отряд Ричарда угодил в сарацинскую засаду за несколько миль от лагеря. Но благодаря находчивости рыцаря по имени Гийом де Прео, который назвался Малик-Риком и попал в плен, Ричарду удалось ускользнуть. На месте де Прео я поступил бы так же, но в душе я радовался, что не мне пришлось стать пленником Саладина.

Что до меня, то я выполнял возложенные на меня обязанности — патрулировал, наблюдал за выгрузкой припасов и так далее, — но большую часть дня проводил в праздности. Вот почему я прохлаждался, лежа в винограднике, хоть это никак не приближало нас к главной цели.

— А мне тут нравится, — заявил де Дрюн. — Весьма приятное местечко.

Я приподнялся на локте и фыркнул:

— Ты об обилии выпивки или шлюх?

— И о том и о другом, — вставил Рис и уклонился от затрещины де Дрюна, не ставшего, впрочем, опровергать слова валлийца.

— Как будто ты сам их сторонишься, — сказал Торн Рису.

— Ха! — воскликнул тот. — А ты чем лучше?

— Как смеешь ты обращаться к препоясанному рыцарю в подобных выражениях, щенок! — вскричал Торн.

— Разве я сказал неправду, сэр?

Рис нарочито выделил последнее слово.

Торн поперхнулся вином из фляги и забрызгал все вокруг.

Рис хранил невозмутимый вид, но я видел, что он с трудом удерживается от смеха.

Я хохотнул. Меня забавлял не только закашлявшийся Торн. Способность Риса выводить вышестоящих из себя при помощи панибратского обращения не уставала веселить меня.

Абу не было дела до этой болтовни.

— Когда мы снова встретимся с Сафадином, господин? — спросил он.

В последнее время переговоры между Ричардом и Саладином возобновились. Во время них царила былая сердечность, но ни к чему серьезному прийти не удалось.

— Скоро, — ответил я. — Сначала король хотел бы увидеться со своей супругой.

Я делал вид, что не замечаю, как Рис и де Дрюн перемигиваются, и с тоской думал о Джоанне.

— Во время первой встречи не случилось ничего важного, да? — осведомился у Абу Торн.

— Речей было в изобилии, — ответил сарацин. — Обе стороны много говорили… и мало делали.

Это была горькая правда, но тем не менее все рассмеялись, вспомнив, как я описывал игры обеих сторон. Саладин хотел, чтобы Ричард отложил нападение на Иерусалим или на Аскалон, понимая: как только наступит зима, а до нее оставалось не так много времени, военные действия придется приостановить до весны. Король, со своей стороны, хотел убедить Саладина, что намеревается вторгнуться в Египет. По его рассуждению, если бы султан поверил, то пошел бы на значительные уступки, желая предотвратить угрозу.

Многое должно было произойти, чтобы подвигнуть Ричарда к переговорам о мире. Причин насчитывалось несколько. Главной оказался наш труднейший переход из Акры. Кроме того, после нашего выступления из Шинона минуло пятнадцать месяцев, а конца и края кампании не было видно. Король все сильнее тревожился за свою державу, которой угрожали Филипп Капет и его собственный брат Джон. Из Англии уже несколько месяцев не поступало вестей, но это ничего не означало. Как выразился король, братец Джон не из тех, кто будет сидеть сложа руки.

— Мы, франки и мусульмане, истекаем кровью. — Он стал излагать мне содержание письма, которое собирался направить Саладину после приезда из Акры. — Страна полностью опустошена, слишком много имущества и жизней растрачено с обеих сторон. Пришло время положить этому конец. Главные вопросы — Иерусалим, Крест и земли. Если придем к соглашению по ним, моя цель здесь будет достигнута. Мы сможем вернуться домой, Руфус.

Домой, подумал я. Он, быть может, вернется, но не я. Эта мысль давно билась у меня в голове и стала не такой настойчивой, хотя признавать это было тяжело. Возвращение в Кайрлинн было моей заветной мечтой с того самого дня, как двенадцать лет назад я сошел на землю в Стригуиле. Признаться, что у меня нет особых причин возвращаться, ведь все мои близкие родичи давно умерли, означало поставить под сомнение свое самосознание как гордого ирландца. Но мысль о том, как я сижу в холле в Кайрлинне у дымного очага, а холодный ветер и дождь гуляют над морем, и так добрые полгода, уже не вдохновляла. Немногие товарищи в Ирландии, пережившие разорительное нашествие англичан на мои родовые земли — оно произошло, пока я был заложником в Уэльсе, — давно привыкли жить под ярмом у завоевателей.

Мне суждено стать господином сломленных людей, размышлял я, правителем пустынного куска земли, вечно раздираемого борьбой между Лейнстером и Ольстером. Я корил себя за саму эту мысль, такой предательской она выглядела, и все же не мог отрицать правду. Будучи верным соратником Ричарда, я обрел благополучие, положение и почет. Немногие находились в такой милости у короля. Еще меня любила его сестра Джоанна. Не было причин опасаться, что положение дел изменится. В то же время, покинув двор, я мог принять обещанный Ричардом титул лорда Кайрлинна и все полагающиеся пожалования. Но от прочего пришлось бы отказаться.

Я не был уверен, стоит ли уплатить такую цену за все это.

Король в тот день вернулся рано вечером, приведя с собой большой флот. Ему не удалось убедить Конрада — тот все еще отказывался принимать участие в военных действиях, — но в остальном недолгое посещение Акры прошло удачно. В ряды войска вернулись сотни «лежебок», Ричарду удалось заключить новое соглашение с генуэзцами. Если его замыслу нападения на Египет суждено было воплотиться, ему понадобилось бы гораздо больше кораблей, чем те, что имелись у нас при плавании до Яппы. Горя желанием извлечь из затеваемого предприятия всю возможную прибыль, генуэзцы охотно примкнули к королю.

Мне было мало дела до новых судов и до говорливых итальянцев, составлявших их экипажи. Я был рад снова видеть короля, но по-настоящему меня занимала только Джоанна. Когда она сошла на берег вместе с Беренгарией, я изо всех сил скрывал свои чувства, но давалось мне это труднее, чем когда-либо. Ричард спустился по сходне перед дамами и протянул руку, помогая им сойти на пристань.

Джоанна была как видение: белокурые волосы сияли в свете закатного солнца, золотистая кожа покрылась еще более темным загаром, чем прежде. Смеясь над какой-то шуткой короля, Джоанна не сразу разглядела меня в толпе встречавших. У меня перехватило дух, я чувствовал себя как влюбленный юнец, онемевший от страсти.

Опасаясь выдать себя, я перевел взгляд на Беренгарию. Королева, видимо, искренне радовалась возможности побыть с Ричардом. Даст бог, подумал я, в последующие, более спокойные месяцы ей предстоит зачать ребенка.

Король поприветствовал нас; грянул слаженный, громогласный ответ.

Взгляд мой, разумеется, вернулся к Джоанне. На губах невольно заиграла улыбка.

Она заметила меня, но выражение ее лица ничуть не изменилось. Появилась лишь едва заметная ямочка на подбородке, и все. Тревога полоснула меня ножом по сердцу, хотя я твердил себе: она ведет себя так, как следовало бы и мне. Жизнь при дворе, конечно же, научила ее умело скрывать свои чувства.

Я сгорал от желания увидеться с нею наедине. По пути обратно в лагерь я обдумывал, как можно это устроить. Джоанне предстояло поселиться вместе с королем, в замке внутри стен Яппы, недавно получившем новую крышу и частично отстроенном. Пробраться к ней в опочивальню было воистину трудной задачей.

Прошло несколько мучительных дней, не подаривших мне ни единого случая. Мне удалось перемолвиться с Джоанной парой слов однажды утром, когда она выезжала с королем на соколиную охоту. Этого хватило, чтобы увериться, что я ей все еще небезразличен, и признаться в своей вечной любви, но для разговора было слишком людно. О прикосновении, которого я так жаждал, не могло идти и речи.

Ричард, вольный делать что ему вздумается, проводил с Беренгарией меньше времени, чем я предполагал. Он вставал рано поутру и редко навещал ее в течение дня. Я говорил себе, что это не имеет значения, раз они проводят вместе ночи, однако подмечал его холодное обращение с ней. Не думаю даже, что он замечал тоску в ее глазах, когда уходил. Короля, похоже, больше занимали переговоры с Саладином, чем общение с молодой женой.

Семнадцатого октября Саладин прислал к королю своего письмоводителя Ибн ан-Нахлаля, а не Сафадина. Ту встречу я запомнил надолго — настолько неприятной она была.

Ибн ан-Нахлаль был низеньким коренастым чернобородым сарацином. Умный и обходительный, что свойственно писцам и прочему ученому люду, он немного говорил по-французски, но все равно нуждался в переводчике. Ричард принял его в отстроенном и отделанном заново большом зале, меньшем по размерам, чем в Акре, но с такими же высокими окнами и каменным полом. На помосте, в дальнем конце, были установлены несколько кресел с высокими спинками. Толстые стены впитывали большую часть тепла, я не облачался в доспехи, и все-таки в помещении было жарче, чем мне хотелось бы.

Собрание не было многолюдным. Присутствовали король и Онфруа де Торон. По распоряжению Ричарда я захватил с собой Абу. Были также де Шовиньи и де Бетюн. Ибн ан-Нахлаль имел при себе только переводчика, охранявшие его мамлюки вынуждены были остаться снаружи.

После коротких представлений и обмена любезностями король перешел к делу. Он сказал то же, что ранее говорил мне: о потерях с обеих сторон, о громадной цене войны в Утремере. Ибн ан-Нахлаль, поглаживая бородку, охотно с ним согласился и осведомился, есть ли у Ричарда предложения.

— Есть, — заявил король. — Иерусалим является для нас местом священного поклонения, и мы не откажемся от него, пока жив хотя бы один из нас. Земли отсюда и до реки Иордан должны отойти к нам. Истинный Крест, который для вас — простая деревяшка, не имеющая ценности, чрезвычайно важен для христиан. Если вы возвратите его, мы сможем заключить мир и отдохнуть от бесконечных трудов.

Переводчик исполнил свою работу, после чего повисла долгая тишина, во время которой Ибн ан-Нахлаль поглаживал бороду.

Нетерпение Ричарда выдавала только правая нога, вздрагивавшая время от времени.

Его требования велики, думал я. Наверняка они намного превышают размер тех уступок, на которые готов пойти Саладин.

Наконец Ибн ан-Нахлаль заговорил.

— Мне, государь, известны не все мысли Салах ад-Дина, — сообщил он через переводчика. — Но я уверен, что ответ его будет примерно следующим. Иерусалим столько же наш, сколько и ваш. На деле он даже более священен для нас, чем для вас, ибо именно здесь Пророк совершил восхождение на небо и именно в этом городе соберутся все правоверные, чтобы встретить Судный день. Не заблуждайтесь, думая, будто мы способны отречься от него. Земля эта тоже изначально наша. Вы прибыли на нее недавно и сумели завладеть ею только по причине слабости мусульман, проживавших здесь в то время.

Последняя его фраза намекала на войну столетней давности, в ходе которой христиане отобрали у сарацин Иерусалим и образовали свое королевство в Утремере.

Когда Онфруа перевел, а Абу подтвердил его слова, на лице Ричарда ничего не отразилось.

Он наверняка не удивлен, но и не рад, подумал я.

— Что насчет Креста? — спросил король.

— Обладание им — наш сильный козырь, господин, и мы его не отдадим, разве что в обмен на реликвию, имеющую такую же ценность для ислама.

Безмятежность Ибн ан-Нахлаля говорила о том, что ничего подобного у Ричарда нет.

Я напрягся, но не смог припомнить никаких священных реликвий, захваченных в Акре или здесь, в Яппе.

Снова повисло молчание. Теперь уже король погрузился в глубокие раздумья.

Тянет время, подумал я, но ошибся.

— Спроси у Саладина, считает ли он достаточно ценной руку моей сестры. Что, если она выйдет за его брата Сафадина? Они могли бы совместно править этой страной, а Иерусалим стал бы их столицей.

Пока толмач вполголоса переводил, Ибн ан-Нахлаль прищурился.

— Искренне ли вы говорите, господин?

— Да.

Голос Ричарда был низким, но уверенным.

Ибн ан-Нахлаль был прирожденным дипломатом: по выражению его лица никто не мог понять, верит он королю или нет.

— В таком случае, государь, я передам это предложение Салах ад-Дину. Он выслушает его с величайшим вниманием.

Договорившись, что следующая встреча произойдет через день или два, Ибн ан-Нахлаль отбыл.

Едва успел он шагнуть за порог, как я повернулся к королю. Я старался держать себя в руках, насколько у меня получалось, а получалось, честно говоря, не очень.

— Неужели вы в самом деле хотите выдать королеву Джоанну за Сафадина, сир?

Король деловито вычищал грязь из-под ногтей кончиком кинжала — у него имелась такая некрасивая привычка — и не видел моего лица.

— Если это позволит заключить мир с Саладином, почему нет?

Я видел, как Рис посылает мне предупреждающие взгляды, но заставить меня молчать в эту минуту было все равно что пытаться обратить вспять реку. Обуздав рвавшееся наружу возмущение, я произнес ровным голосом:

— Неправильно так обращаться с женщиной, сир, тем более с королевой.

Ричард положил кинжал на колени и воззрился на меня. Лицо его было холодным и суровым.

— Я ослышался или как?

Ошеломленный или, скорее, насмерть перепуганный мыслью о том, что Джоанну может постигнуть такая судьба, я не мог извернуться и придумать удачный ответ.

— Ваша сестра — убежденная христианка, сир, а Сафадин, несмотря на все его достоинства, — поганый сарацин. Сделанное вами предложение обречет ее на жизнь среди безбожников, проклятого племени. Лишенная возможности поклоняться Богу, вдали от друзей и семьи, она познает судьбу, худшую, чем смерть. Бросить ее в темницу — и то будет милосерднее, сир!

Ричард распрямился во весь свой рост, на несколько дюймов превышавший мой собственный. Лицо его, поначалу выражавшее недоумение и легкое раздражение, теперь исказилось от гнева. Кинжал в правой руке нацелился на меня.

— Как ты смеешь говорить так со своим королем?

Не желая отступать, но отчетливо понимая, что еще одно слово и голова моя может покатиться с плахи, я прикусил язык. Мы скрестили взгляды, каждый не желал отступать. Как ненавидел я его в тот миг: эту его надменность, уверенность в том, что его воля сильнее моей.

— Король здесь? — раздался с порога голос Беренгарии.

Часовой негромко ответил, двери со скрипом распахнулись внутрь, впустив в комнату поток солнечного света и жары.

— Королева Беренгария и королева Джоанна, сир, — доложил начальник стражи.

— Божьи ноги, ну почему мне вечно не дают покоя? — выругался вполголоса Ричард. Послав мне злобный взгляд — «С тобой мы сочтемся позже», — он стер гнев с лица и воскликнул: — Какая приятная неожиданность!

При приближении женщин все, кроме короля, поклонились. Джоанна вся светилась, облаченная в небесно-голубое платье, цвет которого очень шел к ее волосам. Беренгария, да хранит ее Господь, меркла в сравнении с ней.

Первой заговорила супруга Ричарда:

— Кого я видела выходящим отсюда, посланца Саладина?

— Воистину так, — подтвердил он. Потом как бы невзначай сменил тему: — Чем обязан удовольствию видеть вас?

— Пришли вы к согласию в чем-либо, брат? — спросила Джоанна.

— На словах — да, — ответил король.

— Это означает мир? — Глаза его сестры блестели. — Скажи, что это так!

— Нужно еще многое обсудить. — Ричард неопределенно взмахнул рукой. — Беренгария, давай прогуляемся по тенистым дорожкам в саду. Малышка, ты с нами?

— Стыд и позор тебе, Ричард, — сказала Джоанна. — Неужели ты настолько низко ставишь своих женщин? Отвечай!

— Это не так, малышка, — произнес Ричард несколько скованно.

— В чем тогда дело?

Он не ответил, взяв Беренгарию под руку.

— Пойдемте, — сказал король.

Недоумевающий взгляд Джоанны встретился с моим, и я окончательно утратил самообладание. Молчать было выше моих сил.

— Если Саладин согласится, госпожа, король выдаст вас замуж за его брата, — сказал я. — За Сафадина.

Она побледнела и прикрыла ладонью рот.

Ричард стремительно повернулся и посмотрел на меня. Если бы взглядом можно было убить, то, клянусь, в тот миг я бы пал замертво.

— Ричард? — спросила она.

По лицу его заходили желваки, но он не произнес ни слова.

— Супруг? — воскликнула Беренгария. — Неужели твой замысел в самом деле таков?

— Отвечай!

Ужас покинул Джоанну. Теперь в ее голосе прорезалась сталь.

— Это было всего лишь предложение, — сказал Ричард. Он посмотрел на нее, и я увидел нечто удивительное, то, чего не наблюдал раньше: взгляд его стал виноватым. — Я не стал бы ничего предпринимать, не заручившись твоим согласием, малышка.

— Так я тебе и поверила! И когда ты собирался мне сказать — прямо в день свадьбы? — вскричала Джоанна.

С выражением обиды и гнева на хорошеньком личике она бросилась к двери. Беренгария последовала за ней, не обращая внимания на требование короля остаться.

Я тоже пошел к выходу, не для того, чтобы поговорить с Джоанной — Беренгария могла утешить ее лучше, — а чтобы уйти от Ричарда, чьего вида я не мог выносить в эти мгновения. Абу, насмерть перепуганный, семенил за мной.

— Руфус! — взревел король. Я не обернулся. — Руфус, вернись немедленно!

Я был уже у порога. Стражи выпучили глаза — им никогда не доводилось лицезреть такой картины. Один преградил мне путь. Я заорал на него так яростно, что он едва не споткнулся, отскакивая в сторону.

Ричард мог приказать караульным задержать меня, но не стал.

Всю дорогу до главных ворот я слышал гневные крики.

Прошел день. Вызова от короля не было. Известий от Джоанны тоже. Я дулся, сидя в своем шатре, и жаловался Рису — единственному, кому мог довериться, — на несправедливость произошедшего. Он сочувственно выслушивал, но помочь ничем не мог. Я был бессилен против короля, и мы оба это понимали. На следующее утро до меня дошла новость о роскошном скакуне, посланном Ричардом в дар Сафадину. Это омрачило мою надежду на то, что король может отказаться от своего недостойного предложения. С ним самим я не общался. Я исполнял свои обязанности, напряженно ища способы переубедить Ричарда и увидеться наедине с Джоанной, но ничего не получалось.

Личная встреча между королем и Сафадином состоялась днем позже, переводил снова Онфруа де Торон. Присутствовали также де Шовиньи и де Бетюн; ни меня, ни Абу не позвали. Пока в большом зале шла встреча, я метался, как зверь в клетке. После нее я при первом же удобном случае поговорил с де Бетюном. По его печальному лицу я понял, что утешить ему меня нечем.

— Король отозвал свое предложение? — спросил я.

Де Бетюн покачал головой.

— Подлый ублюдок!

— Тише! — Де Бетюн обернулся, оглядев коридор. — Опасно так выражаться.

Я фыркнул:

— Расскажи мне все.

— Все было достаточно просто. Ричард предложил руку королевы Джоанны Сафадину, и тому, кажется, это весьма польстило. Он с ходу согласился и попросил изложить подробности.

— Продолжай, — процедил я, скрипя зубами.

— В приданое за Джоанной отдают прибрежные города и земли, завоеванные королем со времени прибытия сюда. Саладин, в свою очередь, жалует Сафадину все владения к западу от реки Иордан. Поселения в этих краях будут принадлежать госпитальерам, а замки — Джоанне и Сафадину. Жить оба станут в Иерусалиме. Городу обеспечат безопасность и его откроют для посещения христианами. Истинный Крест возвращают, пленники с обеих сторон получают свободу. И последнее: король покидает Утремер и возвращается в Англию.

— Ричард действительно намерен так поступить? — спросил я, отказываясь верить собственным ушам.

— Едва ли. Весь христианский мир встанет на дыбы, узнав, что королеву-христианку выдали замуж, пусть и с ее согласия, за сарацина.

— Но зачем тогда он вообще завел этот разговор? — с горечью воскликнул я.

— Он ведет с Саладином игру. Войско еще не готово к походу, кроме того, король желает усилить укрепления Яппы и помирить пизанцев с генуэзцами на случай, если представится случай нанести удар по Египту.

— Использовать в этой игре сестру подло, — заявил я. Но теперь, зная, что королевское предложение было притворным, я начал сожалеть о своей позавчерашней вспышке. — Что сказал Сафадин?

— Что условия вполне приемлемые, но ему следует посоветоваться с Саладином. Он уехал, пообещав сообщить ответ завтра.

— А если Саладин согласится?

— Там поглядим, но я не думаю, что король позволит этому браку свершиться. Он ни словом не обмолвился на этот счет, вообще никому, но де Шовиньи разделяет мое мнение.

То была хорошая новость, даже лучше, чем я надеялся. Вот только сложно было сказать, представится ли возможность помириться с королем.

— Руфус, мы с де Шовиньи считаем, что выдавать королеву Джоанну за сарацина — варварская и неприемлемая мысль. Но тебя она оскорбила намного сильнее, чем нас. За этим что-то кроется.

Де Бетюн впился в меня внимательным взглядом.

В приступе отчаяния я не подумал о том, как могут воспринять мое поведение остальные. Лишившись дара речи, я смотрел на рыцаря.

— Мне вспоминается, как ты смотрел на нее на Сицилии, Руфус.

— Ты меня насквозь видишь, — выдавил я. — Дело в королеве. Я люблю ее.

— Она отвечает тебе взаимностью?

Откуда ни возьмись, среди штормового моря, в котором я тонул, ко мне протянулась рука. Я принял ее, решив, что де Бетюн — действительно верный друг, каким я его считаю.

— Отвечает, — прошептал я.

— Господи Иисусе! Король подозревает что-нибудь? — сказал де Бетюн, но тут же покачал головой. — Нет, конечно, иначе давно приказал бы отрубить тебе голову. На опасную дорожку ты вступил, Руфус.

Я выдавил кривую улыбку:

— Стрелы любви не разбирают, кого поражать.

— Это верно, — ответил рыцарь и с усмешкой кивнул. — Что же, от меня Ричард ничего не узнает. Даю слово. — Я сбивчиво поблагодарил его. — Я постараюсь притушить королевский гнев, но предупреждаю, что эта задача не из легких. При одном упоминании твоего имени он начинает метать громы и молнии.

Пожав мне руку, де Бетюн ушел.

Несчастный, не видя выхода из тупика, в который завела меня вспышка, я облачился в доспехи, пошел в конюшню и оседлал Поммерса. Найти партнера для поединка на открытом ристалище близ крепостной стены труда не составит — там всегда упражнялись рыцари.

Я решил выместить свое раздражение на том, кто примет вызов.

Колокола на отстроенной заново церкви призывали к вечерне — приятный звук, ибо, несмотря на мою слабость к призыву муэдзина, звон был более привычным, более христианским. Я сидел в темноте возле своего шатра. Надобности в плаще не было, но у моих ног горел костерок — по ночам становилось холодно. Вокруг раскинулись сотни других шатров. Слышались звуки музыки, пение, откуда-то справа доносился шум пьяной ссоры. Утащив с собой упирающегося Абу, Рис отправился на поиски вина вместе с де Дрюном. Торн, де Бетюн, де Шовиньи и еще с полдюжины рыцарей двора веселились в лучшей из городских таверн. Усталый после поединков с полудюжиной рыцарей, страдая от нескольких серьезных ушибов, я отказался пойти с ними. Я остался в одиночестве и радовался этому. На коленях у меня покоилась фляга с вином, и я твердо вознамерился осушить ее до дна, прежде чем пойти спать.

Темные мысли снедали меня. Если король не собирается всерьез делать Саладину это предложение, как предполагает де Бетюн, то я вмешался зря и разрушил нашу с королем долгую дружбу без всякой причины. Трудно было вообразить, что при таком раскладе я останусь при дворе. Возможно, придется даже сесть на корабль, идущий бог весть в каком направлении.

Снова и снова корил я себя за необдуманные слова, за то, что мне не хватило ума увидеть в предложении Ричарда всего лишь уловку в его шахматной игре с Саладином. Когда я думал о Джоанне, то мрачнел еще больше: надежда на то, что я смогу тайно навестить ее, почти исчезла.

Чувствуя, как настроение стремительно ухудшается, я налег на флягу, поглощая вино большими глотками. То, что хмель принесет лишь временное облегчение и за него придется расплачиваться поутру, меня не останавливало. Мне хотелось забыться, хотя бы на несколько часов.

— Бойся человека, который пьет в одиночку.

Изумленный, я буквально подпрыгнул. Этот нежный женский голос был мне знаком.

— Джоанна? — спросил я, трепеща и стараясь говорить тихо.

Она вступила в круг света от моего костра и откинула капюшон плаща. Джоанна была поразительно красива, даже в простом платье, позаимствованном у одной из служанок.

— Я подумала, что тебе трудно будет пробраться незамеченным в мои покои, — сказала она с улыбкой.

Я вскочил с места и проводил ее ко входу в шатер.

— Ты одна?

Ее голова повернулась, и я разглядел в тени у нее за спиной две фигуры.

— Я хочу остаться одна. Возвращайтесь назад, — обратилась к ним Джоанна. Одна из женщин принялась возражать, но госпожа оборвала ее: — Мне ничто здесь не угрожает, и назад меня проводят. Ступайте!

Служанки поклонились и ушли.

Волнуясь — мы столько месяцев не виделись, и от красоты ее захватывало дух, — я молча смотрел на нее.

— Ты не рад меня видеть? — спросила Джоанна.

Плотину прорвало.

— Господь и все его святые, да я просто в восторге! Знать, что ты совсем рядом, и не видеть тебя превращало в пытку каждый час моего пребывания здесь.

Больше всего на свете желая прикоснуться к ней, я робел. Все же она оставалась королевой, а я простым рыцарем.

Приблизившись, она прильнула ко мне в жарком поцелуе.

— Как мне тебя не хватало, Фердия О Кахойн, — гортанно проговорила она, когда мы разомкнули губы, но не отодвинулись друг от друга.

— И мне вас, госпожа, — сказал я и поцеловал ее снова.

Мы нырнули в мою палатку, и некоторое время нам было не до разговоров.

Мы возлежали на моей льняной простыне, тесно прижавшись, как двое влюбленных, которые уже насладились близостью, но еще не желают разделиться. Руки наши бродили, лаская, касаясь, познавая друг друга вновь. Мы целовались. Смеялись. Шутили. На какое-то время заснули. Слились снова. Выпили вина. Джоанна нашла его «сносным». Я со смехом ответил, что ничего лучше не найти — остальное прибрал к рукам королевский майордом.

Она скорчила гримаску, отпила еще глоток и сказала:

— Придется довольствоваться тем, что есть.

Упоминание о короле разбередило мне душу. Понимая это, Джоанна стала укреплять меня в уверенности, что Сафадин никогда ее не получит.

— Вы обсуждали с Ричардом предложение, сделанное им Саладину?

— Несколько раз. — Она смотрела прямо мне в глаза.

— И что?

— У моего брата на уме больше, чем кажется. Он предложил меня аль-Адилу — она употребила настоящее имя человека, известного мне только как Сафадин, — в расчете вбить клин между братьями. Саладин восемью годами старше, и ему нездоровится. Старшему его сыну двадцать один год, и, судя по всему, у него нет таких же способностей, как у Сафадина. Ричард задумал соблазнить его женитьбой на мне и королевским престолом. В свою очередь, это может подтолкнуть его к идее отнять власть у Саладина. Если в лагере сарацин разразится междоусобица, она сыграет нам на руку.

— Даже если он делал предложение не всерьез, это чересчур хитроумная задумка, почти обреченная на неуспех, — буркнул я.

— Я тоже так думаю. — Ее прекрасный лоб пересекла морщина. — Как будто я согласилась бы присоединиться к гарему! Поверь, Ричард прекрасно осведомлен о моем неудовольствии. Как и все в замке, если верить одной из моих придворных дам. По ее словам, я подняла такой крик, что стены Иерусалима должны были обрушиться.

Джоанна явно была довольна собой. Я хмыкнул, забавляясь мыслью, что женщина взяла верх над Ричардом.

— Удивлена, что ты этого не слышал, — продолжила она. — Когда нужно, я ору как ведьма.

— Трудно этого ожидать от столь прекрасной особы. — Я провел пальцем по ее скулам, поражаясь тому, что она могла полюбить меня. Меня!

Ее ладонь коснулась моего лица.

— Ах, Фердия. Что же мне с тобой делать?

Выйти за меня. Я прикусил язык, чтобы не сказать это вслух. Во рту появился медный привкус. Видимо, я скривился — она осведомилась, не случилось ли чего.

Я покачал головой, размышляя. Нет, не стоит снова заводить речь об этом. Ей хватает сил, чтобы поставить Ричарда на место, узнав о его возмутительной затее с Сафадином, но вечно сопротивляться она не может. Он ведь король. Ему предстоит решать, за кого ей выходить замуж. Наслаждайся тем, что ты с ней сейчас, убеждал я себя, ведь этому суждено закончиться. Когда придет день, ты ничего не сможешь поделать.

— Так Сафадин тебя не получит? — спросил я.

— Никогда! — У нее раздувались ноздри. — Я отвела Ричарда в часовню цитадели, и он дал мне клятву на святых реликвиях.

Представив эту картину, я весело фыркнул. Но ссора с королем по-прежнему тяготила меня.

— Он говорил обо мне? Должно быть, еще злится.

— Заявил, что ты — твердолобый ирландец, в котором больше отваги, чем ума. И добавил что-то насчет твоего упрямства и несносного нрава.

— Что ты ответила?

— Согласилась с ним, только и всего. Я ничего не выдала.

Я вздохнул, представляя, как Ричард все еще гневается на меня, не желая внимать рассудку и еще меньше — наводить мосты.

На ее губах появилась улыбка.

— Фердия, он смягчится.

— Откуда ты знаешь?

— Я не успокоюсь, пока этого не произойдет. И затем, мне ли не знать своего брата? Когда он поступает неправильно — как вот сейчас, — то обязательно старается исправить ошибку.

— Надеюсь, что так, госпожа, — сказал я и притянул ее к себе.

Глава 27

Казель-Муайен, ноябрь 1191 года

Темно-серая туча нависла над землей, угрожая дождем. Был День святого Леонарда, шестой от начала месяца, и я кутался в плащ, спасаясь от осеннего холода. Неподалеку от меня Ричард надзирал за постройкой небольшой крепости Казель-Муайен, расположенной в нескольких милях от Яппы и берега моря. Прошло три недели, а мы ни на шаг не продвинулись вглубь страны. Вдобавок, вопреки оптимизму Джоанны, мы с королем так и не помирились.

Я оставался при дворе, нес обязанности наряду с прочими рыцарями, но Ричард не вызывал меня и не проводил со мной время, как, например, с де Бетюном и де Шовиньи в тот самый час, о котором я веду речь. Если наши взгляды встречались, король отводил глаза и не заговаривал со мной — разве что этого нельзя было избежать. То была тяжелая ноша, в чем я часто признавался Джоанне во время наших ночных свиданий. Она всякий раз ласково убеждала меня, что ему следует дать время.

— Он гордец, Фердия. Ему не так-то просто признать свою неправоту.

Оставалось полагаться на ее слово, так как я ничего не мог поделать.

В эту минуту король вел оживленную беседу с рябым каменщиком из Уэльса, что в Сомерсете. Его звали Артур, он служил в жандармах. К услугам Артура прибегали сначала в Арсуре, а затем в Яппе, чтобы исправить вред, причиненный войском Саладина. Здесь, в Казель-Муайене, он тоже понадобился. Эта небольшая крепостца располагалась прямо на пути паломничеств в Иерусалим и могла немало помочь в отражении сарацинских атак. Ричард объявил, что она и лежавший в паре миль Казель-на-Равнине — Абу возмущался, утверждая, что этот замок называется Язур, — должны быть отстроены заново прежде, чем войско пойдет дальше на восток. Мысль была правильной, но задержка вызывала досаду.

Как ему было свойственно, король с головой погрузился в дело, изучая ремесло каменщика. Он часами говорил о способах обработки камня, подъема блоков и так далее, что утомляло меня до слез. Я радовался, что не нахожусь рядом, пока он обсуждает с Артуром, как быстрее всего заделать бреши в крепостных стенах. Коротая время, мы с Торном резались в кости, взяв вместо игорной доски большую обтесанную глыбу гранита.

Я первым заметил тамплиера, во весь опор скакавшего к нам. Из-под копыт коня летели грязь и мелкие камешки. То, как всадник прильнул к его гриве, могло говорить лишь об одном.

— Беда, — сказал я, ощущая одновременно страх и возбуждение.

Ранее тем утром отряд из сотни оруженосцев и жандармов под защитой пятидесяти тамплиеров отправился добывать сено и зерно для коней и вьючных животных. Ушли они как раз в ту сторону, откуда появился всадник.

— Где?

Торн, встряхивая кости, поднял голову.

— Видишь тамплиера? Вон там.

Подумав о Рисе и де Дрюне, я порадовался, что они остались в лагере.

Торн, человек азартный, мельком глянул в ту сторону, затем метнул кости:

— Две шестерки! Я выиграл!

Не обращая на него внимания, я поднялся и вскинул руку, чтобы тамплиер заметил меня.

— Король здесь! — крикнул я.

Под грохот копыт всадник направился ко мне, замедляя ход по мере того, как он приближался к разбросанным повсюду каменным блокам.

— Какие новости? — спросил я, принимая поводья взмыленного скакуна.

— Засада! Орды мамлюков появились отовсюду и почти полностью окружили нас.

Соскользнув с седла, храмовник побежал к Ричарду.

Мы с Торном находились достаточно близко, чтобы слышать печальный рассказ тамплиера. Оруженосцы и жандармы растянулись редкой цепью, как обычно, когда искали траву. Тамплиеры не имели возможности наблюдать за каждым — тоже как всегда. Некоторое время все шло хорошо, но близ селения Бомбрак четыре отряда турок произвели слаженную атаку. Несколько оруженосцев и солдат были убиты прежде, чем тамплиеры успели вмешаться. Враг настолько превосходил храмовников числом, что им пришлось сойти с седел и сражаться пешими.

— Сколько мамлюков, говоришь? — резко спросил король.

— Шесть-восемь сотен, сир, а может, и больше. Нам требуется любая помощь, какую вы сможете оказать.

У меня забилось сердце. Именно такого рода действия были мне по душе.

— Андре, возьми столько придворных рыцарей, сколько сможешь быстро собрать, и немедленно скачи туда, — обратился король к де Шовиньи. — Де Бетюн, пойдешь с ним.

Взгляд Ричард скользнул по собравшимся и остановился на мне. Во мне вспыхнула надежда.

Он не произнес ни слова. Это пренебрежение ранило как удар кинжалом. Я с обидой поглядел на Торна. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Мы не в силах ничего поделать».

Де Бетюн, верный друг, молчать не стал.

— Сир, здесь Руфус и Торн. Им тоже ехать с нами?

— Пусть остаются пока здесь.

Де Бетюн хотел было возразить, но Ричард сурово глянул на него, и рыцарь сдался.

— А как же вы, сир? — спросил де Шовиньи.

— Я отправлю вслед за вами графа Лестерского и графа де Поля, они тут неподалеку. Если понадобится, я тоже подтянусь. А теперь ступайте, пока неверные не перерезали там всех!

— Ну почему король такой? — вполголоса сказал мне Торн, когда де Бетюн и де Шовиньи побежали, давая распоряжения оруженосцам, а тамплиер поспешил за ними. — Ведь вам больше не из-за чего ссориться.

Несмотря на наше продвижение на восток, переговоры с Саладином продолжались, но предложение насчет Джоанны Ричард снял.

— Не знаю, — ответил я, сдерживая обиду.

— Ты — один из лучших его людей, — сказал он. — Король рубит сук, на котором сидит.

Тронутый поддержкой, я похлопал друга по плечу.

Именно этот миг Торн выбрал, чтобы напомнить мне про серебряный пенни, проигранный ему во время прерванной игры в кости. Я предложил ему еще кон: выигравший получает двойную ставку, проигравший — ничего. Он согласился и проиграл. Не смутившись, Торн тут же предложил еще партию. Вот так мы коротали время, стараясь не смотреть, как де Шовиньи, де Бетюн, тамплиер и еще два десятка воинов собираются и отъезжают, гоня коней во весь опор.

Как я заметил, король уже не так внимательно слушал Артура-каменщика, а взгляд его все чаще обращался в ту же сторону, что и наш. Чуть погодя шум и суета стали еще сильнее — это граф Лестерский, неукротимый боец, и граф де Поль, человек вспыльчивый и болтливый, прискакали в сопровождении большой свиты.

Я едва мог сосредоточиться на костях: мой ум целиком занимали картины того, что происходило по дороге в Бомбрак. И то и дело проигрывал Торну. Наконец мне это надоело. Я вручил ему выигрыш.

— Иду вооружаться, — сказал я.

Торн тут же заявил, что поступит так же.

— Лучше уж приготовиться заранее, чем потом спешить, — изрек он, пока мы помогали друг другу облачаться в доспехи.

Когда мы вернулись на прежнее место, я рассмеялся:

— Погляди на короля.

Торн хмыкнул.

Ричард явно приказал новому оруженосцу, парнишке лет пятнадцати, принести боевое снаряжение. Продолжая разговаривать с Артуром, король натягивал гамбезон. Тяжелая кольчуга лежала на одной из каменных плит, а оруженосец стоял, держа в руках меч, пояс и кинжал.

Как оказалось, все мы рассудили правильно. Не успели рабочие поднять при помощи блоков и талей две каменные глыбы, предназначенные для заделки брешей, как появился фламандский рыцарь по имени Гийом де Кайе. Он несся так, словно за ним гнались все демоны ада. Первая атака сарацин, доложил он, была обманной. Сначала в ловушку угодили де Шовиньи и де Бетюн, а затем в окружении вместе с ними оказались граф Лестерский и граф де Поль.

— Там тысячи четыре турецких конников, сир, — продолжил де Кайе. — Нашим товарищам грозит полное уничтожение.

После его неожиданного появления работы по починке крепостной стены прекратились. Услышав тревожную весть, строители стали молиться. Точно дурное знамение, прилетел северный ветер и завыл в углу наполовину возведенной надвратной башни.

— Идем, — сказал Ричард, направляясь к коню.

Де Кайе бросился вслед за ним.

Пихнув Торна, я поспешил к Поммерсу.

— Разумно ли это? — выразил сомнение Торн, но от меня не отставал.

— Я не слышал приказа, запрещающего нам скакать вместе с королем? А ты слышал?

Торн улыбнулся, прежде чем взять шлем и надеть его на голову.

— По правде говоря… — раздался из-под забрала глухой голос, — ничего я не слышал.

Выехали мы незамедлительно и поскакали, безжалостно нахлестывая коней, колонной по трое в ряд. Нас не насчитывалось и пяти десятков. Король понимал, как и все мы, что любое промедление грозит гибелью нашим товарищам по оружию. Если предпринимать что-либо, то сейчас; тысячи рыцарей в главном лагере находились вроде бы близко, но в то же время так далеко.

О собственной судьбе мы не думали, по крайней мере пока не подъехали к месту битвы, бушевавшей вдоль пыльной дороги на Бомбрак. Ричард остановился, чтобы оценить обстановку. Это оказалось непросто — на поле боя царил полный беспорядок. Я видел кучки пехотинцев — то были оруженосцы, жандармы и тамплиеры, — окруженные со всех сторон толпами мамлюков. Всадники выпускали стрелу за стрелой и описывали круги вокруг жертв, завывая, как черти. Конные рыцари — отряды де Шовиньи, графа Лестерского и графа де Поля — пытались нападать на плотные скопления турок, но те рассыпались по двое или по трое, так что их невозможно было догнать. Как только рыцари натягивали поводья и поворачивали коней, мамлюки тут же перестраивались и наносили удар им в тыл.

— Двадцать против одного, так сказал тамплиер? — процедил Торн. — Предположу, что тут тридцать против одного.

С его прикидкой трудно было поспорить. Битва была уже проиграна, а наши товарищи обречены. Ринувшись в этот водоворот, мы и сами не спаслись бы.

Я не один думал так и молчал, не желая выказать себя трусом, но один рыцарь за другим обращались к королю с просьбой не идти в атаку. Положение слишком скверное. Слишком опасное. Не стоит рисковать.

Самым красноречивым оказался де Кайе.

— Мы полагаем, что неразумно выступать против таких больших сил с горстью рыцарей, сир, — сказал он. — Возможно, вы считаете долгом рискнуть, но вы не сможете устоять против вражеской атаки. Меньшее из зол, сир, — это оставить уже окруженных одних, а не позволить туркам и вас погубить вместе с ними, ибо тогда надежда христианства падет и уверенность будет подорвана.

Ричард молча выслушал.

— Ускакать сейчас прочь с этого поля для меня — все равно что поклониться самому дьяволу, — заявил он, когда рыцарь закончил.

— Но, сир… — начал было де Кайе.

— Это я послал туда тех людей, — сказал Ричард, указав копьем. — И если я позволю им умереть, пусть меня не величают больше королем.

Эти слова задевали струны в душе, и любовь к нему, уважение к его преданности и бесстрашию вспыхнули в моей душе с новой силой. Я умру рядом с тобой, решил я, готовясь к грядущей атаке. Когда король спросил, кто с ним, я откликнулся первым:

— Я иду, сир!

Я отсалютовал ему копьем.

— Руфус! — Удивительно, но он рассмеялся. — За мной, ты и все, кто присоединится!

Раздался громогласный рев, а затем скакуны пошли колено в колено, норовя обогнать друг друга.

То было настоящее, неразбавленное безумие. Мы должны были погибнуть, все до единого, стертые с лица земли мамлюками. Уверенные в победе турки поджидали нас, осыпая насмешками и оскорблениями.

Мы обрушились на противника с мощью библейского потопа, пробив в его рядах большую дыру. Нанизанные на копья мамлюки трепыхались, словно куклы. Лошади спотыкались и падали, всадники вылетали из седел. Наши дестрие топтали всех без разбора. Вылетели из ножен мечи, и мы принялись прорубать во вражеском строю новые просеки. Многие сарацины даже не сопротивлялись. Падали отсеченные руки и головы. Я видел, как нога, все еще обутая в сапог, шлепнулась в грязь. Кровь хлестала, била фонтанами, текла ручьями, разлеталась брызгами. Раз за разом слышался клич короля: «Дезе!» Я эхом вторил ему. Раздавались крики, хрипы, стоны, мольбы и то, что я считал просьбами о пощаде. Но все заглушал лязг оружия. Звон меча, бьющего о щит. Клинка, пробивающего кольчугу. Булавы, опускающейся на шлем. Гул щита, принимающего один могучий удар за другим.

Царство смерти, в котором мы были государями.

Все глубже врубались мы в толпу мамлюков, убивая, калеча и сея панику.

При всей своей многочисленности турки не могли нас остановить. Мы пришли убивать, и никто был не в силах устоять перед нами.

Как стая птиц, легко меняющая направление, мамлюки, подчиняясь врожденному чутью, повернулись и побежали. Я не слышал приказов или сигналов, возвещавших отступление. Мгновение назад враги окружали меня, в следующий миг я уже видел только спины всадников и хвосты лошадей. Пока я моргал, стряхивая с ресниц пот, брешь между мною и ближайшими мамлюками выросла вдвое. Еще пара секунд, и нас уже разделяло шагов сто. Повсюду их товарищи делали то же самое. В моей душе облегчение и восторг боролись с желанием кинуться в погоню и снова обагрить клинок.

— Удирайте! — Ричард находился рядом, слева от меня. — Удирайте, безбожники!

— Победа, сир! — вскричал я. — Вы это сделали!

Шлем с красным гребнем повернулся.

— Мы это сделали, Руфус, — сказал король. — Мы.

С сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, я отсалютовал ему клинком. Его признание было для меня дороже победы, одержанной над превосходящими силами врага.

— Я никогда не причинил бы вреда моей сестре, — сказал он ни с того ни с сего.

— Я понял это, сир.

Как мне показалось, это стояло ближе всего к тому, что можно счесть извинением.

Вот так восстановилась моя дружба с Ричардом. Подозревал он нас с Джоанной или нет, я не знаю — об этом не говорилось. Все было прекрасно в мире, и я внушал себе, что даже если дни, которые придут вслед за случившимся на дороге в Бомбрак, не будут безоблачно счастливыми, они хотя бы не сулят беды.

Если Бог слышал эти мои слова, то, видимо, смеялся.

Дождь начался седьмого ноября и после этого хлестал без остановки. Плотные серые тучи ползли над землей так низко, что окутали ее, словно саваном. Из них на войско капала, лилась, текла вода. Несколько раз шел снег. Днем штормовой ветер норовил сбить нас с ног, а ночью — сорвать палатки. Дороги, и без того грязные, превратились в непролазную трясину, по которой повозка могла проехать лишь при условии, что дюжина сильных мужчин будет толкать ее от одного островка мокрой травы до другого. Мы радовались, когда удавалось проделать две мили за переход. Зачастую выходило меньше.

В последнюю неделю ноября переговоры с Саладином прервались и, по взаимному молчаливому согласию, не возобновились. Вражеский полководец отбыл на зимние квартиры в Иерусалим, мы же дошли до города Рамла, проделав меньше половины пути до цели. Там нам предстояло пробыть месяц с лишним, а возможно, и до весны. Ужасные условия не облегчали жизнь, как и ливни. От дождей и бесконечной сырости заболевали люди и животные, одежда постоянно была влажной, оружие и доспехи ржавели. Даже солонина гнила в бочках. Удивительно, что боевой дух оставался высоким. Сопровождающие войско священники громко и красноречиво вещали о награде, которая с недели на неделю ожидает нас в Иерусалиме. Слухи дошли до Яппы; отставшие и лежавшие там больные потянулись на повозках в наш лагерь, предвкушая, как вскорости поклонятся святой гробнице.

«От нашего лагеря до Священного города меньше двадцати пяти миль» — эти слова я часто слышал от наших людей. Они добавляли, что до главной цели остается только руку протянуть. Меня мутило уже от фразы: «Недельный переход, только и всего!» Похоже, многие отказывались замечать то, что было прямо у них под носом: непролазную грязь, недостаток провизии и фуража, жуткую погоду, которая не улучшится еще много месяцев.

На каждом совете, который Ричард держал со своими начальниками и великими магистрами военных орденов, приходили к одному и тому же решению. Даже если мы доберемся до высоких, охраняемых многочисленным гарнизоном стен Иерусалима, у нас не хватит солдат, чтобы окружить их. Любая попытка начать осаду была чревата провалом: с нами расправятся либо турки, либо болезни и голод. И если бы мы чудом овладели Священным городом, ничего хорошего это не сулило. По меньшей мере половина воинов, сочтя выполненным свой обет перед Богом, тут же отправилась бы домой. Силы войска были бы опасно подорваны, и городу угрожало бы вернуться в руки первого же сарацинского отряда, который объявится перед его воротами.

Хотя большинство людей этого не видели, Ричард и ближайшие его советники постепенно приходили к непростому выводу: лучше всего отойти к побережью и восстановить Аскалон. Перерезав основной путь снабжения сил Саладина, мы получим необходимую передышку и разошлем во все христианские королевства срочные обращения. Требовалось, чтобы Крест приняли еще тысячи людей — только с их подмогой можно было рассчитывать на взятие Иерусалима.

Однако французы и отряды из других стран не соглашались, и мы оказались в тупике. На восток идти мы не могли, на запад тоже и поэтому сидели в Рамле, мокрые, замерзшие и несчастные.

Жуткая погода не положила конец разведке, набегам и стычкам. За вылазкой следовала ответная вылазка, за засадой — внезапный удар. За пять дней до Рождества граф Лестерский попал в плен во время ожесточенной сшибки, закончившейся победой наших рыцарей, и провел в неволе всего пару часов. Де Шовиньи сломал тогда руку, но ему повезло остаться в живых, в отличие от нескольких других воинов. Напряжение спало вскоре после известия о том, что Саладин распустил войско до весны. За два дня до Рождества Ричард объявил, что будет держать свой двор в восьми милях к югу, в Торон-де-Шевалье — Абу называл это место «Аль-Латрун», — где располагались развалины тамплиерского замка.

В нашем грязном, вонючем, пропитанном заразой лагере не было места женщинам, а Беренгария и Джоанна по-прежнему оставались с нами, так что Ричард решил сделать рождественские увеселения запоминающимися. Был задан роскошный пир — насколько роскошным может быть пир в палатках, по крышам которых непрестанно барабанит дождь. Ну, хотя бы угощение было знатным, а вино лилось рекой. Еще мне удалось проскользнуть в шатер Джоанны незамеченным — это оказалось нелегко, так как повсюду лежала вязкая грязь, а число часовых удвоили. Согревшись от огня жаровен, мы лежали в обнимку, смеялись и болтали всю ночь напролет. Занимались мы и другими вещами, приятными и памятными в одинаковой мере, и уверяли друг друга в вечной любви.

Как коротки такие минуты! Очень скоро суровая действительность напомнила о себе.

Несколько дней спустя после Рождества войско, воспользовавшись коротким перерывом в ливнях, переместилось в Байт-Нубу, всего лишь в двенадцати милях от Иерусалима. Все много ликовали и восторженно ожидали, что не далее как к середине января мы изгоним сарацин из города. Мне доводилось даже слышать речи о том, что стоит нам нанести сильный удар и враг побежит, а мы прямо на Новый год войдем с триумфом в Священный город.

Ничего подобного не произошло. Погода сделалась еще хуже. С гор, воя, налетали штормы, норовя сорвать палатки. Оползни угрожали окраинам лагеря. Землю развезло от проливных дождей так, что нога уходила в нее по колено. Россказни про утонувших в грязи людей были именно что россказнями, а вот многие повозки действительно пришлось бросить, так сильно они увязли. Отчасти утешало, надо полагать, то, что несчастных мулов можно было забить и пустить в пищу.

К одиннадцатому января лета Господа нашего 1192-го Ричард решил, что с него довольно. Благополучно отослав Беренгарию и Джоанну в Яппу — наше с Джоанной расставание было трогательным до слез, — он с моей помощью полностью сосредоточился на отступлении к побережью.

Французы, как все знали, были против решения короля. Не исключался даже раскол в войске.

Ближе к вечеру того дня мы с Ричардом ждали в его шатре, когда соберутся предводители различных отрядов. Передняя была тщательно завешана коврами, с полдюжины жаровен пылали вовсю, чтобы согреть воздух, однако завывавший снаружи ветер использовал любую щелку или трещину, чтобы просочиться внутрь. Ледяной сквозняк гулял по ногам и заползал за шиворот, заставляя меня радоваться тунике из самой толстой пряжи.

Де Бетюн был здесь, а де Шовиньи отправился в Рим, чтобы выведать как можно больше о Джоне. Как выразился король, лучше знать о происходящих событиях хоть что-то, чем не знать ничего.

— Печальный сегодня день, Руфус. — Ричард расхаживал по шатру и рассуждал вслух. Он посмотрел мне в глаза. — Да, мне ненавистна мысль об отступлении. Быть может, лучше сказать, об отходе.

— После стольких усилий, сир, это кажется каким-то… неправильным.

— Если останемся, будет гораздо хуже. Ты ведь слышал доклад Ральфа Безаса. По мере наступления зимы начинают свирепствовать холера и кровавый понос. Сотни, если не тысячи воинов умрут только от этих болезней, не говоря уже о жертвах голода и других несчастий. Для лошадей и мулов недостаточно припасов. Много животных падет.

— Да, сир.

Я вздохнул. Без боевых скакунов у нас не было надежды одолеть сарацин.

— По весне воины Саладина вернутся в лагерь сытые и довольные после месяцев отдыха у теплых очагов. Они сметут нас, как хворост.

Довод был сильным, и он решил исход совещания, начавшегося вскоре после нашего разговора. Помогло то, что такого же мнения придерживались Гарнье Наблусский, де Сабль и Ги де Лузиньян. Трижды собравшихся убеждали, что отход к побережью — самый разумный шаг, что осада поставит под удар все, что наши пути снабжения и без того растянуты и уязвимы. Только французы, пришедшие на совет в твердой уверенности, что Иерусалим можно взять, продолжали спорить.

Ричард хорошо подготовился. Приказав развернуть карту Священного города, он неопровержимо доказал, что наше войско недостаточно многочисленно, чтобы обложить стены.

— Если мы не сможем окружить город, мессиры, — красноречиво убеждал он, — то шайки мерзавцев будут устраивать вылазки, когда им заблагорассудится, а припасы и снаряжение без труда будут попадать к осажденным.

Генрих Блуаский, кивавший словам короля, первым откололся от собратьев-французов. Ему удалось убедить де Барра, что план Ричарда проникнут здравым смыслом, а тот донес это до герцога Гуго Бургундского. Наконец согласились и остальные, хотя и с большой неохотой.

Хотелось бы мне сказать, что простые солдаты с пониманием восприняли новость. Как только огласили приказ об оставлении Байт-Нубы, в лагере поднялись стон и плач, каких я в жизни не слышал. Воцарилось полное уныние. Я видел, как люди в отчаянии падали в грязь и вопили, что это худший день в их жизни. Неизменный призыв «Sanctum Sepulchrum adjuva!» громко и часто повторялся до самой темноты.

Король добился желаемого, но в ту ночь пребывал в прескверном настроении. Таким грустным и уставшим я его никогда не видел. Я и де Бетюн долго оставались с ним. Мы сидели вокруг жаровни, накачивались вином, обменивались пьяными клятвами: вернемся и возьмем Иерусалим, как только представится возможность.

— Если мой проклятый братец Джон не помешает, — заметил король ближе к концу.

Я вперил в него непонимающий взгляд:

— Сир?

— От Лоншана нет ни слова вот уже несколько месяцев.

— Может, оно и к лучшему, сир? — рискнул предположить я.

Печальная улыбка.

— Ты не знаешь моего брата так, как я. Этот щенок не ведает отдыха, никогда не перестает плести интриги и заговоры. Зимние шторма и опасность для кораблей мешают мне получать свежие известия, вот и все.

Де Бетюн, служивший прежде Генриху, отцу Ричарда, немало общался в те годы с Джоном и ничуть не был удивлен подозрительностью короля. Государь так долго смотрел на рдеющие угли, что я испугался, не вернулась ли болезнь. На все вопросы он отвечал коротко: «да» или «нет».

Наконец де Бетюн попросил разрешения пойти спать. Я остался с Ричардом. Некоторое время мы сидели молча. Я не знал, что посоветовать или чем утешить, — какой из меня военачальник или государственный деятель? Я срубил бы Джону голову еще много лет назад, но это тоже было не лучшим решением, ведь в таком случае единственным наследником Ричарда оставался Артур, маленький ребенок. Это сулило королевству даже большие беды, чем если бы подлый Джон беспрепятственно вершил свои предательские планы.

Наконец король нарушил молчание.

— Позорный конец ждет мой поход, если я покину Утремер из-за своего братца, да? — промолвил он.

— Ну, до этого наверняка не дойдет, сир, — возразил я.

— Надеюсь, — сказал Ричард. Но голос его звучал неубедительно.

Глава 28

Аскалон, апрель 1192 года

Мы с Джоанной лежали в обнимку на ее постели. Голова ее покоилась у меня на плече, золотистые волосы укрывали нас, словно одеялом. Была ночь, и, хотя я пришел в шатер совсем недавно, мы уже утолили нашу страсть. Взаимный пыл нисколько не угас, ведь мы не виделись уже три месяца.

Ее не было с войском, пока оно ползло по грязи, под проливным дождем, из Байт-Нубы в Рамлу. От нас откололись все французы, кроме Генриха Блуаского с его отрядом и, что поразительно, герцога Гуго Бургундского. Не встретился я с ней и по пути в Аскалон — спеша скорее выйти к побережью, мы прошли мимо Яппы. Короткое, на несколько дней, свидание выпало в середине февраля, когда король ездил на север встречаться с Конрадом Монферратским. Затем мы снова расстались до конца марта.

Неудивительно, что, несмотря на риск, мы почти каждую ночь проводили вместе. Я говорю — ночь, хотя задолго до рассвета Джоанна выпроваживала меня восвояси, горячо целуя при этом.

Чудесное было время, но оно не могло длиться вечно.

Вскоре нам предстояло выступать в поход: труды последних трех месяцев, связанные с восстановлением Аскалона, были почти окончены. Теперь нам предстояли более сложные дела, касавшиеся Саладина и Иерусалима, которые мы до поры отложили. Недавно возобновились переговоры, но теперь соглашение казалось маловероятным. Снова назревала война, а из-за соперничества наши силы стали слабее, чем были полгода тому назад.

Я глубоко и тяжело вздохнул.

— Какой печальный вздох. — Джоанна провела ладонью по моей груди — движение, полное нежности и желания обладать. — Что тебя гнетет, сердце мое?

Я хмыкнул:

— С чего начать?

— Может, с начала?

В голосе ее звучала усмешка, но одновременно — искренняя забота.

— Тут нет ничего, о чем мы не говорили бы прежде.

— Если оно тревожит тебя, надо обсудить его снова.

Я притянул ее к себе:

— Пизанцы. Генуэзцы. Конрад Монферратский. Герцог Гуго Бургундский. Ги де Лузиньян. Могу продолжить.

Она приподнялась на локте, чтобы лучше видеть меня в медово-желтом свете свечи.

— В Акре сейчас мир. Ричард заставил пизанцев и генуэзцев сложить оружие.

Вражда между ними никогда не утихала. Джоанна имела в виду последнюю вспышку, разразившуюся в феврале. До нас дошел слух, что генуэзцы обратились к Конраду и этот мошенник сразу пришел им на помощь. Его поддержал герцог Гуго, и вскоре началась новая осада города: пизанцы оказались внутри, а генуэзцы, Конрад и Гуго — снаружи. Ричард, уже направлявшийся на упомянутую мной встречу с Конрадом, поспешил в город. Страшась его гнева, оба улизнули в Тир.

— Насчет Акры переживать не стоит.

Джоанна уперлась пальчиком в мой подбородок и повернула меня так, чтобы я смотрел на нее.

— Да, наверное.

— Идем дальше: Конрад Монферратский и герцог Гуго. От них много неприятностей, не спорю, особенно после того, как эти двое спелись друг с другом.

Я кивнул, припомнив, как ездил с королем на встречу с Конрадом в Казель-Эмбер, к северу от Акры, — когда порядок в городе был восстановлен.

— Конрад — изворотливый пес. Его встреча с Ричардом оказалась переливанием из пустого в порожнее.

— Он наотрез отказался присоединяться к нам, если мне не изменяет память, и сильно поругался с Ричардом.

— Точно.

У меня в ушах все еще звенели их крики.

— Поэтому, когда вы вернулись в Акру, Ричард созвал совет, чтобы лишить Конрада любых будущих доходов, — продолжила Джоанна. — То был, скорее, условный поступок, учитывая, что казна королевства пуста, но он оказался судьбоносным.

Я кивнул.

— Конрад наябедничал герцогу Гуго, а тот отозвал из королевского войска всех французских рыцарей. Таких набралось семьсот человек, сверх того, оруженосцы, жандармы и арбалетчики. Тысяча с лишним воинов.

— Серьезный удар, но герцог Гуго теперь уже вышел из игры. Он едва ли может что-то предпринять, будучи в Тире.

— Зато Конрад…

— Да, это мерзавец другого рода. Беспринципный, ловкий, пользующийся поддержкой.

— И коварный. Не забывай о его попытках заключить союз с Саладином.

По словам лазутчиков короля, союз этот не состоялся только по той причине, что Саладин потребовал от Конрада прежде всего объявить войну Ричарду. Такой поступок равнялся самоубийству, поэтому замысел до поры до времени похоронили.

— Пусть ненадежный, Конрад все равно был бы лучшим королем, нежели Ги де Лузиньян.

— Ты права, сердце мое. В этом вся соль, — сказал я и поцеловал ей руку.

Если не считать военных трудностей, это был самый острый вопрос, стоявший перед Ричардом. Со времен пребывания на Кипре он поддерживал Ги. Тогда это казалось естественным выбором, но после прибытия в Утремер вскрылась нелицеприятная истина.

— Ги навсегда останется полководцем, которого разбили при Хаттине. Раз пулены, тамплиеры и госпитальеры не верят ему, он никогда не сможет править по-настоящему. Стоит Ричарду уехать — и королевство окажется в большой опасности. Не пройдет и пары месяцев, как все, чего он добился, будет отвоевано Саладином. — Джоанна улыбнулась. — Все просто, Фердия: королем должен стать Конрад.

— Но Ричард дал слово…

— Дал, — снова перебила меня она, но ласково. — Но каждый человек имеет свою цену, в том числе Ги.

— Ты права, — согласился я.

— Как всегда?

Я пощекотал ее, отчего она захихикала самым неподобающим для королевы образом.

— И какова цена Ги? — спросил я.

— Кипр.

— Король продал его тамплиерам, — заметил я, вспомнив о сделке и о том, что храмовники уплатили пока только сорок тысяч безантов. Осталось шестьдесят тысяч, огромные деньги. Чтобы собрать их, для жителей острова недавно ввели дополнительный налог, вызвавший бунт. Догадываясь о соображениях короля, я хмыкнул. — Кипр доставляет тамплиерам слишком много забот, благо им своих в Утремере хватает. Если Ги возместит им уплаченное королю, храмовники охотно умоют руки…

— …Сделав Ги де Лузиньяна королем острова, — закончила за меня Джоанна. — Думаю, для него так лучше. И уж точно безопаснее, чем быть правителем недовольной страны, которую осаждают с севера, востока и юга.

— Так это была твоя мысль?! — удивленно воскликнул я.

На ее лице появилось шаловливое выражение.

— Скажем так, я заронила семя в ум Ричарда.

Я снова пощекотал ее.

— Почему ты мне не говорила?

Лукавый взгляд.

— Женские хитрости отличны от мужских. Теперь ты знаешь. Разве этого не достаточно?

И она прильнула ко мне.

Джоанна всегда опережает меня на два или три шага, подумал я, чувствуя, как тону в ее глазах. Прежде чем рассудок меня покинул, я вспомнил, что мы не успели поговорить о Джоне, еще одной занозе в боку у короля. А потом решил, что, может, это и к лучшему. Я понимал, что Джоанна поддержит Ричарда, но нападать на Джона, ее плоть и кровь, будет не слишком мудро с моей стороны.

Король вел себя выжидательно. На следующую седмицу выпала Пасха, и в Аскалоне состоялся большой праздник. Одним из самых примечательных его событий стало посвящение в рыцари. Рассматривая это как часть переговоров и обмена подарками, Ричард решил посвятить одного из сыновей Саладина. Епископы отнеслись неодобрительно, но возражать никто не осмелился.

Едва отпраздновав Пасху, король повел разведывательный отряд на юг к Газе, разрушенной сарацинами год назад, и к Даруму на побережье, оставшемуся в руках противника. Я был с ним, когда мы захватили врасплох неверных в Даруме и освободили тысячу двести христиан, попавших в плен под Акрой и в других местах. Хотя крепость осталась в руках сарацин, мы вернулись в Аскалон к исходу дня пятнадцатого апреля, будучи в приподнятом настроении.

Я думал лишь о том, чтобы увидеться с Джоанной, но этому не суждено было сбыться.

Едва мы въехали в лагерь, как нас разыскал оруженосец Торна, недалекий, но надежный малый, чьего имени я никак не мог запомнить.

— Прибыл гонец, сир, — доложил он, семеня рядом с Фовелем. — Из Англии.

Ричард мгновенно сосредоточил на нем все внимание, словно парящий в вышине сокол, заметивший мышь.

— Кто?

— Приор из Херефорда, сир, — ответил оруженосец, рослый парень лет восемнадцати. — Он привез письмо от канцлера, Уильяма Лоншана.

Ричард высвободил ноги из стремян, потом спрыгнул с седла и бросил поводья оторопевшему юнцу.

— Проследи, чтобы коня накормили и напоили, — распорядился он.

Я слез с Поммерса и тоже передал уздечку парню:

— Позаботься и об этом благородном животном.

Оставив его стоять с открытым ртом, я побежал за королем, который гигантскими шагами спешил к шатру.

Роберт, приор из Херефорда, ждал нас. Это был низенький человечек с глазами навыкате. Держался он важно, но Ричарду отвесил глубокий поклон.

— Добро пожаловать в Утремер, — произнес король.

— Спасибо, сир. Я…

Ричарду некогда было вести обмен любезностями.

— У тебя письмо от Лоншана?

— Да, сир.

Роберт передал королю скрепленный печатью пергаментный сверток.

Обычно письма зачитывал вслух королевский письмоводитель, но не в этот раз. Ричард сам прочел послание, беззвучно шевеля губами. Вошли де Бетюн и граф Лестерский, еще один доверенный человек государя. Вскоре появился епископ Солсберийский Губерт, тоже пользовавшийся уважением короля.

Ричард закончил, и пергамент снова скатался в свиток между его пальцами.

— Другие письма есть? — спросил он у приора.

— Одно. От вашей матушки, королевы Алиеноры, сир, — сказал Роберт, поспешно передав его.

Снова воцарилась тишина на то время, пока Ричард знакомился с содержанием второго пергамента. Он дочитал до конца, но так ничего и не сказал. Лицо у него было непроницаемое, словно высеченное из камня.

Я посмотрел на де Бетюна. Тот разделял мою тревогу. Мне стало невмоготу.

— Что там, сир? — спросил я.

К моему удивлению, король рассмеялся.

— Так много всего, что даже не знаю, с чего начать.

Де Бетюн и я снова переглянулись. Епископ Губерт шепнул что-то на ухо графу Лестерскому.

— Началось это в сентябре, — сказал Ричард. — Неделю спустя после победы при Арсуре мой брат Жофф самовольно отплыл в Англию. Прознав об этом, Лоншан известил своего родича, констебля Дуврского, и тот арестовал Жоффа за нарушение клятвы. Брата протащили, невзирая на архиепископский сан, по мостовой, так что он пересчитал головой все камни, а потом бросили в замковую темницу.

Помолчав немного, король продолжил:

— Лоншан поступил глупо и разом настроил против себя всех священников и прелатов в Англии. Седмицу спустя он освободил Жоффа, но вред было уже не загладить. Лоншан стал ненавистным для всех изгоем. Сбежав из Лондона, канцлер попытался перебраться в Нормандию, но был пойман и провел несколько дней в заточении. Вскоре его выпустили, но Джон уже успел посеять недоверие к нему. А еще мой брат счел нужным собрать войско, сделал Виндзор своим опорным пунктом, а оттуда двинулся на столицу.

Ничего себе семейная преданность, подумал я, и в мыслях недобрым словом помянул Джона. Еще мне было любопытно, где Фиц-Алдельм, который должен был добраться до Нормандии. Какие пакости у него на уме? К этому времени он мог уже переправиться через пролив в Англию.

— Седьмого октября в соборе Святого Павла в Лондоне состоялся совет, — снова заговорил король. — На нем Джон и архиепископ Вальтер сместили Лоншана с должности. Джон, похоже, собирался заявить о своих притязаниях на власть. Но прежде, чем он успел это сделать, Вальтер известил его о полученных от меня полномочиях — он становится верховным правителем королевства. Вынужденный отступить, Джон удовольствовался титулом summus rector[19].

Скользнувшая по губам Ричарда улыбка была тонкой и совсем не доброй.

— Титул позволяет ему рядиться в одежды регента, но без действительной власти. Лоншан уверяет, что Джон брызгал слюной от ярости и утихомирился, только когда присутствующие поклялись в том, что он станет королем, если я умру до возвращения в Англию.

— А что же Лоншан, сир? — спросил де Бетюн.

— Уехал во Фландрию и направил папе жалобу на дурное обращение с ним. Ответ из Рима пришел быстро. Лоншан остался папским легатом, тогда как архиепископ Вальтер, четыре юстициара и два других епископа были отлучены. Жофф развил в Йорке бурную деятельность, стремясь сместить де Пюизе, а затем отлучил его. А вскоре и Джона, поскольку тот провел Рождество вместе с де Пюизе. Если так пойдет и дальше, — произнес Ричард с отчаянием, — скоро в Англии не останется ни одного христианина.

Тут рассмеялся даже приор Роберт.

Давно питая нелюбовь к Джону, я с ходу поверил письму Лоншана, но епископу Губерту требовались доказательства.

— Не может ли быть, сир, что Лоншан сгущает краски, желая выставить ваших братьев злодеями, а себя оправдать? — спросил он.

— Это стоило бы принимать в расчет, — сказал ему Ричард. — Вот только моя мать в своем письме более или менее подтверждает слова Лоншана.

Приор Роберт улыбнулся.

— Ты не радуйся. — Ричард смерил клирика строгим взглядом. — Здесь сказано, что ты о себе весьма высокого мнения и, кроме того, любишь совать нос в дела, которые тебя не касаются. Полагаю, ты с умыслом известил мою мать о том, что едешь в Утремер. Сам связался с ней. Я не прав?

— Правы, сир, — пробормотал Роберт, побледнев.

Ричард фыркнул.

— Получается, что забота приора о собственной выгоде сыграла вам на руку, сир, — заметил Губерт.

— Похоже, так, — согласился король.

На лице Роберта проступила надежда — и угасла, когда Ричард велел ему уйти.

— Если бы не письмо матери, — продолжил Ричард, — я не поверил бы, что этот мошенник Филипп успел так быстро сделать предложение Джону, а тот чуть ли не мгновенно ответил.

Я стиснул зубы. Склонность Ричарда видеть в человеке только хорошее, даже если плохое резало глаз, удивляла меня. Этот изъян он унаследовал от отца.

— Что предложил Филипп вашему брату, сир? — осведомился епископ Губерт.

— Руку своей сестры Алисы… — Ричард скроил забавную мину. — А заодно все мои земли на континенте: Нормандию, Бретань, Анжу, Мэн и Аквитанию.

— Джон уже женат, сир.

Губерт неодобрительно покачал головой.

— Это его не остановит! Он собирался отплыть в феврале во Францию, на встречу с Филиппом, но тут, merci à Dieu[20], приехала из Нормандии мать и остановила его.

— Как она заставила его остаться в Англии, сир? — спросил я.

— Сказала щенку, что если он поедет, то не найдет в Англии ни одного замка или владения, куда смог бы вернуться, — с довольной усмешкой просветил меня Ричард.

Здорово было бы поглядеть на эту стычку: престарелая мать ставит на место зарвавшегося принца.

— Ах, королева Алиенора! — произнес епископ Губерт. — Какая женщина!

— Она — пример для нас всех, — с чувством сказал король.

— Так, значит, королевство вне опасности, сир? — Это заговорил граф Лестерский.

— До поры — да, хотя Филипп по-прежнему собирается вторгнуться в Нормандию, да и Джон затаил обиду. Он и дальше будет строить козни, и из-за распространяемых им предательских слухов о неминуемом провале моего похода у него есть немало сторонников среди знати. Архиепископ Вальтер, моя мать, Маршал и другие юстициары пока владеют положением, но мать просит меня не задерживаться в Утремере. «Твоя держава в опасности, не заблуждайся на этот счет» — такими словами заканчивается ее письмо.

Ричард метался по шатру, как лев по клетке.

— Вот если бы вам пришлось иметь дело с Саладином, и только с ним одним, сир, — выпалил я. Все взгляды устремились на меня. Я смутился и залился краской, как юнец.

— Ты читаешь мои мысли, Руфус, — сказал король, хмыкнув. — Простая битва между мной и Саладином, между его войском и моим — как заманчиво это выглядит. Но, увы, похоже, этому не бывать. — Он взмахнул рукой с зажатыми в ней письмами. — Вот неопровержимый довод в пользу того, что вскоре мне придется покинуть эти берега. Это придает выборам нового короля Иерусалимского еще большую важность. Стоит мне уехать, как очередной натиск турок не заставит себя ждать.

— И Ги — не тот, кто нам нужен, сир? — уточнил де Бетюн.

— Вот именно.

Ричард сказал, что намерен предложить Лузиньяну остров Кипр.

— Умный ход, сир, — сказал епископ Губерт. А потом задал вопрос, который всем не давал нам покоя: — Раз Конраду предстоит стать новым королем, каковы ваши собственные замыслы?

— Мне очень жаль это признавать, но я обязан вернуться в Англию, и чем скорее, тем лучше. Иного пути я не вижу.

Ричард продолжал расхаживать, но на его живом лице проступило несвойственное ему выражение уныния.

Жестокая правда осталась невысказанной. Даже с Конрадом во главе пулены и военные ордена неизбежно будут уничтожены Саладином не позже чем через год после отъезда Ричарда и его большого войска.

Де Бетюн осторожно намекнул на это, и король ответил, что оставляет здесь триста рыцарей и две тысячи жандармов, которым будет платить из своей казны. Обеспечат ли эти силы будущее Утремера, гадать никто не брался, но одно их содержание стоило немыслимых денег. Сложно было сказать, чем еще способен помочь Ричард.

Вскоре после этого король распустил нас. Я понял, что ему хочется побыть одному, взвесить все возможности. На пороге я обернулся. Ричард, сгорбившись, сидел на стуле и глядел в пустоту.

То была поза раздавленного жизнью человека, чувствующего, что, несмотря на все свои усилия, он находится на грани поражения.

Глава 29

Замысел Ричарда увенчался успехом. Шестнадцатого апреля Конрад был избран новым королем Иерусалимским. Возражения последовали только со стороны де Лузиньянов и обиженного Онфруа де Торона, но их никто не слушал. Граф Генрих Шампанский, пользовавшийся доверием как короля, так и французов, был послан с добрыми вестями в Тир. Как рассказал Генрих, Конрад, вернувшись, так обрадовался, что упал на колени, благодаря Бога и прося позволить ему взойти на трон, только если он, Конрад, этого достоин.

Наконец-то Ричарду удалось заручиться поддержкой всех пуленов. Рейнальд Сидонский и Балиан д’Ибелин, самые преданные сторонники Конрада, изъявили готовность повести своих рыцарей и жандармов на юг под началом нового короля. Забрезжила даже надежда, что герцог Гуго Бургундский вернет французов в стадо. Обрадованный, Ричард заявил, что, объединив силы, мы получаем великолепную возможность разгромить Саладина. Я уповал на это.

С Пасхи установилась прекрасная солнечная погода, без испепеляющего зноя грядущих летних месяцев. Конрада должны были короновать примерно через седмицу, вскоре после того, как он со своими союзниками приплывет к нам на подмогу. Начались приготовления к очередному набегу на юг. Король намеревался взять Дарум — твердыню, которую безуспешно осаждал прежде. Если отстроить Дарум и Газу, то вместе с Аскалоном христиане получат три крепости, господствующие над дорогой в Египет. Ричард резонно рассуждал, что, лишившись основного пути снабжения, Саладин вынужден будет вернуться за стол переговоров и ему останется лишь принять предложенные условия.

Дел было много, но находилось время и для отдыха. Одним из любимых моих развлечений была охота в окрестностях города с королевскими соколами — Ричард просто обожал эту забаву. Другим — поездки на Поммерсе к берегу моря. Ночи я проводил в обществе Джоанны. Дружба между Рисом и Абу потихоньку крепла. Эта парочка была неразлучной, вот только, как Рис ни старался, ему не удавалось уговорить Абу выпить вина. Де Дрюн пьянствовал днем и ночью в любой свободный час, а таковых было много. Торн зачастую составлял ему компанию.

При встречах мне сильно доставалось за то, что я не бражничаю вместе с ними. Я давал сдержанные ответы. Это неизбежно влекло за собой расспросы: оба хотели выяснить, что за даму я обхаживаю. Друзья заметили мои постоянные отлучки, и это разжигало их любопытство. Но я стоял твердо, и на устах моих была печать. Я бы охотно доверил этим двоим свою жизнь, но только не свою тайну, особенно с учетом их склонности к пьяной болтовне. Мне было стыдно, что Риса я посвятил в тайну, а их — нет, но моя связь с Джоанной должна была оставаться сокрытой.

И она оставалась. В те несколько коротких недель я был незабвенно счастлив.

В последний день апреля на корабле приплыл де Шовиньи, вернувшийся из Рима, и мы все возликовали. Когда он явился, де Бетюн и я были рядом с Ричардом — сидели у его большого шатра. Ему самому мы были рады, а вот вестям о коварстве Филиппа Капета — не очень.

— Со времени своего отъезда, сир, французский король плел паутину лжи и обмана вокруг вас, — сообщил де Шовиньи. — Он утверждал, что покинул Святую землю не по своей воле, что вы — настоящее чудовище и подлый интриган, тайно вынашивающий злой умысел вместе с Саладином.

— И кому же вливал он в уши этот яд? — спросил Ричард резко.

— По преимуществу, сир, германскому императору Генриху и папе Целестину.

Ричард слегка удивился.

— Но император наверняка с подозрением относится к Филиппу, зная о его шашнях с Танкредом?

— Может, и так, сир, но им движет заманчивая идея вступить с Филиппом в союз.

Ричард скривился:

— А что папа?

— Услышав, что вы принудили Филиппа покинуть Святую землю, сир, он счел возможным освободить французского короля и его сторонников от клятв, данных после принятия Креста.

Ричард в гневе воздел к небу сжатые кулаки:

— Теперь Филипп заявит, что он не обязан исполнять обещание не нападать на мои владения! Что же до постоянных папских постановлений, запрещающих христианам причинять вред любому сеньору, продолжающему сражаться против сарацин или возвращающемуся домой…

Он издал громкий звук, выражавший презрение. Мы выжидательно переглянулись.

— Думаю, я могу поступить трояко, — сказал король. — Во-первых, немедленно вернуться в Англию, дабы положить конец козням Филиппа и моего неуемного брата. Во-вторых — остаться здесь до конца кампании этого года в надежде, что Иерусалим будет взят. И в-третьих — задержаться на еще более долгий срок, чтобы дать этому королевству укрепиться. Учитывая письма от Лоншана и моей матери, третий путь — самый рискованный.

Он обвел нас вопросительным взглядом — такое с ним случалось редко.

Я отбросил осторожность.

— Когда Конрад и, бог даст, герцог Гуго придут с войсками на юг, сир, у вас появится прекрасная возможность дать бой Саладину, будь то под Иерусалимом или под Дарумом. Если уедете прежде, то постоянно будете об этом жалеть.

Ричард запрокинул голову и разразился смехом — тем утробным хохотом, от которого сотрясалось все тело.

— Ты хорошо изучил меня, Руфус! Не много можно представить новостей более скверных, чем эта: силы Конрада и Гуго через полгода одерживают победу, а меня с ними нет.

Он посмотрел на нас.

— Вы сами сказали, сир, что третий выбор губительно опасен, — заметил де Шовиньи. — По моему разумению, остается только один путь — второй.

Мы с де Бетюном были полностью с ним согласны.

Ричард обрадовался:

— Вы угадываете мои мысли. Быть по сему. Я пробуду здесь, по меньшей мере, до середины сентября, чтобы успеть вернуться по морю в Англию. Там я надеру уши Джону и Жоффу, а Беренгарию ждут такие рождественские праздники, каких она в жизни не видела.

На этой жизнерадостной ноте совет закончился.

Следующий день, первое мая, выдался погожим, с лазурным небом над головой и нежарким. Король решил поохотиться. Беренгария и Джоанна уговорили его выехать с соколами, а не идти на кабана, любимую его добычу. Я для вида поддакивал ворчавшему Ричарду, но в душе был рад, так как мог провести время с любимой на людях, не опасаясь разоблачения.

Суматоха и гомон наполнили конюшни, пока мы готовились к выезду. Ронси и охотничьи лошади топтались и тихо ржали в нетерпении поскорее пуститься в путь. Оруженосцы в последний раз проверяли седла и упряжь. Рис тоже был тут — хлопотал у моего скакуна и одного из запасных коней, предназначенного для самого валлийца. Сокольничие ждали, усадив птиц в колпачках на облаченные в перчатки руки. Псари держали на сворке тявкающих собак. Рядом с конями стоял отряд тамплиеров в полном вооружении — на случай внезапного нападения турок. Ричард не хотел брать храмовников, но королева и Джоанна настояли. Печальных примеров хватало.

Я разговаривал с де Бетюном и де Шовиньи: мы бились об заклад, какой из королевских соколов первым возьмет добычу. Нас прервал Рис:

— Сэр, там всадник.

Его голос заставил меня насторожиться. Конник скакал к нам со стороны берега, причем гнал так, словно речь шла о жизни и смерти. У меня екнуло сердце. Какими бы ни были новости, добра они не сулили. Я сразу отправился к королю.

Ричард красноречиво расхваливал недавно приобретенного балобана. Беренгария и Джоанна слушали: первая — со значительно меньшим вниманием, чем вторая. Тем не менее Джоанна заметила мое приближение и одарила меня ласковым взглядом.

— Прощу прощения, сир, но едет гонец, — сказал я.

Заслышав стук копыт, король посмотрел с любопытством.

— Будем надеяться, это не новые известия о Джоне, — бросил он Джоанне полушутя-полусерьезно.

Всадник подъехал ближе.

— Так это же граф Шампанский, сир, — с удивлением заметил я.

— Племянник мчится так, словно сам дьявол сидит у него на хвосте, — проговорил король, нахмурившись.

Генрих подлетел на полном скаку и натянул поводья прямо перед нами.

— Ужасные новости, сир. Конрад Монферратский убит! Зарезан!

Ричард смачно выругался. Королева испуганно вскрикнула, Джоанна, лицо которой исказилось от ужаса, подхватила подругу. Я был потрясен: до Конрада мне было мало дела, но его смерть ставила под удар само существование королевства.

— Рассказывай! — велел король.

Сойдя с коня и отвесив быстрый поклон Ричарду и дамам, Генрих заговорил:

— Это произошло три дня назад, сир, ближе к вечеру двадцать восьмого апреля. Конрад собирался обедать с Изабеллой, своей женой, но та задержалась в банях, и он решил проведать своего друга, епископа Бове, в надежде потрапезничать с ним.

Царила глубокая тишина. Все, кто находился поблизости, внимательно слушали.

— Однако епископ уже отобедал, — продолжил граф. — Тем не менее он уговаривал Конрада остаться, говоря, что его слуги тотчас накроют на стол. Но Конрад решил ехать домой. Изабелла скоро вернется, сказал он, и они отобедают вместе, как и собирались изначально. Он ушел вместе с двумя сопровождавшими его рыцарями. Близ лавки менялы к нему подошли двое, одетые монахами. Достав спрятанные кинжалы, они напали на Конрада и нанесли ему несколько ударов в живот. Смертельно раненный, он свалился с лошади.

— Господи Иисусе! — промолвила Джоанна.

— Что с убийцами? — осведомился король.

— Одного обезглавили на месте рыцари Конрада. Другой укрылся в соседней церкви, но его поймали и допросили. Он признался, что является ассасином.

Изумленный ропот. Как многие другие, я знал об ассасинах, но лишь в самых общих чертах. Эти люди, принадлежавшие к загадочной сарацинской секте, жили высоко в горах на северо-востоке Утремера и славились своим умением безжалостно убивать. Известие о том, что их занимают отношения между христианскими правителями, было, по меньшей мере, тревожным и пугающим, и это еще слабо сказано.

— В высшей степени странно, — произнес Ричард. — С какой стати Старцу желать смерти Конраду?

— Старцу? — переспросила Джоанна.

— Рашид ад-Дин Синану, госпожа, — подал голос Абу. — Предводителю ассасинов, известному своей безжалостностью.

Я испугался, что Ричарда разозлит такое вмешательство в разговор, но он кивнул Абу.

— Так есть причины? — спросил король.

— Возможно, дядя. В прошлом году Конрад захватил в Тире корабль, — сказал Генрих. — Груз принадлежал ассасинам. Конрад прибрал его к рукам, а людей Старца велел утопить. Вот вам и причина.

— Трон еще не остыл от седалища Ги, а следующий его обладатель уже мертв. — Ричард задумчиво покачал головой. Потом сделал это снова, услышав от Генриха, что герцог Гуго попытался захватить Тир буквально на следующий день после убийства.

— Помешала только предусмотрительность Изабеллы, приказавшей запереть перед герцогом ворота цитадели, — сообщил граф Шампанский. — Гуго затребовал сдачи. Изабелла ответила, что передаст крепость только тебе, сир, или законному королю Иерусалимскому.

— Совсем еще девчонка, однако норовистая, — одобрительно заметил король.

— Это еще не все, дядя. — В голосе Генриха появились виноватые нотки. — Епископ Бове и герцог Гуго утверждают, что под пыткой второй ассасин показал, будто это ты заплатил за убийство Конрада.

Ричард возмущенно фыркнул:

— Ты шутишь!

— Увы, нет, дядя. Оба повсюду рассказывают об этом.

— Если бы я хотел убить человека, то сделал бы это своими руками или поручил своему палачу, — процедил Ричард. — Господь на Кресте, я не стал бы посылать подлых, трусливых сарацин делать за меня мою работу. Да и какая мне выгода в смерти Конрада? Любой дурак увидит, что никакой!

— Я знаю, дядя, — произнес Генрих. — Мы все знаем.

— Я будто своими ушами слышу, как Филипп распускает эту сплетню, — сказал Ричард.

Мне почему-то пришел на ум герцог Леопольд и его обида из-за флагов на стенах Акры. Он тоже с удовольствием будет сеять лживую молву.

— С этой неправдой пока нельзя ничего поделать, Ричард, — прорезался тонкий голосок Беренгарии. — Но ты можешь позаботиться о скорейшем избрании нового короля.

— Она права, брат, — сказала Джоанна и посмотрела на Генриха.

Прочитав ее мысли, Ричард хмыкнул:

— Вы обе — мудрые женщины. Пойдем, племянник.

По мере того как король и Генрих удалялись, сблизив головы в разговоре, мне удалось подобраться поближе к Джоанне. Вокруг царила такая суета, что никто не заметил, как я прошептал ей на ухо:

— Тело Конрада еще не остыло, а ты уже предлагаешь снова выдать Изабеллу замуж?

— Самой ей править нельзя. На троне должен сидеть мужчина — это нужно пуленам, это нужно королевству. Желания женщины, Изабеллы, в таком деле не станут принимать в расчет. — Взгляд Джоанны был печальным. — Вот что я стараюсь до тебя донести.

Я молча воззрился на нее. Боль была такой, словно в меня вонзили клинок и провернули его. Никогда она не станет моей. Ей изначально предначертано стать женой другого.

Ей я ничего не сказал — не о чем было говорить. Чуть погодя она ушла, вернувшись с Беренгарией в их шатер. Потом меня вызвал Ричард, и я поплелся, неся на плечах груз сердечной тоски, какой не испытывал никогда в жизни. Мне не было дела до того, кто станет королем Иерусалимским, и даже до того, завоюет Саладин весь Утремер или нет.

Все на свете казалось напрасным.

Генрих Блуаский женился на Изабелле меньше чем через седмицу. Его любили. Он участвовал в осаде Акры еще за год до нашего прибытия, пулены его уважали, а французский король был расположен к нему, считая одним из своих. Ричард тоже поддерживал его: племянник был предан ему больше, чем Филиппу. Один безжалостный ход, сделанный без учета желаний Изабеллы, — и менее чем две недели спустя после гибели Конрада королевство обрело нового правителя. Даже я, все еще погруженный в печальные думы, видел, что это хорошо.

Ричард позвал Генриха и французов на юг, для нападения на Дарум, но, горя желанием начать осаду, выступил в поход еще до их прибытия. Город мы взяли двадцать второго мая, подкрепления подошли днем позже. Ричард сразу же передал Дарум Генриху, укрепив тем самым власть нового короля.

Решение о том, куда войско двинется дальше, на восток, в Иерусалим, или на юг, в Египет, так и не было принято до двадцать девятого мая. В этот день мы медленно возвращались в Аскалон. Войско встало лагерем близ крепости, известной как Инжирный замок. К королю прибыл еще один гонец. Жан д’Алансон был архидиаконом в Лизье, а прежде — английским вице-канцлером. Этот человек пользовался доверием Ричарда и сопровождал нас годом ранее из Везле до Лиона. Он доставил весьма тревожные новости.

Вражда между сводным братом короля Жоффруа и де Пюизе не прекращалась; кроме того, Жоффруа отказывался прислушаться к совету королевы Алиеноры на этот счет. Помимо Виндзора, Джон захватил замок Уоллингфорд. Принц продолжал распускать слухи о смерти короля и вербовал сторонников среди знати. Они с Филиппом по-прежнему были союзниками, между двумя дворами постоянно сновали гонцы. Попытка французского правителя вторгнуться в Нормандию не состоялась, но лишь потому, что его вассалы отказались захватывать земли человека, принявшего Крест. Имелись основания думать, что вторая попытка не заставит себя ждать.

Еще Жан д’Алансон привез письма от королевы Алиеноры, Маршала и королевского совета. Везде сообщалось одно и то же, но лучше всего события излагались в послании матери государя. Если он не положит конец «ужасному предательству, существует опасность, что очень скоро власть над Англией уплывет из его рук». Дальше говорилось, что Ричарду следует как можно скорее вернуться на родину.

Новости повергли короля в такое уныние, какое мне редко доводилось видеть. Следующие два дня он не выходил из палатки и не виделся ни с кем, кроме Беренгарии, епископа Губерта и изредка Джоанны. Во время первого своего прихода она была так обеспокоена, что пригласила Ральфа Безаса. Джоанна рассказывала потом, что Ричард выглядел потерянным, даже несколько подавленным и она испугалась возвращения четырехдневной лихорадки. К великому облегчению, Ральф объявил, что здоровье короля вне опасности, и прописал настойку от меланхолии.

Я немного успокоился, но все равно переживал, что меня не допускают к Ричарду. Заняться в лагере было нечем, охота и даже патрулирование давно превратились в рутину. Я дни напролет расхаживал бесцельно туда-сюда, нетерпеливо дожидаясь, когда стемнеет и можно будет пробраться в шатер Джоанны. По молчаливому согласию, мы не говорили о нашем будущем, а старались наслаждаться каждой проведенной вместе минутой.

Вечером тридцать первого мая я точил меч, а Рис недовольно наблюдал за мной — он считал, что это его работа. Тут из-за угла палатки вынырнул де Дрюн. Я хорошо знал эту размашистую походку и важное выражение лица: у него были любопытные новости.

— Де Дрюн.

Я отложил клинок и точильный камень.

— Руфус. — Жандарм бросил взгляд на Риса. — Разве тебе не следует заниматься оружием господина, вместо того чтобы прохлаждаться, пока он сам делает все?

Рис давно уже привык к шуточкам де Дрюна, но все равно насупился. Добившись желаемого, жандарм хмыкнул.

Ему явно хотелось, чтобы на него накинулись с расспросами, но я и бровью не повел, снова занявшись мечом.

Уловка сработала. Де Дрюн завел какой-то пустой разговор, включая рассказ об их недавних пьяных похождениях с Торном, а я только кивал или вообще не отвечал. Рис, все еще обиженный, сидел молча. Де Дрюну не терпелось поделиться новостями, и он скоро не выдержал.

— Важные события намечаются во французской части лагеря, — заявил он.

Я сделал вид, что не слышал.

Он предпринял новую попытку:

— Я говорю, что французики затевают что-то.

— Неужели? — скучающим голосом произнес я, внимательно разглядывая лезвие на предмет пропущенных зазубрин.

— Черт побери, Руфус, разве тебе не любопытно?

Наконец-то он начал выходить из себя. Рис у него за спиной ухмылялся — он знал, что у меня на уме.

— Не любопытно что?

Я воззрился на де Дрюна широко открытыми глазами.

Он грязно выругался.

— Да что с тобой такое? — спросил я, но не мог больше сдерживаться и расхохотался так, что слезы брызнули из глаз. Рис присоединился ко мне, а де Дрюн, скиснув, как молоко, мрачно глядел на нас.

— Закончили? — спросил он, когда мы слегка успокоились. Этот вопрос вызвал у нас новый приступ хохота.

Де Дрюн помрачнел еще сильнее.

— Ты сам виноват, — проговорил я наконец, все еще похохатывая. Он буркнул что-то, лишь немного смягчившись, и я продолжил: — Ты принес вести. Ну так выкладывай.

— Гуго Бургундский созвал совет. Они собрались в его шатре.

— Все?

— Не только французы и пулены. Я видел многих нормандцев, англичан, пуатусцев, людей из Анжу и Мэна.

— И Ричарду об этом ничего не известно, — сказал я.

— Вот именно. Потому-то я и пришел к тебе, — процедил он угрюмо.

— Настолько кружным путем, насколько возможно, — огрызнулся я, но коснулся его руки. — Ты правильно поступил. Пойду и посмотрю, что затеял Гуго. Вы с Рисом тоже можете присоединиться.

То был самый ловкий ход, сделанный французами за все время нашего пребывания в Утремере. Герцог Гуго уловил настроение войска, приподнятое благодаря теплой, сухой погоде и недавнему взятию Дарума, и начал действовать, пока король уединился ото всех. Из старших военачальников на совете не было только великих магистров военных орденов, Генриха Блуаского и самого Ричарда.

Гуго предложил без промедления выступить на Иерусалим, независимо от того, вернется король в Англию или останется, и встретил почти единодушную поддержку. Но главную хитрость герцог приберег напоследок. Я не видел, чтобы он давал распоряжение или посылал гонца, но, услышав поздно вечером, что все войско узнало про совет, не усомнился: это было дело рук Гуго. Настал всеобщий восторг: солдаты пили, пели и плясали всю ночь.

После этого разговора я сразу направился к шатру короля, добившись посредством уговоров и угроз, чтобы караульные меня пропустили. Услышав новость, Ричард досадливо отмахнулся.

— Единственное, что переменилось с тех пор, как мы в декабре стояли перед воротами Иерусалима, — это погода, — сказал он. — У нас по-прежнему слишком мало людей, чтобы обложить город, а наши пути снабжения опасно растянуты.

— Об этих обстоятельствах герцог Гуго не обмолвился, сир.

— Еще бы этот мошенник упомянул о них. — Ричард стукнул кулаком по столу. — Даже если они чудом возьмут Иерусалим, у них слишком мало воинов, чтобы удерживать город в течение года. Саладину нужно будет просто постучать в ворота и войти. С какой стати мне лишаться своего королевства, помогая заранее обреченному предприятию?

К моей радости, наша короткая встреча взбодрила короля, и на следующий день меня по крайней мере однажды звали в его шатер. Но собранный герцогом Гуго совет не помог государю определиться. Он медлил еще несколько дней, пока войско двигалось к Аскалону и шли приготовления к походу на Иерусалим. Ричард говорил, а я слушал, надеясь, что это поможет ему принять решение.

Уехав, сказал Ричард, он станет таким же, как Филипп: отступником, нарушителем клятвы. Еще он бросит своего племянника Генриха Блуаского, которому только что помог взойти на трон Иерусалима. Существовал также немалый риск того, что в случае его отъезда войско распадется. Но, оставаясь, он рисковал еще больше. Нападение на Иерусалим могло закончиться полным провалом, а Джон тем временем сеял хаос в Англии и строил козни с Филиппом, готовившимся вторгнуться в Нормандию.

Не раз слышал я, как король бормочет:

— Неужели я должен потерять свой трон ради того, чтобы сохранить трон за Генрихом?

Дьявольски трудный выбор стоял перед ним, и я радовался, что делать его предстоит не мне.

Спустя несколько дней Ричард вынырнул из мрачных раздумий, решив остаться в Утремере до Пасхи следующего года. Король выглядел осунувшимся и похудевшим, но был бодр.

— Не могу поступиться совестью, Руфус, — сказал он мне. — Я не позволю себе уехать, не предприняв еще одну попытку победить в этой проклятой войне.

Известие о том, что он остается с войском, было встречено всеобщим ликованием. Я сомневался насчет искренности герцога Гуго, но пока это не имело значения. Шестого июня мы с воодушевлением двинулись на Иерусалим. Всего через пять дней мы были в Байт-Нубе — зимой этот переход занял у нас два месяца. Сарацины не показывались; наши потери составили всего несколько человек, пострадавших от змеиных укусов. Тем не менее Генрих отправился в Акру — собирать все доступные подкрепления, а также вытаскивать «лежебок» из кабаков и борделей.

Я был с Ричардом на следующий день, когда мы подкараулили шайку турок, собиравшихся устроить засаду. Наш отряд, человек тридцать рыцарей двора, перебил многих, а остальных погнал от источников Эммауса. До самых холмов, образующих защитный пояс вокруг Иерусалима, преследовали мы их. С вершины одного из холмов нам открылся вид, побудивший нас, как по наитию, натянуть поводья.

— Господи Иисусе! — воскликнул Торн.

В изумлении взирал я на раскинувшийся вдалеке город в окружении могучей стены. Не возникало вопроса, что это за город и где мы находимся.

— Это Монжуа, — сказал я.

— Гора, с которой первые крестоносцы увидели Священный город сто лет назад, — благоговейно проговорил Ричард. — Вот он стоит, меньше чем в пяти милях от нас.

Сердце забилось чаще. Я представлял, как мы захватываем город и воочию зрим церковь Гроба Господня, самую сокровенную из всех христианских святынь. Целиком исполнив епитимью, наложенную архиепископом Вальтером, побывав в этом священном месте и покаявшись в убийстве Генри, я получу полное отпущение за совершенное преступление.

«Чтобы полностью очиститься, ты должен сожалеть, что убил его, — нашептывал чертенок у меня в голове. — А ты не сожалеешь».

Я проклял чертенка и сказал себе, что ни один христианин не может сделать больше для искупления грехов.

— Чудесное зрелище, правда? — задумчиво спросил Ричард. — Удастся ли нам подобраться к нему еще ближе?

Погруженный в собственные заботы, я не ответил.

Глава 30

Акра, конец июля 1192 года

Был конец дня, самое неуютное время суток — жаром веяло не только с небес, но и от каждого здания и даже от булыжников мостовой. Некогда я ненавидел этот страшный, как в печи, зной, но здесь, в Акре, часы, когда он продолжался, стали самыми моими любимыми: они предназначались для наших с Джоанной встреч в той же самой гостинице, в глубине генуэзского квартала. Пока я сидел на стуле в комнате и ждал, Рис, как всегда, нес дозор снаружи.

Почти шесть недель прошло с той поры, как мы с Ричардом стояли на вершине Монжуа. Я вздыхал, вспоминая об этом, ибо то был единственный раз, когда мы видели Иерусалим, и, похоже, последний. Предстояло довольствоваться тем искуплением, какое мне довелось понести. Переговоры с Саладином возобновились, и владение Священным городом на них не обсуждалось. Христианам разрешалось посещать его, но он оставался в руках турок.

Я погрузился в мрачные раздумья. Наши надежды рухнули вскоре после двадцать девятого июня, когда Генрих Блуаский, теперь некоронованный король Иерусалимский, подошел с подкреплениями из Байт-Нубы. Собрав на следующий день совет, Ричард поставил вопрос о выборе наилучшего образа действий. Надо было или брать Священный город, или отсрочить попытку, предприняв вместо этого удар на Египет. Голосовали двадцать человек: пять пуленов, пять тамплиеров, пять госпитальеров и пять французов. Большинство их хорошо знало, что такое война в пустыне. Решение оказалось ожидаемым: пятнадцать против пяти высказались за отход от Иерусалима. Все пятеро несогласных были французами.

После совета Гуго и его сторонники откололись от нас. Для французов имело смысл лишь одно — взятие Иерусалима. Им не было дела до того, что нападение на Египет или занятие Бейрута — таков был последний замысел Ричарда — значительно ослабит Саладина, увеличив вероятность овладения Священным городом. Отделившись, Гуго и его люди тем не менее шли вместе с нами от Байт-Нубы до Яппы, а от нее — до Акры. Герцог, епископ Бове и другие знатные французы размещались теперь в нескольких улицах от гостиницы, а большая часть их войска стояла лагерем вне крепостных стен, отдельно от остальных.

Негромкий стук. Я подошел к двери и отпер. На пороге стояла Джоанна, щеки ее слегка разрумянились от жары. Для моих глаз она выглядела божественной. Я низко поклонился, как при дворе, и пригласил войти.

Мы обнялись и поцеловались. За этим должно было воспоследовать большее, намного большее, но нам помешали донесшиеся с улицы крики.

— Саладин! — Голос приблизился к нам. — Саладин взял Яппу!

Мы в изумлении воззрились друг на друга. Я выглянул через щель в ставнях, но толпа снаружи была такой густой, что рассмотреть говорившего не удавалось.

Минуту спустя по лестнице взбежал взволнованный Рис. Он принес еще кое-какие сведения: наш враг внезапно напал на город. Немногочисленный, неспособный продержаться долго гарнизон направил находившемуся в Акре Ричарду отчаянную просьбу о помощи.

Я повернулся к Джоанне:

— Прости, любимая, но мне нужно к королю.

— Разумеется. — Она жадно припала к моим губам, не обращая внимания на смущенного Риса, и проводила меня до двери. — Ступай!

Солнце не успело еще зайти, а мы уже вышли из гавани Акры, взяв пятнадцать кораблей — все, что успели приготовить к плаванию за такой краткий срок. На борту находились сотни пизанских и генуэзских солдат, забывших на время взаимную вражду, а также английские и анжуйские рыцари. К сожалению, с нами не было ни единого боевого скакуна или ронси — некогда было заниматься их погрузкой. Рис плыл со мной, де Дрюн тоже проскользнул на борт. Генрих Блуаский, новый король, двигался по суше с большими силами из тамплиеров и госпитальеров.

Ричард расположился на носу, жадно вглядываясь в темневший горизонт, как будто рассчитывал разглядеть на берегу Саладина. Ветер свежел, играя королевским вымпелом на главной мачте. Я стоял рядом с королем, радуясь, что мы снова идем в бой вместе.

Политика и дипломатия, заключение и распад союзов — все это навевало на меня скуку. Меня раздражали постоянное соперничество с французами, происки пройдох вроде покойного Конрада Монферратского и то обстоятельство, что я не мог просто взять и вызвать Фиц-Алдельма на смертный бой при следующей нашей встрече. Я предпочитал простые черно-белые краски войны, будоражащую кровь ясность. Я и король — на одной стороне, а враг, Саладин — на другой.

Смешок. Я повернул голову:

— Сир?

— Ведя переговоры о мире, мы оба, Саладин и я, готовились нанести удар. Я нацеливался на Бейрут, он — на Яппу. Забавно, правда?

— Да, сир. После того как мы отгоним войско султана от города, переговоры возобновятся?

Как и король, я не допускал мысли о поражении.

Очередной смешок.

— Без сомнения. Саладин должен был устать от войны не меньше, чем я. Рано или поздно мы придем к согласию.

— Вы отдадите ему Аскалон, сир?

Этот вопрос был главным. Обо всем остальном стороны договорились. Христиане получали право посещать Иерусалим, за ними оставалась полоса побережья от Тира до Яппы. Саладин сохранял Иерусалим и материковые замки, земли между ними и морем считались общими. Но Аскалон стал для Ричарда камнем преткновения. Саладин желал его разрушить, о чем король вообще отказывался говорить. Одно это требование заставило его усилить гарнизон крепости.

— Не отдам. — Ричард выпятил челюсть — он делал так в минуты, когда им овладевало особенно сильное упрямство. — Его восстановление обошлось нам в целое состояние, и работы закончились не далее как месяц назад!

Я отважился сунуть палку в гнездо с шершнями.

— Как же тогда вы придете к соглашению с Саладином, сир?

Вместо суровой отповеди я удостоился печального взгляда.

— По правде говоря, не знаю. — Затем, понизив голос так, чтобы даже находившиеся рядом моряки не услышали, он добавил: — Мир мне необходим. Если Аскалон станет платой за договор, который позволит мне вернуться в Англию, я готов это обсудить.

Такой расклад нравился мне не больше, чем ему, но я тоже был сыт по горло жаркой и недружелюбной страной. С учетом той опасности, какой подвергалась держава государя, нам следовало уехать как можно скорее. Если нам не удастся нанести Саладину поражение в бою, мир станет наилучшим выходом.

От Акры до Яппы по морю — шестьдесят с лишним лиг. При благоприятном раскладе плавание должно было занять ночь и следующий день, не более того. Но у горы Кармель мы столкнулись с противным ветром. Сначала флот вынужден был разделиться, а затем трое суток пробивался вперед. Лишь поздно вечером тридцать первого июля вдали показались крепостные стены Яппы. Всего семь кораблей из нашей эскадры встали вместе на якорь в ожидании рассвета, и каждый, кто был на борту, надеялся, что мы прибыли вовремя.

Новый день, первое августа, мало что прояснил. Берег был густо усеян воинами-турками, город буквально кишел ими. Завидев нас, они разразились залпами стрел, но мы находились вне досягаемости и только презрительно смеялись. Вопреки внешней бодрости, на душе у нас было тревожно. Полагая, что сопротивление христиан полностью подавлено, Ричард рвал и метал, проклиная задержавшую нас непогоду.

— Семь кораблей, — сказал он. — Сколько это рыцарей и солдат?

Де Бетюн наскоро подсчитал:

— Сотни три рыцарей, сир. И раз в пять больше пехотинцев.

— Не хватит, чтобы взять город, — с досадой произнес Ричард. Даже ему было очевидно, что пытаться высадиться слишком рискованно, поэтому мы продолжали стоять на якоре в четверти мили от берега и ждали подхода остальных кораблей. Шло время. Солнце поднималось в небе. Перекусив черствым хлебом и сыром, мы болтали о разных пустяках. Впередсмотрящий на мачте не издавал ни звука, не говоря уж о долгожданном крике «Вижу парус!».

— Они не придут, — заявил Ричард, теряя терпение. — А когда Генрих доберется до нас по суше, неверные успеют прочно обосноваться там. Все будет как прошлым летом, когда мы приплыли с Кипра!

Во мне тоже крепла эта неприятная мысль. Если Яппа окажется в руках сарацин, христианские территории, разрезанные надвое, станут гораздо более уязвимыми. Необходимо было отбить крепость любой ценой.

— Господь на Кресте! — воскликнул Торн. — Вы только посмотрите!

Мой взгляд обратился туда, куда указывала его вытянутая рука — на стену цитадели. На самом краю парапета виднелась фигура. Прямо у нас на глазах человек прыгнул и ногами вперед влетел в море. Брызги от всплеска взметнулись в горячий, неподвижный воздух. Над поверхностью появилась голова, человек поплыл в нашу сторону — королевская галера с красными бортами и драконом на носу ясно указывала на местонахождение Ричарда.

Мы дружно поддерживали пловца. Втаскивая его на канате на борт, мы по сутане догадались, что это священник. Изумленные, так как нам нечасто доводилось встречать среди духовных лиц таких храбрецов, мы от души нахваливали его.

Священник упал на колени перед королем:

— Сир, у меня хорошие новости. Внешние стены и сам город — в руках Саладина, но отряд стойких христиан еще сопротивляется. Добрый король, ожидающие тебя погибнут, если Господь и ты не проявите свою милость.

— Как, друг мой? — воскликнул Ричард. — Кто-то еще жив? Где эти люди?

— В цитадели, сир. Ждут прихода смерти.

Крикнув капитану, король велел идти на веслах к берегу полным ходом. Приказ передали и на другие корабли.

— Готовьтесь к бою, — бросил нам король, радостно улыбаясь.

Ожидая битвы, мы облачились в хауберки. Я подумывал, не натянуть ли кольчужные штаны, но король, заметив это, помотал головой.

— Насчет шлема тоже не утруждайся, Руфус, — сказал он. — До берега близко, а у нас нет времени выуживать из воды тонущих.

Я кивнул. Сердце у меня колотилось.

Галера стремительно разрезала поверхность моря. Налегая на весла, гребцы молились. Заметив наше приближение, турки разразились воплями и криками. Загремели барабаны и цимбалы, эта зловещая путаница звуков напомнила мне об Арсуре.

Ричард сновал туда-сюда, сжимая в руке датскую секиру и раздавая приказы. Жандармы стали спускать тетивы, как только мы оказались на расстоянии полета стрелы, и целились в то место, где нам предстояло высадиться.

— Стреляйте и перезаряжайте. Стреляйте снова и перезаряжайте так быстро, как только сможете! — наставлял король арбалетчиков. — Расчищайте для нас дорогу. Я иду первым, следом мои рыцари, а затем вы, жандармы. С нами Бог!

— Бог и Львиное Сердце! — провозгласил де Дрюн.

Мы все еще горланили, когда нос заскрипел по песку, корабль потерял ход и остановился. Я держал островерхий щит короля, пока тот взбирался на борт, под лихорадочное щелканье спусковых рычагов. Потом подал щит:

— Будьте осторожны, сир.

Он расхохотался и спрыгнул.

Настал мой черед. Рис подал мне щит. Он был в гамбезоне и явно готовился вступить в битву. Я задержался на миг, разглядел короля, бредущего по пояс в воде к берегу. На песке валялись несколько десятков убитых, сраженных стрелами, но куда больше живых турок поджидало короля. «Нас», — поправил я себя и прыгнул.

Теплая вода приятно ласкала ноги, пока я нагонял Ричарда.

— С вами, сир! — гаркнул я.

— Дезе!

Возглас Ричарда был звучным и гордым. Солнце отражалось от его секиры.

Я смутно слышал всплески у себя за спиной, но все мое внимание было сосредоточено на врагах впереди. По сотне на одного нашего. Соваться на берег было сущим безумием, но, бросая взгляд на гиганта с золотой гривой слева от меня, я забывал о страхе. Ричард был рожден для такого, он упивался всем этим. Когда мы достигли отмели, он, вместо того чтобы замедлить шаг, тяжело побежал.

Я держался возле него.

Должно быть, рядом были наши — де Дрюн рассказывал потом, что по пятам за нами шли де Шовиньи и де Бетюн, а также Рис и еще два рыцаря: Жоффруа де Буа и Пьер де Прео. С корабля спрыгивали и другие. Но казалось, будто мы вдвоем идем против всей сарацинской рати.

Не берусь описать, какое чувство сильнее взыграло во мне, по мере того как мы приближались к врагу: страх или возбуждение. Плотными шеренгами стояли они, в островерхих шлемах, с круглыми и продолговатыми щитами, в кольчугах и пластинчатых доспехах, вооруженные копьями и луками, булавами и мечами. Их был легион. Никогда не сталкивался я с таким пугающим неравенством сил, но и такого восторга никогда не испытывал. Мы с Ричардом вместе свершим свою судьбу, думал я, и постараемся перебить как можно больше неверных, прежде чем они срубят нас. Я умру рядом с королем, с именем Джоанны на устах. Более славного конца нельзя представить.

— Дезе! — снова взревел король.

И тут я буквально оторопел: вместо того чтобы наброситься на нас, ближайшие турки попятились. С перекошенными от ужаса лицами, вереща что-то на своем языке, они пихали и толкали друг друга в отчаянном стремлении уклониться от нашего жаждущего крови оружия.

Мы налетели на них. Секира Ричарда опустилась, раскроив череп ближайшего турка. Мой меч отсек чью-то руку. Снова взметнулась и упала секира короля, рухнул еще один враг. Я нанес укол сарацину в спину и преуспел. Мы рвались вперед, круша всех. Никто не пытался сопротивляться, такой заразной оказалась паника. Испуганно вопя, безжалостно топча упавших, бросая щиты и оружие, враги перестали походить на войско и превратились в мятущуюся толпу.

Столь малым числом мы обратили их в бегство, думал я, чувствуя, как по жилам разливаются гордость и ликование.

Продвинувшись еще немного, Ричард остановился, чтобы перевести дух и собрать вокруг себя воинов. Теперь нас было около шестидесяти рыцарей и почти три сотни солдат, пизанцев и генуэзцев.

— Более чем достаточно, — с ухмылкой объявил король.

Под его твердым руководством мы быстро соорудили нехитрую стену из валявшихся на берегу бочек, брусьев и досок — обломков разбившейся барки. Протянувшись через пляж между нами и основными силами сарацин, эта преграда обещала хоть какую-то защиту в случае контратаки.

Едва покончив с этим, мы ворвались в Яппу. Большинство сарацин, находившихся внутри стен, не подозревали о нашем присутствии, столь стремительной оказалась высадка. Мы налетели на поганых, словно ангелы возмездия, и долго еще небо оглашали жалобные вопли, а кровь стекала в канавы и собиралась в лужи на улицах.

Сообразив, что мы идем на выручку, защитники цитадели устроили вылазку, ударив противнику в тыл. За считаные минуты в городе не осталось ни одного живого турка.

Ричард дал нам отдохнуть ровно столько, чтобы утолить жажду, затем повел весь отряд через равнину прямиком на лагерь Саладина. Наше появление стало последним ударом для уже перепуганных сарацин. Кто на лошади, кто на своих двоих, они отступили, оставив шатры, припасы, оружие и добычу. В панике бросали все — даже котлы с бурлящим жарким так и остались висеть на кострах. Мы преследовали врагов, пешими, с милю или более, пока король, по-прежнему смеявшийся, не распорядился остановиться.

— Полагаю, они свой урок получили, — объявил он, припадая к захваченному во вражеском лагере меху с вином. Несколько раз кадык его совершил поступательные движения, затем король, приятно удивленный, посмотрел на мех. — Божьи ноги, а оно вкусное! Держи, Руфус.

Я поймал брошенный им мех, отсалютовал королю, попил, потом вручил мех Торну. Тот, сделав глоток, передал вино де Бетюну.

Мы — братья по оружию, подумал я с суровой гордостью. Связанные дружбой и кровью.

И это наш час.

Саладин, благородный враг, умел быть и безжалостным, а его воины отличались дикостью. Вернувшись в город, мы обнаружили, что турки перерезали всех тамошних свиней — эти животные считаются у мусульман нечистыми — и навалили кучи туш. Затем, сознательно желая нанести оскорбление, бросали поверх вонючих свиней тела убитых защитников. Взбешенный Ричард приказал предать тела христиан земле подобающим образом, а на их место положить трупы сарацин и оставить их гнить вместе со столь презираемым ими скотом.

Лагерь мы разбили вне стен. Вопреки всем нашим просьбам, Ричард наотрез отказался размещаться внутри Яппы.

— Пусть Саладин идет и найдет меня, — заявил он.

В течение трех следующих дней мы все — король, рыцари, простые солдаты — восстанавливали поврежденные укрепления. Покрытые известковой пылью, обгоревшие на солнце, со сбитыми в кровь пальцами, мы трудились от рассвета до заката. К нашему удивлению, на корабле с частью сил прибыл Генрих Блуаский. Выяснилось, что сарацины преградили ему путь на юг под Цезареей, вынудив плыть морем. Подобно Ричарду, он лично принялся отстраивать стены. В войске обоих уважали за это.

Поскольку обеим сторонам требовалось перевести дух, возобновились переговоры. Далеко они не зашли и прервались после заявления Ричарда, что, если мир будет заключен в течение шести дней — христиане при этом останутся хозяевами Аскалона, — он не будет проводить тут еще одну зиму и вернется на родину. Саладин язвительно ответил, что отказаться от Аскалона не может и Ричарду в любом случае придется зимовать в Утремере, иначе он, султан, отвоюет у него все захваченное.

К четвертому августа укрепления приобрели вид, внушавший надежду на то, что они выдержат неизбежную осаду. Словно шакалы, привлекаемые запахом падали, турки начали выползать из гор, в которые их загнали. Тысяча за тысячей становились они лагерем в миле от наших позиций. Численный перевес противника был жутким. Отставшие восемь кораблей пока не подошли, как и главные силы Генриха. Что до коней, мы перерыли весь город, но разыскали всего пятнадцать. Такого собрания жалких и наполовину заморенных голодом кляч никто никогда еще не видел, но других не было. Ричард приказал пошить им всем стеганые попоны, чтобы хоть как-то защитить животных от сарацинских стрел.

Помнится, я просил, даже умолял, чтобы король покинул в тот день лагерь и укрылся за крепостными стенами, дававшими хоть какую-то защиту.

— Не стану, — отрезал он, сверкнув глазами. — Я хозяин на поле боя, а не эта шавка Саладин.

— Все так, сир, и все же…

— Не трать сил понапрасну, Руфус, — оборвал меня он.

Взбешенный его упрямством и склонностью к неоправданному риску, я прикусил язык, но решил взять дело в собственные руки. Разыскав Риса и де Дрюна, я сказал им, что мы будем нести дозор, помимо королевской стражи, на случай ночного нападения неверных. Рис рассмеялся и возразил, что турки слишком трусливы для такого отчаянного поступка. Я напомнил ему, что недооценка противника зачастую ведет к гибели в бою. Мы устроим дозор, хочет он того или нет.

Рис ворчал и чертыхался, но первым вызвался нести дозор, как только зашло солнце. Я сказал, что счастлив иметь его товарищем, и парень окончательно повеселел. Он выпил вина — сильно разбавленного, по его словам, — и заверил, что будет помнить это сражение до конца дней. Я с жаром пожал ему руку и заявил, что разделяю его чувства.

Де Дрюн сменил Риса через несколько часов, определяя время по звону церковного колокола. Когда пробили заутреню, он растолкал меня и доложил, что со стороны неприятеля не слышно ни звука. И сразу завалился спать. Я потихоньку поднялся, облачился в гамбезон и хауберк. Рис похрапывал в изножье моей постели и даже не пошевелился, пока я брал арбалет и колчан.

Когда я зашагал к королевскому шатру, небо на востоке было еще темным, усеянным звездами. Часовые заметили меня, только когда я оказался на убийственно близком расстоянии. Я сказал им пару ласковых слов, и они остались стоять, бдительно озираясь. То же самое я устроил на преграде, пообещав безалаберным караульным, что, если они снова задремлют, я сам отрежу им носы и уши. Остановившись, чтобы взвести арбалет и наложить стрелу, я стал потихоньку пробираться от баррикады к вражескому лагерю. Я выждал, прислушался, но до меня доносился только зловещий крик ночной птицы.

Я проделал пятьдесят шагов, сто. Опустился на колено и, положив арбалет на бедро, стал вглядываться в темноту. Я оставался там достаточно долго и, только убедившись, что турки спят, как и наши, возвратился к стене.

Расположился я у ее прилегающего к морю края: он находился ближе всего к королевскому шатру.

Шли часы. Я прохаживался, наслаждаясь благословенной прохладой и тихим плеском волн, набегавших на песок. Звезды начали меркнуть, небо на востоке постепенно светлело. Все было так мирно, так спокойно, что я, признаюсь честно, немного расслабился — некоторое время не проверял часовых и начал даже потихоньку клевать носом. Но вот шум шагов за спиной заставил меня обернуться и вскинуть арбалет.

— Кто идет? — прошипел я, положив палец на спусковой крючок.

— Не стреляй, — произнес голос с итальянским выговором. В сумраке обрисовалась заспанная физиономия генуэзского жандарма. — Я идти… отлить. Хорошо?

— Валяй, — сказал я, терзаясь из-за того, что едва не пристрелил одного из наших.

Итальянец, потягиваясь и зевая, обогнул угол преграды. Я всматривался в даль, пытаясь обнаружить движение. И ничего не увидел, как и за все время моего дозора. Слишком уж я подозрителен, подумалось мне: не такой уж лис этот Саладин, как я о нем думал.

Генуэзский пехотинец вернулся.

— Ты… высматривать… турки… вся ночь? — спросил он, улыбнувшись щербатым ртом.

— Не совсем, — ответил я, чувствуя, как проведенные без сна часы наваливаются на меня всей своей тяжестью. Самое время нырнуть под одеяло и вздремнуть, пока лагерь не начал оживать.

— Ты хороший человек. — Он повернулся и ткнул пальцем в сторону сарацинского лагеря. — Турок… он пло…

Итальянец осекся.

Сон как рукой сняло. Я тоже вгляделся в ту сторону и прошептал:

— Что ты видел?

Он указал рукой:

— Блеснуло… где-то там.

Честное слово, внутри у меня все перевернулось, слева направо и назад. Пристальным взором обводил я скудные кусты и неровную поверхность долины. Затем, примерно в полумиле от нас, мелькнула одна яркая вспышка, за ней вторая — отблеск солнца на металле. Где-то там всадники, решил я. И всадники не наши.

Глава 31

— Острое у тебя зрение, — сказал я генуэзцу. — Это турки, неверные идут. Понимаешь?

Итальянец кивнул, взволнованный, но собранный.

— Иди поднимай своих товарищей. А вообще-то, буди всех — кричи во все горло!

— Хорошо. А ты?

Я усмехнулся:

— Ну, я займусь тем же самым. И между делом разбужу короля.

Он расхохотался, этот храбрый мерзавец, и первый отрезок пути мы пробежали вместе, выкрикивая тревогу на французском и итальянском. Странный получился хор, но он сработал. Люди выползали из палаток, засыпая нас вопросами. Враг идет, отвечал я, в неизвестной силе. «К оружию!» — орал я осипшим голосом.

Ричард услышал шум. Я застал его у шатра в одном исподнем, но с датской секирой в руке. Небритый, с хищным прищуром, он напоминал одного из древних богов. Или, быть может, воина-викинга.

Такого приятно иметь на своей стороне, подумал я в приступе пылкой привязанности.

— Что случилось, Руфус? — спросил он.

Я рассказал о том, что видели мы с генуэзцем.

— Саладин, вот собака!

Ричард сразу взялся за дело, отдавая приказы, пока оруженосец помогал ему облачаться в гамбезон и кольчугу. Всем изготовившимся к битве солдатам полагалось немедленно собраться за стеной. Тем временем следовало оседлать пятнадцать коней и держать их вне досягаемости лучников. После того как соберется достаточно солдат, нам предстояло построиться перед рукотворной преградой: рыцари — впереди, за ними — жандармы с арбалетами.

— С нами Бог, Руфус, — сказал король. — А теперь ступай. Я скоро буду.

— Есть, сир!

Мне нужно было захватить только щит. Я забежал в палатку, где обнаружили Риса, одетого и вооруженного. С ним был де Дрюн. Схватив щит, я велел им следовать за мной.

Мы вышли на улицу и впервые смогли составить представление о размахе «внезапного» нападения турок. Плотный строй из сотен и сотен вражеских всадников расположился примерно в трети мили от нашей стены. По какой-то причине сарацины не спешили идти в атаку.

Это было нам на руку, ведь мы были единственными, кто противостоял им. И все же волосы у меня на затылке встали дыбом.

— Мария, Матерь Божья, — промолвил де Дрюн.

Лицо Риса стало белым, как у окоченевшего трупа, но с уст его не сорвалось ни слова. Вместо этого он взвел арбалет, наложил стрелу, вскинул оружие к плечу, но затем снова опустил.

— Псы еще недостаточно близко, — сказал он.

— К счастью для нас, — с чувством заметил я.

Показались два рыцаря: де Бетюн и Торн. Никогда я так не радовался их появлению.

— Впятером против всей этой оравы? — Торн фыркнул. — Да запросто!

Я натужно хохотнул:

— Нужно немножко королю оставить, а то ведь он не похвалит.

— Тут всем хватит, — отрезал де Дрюн, взводя арбалет.

Подоспели генуэзские жандармы, около десяти, среди которых я разглядел своего недавнего приятеля. На лицах итальянцев играли широкие ухмылки. Они оказались лишь первой каплей потока. За ними пришли пятеро рыцарей, потом две дюжины пехотинцев, а далее хлынула целая толпа рыцарей, многие из которых не успели толком облачиться в доспехи и вооружиться. На некоторых солдатах были только туники. Я улыбнулся про себя, подумав, что стрелять из арбалета можно и с голым задом.

Появился король, и мы разразились громким приветствием. Он улыбнулся и велел нам построиться полумесяцем так, чтобы стена оказалась у нас за спиной. Рыцари и жандармы с пиками образовали первую шеренгу — я стоял в ней, имея Торна по левую руку, а де Бетюна по правую. Мы опустились на колено и соединили щиты, затем уперли копья тупым концом в землю, наклонив оружие в сторону противника. Еж из наконечников представлял собой опасную преграду. Позади нас расположились остальные жандармы, разбившись на пары. По приказу Ричарда один должен был стрелять, а другой перезаряжать. Сам король расхаживал за строем и напоминал, что от нас требуется всего лишь стоять крепко.

— Они будут разбиваться о нас, как волны о скалы, — кричал он. — Пусть накатываются!

— Львиное Сердце!

Это снова был де Дрюн.

Мы не раз и не два издавали этот клич, черпая твердость в отваге и решительности нашего вождя. И верили, что сумеем отразить натиск.

Утратив преимущество внезапности и опасаясь нашего колючего «ежа», сарацины не спешили. Они подвели коней поближе, но остановились шагах в ста.

Ричард почувствовал обуревавшее нас стремление.

— Не стрелять! — распорядился он.

Ни одна стрела не полетела.

Турецкие начальники и капитаны обращались к своим, указывая на нас. Наконец они тронули коней, и воздух огласился воплями и улюлюканьем.

— Их так много, — робко проговорил один из жандармов.

Черт, выругался я, только этого не хватало. Страх распространяется быстрее, чем огонь в сарае с сухим сеном.

— Знаю, — насмешливо отозвался де Дрюн. — И в кои-то веки рыцари стоят в шеренге перед нами, а не наоборот. Так что пользуйся!

Вспышка судорожного хохота разрядила напряжение.

Я облизнул пересохшие губы, мечтая о глотке воды.

— Девяносто шагов, — произнес король. — Не стрелять!

Я заметил, что мамлюки тоже норовят подойти поближе. Некоторые вскинули луки.

— Сир! — воскликнул я.

Восемьдесят шагов.

Как часто бывало, он и сам все заметил.

— Давай! — взревел он. — Давай!

Пряча голову за щитом, я смотрел вдоль выставленного вперед копья. Дюжины стрел взмыли в воздух и мгновенно покрыли расстояние до врага. Как по волшебству, в передних рядах сарацин образовались дыры: люди и кони валились как подкошенные, испытав на себе ужасную силу арбалетных болтов.

Пятьдесят шагов.

Жандармы у меня за спиной взяли новые, заряженные арбалеты, прицелились и выстрелили снова. Турки и кони падали, но теперь противник тоже стрелял. Туча стрел описала изящную дугу, с убийственной скоростью опускаясь на нас. Я опустил голову, не желая получить стрелу в глаз, как король Гарольд под Гастингсом.

Сорок шагов.

Несколько человек закричали от боли, но вражеским стрелам не хватало мощи, чтобы пробить наши кольчуги и гамбезоны. Пострадали только бедолаги, пораженные в руку или в ногу. Жандармы продолжали стрелять.

Тридцать шагов.

Турки скакали галопом, бедро к бедру. Множество людей и коней падало под смертоносными арбалетными залпами.

Двадцать шагов.

Когда турки добрались до нас, то была разрозненная, сильно прореженная толпа людей, павших духом. Не горя желанием лезть на наши копья, они проворно натянули поводья и направили коней в сторону. Мы кололи тех, кто подошел слишком близко и стал легкой добычей, а жандармы расстреливали противников сбоку, с десяти шагов. Дюжины мерзавцев нашли тут свой конец, еще больше было тех, кто лишился коней. Ни один сарацин не достиг наших щитов.

Они рассыпались и ускакали, а мы насмехались над ними, бросая вслед оскорбительные замечания. Жандармы без остановки орудовали арбалетами, спокойно и расчетливо. Посылая стрелу за стрелой, они били отступающих мамлюков в спину и поражали их коней.

Когда расстояние стало слишком большим, Ричард остановил стрелков. По его приказу отряд жандармов выдвинулся на усеянное трупами поле, отчасти чтобы образовать заслон, отчасти чтобы подобрать как можно больше стрел. Нужно было позаботиться о наших немногочисленных раненых. Всем дали разрешение попить воды. Король пребывал в отличном настроении: хлопал простых солдат по плечу, воздавал хвалу тем или иным рыцарям.

— Ей-богу, если он велит нам сейчас атаковать сарацин, мы это сделаем, — сказал Торн, широко улыбаясь.

— С пятнадцатью конями? — с сомнением спросил де Бетюн.

— Боюсь, с него станется, — заметил я, хмыкнув.

В скором времени нас атаковал свежий эскадрон мамлюков — около тысячи всадников. Снова арбалеты устроили кровавую жатву, и морды турецких коней так и не уперлись в острия наших копий. Снова всадники свернули в последний миг, а затем отступили, бросив множество убитых и раненых людей и лошадей. Снова отряды наших жандармов отправились подбирать стрелы, но не успели они уйти далеко, как появились признаки очередной атаки поганых. Пехотинцы поспешно, даже с некоторым страхом, отступили к нашим порядкам. Товарищи осыпали их насмешками. Один, по их мнению, бежал слишком медленно. У другого детородные части хлопали на ходу. Третий переваливался с ноги на ногу, как старая баба.

Все хохотали от души, и Ричард громче всех.

Возмущенные, раскрасневшиеся от бега, жандармы достигли строя, и наступил их черед. Они честили почем зря и нас, рыцарей, и своих товарищей из пехоты.

Мы рассмеялись еще сильнее.

Затем, поскольку мамлюки приближались, пришлось вернуться к делам поважнее. Земля дрожала у меня под ногами. Воздух гудел от топота копыт и зловещих военных кличей. Эту атаку мы отбили. Как и следующую, и ту, что за ней. Потом я потерял счет.

Четыре жарких часа сдерживал наш «еж» турок — представление о времени мы получали благодаря звону церковных колоколов из Яппы. Звук этот казался каким-то совсем неподходящим к обстановке.

Мы теряли своих. Сложно представить, чтобы люди стояли так долго под градом падающих стрел и не получали ран, но наши потери были не столь уж велики. Самой досадной из них стал Торн — бедолага был ранен турецкой стрелой в рот. Пущенная с большого расстояния — мы ее не видели, — она попала в Торна как раз в тот миг, когда рыцарь обращался ко мне. Острие прошло от губ до задней части шеи, и Торн захлебнулся собственной кровью, пока мы отчаянно пытались извлечь стрелу.

Риса задело. Стрела чиркнула по макушке и воткнулась в гамбезон на плече. Залитый кровью валлиец забрызгал стоявшего рядом де Дрюна, но строя не покинул. Вмешался Ральф Безас, которого пригласил обеспокоенный де Дрюн, и лишь тогда Рис разрешил о себе позаботиться. Когда он вернулся с аккуратно заштопанным скальпом, то встретил наши насмешливые советы носить шлем с обычной угрюмостью.

После одной особенно яростной атаки мамлюков, вновь отраженной залпами стрел арбалетов, Ричард решил, что настало время нанести удар. Он вызвал из первой шеренги меня и де Шовиньи. Бедолага де Бетюн получил легкую рану в руку, но оставаться в тылу отказался наотрез. Пятнадцать наших коней вывели из-за преграды. Мы смотрели на них не без опаски: с торчащими ребрами, горбатые, колченогие, они совсем не походили на боевых скакунов. Двух сразу признали недостаточно сильными для предстоявшего испытания, так что осталось всего тринадцать.

Ричард, нимало не смутившись, выбрал себе лучшую из лошадей, крепкую с виду гнедую, предоставив нам делить между собой остальных. Следующим выбирал Генрих Блуаский, за ним Роберт, граф Лестерский. Определились Андре де Шовиньи и де Бетюн. Их примеру последовали Бартоломью де Мортимер и Ральф де Молеон, который никак не мог насытиться битвой. Генри Тьютон, гордо несший королевское знамя с золотым львом, получил приличную кобылу, моя тоже выглядела сносной. Анри де Саси досталась жуткая кляча, лошадь Гийома де л’Этана буквально валилась с ног от истощения, а конь Жерара де Фурниваля, достойнейшего из рыцарей, был хромым. Гуго де Невиль, жандарм, оказавшийся среди нас, поскольку был в милости у Ричарда, взобрался на жеребца, выглядевшего невероятно старым, настоящим патриархом всего нашего табуна.

— Видите их? — Король указал на потрепанный отряд мамлюков, возвращающийся к главным силам. — Они даже не смотрят в нашу сторону. Это наше преимущество.

— Преимущество, дядя? — В голосе графа Генриха сквозила легкая насмешка. — Нас тринадцать, а их тысячи.

— Зато они побиты, племянник, вот в чем разница. — Ричард кольнул коня шпорами и двинулся вперед. — Мы построимся в форме клина, как в древности Александр со своими товарищами.

Было очевидно, что на острие клина, в самом опасном месте, расположится он сам.

Мы построились позади него. Я занял одно из двух мест сразу за королем, не спрашивая ни у кого разрешения. Если кто-то захочет меня согнать, пусть попробует, свирепо подумал я. Нам грозила верная смерть, и это означало, что я просто обязан быть рядом с государем. Де Шовиньи встал рядом, что порадовало меня. Граф Лестерский поместился позади нас и, кажется, удовольствовался этим, еще в третьем ряду были Генрих Блуаский и де Бетюн. Остальные следовали за ними.

По знаку Ричарда мы опустили копья и пошли в атаку. До противника было недалеко, не более полумили. Наш крошечный клин скакал по напитавшейся кровью земле, совсем не напоминая отряд из сотен товарищей-гетайров македонского царя, прозванного Великим, но, Богом клянусь, мне уже не было дела до разницы в силах.

Я находился рядом с Ричардом, и все остальное не имело значения.

Примерно на полпути турки заметили нас. То, что последовало затем, воистину примечательно. Ни ответной атаки, ни ливня стрел. Никто из начальников не попытался развернуть людей. Ни один храбрец из мамлюков не поскакал нам навстречу.

Вместо этого турки продолжали отступать, оглядываясь через плечо и хлопая глазами, как слабоумные. Так как мы скакали галопом, а они — нет, расстояние между нами сокращалось с каждой минутой.

И снова король издал боевой клич.

Мы в один голос подхватили его.

А потом ринулись в бой, все тринадцать, как демоны ада.

Мое копье впилось в бок турку. Наконечник пронзил ему руку, прошел через туловище, пробил насквозь вторую руку. Он взмыл в воздух, вырванный из седла, и умер, не успев сообразить, что случилось. Я отбросил потяжелевшее копье и, ища глазами короля, выхватил меч.

Ричард вырвался шагов на двадцать пять вперед. Он тоже лишился копья и орудовал клинком. Я видел, как он раскроил мамлюку череп от макушки до зубов, а на обратном замахе отсек кисть другому противнику. Помощь ему, надо полагать, не требовалась, но я все равно погнал коня вслед за ним.

Мы глубоко вклинились в строй турок. И не щадили ни людей, ни животных: зарубленный конь означал, что еще один враг не сможет пойти в бой. В нас летели стрелы, пущенные в упор. Они отскакивали от кольчуг, вязли в лошадиных попонах, но каким-то чудом, если учесть их количество, не убили никого из нас.

Затем конь графа Лестерского споткнулся, и граф, потеряв равновесие, выпал из седла. Мамлюки, как слепни, накинулись на легкую добычу, и в одну секунду их отступление превратилось в атаку. Пеший Лестер вынужден был в одиночку отбиваться от дюжины врагов. Ричард, приглядывавший за нами, заметил это. Развернув гнедого, король помчался как демон и влетел в гущу схватки. Солнце играло на его клинке — на той небольшой части, что не сделалась алой, пока Ричард убивал, калечил и снова убивал. Мы с де Невилем присоединились к нему и оттеснили мамлюков. Граф Лестерский, как по волшебству оставшийся невредимым, успел ухватить поводья осиротевшей турецкой лошади и взобрался ей на спину.

Король со смехом сказал, что пора возвращаться к своим, иначе бедные клячи под нами могут рухнуть. Мы захохотали под своими шлемами, при этом о собиравшейся в сотне шагов орде мамлюков никто не обмолвился ни словом.

Не оглядываясь, мы поскакали назад.

Опасаясь удара в спину, я не мог удержаться от того, чтобы бросить взгляд через плечо. Враги превосходили нас числом в сто, в тысячу раз и могли, пойдя все вместе в атаку, втоптать нас в пыль.

Но вместо этого турки просто сидели в седлах и смотрели нам вслед.

Миновали еще три часа, отмечаемые звоном колоколов. Мы выдержали несколько атак, ставших теперь менее частыми, и по-прежнему поганым не удавалось прорвать наш строй. С берега прибыл гонец. Экипажи кораблей, объятые страхом, угрожали выйти в море. Ричард во весь опор поскакал туда и восстановил порядок в манере, свойственной лишь ему. Оставив на кораблях только по пять караульных, он привел перепуганных моряков и поставил в строй вместе с нами.

Начался новый натиск. К этому времени перед первой шеренгой образовался зловещий вал из трупов людей и лошадей, а значит, противник не смог бы сблизиться с нами, даже если бы захотел. Находясь за валом, в безопасности, жандармы безжалостно расстреливали мамлюков и их коней.

Щелчок, тишина, крик. Щелчок, тишина, крик. Еще много ночей спустя эти звуки преследовали меня во сне. Никогда ни до, ни после я не видел, чтобы арбалеты причиняли столько урона, как в тот жестокий августовский день. Простое вроде бы оружие, кусок деревяшки толщиной с человеческое предплечье, с наложенной поперек стальной полосой, толстой тетивой, крючком и спусковым рычагом. И такое смертоносное.

Солнце клонилось к закату, когда наконец началась очередная атака турок. Решительная, злобная, она оказалась более опасной, чем большинство предыдущих. Вероятно, то была попытка мамлюков сохранить лицо, а быть может, эти люди шли в бой из страха перед угрозами начальников. Мы весь день расходовали стрелы, и теперь их недостаток начал сказываться. Вышло так, что копейщики в первом ряду послужили одной из преград, отделявших нас от уничтожения. Второй стал тот самый мрачный вал из людских и конских трупов перед ними.

Враги устали не меньше нас. Вопреки истощившемуся ливню арбалетных стрел, турки не смогли воспользоваться своим перевесом. Уже без криков и улюлюканья они рассыпались и бросились наутек. Наши порядки огласились нестройными победными возгласами.

Стоя среди дюжины других верховых, я положил голову на шею коня и закрыл глаза. Слава богу, все кончилось. Мы победили. Едва-едва.

— К бою!

Голос Ричарда был хриплым, но громким.

Я в удивлении вскинул голову.

Король сидел на гнедом. Он расправил плечи и снял шлем, чтобы мы могли видеть и слышать его.

— Еще один натиск, мессиры.

Я посмотрел на де Бетюна. Тот усмехнулся, как бы желая сказать: «А чего еще ты ожидал?»

— Еще один удар, и турки побегут с поля, говорю вам, — заявил Ричард.

Нам удалось это однажды, подумал я. Может, удастся и во второй раз. Я старался не слушать тонкий голосок в голове, который нашептывал: сколько ни искушай дьявола, рано или поздно наступит час расплаты.

Ричард посмотрел на Генриха, на графа Лестерского, потом на каждого из двенадцати. Мы кивали и коротко говорили «да». Когда его взгляд встретился с моим, он улыбнулся. Переполненный нахлынувшими чувствами, ощущая, как гордость распирает грудь, я улыбнулся в ответ.

— От сего дня и конца света, мессиры, нас будут помнить, — сказал король. — Мы — горстка. Горстка счастливцев, братьев по оружию. Кто в этот день прольет свою кровь, тот станет мне братом. В том я клянусь, и Господь мне свидетель.

— Я с тобой, Львиное Сердце! — крикнул я.

— И я! Я тоже! Львиное Сердце! — взлетели к синему небу наши голоса.

Мы пошли в атаку. Тринадцать против десяти тысяч, на щедро политом кровью куске земли под стенами Яппы, в обожженной солнцем земле, называемой Утремером. Сквозь невыносимое пекло, когда воздух густеет как суп, скакали мы, не думая о собственной жизни, наслаждаясь мигом славы. Вслед за Львиным Сердцем.

Мы неизбежно должны были погибнуть, пасть, как бешеные псы, быть изрубленными в куски.

Но вместо этого наш короткий, но яростный натиск обратил всех противников в бегство.

Никто из наших не погиб и даже не получил раны. Это было удивительное дело. Божий промысел. Иные назвали бы это чудом. Действительно, годы спустя мне доводилось слышать такие слова. Всякий раз я незамедлительно возражал, что, хотя Бог был на нашей стороне, победу мы одержали благодаря Ричарду, и только ему одному.

В итоге стало ясно, что с сарацин на сегодня хватит. Когда они обратились в бегство, мы остановили измученных коней, но никто из врагов не попытался атаковать нас, хотя мы и оторвались на милю с лишним от нашей пехоты. Но король на этом не успокоился. Под страхом смерти потребовав от нас оставаться на месте, он поскакал на турок. У него имелось копье, подобранное где-то по пути, но он был один.

У меня упало сердце. «Господи, не дай ему погибнуть, — молился я. — Ну пожалуйста!»

Уперев тупой конец копья в стремя, обратив острие к небу, Ричард скакал на врага. Один. На взмыленной лошади. Тысячи неверных смотрели на него.

— Найдется хоть один, кто сразится со мной? — выкрикнул он на французском. Потом попробовал произнести те же слова по-арабски: — Выходите биться!

Ни один всадник не выехал ему навстречу. Ни одна стрела не полетела в его сторону.

— Господь милосердный, — промолвил де Бетюн дрожащим от благоговения голосом. — Никогда больше ни мне, ни вам не суждено увидеть такого невероятного зрелища.

Я настолько устал, что смог лишь прохрипеть в знак согласия, но сердце мое ликовало. О таких подвигах слагают легенды.

Глава 32

Лишь на короткое время людям дано превзойти самих себя и сражаться подобно величайшим героям истории и мифа: Ахиллу, Александру Македонскому, Иуде Маккавею. Раскаленное добела пламя, дарующее человеку неуязвимость, одновременно сжигает его изнутри. Словно в подтверждение этого, Ричард тяжело болел несколько дней после нанесенного нами туркам поражения.

Это была та самая проклятая четырехдневная лихорадка, что донимала его в Италии, на Сицилии, на Кипре и под Акрой. Поэтому приступ стал не слишком уж неожиданным. Битва истощила силы Ричарда, он сделался опустошенным, серым от истощения. Наш лагерь находился рядом с полем боя, заваленным тысячами гниющих и смердящих трупов, над которыми роились тучи мух и стервятников. Пострадал не один Ричард. Болезнь распространилась среди простых солдат. Захворали Рис и де Дрюн. Я заботился о них и старался почаще навещать короля. Печальное было время.

К нашей общей тревоге, Ричарду быстро становилось хуже. Он редко приходил в создание, приступы горячки и лютого озноба сменяли друг друга. Поскольку Ральф Безас был в Акре, короля лечил местный врач, пользовавшийся доброй славой. Мы, рыцари двора, тянули жребий и дежурили по очереди, утирая выступающий на челе короля пот и вливая по капле в рот воду или лекарства. Во сне государя терзали кошмары, а в бреду — видения. В это время он в равной степени клял Филиппа и Джона. Про Саладина почти не упоминалось. Иногда Ричард звал мать, иногда Джоанну, а раз или два даже вспоминал меня или де Шовиньи. Как ни печально, имя Беренгарии ни разу не слетело с его уст.

Временами король приходил в себя настолько, что мог оценить ситуацию — войско Саладина снова обложило город — и отдать кое-какие распоряжения. Он отрядил Генриха Блуаского в Цезарею, чтобы привести французов, которые вместе с графом выступили для оказания нам помощи, но по собственной лени так и остались там. Французы отказались прийти, за исключением горстки храбрецов. Единственная хорошая новость, которую привез Генрих, гласила, что Гуго Бургундский заболел и вернулся в Акру.

Саладин прислал письмо с предупреждением, что идет захватить Яппу и Ричарда, если тот осмелится остаться в городе. Король ответил кратко: «Я буду ждать тебя здесь и, пока способен стоять на ногах или упираться коленями, не отступлю перед тобой ни на шаг». Несмотря на эту похвальбу, Ричард пока что был не способен дать отпор даже трехлетнему ребенку с палкой, и мы все это понимали.

Прошло несколько недель после сражения, и наше положение только усугубилось. Король оставался очень слабым. По лагерю распространился слух, что он умирает, и боевой дух упал ниже некуда. Болезни ежедневно косили людей десятками. Вражеские силы под Яппой многократно превосходили нас числом. Вопреки призывам Ричарда, подкрепления почти не поступали. Что удивительно, даже тамплиеры и госпитальеры отказывались подчиниться его приказу и усилить гарнизон в Аскалоне.

Однажды на исходе жаркого дня я сидел, погруженный в невеселые думы, у королевского ложа и следил за тем, как больной спит. Хотя он казался спокойным, печально было видеть, сколь губительное действие произвела на него четырехдневная лихорадка. Пышные волосы сбились в колтуны и прилипли к голове от пота. Кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок, под глазами набухли мешки. Щеки ввалились, как у голодающего; покоившаяся на покрывале рука выглядела истончившейся и хрупкой.

Если он поправится — когда он поправится, одернул я себя, — на полный возврат сил уйдут месяцы. Тем временем мы сидим сложа руки, а волки в лице мамлюков рыщут вокруг нашего лагеря. Хотя у врага дела шли тоже не блестяще — Абу старательно выведывал новости у сарацинских купцов, ведущих торговлю с обеими сторонами, — Яппе снова грозил захват, а нам — гибель или плен. Переговоры с Саладином возобновились, но шли вяло, Аскалон оставался камнем преткновения. Что до проклятых французов, не оказывавших никакой помощи… Если бы передо мной поставили толстого епископа Бове, заправлявшего делами, пока болел герцог Гуго, я с удовольствием свернул бы ему жирную шею.

Я поймал себя на том, что лихорадочно грызу ноготь большого пальца. Ведь это были только те трудности, с которыми Ричарду приходилось иметь дело в Утремере. Дома дела тоже обстояли не лучшим образом. Мне не составляло труда представить, как Джон, стреляя змеиными глазками, встречается с Филиппом, строит козни и заговоры. И Фиц-Алдельм рядом с ним.

— Фердия, — послышался шепот.

Очнувшись от забытья, я посмотрел на короля. Глаза его были открыты, и, слава богу, взгляд был ясным.

— Вы проснулись, сир.

Печальная улыбка.

— Похоже, что так. Какой сегодня день?

Я на время задумался.

— Двадцать седьмое августа, сир.

— Я провалялся больше трех недель.

В голосе его сквозила досада.

— Да, сир.

— Ни одного из этих дней толком не помню, — сказал он и облизнул губы.

Я поднес к его рту кубок, всегда стоявший наготове.

— Глоток фруктового сока, сир?

— Выжатого из персиков и груш, присланных Саладином?

— Пусть так, сир. Снег растаял, но напиток еще холодный. Следующая поставка, как мне сказали, будет завтра.

Король сделал несколько небольших глотков, откинулся на подушку и закрыл глаза.

— Вкусно. Саладин — упрямая собака, но в любезности ему не откажешь.

— Воистину так, сир.

Тут Ричард был прав. Корзины прибывали каждые несколько дней, хотя снег приходилось везти с горы Хеброн, далеко на северо-востоке.

— И его брат Сафадин тоже. — Король посмотрел на меня. — Как там арабы?

Во время затишья в войне брат Саладина прислал Ричарду в знак восхищения его доблестью двух великолепных скакунов.

— Чудесно, сир. Вскоре вы сможете на них проехаться, — сказал я, надеясь, что моя ложь звучит убедительно.

— Не так уж скоро. По правде сказать, я слаб, как новорожденный котенок. Божьи ноги, от этой болезни так просто не оправишься.

Он надолго замолчал. Мне показалось, что король снова заснул, но тут он заговорил:

— Тамплиеры и госпитальеры… Они прибыли?

Он еще в горячке, решил я, или не вполне пришел в себя. Минули недели с тех пор, как поступили последние вести от великих магистров. Они не стремились занимать крепости, так как понимали, что не удержат их без Ричарда. И поскольку королю требовалось вернуться в Акру для поправки, Яппа и Аскалон магистров не занимали.

— Нет, сир. Они не придут, — ответил я мягко.

— А как этот мошенник Гуго Бургундский — до сих пор хворает?

— Сегодня поутру из Акры пришло известие, сир. Он умер.

Невелика потеря, добавил я про себя.

Голова Ричарда приподнялась на подушке, глаза оживились.

— Правда?

Я кивнул.

— Ну хоть какие-то хорошие новости. — Король явно чувствовал себя лучше. — Рать Саладина по-прежнему здесь?

— Да, сир.

— Как наше войско?

Я не мог ему солгать — не имел права.

— Не очень, сир. В лагере свирепствуют болезни.

Я подумал про Риса и де Дрюна и порадовался, что они поправились.

Тяжкий вздох.

— Как дошло до такого?

— Не знаю, сир. — Мне самому этот вопрос не давал покоя. Наша победа казалась такой убедительной. А теперь мы на пороге поражения.

— Мне нужно заключить мир, иначе я никогда не смогу убраться из этого места, — сказал Ричард. — Каковы условия Саладина?

Горько было слышать уныние в его голосе.

— По большей части прежние, сир. Вы ведь помните…

— Да. Помню. Они приемлемы, кроме последнего. Он настаивает на разрушении Аскалона.

— Верно, сир.

«Тебе надо уступить, — подумал я. — Иначе мы все тут сдохнем».

— Прости, Господи, но у меня нет сил…

Голос изменил ему.

Король выглядел несчастным. Мне хотелось крепко ухватить его за руку, но такое поведение было бы неуместным с моей стороны.

— Нет позора в том, чтобы уступить Аскалон, сир, — решился я. — В любом случае после нашего отъезда долго он не продержится: у пуленов и военных орденов недостаточно людей, чтобы разместить там гарнизон нужных размеров. Если вы не отдадите его Саладину, он сам его возьмет.

Повисла тишина. Высказав свои мысли, я успокоился. Решение оставалось за Ричардом.

Он молчал так долго, что мне снова начало казаться, будто его сморил сон. Но когда король наконец заговорил, голос его звучал твердо и четко. Решительно:

— Пусть ко мне позовут Онфруа де Торона. — Пулен по-прежнему был главным представителем короля во время переговоров с противником. Ричард продолжил: — Хочу отправить послание Сафадину. Он лучше других способен войти в мое положение. Пусть выговорит у брата наиболее приемлемые условия.

— Хорошо, сир.

Я был изумлен. Никакого ультиматума. Никаких заявлений о том, что Аскалон должен оставаться в руках христиан. Вместо этого вопрос об условиях, направленный через родного брата Саладина. В моем сердце ожила надежда.

Быть может, мир выглядел не таким уж недостижимым.

Надежда оправдалась. Сафадин любезно принял Онфруа де Торона и согласился исполнить просьбу Ричарда. Не прошло и дня, как поступило предложение от его брата Саладина. Укрепления Аскалона следовало срыть и не восстанавливать по меньшей мере три года, но Ричарду возмещалась огромная сумма, которую он потратил на строительство стен. Полоса побережья от Тира до Яппы оставалась в руках христиан. Паломники могли беспрепятственно посещать Иерусалим; христианским купцам разрешалось вести там торговлю. Все это устанавливалось на три года, до Пасхи лета Господня 1196-го. Об Истинном Кресте не упоминалось, и король не стал заговаривать об этом.

Как промолчал и я, и Генрих Блуаский, и де Шовиньи, и все остальные присутствующие, когда условия были оглашены. Никому не нужно было еще одно препятствие.

— Передай Саладину, что я согласен, — сказал Ричард, обращаясь к Онфруа.

Собравшиеся обменялись радостными улыбками. Король шел на поправку, и мы получили мир.

Наконец-то мы могли покинуть Утремер.

Перемирие заключили несколько дней спустя, второго сентября. Ричард настолько окреп, что встал с кровати и проехал верхом через лагерь, сильно вдохновив солдат. Вскоре многие из них отправились в Иерусалим, спеша свершить паломничество. Пилигримы шли тремя большими группами. Одну возглавлял де Шовиньи, другую — епископ Губерт Солсберийский.

Мне тоже хотелось поехать. В церкви Гроба Господня я мог помолиться об окончательном отпущении греха в убийстве Генри. Но я остался при Ричарде, который заявил, что не войдет в город, пока тот остается в руках сарацин. Мною двигали иные причины, хотя на все вопросы я приводил тот же довод, что и король. Искать очищения в самом святом месте христианского мира, когда в душе своей я не раскаялся в совершенном деянии, было слишком лицемерно. Поэтому я находился при короле и говорил себе, повторяя слова Ричарда, что перемирие закончится и мы вернемся в Утремер.

Наступит день, когда мы раз и навсегда разобьем Саладина.

Эпилог

Акра, конец сентября 1192 года

Утро двадцать девятого дня месяца выдалось погожим и солнечным. Легкий ветерок задувал с юго-запада, со стороны Иерусалима. Доброе предзнаменование для долгого морского плавания, говорили люди. Я уповал на то, что это правда. В тот день большая часть нашего флота отправлялась в Марсель. Начальствовал над ней мой друг Андре де Шовиньи, чьим заботам были поручены королевы Беренгария и Джоанна.

Я сильно печалился, мало спал и предельно устал. Долго за полночь я не мог уснуть и все ворочался в темноте. Мои надежды провести прощальную ночь с Джоанной не оправдались. По ее мнению, слишком много народу крутилось вокруг, а король вечно заглядывал в ее покои, чтобы спросить то или узнать это. Так что последнее наше свидание состоялось двумя днями ранее. Хотя оно было пронизано печалью и не раз сопровождалось слезами, я до самой смерти буду хранить воспоминания о нем.

— Не забывай меня, Фердия, — сказала Джоанна. — Как я не забуду тебя.

— Мы снова встретимся, — возразил я. — Мы можем…

Ее палец, приложенный к моим губам, заставил меня замолчать.

— Не произноси слов. Неизвестно, что сулит нам будущее, — прошептала она и припала ко мне в поцелуе.

Господь милосердный, думал я. Дай мне сил пережить это утро. Будь у меня выбор, я предпочел бы снова пойти на турок под Яппой, в отряде всего из тринадцати человек. Но выбора у меня не было, поэтому я сходил вместе с Рисом в бани, а затем принялся собираться в дорогу.

Назначенный час настал слишком скоро. Я принарядился как мог: надел синюю фламандскую тунику тройной окраски, лучшую из всех, что были у меня, и новые шоссы. Мои пояс и сапоги Рис начистил так, что кожа блестела. Все это, разумеется, ради Джоанны, которая пустилась в путь.

Разбитый горем, но изо всех сил старавшийся казаться невозмутимым, я вместе с королевским двором отправился в гавань, где на проводы двух королев собралась целая толпа. Взгляд Джоанны скользнул по мне, когда я стоял среди других придворных, и мои губы растянулись в улыбке, но она не подала виду, что узнала меня. Было больно, хотя я понимал, что это ничего не значит.

Бедная Беренгария была безутешна. Снова и снова она говорила на ломаном французском королю о том, как она хочет, чтобы он плыл вместе с ней. Ричард с не свойственным ему смущением похлопывал ее по плечу и уверял, что ему нужно уладить множество дел в этих местах. На ее просьбы перепоручить дела другим он возражал, что честь обязывает его довести до конца хотя бы один вопрос.

— Гийом де Прео добровольно пошел в плен, любимая, чтобы спасти меня, — сказал Ричард. — Я не могу уехать отсюда, пока он не освобожден. И не уеду. Переговоры идут успешно, но я не успокоюсь, пока собственными глазами не увижу его.

Видя его решимость, Беренгария предложила остаться до тех пор, пока король не будет готов уехать. Ну что значит еще седмица? Но и тут Ричард был неумолим. Время и так достаточно позднее для того, чтобы пускаться в плавание через Греческое море; каждый день отсрочки чреват встречей с сильными ветрами и штормами. Безопасность ее и Джоанны значит для него больше, чем возможность путешествовать вместе как муж и жена.

Не отрывая глаз от Джоанны, я готов был поддержать Беренгарию и умолять короля исполнить ее просьбу. Но ничего подобного я не сделал, а вместо этого крепился как мог. У меня тоже оставалось дело в тех краях: следовало даровать свободу Абу.

Когда Беренгария успокоилась, Ричард поцеловал ее нежно, но почти рассеянно и пообещал свидеться к Новому году. Затем препоручил ее заботам де Шовиньи, который поклонился и дал клятву отдать за королеву жизнь, если понадобится. Ричард повернулся к Джоанне и распахнул объятия. Ее скорлупа дала трещину, и она прильнула к нему, плача как маленькая.

— Эй, малышка, малышка, — проговорил Ричард с несвойственной ему теплотой. И крепко обнял сестру.

— Ричард!

Голос ее дрожал.

Меня одолевали ревность и печаль. Я все отдал бы за возможность поменяться с ним местами, за право прилюдно обнять ее.

— Мы скоро встретимся, — сказал король, поглаживая ее по волосам.

Она слегка отстранилась и подняла свои прекрасные заплаканные глаза, глядя ему в лицо:

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он говорил искренне.

Джоанна кивнула. Потом произошло неожиданное и, ах, такое желанное событие! Ее проникновенный взгляд обратился на меня.

— А вы, сэр Руфус, обещаете заботиться о своем короле и господине и оберегать его до благополучного возвращения в его королевство?

За ее словами и взглядом угадывалось нечто большее, гораздо большее.

— Обещаю, госпожа, — отчеканил я. — Я буду охранять его даже ценой жизни.

— Спасибо.

Ее лучезарная улыбка согрела самые темные уголки моей души. Почерпнутые из нее силы поддерживали меня, пока королевы спускались в большую гребную лодку, которой предстояло доставить их на корабль.

Последним сошел де Шовиньи, который в последний раз переговорил с королем, а затем попрощался со мной и де Бетюном. Когда мы обменивались рукопожатием, он наклонился ближе и прошептал: «С Джоанной ничего не случится, даю слово». Я с благодарностью кивнул, довольный, что решил-таки довериться ему.

Оглянувшись, Беренгария вскинула руку. Спустя мгновение Джоанна последовала ее примеру.

Ричард махал в ответ. Я стоял у него за спиной, и он не видел, что я делаю то же самое.

Мы долго молчали, глядя, как корабли поднимают якорь, а затем, увлекаемые несколькими весельными лодками каждый, идут на буксире к выходу из гавани. И только оказавшись на широкой воде, корабли начали ставить паруса.

Меня удивило, что стоило королевскому судну обогнуть городскую стену, как тяжкий груз упал с моих плеч. Джоанна уехала. Бог даст, я увижусь с ней в Нормандии или в Англии, но до тех пор мой долг — оставаться рядом с королем.

Но меня не сильно удивило, что, когда король повернулся, на его лице читалось такое же облегчение. Он похлопал меня по плечу:

— Еще дней десять, Руфус, и мы тоже пустимся в плавание. А в месте назначения нас будут ждать этот подлец Филипп и мой злокозненный братец.

Ричард хмыкнул: боец в нем уже встрепенулся в ожидании грядущих битв.

— Куда бы вы ни пошли, сир, я всегда рядом с вами, — сказал я.

Послесловие автора

В послесловии к «Львиному Сердцу» я допустил в одной фразе неточность, какое-то время не дававшую мне покоя. Я обмолвился о том, что издатели попросили меня переместиться в эпоху, отличную от древнеримской, и могло создаться впечатление, будто меня заставили это сделать, загнали туда пинками и руганью. Ничто не может быть дальше от истины! Древний Рим — это культура, занимающая особое место в моем сердце, но мне всегда хотелось написать книгу о другой цивилизации и о другом историческом периоде. Идей для таких романов роилось так много, что все, наверное, мне воплотить не по силам. Имейте в виду, что и до «Львиного Сердца» были случаи, когда на моем рабочем столе лежали книги из «неримских» времен: к примеру, трилогия «Орлы Рима» первоначально задумывалась как серия о Столетней войне. Однако тогда мой издатель решил, что это не лучшая идея, поэтому я так и остался в Античности. «Орион», теперешний мой издатель, став сотрудничать со мной, рассудил иначе, отсюда и мой переход в эпоху Средневековья.

В некотором смысле эта книга почти что написала сама себя. О Третьем крестовом походе существует так много современных ему источников, три христианских и два мусульманских, что в моем распоряжении находилось куда больше невероятных, интереснейших фактов, чем я мог втиснуть в повествование. И вопреки всем своим усилиям, я натащил их туда больше, чем готов был принять мой редактор. Сюжет — это главное, и его развитие не должно замедляться из-за чрезмерного количества подробностей, какими бы увлекательными они ни казались! Этот роман был на пятнадцать процентов объемнее, чем есть сейчас, прежде чем я прошелся по нему редакторским скальпелем. Но и оставшаяся часть просто нашпигована историческими фактами. В основных чертах сюжет полностью соответствует действительности, кроме того, что здесь есть Руфус и Рис. Подробности точны, хотя и не все. Ричард действительно опустошил все сундуки в Англии, чтобы собрать деньги на крестовый поход. Он держал совет по поводу будущего Алисы Капет и встречался с королем Санчо Наваррским, подготавливая женитьбу на Беренгарии. Он путешествовал из Везле в Марсель, ввел драконовские наказания за дурное поведение на своих кораблях, совершил неспешное плавание до Италии, перенес там тяжелую болезнь (как еще в нескольких случаях на протяжении крестового похода), подверг свою жизнь опасности ради сокола и с большой помпой прибыл в Мессину. Средневековый автор аль-Джахиз описывает мамлюков в точности так же, как я.

Переговоры Ричарда с Танкредом, освобождение сестры Джоанны, взятие Мессины, поединок с Вильгельмом де Барром и ссора с Филиппом Капетом — все это реальные события. Ричард простерся обнаженным перед церковным алтарем, надеясь получить отпущение грехов, просил мать проводить Беренгарию до Сицилии, а затем взял будущую жену и Джоанну с собой в поход. Его встречи и схватки с Исааком Комнином, молниеносная кампания по захвату Кипра и свадьба — обо всем этом рассказывается в источниках. Так же как о скакуне Фовеле, на котором Ричард ездил в Святой земле, о сражении с сарацинским кораблем у побережья, о прибытии короля под Акру и о последующих событиях, увенчавшихся взятием города. Я описал Акру и цитадель такими, какими увидел их — тамошние здания датируются началом тринадцатого века. Как вы, наверное, догадались, «райские яблоки» — это бананы. У меня Руфус едва не погибает во время отправления естественной надобности; этот случай произошел с одним невооруженным рыцарем на более ранней стадии осады — я просто не смог не использовать его! Взятые в Акре пленники действительно были перебиты — только мужчины, а не все, вместе с женщинами и детьми, как утверждается в некоторых текстах. Эту бойню многие считают самым скверным из поступков Ричарда, но я считаю, что он поступил рационально, так же как сделало бы большинство христианских полководцев того времени.

Тяжелейший марш на юг вдоль побережья проходил в точности так, как я описал, включая туман, окутавший хвост колонны, утыканных стрелами жандармов-«ежей», солдат, падающих замертво от теплового удара, клич «Sanctum Sepulchrum adjuva!», торговлю кониной и примирение Ричарда с де Барром. Географические названия подлинные, как и имена множества второстепенных персонажей и прозвища, которыми христиане награждали сарацин. Даты также взяты из средневековых хроник. Даже некоторые реплики позаимствованы напрямую из источников. Место, где Ричард одержал величайшую свою победу, называлось в то время Арсур, а не Арсуф, как в наши дни. Барут сейчас произносится как Бейрут, а Яппа — это современная Яффа. Зато складную поилку я изобрел сам, поскольку не представлял, как еще рыцари могли поить коней во время похода. Битва при Арсуре стала бы величайшим достижением Ричарда, если бы не одно «но». По вине как минимум двух горячих голов из числа госпитальеров ему не удалось разгромить Саладина наголову. Результатами стали вялотекущая кампания в течение следующих двенадцати месяцев, весь ход которой я описал, и мирный договор, позволивший Ричарду вернуться на родину. Невероятные истории о морском переходе, когда Ричард отправился на помощь защитникам Яффы в июле 1192 года, о священнике, доплывшем до корабля, о последующей высадке короля на берег с горсткой людей при подавляющем численном превосходстве противника — все это правда. Как и кажущийся неправдоподобным отчет о сражении у стен Яффы несколькими днями позже, во время которого некоторые воины сражались голыми по пояс, а сам Ричард во главе дюжины соратников предпринял атаку против всех неприятельских сил. Удивительный удар копьем, который нанес Руфус в ходе этой атаки, дословно взят из описания убийства сарацина одним рыцарем, свидетелем чему был другой воин. Нам известно, как Ричард проскакал вдоль строя сарацин, вызывая противника на поединок: об этом сообщают и христианские, и мусульманские историки. Сцена кажется взятой из голливудского фильма, но это не так!

Хотя конечная цель — взятие Иерусалима — достигнута не была, Третий крестовый поход был успешным и обеспечил существование христианского королевства в Святой земле еще на столетие. Только в 1291 году сарацинам вновь удалось взять Акру. Книга называется «Крестоносец», но этот термин в XII веке не использовался. В то время чаще всего говорили «принять Крест». Следует отметить, что английские крестоносцы нашивали на свои сюрко белые кресты, французские — красные, а фламандские — зеленые. Простите за то, что на обложке книги красуется красный крест! Подробности сражений, в которых участвовал Ричард, красноречиво говорят о его качествах: он был выдающимся полководцем, харизматичным военачальником и несравненным бойцом, — я искренне надеюсь, что на страницах романа мне удалось показать и другие его черты. Обладатель широкой души, он был наделен чувством юмора и добросердечием, которые сочетались с гордыней и жестокостью. Человек образованный, ценитель литературы и музыки, Ричард был способен к тонкой дипломатии — даже если, собираясь выдать сестру Джоанну замуж за Сафадина, он не был искренен, этот ход являлся весьма нестандартным для своего времени. Примечательным было и уважительное отношение Ричарда к сарацинам. Он не только вел с ними переговоры и возвел в рыцари одного из сыновей Саладина, но также подружился со многими представителями мусульманской знати.

Многим из вас известно, что герцог Леопольд Австрийский и германский император Генрих подло обошлись с Ричардом на его обратном пути в Англию. Он пробыл в плену более года, а тем временем его брат Джон и французский король Филипп строили всяческие козни. Подробно речь об этом пойдет в третьей книге, рабочее название которой — «Львиное Сердце. Король». Она появится в британских магазинах в мае-июне 2022 года, а вскоре после этого — и в других англоязычных странах. Если вы читаете книги серии на других языках, вам придется подождать третьего, заключительного тома трилогии до конца 2022 года, а быть может, и до 2023-го. Можете пока ознакомиться со сборником моих рассказов «Пески арены и другие истории», опубликованным в конце 2021 года.

Читателям моих книг известно, что я стараюсь воспроизводить исторические события настолько точно, насколько могу, используя документы того времени и научную литературу по всем предметам, существующим под солнцем. Работая над «Крестоносцем», я обращался к хроникам тех или близких к тем времен — произведениям Амбруаза, Роджера Ховеденского, Гиральда Камбрийского и Радульфуса из Дицето, а также к мусульманским авторам: Баха ад-Дину, Усаме ибн Мункызу и ибн Джубайру.

Неполный список текстов, использованных мною в работе над этой книгой, включает «Историю Священной войны» (Estoire de la Guerre Sainte Амбруаза в переводе на английский Марианны Эйлс), «Крестовые походы: война за Святую землю» Томаса Эсбриджа; «Крестоносцы в Святой земле» Мерона Бенвенисти; «Ричард Львиное Сердце» Энтони Бриджа; «Странствия ибн Джубайра» в переводе Роланда Броудхерста; «Кентерберийские рассказы» Джеффри Чосера; «Уильям Маршал» Дэвида Крауча; «Завоевание Иерусалима и Третий крестовый поход» — источники в переводе Питера Эдбери; «Королевство Кипр и Крестовые походы, 1191–1374» Питера Эдбери; «Жизнь Саладина» Баха ад-Дина; «История деяний, совершенных за морем: сочинения Вильгельма Тирского; «Кипр и военные ордена» — сборник, посвященный Питеру Эдбери, под редакцией Сьюзен Б. Эджингтон и Хелен Николсон; «Жизнь в средневековом городе», «Жизнь в средневековой деревне» и «Жизнь в средневековом замке» Фрэнсис и Джозефа Гайесов; «Ричард Львиное Сердце» Джона Гиллингема; «Норманны» Кристофера Греветта и Дэвида Николла; «Пища и пир в средневековой Англии» Питера Хэммонда; «Замки крестоносцев» Хью Кеннеди; «Средневековая кухня» Ханнеле Клеметтиле; «Средневековое военное искусство» Ханнейохима Вильгельма Коха; «Повседневная жизнь в средневековом исламском мире» Джеймса Линдсея; «Саладин: Политики Священной войны» Малколма Кэмерона Лайонса и Д. Э. П. Джексона; «Львиное Сердце и Безземельный» Фрэнка Маклинна; «Медицина и Крестовые походы» Пирса Митчелла (здесь я не премину поблагодарить доктора Митчелла за помощь); «Книга назидания. Ислам и Крестовые походы» Усамы ибн Мункыза в переводе Пола Майкла Кобба; «Саладин и его время» П. Х. Ньюби; «Хроника Третьего крестового похода» (Itinerarium Peregrinorum et Gesta Regis Ricardi) в переводе Хелен Дж. Николсон; «Мир крестоносцев» Джошуа Проуэра; «Анналы Роджера Ховеденского» в переводе Генри Т. Райли; «Военное искусство крестоносцев, 1097–1193 гг.» Р. Ч. Смейла; «Генрих II» и «Король Джон» Уилфреда Льюиса Уоррена; «Алиенора Аквитанская; господин и госпожа» под редакцией Бонни Уилер и Джона Парсонса; многочисленные тексты в серии «Оспри» и статьи в журнале «Военное искусство Средневековья».

Я в долгу перед доктором Майклом Стаунтоном из Исторической школы в Университетском колледже Дублина, Ирландия, за доброжелательность и уделенное мне время. Специалист по XII веку и Анжуйскому дому, он любезно отвечал на многие вопросы, возникшие в ходе написания этой книги. Когда она была закончена, он прочел ее, исправляя нестыковки и ошибки. Еще раз go raibh míle maith agat, a Mhícheál[21]. В январе 2020 года я побывал в Израиле, и мне посчастливилось осмотреть захватывающий город XIII века, расположенный под центром старинного Акко (Акры). Затем я двинулся вдоль по побережья, следуя маршруту Ричарда, посетил римскую Цезарею, средневековый замок Арсуф и прилегающую к нему местность, на которой состоялась крупнейшая битва с Саладином. Волнующие новости, полученные от археологов в конце 2020 года, позволяют предположить, что есть шанс установить точное место сражения. В завершение я прибыл в Иерусалим — город, на который Ричарду довелось посмотреть только издали. Кроме того, у меня появилась возможность посетить Масаду, впечатляющую крепость римской эпохи, — об этом я мечтал почти сорок лет.

Я пишу не только романы. Почитайте мои недавно созданные и собранные на платформе «Кикстартер» рассказы в цифровом формате: «Марш» (продолжение «Забытого легиона», где рассказывается, что стало с Бренном); «Орлы в дебрях» и «Орлы на Востоке» (в обоих действует центурион Тулл из трилогии «Орлы»). Есть еще «Центурион Первого», отдельно стоящий рассказ. Все, кроме последнего, вошли в «Пески арены». У вас нет ридера? Скачайте бесплатное приложение с Amazon — и вы сможете читать рассказы на смартфоне, планшете или компьютере. Если желаете посетить Помпеи и Геркуланум со мной в качестве гида, обращайтесь в «Гугл Анданте Турс» (tinyurl.com/yc4uze85). Если вам нравятся велосипедные маршруты с посещением исторических мест, попробуйте «Байк-Одиссей» (bikeodyssey.cc) и «Райд энд Сик Байсикл Эдвенчер» (rideandseek.com). Обе эти компании устраивают потрясающие поездки («Ганнибал», «Львиное Сердце», «Венецианцы», «Наполеон», «Юлий Цезарь»), в которых я принимаю участие как исторический гид.

Я активно поддерживаю благотворительное общество «Комбат Стресс», помогающее английским ветеранам с посттравматическим стрессовым расстройством, а также организацию «Врачи без границ» (MSF), отправляющую медицинских работников в места катастроф и военных действий по всему земному шару. Если вам хочется узнать больше о сборе средств, который я предпринимаю вместе с моими друзьями-писателями Энтони Ричесом и Расселом Уитфилдом, загляните на канал Romani walk на YouTube. В 2014 году мы прошли 210 километров по Италии в полном вооружении римского воина и закончили поход в римском Колизее. Документальный фильм об этом озвучил сэр Иан Маккеллен — Гэндальф! «Римская прогулка» есть на YouTube: tinyurl.com/h4n8h6g. Если фильм понравился, пожалуйста, расскажите о нем друзьям.

Я также помогаю общественной организации «Парк в прошлом», планирующей построить походный римский форт близ Честера, на северо-западе Англии. Вот ее сайт: parkinthepast.org.uk. Спасибо всем, кто помогает со сбором денег. Вам может быть известно, что я продаю с аукциона места второстепенных персонажей в моих книгах с целью профинансировать упомянутые выше благотворительные мероприятия. (Если вы заинтересовались, сообщите мне, контакты указаны ниже.) Трое читателей, воспользовавшихся этим способом, появляются в этой книге. Прототипом Филипа, друга Руфуса, стал замечательный Брюс Филлипс, истинный джентльмен. Ричард Уэст — тот, с кого я писал Ришара де Дрюна, а Ричард Торн основан на… Ричарде Торне! Спасибо вам, всем троим. Терьера Фиц-Алдельма, Пти, что в переводе с французского означает «Малышка», по какой-то случайности зовут так же, как собаку, живущую в нашей семье.

Любому писателю необходим хороший редактор, и мне сильно повезло с этим. Франческа Патак из Orion Publishing, спасибо за вашу поддержку и помощь в течение самого странного из годов, 2020-го. Кроме того, я в долгу перед иностранными издателями, особенно перед Арансасу Сумальей и командой Ediciones B в Испании — gracias![22] А также перед Магдаленой Маджей-Репутаковской и командой Znak в Польше — dziękuję ci![23] Спасибо вам, Чарли Вайни, мой фантастический агент и друг, и Крис Вик, masseuse extraordinaire[24]. В такой год, полный проблем, связанных не только с COVID-19, нет ничего важнее друзей и семьи. Сердечная благодарность моим отцу и матери, брату Стивену, Киллиану, Шейну, Колму, Камилле, Уиллу и Келли, Филипу и Анне, Мэтту, Нику и Софи, Джейми и Джо, Эндрю и Джейн. Знайте, что, если вам понадобится, я всегда готов поддержать разговор, выпить кружечку пива или сделать для вас что-нибудь поважнее. Это относится и к вам, мои изумительные читатели. Вот уже двенадцать лет я являюсь профессиональным писателем, и это благодаря вам! Я люблю ваши электронные письма и комментарии/сообщения в Facebook, Twitter и Instagram! Ищите подписанные экземпляры книги и сувениры, которые я продаю на благотворительных аукционах через эти медиа. Еще я регулярно (раз в две или три недели) участвую в программах Blades and Banter («Клинки и разговоры»)[25] в Zoom, беру интервью или беседую с другими писателями. Пишите мне на электронную почту или вступайте в контакт через социальные сети, чтобы присоединиться к «стене щитов», или зайдите на eventbrite.co.uk, введите в поисковую строку «Ben Kane» и нажмите на кнопку, чтобы гарантированно получать известия обо всех новых событиях.

Прочитав эту книгу и разместив краткий отзыв на Amazon, Goodreads, Waterstones.com и в iTunes или на всех перечисленных ресурсах, вы окажете мне огромную помощь. Никогда это не было так важно. Как ни печально, рынок исторической беллетристики сужается. С тех пор как я выпустил первую книгу, стало труднее, так что жизнь и смерть автора зависят от ваших рецензий. Всего несколько минут вашего времени сыграют огромную роль. Заранее спасибо!

Последнее и самое важное: я хочу поблагодарить моих детей Фердию и Пиппу, которых люблю сильнее, чем способен выразить. Я счастлив, что вы оба есть в моей жизни. Да!

Способы быть на связи:

Email: ben@benkane.net

Facebook: facebook.com/benkanebooks

Twitter: @BenKaneAuthor

Instagram: benkanewrites

Soundcloud (подкасты): soundcloud.com/user-803260618

Также мой веб-сайт: benkane.net

YouTube (короткие видео в виде документальных фильмов): tinyurl.com/y7chqhgo

Примечания

1

Утремер (от фр. outre-mér — «земля за морем», Заморье) — так назывались в Средние века владения крестоносцев в Святой земле.

2

Жандармы — в Средние века так назывались тяжеловооруженные воины, как конные, так и пешие.

3

Гитерн — струнный щипковый инструмент, распространенный в средневековой Европе.

4

Шоссы — длинные, облегающие ногу штаны.

5

Здесь и далее время дня указывается по богослужебному календарю, в соответствии с которым отсчет ведется примерно с шести утра.

6

Ронси — так называли небольших, но выносливых коней, применявшихся в основном для походов и повседневных поездок.

7

Инфирмарий — лечебница в монастыре.

8

«Dex aie!» (фр. «С нами Бог!») — боевой клич сначала нормандских герцогов, а затем английских королей.

9

Сюрко — короткий плащ, надевавшийся поверх доспехов.

10

Гамбезон — доспешная одежда из нескольких слоев плотной ткани.

11

Хауберк — длинный кольчужный доспех.

12

«Спешите на молитву! Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха!» (ар.)

13

«Господь наш Иисус Христос тебе отпускает… Так же и я отпускаю грехи твои во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь» (лат.).

14

Прозвище Ричарда, данное ему в молодые годы и означавшее в переводе с окситанского «Да и нет».

15

Требушет (требюше) — средневековая камнеметная машина.

16

Мангонель — средневековая камнеметная машина, напоминающая античную баллисту.

17

Перч — мера длины, равная 5,03 м.

18

Туркополы — легкие кавалеристы, набиравшиеся христианскими правителями в Святой земле из местного населения.

19

Верховный правитель (лат.).

20

Слава богу (фр.).

21

Большое вам спасибо, Майкл (гэльск.).

22

Спасибо! (исп.)

23

Спасибо! (польск.)

24

Выдающемуся массажисту (фр.).

25

Спасибо Саймону Скэрроу за название! — Примеч. автора.

Content

Бен Кейн
Крестоносец

Список персонажей

Пролог

Часть I. Сентябрь 1189 года — июль 1190 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть II. Сентябрь 1190 года — июнь 1191 года

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III. Июнь — август 1191 года

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть IV. Август 1191 года — октябрь 1192 года

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Послесловие автора

Примечания