Конн Иггульден

Врата Афин

Саймону Бруму. Великому учителю

Так говорил он со мной – и слова его были крылаты.

Гомер

Скорее принесите мне чашу вина, чтобы я мог освежить разум и сказать что-нибудь умное.

Аристофан

Conn Iggulden

THE GATES OF ATHENS

Copyright © 2021 by Conn Iggulden

All rights reserved

Перевод с английского Сергея Самуйлова

Карты выполнены Юлией Каташинской

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Азбука®

Пролог

Густой аромат цветочной пыльцы висел в горном воздухе, словно эфирное масло или запах кипящей олифы. Все живое томилось в тени. Повсюду терновник, жесткие стебли иссохшей травы да раскаленные голые камни – не схорониться. И только сверчки стрекотали в кронах выносливых сосен, упорно цеплявшихся за скалистую почву.

Застывший среди древних холмов вековой покой нарушили слабые, будто дрожащая нить, звуки музыки. Мелодия крепла, набухала звеневшей медью – и разрослась, вскинулась в песне гулом голосов. Всколыхнув воздух громом тарелок, труб и барабанов, на гребень поднялись танцовщики, спугнув юрких ящерок. По зычному приказу все остановились, отдуваясь, утирая пот.

Царь выехал вперед верхом на жеребце и спешился почти с былой грацией, отличавшей его в молодости. Бросив поводья рабу, Дарий взобрался на огромный плоский валун и оглядел равнину. Отсюда, с высоты, он видел шрамы на земле, следы войны и огня. Далекое прошлое подступило совсем близко. Царь нахмурился. На этом самом месте он стоял тридцать лет назад. Пригрезилось, сделай один только шаг – и снова окажешься там, рядом с отцом, и вся жизнь еще впереди.

Где были когда-то Сарды, теперь лежали руины. Пламя давно погасло, но с налетевшим легким ветерком Дарий уловил – или почудилось – запах обуглившегося дерева и жженого кирпича, благовоний, а может быть, гнили. В отдалении действительно копошились люди. Воздух был такой чистый, что Дарий различил искры походных костров и тонкие струйки дыма над ними. Вероятно, убежавшие горожане вернулись, как только утих пожар, или даже пришли разграбить руины в поисках золотых бусин, бывших когда-то монетами.

Погребальный костер на месте города отнюдь не досадная случайность. В тот день издалека и с горной вершины было трудно вообразить охваченные пламенем улицы, парки и целые кварталы. Сторожевые башни вдоль громадной стены рухнули на глазах у Дария, рассыпавшись камнями. Прочь от ограждений четко прочерченными линиями потянулись дороги. Семьи уходили, унося на подошвах пепел и сажу, оставляя темные следы, напоминающие вены на руке старика. Царь знал – теперь распространится мор и скверна. Выжившие не заботились о мертвых, разве только по принуждению. Мухи ползали по трупам, и живые спешили пройти мимо, отвернувшись.

Великий царь не поморщился, не покачал головой при этой мысли. Он знал смерть и раньше, видел ее много раз. Он понимал, что его людям придется похоронить павших в огромных неглубоких ямах за стенами города и только потом взяться за восстановление…

Обернувшись, Дарий поискал глазами сына, собираясь поделиться с ним своими размышлениями. Ксеркс поодаль от первых рядов, поджав ноги, балансировал на шее молодого слона. Мальчишку постоянно что-то отвлекало, он всегда находил какое-нибудь существо, чтобы приручить и позабавиться. Последним был сверчок, а до него – крошечная голубая ящерица, бравшая и державшая еду двумя лапками. Сам великий царь никогда не испытывал потребности в подобных пустяках и беспокоился, что сын недостаточно преисполнен радения об империи, которую унаследует. Он вздохнул. Забот отцовских имя – легион.

Царская процессия остановилась по его жесту. Люди все утро поднимались в горы, и теперь от облегчения их лица просветлели. За царем стояли шестьдесят тысяч человек. Колонна тянулась так далеко вниз, что он не видел ей конца. Дарий явился, готовый к войне, но нашел только пепел.

Впереди, дрожа от усталости, отдыхали танцовщицы. Еще утром одна из них упала в изнеможении, лихорадочно раскинув руки. Люди шли, не обращая внимания на ее визг; ехали повозки. И только царские слоны осторожно обходили раздавленную девушку.

Дарий не стал ничего говорить дворцовому распорядителю. Мрачная тень легла на лицо Ашара, и щеки вспыхнули от стыда. Наставницу танцовщиц наверняка поколотят вечером и даже, возможно, привяжут к дереву, предоставив решить ее участь львам и волкам. Остальные, увидев это, поймут, что не должно позорить великого царя, оказавшего им честь сопровождать его.

А он давно уже не был прежним жизнерадостным молодым воином. Обдумывая, как бы спуститься с камня, Дарий подавил вздох, ощутив боль в бедрах и пояснице. Было время, когда он легко бы спрыгнул, наслаждаясь своей силой и ловкостью. Но слуги хорошо знали господина, и едва он поднял голову, как к валуну поднесли приступку. С величавой осанкой и невозмутимым выражением лица он сошел вниз.

Ксеркс настороженно посматривал на приближающегося отца. Накажут ли его за то, что мог заметить только царь и до чего лишь ему было дело?

Мальчик сидел на мягкой шелковой подушке – в кожаной, украшенной золотом юбке и сандалиях. Голый по пояс, он служил живым напоминанием о юности, что могло еще больше омрачить настроение отца.

Слуги посыпали сушеной лавандой и миртом пыльную дорожку, по которой великий царь приблизился к сыну. Для Дария было оскорблением, когда его вынуждали смотреть вверх, но Ксеркс, казалось, застыл на месте, сидя высоко на слоне. Огромное животное повернуло голову, чтобы посмотреть на человека, остановившегося рядом с ним. И мальчик, и слон были в самом неуклюжем возрасте. Дарий жестом отмахнулся от слуг, усеявших лепестками тропу перед ним.

Они замерли, дрожа на периферии его поля зрения, готовые в любой момент покрыть благоуханием землю, сотрясавшуюся под шагами повелителя.

– Ксеркс, слезай, – негромко сказал великий царь.

Сын кивнул и вытянул руку так, чтобы слон ее увидел. Хобот изогнулся, бережно обвил ребенка и плавно опустил на землю. Мальчик, казалось, гордился этим. Дарий никак не отреагировал на трюк, демонстрировать который стоило бы в другом месте: на рынке или заготовке леса. Обняв сына за плечи, он повел его туда, где тот должен был стоять, ожидая отца.

Дарий положил ладонь на нагретый валун.

– Видишь этот город? – спросил он сына. – Темный от пепла.

Ксеркс сделал вид, что всматривается в даль, кивнул, но не поклонился – и Дарий поймал себя на том, что гордится молодым человеком, который должен наследовать его власть, если только Ахурамазда, владыка мудрости, позволит это. Не стоит быть слишком уверенным в будущем – ни в словах, ни в самых сокровенных мыслях. Бог света слышит все.

– Это Сарды, столица этой страны, – сказал царь. – Или так было. Враг разграбил город и сжег все, включая великий храм, простоявший здесь две тысячи лет. Вот почему я привел так много воинов. К завтрашнему утру все до единого дома и храмы будут снесены до основания. Мы перестроим все.

– Кто смеет нападать на наши города? – спросил Ксеркс.

– Люди из Афин, из Эретрии, – ответил отец. – Греки. Я думал… Десяток лет назад они присылали сюда послов с просьбой о дружбе. Я думал, они согласились стать моими избранными – одним из моих любимых подданных народов. Они дали землю и воду моему наместнику и отправились домой, за море. Признаюсь, после этого я почти не думал о них.

Царь улыбнулся и попытался взъерошить сыну волосы. Мальчик отстранился, и отец сделал над собой усилие, скрывая боль.

– Это край света, Ксеркс. Море лежит менее чем в двух днях пути отсюда, а за ним – земли, которые никогда не знали благословения наших законов, наших воинов. – Дарий махнул рукой в сторону равнины. – Я правлю здесь, от рынков рабов до золотых копей. Каждый горшок и чашка – мои, каждая монета, балка и ребенок. И все же мы здесь далеко от цивилизации, от сердца нашей земли. Возможно, я был слишком мягок с ними, слишком снисходителен. Я излишне доверчив. Это всегда было моей слабостью.

Он увидел, как сын неловко переступил с ноги на ногу, и улыбнулся.

– Никто, Ксеркс, никто не может сказать, что я бесчестен. Понимаешь? Если я даю слово, я его держу, пусть даже мир рушится вокруг меня. Если я прощаю врага, если приветствую его, как ребенка, в своем доме, он знает, что моего гнева больше не будет. Даже греки знают это. О, они могут кричать и бороться, но для тех, кто ведет себя по-мужски, кто готов отбросить гордость и предложить мне знаки земли и воды, я всегда буду прощающим богом.

– Но почему? Почему ты прощаешь людей, которые сделали это, которые сожгли Сарды?

Дарий наклонился ближе к сыну. И хотя сотня слуг и рабов ожидали проявления его малейшей прихоти, а две обнаженные женщины с подведенными сурьмой глазами выглядывали из занавешенных носилок, украшавших его слона, – он оставался наедине с наследником.

– Я говорю сейчас как царь. Услышь меня, Ксеркс. Мое слово нерушимо, потому что, когда человек выходит на поле боя против моих армий, я хочу, чтобы он со страхом смотрел на своих союзников, спрашивая себя, не покинут ли они его в разгар битвы. Я хочу, чтобы он знал, как знает собственное имя, что, если сдастся мне, если почувствует вкус пыли на губах и предложит мне воду из чаши своих рук, я буду чтить его как союзника до конца времен, без злобы, без мести. Потому что он будет живым примером моего милосердия. Ты понимаешь?

Ксеркс слегка покачал головой, закрыв глаза. Налетевший ветер ослабил дневную жару. И в этот момент тишины и покоя мальчик внезапно понял. Его глаза открылись, и отец улыбнулся, увидев в них блеск.

– Доверие к тебе ослабляет их всех, – сказал Ксеркс тоном, в котором прозвучало удивление. – Это значит, что, когда мы подойдем, брат повернется против брата, друг против друга. Но какова цена, отец? Ты отказываешься от мести – не слишком ли высокая цена?

– Нет. В моей империи сплетены сорок наций – Мидия, Ассирия, Лидия, Индия… Клянусь богом, люди подобны серебряным рыбкам в океане – все подданные моего трона, моей короны. Будь я обманщиком, лжецом, они боролись бы куда ожесточеннее, чтобы держать меня подальше. Вместо этого их вожди получают дворцы и земли. В спокойные времена они даже задаются вопросом: а завоевал ли их кто-то вообще?

– Но они завоеваны, – сказал Ксеркс.

– Да, – кивнул Дарий. – Так же и эти города, весь Ионийский союз. Они смотрят на своих предков, греков, а не на нас. Возможно, они думали, что я слишком далеко, что мне нет дела до того, чем они занимаются на самых границах западных морей. Предав меня, они обратились за помощью к Афинам, и эти греческие нечестивцы послали корабли из Эретрии. Их солдаты-гоплиты бродят по побережью, убивают и запугивают принадлежащие мне народы. Теперь они говорят о том, чтобы сбросить ярмо, которое я возложил на них, говорят о «безобразиях» нашего правления.

Царь рассмеялся невесело, и глаза его чернели из-под насупленных бровей.

– Уничтожая мой гарнизон, греки подожгли тростниковые крыши Сард. Пламя распространилось, как ветер, пока не поглотило все, даже храм Кибелы, великой Матери мира. Такое трудно простить.

Царь замолк и стоял, глядя вдаль. Сын не осмелился прервать его размышления и не стал сопротивляться, когда отец снова положил руку ему на плечо.

– Я за год отстрою все заново. Армии, которые я привел, войдут во все города и поселки Ионийского союза и принесут то наказание, которое я сочту нужным. Мужчин лишат рук, чтобы не могли больше держать копье или меч. Самые красивые дети отправятся на наши рынки. Старики и женщины будут брошены в костры. Иногда я думаю, что это в своем роде милосердие – по отношению к тем, кто был им так обременен. Понимаешь? Даже в горниле моего гнева заключена мудрость. Я не тиран, Ксеркс. Когда я иду, сдвигаются горы, и эта дрожь сильнее поступи тысячи королей. С тобой будет то же после меня. Все люди – рабы; все цари – рабы для нас.

Лицо сына озарилось радостью при этих словах. Ксеркс протянул левую руку и коснулся отцовских пальцев, лежащих на его обнаженном плече. Мудрость царя позволила построить империю столь необычайно богатую и могущественную, и все было так, как он сказал: мир склонился перед ним. Ксеркс думал, что даже дождь идет по его приказу.

– А что же греки, отец?

– Они вернулись на свои корабли, как невинно спящие дети. Уничтожив мои гарнизоны, решили, что дело сделано. Они ошибаются. Все только началось! Я навещу их снова, когда закончу здесь.

Царь оглянулся через плечо на ряды телохранителей в белых стеганых доспехах и чешуйчатых панцирях. Жара была невыносимой, но они стояли совершенно неподвижно, словно высеченные из камня. Поймав этот взгляд, их начальник шагнул вперед, рухнул на землю и, распростершись во весь рост, поднес к глазам обе руки, словно ослепленный. Пыль облепила намасленное снаряжение, и, поднявшись, он уже больше напоминал воина в походе, а не просто часть декорации. Дарий подумал, что это хорошее предзнаменование.

– Принеси мой лук, Датис.

Царское оружие вынули из чехла, накинули тетиву в мгновение ока, пока Дарий поднимал руку. Он принял лук, почти с него ростом, блестящий от масла и солнечных бликов на золотой обмотке.

– Стрелу, – сказал Дарий.

Он приладил ее к плетеной тетиве и натянул с легкостью, как человек, обученный этому с детства. Мышцы руки, плеча и груди напряглись. Царь пустил стрелу так, что она воспарила над лежащей внизу равниной.

– Я посылаю эту стрелу со своей клятвой, – услышал Ксеркс бормотание отца. – Господь, позволь мне наказать афинян, как они того заслуживают.

Он вернул лук и ткнул скрюченным пальцем в раба-виночерпия. Хотя стройный юноша и служил царю все свои двадцать лет, завоевав уважение при золотом дворе, он без колебаний упал на живот, почувствовав настроение хозяина.

– Мишар, с сегодняшнего дня у тебя новое поручение. Встань и прими его из моей руки.

Евнух гибко поднялся и замер, опустив глаза, под взглядами отца и сына. Шелка его одеяния покрыла пыль, и Ксеркс поморщился, заметив пятна пота. Небрежности оправдания не было, тем более что есть рабыни, готовые стирать и менять мужчине одежду столько раз в день, сколько ему угодно. Если только Мишара можно считать мужчиной. Ксеркс однажды приказал стражникам подержать евнуха, чтобы самому осмотреть старую рану и сморщенный мешочек между ног, темный, как синяк. Мишар тогда плакал, как женщина. Странно, раб понимал, что его жизнь не принадлежит ему, и все же рассчитывал сохранить какое-то подобие достоинства. Ксеркс считал, что отец позволяет некоторым слугам слишком много вольностей, возможно, по причине долгого общения с ними. Когда придет его время, уж он такой ошибки не совершит. Мальчик улыбнулся при этой мысли.

– Мишар, – продолжил царь, – ты будешь подходить ко мне каждый вечер, когда я сижу за трапезой. Ты будешь прерывать меня, не опасаясь наказания. И ты будешь говорить так: «Господин, помни о греках». Ты понял, что я сказал?

Виночерпий попытался кивнуть, хотя его трясло так сильно, что Ксеркс подумал, уж не заболел ли он. Мишар тоже заметил черные руины Сард, но не знал, как поведет себя царь. Блестящая струйка пота выступила у него на лбу и соскользнула в складки у накрашенного рта.

– Я… я сделаю… я понимаю, великий царь. Все будет так, как ты говоришь.

– То-то, Мишар. А если забудешь, я прикажу вырвать твой прекрасный язык. А теперь оставь нас и найди свежую одежду. Та, что на тебе, годится только для огня.

Евнух поклонился и ушел. Ксеркс наблюдал за отцом с нетерпеливым предвкушением, желая увидеть в нем волка, разрушителя народов.

– Итак, – сказал царь, – сын мой, я не забуду о своем долге перед греками. Не забуду, пока он не будет оплачен тысячекратно. Это маленький и рассеянный народ. Я куплю корабли у финикийцев и отправлю сюда несколько обленившихся западных гарнизонов. Здесь слишком много придворных, Ксеркс, мягкотелых толстяков, живущих легкой жизнью. Думаю, небольшое путешествие пойдет им на пользу. Возможно, я увижу, как мои «бессмертные» чувствуют себя в открытом море. Забавно было бы узнать, как люди вроде Датиса изрыгают завтрак за борт.

Царь рассмеялся, развеяв свое мрачное настроение. Он повернулся к сыну, и Ксеркс сумел выдержать его взгляд и не вздрогнуть.

– А теперь прикажи привести твою лошадь. Хочу посмотреть, как ты выедешь с разведчиками, когда мы доберемся до равнины.

– Я бы предпочел…

– Мне будет приятно, Ксеркс, – мягко сказал Дарий.

– Конечно, отец, – склонил голову мальчик.

– Хорошо, – улыбнулся царь. – Воины должны видеть, как ты ездишь верхом. С заходом солнца я буду ждать тебя на пиру для моих полководцев. Мы подумаем, как наказать эти ионийские города, которые дрожат перед нами.

Ксеркс поклонился еще раз. Он надеялся побыть немного наедине с собой, без того чтобы отец указывал ему и распоряжался каждым его часом до самого сна. Он знал, что награда за послушание и терпение придет. Хотя он и не мог представить себе мир, в котором нет его любимого отца, однажды империя будет принадлежать ему. Его приказ разгонит тучи или затмит солнце в память об отце. Думать об этом было приятно.

Часть первая

490 г. до н. э

Глава 1

Ксантипп замер на месте и, сохраняя ровное дыхание, негромко отдал указания рабам вокруг себя. Внимательно выслушав, трое мужчин сдержанно кивнули, соглашаясь. Все они служили семье его жены с детства.

«А ведь каждого спартанца, – почему-то подумал Ксантипп, – готовят к войне семеро рабов. Возможно, у афинян это получается лучше».

Произносить свою мысль вслух он не стал и даже не улыбнулся. Им владело какое-то непонятное беспокойство, нетерпение. Ему было тридцать восемь лет, и он знал, что в этот день может умереть.

Он больше не слышал городского шума, хотя и сомневался, что на улице стало тише. Дом жены был огромный, его окружали оливы и смоковницы. Комната, в которой Ксантипп готовился к войне, находилась в центре здания, вдали от внешних стен, которые оказали бы честь и крепости. Пространство по периметру ограничивали колонны из белого камня, крышу заменяло высокое голубое небо. Здесь, вдалеке от грохота, суматохи и страхов войны, царили мир и покой. Вокруг этого тихого сердца дома были расположены на двух этажах еще с десяток помещений. Ворота за внешней стеной открывались на дорогу в Элевсин, ведущую к северо-западу от центра Афин.

В темноте, задолго до восхода солнца, Ксантиппа разбудили крики. На агору к бронзовым статуям героев, представлявших десять афинских племен, из дома послали гонцов. Под каждой статуей совет ареопага[1] поместил листы тонкого папируса. Рядом стояли рабы с факелами, готовые посветить любому, кому потребуется. На папирусе перечислялись каждая фила[2], каждый дем[3] и все прилегающие к городу земли.

То, чего они боялись, случилось.

Ксантипп довольно хмыкнул, почувствовав, как поножи ладно охватили ноги. Отлитые в точности по форме голени и колена, они надежно держались за счет естественной пружинистости металла, и им не требовались ни завязки, ни ремни. Поножи блестели, словно были из золота, сияя тем же благословенным маслом, которое рабы уже втерли в конечности Ксантиппа.

– Подождите, – сказал он.

Рабы отступили, и Ксантипп сделал низкий выпад. Поножи остались на месте, и он, кивнув, поднялся. Руки раба потянулись к нему застегнуть белый хитон. Его бедра останутся непокрытыми. Одно дело бегать или тренироваться голышом в летнюю жару, и совсем другое – сражаться. Ксантипп еще от отца узнал, сколь полезен может быть кусочек ткани, когда глаза застилает пот или кровь.

Стоя с обнаженной грудью, Ксантипп осмотрел приготовленный нагрудник. Внутри доспех был выложен толстым слоем отбеленного льна, плотного и крепко сшитого. Наружную сторону составляли тяжелые бронзовые пластины. Ксантипп знал, что, по ощущениям в походе, панцирь тяжелеет с каждым шагом, и чем дальше от города, тем больше. Но, несмотря на бремя и нелепые расходы, это был его боевой доспех, шкура войны. Другие стратеги предпочитали сплошную пластину из бронзы или кожи, а Ксантипп не любил, когда его что-то стесняло. Ему довелось видеть воина, который не мог завязать сандалии, не сняв нагрудник, беспомощного, как рыба на суше. По сравнению с тем бедолагой он в своем доспехе чувствовал себя непобедимым. Как и изготовленные на заказ поножи, нагрудник был делом рук настоящего мастера-кузнеца. Бронза – теплый металл, когда касается кожи. Все это нравилось Ксантиппу.

Нагрудник рабы застегнули двумя ремнями на плечах и поясом. Ксантипп кивнул и буркнул что-то неразборчивое. Две бронзовые пластины поменьше прикрывали пах и большие вены ног. При поднятом щите враг видел только сверкавшие поножи, круглый щит и шлем – человека из золота. Руки оставались свободными, их ничто не стесняло. Ксантипп сжал кулаки и сделал несколько широких движений, разминая затекшие плечи.

Сандалии уже были надежно завязаны, и теперь он надел на лоб повязку, назначение которой состояло в том, чтобы впитывать пот и смягчать давящую тяжесть шлема. Вторая группа рабов внесла оружие гоплита, и у Ксантиппа забилось сердце. Оружие не было куплено богатством Алкмеонидов, семьи его жены, которая вела родословную со времен гомеровской «Илиады». Нет, оно хранило копившиеся годами следы и отметины, царапины и вмятины и даже небольшое пятно пайки у основания наносника. Каждая часть снаряжения в какой-то момент спасла Ксантиппу жизнь. Он смотрел на свою боевую коллекцию с гордостью и любовью, как человек, гладящий по голове верную собаку.

– Где мой щит? – спросил он.

Щит-гоплон не принесли вместе с остальным оружием. Рабы посмотрели на старшего, ожидая, что ответит он.

Непривычно серьезный, Маний для начала поклонился:

– Хозяйка сказала, что сама покажет его тебе.

– Понимаю. Агариста велела его перекрасить.

Это был не совсем вопрос, но Маний все равно опустил голову, покраснев под холодным взглядом хозяина. Как раб по отношению к Алкмеонидам, Маний служил в доме в разных ролях на протяжении всей жизни хозяйки. Агаристе он был предан беззаветно, как может быть предан только тот, кто носил ее на своих плечах, когда она была маленькой девочкой. Но сейчас это был момент безмолвного общения двух мужчин, пусть и занимавших разное положение.

Ксантипп не сказал больше ни слова и принялся проверять древко копья, выискивая возможные трещины. Рабы, чувствуя его скрытый гнев, неловко переминались.

Трещин не обнаружилось. Повинуясь внезапному импульсу, он жестом отогнал людей подальше и повертел грозным оружием над головой и по сторонам так, что оно запело в воздухе. Длиной в полтора его роста, копье было идеально сбалансировано: вес листовидного железного наконечника уравновешивался бронзовым шипом на другом конце – убийцей ящериц, как называли его юноши из эфебов-гоплитов. Древко македонского ясеня было приятно на ощупь. Поглаживая его, Ксантипп ощущал оставленные инструментом отметины, память и пот работавших с деревом старых мастеров. Он убивал людей этим копьем-дори. Руки признавали его своим.

Ксантипп провел ладонью по плюмажу из конского волоса, гребню шлема. Ни пылинки, а густая щетина была аккуратно подстрижена и выглядела как новенькая. Удовольствовавшись осмотром, он положил шлем у ног и взялся за меч – проверить острие. Некоторые вещи нельзя доверять рабам, какими бы опытными они ни были. За клинком – с тех пор, как Ксантипп в последний раз обнажал его от имени города, – ухаживали хорошо. Он тоже блестел оливковым маслом, и черных пятен ржавчины на нем не появилось. С ремнем на поясе и ножнами, добавившими веса доспехам, Ксантипп уже чувствовал себя изрядно потяжелевшим.

Из полутемной аркады в залитую солнечным светом комнату вышла Агариста.

Хрупкая, она принесла его щит, самую тяжелую – и самую важную – часть снаряжения. Бронзовый круг был покрыт белой тканью, но Ксантипп подумал, что знает, что же там изображено.

– Оставьте нас, – тихо сказала она.

Приученные исполнять ее волю, рабы растворились в окружающем мраке. Это был ее дом, а до нее – дом ее отца. Там, где сейчас стоял Ксантипп, стоял когда-то ее дядя Клисфен, человек, переустроивший афинскую демократию и выбравший названия десяти племен. Агариста принадлежала к знаменитой династии, и это временами тяготило Ксантиппа. Она полюбила его тогда, в пору незапятнанной юности и зеленой весны своей жизни. Они поженились, когда ей было шестнадцать, а ему тридцать и он только вставал на политическую стезю. Прошло восемь лет, и если он поднялся, то отчасти благодаря поддержке ее семьи. Но она пришла к взрослому мужчине в момент своего первого расцвета и потому все еще боялась его неодобрения. Он знал, что одно сердитое слово может вызвать слезы у нее на глазах, и это читалось в каждой черточке ее лица. Испуганная, опасаясь, что Ксантиппу не понравится то, что она сделала, Агариста робко приблизилась к нему.

– Что ж, покажи. – Все еще держа копье в правой руке, он вытянул, растопырив пальцы, левую.

Молча, закусив нижнюю губу, она сняла ткань и отпустила, позволив ей слететь на плитки пола.

Когда Ксантипп только услышал, что жена перекрасила его щит, он ожидал чего-то с изображением льва. Это видение мучило Агаристу годами, приходя, уходя и возвращаясь, нарушая сон. Она рассказывала о нем много раз, и Ксантипп знал все подробности. Другое дело, что ничего пророческого он в этом не усматривал. Потакая Агаристе ради сохранения мира в семье, Ксантипп думал, что боги не доверили бы его глупой молодой жене истинное видение. Скорее всего, оно было порождением ее беспокойства за него или за детей. Тем не менее он ощутил укол страха при мысли об утрате прежнего, привычного изображения на щите – глаза, неизменно взиравшего на каждого врага, с которым он сталкивался.

И вот теперь глаз исчез, и это воспринималось так, словно она его ослепила.

– Очень хорошо.

– Тебе нравится? Правда? – спросила жена, заглядывая ему в лицо. – Нет. Тебе не нравится.

– Это прекрасно, – ответил он, ничуть не кривя душой.

Художник показал себя с наилучшей стороны. Из центра щита с ревом – голова, зубы и ярость – рвался лев. Образ был прекрасный, хотя Ксантипп все равно предпочел бы, чтобы за ним приглядывал тот старый немигающий глаз.

– В том видении, где я родила льва, – заговорила Агариста, решив заполнить тишину потоком слов, – мне сначала подумалось, что это должен быть ребенок. Раз я носила дитя, что еще это могло быть? Но потом я увидела твой щит и подумала… что, если бы ты был львом? Или я бы знала, как сделать моего Ксантиппа афинским львом?

– Не могу сказать, правильно это или нет, не сегодня, – ответил он.

Разговор требовал от него большего, чем он хотел дать в этот момент. С оружием в руках, в преддверии битвы, ему нужно было оставаться спокойным, мрачным и молчаливым. Она же продолжала выспрашивать, раскалывая в нем холодную твердость. Приветствовалось такое не всегда.

Ксантипп огляделся – рабов в поле зрения не было, хотя он знал, что они близко, в пределах окрика.

– Агариста… то, что произойдет сегодня…

– О! Дети! Мне нужно привести их, чтобы они попрощались с тобой.

– Нет, послушай…

Но она уже ушла, ускользнула, и он остался один в лучах яркого света, под высоким голубым небом. Всходило солнце, и Ксантиппа вдруг словно толкнули в спину – иди. Он даже сделал пару шагов, но услышал голоса детей – звук, вцепившись, как репей, остановил его.

Семилетний Арифрон, старший из троицы, вошел первым, за ним следовала шестилетняя сестра Елена. Они вошли, как маленькие гусята, с благоговением глядя на отца, сверкающего маслом и золотом, словно живой бог. Агариста привела за руку младшего, спотыкающегося рядом с ней, с блестящими от слез глазами.

Ксантипп отложил копье и опустился на колени:

– Идите ко мне, малыши. И ты, ты тоже, Перикл. Все в порядке. Подойдите.

Все трое подбежали к отцу и принялись колотить его в грудь и гладить ладошками бронзовые пластины. В глазах их застыли восторг и восхищение.

– Ты собираешься убивать персов? – спросил Арифрон.

Ксантипп посмотрел на старшего сына и кивнул:

– Да, много персов. Сотни.

– А они придут убивать нас?

– Никогда. Мужчины в Афинах вооружаются, чтобы остановить их. Персы еще пожалеют, что вообще заявились сюда.

К его досаде, Елена внезапно расплакалась. Личико ее скривилось, и вдруг раздались необычайно громкие рыдания и вопли. Ксантипп поморщился, сожалея, что вообще допустил этот момент.

– Послушай, Арифрон, ты мог бы отвести сестру и брата на кухню? Найди им фруктов или что там у повара на вертеле.

Старший сын торжественно кивнул, понимая, что ему доверили ответственное задание. Ксантипп обнял каждого еще раз, и дети удалились вслед за Арифроном.

Агариста наклонилась поднять копье. В ее руке оно смотрелось непривычно и странно, и Ксантипп быстро забрал его.

Слишком много дурных предзнаменований было в этот день, и плачущие дети стали последним из них. Он уже лишился глаза на своем щите и не хотел, чтобы жена уронила его оружие, боялся того, что` это может означать. Она накрыла его руку своей, и он почувствовал ее тепло и запах благовоний: розы, лаванды и мускуса. Аромат заполнил ноздри, и Ксантипп попытался понять, не вдыхает ли он сладкий дым от масел собственного погребального костра.

– Агариста, если мы проиграем…

– Не говори так, прошу. Накликаешь беду. Пожалуйста.

– Так нужно. Я должен знать, что ты понимаешь.

– Пожалуйста…

Ксантипп подумал, что она повернется и убежит, и эта мысль отозвалась приливом гнева. В некотором смысле его жена все еще оставалась невинной. Он схватил ее за запястье – так сильно, что она вскрикнула.

– Если мы проиграем и они придут сюда, ты должна убить детей.

– Я не смогу это сделать, – прошептала Агариста и, уже не глядя на него, инстинктивно дернулась, попытавшись высвободить руку.

Он не поддался жалости и еще сильнее сцепил пальцы, хотя по ее щекам уже текли слезы.

– Ты хозяйка дома, Агариста. И ты сделаешь это. Если сама не совладаешь с клинком, отдай его Манию. Сказать тебе, что ждет детей, которых персы захватили в плен? Хочешь, чтобы я описал весь этот ужас? Они чума в этом мире, Агариста. Я видел результаты их… внимания. Видел трупы. Если мы проиграем, они преподнесут Афинам урок. Город умрет, и здесь не будет безопасного места. Это не похоже на прежние войны, когда армия Спарты встала под Акрополем или когда всадники Фессалии сражались против нас. Мы греки, и мы знаем пределы войны, но и знаем, когда их нет. Персы… они слишком жестоки, любовь моя. И их много, как песчинок в пустыне. Если они победят, ты должна спасти детей и себя от того, что произойдет.

– Если это приказ моего мужа, я сделаю так, как ты говоришь.

Она покорно склонила голову, хотя, когда их взгляды встретились, он поймал себя на том, что усомнился в ее искренности. Ее семья была богатой и могущественной на протяжении веков. Долгое богатство давало им чувство уверенности не в последнюю очередь в своей способности выживать. Он видел это в ней. Ему оставалось только молиться – Аресу, Зевсу, богине брака Гере, – что беда обойдет Агаристу стороной и жена никогда не узнает, насколько в самом деле хрупок мир.

Он поцеловал ее – без страсти, на прощание и с обещанием:

– Если смогу, вернусь.

Он не сказал, насколько мал в его представлении этот шанс. Те греки, которые думали, что смогут победить, никогда не видели персидских армий. Эти армии напоминали черную саранчу в Ионии – и даже они, как говорили, были лишь малой частью целого. Ксантипп сражался против их гарнизонов, поддерживая греков, лишь хотевших всего-навсего жить свободно. Он собственными глазами видел месть персов, обращенную на невинных людей. Редкий сон обходился без того, чтобы та или иная картинка из прошлого не вернулась и не вырвала его из дремоты. Лекарь Агаристы сказал, что сны исчезнут через несколько лет, но, похоже, такого запаса времени у него не будет. Ему, человеку, видевшему, как горели Сарды, пришла пора сражаться на греческой земле.

Ксантипп взял шлем и с силой нахлобучил на голову. Собранные в узел волосы смягчили удар. Подкладка была старая, и он, едва надвинув шлем, уловил знакомый запах пота и прогорклого масла. Теперь он смотрел на мир через проем, напоминавший рукоять меча. Сами собой пришли воспоминания о тех днях, когда ему случалось носить шлем, и настроение тут же омрачилось. Он бережно взял копье и щит, проверил на прочность крепления. На поле возле Академии будут совершаться кровавые жертвоприношения, и его, как одного из старших членов собрания – экклесии[4], легко могли выбрать для того, чтобы зарезать барана – богам ради доброго расположения. Конечно, убивать людей тоже могли назначить его.

– Ты вернешься домой, – внезапно сказала Агариста. – Со славой и львиным щитом. Я вижу это, Ксантипп. Теперь я это вижу.

Он не мог в шлеме поцеловать ее, но она снова обняла его, цепляясь за доспехи. Краем глаза он заметил собравшихся поодаль рабов и прислугу.

Человек пятьдесят бросили работу, чтобы посмотреть, как их хозяин уходит на войну. Повара и пожилые садовники преклонили колени, когда он проходил мимо. Мальчики из конюшни уставились, открыв рты, на человека в золотистой бронзе, идущего сражаться за них и за город.

За стенами светило солнце, и дорога была на удивление тихой.

Ксантипп ожидал увидеть толпы беженцев, желающих выбраться из города. Но жители, скорее всего, понимали то, чего не понимала его жена. Бежать некуда. Персы пришли. И если не сбросить их обратно в море, наступит конец.

Ксантипп негромко поблагодарил конюха, который привел коня, и кивнул двоим сопровождающим. Оба – и Ксений, и Теос – были свободными людьми, хотя и заслужили эту свободу торговлей и ремеслом. И тот и другой стояли с серьезным выражением лица, и у Ксантиппа отчего-то возникло ощущение фальши, неправильности происходящего.

С одной стороны, его провожали жена и ее рабы. Дети, конечно, выбрались из дома, вскарабкались на стену и смотрели на него сверху, как маленькие совята. Ксантипп кивнул Арифрону. День был почти обычный. С другой стороны, перед ним зияла темная бездна. Ксантипп уже ощущал наступающую тишину, до прихода которой были считаные мгновения. Он и его люди оставляли дом и отправлялись туда, где целая армия собиралась уничтожить врага или погибнуть.

Он должен был уйти, покинуть семью. Страх и ответственность за происходящее лежали бременем тяжелее доспехов. Он передал щит и копье помощникам и, забравшись на коня, взял поводья. Ксений и Теос пристроились рядом, кожа обоих блестела от масла и выступившего пота. Ксантипп повернулся спиной ко всему, что любил, и звонкие голоса звавших его детей полетели вслед, затихая с каждым шагом. Он не оглянулся.

Глава 2

Академия создавалась как гимнасий для молодых воинов города. В то время, когда его только заложили вокруг священной рощи из двенадцати оливковых деревьев, это было место необычайной красоты, со статуями и беговой дорожкой вдоль берегов реки. Более ста лет учреждение пребывало в небрежении, и теперь мха и травы росички на дорожке было больше, чем золы и мелких камешков. Без должного ухода рощи и тропинки заплыли глиной и заросли сорняками. Место стало символом безнадежности, и Ксантипп угрюмо насупился, проезжая мимо. Ксений и Теос скакали рядом, заражаясь от господина его настроением.

Миновав Академию, Ксантипп немного приободрился от вида построения шеренг. Только боги или спартанцы могли бы собраться на войну быстрее, чем его народ. Хотя было едва за полдень, он увидел знамена уже всех десяти племен города. Найти свою филу Акамантиды не составило труда. Многих из тех тысяч, командовать которыми ему предстояло, Ксантипп мог бы назвать по имени и, конечно же, всех из его родного дема Холаргос. Их набралось около сотни, и каждый из них хорошо знал Ксантиппа.

Он приветствовал их, сложив руки, когда проходил вдоль шеренги, останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с теми, кого считал друзьями. Одеты все были одинаково: шлем, нагрудник, поножи. С мечом, копьем и щитом стоимость всего комплекта могла быть какой угодно, вплоть до годовой суммы дохода. Большинству экипировка и оружие достались по наследству или были завоеваны на поле боя.

– Вот он! – воскликнул знакомый голос.

Произнесший эти слова присутствовал в Ионии во время кампании в Сардах. Эпикл сам по себе был богатым человеком, хотя его семья сколотила большую часть состояния на торговле маслом и инжиром, а не на военных трофеях. Один из четырех братьев, Эпикл, по его словам, вытянул короткую соломинку и с юных лет занимался воинской подготовкой, а не чем-то более стоящим, например политикой или стихосложением. По правде говоря, Эпикл был так же искусен в пиррическом танце, как и любой воин, которого Ксантипп когда-либо встречал. Он не был создан ни для жизни торговца, ни для подсчета ритма в стихотворной строке. Навыки, полученные в учебном бою с ним, наверняка не раз спасли Ксантиппу жизнь.

– Мне нравится щит, – сказал Эпикл. – Лев лучше, чем твой старый мертвый глаз. Агариста, да?

Ксантипп почувствовал, что краснеет:

– Да. Ей приснился лев. – Он предпочел сменить тему. – Какие здесь новости?

Эпикл все еще натирал кожу маслом и разминал мышцы. Он носил блестящий бронзовый нагрудник, обременяя себя лишней тяжестью ради того, чтобы походить на Геракла. Или же ради восхищенных и завистливых взглядов молодых воинов, подумал Ксантипп. Эпикл бывал удивительно тщеславным. Когда-то он носил копье Ксантиппа – мальчик, следовавший за своим бронзовым героем. Теперь было странно видеть, что вокруг его глаз залегли тонкие морщинки.

– Жужжат там, как дикие пчелы, – ответил Эпикл.

Ксантипп посмотрел через поле на массивный каменный алтарь, окруженный людьми в доспехах. Шлемы с гребнями лежали на земле рядом со щитами и копьями, очень похожими на его собственные. Ксантипп мгновенно узнал в смеющемся мужчине Фемистокла. Этот человек выделялся в любой группе, возможно благодаря копне темно-русых волос, собранных в низкий пучок.

«Если бы он оставил волосы распущенными, – подумал Ксантипп, – Агариста наверняка заметила бы в нем сходство со своим львом».

Рядом с Фемистоклом стоял человек, которого Ксантипп уважал больше, чем всех остальных, хотя, как ни странно, тот мог легко остаться незамеченным. Как и Фемистокл, Аристид был одним из влиятельнейших людей Афин, но держался и вел себя намного спокойнее и рассудительнее. Когда Аристид выступал на собрании, люди умолкали, склонив головы, чтобы не пропустить ни слова. Говорили, что Фемистокл первым призовет к доблестной атаке, но Аристид придаст ей верное направление. Афиняне ценили обоих мужей, но, по слухам, эти двое ненавидели друг друга.

К алтарю и от него, здесь и там носились гонцы и рабы, так что сравнение с рассерженными пчелами показалось Ксантиппу подходящим. Наблюдая за племенами, все еще выстраивающимися в колонны в преддверии марша, он почувствовал, как вдруг пересохло в горле, и с натугой сглотнул.

– Воды сюда!

Проходивший мимо мальчик резко остановился и протянул мех. Вода оказалась теплой, как кровь, и пока Ксантипп пил, его мочевой пузырь сжался.

Десять тысяч одетых в бронзу афинских воинов составляли всю армию. Кому-то это число могло показаться невероятным – столько людей, которых нужно экипировать, поить и кормить, – и все же их было не так много, как требовалось.

– А что Спарта? – спросил Ксантипп, возвращая мех. – Они идут?

– Я слышал, там праздник, – с кислой миной ответил Эпикл. – И вроде бы до его завершения они выйти не могут.

– Тогда, возможно, нам следует подождать, – сказал Ксантипп.

– Да. – Эпикл коротко рассмеялся, скорее горько, чем весело. – Им бы понравилось, если бы Афины ждали их. Разве мы не можем начать войну без их разрешения, без того, чтобы они держали нас за руку? Клянусь Афиной, нет!

Увидев на лице Ксантиппа скептическое выражение, он покачал головой:

– Тысяча воинов пришли из Платеи – посмотри, вон они, со своим стратегом Аримнестом. Почему нет? Мы спасли их однажды, когда им угрожали. Хорошие люди помнят о долге и возвращают его, когда могут. Платейцы – молодцы!

Улыбка на его лице сменилась выражением досады.

– Однако, – продолжил он, – есть и другие долги, которые никак не возвращают. Никто не стоит больше рядом с нами. Но мы знаем, с чем столкнемся. Наши разведчики вернулись, и они не обеспокоены.

Эпикл говорил со смехом в голосе – для всех, кто слышал. Но глаза его не смеялись.

– Персы уже высадились на побережье. – Он наклонился ближе. – Может быть, двадцать тысяч, может быть, тридцать, и столько же гребцов на кораблях. На том берегу говорят, что Эретрии больше нет – догорает. Но послушай, Ксантипп. Нам нужно выступить сегодня. Нужно ударить первыми, пока враг не зашел далеко вглубь страны. До того как персы построят укрепления, у нас есть один шанс отбросить их обратно в море. Так что мы не ждем спартанцев. Пусть они придут, когда мы победим. Тогда я с удовольствием посмотрю на их физиономии!

– По крайней мере, это означает, что у персов не будет конницы, – сказал Ксантипп.

Эпикл покачал головой:

– Они и лошадей свели с кораблей.

Мужчины обменялись встревоженными взглядами. Каждый стоявший на площади под завывание флейт и размеренный бой отбивающих такт барабанов знал, что на поле боя нужно бояться всадников. Они слишком быстры.

– Тогда где же они причалили? Далеко отсюда? – спросил Ксантипп.

Он чувствовал, как колотится сердце, но не от волнения или страха, а от нетерпеливого предвкушения. Он выступит со своим народом, с десятью тысячами гоплитов. Это элитные солдаты Афин. Они не проиграют.

Эпикл ткнул острием копья в пыльную землю:

– На равнине, где растет фенхель, у моря. Думаю…

Он замолчал, когда архонт – самый старший стратег афинских войск – призвал всех к вниманию. В облике Мильтиада – густая борода, стеганый панцирь с полированными железными шишками – было больше восточного, чем греческого. Его обнаженные сильные руки, заросшие черными волосами, отнюдь не навевали мыслей о нежных ласках. Похожие на колотушки, они были созданы давить и душить.

По его приказу Фемистокл и Аристид встали во главе двух племен в центре. Сам Мильтиад, будучи архонтом, командовал гоплитами Платеи и всеми десятью афинскими стратегами. Его место было на левом фланге, основу которого составляла его собственная община. Ксантипп сглотнул. Именно там должна была расположиться фила Акамантиды. Там каждый знал бы тех, кто рядом, по школе и учебе, по работе и собранию. Они несли щиты с символами своих домов, своих отцов. Под взором наблюдающих за ними духов предков они никогда бы не ударились в бегство. Тем более на виду у платейцев! И не было бы историй о трусости афинян, которые передавались бы потом по всей Греции. Вот почему они так упорно тренировались. Вот почему изматывали себя по утрам на дорожках гимнасия. Ради таких дней, как этот.

У каменного алтаря Мильтиад зажал ногами здоровенного черного барана и схватил его за голову, хотя тот отчаянно сопротивлялся. Ксантипп видел, как свернули драгоценные карты и приготовили бронзовые чаши для крови и печени. Два прорицателя встали рядом с архонтом, готовясь прочесть будущее. Все умолкли, и в воцарившейся тишине было слышно, как хлопают на ветру знамена.

Одним резким движением Мильтиад рассек барану горло. В предсмертной агонии животное дернуло ногами и тяжело ударилось о камень алтаря, чаши задрожали. Фемистокл, поспешив на помощь, схватил барана за шерсть и направил струю крови в чаши. Немного погодя двое мужчин вскрыли мертвое животное большим разрезом посередине. Кровь до локтей покрыла их руки и забрызгала лица. Они вырезали блестящую под солнцем печень и поместили ее в чашу, чтобы отдать для изучения старейшему прорицателю.

– Он будет в восторге, – прошептал стоящий рядом с Ксантиппом Эпикл. – Никогда не видел столь хорошего предзнаменования.

Эти слова прозвучали в тот самый момент, когда верховный жрец Афин указал на какой-то аспект формы печени и лицо его просветлело. Военачальники расслабились, и Ксантипп довольно кивнул, хотя и злился на Эпикла из-за его непочтительности. Не должно насмехаться над такими вещами. Ксантипп снова вспомнил, что уже лишился глаза на щите, и поймал себя на том, что бормочет молитву Аполлону – за сохранение зрения. Мысль о слепоте наполнила его таким страхом, какого не могла бы внушить сама смерть. Возможно, потому, что представить себя слепым он мог, тогда как реальности смерти до сих пор еще не постиг.

Мильтиад вознес молитвы и начал приводить к присяге афинских гоплитов. Все праздные разговоры прекратились. Платейцы стояли, склонив головы и сложив руки в молчаливом почтении. Десять тысяч голосов произносили торжественные слова вместе с Мильтиадом, и Ксантипп чувствовал, как теплеет на сердце.

– Я не опозорю свое копье и щит и не покину строй. Я буду защищать священное и верну землю более сильной, чем я ее нашел. Я буду слушать тех, кто приказывает мне, и подчиняться законам моего города. Если кто-нибудь попытается их отменить или будет угрожать мне, я не отступлюсь. Я никогда не отступлюсь. Я чту культы и верования. Мои свидетели – боги: Арес и Афина, Зевс, Талло, Ауксо, Геракл. Мои свидетели – границы земли и ее пшеница, ячмень, маслины, смоквы и виноградные лозы. Мои свидетели – те, кто сегодня стоит рядом со мной.

Строй взревел – и платейцы присоединились к нему. Когда последние отголоски этого великого приветствия затихли, Мильтиад занял место рядом с той частью шеренги, которая должна была стать левым флангом. Протрубили рога, и архонт кивнул Ксантиппу в знак приветствия. Мильтиад пойдет с ними, гоплитами своего города. Конные разведчики и посыльные выехали вперед. Обоз выстроился позади – слуги и оружейники, повозки, мехи с водой, музыканты. Они пойдут налегке и быстро, с припасами, которых хватит на один вечерний прием пищи, достаточный для выживших. Что касается остальных, то им предстоял пеший марш к побережью и равнине у поселения Марафон.

Глава 3

Они двинулись на восток, обходя справа охряные горы и зеленые заросли кустарника, петляя по прибрежной тропинке, под достигшим зенита и словно застывшим в полудне солнцем. Разведчики уносились вперед, кто пешком, кто на резвых лошадках, таких же жилистых, как они сами. Возвращаясь, они сначала докладывали архонту Мильтиаду, а затем, проходя вдоль колонны, – другим стратегам. Ксантипп смотрел, как парни подъезжают, спешиваются и идут рядом с командующим, рассказывая обо всем, что видели. Их простая работа не требовала особых навыков, и потому некоторые были немногим старше обычных мальчишек. При этом они едва не лопались от энтузиазма или собственной важности. Был ли он когда-то таким же молодым? Иногда воспоминания подступали так близко, будто относились к событиям сегодняшнего утра. Но порой он с трудом мог вспомнить былую невинность, уверенность и силу, которые, как предполагалось, пребудут с ним всегда.

Возглавлял колонну Мильтиад, рядом с ним шагали знаменосцы и мальчишки-барабанщики. Суровый, с обветренным лицом, архонт шел достаточно легко для мужчины на шестом десятке, по крайней мере пока его щит и копье несли рабы. Впрочем, и то и другое было притворством. Мильтиад не стал бы драться вместе со своим демом, а остался бы в стороне, управляя войском. Другие стратеги сражались в строю, но на поле боя требовалось обязательное присутствие хотя бы одной холодной головы.

Рядом с Мильтиадом шел еще один человек, которого Ксантипп знал не очень хорошо. По статусу Каллимах был полемархом, военачальником, назначенным собранием на роль консультанта, – его глазами и ушами в этом походе. Ксантипп заметил, что Каллимах был без доспехов. В плаще-хламиде, хитоне и сандалиях, он словно отправился на загородную прогулку. Полномочия, которыми его наделили, истекли еще до того, как колонна ушла с поля возле Академии. Не имея личного военного опыта, Каллимах сразу же уступил их Мильтиаду, как будто у него был выбор.

Видя, как Мильтиад, наклонившись, выслушивает гонцов, Ксантипп сгорал от желания поскорее узнать новости. Он не мог пройти к ним вперед. Его долг – оставаться с теми, кого он поведет в бой. Конечно, Эпикл уже предложил – даже не потрудившись понизить голос, так что его слышала вся сотня – выведать, что происходит. Ксантипп не ответил. Стратеги не торговцы сплетнями на рынке, чтобы собираться кучкой вокруг одного из своих. Нет, он подождет, и Эпикл прекрасно это знал. Ксантипп заметил веселый блеск в глазах друга и вполголоса выругался, продолжая терпеливо шагать дальше. Когда следующий мальчишка побежит с новостями вдоль колонны, он свистом подзовет его к себе, чтобы не остаться незамеченным. Вот таких, как Эпикл или Фемистокл, не обходили вниманием никогда. Они бросались в глаза.

Понимая, что выглядит рассерженным, Ксантипп опустил голову. Да, он пребывал в плохом настроении, но, учитывая то, что ждало впереди, каким еще оно могло быть? Когда кто-то высказал мнение насчет уже пройденного ими расстояния, Ксантипп оборвал его с беспричинной резкостью, чем удивил самого себя. Он тут же пожалел об этом, увидев, как вспыхнуло гневом лицо мужчины, но взять свои слова обратно уже не мог, а извиняться не научился. Не важно, чего боялись люди – его нрава, политического влияния или возможностей богатых родственников его жены, – значение имело лишь то, держат ли они строй, когда приказано стоять, и идут ли вперед, навстречу камням и стрелам, когда приказано наступать. Только это помогло бы им выжить и увидеть закат.

Марафон находился всего в пяти часах марша от Афин, самое большее – в ста шестидесяти стадиях, счет которых объявлялся после каждых двухсот шагов. Дорога под ногами была самая обычная грунтовая, и в летний месяц метагейтнион она, по крайней мере, оставалась сухой. Самый длинный день в году миновал, но они все равно предполагали добраться до места высадки персов при хорошем свете. Только тогда Мильтиад и стратеги решат, следует ли атаковать с ходу или отступить в безопасный лагерь.

Ксантипп с раздражением наблюдал, как Мильтиад продолжает дотошно, словно в его распоряжении все время мира, расспрашивать идущего рядом с ним разведчика. Понимал ли он, что новостей с тревогой и нетерпением ждет вся колонна, что каждый воин жаждет узнать, что происходит? Впрочем, никаких признаков недовольства никто не выказывал. Афиняне были дисциплинированным народом. В то утро они все, как и он сам, покинули свои дома. Все носили одинаковые бронзовые доспехи, копья и мечи. Возможно, они так же хорошо осознавали, что стоит на кону. Эта мысль помогла Ксантиппу успокоиться.

Фемистокл и Аристид шли в середине марширующей колонны, что в бою позволило бы им развернуться и образовать центр строя. Услышать доклады разведчиков раньше Мильтиада они не могли. Оглянувшись, Ксантипп увидел – или это только показалось? – что Фемистокл с недовольством смотрит на него. Высокий, крупного телосложения, длинноволосый, он выделялся в любой толпе и привлекал к себе всеобщее внимание. И снова Ксантипп даже не улыбнулся. На марше, в отличие от собрания, их мелкое соперничество было просто неуместно. Хвастун и позер, Фемистокл был в то же время прирожденным вожаком благодаря чему-то такому, чего Ксантипп понять не мог. Он смеялся с людьми, откровенничал, поверял личное и хватал в разговоре за плечо, а они отзывались на это, хотя должны были презирать военачальника, добивающегося дешевой популярности и благосклонности у подчиненных. Даже старые солдаты, мужи крепкой закалки, пронять которых чем-либо было невозможно, улыбались, как мальчишки, когда смотр проводил Фемистокл. Ксантипп сам был тому свидетелем. Здесь крылась какая-то загадка. Люди должны видеть твою силу, их нельзя подпускать слишком близко, с ними недопустима мягкость. Не может командовать человек, который несет мех с вином и пьет так, что у него уже льется из носа.

При этой мысли Ксантипп покачал головой. Врагам Фемистокла нравилось изображать его шутом, легкомысленным и непостоянным. Ксантипп полагал, что все не так просто. Его честолюбие было налицо. В Фемистокле же черствость сочеталась с веселостью, он жил так, будто ничего в мире не воспринимал всерьез. Что думать о таком человеке? В любом случае Ксантипп был рад, что они не будут сражаться бок о бок. Фемистокл был камнем, брошенным в тихую воду. Теперь, когда общее командование взял на себя Мильтиад, долг каждого из десяти стратегов заключался в том, чтобы исполнить приказ, выстоять и сокрушить врага.

У Ксантиппа снова пересохло в горле, и он попросил воды. Обернувшись, к нему бросился мальчик, который только что стоял рядом с Мильтиадом. Спросить, что там нового, как делают мужчины, когда встречаются на агоре, казалось вполне естественным. Мальчишка-водонос покраснел от гордости и протянул мех с водой, уже похудевший больше, чем следовало бы. Вода ценилась дорого, поскольку найти ее в этих местах было нелегко.

«К концу дня все будут хрипеть, как вороны», – подумал Ксантипп, потому что видел такое раньше.

– Разведчик говорит, что там по меньшей мере десять тысяч всадников и вдвое больше пеших, – сказал мальчик.

Ксантипп только махнул рукой, хотя воины вокруг него спотыкались о собственные ноги, пытаясь извернуться так, чтобы услышать новости. Оценивать большие скопления людей, как известно, трудно – обучить этому навыку или выработать его тренировкой почти невозможно. Но Ксантипп видел отдельные гарнизоны на Ионическом побережье, не уступавшие колонне гоплитов, в которой он сейчас шел, причем стояли эти гарнизоны на самых окраинах персидских земель. Пленные, которых они захватили, хвастливо утверждали, что дальше, в сердце страны, оружие носят миллион человек и есть множество полков численностью в десять тысяч каждый. Оставалось только молиться, чтобы все это оказалось ложью, призванной вселить страх в сердца врагов.

– Что-нибудь еще? – спросил он, глядя вперед.

Как и Фемистокл, Ксантипп был выше большинства соплеменников. Боги наградили сыновей рыбаков и богачей статью и ростом, чтобы они отличались уже одним своим видом. Поверх голов Ксантипп различил возвращающегося разведчика. Другой мальчишка сосредоточенно докладывал о чем-то Мильтиаду, руками выводя в воздухе какие-то фигуры.

– Говорят, их корабли идут вдоль побережья из Эретрии, – ответил Ксантиппу водонос. – Разведчик сказал, что несколько его товарищей поднялись на холмы и увидели дым над портом.

Сердце Ксантиппа сжалось от тревоги. Ложь и дикие слухи распространяются всегда, когда приближается война. Но кажется, Эпикл был прав. Эретрия находилась недалеко от Марафона, на обширной полосе суши, протянувшейся через открытое море. Длинная цепь древних холмов являлась частью естественной защитной линии, закрывавшей Афины от ярости Посейдона. Эретрия была богатым портом, с населением около тридцати тысяч человек. Если город захватили персы, его жителей ждали невообразимые ужасы.

Ксантипп кивнул, скрипнув зубами. Он ненавидел персов за их высокомерие и злобную жестокость. Персы были причиной терзавших его ночных кошмаров. Иногда ему казалось, что он повидал слишком много, чтобы хоть когда-нибудь хорошенько выспаться.

– Отнеси воды тем, кто дальше.

И снова это прозвучало жестче, чем ему хотелось бы; парнишка смутился и почти обиделся. Ксантипп протянул было руку, чтобы взъерошить ему волосы, но водонос увернулся и побежал вдоль строя, неся мех на плече.

Между тем разведчик сел на лошадь, собираясь уехать и унести с собой то, что узнал. Преисполненный сознанием собственной важности, он, казалось, не замечал Ксантиппа, пока стратег не поднял правую руку, подзывая его. Но даже и тогда разведчик как будто колебался. Оглянувшись через плечо, Ксантипп увидел, что Фемистокл тоже пытается призвать его к себе энергичными жестами. Стратегам определенно не хватало терпения! А ведь они шли маршем всего лишь чуть больше двух часов и еще не преодолели и половины расстояния до врага.

Как раз в этот момент колонне пришлось прижаться к морю, чтобы обогнуть протяженную гряду холмов, бросавших тень на уходящую вперед дорогу. Ксантипп даже выругался, когда увидел это. Неужели еще одно дурное предзнаменование? Без привычного глаза на щите ему совсем не хотелось проходить через холодную тень непосредственно перед битвой. Все это слишком напоминало предупреждение о смерти.

Солнце припекало и жгло шею. Ксантипп окинул взглядом словно расширившееся вдруг море и, сбившись с шага, врезался в идущего впереди, тот споткнулся и выругался. Некоторые уже вытягивали руки, привлекая внимание к появившимся в поле зрения кораблям. Ксантипп с усилием сглотнул, сожалея, что водонос не побежал обратно.

В темных водах появился флот. Корабли не были изящными, как у эретрийцев и афинян, или более мелкими, как у Спарты. Любой, кто вырос в порту, мгновенно понял бы, что это нечто незнакомое, чужое. На развевающихся флагах были начертаны странные символы и буквы, которых никто не знал. Корабли двигались странно, в каком-то неспешном, рваном ритме, задаваемом гребцами, сидевшими ближе к носу. Неправильными были и размеры; обращали на себя внимание тяжелые широкие палубы. Ксантипп подумал, что суда наверняка плохо справляются с волнением, хотя, возможно, они избежали четырех месяцев зимы, когда только сумасшедшие и самоубийцы отваживались выходить на глубину. Большинство торговцев даже в летние месяцы старались не удаляться от побережья. И все же это были военные суда, перевозившие армию. И потому, что их было слишком много, они никак не могли оказаться чем-то другим.

Дорога, по которой двигалась колонна, приблизилась вплотную к морю и лишь затем стала постепенно уходить в сторону. Ксантипп попытался сосчитать корабли, которых было больше, чем он когда-либо видел прежде. Зрение у него было хорошее, хотя суда смещались и расплывались вдалеке, затрудняя его задачу. Все равно что просить мальчишку сосчитать солдат, с усмешкой подумал он. Сколько из этих крошечных пятнышек были триерами, уходившими после высадки войск? Сколько из них еще не успели разгрузиться? Доставили ли они лошадей для конницы? Каменные блоки для укреплений, оружие? Корабли двигались, сбивая с толку, путая, мешая сосчитать их.

Марширующая колонна повернула от моря. Проходя под сенью скал, Ксантипп ощутил понижение температуры, но оно осталось почти незамеченным. Болтовня и нервный смех в колонне смолкли, теперь каждый размышлял о том, что могло означать появление такого огромного флота. Не более двух часов отделяло их от встречи с армией, которую доставили эти корабли, а она только что одержала победу в Эретрии, за проливом.

Все чаще Ксантипп ловил взгляды солдат. Людей нужно было успокоить, иначе у них могли сдать нервы. Возможно, справиться с собственным страхом не мешало бы и ему самому. Насколько он знал, это было единственное, что хорошо получалось у Фемистокла. Впервые за весь день Ксантипп улыбнулся. Нет. Конечно, он не станет со смешком похлопывать по спине своих ребят, как это делал Фемистокл. Он не станет раздавать им обидные прозвища, которые могут привести к тому, что люди начнут хвататься за ножи. У него был другой стиль. Но Ксантипп все равно чувствовал на себе их взгляды. Он знал, что Аристид поговорил бы с ними и ободрил. Они не были золотыми автоматонами, которые, как говорили, прислуживали в Олимпии, творениями из металла, созданными для удовлетворения любой прихоти богов. Нет, это были обычные люди, в животе у которых, словно проглоченная гадюка, скручивался кольцами страх.

– Я видел, как персы сражались в Ионии, – сказал Ксантипп.

Он старался говорить четче и понятнее. Агариста как-то заметила, что у него хороший голос, глубокий, выразительный и сильный, каким и должен быть голос мужчины. Теперь он воспользовался природным даром.

– Персы отдавали предпочтение пращникам и лучникам, которых было очень много, столько же, сколько же пехотинцев. Их военачальники были храбры и носили чистые одежды. Я сам это видел. Но вот остальные… они плохо обучены. Они бегут, если сражение складывается не в их пользу. Они ломаются, как гнилое дерево. Я видел спины тех, с кем мы столкнулись в Ионии. Сегодня я снова увижу их спины.

Он сделал паузу и был вознагражден одобрительными смешками тех, кто его слушал. Получилось, конечно, не идеально – кто выступает с речами на марше, фактически в процессе движения? Из-за топота ног и скрипа доспехов его слышали только ближайшие гоплиты. Но на них его слова произвели впечатление, и Ксантипп продолжил, повысив голос, чтобы услышали и дальние.

– Все, кто служит персидскому царю, – рабы, кроме ближайших родственников и нескольких избранных любимчиков, остальные для него ничего не значат. Он расходует их так, будто они ничего не стоят. Запомните это. Мы – свободные люди Афин. Мы – бронза, мы – золото и серебро. Величайшие воины Греции, потомки Тесея, возлюбленного Афины, который принес нам оливу. Никакие необученные рабы не могут победить нас. Мы выносливее, быстрее, сильнее всех, кого они могут выставить на поле боя. Помните об этом, когда вам скажут держать строй. Они выбьются из сил, выдохнутся, как забегавшиеся собаки, а мы будем стоять, свежие и готовые продолжать.

Сказанное было верно в отношении него самого и всех стратегов. Мог ли он быть уверен, что каждый из афинских гоплитов провел в гимнасии столько часов, сколько требовалось? И все-таки люди остались довольны. Не более двоих из десяти раньше сталкивались с персами. Некоторые были вдвое моложе и только-только начали двухлетнюю военную подготовку после восемнадцати лет. Если ветераны-стратеги говорили, что персов можно победить, решимость новобранцев только крепла.

– Прекрасные слова, – произнес чей-то голос.

Ксантипп оглянулся и удивленно моргнул при виде Фемистокла, идущего вдоль марширующей колонны. Конечно, такой человек не считал себя обязанным оставаться на одном месте. Правила не распространялись на Фемистокла! В этом он походил на Агаристу, подумал Ксантипп. Ее дядя создал основополагающие структуры Афин, отбросив при этом многовековые традиции. Человек он был дальновидный, и его нововведения служили теми связующими нитями, которые привлекали новых людей к участию в управлении городом, в работе судов, в составлении законов. В мире не было ничего похожего на афинскую демократию. Но в частном порядке Ксантипп знал, что его жена считает свою семью стоящей выше законов, защищенной от воли народа способом, который он с трудом мог понять.

Фемистокл обладал такой же странной уверенностью, когда дело касалось правил. Ксантипп задавался вопросом, боится ли он подвергнуться остракизму – десятилетнему изгнанию, для которого требовалось всего шесть тысяч голосов жителей города. Этот закон разработали и ввели, чтобы предотвратить появление тиранов, но с его помощью можно было так же легко остановить такого, как Фемистокл.

– Спасибо, стратег, – сказал Ксантипп, осознав, что пауза затянулась.

– У тебя больше опыта, чем у кого бы то ни было, за исключением, возможно, Мильтиада. Ты должен быть рядом с ним, давать ему советы. Этот Каллимах ничем ему не поможет.

– Я служу на его фланге, – ответил Ксантипп. – Этого достаточно.

Пытался ли Фемистокл польстить ему или просто подводил к тому, чтобы он сказал что-то такое, о чем будет сообщено позже и что может быть использовано против него? Ксантипп не знал, но понимал, что доверять Фемистоклу не стоит.

Эту манеру поведения Ксантипп перенял у Аристида. Он не поддастся искушению улыбнуться или рассмеяться и не допустит, чтобы его вынудили высказать опрометчивое и необдуманное мнение. Выбранный им оборонительный стиль стоял твердой стеной против живого, быстрого ума того, кто с блеском в глазах наблюдал за ним.

– Я рад, что ты видел спины персов, – сказал Фемистокл, повернув голову так, чтобы его услышали не только в ближайших шеренгах. (Интересный прием, подумал Ксантипп.) – Мы увидим такое снова, возможно, сегодня до захода солнца. Знаешь, я сначала разозлился, когда услышал, что спартанцы не собираются в поход. Представляю, как они сидят там, размахивая своими дымящимися миртовыми ветками, в то время как мы защищаем побережье. Это оскорбление! Какой праздник может быть важнее матери всех городов? Позволить персам пройти маршем через Пелопоннес, потому что спартанцы ждут новолуния?

Некоторые засмеялись, но Ксантипп нахмурился, чувствуя себя неловко оттого, что другой стратег так легко допускает богохульство. Богов слишком легко обидеть, уж он-то знал это очень хорошо.

– Но потом, – продолжил Фемистокл, – я подумал: как будет приятно, если спартанцы опоздают к сражению, в котором мы уже победили!

При этих словах Ксантипп посмотрел на Эпикла. Его друг ухмыльнулся, услышав эхо своих собственных чувств.

Фемистокл усмехнулся и покачал головой:

– Я провел утро, размышляя, что бы такое сказать им в этих обстоятельствах! Можете представить себе их физиономии? Говорю вам, я предпочел бы сражаться рядом со своими братьями, афинянами, нашими гоплитами…

Его голос слегка посуровел и зазвучал чуть громче, привлекая все большее внимание. Ксантипп поймал себя на том, что его собственное сердце забилось быстрее вопреки всем сомнениям.

– …ради нашей победы. Я бы не променял свое место в этих шеренгах на дворец в Спарте или где-либо еще в Греции. Клянусь Аресом и Аполлоном, победа будет за нами! Слава будет за нами! Мы не будем делиться этим ни со Спартой, ни с Фивами, ни с Коринфом, по крайней мере сегодня. Потому что мы – одно целое. Мы Афины. Один народ, один язык, одна культура!

К удивлению Ксантиппа, люди поддержали эти слова восторженными криками. Он даже заметил, что Фемистокл бросил взгляд в его сторону, словно хотел посмотреть, как другие оценивают представление. Этот человек сделал нечто важное. Все они ощутили холодок внутри при виде огромного флота, напоминающего рой водных насекомых. И вот теперь Фемистокл поднял им настроение, ободрил и даже вернул легкость шагу. Ксантипп понимал, что это не мелочь. Он склонил голову в знак признательности, и Фемистокл моргнул от удивления и вроде бы даже удовольствия от такого ответа. В следующее мгновение здоровяк повернулся и пошел дальше, похлопывая ладонью молодых гоплитов, отчего те кивали и улыбались.

Продолжая молча наблюдать за удаляющимся Фемистоклом, Ксантипп заметил, что стратег устроил еще одно точно такое же представление, совершенно не смущаясь тем, что идущие сзади могли его слышать. Ксантипп также обратил внимание, что люди рядом с ним улыбаются и вытягивают шеи, чтобы еще раз услышать то, что они уже слышали. Он покачал головой и криво усмехнулся. Фемистокл был жизненно важной частью их сил, но Ксантипп не мог проникнуться теплым чувством к человеку, который так легко всем нравится. Такому человеку нельзя доверять. Хорошо бы, подумал в какой-то момент Ксантипп, чтобы Аристид тоже прошел вдоль колонны и показал людям настоящее достоинство. Но конечно, Аристид никогда так не сделает, а значит, воины запомнят, что перед сражением рядом с ними шел и говорил Фемистокл.

Глава 4

Широкая бухта подходила для их целей идеально, посчитал полководец Датис. Чайки кричали над головой, и в воздухе стоял острый запах соли и моря. Некоторые персидские военачальники терпеть не могли глубокие воды. Датис понимал их страх. Не имело значения, научился ты плавать в детстве или нет. Если человек в доспехах падал за борт, тяжелое снаряжение тянуло его на дно, как бы он ни сопротивлялся, какие бы усилия ни предпринимал. Никого из тех, кто упал в море, больше не видели, пока их тела, унесенные течениями, не прибивало где-то к берегу. Сам Датис лишь теперь, достигнув зрелости, впервые узрел безбрежный голубой простор, тысячи оттенков волн и небо такое же огромное, как сама империя. Не то чтобы он осмелился сказать это вслух. Объять империю невозможно, так говорили жрецы Ахурамазды. Чтобы пересечь ее границы, не хватит и целой жизни; ее размеры выходят за рамки воображения простых людей.

Датис глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом соли и морских водорослей. Говорили, что царь до сих пор доволен тем, как идет кампания. Флот купили и построили за два года. Когда в твоем распоряжении казна, возможно все. Империя сделала своей провинцией Лидию, государство, само название которого было синонимом невероятного богатства. Золото, серебро и драгоценные камни добывались везде, где любили великого царя. Ему ничего не стоило нанять одновременно десятки тысяч человек – строить, мастерить, работать в кузнице.

Чтобы освободить города Ионии от империи, греки собрали какие-то жалкие силы. В горящих Сардах они ужалили, как жалит рассерженная оса, после чего отправились домой, полагая, что смертельно ранили врага. На самом деле они только разбудили его. Датис улыбнулся созданному воображением образу. Удачное сравнение. Не повторить ли его вечером, на пиру для военачальников? Пожалуй, нет, рисковать не стоит. Кто-нибудь решит, что отныне империя не может спать спокойно, и донесет на него. Его лишат жалованья, понизят в чине и звании или, чего доброго и что гораздо хуже, нашепчут ядовитые слова в нужное ухо. До великого царя Дария доходила лишь малая толика новостей империи. Сатрапы были подобны маленьким богам, действующим от его имени. Ни один состоящий на службе человек не мог считать себя в безопасности, даже тот, кто командовал величайшим морским вторжением, которое когда-либо знал мир. В каком-то смысле Датис и достиг своего высокого положения потому, что прекрасно понимал, когда лучше промолчать.

За неделю до этого он привел флот в Эретрию. Все прошло как нельзя гладко, и Датис с гордостью вспоминал, что сам Дарий наблюдал за происходящим сначала со своего царского флагмана, а затем из возведенного на берегу огромного шатра.

Они убили всех греков мужского пола старше четырнадцати лет, а также всех женщин, которые уже не могли рожать и были слишком больны, чтобы работать. Остальных погрузили на большие транспортные корабли и доставили на побережье Ионии. Оттуда им предстояло отправиться в многомесячное путешествие по суше, в самое сердце империи. Тех, кто выживет, продадут, как экзотику, состоятельным людям, которые никогда не видели моря.

Найти богатство можно было и в храмах. Приношения, собранные там на протяжении столетий, оставалось только взять. Заинтересовать этими трофеями своего повелителя Датис не смог, но это не означало, что они остались и о них забыли. Золото есть золото и серебро есть серебро, независимо от выбитого на них изображения. И то и другое будет переплавлено, отлито заново и, пройдя через огонь, изменится до неузнаваемости – точно так же, как свободные люди, пройдя через клеймение раскаленным железом, становятся рабами.

Последних лошадей подвели к ожидавшим их кораблям. Гребцы подогнали суда к самому берегу, и они, прорезав килем канавки, выползли на песок и легли там, накренившись. Десятки их все еще лежали, как скорлупки, со сброшенными сходнями.

Лошадям и наездникам предоставили возможность снова скакать и дышать на твердой земле после слишком долгого пребывания на воде. Датис прекрасно понимал, что гордых скакунов не может стошнить, как бы они ни страдали. Им просто становилось все хуже и хуже от непрерывной качки, их глаза тускнели, и лошади начали умирать. Другое дело – люди. Через неделю-другую подбрасывания на волнах приближаться к транспортному кораблю следовало с подветренной стороны.

Датис видел мрачные лица людей, которые вели лошадей обратно на борт, в зловонные трюмы с их стойлами, грязью и кишащим крысами мраком. Но они не жаловались. Широкий равнинный берег, окруженный горами и болотом, был идеальным местом для отдыха и подготовки к следующему удару. Вторжение сказалось как на людях, так и на вещах. Эретрию они разорили достаточно легко. Как только армия погрузится на борт и корабли снова отбуксируют в море, флот поплывет вдоль побережья к Афинам, блокирует город и высадит сорок тысяч солдат-ветеранов. Это была хорошая мысль. Одних только рабов-гребцов у персов было больше, чем у греков солдат. Они еще устроят погребальные костры из греческих храмов, как сделали сами греки в Сардах.

Датис улыбнулся, наблюдая, как спускают на воду последний из конных транспортов. Небольшая лодка отошла от берега, унося канаты к другим кораблям, которые, используя силу весел и людей, потащат транспорт на глубокую воду. Задача одновременно деликатная и нервная.

Нередко случалось так, что целые корабли переворачивались на мелководье, топя всех, кто находился на борту. Датис посмотрел туда, где из тенистого уюта своего шатра наблюдал за происходящим сам царь, и коротко помолился. Только бы ничего не случилось. Только бы они удержали последний корабль в вертикальном положении. Говорили, что великого царя беспокоят дурные предзнаменования.

Датис невольно задержал дыхание, глядя, как последняя пара конных повозок катится к прибою. До него долетели сердитые голоса, ржание лошадей, но весла наконец опустились, веревки натянулись – и командующий облегченно выдохнул.

Когда весь конный транспорт будет в безопасности, начнется погрузка и самой армии, уже ждущей своей очереди. Изящные триеры кружили, как акулы, готовясь заполнить палубы людьми. Несколько уже приближались к берегу; их капитаны устали ждать, устали от воя ветра, качки и угрюмых рабов-гребцов, составлявших им компанию. Датис почувствовал, что расслабляется, когда первые колонны выстроились на берегу, готовые подняться на борт.

Этот участок побережья представлял собой идеальную, укрытую от волн естественную гавань. С тех пор как они пришли сюда накануне вечером, Датис не видел здесь ни малейшего волнения. Его люди хорошо поели и отдохнули, проверили снаряжение и оружие, записали все, что забрали из Эретрии, и отправили новых рабов. И все это за одну ночь. Империя работала без сбоев. Теперь Датис задавался вопросом, позволит ли ему великий царь построить там дом, когда вся Греция будет подчинена. Какой прекрасный вид открывался бы по утрам!

Взгляд Датиса устремился дальше, к равнине, которая простиралась от побережья до возвышающихся на горизонте гор. В результате он одним из первых увидел змею из золота и пыли, поблескивающую между холмами с запада. Заслонив ладонью глаза от послеполуденного солнца, он присмотрелся внимательнее и негромко выругался. Между тем ленивые разведчики увидели наконец идущую маршем колонну и протрубили в рог.

Ожидавшие на берегу замерли. Замерли даже весла, так что предоставленные самим себе военные корабли потянулись к полосе прибоя, рискуя наткнуться на камни. К тому месту, где стоял Датис, уже спешили посланные за распоряжениями гонцы. Ему предстояло принять решение под пристальным взглядом великого царя. Колебание стоило дорого: враг приближался, а набор возможных действий сокращался. Рассчитывать на конницу не приходилось, это Датис понял сразу. Он просто не успел бы отозвать корабли и произвести высадку до подхода неприятеля.

Датис прикусил губу; первые подбежавшие рабы бросились на песок у его ног, ожидая приказов и пытаясь отдышаться. Он снова посмотрел на растянувшиеся по берегу войска. Под его командой было двадцать тысяч солдат, сердце и щит которых составляли десять тысяч «бессмертных». Внушительную силу представляли лучники и пращники, эфиопы. В общей сложности на поле Марафона его приказа ждали сорок тысяч ветеранов персидской армии. Он принял решение ровно в тот момент, когда к нему подбежал царский герольд.

– Государь, Богоподобный Царь и Отец Мира велит мне спросить, какие приказы ты отдашь людям.

Он не пал ниц, а просто поклонился. Датису этот человек не нравился, но он слишком любил собственную жизнь, чтобы рисковать и оскорблять его, и поэтому поклонился в ответ.

– Передай государю, что я приказываю наступать и вступить в бой. Я не откажусь от битвы. Посадить армию на корабли мы уже не успеем. Греки достаточно близко и уничтожат тех, кто останется на берегу. – Он задумчиво потер подбородок и кивнул сам себе. – Мы не можем сражаться ни на песке, ни на берегу, где море за спиной. Впереди сухая равнина. Мы выступим, построимся и приготовимся встретить их. Лучники и пращники на флангах, «бессмертные» и другие полки – в центре. Сообщите великому царю Дарию, что к востоку от равнины есть возвышенность. Возможно, он пожелает расположиться там, чтобы оттуда наблюдать за битвой.

Гонец улыбнулся одной стороной лица, как будто что-то в Датисе его позабавило, снова поклонился и, не сказав ни слова, побежал к шатру. Оставленные его быстрыми шагами углубления в песке мгновенно заполнились шипящей и пенистой морской водой.

Глава 5

Ксантипп нервно сглотнул, когда, разделившись, они обошли низкие холмы с обеих сторон. «Марафон» означает «заросший фенхелем», и эта трава действительно хорошо росла на здешнем красноземе. От раздавленного сандалиями фенхеля соленый воздух наполнился густым запахом.

Скорость марша едва заметно увеличилась; людей подталкивало желание поскорее добраться туда, куда они направлялись. Небо постепенно расширялось, зеленые холмы уступали место равнине с низкими кустарниками, редкими разбросанными деревьями, похожими на часовых, и темным морем за ними. Они все еще видели корабли, которыми буквально кишело море. С каждым шагом им раскрывалось все больше деталей картины с бегающими туда-сюда разведчиками и гонцами. Новость об этом распространилась по всей колонне и поначалу вызвала ликование.

– Никакой конницы! – громко крикнул Эпикл, повторяя последнее донесение.

Известие встретили радостными возгласами. Несколько лет назад, сражаясь с Фессалией, афиняне оказались в тяжелом положении. Всадники не могли прорвать плотный строй ощетинившейся длинными копьями фаланги, но и сама фаланга не могла продвигаться вперед с нужной скоростью. В результате на поле боя образовались неподвижные островки гоплитов, которых свободно перемещающийся противник осыпал дождем стрел, убивая поодиночке, одного за другим.

Другое дело – численность противника. Оценки сильно разнились, так как разведчики пытались сосчитать людей в перемещающихся строях и марширующих колоннах. Ксантипп с трудом мог поверить, что на берегу осталось столько персидских солдат. На таком расстоянии они казались городской стеной. Он потряс головой, отгоняя возникший образ, прищурился и попытался мыслить как стратег. Персидские корабли – войска вывозятся ими или все еще высаживаются с них?

Определить было невозможно, и он вспомнил собственное описание конницы. Ложные сообщения были обычным явлением, но трудно спутать тысячи лошадей с чем-то другим. Что, если быстрый марш на восток от Афин помешал персам вывести в море всю армию? Везения самого по себе не существует. Именно ради такого исхода они принесли жертву и дали клятву богам.

Ксантипп услышал, как затрубили бараньи рога персов, и увидел, как блеснули, разворачиваясь, шелковые знамена. Разговоры и нервный смех в шеренгах вокруг него стихли. Каждый мужчина, вышедший из дома в это утро, знал, что` поставлено на карту. Уже ближайшей ночью персидские солдаты будут убивать афинских женщин и детей, если врага не остановить здесь. Никто другой сделать это не мог. Никакая другая власть.

Мильтиад вышел со своего места в шеренге. Его личный гонец Фидиппид шагал рядом с ним. Весь день он не знал покоя, бегал, передавая приказы и держа стратегов в курсе дел. Кожа Фидиппида блестела то ли от масла, то ли от пота, хотя дышал он ровно и медленно. Двое мужчин помоложе несли на длинных копьях полотнища, чтобы все знали, где находится архонт.

Ксантипп почувствовал, как его пронзила волна страха и ярости, а сердце почти болезненно заколотилось. До этого момента марш мало чем отличался от тренировочной пробежки. Ксантипп хорошо размялся, согрелся и ровно дышал. Но вот то, что должно было произойти, не с чем было сравнить. Испытание самое изнуряющее, самое ужасное и самое волнующее, какое только может выпасть мужчине. Но он не отказался бы от права стоять здесь со своим народом – даже ради царства.

– Колонна в фалангу! Фаланга! – взревел Мильтиад. – По племенам! Равнение на стратега! Колонна – в фалангу!

«Голосина у него что надо», – подумал Ксантипп.

Вместе с другими стратегами он принял приказ и подробно изложил его, отдавая команды подчиненным. Каждый мужчина десятитысячного войска представлял народ собрания, Афины. Тысяча гоплитов, пришедших из Платеи, встанут среди них, приняв командование Мильтиада, а не сражаясь как независимые. Это было условием присоединения к великой силе. Они были одеты в одинаковые доспехи и несли круглые щиты с разными изображениями, нарисованными на коже. Они были греческим народом, но никогда не могли стать афинянами. Ксантипп чувствовал, как сгущается вокруг него атмосфера, как люди мрачнеют и проникаются ненавистью. Золотые щиты и поножи отбрасывали солнечные блики. Тени корчились под ногами на земле, словно подчиняясь чужой воле. Эта мысль придала ему бодрости.

– Вот оно что, – пробормотал Эпикл одними губами.

Стряхнув раздумья, Ксантипп на мгновение, словно давая клятву, склонил голову. Строй левого фланга сломался и рассыпался всего в нескольких шагах от самого Мильтиада. В мгновение ока колонна превратилась в толпу, люди разбежались, высматривая стратегов, которые должны были указать им новые позиции. Ксантипп слышал Фемистокла и Аристида, криками сгоняющих солдат в середину колонны. Их филы Леонтиды и Антиохиды возглавляли ядро из четырех племен, нерушимое сердце боевого порядка гоплитов, в восемь шеренг глубиной. Правый фланг составляли три племени, столько же было на левом, где также расположилась тысяча платейцев. На взгляд Ксантиппа, все происходило медленно и суматошно. Но когда перестроение закончилось, десять племен, одиннадцать тысяч человек, застыли ровными шеренгами в широком боевом порядке, с поднятыми копьями, похожими на иглы дикобраза. Еще мгновение напряженного, с трепетом в груди ожидания – и строй двинулся вперед через равнину. Каждый шаг приближал их к вражескому войску, давал более четкое представление о его силе.

Ксантипп переступил через густой раздавленный куст, услышал, как, будто кости, хрустят под сандалиями тонкие ветки. Во рту пересохло, он облизнул губы и снова огляделся, надеясь отыскать мальчика-водоноса, но того нигде не было видно. Почему перед битвой во рту всегда словно опилок насыпали? Он уже пожалел, что не захватил собственную флягу.

Сопровождавшие его Ксений и Теос, разумеется, отступили в обоз, как только враг появился в поле зрения. Там они пили и бездельничали. Некоторые несли глиняные фляги на плечевом ремне. Ксантипп заставил себя отвести взгляд; для человека, который ничего не принес, было бы дурным тоном просить воды у того, кто позаботился об этом.

Отряд шел в ногу, попадая в ритм благодаря флейтистам и барабанщикам, игравшим мелодию «Марша Тесея», звуки которого пробуждали воспоминания о молодости и силе. Ксантипп почувствовал, как выступил свежий пот, и тут же ощутил застарелую боль в правом колене. Лет десять назад он выковырял из-под коленной чашечки наконечник копья. Тогда это показалось пустяком, но годы шли, и боль продолжала возвращаться, увеличивая и без того немалый список неудобств долгого марша.

Слева от них лежала болотистая пустошь, справа растянулись холмы, достаточно высокие, чтобы ограничить ширину персидского фронта. По крайней мере, Ксантипп надеялся на это. Кроме того, он видел темную массу пращников, размахивающих оружием далеко за пределами досягаемости, разминающих мышцы в ожидании боя. Возможно, они надеялись таким образом запугать греков – кто знает? На флангах располагались легко узнаваемые лучники. Чернокожие парни без доспехов расхаживали взад и вперед, сгибали и разгибали луки и ждали, ждали, чтобы послать драгоценные стрелы в неприятельские глотки. Так много лучников Ксантипп видел в первый раз.

Он отметил, что Мильтиад не забыл о своих обязанностях. Всего в нескольких шагах от них архонт пристально всматривался в шеренги, проверяя и поправляя строй фаланги. Поначалу люди, как правило, сбивались слишком плотно, так что едва могли идти не спотыкаясь. Они делали это инстинктивно, но такой плотности следовало избегать, тем более что до врага оставалось не больше двух тысяч шагов и расстояние сокращалось с каждым мгновением.

Архонт закусил губу, сравнивая протяженность двух фронтов, греческого и персидского. Болотистая пустошь ограничивала персов не так сильно, как он надеялся. Понятно, что, имея на поле сражения сорок или пятьдесят тысяч, враг немедленно, как только они соприкоснутся, накроет греков с флангов.

Обдумывая сложившуюся ситуацию, Мильтиад даже вспотел под бронзовыми доспехами. Идеального варианта просто не существовало, и Ксантипп не представлял, какой приказ отдаст командующий. Он ждал, и с каждым шагом сердце медленно сползало вниз. Шестнадцать сотен шагов – восемь стадиев. Двенадцать сотен шагов – шесть стадиев. Он уже мог разглядеть отдельных людей в темной массе противника, трепещущие полотнища знамен… Как же их много!

– Укрепить фланги! – призвал наконец Мильтиад. – Глубина на флангах – восемь! В центре – четыре!

Ксантипп с облегчением выдохнул – решение наконец-то принято. На его взгляд, приказ был правильный, хотя сам Мильтиад остался не вполне доволен. Сила фаланги заключалась в том, что племена сражались бок о бок друг с другом в плотном строю, стоя рядом с людьми, которых они знали. Мужскую гордость трудно обуздать. Спартанцы пошли еще дальше; у них каждая шеренга состояла из людей, закончивших подготовку в один и тот же год, так что более старшие стояли впереди, а те, кто помладше, – за ними, причем каждая колонна представляла определенный год окончания обучения. Они не могли бежать. Стыд был другой стороной той же медали, стороной такой же сильной, как гордость.

Имея в своем распоряжении всего одиннадцать тысяч, Мильтиад должен был в первую очередь заботиться о том, чтобы не допустить охвата с флангов. Расширить строй, не уплатив за это определенную цену и не получив подмоги, было невозможно. Все, что они могли сделать, – это укрепить фланги перед атакой врага и сдержать персов длинными копьями. Ксантипп согласно кивнул. В худшем случае станут золотым камнем, брошенным в поток. День выдался трудный, но пути назад нет.

Фемистокл отправил посыльных уточнить приказ – в сражении это почти равнозначно отказу его исполнять. Мильтиад без лишних слов отправил посыльных обратно; они вернулись с красными от стыда лицами, и центр сместился, как и было приказано. Фемистокл кипел от злости, а вот Аристид казался невозмутимым и спокойным, как всегда. Ксантипп гордился им, радуясь, что человек, которым он восхищается, ведет себя достойно. На поле боя нет места ни мелочным эмоциям, ни самолюбию таких, как Фемистокл. Залог победы – сотрудничество и полное доверие.

Между тем враг остановился и приготовился. Восемьсот шагов разделяли две армии – четыре стадия. Позади персов синело море. Быстро снявшись с берега, они вышли на равнину, обеспечив себе твердую почву под ногами и пространство для маневра. Ксантипп поморщился. Конечно, первыми вступят в дело пращники и лучники, использовать которых необходимо в дальнем бою. Их задача состоит в том, чтобы нанести удар по врагу до того, как он подойдет вплотную. В ближнем бою, в суматохе битвы толку от них нет. Но здесь персы столкнулись с гоплитами, тактика боя которых разрабатывалась с таким расчетом, чтобы свести на нет преимущество неприятеля, и они были экипированы доспехами.

– Приготовить щиты! – крикнул Ксантипп, и приказ разлетелся по шеренгам племени Акамантиды.

Он перекинул свой щит с правого плеча на левую руку и, сжав кожаный ремень, ощутил привычный комфорт. Все его предплечье исчезло в углублении деревянной, покрытой бронзовой кожей чаши, которая ощущалась частью его самого. Ксантипп знал, львиный оскал будет ярко сиять на золотом фоне. Зажав копье под мышкой, он опустил его, готовясь идти в атаку вместе с людьми своего племени. Пот струился по лицу, и страх грыз изнутри, но к страху примешивалось что-то вроде восторга. Он силен. Он быстр, ловок и одет в бронзу. Он убьет первого, кто встанет перед ним сегодня. Убьет и второго. А что случится потом, зависит от богов.

Остальные племена тоже взяли щиты на изготовку, как будто услышали и подчинились приказу Ксантиппа. Не более, конечно, чем совпадение, но и оно было приятно, хотя он видел, что Фемистокл наблюдает за ним. Любой, даже самый незначительный заступ на его территорию воспринимался им как личное оскорбление. Еще со времен совместных тренировок Ксантипп знал, что Фемистокл вполне способен обратиться к нему с жалобой после битвы. Если они оба выживут.

Слева от Ксантиппа Каллимах после короткой перепалки с Мильтиадом пересек поле и присоединился к правому флангу. Лицо его горело, но он, по крайней мере, нашел щит и копье. Что между ними случилось и кто кого разозлил, Ксантипп сказать не мог.

За спиной у него Мильтиад, оставшийся единоличным командующим, поднял руку. Ксантипп подумал, что он, возможно, прикажет сделать короткую остановку, чтобы заставить врага потратить первые камни и стрелы. Выдержать обстрел – испытание не из легких, но люди знали, как держать щит. Они практиковались, учились защищаться, так что внезапная бронзовая тень была для них делом привычным. Вот только реальность была иной. Во время строевой практики никто обычно не умирал.

Команду, которую выкрикнул Мильтиад, Ксантипп услышать не ожидал.

– Левый фланг… медленно вперед! Медленно вперед! Центр и правый фланг – вперед!

Ксантипп повторил приказ во весь голос, хотя чем руководствовался Мильтиад, понять не мог. Марширующие слева племена тут же сбавили шаг, а вот центр и правый фланг прибавили и устремились вперед.

– Спокойно! Держаться, левый фланг! – проревел Мильтиад над их головами. – Нам нужны резервы – вы и есть резерв. Помедленнее. Не спешить!

Ксантипп кивнул. Возможно, это имело смысл в ситуации, когда численный перевес был на стороне неприятеля. Он увидел, как Фемистокл оглянулся через плечо и жестом велел им не отставать, но командующим был не он. Мильтиад нес ответственность за весь строй, а не только за левый фланг. Ксантипп ощутил неприятный холодок в животе, представив, как это все может выглядеть в глазах Фемистокла. Половину его людей забрали, центр ослабили, а теперь и фланг отодвинулся назад. Если это и было на что-то похоже, то… Ксантипп покачал головой, чувствуя, как пот щиплет левый глаз, несмотря на матерчатую повязку под шлемом. Нет. Архонт Мильтиад верен Афинам. Иначе и быть не могло. Нельзя же подозревать всех? Ходили слухи, что для персидского царя золото что вода и он всегда вознаграждает тех, кто ему угодил. Наверное, нашлись бы такие, кто предпочел бы богатство и покровительство верности и бедности. О щедрости великого царя ходили легенды. Мог ли он купить такого человека, как Мильтиад?

– Эпикл! – позвал Ксантипп.

Друг тут же подбежал.

– Да, стратег? – озабоченно спросил он.

– Передай мои наилучшие пожелания Мильтиаду и скажи ему, что Акамантиды готовы поддержать центр.

– Да, стратег, – кивнул Эпикл и умчался исполнять поручение.

Между тем Фемистокл и Аристид пересекли невидимую черту и оказались на расстоянии удара. И тут же тысячи небольших острых снарядов полетели в греков. Излишнее рвение подтолкнуло персов начать чуть раньше, чем следовало бы, но после первого залпа последовал второй, а после второго – третий. Они стреляли снова и снова, и строй колыхался, как дышащая грудь. Камни и стрелы летели слишком быстро и высоко, чтобы их можно было увидеть и увернуться, и рассекали воздух со свистом, напоминающим крики птиц. Это было самое ужасное. Кусок свинца размером не больше пальца может сломать человеку плечо, когда падает сверху, из ниоткуда. Стрела может пронзить насмерть.

С первым же залпом персидские линии накрыла дрожащая тьма. Тень пронеслась через послеполуденное солнце. Ксантипп надеялся, что это предзнаменование поражения неприятеля, наславшего на себя собственную тень. Он вспомнил, как в детстве на спор потревожил осиное гнездо на дубе, бросив в расщелину ведерко с прогорклым оливковым маслом, и убежал. Ему и в голову не могло прийти, что они устроят на него настоящую охоту. Он думал тогда, что осы в своей ярости и злобе просто-напросто убьют его. Они гнались за ним всю дорогу до дома, наполнив болью сам воздух.

Казалось, вспыхнуло золото, когда четыре шеренги в центре и еще восемь справа подняли щиты над головой. Камни и свинцовая дробь простучали градом и осыпались на землю, но и крики боли прозвучали тоже. Стрелы пробивали защиту бронзовых щитов, раня под ними руки или плечи. Один или два человека в задней части фаланги упали, дергаясь или пытаясь встать и присоединиться к войску. Ксантипп до крови закусил губу, но заметил это, только почувствовав во рту вкус соли и железа.

Весь центр под командованием Фемистокла и Аристида оторвался от левого фланга и даже опередил правый. Тысячи и тысячи персов все еще продолжали обстрел, в то время как центр войска великого царя готовился встретить наступающую фалангу. Железные мечи, поймав солнце, сверкнули на персидской стороне.

Все «бессмертные» были воинами в расцвете сил, носившими чешуйчатые панцири и длинные, доходившие до колен стеганые туники. Они заплетали бороды в толстые косы или собирали в пучки, скрученные вверх так, чтобы их было труднее зацепить. Голову охватывал золотой обруч, как будто каждый воин носил корону. Шлемами они не пользовались, но полагались на доспехи и умение обращаться с мечом. Это были элитные солдаты империи, лучшие, кого великий царь мог вывести на поле сражения. Численность их была такая же, как и всего греческого войска. В животе у Ксантиппа похолодело от страха, когда загремели барабаны и взвыли странные рожки; мелодии, которые они издавали, звучали нестройно и неуместно для поля боя.

Впереди удвоили свои усилия греческие флейтисты. Сравниться с персами в громкости они не могли, но выбранную мелодию – «Афина» – подхватили тысячи голосов. Греки пели обещание, данное богиней при основании города. Оно укрепляло и связывало их, вело вперед под градом камней и стрел.

Ксантипп сглотнул, рот, казалось, был забит смешанным с кровью песком. Он видел, как все больше людей в центре оборачиваются, не понимая, почему их оставил левый фланг. Идущие в задней шеренге жестами призывали товарищей слева подтянуться.

Эпикл вернулся раскрасневшимся. Темп не изменился, поэтому Ксантипп знал ответ еще до того, как друг заговорил:

– Архонт Мильтиад непоколебим, стратег. Он говорит, что нас лучше всего использовать в качестве резерва. Дождись приказа остановиться, а затем удерживай позицию.

Ксантипп выругался себе под нос, удивив друга. Прежде чем он смог придумать достойный ответ, по шеренгам пролетел приказ, и левое крыло было вынуждено остановиться. Более четырех тысяч стояли рядом с Мильтиадом, отстраненные от битвы, которая уже началась. Ксантипп промолчал. Дисциплина – это повиновение архонту, а значит, надо стоять и удерживать позицию. Доверие подразумевало принятие приказов того, кто назначен собранием их отдавать. Он подумал о жене. Что решила бы она? Агариста не понимала его почтения в отношении к старшим. Она сказала бы, что Мильтиад глупец и что он потратил семейное состояние на серебряные рудники во Фракии – рудники, которые были захвачены персидским царем.

Эпикл и Ксантипп в отчаянии смотрели, как греки под командованием Фемистокла и Аристида опустили копья и сомкнули щиты. Теперь «бессмертные» персы могли видеть людей из золота: шлемы, щиты, поножи под ними и копья, похожие на лес с железными листьями. Ксантипп уставился на Мильтиада, мысленно заклиная его отдать приказ присоединиться к атаке. В отсутствие Каллимаха пожилой архонт стоял так, словно наслаждался дебатами на агоре, слегка выставив ногу вперед, склонив набок голову и опираясь на копье. Его щит все еще был в руках раба.

Ксантипп велел себе подождать, набраться терпения. Приказ был ясен. Неподалеку платейцы хмуро наблюдали за происходящим, не понимая, почему они зашли так далеко только для того, чтобы стоять в стороне. Ксантипп должен был подчиниться или опозорить себя, свой дем и… свою жену. Агариста никогда не простила бы его, если бы он вернулся домой с позором. Это все, что он знал. Если бы выбор состоял в том, чтобы расстаться с жизнью с достоинством и уважением или оставить честь на поле боя, он знал – она предпочла бы, чтобы он умер. Он зарычал себе под нос, как зверь, – от бессилия и досады.

Глава 6

Фемистокл занял свое место в первой шеренге. Черно-белый гребень на шлеме выделял его в строю. Он подумывал надеть плащ-гиматий, как у спартанцев, хотя и другого цвета, но так и не решился, а потом, когда поступил призыв собраться, уже не успел и теперь сожалел об этом. Люди должны были видеть его; он понимал это всем своим существом. Чтобы надеяться когда-нибудь встать во главе Афин, нужно бросить жизнь на кон, как кость на доску. В этом вся правда. У него не было семейного богатства, как у Ксантиппа, он не мог сделать фетиш из бедности и непритязательности, как Аристид. Для этого Фемистокл слишком любил удовольствия!

Две армии сближались, и он слышал молитвы, произносимые нараспев негромкими голосами. Потом смолкли и они, воины сосредотачивались на равнении в строю. Фемистокл не мог удержаться, чтобы не бросить взгляд на странное сооружение, воздвигнутое в стороне от персидских войск. Это мог быть только их царь, позиция на возвышенности с крутым обрывом давала ему хороший обзор. Окружавшая царя охрана в тысячу воинов обеспечивала его неуязвимость. Попытка атаковать позицию открыла бы греческий фланг персидским «бессмертным». За происходящим на поле боя Дарий мог наблюдать, не рискуя собственной жизнью, как те толпы зрителей, что приходили посмотреть драмы в Театре Диониса в Афинах. Фемистокл презрительно скривил губы. В этот день царю досталась лишь роль наблюдателя. Игроками были они.

«Бессмертные» сжимали мечи, но Фемистокл видел, как они задергались и стали оглядываться, ожидая новых приказов, когда поняли, какая надвигается угроза. Опускаемые по команде длинные копья греков всегда внушали страх.

– Готовность, Леонтиды! – воззвал Фемистокл к своему племени и, оглянувшись, добавил: – Готовность, афиняне!

Они все были его народом. Не важно, что дядя жены Ксантиппа определил его в это племя. Он был афинянином! Мальчиком он бегал по улицам этого города и перепрыгивал через сточные канавы, которые переполнялись всякий раз, когда шел дождь. Раз или два он сам, поскользнувшись, падал в них. Фемистокл усмехнулся при этом воспоминании. Он готовил себя в течение многих лет, учился, на глазах становясь таким сильным и быстрым, что другие бледнели, видя его противником на бойцовском круге. Кулачный бой или борьба – ему было все равно. Он любил сражаться – и всего, чего достиг, достиг сам. Фемистокл почувствовал, как в нем поднимается гордость. Аристид умел сохранять достоинство и холодную логику. Ксантипп смог сохранить свое чувство превосходства, хотя и приобрел состояние через женитьбу. Фемистокл был новой Грецией – и в этот день стратегом наравне с ними. Он громко рассмеялся при этой мысли, и мужчины вокруг него ответили ухмылками.

– Посмотрите, как им страшно! – крикнул он. – Приготовьте копья! Эй, флейтисты!

Новый ритм, быстрый и злобный, нес копья в цель. Чудо века – влияние музыки на сердца и силу людей. Ревущая мелодия поднимала дух и направляла руку.

– Видите врага? Видите их страх? Тогда вперед, в атаку! – крикнул Фемистокл, оскалив зубы.

Стратеги подхватили его рев, и греческие гоплиты устремились вперед – бегом. Прежний ровный темп был отброшен. Стрелы пролетели над ними, так как лучники недооценили скорость движения фаланги.

Два войска столкнулись, и длинные копья пробили броню и плоть. Вырвав их, уже окровавленные, греки сомкнули щиты и взревели. Ударили барабаны. Взвыли флейты. И снова строй ощетинился копьями. «Бессмертные» пытались отбросить их в сторону, но железные листья все равно находили цель и безжалостно наносили удары, входя и выходя из плоти, снова и снова, и их было слишком много, чтобы увернуться.

Бойня была короткой и жестокой. Длинные копья-дори били с отчаянной силой. Удары наносили люди, умевшие находить цель не больше человеческого кулака и попадать в нее. Они ранили бедра, лица – все, что видели. Не каждый удар попадал туда, куда надо, но эти удары наносились в ритме, который задавали барабанщики и флейтисты. Широкие щиты греков частично перекрывались, образуя непроницаемую стену. Персы не видели в ней слабых мест, только шлемы с обрезанными гребнями, огромные щиты и бронзовые поножи под ними.

Защита «бессмертных» не справлялась с железными наконечниками копий, которые били, поворачивались, отступали и снова били. Персы отходили, истекали кровью или просто пытались найти место для противостояния атакующему их лесу копий.

Передышки им не было. Строй фаланги продвигался вперед, не давая врагу ни единого шанса перевести дух или контратаковать. Греки наседали, и если кто-то из них падал, его обходили и отправляли в тыл, а его место мгновенно занимал другой. Противостоять давлению фаланги было невозможно. Когда продвижение замедлилось, в передних шеренгах уже не могли замахнуться, чтобы нанести удар, так велико было давление щитов сзади. Идти дальше или упасть – другого выбора не было, и Фемистокл шел с ними.

– Держать строй! – внезапно крикнул он с недовольным видом.

Он ударил копьем под щит человека справа от себя, почувствовал сопротивление и дрожь, означавшие попадание в живую плоть. Хорошо. Понять, кто именно из персов получил рану, в этой толчее было невозможно. Первая шеренга двинулась дальше, а ранеными врагами занимались шедшие позади – выхватив кинжалы, греки перерезали глотки как мертвым, так и еще живым. Спастись, притворившись убитым, было невозможно – пощады не давали никому. Персы были захватчиками, пришедшими поработить Грецию.

Фемистокл проревел следующие слова просто для того, чтобы их услышали:

– Вы что, фиванцы, что ли? Откуда такая неряшливость? Вы метеки? Рабы? Нет, я не желаю умереть от стыда перед всеми! Делайте свою работу лучше! Клянусь Аресом, вы ставите меня в неловкое положение! Хотите опозорить перед Аристидом?

Он знал, что имеет обыкновение болтать без умолку, когда нервничает, и не был уверен, есть ли от его призывов какая-то польза. Но кто-то из его людей заулыбался. Некоторые даже цитировали его потом – те, кто выжил. Нужные слова бесценны, когда жизнь исчисляется ударами сердца, а копье скользит в потной руке.

Ничто не может продолжаться долго. Так случилось и здесь. У кого-то из гоплитов копья вырывали из рук. Кому-то перерубали древко, и оно ломалось. У некоторых при ударе сваливался наконечник. В идеальной, ощетинившейся копьями стене появились бреши – «бессмертные» отступали, но не рассыпались. Их царь наблюдал за происходящим из тени своего шатра, с расстояния не больше мили от сражающихся.

Оставшиеся без копий обнажили мечи и, стоя рядом с братьями по оружию, пустили их в ход. Тесно сомкнутые, щиты по-прежнему защищали строй; каждый прикрывал идущего слева, его же, в свою очередь, прикрывал идущий справа. Мечи вонзались в любого, кто пытался прорвать эту стену.

Персы привыкли уничтожать племена, которые не могли противостоять даже их лучникам, не говоря уже о том, чтобы держать боевую линию. Когда отдельные «бессмертные» пробивались между длинных копий, они могли только бить по бронзовым щитам и шлемам, тогда как афиняне рубили и кололи, наносили удары и по голове, и по ногам, и по всему уязвимому, а золотые обручи «бессмертных», казалось, притягивали удары сверху вниз.

Несмотря на ужасные потери, персидский строй устоял, укрепился и восстановился. Датис отдал новые распоряжения. Те, кто прорывался сквозь стену щитов, просто рубили древки копий, не обращая внимания на мечи и раны. Эта удивительная тактика стоила сотен жизней, особенно когда Фемистокл увидел, что происходит, и прорычал новые приказы. Тех персов, которые вклинивались в фалангу, чтобы рубить копья, убивали в первую очередь.

Битва не стихала, и правый фланг в восемь шеренг глубиной держался стойко и уверенно, но Фемистокл заметил, что персы начали обходить его слева. Правый фланг всегда считался слабым, потому что не был прикрыт. Укрепить его за счет левого или даже центра имело смысл, и это он, пусть и нехотя, признавал. Но когда это случилось? В его представлении они сражались уже час или больше, но солнце висело на прежнем месте, будто нарисованное.

Фемистокл выругался, когда новый град камней и стрел отозвался криками боли в центре. Где же Ксантипп с его суровым осуждением всего, ради чего стоит жить? Где Мильтиад в своем длинном, прикрывающем живот хитоне? Левый фланг отстал и плелся позади, что добавило смелости персидским лучникам и пращникам. Они отступили к берегу, когда столкнулись основные силы, но теперь, видя, что греки задержались слева, выползли, как мухи, чтобы заняться привычным делом. Залпы их еще не были такими массированными, как раньше, но с каждым разом набирали силу.

Фемистокл отразил сильный удар поднятым щитом и, рискуя жизнью, оглянулся через плечо. Левый фланг остановился и чего-то ждал, и это тогда, когда остальные сражались и истекали кровью. В картинке, промелькнувшей перед глазами, прежде чем он отвернулся, Мильтиад стоял, как поджидающая добычу шлюха на углу. Придите же, взмолился он, а если нет, то пусть я выживу, чтобы потребовать от них ответа. Если предал Ксантипп, то только потому, что боится его популярности, которой ему никогда не понять. Если это сделал Мильтиад… то… ради золота. Старик всегда был жаден, Фемистокл знал это. Ходили слухи, что Мильтиад потерял семейное состояние. Некоторые люди жаждут власти, некоторые – золота; Фемистокл прекрасно это понимал. Легкая жизнь слишком заманчива, особенно для тех, кто когда-то голодал. На его долю выпало больше испытаний…

Ход мыслей прервался, когда у него из руки, вывернув пальцы, вырвали копье. Он выругался и выхватил меч.

– Держать строй! – крикнул он.

Аристид был где-то слева от него, с племенем Антиохиды. Они отступали, и, к своему ужасу, Фемистокл увидел, что его люди тоже колеблются. Они уже не могли поднимать щиты против стрел и камней и одновременно держать строй. В них зародился страх, и вот уже они нерешительно отступили на полшага. Фемистокл выругался так громко, что кое-кто рассмеялся.

– По моей команде, и не раньше! – проревел он. – Переведем дух, но не оставим ни капли нашей чести на поле боя. Только не перед ними. Шесть шагов назад и перестроиться. По моей команде, и не раньше! Я вижу тебя! Сделаешь еще один шаг без моего приказа, и я устрою так, что твоя жена скажет мне «пожалуйста» и «спасибо».

Угроза была возмутительной и все же остановила отступающую линию. Они удерживали позицию, и остальная часть центра зацепилась за них, с Фемистоклом в центре. Это был момент, который, как он думал, запомнится навсегда, момент, когда воздух стал похожим на вино.

– Шесть шагов – марш!

Он отсчитывал шаги вслух. Это помогло им сохранить порядок, хотя персы уже издавали победные вопли, убежденные, что взяли верх.

– Держать строй! Держать! – заорал Фемистокл. – Сомкнуть щиты! Заставим их заплатить за эти шесть шагов. Подумайте, как они входят в Афины и хватают за горло ваших дочерей. Держите себя в руках. Возьмите копья, если найдете. Мы сейчас перестроимся. Первая шеренга, готовы? Вы готовы? Вторая шеренга! Те, кто сзади! Отвечайте мне, вы, ленивые шлюхи. Готовы?

Вторая шеренга гневно проревела в ответ, и сражение продолжилось с прежней яростью, грохотом. Фемистокл молча ухмыльнулся.

Строй выровнялся. Аристид, воспользовавшись возможностью, тоже отступил. Либо отойти, либо пасть – таков был выбор. «Бессмертные» не уступали, хотя, по всем ожиданиям, должны были. Фаланга должна была смять их и раздавить, но они каким-то образом удержались. И одна только Афина знала, сколько их погибло. Земля была усеяна телами убитых и залита их кровью, которую она жадно впитывала в себя. Фемистокл содрогнулся при мысли о том, что земля поглотит его. Он слишком любил солнце.

– Готово, вторая шеренга, эпистаты! Первая, протостаты, приготовиться!

Фемистокл уже охрип, но услышал, как Аристид повторил приказ. Без сомнения, его соплеменники были так же измотаны, как и первые шеренги Леонтидов. Он глубоко вздохнул. Такой ход опасен в разгар битвы, хотя и польза велика. Конечно, если бы персы говорили по-гречески, они могли бы перебить их всех.

– Первая шеренга, протостаты, назад! Вторая шеренга, эпистаты, вперед! Сомкнуть щиты!

Все происходило медленнее и хаотичнее, чем ему бы хотелось. В этот момент Фемистокл был искренне рад, что рядом нет спартанцев, которые насмехались бы над ними. «Бессмертные» рванулись вперед и убили тех, кто рискнул повернуться к ним спиной, чтобы попытаться проскользнуть через шеренгу, выходящую вперед.

Фемистокл видел, как изрубили людей, которых он хорошо знал, но перестроение было выполнено, и персам противостояла другая шеренга, свежая и яростная.

– По моей команде! Шесть шагов назад! Шесть шагов по моей команде! Приготовить копья! – проревел Фемистокл над их головами.

Это был тяжелый приказ для их слуха. Они не хотели снова отступать. Они сражались уже в исступлении, убивая измотанных «бессмертных», которые думали, что греки вот-вот сломаются.

– Шесть шагов… Марш!

Они отступили с гневными проклятьями. Во второй раз получилось быстрее и организованнее. Они сделали свои шесть шагов, не поворачиваясь спиной к персам, которые в замешательстве размахивали мечами. Стоявшие за ними расступились, пока Фемистокл отсчитывал шаги. И снова поднялись щиты, и снова стена ощетинилась копьями. И снова вырос колючий лес.

– Вперед! – проревел Фемистокл во всю мощь своих легких.

Он никого не мог достать мечом, хотя проклятые лучники и пращники снова стреляли, убивая его людей. Где же Мильтиад? У персов не было резервов, кроме царской стражи. Против греков бросили всех, кто оставался на берегу. Более того, они побеждали – благодаря золоту и предательству. Другого объяснения не было.

Глава 7

Ксантипп видел, как Фемистокл и Аристид укрепили центр, провели дисциплинированное отступление, а затем перестроили фалангу. Сделано все было хорошо, хотя они уступили половину территории, завоеванной в первой атаке. Но они уже понесли потери и вовсе не выглядели свежими. Заметно устали обе стороны. Сражение истощало даже сильнейших. Солнце поднялось по послеполуденному небу, и уже пролилась кровь сотен людей.

Численное преимущество оставалось за персами. Их царь, окруженный стражей, наблюдал за происходящим из своего шатра так, будто перед ним разыгрывалось представление, а не кипела битва за выживание города и народа.

– Видишь? – спросил Эпикл. – Персидские лучники возвращаются.

Они с Ксантиппом стояли в первом ряду, в напряженном ожидании, стараясь не упустить ни малейшей детали разворачивающегося на их глазах сражения. Пращники и лучники отступили, как только главные силы противников сошлись. Их стрелы с камнями стали одинаково угрожать обеим сторонам. Но когда левый фланг остановился, они снова подтянулись и принялись обстреливать греков. Лучники оказались в уязвимом положении, и Ксантиппа так и подмывало напасть на них.

Его шеренга сдвинулась еще на шаг, подталкиваемая сзади теми, кому не терпелось посмотреть, что происходит. Мужчины невысокого роста из задних шеренг не видели почти ничего. В результате они толкались и ругались и с каждым мгновением горячились все сильнее.

Ксантипп с облегчением повернулся, увидев Фидиппида, бегущего в его направлении вдоль левого фланга.

– Самое время, – сказал Эпикл.

Вестник Мильтиада едва заметно склонил голову. Ксантипп подумал, что гонец держится без должной почтительности и несколько напряжен.

– Архонт Мильтиад просит выровнять строй. Твоя недисциплинированность замечена и будет учтена. Оставайся на месте. Он также просит, чтобы каждый стратег подтвердил получение приказа.

Ксантипп не ответил. Вместо этого он молча уставился на длинноногого гонца, брови которого в замешательстве сдвинулись к переносице.

– Стратег? – немного неуверенно сказал Фидиппид.

– Подожди, – процедил сквозь зубы Ксантипп.

Через плечо Фидиппида он посмотрел на лучников, осторожно приближающихся к полю боя, потом бросил взгляд туда, где гоплиты с неприкрытым левым флангом бились с «бессмертными», и наконец повернулся в ту сторону, где стоял сам Мильтиад. С потемневшим от гнева лицом архонт наблюдал за его разговором с вестником.

– Передай Мильтиаду, что я принимаю его приказ наступать, – заявил Ксантипп.

Эпикл рассмеялся и хлопнул его по плечу, а гонец растерянно открыл рот.

– С-стратег? – пробормотал он, заикаясь. – Это не…

Что бы еще он ни сказал, это было уже не важно – новый приказ разлетелся по шеренгам. Эпикл проревел требуемые слова прямо над левым ухом Фидиппида, который вздрогнул и отступил.

Между тем впереди появилась большая группа персидских лучников. Приближаясь к оставленной ранее позиции, они опасливо поглядывали на неподвижные колонны греков.

Они же первыми увидели, как левый фланг пришел в движение, следуя за Ксантиппом и племенем Акамантиды. Платейцы направились за ними, испытывая облегчение оттого, что наконец-то могут выполнить данное обещание чести. Много лет назад Афины спасли их, и теперь они пришли сюда отдать долг, а не быть сторонними свидетелями трагедии.

Теперь персидские лучники нацелились на левый фланг греков. Ксантипп выругался. Лучников он ненавидел почти так же сильно, как конницу, но его попытка исказить приказ Мильтиада привела к настоящей путанице. Не все племена на этом фланге пришли в движение, а те, что сдвинулись с места, маршировали неровным строем. Сам архонт оказался в центре конфликта и требовал от стратегов объяснений.

– Акамантиды! – крикнул Ксантипп. – Платея! Приготовить щиты!

Между тем к первым группам персидских лучников и пращников подтянулись, ободренные их успехом, другие. В стоявшего на месте врага они могли бы стрелять произвольно, без приказа, и соблазн был слишком велик. Ксантипп вышел вперед. Все его внимание было приковано к лучникам и пращникам, повернувшимся к нему. Он с усилием сглотнул, когда первые из них дали нестройный залп. Они видели Ксантиппа, видели сломанный строй греков.

Дышалось тяжело, челюсти как будто склеились. Четыреста шагов отделяли Ксантиппа от группы персидских лучников на берегу. Его шеренги расстроились, и гоплиты, не имея возможности сомкнуть щиты, представляли легкую цель. Лучники могли только мечтать о таком и поэтому уже спешили воспользоваться своим шансом.

Теперь они выстраивались в двух стадиях от неуклюже топчущихся греков. Выход был только один, но Ксантипп не был уверен, что им удастся этот маневр – в жару и в полной экипировке.

Четыреста шагов на глазах у смерти.

Он взял фляжку с водой у стоящего рядом воина, сделал несколько глотков и, пробормотав слова благодарности, облизнул губы.

– Вперед, Акамантиды! Вперед, Афины! Вперед!

Ксантипп поднял щит и бросился на врага. Он смотрел на тысячи лучников, и все они, казалось, целились в него. Вместе с ним мчался Эпикл. Им обоим хватало сил бежать в доспехах, хотя Ксантипп уже чувствовал пронзающую колено боль.

Увидев, что Акамантиды перешли в наступление, остальные гоплиты левого фланга уже не могли больше бездействовать и, взревев в знак поддержки, устремились следом. Люди пыхтели под тяжестью оружия и доспехов, лица их покраснели и заблестели от пота, но они не сбавляли шаг.

Стрелы пролетели у Ксантиппа над головой, метя в отставших. Лучники привыкли поражать медленно движущиеся цели, а не вопящих и потрясающих копьями безумцев.

Добравшись до лучников, Ксантипп опустил щит, используя его как таран, и Эпикл шел рядом. Самым маленьким подразделением греческой армии были пары – двое мужчин, которые годами обучались и готовились вместе. Они сами и их семьи состояли в дружеских отношениях, и Ксантипп был рад, что в этот день Эпикл с ним.

Акамантиды и платейцы прорвали строй лучников и разделались с ними, как с жертвенными животными. Прорезав кровавую полосу, греки уничтожили одних и обратили в бегство других, которые устремились к берегу. Ксантипп с облегчением выдохнул и даже рассмеялся, когда его люди снова образовали боевой строй.

Их успех не остался незамеченным с обеих сторон. Персы заволновались, ожидая новых приказов или какого-нибудь выхода. Греки в центре фаланги призывали соотечественников вернуться на свое место на фланге. Ксантипп ждал, пока люди выровняют строй и сомкнут щиты. Мильтиад был со всеми. Архонт даже не смотрел в его сторону, и лицо у него было такое же красное, как у всех, будто его обожгло солнце. Возможно, так оно и было, пока он наблюдал за ходом сражения со стороны. Ксантипп задавался вопросом, рискнет ли Мильтиад пожаловаться на стратега. Он уже поклялся, что выдвинет собственное обвинение, если такое случится. Их фланг слишком долго стоял, ничего не делая. Если это не было предательством, то вполне могло бы им быть.

Теперь, забыв обо всех разногласиях и соперничестве, левое крыло двинулось вперед как единое целое и с ревом обрушилось на персидский фланг. Но даже когда они врезались во вражеский строй и забрали своими копьями первые жизни, Ксантипп не был уверен. Нет. Был. В глубине души он знал, что Мильтиада подкупили.

Сражение развернулось по всей линии, и только болота препятствовали тому, чтобы вихревой, рубящий, кровавый фронт распространился слишком далеко. Ксантипп сражался в мрачном молчании, а дневной свет с бесконечной медлительностью бледнел и таял с наступлением раннего вечера. Больше всего на свете стратег любил это время суток, когда воздух остывал, избавляясь от дневной жары. Он стоял с людьми своего города и убивал вместе с ними, хотя колено горело, не позволяя опереться на ногу всем весом.

Фемистокл и Аристид успешно сражались в центре. Слева Ксантипп и Эпикл с мрачным восторгом пронзали персов копьями, а затем рубили клинками, двигаясь строем вперед, шаг за шагом, удар за ударом. Упавших давили и резали, чтобы они не смогли подняться снова.

Персы сломались, хотя за ними наблюдал их царь. Прежде чем почувствовать перемену, Ксантипп увидел, как убрали шатер. Он не мог определенно сказать, что было причиной и что следствием – то ли царь решил отступить к кораблям и таким образом лишил уверенности своих людей, то ли неизбежный разгром заставил великого царя бежать, чтобы не оказаться в ловушке на берегу.

Битва превратилась в жестокую бойню. У Ксантиппа сел голос, и оглашать его приказы пришлось Эпиклу. Отступая, «бессмертные» чувствовали море у себя за спиной. Плавать в своих стеганых доспехах они не могли. Сопротивление, когда у их ног заплескались волны, стало совершенно отчаянным. Именно тогда умение держать сомкнутый строй доказало свою ценность. Море вспенилось красным, тела павших персов заколыхались в прибое. Принявший царя корабль затянули на глубокую воду. Личная охрана, окружившая его тройным кольцом, стояла до последнего, хотя для них самих корабля не было.

Ксантипп увидел Мильтиада среди тех, кто вытеснил стражу на мелководье, где их рубили и кололи, пока они не пали вместе с остальными. Похоже, враги потеряли волю к сопротивлению, иначе они могли бы лучше справиться с усталыми греками. Но афиняне сражались не за царя. Возможно, дело было в этом.

Тем временем Фемистокл повел центральные племена против оставшихся пращников и лучников. Это были достойные враги, эфиопы и египтяне, вооруженные ножами и дубинками. Они умерли, как ягнята, не сумев ничего противопоставить гоплитам в бронзовых доспехах. Резня продолжалась до наступления темноты, а потом Аристид поджег застрявшие на берегу корабли. После ухода греческого войска ни один перс не остался в живых, чтобы грабить, насиловать или убивать невинных людей.

Море успокоилось, и тела натыкались одно на другое, как яблоки на воде. Когда все закончилось, в небе летнего вечера стояла высокая луна. Мильтиад выставил часовых и послал своего гонца Фидиппида из Марафона в Афины с вестью о победе. В тот вечер в каждом доме был праздник. Женщины и старики, хромые, больные и дети возносили богам благодарность за спасение.

Берег освещали костры, в которые, чтобы подсластить воздух, бросили ветки фенхеля. Прежде всего Ксантипп не пожалел времени, чтобы убедиться, что люди филы Акамантиды в безопасности и не истекают кровью от ран. Подтянувшийся обоз доставил перевязочный материал. Раны промыли вином и зашили при свете костров. Мертвых решили подсчитывать утром, когда рассветет. Большинство выживших просто сидели или стояли на коленях, измученные и ошеломленные всем, что видели, всем, что сделали.

Глава 8

Ксантипп стоял в темноте с закрытыми глазами. Сквозь веки просачивалось красноватое мерцание от потрескивающих костров. Заснуть не получалось, болело все тело, каждый сустав, а колено не сгибалось. Оно распухло почти вдвое, и Ксантиппу приходилось сжимать челюсти при малейшем движении, чтобы не вскрикнуть от боли. Стоять было легче, к тому же Эпикл бросил ему наполовину полный мех с разбавленным вином. Ксантипп не спросил, как другу случилось найти то, что искали все и каждый, от простого воина до стратега. Вино замедлило ход мыслей, как сеть, перекинутая рыбаками через реку. Даже в изнеможении не удавалось ни отвлечься, ни забыться – картины минувшего дня вспыхивали перед глазами одна за другой.

Он побродил по берегу, надеясь обрести покой в шорохе и плеске прибоя. Но и в этих звуках было слишком много такого, отчего по спине пробегала дрожь. Казалось, что-то ворочается там и бьется в муках, а из глубины поднимаются чудовища, чтобы схватить мертвых.

Не найдя покоя на берегу, Ксантипп вернулся туда, где разбили лагерь его соплеменники Акамантиды. Эпикл собрал там его поножи, щит, копье и меч. Льву на щите досталось изрядно. Даже в свете костра Ксантипп увидел, что он весь исчерчен вдоль и поперек блестящими полосами. Однако сам он не пострадал от ран. Не забыть бы сказать Агаристе, что ее лев принял на себя все предназначенные ему удары. Она будет довольна.

Отдыхать устроились на сухой песчаной полянке. Ксантипп слышал храп усталых мужчин, лежащих на спине с открытыми ртами. В небольших группах негромко обсуждали события дня. Он знал здесь всех. Покупал зерно у одних и вкладывал деньги в других. Слушал в собрании речи и аргументы третьих, одобрительно кивал и предлагал голосовать. Восемнадцатилетние уже остыли после горячки боя, пришли в себя. Некоторые отправились побродить в темноте по полю сражения, надеясь найти монеты, кольца или те знаменитые золотые обручи, которые носили «бессмертные». Говорили, что везде, где воевали персы, можно наткнуться на настоящие сокровища.

Ксантипп, конечно, лучше знал людей своего поколения, но в тот день и стар и млад – все были афинянами, они собирались в одной и той же части агоры во время войны. Иногда это было все, что было. Безусым юнцом он размышлял о мужчинах лет сорока-пятидесяти. После битвы самые старшие недвижимо лежали, будто мертвые, с опухшими спинами, коленями и локтями. Жизнь утекала, просачиваясь через раны, как вода сквозь старый дырявый мех. Они шли в поход и сражались, несмотря ни на что, эти седые, бородатые старики. Они шли, потому что так было нужно, иногда только для того, чтобы присматривать за теми, кого обучали, как и самого Ксантиппа. Он сделал то же самое для нескольких молодых парней, которые едва отличали один конец копья от другого. Так было принято, и эта работа считалась почетной.

Ксантипп нахмурился. От его внимания не ускользнуло, что многие задыхались, как птицы, после столь долгой атаки в доспехах. Их физическая форма была не такой, какой могла бы быть – какой должна была быть. Его старый наставник учил: если ты остался свежим, когда врага скрутило и вырвало или когда он схватился за колени и покраснел, то ты победил. Хорошая физическая форма – это быстрота, а быстрота – это победа.

Ксантипп с улыбкой вспомнил те давние слова, и на душе как будто полегчало. Он будет обучать филу Акамантиды. Если чуточку повезет, если, может быть, удастся заручиться поддержкой Аристида или даже Фемистокла, он введет новый режим подготовки. Побольше бега в доспехах на длинные и короткие дистанции – для укрепления выносливости и уверенности. Этот дикий рывок против лучников оказался не по силам половине воинов.

Погруженный в свои мысли, Ксантипп не услышал приближающиеся шаги. Из темноты вышли двое: незнакомец и Эпикл с приставленным к горлу незнакомца ножом.

– Вот, поймал перса, – сказал Эпикл.

Незнакомец выругался и добавил:

– Нет, никого ты не поймал, как тебе прекрасно известно. Стратег Ксантипп?

Эпикл кивнул, убирая нож.

Незнакомец хмуро посмотрел на него и потер шею:

– Архонт Мильтиад ожидает тебя. Если последуешь за мной, я отведу тебя к нему.

– Мне пойти с вами? – спросил Эпикл и похлопал себя по поясу, коснувшись рукояти ножа.

Ксантипп понял сигнал, но покачал головой.

– Думаю, архонт хочет поздравить меня с нашей победой, – сказал он. – Я буду в полной безопасности.

– Уверен? Я мог бы вызвать почетную охрану, даже ждать не придется.

Он заставил себя улыбнуться, хотя лицо осталось напряженным. Посланник архонта явно злился на него за свой испуг и теперь, когда заговорил, в голосе его послышались резкие, язвительные нотки.

– Враг в море, господин, в чем ты сам можешь убедиться. И никакая охрана стратегу не нужна. По крайней мере, сегодня.

– Это что, упрек? – рявкнул Эпикл. – Уж мне ль не знать, где враг. Я персов сегодня положил немало.

Посланник решил больше не провоцировать этого человека и просто ждал, невольно таращась на стратега. Ксантипп глубоко вздохнул. Боль в ноге пульсировала в такт сердцебиению, что было странно. Он посмотрел на свое копье, и Эпикл, поняв, что нужно, протянул его.

– Отведи меня к Мильтиаду.

Поначалу Ксантипп старался не хромать, по-мальчишески пообещав себе, что не выкажет слабости, чего бы это ему ни стоило. Однако колено так раздулось, что ударялось о другое, отчего он спотыкался и невольно опирался на копье.

– С тобой все в порядке? – спросил посыльный, оглядываясь.

Он шагал быстро, прямиком через лагерь, мимо затухающих и уже догоревших до тлеющих углей костров.

– Я в порядке, спасибо. Веди меня к своему хозяину, – буркнул Ксантипп, задетый тоном этого человека или, может быть, просто вниманием.

Он и сам запредельно устал. Еще недавно сон не шел к нему, но теперь вдруг отяжелил веки.

Большинство в лагере уже спали, кто-то еще бодрствовал, но возбуждение угасало так же быстро, как языки пламени.

Укол тревоги Ксантипп ощутил, когда понял, что они вышли за пределы лагеря. Часовые спросили, кто идет, он назвал свое имя и похвалил их за бдительность. Начался подъем, идти становилось все труднее, и он все чаще опирался на копье. В колене между костями как будто застряло что-то острое.

Он вспомнил, что персидский царь поставил шатер на возвышении, чтобы наблюдать за битвой.

Подъем закончился, принеся Ксантиппу облегчение. На вершине холма, возле жаровни, стоял Мильтиад. Он уже снял доспех и был в свободном белом хитоне. Обнаженные руки выглядели подчеркнуто сильными. Ксантипп с удивлением обнаружил, что у архонта появился живот, обтянутый мягкой тканью, как у беременной женщины. Он порадовался, что рядом нет Эпикла, который не оставил бы сей факт без комментария.

– Стратег! – приветствовал его Мильтиад. – Спасибо, что пришел. Хромаешь? Ты ранен? Извини, мне не сказали.

– Пустяки. И я больше не стратег. День был долгий, но закончился. Все назначения, произведенные собранием, истекли.

Возможно, именно из-за боли в колене и утомительной прогулки он не удержался и добавил:

– И ты больше не архонт.

Лицо Мильтиада сделалось жестким, он кивнул сам себе, как будто в подтверждение чему-то:

– Как странно, Ксантипп. Сегодня я разговаривал с несколькими стратегами. Бедный Каллимах не пережил сражения. В отличие от некоторых, он не был создан для войны. И все же Фемистокл пришел ко мне, как и Аристид. Аримнест из платейской тысячи преклонил передо мной колено и спросил, выплачен ли их долг.

– Они хорошо сражались, – заметил Ксантипп. – Надеюсь, ты так ему и сказал.

Мильтиад раздраженно воскликнул:

– Ну вот опять – забота о приличиях, правилах собрания, званиях! Я освободил платейцев от их долга, Ксантипп, потому что после сегодняшнего дня таков был путь чести. Однако я хотел сказать другое. Все остальные поздравили меня с нашей победой. Каждый взял меня за руку в знак приветствия и предложил вина. И вот ты, стоявший на моем фланге, читаешь мне лекцию о званиях и полномочиях? Ты странный человек.

Ксантипп уловил какое-то мимолетное движение в тени слева от себя. Бежать с больной ногой он не мог и потому отпустил напряжение, расслабился и стоял свободно. Если бы Мильтиад хотел забрать у него жизнь, он бы уже это сделал.

– Твое молчание… оно странно, стратег, – сказал архонт.

– Я свободный афинянин, Мильтиад. Не больше и не меньше.

– И больше не стратег, как ты сам сказал. И все же ты марафономах – воин Марафона, как и я. Ты сражался здесь, на земле фенхеля, песка и соли. Более того, ты один из благородных эвпатридов. Как и я. И афинянин, как и я.

Ксантипп пристально посмотрел на стоявшего перед ним человека, пытаясь разгадать его намерения. Он видел, что Мильтиад вспотел. Многие мужчины действительно потели больше после битвы, иногда в течение нескольких часов. Это могло быть свидетельством слабого сердца. Он видел, как люди умирали на следующий день после сражения, пополняя последними список погибших, хотя они хватались за грудь и падали под другим солнцем. Однако у Мильтиада эти влажные линии ото лба до подбородка были иными, их прочертили чувство вины и страх.

– Чего ты хочешь, Мильтиад? – спросил Ксантипп. – Моих поздравлений с победой? Я рад, что мы победили. Думал…

Он заколебался, не желая делиться личным с человеком, который, по его предположению, предал их. Ксантипп все еще не решил, что с этим делать. Сражение – большая неразбериха, и приказы могли быть неправильно поняты. Но если предательство на самом деле имело место, то это было преступление настолько гнусное, что от одной мысли об этом у стратега сжался живот.

– Что? Что ты думал?

Ксантиппу Мильтиад напомнил бывшую любовницу, постоянно желавшую знать, какая мысль скрывается за каждой переменой выражения его лица.

– Я думал, мы не победим, – сказал он со вздохом. – Их было так много – и «бессмертные» не уступили бы на глазах у своего царя.

Он увидел, как Мильтиад облегченно выдохнул, как с выдохом ушло напряжение, и это было уже слишком. Ксантипп знал об опасностях, подстерегающих после интенсивной нагрузки. Он знал, что в гневе не стоит делать покупку, слишком напиваться или вытаскивать нож. Его кровь еще бурлила от ярости, как говаривали опытные наставники. Для некоторых мужчин лучшее, что можно сделать в таком состоянии, – это посидеть с верными друзьями и ничего не говорить, пока они не уснут и не проснутся снова. Но вместо этого его протащили через лагерь с больным коленом к Мильтиаду, который считал себя намного хитрее, чем был на самом деле.

– А еще я думал, что тебя купил персидский царь, – добавил Ксантипп.

Он мог проклинать себя в тот момент, когда произнес эти слова, но было слишком поздно. Мильтиад наблюдал за ним из-под темных бровей, и его руки борца напряглись. Ксантипп ощутил трепет страха и сделал следующий шаг, предпочитая не прослыть трусом в ту ночь. Пусть будет услышана правда, подумал он.

– Я вспомнил, что ты потерял семейное состояние на серебряных рудниках – во Фракии, кажется? И вот мы держались сзади, не вступая в бой, пока персы били Фемистокла и Аристида. Ты дал приказ стоять как раз тогда, когда мы были нужны им.

Он заставил себя прерваться. Теперь, произнесенные вслух, эти слова звучали так слабо.

Мильтиад, казалось, придерживался того же мнения, потому что улыбнулся и покачал головой:

– Я отдал эти приказы, когда нам понадобился резерв. Я придержал фланг, чтобы заманить вражеских лучников и пращников. Был ли я не прав? Разве мы не пережили этот день?

Ксантипп мог бы оставить все как есть. Он уже понял, почему Мильтиад позвал его, а затем отпустил своих рабов. Этот человек боялся обвинений. Он хотел знать, враг ли ему Ксантипп или он может вернуться в Афины героем. Возможно, Ксантипп, будь ему двадцать, нагнул бы голову и пошел напролом. Он продолжал считать, что перед ним предатель. В нем поднималась желчь, и излить ее всю он не мог.

– Этот день, Мильтиад, мы пережили потому, что я ослушался твоего приказа стоять. Люди последовали за мной, и мы атаковали лучников не по твоему приказу, а вопреки ему. Как же это может быть твоя победа?

Мильтиад снова покачал головой, и Ксантипп увидел злобу и ярость на его лице.

– Ты ошибаешься. Я держал резерв до нужного момента. Похоже, ты так и не услышал моего приказа атаковать. Может быть, мне стоит доложить собранию о твоем неповиновении в разгар битвы? Интересно, как семья твоей жены воспримет эту новость.

Ксантипп еще сильнее сжал копье и только тогда понял, что держит оружие. Точно такое оружие, каким в этот самый день он убивал людей. Он почувствовал, как нарастает гнев, и безжалостно подавил его. Обвинения ударили бы по ним обоим. Если его заставят поклясться честью, он не сможет отрицать, что нарушил приказ. И тогда никто не станет слушать его оправдания и утверждения, что это пошло на пользу делу. Собрание накажет его в пример другим. То же самое случится и с Мильтиадом. Слава его победы при Марафоне будет запятнана, если один из стратегов назовет его предателем.

Они могли бы уничтожить друг друга, если бы захотели. Оба понимали это, и, казалось, воздух между ними потрескивает от напряжения.

Гнев ушел, словно вода в песок, и на Ксантиппа снова навалилась усталость.

Он провел слишком много схваток, чтобы помнить каждую из них, в гимнасиях по всему городу и на частных площадках. Это был тяжелый и кровавый спорт, как и кулачные бои, которые ради поддержания физической формы предпочитали такие люди, как Фемистокл. А вот спартанцы ни ту ни другую дисциплину не практиковали, потому что каждый бой заканчивался капитуляцией одного участника. Спартанские учителя говорили, что не хотят приучать своих людей сдаваться, что сдача должна означать смерть. Ксантипп чувствовал, что эта философия ошибочна, хотя и восхищался ею. И все же он был афинянином. Он мог смириться с поражением – и ждать другого шанса.

– В разгар битвы путаница бывает большая. Может быть, я неверно истолковал твои намерения.

Голос прозвучал скрипуче, но в глазах Мильтиада мелькнуло облегчение. Ксантипп видел, как сильно ему нужна победа, – и победа была. Он с сожалением подумал, что, наверное, за справедливость следовало бы бороться усерднее. Но в ту ночь в воздухе пахло кровью и фенхелем, и у него просто не было ни сил, ни страсти для борьбы – только усталость и равнодушие.

– Я рад, что ты понимаешь, – сказал Мильтиад. – День был особенный. Мы – марафономахи, отныне и навсегда. Всякий раз, пробуя семена фенхеля, я буду думать об этом месте.

Ксантипп поклонился ему, оказывая честь, которой тот не заслуживал, и, прихрамывая, спустился по склону в лагерь, где уже храпели его друзья. Он не думал, что заснет, но заснул.

Глава 9

Гонец Фидиппид принес весть о победе накануне вечером, пробежав от Марафона до Афин вдоль побережья за рекордно короткий срок. Достигнув агоры, он воскликнул: «Возрадуйтесь, афиняне! Мы победили!» Потом сел на скамейку посреди ликующих горожан и потер грудь, как будто ему стало больно. Когда наконец сообразили принести вина, герой был мертв, его великое сердце остановилось.

Эта маленькая трагедия не могла омрачить торжество целого города. Когда колонна гоплитов появилась в поле зрения, ее встретили бегущие по дороге дети. Все население Афин вышло оказать почести победителям. Повсюду были женщины, украсившие себя цветами, готовые целовать возвращающихся воинов. По такому случаю рабам был предоставлен свободный день, и даже чужаки-метеки оторвались от работы посмотреть на бронзовых героев, добывших такую великую победу.

Интересно, думал Ксантипп, сколько восторженного народа сбежалось с холмов, когда стало известно, что гоплиты победили. Он видел поток людей и повозок, покидающих город, когда распространилась весть о высадке персов. Многие еще уходили, не подозревая, что воины Афин остановили вторжение и устранили угрозу.

Он проснулся рано, окоченев так, что не сразу смог сесть. Потом, несмотря на ощущения в теле, присоединился к молодым мужчинам в пробежках по берегу и простых упражнениях, чтобы размять ушибленные конечности. Удивительно, что, получив столько царапин и синяков, он ничего о них не помнил. Его грудь и правая рука были в ссадинах, а на бедрах виднелись странные отметины, как будто его царапали когтями. Ночь унесла из бухты половину тел, другие все еще покачивались на мелководье, придавленные тяжестью доспехов.

Запах становился сильнее, и Мильтиад заявил, что хоронить мертвых – работа не для гоплитов. Они свое дело сделали накануне. Рытьем могил, переписью оружия и ценностей могли заниматься сопровождающие и рабы, тащившие обозные тележки. Они-то бездельничали во время битвы.

Хотя с формальной точки зрения стратеги действительно утратили власть, предоставленную афинским собранием, видимость ее все еще сохранялась, по крайней мере, до тех пор, пока они не вернулись за стены города. Мильтиад и Фемистокл, в частности, казалось, ожидали от людей полного повиновения. С восходом солнца они были повсюду – отдавали приказы, наводили порядок среди тех, кто все еще не пришел в себя и не мог поверить, что остался в живых. Для подсчета погибших Мильтиад выбрал дюжину человек, чтобы они остались на берегу и завершили составление списков. Никто из видевших золотые обручи «бессмертных» не утверждал, что их следует бросить тут гнить. На песке лежали целые состояния, и было бы непросто остановить парней из города, которые пришли бы сюда, разбили лагерь и провели здесь несколько следующих дней, копаясь в земле в поисках колец и монет.

Также кто-то должен был наблюдать за морем, поскольку корабли могли вернуться за рабами. Греки и раньше теряли детей точно таким вот образом, и персидские суда не могли уйти слишком далеко. Никто не думал, что они осмелятся возвратиться, но кто знает, что у персов на уме? Странный они народ.

Колонна, вернувшаяся в Афины, уменьшилась почти на тысячу гоплитов. Около четырехсот из них все еще были живы, но из-за ран не могли идти. Их поножи, щиты и копья сложили на повозки вместе со снаряжением павших. Для шестисот погибших афинян эти вещи были самыми ценными предметами, которыми они обладали. Каждый был помечен фамильной печатью. Обычно их передавали племени и отдельным наследникам – для продажи или для гордой памяти.

Все это было позади, когда Ксантипп шел по солнечной улице рядом с Эпиклом. В такой день было просто приятно чувствовать тепло лучей на затылке и знать, что ты жив. Он спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь снова почувствовать запах фенхеля, не вспомнив о битве.

Издалека донеслись приветственные звуки. Толпа, увидев воинов, зашумела, и это подняло ему настроение. Никогда раньше он не возвращался с поля сражения на виду почти у всего города. Воистину они стали марафономахами, как сказал Мильтиад. Людьми Марафона. Станет ли этот день определяющим в его жизни и всегда ли он будет доволен своей ролью в нем? Временами память петляет трудной дорожкой. Он уже знал, что вчерашний разговор с Мильтиадом будет давить на него еще долго. Время, проведенное на передовой, запомнилось яркими вспышками. Ксантипп помнил, что у него весь день пересыхало в горле. Части этого дня потеряли связь с целым, поэтому он не смог бы назвать точный порядок событий. Но подозрения в отношении Мильтиада были так же свежи и несомненны, как и накануне.

Горожане украсили Мильтиада венками из крокуса и амаранта, вечного темно-красного цветка, который никогда, и будучи высушенным, не блекнет. Архонта даже убедили нести густо усыпанную бутонами веточку. Зеленые виноградные лозы обвивали его правое плечо. Он гордо возглавлял колонну. Шедшие вместе с ним улыбались и махали руками; щиты висели за спиной, и герои могли обнять любого, кто осмеливался подскочить и поцеловать их.

Ксантипп старался не хмуриться, хотя и заметил, как Эпикл поглядывает на него искоса, удивленный выражением его лица.

– Тебе же это никогда не нравилось! – прокричал Эпикл сквозь приветственный шум. – Толпы афинян, столько людей… Видишь вон там Фемистокла? Вот уж кто обожает внимание.

Конечно, так оно и было. Фемистокл шел прогулочным шагом рядом с Мильтиадом. Ему доставалось больше всего цветов, а какая-то молодая женщина наматывала ему на руку виноградную лозу – от плеча до запястья. Смеясь вместе с ней, он небрежно опустил ладонь ей на талию, притянул ближе и, наклонившись, сказал что-то, что заставило ее покраснеть.

Фемистокл, по крайней мере, претендовал на лесть города без всякого смущения. Ксантипп мог только пожать плечами. Этот человек вел свое племя с хладнокровной храбростью, сплотив людей под давлением врага и разбив основные силы «бессмертных». Фемистокл заслужил признание.

Дорога, по которой они шли, вела через город к агоре, мимо холмов Пникс и Ареопаг – к югу и западу от нее. На этих голых камнях собирались для обсуждения и голосования собрание и совет. Такие места становились священными по факту своего назначения. Уже готовились торжественные речи и жертвы Афине за освобождение города. Кое-что из этого Ксантиппу пришлось вытерпеть, но неподалеку был его дом, а значит, прохладная вода и тишина. Агариста и дети найдут его там, но, пожалуй, не раньше, чем он проникнется покоем. Он нуждался в этом после криков и шума, бьющих по нему, как крылья. Ему нужно было побыть одному хотя бы какое-то время. Мужчины вроде Фемистокла, казалось, расцветали от прикосновения рук и плача благодарных женщин. Эпикл был в восторге от этого. Ксантипп подумал, что, возможно, такими же были Тесей и Геракл.

Впереди он увидел Аристида, одетого в простую хламиду и напоминавшего архивариуса или ученого на прогулке по агоре. Аристид сыграл в победе такую же важную роль, как и Фемистокл, но в нем не было тщеславия. Ксантипп гордился тем, что осознавал достоинство этого человека.

Фемистокл прикасался к каждой протянутой руке, смеялся и аплодировал вместе со всеми.

«Они жертвовали жизнью на поле битвы, и понять это по-настоящему могут только те, кто там побывал», – подумал Ксантипп.

Вот что роднило его с Мильтиадом. Принадлежность к одному братству. Должно быть, именно поэтому он и не высказался вслух. Конечно, Мильтиад мог бы выдвинуть встречное обвинение в неповиновении, но дело было не только в этом.

Ему вдруг стало душно, и слезы защипали глаза. Он не мог понять, откуда взялась эта эмоция, и больше, чем когда-либо, ему захотелось оказаться подальше от шума и ликующей толпы.

Эпикл дважды похлопал его по плечу, возвращая в мир, на городскую улицу.

– Послушай, Ксантипп, – обеспокоенно сказал его молодой друг. – Я видел тебя таким раньше, после битвы. Тебе нужно отдохнуть, выпить немного вина и поесть простой еды. Или выпить много вина.

Ксантипп улыбнулся и кивнул. Он терпел скопление людей весь путь до агоры, где победителей приветствовала несметная толпа. Горожане заполонили афинские дороги, не оставив ни одного свободного уголка. На улицы, показывая, как высоко они ценят то, что было сделано, вышло больше мужчин и женщин, чем он мог сосчитать. Великое событие. Но Ксантипп чувствовал только, как солнце припекает шею и руки, как сухо во рту и какой он сам грязный.

А вот Фемистокла грязь каким-то образом не коснулась, хотя он сражался и потел так же, как и все остальные. Может, переоделся? По крайней мере, уже нашел где-то бледно-голубую хламиду. С цветами, обвитыми вокруг шеи и рук, он походил на царя или бога из какой-нибудь священной рощи.

Мало-помалу колонна гоплитов влилась в людскую массу. Их приветствовали и соплеменники, и близкие. Тогда же раздался плач по тем, кто не вернулся. Рыдающих женщин и детей увели в сторонку те, кто понимал их потерю, забрали домой сестры и родители. Вокруг этих маленьких островков сокрушительной скорби радовались другие граждане Афин, в ликовании хлопая победителей по рукам и плечам.

На агоре толпа подхватила Мильтиада на плечи. Он оказался выше всех и вскинул руки, отвечая на крики и приветствия. Ксантипп также видел, что и Фемистокл заметил повышение статуса этого человека и совсем не пришел в восторг. Ксантипп наблюдал за победителем Марафона – и Мильтиад, казалось, почувствовал это, глядя поверх толпы. Шум утих, и Ксантипп понял, что если и нужно начать говорить, то именно сейчас.

Он увидел, как Мильтиад обнимает юношу, которого подняли вместе с ним. Это был его сын Кимон.

Молодому человеку едва ли исполнилось семнадцать, и он смотрел на отца с благоговением. Ксантипп мог легко представить, как его сыновья будут смотреть на него с такой же гордостью, когда станут старше.

Он принял окончательное решение. Все было зыбко, не было ничего определенного – ни в битве, ни в сердцах людей. Он не мог предъявить никаких доказательств.

Ксантипп кивнул Мильтиаду, но архонт не подал виду, что заметил это.

Первым к толпе, конечно, обратился Фемистокл. Ксантипп поднял глаза к небесам, когда мужской голос прогремел над агорой.

В голубом небе сияло солнце. Был ясный летний день. Ксантипп глубоко вдохнул и выдохнул. Напряжение исчезло. Настал момент совершенного покоя. Он закрыл глаза и снова вдохнул воздух, жизнь и звук.

– Мы благодарим богов за наш триумф, – говорил Фемистокл, – ибо без их помощи и их силы мы не смогли бы одержать победу.

Он сделал паузу, и Ксантипп задумался, какую часть заслуг Фемистокл оставит за собой. Это была недостойная мысль.

– В ближайшие дни, месяцы и годы вы услышите тысячи историй обо всем, что мы сделали. Мы загнали армию великого царя в море, которое сделали красным, как вино.

В абсолютной тишине Ксантипп услышал, как у Фемистокла перехватило дыхание. Толпа, не будучи свидетелем битвы, завороженно внимала каждому его слову. Фемистокл же в этот миг снова видел все своими глазами. Он был – там.

– Я благодарю людей, которые стояли рядом со мной, как братья, как афиняне. Как эллины. Мы греки – и мы победители.

Фемистокл говорил почти печально, но что это было: притворство или усталость? Он посмотрел на Ксантиппа, как будто услышал его мысль.

– Я благодарю стратегов, командовавших битвой: Аристида, который держал центр вместе со мной; Ксантиппа на левом фланге, который воодушевил людей; Мильтиада, который поддерживал нас в стойкости – и послал резерв точно в нужный момент, чтобы мы разбили персов на глазах у их царя.

Толпа восторженно загудела. Гул эхом разнесся по всему городу – те, кто был слишком далеко, чтобы расслышать хоть слово, тем не менее ревели в знак поддержки.

Он знает, понял Ксантипп. Фемистокл точно знает, что случилось, или, по крайней мере, подозревает. Возможно, он тоже видел, как толпа обожает Мильтиада, как люди тянутся к его рукам, просто чтобы хвастать потом, что они прикоснулись к нему. После такой победы этот человек был вне всякой критики. Что бы ни скрывалось за этим, такова была истина.

Мильтиада опустили на землю. Он шагнул вперед, хотя Ксантиппу показалось, что Фемистокл не был готов уступить дорогу. Тем не менее он сделал это с достоинством, возглавив возобновившиеся приветствия герою Марафона.

Архонт лучезарно улыбнулся, купаясь в одобрении. Однако он не позволил этому продолжаться слишком долго, предпочтя осторожность тщеславию и призвав к тишине.

Даже тогда ликующая толпа затихла не сразу. Ксантипп задавался вопросом, каково им было – ждать новостей вместе с рабами и иноземцами-метеками, не спать, чтобы услышать, какая армия идет в Афины – персидская или греческая. Такова была реальность – агония, которой он никогда не знал. Одни люди изменили мир, другие пережили это. Но он всегда будет выбирать свою судьбу, а не позволять другим выбирать за него! Это его право как мужчины – и гражданина Афин.

Он отбросил неуместные мысли, когда заговорил Мильтиад:

– Мне посчастливилось возглавить наше войско. Только мы и храбрецы Платеи откликнулись на наш призыв… Всего одиннадцать тысяч против врага, большего по численности в четыре или пять раз, против пращников, лучников и персидских «бессмертных» – лучших солдат их империи. Против военных экипажей и суровых рабов-гребцов. Против их царя, наблюдавшего за нами. День прошел. Это уже воспоминание. Но мы, марафономахи, знаем единственно важную истину. В тот час нас было достаточно. Для победы.

Тишина длилась целую минуту, пока толпа смотрела на него почти с благоговением, – а затем взорвалась еще раз. Зазвучали барабаны и флейты, и мелодия, смешиваясь с шумом толпы, заставляла сердце Ксантиппа учащенно биться – звуки сражения были еще свежи в его памяти.

Мильтиаду пришлось долго ждать, прежде чем заговорить снова.

– Некоторые из вас, возможно, слышали, что великого царя сопровождал Гиппий, предатель и тиран Афин.

Флейты стихли с пронзительным воплем при этих словах. По толпе пронесся изумленный ропот. Ксантипп тоже навострил уши, обменявшись взглядом с Эпиклом, стоявшим у него за плечом. Они все знали это имя. Гиппий был изгнан из города много лет назад, после попытки свергнуть реформы, давшие народу собрание. За городом еще остался долг спартанцам, которые вошли в Афины и, окружив сторонников Гиппия на Акрополе, вынудили его убраться.

Ксантипп хорошо помнил тот день, хотя ему было всего восемнадцать лет. Спартанцы, конечно, хотели остаться, заявив некоторые права на освобожденный ими город, хотя их и пригласили в качестве гостей. Известие об этом разлетелось само собой, и улицы внезапно заполнились афинской молодежью, которая вилась возле спартанцев. Возможно, людям в тот день стало стыдно за свою неспособность противостоять тирану и его солдатам. Это не имело значения. В конце концов они нашли в себе мужество. Ими больше никогда не будут править тираны! Даже спартанцы поняли, что сопротивление слишком велико. Они оказались в роли волков, столкнувшихся с вооруженными овцами. Именно в тот день Ксантипп подумал, что демократия действительно может выжить. До того дня он и представить не мог, что так много людей настроены не менее решительно, чем он. И если их так много, тех, кто готов умереть за демократию, если они дорожат ею больше, чем жизнью, возможно, она и впрямь того стоит.

Ксантипп нахмурился. Он ничего не слышал о Гиппии во время битвы, не видел ни его знамен, ни каких-либо греческих щитов в персидских рядах. Как мог узнать об этом Мильтиад? Конечно, были пленные и были допросы. Некоторых пытали, прежде чем убить. Возможно, они рассказали Мильтиаду больше, чем он открыл прошлой ночью. Но подозрение вспыхнуло.

– Перед битвой, – продолжил Мильтиад, – я получил известие, что Гиппий вернется из дворцов в Персии, чтобы сопровождать великого царя. Предатель всей Греции, помогающий нашим врагам.

Мильтиад сделал паузу, и по толпе снова прокатился ропот. В этом ропоте звучал гнев, и если бы Гиппий оказался вдруг перед ними, его наверняка разорвали бы на части.

– Большая часть их флота уцелела вместе с конницей и тысячами солдат. Они по-прежнему представляют для нас угрозу – и Гиппий среди них. Поэтому я не прошу у вас венка победителя за вчерашний день, ни для меня, ни для людей, которые одержали победу. Мы знаем, что мы сделали, и мы знаем, что этого было достаточно. Все, о чем я прошу, – это дать мне флот, чтобы выследить выживших персов и найти Гиппия, где бы он ни скрывался. Это если собрание проголосует сегодня за то, чтобы разрешить мне построить корабли и набрать людей для экипажей, а также выделить серебро из нашей казны для оплаты их услуг. Если вы сможете это сделать, я верну еще большую сумму персидским серебром и отомщу Гиппию, что следовало сделать уже давно.

Когда толпа снова взорвалась, Эпикл наклонился так, что его губы почти коснулись уха Ксантиппа.

– По крайней мере, какое-то время его не будет в Афинах. А если боги пожелают, мы можем никогда больше его не увидеть.

Ксантипп кивнул, наблюдая, как Мильтиада снова подняли на плечи его друзья и сторонники. Ксантипп не сомневался, что этот человек умышленно сдерживал их фланг, не позволяя вступить в сражение с персами. Если бы он преуспел, люди, которые приветствовали его сейчас, плакали бы в цепях в тот же день, купленные и проданные на рабских рынках. Не важно, что Мильтиад потерпел неудачу, важно только то, что он не был наказан за свою попытку. В этом была несправедливость, и это жгло Ксантиппа изнутри.

– Я домой, – сказал Ксантипп Эпиклу, повторив это громче, когда друг приложил руку к уху и посмотрел непонимающе. – Домой в Холаргос.

Эпикл кивнул. Он знал, что друг терпеть не может толпу. Долг удержал его здесь, чтобы услышать речи Мильтиада и Фемистокла. Но людское внимание утомляло его.

Ксантипп и Эпикл подождали ровно столько, чтобы поднять руки при публичном голосовании, хотя Ксантипп мог бы воздержаться.

Эпикл похлопал его по локтю и сказал на ухо:

– Никогда не позволяй оленю увидеть твой лук.

Ксантипп глубоко и медленно вздохнул и поднял руку вместе с остальными, чтобы их сосчитали. Мильтиад заметил это, всмотрелся. Среди всех остальных он, казалось, в этот момент обратил внимание именно на Ксантиппа. Этот человек почти ничего не упустил, взирая на людей, которых мог предать, и в его глазах блестели слезы.

Глава 10

Ксантипп вдохнул запах чистого свежего дерева, наблюдая, как вставляют в корпус ребра из сосны и дуба. Корпуса сорока новых триер уже лежали на верфях порта Пирей. Все, кроме трех, были закончены в течение зимних месяцев, готовые к весне, приближение которой уже чувствовалась в воздухе. Работа шла к концу, и росло ощущение завершения чего-то грандиозного. Часть нового флота отсутствовала, экипажи срабатывались, привыкали к командам, ревом звучащим в пылу битвы, учились останавливаться и разворачиваться едва ли не на месте, удивляя тем самым каждого, кто видел, как они передвигались. Они могли защититься от любого персидского военного корабля. Более того, они могли стать для врага ястребами.

Когда последние будут готовы, состоится заключительный спуск, а все остальные будут в строю на воде. Тогда галеры из сосны, дуба и бронзы устремятся в открытое море, из-под защиты берегов – на глубину. Девяносто весел с каждой стороны в трех ярусах по тридцать вспенят темные воды Эгейского моря. На афинских кораблях гребцами были свободные люди, люди, которые носили оружие и могли защитить свое судно от абордажа. Они и раньше удивляли врагов этой простейшей тактикой. Закованные в цепи рабы сражались не так, как свободные греки. Да, им нужно было платить, но работа считалась почетной для тех, кто хотел сыграть свою роль, но не имел доспехов или оружия. У них тоже был голос в собрании, и они хотели защитить город.

Наблюдая за работой плотников, Ксантипп чувствовал Афины у себя за спиной. Он улыбнулся, когда понял, что от стука молотка и зубил звенит в ушах, но это нисколько его не тревожит и не раздражает. Наверное, разные виды шума действовали на него по-разному. Звуки, связанные с обработкой дерева, и крики насчет гвоздей и клея не беспокоили. По сравнению со спорами в городе простой физический труд был как бальзам на душу.

Порт находился всего в тридцати – или около того – стадиях к юго-западу от городских стен. Ксантипп мог добежать до берега за полчаса, и ему нравилось бегать не просто так, а имея пункт назначения. Некоторые серьезные молодые люди из собрания бегали кругами возле гимнасия, погруженные в своего рода мечтательное состояние, обливаясь потом.

Ксантипп предпочитал иметь цель – и у него был интерес к строящимся кораблям.

На самом деле город не мог себе этого позволить. Ко всем богатым семьям обратились с просьбой внести свой вклад и предоставить огромные суммы серебром. Два корабля, строящихся на берегу, были профинансированы семьей Алкмеонидов. Часть богатства его жены – его богатства! – уйдет с Мильтиадом, когда тот отправится весной в поход.

Ксантипп не нес никакой ответственности за корабли даже после того, как была произведена оплата. Он слышал, что на носу одного из них будет изображена Агариста, но то была прихоть жены и побочная договоренность с мастером-резчиком, а не признание факта оплаты. Ксантипп вздохнул про себя. Лучшим изображением был бы глаз, нарисованный по обе стороны от тарана, чтобы видеть путь к врагу. Как и в случае с его старым щитом, простое часто бывало лучшим.

Он медленно шел по набережной, где в колыбелях из серого дуба лежали незаконченные скелеты, отгороженные от моря деревянными дверями и большими тюками. Когда придет время и они будут готовы, воде будет позволено хлынуть внутрь и поднять триеры в их новой стихии. Затем их отведут в море для ходовых испытаний.

Ксантипп зачарованно наблюдал, как на почти готовое судно устанавливают таран. Массивные бронзовые «убийцы кораблей» выглядели устрашающе и представляли собой листы металла, прибитые к деревянным балкам для идеального сочетания легкости и прочности. Длинные и широкие, они казались тупыми, но на то имелась причина. Их предназначением было пробивать корпус так, чтобы атакующий корабль мог отступить и искать другую цель. Таран, похожий на шип, просто застревал бы в обшивке. Эти же были молотами. На полной скорости, с весом корабля и двух сотен человек, они могли пробить что угодно. Такая война нравилась Ксантиппу.

Пока он смотрел, морской бриз высушивал пот на его обнаженном теле. Болело колено. Он скучал по тем дням, когда при желании мог совершить подобную пробежку дюжину раз и не страдать потом целую неделю от боли в пояснице и мышцах. Ксантипп вздохнул. Возраст жесток. Но хорошо хоть выдался ясный день после трех дождливых.

Из-за триер, стоявших дальше на берегу, вышли двое мужчин. Ксантипп выругался себе под нос, узнав в более высоком Фемистокла, склонившего голову и говорившего что-то своему спутнику – Аристиду. Без сомнения, они были здесь по делам и, наверное, проверяли наличие каждого гвоздя и инструмента, а также все траты, до последней серебряной монеты. С флотом такого размера не могло и не должно было быть никаких потерь. Семьдесят кораблей – огромное предприятие, значительная часть богатства Афин – должны были отправиться в море, чтобы стать игрушкой судьбы. Находились такие, кто говорил, что городу не следовало выполнять просьбу Мильтиада, но он хорошо выбрал момент.

Ксантипп повернулся, чтобы уйти, но, конечно же, в этот момент Фемистокл почувствовал его пристальный взгляд и поднял глаза. Здоровяк поднял руку и позвал его по имени.

Ксантипп мог бы притвориться, сделать вид, что не слышал, но заколебался, и момент был упущен. Мужчины подошли к нему. Оба были в простых одеждах и несли под мышками свитки папируса, помеченные изображениями и списками. Ксантипп мысленно застонал, но отступать не собирался. Вместо этого он заставил себя улыбнуться и выпрямился, чувствуя, как по спине стекает пот. Неужели он стал таким ни на что не годным после Марафона? Он тренировался усерднее, чем когда-либо, но возраст все портил. Он представил, что становится рыхлым и у него вырастает живот, как у некоторых зрелых мужчин. Этот образ наполнил его ужасом, и он решил бежать изо всех сил на обратном пути – с коленом или без колена.

– Хорошо выглядишь, Ксантипп, – сказал Фемистокл. – Пришел посмотреть на свои корабли?

– Они не мои, – быстро ответил Ксантипп.

Как получилось, что Фемистокл всегда, казалось, нервировал его с первого слова? Это было неприятно. Зато Аристид выглядел спокойным и невозмутимым. И вдруг Ксантипп понял, что этот человек раздражает Фемистокла больше всех остальных.

– Рад видеть вас обоих в добром здравии. И рад, что вы так заботитесь о новых галерах.

Аристид в ответ мягко улыбнулся и сказал:

– Мы все заинтересованы в успехе. Мы трое выстояли при Марафоне и носим на себе шрамы того дня. Мой долг – убедиться, что Мильтиад хорошо начал. В конце концов, такова воля собрания.

Ксантипп опустил голову, успев заметить, как Фемистокл закатил глаза за спиной у Аристида.

– Я слышал о твоем назначении главным архонтом-эпонимом. Это вполне заслуженно.

К его удовольствию, Аристид отмахнулся от комплимента:

– Ты прекрасно знаешь, что такие вещи не имеют никакого значения… В лучшем случае это искушение для тщеславия. В худшем – червяк в душе! Должно ли меня восхищать, что народное собрание проголосовало за мое имя в названии года? Были и другие кандидаты. Разве они менее достойны этой чести? Фемистокла можно было бы так же легко назначить на эту должность. Один голос мог бы разлучить нас – неужели меня тогда съела бы зависть? Будет ли от меня меньше пользы или от него – больше? Конечно нет. Все это пустяки. Я знаю, что ты это понимаешь.

Ксантипп почувствовал, что краснеет. Он был рад войти в узкий круг равных, независимо от того, какое это имело значение. Каждый год в городе избирался только один архонт-эпоним. «Год Аристида» становился опорой, на которой строились все события. «Это было через три года после Аристида», – говорили бы люди, возможно, в течение столетий. Ксантипп полагал, что Аристид мало заботится о таких почестях, но знал, что сам он не настолько скромен. Как, наверное, и Фемистокл.

– Я иду к начальнику порта, – сказал Аристид и протянул руку; Ксантипп ощутил твердое, сухое пожатие. – Обнаружил несоответствия в отчетах.

– Умысел или недосмотр? – спросил Ксантипп.

Присутствие Аристида заставляло его быть серьезным и вдумчивым. Этот человек устанавливал высокие стандарты.

Аристид ответил не сразу, прежде все взвесив, учитывая, что от этого зависела бы жизнь человека.

– Полагаю, что второе, но буду судить по его реакции. Если потребуется, приведу на суд собрания.

– Не ждешь опасности? – спросил Ксантипп. – У меня нет меча, но я мог бы сопровождать тебя. Не годится, чтобы на архонта нападали при исполнении им своих обязанностей.

Аристид задумчиво отвел взгляд и покачал головой. Ксантипп и раньше отмечал, что этот человек вообще лишен физического страха, как будто угроза ранения или даже смерти его не волновала.

– Я так не думаю. Меня здесь хорошо знают. Если он действительно набросится, найдется дюжина плотников и рабов, которые его удержат. Спасибо за твою заботу, Ксантипп. Ты хороший человек.

Ксантипп снова почувствовал, что краснеет. Аристид повернулся и направился к докам. Было бы заманчиво пойти с ним. Он почувствовал, что Фемистокл наблюдает за ним, подняв брови. Атмосфера была другой, как будто они оба сошли со сцены и могли быть самими собой. Ксантипп понял, что это сделал Аристид.

– Я провел утро с нашим новым архонтом, – вздохнул Фемистокл. – Утро, в которое уже не вернусь.

Ксантипп нахмурился, не желая быть втянутым в обсуждения и опасаясь каким-либо образом критиковать Аристида.

– Он лучший из нас, – твердо сказал он, игнорируя вспыльчивость собеседника.

– Для кого-то – возможно, – пожал плечами Фемистокл. – Некоторыми правят жадность, глупость и похоть. Они могли бы украсть драхму у собственной матери или наступить на пальцы ближнему, чтобы помешать ему подняться. Они как дети в своей злобе.

– Ты же не об Аристиде говоришь! – воскликнул Ксантипп, изумленно взглянув на него.

– Нет, конечно нет. Народу нужны такие люди, как Аристид. Народ должен знать, что есть те, кого можно оставить охранять комнату с золотыми монетами в полной уверенности, что не пропадет ни одна. Более того, они умерли бы с голоду, но не подняли бы и корки хлеба, которая им не принадлежит. Аристид – такой человек, я это знаю. Ты тоже это знаешь. Его воля… его честь – как железо. Он мог бы управлять этим портом или всем городом, и все работало бы, словно фаланга в идеальном строю.

Ксантипп подозрительно посмотрел на него:

– Значит, ты им восхищаешься. И я. Нам нужны такие люди, как…

– Но тогда, если бы за законы отвечали такие люди, как Аристид, у нас был бы мертвый город, – продолжил Фемистокл, глядя вслед худощавому человеку, направляющемуся к начальнику порта. – Жить так – все равно что пытаться вести корабль против ветра. Гребцы налегают на весла, и корабль рассекает волны, неся всех нас. Аристид может это сделать.

– Почему тогда «мертвый город»? – начал сердиться Ксантипп.

Как получилось, что каждый разговор с Фемистоклом складывается одним и тем же образом? Этот человек обладал необычайной способностью уколоть.

– Людям нужно нечто большее, чем хлеб и вино, любовники и золото, – сказал Фемистокл.

– Ты имеешь в виду богов?

К его удивлению, Фемистокл усмехнулся:

– Я не знаю. Как интересно у тебя устроен ум, Ксантипп из Холаргоса! Нет, мужчинам нужно честолюбие. Такие, как Аристид, были бы довольны тем, что сохранили. Сохранили то, что у нас есть.

– Это не кажется мне таким уж плохим, – возразил Ксантипп.

– Мир меняется. Если постоянно только перекрашиваешь и перестраиваешь, то в конце концов появятся трещины. Ты видел, мой друг, руины храмов и врат. Были народы, которые не менялись и ушли до нас. Им не хватило честолюбия встать и сказать: «Мы оставим след, который никогда не будет стерт».

В нем появилась странная напряженность, наблюдать которую было почти неприятно. Ксантипп заметил, как исчезает блеск в его глазах.

Фемистокл встряхнулся, словно просыпаясь, и добавил:

– В любом случае я бы не хотел, чтобы он сидел за моим обеденным столом. Старик убивает смех этим своим кислым выражением лица.

Ксантипп неловко кивнул. Он уже устал от Фемистокла:

– Хорошо. Я возвращаюсь в город. Пообещал себе, что сегодня устрою тяжелую пробежку.

Фемистокл посмотрел на него, оценив длинные руки и ноги, мощные мускулы человека, который каждый день оттачивал свои боевые навыки.

– Можно мне побежать рядом или предпочитаешь в одиночку?

Ксантипп услышал в этих словах вызов и улыбнулся:

– Буду рад составить тебе компанию, но предупреждаю: я задаю жесткий темп.

Сбросив одежду и сандалии, Фемистокл остался голым. Он сиял здоровьем. Ксантипп вспомнил, что этот человек любит бороться и биться на кулаках, и подумал, не перегнул ли палку. Сам-то он был уже немолод, с больным коленом. Но свои опасения оставил при себе.

Фемистокл горкой сложил вещи и свистнул. В ответ со стороны доков рысцой примчался раб.

– Веди, Ксантипп, – кивнул Фемистокл. – Я сделаю все возможное, чтобы не отставать от тебя.

Они начали с легкого бега. Каждый сознавал силу другого и был полон решимости не проиграть, даже если для этого придется умереть.

Глава 11

Его подвело колено. Оба – и Ксантипп, и Фемистокл – неслись едва ли не на разрыв сердца. Когда в поле зрения показалась городская стена, и тот и другой рванули по грунтовой дороге из последних сил. Капли пота летели во все стороны. В какой-то момент Ксантипп почувствовал, как колено дернулось, будто в него вонзили железный шип. Он вмиг потерял скорость и захромал, но заставил себя продолжать, хотя Фемистокл уже ушел вперед, не оборачиваясь. Люди, ехавшие из порта в город на запряженных волами повозках, приветствовали героев Марафона, без сомнения узнав Фемистокла.

Соперники встретились у городских ворот, закончили, пыхтя и отдуваясь, под любопытными взглядами стоявших на стене скифских лучников. Эти метеки были наняты для поддержания порядка на улицах, а иногда и на холме Пникс. Когда там собиралось до двадцати тысяч человек, горячие дискуссии становились слишком бурными и спор нередко перерастал в драку с кровопролитием.

Оба бегуна раскраснелись, но быстро восстановились, хотя, чтобы создать такое впечатление, им пришлось изрядно постараться.

– Ты хромаешь, – заметил, усмехнувшись, Фемистокл. – Я и победил-то только благодаря этому. Я уже начал сдавать, когда ты сбавил.

– Пустяки, – сказал Ксантипп.

Он не хотел искать причину для оправданий. Фемистокл выиграл забег. Мужчинам жаловаться не пристало.

– Я знаю гимнасиарха у реки Илисс – всего в нескольких стадиях отсюда. Новое место. Примут нас радушно. Хозяин из филы Леонтиды – он стоял со мной на Марафоне.

Вместо того чтобы отказаться, Ксантипп заколебался. Он знал, что если собирается ходить на следующий день, то должен натереться маслом. Колено горело, и мышцы вокруг него подрагивали. Но он предпочитал гимнасий либо в Академии, на севере, либо в одном из восточных районов города. Более того, он не хотел чувствовать себя обязанным Фемистоклу. Пот капал с кончика носа, и Ксантипп вытер лицо ладонью. А потом, повинуясь импульсу, кивнул, и Фемистокл пошел впереди, уже справившись с одышкой.

– Возраст – жестокая штука. Отнимает понемногу все, что у нас есть.

Ксантипп почувствовал, как в нем нарастает раздражение.

– Просто старая рана, – натянуто сказал он.

– Это приходит ко всем нам, – пробормотал Фемистокл почти про себя.

Ксантипп поднял глаза к небесам, моля о терпении.

Гимнасиарх горячо приветствовал Фемистокла, будто давно потерянного брата. Окликнул его по имени, как только они миновали ворота и прохладные внешние галереи, чтобы выйти на главное поле. Река неподалеку протекала через тихие рощи, беговая дорожка была новой и чистой. Никакого сравнения с той, что в Академии, с ее облупившейся краской и сорняками. К ним отнеслись со всем вниманием и заботой, что произвело на Ксантиппа немалое впечатление. Гостей уложили, намазали маслом и как следует помяли, а потом выскоблили кожу затупленными бронзовыми и костными лезвиями. Грязное масло вылили в котел, где оно разделилось на темные и золотистые спирали. Запах был немного неприятный, и Фемистокл попросил раба убрать котел подальше.

– Знаешь, Аристид не желает платить за новое масло. Ты об этом слышал? – спросил Фемистокл. – Пользуется бесплатным, тем, что сливают, каким бы грязным оно ни было.

Ксантипп нахмурился и глубоко вздохнул. Он лежал на спине, наблюдая, как раб, державший его поднятую ногу, критически осмотрел больное колено и начал надавливать большими пальцами на поверхность сустава, разгоняя собравшуюся там жидкость. Боль была невыносимая, и разговор помогал Ксантиппу не кричать. Этого он позволить себе не мог – только не перед Фемистоклом.

– Значит, не любит расточительства. Возможно, это мудро, – процедил Ксантипп сквозь зубы.

Прозвучало это достаточно напряженно, и Фемистокл, переведя на него взгляд, спросил:

– Тебя беспокоит колено?

Ксантипп задержал дыхание и выдохнул:

– Все будет хорошо. Спасибо.

– Мне здесь нравится, – махнул рукой здоровяк. – Какой бы ни была цена, оно того стоит. Хочешь вина? Половина на половину? Или одну на треть?

Посомневавшись, Ксантипп согласился на последний вариант. Он сел, чтобы выпить, и вытянул ноги, а рабы продолжили их растирать. Его внимание приковала схватка двух борцов, терзавших друг друга с изощренной свирепостью.

Фемистокл следил за ними более опытным взглядом и выкрикнул поздравления человеку, жестко бросившему противника на землю, но проигравшему. Тот стоял, придерживая одной рукой другую, похоже сломанную. Услышав доброе слово в свой адрес и увидев, кто признал его способности, он заулыбался и отправился к лекарю – наложить шину и повязку.

– Интересно, оценишь ли ты это место так же, как я? – сказал Фемистокл.

Ксантипп допил вино и лег на живот.

Двое рабов все еще растирали его ноги, тогда как третий, здоровяк, мял мышцы спины. Судя по ощущениям, делал он это локтями. Ксантипп хмыкнул, проявляя терпение.

– Думаю, что да, – ответил он.

– Не знаю, – сказал Фемистокл. – Ты родился в благородной семье эвпатридов. У твоей семьи есть земля, а земля… Ну, это своего рода свобода. Имея землю, человек знает, что никогда не умрет с голоду. Ему есть где укрыться, когда мир оборачивается против него. Есть ворота, которые он может закрыть, рабы, чтобы охранять стены. У него есть покой. Твой отец ведь был богатым человеком?

– Да, – осторожно признал Ксантипп.

– А семья твоей жены – клянусь Афиной! – они богаты со времен «Илиады»! Ты знаешь, что Аристид работал с дядей твоей жены, Клисфеном? Ты знал об этом? Он восхищался им. Да и как иначе? Клисфен – человек, поименовавший десять племен, создавший собрание и совет. Какой великий след он оставил в этом мире!

– И ты хочешь того же? – спросил Ксантипп.

Вот бы здесь был сам Аристид, чтобы выслушать аргументы и ответить! Этот человек, казалось, никогда не терял дар речи, тогда как у Ксантиппа такое случалось.

Фемистокл лежал на столе с распущенными волосами, разбросав массивные конечности, как лев, наслаждающийся солнцем. Кожа еще не остыла после пробежки, и он развалился, чувствуя себя в высшей степени непринужденно.

– Я хочу лучшего для Афин, – ответил Фемистокл, поразмыслив.

Ксантипп чувствовал, что истина кроется за этими словами, а может быть, Фемистокл просто видел себя тем самым лучшим, что было в городе.

– Я родился недалеко отсюда, в деревне Фреарриой. Знаешь такую?

Ксантипп кивнул, но глаза открывать не стал. Ему вспомнилось небогатое чистенькое поселение в окружении ячменных и пшеничных полей. Афины местами были застроены настолько плотно, что солнце там никогда не достигало земли. Странно, что Фемистокл оказался выходцем с открытых просторов, когда он так хорошо вписывался в городские улицы. Ксантипп удивлялся, как из такого начала вырос тот, кто сейчас непринужденно лежал рядом с ним. Возможно, Фемистокл в придачу к рельефным мышцам груди и живота взял то, что дали боги, и создал из этого что-то новое.

С легким «фьють» старое масло излилось в новую деревянную ванну, оставив на земле грязные брызги. Принесенное свежее имело цвет чистого жидкого золота, и рабы-массажисты окунули в него руки. На бойцовских кругах атлеты шумно пыхтели, валяя в пыли потные тела соперников. Настоящих ударов они не наносили, хотя страсти порой и разгорались. Обычный кулачный поединок заканчивался более жестоко, чем борцовская схватка.

Услышав быстро приближающиеся шаги, Ксантипп подумал о том, чтобы снова сесть и понаблюдать за бегунами, но отказался от этой мысли. День был слишком ясный, воздух слишком сладкий. Он поднял кубок, чтобы ему налили еще вина, откинулся на деревянную, обтянутую кожей подставку и пробормотал слова благодарности человеку, который работал над его коленом. Боль ослабевала.

– Моим отцом был Неокл, – продолжил Фемистокл, – он не имел ни большого состояния, ни особых достижений. Родители отреклись от него, и он никогда не говорил мне почему, хотя я думаю, что причиной была его склонность к насилию. Моя мать боялась его, я помню это. Он умер, когда мне было одиннадцать лет, оставив мою мать растить меня без всякой помощи. Она привезла меня в Афины, и мы жили недалеко от Керамика. Ее звали Абротонон – маленькая светловолосая женщина из Фракии, одна в этом городе, без сестер или друзей. Можешь себе представить? Чтобы прокормить нас, она работала от восхода до заката. Помню, как однажды я разбил горшок – простую маленькую вещицу голубого цвета, обожженную в печи. Для меня это ничего не значило, но она плакала, убирая осколки. Ей нечем было его заменить, хотя горшки получше того выбрасывают каждый день!

Он замолчал, и Ксантипп вспомнил, что, по слухам, мать Фемистокла пошла в гетеры, чтобы расплатиться с долгами и избежать рабства, что хорошо говорило о ее характере. Представить себе детство, подобное тому, которое описывал Фемистокл, Ксантипп не мог и неловко сглотнул.

– Какое-то время мы жили спокойно, – смягчившимся от воспоминаний голосом сказал Фемистокл. – Мне нравилось ее смешить. Я мог бы закончить свои дни, став кулачным бойцом в похожем на это месте. Я занимался в двух из них в течение многих лет, ты знал об этом? А сколько раз мне ломали нос! Но все же наставники научили меня кое-чему, прежде всего грамоте. Я выучил все, что мог, все, что было нужно, чтобы подняться. Вырваться из бедности, не быть тем, кем распоряжаются. Я познал все это. Когда у меня завелись деньги, я нанял учителей, чтобы освоить счет, письмо, аргументацию и построение. Каждый шаг вел к большему и большему. Понимаешь, Ксантипп? Я слушал ораторов в собрании. Наблюдал и учился. Я готовил себя, готовил тело и разум. Я стал знатоком и продавал свои советы и свои умения другим. Я писал речи для стратегов и архонтов, выступающих в собрании, – и мы выигрывали наши дела. Мы изменяли законы. По-моему, я почти не спал с двенадцати до тридцати лет.

– Она еще жива, твоя мать? – спросил Ксантипп.

Но ответа не последовало. Он открыл глаза и увидел, что Фемистокл лежит, положив голову на фигурную подставку, и седой раб крутит его бедра в суставах. Зрелище это было не самое приятное, да и ощущения – Ксантипп знал по себе – тоже.

– Она умерла несколько лет назад. А годом позже собрание избрало меня архонтом-эпонимом. Ты можешь в это поверить? Она так и не узнала. Не узнала, что есть год, названный в честь ее сына, и что все Афины называли его годом Фемистокла. Тогда не случилось ни землетрясения, которое отняло бы у меня эту честь, ни великого наводнения, ни битвы.

Горестные воспоминания сдавили ему горло, и он добавил слегка изменившимся голосом:

– Жаль, что она этого не застала.

Слезы выступили у него на глазах.

Ксантипп промолчал, не понимая, почему Фемистокл делится с ним личными переживаниями. Он поймал себя на том, что очарован, но в то же время как-то уязвлен, как будто обязан теперь защищать свою собственную, более легкую юность и детство. Конечно, они шли разными путями, но в этот день оба были здесь, в Афинах, их растирали после пробежки, они пили одно и то же вино. Так важно ли, кто прошел какой путь, чтобы оказаться здесь?

– Она бы гордилась тобой.

– Да. Поэтому, когда я слышу, как Аристид говорит, что быть архонтом-эпонимом для него ничего не значит, что все это форма тщеславия, я думаю… Я думаю, что, возможно, он человек, которому все давалось легко. Знает ли он, как живут в Афинах простые люди?

– Любому из нас трудно понять чужую жизнь, – сказал Ксантипп. – Я вижу тебя – и я выслушал тебя. Я знаю, что ты человек влиятельный и властный. Я видел это на Марафоне, видел, как ты разговаривал с людьми.

Фемистокл казался удивленным. Наверное, он считал, что они с Ксантиппом слишком разные, чтобы понимать друг друга.

– Я вижу в Аристиде спокойное достоинство, – продолжил Ксантипп.

– Высокомерие, – пробормотал Фемистокл, откидываясь на спину.

Ксантипп надеялся, что реплика не относится к нему, хотя Фемистокл был достаточно хитер и мог оскорбить обоих одним словом.

– Вовсе нет. Воздержание и дисциплина – вот его добродетели. Люди это видят. Он прекрасный вождь для нашего города.

– Больше похож на спартанца, чем на афинянина, – сказал Фемистокл, снова формулируя реплику так, чтобы Ксантипп не понял, кого он имеет в виду – его или Аристида.

– Добродетели есть у обоих! – огрызнулся Ксантипп и услышал, как Фемистокл сел, чтобы ответить.

– О, я знаю, – сказал тот. – Хотя мне никогда не нравилась их самоуверенность. И в Спарте, и в Афинах есть люди, которые считают, что принадлежат к особой, лучшей породе, что в их жилах течет лучшая кровь. Меня это приводит в ярость. Они называют его Аристидом Справедливым за его порядочность и благопристойность. Но он никогда не знал страха и не голодал. Может ли такой человек возглавить этот город?

– Он голодает каждый день! – возразил Ксантипп. – Он носит рваную одежду и залатанные сандалии и отказывается от всех атрибутов богатства. Я видел, как он готовил еду из чешуи и рыбьих потрохов, которые рыбаки оставляют в доках. Ты сам сказал, что он не использует чистое масло для растирания, только остатки.

– И все же у него такие же поместья и земли, как у тебя. Он презирает богатство, но этого богатства у него больше, чем у любого из тысячи его собратьев. Ходить в лохмотьях? Это и есть колоссальное высокомерие. Меня это раздражает.

– Неужели ты так отличаешься от других? – услышал Ксантипп свой собственный голос.

Это уже походило на оскорбление, и он пожалел о сказанном.

Фемистокл, однако, ответил довольно спокойно:

– Я не хуже Аристида знаю, что ценно, а что нет. Но я из народа Афин. Когда я помогал составлять обращения и писал обоснования, я никогда не отказывал в своих услугах человеку, который не мог мне заплатить. Я брал большие деньги у архонтов ареопага, когда они хотели получить завещание или оспорить решение собрания или суда. Но если человек приходил ко мне из страха перед своим хозяином или потому, что на рассвете его могли сделать рабом за долги, я работал всю ночь и ничего за это не просил. Я никогда не забывал, что такое бедность. А вот Аристид насмехается над моей любовью к вину, еде и прочим приятным вещам.

Он фыркнул, как пес, в нос которому попала вода.

– Я поднялся с самого низа! Разве это не достижение? Афиняне это знают. Когда они смотрят на меня, они видят самих себя. Когда собрание обсуждает строительство нового храма, они призывают мастеров-строителей и слушают, что те говорят о расходах, о расчетах и материалах с их точки зрения. Когда же обсуждается управление городом, высказаться может любой человек. Тот же самый мастер-строитель может встать рядом с архонтами, и его услышат. Меня слушают, потому что научились ценить мои советы. Разве это не замечательно? Разве смог бы я, с моим происхождением, подняться так высоко в Спарте, в Фивах или Коринфе? Ответ тебе ясен. Однако здесь меня знают. Вот почему меня сделали архонтом-эпонимом, первым из моих сверстников. И даже таким людям, как Аристид, пришлось ждать три года, чтобы удостоиться чести, которую я заслужил раньше.

В голосе Фемистокла звучала горечь. Ксантипп видел это и слышал. Горечь, боль и неуверенность. Удивительно, как глубоко это чувство сидело в нем, даже когда юмор и веселость затмевали, казалось, все прочее. Этот человек знал себя и поэтому мог смеяться над своими слабостями и никогда не бывал застигнут ими врасплох. Возможно, поэтому он и был опасен. Ксантипп еще не разобрался до конца.

– Видишь этих людей вокруг нас? – лениво спросил Фемистокл. – Два метека из Фракии, чужестранцы, которых привезли сюда, дав хорошую цену за их умения. Еще трое – рабы, принадлежащие самому заведению. Двое из них родились недалеко от того места, где я жил с матерью. Денеос работал на рынках, продавал инжир – и себя самого иногда – до того, как попал сюда. Теперь у меня есть доля в этом заведении, и я устроил его на работу. И если я попрошу его перерезать тебе горло, как думаешь, ты выживешь?

Ксантипп замер. Все вокруг, казалось, смотрели на него, ожидая, что он ответит.

– Видел бы ты свое лицо! – рассмеялся Фемистокл. – Они и твои люди тоже. Они знают, что ты сражался за них на Марафоне. Ты такой же герой, Ксантипп, как и я. Мы преуспели в жизни и многого достигли. Ни Аристид, ни Мильтиад не стоят выше меня в глазах этого города.

Ксантипп бросил на него быстрый взгляд, но Фемистокл уже наблюдал за борьбой.

Когда в установившейся тишине он заговорил снова, его голос звучал спокойнее, а на губах появилась улыбка.

– А теперь я за то, чтобы искупаться, потом немного перекусить и, возможно, развлечься иного вида борьбой – с женщинами в диктерионе. Мне сказали, там есть новенькие, только что с корабля. Доставлены из какого-то странного места, где они никогда не знали мужского прикосновения. Это, конечно, неправда, но было бы забавно посмотреть, как они играют эту роль. Каждую ночь – снова девственница. Ты составишь мне компанию, Ксантипп? У меня появился аппетит.

Все было прекрасно продумано. Лесть, угрозы, откровения и поток слов – Ксантипп не понимал, что чувствует и что все это значит.

Был вечер, солнце согревало их обоих, и белые каменные колонны обступали это место.

– Теперь достаточно, спасибо, – сказал Ксантипп окружавшим его рабам.

Чувствуя исходящую от них скрытую угрозу, он понял, что больше не может лежать и позволять чужим сильным рукам разминать его опухшее колено. Боль в конце концов напомнила, что он жив. Он встал со скамьи и проверил ногу. Перемены определенно были к лучшему. Он бросил серебряную драхму тому, кто разрабатывал ему сустав. Плата за полдня работы – раб просиял и, уходя, поклонился.

– Ты говоришь, что мы пошли другим путем, чтобы попасть сюда, в это место, – начал Ксантипп. – Хотя ни ты, ни я не выбирали свой путь. Возможно, Аристид – самый честный, поскольку выбрал бедность в качестве благородного атрибута – жизни, прожитой без расточительства или сумасбродства. Я восхищаюсь им за его твердость. А вот ты, Фемистокл? Как понимать тебя? Из чего ты сложил себя?

Он снова прислонился к скамейке, скрестив ноги в лодыжках, положив одну руку на грудь, а другой подперев подбородок. Он смотрел на Фемистокла так, словно тот был головоломкой, которую нужно разгадать.

– Из ничего, – ответил Фемистокл. – Я сам сделал себя тем, кто я есть. Время, милость богов и собственные усилия – вот мои составные. На этой поздней стадии мне не нужны другие скульпторы.

– Согласен. Мы будем следовать собственному свободному выбору, как мужчины, как это делает Аристид, как не могли мы сами, когда были молоды. Я не выбирал ни своих наставников, ни предмет, которому они меня обучали. Как и ты, я максимально использовал то, что мне дали. Я такой, каким себя сделал, со всеми преимуществами, которые мог обеспечить мне мой отец, и со всем влиянием, которое дает богатство. Привел ли меня мой путь к твоему умению общаться с людьми? Дал ли он мне твое золотое прикосновение? Нет, не думаю. Мы с тобой не одно и то же. Но я афинянин и вижу в тебе честь точно так же, как вижу ее в Аристиде. Как, надеюсь, вы видите во мне.

– А Мильтиад? – внезапно спросил Фемистокл.

Ксантипп застыл.

«Клянусь богами, – подумал он, – этот человек остр как бритва! С ним нужно постоянно быть начеку».

Он вздохнул и заговорил, понимая, что есть и другие уши, которые его слушают.

– Мы с ним уладили наши разногласия. Собрание любит его.

– Да, – согласился Фемистокл с недовольным видом. – Да, оно его любит. Придешь ли ты посмотреть, как освящают новые корабли, когда они будут готовы к выходу в море?

– Конечно. Буду наблюдать за жертвоприношениями, пить воду и вино и веселиться вместе с остальными. Афины – мой город. Все, что хорошо для него, хорошо и для меня.

– Прекрасная мысль, – негромко сказал Фемистокл. – Тогда пойдем. Поужинай со мной и расслабься. Возможно, я смогу убедить тебя поддержать меня с Аристидом, когда это будет важно. Здесь есть о чем спорить, не только о наших стилях и выборе масла. Ну же! Ты здесь среди друзей.

Ксантипп не думал, что это так. Он не мог точно сказать, почему не доверяет Фемистоклу, но именно так оно и было. Возможно, недоверие объяснялось тем, что этому человеку нравилось побеждать, а чтобы победить, нужно, чтобы кто-то обязательно проиграл. Однако, решил Ксантипп, он выучит все, что сможет, даже если для этого придется провести вечер, прикусив язык, в компании шлюх и гадюк.

Агариста проснулась от стука. В первые, туманные, мгновенья она смотрела в потолок. Может быть, закричал ребенок? Глухой стук раздался снова, и она увидела, как вспыхнул свет, когда раб зажег лампу от тлеющих углей. Отблеск, подпрыгивая, двинулся по коридору к ее комнате. Она села, и покрывало соскользнуло с груди. Там, где спал Ксантипп, света не было, значит он еще не вернулся.

Кто-то из детей заплакал, хотя она не могла сказать, был ли это маленький Перикл или его сестра. Уже сердясь, Агариста встала с кровати. Слуги могли бы уже подойти к двери и решить, следует ли будить хозяйку. Как будто можно спать под такой стук!

В голове заметались тревожные мысли: Ксантипп мертв… персы вторглись в Афины… город охвачен беспорядками. Выругавшись, она завернулась плотнее и вышла в главный дом.

Помещения для рабов находились в фундаменте под семейными комнатами, и она мельком увидела испуганные лица в дверных проемах. Рабы не осмеливались зажигать лампы, пока не разрешила хозяйка. Они ждали, как тени, беспомощные перед судьбой, как того требовало их положение. Агариста была раздосадована тем, что ни у кого из них не хватило ума успокоить плачущего ребенка. По голосу она узнала Перикла. И как не злиться на того глупца, который решил разбудить весь дом посреди ночи!

Из пятидесяти четырех рабов в ее доме только шестеро были обучены владению оружием, чтобы защищать женщин и детей. Эти шестеро работали поварами, каменщиками и плотниками, но когда госпоже угрожали, они брали мечи и кожаные доспехи и вставали перед ней. Сейчас все они собрались между главным домом и стеной у дороги, сюда уже принесли лампы. Свет упал на Агаристу, когда она вышла из дома. Они не должны были видеть ее страх. Она была Афиной, носившей шлем воина. Агариста выпрямилась и усилием воли загнала поглубже ужас, от которого ее бросало в дрожь и подгибались колени.

Самым старшим рабом в доме был Маний, служивший еще ее отцу и знавший ее маленькой девочкой. Это он помогал Ксантиппу с оружием и доспехами, перед тем как тот отправился на Марафон. С клинком в руке он стоял у железных ворот, готовый действовать по ее приказу. Дороги видно не было, но была смотровая щель для наблюдений. Конечно, существовал риск получить удар копьем, вот почему Маний обратился к ней за приказами.

– Посмотри, кто это, – велела Агариста, и у нее перехватило дыхание.

Он открыл замок и выглянул в смотровую щель наружу. Стоя позади него, Агариста заметила, как опустились его плечи и расслабились пальцы, державшие меч.

– Это хозяин, – сказал Маний.

Агариста не успела ответить, как снаружи раздался чей-то голос:

– Дверь! Вы что, все оглохли? Откройте дверь.

Она не отпустила рабов, хотя и дала Манию знак отодвинуть засовы, которые шли от железной двери в саму стену. Со стороны Ксантиппа было непростительной грубостью будить семью таким образом.

Дверь содрогнулась, когда Ксантипп вывалился из-за нее, удерживаемый двумя незнакомцами. Смущенными они не выглядели, скорее все происходящее их даже забавляло. Агариста запахнулась поплотнее, когда они попытались поклониться и при этом не уронить ее мужа. От всех разило вином и рвотой, и она поднесла руку ко рту.

– Куда желаете его доставить, госпожа? – невнятно спросил один из них, решив почему-то подмигнуть.

– Я бы желала, чтобы он остался в канаве, – ответила она. – Но поскольку вы разбудили всех моих домочадцев, чтобы привести сюда, оставьте вон на той скамейке и уходите. Маний, дай им по драхме за беспокойство.

Маний нашел две серебряные монеты, и обрадованные доброжелатели горячо его поблагодарили. Ксантипп развалился на скамейке и мгновенно уснул. Чужаки, однако, задержались у ворот, оглядывая двор затуманенными глазами.

– Может, поесть найдется?

– Нет, – сказала Агариста. – Вы рабы?

Ее поведение по отношению к ним определялось, конечно, их положением. В полутьме разобрать было трудно, так как оба были без колец и одеты просто. Она почувствовала облегчение, когда они кивнули. Раньше она была в невыгодном положении, но теперь все переменилось.

– Примите мою благодарность. И кто ваш хозяин, доставивший моего мужа домой в таком состоянии?

– Архонт Фемистокл, госпожа, – прозвучал гордый ответ. – Он купил диктерион.

– Замечательно, – сказала Агариста. – Значит, это было своего рода празднование?

Оба кивнули, и один из них так побледнел, как будто его снова затошнило.

– Возвращайтесь к хозяину с моей благодарностью, – произнесла она так мягко, как только могла.

Агариста не выказывала больше никаких признаков раздражения или злости на мужа. Они улыбнулись ей и позволили Манию вытолкнуть их обратно на дорогу. Ворота заперли, и было слышно, как парочка запела, возвращаясь в город.

Глава 12

Низкий трубный голос морских раковин разносился над городом, призывая афинян на собрание. Солнце уже приближалось к полудню, но большинство горожан продолжали заниматься своими делами. Лишь рынки на агоре немного оживились – мужчины старались побыстрее закончить покупки и торопливо совали свертки с едой в руки рабов. Те немногие женщины из высших слоев общества, которых сигнал застал на улицах, отошли в сторонку от толпы или направились домой, зная по опыту, что в давке с ними церемониться не будут. Женщинам победнее беспокоиться было не о чем, и они остались на месте. Торговки громогласно выкрикивали о снижении цен, рассчитывая напоследок привлечь любителей выгодных сделок.

Эпикл и Ксантипп сидели на склоне холма Пникс, в нескольких шагах от камня ораторов. Это место пользовалось особой популярностью, его уже окружили группки горожан. Ни один из них, впрочем, не пытался подняться на сам камень, возвышавшийся над прочими на человеческий рост. Людей вызвали на очередную, давно запланированную встречу. Как и в любой обычный день, они приветствовали друг друга традиционным «что нового?». Но сегодня новости уже распространились так далеко и быстро, что ставить кого-то в известность о случившемся не было нужды. Перспектива большого богатства будоражила, как вино будоражит кровь. Это можно было увидеть в блеске глаз и услышать в нервном смехе.

Мало-помалу Пникс заполонили молодежь и старики, привлеченные любопытством и гордостью, а также гонцами, звуками раковины и даже чувством гражданского долга.

– Интересно, понадобятся ли им сегодня красные веревки на агоре? – сказал, обращаясь к другу, Эпикл и тут же кивнул, когда Ксантипп начал возражать. – Да, конечно, понадобятся. Наши люди не любят, когда им говорят, что делать, даже если это для их же пользы. Да благословят их за это боги.

Холм Пникс возвышался высоко над долиной, в центре которой находилась агора. На его каменных широких ступенях могли сидеть и слушать ораторов тысячи людей. В обычные дни здесь присутствовали всего шесть или семь тысяч человек, голосов которых едва хватало для принятия новых законов или рассмотрения дел. Но в такие дни, как этот, собиралось более двадцати тысяч.

Новости из Лавриона привлекли на холм как горожан из всех районов Афин, так и людей из демов за пределами города. Афиняне даже в такой день оставались собой и, занятые разговорами или увлеченные торгом за какой-то товар или услугу, торопиться не спешили.

Группа общественных рабов, нанятых экклесией, приступила к процедуре, которая им явно нравилась: окунули в красную краску длинные веревки с петлями, чтобы загнать последних избирателей повыше на холм. В зависимости от массового настроения и оскорблений, адресованных им, они могли сделать так, чтобы избежать соприкосновения с веревками было трудно или легко. Испачкаться не хотел никто, поскольку краска навсегда оставляла отметины на любом предмете одежды и неделю держалась на коже. Эти красные полосы всегда вызывали смех и комментарии, помеченных бедолаг дразнили увальнями или тугодумами – на потеху другим, вообще не имеющим права голоса.

За красные веревки неизменно попадало некоторое количество рабов. Ни они, ни женщины и дети, ни чужестранцы-метеки не имели права голоса, и поэтому их отпускали, как мелкую рыбешку обратно в океан. Оставались только голосующие мужчины старше восемнадцати лет. В Афинах их насчитывалось около тридцати тысяч – в три раза больше, чем на Марафонской битве. Из десяти племен города собрание назначало совет, состоящий из чиновников и магистратов, а также эпистата и председателя на этот день, выбранного по жребию. Говорили, что любой мужчина старше тридцати лет может управлять Афинами в течение одного дня, если действительно захочет. Претерпевая постоянные изменения, система была разработана с таким расчетом, чтобы сделать появление тирана невозможным.

В зависимости от настроения и аргументов Ксантипп испытывал к системе, с присущими ей неразберихой, хаосом, но и ответственностью и серьезностью, разные чувства – от любви до ненависти.

Начиналось собрание с того, что возле камня ораторов резали жертвенного барана, затем два потных священника проносили его вниз головой по кругу, так что кровавый след отмечал торжественную линию. Те, кто внутри, предлагали и принимали законы. Те, кто снаружи, этим законам подчинялись. Они, возможно, и не допускали появления индивидуальных тиранов, но решения собрания высекались в камне и выставлялись на агоре. Там их мог прочитать любой желающий: метек, женщина или раб, если он знал буквы или мог заплатить, чтобы ему прочитали вслух.

– Кто сегодня эпистат? – вполголоса спросил Ксантипп, глядя на мужчину, идущего по ступенькам к камню ораторов.

При построении фаланги этим словом обозначался воин, «стоящий позади». На Пниксе оно служило напоминанием избраннику города о том, что он слуга народа.

Выходящий человек был незнаком им обоим, и Эпикл пожал плечами:

– В этом месяце председательствуют Пандиониды. Я не очень хорошо их знаю. Фила Леонтиды должна быть следующей, так что, думаю, Фемистокл развернется вовсю. Вижу, он уже на трибуне. Неудивительно после такой новости. Аристид тоже.

– Тогда стоит ждать столкновения. Эти двое и о днях недели не могут договориться.

Человек на камне оратора лучезарно улыбнулся тысячам собравшихся услышать о главном деле дня. Ксантипп на мгновение поднял глаза.

– Иногда я спрашиваю себя, нет ли лучшего способа, чем этот, – пробормотал он.

Эпикл повернулся к нему с горькой усмешкой. Этот разговор они вели и раньше – как и все мужчины Афин, – когда были в приподнятом настроении.

– Мы уже пробовали тиранов, – сказал он. – Всякий раз, когда человек нашего класса жалуется на новые правила, он воображает себя источником новых законов. «О, вот я бы сделал!» – говорит он. Это не работает, Ксантипп. Плохие тираны всегда следуют за хорошими. Такая большая власть над другими людьми… не выявляет в нас лучшее. Мужчина едва ли может сидеть на троне, не требуя дюжины молодых жен в свой личный гарем! Почему мы должны терпеть еще одного тирана, каким бы благонамеренным он ни был? Народ восстал бы против этого. Это я тебе говорю, Ксантипп. Мы отправили последнего в изгнание, а могли бы так же легко убить его. Гиппий отстал от времени, и у него даже не хватило здравого смысла, чтобы понять это.

– Кто желает говорить? – проревел эпистат над головами собравшихся.

Призыв отозвался волной разговоров, более серьезных, чем в иные дни. Вызваться мог любой, если бы нашел сторонников в толпе. Конечно, если начиналась драка или оратор оскорблял богов, стоявшие рядом скифские лучники уводили буяна.

Ксантипп покачал головой:

– Должна быть золотая середина между тиранами и вот этим, когда ежедневно новый эпистат.

– Любой мужчина может править в Афинах по крайней мере один день в году, – напомнил вполголоса Эпикл. – И конечно, совет ареопага тоже обладает властью. Архонты понимают народ лучше, чем люди сами себя.

– Возможно, – согласился Ксантипп. – Есть такие, кто откажет им в праве голоса, как будто мнение одного может быть ценнее мнения другого. Если мы когда-нибудь зайдем так далеко… Даже сейчас слушайте их!

Он замолчал – споры вспыхнули, разгорелись и распространились по Пниксу.

– Это… хаос, – покачал головой Ксантипп.

– В мире нет ничего подобного, – вздохнул Эпикл. – Бывает всякое, но вот это – замечательно.

– Ты действительно передумал? – удивленно посмотрел на него Ксантипп. – Когда, после Марафона?

– Не тогда! Где они были, когда мы выходили? Половина голосующих мужчин не отличит один конец копья от другого. Нет, если бы я был тверже, я бы сказал так: либо сражайся за свой город, либо подчиняйся тем, кто его защитил! Нет, я обсуждал тирании с Аристидом…

Ксантипп похлопал его по руке. Фемистокл ответил на призыв эпистата и забрался на служащий трибуной камень, чтобы его услышали. Вознесшись над толпой и вдохновляясь видом Акрополя справа, он мог донести свои слова до всех присутствующих. Не забывший об обязанностях эпистат поискал взглядом сторонников оратора. Раздались голоса поддержки, руки взметнулись вверх. Оппоненты Фемистокла не возражали, по-видимому согласные позволить ему начать. Все жертвы были принесены, как и молитвы Афине и Аполлону. Председатель занял свое место.

Фемистокл прочистил горло и заговорил:

– Мои друзья, мои братья, афиняне. Вы все, наверное, слышали, что в Лаврионе обнаружили новые залежи серебряной и свинцовой руды, залежи такие богатые, каких мы не видели раньше.

Волна изумленных возгласов прокатилась по собранию, и Фемистокл громко рассмеялся:

– Афиняне, вы удивлены? Я знаю то же, что знаете вы. На этих копях работает сколько?.. Десять тысяч человек? Больше? Такую новость сохранить в секрете невозможно. Слухи уже ходят, а богатство принадлежит всем нам. Мы, афиняне, сегодня богаче, чем были раньше.

Собрание встретило его слова одобрительным гулом. Более того, люди уже согласились с тем, что новость для них не такая уж и новость. Ксантипп подумал, что наверняка нашлись бы те, кто ничего не слышал. Но они все равно смеялись вместе с остальными, радуясь, что их включили в большинство. Таким образом, всего лишь несколькими словами Фемистокл сделал их всех единым целым.

Эпикл ухмыльнулся, заметив мрачное выражение лица Ксантиппа.

– Если бы мы были спартанцами, – продолжил Фемистокл, – мы бы потратили серебро на новые казармы и… камни или железные столбы. Если бы мы были фессалийцами, мы бы наверняка купили лошадей. Люди из Коринфа, возможно, – овец или коз. Кто знает? В Афинах насчитывается около тридцати тысяч мужчин избирательного возраста. Я мог бы попросить демархов каждого из ста демов предоставить точный подсчет. Возможно, нам это понадобится, когда мы решим, что делать с этим даром богов. Двадцать тысяч метеков решать, конечно, ничего не будут. Всех женщин и детей насчитывается около двухсот тысяч, рабов примерно столько же. Так вот, заработная плата работника составляет две драхмы в день, чуть больше семисот в год.

Он привлек внимание толпы, восхищенной тем, как ловко он оперирует числами. Ксантипп и Эпикл переглянулись. Чтобы считаться эвпатридами, нужно было иметь землю, приносящую состояние зерном, или серебро – после его продажи. Новые копи не могли существенно повлиять на жизнь каждого из них. Но в глазах некоторых появился алчный блеск, возбуждение искрило в толпе. Для многих открытие в Лаврионе означало бы реальную перемену в их судьбе.

– Каковы его намерения? – пробормотал Эпикл. – Он доверяет тебе, Ксантипп, или хотел бы доверять. Он обсуждал это с тобой?

Ксантипп покачал головой.

– Мне сказали, – сильным и ясным голосом продолжил Фемистокл, – что новые копи могут принести каждому из вас годовую зарплату. Я был на месте и видел новые раскопы. Еще тысячи найдут там работу, копаясь в земле. Если вы или ваши родственники когда-либо боялись голодной смерти, будьте уверены – в Лаврионе найдется работа. Я говорю вам это, потому что знаю, что Аристид будет честен с вами. Он скажет вам взять серебро из земли, очистить его и отчеканить в драхмах и тетрадрахмах, чтобы прокормить ваши семьи и построить новые дома. Он скажет вам нанять плотников и плиточников и купить мясо, сыр и деревянные игрушки для ваших детей. Он скажет, что такое количество серебра в городе будет переходить из рук в руки, создавая стоимость и труд там, где не было ничего. Аристид считает, что такая находка принесет пользу всем нам. В этом мы с ним полностью согласны. Афиняне выиграют, но от свободы, а не от плитки, кирпича и улучшенных дорог.

Раздался ропот недовольства, и Фемистокл поднял руки и рассмеялся:

– О, я знаю, дороги ужасны. Нам нужно их мостить. Возможно, Аристид, когда возьмет слово, скажет вам заняться именно этим. В конце концов, когда персы войдут в Афины, они будут рады найти хорошие дороги, вымощенные прекрасными шлифованными камнями!

Он переждал волну нервного смеха, после чего заговорил более серьезным тоном:

– В Афинах мы зарабатываем на торговле. Мы продаем масло, инжир и глиняные кувшины из наших печей. Мы везем к себе рыбу, ячмень и пшеницу для хлеба. Кровь нашей жизни в морской соли, высохшей на парусах наших кораблей, в блеске старого дерева в доках. Порт Пирей – вот что отделяет нас от коринфян, солдат Спарты или торговцев лошадьми из Фессалии. Мы мореплаватели, и мы независимый народ, как описал нас сам Гомер.

Фемистокл умолк. Его большая голова опустилась, словно в молитве, хотя глаза смотрели вдаль.

Наблюдая устроенное этим человеком представление, Ксантипп прикрыл веки. В полной тишине слышался только шепот ветерка и шорох одежд. В какой-то момент ему почудился запах моря. Когда Фемистокл снова поднял голову, ему показалось, что с тишиной ушла какая-то магия.

– Сколько кораблей сейчас в нашем распоряжении? Мильтиад взял семьдесят триер с экипажами и гоплитами. В наших водах осталось едва ли две дюжины триер, чтобы ответить на любую угрозу, которая может возникнуть. Те из нас, кто шел к Марафону, видели флоты Персии и их финикийских союзников. Их было там две или три сотни, может, больше – и на всех лошади и люди. Беспрепятственно крадущийся вдоль наших берегов вражеский флот. Высаживающий солдат там, где им нравится. Угрожающий всему, что у нас есть, всему, что мы когда-либо можем иметь. Если Аристид будет стоять здесь и спорить, что нужны дороги и храмы, спросите его вот о чем: какая от них будет польза, когда вернутся персы? Хотя, может быть, вы думаете, что они не вернутся, что великий царь, который никогда не знал поражений, примет удар, который мы нанесли ему при Марафоне, и отстанет от нас?! Если вы в это верите, то у меня есть на продажу горшок, которым пользовался сам Геракл.

Он улыбнулся вместе с толпой, но сразу же посерьезнел и грозно сдвинул брови.

– Серебро в Лаврионе – это дар земли и богов. Никто из нас этого не ожидал, и мы мало что сделали, чтобы заслужить такое богатство. Если мы проголосуем за то, чтобы разделить серебро между нами, у каждого из нас его будет достаточно, чтобы купить несколько безделушек – новую крышу, новые ворота, камни для дороги или раба. Такие вещи стоят того, чтобы их иметь. Наши враги оценят наши приобретения, когда придут!.. Вместо этого я прошу, чтобы новое серебро было добавлено в общий фонд, управляемый должностными лицами собрания для закладки новых кораблей – флота, подобного которому этот город никогда не знал. Сто, двести кораблей, столько, сколько мы сможем построить и укомплектовать экипажами.

Он вытянул правую руку и начал считать, загибая пальцы:

– Нанимаем мастеров-корабелов – и там, где они покупают еду и инструменты, появляются торговые места. Двести гребцов и пятьдесят гоплитов на судне – все молодые люди, зарабатывающие достаточно, чтобы содержать дома новую семью. Понимаете? Город, растущий здоровым, богатым и сильным. Кусочек за кусочком это богатство вернется в Афины – за еду, за кирпичи, за черепицу, за рабов. Все, о чем я прошу, – это чтобы мы сначала превратили его в корабли, а потом во все остальное. Со временем вы получите его обратно. Но сначала отдайте его ветру и морю – и оно спасет всех нас.

Кто-то из слушавших приветствовал его предложение, другие просто кивали или собирались группами, чтобы обсудить эту идею. Эпистату потребовалось время, чтобы навести порядок и призвать другого оратора. Поднялась дюжина рук, у некоторых были друзья, готовые подтолкнуть их вперед. Аристид стоял особняком, окруженный по меньшей мере сотней сторонников. Когда он поднял руку и собрал складки своей хламиды, остальные замолчали, позволяя ему выйти вперед.

Фемистокл спустился с трибуны, а Аристид поднялся по каменным ступеням. Встретившись на лестнице, мужчины даже не взглянули друг на друга.

Взирая поверх тысяч голов, Аристид медленно вдохнул теплый послеполуденный воздух. Название Пникс означало «давка». В этот день все так и было. Казалось, все Афины собрались на холме и наблюдали за происходящим.

После широкоплечего, живо жестикулирующего Фемистокла худощавый, невысокий Аристид смотрелся неубедительно и напоминал скорее ученого или учителя, чем пламенного оратора. Поношенная одежда, оборванный подол с болтающимися грязными нитками, неухоженная, растрепанная борода. Но сам он выглядел здоровым, загорелым и сильным. Стоя перед толпой, Аристид поднес руку ко рту и провел пальцем по губам. Шум умолк, все обратились в слух. Даже те, кто наиболее решительно соглашался с Фемистоклом, не пытались заглушить выступающего. Эпистату вообще редко приходилось задействовать скифских лучников, чтобы убрать оратора, за что Ксантипп был благодарен. Если человек не богохульствует, его нужно выслушать.

– Фемистокл хорошо говорит, и он благородный человек, – начал Аристид. – В другой день я бы не удивился, услышав его призыв потратить новое серебро на праздник для всех Афин, или на блестящую конницу, или на щиты и мечи для еще десяти тысяч наших молодых людей. Конечно, если будут выплачены деньги, принадлежащие нам всем, выбор будет за теми, кто их получит.

Он сделал паузу, чтобы слушатели подумали, и продолжил:

– Полагаю, это и есть единственная истинная свобода. Потратить то, что вы заработали в поте лица, болью в спине и мозолями на руках. Потратить свои монеты или закопать их в землю. Потратить их на удовольствия, подарки или милостыню для беднейших. Возможно, мы бы не согласились, что глупо, а что мудро, но это не имеет значения. Если деньги в моих руках, то выбор, как их потратить, остается за мной. Если все в твоих руках, выбор за тобой – и ты обращаешься со мной, как с ребенком. – Аристид мягко улыбнулся, словно высказал упрек, выпрямился и раскрыл объятия – для всех слушающих. – Друзья мои, одно можно сказать наверняка. Если вам дадут месячное жалованье серебром – шестьдесят драхм, вы узнаете цену этих денег. Если пожелаете – купите товаров на эту сумму, ни больше ни меньше. Если потратите на еду – то она будет стоить шестьдесят драхм. Если на дерево или черепицу, о которой упомянул Фемистокл, то дерево и черепица будут стоить шестьдесят драхм. Если спустите на шлюх, то получите на шестьдесят драхм опыта!

Оратор переждал смех и грубые комментарии, которые вызвали его слова. Получая из толпы нужную реакцию, он походил на рыбака, далеко забрасывающего крючки. Ксантипп посмотрел туда, где стоял Фемистокл, делавший вид, что ему нравится слушать оппонента. Но его улыбка казалась деланой и застывшей, а глаза щурились.

– Не думаю, что Фемистоклу нравится, как все проходит, – прошептал Эпикл.

Ксантипп кивнул и хотел что-то добавить, но Аристид заговорил снова, прежде чем он успел открыть рот.

– Если вы передадите свои шестьдесят драхм собранию, чтобы через год или два купить эти новые корабли, получите ли вы взамен шестьдесят драхм? Или, может быть, они пойдут другим людям, распорядителям и смотрителям? Пойдут ли они плотникам или лесорубам, валящим сосны в горах? Без сомнения, этой зимой и те и другие будут хорошо обуты и одеты, но что вы увидите за свои монеты? Спуститесь ли вы в доки, чтобы посмотреть, как строят корабли, и, указав на одно ребро или балку, с гордостью скажете: «Вот это – мое». Возможно. Но я еще никогда не видел, чтобы на большой работе средства тратились так же эффективно, как это мог сделать человек, который ценит заработанные им монеты.

– А как насчет персов? – раздался голос откуда-то из середины.

Тот, кто задал вопрос, стоял далеко от Фемистокла. Однако Ксантипп задумался. Этот человек вполне мог разбросать своих сторонников в толпе.

Аристид продолжал так, как будто он сам подсадил спрашивающего, что тоже было возможно. Эта пара, он и Фемистокл, противостояли друг другу едва ли не на каждом собрании. Результаты были примерно равными, и их борьба давно стала предметом ставок и темой разговоров по всему городу, причем споры между их сторонниками нередко перерастали в драку. К сожалению, на деле это означало, что Аристид всегда выступал против, даже когда, по мнению Ксантиппа, Фемистокл был прав – как, например, сегодня. Им нужен был флот. Идея была великолепная. Не поэтому ли Фемистокл искал его дружбы после Марафона? Впервые он подумал о том, чтобы выступить самому.

– Как насчет персов? – повторил Аристид. – Должны ли мы их бояться? Персы никогда не сражались на море. Они – создания суши! Что хорошего в том, чтобы преследовать их в море – рискуя утонуть и потерпеть кораблекрушение, – вместо того чтобы подождать, пока они выйдут на берег, и уничтожить на земле? Мы сделали это при Марафоне, что не мешало бы вспомнить Фемистоклу. Мой безымянный друг, мы не боимся персидских кораблей, как не боимся их войска!

Получилось действительно хорошо и убедительно. Ксантипп увидел, как Фемистокл опустил голову, пряча злость, когда многие в толпе отозвались одобрительным шумом. Все было просто. Победа при Марафоне все еще звучала в их ушах, хотя прошел целый год. И все же оставалось немало тех, кто не радовался, кто оставался равнодушным. Ксантипп не был уверен, что Аристид сделал достаточно, чтобы повлиять на них, хотя взывал как к сердцам, так и к умам.

В наступившем затишье еще несколько человек дали понять, что хотели бы добавить что-то к обсуждению.

– Уступишь? – спросил эпистат.

Аристид молча кивнул и отошел в сторону, хотя и остался на трибуне, а не спустился вниз.

Одному за другим ораторам давали слово. Некоторые поднимались по ступенькам и призывали или поддержать флот, или оставить деньги в собственных карманах. Другие задавали с места вопросы, которые встречали большую или меньшую поддержку. Дебаты продолжались.

Аристид снова вышел вперед, чтобы ответить на заданный вопрос, но именно Фемистокл вызвал радостные возгласы, когда поднялся, чтобы объяснить свою позицию. Он отвечал на вопросы собравшихся и давал им время оценить его ответы, так что в результате глубоко погрузился в детали своего предложения.

– В какую сторону идет? – спросил Эпикл из-за плеча Ксантиппа. – Я мог бы поставить тетрадрахму на Фемистокла и выиграть, по крайней мере еще одну, если выбрать подходящий момент.

Ксантипп нахмурился. Отец с юных лет предостерегал его от азартных игр. Тем не менее он попробовал, потерял небольшое состояние и проникся пожизненной неприязнью к тем, кому повезло больше.

– Не думаю, что у Фемистокла есть шанс, – ответил Ксантипп.

Он понимал, что рядом могут стоять те, кто послушает и последует его совету. Таким образом, небольшое выступление с места могло вознести его по каменным ступенькам.

Укрепившись в своей решимости, Ксантипп продолжил:

– До Марафона он не смог бы повлиять на эту толпу. Чем была Персия для большинства из нас? Какая-то далекая империя. Половина присутствующих здесь видели этот огромный флот. Ты помнишь! Как бы это меня ни раздражало, думаю, Фемистокл прав. У нас есть средства, которых никто не ожидал. Что может быть лучше для афинян, чем это? Корабли…

Постучав себя по лбу, он поднял руку, чтобы его заметили.

– Оратор здесь! – поддержал его Эпикл.

Все больше тех, кто знал Ксантиппа, выкрикивали его имя. Он заметил, что с трибуны за ним наблюдает Фемистокл, и слегка наклонил голову. Фемистокл повернулся к эпистату и, на мгновение завладев его вниманием, указал на Ксантиппа. У сидящего наверху есть определенное преимущество. Когда эпистат выкрикнул его имя, люди расступились, давая Ксантиппу пройти к ступеням. Он шагал быстро, приводя в порядок мысли.

И Аристид, и Фемистокл отошли в сторону, чтобы исключить любые подозрения в попытке повлиять на него. Ксантипп занимал ряд руководящих должностей в течение предыдущих девяти лет. Дядя его жены создал те самые законы, которые упорядочили дебаты. Что еще важнее, Ксантипп командовал своим племенем в бою. Опираясь на эти полномочия, он мог повлиять на голосование. И Фемистокл, и Аристид знали это.

Ксантипп поднял руки, и собрание почтило его тишиной. В Афинах уважение выказывали неохотно, но все марафономахи пользовались всеобщей симпатией.

– Афиняне, я говорю как Ксантипп из филы Акамантиды. Мой опыт подталкивает меня к тому, чтобы высказаться сегодня. Вы все знаете наши законы: те, кто благословлен богатством, поддерживают город в общественной службе. Они платят за постройку корабля или платят компании и драматургу за создание великого произведения. Другие обеспечивают едой тех, кого нанимают для общественных работ, или финансируют праздники для всего города. Я делал все это – и я извлек из этого пользу. На двух кораблях, которые отправились с Мильтиадом, весла и паруса оплачены моим серебром. Я не отделяю себя от вас. Сегодня мы все принадлежим к одному классу. Из этого следует, что Афины могут попросить любого из нас об услуге. Это мое первое замечание.

Он взял паузу, и по толпе, заполнившей Пникс, пронесся шепоток.

Ксантипп погрузился в раздумья. Он понятия не имел, как Фемистоклу удалось оживить собрание. Ему казалось, что любая попытка пошутить будет встречена гробовым молчанием. Он даже покраснел при этой мысли. Лучше использовать доводы, основанные на логике.

– Мой второй пункт заключается вот в чем. Корабль живет дольше, чем еда, или черепица, или… – Он махнул рукой, подыскивая другой пример.

– Новые одежды, – пробормотал Фемистокл.

Аристид приподнял бровь, подозревая, что намекают на него.

– Новые одежды… – повторил Ксантипп. – Мои триеры будут бороздить Эгейское море еще долго после того, как я сойду в могилу. Это наследие может принадлежать всем нам. Сегодня у каждого афинянина есть один и тот же выбор. Мы должны построить этот флот.

Эффект получился слабее, чем у предыдущих ораторов, но Фемистокл показал пример поддержки, так что Ксантипп смог отступить с достоинством. Повинуясь импульсу, он решил не покидать трибуну.

Фемистокл снова обратился к народу:

– Я благодарю моего друга Ксантиппа из дема Холаргос. Его слова напомнили о последнем пункте для тех из нас, кто обсуждал пророчество оракула в Дельфах.

В воцарившейся тишине Ксантипп услышал шорох ветерка. Он знал, что Фемистокл слишком умен, чтобы рискнуть проявить неуважение, и все же у него сложилось впечатление, что он может подчинить своей воле любого, если сочтет это необходимым.

– Жрица оракула однажды сказала Клисфену: «Лишь деревянный оплот пребудет спасеньем афинян». Помните?

Толпа ответила согласным ропотом; многие указывали на массивную скалу, возвышавшуюся над городом. Фемистокл тоже посмотрел на нее.

– Акрополь, да. Именно там тиран Гиппий забаррикадировался от народа и спартанской армии, которая пришла, чтобы свергнуть его. Он думал, что деревянные стены спасут его. Оракул не сообщил никаких подробностей, но я не думаю, что жрица Аполлона имела в виду именно эти стены. Они не спасли Гиппия!

Заметив, что в толпе начинаются разговоры, он быстро добавил:

– Говорю вам, деревянный оплот – это корабли, которые мы построим. Когда Персия вернется, мы спасемся на кораблях, в море! И пророчество исполнится.

Слушатели закивали в знак поддержки, и Фемистокл улыбнулся. Он беспокоился, что Ксантипп охладил пыл афинян своим сухим стилем. Собрание проходило четыре полных дня в месяц. Люди ценили величественные жесты, но им не нравилось, когда их подталкивали. Временами сухие аргументы более убедительны, чем самые цветастые приемы риторики. Такой момент настал для них.

– Я призываю к обязательному голосованию, – сказал Фемистокл.

– Поддерживаю, – добавил Ксантипп, хотя сотни других ответили одновременно.

Фемистокл признал его вклад и, наклонившись ближе, шепнул:

– Сегодня ты на стороне правых, Ксантипп. Нам действительно нужны эти корабли. Это бодрит, не так ли?

В этом голосовании никто не писал никакого имени на куске керамики; люди просто расходились на две стороны к краям Пникса, потом их считали.

Ксантипп смотрел на афинян, направлявшихся поддержать или отклонить внесенное предложение. Они потратили на это весь свой день. Некоторые просидели и всю вторую половину дня, и ранний вечер, слушая срочные судебные дела. Другие подавали жалобы, которые предстояло рассмотреть небольшим группам таких же граждан. В мире не было ничего подобного, но бывали времена, когда ему хотелось, чтобы простое почитание играло большую роль. Собрание напоминало могучего молодого быка. Им можно было управлять легким прикосновением, но он был молод, уверен в себе и ужасающе силен.

– Впечатляет, – наконец сказал Ксантипп. – Ты думаешь, что корабли – это действительно деревянный оплот пророчества?

– Конечно, – сказал Фемистокл.

Ксантипп уже пожалел, что спросил, а Фемистокл хлопнул его по плечу и направился на свою сторону, чтобы его сосчитали.

Голосование сложилось в их пользу, и все богатство новых копей пошло на строительство большего количества кораблей, чем Афины знали когда-либо прежде. Аристид с мягким изяществом завершил эту часть собрания официальным признанием поражения по данному ходатайству, хотя на его шее и подбородке проступил слабый румянец.

Глава 13

С наступлением темноты корабли были замечены на якоре у восточного побережья Аттики. Если Мильтиад надеялся вернуться в порт Пирей тайком, его ждало разочарование. В конце лета ночь наступает медленно, но даже в родных водах капитаны не рисковали плыть в полумраке, опасаясь посадить корабль на невидимую скалу. Они предпочитали найти безопасную якорную стоянку до рассвета, когда снова взойдет солнце.

В тот день с первым проблеском зари из нескольких мест вдоль побережья Аттики гонцы умчались в долгие пурпурные сумерки. Деревням в этом районе к востоку от Афин знатные дома, такие как Алкмеониды, всегда хорошо платили за своевременную информацию. Передать известия о тяжело груженных кораблях или о возвращении из походов нанимали выносливых мальчишек. А еще – о персидском вторжении. На этом знании можно было сколотить или потерять целые состояния. В то время как луна поднималась и опускалась, узкие тропы в горах отзывались эхом от топота бегущих ног – это мальчишки зарабатывали свою плату, мчась к воротам Афин.

Собрание созвали на рассвете. Новости от уличных глашатаев доходили до ушей тех, кто направлялся на работу или должен был присутствовать на судебных заседаниях на Пниксе и Ареопаге. Хотя членам экклесии платили едва ли половину дневного заработка, большинство мужчин считали это привилегией. Но в то утро все мелкие задачи остались невыполненными. Мильтиад отсутствовал в Афинах с начала весны – дольше, чем кто-либо ожидал. Горожане опасались сообщений о сильном летнем шторме, разнесшем в щепки триеры, прежде чем те смогли добраться до укрытия и спастись от гнева моря.

Ксантипп вздрогнул и проснулся, когда кто-то тронул его за руку. Он приподнялся и опустил босые ноги на кафельный пол, подавив стон от боли в колене и судорог в пояснице, чуть выше бедра. Он и не знал, что там есть какое-то повреждение, но за прошедший год что-то появилось. И это что-то – тупая тянущая боль – не давало ему спать.

– Что там? – прошипел он.

Раб Маний принес с собой глиняную масляную лампу. Фитиль плюнул и затрещал, проливая свет. Маний поставил лампу на стол в спальне и ответил:

– Флот, хозяин. Мильтиад вернулся.

Ксантипп мгновенно вскочил на ноги, забыв о боли. Слухи о какой-то катастрофе уже витали в городе. Хотя Мильтиад отправился на поиски персов далеко от Афин, было удивительно, как быстро распространялись известия от одной рыболовной команды к другой, от военного корабля к торговому судну. Море было бескрайним, однако новости быстро доходили до каждой бухты и бухточки вдоль побережья.

– Принеси мне…

Ксантипп замолк, увидев сандалии и чистый хитон, перекинутый через руку пожилого раба.

Он быстро оделся и спросил:

– Агариста проснулась?

Что-то изменилось в выражении лица Мания, и Ксантипп не впервые задался вопросом, сможет ли раб из предыдущего дома проникнуться когда-нибудь преданностью новому хозяину. Закон гласил, что Маний был его собственностью, но Ксантипп не доверял этому человеку. Раб, знавший Агаристу маленькой девочкой, никогда бы не предал ее доверие.

– Думаю, она плохо спала, хозяин, – сказал Маний.

Ксантипп остановился, засовывая нож за пояс. У Агаристы появился любовник? Возможно, Маний здесь для того, чтобы отвлечь его, пока какой-нибудь юнец вылезает через окно. В Афинах каждый день случалось что-нибудь странное, но он только покачал головой, представив себе эту картину.

Разбуженный ночью, он чувствовал себя так, словно готовился к войне, но если дело было просто в возвращении флота, то рыночные слухи и сплетни никуда не годились. Насколько он знал, Мильтиад мог захватить персидские сундуки с жалованьем и одержать великую победу. Описываемые клубы дыма могли с одинаковой легкостью относиться как к персидскому лагерю, так и к кораблям Афин. Ксантипп надеялся, что все именно так.

Он поднял голову, услышав, как кто-то из детей окликнул его. Конечно, у них были свои няни, но не мешало бы послать и проверенного человека.

– Ты вооружен, Маний? – спросил Ксантипп.

Брови у раба подпрыгнули вверх.

– У меня есть нож, но могу взять и меч. Есть ли угроза для семьи, господин?

– Насколько я знаю, нет. У меня… предчувствие… предчувствие. Возможно, это не более чем глупость, но мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты с моими детьми и готов защитить их.

Маний не колебался, в чем Ксантипп и не сомневался. Раб поклонился и тут же исчез, готовый отдать свою жизнь за малышей.

Ксантипп посмотрел ему вслед. В его поведении было сегодня что-то странное. Снаружи все еще было темно – свет едва начал меняться. Если Мильтиад действительно вернулся, то в порту он появится только поздним утром, а дорога до Пникса займет у него не меньше часа. Время еще было.

В тишине Ксантипп направился по коридору, отделявшему спальню Агаристы от его комнаты. Ноги легко ступали по полу, и он шел, прислушиваясь, зная, что почти не издает ни звука.

Он никогда не высыпался, если в постели с ним был кто-то еще. Агариста, как она сказала, чувствовала то же самое. Тепло его тела не давало ей уснуть. Самые бедные мужчины спали вместе с женами, но Ксантипп пришел к выводу, что ему лучше спать одному, как и подобает человеку его положения. В конце концов, комнат у них хватало.

Услышав стон, Ксантипп пробежал последние несколько шагов и заставил себя остановиться у ее двери, напрягая слух. Подслушивать – недостойно, поэтому он постучал и вошел, страшась того, что увидит.

Окно было открыто, и ночной ветерок наполнял комнату прохладой.

Агариста села в постели, скомканная простыня обернулась вокруг ее колен. Она подтянула простыню повыше, когда он вошел в комнату, и подозрение отдалось неприятным ощущением в животе, как будто он проглотил серу.

– В чем дело, Ксантипп? – спросила она. – Почему ты так ужасно выглядишь? С детьми все в порядке? Дети в безопасности?

Ее забота о них прорвалась сквозь охватившее его безумие, и он молча моргнул. Жену освещал только лунный свет, она казалась бледной, как белый мрамор. Тени собрались вокруг бедер, и одна нога выглядывала из-под смятой простыни.

– Они в полном порядке, – сказал он скрипучим голосом.

Неужели в комнате так тепло, что потребовалось открыть окно едва ли не настежь?

– Что тогда? Вторжение?

Было похоже, что Маний не сообщил новости хозяйке дома. Возможно, он пошел бы к ней, если бы Ксантипп не отправил его охранять детей. Агариста казалась смущенной и испуганной. И что-то еще, что-то неправильное было в ее поведении. Ксантипп подошел, чтобы сесть на жесткий край кровати, и жена немного отодвинулась.

– Почему ты так злишься? – спросила она.

Ее темные глаза были широко открыты, волосы густыми локонами ниспадали на плечи. Она как будто слегка раскачивалась взад и вперед, наблюдая за ним. Он чувствовал ее страх, но все же не был уверен, в чем причина. Он знал, что если это чувство вины, то ему придется напрячь все силы, чтобы не убить ее.

– Мне показалось, что в саду незваный гость, – сказал он, пристально наблюдая за ней и даже не стараясь, чтобы объяснение прозвучало хоть чуточку правдоподобно.

Она ахнула.

– Я никого не видела. Так вот почему ты здесь? И поэтому… такой?..

– Поэтому… и еще потому, что Мильтиад вернулся. Его флот заметили неподалеку.

– Тогда мы должны поблагодарить Посейдона за его возвращение! Это хорошие новости, Ксантипп. Я встану и присмотрю за детьми.

Он не пошевелился, и она еще крепче сжала колени.

– Теперь я точно не буду спать. Оставь меня, пожалуйста, мне нужно одеться. Я скоро приду, и мы поедим. Кашу или блины? Может, сказать, чтобы приготовили? Еще есть мед и сыр, если хочешь.

Пока она лепетала, рабы зажгли лампы. Дом просыпался, уже пекли хлеб, чтобы вся семья поела пораньше. Даже известие о вторжении не помешало бы им начать свой день, как обычно. Ксантипп вышел в коридор. Пришедший на его зов раб оказался мальчишкой из конюшни, которого обучали работать на кухне. Он с преувеличенной осторожностью нес масляную лампу.

– Я возьму, – сказал Ксантипп. – А ты возвращайся к своей работе.

Мальчик поклонился в ответ. Ксантипп отнес лампу в комнату жены. Он зажег еще две от фитиля первой, и помещение заполнил глубокий золотистый свет.

Агариста не вставала с кровати. Это было странно само по себе. Она сидела, укрывшись простыней, и тени сгущались вокруг нее. Ее огромные темные глаза опасливо наблюдали за ним – так наседка, беспомощная и безмолвная, может наблюдать за лисой, крадущейся по спящему сараю.

– Что такое? – требовательно спросил Ксантипп. – Что-то не так…

Он сел на край кровати и наклонился к жене. Она не отстранилась во второй раз, как будто знала, что это выдаст ее вину. В этот момент ему захотелось просто заглянуть внутрь нее и вырвать правду. Если она предала, ему нужны были доказательства. Если бы он убил жену только из-за собственной ярости и подозрительности, ее семья уничтожила бы его.

Он выпрямился:

– Я пойду и поищу этого незваного гостя, любовь моя. Я послал Мания к детям. Возможно, вам следует оставаться в комнатах, пока я не удостоверюсь, что угрозы нет.

Она действительно выглядела бледной, даже при свете лампы. Пот блестел на лбу, и, пока он смотрел, капелька пота выступила у нее на шее. Вот только ночь не была такой уж жаркой. Подозрение превратилось в комок, который раздулся в его груди и начал душить.

Агариста уставилась на него, дрожа. Повинуясь импульсу, он поднял руку, чтобы убрать упавший ей на лицо локон. И его палец оставил красное пятно у нее на лбу. Он замер, увидев мокрую ладонь.

С криком ужаса Ксантипп вскочил с кровати. Темнота, которая, казалось, собиралась вокруг, была кровью. Внезапно он почувствовал этот запах в комнате, запах, витавший поверх горящего масла и благовоний жены.

– Что это? Что ты наделала? – закричал он.

Она не ответила и только молча смотрела на него, и тогда он протянул руку, схватил простыню и резко сдернул. Агариста попыталась удержать ткань, но та выскользнула из ее пальцев. Жена предстала перед ним – обнаженная и окровавленная, свернувшаяся стыдливо калачиком. Огромная красная лужа влажно блестела под ней. Бедра были покрыты слизью, местами уже высохшей.

– Что случилось? – спросил он. – Ты ранена? Это… твоя месячная кровь? Скажи мне, Агариста! Что здесь происходит?

Она плакала. Через несколько мгновений ее красота смялась и словно превратилась в липкую массу, ставшую багровой, когда женщина потерла нос и глаза.

– Прости, Ксантипп, – прошептала Агариста между рыданиями. – Мне так жаль. Я просто не могла…

И тогда неприятный холодок коснулся его и пробежал по ногам, заставив волосы встать дыбом. Ксантипп знал, что женщины каждый месяц истекают кровью от избытка, что менструальная кровь может сделать поля более плодородными. Так или иначе, это был источник жизни, останавливающийся только тогда, когда женщина была беременна или слишком стара, чтобы выносить ребенка. Он посмотрел на свою измазанную красным руку и вздрогнул. Он уже видел кровь раньше. Более того, он и раньше видел менструальные тряпицы, когда их выносили, чтобы закопать. Они были в пятнах, напоминавших красные монеты. Но это больше походило на боевую рану и выглядело хуже, чем он мог себе представить.

– Почему ты извиняешься?

Должен ли он утешать ее? Умирает ли она? Мысли о возлюбленной улетучились, и он почувствовал себя беспомощным и ненужным перед лицом женских тайн.

– Почему здесь так много крови, Агариста? Это… это всегда так?

Она покачала головой. Ксантипп крикнул, чтобы позвали повитуху.

Раб умчался с приказом вытащить женщину из постели, если понадобится. Прежде чем она прибыла, домашние рабы завернули Агаристу в чистую простыню и убрали испачканное белье, чтобы потом сжечь. Дом погрузился в тишину. Повитуха появилась с огромной сумкой под мышкой, ясноглазая и аккуратная, как будто проснулась и встала уже давно. Возможно, так оно и есть, подумал Ксантипп, или же она просто привыкла к тому, что ее вызывают к женщинам, истекающим кровью по ночам.

Пока повитуха осматривала Агаристу, выставленный из комнаты Ксантипп стоял в коридоре и слушал, как его жена сонно, словно ребенок, отвечает на вопросы. Он прошелся взад-вперед. Только бы не потерять ее. Она главная опора его жизни, та, на которой и держится все остальное. Он начал молиться Афине, матери Афин и всего ее глупого народа.

Солнце уже взошло к тому времени, когда повитуха вышла и тихо закрыла за собой дверь. Лицо у нее было напряженное.

Ксантипп потребовал миску и тряпки, чтобы женщина вымыла руки. Рабы принесли все необходимое туда, где он стоял в коридоре. От повитухи ему нужно было узнать все.

– Будь спокоен, господин, – сказала она. – Твоя жена в безопасности. Кровотечение остановилось.

– Это была… женская проблема? Ее обычное кровотечение?

Ксантипп надеялся на кивок, но женщина смотрела вдаль, мимо него, взвешивая ответ. Его так и подмывало схватить ее за руку. Привыкший сжимать копье и меч, он заставил бы старую ведьму кричать от боли.

Она заговорила до того, как он пошевелился, возможно угадав его нетерпение:

– Агариста выпила кое-что. Травяную смесь, которая нарушает естественный порядок тела.

Ксантипп почувствовал себя так, словно из него вышибли разом весь дух.

– Это… болиголов? Отрава? Она пыталась…

– Ничего подобного… Она хотела убедиться, что не беременна. Я бы не рекомендовала такую дозу, которую, по ее утверждению, она приняла. Слишком большая. По ее словам, там была болотная мята и пижма. Смесь вызывает ежемесячное кровотечение – даже если… если женщина беременна. Да, беременность прерывается, но это опасно. Иногда кровотечение не останавливается.

– Понятно, – сказал Ксантипп и кивнул рабу, который все еще стоял с полотенцем и медной чашей. – Найди две серебряные драхмы. Нет, пусть будет четыре. Прими мою благодарность. Можешь ли ты сама принять оплату?

Поставив так вопрос, он хотел узнать, рабыня она или свободная женщина. На ней не было видимого клейма, и ее манеры выдавали человека, привыкшего распоряжаться, но определить наверняка не всегда бывало легко.

– Я свободная женщина, господин. Но я еще не закончила. Твоей жене понадобится…

– Ты свободна, – сказал Ксантипп.

Он держал себя в руках, но, должно быть, гнев все же блеснул в его глазах. Повитуха, поджав губы, кивнула, зажала мешок под мышкой, как щит, и неуклюже вышла. Ксантипп остался в коридоре, тупо глядя на дверь. Где-то далеко плакал ребенок – то ли дочь, то ли Перикл. Если бы его не разбудили новости о флоте, он, возможно, никогда бы не узнал, что делает Агариста. Возможно, он даже нашел бы ее холодной и неподвижной в постели, в окружении плачущих рабов. Он понял, что она обманула его, хотя и не с любовником. Со своими секретами. Была ли она беременна? Столько всего открылось… он не мог это принять. За дверью раздались приглушенные рыдания, и он почти открыл ее, но лишь прижался на мгновение лбом к дереву, а затем повернулся и пошел прочь. Солнце поднялось. Его будут ждать на Пниксе, чтобы встретить и приветствовать Мильтиада. Он шел по дому все быстрее и быстрее, хотя звуки рыданий, казалось, не отставали от него.

То, что большого праздника не будет, стало ясно с первыми лучами солнца. Остатки флота, который они с таким восторгом провожали в поход, двигались нестройно вдоль побережья в поисках убежища в порту Пирей. Семьдесят кораблей вышли в море, но едва двадцать вернулись, и те неуклюже барахтались на волнах, тянувших их к берегу. К тому времени, когда их подтащили и надежно привязали, сбежавшаяся из города толпа затихла. Никто не бросал детям персидских монет, не было великой демонстрации богатства и триумфа, о которых можно было бы рассказывать в ближайшие годы. Встречавшие молча наблюдали, как экипажи спускаются по дрожащим деревянным сходням. Их поведение и вид говорили сами за себя. Многие обмотали раны тряпицами, у некоторых на теле виднелись следы ударов, расплывшиеся зеленоватыми, золотистыми и синими тенями.

Мильтиаду пришлось помочь спуститься. Потный и бледный, он опирался на зажатый под мышкой посох. Он мог бы даже упасть, если бы его сын Кимон не бросился вперед и не взял отца за руку, чтобы поддержать. Нога архонта была обмотана от бедра до колена, и повязка не выглядела чистой. Всем стало ясно, что Мильтиад не отправится в город гордой поступью и восторженная толпа не будет бросать ему лепестки и выкрикивать его имя.

Доставили повозку, и сын с немалым напряжением сил помог отцу забраться на нее. Повозка тронулась. Кимон шел рядом, а Мильтиад смотрел назад, пока море не исчезло из виду. Толпа отхлынула от пристаней и собралась на пыльной дороге, ведущей в город. Они пришли за праздником, а вместо праздника обнаружили похоронную процессию. Женщины принесли покрытые воском кувшины с вином. Кто-то плакал и прижимал к себе детей – корабли уже посчитали, и все всё поняли. Каждое потерянное судно означало, что двести тридцать человек не вернутся в Афины. Каждый из них был мужем и отцом. Тысячи жен и детей рискнули пройти по открытой дороге, чтобы добраться до этого места. Когда стало ясно, что их мужчины не придут, от этого удара некоторые рухнули на причале, другие стояли, шатаясь, как пьяные. Дети хныкали, видя, как их матери заливаются слезами и рвут на себе волосы. Все эти причитания и горестные вопли сопровождали Мильтиада, пока его везли в Афины.

Кимон же, глядя на отца, видел только безмерную усталость. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он уже был намного здоровее и сильнее, чем требовалось для ежеутренней военной подготовки. Он так обрадовался, услышав о возвращении флота. Отец вот-вот будет дома! Кимон выбежал из города в одном хитоне и сандалиях, словно для участия в великой гонке, чтобы первым увидеть корабли. Вместо этого он стал свидетелем ужасных ран и увидел людей, побелевших от них, как смерть. Кораблям досталось меньше, но их было так мало! Исходившее от них зловоние говорило о том, что люди очень давно не вставали с лавок и только гребли, гребли, гребли. Кимон содрогнулся, но не от мысли о страдании, а от мысли о потерях. И тогда ему стало стыдно за отца. Когда Мильтиад посмотрел на него воспаленными от ветра и соли глазами, Кимон отвел взгляд, решив промолчать.

Глава 14

Высоко над городом жрецы Аполлона встретили рассвет на Акрополе приветствием солнцу и благодарностью богу за покровительство. Древний храм был обращен на восток, и они кланялись источнику света и жизни, распевая молитвы и сжигая ароматные благовония или связанные ветви.

С высоты Пникса Ксантипп увидел тонкие струйки дыма, поднимающиеся от храмов на утесе. Эпикл проследил за его взглядом и кивнул сам себе.

– Они принесут в жертву несколько прекрасных ягнят за благополучное возвращение благословенного Мильтиада, – сказал он.

Ксантипп нахмурился. Ему не нравился тон друга в таких вопросах.

– Будь осторожен, – пробормотал он.

Эпикл понял предупреждение и пожал плечами:

– Я никого не осуждаю. Боги дают, и боги забирают. Посмотри на бедного Мильтиада, которому помогают сесть! В последний раз он стоял на этом месте героем Марафона. Если жрецы Аполлона желают приготовить себе прекрасный завтрак на высотах Акрополя, я не думаю, что сейчас это будет иметь значение.

– Хватит! – оборвал его Ксантипп, обозленный такими речами.

Все прекрасно знали, что жрецы забирают домой приготовленное для жертвоприношений мясо. Они сжигали самые священные органы на алтарях, но да, кормили свои семьи остальным. Восприняв эту правду, Эпикл, казалось, унизил и опорочил ее своим выбором слов. Ксантипп покачал головой, когда друг попытался заговорить снова. Тот неохотно уступил.

Пникс заполнился людьми. Ни один афинянин не мог спать или идти на работу в такой день. Фемистокл тоже был там, взъерошенный, как будто его только что вытащили из постели.

Аристид стоял на другой стороне, уже окруженный старшими архонтами совета ареопага и людьми его племени, пришедшими послушать отчет Мильтиада. Здесь все были равны, у каждого только один голос и не более. Богатые и бедные, строители, валяльщики и землевладельцы стояли плечом к плечу, каждый имел такое же право, как и любой другой, спорить по вопросам законности и морали.

– Утро выдалось оживленное, – заметил Эпикл. – Ты чувствуешь? Это бьющееся сердце города, Ксантипп. Интересно, ощущал ли Гиппий то же самое, когда вставал с постели? Сегодня утром мы – тиран Афин.

– Собрание не может быть тираном. В этом его назначение, – сухо ответил Ксантипп.

– Скажи это толпе, когда они начнут царапать имена на черепках. Мы должны, по крайней мере, обеспечить защиту от остракизма. Хотел бы ты провести десять лет вдали от города, вдали от Агаристы и детей?

– Здесь нет никакой толпы. Чтобы склонить стольких людей против одного человека, потребовалось бы нечто большее, чем прихоть или простая злоба! Такое трудно заслужить.

Оба посмотрели туда, где, словно в изнеможении склонив голову, сидел Мильтиад. Ему не дали возможности помыться или переодеться, перед тем как прийти на Пникс. Сын архонта достал откуда-то сверток и развернул на сиденье рядом с собой, чтобы показать несколько оливок, кусок черствого хлеба и пару серебристых рыбок не толще пальца. Исполненный сыновнего долга, Кимон передал завтрак отцу вместе с чашкой холодной воды. Ксантипп наблюдал за ним, чувствуя настроение толпы.

– Раньше он был неприкасаемым.

– Теперь уже нет, – горько улыбнулся Эпикл и пристально посмотрел на друга, заметив затаенный гнев. – С тобой все в порядке? Ты не в духе с самого утра.

Ксантипп нетерпеливо махнул рукой:

– Агариста… ей было… нехорошо. Мне пришлось оставить ее, чтобы прийти сюда. Ради вот этого человека.

Он впился в Мильтиада свирепым взглядом. Эпикл забеспокоился, отчасти потому, что Ксантипп вообще упомянул о жене. Обычно друг ничего не рассказывал о своей домашней жизни, которую считал чем-то другим, совершенно обособленным.

– Надеюсь, брат, она скоро поправится, – сказал Эпикл.

Ксантипп резко обернулся, ища хоть какой-нибудь намек на легкомыслие, но Эпикл был совершенно серьезен. Он кивнул и снова замолчал.

Эпистатом в этот день служил человек из филы Антиохиды – племени Аристида. Назначили его накануне на закате, и он только что занял свой пост. Это был высокий, чрезмерно худой мужчина лет тридцати с небольшим, с таким злобным выражением изможденного лица, как будто съел на завтрак что-то неудобоваримое.

Он поднялся на камень ораторов и обратился к собравшимся:

– Кто будет говорить?

Голос у него был тонкий и пронзительный – ни громыхания Фемистокла, ни жесткости Аристида, который мог заставить людей броситься выполнять его приказы. Ответа не последовало, поскольку все повернулись посмотреть, как отреагирует Мильтиад. Он заметно вздохнул, его массивные плечи приподнялись и упали, как у человека, признавшего поражение. Покряхтывая, он встал и оперся на посох, заканчивавшийся крестовиной под мышкой. Его сын Кимон стоял рядом, готовый поддержать отца, если тот споткнется или начнет падать.

– Я бы высказался первым, – произнес Мильтиад, запрокинув голову. – Если ты этого хочешь.

Ксантипп отметил, что за несколько месяцев разлуки его борода заметно отросла и растрепалась. Это все еще был тот самый человек, который сдерживал фланг на Марафоне. Человек, который едва не навлек беду на свой город.

– Я знаю тебя, – прошептал Ксантипп.

Эпикл, прищурившись, оглянулся на старого друга.

Еще двое мужчин вышли вперед, чтобы помочь Мильтиаду подняться по последним ступеням к трибуне. Толпа зашумела, а ветер вдруг донес далекие стенания женщин и плач детей.

Они собрались, чтобы узнать все, что можно, так же отчаянно нуждаясь в новостях, как и любой из голосующих мужчин. Молодые и старые, они заполонили все улицы вокруг и даже вскарабкались, темные, как муравьи, на скалистый холм Ареса, где обычно заседал совет ареопага. В этот день все архонты были на собрании. Ни у кого не хватило духа послать стражу, чтобы прогнать женщин. В тот год они все что-то потеряли вместе с Мильтиадом.

Заняв место, архонт поднял голову и глубоко вздохнул.

– Я Мильтиад из рода Филаидов, победитель при Марафоне. Я потомок Ахилла, который был внуком царя Эака, сына Зевса. Мой отец Кимон участвовал в Олимпийских играх в гонках на колесницах. В его честь я назвал сына, который достиг зрелости и присоединился к этому собранию афинян, чтобы сегодня встать рядом со мной. Я благодарю богов за свое возвращение и скорблю о тех, кто не вернулся.

Он снова вздохнул. Ксантипп увидел, как заблестели от слез его глаза, но заподозрил очередное представление. Те, что сзади, ничего не поймут. Вытрет ли архонт слезы, чтобы и они заметили его печаль?

– Я покинул Пирей с семьюдесятью триерами, – продолжил Мильтиад. – Мы направились на восток, намереваясь поохотиться на персидские корабли у побережья Ионии и вблизи островов. С самого начала всякий раз, когда мы причаливали и расспрашивали рыбаков, нам говорили, что их видели. Думаю, мы шли по их следу около месяца. У нас закончилась пресная вода, и пришлось остановиться на островах, которых я не знал. Там я услышал о восставших, объявивших войну Персии. Это были острова, некогда верные Афинам, но потом отвернувшиеся от нас.

Он подождал, пока по толпе пройдет волна беспокойства. Возможно, сам того не осознавая, Мильтиад слегка приподнял раненую ногу, чтобы облегчить дискомфорт. Это напомнило всем о его ране. Ксантипп наблюдал за ним с недоверием.

– Я следил за слухами и платил серебром капитанам торговых галер – пиратам и искателям приключений. Они сказали, что остров Парос сдался Персии, и поэтому я отправился туда, расширяя поиски врага. Наши бочки с водой снова иссякли, и мы умирали с голоду. И все же я продолжал идти вперед, и мои люди доверяли мне.

Он сделал паузу, чтобы глотнуть воды из чашки, которую держал его сын. Ксантипп стоял очень неподвижно, весь обратившись в слух.

– Мы нашли их на Паросе. Персы высадили там, может, сотню галер, может, двести – не знаю. Они лежали пустые, заброшенные, но на берегу были лошади – огромные стада, тысячи лошадей. Когда мы причалили, они убежали. Остров показался нам раем, в котором ничто не указывало на присутствие людей. Мои капитаны начали высаживать гоплитов, чтобы отправиться вглубь страны.

Он сделал еще глоток, его руки дрожали.

– И вот тогда они пришли, и их было больше, чем я могу описать.

Это были рабы с кораблей и солдаты их конницы, и все они как будто свалились с деревьев и холмов. Они спрятались, увидев, что мы приближаемся, и застали нас врасплох. Мы сражались – мы устроили великую бойню и забрызгали белый песок кровью, как вином! Но не все из нас высадились, а их было слишком много.

Он облизнул пересохшие и потрескавшиеся губы. Его сын снова поднялся с чашей, но Мильтиад отмахнулся и выпалил, как будто больше не мог сдерживать слова:

– Я не знаю, кто поджег корабли – один из наших или один из них. Дерево было сухое, и мы слышали… крики тех, кто, не в силах убежать, остался внутри. Огонь охватил корабли и распространился по берегу. Несколько наших экипажей выбрались, чтобы стащить суда в воду. Со мной вернулись в Пирей те, кому это удалось. Остальных зарубили, когда они пытались выбраться из воды или уже на песке.

Мильтиад на мгновение закрыл глаза, отдавая дань уважения мертвым.

– Наши гоплиты сражались как герои, все до единого. Они были великолепны, но их сокрушили люди с дубинками и ножами, люди, которые дрались, как одержимые, зубами, ногтями… Мы не успели взять щиты и шлемы. Я возмещу семьям потерю погибших. Я могу заменить их, если они придут ко мне, если есть сыновья, которые будут носить щит, копье и шлем, унаследованные от отцов. Я могу сделать это.

– Ты можешь сделать больше, – внезапно сказал Ксантипп.

Собравшиеся обернулись на него, и он осознал, что смотрит прямо на Мильтиада. Архонт выглядел больным, слишком больным, чтобы стоять. Он покачнулся, узнав Ксантиппа, и, возможно, в изгибе его рта читалось что-то вроде смирения.

– У тебя, Ксантипп, будет шанс допросить стратега Мильтиада, – произнес эпистат укоризненным тоном.

Ксантипп почувствовал, как Эпикл предостерегающе коснулся его бедра, и в нем вспыхнул гнев.

– Я так и сделаю, эпистат. И я добьюсь справедливости, – сказал Ксантипп, пропустив мимо ушей вздох удивления тысяч собравшихся. – Я обвиняю этого человека. Он подвел Афины. Я обвиняю его от имени мертвых за кровь и серебро, в которое он нам обошелся.

– Пожалуйста, к-куриос, – пробормотал эпистат.

Он сам был потрясен тем, что использовал термин для обращения к высшему лицу. Назначенный всего лишь накануне, он чувствовал себя не в своей тарелке, не зная ни правил, ни прецедентов. Законам Клисфена едва исполнилось двадцать лет, но Ксантипп знал их хорошо.

– Пожалуйста, передумай! – сказал эпистат. – Вы оба марафономахи!

– Да, – ответил Ксантипп. – Да, это так.

Он долго смотрел Мильтиаду в глаза, пока тот не понял, что последует дальше.

– Я говорю, потому что мы марафономахи. Я высоко ценю Мильтиада, и он потерпел неудачу. Я объявляю суд.

Теперь он говорил только с Мильтиадом, больным и ошеломленным, растерянно стоящим перед ним.

– Разве это справедливо? – воскликнул Кимон. – Мой отец ранен, это видит каждый. Как можно привлечь его к суду, если он едва держится на ногах?

– Тем не менее, – тихо сказал Ксантипп, – таковы наши законы. Если ты хочешь выступить в его защиту, парень, у тебя есть такое право. Если нет, я уверен, что Мильтиад может говорить за себя сам. В конце концов, он осужден своими же собственными словами. Мне почти нечего добавить к тому, в чем он уже признался.

Кимон с мольбой посмотрел на эпистата, который смог только развести руками.

– Мне нужно будет поговорить с должностными лицами собрания, – сказал эпистат, обращаясь к ним за поддержкой. – Мы обязаны выбрать присяжных. Это не остракизм. Мильтиаду позволено защищаться от такого обвинения. В чем ты его обвиняешь?

– В плохом руководстве, мошенничестве, воровстве – во всем, что вы слышали от него самого. – Ксантипп бросил взгляд в сторону, туда, где Эпикл, слегка приоткрыв рот, потирал ладонью лоб.

– Тогда… тогда я должен отложить собрание до после полудня или завтрашнего дня. Пока у Мильтиада не будет возможности выступить в свою защиту, пока… пока у меня не будет возможности посоветоваться. Да, да, я думаю…

Ксантипп видел, что Фемистокл наблюдает за ним с выражением, не отличающимся от того, которое было у Эпикла. Пусть пялятся! Он принял решение и не позволит какому-то заикающемуся дурачку-эпистату снять Мильтиада с крючка.

– В Афинах нет писаного закона, – объявил Ксантипп.

Формально он обращался к эпистату, который все еще колебался и жалел, что жребий этого дня не выпал на кого-то другого.

– Все наши законы, все наши суды рассматриваются нами в один день. Сегодня утром я назначил судебное разбирательство. Если есть дело более важное, его можно отложить. Если нет, я хотел бы перейти к обвинению, защите и голосованию.

– Но какое наказание соответствовало бы тем преступлениям, которые ты перечислил? – жалобно спросил эпистат.

Многие в толпе нахмурились из-за этого нарушения ритуала.

Ксантипп сухо сказал:

– За смерть двух тысяч гоплитов – всех марафономахов? За потерю пятидесяти галер и всех свободных людей, которые на них плавали? За мошенничество с просьбой о командовании, с которым он не справился? Что еще, кроме смерти, может быть нашим ответом?

– Друг мой, – пробормотал Эпикл сквозь шум толпы, – прояви милосердие. Кое-где его до сих пор очень любят.

Ксантипп прикусил губу. Фемистокл уставился на него, но, возможно, и Аристид тоже. Для него было важно проявить достоинство перед этими людьми.

– Очень хорошо, эпистат. Пусть будет послезавтра. Я согласен на отсрочку. Это даст мне время допросить свидетелей.

Мильтиад посмотрел на него сверху вниз покрасневшими глазами, как больная собака, которая знает, что ей угрожают, но у нее больше нет сил сопротивляться.

Глава 15

Ксеркс шел по бледно-голубому мрамору, отполированному до такой степени, что он мог смотреть вниз и видеть цветную тень самого себя, смотрящего вверх. Впечатление было такое, будто он идет по поверхности озера в тихий день.

Его отец сидел на троне, под опахалами рабов, хотя солнце уже клонилось к западу. Приближался час ужина, и, подумав об этом, Ксеркс поискал глазами маленького евнуха Мишара, в чьи обязанности входило каждый вечер, склонившись к уху великого царя, напоминать ему о греках. Евнух стоял неподалеку, одетый в тунику из белого шелка. Новые золотые браслеты украшали запястья и лодыжки, отражая повышение в статусе.

Чувствуя на себе пристальный взгляд евнуха, Ксеркс подошел к отцу и опустился на одно колено. Только наследник мог принять такую позу. Это было его право – такого мнения придерживались все слуги и рабы, окружавшие его отца. Уж они-то понимали существующий порядок до мельчайших деталей. Даже цари падали ниц перед Дарием, распростершись во весь рост на мраморе, так что камень туманился от их дыхания. Но не наследник, не этот молодой человек, который пойдет по его стопам и будет править миром. Таким образом отец оказывал ему честь и помогал обеспечить преемственность власти.

Ксеркс подождал, пока отец кивнет, после чего встал и подошел ближе. Взяв правую руку царя в свою и дважды поцеловав его в каждую щеку, он прижался губами к губам Дария. В дыхании отца ощущалась сладость – запах зеленого дурмана.

– Тебе все еще больно, отец? – спросил он.

Глаза у царя налились кровью, кожа приобрела желтоватый оттенок. Ксеркс почувствовал укол паники. Он не был готов к этому, еще нет! Соглядатаи при дворе сообщили о болезни отца, когда Ксеркс проехал уже тысячу миль до Персеполя.

За все дни изнурительной скачки он ни разу не подумал о той реальности, которая могла стоять за болезнью Дария. Люди умирают. Ксеркс знал это так же хорошо, как и все остальные. Он был свидетелем тысяч казней, видел мужчин, женщин и детей, убитых в бою или просто ради развлечения. При этом меньше их не становилось. И все эти годы отец был тем камнем, на котором стояла империя, – прочным, вечным.

Ксеркс был потрясен, увидев, как похудел этот старик, как усохло тело под платьем и стеганым кафтаном, как истончилось горло, линии плоти на котором выделялись, словно проволока. Дарию было шестьдесят два года. Когда Ксеркс два года назад отправился в путешествие по царствам империи, он не понимал, что таким образом его подготавливают к восшествию на престол.

– Рад видеть тебя, сын мой, – сказал Дарий.

И улыбнулся.

Цари и сатрапы, возможно, и вздрогнули бы от этой улыбки, но Ксеркс видел в ней только родительскую привязанность. Он взял руку отца в свою, легонько пожал и почувствовал, как потерлись одна о другую костяшки пальцев. Там, где когда-то были мышцы, натягивавшие большой лук и державшие меч, осталась только сухая кожа. Слезы навернулись на глаза, и Ксеркс не стал сдерживаться и, не стыдясь, позволил им пролиться. Ничего странного в этом не было. Многие люди плакали, когда встречали великого царя.

– Лекарь Ганак помогает мне справиться с болью, – сказал царь. – Он спорит с мастером Чжоу, и они по очереди дают мне каждый свою дозу или сжигают разное дерево, чтобы я вдыхал дым.

Ксеркс бросил хмурый взгляд в сторону, туда, где стояли чужеземцы. Оба лекаря тут же рухнули на пол. Индийский целитель носил седую бороду и выглядел древним стариком, но когда наследник наблюдал за ним, держался уверенно.

Глухой ритмичный звук, похожий на трение друг о друга кусков дерева, привлек его внимание. Ксеркс оглянулся и увидел, что отец негромко посмеивается.

– Я доверяю им, Ксеркс. Не бойся за меня. Они знают, что будет, если они позволят мне умереть.

– Интересно, понимают ли они это в полной мере, – сказал Ксеркс.

Оба лекаря лежали на мраморе, прижав руки к ушам, словно баюкая головы. Китайский мастер был вдвое моложе другого, но замер неподвижно, демонстрируя хорошую физическую дисциплину. Индиец дрожал, ожидая смерти.

Ксеркс отвел от них взгляд и сказал:

– Ты снова станешь сильным, отец. Ты должен. Я не готов!

К своему удивлению, он почувствовал, как пальцы отца сжали его ладонь. Казалось, в руку впились когти.

– Ты готов. Моя жизнь была долгой и полной свершений. Никто, ни один человек не живет вечно! Должно ли мне бояться небес? Почему? Там все то же, что и здесь, только без боли и неудобств из-за болезни. Я подготовил тебя, Ксеркс. Ты уже сегодня готов взойти на этот трон. Более того, я приготовил свою гробницу в Накше-Рустаме, в горах. Резьба почти завершена, но я все еще жив и благословляю твое терпение. Я попросил нашего владыку Ахурамазду об одном последнем походе. Я прожил шестьдесят два года, Ксеркс. Еще несколько лет, и я соберу все наши армии, все воинство. Я приведу миллион человек и больше кораблей, чем когда-либо знал мир. Я поплыву с ними в Грецию и своими глазами увижу уничтожение тех, кто глумился над несчастным Датисом, кто убивал наших людей в морском прибое. Тех, кто выказал нам только бесчестье! Греки! Греки!

Голос его зазвучал громче и пронзительнее, а румянец становился гуще по мере того, как в сердце нарастала ярость. Ксеркс почувствовал, как капля слюны коснулась его лица, но не пошевелился, чтобы вытереть.

– Отец… – начал он.

Царь Дарий сел прямее, гнев позволил ему пересилить физическую слабость.

– Мишар, иди ко мне, выполни свой долг, – приказал царь.

Раб выбежал вперед и бросился на пол, его золотые браслеты звякнули о мрамор.

– Как прикажешь, господин.

Евнух поднялся на ноги и наклонился так, что его губы почти касались уха царя. Ксеркс почувствовал, как отцовская ярость исходит от него волнами жара. Темные глаза не мигали, пока Мишар говорил.

– Господин, я повинуюсь. Помни о греках, – прошептал он и отступил, когда царь кивнул.

– Я помню, – сказал Дарий.

Он жестом подозвал сына поближе, и Ксеркс наклонился, как это сделал раб до него. Он не видел в этом никакого бесчестья. Все люди были рабами его отца, даже наследник. Ксеркс знал, что, если только Дарий отдаст приказ, он не покинет эту комнату живым. Власть великого царя была абсолютной, и он содрогнулся при мысли о том, что унаследует такое могущество.

– Греки много болтают, сын мой. Они рассказали миру о своей победе на фенхелевом поле, в месте, которое они называют Марафоном. Каждое наше царство знает, что там была разбита моя армия! Это не может остаться без ответа, Ксеркс. Когда-то они были краем империи. Я бы оставил их в покое как сатрапов и данников. Но они решили сопротивляться – и мир видел, как они сопротивлялись. Сейчас у меня нет выбора. Если Творцу мудрости будет угодно, я проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как горят греческие города. Я увижу, как сгорят и Афины, и Спарта, и Фивы, и Коринф, и все остальные. – Он замолчал, чтобы перевести дух, уставившись вдаль, пока хрипы не стихли. – Они называют свою землю танцевальной площадкой для Ареса, ты слышал? Ареса они считают богом войны. Только они не видели бога войны, Ксеркс. Но они увидят…

Царь вздрогнул, дыхание его затруднилось. Он прижал руку к боку, под ребрами. Ксеркс забеспокоился, но Дарий отмахнулся от него:

– Ничего страшного, просто мимолетная боль. Скажи лекарям, чтобы приготовили побольше настоев и дыма из маковых зерен. Все это немного помогает, но ничто не действует долго. Приходится терпеть кошмары.

Увидев волнение на лице сына, он снова улыбнулся, хотя боль нарастала, а желтоватый оттенок на щеках сделался гуще.

– Иди и отдохни, Ксеркс. Ты приехал издалека, приехал быстро, чтобы прийти ко мне. Ты мой наследник, мой любимый сын. Ты будешь рядом со мной, когда я вернусь в Грецию, даю тебе слово.

Глава 16

Каждый присутственный день суда начинался незадолго до рассвета. После трудоемкого процесса отбора по жребию судей и магистратов определялось место проведения данного заседания в центре города. Ксантиппа не удивило, что ему дали Ареопаг. Три других суда использовались для рассмотрения наиболее тяжких преступлений, но великая скала Ареса все еще занимала священное положение в законах города. До новой демократии Клисфена Ареопаг был местом заседания совета, наделенного почти неограниченной властью. Благородные архонты сохранились, поскольку реформатор не осмелился уничтожить их полностью. Они удержались как пережиток, владея авторитетом древней традиции, но не имея четкой роли в новом порядке.

Сама скала представляла собой массивный выступ, возвышавшийся над нижним городом. Здесь могли с легкостью поместиться четыреста или пятьсот судей, хотя в летний день они все спеклись бы на белом камне. С восходом солнца Ксантипп уже расхаживал от одного края Ареопага к другому, а Эпикл наблюдал за ним. Судья, выбранный жребием председательствовать на процессе, по своему основному занятию был мясником. Он не скрывал, что доволен новым назначением и тепло пожал Ксантиппу руку при их первой встрече. Как свойственно всем мясникам, этот был упитанным и крепким малым и обладал таким рукопожатием, что мог бы ломать кости. Ксантиппу не пришлось даже спрашивать, чтобы понять – перед ним марафономах.

Под пристальным взглядом Эпикла первые присяжные поднимались по ступенькам, с важным видом проходили мимо скифской стражи и устремлялись наверх занять хорошее местечко.

– Факт гибели людей подтвержден, – тихо сказал Эпикл. – Вряд ли это предмет спора. Твоя единственная цель – доказать, что он действовал опрометчиво, не позаботившись о людях, и что ему следовало провести разведку острова и обнаружить засаду. Поскольку он этого не сделал, то и несет ответственность, по крайней мере частичную.

Ксантипп кивнул. Он хотел бы, чтобы предметом судебного разбирательства были действия Мильтиада на поле Марафона. Он чувствовал бы себя увереннее, хотя и не имел прямых и однозначных доказательств. Лица присяжных приняли серьезные выражения. Однажды Мильтиада назвали героем, но это было до того, как он потерял так много людей и кораблей.

Ксантипп чувствовал, как пот стекает под мышками и стынет на коже, хотя солнце уже поднялось над восточным горизонтом. Мильтиад еще не появился. С момента предъявления обвинения он находился под стражей и готовился к суду. Ему не разрешили вернуться к оставшимся верными экипажам или даже в городской дом, пока над ним висели серьезные обвинения. Теперь он томился, раненый, в маленькой тюрьме рядом со скифскими казармами.

Ксантипп представил, как в этот момент моют и одевают мужчину, готового оспаривать свою судьбу.

– У меня есть свидетель, один из капитанов, – пробормотал он, просматривая записанные аргументы, привести которые намеревался.

Много слов было перечеркнуто. Он не был Фемистоклом, чтобы, как медом, поливать присяжных словами, пока они не утонут в них. Он также не мог высказать ту правду, что лежала в основе его обвинения. Мильтиад был предателем, купленным персидским царем. Все прочие обвинения представлялись ему цепью, сковывавшей главное.

Мильтиад прибыл в сопровождении толпы сторонников, бросавших на Ксантиппа угрюмые взгляды. Сам герой Марафона с трудом справлялся с костылем, его сын Кимон шел рядом, помогая отцу при необходимости. За ними следовали солидные мужчины, разбирающиеся в законах и поднаторевшие в юридических спорах. Выглядели они спокойными, хорошо подготовленными и уверенными в себе, чтобы одним своим видом произвести должное впечатление на присяжных, все еще рассаживающихся по местам. Найти в день суда добровольцев старше тридцати лет было нелегко. Платили им немного, поэтому в обычные времена места на скамьях, как правило, занимали люди пожилые и бедные. Говорили, что это их главное развлечение, а в пьесах на судебную тему над седовласыми часто издевались.

В этот день интерес к Мильтиаду убедил добровольно поучаствовать в отборе и гораздо более молодых людей. Некоторые из них вернулись с флотом и имели такое же, как и любой другой, право выдвигать себя. Заметив несколько человек с перевязанными ранами, Ксантипп нервно сглотнул.

– Ты видишь моряков? – спросил он шепотом, наклонившись к Эпиклу.

Его друг посмотрел на группу мужчин, отметив про себя, что походка их отличается от походки людей, привыкших ступать по твердой земле.

– Они думают, что эта огромная скала еще и палуба, – ответил Эпикл. – И что из этого? У них есть право голоса и больше, чем у большинства, причин быть здесь. Не обращай на них внимания, Ксантипп. Все они видели, как их друзья тонули из-за Мильтиада. Это не значит, что они будут голосовать сегодня за него.

Ксантипп прикусил губу. Он наблюдал, как потные рабы поднимают наверх корзины для голосования. Влиять на присяжных, когда они выносили вердикт, не разрешалось никому. Во время судебного разбирательства никто не поднимал руку и не занимал ту или иную сторону. Вместо этого каждому голосующему давали два бронзовых кружочка: просверленный, с отверстием в центре, и гладкий. Один означал «виновен», другой – «невиновен». Определить, какой кружок выбран, пока присяжный держит его пальцами с обеих сторон, не мог никто. Это означало, что на голосующих нельзя повлиять, а голоса купить, – по крайней мере, с некоторой гарантией. Таким образом, результаты суда были настолько чистыми и правдивыми, насколько это вообще возможно. Ксантипп смотрел на людей с галер и гадал, как они будут голосовать.

Четыреста – таким было число присяжных, о котором они договорились с Мильтиадом. Могла быть тысяча или всего лишь сотня, но это число стало разумным компромиссом. Последний из них нашел место, где можно было посидеть или постоять, когда взойдет солнце и длинные тени сократятся. Здесь, высоко над городом, день казался мирным, хотя одновременно по всему центру Афин должны были проходить еще с десяток судебных разбирательств. Применять закон предстояло присяжным и магистратам, имеющим не больше опыта, чем обвиняемый. Всегда находились те, кто выступал за более опытных судей, подготовленных для столь важной задачи. Всего поколением раньше судебные решения выносились архонтами совета ареопага. Однако из-за широкого распространения коррупции судебные решения часто бывали предвзятыми. Ксантипп выступал против того, чтобы отдавать решение о человеческих судьбах в руки необразованных, ущербных, злобных, бедных. Фемистокл высказывался за, и это объяснялось отчасти тем, что он помнил свою юность. Но правда заключалась в том, что система работала так же хорошо, как и любая другая, и объединяла их всех как афинян. Этого Ксантипп отрицать не мог. Это было написано на лицах всех собравшихся, их глаза выражали живой интерес и серьезность. Сегодня им предстояло решить судьбу Мильтиада, вынести приговор одному из своих, и они намеревались сделать это с подобающим случаю достоинством.

Ксантипп облегченно вздохнул, когда пришли два моряка и заняли места рядом с ним. Найти и разговорить капитана и гоплита, чтобы записать, как все было, со слов очевидцев, оказалось нелегко. Помогло то, что они оба были настроены резко против Мильтиада. Ксантипп встретился взглядом с каждым, когда они подошли пожать ему руку, а затем сели на деревянные скамьи лицом к присяжным, готовые дать показания, когда их вызовут. Ксантипп с удовлетворением отметил, что ни один из них не отвел взгляд. Мильтиад и его люди заняли места по другую сторону магистрата, все лицом к присяжным – сидя или стоя на голом камне. Ксантипп и Эпикл, как его сопровождающий, сидели, глядя на присяжных заседателей и город за ними, окрашенный золотом утреннего солнца.

Магистрат откашлялся; сделал это снова и еще раз, как будто у него сдали нервы и он никак не решался начать. Ксантипп уже собирался встать и вмешаться, когда магистрат наконец заговорил:

– В этот судный день месяца скирофорион, года Аристида, я созываю суд в соответствии с законами Афин и мудростью Афины. Ксантипп из филы Акамантиды и дема Холаргос – истец и главный обвинитель Мильтиада, героя Марафона.

Ксантипп опустил голову, хотя и услышал, как Эпикл вздохнул, выражая свое мнение относительно такой дешевой попытки манипулирования. Похоже, магистрат был не так уж безучастен, как казался. Удача или боги, конечно, сыграли свою роль в выборе. Это тоже было частью судебного разбирательства.

Один из писцов собрания низко наклонился и шепнул что-то на ухо магистрату. Тот покраснел от услышанного, но кивнул. В вопросах права ему, без сомнения, не помешало бы пройти обучение у более опытных писцов. Он еще раз просмотрел свои записи, хотя они явно плыли у него перед глазами.

Когда преамбула закончилась, Ксантипп пропустил мимо ушей собственное имя, и Эпиклу пришлось толкнуть его локтем. Он встал и кивнул человеку, стоявшему возле двух больших урн, одна из которых возвышалась над другой. Соблюдая формальности, мужчина вынул затычку из основания верхней урны. Тонкая струйка воды потекла в нижнюю урну, медленно наполняя ее до излива в боку. Таким образом предотвращалась тактика изматывания защиты многодневной обвинительной речью. У каждого оратора было бы не больше времени, чем требовалось, чтобы вода пролилась из второй урны. Звук текущей воды был не менее приятен на Ареопаге, чем журчание ручья.

– Я стоял с Мильтиадом на поле Марафона, на левом фланге, – сказал Ксантипп, начиная расхаживать взад и вперед.

Все взгляды были прикованы к нему, и ветерок пронесся над скалой, взъерошив его волосы. Он не собирался начинать таким образом, но судья вложил ему в голову эту идею, и, возможно, жало следовало удалить, прежде чем продолжить.

– Тогда он не был опрометчив. Он мог бы послать левый фланг вместе с центром и правым флангом в одну безумную атаку против персов. Мы могли бы победить, но могли бы и проиграть. Нам не дано это знать. Вместо того чтобы идти вперед, мы стояли и смотрели, как убивают наших друзей.

Это было все, на что Ксантипп осмелился пойти. Мильтиад наблюдал за ним сверкающими глазами, а его сын озадаченно хмурился, как будто не слышал прежде эту версию истории. Ксантипп знал, что не может выдвинуть обвинение.

Мильтиад предупредил его, что расскажет о непослушании Ксантиппа в боевых условиях. Это уничтожило бы их обоих.

Он привел в порядок мысли, сожалея, что не может добавить им беглости и живости.

– Мы победили в тот день. Мы убили тех, кто хотел поработить нас, мужчин, тех, кто забрал бы наших женщин и детей для развлечений, кто сжег бы этот город. Мы сломали их.

Он сделал паузу и склонил голову. У другого это выглядело бы неискренне, фальшиво, но здесь, в этом месте, где ветер трепал волосы, на него вдруг накатила волна воспоминаний.

– На дороге нас встретили горожане. Они вышли приветствовать нас с вином и цветами – красным амарантом. Мы пришли к Пниксу и возблагодарили богов за избавление. Мильтиад был героем в то утро и, как любимец Афин, попросил у нас корабли и людей. Семьдесят кораблей, с тремя ярусами гребцов по тридцать с каждой стороны. Сто восемьдесят свободных горожан – чтобы рассекать волны. Кроме них, на каждом корабле – по два повара, три плотника, парусный мастер, штурман-кибернетос и его посыльный. Все из афинских демов и фил. И с ними воины в бронзовых доспехах – гоплиты, те, что бились при Марафоне, рядом со мной, рядом с Мильтиадом. Одни с левого фланга, другие – из племен центра, те, кого персы отбросили, но не сломили. Те, которые перестроились перед лицом улюлюкающего, воющего, ревущего врага, блестящего от крови и пота, – и отбросили его!

Ксантипп не заметил, каким громким и строгим стал его голос, как хлестнули его слова по лицам присяжных судей. Он услышал их, когда к нему вернулось эхо, и воспользовался моментом, чтобы заглянуть в нижнюю из двух урн, известную как клепсидра, или «похитительница воды». Вода поднялась до линии. Потрачена почти половина отведенного времени! Он овладел собой, хотя Мильтиад выглядел встревоженным, а его писцы опустили головы к бумагам, чтобы не встретиться взглядом с одним из тех, кто был там.

– Герои Марафона вышли на этих семидесяти кораблях. Сорок или пятьдесят на корабль – все добровольцы. Три с половиной тысячи из тех, кто сражался на моей стороне, когда море расцветало розовым и красным, а тела бились о мои ноги. Они тоже были афинянами, все до единого. И все, кроме двенадцати сотен, погибли. Это трагедия, которая обеднила и ослабила нас. Если персы снова придут завтра, мы не сможем послать десять тысяч им навстречу. Не сегодня. Если прибудет их флот, мы не сможем выставить корабли на их пути, чтобы защитить Афины от вражеской высадки. Мы слабы в этом году – из-за высокомерия одного человека. Возможно, Мильтиад в своей гордыне думал, что не может проиграть. Возможно, он слишком мало думал о городе Афины, который вознес его, поэтому не возражал, чтобы этот самый город был раздет и брошен обнаженным и испуганным – из-за его действий. Вот результат!

Ксантипп поймал себя на том, что смотрит на присяжных так, словно обвиняет, и что некоторые отводят глаза. Он попытался смягчить взгляд, напомнив себе, что должен завоевать их расположение, а не разглагольствовать перед ними. Расхаживая взад и вперед по огромной скале, он увидел, что за огороженной веревкой территорией собралась немалая толпа слушателей и что некоторые рискуют упасть с отвесного края Ареопага. Он понимал, что их привела сюда потребность услышать все своими ушами. Ксантипп даже не удивился, обнаружив в этой толпе Фемистокла. Конечно, он не мог не прийти, ведь он тоже был на поле Марафона и видел, как таяли его ряды под натиском элитных солдат Персии, тех, кого царь называл «бессмертными». Видел он и то, как бездействовал в это время левый фланг.

Ксантипп едва взглянул на Фемистокла, но связь все равно установилась. Они знали друг друга – и Фемистокл знал, почему звучат обвинения.

В толпе зрителей не было видно Аристида. Человек, на которого Ксантиппу действительно хотелось произвести впечатление, отправился на какой-то другой суд. Досадно и обидно, но надо помнить о том, что долг выше чувства и Аристид был для него образцом.

Ксантипп еще раз заглянул в урну с водой и прикусил губу. Ему так много хотелось сказать, но нехватка времени заставляла быть кратким.

Он заговорил снова, но уже тише, так что сидевшие сзади наклонились вперед, чтобы слышать слова за шумом ветра.

– Мы, греки, понимаем высокомерие. Эта опасность угрожает всем людям, но особенно нам с нашими достижениями. Это искушение и соблазн – делать больше, рисковать больше, пробовать еще и еще раз. Разве боги не любят нас? Разве мы не великолепны? Разве нам достаточно одной победы? Это тот самый голос, который соблазнял Мильтиада. Мы приветствовали и превозносили его – и он упивался нашим восхищением, и ему все равно было мало.

Ксантипп с облегчением вернулся к подготовленному тексту. Он почти развернул список, но соблазн говорить не по написанному был велик, и рука замерла. В какой-то момент он с горькой иронией осознал, что все сказанное им относительно высокомерия и искушений применимо и к нему самому. Он вздохнул и развернул свиток в нужном месте.

– Я представлю вам капитана Аркея с военного корабля «Дельфин» и гоплита с корабля, весьма кстати названного «Справедливость». Вы услышите рассказ о высокомерии Мильтиада, о высадке, совершенной без проведения надлежащей разведки и обернувшейся бойней. Вы услышите, как жажда славы одного человека вырвала сердце нашего флота. И потом я попрошу вас о самом суровом наказании, соразмерном утопленным богатствам и потерянным жизням.

Он снова сделал паузу и склонил голову. Словно в ответ, вода хлынула из отверстия в нижней урне – его время истекло. Ксантипп кивнул магистрату, который сидел, ошеломленный услышанным. Он смахнул пот со лба и вытер ладонь о полу хитона – ткань потемнела.

Ксантипп вернулся на место, и Эпикл наклонился к нему:

– Молодец! Хорошее начало.

– Посмотрим, – сказал Ксантипп, чувствуя, как колотится сердце и кружится голова.

Гордыня действительно опасна, понял он. Она как крепкое вино в крови, когда другие взирают на тебя с благоговением.

Ксантипп посмотрел туда, где заметил Фемистокла, и, поймав его взгляд, кивнул. Фемистокл ответил тем же.

Рабы снова наполнили урны с водой, когда со своего места поднялся Мильтиад. Он был очень бледен, и его плоть больше походила на мертвый мрамор, чем на что-либо живое. Даже в утренней прохладе он уже вспотел. Одежда, которую он носил, достигала бедер, так что все обратили внимание на повязки из плотной ткани.

Ксантипп не видел саму рану, но вся нога выглядела опухшей и потемневшей над и под повязкой, как будто загнивала изнутри. Он невольно вздрогнул при этой мысли, вспомнив, что видел похожее раньше, когда рана переставала кровоточить и покрывалась какими-то зловонными выделениями, после чего оставалось только резать. Обычно все заканчивалось смертью. Вот почему раны заливали вином и прикладывали к ним мокрый хлеб в качестве припарки, удаляя гной по мере его появления.

Опираясь на костыль, Мильтиад стоял перед присяжными, которым выпало решить его судьбу. Расхаживать взад и вперед бывший архонт не собирался и потому, откашлявшись, начал говорить.

Ксантипп подался вперед, чтобы не пропустить ни одного слова. Он заметил, что сын обвиняемого пристально смотрит на него, пытаясь пригвоздить полным ненависти взглядом. У Ксантиппа не было времени на юношескую злобу.

– Да, я стоял на Марафоне, как вы слышали, – сказал Мильтиад. – Я стоял рядом с Ксантиппом, который сейчас выдвигает это обвинение…

Он сделал паузу, и Ксантипп услышал, как хрустнул свиток папируса в сжавших его пальцах. Если бы Мильтиад заявил, что Ксантипп не подчинился приказу в бою, тот встал бы и обвинил этого человека в предательстве. Будет большая неразбериха, но Мильтиад этого не переживет.

– Он хорошо сражался в тот день, хотя шансы были не в нашу пользу. Как и Фемистокл и Аристид, которые держали центр. Как и Каллимах, который перед смертью возглавлял правый фланг. Мы стояли, как афиняне, рядом с платейцами. Мы выстояли против стрел, копий и мечей – не буду вспоминать. С тех пор я несколько раз просыпался в поту оттого, что во сне снова переживал тот бой! Вызвала ли у меня гордость наша победа? Конечно да. Было ли с моей стороны высокомерием просить флот для преследования наших врагов? Я так не думаю. Нельзя было оставлять персов в покое, чтобы они укрепились и набрались сил. Да, я проиграл битву на острове Парос. Я высадил там наших людей, хотя мне сказали, что остров поклялся в верности персам. Я не утверждаю, что у меня нет недостатков; я лишь говорю, что при принятии решения случаются и ошибки. Люди выступают, не дождавшись приказа, или медлят, когда им следует идти вперед. Если они люди чести, то, как и я, сожалеют о своих промахах.

Он посмотрел на Ксантиппа страшными, воспаленными и покрасневшими глазами, как будто в нем самом бушевала лихорадка.

– Вы сидите здесь, на прохладном камне, и судите о моих решениях, а я принимал их под грохот волн, когда мои люди смотрели на меня в ожидании приказов. Вы представить себе не можете, каково это – быть там. Думаете наказать меня за потери? Каждый день меня наказывают мысли о людях, которые утонули, о друзьях, которых убивали, когда те боролись за свою жизнь. Да, я поступил опрометчиво…

Он спохватился, осознав, что переступил черту, признав собственную вину.

По толпе собравшихся прошел шепот.

– Я предпринял высадку на основании того, что знал тогда. Рискнул и… проиграл. На поле Марафона я выиграл; на Паросе я проиграл. Такова жизнь стратега и архонта – жизнь вождя. В конце концов, все, о чем можно просить, – это чтобы побед было больше, чем поражений. Это все, что я могу предложить.

Он безнадежно махнул рукой, и его лицо исказила гримаса. Чужие суждения были недостойны даже его презрения. Ксантипп с недоверием наблюдал за тем, как Мильтиад возвращается на свое место с помощью сына. Неужели болезнь так ослабила его? Похоже, он сказал в свою защиту все, что хотел, и теперь сидел, склонив голову и уставившись в никуда, тогда как нанятые им писцы суетились, пытаясь привлечь его внимание.

Магистрат тоже, казалось, ожидал большего. Время еще не истекло, вода не излилась из нижней чаши. Он молча развел руками и вопросительно огляделся, а когда никто не ответил, наклонился к одному из судебных писцов и шепотом отрывисто спросил о чем-то.

– Стратег Мильтиад? Ты будешь вызывать свидетелей в свою защиту?

От самого стратега ответа не последовало, но его сын медленно встал.

Кимон был прекрасным молодым человеком, хотя Ксантипп его не знал. Восемнадцатилетний юноша наклонился, чтобы поцеловать отца в обе щеки, затем обратился к присяжным. Ксантипп взглянул на водяные часы, уточняя время.

– Мой отец служил Афинам всю свою жизнь, отдавая городу всего себя, свою кровь и свое серебро. На суше и на море. От нашего имени он проводил кампанию в Ионии, из-за чего годами не видел семью. В его отсутствие мы заботились о том, чтобы кормить людей, давать им хлеб и вино. Все это время мой отец Мильтиад рисковал жизнью, сражаясь против персидских армий. Марафон – его величайшее достижение, незамутненное, незапятнанное. После этого море, боги и решительный враг нанесли ему поражение. Посмотрите, какую рану он принял за нас, и она еще может убить его! Вы вообще знаете законы? Если вы должны наказать мою семью после нашей долгой службы, пусть это будет штраф, который мы можем выплатить, но не смерть, не изгнание! Мой отец – герой Афин. Мы обязаны ему всем.

Молодой человек сел, раскрасневшийся и злой. Ксантипп подумал, что резкий тон сына, скорее всего, не пошел на пользу отцу и не расположил к нему судей, но давать руку на отсечение, что это именно так, он бы не стал. Между тем Мильтиаду стало заметно хуже, и он уже едва не падал, временами как будто теряя сознание, но ему приходилось терпеть. Голосование должно было пройти в любом случае.

Вода пролилась из нижней урны, и магистрат вздохнул с облегчением.

– Если защите больше нечего добавить, ты можешь вызвать своих первых свидетелей, куриос, – сказал он, возвращаясь на твердую почву процедуры.

Ксантипп кивнул. В полдень заседание должно быть закончено, и он думал, что к тому времени решение будет вынесено.

Глава 17

Прежде чем солнце достигло наибольшей высоты, последний из свидетелей закончил свое описание бойни на Паросе. Мильтиад отказался от права допрашивать их, а это означало, что заявления капитана и гоплита остались без ответа. Защита, казалось, пребывала в уверенности, что присяжные не должны наказывать человека за один большой просчет, учитывая, что всю жизнь он самоотверженно трудился и добивался успехов. Такой исход представлялся очевидным, и когда один из писцов Мильтиада выразил их позицию именно в такой форме, все согласно закивали. Ксантипп не знал, достаточно ли он сделал для победы. Впервые с тех пор, как он выдвинул обвинение, перед ним маячила перспектива проигрыша и возможных последствий.

Оставшись в живых, Мильтиад наверняка стал бы его врагом, причем очень опасным врагом.

Кимон метнул в обвинителя отца взгляд, который, казалось, обжигал гневом. Но Ксантипп не стал бы отступать, даже если бы ему представилась такая возможность. Свобода Мильтиада была камешком в его сандалии со дня Марафона, незаживающей раной. Он знал, что видел. Детали были такими четкими, будто их вырезали рельефом на камне.

Голосование началось, когда по всему городу прозвенели первые полуденные колокола. Половина Афин направлялась домой – перекусить, сходить в гимнасий, размяться и поесть у уличного торговца. Присяжные тоже чувствовали первые признаки голода. Все до одного худые, они не могли продержаться без того, чтобы не подкрепиться чем-нибудь. Ксантипп наблюдал за тем, как каждый берет бронзовый стержень и проводит им по диску с надписью «общественное голосование», зажав между большим и указательным пальцем и таким образом скрывая, гладкий он или просверленный. Согласно предварительной договоренности, гладкий означал «виновен».

Все время, пока шло голосование, за голосующими внимательно наблюдали. Счетчиков также выбрали жребием, как и контролера, который должен был подтвердить правильность подсчета. В решении, касающемся жизни человека, не было места коррупции.

Возвращаясь обратно к Эпиклу, Ксантипп уже чувствовал, как его покидает напряжение.

Подсчет четырехсот голосов не занял много времени, даже притом, что проверялся каждый кружок. Несколько присяжных попытались поймать взгляд Ксантиппа. Он почувствовал это, когда они повернулись и посмотрели на него, но отвел глаза, потому что не хотел гадать, каким будет результат и в чью пользу обернется. Эпикл жадно наблюдал за ними, вертя головой туда и сюда, пытаясь поймать ощущение победы и не находя себе места от волнения.

Ксантипп воспользовался моментом, чтобы поблагодарить свидетелей, которые так и не сели и продолжали стоять, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Конечно, и капитан корабля, и командир-гоплит говорили правду, дав клятву перед богами. Никакого наказания за честность быть не могло. Однако реальность всегда грязнее и человечнее. Оба были храбрецами. Возможно, имело значение то, что они принадлежали к состоятельным семьям и им не приходилось опасаться внезапной бедности от рук Мильтиада и его сторонников.

Ксантипп нахмурился при этой мысли. Известно, что рабов, прежде чем они могли давать показания в качестве свидетелей, подвергали пыткам. Только пытка считалась гарантией того, что человек, обязанный служить дому и семье, будет говорить честно. Он не вызывал рабов на суд над Мильтиадом. Возможно, следовало бы привлечь кого-нибудь из гребцов, но их беспристрастность не выдерживала критики. Как свободные люди, но без положения и богатства, они были представлены в составе присяжных. Более того, они имели право голоса, а он этим не воспользовался. Ксантипп недовольно поморщился при этой мысли. Оставалось только надеяться, что его собственное высокомерие не скажется на итоговом результате.

Он вдохнул и выдохнул, заставляя себя успокоиться и отгоняя пораженческие мысли. Голоса были подсчитаны, и теперь шла окончательная проверка магистратом. Пути назад не было. Как говорили философы, каждый выбор ведет к другому и еще одному, но никто никогда не узнает, что могло бы быть при ином выборе. Иначе все люди были бы такими же мудрыми, как Гомер.

Магистрат поклонился должностным лицам собрания и вернулся на свое место. Присяжные тоже замерли, ожидая своего вердикта, так как еще не знали, каким он будет.

– Двести шестьдесят четыре на сто тридцать шесть, решение против Мильтиада. Обвинение доказано. Вердикт – виновен.

Тишина мгновенно сменилась шумом: кто-то из присяжных ругался себе под нос, кто-то аплодировал, кто-то хлопал приятеля по спине. Приговор не подлежал обжалованию, и теперь жизнь Мильтиада висела на волоске.

– Он твой, – сказал Эпикл, повышая голос, чтобы друг услышал его. – Ну что, ты проявишь милосердие?

Ксантипп пристально посмотрел на него и покачал головой:

– Если бы он только проиграл битву, я бы так и сделал. Но за то, что взял персидское серебро, не могу. Мою жену и детей продали бы в рабство вместе со всем остальным. Результат может быть только один.

Последняя часть судебного разбирательства сводилась к тонкой игре с целью выработки приемлемого для сторон приговора и уточнения деталей. Обе стороны предлагали свое решение, и присяжные путем поднятия руки выбирали одно из них. Ксантипп прикусил губу, размышляя. Слишком суровый приговор мог подтолкнуть присяжных к варианту, предложенному защитой Мильтиада. Конечно, у защиты была та же проблема. Предложи Мильтиад слишком легкое наказание, и присяжные могут качнуться к более суровому. Мужчинам нравится видеть кровь, так что преимущество было за Ксантиппом.

Когда судья закончил совещаться и повернулся к нему, Ксантипп не колебался.

– За высокомерие, за гибель тысяч людей и потерю флота для Афин наказанием должна быть смерть. Я предлагаю проявить милосердие к этому человеку выбором способа казни, поэтому попрошу умертвить его ножом, а тело передать семье для погребальных почестей.

Среди присяжных прошелестел одобрительный ропот, кто-то кивнул. Ксантипп избежал ловушки и не стал просить о слишком жестоком конце: чтобы Мильтиада выпороли до смерти или привязали к доске на городской стене, чтобы стихии и жажда растянули его агонию на несколько дней.

Ксантипп сел на свое место, а Мильтиад пытался подняться. Он был бледен, и на земле там, где падали, стекая с его носа и подбородка капли пота, появились темные пятна. Борьба со слабостью закончилась поражением, и Мильтиад, не сумев подняться на ноги, притянул сына к себе и яростно зашептал ему на ухо. Кимон в ответ спросил его о чем-то, но затем кивнул. Рот его сжался в тонкую линию.

– В знак признания заслуг моего отца перед этим городом мы просим тюремного заключения на три месяца и штрафа… штрафа в размере пятидесяти талантов.

У Ксантиппа перехватило горло от изумления – это же огромные деньги. Один талант серебра равнялся шести тысячам драхм – работник мог заработать столько за десять лет. Пятьдесят талантов – сумма, способная шокировать присяжных и заставить их пересмотреть свое решение. Говорили, что в Афинах насчитывается десять тысяч домов. Каждое домашнее хозяйство получило бы при таком штрафе двухнедельный заработок! Ксантипп почувствовал, как сжалось сердце. Другой вариант – купить корабли на замену потерянным Мильтиадом. В любом случае богатств у семьи хватало. Учитывая, что короткий срок в тюрьме удовлетворял самых суровых критиков, предложение было хорошо просчитано. Ксантиппу не нужно было оглядываться на Эпикла, чтобы понять – Мильтиад будет жить.

Второе голосование закончилось быстро. Присяжные согласились со штрафом и тюремным заключением. Судья испытал огромное облегчение и просиял, глядя на них. Суд закончился без особых церемоний. Каждый присяжный получил за дневную службу жетон, который можно было обменять на пять оболов.

События того дня на скале Ареса были достаточной платой, подумал Ксантипп. Люди вернутся домой и расскажут женам и друзьям все до мельчайших подробностей. Он заметил, как Эпикл резко вскинул голову, и, повернувшись, увидел, что сын Мильтиада подошел и стоит за его спиной. В этот момент Ксантипп понял, что нажил себе не одного врага. Эпикл без лишних движений встал так, чтобы при необходимости блокировать нападение, но ни он, ни Ксантипп не боялись безбородого молодого человека, каким бы сильным ни был Кимон.

– Пятьдесят талантов, – сказал Ксантипп. – В Афинах не много семей, которые могли бы заплатить такую сумму.

Кимон пожал могучими плечами и, скривив рот, сжал кулаки, но руки держал опущенными. Наблюдавшие за этой маленькой сценой с интересом гадали, перейдут ли стороны к обмену ударами или удовольствуются оскорблениями. Такое иногда случалось. Эпикл поднял палец, подзывая стоявшего поблизости скифского лучника.

– За жизнь моего отца? – уточнил Кимон. – Это часть моего наследства, но я готов уплатить этот штраф.

– Суд подходит к концу, – сказал ему Эпикл. – Твой отец поправится в камере. Он выйдет на свободу здоровым и сильным. Всего тебе хорошего, Кимон. Позаботься о Мильтиаде.

– Не указывай, что я должен делать, – рыкнул Кимон.

Ксантипп подумал, что молодой человек может взорваться, и приготовился встретить его прямой рукой, но появившиеся внезапно скифы встали между ними, грубо приказав всем сойти со скалы и заняться своими делами. Момент напряжения растворился в суете расходящейся толпы.

Ксантипп наблюдал за тем, как помогали спускаться Мильтиаду: он шел шаг за шагом, опираясь на плечо сына.

– Как трогательно видеть такую преданность, – сказал Эпикл. – Что ж, ты выиграл пятьдесят талантов для города. Может быть, ты хотел не такого исхода, но это в любом случае своего рода справедливость.

Ксантипп заставил себя улыбнуться лучникам, которые стояли вокруг них, но не осмеливались поторопить марафономаха прикосновением.

– Я бы перекусил – спелый инжир, немного рыбы, что-нибудь легкое – живот бурчит.

Эпикл хлопнул его по плечу:

– Тебе надо пойти домой. Повидаться с Агаристой.

Он увидел, как нахмурился друг, но объяснять, что случилось, не стал.

– Ты выиграл, Ксантипп! Ей хочется узнать, как все закончилось.

Ксантипп не ответил, но в его выпяченном вперед подбородке чувствовалось какое-то странное упрямство. Эпикл вздохнул и сдался. Ему нравилась молодая женщина, на которой женился Ксантипп, и его огорчало, что между ними что-то произошло.

– Ты видел, как уходил Фемистокл? – спросил Эпикл.

Ксантипп покачал головой. Ареопаг уже остался позади, и друзья направились к агоре, где обычная рыночная суета уже поутихла. Присяжные со всего города стекались туда, чтобы обсудить судебные тяжбы, которые им довелось наблюдать, и заодно чем-нибудь перекусить.

– Он выглядел не слишком довольным, хотя часть этого серебра может пойти на оснащение кораблей, которые мы строим. Ему бы радоваться. В конце концов, Мильтиад уже не любимый сын собрания. Его звезда упала – с поражением на Паросе, ранением, а теперь еще и судом. Никакой угрозы для Фемистокла он не представлял, по крайней мере сейчас.

– Думаешь, я поэтому сделал то, что сделал? – спросил Ксантипп, взглянув на него. – Я уже назвал тебе причину. И я ничем не обязан Фемистоклу.

Эпикл не стал спорить и только пожал плечами, хотя и подозревал, что на самом деле все гораздо сложнее. Причины любого поступка редко бывают просты, как не бывают просты мужчины и женщины.

Все еще сердясь, Ксантипп остановился на краю агоры со словами:

– Дальше без меня.

– Но я не хотел сказать, что ты один из его людей… – попытался объяснить Эпикл.

– Нет. Ты прав. Я давненько не видел Агаристу. Мне нужно пойти к ней… и к детям.

В таком настроении спорить с ним было бесполезно. Эпикл знал, когда Ксантиппу нужно побыть одному, вдали от толпы, поэтому кивнул. Они коротко попрощались, по-дружески тепло пожав руки. Эпикл посмотрел Ксантиппу вслед, а потом направился к рынку, куда его влекли запахи жареной рыбы и оливковой пасты.

Глава 18

Ксантипп направился к загородному дому, чувствуя, как понемногу расслабляется спина и уходит напряжение из мышц. Колено окрепло и уже почти не болело. Он шел по дороге, не привлекая ничьего внимания. Никто – по крайней мере, насколько он мог судить – не обернулся посмотреть на него. Он смог раствориться среди торговцев, спешащих как в город, так и из него, чтобы продать товары или подать заявление на получение гражданства. Если хотя бы один из родителей был афинянином по рождению, этого было достаточно, чтобы признать человека гражданином, а где именно появились на свет сыновья и дочери, значения не имело. С возрастанием угрозы нападения персов на Ионию начался постоянный поток семей, прибывающих на торговых судах со всем своим имуществом на спине. Кто-то начинал новую жизнь в городе, кто-то умирал с голоду, кто-то попадал в рабство. Многие еще до конца года оказывались в услужении у новых хозяев, но для тех, кто усердно работал и обладал практическими навыками, другого такого места не было нигде в мире.

Ксантипп постучал в железные ворота и подождал, пока слуга его жены посмотрит через щель. Двое рабов оглядели улицу, прежде чем открыть дверь. Предосторожность показалась ему излишней, хотя в городе и ощущалось настроение, которое его беспокоило, – что-то вроде гнева, или разочарования, или страха, что выглядело почти одинаково.

Услышав, что муж вернулся, Агариста выбежала ему навстречу. Она появилась в белом платье, отороченном толстой зеленой лентой, как будто вокруг нее обвилась змея. Ей было двадцать пять лет, и ее гладкая кожа не знала морщин. Однако выражение ее лица омрачал затаенный страх – что скажет муж? Они не обменялись ни словом с тех пор, как три дня назад он нашел ее истекающей кровью.

– Спасибо, что вернулся, Ксантипп, – произнесла она дрожащим голосом. – Суд прошел хорошо?

– Полагаю, тебе уже сказали, – ответил он.

В ее глазах полыхнул гнев. Она наклонила голову, на мгновение прикусив нижнюю губу, словно сдерживая слова, а затем все-таки произнесла их вслух:

– Ты все еще злишься на меня? Ведь так? Так что, разведешься со мной? Или заставишь меня терпеть твое отсутствие еще несколько дней, пока тебя гложет злость? Мне очень жаль! Я уже сказала! Ты прочитал письмо, которое я отправила?

Ксантипп покачал головой, и она раздраженно всплеснула руками:

– Я пыталась извиниться, но что сделано, того не переделаешь. Я не могу вернуться в прошлое.

Он взял ее за руку и, не обращая внимания на тихий вздох, который она издала, силой повел ее в свою комнату и пинком захлопнул дверь, ведущую в галерею и дальше в сад. Конечно, где-то поблизости будут рабы. И не приходилось сомневаться, что Маний придумал бы какой-нибудь предлог, чтобы постучать в дверь и проверить, не требуется ли госпоже его присутствие. В данный момент они были одни – насколько позволяли обстоятельства.

Ксантипп отпустил руку жены. Агариста потерла ее, а когда повернулась к нему, он увидел бледные следы от своих пальцев у нее на коже. И понял, что она боится. Жена дрожала от страха, как мальчишка перед первой битвой. Он же изо всех сил старался сдержать вспыхнувший в нем гнев.

– Значит, ты была беременна? – спросил он. – Надо полагать, именно поэтому ты и выпила тот напиток.

Она молча кивнула.

– Ты лишила меня ребенка. Возможно, еще одного сына. И ты едва не умерла. Ты хоть представляешь, как близко я был к тому, чтобы потерять тебя? Из-за чего? Неужели это такое бремя – быть матерью для своих детей? Выносить еще одного? Я тебя не понимаю!

– Ты не знаешь, каково это, – тихо сказала она. – Когда тебя распирает изнутри, когда ты такая разбухшая. Я пережила это три раза! Я подарила тебе двух сыновей и дочь – этого достаточно! Каждый из них растягивал и терзал меня. Ты понятия не имеешь об этом. Меня месяцами рвало так сильно, что вся кожа на теле была в мелких пятнышках. И я это сделала! Я выносила их и родила. Неужели так трудно понять, что я хочу прожить еще год, или два, или три, не проходя через все это снова? Что я хочу вырастить тех, кто у меня есть, а не видеть, как мои груди снова наполняются молоком, как растягивается кожа, не мучиться от боли в спине? Я выполнила свой долг.

– А ты уверена, что была беременна? – прошептал он, разглядывая ее живот.

Она кивнула, пряча злость и страх.

– Если бы ты сказала мне, я мог бы завести любовницу, чтобы она рожала мне детей. Даже у Эпикла есть…

– Они не были бы твоими наследниками, – возразила Агариста. – Или соперничали бы с Арифроном и Периклом за твое наследство. Или ты попытался бы отстранить меня и жениться на ней! Зачем мне это? – Она всхлипнула, и слезы потекли ручьем. – Мне жаль, Ксантипп. Я сожалею о том, что сделала. Я просто хотела всего лишь год или два не рожать. Я пила этот настой раз десять, только с более сильным кровотечением… Пожалуйста, не смотри на меня так.

– Интересно, сколько моих детей ты сгубила, – сказал он. – Я вернусь в город, Агариста. Иначе убью тебя, если останусь здесь.

– Пожалуйста, не уходи. Просто останься и поговори со мной. Мне так жаль!

Она попыталась обнять его, но он оттолкнул ее грубее, чем намеревался, и она споткнулась о стол. В дверь за его спиной тут же постучали. Ксантипп взял себя в руки. Не мальчик, чтобы поддаваться страстям. Он повернулся, чтобы открыть дверь, и наткнулся на Мания с корзиной. Старик озабоченно смотрел мимо него.

– Хозяйка попросила принести ей фрукты, – пояснил Маний.

Ксантипп кивнул в ответ на эту ложь, взял апельсин и понюхал его, сделав глубокий вдох.

– Хорошо. Я здесь закончил, – сказал он и, уходя, не оглянулся, но услышал тихие, сдавленные всхлипы Агаристы.

Ксантипп вздрогнул, проснулся и сонно оглядел узкую комнату своего городского дома в тени Акрополя. Стучат? Рабы ответили бы и без него. Он чувствовал себя свежим и бодрым, а значит, было уже не слишком рано. Дом хорошо служил ему на протяжении многих лет, когда он не хотел возвращаться к жене и оставался здесь с друзьями – чтобы не спать всю ночь, разговаривать, смеяться, выпивать, а потом свалиться и храпеть до полудня.

Прошлым вечером он остался, что нехарактерно, трезв. Рабы почувствовали это. Хотя он держал здесь только шестерых, они удивленно переглянулись, когда он попросил принести легкую пищу, проветрить и приготовить комнату.

Он решил простить Агаристу. Ее слезы тронули его даже в гневе. Это была одна причина. Другая заключалась в том, что ее семья могла серьезно осложнить его и без того нелегкую жизнь, если бы они решили, что он плохо обходится с ней. Даже будучи одним из марафономахов, он не поднялся настолько высоко, чтобы они не могли схватить его за подол и стащить обратно, если бы действительно вознамерились это сделать. Ее отец, суровый, напыщенный старик, считал, что Агариста могла бы найти лучшую партию.

Ксантипп вздохнул, когда стук прервался и снизу донеслись голоса. Эпикл? Возможно. Он снова подумал об Агаристе. Сочетание слез и красоты вызывало, конечно, жалость. Более того, оно вызывало и вожделение, хотя и смешанное с болью. Мог ли он доверять ей? Мог ли быть уверен в том, что она не убьет еще одного его ребенка? Во всех других случаях, когда они спорили, проблема решалась в постели, иногда бурно, как прорыв плотины после нескольких дней давления. Однако на этот раз ему была невыносима сама мысль о том, чтобы зачать ребенка, которого она могла бы потом убить. Гнев и отвращение исказили его лицо. Нет, он не мог простить ее. Не мог вернуться домой.

– Снова и снова, опять и опять… – устало пробормотал он.

С лестницы донеслись шаги; Ксантипп поднялся, голый, взял приготовленный для него хитон, зевнул и потрогал колючий подбородок. Придется сходить к брадобрею, а потом в гимнасий, чтобы вернуть ощущение чистоты и свежести.

В комнату вошел Эпикл. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Ты слышал? – спросил он и, не дожидаясь ответа – было очевидно, что Ксантипп ничего не знает, – продолжил: – Мильтиад умер. В первую ночь в тюрьме. Нашли уже окоченевшим около часа назад. Лекари говорят, что не выдержало сердце. Его сыну уже сообщили.

– Из-за раны? Лихорадка?

– Возможно. Конечно, и рана сыграла роль. А еще тюрьма и штраф, способный разорить и богатую семью. Кто ж знает? Фемистокл предполагает выступить на его похоронах.

– Разумеется.

Ксантипп задумчиво потер подбородок. Эпикл настороженно наблюдал за ним.

– Как ты узнал, что я здесь? – внезапно сказал Ксантипп.

– Мне сказали. Сначала я отправился в поместье. Агариста была… расстроена чем-то. Сказала, что ты здесь, вот я вернулся. Кажется, вы с ней еще не поладили.

– Еще нет, мой друг. Дело слишком серьезное, чтобы обсуждать его с тобой, по крайней мере сейчас.

Ксантиппа ужасала сама мысль о том, чтобы делиться с кем-либо интимными подробностями своего брака. Ему казалось, что знание этих подробностей дает другому власть над ним. Впрочем, Эпикл, достаточно хорошо зная друга, откровенности от него не ждал.

– Что касается Мильтиада, то я думаю… Думаю, я рад! – сказал Ксантипп. – Я просил для него смерти – и вот она. Он предложил городу огромный штраф, на который мы будем претендовать. Мы ведь имеем право требовать штраф?..

Эпикл кивнул.

– Если Кимон не хочет отправиться в изгнание, он заплатит. Хотя, полагаю, имея пятьдесят талантов, можно и в изгнании жить вполне сносно. Думаю, ему будет досадно расставаться с богатством, но он же не знает, что сделал его отец, а Мильтиад действительно обошелся городу в сотни тысяч драхм. С него причитается.

– Послушай, я думаю, тебе следует сделать самое серьезное лицо, если ты выйдешь из дома, – предупредил Эпикл, глядя на заметно повеселевшего друга. – Друзья Мильтиада будут наблюдать за тобой, ждать, что ты станешь хвастаться или насмехаться. Не вызывай их гнев, мой друг.

– О, я буду серьезен, строг и исполнен достоинства, – пообещал Ксантипп, хотя в глазах у него прыгали смешинки. – Должно быть, боги действительно капризны. Сегодня они улыбаются мне.

Он торжествующе взревел, удивив Эпикла, который все же не удержался и ухмыльнулся.

Ксантипп помахал в воздухе одной рукой, а другую прижал к губам, продолжая, однако, смеяться.

– Это все, клянусь. Больше не буду. Ты придешь в купальни? Думаю, что сегодня, как только новость распространится, состоится что-то вроде заседания экклесии. Хочу быть к тому времени чистым и сытым.

– Я уже съел хлеба с вином, – ответил Эпикл. – Если не возражаешь, пройдусь и оценю настроение города. Встретимся на Пниксе.

Глава 19

Стоя над телом своего отца, глядя на холодную плоть, Кимон покачнулся. Полупустой мех с вином свисал с руки, как зарезанный ягненок. От молодого человека несло кислятиной и рвотой; в небольшом помещении запах ощущался особенно сильно. Он долго стоял так, молча, неподвижно, и никто не осмелился сказать ему хоть слово. За стенами комнаты домашние терпеливо, лишь изредка перешептываясь друг с другом, ждали, когда же наследник попрощается с умершим, но не решались прервать его бдение.

Ошибки быть не могло, смерть сама присутствовала здесь. Кимон слышал от других утверждения, что это похоже на сон, что их близкие как будто выдохнули и замерли, отдыхая. Мильтиад присоединился к теням не так легко. Разлученный со своей семьей и друзьями, находясь за запертой дверью, он ушел из мира живых в бреду и боли.

Кимон протянул руку к холодной руке, той, что когда-то обнимала его, ерошила ему волосы. Он больше не услышит голос отца – ни в похвале, ни в раздражении. Не услышит ни единого слова. Жрец Аида пришел благословить тело и отправить душу в сохранности своему хозяину. Этот человек ждал в дверях, демонстрируя нетерпение. Возможно, он повидал слишком много смертей и уже не мог даже понять, что такое потеря. Рыбакам наплевать на свой улов – это Кимон знал. Он уже прошел мимо жреца, когда входил в комнату, или, вернее, священник отступил с его пути. В Кимоне, когда он сильно выпивал, было что-то неумолимое, безжалостное.

Храм Афины на Акрополе послал верховную жрицу почтить память Мильтиада. Она стояла с другой жрицей, помладше, – по-матерински заботливая женщина с посохом в руке и веткой зеленых оливок. Когда жрец Аида наклонился и что-то пробормотал, она строго покачала головой. Мать Кимона и ее сестры также были здесь; им предстояло вымыть и прибрать тело. Вместе они стояли группой в осторожном, внимательном молчании, как актеры, готовые выйти на сцену.

Отчасти поэтому Кимон целую вечность не двигался с места. Отца эти женщины раздражали. Теперь они должны были омывать его, смотреть на него, а он, мертвый, не мог ничего сделать, не мог защититься от их острых, все подмечающих глаз и выносящих всему суровую оценку мыслей. Вот это и удерживало Кимона в комнате, где он охранял Мильтиада после смерти, раз уж не смог защитить при жизни.

Потянув за кожаную затычку, Кимон влил в горло еще вина, чувствуя, как оно выливается наружу и сбегает по груди. Он рыгнул, и горе колыхнулось в нем, будто он был берегом, а потеря – большим приливом. Моментами он не чувствовал вообще ничего, только смотрел на темно-желтый воск отцовского лица и видел лишь смерть, а не того, кто научил его владеть луком и мечом, кто наставлял его в обязанностях мужчины. Мильтиад одержал победу при Марафоне, спасая город от персидского нашествия. Каждый мальчик считает своего отца героем. Однако Мильтиад действительно был одним из них.

– Люди любили тебя тогда, – пробормотал Кимон срывающимся голосом.

Он вспомнил, что должен кое-что сделать, выполнить некий долг, о котором ему сказал жрец, – и покачал головой. Не будет он плакать, не сейчас, когда за ним наблюдали столько глаз из-под опущенных бровей. Еще пустят слух, что сын полководца плакал, как женщина. Нет, не дождутся. В течение двух этих дней, от обряжения до похоронной процессии следующим вечером и даже погребения на большом кладбище за городской стеной, за ним будут наблюдать. Кимон это знал. Он был главой семьи и наследником великого афинянина.

Юноша снова выпил, наполняя рот тонкой струйкой и жадно глотая ее. Он был рыбой, плавающей в вине, и от этой мысли едва не задохнулся, так что пришлось прислониться к мраморному гробу отца, пока не утих кашель. Желудок наполнился горькой желчью, которая уже испачкала тунику. Уловив запах рвоты, он в какой-то момент подумал, что воняет от него, но отмахнулся от этой мысли и снова поднял мех. Заглушая нестерпимое горе, он пил и пил – так много, что окрасились зубы.

Когда Кимон похлопал отца по руке и на мгновение сжал ее, она была холодной и жесткой. От этого прикосновения у него по спине побежали мурашки, и он задрожал, держа отцовскую ладонь в последний раз.

– Я окажу тебе все почести. Я позабочусь о тебе, куриос, – пообещал он.

Титул вполне подходил Мильтиаду. Кимон думал, что герой Марафона не может сломаться. Но сейчас в этой комнате он чувствовал запах гнили, идущий от все еще раздувшейся и воспаленной ноги с багровыми венами, прорезавшими здоровую плоть. Рана под повязками загноилась, несмотря на то что лекари не мешали ей кровоточить и обмакивали тряпицы в мед. Иногда боги забирают даже сильных мужчин. В подземном мире бог царства мертвых Аид принимает как достойных, так и недостойных. Все переправятся там через реку.

Эта мысль напомнила кое о чем, и Кимон, порывшись в мешочке, отыскал золотую монету с изображением персидского лучника на мягком металле. Он открыл отцу рот и сунул монету за щеку, поморщившись, когда она глухо звякнула, ударившись о зубы. Попытка закрыть рот не удалась – он снова открылся, – и на глаза Кимона навернулись слезы. Видеть это движение было неприятно, хотя он знал, что мертвые могут рыгать и дергаться. Отец рассказывал об убитых в бою, которые могли внезапно сесть спустя несколько часов, наводя ужас на окружающих. Жизнь отчаянно сопротивлялась смерти.

Кимон зажал отцовский рот рукой и удерживал его закрытым, как будто пытался задушить мертвеца. При этом он беззвучно рыдал, изо всех сил пытаясь дышать, как будто подавился костью. Когда он убрал руку, челюсть застыла и уже не падала. Он отступил, тяжело дыша и понемногу овладевая собой. Женщины будут стенать и выть – такова их роль. Ему же должно оставаться спокойным и строгим, хотя вино гуляет в крови и тошнота подступает к горлу. Кимон знал, что в ближайшие дни будет видеть сочувствие на лицах встречных, пока Мильтиад не окажется в семейной усыпальнице. Конечно, обвинитель его отца не будет при этом присутствовать. Ксантипп не осмелится присоединиться к процессии. Кимон стиснул зубы при этой мысли. Если же все-таки появится, прольется кровь. Честь требует…

Порыв приветствий и благодарностей, донесшийся из соседней комнаты, возвестил о приходе Фемистокла. В приглушенном голосе матери прорывалось восторженное благоговение. Стоя у тела и держа ладонь на руке отца, Кимон выпятил нижнюю губу. Он не хотел, чтобы посторонний стал свидетелем его личного горя. В комнате была еще одна дверь, через которую можно было выйти в сад, но он не мог бросить отца.

– Я не оставлю тебя, куриос. Я буду с тобой.

По какой-то причине эти слова вызвали новый прилив горя. Пришлось приложить немало усилий, чтобы не сорваться и не разрыдаться, как ребенок.

Кимон вытер глаза, когда Фемистокл вошел в комнату, неся с собой аромат лета и дыхание теплого воздуха снаружи.

– Спасибо, что оказал честь моему отцу, – сказал Кимон вместо приветствия.

Он знал, что говорит невнятно, и комната плыла перед глазами. Впрочем, Фемистокла переполняла собственная печаль. Выйдя вперед, он встал рядом, и теперь они оба смотрели сверху вниз на Мильтиада.

– Он был великим человеком, – сказал Фемистокл. – Он спас нас всех, всех до единого.

Кимон кивнул и ощутил прилив благодарности. Повинуясь импульсу, он передал Фемистоклу мех с вином, и тот уверенно направил струю в горло – вино лилось, кадык ходил вниз и вверх. У Кимона от удивления брови полезли на лоб. Наконец Фемистокл крякнул и возвратил мех.

– В темные времена требуется выпить. Ты заходи после похорон в мой гимнасий на Илиссе или в диктерион, который я недавно купил. Обещаю – ты найдешь там уединенное место для скорби.

Кимон устало махнул рукой:

– У меня есть такие места. Я наследник своего отца. Все, чем он владел, сегодня принадлежит мне. Все.

– И… у тебя это все останется после выплаты штрафа? – спросил Фемистокл.

Кимон подозрительно посмотрел на него, но потом сдулся, как мех с вином, выпустив воздух изо рта, и кивнул:

– Мы приготовили полную сумму. Пятьдесят талантов серебром. Ты когда-нибудь видел так много? Понадобится целый караван повозок! Триста тысяч драхм. И чего ради? За один день жизни? Не знаю, может, я еще не буду платить.

– Ты заплатишь, – тихо сказал Фемистокл. – Эти деньги позволили твоему отцу умереть почетной смертью, а не от ножа или чего похуже. Боги дали ему так много. – Он на мгновение задумался, прежде чем продолжить. – Если хочешь, я пришлю за ним людей сегодня вечером – чиновников экклесия. Мы пересчитаем их на агоре, и да… мы торжественно и во всеуслышание благословим имя твоего отца, чтобы каждый афинянин, каждый мужчина и каждая женщина знали, что твоя семья предоставила серебро.

– Что ж, весьма любезно с твоей стороны. Думаю, это порадовало бы тень моего отца.

– И вам не придется ничего продавать? Дома? Что-то еще? Мильтиад был богаче, чем я думал.

– У нас есть новый рудник, и отец вел дела с некоторыми торговцами. Есть долги, но мы выживем…

Кимон замолчал и, сделав еще глоток, протянул мех с вином Фемистоклу. Пока мужчина пил, Кимон наклонился ближе и прошептал ему на ухо:

– Я собираюсь убить Ксантиппа.

Фемистокл вздохнул и, демонстративно запечатав мех затычкой, отложил его в сторону.

– Нет. Ты этого не сделаешь. А если сделаешь, попадешь в ту же тюрьму, где держали твоего отца. Следующий судный день через неделю. Тебя потащили бы в ареопаг, твою судьбу решили бы голосованием. Ксантипп – человек популярный. Семья его жены – богата и влиятельна. Ты не смог бы заплатить еще один огромный штраф, чтобы остаться в живых. Сейчас в тебе говорит вино, понимаю. Я ничего не слышал, а если бы и слышал, то слова – это просто гнев и ветер.

– Ответственность на нем, – упрямо возразил Кимон. – Сердце моего отца не выдержало напряжения и стыда из-за того, что его взяли, как обычного преступника, из-за того, что ему пришлось предстать перед судом и быть брошенным в яму! Я клянусь…

Он повысил голос, и Фемистокл подошел ближе, загородив широкой спиной дверь во внешнюю комнату.

– Сынок, не надо угрожать. Вокруг есть и другие уши, не только мои. Пожалуйста. Не говори ничего такого, что мне придется повторить перед присяжными. Ксантипп…

Кимон зашипел от боли и ярости при этом имени.

Фемистокл подождал и продолжил:

– Ксантипп возбудил дело о потере, о катастрофе. Капитаны твоего отца рассказали, как все было. У тебя нет причин для мести. Он заслуживает смерти не больше, чем твой отец, ты можешь это понять? И изгнания не заслуживает. Мы подвергаем остракизму людей, которые слишком много возомнили о себе, которые обладают слишком большой властью. Это здесь неприменимо, и ты не смог бы собрать шесть тысяч голосов. Ксантипп – это имя в Афинах. Более того, он мой друг и хороший человек, хотя я признаю, что он, кажется, благоволит Аристиду. Такие люди вне твоей досягаемости, Кимон. Ты должен это понимать.

– Не понимаю. И я найду способ, – сказал Кимон. – Тебя это не касается, куриос. Это касается меня и моего отца, который был хорошим человеком. Он умер от стыда и боли, когда дома за ним должны были ухаживать его рабы. Я найду способ…

– Я сберегу для тебя серебро, – пообещал Фемистокл. – По крайней мере, могу взять на себя это бремя, пока у тебя горе. Прикажу отвезти его в здание совета на агоре…

– Туда, где держали моего отца. Где он умер, – перебил его Кимон.

– Да, – словно в молитве, склонил голову Фемистокл. – Хотя он не плакал и не жаловался. Он ушел как человек перед своими богами. Если позволишь, Кимон, могу я выступить на похоронах в честь твоего отца?

Юноша обнял его. Фемистокл подождал, пока утихнут рыдания, и продолжил:

– Твой отец был великим афинянином. Он хотел бы увидеть тебя взрослым, тридцатилетним, с женой и собственными детьми. Не вынуждай меня привлекать тебя к суду. Понимаешь? Законы связывают нас всех. Твоя судьба – это твоя судьба.

Кимон отступил, глаза его горели. Фемистокл протянул ему тряпицу, и он вытер ею лицо, промокнул пот и слезы и кивнул. Прежде чем выйти, Фемистокл похлопал его по плечу.

Жрец Аида вполголоса беседовал о чем-то со жрицей Афины. Мужчины коротко поприветствовали друг друга.

«Интересно, – подумал Фемистокл, – что они слышали?»

Позади представителей храмов ждала мать Кимона.

Фемистокл увидел довольно неряшливую женщину средних лет, без намека на талию. На ней было черное одеяние с золотым ожерельем, которое могло бы украсить шею царицы. Семья открыто демонстрировала свое богатство, и оставалось только гадать, какая часть этого поступила из персидских сундуков.

– Курия. – Он поклонился, отдавая женщине дань уважения в ее собственном доме. – Твой сын попросил меня собрать таланты для городской казны. Я хотел бы произвести тщательный подсчет и организовать надежную охрану, чтобы все было доставлено в целости и сохранности.

Не прерывая рыданий и прижимая к лицу тряпицу, она просто махнула рукой. В отношении женской скорби никаких ограничений не существовало, но вдова Мильтиада вела себя необычно тихо, ожидая сына. Насколько искренним или притворным было ее горе, Фемистокл судить не мог.

– Бери, – сказала она, видя, что он все еще ждет разрешения.

Фемистокл понимал, что к такой сумме нельзя относиться легкомысленно. В первую очередь ему требовалась охрана, возможно, сотня гоплитов в полном вооружении. Если бы он каким-то образом потерял пятьдесят талантов, то уже на следующий день собрание проголосовало бы за его изгнание или смерть, в этом сомневаться не приходилось.

– Благодарю, – сказал он.

В конце концов, Афины не могли позволить себе потерять даже монету. Им нужно было построить флот, который сокрушит персидские корабли, когда они придут снова.

Он поклонился матери Кимона и попятился из комнаты, после чего проследовал за рабом в закрытую галерею, заставленную у главных ворот деревянными ящиками. Охранявшие богатство домашние стражники шагнули вперед с поднятыми копьями, пока его право стоять там не было подтверждено.

Под их пристальными взглядами Фемистокл вскрыл ящик и провел рукой по серебру. Возможно, они подозревали, что каждый человек только и мечтает о том, чтобы украсть такое состояние. Фемистокл не взял ничего, ни единой монеты. В этом отношении он предпочел подражать Аристиду и не опускаться до уровня мелочного счетовода. Фемистокл доказал свою честность и не запятнал честь, сохранив серебро для Афин и кораблей, которые будут построены.

– Приведите писцов и рабов, чтобы произвести учет, – приказал Фемистокл. – Я хочу пересчитать все здесь, прежде чем мы уйдем.

– Господин, монеты уже пересчитаны, – запротестовал стражник.

– Если я доберусь до места и там обнаружится нехватка дюжины драхм, найдутся те, кто поверит в худшее – о тебе или обо мне. Нет, лучше посчитать самому, чем лишиться жизни – твоей и моей – из-за нескольких монет.

Стражник понял все достаточно быстро и, отложив копье в сторону, хрустнул костяшками пальцев, показывая, что готов помочь.

Фемистокл торжественно склонил голову:

– Это серебро – священное сокровище. Дар Мильтиада Афинам после потери кораблей и хороших людей. Мы должны отчитаться за каждую монету. В опасности наши души.

Собравшихся рабов, казалось, поразили его слова. На это он и рассчитывал, хотя все равно предупредил всех находившихся в комнате, а затем, в конце, раздел их и обыскал. Такое огромное богатство вывело на первый план жадность как у рабов, так и у господ, как у мужчин, так и у женщин.

Глава 20

Тысячи факелов превратили огромное кладбище за городскими стенами в место золотых и черных теней, место, где свет затмевал блеск звезд в небе.

Предлагая выступить, Фемистокл не представлял, что людей соберется так много и что придет столько молодежи. Похоже, у Кимона были свои последователи в городе, которые явились, чтобы почтить память его отца. Фемистокл видел, что они расположились у гробниц многовековой давности. Большинство принесли вино, свежее и неразбавленное, слишком крепкое, по его мнению. Пить они начали еще по пути из города, после того как процессия миновала Триасские ворота и выступила на дорогу. Кладбище было переполнено и постоянно, год за годом, расширялось, так что могилы вплотную подступали к городской стене. Опасность угрожала уже домам, стоявшим отдельно от городских районов. Нетрудно было представить, что могилы протянутся дальше, пока полностью не окружат Афины или не достигнут самого моря.

Кимон начал с того, что поблагодарил пришедших. Потом заговорил об отце, и голос его, напряженный и сдавленный, то и дело срывался. Речь получилась короткая и простая, без украшательств и изысков, и потому произвела впечатление более сильное. Обдумывая свое выступление, Фемистокл учел урок Кимона. Пришедшие проститься терпеливо ждали, пока он стоял, глядя на открытую гробницу, в которую предстояло опустить завернутую фигуру Мильтиада. Там он присоединится к своим родителям и двум умершим в юности сестрам. Их останки, как куклы, лежали на каменных скамьях мавзолея, погруженные во мрак. Когда речи закончатся, сын и друзья поднимут Мильтиада на плечи и отнесут к родным костям. Конечно, это была уже просто плоть. Тень ушла. Вот. Вот с чего можно начать.

– Мильтиад ушел. В этом мы уверены. Он не лежит в усталой плоти, которая носила его. На последнем вздохе его душа вырвалась наружу – и в этом вздохе он обрел покой. Оттуда, свысока, взирал он на сына, на жену, на всех нас. Я знаю, что он гордился Кимоном, так гордился, что у него захватывало дух. Я также знаю, что он мог быть тронут до слез, когда говорил о Марафоне.

Из толпы послышался одобрительный ропот. Фемистокл обратил взгляд поверх голов ближайших и самых молодых, стоявших в белых хитонах, некоторые с обнаженным плечом, некоторые с прикрытым. Чуть дальше он поймал блеск золотых доспехов в свете факелов. Гоплиты пришли одетыми для войны. Теперь он мог их видеть.

– Подойдите ближе те, кто стоял с ним в тот день, – сказал Фемистокл, как будто это он призвал их своими словами.

Всем так и показалось! Они пришли, словно призраки битвы, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы продолжать. Сотни и сотни из них решили надеть поножи и нагрудники, взять копье, меч и щит, когда они выходили из города в ту ночь. К своему удивлению, Фемистокл почувствовал, что его тронул их простой жест. Ему даже пришлось утереть глаза.

– Я был там, в центре, в тот день. Мильтиад послал нас вперед, и я думал, что мы не выживем. Их столько было. Я знал, что умру! Я знал, что это конец! Но я стоял со своими братьями – моим племенем, да, но и афинянами, греками! Я не мог оставить их, чтобы спасти свою жизнь, так же как не мог летать. Мы стояли как братья, и Мильтиад знал, что мы не сломаемся. – Он сделал паузу в один удар сердца. – Хотя мы были близки к этому…

Его улыбка вызвала смешок у всех тех, кто помнил. В своем роде это было похоже на крик памяти. Они были там, с ним.

– Персидские лучники и пращники отползали, как шакалы, чтобы помучить нас. Мильтиад держал наготове фланг, дожидаясь подходящего момента, момента, который мог бы решить судьбу битву. – Он снова сделал паузу, вглядываясь в темноту, окруженную бронзой и огнем. – И этот момент пришел. Мы сражались, пока они не сломались. Я видел, как вокруг меня умирали хорошие люди, и я знал, что каждый из них был моим братом – Аристид, Мильтиад, Ксантипп…

Толпа зашипела, и Фемистокл замолчал, изобразив смущение, как будто он не играл на них, как на свирели, и не вытягивал каждую ноту.

– Нет, братья, отдайте ему должное! С тех пор мир снова познал зиму и лето. Возможно, кое-кто из тех, кто был там, утратил это чувство братства. Но в тот день, на Марафоне, мы все были афинянами. Мы сражались за детей и женщин. Мы сражались за наших отцов, наши храмы и наших богов. Один город, один язык, одна культура! Единая демократия! Я знаю жертву тех, кто пал, потому что я был готов сделать это сам. Боги забрали тех, кого хотели. Они оставили всех нас оплакивать их, как это делаю я каждый день.

Он снова выдержал паузу, и несколько молодых людей подняли мехи или амфоры, признавая его правоту. Шипение стихло, и снова были слышны только факелы, тогда как город за стеной погрузился в сон.

– Удача переменчива, как времена года, – продолжил Фемистокл таким тихим голосом, что слушателям пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать его, как будто он высказывал личные мысли только самому себе. – Боги допускают величие, а затем для некоторых колесо поворачивается. Для Мильтиада та неудача не была позорной или бесчестной. Не вожделением, не жадностью, не слабостью характера. Нет… Он хотел обезопасить Афины, уничтожив врага.

Теперь Фемистокл говорил медленнее, чем раньше, растягивая слова.

– Он привел корабли к берегу, где стоял их флот. Он выслеживал их в море и наконец нашел. Первые суда пристали неудачно и накренились. Персы наблюдали за их приближением, спрятавшись за деревьями, невидимые в чаще. Если бы Мильтиад смог вывести на сушу всех своих солдат и экипажи, он все равно вырвал бы победу. Но он не смог. С болью наблюдал он за тем, как враг громит его отряды. Он послал остальных, но врагов становилось все больше и больше. Песок пропитался кровью наших людей, гоплитов, которые стояли при Марафоне, гребцов, которые не заслуживали того, чтобы их убивали. Сам Мильтиад получил ужасную рану в бедро, копье пронзило его и отравило рану. Его унесли с того берега те, кто его любил.

Фемистокл еще раз потер глаза, словно вырываясь из состояния почти провидца, откуда неудержимо изрекалась истина и слова богов. Он жестом попросил у одного из юношей мех с вином. По толпе снова прокатился смешок, когда он выпил и причмокнул губами.

– Вам, ребята, стоит попробовать подмешать немного воды, – сказал он, чтобы рассмешить их.

И когда они рассмеялись, он приступил к завершению речи:

– Мильтиад был великим отцом, стратегом и афинянином. Когда он побеждал, это было благодаря его сильному характеру. Когда он терпел неудачу, то из-за того, что был лишь мужчиной. Мы все терпим неудачу. Мы все восстаем. Если у вас есть вино, выпейте за Мильтиада – он ждет сегодня перевозчика. Так пусть услышит, как вы чтите его. За Мильтиада!

Фемистокл поднял мех и снова отпил, прежде чем бросить его владельцу и вытереть рот. Толпа одобрительно взревела, и многие выкрикивали также имя оратора.

Когда снова наступила тишина, Кимон с красными глазами шагнул вперед вместе с пятью другими, поднял завернутый труп на плечи и понес его в гулкую гробницу. Фемистокл ждал, пока они закончат свои обязанности, а жрецы Аида, Аполлона и Афины вознесут молитвы и принесут жертвы, чтобы обеспечить умершему радушный прием. Мильтиаду не грозило долгое ожидание у подземной реки. Он пойдет дальше, в поля Элизиума, где его встретят ушедшие раньше.

Глава 21

К зданию совета Ксантипп шел по улицам, где уже вовсю кипела бойкая торговля, которая и была главным источником жизненной силы города. Совет Афин составляли пятьсот человек – по пятьдесят человек от каждого племени. Они-то и брали на себя ответственность и за тюрьму, и за казну и действовали быстро, без промедления, когда собрание по каким-то причинам не могло решить проблему. Более того, они организовали плотников и плавильщиков, рабочих и корабелов, чтобы строить флот и добывать серебро. Всего из пятисот добровольцев были выбраны все должностные лица, включая самого эпистата. И все-таки настоящая жизнь города заключалась в разноцветной глазури на горшках, которые протягивали ему, когда он проходил мимо, в кожаных поясах и одеждах из тонкой ткани, в железных гвоздях и глиняных кирпичах, в инжире, вине и масле. Крики, дебаты, суды присяжных и война – это будет всегда. Истинное сердце Афин билось в звоне монет, упавших в сложенную чашечкой ладонь. Ксантипп прикусил нижнюю губу при этой мысли, надеясь, что это не может быть воспринято как богохульство.

Неделей ранее он приходил туда засвидетельствовать прибытие серебра Мильтиада. На повозке, обернувшись в бледно-голубой гиматий и с выражением торжественности на благородном челе, восседал Фемистокл, и не заметить его было невозможно.

Устроенное им представление привлекло внимание афинян, растянувшихся рядами вдоль дороги, чтобы понаблюдать за процессией повозок и марширующей стражей гоплитов. Когда весть о богатстве разнеслась по городу, народ пришел в необычайное волнение, как будто Фемистокл привез домой сокровищницу другого города. Казалось, то был первый акт пьесы, в которую превратились похороны Мильтиада. После того как серебро доставили в казну совета и заново пересчитали, по ночным улицам города, освещенным тысячами факелов, прошло еще более торжественное шествие. К нему присоединились и сражавшиеся при Марафоне – причем некоторые в полном боевом облачении – почтить память человека, принесшего им эту победу.

Ксантипп остался в своем городском доме и рано отправился спать. От Эпикла он услышал, как Фемистокл восхвалял честь и достижения Мильтиада. Причин плохо отзываться об умершем не нашлось, и, по общему мнению, представление получилось достойное. И только когда имя Ксантиппа прозвучало в списке стратегов Марафонского сражения, по толпе пронеслось что-то вроде неодобрительного шипения.

В дни, последовавшие за похоронами, когда Ксантипп завершил свои дела в Афинах, не чувствовать новой враждебности становилось все труднее. Будь то в собрании или в судах по утрам, на заседаниях совета, в порту или просто на рынке, куда доставляли продукты из его поместий, везде, казалось, его преследовали недобрые взгляды и шепот. Мильтиад был человеком популярным. Ксантипп думал, что это пройдет. Должно пройти с течением времени. Он не убивал Мильтиада! Каким-то образом создавалось впечатление и утверждалась история о том, что великий афинский герой пал жертвой предательства и низкого обвинения.

Ксантипп напрягся, когда кто-то пробормотал грязное оскорбление за его спиной. Женщина! Он посмотрел на нее в ярости, но бросить вызов не мог – оснований было недостаточно, он только выставил бы себя дураком. Нет, ему просто нужно не обращать на них внимания, игнорировать их подлость и злобу. Понемногу все успокоится, или же толпа найдет себе другую цель. Но пока приходилось терпеть.

Возможно, было бы легче, если бы он мог довериться жене. Однако отношения с Агаристой остались холодными и напряженными, и вся эта ситуация душила его. Он целыми днями пребывал в зажатом, несчастном состоянии, как будто плавал под водой и не мог думать. Он исполнял свои обязанности по отношению к ней в том, что касалось доходов поместья, хотя счета оплачивали слуги и его личное внимание требовалось редко. Он нашел время покататься верхом с каждым из своих детей, поучить их правильно сидеть и держаться, сжав колени. Агариста пришла посмотреть, чем они занимаются, и Ксантипп, не оглядываясь, знал, что она стоит в сторонке, прислонившись к забору. Жена даже улыбнулась, когда Перикл свалился с лошади и, пошатываясь, поплелся к матери за утешением. Но улыбка не распространилась на него, когда он оглянулся. Для него тепла не хватило. Как сократить расстояние между ними, сделать шаг или протянуть руку, он больше не знал.

Здание совета представляло собой внушительное сооружение с острыми углами и являлось своего рода заявлением о намерениях новой администрации. У старого совета ареопага был свой древний камень, но это строилось для людей – из известняка и кирпича, с полированными колоннами. Каждый год новые пятьсот человек входили в здание совета и управляли Афинами. Со всеми созданными ими сдержками и противовесами система работала; в этом-то и было чудо. Ксантипп испытал смешанную с раздражением гордость, когда его остановили, а потом узнали при входе. Они все так превозносили свои достижения! Серьезно относились к обязанностям и ежемесячно посвящали часть своего времени их исполнению.

Писаной конституции не существовало. Законы определялись доброй волей, традицией и здравым смыслом. Члены совета чувствовали целостность с обществом и городом, даже самые бедные. Семьи, подобные его собственной, отдали часть своей власти ради мечты о чем-то большем. Ксантипп знал, что лишился почтения в обмен на этот общий дух.

Он вздохнул. Не такая уж и выгодная сделка, когда продавцы на рынке шепчут тебе в спину оскорбления. Рядом с агорой находился Керамик, один из самых бедных районов, где изготавливали все городские горшки и урны. Сами дороги были выстланы крошечными глиняными черепками, покрытыми глиной и пылью. Неподалеку проходила городская стена, а за ней начиналось кладбище, где был похоронен Мильтиад. Ксантипп внезапно остановился и покачал головой. Кто-то тут же обругал его за то, что он перегородил дорогу, хотя особой злобы в проклятии не было. Ксантипп не посетил гробницу Мильтиада, не сказал тени последние слова. Так полагалось, но, приди он даже сейчас, неделю спустя, это могло вызвать открытое недовольство. Уж лучше подождать, пока цветы увянут.

У входа в здание совета Ксантипп поймал себя на том, что оглядывается, представляя себе процессию. Как он мог стать злодеем из этой сказки? Своим обвинением он выиграл пятьдесят талантов для Афин! За такие деньги можно было бы построить двадцать пять галер, напомнил он себе, или платить работнику в течение тысячи лет! Если это не было формой триерархии – обязанностью платить за военные галеры, – то чем тогда? Заплатил бы Мильтиад такую сумму добровольно? Конечно нет.

– Ксантипп! – услышал он голос, выведший его из задумчивости, и, повернув голову, увидел Эпикла в простой хламиде, с голыми ногами.

– Где твои доспехи и оружие? Ты сегодня не бегаешь?

– Я передал их тебе домой. Подумал, что позанимаюсь вместе с тобой, если ты не против.

Ксантипп хмуро кивнул.

– Нас сейчас… э… немного, – добавил Эпикл, не глядя ему в глаза.

В течение нескольких месяцев после Марафона Ксантипп организовал десятки пробежек по городу и окрестностям для гоплитов, желающих улучшить физическую форму.

Бежали в полном снаряжении, со щитом, копьем и мечом – то есть со всем тем, что понадобилось бы в бою. В лучшие дни к ним присоединялось более тысячи человек, и они либо долго бегали вокруг городских стен, чтобы развить легкие и выносливость, либо отрабатывали убийственные короткие рывки. Это было, конечно, изнурительно, но они уже чувствовали пользу, сумев довольно быстро укрепить мышцы.

Количество участников резко упало после суда и смерти Мильтиада. Всего за несколько дней группа сократилась почти до нуля, как будто распространился слух, что Ксантипп прокаженный или проклятый. Его удивляла нервозность Эпикла. Неужели он, Ксантипп, такой суровый, такой невыносимый?

– Сколько сегодня?

– Может быть, десяток человек из филы Акамантиды и других еще примерно столько же. Не более того, как мне сказали.

– Надеюсь, тем, кто перестал приходить, никогда не придется столкнуться с персидским строем или атаковать их лучников!

Ксантипп не смог скрыть ни румянца, ни гнева, хотя и чувствовал себя виноватым, набрасываясь на Эпикла, который ни в чем не был виноват.

– Это Кимон? – спросил он, овладев собой.

– Он… харизматичный молодой человек, – сказал Эпикл, понизив голос. – Больше похож на отца, чем я думал сначала. Парень открыто обвиняет тебя в случившемся, и у него остались немалые деньги, со всем вытекающим из этого влиянием. Крошки с его стола подбирают голодные молодые парни. Он предложил тренировать их сам, на новых площадках в гимнасии Академии.

– В этих развалинах? – фыркнул Ксантипп.

– Они перестраивают его – новая трасса, новые сады, – с несчастным видом ответил Эпикл. – Богатство Кимона окупает все, пока они бегают там вместе, теперь каждое утро. Он говорит о готовящемся походе – с ним самим во главе – на поиски гробницы Тесея. Смерть отца привела к нему много сторонников. Мне очень жаль.

Ксантипп выругался себе под нос. Он не хотел, чтобы его жалели, так как бегал практически в одиночку и за ним не следовали группы мальчишек. Хотя это и раздражало, он решил проложить маршрут прямо из города в порт. Он покажет им строящиеся корабли, покажет сложенные рядами брусья из выдержанной сосны и дуба, срубленных в лесах за сотни миль отсюда и сушившихся в течение многих лет перед использованием. Новый флот был огромным предприятием, которое не вмещалось в сам порт. Уже поговаривали о строительстве новых причалов и мастерских, и едва ли не каждый плотник просил вдвое больше обычной платы, угрожая уйти со своими инструментами. Ксантипп махнул рукой и плюнул на мрамор, раздраженный их жадностью, раздраженный всем на свете.

– Я пришел на совет не для того, чтобы выслушивать злобные выпады Кимона, столь же недостойные, сколь и незаслуженные. Выдвинули ли члены совета темы для обсуждения? Я жду известий о новом серебре из Лавриона. Некоторым мастерам-корабелам не платили уже неделю. Им скоро придется остановиться или умереть с голоду без средств.

Эпикл кивнул, хотя и с выражением более несчастным, чем когда-либо.

– Совет направил делегацию в Лаврион – проверить ход работ и оценить потребность в новых наемниках. Мне сказали, что они будут отчитываться перед собранием не раньше чем через неделю от сегодняшнего дня. Говорят, им придется перейти на десятичасовые или двенадцатичасовые смены, чтобы добывать нужное количество руды. Все это увеличивает стоимость – и, конечно же, переработчики и штамповщики также стремятся к большей оплате.

– Какая фила контролирует совет? – спросил Ксантипп.

– Леонтиды еще двенадцать дней, потом наша – Акамантиды.

– Ждать отчета еще целую неделю! Почему так долго, если проблемы и без того всем ясны? – Ксантипп потер ладонью обгоревшее и загрубевшее лицо. – У них было несколько месяцев, чтобы организовать смены и построить новые печи. Либо это лень, либо управляющие плохо знают дело. Может, назначили чьих-то сынков-несмышленышей туда, где им быть не следует.

Он снова потер подбородок, оставив на нем царапину от ногтя.

– У Леонтидов всем заправляет Фемистокл, хотя и скрывает это. Но зачем ему задержка? Может, мне поговорить с ним?

– Нет, если за задержкой именно он и стоит, – ответил Эпикл и привычно оглянулся, проверяя, не подслушивают ли их.

– Быть такого не может, – фыркнул Ксантипп. – Во всяком случае, он бы передвинул день отчета или призвал бы тратить больше на работников. Это же Фемистокл был тем, кто в первую очередь хотел получить серебро для кораблей.

– Так-то так. Но он этого не сделал. Промолчал. Думаю, и дальше так будет продолжаться – если только для него нет в этом какой-то выгоды. – Эпикл устало вздохнул. – Говорят, он сблизился с Кимоном после выступления на похоронах. Кимон тратит серебро, как перс, это я точно знаю.

Они обменялись взглядами, хотя вслух ничего не сказали.

– Совет – всего лишь люди, Ксантипп. Просто добровольцы. Им можно льстить и приглашать на обеды, давать хорошие места в театре, умасливать, кто знает? Возможно, Фемистокл ищет влияния только для того, чтобы добиться повышения платы копателям и кузнецам. В таких случаях часть всегда достается тому, кто это провернул. Все законно, как и вознаграждение посреднику. Когда серебро иссякнет, люди будут голодать, а на агоре начнутся беспорядки, вот тогда отложенный отчет ему и пригодится. Такое постоянно случается.

Рассуждение друга встревожило Ксантиппа.

– Корабельщики требуют двойной оплаты в порту, – сказал он.

– Ну вот. Ты можешь их за это винить, когда потребность в их ремесле так велика? Я удивлен, что они не просят большего.

– Но это почти удвоит стоимость кораблей! Какая будет польза от мешочка с серебром, когда вернется персидский флот? Ты хочешь сказать, что за такими требованиями стоит Фемистокл? Никогда об этом не слышал!

– Ты не умеешь заключать сделки, – развел руками Эпикл. – Твое богатство защищает тебя. Такие люди, как Фемистокл, могут строить флот или добывать серебряную руду для Афин, но они не прочь снять сливки со сделки или получить долю в предприятии. Говорят, у него нет семейного состояния. Если бы у него были свои деньги, он уже давно бы разорился при нынешних тратах. Пиры, постановки, новые здания, три триеры, обещанные из собственных средств? Люди его любят.

– Мы не допустим еще одного тирана, – строго сказал Ксантипп.

– Возможно, мы сами его вырастим – того, кого выберет собрание. Фемистокл хочет быть первым человеком в Афинах. Все это видят. Мильтиад мог бы остановить его, но ты его устранил. Сейчас это может сделать Аристид. Или ты. Кто еще? Просто будь осторожен. Как бы Фемистокл ни смеялся, он безжалостен, в этом можешь не сомневаться.

– Ты ошибаешься, – ответил Ксантипп, вспомнив тот день в гимнасии, когда Фемистокл рассказывал о своем детстве. – Я знаю его лучше, чем ты думаешь. Он… вульгарный, шумный, да, он все то, что я нахожу утомительным. Он плохо разбирается в ценности серебра, это я точно знаю, и, по-моему, он человек чести. Истинный афинянин.

– Будем надеяться, – сказал Эпикл. – Он определенно из тех людей, за которыми следуют другие. Я видел это на похоронах. Проблема в том, куда он их поведет.

– Он настаивал на том, чтобы новое серебро из Лавриона было потрачено на флот, – напомнил другу Ксантипп. – Не ради собственного обогащения, не ради рабов, дорог или плитки. Это было правильно – как я и сказал тогда. Говорю тебе, я был бы рад, если бы таких, как он, было двое или трое и если бы в результате у нас появилось четыреста триер!

Эпикл отвел взгляд; спорить с другом он не хотел, но его сомнения явно остались при нем. Увидев это, Ксантипп почувствовал, что его терпение лопнуло. Ему было почти сорок, и тонкости политических игр с их меняющимися союзами казались ему чем-то тривиальным, почти детским.

Воспользовавшись паузой, он похлопал Эпикла по руке:

– Позволь мне разобраться с этими вопросами самому. Дай мне немного времени. А сегодня сбегаем в порт – и обратно.

Эпикл застонал и улыбнулся, как и ожидалось, но выражение беспокойства осталось на лице, даже когда Ксантипп исчез в здании совета. Он видел, как Фемистокл выступал на похоронах Мильтиада. Такой искусный оратор мог представить дело в самом разном виде. После его речи осталось ощущение, что Мильтиад был человеком, незаслуженно обиженным, героем, поверженным своим обвинителем. Возможно, не всю вину за это следовало положить к ногам Фемистокла, но та ловкость, с которой он создал нужное ему впечатление, делала его опасным. Одно и то же всегда можно показать и увидеть по-разному. Люди любили Фемистокла и не видели в нем зла. Эпикл знал, что Ксантипп восхищается им за его теплоту и необычайное умение обращаться с толпой – возможно, за все то, чего не было у самого Ксантиппа.

Топчась в ожидании, Эпикл поцарапал ногу об осколок горшка, хрустнувшего под стопой. Что касается его самого, то, честно говоря, он благоговел перед обоими мужчинами, но они были сделаны совсем из другой глины. Мало кто мог управлять собранием так, как Фемистокл.

Поднеся руку ко рту, Эпикл откусил уголок ногтя на большом пальце, что делал, только когда волновался. Он пытался предупредить друга, но Ксантипп его не слушал.

Глава 22

Гимнасий, в который направился Кимон, находился на юге города. Юноша не спал прошлой ночью и чувствовал, как чешется и потеет все тело, как им овладевает усталость. И все же в восемнадцать лет он даже в таком состоянии не утратил ясности ума. Сон был просто помехой в жизни, раздражителем, который дергал за рукав, когда он хотел бежать дальше.

Никто из прислуги не окликнул его, когда он прошел через ворота, миновал галерею и зашагал по открытому полю. Кровь бурлила от восторга. Отец едва сошел в могилу, а имя сына уже знали все в Афинах. С одной стороны, его поддерживали те, кто считал, что с Мильтиадом обошлись несправедливо, убив человека, всю свою жизнь служившего городу. С другой – в верности его сыну после похоронной процессии поклялись те, кто был на Марафоне. Кимон не совсем понимал, что двигало этими людьми, но был готов принять их клятвы. Он сделал это без колебаний, хотя они стали клиентами его семьи, что повлекло бы за собой дополнительные расходы, если они заболеют или будут ранены. Он не отказал им – и по городу распространился слух, что он не откажет. Он видел, что Марафон был их золотым моментом, когда они испытали себя и доказали свою храбрость в горниле кузницы. Ничто и никогда уже не будет таким сладким на вкус, подумал он. Для них. Он найдет собственный фрукт – и сделает так, чтобы густой сок потек по подбородку и груди.

Мысль об этой поддержке красной нитью проходила в речи Фемистокла на похоронах. Кимон так и не понял, спланировал ли все этот человек или просто отреагировал на то, что увидел так много гоплитов в доспехах, пришедших почтить его отца. С этого момента Кимон стал истинным наследником Мильтиада.

Люди, которые командовали фалангой, склонились перед ним – люди, обладающие влиянием, с которым не мог сравниться ни один восемнадцатилетний подросток. Кимон мог участвовать в собрании, но не мог быть обвинителем и претендовать на некоторые посты. Не мог до тридцати лет управлять Афинами. В это утро он знал, что достигнет своих целей, но до этого еще далеко.

На бойцовском круге Фемистокл вел тренировочный кулачный бой с другим мужчиной. Оба были полностью обнажены, если не считать повязок на руках, защищавших костяшки пальцев. Но повязки не спасали, и руки многих наставников напоминали куски мяса. Подойдя ближе, Кимон ощутил дрожь волнения. Он знал, что Фемистокл может попросить его сразиться. Некоторые испытывали друг друга таким образом. Интересно, спрашивал он себя, насколько хорошо Фемистокл изучил его привычки. Под платьем Кимона скрывалась прекрасно развитая мускулатура – это не было секретом. Вместе с друзьями он бегал и занимался в гимнасии каждый день, совершенствуя физическую форму, и теперь они походили на молодых леопардов.

Фемистокл бросил взгляд на Кимона и тут же пригнулся, уклоняясь от удара, который противник попытался провести, воспользовавшись его небрежностью.

– Хватит, хватит! – усмехнулся Фемистокл и вытянул руку, сдерживая возможную атаку.

Его противник был странно красный, все лицо и тело в прожилках, как будто с него содрали кожу, и выглядел каким-то опухшим.

– Я заплатил за полный бой, – уставившись на Кимона, недовольно сказал мужчина и стукнул друг о друга костяшками сжатых кулаков.

Фемистокл повернулся к нему, как будто Кимон внезапно исчез, и весь обратился во внимание:

– Что такое?

Кимон услышал резкость в его голосе, хотя краснокожий мужчина этого как будто не заметил.

– Я сказал, что заплатил за полный бой! – рявкнул он.

Фемистокл быстро шагнул вперед, и стало ясно, что раньше он только играл с противником или пытался научить его чему-то. Не теряя времени, он нанес прямой удар в корпус и добавил боковой, оглушив краснокожего. Тот поднял руки, и Фемистокл ударил его по ребрам, сначала с одной стороны, затем с другой. Противник застонал и попытаться защититься. Быстро и легко, словно танцуя, Фемистокл сбил его с толку и обрушил шквал прямых и боковых ударов, а потом отступил в сторону, позволив мужчине рухнуть на песок. Мгновение он лежал неподвижно, и Фемистокл подал знак помощникам перевернуть упавшего, чтобы он не задохнулся песком.

Довольный победой, герой Марафона едва заметно улыбнулся и протянул руки. Два раба быстро подошли к нему и принялись снимать обмотки.

Выйдя из бойцовского круга, Фемистокл протянул Кимону еще бледную ладонь и сказал:

– Мне нужно искупаться. Выглядишь усталым… Надеюсь, ты последовал моему совету и отдохнул.

– Я сплю несколько часов днем, – ответил Кимон. – Обойдусь без этого – главное, что иногда удается проспать всю ночь и целое утро.

– О боги, – застонал Фемистокл, – ты такой молодой. А я уже едва помню это… когда ничего не болело, когда сон можно было прогнать одним словом, когда ты мог пить всю ночь и бегать на следующий день!

– По-моему, ты вполне еще здоров… – сказал Кимон.

Насмешки в его словах Фемистокл не услышал. Но и понимания в них не было. Молодым не понять, что значит возраст, так было всегда.

– Раньше, Кимон, мне платили за такие вот бои. Шесть или восемь схваток за утро. Поверь, ты не знаешь усталости, пока не выйдешь на песчаный круг с каким-нибудь молодым щенком, свежим и голодным, после того, как сам уже провел с полдюжины схваток. В те годы этим я оплачивал учебу и еду.

Он прижал палец к носу и уныло поводил им взад-вперед.

– Мне так часто его ломали, что я сбился со счета, но оно того стоило.

– Но сейчас-то ты за это не платишь? – спросил Кимон.

– Мне нужно поддерживать себя в достойной форме. Если какому-то афинянину захочется попытать счастья и проверить себя за несколько драхм, я готов. Ты родился в богатой семье, Кимон. Я – нет. Возможно, именно поэтому я ценю те монеты, которые зарабатываю кулаками.

– А я ценю богатство моей семьи, – сказал Кимон, внезапно посерьезнев.

Они пересекли поле и добрались до берега ручья, протекавшего через гимнасий и служившего источником прохладной воды для всех них. В тот год воды было много, и Фемистокл ступил сначала на мраморную ступеньку и уже с нее спустился в воду.

На глазах у Кимона здоровяк наклонил голову, нырнул и вынырнул, отдуваясь и отплевываясь. Кимон смотрел на него и не знал, как быть. Рядом стояли рабы, держа наготове чистые одежды и полотенца. Кимон глянул через плечо и увидел, что недавний соперник Фемистокла поднялся и стоит, пошатываясь и сердито указывая в сторону победителя, явно недовольный тем, как с ним обошлись. Кимон ухмыльнулся. День был прекрасный. В голубом небе ласточки кружили высоко над полем. Повинуясь внезапному порыву, он разделся, сбросил сандалии и спустился в речку.

– А! Хорошо! – выдохнул Фемистокл. – Холод очищает кровь. То, что нужно для здоровья. Однажды я провел в реке чуть ли не весь день, проверяя, как долго смогу это выдержать. Мои ноги онемели, руки сморщились, как у старика, но зато потом кровь побежала бодрее. На следующий день я уже не чувствовал прежнего напряжения, в тело вернулась гибкость, хотя тебя это пока не волнует.

– Хочу спросить тебя… кое о чем важном, – сказал Кимон.

Он откинулся назад. Вода подступила к ключицам, а ноги вытянулись по покрывавшей мрамор шелковистой грязи, которую он чувствовал между пальцами. Солнце припекало, но зубы уже начали выбивать дробь.

Не отводя глаз от молодого человека, Фемистокл сделал жест рукой. Рабы собрали одежду и исчезли, оставив их одних.

– Я слишком стар, чтобы наставлять тебя, – сказал Фемистокл. – И предпочитаю любить женщин. Так что если…

– Дело в другом, – перебил его Кимон, понизив голос.

Фемистокл перестал улыбаться и, опершись локтем о мраморный выступ, погладил воду вытянутой рукой.

– Тогда в чем? Если не спросишь, я вряд ли смогу…

– Ты сказал, что я не должен убивать человека, который погубил моего отца.

Фемистокл начал что-то говорить, но Кимон остановил его, подняв ладонь:

– Я согласился с тобой и, как ты и велел, справился с этим.

Всего лишь через несколько дней это заявление прозвучало как гром среди ясного неба, но Фемистокл не возражал.

– Меня готовы поддержать сотни – больше, чем ты мог себе представить, – но не шесть тысяч, пока нет.

Фемистокл прищурился, размышляя, на мгновение отвел взгляд, и Кимон подумал, что теряет его внимание.

– Законы достаточно ясны, – продолжил он. – Любой человек может быть подвергнут остракизму, отправлен в изгнание на десять лет. Формальной причины может и не быть, обжалования нет. Это просто воля народа, выраженная в одном голосовании, как летняя гроза. Я афинянин, Фемистокл. Моим отцом был Мильтиад, победитель при Марафоне.

– Это так. Но и Ксантипп – не пустое имя. У него будет поддержка – и если я помогу тебе и потерплю неудачу, то рискую вызвать уже голосование против себя.

– Значит, ты мне не поможешь? – спросил Кимон.

Фемистокл поморщился – ему не понравился прямой вопрос. Но постепенно – Кимон смотрел на него неотрывно – лицо его приняло прежнее, ровное выражение.

– Ты не спрашивал, парень.

– Ну так спрашиваю сейчас! Ты поможешь мне? Добавишь своих сторонников к моим? Я заплачу столько, сколько захочешь.

Фемистокл стоял совершенно неподвижно, хотя холод пробрал обоих, и они дрожали даже на солнце. Из заводи показалась и, неторопливо проплыв над нижней ступенькой, мелькнула бурая форель.

– Очень хорошо, – произнес наконец Фемистокл.

– Назови свою цену. – Вслед за облегчением Кимон ощутил внезапную слабость. – И я буду готов, клянусь.

– Похоже, цена у меня действительно есть, – негромко сказал Фемистокл. – Хотя в данном случае это не серебро.

Глава 23

Прошлой ночью лил дождь. Ксантипп чувствовал его в запахе пыли, в воздухе, ставшем как будто гуще и слаще.

Он проснулся до восхода солнца в своей комнате в загородном доме, куда вернулся ненадолго – больше ради детей, чем ради Агаристы. Возможно, и ради домашнего уюта, в чем он мог признаться, пребывая в хорошем настроении.

Городской дом казался довольно тесным по сравнению с этим. Здесь он был хозяином и имел в своем распоряжении прекрасный гимнасий со всеми возможностями. Он прикусил губу, подумав о диктерионе, который купил Фемистокл. Нет, не со всеми. Старший сын Арифрон принял его с холодностью, которую перенял у матери. Это выражалось в форме рта и сердитом выражении лица. Интересно, подумал Ксантипп, как Агариста объяснила его отсутствие. Сам он не сказал об этом ни слова. Такие вопросы между мужем и женой не касались детей.

С Агаристой они сохраняли почтительную дистанцию, а при встречах даже заговаривали о делах в городе и семейных владениях. Но он чувствовал напряжение, как чувствовали его и дети, недоуменно смотревшие на родителей.

Прислонившись к колонне, Ксантипп оглядел загоны. Взгляд привлекла фигура на дальней стороне поляны. Его дочь Елена росла сильной и гибкой и, проводя много времени на свежем воздухе с лошадьми, хорошо загорела. Ей нравилось рисковать, и она частенько пыталась скакать сразу на двух пони, стоя на широких спинах, балансируя и выкрикивая охотничьи кличи. Разумеется, она собирала при этом свою долю синяков и царапин, хотя, как ни странно, пару ей составлял именно маленький Перикл, а не Арифрон. Возможно, дело в бремени старшего сына, рассуждал Ксантипп. Старшие сыновья часто становятся вожаками, а эта роль сопровождается грузом ответственности, сбросить который они не могут. Младшие братья этого даже не чувствуют. Они, как правило, более вольны и необузданны, им труднее подчиняться учебе или дисциплине. Конечно, именно Перикл придумал, как нырять в реку спиной вперед, а затем научил этому Елену. Учителя мальчика жаловались, что он пропускает половину уроков, но при этом справляется с глаголами и склонениями, как будто слышал их тысячу раз. Конечно, они все равно его побивали, с удовлетворением подумал Ксантипп. Не годится позволять мальчишке слишком многое мнить о себе – не в таком возрасте. Если бы Перикл тратил меньше времени на кувыркания в воздухе, он был бы настоящим чудом. Ксантипп вздохнул. Арифрону не нравилась река. Вот и сейчас его испугало что-то затаившееся в глубине, и он выкарабкивался на берег второпях, охваченный то ли паникой, то ли страхом. Никакого особого значения это не имело. Не все мужчины умеют плавать.

Ксантипп наблюдал, как Перикл, всегда готовый помочь сестре, расставляет на поле деревянные препятствия. В глубине души он хотел бы, чтобы сыновья поделились своими лучшими качествами друг с другом: Перикл – мужеством, Арифрон – ответственностью. В действительности же у каждого было слишком много одного и слишком мало другого.

Маленький мальчик боролся с жердью длиннее своего роста, прислоняя ее к стволу выгоревшей на солнце сосны. Ксантипп резко выдохнул, увидев, что Перикл встал за препятствием. Если несущаяся галопом лошадь Елены заденет барьер, жердь ударит его сына, как молот. Кричать бесполезно – она не услышит, да и в любом случае слишком поздно.

Ксантипп с острым чувством беспомощности наблюдал, как его дочь преодолевает препятствие – лошадь не задела жердь даже копытами. Перикл подбадривал сестру, подпрыгивая и размахивая руками. Волна облегчения нахлынула на Ксантиппа, и он, глуповато хихикнув, вышел из-за колонны и направился по пыльному полю к детям.

Елена заметила его первой и похлопала смеющегося Перикла по плечу. Он в замешательстве повернулся туда, куда она указывала, посерьезнел и выпрямился. Ксантипп почувствовал, как сжалось сердце. Каким-то образом их реакция подтолкнула его к жесткости. Ему хотелось рассмеяться и закружить их, но они стояли почти по стойке смирно, и он нахмурился и сцепил руки за спиной:

– Где Арифрон?

– Со своим наставником, отец, – тихим голосом ответила Елена.

Пони уткнулся мордой ей в бок, и девочка погладила его, не поднимая глаз.

– У него неприятности? – спросила она.

– Что? Нет. Я просто увидел, как вы двое играете, и подумал, где он.

– Мы не играем, – мгновенно возразил Перикл. – Елена разрешит мне прыгнуть. Я уже готовлюсь и давно не падаю.

Мальчишка был весь в царапинах и синяках, выдававших его ложь.

Ксантипп, не колеблясь, спросил напрямик:

– Это правда?

Он заметил, как Елена качнула головой, но ему нужен был ответ Перикла. Сын ничего не говорил, просто стоял, уставившись в пыльную землю.

– Нет, я упал сегодня утром, – сказал он наконец.

– Тогда почему ты солгал мне?

– Я думал, ты не разрешишь… Не знаю.

Ксантипп поймал себя на том, что ему хочется отрезать мальчишке ухо. Он пришел сюда, чтобы услышать юный смех и увидеть юную жизнь. У него было прекрасное настроение, но уже через несколько мгновений он был вынужден взять на себя роль отца и выносить суждение об их поступках. Это выводило из себя, и он почувствовал, как приливает кровь к лицу.

Сделав глубокий вдох через нос, Ксантипп решил что будет спокойным, и в упор посмотрел на сына. Мальчики не могут воспитывать себя сами.

– Покажи мне, – сказал Ксантипп.

Сын посмотрел на него с надеждой, не смея поверить своим ушам:

– Прыжок?

– Если ты говоришь, что готов, – сказал Ксантипп, с усмешкой глядя на него. – Да, прыжок!

Перикл восторженно вскрикнул и подхватил брошенные ему сестрой поводья. Маленький пони удивленно фыркнул, зажимая железное удило. Перикл не справился бы, если бы животное оказало сопротивление, но пони последовал за мальчиком, возмущенно заржав.

– Я поправлю препятствие, – сказала Елена, прищурившись и глядя ему вслед.

Она хотела переставить жердь чуть ниже, но отец махнул рукой:

– Оставь как есть. Твой пони справится. Если Перикл усидит, для него это будет важно.

К его удивлению, дочь заколебалась. В этот момент она напомнила ему Агаристу.

– Это ведь не для того… чтобы наказать его? – спросила она. – Ты же не хочешь преподать ему урок?

Ксантипп вздохнул. В юности он боялся собственного отца. Старик пугал его тем, что был мужчиной больше, чем надеялся стать сын. Время и опыт, казалось, уравняли их. Он покачал головой. Слишком сложно объяснить это детям.

– Просто оставь все.

Дочь коротко кивнула и с беспокойством посмотрела в дальний конец поля, где разворачивался Перикл. Мальчик завопил и ударил пятками, беря с места в галоп. Слишком быстро. Перикл, как блоха на шее зверя, вцепился в гриву и поводья, пригнувшись и подтянув к ушам колени. Падение было неминуемо, и Ксантипп испытал укол страха – неужели сын погибнет у него на глазах? Приносит ли возраст беспокойство? Или это ослабление духа, при котором труднее пренебрегать риском? Он не мог… И тут все кончилось – пони пролетел над жердью под стук собственных копыт и дикие вопли всадника.

Елена подпрыгнула от радости, вскинув руки к небу. Ксантипп улыбнулся, когда она повернулась, и какое-то мгновение был просто счастлив.

Ее взгляд скользнул мимо отца, и она нахмурилась. Ксантипп оглянулся через плечо, а Перикл развернулся, лежа плашмя на спине пони и возбужденно бормоча и похлопывая по гриве, от которой поднялось облако пыли.

К ним подошли двое мужчин. Одним из них был Маний, он сопровождал некоего незнакомца, явно не из домочадцев. Хорошее настроение Ксантиппа испарилось моментально. Время, проводимое с детьми, было очень личным и драгоценным. Он нисколько не хотел, чтобы посторонние вторгались в его жизнь.

Под обращенным на него недобрым взглядом Маний опустил голову и покраснел:

– Мне жаль, куриос. Этот человек – посланец собрания. Говорит, что дело срочное и ему нельзя отказать.

– Меня послал Эпикл, – сказал мужчина, небрежно поклонившись.

Он дышал ровно, но, как заметил Ксантипп, вспотел, и капли стекали по шее, сверкая под солнцем.

Ксантипп не помнил, чтобы видел его на пробежках.

– Ну? – требовательно спросил он, внезапно потеряв терпение.

Колебания молодого человека пугали его.

– Эпикл послал меня сказать, что собрание намерено рассмотреть вопрос об изгнании. Они бьют горшки.

– Изгнании кого? – спросил Ксантипп.

– Тебя, куриос. Мне жаль. Ты должен прийти. Сейчас, если еще не слишком поздно.

Перикл подъехал к ним и спрыгнул на землю, намотав поводья на кулак. Он ничего не слышал и все еще сиял, ожидая похвалы, которую, несомненно, заслужил. Но улыбку уже сменило замешательство.

– Зачем им это делать? – растерянно спросила Елена.

Ксантипп сжал губы, прежде чем заговорить.

– Это месть, – сказал он. – Но им понадобится шесть тысяч голосов, чтобы избавиться от меня. Это не мелочь. Еще не конец.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и побежал к воротам. Маний сообщит новость Агаристе, или это сделают дети. Посыльный с серьезным лицом пристроился к нему и бежал рядом. Через несколько мгновений они уже были на дороге, ведущей в Афины, где в воздухе висел дым от костров, на которых готовилась пища, и десять тысяч семей решали его судьбу.

Глава 24

Пникс все еще заполнялся горожанами в белых хламидах, когда туда прибыл Ксантипп. Эпикл ждал возле каменной трибуны, и на его лице, когда он увидел друга, отразилось облегчение.

– Какие новости? – спросил Ксантипп с горькой усмешкой.

Он бросил посыльному две серебряные драхмы, тот поклонился и вышел.

– Прошлым вечером на совете Кимон призвал собраться утром. Я послал к тебе человека, как только услышал.

– Он все еще винит меня в смерти своего отца, – сказал Ксантипп и выругался.

Эпикл кивнул и глубоко вздохнул. Весть о присутствии Ксантиппа распространялась, к нему поворачивались, на него пялились. Он отвечал твердым, пристальным взглядом, чтобы никто не подумал, будто он боится или стыдится. Никаких речей при голосовании по остракизму не предполагалось. Призванное лишить тирана власти голосование проходило почти в тишине. Искусный оратор мог бы привлечь толпу на свою сторону и изменить собственную судьбу.

Ксантипп заметил, что скифские лучники наблюдают за ним, готовые отвести его в пещеру-тюрьму, если он попытается каким-либо образом помешать процессу.

– Не могу поверить, что у сына Мильтиада так много сторонников! – горько прошипел Ксантипп другу. – Эта семья тоже нашла золотую жилу?

Эпикл ответил не сразу. Он только поморщился, как будто откусил незрелый плод.

Перед ними на Пниксе стояла огромная глиняная урна. Люди, которых Ксантипп никогда не встречал и не узнал бы в толпе, шли к ней, и каждый нес остракон, осколок разбитой керамики. Едва ли не на каждом черепке могло быть нацарапано одно-единственное имя: Ксантипп. Если треть проголосовавших назовет его имя, если шесть тысяч скажут, что он должен быть сослан, этого будет достаточно.

– Не встать ли мне возле урны и смотреть каждому из них в глаза? – прошептал Ксантипп.

Эпикл подумал и покачал головой:

– Некоторым это может сильно не понравиться. Отойди, Ксантипп, и молись. У них может не хватить голосов.

– А вот и он, – сказал Ксантипп, похлопывая друга по руке.

Эпикл взглянул туда, где на большую площадку поднимался по ступенькам Кимон. Он подошел к урне, бросил в нее осколок разбитого горшка и, остановившись на мгновение, посмотрел сверху вниз на Ксантиппа. Лицо его было совершенно пустым, глаза едва виднелись под полуопущенными веками. Однако и Эпикл, и Ксантипп почувствовали его злобу.

– Никто не способен ненавидеть так, как молодые, – пробормотал Эпикл.

– Он точно слишком молод, – тихо ответил Ксантипп. – Удастся ли ему привлечь на свою сторону шесть тысяч только для того, чтобы осудить меня? Я марафономах! Моя семья – эвпатриды! Мы кормим афинян! О боги, дядя Агаристы написал законы, которыми они пользуются!

– Успокойся, Ксантипп. Вон там ты видишь Аристида?

– Что? Он не стал бы голосовать против меня! Он человек чести.

У Ксантиппа отвисла челюсть, когда Аристид поднялся по ступенькам и подошел к урне. Протянув пустую ладонь, старик повернул ее вправо-влево, показывая всем, что черепка в ней нет. Он покачал головой и вернулся на свое место. Ксантипп облегченно выдохнул, чувствуя, как похолодели конечности. Когда Аристид посмотрел на него, он молча поклонился.

– Умно с его стороны, – прошептал Эпикл. – И… смело.

Скифские стражники выглядели достаточно грозно. Кимон, жестикулируя, сердито разговаривал с двумя из них. Срывать голосование не разрешалось никому. Аристид рисковал – его могли схватить и бросить в тюрьму только за то, что он продемонстрировал свое отношение к голосованию.

– Он хороший человек, – сказал Ксантипп. – Я всегда это знал.

– Я молюсь, чтобы этого было достаточно…

Волнение в толпе возвестило о приходе Фемистокла, поднявшегося из людской массы, словно скала из моря. Глядя, как он идет по ступенькам, Ксантипп замер, не смея надеяться и чувствуя, как заколотилось сердце.

– Если он сделает то же самое, я еще смогу это пережить. Да будет благословен Аристид. Он указал путь.

Фемистокл подошел к урне и раскрыл ладонь. В нем лежал осколок красной керамики. Бросив остракон вместе с остальными, он повернулся и встретился взглядом с Ксантиппом. Благоговейный шепот прокатился по Пниксу.

Ксантипп почувствовал, как кровь отлила от лица и рук.

– О нет… – прошептал он.

– Зачем он это делает? – удивленно моргнул Эпикл. – Я думал, вы с ним… друзья, сторонники! Будь он проклят за это предательство!

Услышав его голос, скифские лучники подступили ближе, явно намереваясь заставить его замолчать. Ксантипп с изумлением заметил, что в руках у них дубинки. Угроза насилия витала в воздухе, и он привычно опустил руку к поясу, ища меч, который должен был быть там. Но пальцы нащупали только ткань и наткнулись на голые ноги.

Между тем Фемистокл вышел из очереди для голосования. Он больше не смотрел на Ксантиппа.

Солнце достигло полудня, и успевшие проголосовать отправились на агору – поесть, выпить вина или воды. Жизнь в городе шла своим чередом, а между тем эпистат, поторопив последних, запечатал урну полоской ткани, смоченной воском. Прозвенел звонок. Ксантипп не пошевелился. Болели колено и поясница, но он стоял терпеливо, как солдат, с суровым выражением лица, не роняя ни слова.

Восковая печать едва начала затвердевать, как ее сломали. Подсчитывали незамедлительно, и результат объявляли окончательным. Вообще-то, Ксантипп мог бы подойти и проверить каждый черепок, но он не сдвинулся с места. Унижение приковало его к месту.

Не дождавшись ответа, Эпикл положил руку ему на плечо и сказал:

– Не беспокойся, Ксантипп, я прослежу, чтобы все было честно.

Он подошел к накрытым белыми скатертями столам. Ответственность за подсчет несло племя, контролировавшее совет в этом месяце, но несколько человек из Акамантидов присутствовали в качестве наблюдателей. Эпикл подошел в ним, когда черепки уже высыпали из урны на столы. Теперь их считали, записывали и каждый остракон отправляли обратно в урну. На следующий день после голосования их сбрасывали обычно в какую-нибудь яму для бытовых отходов, возвращая к обожженной глине, а не к балансу человеческой судьбы.

Счет продолжался, и каждая отметина становилась раной. На глазах у Ксантиппа его жизнь обрывалась и расплеталась обратно в первоначальную нить. Вторая половина дня тянулась, пока проверяли итоги и сравнивали таблицы подсчета голосов. Когда число проголосовавших перевалило за шесть тысяч, Ксантипп отшатнулся, как будто его ударили. Колено болело от долгого стояния, но после этого шага назад он старался ничего больше не показывать тем, кто его свалил. Кимон, конечно же, не спускал с него глаз, надеясь перехватить его взгляд и показать свой триумф. Ксантипп не знал, остался ли на месте Фемистокл. Он не повернулся лицом к тому, кто помог его уничтожить, порвать его жизнь в клочья.

Окончательный подсчет дал почти семь тысяч голосов. Этого было достаточно. Итоговый результат объявили и повторили под нарастающий сердитый шум в толпе. Между теми, кто приветствовал решение, и теми, кто был потрясен им, начались потасовки.

Эпикл спустился к другу и взял его за руку, чтобы поддержать. В глазах Ксантиппа не было слез, но он стоял на одном месте с самого утра, и мир уже утратил четкость и казался мягким и размытым.

– У тебя есть десять дней начиная с завтрашнего, чтобы уехать, – сказал Эпикл. – Мне так жаль.

– Я знаю закон. Пройдемся, хорошо?

Ксантипп чувствовал себя так, как иногда бывало после битвы, когда накатывала усталость, но он не мог справиться с бешено колотящимся сердцем.

Они ушли молча, не останавливаясь, чтобы перекинуться с кем-то парой слов. Толпа расступилась. Некоторые одноплеменники окликали его или пытались взять за руку, но большинство стояли молча, склонив головы, словно на похоронах, как будто он уже умер. Короткая потасовка случилась, когда Кимон попытался добраться до него, но молодого человека удержали, обезопасив Ксантиппа еще от одного возможного унижения. Одним из тех, кто встал между ними, был Аристид.

Выйдя через Триасские ворота, они пошли вдоль кладбища. За тропинками, в стороне от главной дороги, виднелась гробница Мильтиада. Ксантиппа так и подмывало засвидетельствовать ему свое почтение и поздравить с сыном.

– Почему Фемистокл связал свою судьбу с Кимоном? – спросил Эпикл.

– Потому что не боится его. Фемистокл хочет править, ты сам так сказал. Я должен был послушаться тебя. Я должен был… Да какое теперь это имеет значение? Десять лет! Я не смогу вернуться домой в течение десяти лет? А как же мои дети? Жена?

– А они не могут навещать тебя? Я не знаю, что у вас есть, но если тебе придется покинуть эту часть Греции, то найдутся и другие.

– Ничего похожего на ту жизнь, которую я знаю здесь! – огрызнулся Ксантипп. – Если я перееду в Дельфы, или Коринф, или Фивы, часто ли я смогу видеть Агаристу и детей, когда между нами будут дни или недели и опасные дороги? Как ты думаешь?

Он прибавил шагу и сказал:

– Со мной покончено. Афины – мой дом, и они отказали мне в нем.

Добравшись до ворот, он поднял руку, чтобы постучать по железу, но остановился.

– Я отдал свою жизнь Афинам. Мой дом здесь.

Впервые в его глазах заблестели слезы, и Эпикл обнял друга:

– Мне войти с тобой? Помочь объяснить?

Ксантипп покачал головой, уже обдумывая, что скажет детям. День начался с минуты счастья. Теперь это казалось другой эпохой, другой жизнью.

Напряжение не проходило, челюсть болела после всех стараний не злорадствовать и не праздновать победу. Кимон и его ближайшие друзья удалились в таверну – поесть и выпить. Полуденная трапеза обычно была легкой, но после столь долгого пребывания на открытом воздухе все испытывали жажду. Пить и ничего не съесть было бы неразумно. Вот почему, когда солнце село в тот вечер, около сорока из них все еще отмечали успех.

Вино текло по венам вместе с восторгом, и когда открылась дверь, Кимон перевел затуманенный взгляд. Он уже не помнил, сколько раз поднимал чашу за своего отца, так что его слова звучали невнятно, а комната плыла перед глазами. Но разве он не имел на это права? Выпить за троих после такой победы! Бывало, он напивался так, что вспоминал голос своей матери. Похоже, один из ее дядей был жестоким пьяницей. Всякий раз, когда ее сын держал чашу с вином, она грозила ему пальцем и напоминала об опасностях. Заглушить этот тихий голос было нелегко, сколько ни пей. Толпа, веселившаяся на его серебро, в последние часы расшумелась не на шутку. Владельцы таверны с трудом сдерживали слезы, потому что гости вели себя все безобразнее и шум только усиливался. Когда они увидели, что пришел Аристид, воцарилась тишина, радость улетучилась и все уставились на него, как сонные совы.

Внезапный прилив гнева поднял Кимона с места, но, встав, он едва не упал, когда комната покачнулась. Ухватившись за спинку стула, он попытался удержаться на ногах.

– Что тебе здесь нужно, Аристид? Разве я не могу спокойно выпить с друзьями?

Аристид начал отвечать, но молодому человеку пришла в голову другая мысль, и он перебил старика:

– Или ты пришел поздравить меня? Ну? Говори!

– Я не стану тебя поздравлять, – сказал Аристид. – Мне только интересно, был бы твой отец так же доволен, как ты сейчас.

– Он был бы доволен. Не беспокойся об этом, – ответил Кимон, презрительно оттопырив нижнюю губу.

Настроение у него было драчливое, но он все же не потерял здравомыслия и понимал, что слишком пьян, чтобы затевать с кем-либо драку. Аристид был не слабым противником.

– Вы с Фемистоклом лишили Афины стратега, военного лидера. Возможно, вы думаете, что таких людей можно найти где угодно.

– А почему нет? Может быть, я стану стратегом, как мой отец!

– Уверен, что так и будет, если только вино не испортит тебя. Сегодня вы ослабили Афины. Ты – ради своей мести; а Фемистокл – ради чего? Ради удовлетворения честолюбия? Чтобы устранить угрозу?

– Месть? Правосудие! Давай, старик, говори еще, – с плохо скрытой угрозой сказал Кимон и ткнул пальцем в воздух.

Один из друзей попытался остановить его, но он отбросил протянутую руку, раздраженный спокойствием и бесстрашием Аристида.

– Если персы высадятся снова следующим летом, у нас не будет Ксантиппа – это большая потеря. Не уверен, что вы понимаете, что сделали.

Кимон пристально посмотрел на него, обдумывая аргументы, но не нашел нужных слов для ответа. Между тем Аристид сдержанно кивнул и вышел. Насмешки полетели ему в спину, но лишь когда за ним закрылась дверь.

Плюхнувшись на скамью, Кимон потребовал еще вина.

– Я думаю… думаю, мой отец был бы доволен, что мы приняли… меры. Думаю, мы должны выпить… все, что есть в этом заведении… в память о нем. Это… наше время.

Под громкие одобрительные возгласы он бросил владельцу полный мешочек серебра. Глаза у хозяина полезли на лоб, и он тут же отправил свою жену в подвал – принести все, что сможет взять.

Глава 25

Ксантипп стоял у повозки, запряженной двумя лошадьми. Путь его шел сначала на север, потом на запад, через сухопутный мост на Пелопоннес. Коринф станет его прибежищем на годы изгнания. Город находился не более чем в трех днях пути от поместья, где оставались дети и жена, но не входил в Аттику и поэтому соответствовал букве закона. Никаких особых чувств к нему Ксантипп не питал. Коринф не Афины. Коринф не дом. Для человека в его положении почти таким же был весь остальной мир.

К отъезду он приготовился, насколько это было возможно. Все десять дней прошли в лихорадочной суете: передаче предприятий наемным управляющим, расчетам с работниками. Временами это напоминало хаос, но все же он оставлял семейные владения в каком-никаком порядке.

Агариста привела детей. Загрузив на повозку сундук серебра и личные доспехи и оружие, он нанял четырех гоплитов, которые должны были сопровождать его в Коринф. Они почтительно ждали в стороне, стратег же опустился на колени и обнял своего младшего сына Перикла. Мальчик дрожал от горя, не в силах понять, почему высылают отца. Десять лет – невообразимый срок для ребенка его возраста, целая жизнь, и как раз тогда, когда он начал по-настоящему видеть отца. Как раз тогда, когда он начал пытаться подражать ему. Перикл всхлипнул, и Елена успокоила брата, позволив ему уткнуться лицом в ее плечо.

Ксантипп раскрыл объятия им обоим, прижал к себе, вдохнул запах травы и лошадей в их волосах. За предыдущие десять дней он провел с детьми больше времени, чем за год до этого. Они ходили за ним повсюду, как заблудшие ягнята, и он с удовольствием слушал их смех и разговоры. Даже Арифрон, который изначально встал на сторону матери, казалось, оттаял. В последнее утро он безуспешно пытался сдержать слезы и тер покрасневшие глаза.

– Увидимся, когда ваша мать привезет вас ко мне, – сказал Ксантипп. – Мне нужно немного времени, чтобы устроиться. Все пройдет быстро, обещаю.

Правда была иной. Дороги между городами представляли немалую опасность. Каждое путешествие становилось вооруженной экспедицией, медленной, осторожной, нарушающей обычную жизнь. Ксантипп знал, что будет удачей видеть детей один или два раза в год, и то только в том случае, если этого пожелает Агариста.

– Мы не хотим, чтобы ты уходил, – сказал Перикл.

Ксантипп кивнул. Слова сына ударили его, как нож под ребра. Он тоже не хотел уходить.

– Закон есть закон, сынок. Моя жизнь осталась при мне – ее они не отобрали. Я могу жить где угодно, кроме Афин и области Аттика. Все не так уж плохо на самом деле. За исключением того, что отнимает меня у тебя. Это…

Продолжить он не смог. Ксантипп очень хорошо знал, что обжалование невозможно. Если он вернется в Афины в течение десяти лет, его казнят. Закон был тверд и не знал исключений, а потому нельзя было оставаться здесь ни на день дольше. Ксантипп обещал себе, что проявит лишь спокойное достоинство перед лицом этой неумолимой правды. Слезами и стенаниями ничего добиться нельзя, а значит, остается только смириться с судьбой.

Ему было трудно обнимать одного за другим детей, видеть их замешательство и слезы, что-то глубоко затронувшие в нем. Он коснулся пальцем глаза, стирая слабость, опустился на колени и заключил всех троих в объятия. Руки, склоненные головы, слезы – все объединилось в безмолвном горе.

– Теперь вы присматриваете за матерью и сестрой, – сказал он Арифрону и Периклу. – Понимаете меня? Вы мои представители в семье. Вы станете взрослыми мужчинами прежде, чем я снова пройду в эти ворота. Тогда вы должны быть готовы занять место в собрании.

– Я уничтожу его, – пробормотал Перикл.

– Нет, – рассмеялся его отец. – К тому времени вы поймете, что в мире нет ничего подобного нашему правлению разумных людей, законопослушных и порядочных. У нас нет высших и низших, и мы все равны перед законом. Да, наша система не лишена недостатков… Но за всю свою жизнь я не видел ничего лучшего.

Перикл кивнул, хотя и не мог согласиться с этим. Дети отступили, и Ксантипп повернулся к Агаристе. Теребя складку платья, его молодая жена скрутила ее в веревку. Глаза у нее тоже покраснели, но во взгляде горело обвинение.

Прошлой ночью они спорили до хрипоты. Она слишком привыкла к власти, чтобы смириться с изгнанием мужа. Ксантипп видел ее упрямо сжатый рот. Ее дядя никогда бы не согласился с таким результатом, сказала она. Если бы муж любил ее или хотя бы простил, как он сам сказал, то не согласился бы тоже.

Ксантипп ответил ей на это, что задержка даже на один день будет стоить ему головы. Противиться собранию невозможно – голосование уже прошло.

– Пожалуйста, останься.

Ксантипп взял ее за руки и устало ответил:

– Я не могу, Агариста.

– Останься и борись с этим решением.

– Это означало бы гражданскую войну, любовь моя.

Последние два слова зацепили ее так, что она замерла. Таких теплых слов он не говорил ей с той ночи, когда нашел пятна крови на простыне.

– Ну и что? Разве оно не стоило бы того?

– Нет, любовь моя, этого не будет. Мы не выиграли бы эту войну – против Кимона, сына Мильтиада, Фемистокла, возможно, даже против Аристида. Мы бы потеряли все – и вы, ты и дети, никогда больше не были бы в безопасности. Десять лет – это всего лишь десять лет.

Пустые слова. Десять лет вдали от Афин! От игр, рынков, политики, споров и судебных разбирательств. От бьющегося сердца Аттики и всей Греции. Десять лет от великого порта Пирей, торгующего по всему Эгейскому морю. Десять лет вдали от гимнасия и мужчин, которые взяли в руки доспехи и оружие, чтобы защитить Афины, город, подобного которому нет нигде. Жизнь обратилась в пепел.

– Прости меня, – прошептала жена. – Мне жаль.

Ксантипп кивнул и наклонился, чтобы прикоснуться щекой к ее щеке.

– Мне тоже. Я сожалею, что повел себя так. Ничто так не напоминает мужчине о том, что он ценит, как потеря всего.

Он крепко поцеловал ее, заключив в объятия.

– По всем вопросам обращайся к Эпиклу. Он поможет – и ты можешь доверять ему. Когда обоснуюсь в Коринфе, пришлю весточку. Тогда и приедешь ко мне с детьми.

– Я буду считать дни, – сказала она, обратив к нему лицо для нового поцелуя, и он почувствовал вкус слез на ее губах.

– Ну все, хватит, – грубовато сказал он. – Мне пора.

Ксантипп высвободился из объятий жены и похлопал по щеке каждого из троих детей. Как же они выросли!

Он забрался на сиденье повозки и произнес:

– До свидания.

Перикл и Елена прижались к матери, и Арифрон по-детски поднял руку в знак прощания. Ксантипп щелкнул поводьями, и лошади перешли на рысь. Четверо гоплитов вскочили на коней и выстроились вокруг, готовые отбиваться от воров или бродяг. Ксантипп сказал себе, что не будет оглядываться, но все равно оглянулся – маленькая группа становилась все меньше, а потом он просто перестал видеть их на фоне яркого солнца.

Весной, возвращаясь из порта, Аристид шел по улицам района Керамик. В Пирей он ходил ознакомиться со счетами и проверить ход работ по строительству большого флота. К тому времени там уже привыкли к нему и научились быстро и вежливо отвечать на его вопросы. Помогло то, что он заменил шестерых продажных распорядителей, назначив людей, которых знал и которым доверял.

Работать без отходов не получалось; такова природа каждого великого проекта. Купленная древесина оказывалась гнилой или изъеденной червями. Масло и смола проливались с пугающей регулярностью, да еще и сами люди постоянно теряли инструменты. Аристид подозревал, что некоторые уносят инструмент домой или продают на местных рынках, но доказать это было трудно. Городу приходилось заменять инвентарь, записывая расходы на хорошем египетском папирусе, чтобы сохранить данные для учета.

Аристид улыбнулся при мысли о новых кораблях, ставших результатом предприимчивости и усердия. Да, верно, поначалу он возражал против того, чтобы тратить лаврионское серебро на строительство флота, но не из-за серьезных разногласий с Фемистоклом, а потому, что хотел иметь для него узду. Аргументы нуждались в тщательной проверке. Только так можно было убедиться, что они в порядке. В глубине души Аристид считал, что Афины всегда будут нуждаться в кораблях. Он был уверен, что угроза Персии не закончилась ни при Марафоне, ни на Паросе, где Мильтиаду не удалось выковырнуть врага из крепости острием ножа.

Уже ходили слухи о гарнизонах в Ионии, стянутых к дальней западной границе персидской империи, где с побережья были видны управляемые Грецией острова. Торговцы возвращались с рассказами о дерзких персидских воинах, появляющихся на тамошних рынках, о персидских чиновниках, продававших разрешения на все виды деятельности, – и горе тому, кто не мог предъявить свой кусок сланца или керамики, когда его посещали сборщики податей.

Аристид представлял это как медленно сжимающийся кулак – рост влияния империи на города у того далекого побережья, города, бывшие всегда либо греческими, либо независимыми. Такое положение вещей беспокоило его больше, чем он мог выразить словами. Представить отчеты порта следовало во второй половине дня. А не выступить ли с более общей речью об усилении активности персов?

Эта мысль была ему неприятна. Если на совете будет Фемистокл – а он редко там не бывает, – он будет цепляться к каждому высказанному пункту, дерзить, высмеивать или вести себя покровительственно и читать лекции, как ребенку. Высокомерие этого человека не знало предела, но, возможно, даже Фемистокл согласился бы с тем, что империя приближается. В прошлом царь Дарий едва удостаивал вниманием дальний запад, отделенный тысячами миль и сотнями городов от его дворцов в сердце страны. Положение изменилось с восстанием ионийцев и сожжением Сард, а затем еще раз после Марафона. Тогда царь Дарий повернулся лицом к Греции. Он больше не дремал, не пил персиковый сок и не забывал о дальних уголках империи. Его цели изменились.

Аристид отмахнулся от этой мысли, как от севшей на щеку мухи.

Дороги протянулись через всю Персию, и гонцы несли письма, драгоценности и рассказы о внутренних районах империи. Торговые караваны забирали рабов и ароматические масла для создания дорогих благовоний и возвращались с рассказами о чудовищах и одетых в золото людях, о полосатых кошках размером со льва и огромных животных с серебряными клыками. Больше половины были выдумками, сочиненными для развлечения, но человеку, знающему, как отделить пыль от зерен, в Пирее всегда было что послушать.

Аристид слушал капитана, пытавшегося продать совету корабль и рассказывавшего о своей последней торговой поездке на восток. Он взял на борт груз амбры, которую можно сжигать как благовония или превращать в духи. Этот римлянин был интересный тип – носил головной убор с коротко подстриженными павлиньими перьями и имел лицо, настолько глубоко изрезанное солнцем и ветром, что оно выглядело как сшитая кожа. Аристида привлек странный груз – черные куски, которые вытащили из трюма на палубу. Капитан уже нашел покупателя и был в прекрасном, приподнятом настроении, когда Аристид облокотился на перила рядом с ним. От этого человека он узнал, что персидский царь слишком болен и стар, чтобы идти в поход. Аристид слышал что-то такое уже во второй раз, но узнать истинное положение дел было невозможно. Слухи питаются сами собой, как змея, кусающая себя за хвост. Люди, которые должны были знать лучше, подтверждали ложные сообщения зачастую только потому, что слышали одно и то же в двух городах или нескольких городах вдоль побережья. Лежала ли в основе таких слухов хоть крупица правды, проверить было невозможно, как и понять, хорошо это или плохо для Афин.

Как обычно, в Керамике царило шумное оживление, люди покупали горшки или пытались продать товар тем, кто мог его купить. Эта часть города и в лучшие времена была шумной и дерзкой. В каждой маленькой мастерской, в каждом доме стояли гончарные круги, всегда скрипящие, приводимые в движение педалями, заставляющими их вращаться и вращаться. Гончары всегда были покрыты с головы до ног пылью. Говорили, что педали они крутят даже во сне. Те, кто не делал горшков, зазывали на улице покупателей и оглашали цены.

Шум утомлял, а Аристиду хотелось просто пройтись и подумать, но впереди лежала агора, и он знал, что сможет найти там тихое местечко. Можно было бы дойти до ареопага и посмотреть, какие аргументы представлены присяжными. Был судный день, и в такие дни в город приходили присяжные из окрестных демов.

Впереди посреди дороги стоял мужчина, он разглядывал что-то в своей руке и ругался себе под нос. Аристид попытался обойти его стороной, чтобы не вмешиваться в бред и безумие незнакомца, но тот заметил его и поднял руку.

– Ты умеешь писать, куриос? Можешь мне помочь с этим?

Аристид увидел на ладони мужчины треугольный глиняный черепок, отломанный от неудачной или нелюбимой чаши. Дорога через Керамик была выложена из осколков гораздо меньших размеров, чем тот, который держал в руках незнакомец.

– Что ты хочешь сделать? – спросил Аристид.

Выражение лица незнакомца изменилось мгновенно, как у ребенка. Улыбка показалась достаточной наградой, и Аристид обрадовался, что остановился.

– Я бы хотел нацарапать имя на этом остраконе, чтобы проголосовать сегодня.

Он поднял гончарный гвоздь, которым делали узоры на самых дешевых сосудах, перед тем как отправить их на обжиг.

– И ты не умеешь писать? – Аристида это не удивило, хотя он видел, что незнакомец смущен.

– Так и не научился, куриос. Ты можешь сделать это для меня? Это займет не больше минуты.

– Конечно. Скажи мне имя, и я напишу его.

Аристид взял черепок и длинный железный гвоздь и посмотрел на мужчину. Тот наклонился и дотронулся пальцем до остракона:

– Арис… тид…

Аристид замер:

– Значит, сегодня будет голосование по изгнанию?

– Да, куриос. Если бы ты мог написать имя…

– Сегодня?

Незнакомец снова кивнул, нахмурившись из-за задержки. Аристид поднял бровь:

– А ты знаешь этого Аристида?

Мужчина покачал головой, затем наклонился в сторону и сплюнул на песок под ногами.

– Нет, но я все время слышу это имя. Аристид Справедливый, Аристид Благородный… А что он знает о нашей жизни? Меня тошнит от них всех.

– Понятно, – едва слышно пробормотал Аристид.

– Так ты напишешь? – Мужчина постучал ногтем по осколку.

Медленно и осторожно Аристид нацарапал на куске обожженной глины свое имя.

– Вот. Готово, – сказал он, возвращая черепок.

– Спасибо тебе, куриос, – прищурившись, улыбнулся ему мужчина. – Ты хороший человек.

Аристид прошел мимо него до конца дороги и вышел на агору. Пникс был не слишком далеко, и он видел собиравшихся там людей, выглядевших чистыми после пыльного Керамика. Аристид заметил, что пыль коснулась и края его одежды. Возможно, горшечник принял его за одного из своих – в залатанной и старой одежде, с сухими, ненамасленными волосами, без золотых колец или каких-либо признаков богатства.

С тяжелым сердцем Аристид направился к Пниксу, где шло голосование. Он не удивился, увидев там Фемистокла, а неподалеку – Кимона. Сын Мильтиада снова был пьян. Кимон стоял на большом плоском камне, пошатываясь, с остекленевшими глазами.

Аристид покачал головой. Горе – разъедающая сила в жизни человека. Его нужно отвергать, как и любую слабость, а не топить в вине. Кимон не был ни его ассистентом, ни другом. Свою судьбу он будет определять сам. Видеть, как погибает такой многообещающий молодой человек, было неприятно, но таков порядок вещей. Одни поднимаются, другие исчезают. В этот день все выглядело так, что пасть может сам Аристид.

Он долго стоял, наблюдая за голосованием. Четкой закономерности не было. Люди просто подходили к урне и опускали в нее черепок с нацарапанным на нем именем. Его именем. На их лицах по большей части не было злобы, и это его успокаивало. Тем не менее, поскольку слухи питаются сами собой, происходящее привлекало на Пникс все больше и больше людей. В воздухе ощущалось волнение, и Аристид невольно задался вопросом, сколько людей проголосуют, не зная даже, кого именно они отправят в изгнание.

Солнце поднималось все выше, и Аристид не мог больше просто стоять и смотреть на все это, особенно под пристальным взглядом Фемистокла. Он прошел по ступенькам наверх, и юнцы, окружавшие Кимона и Фемистокла, угрожающе напряглись. Но, получив от старших какие-то указания, отступили и позволили Аристиду приблизиться. Голосование продолжалось.

Кимон был слишком пьян и слишком молод, чтобы беспокоиться из-за него, поэтому Аристид обратился к Фемистоклу:

– Одного за другим… Ты устраняешь конкурентов одного за другим.

Но ответа не последовало – Фемистокл лишь пожал плечами, тогда как Кимон нахмурился в замешательстве.

– И что ты теперь будешь делать? – спросил Аристид. – После того, как меня изгонят?

– Я служу городу, – сказал Фемистокл. – И не несу ответственности ни за приливы, ни за голосующих.

– Ты принижаешь себя таким ответом. Неужели не можешь быть честным? Здесь, сегодня? Кимон вернул должок, не так ли? Он оказал тебе поддержку вместе со всеми, кто надеется на него. – Аристид глубоко вдохнул, успокаиваясь. – Ты отнял у меня мое положение в городе. Все, что я люблю. По-твоему, оно того стоит?

Впервые Фемистокл покраснел и даже как будто смутился.

Но Кимон пьяно усмехнулся:

– Ты – уходящее… поколение, Арилсид… Арицид…

И Фемистокл, и Аристид пропустили его реплику мимо ушей.

– Люди боятся тиранов, Фемистокл, и не без оснований. Они не позволят одному человеку подняться к власти. Как долго ты продержишься, если меня не будет на другой стороне весов? Сколько времени понадобится им, чтобы увидеть, что ты стоишь один?

– Я не стремлюсь к власти, – громко сказал Фемистокл. – Я не вмешиваюсь в дела доков и не отчитываюсь перед советом. Я не участвую в каждой дискуссии так, будто я единственный взрослый, будто мое мнение – единственное, что стоит услышать.

– Твое смирение ободряет, – сказал Аристид. – Я надеялся на честность с твоей стороны, но вижу, что вокруг слишком много ушей.

Он отошел к урне и заглянул внутрь. Последний эпистат был ему не знаком и никак не отреагировал на это.

Аристид кивнул:

– Вижу, голосов там достаточно. Десять дней. Очень хорошо. Я подготовлю свое поместье.

К этому времени он так дрожал от гнева, что закружилась голова. Он больше не смотрел на Фемистокла, хотя ощущал его торжествующий взгляд, пока спускался с холма и шел через агору.

Шагая по любимому городу, Аристид с усилием разжал кулаки. Раньше он думал, что Фемистокл понимает, как работает собрание, и не пойдет на поводу собственного честолюбия. Афинам, чтобы процветать, требовалось постоянное столкновение умов. Аристид страстно верил в это. Его город был больше, чем просто домохозяйства и городская стена! Он был идеей правления народа, идеей, выкованной в горниле каждодневных испытаний, в дебатах, даже в войнах. Аристид принимал эти законы, хотя и знал, что Фемистокл заставил их работать в своих целях.

В какой-то момент Аристида осенила мысль, заставившая его споткнуться. Не был ли Фемистокл причастен к падению Мильтиада? Может быть, он нашептал что-то на ухо Ксантиппу? После этого заключил договор с Кимоном? Аристид на мгновение остановился, внезапно почувствовав холодок в груди. Не Фемистокл ли выдвинул его на пост архонта на этот год? Он возвысился благодаря этой чести – а теперь люди свергли его. Возможно, все это не было простой случайностью. Возможно, все это было хитроумной игрой. Из популярных людей в городе остался практически один Фемистокл, и уж он-то мог не бояться разбитых горшков. Этот человек решился вскочить на необъезженную лошадь. Рано или поздно его ждет падение.

Отвержение со стороны афинян глубоко ранило. Однако Аристид не плакал и не буйствовал, даже когда вернулся к себе домой, где его никто не слышал. Он просто сидел молча. В его городском доме не было вина, поэтому он выпил три чашки воды и смыл прилипшую красную пыль. Чтобы быть готовым, нужно привести в порядок дела. Ему было сорок восемь лет. Мысль о десяти годах вдали от Афин жгла так, будто к сердцу прижали раскаленное железо. Фемистокл отнял у него почти все. И все же его достоинство и честь остались незапятнанными.

Часть вторая

482 г. до н. э

Глава 26

После подъема Ксеркс стоял с закрытыми глазами, позволив морскому бризу остужать его кожу. Город Абидос вырос из древних поселений на северо-западном побережье, на самом краю империи. Станет ли он когда-нибудь чем-то большим, если они не смогут построить каменные мосты через глубокую воду? Мастера-строители уже сказали, что перекинуть арки через такое широкое пространство невозможно, особенно если под ними открытое море. Но Ксеркс верил в изобретательность своего народа и благосклонность высших сил. Его отец построил когда-то мост через пролив возле Византия, но только для того, чтобы увидеть, как его разрушили штормы. Ксеркс поклялся идти дальше. К западу от Византия ему нужно охватить пролив Геллеспонт. И тогда его армия переправится через море.

С вершины холма он видел другой берег, буро-зеленый. Ксеркс вспомнил о своих картах, составленных только для царей, и никого более. Когда-то армии его отца…

Он замер, захваченный воспоминаниями, и медленно выдохнул, опустошая себя. Ксеркс скорбел. Сорок царств скорбели вместе с ним. Прошло четыре года с тех пор, как умер великий царь. Временами жизнь казалась невыносимо мелкой, и тогда империя, так долго жившая без пастыря, погружалась в беспорядки и восстания. Постепенно Ксеркс восстановил веру как в жизнь, так и в самого себя. Он отказался от далекой перспективы, от ощущения, что вся его жизнь – это просто топтание на месте в ожидании встречи с отцом. Нет. Теперь Ксеркс – великий царь империи. И до встречи с отцом у него будет своя жизнь.

Как только его армии ступят на тот далекий берег, на этот узкий полуостров, они смогут пройти через Фракию на запад, в Македонию, и наконец двинуться на юг, чтобы обрушиться огромной волной на города Греции. Ксеркс не забыл клятву отца. Дарий оставил незаконченным только одно дело. Смерть остановила великого царя, но довести до конца его начинания могли сыновья! В этом и заключается сыновнее предназначение – обмануть смерть и завершить честолюбивые устремления родителя.

Ксеркс улыбнулся при этой мысли. Перед тем как покинуть центральные земли, он вложил свое семя в лоно жены. Аместрида пообещала ему сына, наследника, которого он мог бы возвысить до величия, как это сделал Дарий. Чтобы убедиться в этом, она похоронила заживо семерых мальчиков, взяв их из семей знатных персов. Это была великая жертва, подумал он, жест, типичный для нее и трогательный в силе веры. Возможно, это также было напоминанием ему о необходимости быть стойким в вере. Его отец однажды предупредил, чтобы он остерегался женщины, которая может наблюдать за ним, пока он спит. Вся сила и власть – ничто, пока мужчина спит.

Налетевший ветерок закружил пыль у ног. Ксеркс прикрыл ладонью глаза и посмотрел вниз, где велась грандиозная работа. Он продолжил дело отца и достойно почтил его память. Эта простая истина была прописана в войсках, движущихся по суше, словно жуки, в огромном флоте, стоявшем на якоре и росшем с каждым месяцем. Количество занятых, денежные затраты и расходы на обучение и подготовку выражались немыслимыми числами. Ксеркс в конце концов отослал счетоводов, когда они забеспокоились и испугались. В чем назначение богатства, если не в том, чтобы воевать с врагами своего народа? Что толку есть с золотых тарелок, потягивать вино из украшенных драгоценными камнями кубков, если греки все еще живут, смеются и презирают память его отца? Ксерксу не нужно было, чтобы раб каждый вечер шептал ему на ухо напоминание. Он не мог забыть греков. В самые мрачные дни и ночи он задавался вопросом, не стало ли поражение при Марафоне причиной болезни, приведшей его отца к смерти.

Ксеркс осознал, что сжимает кулаки. Он медленно разжал пальцы и увидел, что ладони побелели от напряжения, став похожими на мертвую плоть. Подражая отцу, он предпринял последнюю попытку и отправил послов во все греческие города, требуя земли и воды. Если бы Афины и Спарта приняли его власть над ними, он проявил бы доброту во имя своего отца. Он сказал себе, что так и сделает. Дарий дал ему понять: чтобы править империей, нужно быть больше чем царем. Он должен сделать все возможное, чтобы казаться милосердным. Более того, если они вступят с ним в союз, его новые подданные должны быть уверены, что он защитит их даже от соседей.

Путь был для него трудный, почти невозможный. Многие из небольших греческих государств и городов приняли его предложение – из страха или любви, это не имело значения. Когда Ксеркс услышал, что Афины предали суду и казнили его посланника, он испытал нечто вроде радости. Спарта бросила послов в колодец. Он вспомнил, что на самом деле посмеялся над этой новостью. Тот путь был слишком тяжел, и он испытал облегчение, когда представилась причина отказаться от него. В конце концов, его предложение было продиктовано не слабостью, а силой.

Ксеркс был молод, силен и уверен в себе, располагал армией и флотом, равных которым не было в целом мире. Враги презирали его, отказывали в малейшей чести, и он был доволен. Это добавляло сладости тому, что должно было последовать. Подавляя восстания в Египте после смерти отца, он обнаружил, что ему не особенно нравится уничтожать слабых. Он вырезал население целых городов, чтобы заставить их понять, что великий царь все еще правит, а не потому, что это доставляло ему удовольствие. Удовольствие для воина – встреча с сильным противником и уничтожение его под корень, чтобы никогда уже не поднялся снова. В тот момент, когда Афины и Спарта поймут, что им не позволят отступить, что их разнесут по кирпичикам и оставят только как кровь и пыль, он исполнит завет отца.

Какая восхитительная мысль! От нее кружилась голова, как будто он пил вино в этой прохладе, наполнявшей его с каждым вдохом. Он видел холмы вокруг Абидоса и прямо за проливом, земли, ведущие на запад. Возможно, однажды он увидит каменные мосты через этот пролив, мосты, соединяющие новую западную империю с величием Персеполя и Вавилона. Он был в расцвете молодости. У него было время. Он еще будет прогуливаться по руинам Афин и рассказывать своему сыну о Дарии.

Скрип доспехов отвлек его внимание от бесконечности и грядущих лет. Ксеркс увидел поднимающегося по крутому склону полководца Мардония. Добравшись до вершины холма, Мардоний бросился на землю. Ксеркс подал знак двум бдительным копейщикам, и те позволили полководцу приблизиться.

Хотя солнце и припекало, Ксеркс с удовольствием отметил, что Мардоний – в стеганом кафтане и с мечом на поясе – лишь слегка запыхался. Полководец – в отличие от некоторых младших командиров – требовал от своих людей отменной физической подготовки. Ксеркс требовал того же от служивших ему, говоря, что сила их тел – это долг трону. Он терпеть не мог мягкости плоти ни в себе, ни в окружающих.

– Встань, Мардоний. Посмотри, какое войско я привел сюда. Разве оно не великолепно?

Они молча взирали на армию, стоя бок о бок. Сверху армия напоминала движущиеся города; флот в проливе состоял из восьмисот кораблей, и с каждым днем их становилось все больше. Никакого пробного удара, как при Марафоне. Сопротивление будет безжалостно подавлено. Ксеркс наконец-то перенес всю мощь империи на западное побережье.

– Великолепно, – подтвердил Мардоний, бросая взгляд туда и сюда и явно упиваясь открывшейся ему сценой.

Ксеркс кивнул, довольный тем, что его военачальник понимает все как нужно.

– Мне сообщают о складах продовольствия во Фракии, – добавил Мардоний. – На них напал какой-то местный царек, но наши солдаты отбили нападение и сожгли их деревни.

Ксеркс отмахнулся от этого. Проблему обеспечения продовольствием огромного войска можно решить при наличии воли, богатства и рабов. Империя расширялась, растекалась, как пролитый мед, бесконечно медленно, но неудержимо, заливая мир сладостью. Пункты снабжения ждали его марширующие колонны в десятке разных мест по другую сторону Геллеспонта. Уже больше года с его кораблей высаживались люди со снаряжением, а соглашения с местными властями подкреплялись золотом или пролитой кровью. Для него не имело значения, как это делалось. Его приказа было достаточно.

– Хорошо. Думаю, отец гордился бы мной.

– Несомненно, гордился бы. И гордится.

Говоря об умершем великом царе, Мардоний опустился на колено и почтительно склонил голову.

Ксеркс улыбнулся и поправил:

– Он будет гордиться. Я возглавлю флот и закрою для афинян море, растянув корабли, как рыбацкую сеть, вдоль побережья. В то же время ты переправишь армию через Геллеспонт и пойдешь на запад. Я встречу тебя на пепелище Афин, и тогда мы пожмем друг другу руки. У тебя есть ко мне еще вопросы?

Мардоний на секунду задумался и пригладил ладонью густую черную бороду; губы его казались красными, а зубы, когда он улыбался, – ярко-белыми.

– Когда будет закончен плавучий мост?

Речь шла о том, что стало бы одним из чудес века, если бы инженеры справились с этим. Никогда Геллеспонт не пересекали по мосту, по крайней мере за последние десять тысяч лет.

– Первые суда будут на месте сегодня, – с гордостью ответил Ксеркс. – Персия – это свет мира, Мардоний. У нас есть машины, чтобы черпать ветер из воздуха, а воду – из земли. Эта работа для рабов – канаты, дерево и сваи, вколоченные в дно. Мастер Белудж говорит, что они будут достаточно устойчивы, чтобы пересечь границу через месяц, если не будет штормов. Если переправы переживут зиму, ты пересечешь этот пролив весной, и море даже не намочит подол твоего кафтана. Я выйду в море в тот же день. Милостью богов мы добьемся победы до конца года.

– Греки наверняка узнают, что мы приближаемся, – сказал Мардоний и тут же прикусил губу. Но он командовал всеми войсками Персии, и его беспокоила излишняя самоуверенность молодого царя.

– Конечно узнают, – ответил Ксеркс. – Лазутчики в Ионии есть у них с тех пор, как они сожгли Сарды, и эти лазутчики докладывают обо всем. Половина тех, кто живет на этом побережье, связаны кровными узами с эллинами. Они говорят, пишут и предупреждают каждый день. Это не имеет значения. Без сомнения, они также заметили наши продовольственные склады во Фракии и представили вероятный маршрут, которым мы пойдем.

– Должно ли это волновать великого царя?

Ксеркс посмотрел с холма на порт и далекое, укрытое дымкой побережье.

– Я привел сюда миллион человек, а также военные корабли Финикии и Египта. Я не поскупился ни на обучение, ни на вооружение, ни на питание – мне нужно, чтобы солдаты были сильными. Я сделал все это, потому что греки узнают, что мы придем. По моему приказу начато рытье канала на части маршрута, чтобы наш флот мог избежать опасного участка побережья и пройти там, где когда-то была только суша! Я не пожалел для этого ничего – ни золота, ни людей, ни крови. Я начал готовиться к походу после смерти отца, подтолкнувшего империю к этому великому деянию.

Ксеркс склонил голову и после паузы продолжил:

– После Марафона прошло восемь лет. Болезнь лишила моего отца возможности осуществить возмездие, право на которое он заслуживал. Я исправлю это в честь его тени. В то, что мы придем, они знали с тех самых пор. Это было понятно и ребенку. Утаить такую огромную армию невозможно. И все же это радует меня больше всего. – Он оскалился, показав зубы, как волк. – Они будут знать, что мы приближаемся, и попытаются сопротивляться – пока не поймут, что мы – волна, которая разрушит их стены, что бы они ни делали. Мы – надвигающийся прилив, конец всех их мечтаний и устремлений. Мы – огонь, который сожжет их дотла!

Его голос повышался с каждой фразой, пока не превратился почти в боевой клич.

Чутье подсказало что-то полководцу, и он снова распростерся на земле, прижав ладони к ушам. Мардоний был человеком большой личной и физической силы, и он отлично служил отцу Ксеркса. Вид его, лежащего в пыли, охладил пыл, вспыхнувший в юном царе.

Он потянулся и, взяв Мардония за руку, поднял его. Такой жест царя был огромной честью, и Мардоний покраснел, как взволнованная невеста.

– Я не подведу, великий царь. Все будет так, как ты говоришь.

Царь снова посмотрел вниз, туда, где в проливе грудились корабли, а на суше роились люди.

– Взгляни туда, Мардоний, на берега. Ты видишь?

Далеко внизу корабль прошел по проливу к деревянному причалу, где его привязали канатами из папируса и белого льна толщиной в человеческую руку. На глазах у командующего и царя другой корабль, похожий с такого расстояния на детскую игрушку, подошел вплотную к первому. С обоих кораблей бросили по два якоря – носовой и кормовой, а суда стянули канатами. Паруса спустили, сняли и сложили на берегу, подвели стрелу балансировочного крана, и десятки человек принялись снимать мачту. Поднять тяжеленный ствол сосны помогал противовес из прочной, заполненной камнями сети.

– Вижу, великий царь, – сказал Мардоний.

– Да. Они рвут мачты, как зубы, чтобы проложить мне тропу через воду. На открытые палубы вышли плотники, неся с собой доски и колышки, сверла и молотки.

Ксеркс улыбнулся, глядя, как стелются доски, первые пролеты широкой дороги, которая, будучи законченной, протянется через пролив. Его отец указал путь в Византий. Он построит мост не из камня, а из кораблей. Его люди пройдут с одного берега на другой.

– Я мог бы отправить флот с моими солдатами, хотя на это ушла бы целая вечность, и я потерял бы еще один год. Вот этот грандиозный жест – сигнал о моих намерениях. Понимаешь? Я показываю этим, что нас не остановят. Пусть греки узнают, что я укротил море, что для меня нет пределов ни в чем, когда я ставлю цель.

Мардоний посмотрел на царя с благоговейным трепетом:

– Так это правда? Ты спустился на берег и отхлестал море?

– Да. Триста ударов плетью – а потом я заклеймил его раскаленным железом. Я сделал это там, где меня видели греческие рыбаки. О, их лица! Ты должен был это видеть. – Ксеркс рассмеялся от приятного воспоминания. – Они так перепугались! Как дети. Я не боюсь их Посейдона. Даже его море – мой слуга в этом предприятии. Я не поверну назад. «Помни о греках», Мардоний. Это говорил раб моему отцу. Я говорю вот что: когда я закончу, они будут помнить меня.

Далеко внизу, в голубой воде, ходили косяки рыб, похожие на быстрые тени. Еще один корабль спустился по проливу, чтобы стать частью моста из одной империи в другую. Мачты будут срублены и вбиты в морское дно – для лучшей устойчивости покачивающихся судов. Инженеры заверили царя, что смогут создать платформу, способную противостоять штормам, которые обрушивались на пролив зимой. Их жизнь зависела от их слова. На воде еще дюжина кораблей ждала своего часа, и люди готовились, зная, что от них требуется. Ксеркс улыбнулся. День удался.

Глава 27

Фемистокл изо всех сил старался не выказать раздражения. Когда-то он думал, что получать каждое утро нового эпистата – это гениальная идея законодателя Клисфена. От заката до заката – за такое время никакой тиран подняться просто не успеет! Он почесал подбородок – а вот щетина отрасти успела. А не отпустить ли бороду, подумал он, взглянув на очередного возглавившего город афинянина. Он не совсем еще представлял, как долго придется объяснять политические реалии этому раскрасневшемуся после голосования бодрячку, решившему оставить след в истории Афин. Как же все… утомительно.

– Фемистокл? – обратился к нему новый эпистат.

Фила Гиппофонтиды, вспомнил Фемистокл. А вот вспомнить имя этого человека он не смог бы, даже если бы от этого зависела его жизнь. Лица, менявшиеся каждый день на протяжении многих лет, размывались в памяти – за редким исключением. Клисфен, возможно, и был гением, но его решимость сохранить демократию в Афинах нивелировала способности ее служителей. Больше, чем иметь дело с глупцами, Фемистокл не любил терять хороших людей. Буквально днем ранее эпистатом был молодой резчик по камню Диофен. Умный парень, сумевший всего несколькими словами подтолкнуть присяжных к правильному решению и прекрасно усвоивший, как управлять заседанием совета. Наконец-то Фемистокл нашел союзника. Однако следующий закат наступил так же быстро, и Диофен вернулся к своей работе резчика. Новичок только что не лопался от вопросов, но таких, которые скорее расстраивали, чем помогали.

– Тебе нехорошо, Фемистокл? – поинтересовался эпистат.

Как же его зовут? Тон был слегка насмешливый, и эпистат даже чуточку покраснел, будто понимал, что его игнорируют.

– Я вполне здоров, – сказал Фемистокл.

– Тогда, – поднял брови эпистат, – может быть, у тебя есть ответ, который я смогу донести до совета. Где записи по рудокопам? Ходят слухи о том, что их заставляют отдавать часть дохода еще до того, как они его получат.

Фемистокл ничего не сказал, только нахмурился и опустил голову, как загнанный бык. То историческое соглашение существовало с самого начала разработок нового пласта в Лаврионе. Он договорился о более высокой, чем обычно, оплате труда рудокопов, но с условием получения им небольшого вознаграждения за труды. Такие решения принимаются в частном порядке и разглашению не подлежат. Оно так и было поначалу. Но потом он отвлекся на дела в городе и, похоже, забыл подтвердить договоренность и согласовать ее со смотрителями на копях. Люди сменились, пришли новые, и внезапно у совета возникли вопросы по поводу маленькой тележки с серебряной рудой, которую отправляли каждый месяц без всякого учета.

Вместо того чтобы оставаться в курсе всех деталей, Фемистоклу пришлось заниматься тысячей других вопросов. Мало-помалу он начал осознавать, что после ухода Аристида кое-что осталось незавершенным. Фемистокл никогда не понимал, сколько времени этот суровый сухощавый человечек отдавал служению городу. Дело было не только в доках и отчетах плотников и корабелов, не в лесорубах и возчиках, доставлявших новые запасы, и не в складах, где сушили и закаляли древесину. Через месяц после того, как Аристид отправился в изгнание, двое мужчин принесли отчет об обследовании городской канализации с картой, на которой были отмечены каждый частный дом и каждая выгребная яма. Работа была проделана огромная, и за нее надлежало заплатить. Но они также хотели обсудить некую схему, которую обдумывал Аристид. По его мнению, основные канализационные стоки надлежало опустить под землю, чтобы уменьшить их засорение.

Невероятно скучная работа тем не менее продолжалась, невидимая, никем не вознагражденная. Без Аристида, Ксантиппа и даже Мильтиада дополнительная нагрузка легла на плечи членов совета, избираемых всего на один месяц. Людей без особых навыков, не умевших смотреть в будущее. И конечно, они приходили к Фемистоклу все чаще и чаще.

– Я займусь этим, эпистат. И представлю отчет совету на следующей неделе.

– Что-то подобное, как мне сказали, ты говорил в прошлом месяце.

Фемистокл поднял глаза. Отбиваясь от такого рода вопросов, он полагался на постоянную смену должностных лиц, и это срабатывало. К сожалению, они начали разговаривать и обсуждать его поведение. Он видел это по тем подозрительным взглядам, которые бросали ему вслед.

– Надо послать людей на рудник, допросить свидетелей и изучить отчеты. На это требуется время.

– Конечно, и те отчеты должны соответствовать подсчетам, которые произвел совет.

Фемистокл кивнул. Эпистат, наверное, прав, но подсчеты те и эти никогда не совпадут. Он молча проклял себя за то, что упустил этот вопрос из виду.

По всему городу зазвонили полуденные колокола, и Фемистокл громко выругался, чем удивил эпистата.

– Мне нужно идти, Диофен.

Он увидел, какую боль причинил человеку, и понял свою ошибку:

– Извини, это было вчера… Правда, мне пора. Меня ждут на Ареопаге.

Зажав свитки под мышкой, Фемистокл поспешил прочь, немало озабоченный случившимся. Где отчет об испытаниях флота? Он держал его в сумке, но потом положил сумку на сиденье, когда пошел послушать обсуждение отпуска и оплаты труда гребцов. Оставшись без присмотра, они проголосовали бы за шесть месяцев безделья и шесть драхм в день! Ему приходилось накладывать вето на самые смелые идеи, выносимые на голосование, используя свои полномочия архонта. Популярности это ему не принесло. В прежние времена заняться такого рода неприятной работой он убедил бы Ксантиппа или Аристида. Кто бы мог подумать, что ему будет их не хватать, однако ж не хватало. Оказалось, что руководить городом так, чтобы сам город этого не замечал, было немного сложнее, чем представлялось раньше. Если бы он действительно стал тираном, то ввел бы закон об обязательных работах. Конечно, его бы за это казнили.

Всего лишь месяцем раньше Фемистокл посещал спектакли в публичном театре у Акрополя, комедии, где высмеивалось его возросшее политическое влияние. Он смеялся вместе со зрителями, чтобы успокоиться, но чувствовал, что к нему относятся настороженно. Афиняне были кем угодно, но только не глупцами.

Да он и не хотел бы править глупцами. Одну попытку подвергнуть его остракизму ему удалось предотвратить, хотя это стоило целого состояния в серебре и неприятного торга. У него даже была сотня дюжих гребцов, готовых помешать при необходимости осуществлению таких планов, но до этого не дошло. Когда голосование закончилось и урну опечатали и распечатали, в ней оказалось всего три тысячи остраконов с его именем. Он поморщился при этом воспоминании. Это было предупреждение, но ему еще так много хотелось сделать.

Он поспешил к Ареопагу, холму Ареса, который возвышался над агорой. Это древнее место было свидетелем взлета и падения многих. Он не ожидал, что прибудет туда измученный и потный, как какой-нибудь раб-писец!

Присутствовали все четверо городских архонтов. Старики, давно пережившие пору расцвета.

Они не заменили Мильтиада, Ксантиппа или Аристида, как будто их места не мог занять никто другой. Место Аристида между двумя стариками все еще демонстративно пустовало. Критика в его адрес? Одного забрала смерть, а остальных подвергло остракизму собрание. Оспорить эти решения после того, как они приняты, не мог уже никто. Разочарование росло. У него хватало и других, более срочных дел. Архонты были пережитком другой эпохи, утраченной власти. Те остатки власти, которыми они еще обладали, основывались на почитании традиций и могли быть отняты у них в любое время.

Коротко поприветствовав архонтов, Фемистокл занял свое место и разложил свитки. Сумка с ними становилась тяжелее с каждым днем, и он уже подумывал о том, чтобы держать при себе раба, который носил бы ее. Наверное, это следовало сделать уже сегодня утром…

– Ты опоздал, Фемистокл, – укоризненно произнес архонт Никодим сухим старческим голосом.

Избрали его в прошлом году, и его срок подходил к концу. Фемистокл полагал, что следующим будет Гипсихид – еще более древний старик, с худой жилистой шеей и лысой пятнистой головой с тонкой кожей. Более молодой, более активный совет архонтов, несомненно, заменил бы выбывших. Тот факт, что нынешний состав этого не сделал, можно было расценивать как симптом падающей звезды. Или, возможно, они боялись усиления в городе людей Кимона. Этот молодой человек действительно был сыном своего отца. Кимон обладал качествами вождя, определить которые всегда бывает нелегко. Если вино не погубит его до тридцати лет, размышлял Фемистокл, он наверняка прославит свое имя.

– У меня здесь отчет о последних испытаниях флота, – начал Фемистокл.

Флот был его величайшим достижением. За годы, прошедшие с тех пор, как он поспорил с Аристидом из-за того, на что потратить городское серебро, афинские корабли, патрулируя острова Эгейского моря и устанавливая мир по-афински, дошли до нового города Рима на западе. Даже спартанцы отступили, когда увидели приближающиеся афинские галеры. Фемистокл был уверен, что флот станет его наследием, и неустанно докладывал об успехах своего детища.

Развернув папирус, он понял, что держит не тот свиток. Он отложил его и стал рыться в сумке. Архонты переглянулись.

– Если ты не готов, то с этим можно подождать, – кислым тоном изрек Никодим.

Фемистокл поднял голову – интересно, трудно ли будет разорвать этого старика надвое.

– Нет, он у меня здесь.

К его удивлению, Никодим поднял руку:

– У нас есть более срочные новости. От наших друзей.

Фемистокл прекратил поиски, закрыл сумку и уселся поудобнее.

Он устал и был сыт по горло, но они все еще наблюдали за ним, как ястребы, окружающие кролика. Это был не тот образ, который ему нравился, пусть даже он видел его в их ярких глазах.

– Великий царь собрал армию на побережье Ионии. Наш человек принес эту новость только сегодня утром. Новость двухнедельной давности. Они готовились много лет и теперь приближаются.

В животе у Фемистокла все сжалось. Он подался вперед. Над одним глазом запульсировала боль. Непонятно почему, он знал, что она останется с ним на весь день.

– Многие годы такие известия были всего лишь ложной тревогой, – сказал он. – Сколько кораблей? Сколько человек? Где они идут?

– Мы потеряли пару парней, пытаясь это выяснить, – сказал Никодим. – У нас есть кое-какие предположения и оценки, но враги не стоят на месте, они идут, и прибрежные воды кишат их кораблями, как морскими вшами. Две наши торговые галеры были захвачены меньше месяца назад в тех водах, где персы не имеют права находиться. Они ничего не взяли, но ведут себя все увереннее. Еще год назад они не посмели бы так сделать.

– Когда армии маршируют, власть – это все, что они могут взять и сохранить, – мрачно сказал Фемистокл. – Или вы будете стоять перед армией, держа в руках документ о праве собственности, и кричать, что у них нет разрешения?

Он недовольно рыкнул. За последние три года не проходило и месяца без сообщений о персидских кораблях, персидском золоте, персидских солдатах.

– Сколько раз мы уже слышали такие сообщения? На рынках всегда есть о чем посплетничать.

– Это не сплетни, – возразил Никодим. – Сам великий царь идет с ними. Мы узнали это от людей, которые видели его на побережье. Он сын своего отца, и он смотрит через моря на запад.

Фемистокл нахмурился. Страх, похоже, зависел от возраста. И это было самое странное, как гниль, проходящая по сердцевине здорового дерева. У молодых страха было мало, но потом он каким-то образом прокрадывался внутрь, рос и распространялся.

Посмотрев на Никодима, Фемистокл понял, что старый архонт напуган. Сделав над собой усилие, он смягчил тон:

– Скажите мне, они просто охраняют свою западную границу или действительно планируют вторжение?

– Наверняка никто не знает, – признал Никодим. – Я подозреваю, что и сам великий царь не знает. Но их столько! Один из наших наблюдателей видел, как они разметили поле и подсчитывали, сколько человек может на нем поместиться. В течение дня они несколько раз прогоняли через поле войска. Нашего друга заметили и наказали за любопытство плетью, но он сказал, что никогда не видел так много. Сказал, что их было… по меньшей мере двести тысяч или даже вдвое больше.

– Не может быть, – презрительно фыркнул Фемистокл. – Если он так сказал, значит пытался напугать тебя. Даже считая рабов и женщин, в Афинах столько нет. Как можно накормить такое войско на марше? Они бы умерли с голоду.

– Некоторые прибыли на кораблях, в трюмах которых полно соленого мяса и бочонков с водой. Их кормит вся персидская империя.

– Сколько кораблей? – резко спросил Фемистокл.

– Сотни. Мы не знаем, сколько их.

– Тогда какой от вас прок? – рявкнул Фемистокл и, злясь на самого себя, на мгновение закрыл глаза, когда они отпрянули.

Кричать на стариков – в этом чести нет.

– Приношу извинения. – Он склонил голову. – Вы же понимаете, что новости тревожные. Мы думали, что они придут после Марафона, но они не пришли. Какое-то время известия из Персии не поступали вообще, и были среди нас те, кто утверждал, что мы никогда больше не услышим о них, что мы завоевали мир одной битвой. Ты помнишь те дни, Никодим?

– Их царь умер, – сказал старик.

– Да. И его сын, этот Ксеркс, все еще помнит нас. Если бы мы только могли знать, что у него на уме!

Фемистокл прошелся взад-вперед. Старики не спускали с него глаз, и их головы поворачивались за ним туда-сюда, словно в трансе.

– Мы годами питались слухами и сообщениями. Мы слышали разговоры об армиях, прибывающих, обучающихся и захватывающих города Ионии. Мы живем с угрозой вторжения, хотя наш великий флот на страже днем и ночью. Если они придут, нам есть кого благодарить за мудрость!

Никодим закатил глаза, и Фемистокл стиснул зубы. Флот создал он, и они еще не признали за ним эту честь.

– Мы живем с осознанием того, что они придут. А они не приходят. Мне кажется иногда, что рост волнений и беспокойства – часть всего этого. Два убийства только вчера! Я не помню такого в годы моей юности, когда мы страдали от голода и жажды.

Он снова прошелся, сцепив руки за спиной, и спросил:

– Так ты говоришь, что они идут на нас? Клянусь Афиной, мы еще не готовы.

– Но они все равно придут, – стоял на своем старик. – И если боги так распорядятся, это будет конец.

Фемистокл уставился на Никодима, гадая, в возрасте ли дело или в слабости характера.

– Нет. Если они придут… когда они придут, мы разобьем их, как это было на Марафоне. Наш флот уничтожит их в море. Клянусь.

– Нас слишком мало, – снова возразил архонт Никодим, качая головой.

Фемистокл ответил не сразу, совет архонтов был для него как раздражитель. И теперь он понял, что старики смотрят на него в поисках ответов. Греки разбудили персидского льва, и зверь приближался. Они были в ужасе.

– Тогда пошлите весточку в Спарту, – сказал он. – Эти люди отказались отдать воду и землю персам точно так же, как это сделали мы. Пошлите весточку в Фивы, в Коринф – везде, где есть мужчины, готовые взять в руки щит-гоплон и длинное копье. Они такие же эллины, как и мы. Напомните о кровном родстве. Скажите им, пусть готовятся, точат мечи. Пусть они знают, что враг приближается и угрожает всем нам.

– Ты предлагаешь обратиться к тем, кто принял персидских послов? Предатели не будут сражаться, – тихо сказал Никодим.

– Тогда они дураки. Пламя не щадит никого и не выбирает между домами, когда горит весь город. В любом случае, если они придут, мы их встретим. Афины будут руководить Грецией. В море и на суше.

– Я буду молиться о штормах или о том, чтобы персидский царь ушел путем своего отца, – сказал Никодим.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Фемистокл. – Мы думали, что они выступят в поход четыре года назад, но Дарий умер, и все слухи прекратились. Может быть, благословение падет на нас еще раз.

Он усмехнулся, хотя ничего смешного в этом не было.

– В любом случае, если они пошлют небольшие силы, как при Марафоне, мы их сокрушим. Если они пошлют большое войско, то умрут с голоду еще до того, как доберутся до Греции. Персидские солдаты не могут отрастить крылья и летать, как гарпии! Вы хоть представляете, сколько времени потребовалось бы персидским кораблям и рыбацким лодкам, чтобы просто переплыть Геллеспонт? Годы. Говорю вам, первые умрут с голоду или поседеют в ожидании остальных! В самом деле, сколько они вообще могут выставить против нас?

Глава 28

Это было чудо света, и Ксеркс въехал сюда на сером мерине, шаг которого отдавался глуховато-пустым звуком в тишине весеннего утра. Стражники застыли по обе стороны от него, напоминая статуи, выстроившиеся в залах царского дворца в Персеполе. Толпы собрались на берегу в Абидосе. Подготовка армии к великому предприятию привлекла в этот район тысячи рабочих и их семей. Золото, серебро и императорская воля создали на этом месте новый город. Теперь здесь появились сапожники, шьющие обувь, и крестьяне, привозящие зерно для продажи на рынках. На склонах холма выросли новые дома. Люди высыпали на берег, некоторые забрались на деревья, как порхающие голуби, только лишь для того, чтобы мельком увидеть царя. Они ликовали и кричали до хрипоты, когда Ксеркс, появившись впервые, помолился на берегу со жрецами, посвящая предстоящую кампанию Ахурамазде, богу богов, а также Ксерксу, царю царей.

Ветер усилился, стоило только мерину ступить на уложенный широкий настил. Доски поскрипывали на солнце и от движения воды внизу. Царь выбрал мерина за его спокойный нрав, предпочтя жеребцу, на котором ездил обычно. Не хватало только, чтобы беспокойный конь сбросил наездника в море на глазах у армии и всего народа.

Мост отвечал всем предъявленным требованиям, хотя при его строительстве погибли более семидесяти человек. При первой попытке мост крепился на сваях, вбитых в морское дно с помощью огромных рам и бревен, которые сбрасывали сверху и поднимали на шкивах. Конструкция получилась слишком жесткой. Штормы обрушились на Геллеспонт. Ксеркс читал в отчетах, что секция над самой глубокой частью пролива поднималась и опускалась достаточно хорошо, но оторвался один из закрепленных краев. И тогда весь мост взметнулся, как хлыст, разбив в щепки сотню драгоценных кораблей. Ни одного из стражников, расставленных по всей его длине, так и не нашли.

То, что осталось от разбитых судов, растащили на дрова. Теперь уже ничто не напоминало о той старой катастрофе. Ксеркс доехал до середины моста и остановился, обозревая вид с обеих сторон. В назидание остальным он приказал обезглавить ответственных за строительство. Новые команды работали день и ночь ради того, чтобы в рекордно короткие сроки перебросить через пролив еще один мост. Еще несколько рабочих упали в воду и утонули, но остальные продолжали работать.

Два жреца ждали Ксеркса на середине моста над водами, распростершись на выбеленном солнцем дереве. Великий царь спешился. Рев толпы доносился сюда, словно шорох далеких волн.

– Поднимитесь и займитесь делом. Благословите меня в моих начинаниях и в память о моем отце.

Распевая молитвы за успех и благословение богов, они окропляли его свежей водой, взятой из самых глубоких колодцев в камне, где никогда не сиял солнечный свет. Не обращая внимания на них, Ксеркс обозревал открывшийся ему новый вид.

С одной стороны вдалеке исчезала Персия, величайшая империя, которую когда-либо знал мир. С другой стороны лежала Фракия с ее холмами и копями, деревнями, охотниками и воинами. Этим дикарям его воины, должно быть, казались статуями из золота и железа, небесными созданиями, идущими по земле. Фракийские женщины были достаточно миловидны. Некоторых забирали его командиры, хотя эти женщины, как правило, убивали себя, а иногда и мужчину, храпевшего рядом.

Ксеркс покачал головой. Поначалу казалось, что племена Фракии восстанут и окажут сопротивление. Он отправил имперских гонцов в те города и деревни, предоставив им суровый выбор. Но и тогда ему пришлось наказать царей, вознамерившихся отвергнуть его власть. У них не было ни единого шанса против «бессмертных». Все это случилось так некстати! Он же не ссорился с ними. Как и лодки, которые стонали у него под ногами, они были всего лишь мостом к дальним землям. Ксеркс улыбнулся при этой мысли.

На картах горы Македонии за Фракией вздымались острыми пиками. Персидские купцы годами посещали города на его пути, узнавая все, что могли. Сам Ксеркс никогда не видел этих земель. Говорили, что там цари воинственны и выставляют армии копейщиков, одетых в бронзу, как афиняне. Ксеркс задавался вопросом, встанут ли они на пути Мардония, когда он проведет полмиллиона человек через их земли. Они тоже были мостом. Македония не представляла для него никакого интереса. Греция была его наградой – афиняне и спартанцы, презиравшие его и остававшиеся его незаживающей раной.

Жрецы взывали за поддержкой к его отцу на небесах. Он на мгновение закрыл глаза, присоединяясь к песнопениям, которые знал с детства. Ритмичные повторы успокаивали, несли мир в душу. В дуновении коснувшегося кожи ветерка ему почудилось отцовское прикосновенье. Более того, в ушах зазвенели голоса детей, смеющихся и зовущих друг друга.

Ксеркс резко вдохнул, наполняя легкие холодным воздухом. Если великий царь пришел посмотреть на творение сына, Ксеркс унесет его дух, как благородное дыхание, прямо в города Греции. Идея показалась ему прекрасной, и он чувствовал, как постепенно укрепляется в ней. Жрецам, конечно, этого не понять. Другие мечтали лишь для того, чтобы увидеть, как их мечты рассыпаются в пыль. Ксеркс был не из таких. Его надежды обратились в мосты. Его мечты воплотились в месть – стрелу, выпущенную из отцовского лука и все еще звеневшую в полете. Теперь она ударит в самое сердце Афин.

Когда жрецы закончили и, дрожа, упали на доски, Ксеркс удостоил обоих великой чести, позволив прикоснуться к его рукам. Младший задержался мгновением дольше, чем полагалось, шепча молитвы и благословения, прижимаясь мокрыми губами к костяшкам пальцев повелителя.

Ксеркс потянулся к ножу на поясе, но у жреца все же хватило благоразумия отпустить руку и упасть ничком. Долгое мгновение царь смотрел на него сверху вниз, раздумывая, не следует ли ему благословить мост кровью. Ксеркс чувствовал, как на его руке высыхает слюна, и это было бы достойной жертвой. Бог стоял рядом с ним.

Аместрида родила Ксерксу сына и наследника, которого, конечно же, назвали Дарием в честь деда. Эта последняя часть плана позволила молодому царю наконец отправиться в поход, обеспечив себе преемственность.

Он обладал здоровьем и силой, и, возможно, шептал голос его сокровенных мыслей, возможно, правление отца было всего лишь подготовкой к этому.

Ксеркс наказал море плетьми и сковал цепью. Да, верно, рыбаки и торговцы жаловались. На его плавучем мосту не было возможности оставить проход, так что те, кто находился на западе, не могли пройти в восточную часть Геллеспонта. Самые богатые торговцы въехали группой в новый город и, исполненные напыщенного негодования, предъявили требования власти. Ксеркс посмотрел туда, где они качались на ветру. С того места, где он стоял, они выглядели как маленькие коричневые птички, висящие на веревочках. Имперский правитель Византия решил напомнить всем остальным, что они служат и живут только по милости великого царя. После этого жалоб больше не поступало.

Сейчас его наполняли спокойствие и целеустремленность – наверняка это был дух отца. Оставив жрецов распростершимися и бормочущими что-то, словно в трансе, он снова сел в седло. Словно в ответ на это мост качнулся и поднялся на особенно высокой волне. И что? Ничего – легкое неудобство, не более. Инженеры сказали, что от одной стороны до другой три тысячи шагов. Это чудо из чудес позволило его армии перейти с берега на берег.

Он хотел бы полюбоваться этим зрелищем с высоты птичьего полета или с высокой скалы. Почти то же самое, что наблюдать, как пересыпается песок или переливается из чаши в чашу вино. Сотни тысяч людей, повозок и лошадей переправились через пролив. Теперь они ждали на другом континенте.

Ксеркс медленно поехал дальше, взяв мерина на короткую узду, когда тот начал взбрыкивать и фыркать, чувствуя себя неуютно на этой странной дороге, которая поднималась и опускалась вместе с морем. В ответ Ксеркс сжал колени и прошел последнюю часть рысью, замедлив только для того, чтобы позволить скакуну осторожно сойти на твердую почву. На мгновение земля тоже, казалось, поднялась и опустилась, затем успокоилась.

Впереди имперские полки стояли в идеальном строю, под развевающимися на ветру флагами. Они ждали здесь с тех пор, как солнце появилось на горизонте и великий царь начал переход. Прямо на его глазах один из воинов упал в обморок от жары и тишины и остался лежать под взглядом Ксеркса.

Мардоний и более девяноста старших командиров выстроились у ведущих на мост сходней. Для управления таким войском требовались писцы и письменные приказы, почти вторая армия только для управления первой. Простая задача накормить стольких людей или заменить изношенное снаряжение и оружие требовала, чтобы за ними следовал другой город с собственными поварами, ремесленниками и рабами.

Каждый из этих командиров был обучен его отцом и доказал как свою компетентность, так и способность выживать. Многие из них также были сыновьями самых доверенных друзей его отца. В присутствии Ксеркса они спешились и стояли, склонив головы, с поводьями в руках. Они не могли пасть ниц, не отпустив лошадей. Ксеркс отметил этот факт с волнительной дрожью предвкушения. Начиналась жизнь на марше, другая жизнь, где все грубо и просто, и это возбуждало.

Царь направил скакуна рысью. Мардоний все же шагнул вперед и опустился на колени в пыль. Ксеркс наградил его улыбкой, жестом велев встать. Полководец, конечно, не заговорил первым, и между ними воцарилось молчание. Ксеркс развернул коня на месте, когда с моря подул легкий ветерок.

Его отцу всегда было легко разговаривать с такими людьми, от самого последнего солдата в строю до полководца-ветерана с опытом тридцатилетней службы, воином из кремня, пыли и железа. Если дух старика и обитал в нем в то утро, то ничем себя не проявлял. Ксеркс чувствовал, что ему не хватает той же непринужденности в манерах, и вместо этого строил отношения на строгости и приказах. Но пока они подчинялись, это не имело значения.

– Я доволен, Мардоний.

Ксеркс махнул рукой в сторону растянувшегося вдаль войска, указав и на сам мост. У него даже перехватило дыхание, когда он вдруг осознал всю важность этой хрупкой переправы. Что, если во время его отсутствия разразится еще одна буря? Его армия окажется в затруднительном положении. С одного только этого клочка земли им не прокормиться. На марше был целый город, не имевший и половины запасов продовольствия и воды, необходимых такому городу, чтобы выжить.

Ему представилась ужасная картина: полки, медленно умирающие от голода. Он использовал все старые корабли для первого моста и его замены. Использованные корпуса лежали под мостом, где жили и рабы, работающие весь день только для того, чтобы морская вода не поднималась слишком высоко. Ему показалось, что он слышал их голоса, когда стоял рядом со жрецами. Если шторм разнесет опоры или вода поднимется слишком быстро и утопит часть из них, то огромная плавучая дорога может снова оборваться. И ему…

– Великий царь? Все будет хорошо.

Мардоний заметил внезапную перемену в настроении молодого царя, как это случалось тысячу раз в предыдущие месяцы. Ксеркс беспокоился обо всем, тогда как его отец просто довольствовался тем, что его желания будут исполнены. Возможно, таков удел сына, пытающегося наследовать величие отца, – Мардоний не знал. Его собственные четверо сыновей были опытными солдатами в составе «бессмертных», где они поднимались практически без участия своего старика.

На мгновение Ксеркс закрыл глаза, пораженный простыми словами полководца, и, почувствовав, как жгут слезы, сморгнул.

– А если мост снова затонет или сломается? Как же ты тогда вернешься домой?

– После нашей победы? У нас будет флот, повелитель. Если захочешь, ты сможешь приказать капитанам составить новый мост. Если больше не будет никакой опасности, если флот не понадобится в море, они свяжут все наши корабли вместе и положат доски за несколько дней, самое большее за несколько недель. Мы могли бы, возможно, оставить мачты или срубить реи, чтобы использовать их как…

– Да, я понимаю, – сказал Ксеркс.

По жилам снова разлился покой. Дух отца. На мгновение он забыл, что несет в себе старика. Для этого идеального союза не было проблем, которые нельзя преодолеть.

– С того момента, Мардоний, – продолжил Ксеркс, – когда я снова ступлю на землю по ту сторону моста, ты здесь командуешь с моего благословения. Ты придешь с севера, я прибуду морем. Мы встретимся в Афинах, и да будет так угодно Подателю всего благого.

Мардоний снова наклонился, чтобы поцеловать царскую сандалию. Сердце полководца наполнилось гордостью за свой народ, за Ксеркса и за армию, которую он любил. Они были созданы для этого, как глина для гончара. Все те годы, прошедшие после Марафона и поражения этого глупца Датиса, Мардоний обучал их, закалял и вооружал. Золото Ахеменидов лилось рекой, и если бы в его людях еще оставалась хоть капля мягкости, хоть капля слабости, то эти капли сгорят в горах и сотнях миль, лежащих впереди.

– Клянусь тебе, великий царь. Мы твой меч. Мы не подведем тебя.

Ксеркс позволил полководцу сцепить руки, чтобы помочь ему сесть на лошадь, и снова взъехал на мост. С другой стороны, его флот ждал в море, уже поднимая якоря и наблюдая за его продвижением. В бухте наполнялись паруса, и тысячи весел опускались и качались над водой.

Только его флагман все еще ждал у причала, «бессмертные» в белых одеждах на палубе приветствовали его прибытие. Ксеркс глубоко вздохнул, наблюдая, как его мерин, подвешенный на перевязи, жалобно заржал, когда его подняли на борт. Царь планировал кампанию годами, продумывал до мельчайших деталей. Он жил и дышал уничтожением греков. За своего отца, за оскорбление Марафона, за то, как они отвергли его требование земли и воды, но также и за себя тоже, чтобы утолить острую потребность сжечь их города дотла.

– Я положу конец, – прошептал он, давая личную клятву.

Спокойная, холодная уверенность, которую он ощущал в своих жилах, могла быть только духом его отца. Он уже много раз чувствовал ее в себе, когда пил маковый настой, чтобы заснуть. И на этот раз он был полон сил.

– Спасибо тебе, отец. Я буду радостным криком, боевым ревом. Я буду твоим ответом им – и моим собственным тоже.

Ксеркс прошел к команде, чтобы принять церемониальный меч командующего флотом, которым он стал, едва только его ноги коснулись палубы. Он будет командовать на море, как Мардоний на суше. Они нанесут удар по Афинам с обеих сторон, и его враги наконец поймут, что они натворили.

Глава 29

«Прольется ли в этот вечер кровь?» – спрашивал себя Фемистокл.

Когда споры разгорались, представить такое было легко. Но люди прибыли по его просьбе. Хотя девять десятых посланных им гонцов вернулись с отказом, тридцать отдельных городов и регионов ответили Афинам. Возможно, сотни мелких рыбешек промолчали, но нейтралитет предпочли Фессалия с городом Ларисса, одно из самых могущественных эллинских государств. Прибыла Спарта, пришли представители Мегары, Халкиды, Сикиона, Аркадии, Коринфа и двух десятков других. Это укрепило Фемистокла в его вере в то, что Афины могут быть лидером всей Греции, имея во главе правильных людей – то есть его самого.

К сожалению, какой бы дух сотрудничества ни привел их в это место, он ослабевал даже на его глазах. Возможно, вино было частью этого или споры, казавшиеся не более чем пустой дискуссией. Аргументы получше он мог бы услышать на любом собрании в Афинах. Только спартанцы опускали глаза, отметил Фемистокл, накрывая ладонью кубки с вином всякий раз, когда рабы таверны подходили пополнить их. Выглядели они такими угрюмыми и мрачными, как он и ожидал. У себя дома, как он слышал, у каждого воина-спартиата[5] было семь рабов-илотов, которые постоянно ухаживали за ним, обращаясь как с богом.

Фемистокл задавался вопросом: не результатом ли этого было их высокомерие? Не все могли быть хозяевами.

Он видел, как спартанец Клеомброт одобрительно, что бы тот ни пробормотал, хлопает по плечу другого грека. В группе спартанцев было что-то скрытое, хотя вся группа состояла из четверых. Да, это были крепкие, внушающие уважение мужчины, но такими же были и многие другие, по крайней мере те, кто знал жизнь, полную тяжелого физического труда. Фемистокл заметил на руках у каждого спартанца сетку бледных шрамов, свидетельствующую о тысячах часов, проведенных на тренировочном поле или, возможно, в серьезных схватках.

Клеомброту, худощавому, с могучими плечами, младшему брату военного царя Спарты, было, наверное, лет сорок или пятьдесят. С самим царем Леонидом, имя которого означало «сын льва», Фемистокл никогда не встречался. Тот факт, что Леонид послал на переговоры члена своей семьи, Фемистокл считал знаком доверия. У спартанцев было два царя, каждый из которых служил противовесом другому. Это не была совсем уж тирания, но и далеко не демократия со свободным голосованием в собрании. Фемистокл знал, что, по мнению спартанцев, Афины управляются толпой и город живет в постоянных спорах и хаосе. Отчасти так оно и было. Сам же он представлял Спарту как отсталую страну, угрюмый военный лагерь, где нет места радости и где женщинам позволено бегать вместе с мужчинами.

Почувствовав его пристальный взгляд, Клеомброт поднял голову и вскинул брови в безмолвном вопросе, спокойный и невозмутимый. Фемистокл кивнул, отдавая мужчине честь. Предполагалось, что Клеомброт может говорить от имени брата. У него тоже были шрамы на руках, которые выглядели бледными на фоне сильного загара от жизни, проведенной на открытом воздухе. Фемистокл понимал, что это спартанцы-ветераны, сражавшиеся с врагами и выжившие. Они были ему нужны.

Блюда наконец убрали, и слуги удалились. Так приказал Фемистокл, и он же привел своих домашних рабов, чтобы они обслуживали тех, кому требовалось больше вина, винограда или инжира. Он поднялся со своего места, и тишина наступила довольно быстро. Целый день они обсуждали, что будут делать, но он чувствовал, что убедил не всех. Самое главное, что спартанцы еще не обозначили свою позицию. Одно дело присутствовать на встрече представителей греческих государств, созванной Афинами в рамках перемирия, и совсем другое – согласиться последовать за ними на войну.

Фемистокл прочистил горло и обратился к гостям:

– Я говорил с вами как в группах, так и по отдельности. Я делился данными нашей разведки, которые попадали в Афины на рыбацких лодках, в сообщениях от доверенных торговцев, от лазутчиков и друзей на Ионическом побережье. Думаю, вы уже знаете, что Афинское собрание никогда бы не направило этот призыв, если бы мы не понимали, что угроза действительно серьезная, реальная… и близкая.

Его слушали, ловя каждое слово, и даже скамьи не скрипели.

– Судьба Греции будет решена в этой комнате, – сказал Фемистокл. – Я бы хотел, чтобы это было преувеличением, но мы знаем, что персы приближаются. Единственная причина, по которой они не выступали раньше, заключалась в том, что на подавление восстаний требовалось время. Вы знаете, как повел себя царь Ксеркс. Тысячи убитых – в Египте, в Ливии, в ионических городах. Восстание распространилось далеко, и в какой-то момент мы подумали, что Персия может даже развалиться. – Он покачал головой. – Этому не суждено было сбыться. Ксеркс связал их вместе еще крепче, чем раньше. Царь молод и так же безжалостен, как и его род. В его поступках видна намеренная жестокость. В каждом отчете, который поступает к нам, говорится одно и то же. В Персии снова воцарился мир, пока высыхают кровь и слезы.

Кто-то наклонился к соседу, прошептал несколько слов – в ответ раздался смешок.

Фемистокл кивнул и улыбнулся:

– Афиняне. Любят поговорить. Это у нас в крови, хотя я сражался при Марафоне.

Коринфянин покраснел оттого, что его выделили, но кивнул.

По крайней мере, он пришел.

– Я сталкивался с персами на поле боя, – напомнил Фемистокл. – Мы еще несколько месяцев спустя продолжали находить драгоценности или пластинки золота и серебра. Даже их мертвые несли на себе целые состояния. Мы развели большой костер, чтобы сжечь тела, и мальчишки долго еще просеивали пепел в поисках капелек золота и приносили находки в город.

– Они сражались храбро? – крикнул кто-то из аркадской группы.

В этой комнате чувствовалась тоска по юмору. Мужчинам нужна крепкая шутка, когда из новостей – только плохие.

Фемистокл на мгновение задумался над ответом и решил сказать простую правду:

– Достаточно храбро.

Улыбка растаяла на лице аркадца.

– Они хорошо держали строй, – пояснил Фемистокл, – и не сломались, хотя море было у них за спиной. Их царь наблюдал с холма, но мы его не видели. Возможно, поэтому они не могли убежать. Нам пришлось убить их всех.

Он заметил, что спартанцы подняли глаза и наблюдают за ним. Клеомброт хорошо знал, что его люди не успели вовремя добраться до Марафона. Фемистокл и Аристид вышли им навстречу на следующий день, когда они наконец прибыли, совершив форсированный марш в течение двух дней и ночей без отдыха. От вида пыли и пота на доспехах спартанцев Фемистокл подавил зарождавшийся в его горле смех, чему был только благодарен. Более того, в их глазах он заметил похожий на безумный блеск. Опоздание было для них сродни поражению. Никакая колкость, которую он мог бы отпустить в их адрес, не задела бы их сильнее, чем их собственный стыд, но они все равно ничего бы не забыли. Фемистокл содрогнулся, вспомнив выражение их лиц. Люди, сидевшие с Клеомбротом, были одной породы – бешеные псы, наделенные человеческой волей и дисциплиной. Они внушали ужас, и он был рад, что они под одной с ним крышей и против общего врага.

– От камней и стрел нас защитили щиты. Не все из вас пользуются копьями такой длины, как афинские, но они хороши. Персы сражались храбро, но у них не было своих гоплонов. Если они придут в тех же доспехах и с тем же оружием, я готов поставить каждую драхму, которую смогу заработать или одолжить, на то, что мы победим их.

Люди заулыбались и закивали. Несколько человек, наклонившись друг к другу, заговорили о чем-то. Фемистокл снова откашлялся. Греки, такой народ! Он любил их, но дай им волю, и они заболтают человека до смерти, афинянин он или нет.

– У меня есть две причины сомневаться в собственном суждении. Между нами, мы можем выставить… сколько? Афины предложат двести кораблей, восемьсот лучников… восемь тысяч гоплитов. Может ли Спарта дать столько же?

Он ждал. Спартанцы неохотно кивнули. Обычно они умалчивали о сильных сторонах своей армии, но ему нужно было знать. Фемистокл постарался скрыть облегчение.

– Остальные, как я понимаю, могут выставить сообща тридцать или сорок тысяч – не более того. Не все будут вооружены и экипированы полностью, как гоплиты, и много будет неопытных. Всех вместе мы наберем тысяч шестьдесят, может быть, семьдесят эллинов.

Фемистокл помолчал, собираясь сказать то, о чем они, возможно, догадывались, но что все равно могло поразить их в сравнении.

– Персы могут выставить на поле боя по меньшей мере в пять раз больше людей. По некоторым данным, их полмиллиона. – Он переждал ропот недоверия и смятения. – Не все они полностью вооруженные воины, не все будут опытны, но их так много, что нам придется туго.

По выражению лиц было понятно, что вдаваться в дальнейшие подробности нет нужды.

Эти люди знали ставки не хуже его самого.

Со своего места поднялся мегаранец, невысокий воин с коротко подстриженной черной бородой. На вид ему было около тридцати, в самом расцвете сил.

– Как мы можем противостоять такому войску?

– Не знаю, сможем ли мы, – ответил Фемистокл. – Знаю, что Афины будут сражаться. Мы встретим их в море, и я обещаю, что наши сто восемьдесят кораблей будут служить всей Греции. Сорок тысяч гребцов и гоплитов. Мы обучили их, и мы не будем ничего утаивать и прятать – вообще ничего. Поймите это. Мы будем таранить корабли персов и утопим каждого, кто попытается высадиться на сушу. Вот так!

Ему пришлось еще раз вмешаться, чтобы прекратить вспыхнувшие нервные разговоры. После чего он без особого желания дал слово одному из коринфян. Он не знал его лично, но репутация этого города была известна всем.

– Коринф может добавить сорок галер.

Мужчина сел, а Фемистокл удивленно моргнул. Он не собирался спрашивать о числе кораблей, но воспользовался моментом и спокойно кивнул другому, когда тот поднялся, человеку исключительного уродства, со сломанным носом, наводившим на мысль о боевой юности.

– На острове Китнос есть только одна триера, которую еще нужно заложить, – сказал он. – Но весь наш военный флот будет с вами.

На это раздался смех, хотя он затих, когда один из спартанцев встал:

– Я Эврибиад, из спартанского флота. У нас всего шестнадцать галер для патрулирования наших берегов. Это все, что нам нужно. Наши гребцы – рабы-илоты, но на каждом корабле по сорок воинов-спартиатов. Если на море будут боевые действия, мы сыграем свою роль.

Фемистокл кивнул, ожидая, что спартанец снова займет свое место.

Эврибиад не сел, и Фемистоклу пришлось сделать паузу, прежде чем вызвать представителя Аркадии.

– Я могу пообещать наши шестнадцать, – продолжил Эврибиад, – но не могу отказаться от их командования или принять командование других на войне. Таков наш кодекс. Если бы я вернулся и рассказал эфорам[6] и царям Спарты, что отдал наш флот под командование афинянина Фемистокла, мне выделили бы нож и тихую комнату, чтобы покончить с собой.

Фемистокл колебался, быстро соображая. Как же ему не хватало Аристида! Старик мог сплести аргумент из паутины, а у Фемистокла не было слов.

– Наши корабли… – начал он. – Мы проводили маневры, которых вы не видели. Наша тактика, наши построения, наши команды – вы их не знаете. Есть тысяча деталей.

К его ужасу, Эврибиад сел. Будь это кто-нибудь другой, Фемистокл засчитал бы выигранное очко. В данном же случае у него возникло подозрение, что этот человек изложил свое предложение и не видел причин обсуждать его дальше. Фемистокл мог бы говорить целый час и не произвести на него никакого впечатления. Он уже не был уверен, что Аристид справился бы лучше.

Фемистокл прикусил губу. Он был один в этой комнате, и ему приходилось принимать важные решения, которые повлияли бы на жизнь каждого афинянина. Также верно было и то, что все, о чем он договаривался со спартанцами, могло быть отменено после выхода в море или вступления в бой. Он моргнул и закрыл глаза, зная, что именно такого рода приемы ненавистны спартанцам, считающим их проявлением низкой хитрости афинян. Время шло, и уже начались новые разговоры.

– Эврибиад, Афины принимают твое предложение возглавить флот. Мы благодарны вам. Есть ли такие, кто не согласен? Хорошо.

Спартанец склонил голову в знак признательности, хотя в этом жесте не было торжества. Выглядело это так, будто Эврибиад знал, что альтернативы нет.

Фемистокл глубоко вздохнул, успокаивая нервы, и вытер блестящий от пота лоб.

– Победа будет трудной еще по одной причине – посмотрите, сколько нас здесь. Где наши братья сегодня вечером? Я разослал послов по всей Греции, на запад, восток и север, прямо в Македонию. Вы ответили, но влияние Персии распространяется все дальше с каждым годом. Я знаю, что некоторых купили монетами и обещаниями, превратили в рабов золотых лучников.

– Все это не имеет значения, – негромко сказал Клеомброт низким, походившим на рычание голосом.

Однако шепот затих, люди поняли, кто это. Старший спартанец похлопал Эврибиада по руке и поднялся, как будто они заранее решили, что теперь его очередь. Он усмехнулся одним уголком рта, заметив, что остальные буквально смотрят на него снизу вверх.

– Фемистокл много говорил о кораблях, хотя войны никогда не выигрываются на море. Мы встретимся лицом к лицу с захватчиками на суше – и мы победим.

К удивлению Фемистокла, брат царя Спарты сел так же резко, как и встал, словно уже сказал все, что хотел, и закончил. Эти спартанцы приводили в бешенство, как будто точно знали, какая нота раздражает афинянина, и раз за разом дергали одну и ту же струну.

Фемистокл снова поднялся, на этот раз вместе с другими желающими взять слово. Но, увидев, что он тоже хочет высказаться, ему уступили. По правде говоря, люди здесь были менее враждебны, чем собрание.

– У Афин есть деревянные стены в море и гоплиты, готовые к войне. Когда персы придут, мы примем спартанское командование на поле боя. Нужно ли мне ставить это на голосование?

Клеомброт встал и, к неудовольствию Фемистокла, пожал плечами:

– Если хочешь. Вы знаете, что мы будем командовать. Мы не принимаем приказы от других греков, даже от афинян.

Собравшиеся застонали и заворчали. Клеомброт подождал, пока шум стихнет, взглядом выискивая недовольных. Он не позволит им фыркать и закатывать глаза, чтобы сохранить достоинство. В этой комнате были две великие державы, и только две. Спокойным, ровным взглядом Клеомброт бросал им вызов, заставляя принять то, что, как они знали, было правдой. Один за другим они отворачивались или опускали головы. Как стая собак, они признали волка своим вожаком. Это было удивительно, и Фемистокл задавался вопросом, сработает ли такое на Пниксе.

– Я даю тебе клятву, – сказал Клеомброт, глядя через комнату на Фемистокла. – Ты ведь этого хотел? Я говорю от имени моего брата, царя Леонида. Если придут персы, мы выступим им навстречу на поле боя. Пять тысяч воинов-спартиатов, пять тысяч меньших… и наши илоты. Будет хороший день.

Фемистокл собрался было ответить, но спартанец уже направился к выходу, трое его товарищей последовали за ним. Брат царя Леонида лишь коротко взглянул на марафономаха, и его губы тронула усмешка.

С их уходом напряжение покинуло комнату. Фемистокл вытер пот со лба. Его возвращение в Афины задерживалось уже на несколько дней. Собрание будет требовать отчета со все возрастающей настойчивостью, а флот вряд ли готов даже к пробному сражению, не говоря уже о настоящем. Но… Он сам хотел этого, напомнил он себе. Он хотел быть лидером. Просто не ожидал, что будет так много работы.

– Ты будешь сопровождать афинских гоплитов? – спросил его друг-мегарец.

Фемистокл почесал подбородок. Он сам построил флот, начиная с серебра Лавриона и заканчивая обучением капитанов и гребцов. Мысль о том, чтобы оставить это другому, отозвалась почти физической болью. Ему были нужны хорошие люди. Ему были нужны стратеги. И когда он понял, что нужно сделать, сердце сжалось. Это было противозаконно, но в глубине души он знал, что законы предназначены для простых людей. Он переделает закон, даже если придется убедить в этом все собрание.

Глава 30

Фемистокл стоял на Пниксе лицом к Афинам. Известие о его возвращении из Лариссы привлекло в центр города толпы горожан. Только на холме Пникс их было двадцать тысяч, и по меньшей мере столько же собралось вокруг скалы, на каждой улице. Большинство не могли расслышать ни слова, но в воздухе пахло войной, и они пришли, просто чтобы быть там.

Архонты ареопага расположились рядом с трибуной ораторов. Эпистатом на этот раз был человек из племени Фемистокла, которого он знал. Однако никаких дружеских чувств они друг к другу не испытывали.

Фемистокл терял толпу и чувствовал это.

– Если бы я не передал командование флотом Спарте, мы потеряли бы их корабли – и, возможно, их армию тоже. Вы же не станете это отрицать?

– Мы говорим сейчас о том, что тебе следовало вернуться сюда, чтобы получить одобрение собрания, – сказал эпистат.

Фемистокл впился в него взглядом:

– Здесь нет человека, который поддерживал бы собрание с большей энергией, чем я. Как ваш представитель я искал поддержки всей Эллады.

– Как тиран! – крикнул кто-то сзади.

Фемистокл заставил себя улыбнуться и повысил голос, чтобы его слышали как можно дальше, хотя это напрягло его горло.

– Никогда! Я чтил Афины и собрание каждым своим вздохом. И все же на войне (а война – это то, с чем мы сталкиваемся) мы назначаем стратегов, не так ли? В тот момент, столкнувшись с возможностью потери Спарты, я решил согласиться от имени всех нас.

Он уступил место Кимону, который воспринял это как само собой разумеющееся. Сын Мильтиада еще не обладал в собрании таким влиянием, как его отец, но это время приближалось. Фемистокл чувствовал это, как пастух чувствует первое летнее тепло. Хотя Кимону было отказано в притязаниях на руководящие должности до тридцатилетия, он уже составил себе имя. Как и Мильтиад, он должен был стать архонтом и стратегом. Молодой человек вырос без отцовской руки на плече, и в нем ощущалась грубость и постоянно кипящая жестокость. Он научился привлекать к себе других, хотя и без особой хитрости или тонкости. Какие бы поводья ни попадали ему в руки, Кимон рвал их яростно и безжалостно. С приближением войны у него появлялся шанс освободиться от всех ограничений.

Фемистокл удерживал на лице улыбку, но, с тех пор как взошло солнце, его обвиняли, толкали и раздражали. Когда-то он видел себя хозяином, способным использовать общественные чувства, направлять их так, чтобы они приводили его туда, куда ему нужно. Он печально покачал головой. Мысли едва шевелились. Неужели он утратил эту способность? Возраст многое крадет у человека. Неужели коса времени отняла у него умение понимать толпу? Седобородые часто не понимали разговоров молодых.

– …стен, построенных поперек перешейка, – говорил Кимон, обращаясь к толпе.

Фемистокл отвлекся, поняв, что упустил главное. Устал. Он потер лицо – сейчас бы немного вина и несколько часов сна. Ему приходилось напрягать все силы, чтобы вслушиваться в то, что говорил Кимон.

– Если города Пелопоннеса полагают, что могут спокойно жить за этими стенами, пока Персия насилует Грецию, они ошибаются! У Спарты всего шестнадцать военных кораблей. Персы могли высадить армии в любом месте побережья. Но это не имеет значения. Если спартанцы и коринфяне верят, что они в безопасности за своей стеной, они могут не вступать в бой. Помните, мы являемся их союзниками только по необходимости. Фемистокл дал им понять, что вместе у нас больше шансов, чем порознь. Это победа, независимо от того, как она добыта.

Кимон отступил от трибуны с таким видом, будто не нуждался ни в чьей поддержке. Сторонники подбадривали его, но все же их было недостаточно, хотя он и предлагал свои поля и урожай любому афинянину, который нуждается в пище.

Фемистокл видел еще десятки желающих высказаться. Выслушать всех? При этой мысли у него опускались веки. Да, он любил их всех, но они впустую теряли время. Он знал, что не может покинуть Пникс, не получив того, за чем пришел.

Вздохнув про себя, Фемистокл потянул за один свой палец, а затем повернул. Сустав хрустнул и вывихнулся, как случалось уже дюжину раз в его жизни. Это была старая борцовская травма, но прием действовал безотказно. Боль вернула остроту восприятия, и мысли понеслись вскачь. Он снова подошел к камню, и эпистат жестом предложил остальным занять свои места. В конце концов, они вызвали Фемистокла. Он имел право говорить.

– Спасибо, Кимон, – сказал он сухо, прежде чем поднять огромную голову и заговорить во весь голос. – Вы все слышали отчеты! Многие месяцы и даже годы свидетели один за другим приходили сюда со своими историями. Будете ли вы отрицать это? Персидские солдаты, замеченные в Македонии, строили лагеря и крепости и прокладывали дороги. Мост из кораблей через Геллеспонт! Огромнейшая армия. Флот империи, которым командует сам Ксеркс со своими братьями. Они идут! Наконец-то! И здесь их встретят!

Они отреагировали на его слова одобрительно, хотя и не восторженным ревом.

Боятся, понял он. Гневные обвинения в том, что он превысил свои полномочия, были вызваны тем, что люди боялись.

– У нас есть наблюдатели на севере, – продолжил Фемистокл, – готовые доставить новости. Когда появится их армия, мы выступим им навстречу. Афины, Спарта, Коринф и все остальные члены нашего союза. Союза, ради которого вы послали меня. Если ценой этого будет верховенство Спарты, я готов заплатить такую цену – и даже в тысячу раз большую. Я выступал как представитель этого собрания и передал им командование.

– Что с флотом? – крикнул кто-то гневно.

Фемистокл чувствовал, как пульсирует палец. Первая боль утихла, и не осталось ничего. Он знал флот лучше, чем кто-либо другой. Флот был источником его авторитета в Афинах, где работали и получали зарплату более тридцати тысяч гребцов. Весь город – и наверняка основная часть собрания – был так или иначе связан с его кораблями. Эти люди благодарили Фемистокла за зарплату и гордились своим трудом. В тот день они почувствовали, что он отдал их на службу Спарте, отбросил в сторону, как старую любовницу. Конечно, единственное, чего он не мог сказать им, так это того, что у него нет ни малейшего намерения исполнять приказы спартанцев. Нет, понял он, нужно обязательно что-то сказать, иначе они отвернутся от него.

– В нашем союзе будет более трехсот кораблей. Флот эллинов, гребцов, гоплитов, лучников и бронзовых таранов. Я буду там, среди вас. Кимон тоже будет командовать дюжиной кораблей.

Он посмотрел на молодого человека так, словно задавал вопрос, хотя все было согласовано. Только молодость ограничивала Кимона столь немногим. Он согласно кивнул.

– Со мной будет Эврибиад из Спарты, – продолжил Фемистокл. – Нет, нет. Вы что, гуси? Вы унижаете себя этим шипением! Вы будете относиться к этому имени с уважением и честью. Эврибиад стоит с нами, как и вся Спарта стоит с нами. Здесь нет места мелкому соперничеству, не в этом году. Мы будем вместе или умрем поодиночке. Поймите это! Здесь нет отступления, нет места, где мы сможем уединиться, чтобы зализать наши раны. Этот персидский царь идет за нами. Он идет, чтобы жечь, насиловать и убивать. Он идет, чтобы сделать всех греков рабами. Говорю вам, здесь негде спрятаться.

Он перевел дух.

– Мы направим наш флот туда, где он сможет использовать весла, тараны и силу оружия. Подобно копью, брошенному, чтобы убить бегущего человека, мы отправим их на дно морское. И в конце концов все будет зависеть от экипажей. Вы знаете это лучше меня. Когда начнется сражение, ваши корабли будут предоставлены самим себе; они будут охотиться, как ястребы и леопарды. Протаранив одного врага, вы отступите быстрее и аккуратнее, чем те, у кого гребцы-рабы. Вы захватите их суда и окрасите красным их палубы, а потом сожжете их и двинетесь дальше! Будет ли тогда важно, кто привел вас на битву – спартанец или афинянин? Вы все равно будете знать, что я за всем смотрю!

Теперь получилось лучше. Он снова потянул за палец, боль усилилась, пока сустав не встал на место, и облегчение нахлынуло волной. Больно будет еще несколько дней, но это было нужно. Еще так много предстоит сделать. Персы все-таки двинулись. Они больше не пытались скрывать свое присутствие во Фракии и Македонии, где были созданы и охранялись огромные продовольственные склады. Более того, имперский флот вышел под парусами и на веслах. Каждый день поступали новые сообщения, и внезапно, после стольких лет, времени стало не хватать.

– Я призываю ко внеочередному голосованию. Как и подобает во время войны. Я не могу сделать это в одиночку. Мне нужны опытные вожди, опытные стратеги. Мне нужен Аристид…

Шум толпы в одно мгновение утроился, и Кимон бросил резкий взгляд в его сторону. Фемистокл выдержал этот взгляд, не отступил, хотя сын Мильтиада стоял так, словно его огрели дубиной, явно ошеломленный.

– И мне нужен Ксантипп! – взревел Фемистокл. – Я созываю внеочередное голосование – отменить изгнание, чтобы вернуть их домой.

Он видел, что Кимон идет к нему, и не отстранился, когда молодой человек взял его за руку. От него несло вином, но он не шатался и не моргал, стараясь справиться с какими-то сильными эмоциями. Это говорило в пользу сына Мильтиада.

– Они действительно нужны тебе? – спросил Кимон.

– Да. В мирное время я бы преспокойно обошелся без обоих. Ты представляешь, чего мне будет стоить их возвращение домой? Какой это удар по моей гордости? Но ради спасения Афин! Когда грядет война! Они сражались вместе с твоим отцом при Марафоне. По сравнению с этим моя гордость – просто тряпка. Мой город куда важнее.

Кимон кивнул и даже, тронутый этими словами, хлопнул его по плечу. Жест небрежного превосходства, но Фемистокл не попытался уклониться. Молодой человек снова удивил его.

Шум толпы усиливался, напряжение могло разрядиться дракой. Скифские стражники переминались поблизости, всем своим видом напоминая горячим головам о своем присутствии.

– Аристид и Ксантипп, – тихо сказал Кимон. – Они могут и не прийти. Если поверят, что ты стоял за их изгнанием.

Фемистокл горько улыбнулся. Он противился этой идее, но то, что относилось к ним, относилось и к нему.

– Насколько я знаю Аристида, он будет разбираться в каждом шорохе воспоминаний, пока не получит результат, удовлетворяющий по крайней мере его самого. Тем не менее они афиняне, Кимон, и Афины находятся под угрозой. Остальное не важно. Ни закон, ни моя гордость и уж точно ни их. Они вернутся. Должны – потому что нужны нам. А теперь помоги мне выиграть это голосование.

Глава 31

Солнце в долине палило нещадно. За месяцы тяжелого труда кожа людей прокалилась настолько, что напоминала темно-коричневое полированное дерево, особенно когда блестела от пота. У многих еще оставались шелушащиеся участки на голых плечах, с которых она снималась простынями. Они научились не обдирать ее, потому что более бледная под ней быстро покрывалась волдырями. Они работали, ели и спали, обернув вокруг пояса кусок ткани или натянув старый, грязный хитон. Они терпели, как солдаты, поднимали вертикально столбы и вбивали их в землю, пили воду, а затем обливались потом, а когда приносили еду, собирались под раскидистым платаном, чтобы пообедать. Жизнь была простая, и Ксантипп думал, что в ней, может быть, есть что-то благородное. Срубить дуб, распилить его на столбы, а затем утопить эти столбы по всему периметру огромного загона для скота – разве не почетная работа? Понаблюдав за распорядителем Пелием, когда тот объяснял задачу другому, Ксантипп присоединился к рабочей группе всего за две драхмы в день.

Пелий поначалу относился к нему настороженно, видя покрытые шрамами руки и привычки солдата. Однако Ксантипп работал так же усердно, как и любой из них, зарабатывая волдыри и занозы, а потом, долгими летними днями, и мозоли. Он погрузился в работу, оставаясь почти безмолвным с другими мужчинами. Ему не были нужны компаньоны или друзья. Другие, казалось, чувствовали в нем это и старались не досаждать. Один глупец, попытавшийся забрать у него миску с тушеным мясом, застыл, когда из ниоткуда появился и уткнулся в теплую плоть его паха нож гоплита. Бедолага с величайшей осторожностью вернул миску туда, откуда взял ее, хотя Ксантипп не сказал ни слова и даже не поднялся с места.

Жить собственным трудом – в этом была определенная гордость. Денег он зарабатывал немного. Они вполне могли поместиться в его поцарапанной, потрескавшейся мозолистой ладони, но они полностью принадлежали ему. Он мог бы попросить Агаристу ежемесячно присылать средства из семейных поместий, но предпочел не быть просителем. Есть вещи более ценные, чем серебро, и его гордость была одной из них. Как бы низко он ни пал, он не был ничьим рабом, которого нужно кормить и держать в тепле, как собаку.

В изгнании Ксантипп похудел и набрался сил. В первые два года он писал письма почти постоянно и долго пытался продолжать ту, прежнюю жизнь. Как мужчине провести десять лет вдали от дома? Вдали от семьи, своего города и всего, что он любит? К моменту возвращения в Афины ему исполнится пятьдесят – срок слишком долгий, чтобы просто переждать. Ксантипп решил, что нужно работать, поддерживать себя в форме и занимать чем-то свободные часы. На человеке без цели время виснет тяжким грузом. Раньше он не понимал, каким наказанием может быть избыток времени.

Агариста привезла детей всего один раз, через несколько месяцев после его отъезда. Поездка в ее изображении выглядела грандиозным предприятием, или, по крайней мере, она хотела, чтобы так оно и было. Ее жалобы на долгую дорогу послужили ему ясным предупреждением. Он поклялся не спрашивать снова, пока она не предложит. Конечно, она не предложила. Он не видел детей шесть лет. Арифрон почти готов участвовать в собрании. Елене скоро пятнадцать, а Периклу – тринадцать, почти четырнадцать. Такое невозможно представить.

– Держи ровно, – сказал Ксантипп.

Человек, ухвативший столб, имел обыкновение вздрагивать, когда опускался молоток. Он бы предпочел сам работать молотком, но Ксантипп не доверял ему, тем более что под молоток могли попасть его руки. Напарник не был немым, но, как и Ксантипп, говорил очень редко.

Снова и снова Ксантипп бил по столбу сверху, загоняя его в землю. Они уже протянули ограду на изрядное расстояние, держа направление на крестьянский дом вдалеке. Саму эту семью Ксантипп не видел. Он был просто рабочим, занятым своими мыслями и забывший обо всем на свете в этой жаре и тяжелом, монотонном труде.

Ксантипп вздохнул. Как всегда, он слишком много думал. Бывали моменты, когда он вдруг ловил себя на том, что целые дни пролетели совершенно незаметно, просто ускользнули. Это были всего лишь мгновения, а не великие океаны, которые он представлял себе. За время изгнания он сменил десяток разных работ: объезжал лошадей, ставил крыши, писал речи для жрецов в Коринфе, людей, которые не могли поверить, что человек, выглядящий как плотник, может так же хорошо составлять буквы, как любой храмовый писец.

– На сегодня все! – крикнул Пелий.

С ним никто не спорил. Они собрали лопаты и молотки, бросили инструменты на рабочую тележку и устало выстроились в очередь за серебряными монетами. Ксантипп получил свое вместе с остальными, почти падая с ног от усталости. Сможет ли он когда-нибудь ни о чем не тревожиться?

До его дома на окраине Коринфа был час ходьбы. Когда он добрался туда, ноги словно налились свинцом, и он брел почти как в тумане. Хотелось есть и выпить чашку вина. Или две.

На дороге стояла повозка, запряженная парой лошадей, рядом с ней ждали четыре вооруженных человека. В голове мгновенно прояснилось. Дверь была открыта! Ксантипп услышал, как скулила при его приближении собака. Рука опустилась к поясу, но там был только подрезочный нож с деревянной ручкой. Ксантипп поднял нож и взял на изготовку, прежде чем войти в дом.

Агариста была не к месту на его маленькой кухне. Он узнал ее, но все еще стоял ошеломленный. Нож с металлическим звуком выпал из рук, но Ксантипп даже не наклонился, чтобы поднять его.

– Агариста? – произнес он, уже скованный страхом. – Ты не предупредила, что приедешь.

Лицо у нее было осунувшееся и напряженное. Она кивнула.

– Это из-за детей? – спросил он. – С Арифроном все в порядке? Перикл? Елена?

– С ними все хорошо, Ксантипп. Я приехала забрать тебя домой. Собрание проголосовало.

– Прошло всего семь лет, – сказал он, пытаясь понять, что это значит.

Его взгляд скользнул ко второй женщине на кухне, молча наблюдавшей за ним, прикрыв ладонью рот. Его любовница Алия была из Коринфа. Муж скончался, оставив женщину в расцвете зрелости и с двумя детьми. Она-то сейчас и держала его собаку, хотя большой коричневый мастиф бился в ее объятиях, не понимая, почему его не пускают к хозяину. Ксантипп поднял руку, чтобы успокоить пса. По напряжению, царившему в этой комнате, он понял, что Агариста уже догадалась о роли женщины в его доме.

– Персы приближаются, Ксантипп. Я подумала…

К своему ужасу, Ксантипп увидел, как глаза жены наполнились слезами. Агариста поднялась с места и протиснулась мимо него на открытый воздух. Застыв как каменный, он остался в комнате с любовницей. Наконец, как если бы силы покинули ее, Алия опустила руку, и большая собака бросилась к нему. Ксантипп назвал мастифа Конис за пыльный цвет шерсти. Однако для любого грека это имя несло в себе и тень смерти, напоминание о людях, возвращенных в прах. Оно вполне подходило животному столь же свирепого вида, как и любое чудовище, когда-либо побежденное Гераклом.

– Так это все? – спросила Алия. – Ты же сказал, что у нас еще есть время.

Она держалась храбро, учитывая, что еще утром они лежали вместе в постели, как почти каждое утро на протяжении последних четырех лет.

– Я никогда не лгал тебе, – мягко сказал он, поглаживая собаку. – Ты знала, что я вернусь в Афины, к своей семье. – К жене.

Он услышал снаружи скрип упряжи и повозки и внезапно забеспокоился. Семь лет! Неужели Агариста ожидала, что он будет жить как отшельник? Слишком долго для мужчины, чтобы провести такой срок в одиночестве. Он мог только благодарить Афину за то, что у Алии не родились дети, которых пришлось бы забрать. Эта мысль заставила его похолодеть. Он протянул мастифу ладонь, давая команду сесть.

– Алия, если окажется, что ты беременна, привези ребенка ко мне. Он будет гражданином Афин, и я смогу…

– Я не беременна.

Она сказала это с такой уверенностью, что Ксантипп догадался – тоже пила тот травяной настой. Все его женщины, казалось, боялись рожать от него детей. На мгновение, всего на мгновение, ему захотелось придушить ее. Однако он не был слабаком и овладел собой.

– Дом твой, можешь продать, если пожелаешь. Конис тоже. И еще у меня есть для тебя немного золота и серебра. Я должен идти, Алия.

– Потому что твоя жена зовет тебя обратно к своему подолу? – с горечью сказала она.

– Потому что меня зовет мой город. – Это звучало как оправдание, а оправдываться он не хотел. – И потому что моя жена приехала, да. Я никогда не лгал, Алия.

– Ты лгал, Ксантипп. Лгал каждым прикосновением.

Он долго смотрел на нее, а затем вышел и молча подошел к жене.

Повозка уже отъехала от дома, в котором он прожил семь лет, когда заскулил Конис. Ксантипп покачал головой; от усталости ему даже не хотелось думать. Он тихо свистнул. Если бы кто-то попытался удержать эту собаку, она наверняка протащила бы его через всю комнату. Он оглянулся и увидел, что мастиф несется за повозкой по дороге, оставляя пыльный след. И хотя Агариста сидела с лицом чернее тучи, ему вдруг стало легче на сердце. Конис подвывал на бегу. Ксантипп протянул руку – собака подскочила к нему и была поднята в повозку, где первым делом попыталась лизнуть его в лицо.

Ни Ксантипп, ни Агариста не произнесли больше ни слова, пока дорога вела их на восток, к узкой границе, отделявшей Пелопоннес от остальной Греции. Солдаты Спарты построили там огромную стену с узкими воротами, и в результате образовалась очередь из повозок и людей, растянувшаяся на полдня.

В ожидании проезда Ксантипп потянулся и мягко сжал ладонь жены.

Она отдернула руку, и он заговорил с собакой:

– Конис, это Агариста. Она моя жена, и ты будешь защищать ее и охранять. Понимаешь?

Собака издала дружелюбный звук, то ли чихнула, то ли заурчала.

– Хороший мальчик, – похвалил Ксантипп, лег на спину, закрыл глаза и скоро задремал.

Агариста ничего не сказала и только холодно смотрела вперед, пока они не проехали через ворота мимо уставившихся на них спартанских стражников. Повозка повернула в сторону Афин.

Аристид потягивал отвар из жасмина и мяты, довольный своей утренней работой. Партия горшков, вышедших из печи, получилась в точности такой, какой он и представлял: с голубой глазурью, напомнившей ему море в летний день. Он доказал, что может получить нужный цвет, и теперь у него уже была дюжина упакованных горшков. От сильного жара от древесного угля шипели и потрескивали кирпичи. Творческая работа несла в себе умиротворение, и Аристиду было приятно продавать горшки на рынках Итаки.

Население острова было небольшим, и в мастерской скопилось столько глазурованных блюд, что их невозможно было продать. Но Аристид ловил рыбу и привел в порядок небольшое помещение, которое ему подходило. Выглядело это так, будто сам Одиссей мог пройти мимо него, возвратившись однажды из своих странствий. Аристид устроился на работу в дюжину мест, чтобы научиться ремеслам по восстановлению дома. Его печь появилась в результате первых попыток изготовления плитки. Большую часть года он работал учеником в гончарной мастерской, пока не приобрел необходимые навыки и не научился находить правильную глину и делать древесный уголь.

Аристид улыбнулся, потягивая напиток и вдыхая ароматный пар. Сначала он поставил крышу, чтобы укрыться от холода и дождя. Потом сделал дверь и повесил ее на кожаных ремешках, а позже, работая в городской кузнице, обменял свой труд на железные петли и ручку. Та первая дверь покосилась, и ему пришлось продать несколько блюд за выдержанное дерево, чтобы заменить ее. Каждая деталь дома была создана его собственным разумом и руками. Пусть и крошечный, дом был идеальный – рядом с берегом, куда заходили и где выгружали улов рыбацкие лодки. В обмен на горячее питье или несколько хлебов из его печи они оставляли одну-две рыбки. Греки понимали отшельников.

Аристид отпустил длинную бороду, хотя в его глазах не было дикого взгляда и никакие видения не тревожили его сон. Вечерами он спокойно сидел, наблюдая за морем. Почти каждый день одна и та же рыжая кошка приходила посидеть с ним. Аристид не дал ей имени, так как не считал себя ее хозяином. Тем не менее он кормил ее объедками и научил протягивать ему сначала одну лапу, а затем другую.

В море, словно соревнуясь, летели две триеры. Аристид лениво наблюдал за ними, отмечая, как нарисованные на носу глаза поднимаются и опускаются на волнах. Капитаны-триерархи демонстрировали мастерство, хотя он мало разбирался в морской тактике. Во всяком случае, в том, что не касалось учета связанных с этим затрат. Вот это он знал хорошо, даже развлекался тем, что прикидывал стоимость самих триер, а затем добавлял к расчетам гребцов. При полном наборе сумма получалась ошеломляющая. Только Афины могли удержать в море так много людей.

Когда корабли подошли ближе к берегу, он увидел, что на обоих флагах изображена сова, символ Афины. Тело отозвалось болью. Он уже давно не думал об условиях своего изгнания, но какая-то его часть подсчитывала годы. Они пришли не за ним.

Один корабль бросил якорь дальше. Другой с превосходной точностью опустил весла, устремляясь к берегу. Похоже, они намеревались причалить. Аристид оглянулся на печь, которую построил у стены своего маленького дома. Он знал, что ему нужно закачать больше воздуха, поработать кожаными мехами, чтобы поднять температуру. Температура, похоже, влияла на конечный цвет, хотя он еще не понимал, как именно.

Неудержимо, словно лезвие ножа, галера вылетела из воды, разрезала береговой песок и наконец замерла, оставив в прибое два руля. Гоплиты сбросили веревочные лестницы и сходни и сошли на берег. Несколько местных парней, чинивших сети, стояли, разинув рты и не зная, что делать – бежать или приветствовать гостей.

Аристид бросил еще один взгляд на кузницу. Он слышал, как поскрипывает остывающий камень. Ему нужно было вернуться туда и быстро все поправить. За кузницей надо ухаживать, это все знали. Однако ж он стоял как вкопанный, не в силах отвернуться от афинян, которых не видел столько лет.

Сам триерарх, капитан галеры, спустился вниз и что-то крикнул рыбакам. Те указали на грунтовую дорогу, которая шла вверх по склону, хотя город был виден с побережья. Священное место для греков, с красными крышами, белыми стенами и широким берегом.

Аристид задумался… Его размышления были прерваны триерархом.

– Господин, мы ищем афинянина Аристида. Говорят, он живет на этом острове. Ты его знаешь?

– Я Аристид.

Капитан моргнул, но быстро пришел в себя, как и подобает военному.

– Для меня большая честь познакомиться с тобой, куриос. Мой долг сообщить, что твое изгнание прекращено по приказу собрания.

Аристид поставил чашку и глубоко вздохнул. Не говоря больше ни слова, он прошел мимо капитана и его людей. После минутного замешательства капитан последовал за ним. Вскоре корабль отбуксировали на большую глубину. На берегу остывала печь, построенная Аристидом, а в доме лежали, забытые, его чудесные голубые горшки.

Глава 32

Здание совета было построено вокруг палаты заседаний. Открытое с одной стороны к агоре, оно вмещало пятьсот афинян, ежегодно выбираемых по жребию из десяти племен. В течение нескольких дней каждого месяца они сидели на белых каменных скамьях, занимаясь городскими делами, рассматривая самый широкий круг вопросов: от флота и копей до преступлений, включая убийства. Затем наиболее насущные представлялись собранию для публичного обсуждения и голосования.

Солнечный свет и шум с рынка свободно проникали в это просторное помещение. Фемистокл как раз намеревался отдохнуть от тревог и забот, растянувшись на скамейке, когда в зал вошли Аристид и Ксантипп. Не имея на то ни малейшего желания, он обнаружил, что невольно поднимается, как будто его потянули за веревку.

Оба изгнанника выглядели здоровыми и бодрыми – Фемистокл был бледнее любого из них. Он не проронил ни слова, пока члены совета не вышли из комнаты и не закрыли двери. Фемистокл попросил о личной встрече с ними, хотя и подозревал, что полностью обезопасить себя от чужих ушей не получится. Единственное настоящее уединение – под солнцем, на открытом воздухе.

Аристид был в новом одеянии из белого льна. Грубоватая ткань натирала кожу на шее, где виднелась свежая красная полоса. Заметив Фемистокла, Аристид подошел ближе и опустился на скамью на некотором удалении от него. Отсюда они видели агору с ее шумными толпами покупателей и уличных торговцев.

– Приветствую тебя, Аристид, – сухо произнес Фемистокл.

Прежде чем Аристид успел ответить, Ксантипп направился к тому месту, где они сидели, используя скамьи в качестве ступенек. Никакого оружия, кроме гнева, у него не было, но Фемистокл все равно почувствовал камень под коленями.

Отступить он не мог и не хотел и потому заговорил первым:

– Я вызвал вас обоих из изгнания. Потребовал срочного голосования и выиграл с помощью Кимона.

– Ты отнял у меня семь лет, – сказал Ксантипп хриплым голосом, но как только он произнес эти слова, гнев улетучился.

Прежнего, так хорошо запомнившегося Ксантиппу дерзкого высокомерия у Фемистокла заметно поубавилось. На лице появились новые морщины, плечи ссутулились.

Ксантипп смешался и нахмурился. Где тот смеющийся куриос, которого он знал раньше?

– Ты бы остался еще на три года, если бы я тебя не вызвал, – заметил Фемистокл. – Пусть между нами все будет честно. Ударь меня, если хочешь, но потом сядь и выслушай. Не стой и не пялься. У нас нет на это времени.

– С чего бы мне тебя бить? – со злорадным торжеством спросил Ксантипп. – Значит, за всем этим стоишь ты?

– Подойди и сядь, Ксантипп, – вмешался Аристид. – Давай послушаем, что он хочет сказать.

Ксантипп сжал кулаки, хотя Фемистокл был так широк в плечах, что сбить его с ног, наверное, было бы трудно. И уж точно не с одного удара. Он надеялся, что то же самое относится и к нему самому.

– Рад, что мы нашли тебя, – сказал Фемистокл.

Он никак не мог заставить себя сесть, пока Ксантипп стоял, тяжело дыша и с видом человека, который может в любой момент сорваться. Оба явно чувствовали себя неловко и не знали, что делать.

– Я послал за тобой людей, но твоя жена каким-то образом прослышала раньше. Должно быть, выехала еще до того, как собрание проголосовало…

– Не смей говорить о моей жене, – оборвал его Ксантипп.

Фемистокл кивнул, но садиться не стал и, хотя молчал, держался настороженно. Время шло, но никто не хотел уступать.

– Меня сюда не для этого вызвали! – рявкнул Аристид. – Вы оба! Садитесь.

Не то чтобы они подчинились, но призыв Аристида послужил каждому оправданием и несколько разрядил напряжение. Как бы они ни отстаивали свое воспаленное достоинство, когда их отчитали, как детей, и Ксантипп, и Фемистокл заняли места с одной стороны.

– Спасибо, – сказал Фемистокл.

Его прошиб пот, и он задумался, как бы повел себя сам, если бы оказался на месте Ксантиппа. Скорее всего, не лучшим образом.

– Сейчас приведу Кимона, – негромко добавил Фемистокл уверенным голосом и заметил, что Ксантипп нахмурился. – Как ты прощаешь меня, так и он может простить тебя – ради Афин.

– Я не сказал, что прощаю тебя, – ответил Ксантипп, хотя уже и без прежнего пыла. – Мы еще не рассчитались.

– Так всегда и бывает, – вздохнул Фемистокл и, подойдя к другой двери, постучал в нее костяшками пальцев.

Кимон вошел сразу же, будто стоял с другой стороны, прижав ухо к дереву. Ксантипп и Аристид поднялись. Кимон шел как леопард или воин в расцвете сил. Ему еще не было тридцати, но в его походке ощущалась пружинистость, говорившая о мускулах, силе и умении убивать. Вид у него был грозный, но лицо несло лишь маску холодной суровости.

Ксантипп увидел, что молодой афинянин вооружен, и коротко выдохнул. Он понял, в чем тут суть, или надеялся, что понял. Если бы он чувствовал себя в безопасности, если бы каждый из них чувствовал себя в безопасности, только когда остальные безоружны, мира быть не могло. Если же Кимон сможет стоять с мечом на поясе и держать его в ножнах, то, возможно, согласие достижимо. Тонко? Да. Фемистокл хорошо разбирался в людях. Ксантипп верил, что это все еще так. Если же Фемистокл ошибся и сын Мильтиада решил отомстить за отца, ему, Ксантиппу, живым отсюда не выйти.

– Аристид… Ксантипп… – поприветствовал мужчин Кимон, останавливаясь перед ними на нижней ступеньке.

В нем мало осталось от того парня, который стоял рядом с Мильтиадом на суде. Волосы коротко подстрижены, мальчишеские черты стерлись. Он излучал силу и волю.

– Кимон, – ответили они почти одновременно, и их голоса наложились один на другой.

Он опустил голову, хотя и не отвел взгляда от Ксантиппа.

– Фемистокл убедил меня, что вы оба ему нужны. Я принимаю его решение. Однако… – Он поднял указательный палец, как бы прерывая кого-то или собираясь перечислять некие пункты. – Ксантипп, ты был не прав, когда привлек моего отца к суду. Если признаешь это, я не буду с тобой враждовать. Ты можешь это сделать?

Ксантипп уставился на него, не зная, что сказать. Фемистокл прочистил горло и начал говорить, но Кимон остановил его жестом, резко подняв ладонь.

– Садись, парень, – сказал Аристид. – Он не был не прав.

– Я с тобой не ссорюсь, – огрызнулся уязвленный Кимон.

– И я с тобой тоже, – кивнул Аристид. – Это не меняет ни правды, ни прошлого. Фемистокл до срока отозвал нас из изгнания. Как я понял, мир вот-вот закончится. Вот почему я здесь и жду, когда он скажет мне, чего хочет. А ты? Кто ты такой?

– Я сын Мильтиада! – возразил Кимон.

– Ты был с нами на Марафоне? – спросил Аристид. – Мы были, мы трое. Мы сражались бок о бок с твоим отцом. Мильтиад умер от ран почти десять лет назад, так что будь осторожен, мальчик. Ты многое потерял. Как и я. Как и Ксантипп.

Кимон тяжело смотрел на него. Он представлял себе великую драму, как Ксантиппа заставят раскаяться, признать свою неправоту. Вместо этого человек, которого он уважал, сорвал его план, когда сцена приближалась к кульминации. Сбитый с толку, он снова повернулся к Ксантиппу, но напряжение момента ушло.

– Я не могу изменить прошлое, – сказал Ксантипп.

Заявление прозвучало слабо, поэтому он заставил себя заговорить снова. Если бы Кимон обнажил меч, возможно, они вступили бы в схватку, пока кого-нибудь не убьют.

– Я не ошибся, Кимон. – Он глубоко вздохнул. – Я выполнил свой долг – долг, который существует, потому что Афины важнее нас. Свобода важнее жизни и уж точно важнее наших трудов! Ты можешь это понять? Сегодня, когда я снова ступил на агору, это стало для меня очевиднее, чем когда-либо. В мире нет ничего похожего на наше собрание. За нашими границами есть только люди, указывающие другим, что делать. Это тирания. Я провел годы изгнания в Коринфе, на Пелопоннесе. Мне потребовалось время, чтобы понять, что там изменилось, но когда я понял, меня словно молотком ударили. Ничего не изменилось! В Афинах мы разговариваем, торгуем, внедряем новое. Изменения происходят каждый день, но всегда с согласия людей. Всегда. Я видел, как в Коринфе повесили мужчину, критиковавшего какого-то знатного человека. И люди не протестовали, как было бы здесь. Мы можем говорить все, что угодно, нельзя только богохульствовать. Мы вольны восхвалять Спарту, но спартанцы не вольны восхвалять нас! В этом разница между Афинами и остальным миром. Наш закон исходит от народа и не определяется прихотью судей или царей. Клянусь Афиной, я любил моих сограждан даже в изгнании.

Неожиданно Кимон осознал, что понимает человека, которого ненавидел, и уже смотрит на Ксантиппа с трепетным благоговением.

Аристид тоже растрогался, в глазах его как будто заблестели слезы.

Ксантипп медленно выдохнул:

– Вот почему Фемистокл позвал меня сюда сегодня, хотя он знает, что я задушил бы его в мгновение ока. Свобода, которую мы завоевали, стоит моей жизни – сегодня она слаще, чем семь лет назад.

И Кимон, и Ксантипп взглянули на Фемистокла. Под их пристальным взглядом он согласно кивнул.

Ксантипп с горечью усмехнулся и сказал:

– Я приложу все силы, чтобы сохранить наше общее достояние. Это все, о чем любой из нас может просить. Чего бы это ни стоило. Чтобы в конце можно было сказать: «Мы сделали все, что могли, зная то, что знали».

– Ты бы сделал это снова? – тихо, почти изумленно спросил Кимон.

Казалось, его гнев иссяк, реальность обернулась сильным разочарованием по сравнению с той сценой, которую он представлял себе. Ксантипп был не чудовищем, а обычным афинянином, подтянутым, думающим, загорелым и сильным.

– Это не имеет значения, – сказал Ксантипп. – Нельзя вернуться в прошлое. У меня больше причин для сожалений, чем ты можешь себе представить. Но я не могу распустить ни одного стежка, понимаешь, Кимон? Великие моменты твоей жизни еще впереди. Но если ты сделаешь шаг только тогда, когда будешь уверен в своей правоте, ты вообще никогда не сойдешь с места. Я скажу тебе так… Мне жаль, что твой отец умер.

– Спасибо, – выдохнул Кимон.

Фемистокл переводил взгляд с одного на другого.

– Я вижу, что был прав… – начал он.

Порыв гнева развернул Ксантиппа, глаза застил белый свет, и он даже не почувствовал боли, когда здоровяк рухнул и соскользнул со ступени.

Фемистокл застонал, и Ксантипп ощутил укол страха. Гнев исчез, и он вспомнил, что Фемистокл – мастер борьбы и кулачного боя. Кулаки сжались сами собой, хотя один болел от удара. Он не отступит, не сейчас. Сохраняя спокойное выражение лица, Ксантипп наблюдал, как Фемистокл встает и выпрямляется. Красная отметина указывала, куда угодил кулак. Отряхнувшись, он поднялся на две ступеньки, встал рядом с остальными и устремил взгляд на Ксантиппа.

– Удар был нечестный, – пожаловался Фемистокл; Ксантипп молча ждал. – Но у нас впереди более важная работа. Может, пора уже всем покончить со старыми обидами? Да?

Они кивнули.

– Хорошо, – вздохнул Фемистокл. – Прошлое осталось в прошлом. Однако будущее – это все, ради чего стоит играть. Персия приближается – по морю, по суше. И я не могу остановить персов один.

Скула болела, но Фемистокл поймал себя на том, что ему стало легче. Аристид был прекрасным стратегом на поле боя. При мысли о том, что ему можно передать командование афинскими гоплитами, с плеч Фемистокла как будто гора свалилась. Ксантипп требовал уважения и завоевал его благодаря воле и способностям. Он вызывал доверие, каковыми бы ни были ставки. Задира Кимон – агрессивный, дерзкий и непочтительный к властям – стал харизматичным вожаком. В мирное время от таких людей одни неприятности и проблемы, но война – их родная стихия. Фемистокл не ошибся. Они все были ему нужны.

Глава 33

Ксантипп вышел из города. День был долгий, и он устал, но вместе с тем чувствовал удовлетворение, которого не испытывал слишком долго. Дело было не в том, что командовать городскими гоплитами поручили Аристиду. Любой тиран мог бы отдать приказ одним взмахом руки, украшенной драгоценными камнями. Нет, дело было в том, что совет срочно созвал собрание, и избиратели Афин официально утвердили Аристида в этой роли, отложив его изгнание. Запись об этом решении высекли на камне, а камень установили на агоре, чтобы об этом мог прочитать любой горожанин.

Улыбаясь на ходу, Ксантипп ускорил шаг. Аристид призвал всех гоплитов принять участие в пробной пробежке на следующее утро. Маршрут должен был пролегать до Марафона, где предполагалось разбить лагерь, а вернуться на следующий день. Аристиду предстояло оценить общую готовность, и Ксантипп, хорошо знавший его, не сомневался, что он заточит этот нож до такой остроты, что лезвие будет пускать кровь одним своим видом.

Ксантипп поначалу расстроился из-за того, что ему не дали командовать тысячей в качестве стратега. Он предполагал, что Фемистокл вызвал его из изгнания в связи с той ролью, которую он сыграл при Марафоне. Но человек, которого он ударил, имел на него другие виды. Кимон был слишком молод для командной должности во флоте. Фемистоклу нужен был помощник, и он доверял Ксантиппу.

Пожалуй, это было самое странное в его возвращении домой. Все годы изгнания Ксантипп думал о том, как отомстит Фемистоклу, но никогда не сомневался ни в талантах этого человека, ни в его любви к Афинам. Подобным же образом Фемистокл относился к Ксантиппу. Какой бы ни была их личная история, их объединяло много общего. Для него это стало откровением. На следующее утро, когда Аристид повел гоплитов на первую пробежку, Ксантиппа ждали в доках. Научиться предстояло многому и за очень короткое время, но его это возбуждало. В составе флота было большое число триер, поэтому Фемистокл не мог командовать ими в одиночку, особенно с учетом того, что пополнение прибывало каждый день, а один спартанский триерарх уже успел изрядно всем надоесть.

Ксантипп, весело посмеиваясь, покачал головой. На дороге больше никого не было, и он, снова погрузившись в домашнюю политику, с трудом сдерживал волнение. По сравнению с тем, что он переживал сейчас, изгнание представлялось мрачным существованием. Ксантипп подумал, что Алии будет интересно его послушать, и, словно споткнувшись об эту мысль, внезапно остановился на дороге и уставился вдаль. Он скучал по ней и, конечно, не мог поделиться этим чувством с Агаристой. Если бы его изгнание закончилось естественным образом, можно было бы подумать о том, чтобы перевезти Алию в Афины и поселить на тихой улочке. Ничего необычного в этом не было.

Он перешел с шага на бег – размять уставшие мышцы. Сразу заболела поясница, а колено начало ныть всего через несколько шагов, напоминая о возрасте. Прямо сейчас перевозить Алию в Афины, город, который мог оказаться на пути персов, не стоило. На окраине Коринфа ей будет гораздо безопаснее. Решение отозвалось уколом разочарования, и он решил продумать этот вопрос позже. Сердце – сложная штука.

Настроение снова поднялось, когда Ксантипп подошел к двери и постучал. Незнакомый раб поднялся на верхнюю ступеньку и, нахмурившись, посмотрел на него. Мысль о том, что его приняли здесь за чужака, вызвала прилив гнева.

– Скажи хозяйке, что куриос дома, – резко бросил Ксантипп.

Раб исчез, и через несколько мгновений дверь распахнулась.

Он вернулся с Агаристой ранним утром, они вместе дремали в повозке. Дети вышли встречать отца при свете лампы и стояли плечом к плечу, как группа незнакомцев, пока Конис не подскочил к ним, виляя всем телом и пуская слюни. Ксантипп не думал, что их лица так сильно изменятся. Его дочь Елена выросла, и если раньше не смотрела на него без улыбки и беззаботного смеха, то теперь ее карие глаза изучали его настороженно и недоверчиво. Двое сыновей гладили собаку с более выраженным энтузиазмом, чем пожимали руку отцу. Они позволили себя обнять, но сделали это как бы из сыновнего долга. Ксантипп никогда не чувствовал себя менее уютно, чем в эти мгновения встречи после долгой разлуки.

Солнце садилось, когда он вошел в свой дом – такой знакомый и такой неуловимо чужой. Дверь, выходящую на дорогу, закрыли за ним, как всегда делали на ночь. Конис выбежал, скользя по плиткам и тихонько радостно поскуливая, путаясь в ногах в неуклюжем обожании.

«Человеку нужна собака», – подумал Ксантипп.

В доме зажгли лампы, и их тусклое сияние манило теплом и покоем, всем тем, о чем он мечтал тысячу раз за долгие годы отсутствия. Прошлой ночью он едва заметил это в темноте, но теперь стоял и смотрел с ностальгией. Агариста наверняка ждала, когда он войдет. Но именно сейчас он не мог.

Снаружи донесся мягкий стук копыт по траве, и Ксантипп повернулся, решив обойти дом. Конис трусил рядом.

В мягких серых сумерках он увидел, как Перикл гонит коня на препятствие. Такого высокого прыжка Ксантипп не ожидал. Конь был крупный и сильный, на препятствие шел уверенно и, пролетая над ним, поджал передние ноги. На мгновение они, казалось, повисли в воздухе, а затем конь приземлился сразу на четыре ноги. Перикл потрепал его по шее и развернул на месте.

Елена тоже была там, и Арифрон. Они наблюдали за братом и даже не заметили, когда отец с собакой вышли из тени. Ксантипп долго не был частью их жизни и уже сомневался, что сможет когда-нибудь снова занять это место. Фемистокл отнял у него все, но старая боль давно притупилась, рана зарубцевалась и остыла. Он был дома. Надвигалась война. Ксантипп любил детей, но не так, чтобы любовь эта сжимала сердце. Он любил их так же, как любил Афины. Но отдал бы за них жизнь.

Они спокойно обернулись, когда Ксантипп приблизился к ним. Он заметил, что в их манере держаться проявилась некоторая скованность. Арифрон и Елена сделали шаг друг к другу, как будто хотели встать вместе строем. Перикл наблюдал за ним с коня, не спешиваясь и с едва заметной враждебностью во взгляде.

Ксантипп натянуто улыбнулся. Приближаясь к ним, он испытал простую, естественную радость. Но при встрече с реальностью она свернулась, как скисшее молоко. Они не знали его.

– Помню, Елена, как ты училась ездить верхом, – сказал Ксантипп, – и как прыгала через препятствие на маленьком пони. Да! Перикл стоял вон там, за жердью, и я боялся, что, если у тебя не получится, жердь собьет его с ног.

Мальчики промолчали. Они смотрели на него отстраненно, как могли бы смотреть на любую из подруг матери. Елена же просияла.

– Я помню! – воскликнула она. – Я каталась на Тени. Он был замечательный.

– Не на Тени, – пробурчал Перикл.

Сестра взглянула на него, но продолжила, углубляясь в воспоминания:

– Мы продали Тень, когда Перикл его перерос, и я купила Воина. На самом деле он конь Перикла, но я нравлюсь ему больше.

Она ухмыльнулась, и Ксантипп подумал, как она прекрасна, как полна жизни. Конис завилял хвостом при одном звуке ее голоса.

– Пони звали не Тень, – повторил Перикл. – У него не было имени. И это никакой не Воин. У них нет имен.

– Есть, когда я на них езжу, – возразила Елена, улыбаясь.

Переводя взгляд с одного на другого, Ксантипп понял, что между ними какой-то старый спор.

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы давать имена, – мягко сказал он. – Знаете, я назвал свою собаку Конис, потому что он пыльного цвета.

Перикл впился в него взглядом, и Ксантипп увидел, как борются в нем желание ответить и разумная осторожность.

– Мы с вашей матерью и вам троим дали имена, – продолжил Ксантипп. – Ари-фрон означает «великий ум». Ты мой первенец, внучатый племянник Клисфена, который дал нам демократию в Афинах.

Старший сын уже смотрел на него не так сердито.

– А Елена? – спросила дочь.

Ксантипп улыбнулся:

– Твое имя означает «свет», «факел во тьме». Из-за того, как воспрянуло мое сердце, когда я услышал, что твоя мать родила девочку. Я выбрал именно это.

Она пришла в восторг.

Воцарилась тишина. Перикл молчал. Елена переводила взгляд с брата на отца, но потом ей надоело это безмолвное столкновение воли.

– А как насчет Перикла? – спросила она. – Что означает его имя?

– Оно значит «знаменитый», – проворчал Перикл себе под нос, как будто его это раздражало.

– Так и есть, – кивнул Ксантипп. – Вашей матери приснился лев в ночь перед рождением Перикла. Такое видение приходит не часто и не ко многим. Она дала тебе это имя из честолюбия, надеясь, что однажды его узнают все люди.

– А ты, отец? – спросила Елена. – Как ты получил свое имя?

– Моей матери приснился бледный конь, – сказал Ксантипп, пожимая плечами. – Что означал этот сон, я не знаю.

К своему удивлению, он понял, что ему нравится этот разговор, и внутреннее напряжение ослабло. Возможно, так подействовал смех дочери.

«В такие вот моменты женщины и нужны мужчинам, иначе жизнь была бы слишком глухим и суровым местом. Даже с собакой», – с глубоким вздохом подумал Ксантипп, и взгляд его сам собой устремился к дому.

– Почему бы тебе, Перикл, не присмотреть за этим прекрасным конем – Воином, да? – спросил он.

Его порадовало, что сын просто закатил глаза, без той мрачной угрюмости, которую демонстрировал раньше. Ксантипп похлопал мальчика по спине. Как же сильно ему недоставало этого! Он раскрыл объятия, и все трое совершенно естественно шагнули вперед и, ничего не говоря, прижались к нему в тающем вечернем свете. Конис сразу же протиснулся между ними, и все улыбнулись.

В дом Ксантипп вошел с покрасневшими глазами. Агариста была там, и он сразу увидел гнев в каждой черточке ее лица, скованность и обиду. Когда он приблизился, она подняла руки, защищаясь, но он смял сопротивление и крепко обнял ее. Она всхлипнула у него на груди.

– Я был глупцом, – сказал Ксантипп. – Мне так жаль.

Глава 34

Солнце сверкало на воде миллионами бликов. Из порта был виден Акрополь, и Ксантипп, склонив голову перед Афиной, пробормотал молитву. Потом, без какой-либо явной причины, добавил молитвы Посейдону, в царство которого вошел, и Аресу – в связи с грядущей войной. Аполлон был героем его детства, поэтому Ксантипп добавил строки в честь солнца и источника жизни, а затем вспомнил Тесея и Геракла. В Афинах было много богов и хранителей. Он ощущал их присутствие вокруг, как плотный пчелиный рой. Лодка, на которой он плыл, была едва ли больше открытой раковины, лишь вдвое длиннее человеческого роста, всего с парой скамеек – из крепкой сосны, выгоревших на солнце и потертых.

Ксантипп окинул взглядом гребцов, отметив их силу и непринужденную выносливость. Оба смуглые и темноволосые, с белыми волосками на предплечьях. Как и лодка, они познали годы тяжелого труда. Сохранят ли они свое любимое место, когда начнется война, спрашивал он себя и сам же отвечал: вряд ли. Флоту понадобятся все гребцы, особенно такие надежные, как эти.

Он сидел на корме, они – к нему лицом, а за ними росла и приближалась, заполняя его поле зрения, триера. Огромный порт Пирей остался позади, укрепленный и углубленный, как ему сказали, Фемистоклом.

Фемистокл вообще слыл здесь героем. И столь многие были обязаны ему жизнью, что бояться изгнания ему не приходилось, по крайней мере в тот год. Ксантипп не знал, как к этому относиться, и вообще не разобрался пока в своих чувствах.

Он отогнал посторонние мысли. Под ним была вода, достаточно глубокая, чтобы утонуть. И когда Ксантипп представлял темный, холодный мир под ногами, с серым песком и невидимыми, медленно плещущимися во мраке рыбами, на душе не становилось спокойнее.

Впереди бултыхалась триера; другого слова, чтобы описать это, Ксантипп не нашел. Он знал торговые суда, которые будто летели над водой под натянутыми, потрескивающими парусами. По сравнению с ними военные корабли с их широким корпусом казались ужасно неустойчивыми на глубокой воде. Ни парусов, ни мачт видно не было. Он понял, что их сняли для испытательного выхода, как это было принято. С втянутыми веслами огромный корабль казался почти беспомощным, как обычная деревяшка, качающаяся на морских волнах. С приближением его суденышка длинные весла высунулись наружу и до него донеслись отрывистые команды. Три гребных яруса, по девяносто человек с каждой стороны, и все сидели так близко, что пот верхних капал на тех, кто находился ниже.

Подобно лапкам какого-то странного насекомого, весла коснулись волн, и качка прекратилась. Ксантипп с облегчением сглотнул – какое счастье, что ему не придется взбираться на борт корабля, который поднимался и опускался, взметая в воздух белые брызги, как это было только что.

Поверх весел он видел людей, прогуливающихся по пустой двойной палубе. От одного конца до другого, прямо по центру, шло углубление, дававшее свет и воздух работающим внизу. Это была машина, как и те деревянные краны в доках или детские игрушки, которыми торговали на агоре. Чудесная сложная машина, созданная людьми. Созданная для охоты. Созданная топить.

Двое гребцов ценой неустанных усилий подвели лодку Ксантиппа к корме. Они остановились и смотрели на него так, будто думали, что он должен знать, как быть дальше. Ксантипп, в свою очередь, непонимающе смотрел на них, пока не увидел, что лопасти ближайших весел повернуты плашмя с таким расчетом, чтобы человек мог ступить на них. Корабль все еще покачивался взад и вперед, когда под ним проходила большая волна.

Прежде чем страх взял над ним верх, Ксантипп сглотнул и, ухватившись за одно весло, забрался на другое. Сердце уже подскочило к горлу, и он, чувствуя себя пауком, переползающим с ветки на ветку, ступил на следующее, которое было выше. Добравшись до деревянного выступа, Ксантипп с огромным облегчением обхватил его рукой.

– Ты разве не видел лестницу? – спросил Фемистокл, наклонившись и протянув руку с открытой палубы.

Ксантипп посмотрел туда, куда он указывал, и увидел веревочный трап с колышущимися на воде нижними перекладинами. На глазах у него они ушли под воду. Вариант с лестницей явно выглядел более опасным. Он мог бы заявить, что выбрал весла из какого-то каприза, но не стал лгать человеку, который умел пользоваться чужими слабостями.

– Нет, не видел. Тебе есть чему меня научить.

Он наклонился, чтобы посмотреть, что стало с гребцами. Они все еще были там, стоя наготове с сетчатым мешком, в котором лежали вещи Ксантиппа.

Фемистокл предупредил, чтобы он не брал с собой ничего, кроме накидки-гиматия, бритвы, фляги с маслом и меха с водой. Он добавил только завернутый в ткань сыр и маленькую статуэтку вырезанной из известняка Афины, подаренную ему Агаристой.

Ксантипп с тревогой наблюдал, как один из членов команды бросил вниз веревку, едва ли длиннее его самого. Триера сидела в воде так низко, что казалось, море в любой момент может хлынуть через отверстия для весел. Однако два его гребца знали свое дело. Они привязали мешок, и тот был поднят на борт и положен к его ногам. На корабле кипела жизнь, все двигались быстро и деловито. Картина была вдохновляющая, хотя он и чувствовал себя беззащитным на широкой палубе без мачты и перил.

Наудачу Ксантипп бросил гребцам одну серебряную тетрадрахму: четыре драхмы и жалованье за полный день. Только когда монета была уже в воздухе, он понял, как трудно поймать серебряный блеск, стоя в раскачивающейся под ногами лодке. Каким-то чудом ближайший гребец все же изловчился схватить монету, хотя сам при этом едва не свалился в воду. Увидев «улов», мужчины заулыбались, вскинули торжествующе руки и устремились к берегу, словно на крыльях.

Ксантипп поднял свой мешок, а Фемистокл похлопал его по плечу.

– Я выбрал тебя за то, что ты умеешь руководить людьми, а не потому, что знаток морского дела, – сказал Фемистокл и на мгновение задумался. – Хотя да, тебе еще многому нужно научиться, а времени мало. Тебе надо знать возможности и сильные стороны и кораблей, и команд. Мы разработали тактику, но сработает ли она, сказать трудно, пока мы не встретим персидский флот в море. Позволь представить тебе нашего уважаемого союзника – Эврибиада из Спарты.

На глазах у Ксантиппа Фемистокл перепрыгнул с одной стороны палубы на другую и сделал это так же легко, как если бы перешел дорогу, хотя проход был шириной в человеческий рост. По правде говоря, сделать этот длинный шаг было нетрудно, но у Ксантиппа возникло неприятное ощущение, что сидящие внизу задрали головы и наблюдают за ним. Кто-то там стучал молотком и при этом ругался. Скорее всего, корабельный плотник и его парни. Ксантипп последовал за Фемистоклом, гадая, сможет ли он когда-нибудь прыгнуть так же легко и небрежно.

На другой стороне стоял спартанец, представительный мужчина в красном плаще-трибоме и белом хитоне, неуловимо переступавший с ноги на ногу в такт движению корабля, поднимавшегося и опускавшегося на волнах. Ноги у спартанца были обнажены, но плащ длиной ниже колен защищал его от холодного морского ветра.

Ксантипп подумал о том, что придется провести в море недели или даже месяцы, и его пробрала дрожь. Одна только мысль об этом вызывала чувство потери. Воссоединение с Агаристой лишило его возможности хотя бы немного поспать. Он все еще чувствовал запах ее благовоний и мог только молиться, чтобы ветер унес этот аромат прочь. Схватив протянутую Эврибиадом руку, он ощутил железную хватку спартанца.

Справа и слева корабли набирали ход. Непостижимым образом триера ожила, и Ксантипп услышал, как волны ударяются о корпус. Ему хотелось подбежать к самому краю палубы и выпить всю эту воду. Вместо этого он выполнил свой долг, поклонившись спартанцу.

– А, изгнанник! Вернулся! – сказал Эврибиад хрипловатым голосом, напоминавшим мурлычущего кота.

– Вижу, слава бежит впереди меня, – беспечно ответил Ксантипп.

Хотя спартанец отпустил его руку, которую пытался и не смог раздавить, испытание еще не закончилось. По правде говоря, Ксантипп ничего не имел против. Им нужно было узнать друг друга и научиться доверять друг другу – в сжатые сроки. Иначе и быть не могло. Слова следовали за мыслью.

– Я – Ксантипп из дема Холаргос. Фила Акамантиды. В нашем городе недавно, едва ли прошло поколение. Я эвпатрид, можно сказать, землевладелец.

– Крестьянин, – сказал Эврибиад, пытаясь уколоть его словами.

Ксантипп улыбнулся и похлопал его по плечу, ожидая ответной реакции. Для того, кто ставил себя выше, такой жест был бы оскорблением. Спартанца, казалось, это нисколько не задело. Возможно, Эврибиад так привык к физическому насилию, что уже не реагировал на него. Ксантипп встречал кулачных бойцов, которые почти не замечали ударов, пока не появлялась кровь. Эта мысль его встревожила.

– О моей земле заботятся другие, – сказал Ксантипп. – Но да, я кормлю семьи в Афинах. Я сам стратег и воин. Я был на поле Марафона. А что помнишь ты об этой битве?

Последовало долгое молчание. Ксантипп почувствовал, что Фемистокл готовится сказать что-то примирительное, но спартанец улыбнулся и удовлетворенно кивнул:

– Я был в колонне, которая дошла до вас с опозданием на день. Я сожалел об этом много лет. Нам… запретили выступить раньше. Эфоры Спарты…

Он замолк и покачал головой. Такие вещи были не для посторонних, хотя Ксантипп едва не застонал от разочарования. Ни он, ни Фемистокл не шелохнулись, чтобы прервать спартанца, и Эврибиад, заметив их интерес, продолжил:

– Насколько я помню, ваш гонец прибыл довольно поздно. Помню, что собирался позже отхлестать его кнутом, пока не услышал, что у него разорвалось сердце. – Он сложил губы так, что они выпятились двумя складками. – Тогда был мой единственный шанс встретиться лицом к лицу с «бессмертными»! Я хотел бы услышать все, что ты помнишь о том дне. Может быть, сегодня вечером? Для меня было бы честью принять тебя на моем корабле.

Предложение было неожиданное, но Ксантипп сразу же согласился. Военный корабль спартанцев был редкостью в этих водах. Возможно, другого шанса увидеть его уже не представится.

– Для меня это честь, триерарх.

Ксантипп использовал этот титул без всякой задней мысли, обращаясь к человеку, который был капитаном спартанского корабля. Но доброжелательный тон внезапно сменился холодком.

– Пока я командую флотом, называй меня навархом, – сказал Эврибиад.

– Да, наварх, – опустил голову Ксантипп. – Приношу извинения.

Но спартанец отмахнулся от него:

– Первый раз забывается. Не ошибайся дважды, и между нами не будет ничего, кроме почтения и уважения. Это ясно?

Ксантипп заметил, что Фемистокл смотрит на него удивленно, но он и сам все понимал. Им предстояло столкнуться с персидским флотом. Из-за этого он отложил месть за потерянные годы. В сравнении с этим простое признание верховенства напыщенного спартанца было пустяком.

– Ясно, наварх, – спокойно сказал Ксантипп.

– Я так и понял, – кивнул Эврибиад. – А теперь позовите мою лодку. Буду ждать тебя на закате. Приглашение касается и тебя, Фемистокл.

– Обязанности удерживают меня здесь, наварх, даже если бы я хотел, чтобы это было не так.

Ксантипп понятия не имел, как вызвать лодку спартанца, но Фемистокл подал кому-то знак, и человек поднял знамя на древке копья. Все трое стояли в почтительном молчании, пока не подошла лодка. Эврибиад спустился в нее. Двигался он уверенно и легко, отвергая любую помощь.

Ксантипп гадал, кто еще мог подслушивать на борту. Было немного странно. Он привык высказывать то, что думает, и совершенно не заботился о том, кто его слышит. Но этот флот был не просто афинским, пусть они и предоставили более половины кораблей и судовых команд. Флот представлял всю Грецию. Ксантипп ощутил волнительный трепет в груди и отошел в сторону – оглядеться.

Десятки кораблей шли вместе по морю, как стая птиц, летящих вдоль побережья. Ряды весел покачивались, словно крылья, и волны вскипали за ними белой пеной. Некоторые корабли были серыми, но многие отливали золотом свежей сосны и дуба, их мокрые тараны вспыхивали, поднимаясь из волн и снова зарываясь в них. Прекрасное видение.

– Сегодняшнее вечернее угощение тебе точно не понравится, – сказал Фемистокл.

– Какое угощение?

– Та дрянь, которую подают на спартанском корабле. Я думал, что они подшутили надо мной, когда был там, но нет. Они живут, как Аристид, все они. Со всей этой подготовкой можно же позволить себе немного вина и пряной баранины. Но нет – всегда какая-то бурая гадость и такой черствый хлеб, что его можно использовать вместо оружия. Вот что получают люди в обществе без денег! Никто не может купить ничего лучше, чем остальные. Какой в этом смысл? Не завидую персам, которые попытались бы подняться на борт его кораблей. В этом я уверен.

Фемистокл заметил что-то странное в выражении лица Ксантиппа и проследил за его взглядом через море. Земля была недалеко, и корабли двигались, как водомерки на пруду, по маршруту, который эти мужчины прошли, направляясь к Марафону, казалось, сто лет назад.

Фемистокл оглянулся через плечо и проревел:

– А ну-ка, покажите, на что вы способны!

Триерарх на корме поднялся с места и ухмыльнулся в ответ на вызов.

– Таранная шестьдесят! – крикнул он келейсту, надсмотрщику над гребцами, стоявшему внизу так, что Ксантипп видел только голову и плечи.

Келейст мгновенно исчез, повторил команду, и скорость тут же стала увеличиваться. Где-то внизу, задавая ритм гребцам и согласуя работу обеих сторон, ударил барабан – и корабль устремился вперед.

– Разве она не летит! – восхитился Фемистокл. – Скорость бегуна, шестьдесят гребков. Таранная скорость да еще при всем ее весе!

Его гордость была очевидна, радость поднималась, как сок, чтобы покраснеть на ветру.

– Какие обязанности на мне? – спросил Ксантипп, повышая голос, чтобы его было слышно сквозь крики и барабанный бой внизу.

Их корабль рванулся вперед, оставив за спиной весь флот. Ксантипп чувствовал брызги на коже и то, как бешено колотится сердце, и ничего не мог с этим поделать.

– Мне нужен помощник, которому я мог бы доверять, – сказал Фемистокл. – Ты – такой человек, если хочешь того же и готов принять все, что я возложу на твои плечи, каким бы тяжелым ни был груз. Мне нужно, чтобы ты командовал частью нашего флота. Ты встретишься с капитанами и будешь работать с ними, изучать все, что они знают, все, что они могут.

– Сколько их? – спросил Ксантипп.

Фемистокл искоса взглянул на него:

– Сколько ты хочешь? Если скажешь «тридцать», мне это будет в помощь. Если скажешь «девяносто», я передам их в твое распоряжение группами по шесть кораблей. Не смотри так удивленно. Кимону еще нет тридцати, и мало кто из капитанов возрастом постарше готов подчиняться приказам юноши – пусть даже он сын Мильтиада. Для флота такого масштаба не существует единого образца! Если возьмешь под свое командование девяносто, мне будет легче в сражении. Представь себя стратегом. Нет, мне нужно, чтобы ты это сделал! Решать, когда и стоит ли вступать в бой, буду я, но море шире любого поля боя, оно слишком широко, чтобы подавать сигналы или выкрикивать приказы. Когда мачты опускают перед боем, мы не можем видеть далеко. Мне нужны люди, способные командовать небольшими группами. Мне нужны люди, которым я могу полностью доверять, чтобы дать бой врагу.

Качка усилилась, и скорость снизилась почти до нуля. Ксантипп снова почувствовал движение моря и услышал тяжелое дыхание людей в таламосе, глубоком трюме корабля, дыхание, похожее на стон и крик боли.

– Получается, скорость имеет свою цену, – сказал он.

– Так и есть. Выносливость наших людей – наш величайший ресурс, – подтвердил Фемистокл и, понизив голос, прибавил: – Персидские гребцы будут в море уже несколько месяцев, когда доберутся до нас. Говорят, они рабы. Кто знает, хорошо ли их кормят и поят? Я думаю, что буду быстрее и ловчее, когда дойдет до гребли. Я молюсь Посейдону и Афине, чтобы так оно и случилось. Эти двое однажды сражались за Афины. Пусть они оба благословят нас, своих любимых детей!

Он пригладил ладонью волосы; после стольких дней в море более светлые пряди стали золотистыми.

– Нельзя рассчитывать, что они не выдержат. Тяжелее всего придется тем, кто трудится внизу. Все, что они знают, это работа весел. Мы отдаем приказы и устанавливаем скорость. Они должны соответствовать этому – пусть даже мышцы горят и льется пот. Поверь мне, показатель их труда – количество воды, которую они выпивают… – сказал Фемистокл и кивнул триерарху. – На полскорости. Пусть рулевые приготовятся к повороту.

Ксантипп обратил внимание, что Фемистокл старается говорить напрямую с триерархом корабля, поддерживая его власть над командой. Приказ был без промедления передан келейсту.

– Тогда какую роль играет наш спартанский наварх? – спросил Ксантипп.

– Эврибиад? – фыркнул Фемистокл. – У него шестнадцать спартанских военных кораблей, это его роль! Мне пришлось согласиться позволить ему возглавить флот, иначе мы потеряли бы силу Спарты не только на море, но и на суше. Я приму его приказы, если они будут верны. И не приму, если они ошибочны.

Заметив, что Ксантипп нахмурился, он прибавил:

– Да, не идеальное решение, но они нам нужны. Даже я не хотел бы встретиться лицом к лицу с персидской армией без Спарты. – Фемистокл выдохнул и покачал головой. – Правда в том, что они приближаются. У нас есть наблюдатели вдоль фракийского побережья. Слава Посейдону, персы не великие моряки! Они боятся больших волн, подводных скал и летних штормов, – правда, и воды эти им незнакомы. Обычно они ползут вдоль побережья и всегда равняются на сухопутную армию, как дети, которым страшно действовать самостоятельно.

Он потер лицо, и Ксантипп понял, как ужасно устал Фемистокл. Когда этот человек спал в последний раз?

– Мы не знаем, когда они придут, – только то, что этим летом… а если нет, то в следующем году, следующей весной. Они должны прийти сейчас. Их слишком много, чтобы стоять на месте или ждать подходящего момента. Их запасы продовольствия ограниченны независимо от того, как долго они это планировали. Если слухи об их армии верны, возможно, половина из них умрет с голоду и избавит нас от необходимости убивать их. Или шторм отправит их корабли в холодные пески под нами. Мы можем молиться о таких вещах, но, в конце концов, они начали вторжение и не могут остановиться, не сейчас. Они валятся – и они ударят по нам. Наш флот встретится с их флотом, и мы решим будущее Афин и Греции. Да что такое Греция без нас? Вот почему я вызвал тебя. – Фемистокл усмехнулся. – Вот почему ты снова оставил жену и детей, чтобы стоять со мной на этой палубе. Есть кое-что в жизни, что стоит больше, чем наша жизнь. Ты это знаешь.

– Знаю, – негромко сказал Ксантипп.

Флот снова догнал их, но ощущение прежнего неукротимого восторга уже не вернулось.

Глава 35

Еда на борту спартанского корабля в тот вечер оказалась скверной, как и предупреждал Фемистокл. Ксантипп и еще с десяток человек ели молча; из-за стола он поднялся голодным.

Корабли стояли на якоре, высоко в небе сияла луна, и все вокруг выглядело тихо и мирно. Ничто не указывало на приближение огромного персидского военного флота, несущего смерть и разрушения. Сами персы в эту ночь, скорее всего, тоже отдыхали. По крайней мере, он надеялся на это.

Гребцы спали, завернувшись в накидки, как куколки мотыльков в темноте, а Ксантипп прогуливался по длинной палубе со спартанским навархом. Вино к трапезе не предлагали, поэтому он удивился, когда Эврибиад достал мех, вытащил зубами затычку и протянул мех гостю. Вино оказалось кислым и крепким. Ксантипп невольно поморщился, когда выпил, и вернул мех спартанцу.

– Хотел спросить, почему тебя изгнали, – сказал Эврибиад и, посмотрев на море, сделал добрый глоток.

– Разве Фемистокл не объяснил? – удивился Ксантипп.

– Он сказал, что у вас в Афинах действует какая-то система, по которой любого человека могут выслать без всякой уважительной причины. Он поклялся, что это правда, хотя мне казалось, дело обстоит немного по-другому.

– Так мы защищаем себя от тиранов, – объяснил Ксантипп. – Хотя я им не был. Но я должен доверять людям – и богам. В мире нет другого авторитета.

– Есть насилие. – Эврибиад вытащил из-за пояса нож – с изогнутым клинком весьма зловещего вида, и металл блеснул в лунном свете. – Если я сейчас приставлю этот нож к твоему горлу, разве ты не повторишь то, что я тебе скажу? Вот и авторитет.

Ксантипп стоял неподвижно, оценивая наварха.

– В том, что ты говоришь, есть доля правды… Но даже спартанец спит. Невозможно держать в рабстве целый народ. Рано или поздно люди восстанут.

Эврибиад усмехнулся:

– Илоты в Спарте живут рабами сотни лет. Их дети рождаются рабами, их внуки точно так же служат Спарте. Поверь мне, когда я говорю, что власть может быть абсолютной.

Ксантипп не сводил с него глаз, а Эврибиад убрал нож и снова выпил вина. Фемистокл утверждал, что им жизненно нужен этот спартанец с его кораблями, командами и армией на суше. Ксантиппу отчаянно хотелось возразить, защитить афинскую конституцию. Но он не мог, потому что находился на спартанском военном корабле и война с каждым днем подходила все ближе.

– Я афинянин, наварх, – сказал он. – Меня отправили в изгнание, и я покорился. Меня позвали домой – и я вернулся. Я отдаю свою жизнь за Афины – и буду повиноваться закону.

– Вот. В этом вся суть. Это все, о чем я хотел спросить! – сказал Эврибиад.

Он вернул мех, и Ксантипп снова выпил, хотя напиток показался ему более кислым, чем раньше.

Возвратившись на свой корабль, Ксантипп ощутил навалившуюся усталость. Он поднялся по веревочной лестнице и назвался окликнувшему его часовому.

Завернувшись в плотный гиматий, он лег вместе с десятками спящих на открытой палубе. Немного бодрости добавили смотревшие на него сверху звезды. Флот провел день в маневрах, отрабатывая разные построения и приемы, от простых поворотов до атак широким фронтом с защитой флангов друг друга. Тактику Ксантипп понимал достаточно хорошо. В фаланге гоплит держит щит, чтобы защитить стоящего рядом с ним, и доверяет жизнь другому, тому, кто делает то же самое для него.

Сон манил, а затем отступал, уплывая все дальше. Ксантипп беспокоился, что из-за его невежества могут погибнуть люди. Когда заурчало в животе, он молча проклял спартанскую еду, а заодно и Фемистокла, почему-то предположившему, что он знает, как вести войну на море. Даже простые вещи были в новинку. Днем он видел, как люди опорожняли кишечник на корме, нависая голым задом над бурлящей водой. Гребцы подмывались левой рукой, черпая из ведра морскую воду. Некоторые использовали нешлифованные камни, кое-кто старые тряпки, которые стирали и сушили, храня как драгоценную роскошь. В море не было уединения; это он уже понял.

Корабль покачивался на якоре в тихих водах, и это давало чувство покоя. На следующий день триера должна была перейти под командование Ксантиппа – Фемистокл не хотел выглядеть дураком на своем первом корабле. Это и было целью посвящения. Корабль заскрипел, как будто подавая собственный голос, и настроение почти необъяснимо поднялось. Афинам угрожала мощь всей Персии, но он, Ксантипп, вернулся! Он снова был в самом сердце жизни.

А вот доверие Фемистокла ощущалось как тяжесть, давящая на гордость.

«Я не подведу его», – пообещал себе Ксантипп, зевая.

Он научится всему и будет полезен. Да и выбора у него нет. В конце концов, его народ покорял моря на протяжении тысячелетий. Везде, куда ни посмотри, Ксантипп видел мастерство, знание и деловитость. Они встретят идущего за ними льва. Они будут щитом города…

Звезды сияли над головой, расцвечивая ночное небо таким ослепительным великолепием, что было трудно разглядеть узоры. Некоторые говорили, что это очертания богов и героев прошлого, наблюдающих теперь за ними.

Одна греческая триера отдыхала на песке, ее команда устроилась вокруг костра из плавника на берегу. Другую вытащили из воды чуть дальше, и экипаж выбрал уютное, хорошо защищенное от внезапного шквала местечко, которое они знали и любили. Третья покачивалась на якоре, на борту осталось несколько человек на случай, если поднимется ветер. Осадка была настолько мала, что даже опытные моряки блевали за корму.

Они находились на этом участке побережья уже несколько недель, ожидая персидский флот, который мог и не появиться. Работа шла спокойно, и то чувство нервозности или страха, которое они испытывали в первые дни, постепенно исчезло. Хотя триерархи и были достаточно требовательны в отношении дисциплины, они все же позволяли людям ловить кальмаров и кефаль, когда запасы подходили к концу. Погода стояла хорошая, и корабли держались поближе к берегу, чтобы укрыться на суше, когда надвигались темные тучи. Большой слабостью весельных судов было то, что они не могли пережить даже слабый шторм на море. Торговые суда иногда выдерживали сильные бури с жалким подобием паруса и за счет более глубокой осадки, что позволяло сохранять устойчивость. По сравнению с ними триеры были смертельными ловушками. В тот момент, когда зыбь становилась сильной и они начинали наклоняться, вода хлестала через порты на гребные скамьи.

Для людей, которые каждый день жили с риском утонуть, всегда было облегчением вывести судно на чистый песок, а затем вылезти наружу с луками и ножами наготове, чтобы поймать все, что они могли добавить к корабельным запасам. В это время года было нетрудно найти черепашьи и птичьи яйца разных цветов и размеров – собирай и готовь.

Сидевшие у костра видели только то, что попадало в круг света. Они не заметили идущий с севера персидский корабль. Без огней, неразличимый в темноте, он скользил по тихим водам, используя для прикрытия берег, который привел их сюда. Если бы дозорный на судне, стоявшем на якоре, был настороже, он мог бы разглядеть белые пятна весел, бесшумно касающиеся воды. Вместо этого Андрокл вырезал что-то для любимой из ближнего городка, и все его внимание занимал кусок дерева, с которым он возился при свете звезд. Ей понравится. Им всем нравилось. Он оставил десятки поделок в портах на всех побережьях Греции и даже в Риме. Напоминания о его прикосновениях, чтобы милые голубки вздыхали и поглаживали статуэтки, проходя утром мимо.

Андрокл в замешательстве поднял глаза, когда что-то ударилось о корпус судна. Он поднялся со своего места на открытой палубе и осторожно подошел к краю. Перил не было, и едва ли не все гребцы рассказывали, как, будучи в подпитии, падали в темноте в воду. Это была одна из причин, почему они обучались плавать и не носили доспехов, находясь на борту. Те, кто носил доспехи, на борт уже не возвращались.

В одной руке у молодого человека был строгальный нож, а в другой – необработанная фигурка черепахи. На острове Эгина, откуда Андрокл был родом, черепаха пользовалась большой популярностью и украшала серебряные монеты по всему Эгейскому морю. Готовая статуэтка будет прекрасна.

Он прошелся по палубе босиком, осторожно, опасаясь края, и шепотом спросил:

– Полий? Тирос? Кто там?

Кто-то из команды мог доплыть от берега. Месяц назад они потеряли двух человек в гонке, которая началась на берегу и с полным мехом крепкого вина. После того случая триерарх запретил проводить такого рода состязания, но сейчас он спал на корме, похрапывая под навесом. У Андрокла было подозрение, что капитан глупец, но не хотелось отвечать за то, что потревожил начальника без особой причины.

Он наклонился и не успел издать и звука, когда две тени выскочили на палубу и бросились на него. Андрокл набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть и разбудить капитана, но его схватили, выкрутили руки и накрыли ладонью рот.

Экипажи триер дремали на берегу, когда кто-то пронзительно свистнул, а потом громко крикнул. Пусть и после выпивки и сытного ужина, они сбросили накидки и схватили щиты и мечи. Корпус ближайшего корабля блестел в лунном свете, как большая рыба, но никаких признаков нападения не было. Крики боли и злости звучали где-то вдалеке, уже едва слышные. Люди в замешательстве повернулись к часовому.

Он яростно указал дальше, тыча пальцем в воздух, и крикнул:

– Смотрите! Другой корабль. Его якорь исчез.

Позади первой триеры вторая дрейфовала с приливом, поворачиваясь носом вперед. В смятении они спрашивали друг друга, что будет утром, когда триерарх проснется и обнаружит себя на мели. Несомненно, всех ждала порка.

В безмолвном шоке они наблюдали, как из бортов по всей длине высунулись весла, как погрузились в воду и напряглись. Корабль, казалось, прыгнул на берег. Крики паники заполнили воздух, и длинный корпус триеры со скрипом выехал на песок и остановился. На высоком носу вспыхнул свет, и все замолчали, словно узрели явление богов.

Какие-то темные фигуры начали сбрасывать с палубы убитых, которые шлепались, разбрасывая брызги, в прибой или глухо, как мертвые птицы, падали на черный песок. В свете раскачивающейся лампы некоторые узнали Андрокла, когда двое чужаков вывели его вперед со связанными руками. Свет лампы вырвал из темноты персидские завитые в колечки бороды – смазанные маслом, влажно блестящие, как дельфины. Улыбаясь, персы перерезали горло молодому моряку. Тело дернулось в путах, но глаза уже потемнели от смерти, а убийцы прижали к ране пальцы и, стряхивая красные брызги, принялись бормотать что-то на языке, которого никто из греков не знал, обращаясь, вероятно, к своему богу с просьбой принять жертву. Пока моряки в ужасе наблюдали за происходящим, из темноты выдвинулись еще несколько кораблей, битком набитых их врагами, вооруженными и готовыми к бойне. Члены третьего экипажа обменялись мрачными взглядами – ничего другого им не оставалось.

Как бы ни были они связаны с остальными, на них лежал высший долг: предупредить флот и Фемистокла. Как один, они помчались прочь по берегу, направляясь в темноту, туда, где оставили свою триеру. Крики гнева и обвинения в предательстве летели в них со стороны остальных, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Ночью дорога до корабля показалась им длиннее, чем вечером, когда было светло. Если бы только они могли добраться до него, если бы только могли отплыть и сообщить, что персы проникли на юг дальше, чем кто-либо представлял.

Позади раздавался лязг оружия, странное пение и ужасные крики боли.

Глава 36

Перед рассветом Ксантипп принес из трюма свой мешочек и, развернув тряпицу, отрезал пластик сырной корки. Пожевав его, он оставил самый неуступчивый кусочек за щекой, как монету. Повар сварил что-то вроде рагу из зерен и овощей. Люди ели без явного удовольствия, как будто исполняли еще одну обязанность. Ксантипп уже понял, что свежая пища и мясо – редкое удовольствие в море, если они вообще появляются.

Фемистокл, конечно, проснулся и занялся делом раньше всех, доказав, что ему требуется меньше сна, чем его собратьям-афинянам. Зевая, Ксантипп задался вопросом, чего стоит ему такая… непреклонность. В ожидании лодки он смазал и наточил оружие, в том числе наконечник длинного копья из железного листа. Лев на его щите, конечно, был подкрашен после Марафона. Агариста наняла какого-то великого художника, чтобы убрать царапины и прочие следы войны. Теперь щит отливал золотом в лучах утреннего солнца, и Ксантипп улыбнулся, подумав о жене. Она была достаточно молода, чтобы родить еще одного ребенка. Что еще важнее, он не слишком стар. И доказал это.

Лодка прибыла, и Ксантипп собрался спуститься по веревочной лестнице. В последний момент Фемистокл внезапно оказался рядом и взял его за правую руку. Они обменялись кивками.

– Узнай все, что сможешь, – сказал Фемистокл, – а вечером встретимся в городе с другими капитанами. Тебе нужно будет познакомиться с ними поближе.

Ксантипп коротко кивнул, полностью сосредоточившись на том, чтобы, перебираясь в лодку, не упасть по милости набежавшей волны.

Солнечный диск Аполлона еще лежал на море, как золотой плод, когда Ксантиппа перевезли на другую триеру. Она была намного старше той, которую он покинул, и дерево за десятилетия местами посерело, местами побелело. На взгляд Ксантиппа, его новый корабль сидел в воде ниже и выглядел каким-то усталым. Мачта уже стояла, и возле нее на палубе лежал свернутый парус, который оставалось только поднять, чтобы поймать ветер. Ксантиппа ждали новые впечатления и новый опыт.

Лодка подошла достаточно близко, он поймал спущенную лестницу и, отчаянно хватаясь за перекладины, полез наверх. Со стороны это, наверное, выглядело неуклюже, но он был просто рад, что не упал, особенно когда волна накрыла лодыжки. Он поспешил подняться, когда корабль качнулся в другую сторону, и прыгнул на палубу. У него были сильные ноги, и в этот момент он чувствовал, что готов идти на абордаж.

Капитан-афинянин приветствовал его в шлеме с гребнем и доспехах гоплита. Ксантипп улыбнулся, поздоровавшись с ним за руку, и подождал, пока его мешок привяжут к веревке и подтянут на палубу. Триерарху Эрею было лет шестьдесят, его волосы поседели уже и на груди, но борода, по крайней мере, была аккуратно подстрижена.

– Добро пожаловать на мой корабль, стратег, – сказал Эрей. – Твой друг рассказал мне о тебе.

– Мой друг? – насторожился Ксантипп.

– Эпикл. Он сказал, что сражался рядом с тобой при Марафоне.

Новость обрадовала Ксантиппа. Приготовления к войне требовали постоянного внимания, и в этой сумасшедшей круговерти времени на что-то другое не оставалось. Он знал, что Эпикл находится на одном из кораблей, но пока что его не видел – друг затерялся в сорокатысячном войске.

И вот теперь он выбрался из трюма!

– Ксантипп! Не верь ни единому слову этого старика Эрея. Он настоящий тиран, тридцать лет проведший в море, хотя люди почему-то его обожают.

Эрей усмехнулся и отступил, чтобы не мешать друзьям обняться.

– Как Агариста и дети? – спросил Эпикл.

– Лучше. Перикл и Арифрон выросли и возмужали. Я слышал, ты часто навещал их, пока меня не было. Спасибо.

– Не стоит, Ксантипп. Я просто…

– Нет. Моим сыновьям было нужно, чтобы кто-то был рядом с ними в мое отсутствие. Я этого не забуду.

Эпикл покраснел и смутился, потом кивнул:

– Не буду мешать нашему благородному капитану – пусть покажет тебе гордость флота. А я позабочусь, чтобы у повара нашлось что-нибудь вкусное на обед. Тогда и наверстаем упущенное.

Насвистывая на ходу, он спустился в нижний отсек корабля.

Ксантипп почувствовал, что триерарх наблюдает за ним, и услышал его голос:

– Ты действительно ничего не имеешь против того, что он столько лет навещал твою жену? Вы, должно быть, очень хорошие друзья.

– В этом отношении, триерарх, – усмехнулся Ксантипп, – его интересы не совпадают с моими. У меня нет никаких опасений на этот счет.

– Что ж… Мне на самом деле было интересно. Судя по тому, как он о тебе говорит… Знаешь, он любит тебя.

– Да. Но я не могу дать ему то, чего он хочет.

Триерарх посмотрел вслед Эпиклу:

– Если он предпочитает мужчин постарше, я бы…

– Тебе не нужно мое разрешение, – махнул рукой Ксантипп. – Он сам себе хозяин. Однако он мой лучший друг и марафономах, так что обращайся с ним предельно вежливо.

– Конечно!

Внимательно посмотрев на Эрея, Ксантипп подумал, что Фемистокл не случайно направил его к такому опытному триерарху. Еще до того, как солнце скрылось за горизонтом, он осмотрел весь корабль снизу доверху и даже свесился с носа, чтобы взглянуть на зеленый таран, пробивающийся сквозь водную пену.

Поприветствовать его выстроилась на палубе вся команда. В конце шеренги стоял Эпикл. На корабле он отвечал за гоплитов, небольшую группу ветеранов, смотревших на Ксантиппа почти с благоговением. Все они знали Фемистокла, и если он вызвал кого-то из изгнания, значит этот кто-то и впрямь важная птица. После представления Ксантипп оглянулся, но корабль Фемистокла уже скрылся из виду. Так он остался один, чтобы учиться.

Гребные команды поднимались по очереди на узкую палубу: траниты – гребцы самого высокого яруса, зигиты – гребцы среднего яруса и, наконец, таламиты, сидевшие в самой глубокой части трюма и, как говорили, более других страдавшие в бурном море. Ксантипп приветствовал каждого короткой улыбкой и сухим рукопожатием. Все они были свободными афинянами. Многие, наверное, приходили на Пникс послушать дискуссии. Возможно, некоторые даже голосовали за его возвращение. Он старался не думать о том, что кто-то из старших мог в прошлом с такой же легкостью проголосовать за его изгнание. Все вместе они составляли крепкую на вид группу. Каждый производил впечатление мощными плечами и железной хваткой, так что даже его рука воина еще долго болела после того, как последний из гребцов прошел мимо. Их мощь радовала Ксантиппа. От их силы и выносливости зависела его жизнь. По окончании формальных процедур экипаж вернулся к своим обязанностям.

Последним шел Эрей, и его рукопожатие, сопровождавшееся усмешкой, было едва ли менее крепким, чем накануне у спартанца. Поглядывая на бледные, в синяках пальцы, Ксантипп испытывал странную гордость.

Эпикл задержался, и триерарх не стал его отсылать.

– Понимаю, что все это ново для тебя, стратег, – сказал Эрей. – Не волнуйся о корабле. Моя маленькая птичка полетит туда, куда мы захотим, а эти ребята – лучшие. В некоторых новых командах среди гребцов теперь есть рабы. Мои – первый набор, хорошо обученные. Они знают свое дело. Сам увидишь.

Ксантипп такой уверенности пока не чувствовал. Если уж на то пошло, ему хотелось бы знать хоть что-нибудь о войне на море. Он взглянул на Эпикла. По крайней мере, здесь был человек, которому можно полностью доверять.

– Триерарх Эрей, по приказу Фемистокла я должен выбрать девяносто кораблей. Я намерен организовать их в группы по шесть судов, чтобы работать вместе.

Хмурый взгляд капитана прояснился.

– Шесть, двенадцать – уже достаточно сложное дело, стратег. Девяносто – это… Я не хочу говорить «невозможно» человеку, которого мне велели обучить как можно быстрее. Понимаешь? В прошлом я участвовал в морских сражениях против Эгины, когда на воде одновременно находились десятки кораблей. Как только начинается битва, каждый экипаж сам за себя. Побеждают лучшие, или самые удачливые, или самые благословенные милостью богов. Остальные протаранены и потоплены или захвачены, и их участь считается худшей из всех.

Ксантипп, скрывая разочарование, кивнул, чтобы показать, что он понял.

Не имея возможности поговорить с Эпиклом наедине – а есть ли вообще на триере такое место? – он не имел ясного представления, что за человек Эрей. Доставляет ли ему удовольствие чинить во всем помехи? Или единое командование флотом, состоящим из сотен кораблей, действительно невозможно? Не узнав триерарха лучше, определиться с ответом Ксантипп не мог.

Фемистокл вернул его из изгнания как стратега, которому мог доверять. Это Ксантипп понимал. При Марафоне Мильтиаду понадобились Аристид, Фемистокл, сам Ксантипп и другие стратеги. Некоторые уже умерли за прошедшие с тех пор годы. Другие подверглись остракизму и домой не вернулись. От этой мысли Ксантипп скрипнул зубами. Их очень не хватало. Хорошие стратеги – редкость. Их присутствие означало, что архонт мог укрепить слабеющую линию или противостоять внезапной атаке с фланга. Он мог перестраивать войско в своем воображении и видеть, как осуществляется общий грандиозный план.

Ксантипп не знал, действуют ли те же правила на море. Он понимал, что учиться придется быстро, чтобы просто быть полезным. Он молился Афине, чтобы ему никогда не пришлось выбирать между приказами капитана-спартанца, считавшего себя командующим флотом, и Фемистокла, который был реальным навархом.

– Триерарх Эрей, – сухо произнес Ксантипп, – вернувшись в Афины, я видел, как коды и сообщения передаются через весь город с использованием факелов и щитов, в обшивке которых проделаны дыры.

– Ну, передать таким образом сообщения можно, наверное, с Акрополя или Пникса. Но при дневном свете это не сработает, тем более в море. И мы не плаваем ночью.

Проявление собственного упрямства доставляло капитану удовольствие, и Ксантипп ясно это видел. Возможно, Фемистокл послал его к Эрею не только учиться, но и наставлять.

– Взгляни на другие галеры, стратег, – предложил триерарх.

Он взял Ксантиппа за руку и подвел его к самому краю палубы – ужасающе близко внизу проносилось кипящее море. Не в первый уже раз Ксантипп подумал, что было бы неплохо поставить перила.

– Посмотри, стратег, как они колышутся на волнах, как поднимаются и падают. Мы можем приблизиться к врагу шеренгой или колонной, если водное пространство ограниченно. Такая система хороша для защиты наших флангов. Но когда начинается сражение, все оборачивается хаосом. Я это видел, стратег.

Подразумевалось, что Ксантипп этого не знает. Еще больше раздражало то, что это было правдой.

– Только вчера, триерарх, я видел, как вызвали лодку высоко поднятым на копье знаменем. Такое вполне возможно – было бы желание.

– Эта лодка, должно быть, ждала неподалеку… – начал Эрей.

Ксантипп перебил капитана, и в его голосе зазвучали жесткие нотки. Церемониться было некогда, хотя резкость и лишала его шансов на дружбу этого человека.

– Если у тебя нет желания, Эрей, я немедленно освобожу тебя от должности. Вызову для тебя лодку и отправлю в тыл – переждать дневные маневры. На закате, когда мы вернемся в порт Пирей, я высажу тебя на берег, чтобы ты прогулялся в город один. У тебя там есть семья? Тогда ты и объяснишь им, почему остался, когда весь флот готовится встретить врага.

– Я не… Фемистокл… – попытался возразить Эрей.

– Фемистокл назначил меня, – повысил голос Ксантипп. – На этом его участие заканчивается. Теперь, если я не верю в твою готовность и способность выполнять мои приказы, у меня нет другого выбора, кроме как с позором вернуть тебя в Афины. Я потеряю твой опыт, но не стану оглядываться. Понимаешь?

Лицо триерарха утратило веселое выражение и медленно побагровело. Капитан резко кивнул, хотя намеревался продолжить возражения. Ксантипп поднял палец и увидел, как приоткрытый рот триерарха, щелкнув, закрылся. Эпикл с видом напускного безразличия смотрел в никуда; он явно испытывал неудобство, ожидая, когда закончится столкновение характеров.

Усилием воли Ксантипп подавил собственное недовольство тем, какой оборот принял разговор. Пусть он и не знал ничего о море, у него не было времени ни на то, чтобы стараться понравиться, ни на то, чтобы убеждать триерарха, который искренне считал себя хозяином на своем корабле.

– Мы оба служим здесь, Эрей, ты и я, по приказу собрания, – холодно сказал он. – Собрания, которое, между прочим, сейчас вокруг нас гребет на этих галерах! Я знаю свой народ, Эрей. Наши люди изобретательны. Так что сделай мне одолжение как гоплиту, как солдату. Без презрения, без насмешек. Это ясно? Или мне взять командование на себя?

Ксантипп не был до конца уверен, что последует за этим и сможет ли он заставить людей выполнить приказ. Команда, по всей видимости, была верна стоявшему перед ним человеку, красному от стыда и дрожащему от волнения. Однако он не выказал ни малейшего признака слабости, ожидая ответа.

Спустя целую вечность триерарх снова опустил голову и произнес:

– Пожалуйста, не забирай мой корабль. Эта маленькая птичка – все, что у меня есть.

Ксантипп положил руку ему на плечо, показывая, что конфликт исчерпан. Кто дрался хорошо, второй раз в драку не полезет. Вместо этого он посмотрел на парус, который раздувался над ними, натягивая веревки так, что они казались железными.

– Я хочу попробовать подавать сигналы на мачтах… – произнес Ксантипп и замолчал, когда Эрей начал поворачиваться к нему. – Да, знаю – мачты снимают в бою и складывают в трюм или даже оставляют на берегу, чтобы сэкономить на весе. Тем не менее я хочу установить принцип: несколько простых сигналов с помощью флажков, развевающихся на нашей наибольшей высоте. Меня досрочно вернули из ссылки, чтобы служить моему городу. Давай выясним, есть ли какая-то польза от того, что я здесь!

Триерарх отправился исполнять распоряжения.

Ксантипп повернулся к Эпиклу, ожидая критики, но друг только пожал плечами и усмехнулся:

– Теперь он знает, что ты не прогнешься. Да, ему нужно было это понять. Однако триерарх Эрей – хороший человек. Команда вовсю старается угодить ему, и он умело управляет кораблем. Ты увидишь.

Ксантипп кивнул, хотя и почувствовал, как краска прилила к щекам, заставив задуматься: изменит ли он свои манеры или будет и дальше унижать и ломать честных людей?

Глава 37

В Пирей флот вернулся на закате, измотанный продолжавшимися весь день маневрами. Усталость читалась в понурых плечах гребцов, когда они сходили с подошедших к причалу триер. Темными группками люди брели по дорожкам к каменным набережным, опустив головы, мечтая о еде, вине и благословенном сне. Тысячи отправились в Афины, переговариваясь и смеясь, встречаясь с друзьями и сравнивая впечатления. Сами собой, без каких-либо приказов, те, что провели день под командой Ксантиппа, тянулись друг к другу, сбивались вместе. Весь день они ждали его сигналов, его флагов, поднятых на мачтах или длинных афинских копьях. На тот момент флагов было всего два – из двух основных цветов, которые удалось найти в открытом море. Кусок красной ткани, вырезанный из старого спартанского плаща, означал «атакуй». Порванный на сотню полос белый гиматий поднимали для передачи приказа «стройся в шеренгу». Все знали, что в поисках синей ткани Ксантипп отправил лодку к Фемистоклу, но либо такой вещи не нашлось, либо, что более вероятно, владелец предпочел сохранить ее в целости и себя в тепле.

Город, конечно, мог предоставить и другие цвета, чтобы сигнализировать, например, «отступление», или «медленное сближение», или какую-то иную ситуацию. Половина разговоров в этой неторопливо движущейся массе усталых людей касалась приказов, которые можно было отдавать даже в море на большие расстояния. Да, на суше Ксантипп был ветераном сражений – гоплитом и стратегом. На море ему пришлось с самых основ познавать принципы возможного. Он усердно гонял гребцов весь день и при этом сам научился. Несмотря на усталость, они произносили его имя с гордостью, имя афинянина, вернувшегося из изгнания, который снова и снова кричал им: «Еще раз!» – пока не добивался нужного результата. С рассвета до заката экипажи безропотно выполняли его требования.

С наступлением темноты в тавернах порта и по всему городу зажгли свечи, зазвучал смех. Сорок или пятьдесят тысяч человек, ищущих вина и еды, несколько часов не давали уснуть Афинам. Но мало-помалу покой возвращался. Мужчины начинали зевать, за ними другие прикрывали ладонью рты, и дальше этот жест распространялся, как круги от брошенного в воду камня. Люди забывались сном на ступеньках, на скамейках, просто на траве, и бродячие собаки сворачивались рядом с ними, чтобы согреться.

В тот вечер в здании совета царило оживление, но в воздухе ощущалось и нетерпение. Фемистокл и Эврибиад призвали капитанов, чьи люди могли позволить себе роскошь сна и простого уюта, забыв на ночь о дневных трудах.

Ксантипп занял место лицом к скамьям, рядом со спартанским навархом и Фемистоклом. Взгляд спартанца скользнул по нему то ли с вызовом, то ли просто с интересом, он не понял. В любом случае Ксантипп заслужил право присутствовать в этой комнате. Его флот работал весь день до полного изнеможения, результаты этого труда обсуждались теперь в каждой городской таверне.

Вместе с шумной группой капитанов в зал вошел Кимон, неся свою молодость как отличительный знак в сравнении с мужчинами постарше, которые едва держались на ногах. Молодой афинянин уверенно двинулся по центральному проходу и занял одно из мест, отведенных для старших командиров.

Появление Кимона вызвало немалый переполох, и уже Ксантипп приготовился выступить в его защиту. В тот день сын Мильтиада работал так же усердно, как и все остальные. Его властный характер проявился в резких приказах подчиненной ему дюжине судов, метавшихся по морю, как стая свирепых хищников. Не раз и не два корабли Кимона ловили и прижимали тех, кто в этих маневрах играл роль противника. Руководимая им группа триер действовала быстро и дисциплинированно, как и все остальные.

Спартанец Эврибиад заерзал на скамье и состроил кислую гримасу, но предпочел прикусить губу и не жаловаться. Он не раз видел, как во время маневров «убивали» его спартанские корабли, угрожая тараном, которого они не могли избежать. Его собственный флагман дважды брали в клещи, освободиться из которых ему не удавалось. Не имело значения, что формально он не уступил, – все видели и знали. Ему не доставляло удовольствия наблюдать, как ликуют афиняне. Тем не менее он не возражал против присутствия Кимона, хотя молодому человеку еще не исполнилось тридцати лет. Сыграло свою роль и то, что Кимон был широкоплеч и смугл, с черными волосами на руках и груди; другими словами, истинным сыном своего отца.

При полном присутствии в зале заседаний собралось более трехсот триерархов. Почти двести были афинянами, но для остальных находившаяся рядом агора и возвышающийся над ней Акрополь были местами легендарными, почти такими же, как святилище Аполлона в Дельфах или склоны Олимпа. Полная луна плыла над городом, купая его в бледно-сером свете. Гости с благоговением смотрели между каменных колонн на город, который они знали только по репутации как владение самой Афины.

Фемистокл нашел время принять ванну и переодеться в белую хламиду, оставлявшую обнаженным правое плечо. Его волосы не успели высохнуть. Большинство мужчин все еще были в корабельных одеждах и сандалиях, хотя воздух в городе был гуще и теплее. Эврибиад и его шестнадцать спартанцев явились в нагрудниках поверх длинных рубах и знаменитых красных трибом, оголявших бедра, если сесть. Повернувшись к ним лицом, Ксантипп убрал руку в складку бледно-голубого гиматия, который нашла для него Агариста. Он предполагал поутру разорвать плащ на полосы. Ксантипп не ждал, что она придет сама, но посыльный привел ее в здание совета. Супруги украдкой поцеловались, на что некоторые отозвались свистом, заставившим ее покраснеть. Теперь она ждала мужа снаружи вместе с Эпиклом, обеспечивавшим ее безопасность.

Ксантипп знал, что друг будет защищать честь его жены ценой своей жизни. В эту ночь никакие опасности на улице ей не грозили.

– Наварх, архонты, триерархи… – начал Фемистокл и, оглянувшись по сторонам, убедился, что полностью завладел общим вниманием. – Для меня большая честь принимать гостей сегодня вечером в Афинах. Не мог бы ты обратиться к ним, Эврибиад?

Спартанец явно ожидал этого приглашения. Он встал и, когда Фемистокл сел, кивнул капитанам. Ксантипп удивленно оглянулся, но Фемистокл намеревался обращаться с этим человеком со всем уважением.

– Наши передовые посты пока еще не обнаружили персов, – сказал Эврибиад. – Когда придет известие, у нас будет три или четыре дня – самое большее, – чтобы отплыть на север и напасть на них. До того каждый рассвет – дар богов, возможность готовиться.

Он повернулся вполоборота к Ксантиппу, обдумывая свое заявление. Ксантипп смотрел на него бесстрастно, словно высеченный из камня, и Фемистокл неловко заерзал.

– Я видел сегодня, как подают сигналы с использованием флагов красного и белого цветов. Это необходимо прекратить. Они отвлекают в бою – и я не позволю отвлекать моих капитанов.

Ксантипп быстро встал, возражая:

– Наварх, результаты…

Спартанец продолжал говорить, как будто и не заметил, что кто-то что-то сказал.

– В сражении может быть только один приказ, по крайней мере для нас. Когда персидский флот будет обнаружен, мы должны сблизиться с ним и вступить в бой. Наша задача – топить, таранить или жечь. Я не буду играть на поле боя в море. На самом деле…

– На самом деле, Эврибиад, флотом командуешь ты, – сказал Фемистокл, заполняя зал собрания своим богатым модуляциями голосом.

Он помахал рукой перед Ксантиппом, и тот, кипя от злости, неохотно сел.

– Хотя я думаю, что это внутреннее дело афинских триер, – развил свою мысль Фемистокл. – Сегодня я был свидетелем нескольких действий небольших групп – один корабль был, например, пойман тремя, когда они работали вместе. Полагаю, ты сам в этом участвовал.

Он на мгновение прикусил губу, когда спартанец пристально посмотрел на него. Ксантипп знал, что Фемистокл будет осторожен в выборе слов. В этом он был мастером, тогда как спартанец даже не был подмастерьем. Тем не менее Эврибиад был упрям, как и все мужчины его города.

– Если приказ всегда один и тот же – «атаковать», – продолжил Фемистокл, – то зачем вообще нужны полководцы? – Он развел руками, обращаясь ко всем присутствующим. – Наварх, ты командуешь флотом, но я думаю, что это дело афинских капитанов. Конечно, запрети эту тактику своим спартанским экипажам, но, судя по тому, что я наблюдал сегодня, Афины видят смысл в небольших формированиях и обмене сигналами между ними. Надеюсь, в этом мы можем положиться на твою мудрость.

Фемистокл сел, как будто вопрос решен, и оглядел собравшихся, словно выбирая для выступления другого триерарха. Эврибиад стоял неподвижно, и Ксантипп раздраженно покачал головой. Снедаемый собственной злобой, спартанец накалялся с каждой минутой.

– Если это твое последнее слово… – начал Эврибиад.

К его удивлению, голос подал архонт коринфских кораблей:

– Послушай, наварх, Коринф стоит на стороне Афин. Сегодня они окружали мои суда шесть раз, маневрируя с помощью сигналов, которые сами придумали. Тактика сработала, и это самое главное. Я бы хотел узнать об этом побольше.

Эврибиад молчал, а Ксантипп перевел взгляд с одного на другого. Мало того что флот Коринфа состоял из сорока галер, этот город полуострова Пелопоннес долгое время выступал либо союзником, либо конкурентом Спарты – в зависимости от точки зрения. Внезапное вмешательство Коринфа обескуражило Эврибиада, и он смешался.

Ксантипп снова поднялся и встал рядом со спартанцем:

– Могу я сказать, наварх?

Эврибиад нахмурился, но кивнул и занял свое место. Ксантипп решил успокоить спартанца, дать ему шанс передумать.

– Мои капитаны назвали две тактики, которые лучше всего сработали сегодня: периплус, или «обход», и диэкплус, или «удар копьем».

Говоря это, он рубил воздух ладонями, все больше увлекаясь темой. Взгляды собравшихся были устремлены на него, опытные военачальники оценивали суть речи афинянина.

– В первом случае цель состоит в том, чтобы обойти врага с фланга и таранить его в корму, самое слабое место. Вот так, видите? Это возможно, когда двое атакуют одного. Там, где корабли сталкиваются один на один, бдительный триерарх и рулевой всегда могут повернуть, чтобы встретиться носом к носу. Морской бой – дело суетное. Численное преимущество решает многое, и использование флажков помогает собрать корабли в нужном месте. То, что мы имеем сегодня, – это пока еще примитивно, хотя я видел некоторые успехи. Вот порвем мою голубую накидку, и завтра у нас будет еще один сигнал.

В зале раздался смешок. Ксантипп кивнул и бросил взгляд в сторону – потемневшее лицо Эврибиада напоминало грозовую тучу.

– Диэкплус – прорыв. – Ксантипп вытянул прямую ладонь. – Наша растянутая линия становится точкой. Это опасно, так как первые корабли прорывают их линию в колонне, а затем расходятся веером, чтобы использовать тараны против их бортовой обшивки. Лучше всего эта тактика срабатывает, когда капитаны видят архонтов и действуют группами. Другая тактика – киклос, или «круг». Эта тактика рассчитана на крайний случай, если мы столкнемся с подавляющим численным перевесом противника. В этом случае мы оттягиваемся назад и образуем строй в виде пустой чаши. Каждая триера становится…

– Спасибо, стратег, – оборвал его Эврибиад.

Приказ был ясен, и Ксантипп сел. Он провел целый день, пробуя разные тактики и построения и наблюдая, что и как работает. Сейчас его переполняли энтузиазм и волнение. Он знал, что Фемистоклу спартанец нужен не только из-за кораблей, но и из-за армии, которую его город мог выставить на суше. Вот почему Ксантипп прикусил язык и навострил уши.

– Я четко изложил свою позицию – вы высказались в ее опровержение, – заговорил Эврибиад. – Без сомнения, именно так афинское собрание принимает свои решения, я прав?

В его реплике слышалась горькая нотка, почти насмешка. Ксантипп ждал, гадая, куда клонит наварх. Эврибиад внезапно покачал головой, как будто взвесил услышанное и все еще не мог поверить в представленные аргументы. К удивлению Ксантиппа, спартанец прошелся взад и вперед. Даже Фемистокл откинулся назад, чтобы послушать.

– На поле битвы, – продолжил Эврибиад, – Спарта не нуждается в советах. Наше ремесло отточено веками учебы и труда. Нам нет равных. И все же…

Спартанец сделал два быстрых коротких вдоха, как будто собирался спрыгнуть с высоты.

– И все же… – повторил он, – в море наши спартанские экипажи полагаются на простейшую тактику. Мы сближаемся и атакуем, подавляя любого врага. Корабль – это всего лишь транспорт. Таран предназначен для тех редких случаев, когда, возможно, необходимо потопить вражеское судно или если противник подставляет фланг, пытаясь убежать.

Он снова сделал паузу и потер подбородок. Никто в зале не пошевелился. Казалось, они присутствуют при рождении чего-то или являются свидетелями некоей титанической борьбы.

– То, что я видел сегодня, временами казалось хаотичным – безумие кораблей, все они мечутся туда-сюда без какой-либо понимаемой логики. Описанное имеет очевидное преимущество. Трое тренированных мужчин всегда победят одного; двое – с меньшей уверенностью. Схватка один на один, когда противники равносильны, продолжается до тех пор, пока оба не выдохнутся. Если то же самое можно сказать о наших кораблях, пускающих в ход тараны, то это следует… изучить. Я снимаю свое возражение по всем пунктам, кроме одного.

Ксантипп почувствовал, как на его лице медленно появляется улыбка.

Эврибиад повернулся к нему:

– Каков сигнал к отступлению при построении киклос?

– Наварх, думаю, им могло бы стать черное знамя, но я не поднимал бы его на маневрах.

– И ты этого не сделаешь. Пока я командую флотом, никакого отступления не будет. Это предел моих полномочий. – Он взглянул на Фемистокла, который кивнул в ответ, подтверждая его точку зрения. – Повторяю – это предел. Понятно?

Ксантипп почувствовал на себе выразительный взгляд Фемистокла, но он не был глупцом и потому склонил голову:

– Конечно, наварх.

– Очень хорошо. Я присоединюсь к твоему кораблю завтра, чтобы наблюдать за сигналами и построениями.

Ксантипп натянуто улыбнулся в знак согласия. Эврибиад, по крайней мере, пытался. Пытался преодолеть упрямство своего родного города, многовековую уверенность, которая вообще ничего не значила в море. Правда, отныне Эврибиад будет следить за каждым его движением. Ксантипп мысленно отмахнулся от обступивших его забот и волнений. Он афинянин и, значит, как-нибудь перехитрит этого упрямца.

Огромная желтая луна зависла над горизонтом. Маленькое суденышко рухнуло на берег в сумерках, прошуршав обшивкой по гальке и накренившись так, что чуть не опрокинулось. Спасаясь от преследователей, команда гребла из последних сил. Этого было недостаточно. Их было около восьмидесяти, когда они стащили судно на воду и схватились за весла – за их спинами персидские моряки громко скандировали в такт гребкам. Это было две ночи назад, когда все их друзья и товарищи полегли мертвыми на берегу.

Вторую ночь они провели на якоре, затерявшись в темноте на пустынном незнакомом берегу, где кромешную тьму не нарушал даже слабый далекий огонек. Но и тогда они почти не спали, ожидая, что из ночи вот-вот выйдут тени. В этой части моря с избытком хватало мелководий и песчаных отмелей, готовых заманить в ловушку неосторожных. Если персы и подходили близко, беглецов не заметили. При первых серых лучах солнца три черные галеры покачивались вдалеке на холодных волнах и уже разворачивались, чтобы снова пуститься в погоню.

Тот день свел их с ума. Они гребли с закрытыми глазами, сосредоточившись на том, чтобы просто двигаться в такт, гребок за гребком. Персы приближались. Догонять всегда легче, чем убегать. Преследователи были прирожденными охотниками, необходимость же спасаться подтачивает волю, и беглец чувствует себя оленем в лесу или рыбой в сети.

И вот они исчерпали себя, достигли предела. У четверых остановилось сердце, и они, неподвижные и посиневшие, упали в трюм, не замеченные даже товарищами. Ставки были гораздо выше.

Лучшее место для выхода на сушу обсудили заранее, перебрав различные варианты. Единственный радостный момент в тот день наступил, когда один из персидских кораблей застыл на песчаной отмели, которую все знали как Гвоздь. Тогда они обрадовались, надеясь, что персы бросятся на помощь попавшим в беду или стащат свое судно с мели. Никто и не попытался. Два корабля угрюмо и неуступчиво продолжали идти следом.

Однако выбор определила их собственная слабость. Лучшая бухта лежала дальше по побережью, но никто из них не верил, что им удастся добраться до нее. Им не удалось даже достичь требуемой скорости, чтобы выскочить на берег. Триера осталась в воде и раскачивалась на волнах.

Выбравшись из трюма, некоторые гребцы падали на песок и кое-как вставали на четвереньки; товарищи же кричали им, чтобы они поднимались и бежали. Люди помогали друг другу, сильные тащили самых слабых, а в это время персы уже повернули к берегу.

Солдаты, высадившись, нашли только следы, ведущие через дюны вглубь материка. Командир поднялся на вершину, впервые ступив на территорию врагов своего повелителя. Оглядевшись и не обнаружив греков, он повернулся к своему заместителю и другу, которого, однако, подозревал в работе на главного царского соглядатая.

– Мы, конечно, будем их преследовать. Не думаю, что это так уж трудно.

Его заместитель недовольно фыркнул. Он не любил бегать и в том числе по этой причине служил великому царю на борту корабля.

– Они идут пешком, – сказал он. – И к тому времени, как доберутся до кого-нибудь, мы поднимем чашу вина на пепелище этих Афин. У нас с тобой будут женщины – подавать вино и фрукты – и мальчики – для утех. Нам понадобятся все, какие только есть, корабли – для рабов и золота, чего здесь, как я слышал, хватает с избытком.

Командир посмотрел на друга, гадая, не искушают ли его намеренно. Во флоте хватало тех, кто слушал и доносил. Он не мог допустить и намека на неуверенность и слабость, иначе его самого допросили бы с огнем и железом глубоко в трюме царского флагмана.

– Мой друг, людей я пошлю за ними утром, – сказал он. – С парой следопытов. Когда великий царь спросит меня, сделал ли я все, что мог, мне не придется изворачиваться и оправдываться. Не в этом году. И тем более если там действительно можно заполучить такие богатства.

Он оглянулся на море, на единственную галеру, бросившую якорь у него на глазах. Он и его товарищи были разведчиками, прокладывали путь. Основной флот шел с небольшим отставанием, но приближаясь с каждым днем, как медленно падающая гора. Он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь тишиной и легким ветерком. Как же приятно быть подальше от посторонних глаз и многочисленных утомительных правил царского двора, где тысячи мужчин боролись за положение и принимали за оскорбление каждую мелочь. Иногда ему казалось, что он тонет. Он покачал головой, чувствуя пристальный взгляд своего вечно бдительного спутника. Некоторые мысли лучше никогда не высказывать вслух.

Глава 38

С первым утренним светом жители Афин уже заполняли улицы.

Они собрались в полутьме и тишине и, следуя за жрецами Афины, Посейдона и Аполлона, а также Ареса и Аида, направились к подножию Акрополя. Не было ни призывов собраться, ни зова рога. Весть облетела город на темных крыльях прошлой ночью. Лишь два оборванных матроса вернулись с новостями о персидских галерах и гибели экипажей греческих триер. На украденных лошадях они добрались до городских стен и рухнули, дрожа от голода и усталости. Город проснулся ночью.

Время пришло. Хлынувшие из-за горизонта золотистые лучи озарили плотные толпы горожан, идущих со склоненными головами к храмам на самой высокой точке города, чтобы сделать там подношения, принести жертвы богам. Люди сжимали в руках амулеты и бормотали на ходу молитвы. Над Афинами разнесся рассветный звон колокола.

Ксантипп шел, держа за руку Агаристу, их дети следовали за ними. Эпикл прошлой ночью принес им новости, которых все боялись. Сейчас он шагал рядом со своими старыми друзьями, поднимаясь по крутой тропинке к великому камню Афины, самая священная часть которого возвышалась над всеми. Здесь стояли когда-то дворцы, сюда приходили цари, давно превратившиеся в прах. Сюда обращались все взоры, когда нависала угроза, здесь искали убежища. Для тех, кто брел устало наверх, Ареопаг и Пникс остались далеко внизу, уменьшенные высотой и тенями. Под угрозой войны именно здесь в молчаливой вере собравшихся билось сердце Афин.

У Эпикла вдруг навернулись слезы на глаза, но он ничего не сказал и только покачал головой, когда Ксантипп с беспокойством оглянулся. Объяснения испортили бы все. Эпикл знал, что это утро, этот путь к священному месту с друзьями, знакомыми и незнакомыми людьми, останется с ним навсегда, как остался рассвет перед Марафоном, десять лет и целую жизнь назад.

Заполнены были даже склоны Акрополя. Сбившись в плотную массу, словно севший отдохнуть огромный пчелиный рой, десятки тысяч людей стояли, освещенные золотыми лучами утреннего солнца. Ксантипп услышал, как кто-то прошептал его имя и произнес благословение, которое тут же подхватили другие голоса. Афиняне вернули его из изгнания и считали себя в ответе за него. За несколько недель, прошедших после возвращения, он успел почувствовать, что в городе его знают и узнают, как никогда раньше. Возможно, они просто не хотели ошибиться, но груз их надежд лежал на его плечах. Он признался в этом Фемистоклу, и на этот раз здоровяк только кивнул и сжал его плечо. Фемистокл понял.

Узкая тропинка оставалась открытой, и Ксантипп прошел сквозь толпу на самый верх, где стоял древний храм Афины Паллады, богини города. Рядом с ним возвышался новый храм, все еще недостроенный, посвященный девственной Афине Парфенос. Прекрасные новые колонны и вырезанные в стенах рельефы сияли золотом. На этой высокой скале были воздвигнуты статуи убийц тиранов, даже мраморная фигура, названная в честь павшего при Марафоне Каллимаха. Там отражалась вся история города. И боги смотрели сверху.

Зажженные в темноте лампы проливали свет на город внизу, но когда Ксантипп привел свою семью, чтобы встать вместе с остальными, лампы погасили одну за другой. Взошло солнце.

Фемистокл пришел с группой молодых мужчин и женщин, которые, по всей вероятности, были его дочерьми и сыновьями. Рядом стояла его вторая жена, и именно ее присутствие подействовало на Ксантиппа странным образом – даже волоски на шее зашевелились. Все те годы, что он знал Фемистокла, этот человек старательно отделял свою политическую жизнь от семейной.

Оглядев Акрополь, Ксантипп увидел всех, кого знал. Все эти люди собрались в одном месте, чтобы воскурить благовония и помолиться Афине перед лицом приближающейся войны. Аристид пришел в нагруднике и поножах, но без своих обычных лохмотьев и, может быть, поэтому выглядел странно воинственным. Вокруг него, подчеркивая особый авторитет этого человека, собралась группа гоплитов. У стены храма вместе с друзьями стоял молодой Кимон. Присутствовали архонты совета ареопага и все эвпатриды. Куда бы ни посмотрел Ксантипп, он видел лица из своего прошлого, постаревшие за годы его отсутствия. Он вдруг понял, почему Эпикл споткнулся на тропинке и почему у него покраснели глаза.

Это все, чем они были, все, что они сделали из камня, тканей и законов, хрупкое, как детская жизнь или подброшенная в воздух позолоченная чаша.

Жрецы и жрицы Афины вышли к огромной толпе. Другие жрецы из разных храмов поклонились им, отдавая первенство дня богине. Жрец Аида опустился на колени в пыль. Даже смерть уступила ей дорогу.

Ее прислужницы в белых одеждах несли кинжалы и серпы, как и подобает богине-защитнице, богине домашнего очага. Подняв ветви цветущего амаранта, женщины запели, и Ксантипп закрыл глаза. Рядом, такой же высокий, как отец, стоял его старший сын Арифрон, и Ксантипп обнял парня свободной рукой. Перикл и Елена тоже подступили ближе, и теперь они стояли как одна семья, объединенная благоговением и молитвой. Весь его народ сплотился в надежде, отчаянии и вере.

В жертву принесли барана, кровь которого пролилась на золотые блюда. Служба закончилась словами Афины, ее обещанием защищать жителей города. Она поклялась вооружить их и научить воевать. Ее щитом была их воля и сила. И столь велика была сила этих слов, что у Ксантиппа перехватило дыхание, и он пришел в себя, только когда снова воцарилась тишина и люди начали спускаться – к своей жизни и городу внизу.

Когда служба закончилась, он испытал облегчение и поймал себя на том, что улыбается детям. Он старался не смотреть на море, когда стоял там. Перикл указывал на далекую темную линию. На таком расстоянии даже мальчик с зоркими глазами не мог разглядеть очертания ожидающих их греческих галер.

Эти корабли стояли на якоре в проливе между Пиреем и островом Саламин, ожидая возвращения экипажей, ожидая, когда их разбудят для дела.

Спускаясь с холма, Ксантипп сжал руку жены. Агариста посмотрела на него.

– Ты помнишь, что я сказал тебе утром перед Марафоном? – негромко спросил он.

Эпикл поднял на них взгляд и сразу отвернулся, став незаметным.

Агариста прикусила губу, обдумывая ответ. В то нападение он попросил ее в случае опасности убить детей, чтобы спасти их от плена и рабства.

– Помню. Но они уже не дети.

– Знаю. – Он наклонился ближе, их головы соприкоснулись, как у двух влюбленных, идущих вместе. – Но если мы проиграем, ты должна бежать.

Ее лицо посуровело, когда она поняла. Ксантипп ощутил жар вспыхнувшего гнева.

– Ты сказал, что, если они придут, безопасного места не будет, – напомнила она.

– Иди на запад с домашними рабами, они не перестанут защищать тебя. Я оставил в своей комнате список греческих городов, которые отказались прийти нам на помощь. Думаю, персы отнесутся к ним благосклонно. Там, вдалеке отсюда, вы сможете начать все сначала.

Она внезапно остановилась, и он споткнулся на пыльном склоне.

– Ты думаешь, Ксантипп, это место принадлежит только тебе? Эти люди и мои тоже. Я люблю их, несмотря на все их разговоры, молитвы и хаос. Я люблю Афины всем своим существом, своим чревом. Я не могу просто… пойти куда-нибудь еще. Что бы ни случилось, мы вернемся сюда, чтобы все восстановить.

– Агариста, – сказал он более твердо, – если флот потерпит неудачу, если армия не сможет остановить персов на суше, Афинам конец. Они придут, чтобы преподать нам урок, понимаешь? От города не останется камня на камне. Если ты увидишь персидских солдат, идущих с севера, или их корабли в порту, ты должна собрать мальчиков и Елену и просто уйти. Обещай мне, что сделаешь это. Иначе я не смогу оставить вас.

– Не ври, – сказала она, улыбаясь сквозь слезы, и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его.

Он улыбнулся и покраснел.

Агариста обвела взглядом скопившихся на склоне горожан и сказала:

– Ты отправишься с флотом, потому что люди просят тебя об этом. Потому что ты их любишь.

Ксантипп мог бы поспорить, но она снова поцеловала его, растворив все, что он пытался сказать.

У подножия холма моряки обнимали родных и направлялись в порт. Они шли гордо, с высоко поднятыми головами, и Эпикл уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании друга.

Ксантипп вытер слезу со щеки жены для нового поцелуя. Агариста обняла его, уткнувшись головой в плечо. Дети тоже подошли, ища утешения в отцовских объятиях. Ксантипп невольно усмехнулся сквозь готовые пролиться слезы и одного за другим притянул к себе сыновей и дочь.

– Как я горжусь вами! – вздохнул он.

Елена сморгнула слезы и обняла отца так крепко, что у него перехватило дыхание.

– Как ты прекрасна, просто совершенство! – воскликнул он. – Будь добра к матери, заботься о ней. Береги ее, чтобы мне не пришлось беспокоиться о вас.

– Ты все равно будешь беспокоиться, – сказала Агариста. – Но я присмотрю за ними.

– Спасибо, – вздохнул Ксантипп. – Я вернусь, Агариста, если смогу.

Эпикл тоже выглядел взволнованным. Он обнял друга за плечи и повел по дороге к порту.

– Тебя ждет флот, старина. Вы прекрасная семья. Ты действительно гордишься ими.

Ксантипп посмотрел на опечаленного друга и сказал:

– Они и твоя семья тоже. Ты ведь это знаешь?

Эпикл не смог ответить – вместе с тысячами других они побежали к ожидающим их кораблям. Но потом он похлопал Ксантиппа по спине, выразив этим жестом все свои мысли.

В порту владельцы лодок занимались тем, что доставляли экипажи на триеры. Ксантипп заметил Фемистокла, направляющегося к флагману. Вид у командующего был суровый. Как и все, он понимал, что ждет их впереди. Словно почувствовав, что Ксантипп смотрит на него, Фемистокл ухмыльнулся. Мужчины молча поприветствовали друг друга, и каждый отправился к своему кораблю.

– Знаешь, мне это даже нравится отчасти, – сказал Эпикл.

Ксантипп покачал головой:

– Пожалуйста! Пожалуйста, не гневи сегодня богов.

Эпикл усмехнулся и согласно кивнул.

Серая в утреннем свете, впереди стояла длинная триера, на которой им предстояло отправиться в бой.

– Я имел в виду, что отныне все просто и ясно. Никакой политики. Аристид собирает армию. Мы с тобой идем навстречу врагу, потому что у нас есть для этого мужество и воля. Все остальное отпадает. Меня эта простота… успокаивает.

– Ты сумасшедший, – сказал Ксантипп. – Но я рад, что ты здесь, со мной.

– Ну, похоже на то, что других друзей у тебя нет, – сказал Эпикл с улыбкой, когда Ксантипп удивленно посмотрел на него.

Глава 39

Ксеркс откинулся на длинную кушетку и с облегчением закрыл глаза, снова чувствуя под собой твердую почву. Раньше он не ценил, какая это роскошь, когда твои стены не раскачиваются беспрестанно днем и ночью. Он не мог уже вспомнить, когда в последний раз спал больше нескольких часов кряду. Поймав себя на том, что погружается в дремоту, царь сел.

Его шатер был местом покоя и тишины, отгороженным от внешнего мира. Рабы жгли благовония и ждали с подносами фруктов, собранных невесть где и доставленных неведомо откуда. Возможно, Мардоний привез их с собой в качестве подарка.

Он открыл глаза и посмотрел на командующего армиями. Мардоний носил бороду из черных локонов, скрепленных одной золотой манжетой. Борода напоминала мех выдры.

Ксеркс снова испытал волнительную дрожь, вспомнив пережитые тяготы похода. Пребывая в роскоши и безопасности дворцов, он желал испытать все это. Он не знал тогда, какие страдания несет волнующееся море, в каких мучениях и расстройствах будут проходить дни и как оставаться чистым без купален и рабов. Ксеркс вздохнул. Он не знал тогда тысячи вещей, которые знал теперь. Не знал, как часто всему флоту придется останавливаться, чтобы пополнить запасы воды. Медленное продвижение вдоль берега совсем не походило на стремительную атаку, которую он представлял себе в воображении, но в противном случае пришлось бы наблюдать, как умирают люди, по крайней мере, так ему сказали. Да, рабы-гребцы вроде бы могли выжить на скудном пропитании, но вода требовалась им каждый день, и каждый день нужно было заполнять для них бочку. И даже при этом каждый день кто-то испускал дух и тело выбрасывали за борт. Утро начиналось с избавления от трупов, которые покачивались в кильватере флота и, сброшенные с первых кораблей, проплывали мимо тех, что шли следом. Маленькие акулы набрасывались на тела и рвали, как ему говорили, словно собаки, загнавшие оленя.

Он почувствовал, что мысли разбредаются, и прочистил горло, заставив Мардония, стоявшего с почтительно опущенной головой, поднять глаза.

– Я готов выслушать твой доклад.

– Повелитель, здесь нет ничего примечательного, – начал Мардоний. – Как тебе известно, мы потеряли людей в боях в Македонии. Есть и те, кто скончался от полученных ран, – трое за последние дни. Я повесил несколько дюжин за изнасилование или кражу – это нас не ослабит.

Он колебался, раздумывая, следует ли сообщать царю о дезертирстве. Невозможно переместить сотни тысяч людей через чужую страну без того, чтобы какое-то количество человек не отстали, не потерялись, привлеченные симпатичным хозяйством, и не последовали за милым личиком, мельком увиденным на рынке. Если не считать «бессмертных», другие командиры, как прекрасно знал Мардоний, были самыми обычными людьми. Он мог бы рассказать тысячу историй о полках, марширующих в течение нескольких дней в неправильном направлении, или о потере единственной карты с указанием продовольственного склада, или о том, как один пьяный дурак перевозил жизненно важные припасы да свалился в овраг. Армии уставали и слабели, изнашивались на марше, вот в чем была правда. Однако он не думал, что молодой царь захочет об этом слышать.

– Повелитель, твоя армия стройна и сильна, она сделана из дерева и кожи. Она предана тебе, как и я. Мы будем там вместе с флотом.

Мардоний снова склонил голову, гадая, как долго ему придется терпеть дремотное настроение царя. У него болела спина и ныл палец, загноившийся от вошедшего глубоко осколка железа. Рану следовало очистить. Он чувствовал, как она пульсирует. И конечно, это была правая рука, так что он почти ничего не мог делать. Соленый пот пощипывал кожу, и утро проходило впустую.

Старый царь никогда бы не выпил в походе макового молока, как бы ни устал и как бы ни разболелся. Мардоний с трудом скрыл неприязнь, когда сын Дария снова задремал. Ксеркс не был моряком; они все быстро это узнали. Он требовал, чтобы флот и армия находились в пределах взаимной видимости, независимо от местности или условий на море. Мардоний считал, что молодой царь ответствен за потерю более сотни кораблей, когда отказался разрешить капитанам искать безопасную гавань во время шторма. И все потому, что армия не успела появиться в поле зрения! Мардоний подавил дрожь. Он все еще помнил тот марш, когда его разведчики загоняли драгоценных лошадей только для того, чтобы передать новости о флоте. В тот день он потерял немало людей, которые упали и отказались вернуться в строй. Он запятнал землю их кровью – и, по правде говоря, у него не было времени на слабость. Их жизни – как и его жизнь – принадлежали великому царю. Мардоний мог только молиться, чтобы его не выбросили за борт, но это зависело от прихоти Ксеркса и воли стихий, решивших его судьбу задолго до встречи с греками.

– Поднимется ли боевой дух войска, если я проведу смотр? – спросил Ксеркс, внезапно открыв глаза.

Мардоний изо всех сил попытался скрыть смятение, но царь не смотрел на него – он откинулся на спину и уставился на трепещущую над головой ткань, внезапно очарованный ею. Тем не менее оставить вопрос без ответа Мардоний не мог.

– Повелитель, люди устали после столь долгого похода. Я думаю, с твоего позволения, что свою преданность они докажут, пролив кровь ваших врагов. Небеса благосклонны к нам, повелитель! Мы здесь, на земле греков, их города лежат перед нами, готовые покориться. Мы стоим в тени твоего света, о царь царей, и это великолепно!

Царь не отвечал, и Мардоний затих. Смотр задержал бы их на неделю или больше. Столько времени ушло бы только на то, чтобы смыть с людей пыль и грязь и привести их в порядок. Командующий молча молился, чтобы царь не исполнил свою угрозу.

– Я вне себя от радости, Мардоний, как ты и сказал, – мечтательно произнес царь. – Прийти сюда после стольких лет! Как далеко сейчас до Афин?

Мардоний прочистил горло. Его палец пульсировал в такт с сердцем, что было необычайно болезненно. Он хотел вытереть пот со лба, но не стал, чтобы царь не подумал, будто он нервничает.

– Разведчики сообщают о горной гряде в четырех днях пути отсюда. Мы, конечно, найдем проходы. Мне сказали, что до Афин еще три или четыре дня тяжелого марша.

Ксеркс сел, его взгляд заострился.

– Так близко? Правда? Ты видел признаки их армий?

– Только спартанских разведчиков, повелитель. Иногда они появляются, чтобы понаблюдать за нами на марше. Я высылаю лучников, но мы не подстрелили еще ни одного.

– Не важно, – махнул рукой Ксеркс. – Пусть видят и боятся меня. Они поглумились над моим посланником, передавшим им мое предложение стать данниками. Возможно, они сожалеют об этом теперь, когда пришел я сам!

Он поднялся на ноги и стоял, покачиваясь. Мардоний почувствовал холодный ужас. Если излишества доведут царя до обморока, военачальник не сможет прикоснуться к нему, даже чтобы подхватить при падении. А если он будет стоять в стороне и ничего не делать, то может поплатиться жизнью. Уж лучше пасть ниц на застеленном холстом полу.

Никто, однако, не упал. Погруженный в фантазии, царь усмехнулся:

– Не трогай их разведчиков, Мардоний. Пусть сообщают обо мне любые новости, какие пожелают. Я хочу, чтобы они знали, чтобы боялись. Я хочу, чтобы они почувствовали, как дрожит земля! А теперь я вернусь на корабль, а ты вернешься к своим людям. Держи мои корабли в поле зрения! Мы их сметем…

Ксеркс махнул раздраженно рукой, не найдя подходящих слов, и хлопнул в ладоши. Лицо его приняло мстительное выражение, обнажив мелкие белые зубы.

– Нет… – решил он. – Мы сокрушим их, раздавим.

Царь Спарты Леонид на ходу потянулся, увеличивая темп, чувствуя, как расслабляются конечности и стихает боль в бедре от старой травмы. В пятьдесят лет он гордился своей силой и физической готовностью, хотя и не присоединялся к тем глупцам, которые отрицают влияние возраста на человека. Ему нравилось идти быстрым шагом по дороге в развевающемся красном плаще. Его щит, меч и копье несли илоты. Это были люди меньшего, чем спартанский царь, роста, мелкие и слабые, представители народа, пребывающего в рабстве с начала человеческой истории. Сотни из них, как гончие, бежали за его войском, неся боевое снаряжение.

Само войско состояло из трех сотен воинов. Еще утром они негромко переговаривались, но, по мере того как день клонился к закату, мрачное настроение битвы овладевало ими, заглушая смех и разговоры о пустяках. Впереди медленно поднимались бурые и зеленые горы, справа темнела синяя полоса моря. Накануне вечером, пройдя два дня маршем из Спарты и преодолев заставы на перешейке, они достигли города Платея. Там к ним присоединились местные жители, побежавшие при появлении спартанцев за оружием и доспехами. Другие пошли за колонной, как только заметили красные трибомы.

Оглянувшись, Леонид увидел Демофила из Феспии с семью сотнями воинов. Эти сами несли свои копья, поскольку никакие илоты на них никогда не работали. Демофил благоговел перед спартанским царем, как и должно быть. Леонид не сказал ему ни о том, что ждет впереди, ни о том, что к ним не присоединится большая армия Спарты. Оставляя за спиной пройденные стадии, Леонид поймал себя на том, что сжимает пальцы в кулак. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы расслабиться.

Жрецы были близки к тому, чтобы заставить Леонида нарушить слово, данное афинянам его братом. Когда они сказали, что нельзя выступить против персов, пока не закончится праздник, Леонид оказался в трудном положении. Одна мысль об этом заставила его кулак снова сжаться, на этот раз незаметно. Война была запрещена во время традиционного праздника в честь Аполлона Карнейского. За всю свою жизнь Леонид ни разу не ослушался эфоров и не выказал неуважения богам. Спарта была засушливым местом, лишенным природных даров других регионов. Люди выживали только с благословения Аполлона и Ареса. Выступить против воли богов солнца и войны означало обречь себя на гибель.

Он стоял ошеломленный, а факелы плевались и шипели ему в спину. Леонид был человеком, привыкшим принимать решения. Он дал слово брату. Они будут сражаться бок о бок с афинянами, хотя он презирал их за изнеженность. Но в любом случае он не хотел, чтобы их тщеславие было выставлено напоказ перед персами, не хотел, чтобы персы пролили их кровь. Однако ему не позволили исполнить клятву и повести на поле битвы десять тысяч воинов и илотов. Мало того, ему пришлось ждать еще три дня, пока персидское воинство приблизится к горному хребту, где его можно было остановить.

В тот момент, когда он стоял, словно окаменев в отчаянии, жрец тронул его за плечо. Он почувствовал холод костлявой руки старика и вспомнил забытое.

Много лет назад, став царем после смерти старшего брата, Леонид посетил оракула в Дельфах. Он пересек Коринфский залив на маленькой лодке и отправился один – узнать, что принесет его царствование. Он вспомнил жрицу, сидевшую над трещиной в камне, где сонное дыхание Аполлона окутало ее дымом. Прорицательница была красива, вспомнил он, хотя ее глаза ужасали, как глаза человека, который видел и знал слишком много.

В тот далекий день ему был обещан страшный выбор: гибель Спарты или его собственная смерть.

Леонид улыбнулся, вспомнив, как она удивилась, когда он рассмеялся. Он был так молод! Так уверен в своей силе и молодости. Он боялся предсказания большой катастрофы, какой-нибудь извращенной загадки богов, которая приведет к предательству или бесчестью. Вместо этого ему предложили выбор, к которому он был готов. Умереть, чтобы спасти Спарту? Леонид знал, что не станет колебаться ни мгновения. Он отдал бы свою жизнь не задумываясь.

Когда жрец коснулся его обнаженного плеча, царь понял, что время пришло. Со спокойным достоинством он поблагодарил старика и преклонил перед ним колени за благословение. Поднявшись, Леонид собрал свой личный отряд из трехсот человек, после чего призвал периэков – воинов, которые жили вокруг Спарты, но не принадлежали к элите. Как и его личная охрана, они не были связаны законами эфоров.

Леонид нахмурился, подумав о тысяче человек, откликнувшихся на его призыв. Они были обязаны ему верностью до самой смерти. Неужели он нарушил свою клятву? Нет, не нарушил. Люди, которые шли с ним в тот день, были из Пелопоннеса, но не из Спарты. С илотами, с присоединившимися к нему платейцами и феспийцами, под его командой собралось шесть тысяч человек.

Проходя по возвышенности у побережья, Леонид увидел на воде красные паруса спартанских кораблей, ведущих за собой греческий флот. Галер было больше, чем он мог себе представить. Он знал Эврибиада как хорошего человека. Леонид повернул голову и, свистнув бегущим следом за ним илотам, назвал имя того, кто ему нужен. Дромеас был, казалось, рожден для бега – бег давал ему ощущение свободы. Молодой – ему не исполнилось тридцати, – чернобородый, он имел отличительный знак в виде рваного шрама на лице, благодаря которому и попал в группу личных илотов Леонида.

В состязаниях по бегу Дромеас обогнал группу из трех молодых спартиатов, и они, конечно же, жестоко избили его в ответ, нанеся рану от лба до подбородка. Леонид предложил илоту место в своей свите – если ему удастся снова победить тех троих. Хотя кровь стекала по его груди и капала на бедра, Дромеас собрал в кулак волю и опередил спартиатов во второй раз за этот день. Двое из них ушли с состязаний – один, чтобы присоединиться к периэкам, другой вернулся к семье в Коринфе.

С тех пор Дромеас прослужил тысячу дней для спартанского царя, который понял его ценность и волю.

Когда молодой бородач подошел ближе, Леонид хлопнул его по плечу:

– У меня есть для тебя задание, Бегун.

Возможно, другой воспринял бы такое обращение как оскорбление, Дромеас же носил это прозвище с гордостью.

– Спустись на побережье, найди рыбацкую лодку или что угодно, что доставит тебя на флот. Отыщи корабли с красными парусами и на одном из них Эврибиада. Передашь ему мое послание.

– Красные паруса. Эврибиад, – повторил Дромеас, уже начав дышать медленно и глубоко, готовясь к бегу.

Он был намного сухощавее воинов в колонне, и под трепещущими мышцами на его груди проступали кости.

– Скажи ему: «Леонид будет держать прибрежный проход». Вот и все.

Дромеас не стал дожидаться, пока его отпустят, а отправился в путь тотчас же, и под его босыми ногами завихрились клубочки пыли. Леонид кивнул. Каждый из его илотов был в чем-то необычен. Он тщательно отбирал их всех, помня, что в сражении эти люди будут стоять у него за спиной.

В тот день они шли с ним потому, что он был царем и призвал их на войну. Они не знали, что Леонид идет навстречу смерти. Он принял свою судьбу и был к ней готов. Он даст жрецам время, о котором они просили, чтобы почтить бога Аполлона – и собрать армию.

Леонид лишь жалел, что не он поведет десятитысячную армию Спарты, не имеющую равных в мире. Они станут его ответом персам. Они станут его местью. Он улыбался, шагая вперед. Воздух был сладок и чист. Светило солнце, и голубело небо. Хороший был день.

Глава 40

Флот поднял паруса, когда море было спокойным. В предшествующие недели Ксантипп взял подготовку флота на себя. Под его бдительным оком экипажи работали до изнеможения, изо дня в день, улучшая физическую форму как гребцов, так и гоплитов. Время от времени он сажал команды гоплитов на гребные скамьи, чтобы они получили некоторое представление об этом труде. Получив опыт, после которого у них еще долго болело все тело, они уже не станут жаловаться, когда триера начнет отставать. Свободным гребцам также не повредило потренироваться с мечом и щитом. Если триеру возьмут на абордаж, сражаться придется всем.

Всякий раз по возвращении в Афины Ксантипп устраивал прямо в городе забеги-соревнования с гоплитами из отряда Аристида. Мало-помалу соревнования становились все более серьезными. Поначалу армия лидировала, но флот постепенно подтягивался, ведя тщательный подсчет. Какое-то время обе команды шли на равных, но на прошлой неделе сорок моряков под предводительством Кимона первыми пересекли черту. Это была не мелочь. Ксантипп принял венок победителя из рук Аристида и передал его Кимону под одобрительный рев его команды.

Идя под парусом, рассекая с шипением море, флот казался огромным. Команды занимались тем, что крутили туда-сюда на один ярд балку, стараясь поймать ветер и раздуть ткань. Под парусом шли медленнее, чем на веслах, но гребцы не жаловались, отдыхая, как охотничьи собаки, поджарые и сильные, накормленные лучше, чем до возвращения Ксантиппа из изгнания. Он настоял на яйцах, мясе и вине для них, сверх тех бобов, которое они обычно употребляли. Даже за несколько коротких недель результаты проявились в мышцах и здоровье.

Они были свободными людьми Афин, но приняли власть собрания ради самых высоких целей. Никто не позволял соседям брать на себя это бремя, особенно когда за спиной у них были родители, жены и дети.

Ксантипп видел это в каждом из них – и это его вдохновляло. Они вместе боролись против общего врага.

Ближе к вечеру Фемистокл приказал флоту стать на весла. Под барабанный бой паруса были спущены, скатаны, обвязаны и убраны. Снятые мачты укладывали в трюме. На некоторых кораблях мачту оставляли на палубе и закрепляли железными обручами и веревкой.

Наблюдая это превращение, Ксантипп каждый раз испытывал необъяснимое волнение. Весла лежали в трюме, как старые кости. Три группы людей внизу освоили свое дело настолько хорошо, что могли поднять их, повернуть и просунуть в порты в считаные мгновения – результат бесконечных часов тренировок. Без паруса каждый корабль на короткое время становился неуклюжей посудиной, а затем внезапно возвращался к жизни, и выбеленные солнцем крылья ударялись о воду. Первые же взмахи весел демонстрировали навыки, приобретенные за месяцы или годы. Гребцы работали в полном согласии, и если один из них портил картину из-за пьянства или невнимательности, его могли запросто избить той же ночью или даже выбросить за борт в позднюю вахту при общем молчании. Их задача состояла в том, чтобы грести с любой требуемой скоростью; разворачивать корабль на месте. Они не видели ничего, кроме волн, проносящихся за бортом с обеих сторон, и им приходилось доверять триерархам, стоявшим на палубе и выкрикивавшим приказы келейстам. Только он, высунув голову и плечи на палубу, видел происходящее вокруг. Те, кто был внизу, продолжали трудиться – с верой, болью и потом, стекавшим с мокрых волос.

Флагманский корабль нес Фемистокла, и городское знамя с изображением совы развевалось на высокой корме, похожее на длинный язык. Ксантипп заметил, что его капитан не спускает с флагмана глаз. Он и сам ждал приказа или сигнала, потому что солнце уже начало клониться к горизонту.

Когда Фемистокл свернул с основного курса, Ксантипп почувствовал на себе пристальный взгляд триерарха и кивнул. С момента их первого столкновения на этой самой палубе капитан не доставлял ему никаких хлопот. Как по команде, флот замедлил скорость хода наполовину и, используя кормовые рули, начал мягкий поворот ближе к побережью.

Они миновали большой мыс, вошли в воды, где течение ощущалось сильнее, и корабль качнуло. Следующим примечательным местом был Марафон, где берег защищала длинная полоска суши, на которой находилась Эретрия. Фемистокл направлялся к источнику чуть дальше по этой части побережья, на место, которое флот хорошо знал по предыдущим высадкам. Поскольку бочки были полны, Ксантипп решил, что они просто остановятся там на ночь, не опасаясь внезапного шторма.

Воинам не мешало напомнить о победе, одержанной с таким трудом, и о том, что все их командиры причастны к ней. Немалое значение имела и защищенность от непогоды. Опасность присутствовала всегда. Любой экипаж мог рассказать, как они едва не утонули, когда корабль накренился и зачерпнул воды. Угроза была постоянной, и только мастерство, уравновешенность и опыт умеющего читать море капитана спасали от большой беды.

Контрапунктом была необычайная скорость, достаточная, чтобы протаранить другой корабль, скорость, которую обеспечивали три яруса весел, гнавших триеру по волнам, как скаковую лошадь. Никакие паруса не могли обеспечить столь стремительное передвижение даже на короткое время. Корабли были прекрасны, но слишком хрупки для бурного моря.

Спартанцы отозвались с быстротой и аккуратностью, которых Ксантипп и ожидал от них. Он знал, что с палубы флагманского корабля вместе с Фемистоклом будет наблюдать за происходящим Эврибиад, требовавший от своих людей более высокого уровня подготовки, чем остальные. Наварх провел целый день, следя за сигналами нового флага, в использовании которого практиковались Ксантипп и его триерархи. Ксантипп все еще не был уверен, что Эврибиад будет принимать их во внимание в пылу битвы. Он надеялся на это – спартанцы были его авангардом, его разрушителями стен. За ними в строю шли афинские триеры, замыкали их суда из Коринфа и всех остальных членов их союза. В общей сложности флот насчитывал триста греческих триер – Ксантипп все еще с благоговением качал головой, представляя, сколько на них гребцов и гоплитов, не говоря уже о том, какой труд и какие деньги затрачены на строительство кораблей. Флот был сокровищем Греции, ее деревянными стенами.

Увидев равнину Марафона, корабли приблизились к берегу и встали на якорь, обезопасив себя от волн, уносящих их дальше в море. Странно было думать, что они выбрали это место по тем же причинам, что и персы много лет назад.

– Мы сойдем на берег? – спросил Эпикл.

Услышав, как зашуршали якорные канаты, он поднялся со своей крошечной койки в трюме. Ксантипп покачал головой. Он не хотел обсуждать это, когда так много людей находилось в пределах слышимости. Правда заключалась в том, что накануне вечером Фемистокл отдал приказ не отпускать экипажи на берег. Нередко случалось, что люди теряли самообладание, независимо от того, насколько хорошо они подготовились или как твердо поклялись в верности делу. Экипажи попрощались с любимыми, и если позволить им провести долгую первую ночь на суше, в пределах досягаемости города, то к утру некоторые наверняка исчезнут.

– Не сегодня, – сказал Ксантипп. – Фемистокл… хочет, чтобы мы привыкали оставаться на борту. С этого момента никакого отпуска на берег.

Он пристально посмотрел на друга. Если Эпикл и заподозрил, что это не все, настаивать он не стал.

– Маневры еще будут?

– Не думаю, – ответил Ксантипп. – Возможно, Фемистокл или Эврибиад… Нет. Маневры только задержали бы.

Он заметил, что к нему повернулись, его слушают. Люди отчаянно хотели знать. Пока флот стоял на якоре, между триерами сновали маленькие лодки, перевозившие припасы. Что бы он сейчас ни сказал, это распространится с необычайной скоростью.

– Если план не изменится, пойдем на север, пока не встретим персидский флот. Мы остановим их в наших водах. Наши триерархи знают свои корабли и экипажи. Они знают сигнальные флаги, знают наши построения. Мы отработали все так, что можем исполнять команды с закрытыми глазами. Враг понятия не имеет, что у нас так много кораблей, готовых отправить их на дно. Смелее, Эпикл. Пусть боги не дадут им прозреть.

Эпикл немного побледнел, но все же кивнул. Реальность обрушивалась на них и вступала в противоречие с обычным распорядком жизни. Вокруг них на трех сотнях кораблей готовили холодное клейкое рагу. Разбросанные вдоль побережья Аттики, около семидесяти тысяч человек отдыхали сейчас на палубах и в трюмах. Корабль натянул канаты и, качнувшись, замер, как остановленная на длинном поводе лошадь.

Триеры стояли достаточно близко одна к другой, и Ксантипп видел людей на соседних палубах. Почти все уже знали друг друга, особенно после тесного общения. Мужчины поднимали руки в приветствии, но не было ни привычных язвительных шуточек, ни смеха. Они знали, что ждет впереди, но не чувствовали, что уже готовы к этому, хотя проводили учения, потели и давали клятвы. Реальность все еще разворачивалась перед ними. Они вместе будут истекать кровью и вместе умирать. Когда придет время, они утонут, убьют и победят или потеряют все, что имеет значение для них. Такое вот странное братство. Стоя на палубе, Ксантипп снова пожалел, что на триере нет перил, чтобы ухватиться за них и унять дрожь в руках.

Глава 41

Флагманский корабль был, безусловно, самым большим судном из всех, которые Ксеркс привел в греческие воды. Царь не представлял, насколько это будет медленно, и каждый вечер заставал его в хвосте, хотя некоторые рабы-гребцы умирали на скамьях в стараниях не отставать от основной группы.

Но даже в этом случае были свои удобства. Ксеркс шел по палубе между «бессмертными», стоявшими, как часовые, лицом к морю. Флагманский корабль имел меньшую осадку, чем большинство финикийских. Качка на нем ощущалась сильнее, но опасность зачерпнуть воду была меньше, и он казался таким тяжелым, что представить, как его опрокинет волна, царь не мог. Он стиснул зубы. Уснуть на борту все еще получалось плохо.

Деревянные корабли казались живыми из-за шума, который они издавали, не говоря уже о постоянном движении. В трюме находились лошади, а также другие животные, которых держали как провизию. Все они ржали и визжали по ночам, из-за чего царь просыпался в холодном поту. Разбуженный кошмарами, он выходил на палубу и встречал рассвет, завернувшись в накидку и потягивая горячий отвар.

Помогал только опиум, хотя в последнее время он вызывал видения, от которых становилось дурно и тошнило. Всякий раз, когда не было угрозы, царь предпочитал спать на берегу. Он все еще помнил идеально защищенную бухточку в Македонии, подойти к которой с суши было невозможно. Тогда он проспал целую ночь, как ребенок.

Ксеркс покачал головой. Такова реальность похода: высыхающие на коже соленые брызги; ароматические масла, которые так и не смогли скрыть запах пота и кишечника; борода, которую он отпустил, а потом сбрил, когда начал сходить с ума от зуда. На борту корабля роскошь почти отсутствовала, что заставляло сосредоточиться на более серьезных делах. За главными кораблями тянулись маленькие лодки, остававшиеся без дела целыми днями, пока в них не возникала нужда – перевезти людей или доставить сообщение.

Царь наблюдал, как сбрасывают веревочные лестницы и гость карабкается на борт флагмана, опасливо выбирая момент затишья. В ходе обычной жизни он, скорее всего, и не принимал бы их. У царя были слуги, чья роль заключалась в том, чтобы защищать его от посторонних, действовать как его личный щит. Ксеркс с удовлетворением отметил ошеломленное выражение на лице своего распорядителя, когда просто отмахнулся от него. Он оставил церемонии, – в конце концов, это военный флот.

Первым на палубу поднялся Мардоний, остальные следовали за ним по пятам. Поручни флагмана были увешаны щитами в финикийском стиле, позволявшими надежно укрываться за ними в бою. На корабле были оставлены только два прохода. Приблизившись к молодому царю, пришедшие пали ниц.

Единственная, кто не спешил это сделать, заинтриговала его.

Артемисия Галикарнасская была гречанкой, хотя ее крошечные владения были сатрапией Персии, по крайней мере, со времен ее отца. Мать была родом с Крита, и Грецию Артемисия узнала в процессе своих детских путешествий. Среди проводников она была единственной женщиной, но именно на нее Мардоний полагался больше всего. Она привела с собой пять кораблей с экипажами из свободных людей. Однако и царице полагалось склониться перед Ксерксом.

Он сделал жест правой рукой вниз. Женщина скорее опустилась на колени, чем легла ничком. Ксеркс нахмурился, но не стал требовать, чтобы не выглядеть мелочным перед всеми остальными. Поступил бы его отец так же? Он не знал. Ему показалось, что он увидел веселый блеск в ее глазах, когда она поднялась вместе с остальными. Царь пристально смотрел на нее, пока она не отвела взгляд. У него не очень хорошо складывалось с женщинами, особенно с теми, которые заявляли, что в них течет царская кровь, и претендовали на верность экипажей кораблей. В его флоте не было никого, подобного ей, и он задавался вопросом, что произойдет, если он возьмет ее в свою постель этим вечером. Это, несомненно, стоило бы ему пяти кораблей, но он потерял гораздо больше из-за шквалов и невидимых скал.

Он молча наблюдал за ней, и, конечно же, никто из остальных не осмеливался заговорить.

Она снова посмотрела на него, приподняв одну бровь. Красивая женщина. Но слишком много хлопот. Ксеркс предпочитал более сговорчивых, с которыми меньше вероятность получить ножом в глаз. По слухам, именно так она поступила с неверным любовником. Он заморгал при этой мысли, как будто в глаз попала пылинка. На ее лице промелькнула тень улыбки, и Ксеркс отвел взгляд. Самое обычное раздражение. Возможно, из-за своих титулов она неверно оценила отношения между ними, отношения господина и рабыни. Если она продолжит досаждать ему, ее всегда можно отдать охранникам – для наказания.

Ксеркс повел их в главный зал внизу. Из-за него флагман имел более широкий корпус, чем у всех остальных. Зал также разделял ряды гребцов. Перегородки были снесены, чтобы здесь могли собираться капитаны, но в помещении сохранился слабый запах сырости, а также ароматы розы, мускуса и нарцисса.

Стол был прикручен к полу болтами, чтобы не сдвинуться в бурном море. К своим местам все прошли возле бортов, а затем по его сигналу сели на приготовленные для них стулья. Всего собралось сорок человек. От мужчин пахло солью и морскими водорослями, а от Артемисии исходил какой-то незнакомый цветочный аромат. Ксеркс заметил, что она пристально наблюдает за ним, как будто оценивает. Возможно, при дворе это привело бы его в бешенство, но здесь он только выдвинул подбородок, чувствуя, как крепнет решимость.

Приветствуя гостей, Ксеркс вспомнил, что, по крайней мере, Артемисия говорит на языке его отцов. Греки, пришедшие предложить ему землю и воду, нуждались в переводчиках, которые стояли бы рядом с ними и шептали. Они всегда отставали на фразу, что раздражало царя. Никто другой не посмел бы говорить одновременно с ним.

– Прежде чем уйти, те из вас, кто не знает этого побережья, могут изучить мои карты. Мы бросили якорь у острова Скиатос. На западе есть пролив со спокойной водой, который ведет вглубь страны, затем поворачивает на юг, мимо Марафона, вокруг мыса и дальше к Афинам. Мардоний? Доложи об успехах нашей армии.

Полководец поднялся, и все остальные – как греки, так и персы – повернулись к нему.

– Впереди нас ждет горный хребет, достичь которого мы должны к завтрашнему полудню. Мы пройдем его после еще одного перехода – когда вы будете идти на запад по проливу. К тому времени, когда вы повернете на юг, мы должны быть на месте. Сейчас мы ищем местных разведчиков, которые знали бы местность.

– Можем мы взглянуть на карту? – спросил один капитан.

К неудовольствию Ксеркса, мужчина говорил по-гречески, но слуги тем не менее отозвались на его просьбу. Царь заставил себя вспомнить отца. Какую бы ненависть он ни испытывал к грекам, ее нужно подавить, когда дело касается тех, кто просит о покровительстве. Большинство из них все еще прятались от него, дрожа в своих городах и надеясь пережить страшное вторжение. По крайней мере, эти люди – и одна царица – пришли служить ему! Ксеркс принял землю и воду из рук самой Артемисии, хотя ее корабли были лучшим подтверждением клятвы. Он снова взглянул на нее, – интересно, она моложе его? На ее лице проступил легкий румянец, как у любой молодой женщины, но глаза она накрасила, так что определить было трудно.

Ксеркс отвернулся, когда группа склонилась над картой, с благоговением рассматривая то, что стоило больше всего золота, которое они могли увидеть за всю свою жизнь. Карта была результатом многолетнего труда опытных картографов и моряков, которые проходили вдоль побережья и отмечали каждый остров и пресный источник. Только внутренняя часть была пуста или обозначена несколькими нечеткими линиями. Его отец заказал эту карту за огромные деньги еще до Марафона.

– Вот пролив – и маршрут, по которому мы пойдем, – подтвердил Ксеркс, проводя пальцем по карте так далеко, как только мог дотянуться.

Папирус занял всю длину стола, прижатый по углам свинцовыми грузилами, взятыми из ящика его слугами. Казалось, что люди стоят над миром, как боги.

Наслаждаясь этим ощущением, а также восхищенным шепотом собравшихся капитанов, царь кивнул Мардонию:

– Как только перевалишь через горы, мы повернем на юг и будем идти в ногу с тобой. Ты доберешься до Афин, пока я поведу флот вокруг южной оконечности.

– А что с их флотом? – спросила Артемисия. – Афины не позволят нам пройти просто так. У них будут военные корабли. Никто не знает, сколько их.

– У нас есть еще, Артемисия, – улыбнулся Ксеркс. – Я не боюсь их кораблей.

Он заметил, что ответ не успокоил ее. Женщина указала на гряду холмов, пересечь которые должен был Мардоний, чтобы не отстать от флота.

– И это… На карте они не выглядят такими уж высокими. Я видела их в детстве, когда путешествовала с отцом.

– Ты действительно знаешь их? – спросил Мардоний, опередив Ксеркса.

Все мужчины за столом повернулись к ней, и Артемисия повела плечом:

– Я видела их только один раз, когда была маленькой девочкой. Мне они запомнились как скалы… слишком высокие, чтобы на них взобраться. – Она нахмурилась, вспоминая. – Я видела, как местами из-под земли там поднимался пар. Мой отец назвал перевал на побережье…

– Значит, проход есть? – снова спросил Мардоний. – Проход для армии?

Полководец заметно приободрился.

– Да. Склоны отвесные, но до самого моря горы не доходят. Там есть узкая полоска… Камнепад и песок… – Она вскинула голову, вспомнив слово. – Фермопилы. Так называется проход.

– Я пройду по нему, – внезапно заявил Ксеркс. – В честь моего отца я ступлю на греческую землю.

Он заметил, что Мардоний удивленно моргнул, но промолчал, обдумывая ответ. Прежде чем он успел выдать какое-либо возражение, Ксеркс продолжил:

– У флота хорошие командующие. Мое присутствие здесь не жизненно важно. Мардоний говорит, что эти горы – последнее большое препятствие перед равниной, ведущей к Платее и Афинам – двум городам, которые послали людей к Марафону. Я бы предпочел увидеть, как они горят, чем оставаться с флотом.

Он не стал добавлять, что при мысли о ночлеге на твердой земле испытал почти болезненное желание.

Мардоний, ограниченный теснотой помещения, лишь склонил голову и сказал:

– Это было бы для нас огромной честью, великий царь.

Ксеркс еще раз взглянул на галикарнасскую царицу. Артемисия закусила губу, уставившись на карту и погрузившись в воспоминания.

Довольный принятым решением, Ксеркс обратился к собравшимся:

– Передайте всем: с этого момента – боевая готовность.

Глава 42

Триера с шумом рассекала волны. Ксантипп стоял на носу и, подавшись вперед, поглядывал по сторонам. Он испросил у Фемистокла разрешения отправиться на разведку с двумя другими кораблями, и теперь вся троица скользила по темно-синим водам. Эпикл стоял рядом с ним с другой стороны, обхватив рукой высокую резную балку. Фигура Афины смотрела вместе с ними, отведя руки назад, как будто ей тоже нужно было держаться. Внизу бронзовый таран врезался в волны, с которых слетала белая пена. Хотя никто не произнес ни слова, на лицах читалось радостное возбуждение.

На этом отрезке ширина пролива была не больше пятидесяти или шестидесяти стадиев, и земля по обе стороны вздымалась низкими бурыми холмами. Будь это суша, такое расстояние стоило бы одного утреннего перехода. Греческий флот прошел через узкую точку Халкиды едва ли в шесть рядов, после чего рассредоточился, чтобы заполнить пролив, более широкий, чем Геллеспонт. Всеми овладело восхитительное чувство выискивающей добычу волчьей стаи.

Выбрав этот курс, они шли медленнее, чем могли бы, если бы рискнули выйти в открытое море, но здесь не приходилось опасаться, что половина будет разбита штормом или большими волнами. Море за прикрывшей их полоской суши было слишком опасно для военных кораблей. Даже идя под парусом в спокойных водах, Ксантипп видел, как раскачиваются и кренятся галеры, напоминая в такие мгновения обычные деревяшки. Ксантипп надеялся, что и персидские военные корабли будут такими же или даже более хрупкими в незнакомых водах, вдали от родных городов, вдали от суши. Он вдруг осознал, что афиняне – прирожденные моряки, люди, влюбленные в море и во все те ремесла, что связаны с ним. Возможно, это имело значение.

Триста кораблей и более семидесяти тысяч гребцов и гоплитов устремились за ним. Оглянувшись, Ксантипп увидел красные, синие или желтые паруса, растянувшиеся насколько хватало глаз. Спартанские корабли по-прежнему были первыми, а Эврибиад снова исполнял обязанности наварха. Фемистокл командовал афинской группой, в которой Ксантипп официально считался вторым, а дюжина молодых капитанов во главе с Кимоном составляла центр. Для тех, кто стоял на Марафоне, в этом построении звучали странные отголоски прошлого. Если бы Мильтиад был жив, если бы Аристид уже не выступил из города с армией, могло бы показаться, что великая битва должна разыграться снова, но уже на воде.

Ксантипп надеялся на тот же результат! За основной частью флота следовали сорок военных кораблей Коринфа и остальной части греческого альянса. Они рассчитывали, что Спарта нанесет первый, быстрый и сильный удар, а флот Афин останется позади, как молот глубоководья.

Разведывательные корабли вышли вперед на рассвете. Течения там имели свои особенности, и опытные рулевые говорили, что для того, чтобы пройти их без потерь из-за затопления, необходима твердая рука. В этих водах Ксантипп и триерарх Эрей не пытались вмешиваться в переговоры между дозорным, двумя матросами на рулях и келейстом в центре, передающим команды гребцам в трюме.

Ксантипп чувствовал какие-то странные движения под килем, когда триера попадала в поперечные течения. Он посмотрел вниз и ахнул при виде дельфинов, мчавшихся вместе с ними, гладких и серых, как небо. Появление посланцев Посейдона сочли добрым предзнаменованием. Момент абсолютного совершенства каким-то чудесным образом длился и длился. Почему дельфины решили следовать за кораблем, Ксантипп не знал. Это могло быть только благословение богов.

Он не отвел от них взгляда даже для того, чтобы предупредить опасно наклонившегося вперед Эпикла. В стае с десяток дельфинов двое были меньше остальных. Когда Ксантипп повернулся, чтобы что-то сказать, самый крупный вдруг выпрыгнул из воды, лишив его дара речи.

Эпикл что-то кричал, перекрывая шум моря. Ксантипп поднял наконец глаза, восхищенно качая головой, оттого что стал свидетелем божественного послания, обещания божьей защиты. Для тех, кто столкнулся с войной… В этот момент триера миновала мыс, и его живот словно перехватило канатом.

Крепко держась за высокую фигуру Афины, Ксантипп откинулся назад. Внизу все еще играли дельфины, но он больше не смотрел на них. Море впереди наполнилось кораблями, флот расширялся и расширялся. Казалось, будто по проливу движется деревянная стена. Ксантипп поставил ногу на ступеньку дозорного и приподнялся на носу – от увиденного во рту пересохло так, что он не смог даже крикнуть предупреждение. Весь пролив шириной, может быть, в тридцать стадий белел от взбитой веслами пены.

В этот момент с обеих сторон протрубили рога, предупреждая о появлении противника в поле зрения.

Эпикл уже отдавал приказы – всем занять боевые посты и приготовить оружие. Все лишнее, незакрепленное срочно убиралось с палубы.

Ошеломленный увиденным, Ксантипп сглотнул, чувствуя, как в груди медленно закипает ярость. Воры и грабители, они пришли, чтобы отнять, украсть и сжечь все, что он ценил, все, что было ему дорого. Они пришли, чтобы забрать свободу Афин, разрушить храмы богов и обратить в рабство детей, доверивших ему безопасность и мир.

Он спрыгнул на палубу. Дельфины исчезли, уйдя в глубину, но теперь это уже не имело значения. Предупреждение было сделано.

– Триерарх Эрей! – позвал Ксантипп.

Побледневший при звуке рожков, капитан поднялся из трюма и поспешил на нос. Ксантипп подождал мгновение, чтобы старик успел посмотреть и понять.

– Приготовься к битве, триерарх. Подай сигналы всем кораблям: «построиться» и «в бой».

Капитан нервно моргнул.

С громким стуком упала парусная рея. Канаты со свистом метнулись по палубе, заставив рулевого отпрыгнуть в сторону. Ксантипп нахмурился. Он обучал экипажи и тренировался с ними тысячу раз. И все же реальность битвы всегда была чем-то другим. На тренировках едва ли не самым важным было заставить людей двигаться в чрезвычайной ситуации, а не бездействовать. Они и представить себе не могли, что столкнутся с такой огромной силой, разве что в ночных кошмарах. Ксантипп помолился Посейдону, чтобы тот провел их через все испытания в целости и сохранности, поблагодарив за посланников-дельфинов.

Спущенный парус был сигналом для кораблей позади. Подойдя к корме, Ксантипп увидел, что их примеру следует весь флот. С переходом на весла скорость быстро возросла, и теперь они уже приближались к мысу с правой стороны.

С высокой кормы между рулевыми веслами Ксантипп увидел развернувшуюся сине-красную полоску, извивающуюся на ветру, как живая змея. Построиться в линию; атаковать. Снизу донесся медленный барабанный бой, успокаивающий гребцов, помогающий разогреть мышцы перед предстоящими часами тяжелого труда. Корабельные мальчишки наполнили меха водой из бочонков в трюме, готовые отнести их тому, кто позовет. Люди в трюмах гребли порой до тех пор, пока не начинали кричать от боли, пока не отказывали и не начинали дрожать мышцы, а слюна не становилась комком во рту. Случалось, что некоторые приковывали себя цепью к веслам, твердо решив грести до последнего, чего бы это ни стоило. Дух сильнее плоти. Не имело значения, сколько кораблей привели персы. Их встретят; пути назад нет.

Фемистокл знал, что пытаться поставить в строй шестнадцать спартанских кораблей бессмысленно. Эврибиад достаточно ясно дал это понять, выразив презрение к тому, что он все еще называл афинской хитростью. Не требовалось большого ума, чтобы понять: спартанские корабли устремятся прямо на врага, как только его заметят.

Они и рванулись вперед прямо у него на глазах. Фемистокл иронично поприветствовал их, зная, что никто даже не оглянется, когда они пойдут на персов. В некотором отношении такая тактика была правильной для ограниченного морского пространства. Ни он, ни Ксантипп не ожидали, что персы продвинутся так далеко на греческую территорию. Условия были стесненными и тем более опасными для них. Когда начнется сражение, это будет кровавый хаос. Фемистокл улыбнулся про себя, хотя ничего смешного в этом не было. Он знал людей, которые шли с ним. Если для маневра недостаточно пространства, значит придется потопить вражеские корабли. Все, что нужно сделать, – это удержать пролив и не дать персам продвинуться дальше на юг.

Флот убрал паруса, взялся за весла, и Фемистокл почувствовал, как возросла скорость. Спартанцы вырвались вперед, поравнявшись с группой из трех кораблей Ксантиппа. Для встречи с врагом имело смысл выстроиться в линию. Присмотревшись, Фемистокл увидел, что спартанцы игнорируют три галеры-разведчика и проходят мимо, как будто афиняне слишком медлительны.

– Ох уж эти греки с их играми, – пробормотал он. – Что ж, тогда вперед, мои спартанские леопарды. Разорвите их.

На корабле Ксантиппа подняли красно-синий флаг, и Фемистокл махнул рукой сигнальщику, ожидающему приказа. Пока он говорил, мальчишка быстро кивал – то ли был простодушен, то ли нервничал, общаясь с первым человеком Афин. Выслушав, он помчался на корму, и через несколько мгновений ветер подхватил тот же самый флаг. Теперь весь флот перестраивался по-новому. Фемистокл подумал о наступающей фаланге и пробормотал короткие молитвы Аресу и Посейдону, прося их о помощи.

Наблюдая за тем, как ловко, в несколько гребков, делают поворот проходящие за мыс корабли, Фемистокл мысленно благословил Ксантиппа. Если бы он не вернулся домой из изгнания, они потеряли бы несколько судов. Он также похвалил себя за мудрость, проявленную при возвращении Ксантиппа и Аристида в Афины. Возможно, со временем за это придется расплачиваться, но сейчас они действительно были ему нужны.

Мыс остался позади. Все корабли Спарты, Афин, Коринфа и других союзников вытянулись в линию и устремились к вражескому флоту, который, казалось, заполнил море от края до края.

Фемистокл с усилием сглотнул.

– Абордажным командам приготовиться! – проревел он через плечо.

Приказ повторил триерарх, за триерархом – келейст. Фемистокл услышал звон снаряжения и оружия – это гоплиты поспешили на палубу. Вообще-то, они и без приказа собрались при первом же предупреждении. На некоторых кораблях еще трубили, что было лишним. Фемистокл хотел, чтобы сигналы прекратились. Звук был печальный, а все уже знали, где враг. Все знали, что нужно делать.

– Гребцам приготовиться! – бросил Фемистокл. – Приготовиться, келейст!

От ветра перехватывало дыхание, хотя он знал, что это просто нервы. Каждый приказ должен быть четким и ясным, исключающим любое неправильное толкование. Он надеялся, что именно здесь проявится тренированность экипажей, и еще раз поблагодарил Афину за Ксантиппа. Чтобы разбить корпус вражеского корабля, а затем сманеврировать и отойти, требовался точный расчет и четкое исполнение. Приказы передавались ста восьмидесяти гребцам в трюме – и там, среди пота и летящих брызг, исполнялись. Стоит только сбиться с ритма, зацепиться веслами, и корабль станет так же уязвим и беспомощен, как детская деревянная игрушка.

Сорок галер образовали афинскую линию, в центре которой находился Фемистокл. В шеренге их было столько, сколько помещалось без риска сесть на мель или столкнуться с соседом. Он увидел, как около шести триер отступили в следующий ряд, переоценив морское пространство. Такой маневр был невозможен под парусами, но с развернутыми веслами и умелыми рулевыми им действительно удалось выстроить шеренгу почти такую же плотную, как фаланга.

Между тем впереди шестнадцать спартанцев без малейших колебаний приближались к врагу. Нет, девятнадцать, с внезапной свирепой усмешкой поправил себя Фемистокл. Ксантипп заставил свою тройку разогнаться до более высокой скорости, подстраиваясь под темп Эврибиада с таким расчетом, чтобы спартанцы не заняли первое место в одиночку.

Фемистокл хохотнул. Что ж, Афины тоже встретят персов первой кровью и треском дерева. Смешок оборвался в горле, и он вздрогнул, сказав себе, что это морской ветер. Ему показалось, что дальше, в глубине, персидские корабли поворачивают. Зрение его не подводило, но он все равно подозвал сигнальщика и велел описать все, что тот видит. Глаза у юного афинянина расширились от оказанной ему чести, и он заговорил – предельно ясно, перечисляя сотни деталей, отвечая по возможности на вопросы и ничего толком не понимая.

Фемистокл знал, что в морском сражении первое испытание проходит мужество капитанов. Они с Ксантиппом обучали людей как могли, хотя спартанцы относились к этому с презрением, говоря, что прекрасно знают, как подступиться к врагу, и не будут брать уроки у афинян. Тем не менее Ксантипп побеседовал со спартанскими капитанами, и они слушали его, отставив гордость, по крайней мере, когда Эврибиада не было рядом.

Боевые галеры шли нос к носу и таран к тарану. В самой идеальной линии соседние триеры, случалось, проходили на абордажном расстоянии одна от другой и даже терлись бортами. Опасность в таких ситуациях грозила прежде всего гребцам. Фемистокл сцепил пальцы за спиной, представив, как ломают кости людей вырвавшиеся из рук крепкие деревянные весла.

На маневрах произошел несчастный случай. Столкнулись два корабля, и несколько афинян мгновенно стали калеками. Результат видели все: с десяток мертвых и получивших переломы сняли с борта и отправили в порт. Урок – и предупреждение – был достаточно ясен. Одно столкновение по касательной может лишить галеру возможности двигаться, оставив ее беспомощной против удара ниже ватерлинии.

Решение заключалось в том, чтобы келейст и команды гребцов были готовы убрать весла с одного борта, как только они узнают, в какую сторону надо повернуть. Абордажные команды стояли наготове со щитами, мечами или копьями на палубе, ожидая скрежета и криков нерасторопных с обеих сторон.

Фемистокл почувствовал, что у него пересохло в горле. Наверное, во рту у Ксантиппа тоже как будто полно песка и пыли. Пожалуй, это и запомнилось лучше всего из тех ощущений, которые Фемистокл испытал на Марафоне много лет назад.

Кто-то похлопал его по ноге, и он посмотрел вниз – парнишка-сигнальщик протягивал ему мех с водой.

– Спасибо, – поблагодарил Фемистокл.

Вытащив затычку, он направил в рот струю теплой, как кровь, воды. Полегчало. Он улыбнулся, а мальчишка просиял от счастья.

Теперь, когда два флота разделяло расстояние в несколько дюжин корпусов, их скорость, казалось, возросла.

Море было спокойно, но тысячи весел с силой взбивали его в пену. Фемистокл еще раз призвал приготовиться. На нем был бледно-голубой гиматий поверх нагрудника, а шлем лежал наготове у ног. Немногие из абордажных команд носили бронзовые доспехи, которые не оставляли шансов выжить при падении в воду.

Фемистокл внезапно ощутил себя беспомощным наблюдателем, сердце которого трепещет в груди. На шее у него висела серебряная монета с изображением совы Афины, которую дала ему мать. За десятилетия он отполировал монету собственной кожей и теперь поцеловал ее, надолго прижавшись губами.

Впереди Ксантипп и спартанцы врезались в персидский флот.

Фемистокл услышал крики. Он вдруг понял, что стоит, опустив подбородок, как будто собирается выйти на бойцовский круг. Почти то же самое и вместе с тем другое. На кону его жизнь, но на этот раз он не одинок. Его люди были рядом. Они выстоят или падут вместе.

Глава 43

Персидский корабль приближался; расстояние сократилось до нескольких корпусов и продолжало сокращаться. Со стороны неприятеля уже полетели стрелы, и одна из них с глухим стуком вонзилась в палубу у ног Ксантиппа. Болезненно осознав, насколько он уязвим, Ксантипп крикнул, чтобы ему подали щит. Щит принес парень из абордажной команды, и вид рычащего льва на золотой поверхности стал небольшим утешением. Он увидел еще одну стрелу, летящую по дуге, и поднял щит, чтобы отбросить ее в сторону.

Корабли, казалось, прыгнули друг на друга. Шанс свернуть в сторону был и пропал – ни тот ни другой капитан не могли подставить борт и убежать. Малодушие означало бы смерть. Теперь они могли только держать строй и встретить врага лоб в лоб. Ксантипп попытался облизнуть высохшую кожу губ. Спартанцы шли по обе стороны от него, хотя он сомневался, что Эврибиад позволит ему быть в центре, чтобы никто не подумал, что это афинянин ведет их в бой. Он видел и самого наварха – в бронзовых доспехах, ждущего кровопролития, как злобный старый пес, каким спартанец, в сущности, и был.

При этой мысли Ксантипп кивнул сам себе. Ему нужна была эта звериная злоба, эта жестокость. Его экипажи должны получать удовольствие от убийства, если они хотят выжить. Все, что смягчает человека, осталось позади. Юмор, порядочность, чувство справедливости – все это делало его слабым, когда другой пытался снести ему голову с плеч.

Вражеский командир приближался, пока вдруг, словно вынесенный скаковой лошадью, не оказался на расстоянии всего лишь ширины комнаты. А потом и этот момент оборвался, и тараны с силой ударились о носовые балки под поверхностью воды, испытывая самую прочную часть военных галер. Оба корабля содрогнулись и вильнули в сторону в один и тот же миг, с ужасным скрежетом и криками страха тех, кто находился в трюме. Крик обернулся долгим стоном, когда скользящие носы начали ломать весла.

Оба экипажа работали быстро и слаженно, чтобы сохранить темп и добить врага. Пока корабли не встретились, никто не мог знать, с какой стороны нужно будет втянуть весла, чтобы их не сломали.

Ксантипп не обращал внимания на то, что делалось внизу. Он и персидский командир оказались напротив друг друга. Перс наклонил голову в знак приветствия, как будто ничего особенного в этот момент не происходило. Воспользоваться мечом Ксантипп не мог, но он выхватил копье у стоявшего рядом гоплита и метнул через брешь. Противник получил в живот и упал на колени. Ответом был град стрел. Греки подняли щиты и пригнулись, а стрелы со звоном отскочили от бронзы или застряли в деревянной палубе.

Ксантипп заметил, что на чужом корабле по всей длине расставлены щиты. Самые обычные перила позволяли персам ставить на них предметы защиты, а потом приседать за ними. Видел он и воинов в полном боевом облачении, которым не терпелось прыгнуть на вражескую палубу, когда корабли проходили мимо друг друга. Весла трещали под ногами, греческие ли, персидские. Дыхание участилось. Ксантипп замер, готовый к нападению. Ветераны рассказывали, что им не хватало этой звериной сосредоточенности, ощущения, что ты жив, перед лицом смерти. Ксантипп чувствовал только темную ярость. Эта империя пришла жечь и убивать. Встретить врага полагалось так, чтобы захлестнуть его своим гневом, как штормом на море.

Еще мгновение – и обе галеры сравняются полностью, корпус к корпусу. Он повернул щит и принял решение.

– На абордаж – за мной!

Казалось, нужен был всего лишь шаг, но Ксантипп почувствовал, что прыгает изо всех сил, напрягая каждый мускул, чтобы не упасть в темную расщелину внизу, где все еще – хотя оба корабля замедлили ход, – как кости, хрустели весла.

Он приземлился на чужую палубу и вскинул щит – принять удар меча. Отбросив вражеский клинок, рубанул по плечу перса. Кровь брызнула на выбеленное солнцем дерево. Это был тот бой, который он знал. Гоплиты сплотились вокруг него и с воинственным рыком, способным сковать страхом сердца врагов, двинулись вперед.

Все гребцы у персов были рабами, и Ксантипп видел их, голых и грязных, глядящих на него в полосе света из центрального проема, не слишком отличающегося от греческого. Он почувствовал их запах, такой густой, что перехватило горло. Может быть, мелькнула в голове мысль, у них хватит здравого смысла оставаться внизу.

Теперь уже персы атаковали собравшихся на палубе гоплитов, а из трюма им на подмогу поднимались другие. Они бросились на греков с дикими криками, и Ксантиппа отбросило на шаг назад. Но все же греки устояли, сказалась дисциплина и умение держать строй. Чувствуя под ногами твердую палубу, они рубили персов и сбрасывали тела в море. Всего через несколько мгновений палуба снова очистилась, и только двое рулевых стояли на корме и, разинув рты, смотрели на чужаков с окровавленным оружием.

Ксантипп приготовился отдать приказ, но трюм вдруг как будто взорвался. Грязные длинноволосые мужчины вылезали из проема. На мгновение показалось, что они взывают о свободе, пока один из них не перерезал горло гоплиту, за что получил удар мечом в грудь. Будто сумасшедшие, эти дикари с почерневшими зубами бросились на греков, визгливо вереща.

Под натиском превосходящей их толпы гоплиты отступили. Сделать что-либо они просто не могли, оставалось только пробить мечами эту дикую массу человеческой плоти, напирающую и теснящую их.

Ксантипп оглянулся на стоящую рядом триеру. Он увидел, как его люди рубят рабов, и напомнил себе о собственной клятве. Отступления не будет. Что бы ни думали эти рабы-гребцы, он не отдаст им корабль.

– Убейте их всех! – приказал он голосом, который разил сильнее, чем оружие, так что некоторые даже вздрогнули.

Гоплиты выровняли строй и принялись за знакомую им работу, окрасив палубу красным. Это был жестокий труд, и когда они закончили, корабль был усеян мертвыми гребцами, а сами греки едва дышали. Ксантипп перевел дух. Увы, он уже не был молод.

– Теперь спокойно. Опустите руки. Возвращаемся со мной к нашим и потопим эту дрянь.

Обернувшись, он увидел отчаянно жестикулирующего Эпикла. Сколько прошло времени? Час? Солнце, казалось, находилось на том же самом месте в небе, что было невозможно. Греческие триеры еще прорывались сквозь строй персов, и только спартанцы готовились к следующей атаке. Некоторые корабли опрокинулись или дрейфовали, управляемые мертвецами.

– Ксантипп! Вернись! – услышал он крик Эпикла и, повернувшись, увидел, что персидский военный корабль уже направляется к ним, привлеченный их беспомощностью.

– Назад! Все назад! – проревел Ксантипп.

Вместе с ним прыгнули все сорок гоплитов, хотя у двоих, раненных в ногу, получилось плохо. Один упал в воду и исчез в потоке шипящих пузырьков. Другой вцепился в палубу, до которой почти добрался, но оказался зажатым между бортами, когда корабли сдвинулись. К нему уже тянулись руки, но ребра не выдержали. Глаза остекленели, и он упал.

– Весла справа! – крикнул Эпикл.

Нос начал разворачиваться. Ксантипп и еще несколько человек стали отталкивать персидский корабль копьями, чтобы гребцы левого борта смогли занять свои места внизу и еще раз взмахнуть веслами. Когда суда разошлись, выяснилось, что весла персов сломаны по всей длине корпуса и их обломками усыпано море.

Ксантипп почувствовал, как вздрогнул корабль, когда гребцы опустили весла. Персы видели легкую мишень в греческой военной триере. Он надеялся, что вражеский капитан все же испытал страх, когда понял, что столкновения не избежать.

– Гребцы, приготовиться! – Ксантипп похлопал Эпикла по плечу, давая понять, что командует снова он. – На полскорости – вперед. Будьте готовы убрать весла!

Он подождал, пока келейст передаст приказ, и оглянулся на вражеский корабль, который пришлось оставить. Кто-то другой отправит его на дно, хотя всю работу сделали они.

– Абордажники, приготовиться! – снова крикнул он.

Гоплиты взревели в ответ, и Ксантипп ухмыльнулся, несмотря на вкус металла во рту. Он вспомнил, как ударился лицом о собственный щит, и сплюнул кровь в воду. Его команда одержала победу. И, как зажженный факел, хотела еще.

Он посмотрел по сторонам. Два греческих корабля накренились и могли вот-вот пойти ко дну вместе с людьми. Пыл мгновенно остыл, как будто в лицо плеснули холодной водой. Но спартанцы тут и там прорвались сквозь вражеский строй. Он видел перевернутые персидские суда, более широкие, чем греческие. Еще одна персидская галера горела, испуская огромный столб черного дыма, и от отчаяния люди прыгали в море. С ними разберутся, утопят одного за другим. Цифры скажут сами за себя.

Опасно, почти вплотную, вражеский корабль приблизился к поврежденной греческой триере. Экипаж был занят устранением дефектов, и цель, должно быть, казалась легкой. Однако в последний момент триера ожила и резко повернулась, чтобы встретить атаку лицом к лицу. Не ожидавший такого маневра перс попытался сменить курс и отправиться за добычей полегче. Персидские рулевые налегли на огромные весла, а стоявший рядом командир что-то кричал им.

– Они поворачивают! – взревел Ксантипп. – А ну-ка, на полную! Идем на таран!

Келейст повторил приказ, и корабль рванулся вперед. Правый борт гребцов был немного сильнее, чем потрепанный левый, поэтому их немного заносило. Ксантипп, однако, не стал ничего менять, видя, что они в любом случае держат курс на убегающего врага. Тот попытался продолжить поворот и отойти на безопасное расстояние, но ни пространства, ни скорости ему не хватило.

Таран ударил в борт, сделав именно то, что персы хотели сделать с греческой триерой. Гоплиты возликовали, несмотря на посыпавшиеся стрелы. То было жало умирающей осы – вода хлынула в трюм, раздались испуганные крики. Персидские солдаты попытались прыгнуть на борт греческого корабля, чтобы не оставаться на тонущем судне. Их зарубили, а келейст приказал всем гребцам поднять и убрать весла. На персидском корабле началась паника. Он тонул и грозил забрать с собой всех.

Зрелище стоило того, чтобы за ним понаблюдать, но на море происходило и многое другое. Ксантипп сглотнул кровь, вместо того чтобы сплюнуть за борт, и кивнул. Фемистокл и вторая линия уже прошли. Третья шеренга греческих кораблей приближалась к персам, готовая к бою. Он поднял руку, когда они проходили мимо, и люди приветствовали его криками.

Еще один персидский корабль – целый и невредимый, без опознавательных знаков – внезапно подошел к ним на опасное расстояние.

Ксантипп подал сигнал к повороту.

– Берем! – крикнул он, указывая цель. – Она наша!

Рулевые занялись своим делом, гребцы опустили весла по приказу. Гоплиты на палубе присели на корточки, готовые снова броситься в бой со щитами и копьями.

Глава 44

Сердце забилось медленно и сильно, когда впереди выросли горы.

Он был царем-воином, выставившим свою честь и силу против последнего отцовского врага. Пронесшийся ветер взметнул пыль, и Ксеркс вдохнул ее, надеясь, что дух Дария может увидеть, как далеко зашел сын, и присоединится к нему.

В тот день Ксеркс решил поехать верхом, накинув мантию императорского пурпура поверх белой туники, которая оставляла обнаженными его ноги. После долгого пребывания в море мышцы ослабли, и он хмурился, не подозревая о том, что тем самым вселяет страх в идущее на юг войско. И солдаты его полков – хазарабам – численностью в тысячу человек каждый, и даже командиры «бессмертных» обменялись встревоженными взглядами.

Прибытие великого царя изменило настроение всей армии Мардония с того самого момента, как Ксеркс ступил на землю и встал среди них.

Его присутствие означало, что живой бог с ними, и служило напоминанием о том, что они идут на войну, навстречу страшному врагу. Присутствие великого царя распрямляло и укрепляло спины и поднимало головы. Если в людях и был страх перед возможным упреком и наказанием, то были также гордость и любовь. Они находились далеко от дома, но Ксеркс шел с ними.

Когда его лошадь вдруг шарахнулась, Ксеркс наклонился и потрепал ее по ушам. Это было пугливое, но высокое и очень сильное животное. Ксеркс огляделся, осознав, что ехал в задумчивости, не замечая местности вокруг, как будто плыл по течению. Он покачал головой. В предыдущие два дня он ел лучше, чем месяцем ранее. Желудок проснулся на суше, так что даже простая бобовая похлебка, которую с трудом терпело войско, вызывала у него слюну. Он рыгнул в ладонь, по-прежнему чувствуя себя голодным.

Потребовалось усилие воли, чтобы поднять глаза, зная, что его взгляд встретят люди, отчаянно желающие сказать, что царь видел их, что он заметил их или молвил им хоть одно слово, которое они будут хранить, как сокровище, и о котором будут рассказывать детям. Раньше он не понимал, сколько глаз будут наблюдать за ним в полевых лагерях, где нет стен и отдельных комнат. Куда бы он ни шел, за каждым его шагом следили, каждую реплику ловили, как будто впитывали его образ. Ему это казалось утомительным, и, удаляясь в шатер, сооружаемый для него каждый вечер, он испытывал огромное облегчение оттого, что просто остался один. По крайней мере, вечера наступали раньше. Дни стали короче, чем в разгар лета, хотя солнце все еще жарило, а небо оставалось голубым, как персидское озеро.

Ксеркс пришел к пониманию, что Греция – засушливая страна, хотя он знал пустыни, где каждый вдох был борьбой между жизнью и смертью. Тем не менее его тысячи воинов начинали задыхаться еще до того, как Мардоний успевал наполнить бочки водой из оказавшегося под рукой источника или ручья. Они не смогли создать продовольственные запасы так далеко на юге и поэтому уже обходились половинной нормой, а провиант был на исходе. И все же они уже почти пришли. Ксеркс, Мардоний и остальные совершили небывалый переход. Более трехсот тысяч человек прошли весь путь от Фракии до Греции, огибая большую дугу побережья. Мардоний потерял за это время не более восьмисот человек из-за несчастных случаев, слабости, болезней и казней. Это было невероятное достижение, обеспеченное богатством и организацией империи. Ксеркс чувствовал, как в нем поднимается гордость.

Молодой царь оглянулся через плечо и увидел растянувшееся взад и вперед войско, в хвосте которого плелись обозные повозки, скрытые громадным облаком пыли, поднявшейся до самого горизонта. Это навело его на мысль, что начинается подъем к холмам. Слева от него лежало море, по которому шел флот – с лошадьми и солдатами, готовыми обрушиться на Афины. Они были наковальней, а он – занесенным над ней молотом. Прекрасная мысль.

Конный разведчик предупреждающе поднял руку, указывая на море. Ксеркс проглотил комок беспокойства и пустил коня рысью. Тропа привела его поближе к берегу. Он привык наблюдать за медленным продвижением своей армии с борта флагманского корабля. Было приятно сделать то же самое и полюбоваться флотом, сидя верхом. В то утро они готовились к большому повороту, который, по словам его греческих союзников, приведет их на юг.

Ксеркс не доверял фиванцам, хотя они и предложили ему землю и воду и клялись отдать за него жизнь. Ценя мудрость отца, Ксеркс не мог понять народ, который готов предать своих. С таким же подозрением он смотрел на царицу Галикарнаса Артемисию. Присутствие в ней персидской крови и близость культуры отчасти объясняли, кем она была, но все же эта женщина беспокоила его своими темными глазами и пристальным взглядом. Он только обрадовался, когда она осталась с флотом.

Власть опасна для женщины, подумал он. Власть развращает, делает менее покорной. Не зря же мужчины везде и повсюду – от дворцов царей до лачуг бедняков – склоняют женщин к повиновению. Без причин такого не бывает. Женщины счастливее с хозяином. Как и мужчины. В конце концов, стаду нужен только один пастух. Сделав над собой усилие, он выбросил Артемисию из своих мыслей.

Ксеркс не знал, слышали ли фиванцы о его картах и имели ли они представление о масштабах кампании, закончившейся при Марафоне. Ему не требовалось их знание местности, чтобы направить стрелу в цель, но он рассчитывал проверить их верность. Они подтвердили существование прохода, по которому, по словам Артемисии, он мог провести армию в обход неприступных скал. Оттуда, из Фермопил, он мог бы наблюдать за своим флотом, проходя по пустынному берегу с громадным персидским молотом за спиной.

Поднявшись на невысокий холм, Ксеркс натянул поводья и позволил коню пощипать травы. Сам же медленно вдохнул и устремил взгляд вдаль, подняв руку и соединив большой палец с остальными. Этим старым трюком пользовались разведчики, когда нужно было сосредоточиться на чем-то одном.

Хотя расстояние было велико, он смог разглядеть армады, плывущие навстречу друг другу. Греки привели больше кораблей, чем предполагалось. Он невольно затаил дыхание, когда два фронта встретились и прошли насквозь друг через друга, как будто его молот разбил наковальню, по которой ударил. Края фронтов смешались, и он видел, как переворачиваются корабли и поднимаются столбы черного дыма. Битва продолжалась, но он так и не смог понять, у кого получилось лучше. К нему не долетали звуки сражения, он лишь услышал за спиной приказ остановиться, повторенный затем сотнями голосов, пока вся армия не замерла. Топот ног и стук копыт уже несколько дней стояли у него в ушах. И теперь относительная тишина показалась жуткой, особенно когда он представлял страх и крики ярости и боли задыхающихся, тонущих людей, медленно соскальзывающих в холодную глубину, прочь от света. Он содрогнулся при этой мысли.

Ксеркс обернулся, когда на холм поднялся Мардоний в сопровождении старших командиров. Полководец хотел спешиться, чтобы пасть ниц, но Ксеркс поднял руку:

– Я не могу понять… побеждаем ли мы…

Мардоний на мгновение скривился, как будто у него сломался зуб.

– Факты говорят сами за себя, великий царь. Оглянись и посмотри, как мало наших кораблей вообще дошло до места сражения. Жернов мелет впереди, и у нас в два или три раза больше кораблей. Наши капитаны знают, что ты наблюдаешь за ними, знают, что они должны пройти через греков, чтобы присоединиться к тебе, чтобы снова почувствовать на себе твой великий свет.

Ксеркс опустил голову, хотя и не был глупцом. Всю свою жизнь он терпел лесть от людей, которые хотели одолжений или надеялись повлиять на него или отвратить его гнев. Он не научился еще пропускать мимо ушей льстивые слова, особенно от людей поколения его отца, каким был Мардоний. Однако он знал, что нельзя доверять только словам. Он взглянул на полководца и увидел напряженную спину и расслабленные руки. Мардоний действительно выглядел спокойным и уверенным в себе, это с облегчением отметил молодой царь. Таков был его дар – вдохновлять других, и не в последнюю очередь своего собственного полководца. Ксеркс поднял голову и попытался расслабить руки:

– Тогда веди нас к этому проходу, Мардоний, к этим Фермопилам. Если они столь узки, как утверждают фиванцы, нам придется шагать побыстрее, чтобы не отстать от флота.

– Как пожелаешь, великий царь, – сказал Мардоний и взглянул на солнце, низко стоявшее над западными холмами. – Теперь уже недалеко. Мы разобьем лагерь поблизости от перевала и пройдем его одним маршем завтра на рассвете. Флот к тому времени отправится дальше, в чем я не сомневаюсь.

Глава 45

В месяц боэдромион дни становятся короче. Солнце еще жарило по-летнему, особенно когда людям приходилось сражаться под его жгучими, как плеть, лучами. Ксантипп поблагодарил Аполлона за его ясный свет и удачу на войне, потом поблагодарил Афину – за то, что персидский флот отступил до наступления тьмы. Ксантипп не знал, продолжат ли они в безумии своем сражаться ночь напролет, что было бы уж полным сумасшествием. В темноте оба флота могут столкнуться с опасностью протаранить собственные корабли. К тому же и экипажи были полностью измотаны. Некоторые гребцы храпели прямо там, где сидели, в скрипучей темноте внизу, откинувшись назад с закрытыми глазами.

Без всяких договоренностей, каждый сам по себе, оба флота разделились в сумерках и ушли искать безопасные гавани на ночные часы. Ксантипп ждал появления полумесяца, опасаясь, что при его свете персы приведут в действие какой-нибудь хитрый план.

Оставалось только надеяться, что их командиры нервничают не меньше. И только ближе к полуночи Ксантипп позволил триерарху Эрею и его команде выйти на мелководье и бросить якорь. Но даже и тогда они рисковали сесть на мель или разорвать днище о какую-нибудь невидимую скалу. Корабли собрались в одном месте, и Ксантипп уже был готов отойти ко сну, когда к борту подошла небольшая лодка. Его вызывал спартанский наварх.

Два молчаливых матроса, ничего не объяснив, повезли его по темным водам к другому кораблю. Услышав шлепок веревки по дереву, Ксантипп вслепую потянулся к ней и поднялся на верхнюю палубу. Неясная фигура с мечом наготове спросила, кто идет, и он назвал свое имя, а потом подождал, пока Эврибиаду скажут, что он пришел.

Пока Ксантипп стоял, в просвет между облаками выглянула луна, и ее блеск упал на воду длинной дорожкой. Спартанский корабль плавно поднимался и опускался в спокойном, мерном ритме. Ксантипп вдруг зевнул и потер ладонью лицо: только бы былая выносливость не исчезла, как сон. Когда-то он даже не думал о том, чтобы не спать всю ночь, а потом еще и сражаться на следующий день, если придется! В свои пятьдесят он предпочел бы, чтобы враги нападали только по утрам.

Он слышал, как на борт поднялся Фемистокл, – мужской голос прозвучал в нескольких шагах рядом, последовала какая-то шутка, и лодочники рассмеялись.

Ксантипп повернулся к нему в темноте и шепотом позвал по имени.

– Это ты, Ксантипп? – громко спросил Фемистокл.

– Хочешь подать сигнал персам? – зашипел на него Ксантипп. – Не мог бы ты говорить потише?

– Уверен, они все давно уже храпят, готовясь к завтрашнему дню. Как и следовало бы и нам, вместо того чтобы… А, Эврибиад! Какая честь!

Хотя лампы не горели, лунный свет позволил разглядеть наварха, поднимающегося из трюма. Не говоря ни слова, спартанец жестом пригласил их подойти.

Ксантипп и Фемистокл могли бы обменяться взглядами, но было слишком темно.

Еще одна лодка ударилась о борт. Ксантипп заколебался, но Фемистокл шагнул вперед, наклонился и, увидев, кто прибыл, подал руку. Гибкий и подтянутый, на палубу выскочил Кимон, и так легко это у него получилось, что Ксантипп почувствовал себя стариком в его присутствии. На флагманский корабль «Спартан» вызвали несколько командиров.

Ксантипп последовал за Фемистоклом внутрь триеры. Две скамьи стояли по обе стороны узкого стола. Маленькая лампа свисала с потолка, отбрасывая тусклый золотистый свет на лица собравшихся. Ксантипп подавил зевок и сел. Сражение продолжалось несколько часов, и он уже не помнил, сколько раз их корабль сходился в схватке с персами. Он подумал, что если попытается выстроить эти бои один за другим по порядку, то наверняка уснет.

Он прикусил губу достаточно сильно, чтобы причинить себе боль и не потерять ясность мысли, разрываясь между желанием проверить свою команду и долгом, обязывавшим его быть здесь. Конечно, перевязать раненых и заменить сломанные доски могли и без него. Но он видел свою роль не только в том, чтобы командовать в бою. В этот день у него установились близкие отношения с командой, и он почувствовал их замешательство, когда за ним пришла лодка.

– Что ж, поздравляю, – сказал Эврибиад.

Он стоял перед ними, широкоплечий и строгий, как любой учитель.

– А есть ли вино? – внезапно спросил Фемистокл, возможно просто для того, чтобы что-то сказать.

– Мы использовали остатки, чтобы промыть раны, – ответил Эврибиад и уже хотел продолжить, но Фемистокл снова его перебил:

– Что? Мой дорогой мальчик, что же ты не дал мне знать! Я бы принес немного своего, хотя бы для того, чтобы выпить сейчас. Представить не могу, что завтра снова идти туда без доброй пары мехов… Никакой радости, только и буду думать о вас, бедных спартанцах, у которых и капли не осталось.

Эврибиад только моргнул, слушая болтовню афинянина. Спартанец никогда его не понимал. Впрочем, Фемистокл слишком устал, чтобы долго пререкаться. Ксантипп заметил, как он подавил зевок, когда замолчал. Спартанский наварх задумался.

– Если у тебя избыток… Я был бы рад нескольким мехам, – медленно произнес он. – Может быть, ты еще успеешь прислать до утра свою лодку. Однако я позвал вас сюда не для этого.

Словно охотничья гончая, Кимон подался вперед, внимая словам Эврибиада. Ксантипп тоже выпрямился, борясь с сонливостью, накатывавшей волна за волной и угрожавшей затянуть под воду.

В тесном помещении было слишком тепло, вот почему… Он очнулся, когда Фемистокл протянул руку и, не оглядываясь, сильно хлопнул его по предплечью.

Спартанец говорил:

– Я получил весточку от своих людей. Царь Леонид занял позицию на единственном перевале через горы. Он не даст персам пройти.

– Он сможет закрыть перевал? – резко сказал Фемистокл. – Единственный путь туда – тропинка вдоль побережья. Я хорошо знаю это место. Перевал немного шире, чем хотелось бы, но если спартанская армия задержит там персов, то сослужит хорошую службу. Они послали весточку Аристиду и гоплитам, выступающим из Афин?

К их удивлению, спартанец ответил не сразу. Эврибиад был чем-то раздражен – он кусал губы, что выдавало непривычную для него неуверенность.

– По словам гонца, у царя Леонида нет с собой полной армии. У него есть только его личная охрана и несколько тысяч… других, союзников и илотов.

От этой новости все словно онемели, повисло молчание.

– Почему? – спросил наконец Фемистокл.

– Армия не может никуда выступать во время праздника Аполлона.

– Мы отмечали этот праздник неделю назад в Афинах. – В голосе Фемистокла прозвучали более высокие, чем обычно, нотки. – Но ваш царь взял лишь несколько тысяч против всей персидской армии?

– Он дал слово, – ответил Эврибиад. – Если бы Леониду пришлось стоять там одному, он стоял бы один. Я хотел бы быть там с ним, если бы долг не удерживал меня здесь! Мой царь!

Он с такой силой провел ладонью по лицу, что на коже остались бледные следы.

– Армия выйдет, когда закончится праздник, через три дня. Такова воля богов.

Эврибиад сердито оглядел собравшихся, словно ожидая, что они начнут спорить. Никто не сказал ни слова, и он успокоился.

– Мы хорошо поработали сегодня. Думаю, потоплено или взято на абордаж восемьдесят кораблей персов. Мы потеряли около сорока наших со всеми экипажами. Я держал свои триеры в самом центре сражения и видел, как четыре из них были протаранены и потоплены. Люди, которых я называл друзьями и братьями, погибли. Четверть флота Спарты.

– Мы сделаем то же самое завтра, – внезапно сказал Кимон и хмуро посмотрел на спартанца.

Ксантипп перевел взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.

– Нет, – твердо сказал Эврибиад. – Потери слишком велики. Если мы удержим их здесь, если будем действовать так же хорошо, как сегодня, от нас почти ничего не останется, а у них все еще будут сотни кораблей. Вы когда-нибудь видели так много?

– Никогда не думал, что доживу до того дня, когда спартанец посоветует повернуться спиной к врагу, – тихо сказал Кимон.

Фемистокл, сидевший близко к столу, успокаивающе положил руку на плечо молодого друга.

Эврибиад замер.

– Если бы ты знал немного больше о войне, – сказал он, сжав кулак, – ты бы понимал, что вождь может отступить, когда обстоятельства против него, и не замарает этим чести. Он может отступить в полном боевом порядке, чтобы снова сразиться тогда и там, когда и где шансы будут более благоприятными. Там, где удобнее местность или пришло подкрепление. Ты молод, и у тебя еще молоко на губах не обсохло. Ты даже не знаешь, как ко мне обращаться. Скажи спасибо Фемистоклу, что он остановил тебя. Возьми себя в руки, мальчик.

Кимон принял решение еще до того, как спартанец закончил говорить. Он опустил голову, и Фемистокл убрал руку.

Эврибиад продолжил медленно, но уверенно, и слова его были точны, будто он высекал их из камня.

– Мы видели персидскую армию, идущую на юг – к Афинам и Пелопоннесу. Царь Леонид стоит у них на пути, хотя с ним только его охрана и несколько тысяч человек. Он не сможет долго удерживать Фермопильский проход. Через сколько дней персы могут подойти к Спарте? Если мы отведем флот сегодня, до рассвета, то все еще сможем защитить полуостров Спарта – и Коринф. Царь Леонид не напрасно отдаст свою жизнь. Я знаю это побережье так же хорошо, как собственный дом. Мы можем остановить их и помешать высадиться.

– Не допустить высадки там, где они смогут напасть на Спарту и Коринф, – да, я понимаю, – холодно сказал Фемистокл. – Но как же тогда Афины?

– Мы не можем спасти Афины, – сказал Эврибиад. – Вы видели их флот, вы видели их огромное пятно на суше. Я никогда не встречал столько людей на поле боя. Афины… их не будет. Вы уже должны были это понять.

От привычной легкости манер не осталось вдруг ничего. Фемистокл положил кулаки на стол, и всем показалось, что в этой маленькой комнате есть только они, эти двое мужчин.

– Мы не можем спасти Афины, потому что спартанская армия не может воевать во время празднества, – тихо сказал он. – Ваш царь Леонид поклялся, что Спарта присоединится к Афинам, Коринфу и остальным нашим союзникам на суше, если мы удержим персов на море. Такова была наша договоренность.

– Никогда не сомневайся в клятве моего царя, – прорычал Эврибиад. – Он скорее отдаст жизнь, чем нарушит клятву, рискуя собственной честью и милостью богов! Ни слова больше о Леониде! Мир может рухнуть, а он будет стоять в этом проходе и ждать врага!

Спартанец даже привстал, но овладел собой и сел, разглаживая плащ. Помолчав, он заговорил снова, еще спокойнее, чем раньше:

– Моя единственная забота – этот флот, которому противостоит больше кораблей, чем, как я думал, есть во всем мире. Когда они уничтожат последнего из нас, где тогда будут Афины? Что будет тогда со Спартой, если мои корабли не удержат это побережье? Сегодня я потерял четверть своего флота. Если завтра будет то же самое…

Похоже, он понял, что афинянин втянул его в спор, и оборвал себя.

– Как наварх союзного флота, я отдал вам приказ. Я выведу флот с первыми лучами солнца, но не стану вступать в бой. Пошлите весточку в Афины – по суше, если хотите. Скажите им, чтобы все бежали на Пелопоннес. Мы будем стоять за стеной там, на суше и на море.

– Нет, – уверенно произнес Фемистокл и даже улыбнулся, когда Кимон и спартанец посмотрели на него с изумлением. – Пусть ты возьмешь с собой корабли Спарты и Коринфа, но корабли Афин с тобой не пойдут. Не на таких условиях. Каждый день, когда мы сражаемся и побеждаем здесь, это еще один день задержки для персов, задержки их планов. Это бесспорно. Я должен отклонить твой приказ, наварх. Я считаю, что ты ошибаешься. Итак – корабли Афин останутся сражаться с персидским флотом. Мы продержимся, по крайней мере, столько же, сколько твой царь Леонид.

– И корабли Коринфа тоже, – прозвучал еще один голос.

Все повернулись к коринфянину. Он же только пожал плечами в ответ на недовольный взгляд спартанца:

– Мои капитаны не участвовали сегодня в бою. Я не вернусь домой, пока мы сами не испытаем силу этих персов. Поставь нас завтра впереди и освободи нам место для атаки. Мы отправим этих дикарей на дно.

Собравшиеся одобрительно заворчали, и только Эврибиад не согласился:

– Либо я командую этим флотом, либо нет. Что скажешь, афинянин?

Фемистокл промолчал. Убедившись, что больше с ним никто не заговорит, Эврибиад, остыв от гнева, одернул свой красный плащ и приготовился подняться:

– Тогда командуй завтра. Как ты, кажется, уже делал сегодня. Пока идет война, я не буду угрожать тебе, афинянин. Но если мы переживем это, то найдем тихое местечко и я изложу тебе свои возражения.

– Очень хорошо, – сказал Фемистокл.

Он поднялся, когда встал спартанец, – из уважения, а также на случай, если тот бросится на него. Гнев спартанца, несмотря на все его самообладание, читался в каждой дрожащей черточке. Эврибиад вышел из каюты, и напряжение спало. Взгляды всех обратились к Фемистоклу.

– Эврибиад – хороший человек… – сказал он. – Хотя я думаю, что сегодня он не может рассуждать здраво из-за беспокойства за своего царя. Мы не поможем Леониду, если отступим. Пока он держит проход, мы остаемся. Дадим ему время собрать армию.

Он встряхнулся. Ксантипп видел, каких усилий стоило Фемистоклу улыбнуться и перейти на более спокойный тон.

– А теперь… кто-нибудь, свистните моей лодке? Ждите от меня сигналов завтра. Мы держим их взаперти. Выиграем еще один день. Проверьте воду, позаботьтесь, чтобы люди поели. И поспите немного, если сможете. Дадим бой завтра. Коринф, у вас первая линия. Будьте уверены – Спарта и Афины с вас глаз не спустят.

Они прошли мимо спартанских солдат, несших вахту на палубе.

В ожидании лодок Фемистокл наклонился к Кимону:

– Знаешь ли ты, почему хорошим людям должно исполниться тридцать, прежде чем им позволяется занимать важную должность?

– Извини. Я не… – начал Кимон.

Фемистокл не дал ему договорить:

– Потому что годы от двадцати до тридцати – самые опасные в жизни мужчины. Он уже не мальчик. Он чувствует себя взрослым, думает, что может быть отцом и мужем, что может спорить – мудро и ясно. Он и прав, и не прав. Если он будет усердно и хорошо трудиться, то приобретет для себя все необходимые качества и войдет с ними в лучшую пору жизни. Пока же ему недостает мудрости и опыта, чтобы смирять себя. Возможно, он слишком много пьет. Он действует… опрометчиво и даже спорит со спартанским навархом на его собственном корабле.

– Ты тоже спорил с ним, – с гневной ноткой в голосе указал Кимон.

– Да, спорил, – кивнул Фемистокл.

Он подождал, дав молодому человеку возможность понять, что речь идет о другом.

– Извини, – сказал Кимон.

– Твой отец гордился бы тем, кем ты становишься. Я с нетерпением жду твоего выступления в собрании, в свободных Афинах. Я молюсь, чтобы тебе выпала такая возможность.

Фемистокл услышал, как лодки ударились о борт, и наклонился, кивая знакомым.

– Жди мои сигналы завтра. День будет долгий, и твой отец будет следить за каждым твоим ударом. Мы не можем позволить им пройти. Леонид удерживает армию на перевале. Каждый день, пока мы блокируем их в море, это еще один день, когда они не могут соединиться и сокрушить наш народ. Аристид уже вышел на поле боя со всеми нашими гоплитами, на них вся наша надежда. Спартанцы и коринфяне выступят, чтобы присоединиться к нему, когда будут готовы. Нам просто нужно дать им время.

Глава 46

Разведчики вернулись на рассвете, Ксеркс уже ждал их. Бежали они хорошо, но на их лицах, когда они добрались до царя и распростерлись на песке, читались растерянность и страх. День был холодный, и царь дрожал под порывами сырого ветра, пробегавшего по застывшим шеренгам.

– Докладывайте, – сказал Ксеркс.

Мардоний тоже натянул поводья и спешился, горя желанием получить известия. На протяжении дня он посылал гонцов к стоявшим на перевале грекам, предлагая им сдаться. Никакой необходимости разбрасываться жизнями не было. Спартанцы славились своим мастерством, и Ксеркс надеялся на мирное урегулирование, возможно, даже на встречу с царем, который стоял в их центре с копьем и щитом, в шлеме, увенчанном высоким гребнем из конского волоса.

Один посыльный поднялся быстрее двух других. Ксеркс жестом велел ему говорить.

– Великий царь, они не отступили, как ты приказал. Они остаются на месте, заняв самую узкую часть береговой тропы.

Ксеркс поджал губы, прикусив мягкую кожу на внутренней стороне. Он думал, что, согласившись пощадить направленное против него небольшое войско, совершит красивый жест, достойный его отца. Судя по всему, людей там едва хватало, чтобы перекрыть проход. Они стояли между отвесными скалами слева и морем справа.

– Что они делают? Просто… стоят?

– Они заплетают друг другу волосы, великий царь.

Эти слова отозвались молчанием. Никто из персов не осмелился посмотреть на реакцию царя.

После недолгой паузы Ксеркс заговорил снова.

– Ты сказал им, что мы закроем солнце своими стрелами? – тихо спросил он и увидел, что посланник дрожит, как будто подхватил лихорадку на утреннем холоде.

– Великий царь, их царь ответил, что это хорошая новость, так как они предпочитают сражаться в тени.

Ксеркс кивнул:

– Я сын своего отца. – Он повысил голос. – Я веду войну, чтобы мир содрогался от моих шагов. Не из злобы или гнева, а потому лишь, что Верховный бог наделил меня правом править. В память о моем отце я стремился проявить милосердие. Теперь уже нет. Нет.

Он повернулся к Мардонию с такой улыбкой, словно был сделан из воска.

– Мардоний, закрой солнце, как я и обещал. Затем, если кто-нибудь из них еще будет жив, пошли мой хазарабам в тысячу воинов, а потом еще и еще. Заполни перевал нашими солдатами и уничтожь врагов. Они просто люди. Никакой сдачи в плен, никаких широких жестов. Спартанцы отказались от моего милосердия. Уничтожь их – тех, кто осмеливается противостоять мне, – так, чтобы никого не осталось.

Мардоний ухмыльнулся и поклонился. Он шел сюда несколько месяцев. И вот наконец-то у него появился враг и цель.

– Благодарю тебя, великий царь. Все будет сделано.

Через несколько мгновений тысяча лучников устремились вперед, и эхо их шагов запрыгало по серым камням побережья. Ксерксу хотелось бы увидеть лица спартанских воинов, когда они поймут, что он не просто угрожал. У него были тысячи лучников, и каждый нес тридцать стрел в жестком колчане. Все вместе они и впрямь могли бы заслонить солнце.

Ксеркс взглянул на скалы. Он бы с удовольствием посмотрел, как убивают греков, но тропинки не было видно. Темные скалы вздымались, как затененные клинки, взобраться на которые было невозможно, и море билось в эту часть побережья. Путь был только один. Нужно всего лишь убрать спартанцев.

Там, в море, маневрировали флоты. В сереющем рассвете они готовились к дневным делам, к смерти, злобе и жестокости войны. Ксеркс привел их на этот холодный берег, но выполнить им предстояло клятву и обещание его отца. Царский дом помнил о греках. Ксеркс почувствовал, как глаза защипало от гордости.

Корабли Коринфа плохо справились с первой линией персидских галер и потеряли треть своего числа, прежде чем Фемистокл приказал им отступить. Отправив измотанные команды отдохнуть, он выпустил свежие афинские галеры, хотя сердце его колотилось от осознания того, сколь высока ставка. Союзные города послали относительно немного кораблей, но почти две сотни афинских триер с командами из свободных людей стали законными представителями собрания на море. Женщины и дети, старики, рабы, чужестранцы-метеки остались дома. Каждый мужчина, который мог держать меч и щит, был либо на флоте, либо шел с Аристидом от Афин. Не было ни убежища, ни безопасной гавани. Либо победа, либо отказ от всего, чем они были, чем есть и чем когда-либо будут.

Фемистокл слыл суровым человеком и сам это знал. Он видел смерть во многих обличьях и не думал, что она когда-нибудь заставит его плакать. Однако и у него перехватило дыхание, когда корабль его города попал под таран и затонул с ужасающей быстротой, успев лишь выпустить пару стрел с носа. Другие галеры переворачивались, когда их таранили, третьи просто уходили под воду, не оставив и следа.

Небольшая драма закончилась достаточно быстро. Персидский корабль ушел после тарана подальше, а крики и молитвы греков заглушило бурливое море. Лишь несколько тел всплыли на поверхность, когда триера Фемистокла проходила мимо. Его люди стояли, опустив головы.

Он чувствовал, что дрожит от ярости и горя. Быть лучше персов – этого не хватало. Ужасная трагическая правда заключалась в том, что, как бы хорошо ни сражались афиняне, они оставались всего лишь людьми. Они устали, и темп замедлился. Время шло, и команда, совершившая три абордажа и два тарана и пять раз избежавшая гибели, столкнулась со свежей персидской галерой. Героев победило истощение и усталость.

Не в первый уже раз Фемистокл помянул добрым словом Ксантиппа. Единственным выходом было отозвать целые группы кораблей, чтобы заменить их в боевой линии более свежими экипажами. В открытом море преимущество имели персы. В проливе капитаны Ксеркса сталкивались с той же проблемой. Ограниченная в пространстве для маневра, подпираемая сзади массой других кораблей, каждая галера сражалась до тех пор, пока ее не захватывали и топили. Трудностей добавляло и то, что морские пути постепенно заполнялись разбитыми или горящими судами и похожими на обломки телами, качающимися на волнах.

Ближе к вечеру Фемистокл отозвал Ксантиппа с цветным флагом группы, развевавшимся на носу. Группа отступила в боевом порядке, избежав потерь, которые могли бы быть, если б каждый уходил поодиночке. Они вернулись гордыми ветеранами, с измазанными кровью палубами, запыхавшиеся и усталые. Проходя мимо Фемистокла, они приветствовали его криками и подняли копья в его честь.

Сменившие их корабли под командованием Кимона приняли на себя основной удар свежих персидских экипажей. Правда заключалась в том, что Афины, будучи ключевой частью флота, выходили вперед чаще других и причиняли врагу наибольший урон, но при этом и потери они несли самые большие.

У Фемистокла от долгого напряжения разболелись мышцы живота. Персы знали, что за ними наблюдает царь и что их армия сражается на побережье, чтобы выйти на просторы равнины. Их свирепость выходила за все пределы. Некоторые, безрассудно стремясь в атаку, ломали людей и весла только для того, чтобы вступить в бой, и сражались даже тогда, когда их корабли тонули, а у них под ногами бушевала ледяная вода. Несколько таких судов, даже наполовину затопленные, оставались на поверхности, словно призраки. На залитых палубах стояли ожидающие помощь персы, но их снимали с проходивших мимо галер греческие лучники.

Фемистокл видел, что Кимон хорошо руководит экипажами. Даже когда его собственная триера двинулась, чтобы протаранить одинокого перса, он успел заметить, как корабль Кимона остановился и развернулся на хорошей скорости, причем гребцы некоторое время работали вслепую, молясь, чтобы дозорный не оказался растяпой. Триеры были фантастически быстры в спокойных водах, наносили врагу кинжальные удары. Фемистокл хищно оскалился, когда Кимон позволил неприятелю проскользнуть дальше, а потом, резко взяв с места, протаранил корабль посередине. Удар был смертельный, и Кимон, глубоко продырявив перса, успешно отступил.

Фемистокл напрягся, когда его собственный корабль врезался во вражескую галеру. Удар был недостаточно сильным, чтобы продырявить борт, хотя трещина в корпусе появилась. Несколько персов приготовились к прыжку.

Прежде чем его триерарх успел отдать приказ гребцам, на палубу свалилось несколько персов. Все они были молоды и все, не обращая внимания на гоплитов у себя за спиной, бросились на Фемистокла. Он надел шлем и подобрал лежащее у его ног длинное копье. Щит был слишком далеко, поэтому Фемистокл вытащил меч и стал ждать.

Воин, который добрался до него первым, радостно ухмылялся. Он не ожидал, что копье мелькнет у него между ног, заставив споткнуться. Первый удар нападавшего превратился в бессмысленный взмах для сохранения равновесия. Его глаза расширились, когда Фемистокл вонзил ему в шею короткий клинок и отступил на шаг, чтобы дать телу упасть.

Плохо было то, что вместе с ним упало и копье. Фемистокл выругался. Еще трое бросились на него, но их зарубили сзади быстрыми, жестокими ударами. Фемистокл кивнул, благодаря гоплитов.

Некоторые персы еще были живы, когда их сбрасывали за борт. Один попытался ухватиться за грека, который в ответ ударил его ногой и резанул по горлу.

Оставшиеся на протараненном корабле и наблюдавшие за всем происходящим взвыли от отчаяния, потрясая кулаками, но брешь была слишком огромна – с каждым мгновением галеры расходились все дальше. Несколько персов подняли луки, но Фемистокл нырнул за свой щит и успел его поднять. Стрелы ударили по металлу. Его люди сделали то же самое, но кто-то все же коротко вскрикнул. Он гневно сжал губы. Корабли разделяло сорок шагов. Он заметил, что пробоина находится выше уровня воды. Если оставить персов в покое, они могли бы залатать дыру с помощью куска парусины и ведра смолы.

– На таран! – проревел он во всю мощь своих легких. – Приготовить щиты и копья. Врежем им еще раз.

Глава 47

Леонид оглядел пейзаж – повсюду торчали стрелы, толстые, как щетина свиньи или стебли лаванды. Он бросил свой щит одному из илотов, чтобы тот вытащил стрелы, пронзившие металлическую обшивку.

Царь размял руки и посмотрел направо и налево, на тех людей в плотных красных плащах, которые составляли его личную охрану. Каждому из них было за сорок, и каждый был отцом по крайней мере одного сына, оставшегося в безопасности и благополучии дома, пока они защищали царя. Что не менее важно, каждый из них заслужил свое место рядом с ним. Он знал большинство из этих мужчин всю свою жизнь, знал по ритуалам и пьяным дракам – они были ему как сыновья или братья, все до единого. Они были его семьей. Он знал их болезни, шрамы, силу и слабость.

Было приятно видеть, что они в хорошем настроении. Град стрел не слишком обеспокоил их. Каждый греческий солдат нес широкий круглый щит, достаточно большой, чтобы пригнуться и укрыться под ним. На более широком поле боя они могли бы воспользоваться моментом, чтобы броситься и рассеять силы лучников, но на этом побережье такой шаг увел бы их от самого узкого места.

Леонид отдавал и повторял приказы. Никаких контратак, никаких рисковых вылазок, даже если бы враг, казалось, сломался и побежал, спасая жизнь. Под его командованием они держат перевал. Задача была простой и имела начало и конец.

Он знал, что в рядах царит смятение, по крайней мере, за пределами его собственной охраны из спартиатов и периэков. Он видел это на лицах остальных, когда они все поняли и смирились. Коринфяне и феспийцы рассчитывали присоединиться к армиям Спарты и Афин, а не к крошечным силам, удерживающим проход против огромного войска, численность которого они не могли даже предположить.

Царь почувствовал укол вины. Они не знали, что он пришел в это место, чтобы умереть. Он был мастером меча Спарты, потомком полубога. Он сам выбрал свою судьбу, без сожалений.

Тропинка вдоль побережья оказалась шире, чем он предполагал. Ему нужно было, чтобы они удержали проход, даже в самом узком месте.

Лучники чужеземного царя отступили. Необыкновенные сорняки их стрел усеивали все вокруг осколками и кусками там, где они ударялись о скалу. В некоторых местах струями поднимавшийся пар шипел, касаясь луж морской воды. Земля там как будто горела под ногами.

Лучники действительно на несколько мгновений заслонили солнце. Буря утихла – спартанцы и их союзники остались на месте, такие же непокорные. Илоты приветствовали их, показывая, что они живы. Хорошее было чувство.

Царь видел, как проход впереди заполняется колонной воинов. Они пришли со знаменами и мальчиками-барабанщиками. В стеганых доспехах, с высокими щитами и мечами – резать и колоть. Леонид кивнул. Дисциплинированные, хорошо экипированные. За свою жизнь он сталкивался с подобными много раз. И вот теперь стоял здесь.

В правой руке у него было длинное копье, на поясе – меч и боевой нож-копис. Его шлем становился оружием, когда он делал выпад вперед, как и щит, который илот закрепил на его левой руке. Он покрутил головой, чувствуя, как щелкают и хрустят кости шеи. Молодость давно прошла.

– Поблагодарите Аполлона и Ареса за эту возможность, – бросил Леонид через плечо. – Отсюда отступления нет. Здесь мы умрем.

Персы побежали, надвигаясь на него шеренгой шириной шестьдесят или восемьдесят человек, плотно сомкнувшись в десятках рядов позади. Казалось, они сомнут спартанцев и периэков, отбросят их одним ударом. Леонид чувствовал под ногами землю. Свою землю. Под собой. У него затрепетала кровь, когда передняя шеренга спартанцев сомкнула щиты и подняла копья. Стена из шипов. Каждый в этой стене отлично владел оружием. Они держали этот проход, словно сами были как железный прут, положенный поперек него.

Закат наступил рано для тех, кто стоял в тени гор у Фермопил. Ксеркс заметил огромные золотые полосы, все еще освещающие море за пределами его видимости. Корабли сражались уже неохотно и устало, как бойцы, цепляющиеся друг за друга, чтобы не упасть. Заканчивался еще один день, и неестественный мрак охватил его армию, ждущую приказа пройти дальше.

Ксеркс не понимал, почему не звучат приветственные крики, почему его тысячи не рвутся вперед. Мардоний послал ассирийцев, затем тысячный хазарабам из Мидии. Ксеркс слышал звуки начавшейся битвы, крики боли и страдания, перекрывавшие лязг металла о металл. Холмы по правую руку отозвались эхом. Этот шум был знаком ему с колыбели и действовал успокаивающе. Но не трубили победно рога, не звучали прославляющие его персидские голоса.

Он видел плавающие в море тела. Сначала принял их за какой-то ковер из водорослей или сломанные весла. Затем заметил на воде кровавый оттенок, расплывающийся, словно облако вокруг них. Он подъехал верхом ближе к краю и увидел сотни мертвых, лежащих, как дрова, голова к голове, голова к ногам, лицом вниз и лицом вверх. Среди них не было красных плащей, насколько он мог разглядеть. Он вздрогнул, садясь на коня, гадая, сколько тел дрейфует ниже, пропадая из виду в глубине, где они становятся добычей странных существ, обитающих на морском дне.

Он подозвал посыльного, стараясь не показывать, как отчаянно ему нужны новости.

– Передай сообщение Мардонию. Скажи, что я желаю выслушать его отчет.

Посыльный умчался, и вскоре появился Мардоний. Он выглядел измученным, мешки под глазами, казалось, потяжелели и провисли.

Ксеркс позволил ему спешиться и пасть ниц. Он еще не решил, заслуживает ли этот человек похвалы или порицания.

– Почему мы еще не закончили? – обманчиво мягким тоном спросил Ксеркс.

Мардоний знал, какая опасность ему угрожает, и не поднимал голову.

– Великий царь, это сущие демоны. Много наших убито.

– Я понимаю. И сколько из этих спартанцев пало?

Мардоний не был слабым человеком. Он знал, что это может стоить ему жизни, но ответил твердо, молясь, чтобы у сына была хотя бы часть силы воли его отца.

– Очень немного, великий царь, насколько я могу судить. Они… необычайно искусны. Наши люди не смогли прорваться.

Мардоний сам ходил в ущелье, чтобы посмотреть, как сражаются спартанцы. И, увидев, ушел мертвенно-бледный. Но все же они обычные люди, сказал он себе, не демоны, в самом деле. Они устанут, им нужно спать.

– Значит, стрелы им нипочем? Они что, люди из бронзы? – спросил царь и засмеялся, но смех был ломкий, и в нем слышался страх.

– Они дисциплинированны, великий царь, и хорошо владеют щитами и копьями. Я не могу сказать, есть у них сегодня потери или нет.

– Отведи остальных и допроси их. Поговори с теми, кто сталкивался со спартанцами, и узнай все, что они знают. Завтра мы пришлем моих «бессмертных». Пусть весь отряд байварабам выйдет вперед и приготовится. На рассвете я отправлю туда все десять тысяч воинов.

Мардоний снова пал ниц. Появилась ли угроза его положению или даже ему лично, он не знал, но в любом случае решение было правильное, и он не колебался. Он никогда не видел, чтобы кто-то сражался так хорошо, как эти спартанцы. Ночью Мардонию было видение. «Бессмертные» были лучшими солдатами империи, специально отобранными и обученными. Только они могли противостоять спартанцам.

Ксеркс отпустил полководца, не похвалив и не утешив. Уже темнело, и флоты в море расходились, заключив молчаливое перемирие, в поисках безопасной гавани на ночь. Вскочив на коня и пустив его рысью туда, где стали лагерем «бессмертные», царь не мог бы сказать однозначно, чувствует он тревогу или нет. Он привел с собой огромную армию, чтобы иметь преимущество в незнакомой стране. Он собрал огромный флот, чтобы лишить греков любого преимущества, которое они могли бы иметь в открытом море. До этого момента никакие потери ничего не изменили. Его армия сокрушит спартанцев, даже если ему придется потратить на это сто тысяч человек. Его флот прорвется, даже если им придется потерять по два корабля на каждую греческую триеру. У империи достаточно ресурсов, чтобы задушить греков. И если царь Ксеркс в конце концов вступит в Афины, для него будет не важно, сколько людей погибло, чтобы он попал в этот город.

Командиры «бессмертных» были в белых стеганых доспехах. Мардоний стоял с группой из двенадцати человек, указывая на проход. Заметив царя, все пали ниц и замерли в ожидании команды подняться.

– Встаньте, все вы, – приказал Ксеркс.

Под его пристальным взглядом они вскочили как один, сильные, подтянутые, здоровые. Он увидел, как они рвутся в бой, и их решимость подняла ему дух.

– Ваше время пришло, – сказал Ксеркс. – Пойдете первыми, на рассвете.

– Наши жизни принадлежат тебе, великий царь, – заверил его командир.

Мардоний коротко кивнул, подтвердив эти слова, и Ксеркс поехал дальше. В этом войске не было ни мидян, ни египтян, ни кого-либо еще из покоренных народов. Только чистокровные персы. Одно их присутствие на поле боя насылало волну страха на врагов. Белые доспехи на фоне темной земли. Их не победить.

Глава 48

Леонид встретил их воинственным ревом. Ему крепко досталось, и кровь стекала по телу. Руки отяжелели так, что он едва мог их поднять. Он менял строй, сберегая лучших, и даже позволил периэкам на время сменить спартанцев, и они стояли, пока хватало сил. Тогда он призвал остальных, тех, кто не прошел многолетней спартанской подготовки, делавшей плоть похожей на кость, а кость – на бронзу. Он потерял счет перестановкам, необходимым, чтобы дать людям отдохнуть, и требовал от своих больше, чем от прочих.

Персы не давали им передышки. Они посылали «бессмертных» в белых доспехах, шеренгу за шеренгой, и казалось, им не будет конца. Спартанцы убивали их сотнями, тысячами и сбрасывали тела в море только для того, чтобы земля была чистой под ногами. И копья ломались, или их вырывали из рук.

Тогда они обнажили мечи и обрели новую силу. По команде Леонида вперед вышли периэки, люди, которые жили и с детства тренировались в окрестностях Спарты, но никогда не считались спартиатами, настоящими гражданами. Впервые в жизни их призвал на войну сам военный царь Спарты. Когда Леонид поздравил их, у некоторых в глазах блеснули слезы.

К полудню не осталось ни одного целого копья. Золотые щиты были порезаны, пробиты и потрескались, даже спартанская стража не могла отдышаться. Многие истекали кровью, но не могли обработать порезы. «Бессмертные» все еще наступали, хотя земля была усеяна мертвецами, а золотые пряжки и броши валялись, как камни. Всякий раз, когда в бойне наступал перерыв, Леонид приказывал илотам убирать с дороги побольше тел. Он заметил, что люди украшают себя золотом чужаков.

Леонид не сделал им выговора, хотя ни один из его спартиатов не опустился до того, чтобы прикоснуться к сокровищам. В Спарте у них не было ни золотых монет, ни серебра. Богатство бывает разное. Никогда эта истина не была для него столь ясной, как там, в Фермопилах.

Двадцать восемь его стражей пали на поле боя, после чего враги оттащили их и закололи. Ни один из их убийц не прожил долго – разъяренные спартанцы уничтожили всех до единого, но Леонид чувствовал их потерю – и в строю, и как царь.

Он вспомнил то, что было предсказано в Дельфах. Он не уйдет отсюда, зная, что цена его жизни – Спарта. Все закончится здесь, между морем и утесами.

Но он также знал, что выиграл время, необходимое, чтобы армия вышла на поле боя. Леонид пытался дать им три дня, достаточно для того, чтобы завершить празднества в честь Аполлона. В этом была своего рода симметрия, подумал он, отбивая в сторону щит и перерезая горло под бородой, черной как ночь. В его собственной бороде пробивались белые клочья. Возраст подкрадывается равно ко всем – и к простому человеку, и к царю. Мысль показалась ему странной, учитывая, что этот день был для него последним. А вот руки как будто стали легче, и двигался он хорошо, почти как в юности. Тогда ему не было равных. Теперь те, кто оказывался в пределах досягаемости, падали замертво, и их кровь сворачивалась в морской воде.

Хорошее завершение. Он уйдет в расцвете своей силы и будет избавлен от старческой слабости. В каком-то смысле это было его собственным благословением. Леонид поблагодарил Аполлона за честь умереть так, как он жил, без навязанных ему компромиссов или бессилия. Старики смягчались в своей слабости. Ему же меняться не пришлось, и он был благодарен за это богам.

Когда солнце начало опускаться за скалы, Леонид поднял голову и почувствовал, как сжалось что-то внутри. Он вспомнил скалы, с которых прыгал в море в детстве, ощущение простора и падения, вызывавшее что-то вроде тошноты. Высоко на утесах он увидел людей в белых стеганых доспехах, бегущих, как стая персидских волков, за одной фигурой. Они нашли то ли козью, то ли пастушью тропу, которая провела их вокруг прохода.

Вот и конец, понял он с внезапной уверенностью. Собрав у него в тылу достаточную силу, они пойдут с обеих сторон и возьмут его небольшой отряд в клещи. Ему было жаль тех платейцев, коринфян и феспийцев, которые отправились с ним в это последнее великое предприятие. Ему даже было жаль периэков и илотов. Все они сражались стойко и мужественно, и ни один не бежал и не был изгнан с поля боя. В тот день он потерял и друзей, и незнакомых людей, но гордился ими всеми.

Возможно, из-за того, что персы послали отряд в обход, наступило затишье. Никто не шел на них в атаку, и все, кто был с Леонидом, внезапно поникли, тяжело дыша, обливаясь потом, несмотря на морской ветер. Леонид потребовал пресной воды, но ее не было. Он не знал, сколько времени пройдет, прежде чем одних персов сменят другие, а потому принял решение быстро.

– Мы удержали проход, – обратился он к людям, – против всех атак. Вы все явили свою честь. Примите мою благодарность. Видите тех, наверху, на высокой тропе? Скоро они придут – и тогда спасения не будет. Но мы выполнили свою работу. Знайте это. Мы дали армиям Спарты и Афин – и да, Мегары, Сикиона и всем остальным – нужное им время. Мы выиграли это для них.

Он посмотрел вперед, и его сердце сжалось, когда он увидел новую шеренгу солдат, готовящихся в бой. Он посмотрел направо и налево – его люди ответили кивками. Они не уйдут, пока царь остается. Он знал это с самого начала.

– Уходите сейчас же, быстро! – крикнул Леонид. – Я останусь, чтобы дать вам уйти. Идите домой – и несите весть о том, что мы сделали здесь. Идите!

Стоявшие сзади повернулись и побежали в сгущающийся сумрак, их были сотни. Некоторые плакали, уходя, хотя сами не могли бы сказать, что вызвало слезы – облегчение или осознание его жертвы.

– Ну? – спросил Леонид тех, кто остался.

Они подняли мечи и щиты, как будто он ничего не говорил. Он знал, что они не покажут спину никому, даже армии Ксеркса. Периэки тоже остались, еще около семисот человек.

– Вы не должны оставаться со мной. – Леонид услышал свой сорвавшийся голос и подумал, что это, конечно, от усталости.

Периэки приветствовали его поднятыми мечами. Персы в наступающих шеренгах встревоженно переглядывались, не понимая, что это значит.

– Да, мы знаем, – ответил ему периэк.

Леонид увидел, что его илоты тоже все еще здесь. Они не хотели, не могли уйти, пока он их не освободит.

– Своим словом царя Спарты я освобождаю всех илотов, которые стояли сегодня на этом месте вместе со мной. Пусть с этого момента никто не называет вас рабами. А теперь идите.

– Если мы не рабы, ты не можешь приказать нам уйти, – ответил один из них.

Это был Дромеас, бегун. Молодой человек нес спартанский щит, снятый с одного из павших периэков. На глазах у Леонида он взял меч и засунул за пояс нож-копис. Царь улыбнулся, но сердце его разрывалось.

Около половины тех, кого он привел в это место, ушли, как он их просил. Почти две тысячи остались. Ксеркс послал против греков войско, и когда стемнело, не дал им передышки. Его люди зажгли факелы в переходе. Те, кто остался, продолжали сражаться и были убиты один за другим, когда сил уже не было. Илоты – все свободные люди – погибли. Периэки бились изо всех сил, рубя и рыча, раня и убивая. Но и они пали.

На рассвете «бессмертные», не спавшие всю ночь и прошедшие тропами по горам, вышли в тыл грекам полные решимости положить конец бесчестью. Им было стыдно перед великим царем, которого они заставили ждать. Над их царем издевались, его высмеивали и презирали спартанцы в красных накидках.

Атакованные с обеих сторон, спартанцы выстроились плотным каре и сомкнули щиты, преграждая персам путь. Сам Ксеркс пришел посмотреть, как их убьют, и стоял рядом с Мардонием. Его «бессмертные» сражались, как безумные, под его пристальным взглядом. Но сколько бы их ни вышло против измученного спартанского строя – строй не сломался.

– Отойдите, – наконец приказал Ксеркс.

Картина смерти в этом переходе между морем и камнем потрясла его. Сам воздух пах кровью.

– Сразите их копьями. Не будем тратить впустую жизни.

Он понял, что его «бессмертные», элита войска, лучшие из лучших, уничтожены. Из десяти тысяч осталась едва половина, и он не мог их заменить.

С обеих сторон полетели копья. Измученные спартанцы подняли щиты на свинцовых рукоятях. Несколько человек упали. Среди них был спартанский царь Леонид. Его стражники встали над его телом вокруг и не сдвинулись больше ни на шаг. Сил, чтобы отвечать тем, кто шел на них, не осталось. Стрелы и копья сбивали их с ног, одного за другим, последние же двое или трое были пронзены древками и упали среди остальных. Красные плащи выделялись особенно ярким пятном в этом месте.

Персы отметили победу восторженными воплями, и их крики подхватило все войско. Звуки торжества раскатились по побережью и над морем, и когда привлеченные шумом греки вышли на палубы, по их спинам пробежал холодок.

Глава 49

Фемистокл собрал командиров на флагманском корабле. У него не было собственной каюты под палубой. Он и его люди спали, завернувшись во что попало под звездами. Места для припасов тоже было мало. Все они стали заметно худее, чем были в Афинах. По вечерам они еще получали скудные порции, а в дневное время не было ничего, кроме воды. Гребцы выглядели не лучше, под кожей проступали ребра, а между тем сила была нужна им. Страдают ли персы так же сильно, спрашивал себя Фемистокл. Они ведь пробыли в море гораздо дольше. Возможно, именно необходимость кормить гребцов была причиной того, что они продвигались так медленно, постоянно держа в поле зрения сухопутную армию.

Спартанец Эврибиад проигнорировал протянутую руку и поднялся сам. Гибель Леонида как будто подкосила его.

Фемистокл чувствовал, как в этом человеке, словно в котле, закипает ярость.

Чутье подсказывало быть осторожным. Командир коринфян стоял с закрытыми глазами, в изнеможении прислонившись к носу корабля. Весь предыдущий день он провел в сражении и потерял пальцы и часть правой руки. Это была серьезная рана, и Фемистокл подумал про себя, что коринфянин может не выжить.

Ксантипп прибыл вместе с Эпиклом и Кимоном, которые с легкостью выбрались из маленьких лодок. Фемистокл вспомнил, как Ксантипп впервые поднимался на борт – теперь он двигался гораздо лучше и чувствовал себя намного увереннее.

Фемистокл подождал, пока его люди принесут чаши с медом и вином, подогретые на жаровне посреди корабля. Утро выдалось холодным, и они с удовольствием потягивали угощение, сдобренное гвоздикой и корицей. Все они уже видели, как персидская армия продвигается на юг через Фермопильский проход. Фемистокл тоже наблюдал за медленным движением персов. Бесчисленная армия производила сильное впечатление. Даже такой простой маневр с прохождением через Фермопилы и сбором на равнине занял несколько дней. Войску, казалось, не будет конца.

Он знал, что никакая сила не сможет противостоять им, даже Спарта. Они не были богами, чтобы оставаться неуязвимыми для копий и стрел, не могли бросать вызов воинству, сосчитать которое было так же невозможно, как сосчитать звезды в ночном небе. И все же… Дни проходили, и каким-то образом они каждое утро были там. Леонид сдержал слово, подумал Фемистокл.

– Мы все потеряли друзей, – сказал он хриплым голосом, севшим от постоянного крика. – Никто из нас не знал, какие силы персидский царь может выставить на море и на суше. В первый же момент, едва увидев флот, я подумал: что мы можем сделать? Как мы можем победить? Я черпал мужество у вас – у Ксантиппа, у Кимона, у Эврибиада… – Одного за другим он назвал их всех, посланцев Мегары, Халкиды, Аркадии, вплоть до капитана с острова Китнос, который смог дать только один корабль. И этот корабль пережил скользящий удар персидского тарана. Скорый ремонт на месте и отчаянная работа людей внизу удерживали его на плаву. После нескольких дней боев он все еще занимал свое место в строю.

– Вы греки, – сказал Фемистокл с улыбкой, – поэтому вы не отчаялись. Вы посмотрели на пролив, посмотрели на персидские корабли и выбрали это место, чтобы встать у них на пути вместе со мной.

Он прошелся взглядом по всем и увидел, кроме усталости, только гордость. Они не сломались, пока нет.

– Сначала, – продолжил Фемистокл, – я не планировал держать оборону так долго, сражаться и таранить с такой яростью, рисковать всем только для того, чтобы остановить их здесь. Именно пример Леонида изменил нашу цель, известие о том, что армии нужно время, чтобы собраться и выступить.

Он умолк и склонил голову, почти как в молитве.

Фемистокл не сказал вслух, что Аристид и афинские гоплиты готовы выйти на поле битвы в течение трех дней. Они не могли идти без спартанцев, коринфян и всех остальных, вот в чем была правда. Только не против такой несметной силы. Нет, если они хотели сохранить хотя бы шанс. Никто из живых никогда не видел такое воинство. Он покачал головой, понимая, что его мысли путаются.

– Мы держали этот пролив, чтобы дать нашим людям возможность собраться и вооружиться. Леонид остановил их на перевале; мы остановили их в море.

Он бросил взгляд на побережье, которое находилось не более чем в трех или четырех выстрелах из лука. Первые ряды кораблей готовились убивать и жечь врага, как и раньше. Капитаны союзников знали, что им нужно делать, хотя это превратилось в простое перемалывание плоти и железа, когда каждый день с обеих сторон на передний план выходили новые корабли – и все больше перевернутых корпусов, и все больше мертвецов смотрело из-под воды с каждым восходом солнца.

– Теперь они закончили, – сказал Фемистокл. – Они могут идти на юг – к беззащитным Афинам.

– Их встретят, – заверил Эврибиад. – Армия Спарты двинется наперехват персидскому воинству. Если ваши гоплиты поспешат, вы все еще можете объединить ваши силы с нашими и сыграть свою роль.

Фемистокл на мгновение закрыл глаза. Спартанец стоял на правом борту, лицом к побережью, и не видел, как афинянин трижды хлопнул себя ладонью по бедру. Что толку от пререканий и упреков, хотя именно высокомерие Спарты чуть не стоило им всей Греции. Перед лицом жертвы царя Леонида Фемистокл сдержался и предпочел не указывать на то, что Спарта была архитектором всех их потерь, что благочестие и упрямство города уже стоили жизни тысячам людей.

Вместо этого он заговорил спокойно, стараясь убедить:

– Теперь есть шанс, что персы пойдут ускоренным маршем на юг, к Афинам. Спарта лежит гораздо дальше, за пределами Коринфа и Аргоса. Они не успеют спасти мой город.

Фемистокл глубоко вздохнул, подавляя панику, которую испытывал, даже просто произнося эти слова. Ему нужно было привлечь остальных на свою сторону, а не принуждать их к подчинению. Он взглянул на Ксантиппа, который, по крайней мере, знал, о чем они договорились.

– Имея это в виду, я бы отозвал флот и использовал его для спасения Афин.

Эврибиад открыл рот, и Фемистокл заговорил быстрее, зная, что, скорее всего, ударит спартанца, если тот отвергнет этот план, – и тогда все наверняка закончится кровопролитием и убийством.

– Мы не можем помешать персам добраться до женщин и детей в городе. С такой армией – нет. – Он указал в сторону берега, где персы все еще шли и шли через перевал. – У нас достаточно кораблей. Если мы отправим половину нашего флота сегодня утром, а остальное вечером, то сможем увести людей до того, как они увидят врага.

– Спартанская армия… – начал Эврибиад.

– …проводила дни в молитвах, когда ей следовало готовиться к войне! – рявкнул Фемистокл. – Твой царь Леонид хорошо это понимал. Я уважаю его! Но это не спасет Афины. Не сейчас. У нас был один шанс – если бы Спарта вышла из-за вашей стены два или три дня назад.

Эврибиад сжал челюсти, лицо его медленно багровело.

– Со мной еще никто так не разговаривал…

Отвести нарастающий гнев обоих, не дать ярости захлестнуть спорщиков поспешил Ксантипп.

– Остров Саламин находится ближе всего к Афинам – через порт Пирей, – заговорил он. – Задействовав корабли и лодки, мы могли бы вывезти всех людей. Если мы дадим себе ночную передышку, то сможем это сделать – до того, как персы достигнут той части побережья.

– К тому времени наши экипажи будут измотаны, – заметил кто-то.

– Как и преследовавший нас персидский флот, – ответил Ксантипп. – Мы снова столкнемся с ними в море – и теперь мы их знаем.

– Афины будут разрушены, – тихо, почти про себя, произнес Кимон.

На лице его отразилась скорбь, но Фемистокл предпочел выслушать его.

– Город – это не дома и даже не храмы. Все, что имеет значение, – это женщины и дети, которых мы оставили. Если мы сможем их вытащить, то сможем восстановить утерянное – где угодно.

– Почему остров Саламин? – спросил один капитан. – У людей, которых вы высадите, не будет собственных кораблей. Они окажутся там в ловушке!

Фемистокл наблюдал за Эврибиадом, ожидая, когда тот согласится с планом. Он уже всерьез подумывал о том, чтобы выбросить спартанца за борт в доспехах.

– Саламин недалеко от Пирея, – сказал Фемистокл. – И остров достаточно большой, чтобы вместить их всех. За то время, что у нас есть, больше некуда. – Он глубоко вздохнул, его глаза свирепо полыхнули. – Мне не нужно говорить вам, что экипажи не будут просто сидеть и смотреть, как горят Афины. Мы сердце этого флота, и без нас вы не сможете противостоять Персии на море. Все, что сейчас имеет значение, – это обеспечить безопасность наших людей. Мы сделаем это с вами – и назовем вас друзьями, – или мы сделаем это в одиночку, а затем снова столкнемся с персидским флотом. Какой еще есть выбор?

Он посмотрел на Эврибиада.

– Хочешь сказать, что решение за мной? – спросил спартанец.

Ответ был на лицах людей, смотревших на него. Эврибиад устало кивнул, его уже тошнило от мира за пределами Спарты. Дома он всегда знал что и как. Здесь же проклятые афиняне спорили бы по каждому пункту до смерти и думали, что они чего-то достигли.

– Я держал здесь флот, пока царь Леонид сражался, – сказал Фемистокл. – Мы дали ему надежду, как и он дал нам надежду. Теперь, когда его нет, я должен подумать обо всех тех, кто надеется на нас в своей жизни. Прими мою руку, Эврибиад. Здесь есть только один правильный выбор.

Спартанец медленно выдохнул. Если он выведет оставшиеся спартанские корабли, то лишится помощи остальных. Ему было все равно, возьмут персы Афины или нет. Город был конкурентом и занозой в боку Спарты на протяжении сотен лет. Однако он нуждался в их флоте.

Эврибиад протянул Фемистоклу руку, стиснув его ладонь в своей железной хватке. Афинянин, похоже, поддался, тем самым лишив его чувства удовлетворения.

– Очень хорошо, – сказал спартанец. – Мы спасем Афины.

Глава 50

Агариста увидела всадника, приближающегося в столбе пыли по дороге из города. Она стояла на стене поместья, глядя на восток и юг, и ее тень вытянулась в длину, потому что солнце уже начало садиться. К стене ее позвал раб Маний, почувствовавший что-то неладное. Другие всадники пронеслись мимо, опустив головы, вдыхая пыль и забивая ею легкие. Что-то происходило. Маний умел читать полет птиц в небе. Он чувствовал запах войны в ветре, и когда забеспокоился он, забеспокоилась и она.

Узнав Эпикла, Агариста ахнула. Его не должно быть здесь – он должен быть там. Он должен был быть с Ксантиппом, в море. Руки затрепетали и не слушались ее. Ксантипп не мог умереть; она бы это почувствовала. Ей бы это приснилось, и она увидела бы его в последний раз. Боги не столь жестоки, чтобы просто забрать его и не дать ей знать. Часть утра она провела, собирая цветы на лугу. Мысль о том, что она, возможно, вдохнула лепестки и познала покой, когда Ксантипп пал на поле боя, отозвалась острой болью.

В тот момент, когда Эпикл спешился, она уже почти желала, чтобы он просто пошел дальше и не заговорил с ней, чтобы все, что он знал, можно было удержать на губах и не произносить.

– Агариста, – сказал он, глядя туда, где она стояла, застывшая от страха.

Голос у него был усталый, лицо и волосы покрыты грязью, а на виске, у линии волос, виднелась кровавая царапина. Она увидела, что его левая рука покрыта синяками. Эпикл выглядел далеко не лучшим образом, неся следы войны под слоем пыли.

– Он мертв? – спросила она сдавленным и высоким голосом, так что это прозвучало как у маленькой девочки.

– Ксантипп жив, но мы не можем спасти город. Собери детей, Агариста. Призови своих домочадцев. Есть корабли, которые ждут, чтобы забрать тебя отсюда, – если ты поторопишься.

– Откройте ворота! – сказала Агариста.

Она сбежала по ступенькам и обняла Эпикла, который прошел мимо Мания и вооруженных рабов. В какой-то момент Эпикл пошатнулся, и она почувствовала, насколько он устал и грязен.

– Агариста, у нас нет времени. Персы приближаются. Пожалуйста, позови детей. Пусть рабы соберут еду и инструменты, оружие. Здесь есть повозка? Лошади?

– Да, все есть, – сказала она.

Рабы уже взялись за дело, хотя хозяйка стояла в оцепенении и замешательстве. Эпикл сообразил, что она этого не понимает.

Он взял ее руки в свои и сказал:

– Послушай меня. Персидская армия идет сюда, в Афины. У Ксантиппа в порту есть корабли, готовые забрать тебя и детей. Вы должны отправиться сейчас же, так быстро, как только сможете.

– Но… – Агариста повела рукой, заключив в этот жест поместье, построенное ее дядей, со всем богатством и влиянием ее семьи.

– Оставь это, пожалуйста, – сказал Эпикл. – Оставь все. Весь город собирается на корабли. У меня есть место для тебя и домочадцев – с Ксантиппом.

Она встряхнулась, и он выдохнул с облегчением, почувствовав, что в ней снова проступила железная воля, которая, как он знал, всегда была у нее. Кивнув, Агариста на мгновение заглянула ему в глаза и, отвернувшись, отдала первые распоряжения Манию и домашним рабам.

– Перикл! Арифрон! Елена! – позвала она во весь голос.

Услышав ответные голоса, Эпикл побежал к ним трусцой.

Ксантипп поручил ему спасти семью. Это было священное доверие, и он не подведет друга.

Ксантипп стоял на берегу в порту Пирей. Он видел вдалеке известняковый шпиль Акрополя, и ему хотелось быть там вместо того, чтобы вести тысячи людей на галеры. Воды в гавани были достаточно спокойны, хотя уже он знал о галере, перевернувшейся в проливе между материком и островом Саламин. Чувство паники охватило их всех с тех пор, как появилась основная часть греческого флота, усталые люди на веслах, которые тем не менее приступили к своим новым обязанностям и начали перевозить горожан из порта. Саламин был виден с побережья, через море. Он не был надежным убежищем, по крайней мере не больше чем на несколько дней. Но у него было одно большое преимущество перед Афинами и материком – ни один солдат не мог добраться до него пешком. Женщины, дети и рабы Афин будут избавлены от резни и грабежа мародерской армии, входящей в Афины. Это было все, что он мог тогда предложить. Какая-то холодная, застывшая часть его шептала, что это только отсрочка. Персидский царь привел с собой так много людей и кораблей, что трудно было понять, как кто-то мог сделать больше, чем просто отступить перед ними.

Подошли еще две галеры, в последний момент весла подали назад, и они ударились о каменные причалы. С галеры ожидавшим на причале людям бросили веревки, и гребцы устало легли на весла, глядя в пустоту. Ксантипп свистнул мальчикам-водоносам и отправил их на борт, как только закрепили трап.

Все больше и больше людей стекалось из города. Они несли в мешках ценные вещи, прижимая к себе пожитки так же крепко, как детей, выглядывавших из-за их ног. Некоторые вопили от страха и гнева, другие взывали к помощи богов в трудную минуту. Корабли приняли на борт столько людей, сколько смогли вместить палубы. Опасность свалиться в воду оставалась, и Ксантипп мог только молиться, чтобы они не потеряли больше никого. Несколько женщин и детей уже подобрали с перевернувшейся галеры. Остальные утонули.

Он потер лицо. В глазах туманилось от усталости, мысли путались.

Ему нужно было поспать, поесть, ощутить тишину и покой хотя бы на пару часов, прежде чем снова броситься в суматоху. Он и его команда отделились от основного флота накануне утром и вошли в состав ста шестидесяти афинских кораблей. Фемистокл доверил Ксантиппу доставить их домой, а затем распространить известия до агоры и Ареопага. Юноши бежали из порта в город, выкрикивая новости на ходу. С первых мгновений царил хаос, но горожане пришли. Его люди собрали родных и близких и побежали к причалам. Здесь доверяли морякам – своим мужьям, братьям и сыновьям.

Ксантипп хлопнул себя по лицу левой рукой, чтобы не задремать, и посмотрел на дорогу, выискивая Агаристу и детей – он не уйдет без них. Он чувствовал на себе взгляды многих, удивлявшихся, почему его корабль остался, в то время как другие сновали взад и вперед, туда и обратно. Несколько пожилых женщин, яростно жестикулируя, пытались спорить с его гоплитами. Те оглянулись в немой мольбе, но он отправил матрон на другой корабль, несмотря на все их проклятия.

Толпа росла, и он думал, что и не видел в городе столько людей, сколько переправлялось на Саламин. Он представил, как пустеют афинские демы, Керамик, здание совета, храмы на Акрополе. Он спрашивал себя, был ли город спокоен без людей, которые ушли в море. Он представил их подавленными и встревоженными, ожидающими новостей. Марафон даровал им победу. Он вспомнил ликующие толпы с гирляндами амаранта. Тот день все еще был ярким воспоминанием. До его изгнания и всей горечи прошедших лет. До того, как политика города приобрела кислый привкус. До того, как персидский царь привел армию и флот, чтобы все разрушить.

Ксантипп сглотнул, когда увидел повозку, пробивающуюся сквозь толпу. На мгновение он засомневался, потом узнал Перикла верхом, Агаристу и Елену в повозке, а позади Арифрона и Эпикла. Он услышал лай собаки и увидел, как здоровенный мастиф мчится рядом, обезумев от возбуждения. Они прокладывали путь, и те, кто шел пешком, уступали силе и напору лошадей. Кто-то из тащившихся по дороге женщин, должно быть, узнал Агаристу, и они, поняв, что это ее муж ждал вместе с кораблем, ускорили шаг. Часть толпы качнулась и двинулась вперед, направляясь в его сторону. Он слышал, как воет на бегу его собака.

– Впустите их! – крикнул он гоплитам, охранявшим трап.

Толпа бросилась бежать, и он увидел, как его людей отшвырнуло в сторону, когда женщины и дети забыли об осторожности, стремясь на пустую палубу как в безопасное место. Один упал, исчезнув в суматохе. Ксантипп почувствовал прилив паники при мысли о том, что на борту слишком много людей. В глазах его экипажа отразилась беспомощность. Воины не могли обнажать оружие против женщин и детей, а у толпы была своя собственная жизнь и потребности, в которых нельзя было отказать.

– Выведите еще дюжину человек, – проревел Ксантипп своей команде. – Мы не можем позволить им разгуляться. Они затопят корабль.

На борту раздались приказы – выйти и помочь. Агариста и дети уже подъехали, и повозка остановилась. Ксантипп подошел к жене и обнял ее за талию, помогая спуститься на камни порта.

– Рад тебя видеть, – сказал он.

Ее глаза искали в его взгляде утешения, но не нашли.

Эпикл сильными руками и громким голосом прокладывал дорогу детям. Лошадей оставили там, где они стояли. Ксантипп чуть не упал, когда Конис прыгнул на него, запутался в его одежде и пустил слюни. Ксантипп обнял пса, смеясь.

– Ты с нами? – спросила Агариста.

– Пока нет, – покачал головой Ксантипп. – Хотел бы, но не могу. Держи Мания и остальных поближе. Мне оставить тебе Эпикла?

– Я была бы спокойнее, зная, что он с тобой, – ответила она. – С нами все будет хорошо.

Дети подошли ближе и стояли, не вмешиваясь в разговор родителей. Он быстро поцеловал Агаристу и обнял их одного за другим, чувствуя в каждом силу.

– Берегите мать и сестру – от этого зависят ваши жизни, – строго сказал Ксантипп Периклу и Арифрону.

Оба кивнули с серьезным видом. Ксантипп оглянулся через плечо. Его гоплиты вышли и как могли навели порядок в толпе, стремившейся попасть на борт. Они уже отмахивались от кого-то и говорили, что придется подождать другой корабль или присоединиться к другой группе. Никто не хотел рисковать потерей места, и все закричали – сначала с мольбой, потом с гневом, когда Ксантипп привел свою семью и домочадцев жены.

Он заботливо подтолкнул Агаристу вперед, затем сыновей и дочь и поцеловал жену в макушку. Маний прошел, обменявшись с ним лишь взглядами. Старик будет присматривать за ними, как всегда.

Ксантипп чувствовал, как это больно, даже сквозь охватившее его облегчение. Ему казалось, что он может упасть без сил прямо здесь, на набережной, просто рухнуть в опустошении. Вокруг него раздавались крики и плач, а из города стекалось еще больше людей.

Из толпы за его спиной появился Эпикл и сказал:

– Я справлюсь здесь. Иди со своей семьей. Ты нужен им больше, чем нам, по крайней мере на данный момент.

Ксантипп кивнул, протиснулся сквозь гоплитов, охранявших корабль, и выбрался на палубу. На глаза навернулись слезы, когда дети увидели и обступили его, повиснув на руках.

Агариста заплакала.

– Где моя собака? – спросил он.

Все огляделись, но огромного зверя нигде не было. Корабль уже отчаливал, гребцы снова взялись за свое дело. Через несколько мгновений подняли парус – облегчить бремя гребцам. Толпа в отчаянии напирала. Кто-то упал в море и кричал от страха.

Ксантипп поднял взгляд и почувствовал, как у него зазвенело в ушах, а кровь отлила от лица.

Акрополь, казалось, менял очертания, как будто какая-то огромная рука повернула его. Когда он понял, что произошло, у него холодок пробежал по коже. Это был черный дым – огромный столб тьмы, поглощавшей и душившей город. Персы вошли в Афины и, обнаружив, что город пуст, подожгли его.

Послышались всхлипы людей, смотревших с переполненной палубы на задымленный берег. Раздался тихий испуганный стон, и множество рук стали указывать на что-то еще. Это заставило его обернуться. Греческие триеры окружали их со всех сторон – с женщинами и детьми. За ними появилась новая вереница кораблей, с набегающей полосой белой пены. Персидский флот.

Ксантипп прижал к себе родных. Оглянувшись на порт, он увидел, как крошечная фигурка собаки внезапно упала или прыгнула в воду, исчезла на миг, а затем вынырнула снова, спеша за ним. Он выругался себе под нос на глупое животное. Остановить галеру было невозможно, даже если бы имелась лодка, чтобы спуститься на воду. Собаке не доплыть до Саламина.

На фоне разрушения Афин это была такая мелочь. Но по лицу Ксантиппа текли слезы. Он смотрел и смотрел, как пес борется с волнами, пока тот не превратился в пятнышко на воде, а затем исчез, затерявшись на морских просторах.

Историческая справка

Когда на самом деле начинается эта история? Когда греческие города в Ионии (Западная Турция) перешли под контроль Персии? Когда они восстали и позвали на помощь и когда греческие колонны бесчинствовали в регионе? Или когда от греческих послов потребовали «землю и воду» – полное подчинение – сатрапу великого царя? Вдали от дома, не имея возможности посоветоваться, они оказали требуемое почтение и таким образом стали вассалами Персии, по крайней мере в том, что касалось Дария.

Или это было до тех событий, когда афиняне сражались против таких тиранов, как Гиппий? Когда глава семьи Алкмеонидов подкупил жрицу в Дельфах, чтобы она передала сообщение любому спартанцу, который придет к ней с вопросом, независимо от темы: «Освободи Афины от тирании»?

Когда Спарта в конце концов послала армию, чтобы заставить тирана Гиппия уйти в отставку, у них возникло искушение остаться и править городом-конкурентом – до тех пор, пока улицы не заполнилась вооруженными людьми. Гражданам Афин было обещано самоуправление, и это очень важная вещь. Спартанская армия ушла, хотя этот инцидент вызвал у них раздражение. Такие люди, как афинянин Клисфен, придумали правила, племена и законы – систему сдержек, противовесов и обязанностей, чтобы никто никогда больше не смог стать тираном. Это рождение демократии, идеи равенства перед законом, которая существует уже две с половиной тысячи лет.

Битва при Марафоне, которой открывается эта книга, имеет ряд пробелов в летописи. Мы не знаем, присутствовал ли при этом событии царь Дарий. Никто не знает, что случилось с персидской конницей. Конница преобладала в персидских армиях в то время, и позже она будет присутствовать при вторжении Ксеркса. Здесь, однако, есть упоминания о лошадях, а затем лошади исчезают. Мне казалось, что после разграбления морского порта Эретрия берег в Марафоне стал удобным перевалочным пунктом для вторжения в Афины вдоль побережья. Это всего в двадцати милях отсюда, и в тот день персидские войска могли бы перегруппироваться, восстановиться и дать своим коням возможность немного оправиться от морской болезни. Я предположил, что причина, по которой конницы там не было, заключается в том, что лошадей подняли на борт.

Это правда, что в битве участвовал Ксантипп, отец Перикла и муж Агаристы, племянницы Клисфена. Замечательный Фемистокл был там, в центре, во главе племени Леонтидов. Аристид стоял рядом с ним, возглавляя филу Антиохиды. Полемархом, или военачальником, был Каллимах на правом крыле, хотя командование все же осуществлял Мильтиад.

Каллимах был убит в бою. Статуя в его честь была воздвигнута на Акрополе, хотя и не пережила персидского нашествия.

Как известно, драматург Эсхил тоже был там – и видел, как убили его брата. Мильтиад ослабил свой собственный центр, а затем увидел, что он отброшен. После этого его тяжелые фланги обрушились на персидские войска и сокрушили их длинными копьями и дисциплинированным строем фаланги. Это было настолько жестоко, насколько можно было ожидать от людей, защищающих свой дом. «Шлем Мильтиада» – предположительно тот, который он носил при Марафоне и который помечен его именем, – находится в Археологическом музее Олимпии, Греция. Несмотря на повреждения, это невероятная вещь.

Я написал сцену с Мильтиадом, задерживающим фланг, чтобы объяснить более позднее событие. Когда Мильтиад вернулся из своей неудачной экспедиции, потеряв людей и корабли, великий герой Марафона был тяжело ранен. В этот момент крайнего стыда и слабости Ксантипп выдвинул против него обвинение. Последовавший за этим судебный процесс трудно объяснить, если только у Ксантиппа не было личных мотивов. Я задавался вопросом, считает ли он этого человека предателем и врагом, основываясь на том, что он видел на Марафоне.

Такая последовательность событий, как мне кажется, объясняет поведение Ксантиппа. Многие греческие государства поддерживали Персию. Фиванцы были печально известны тем, что находились не на той стороне, их веками высмеивали и презирали в афинской драме. Царица Артемисия Галикарнасская также сотрудничала с персами. Геродот представил ее симпатичным персонажем, возможно, отчасти потому, что он был родом из того же места, что и она. Сегодня это может выглядеть как государственная измена, но идея национального государства тогда еще не пустила корни.

Мильтиад умер в плену в 489 году до нашей эры, через год после Марафона. Ксантипп был подвергнут остракизму пять лет спустя, в 484 году до н. э., после публичного голосования. Сохранились фрагменты керамики, острака, относящиеся к тому событию, на которых начертано его имя, – на одном из этих фрагментов нацарапаны две стихотворные строки. В качестве причины упоминается несправедливость в политике. Мы не можем знать наверняка, был ли это суд над Мильтиадом, хотя такое кажется вероятным. Мы также не можем знать точную роль, сыгранную Фемистоклом, хотя верно, что и Ксантипп, и Аристид были подвергнуты остракизму в результате публичного голосования. Со смертью Мильтиада Фемистокл фактически стал первым человеком в Афинах. Несмотря на медленное развитие сюжета, это действительно похоже на карьеру человека, известного своей убедительностью. Только чрезвычайное событие могло заставить Фемистокла снова использовать свое влияние – обратить вспять остракизм и вернуть домой хороших военных. Этим событием было вторжение Персии в Грецию.

Это правда, что Фемистокл убедил афинское собрание использовать серебро из нового месторождения в Лаврионе для строительства флота из ста восьмидесяти кораблей – флота, который сыграл важную роль в эвакуации Афин.

Фемистокл буквально спас свой город – с помощью трех блестящих идей. Это история о первой из трех. Греки не считали благосклонность богов чем-то само собой разумеющимся, но бывали времена, когда казалось, что боги вполне расположены к ним.

Я сжал временну´ю шкалу между Марафоном и вторжением Ксеркса, – например, в год разрешалось только одно голосование за остракизм, что разумно, но лишило бы повествование толики драматической энергии. Однако я сохранил основные события в том виде, в каком они произошли. Думаю, это увлекательная история и Фемистокл был блестящим деятелем, хотя его часто упускали из виду как ключевую историческую фигуру.

Сцена, где Аристид написал свое имя на черепке керамики, чтобы неграмотный человек мог проголосовать, хорошо засвидетельствована – и является захватывающим ключом к пониманию натуры Аристида.

В Персии смерть Дария не дала осуществиться ужасной мести, которой он жаждал. Это правда, что он выпустил стрелу в качестве своей клятвы и раб каждый вечер трижды шептал ему, чтобы он «помнил о греках». И все же именно его сын Ксеркс привел армию и флот в Грецию, переправившись для этого через Геллеспонт по двум корабельным мостам. Эпизод, в котором его жена благодарит бога Ахурамазду, хороня заживо детей, взят у Геродота.

Примечание: столицей Персии была Паарса. Я использовал для этого греческое название Паарса-полис (город Паарса), или Персеполь, так как оно более известно.

В течение четырех или пяти лет распространились новости о том, что огромные силы вторжения собираются на территории современной Турции. Когда Аристида и Ксантиппа досрочно вызвали из ссылки, это могло произойти только при попустительстве Фемистокла. Их личная вражда была просто отложена в сторону ради общего блага, что удивительно. Ксантипп взял на себя руководящую роль во флоте. Аристиду было поручено командование основными силами афинских гоплитов, и он повел их на соединение с союзными городами-государствами.

Первый контакт с персидским флотом произошел у острова Скиатос. Персидские моряки попали в непогоду у неизвестных берегов, отчего сильно замедлилось их продвижение. Десять их разведывательных кораблей наткнулись на три греческие триеры, оставленные там для предупреждения.

Персы протаранили и потопили один греческий корабль. Они принесли в жертву самого красивого моряка на палубе его собственного судна – на удачу. Второй греческий экипаж был побежден после ожесточенного сопротивления. Последняя триера добралась до материка, и экипаж ушел по суше. Тем временем три персидских корабля сели на мель у берега, который затем они отметили каменным столбом, принесенным именно с этой целью – чтобы показать опасность тем, кто следовал за ними. Это был первый инцидент персидской войны 480 года до н. э., и это была полная катастрофа для греков, застигнутых врасплох и ошеломленных численным превосходством противника.

Флот Ксеркса потерял еще много кораблей из-за штормов, когда двигался на юг, хотя точное число неизвестно. В чужих землях моряки прижимались к берегу и старались держать в поле зрения армию Мардония. План состоял в том, чтобы добраться до Афин по суше, преодолев последний горный хребет – через перевал, известный как Фермопилы. В то же время персидский флот вступил в бой с объединенным греческим флотом близ города Артемисий. (Похоже, это просто совпадение, что царицу Галикарнаса звали Артемисией.) Сообщалось, что число персидских кораблей достигало тысячи двухсот, хотя, возможно, их было всего шестьсот или восемьсот.

Битва при Фермопилах произошла тогда же на полоске побережья, которая была единственным путем за горный хребет. Сегодня море отступило и туда подкрадывается суша. Больше невозможно увидеть то, что видел Леонид. Он должен был поддерживать связь с флотом.

В течение трех дней он препятствовал наступлению персов на суше, пока Афины и союзники сражались с их флотом на море. Это были скоординированные усилия – и цель состояла в том, чтобы дать основным греческим силам время собраться и подготовиться.

Это правда, что Леонид был у Дельфийского оракула. Там ему сказали, что спартанцы будут оплакивать потерю своего города или потерю царя, происходящего от Геракла. По сути, царю пришлось бы выбирать между спасением собственной жизни и спасением Спарты. Я подозреваю, что это объясняет, почему он не покинул Фермопильский перевал даже в самом конце, когда отослал большинство воинов и остался только со своей элитной гвардией и примерно тысячей афинян. Интересно, что его рабы-илоты остались с ним, хотя и понимали, что спасения нет. Леонид знал, что все кончено, и смирился с этим. По какой-то причине этот аспект его мышления не нашел должного отражения в истории, хотя это, быть может, самая героическая часть.

В великом проливе, проходящем вдоль восточного побережья Аттики, столкновения между кораблями продолжались три дня, от рассвета до заката. У персов было, должно быть, неограниченное количество военных кораблей, но греки были лучше мотивированы, их гребцами были свободные граждане, мужчины, оставившие семьи в Афинах.

Леонид погиб, и персидская сухопутная армия прорвалась через перевал. Только тогда Фемистокл принял свое экстраординарное решение – отступить и эвакуировать Афины. Спартанский наварх Эврибиад хотел направить флот прямо на Пелопоннес, но Фемистокл отказал ему, сказав, что если он это сделает, то без афинских кораблей. Подчинив спартанца своей воле, Фемистокл сохранил флот. Перикл, сын Ксантиппа и Агаристы, участвовал в этом массовом движении людей на остров Саламин, будучи мальчиком в возрасте около пятнадцати лет. Это воспоминание осталось с ним на всю жизнь.

Экипажи гребли до изнеможения, перевозя все новые партии испуганных женщин и детей. Эвакуация удалась, но когда появился персидский флот, греческие галеры остались, чтобы закончить начатое, – и застряли в узком проливе у Саламина, лишившись выхода в открытое море, в котором они отчаянно нуждались для маневра. На берегу был виден столб дыма, означавший, что персидская армия начала сжигать Афины.

Надежда умерла, но Фемистокл остался жив. Мало о ком можно сказать, что один человек спас страну за один день. В случае с Фемистоклом это чистая правда, что и подтвердит моя следующая книга.

Конн Иггульден

Лондон, 2019

Примечания

1

Ареопаг – холм в Афинах и высший орган судебной и политической власти.

2

Фила – родовое объединение, община.

3

Дем – самая мелкая административная единица в Древней Греции.

4

Экклесия – высший орган государственной власти в Древней Греции, народное собрание.

5

Спартиаты – сословие в Спарте, мужчины, обладавшие полными гражданскими правами.

6

Эфоры – выборные должностные лица в Спарте.

Content

Конн Иггульден
Врата Афин

Пролог

Часть первая 490 г. до н. э

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая 482 г. до н. э

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Историческая справка

Примечания